Лис Арден

ЗЕЛЕНОЕ СЕРДЦЕ

0

Посвящается Даше Стриженок и ее семье

1

Оглавление
Вечный котел и прочие чудеса ..……………………………………
Глава первая, в которой герой отправляется на ночную прогулку,
и заключаются сразу два договора…………………………………..
Глава вторая, в которой герой узнает тайну вечного котла и постигает тонкости обращения с соседями……………………..……
Глава третья, в которой герой и его друзья видят волка, лису и
зайца…………………………………………………………………….
Глава четвертая, в которой герой отправляется навстречу судьбе ..
Глава пятая, короткая, но познавательная, в которой нам предстоит погрузиться в историю Тринакрии……………………………….
Глава шестая, в которой герой узнает чужую тайну и обзаводится
новой одеждой…………………………………………………………
Глава седьмая, в которой герой приезжает в Трискелион и встречает там того, кого никак не ожидал встретить………….…………
Глава восьмая, в которой герой вспоминает старые уроки
и открывает новые двери………………………………..…………….
Глава девятая, в которой герою приходится довольствоваться малым, а в итоге и вовсе отойти в сторону…………………….……….
Глава десятая, в которой герой отправляется за одним, а возвращается с вдвое большим…………………………………………..…
Глава одиннадцатая, в которой покупается весьма дорогая
вещь……………………………………………………..………………
Глава двенадцатая, в которой речь пойдет о власти железа и сахара
Глава тринадцатая, в которой все поначалу складывается как
нельзя лучше……………………….…………………………………..
Глава четырнадцатая, в которой торжествует справедливость…….
Глава пятнадцатая, в которой, наконец, случается праздник……....
Король безвременья ……………………………………………………
Глава первая, в которой герой начинает свой путь
в стране-под-холмами………………………………………………..
Глава вторая, в которой совершается жертвоприношение…………
Глава третья, в которой герой попадает в лабиринт…..…...………
Глава четвертая, рассказанная очень тихим голосом…………….…
Глава пятая, в которой речь пойдет о розах………...……………....
Глава шестая, в которой вспоминаются детские сказки……….……
Глава седьмая, в которой герой выходит в море…………………….
Глава восьмая, в которой герой выпускает Дикую Охоту……...…..
2

4
4
17
30
42
58
68
87
104
118
129
144
158
173
187
198
212
212
226
241
253
264
276
288
299

Глава девятая, в которой плетут сети………………………..………
Глава десятая, в которой слишком много правды…………………..
Глава одиннадцатая, в которой речь пойдет о сестрах……………...
Глава двенадцатая, в которой приходится вернуться к началу…….
Глава тринадцатая, в которой осмеливаются требовать
свое….………………………………………………………..………

310
321
337
350

Наследник ………………………………………………………………
Глава первая, не очень-то веселая ……………………………..…….
Глава вторая, в которой колесо Фортуны слетает с оси ……………
Глава третья, в которой поют песни ………………………………..
Глава четвертая, посвященная семейным, торговым и политическим делам ……………………………………………………………..
Глава пятая, в которой на свет появляется некто красивый и свирепый …………………………………………………………………..
Глава шестая, в которой начинается погоня ……………………….
Глава седьмая, в которой заканчивается одна погоня, и начинается
другая ………………………………………………………………….
Глава восьмая, просто праздничная ………………………………...
Глава восьмая, в которой пойдет речь о должниках и заимодавцах
Глава десятая, в которой дают о себе знать родственные узы …….
Глава одиннадцатая, в которой появляются новые друзья ………..
Глава двенадцатая. О любви …………………………………………
Глава тринадцатая, в которой принимают потери и находят дары ..
Глава четырнадцатая, последняя в истории Амадея Белоцвета …..
Эпилог ……………………………………………………………………

386
386
403
421

3

367

435
452
465
476
490
503
515
528
539
551
576
576

Вечный котел и прочие чудеса

Глава первая, в которой герой отправляется на ночную прогулку,
и заключаются сразу два договора
-Чего ты хочешь, мальчик?
Голос прозвучал тихо, но отчетливо; он возник из ниоткуда, будто сама ночь
заговорила с Амадеем. Мальчишка заозирался, пытаясь понять, кто задал ему
этот вопрос – впервые за десять лет жизни его спрашивали, чего хочет именно
он! - но вокруг были только темнота, холодный дождь и горести. Ждать чегото другого от ноябрьской ночи способен только наивный дурачок, удобно
устроившийся в теплом месте.
В голосе не было нетерпения или раздражения, он просто спрашивал – а поскольку кроме Амадея поблизости других мальчиков заметно не было, то
спрашивал он все-таки его.
Дыхание вырывалось изо рта Амадея белесым облачком, ноги в дырявых
башмаках застыли до бесчувствия, в животе гулко заурчало, и мальчик потер
его привычным движением. Он услышал вопрос и понял его; осталось только
ответить – честно и искренне, от всей души.
-Я есть хочу.
-А еще?
Амадей удивился: чего еще можно хотеть? Хотя, если хорошенько подумать,
то неплохо было бы…
-Хочу красивую одежду.
-А еще чего ты хочешь?
Амадей фыркнул. Как спрашиваете, так и отвечу, решил он, и сказал, усмехаясь:
-Хочу, чтобы был праздник! - Потому что по праздникам даже таким, как он,
что-нибудь, да перепадало.
Кто-то невидимый удовлетворенно вздохнул – так вздыхают, когда заканчивают (или начинают) важное дело, и Амадею почудилось, что его погладила по
голове очень легкая и горячая рука.
-Да будет так.
Прошло несколько минут, однако ничего чудесного не произошло. Дождь зарядил с удвоенной силой, ветер засвистел в облетевших кустах, заполонивших
Ведьмин лог. Амадей понял, что стоя на одном месте, так на нем стоять и оста4

нешься, и пошел, куда глаза глядят – по раскисшей грязной дороге, уходя все
дальше от городских стен. Он все шел и шел, все дальше в ночь, ни о чем не
думая; холод и голод были ему привычны с младенчества, темноты он не боялся, людей опасался, но в такую погоду даже отпетые лихие отсиживаются в
своих логовах. Через полчаса дорога вывела его на перекресток, украшенный
виселицей – в настоящее время пустой и несколько потерявшей от этого в
назидательности. На минуту мальчик замешкался, но продолжил путь вперед –
и вверх, поскольку дорога поднималась по склону. Оказавшись на вершине,
Амадей увидел огонёк, мерцающий у подножия холма. Не сомневаясь, он поспешил к нему, оскальзываясь на мокрых камнях. Дорога вывела его к дому в
два этажа с выпученными слюдяными оконцами; одно из них слабо светилось,
а значит, там кто-то не спал. Амадей подошел к двери, взялся за тяжелое дверное кольцо и постучал.
Сначала ничего не происходило, только дождь на пару с ветром трепали
охапку сена, лежавшую возле лошадиной колоды, но вот в глубине дома что-то
заворочалось, послышались ворчание и рычание, а потом и шаги. Еще через
минуту дверь распахнулась перед носом Амадея и вырвавшийся на волю теплый, сытный запах похлебки согрел и оживил его.
-Ты кто такой? Чего тебе надо? Откуда ты взялся? – Мальчик поднял глаза и
увидел стоящую в дверном проеме женщину – высокую, дородную, что твоя
герцогиня, держащую в одной руке масляный светильник, а в другой – здоровенную скалку. Рядом с ней стоял мосластый пес, в холке достающий мальчику
почти до груди; он молча смотрел на незваного гостя, лаять ему нужды не было, от одного его оценивающего взгляда любой грабитель обделался бы, не
сходя с места.
-Меня зовут Амадей. Прошу вас, пустите меня на ночлег, я отработаю. Я из
города. – Он честно ответил на все ее вопросы.
-Ишь ты! – Тетка приблизила светильник к фигурке мальчика, разглядывая
его. – В чем только душа держится… а белый-то какой! Ладно, заходи. Живоглот, иди к себе, уж с этим я и сама справлюсь. – Пес, похоже, тоже не увидел
в Амадее угрозы и преспокойно удалился.
Хозяйка протянула ручищу и втащила мальчика в дом.
- Ноги обсуши в соломе. Да проходи к очагу, обсохни. Есть хочешь?
Амадей, грея руки у очага, уже счастливый, кивнул, и у него опять заурчало в
животе, да так громко, что хозяйка засмеялась.
-Ты там соловья прячешь, что ли? – Продолжая смеяться, она взяла с полки
глиняную миску, налила в нее из котла, висевшего над очагом, густой похлебки
и поставила на стол. – Садись, парень, и поешь, не хватало еще, чтобы на моем
постоялом дворе кто-то от голода помер.
5

Амадей пригладил высохшие волосы, обтер руки о полусырую рубаху и, поклонившись хозяйке, сел за стол. Он не успел даже как следует оглядеться вокруг – ведь перед ним стояла миска, до краев наполненная благодатью. В крепком мясном бульоне плавали стайкой кусочки поджаренного свиного сала, лениво дрейфовали ломтики картофеля, репы и лука, кувыркались гладкие тестяные клецки, травы источали пряные ароматы, и все это золотилось обещанием
неподдельного счастья. Амадей втянул в себя запах похлебки, чуть не поперхнулся слюной, схватил ложку и заработал ею с таким усердием, что хозяйка не
могла не почувствовать себя польщенной. Вскоре миска опустела, мальчик выскреб ее дочиста, оставив лишь одинокий лавровый листок лепиться к донцу.
От обильной еды и тепла, а также от недавнего путешествия сквозь холодную
осеннюю ночь его потянуло в сон. Амадей оглянулся – хозяйка сидела на стуле
с высокой спинкой у очага, лущила горох и, казалось, и думать забыла о своем
нежданном госте. Мальчик зевнул и опустил голову на сгиб локтя; уже через
минуту он крепко спал, так и не выпустив из руки ложки.
А теперь, мой любезный читатель, мы оставим нашего героя в тепле и безопасности, пусть выспится, как следует. Мы как раз успеем рассказать, что случилось с ним до того, как он очутился посреди ночи в Ведьмином логу одинодинешенек.
Ровно десять лет тому назад, в такую же промозглую ноябрьскую ночь старьевщик Сепий покинул свой убогий домишко на окраине Шэлота, второго по величине города на севере королевства, и отправился за помощью к старой ведьме, живущей за городскими стенами, в заросшей орешником лощине. Сепий
совсем отчаялся: его жена умирала неведомо от чего, по полу ползали четверо
детей мал мала меньше, еще один истошно вопил в колыбели, будто резаный
поросенок. Старьевщик понимал, что если жена помрет, то вскорости туда же
отправятся и дети – сам-то он целыми днями бродил по городу, собирая тряпье,
обшаривая сточные канавы, и присматривать за оглоедами ему было недосуг.
Не сказать, чтобы Сепий был очень уж любящим мужем и отцом, избытком
храбрости он тоже не отличался, но денег на настоящего лекаря у него не было.
А у ведьмы слава была хоть и дурная, но дело свое, судя по слухам, она знала.
Сепий промок насквозь, пока добрался до нехорошего места; он весь ободрался, продираясь сквозь заросли ежевики, но решимости не утратил, поскольку от рождения был лишен и воображения, и предвидения. Ведьма встретила его на пороге своей хижины, будто ждала.
-С чем пожаловал? – В темноте ее лица было не разглядеть, только слабо отсвечивали седые волосы.
6

-Хозяйка моя больна. Вылечи ее. – Сепий не стал рассусоливать и выложил
все как есть сразу. – Денег больших у меня нет, но…
-Сама знаю. Те, кто при деньгах, верхом приезжают и сначала здороваются.
Заходи в дом, поговорим.
В доме было тепло, темно и тихо, как в логове зверя; в свете очага Сепий
смог разглядеть дощатый стол, уставленный чем ни попадя, стул с ножной скамеечкой, придвинутые к огню, стены были увешаны пучками трав, а земляной
пол устлан соломой. Старьевщик сел на деревянный обрубок, заменяющий гостевое кресло, протянул застывшие руки к огню. Ведьма села на свой стул, уставилась куда-то в угол. Встрепенувшееся пламя осветило ее, и стало видно, что
она очень стара, что глаза ее похожи на полустертые медяки, а в сети морщин
запутался не один десяток лет.
-Сильно больна?
-Третий день в себя не приходит, жар такой, что иссохла вся.
-Пока в себе была, жаловалась на что?
-Живот болел, говорила. Как слегла, крови много было, я тюфяк соломенный
выкинул из-под нее, насквозь был.
-Детей у вас сколько?
-Пятеро.
-А было бы шестеро. И будет, если уговор примешь. Вот что, Сепий. Услуга
за услугу. Я твою жену вылечу, а ты моего подкидыша себе заберешь. Одним
ртом больше – тебе не привыкать.
-Какого подкидыша? – заинтересовался старьевщик.
Ведьма встала, подошла к кровати, стоявшей в самом темном углу, и склонилась над ней. Вернулась к очагу и показала Сепию завернутого в убогое одеяльце малыша примерно полугода от роду, беленького как зубок чеснока.
-Чего вылупился? Да не мой он, совсем сдурел, что ли? Я же сказала – подкидыш. Был у меня один должок, вот и взыскали.
-А это… родители его?
-Пф! – Ведьма пренебрежительно фыркнула. – Отец его и знать не знает, что
сыном обзавелся! Он приезжий был, с севера, из Краглы. Приплыл сюда за красотами, сейчас на каждом корабле такой дурень найдется, а то и не один, шарахаются ночью по холмам, потом стихи пишут, а то и еще чего похуже.
-А мать? Это она тебе его оставила?
-Не твое дело. – Отрезала старуха. – Есть у него и отец, и мать. Может, когда
и найдутся. Ну что, согласен?
Старьевщик почесал в затылке. Брать на себя еще одного оглоеда, когда своих не знаешь, чем кормить – едва ли разумно, однако же, с другой стороны –
7

кто знает, сколько еще он проживет, в его возрасте дети мрут как мухи по осени.
-Этот не помрет. – Развеяла его надежды ведьма. – И не надейся. И вот еще
что – я тебе его не навсегда отдаю. Через десять лет, день в день, вернешь его
туда, откуда взял.
Сепий оживился. Это уже другой разговор: десяток лет как-нибудь прокормит он лишний рот, тем более, такой маленький, а как жизнь мальчишки устраивать – не его забота будет.
-Что, так лучше? – усмехнулась ведьма. – А то, что я к тому времени уже в
земле сгнию, тебя не смущает? А, помолчи. – Она махнула на Сепия свободной
рукой. – Главное, запомни – ровно через десять лет приведешь мальчика сюда,
где моя хижина стоит, в мой Ведьмин лог. И уйдешь, не оглядываясь. Непохоже, чтобы ты уж очень совестлив был, но оставить ребенка одного в таком месте – тоже суметь надо. Последний раз спрашиваю, согласен?
-Согласен.
-Хорошо. Тогда вот мои условия – ты забираешь мальчика к себе в дом, не
пытаешься избавиться от него, растишь как своего ребенка – до оговоренной
поры. Я взамен выхаживаю твою жену, чего бы это мне ни стоило. Тебе с
нашей сделки живая жена и младенец в придачу, мне – спокойная старость.
Уговор? – ведьма плюнула себе на ладонь и протянула руку старьевщику.
-Уговор. – И Сепий крепко пожал ведьмину руку.
-Держи. – Ведьма протянула Сепию младенца. – Теперь он твой. Его зовут
Амадей.
Старьевщик покачал легкий сверток, невольно улыбнулся безмятежному покою ребенка, чья судьба только что круто изменилась.
-Ишь ты, беленький какой… будто мукой обсыпали.
-Он альбинос. – Бросила ведьма, кутаясь в дорожный плащ и собирая котомку. – У него все белое, кроме крови и глаз. Они красные. Привыкнешь. Ну, пошли, что ли?
Ведьма провела в доме старьевщика неделю; за это время она выходила умиравшую, навела в доме порядок, даже приласкала детей. Если не считать того,
что ее настои, которыми она поила жену Сепия, варились из подозрительных
даже для старьевщика ингредиентов, а саму ведьму не замечал никто, кроме
домочадцев, - все было так мирно, будто приехала помочь с хозяйством старая
тетушка из деревни.
Жена Сепия приняла известие о новом ребенке с великолепным безразличием породистой свиньи, впоследствии она заботилась о нем так же, как и о собственных отпрысках – то есть почти никак. Дети росли как сорная трава, бегали
полураздетыми и голодными, ни воспитанием, ни тем паче образованием их
8

никто не был озабочен, разве что улица. И если Амадей и выделялся среди прочих старьевщиковых детей, то только белыми как кость волосами и проглядывающей сквозь слой грязи белой кожей – прочие в их стае были смуглыми и
черноволосыми.
Что касается характера и наклонностей ведьминого подкидыша, то в детстве
он ничем особым не выделялся, разве что был более сообразителен и скор на
выдумку, чем дети самого старьевщика. Амадей целыми днями пропадал на
улицах Шэлота, познание жизни началось для него с изнанки; случалось ему и
воровать по мелочи, и быть битым, и убегать со всех ног. Он не был особенно
силен, но был проворен и изворотлив, а к его мнению прислушивались даже
старшие дети. И нередко так случалось, что его слово становилось окончательным.
Десять лет прошли быстро. В доме Сепия мало что изменилось, разве что
прибавилось еще четверо ртов, да поубавилось порядка, которого и без того не
было. И вот в одну из ночей ноября Сепий, посчитав года на пальцах, вспомнил
об уговоре со старой ведьмой – и о том, что пришла пора его исполнить. Он покряхтел, собрался с духом – и на следующий день сообщил Амадею, что вечером им предстоит долгая прогулка. Мальчик давно подозревал, что отец приворовывает, а иначе откуда бы у матери взялись деньги на новую пару туфель
(обычно все домочадцы Сепия довольствовались теми предметами одежды, которые он добывал), и решил, что на этот раз ему нужна помощь. Они покинули
город почти ночью, миновали ворота, долго шли по разбитой дороге, пока не
оказались в ложбине, поросшей орешником и ежевикой. Тут старьевщик остановился.
-Вот что, сынок. – Он положил руку на плечо мальчику. – Сейчас такое время… человек с головой легко устроит свою жизнь. Ты парень смышленый, так
что тебе в нашей доле? Оставь нас, мы в нищете жили, в ней же и помрем. Иди
своей дорогой, вот тебе мое на то благословение, а больше мне тебе дать
нечего.
С этими словами он погладил Амадея по голове, повернулся и поспешил обратно в город, оставив мальчика одного, посреди большой дороги, под безжалостным ноябрьским дождем.
Амадей постоял, глядя вслед отцу; идти за ним вслед он не решился. Кажется, он не был даже удивлен, будто всегда знал, что вот этим все и закончится. А
может, просто был ошарашен произошедшим. Сначала мальчик побродил по
заросшей лощине, набрел на развалины дома, но там ни согреться, ни спрятаться от дождя было невозможно – крыша давно обвалилась и на земляном полу
густо пророс кустарник. И когда уже испуганный мальчик вернулся на дорогу,
9

чтобы бежать обратно в город, его и настиг тот самый бесплотный голос, спросивший о сокровенных желаниях.
Так вот ведьмин подкидыш и попал в придорожный трактир, где мы оставили его безмятежно спящим.
Проснулся Амадей от того, что толстый рыжий кот, пытаясь устроиться поудобнее, улегся прямо ему на голову. Оказалось, что хозяйка перенесла спящего в угол комнаты, где он и спал на куче соломы, прикрытый драным, пахнущим псиной, но все-таки одеялом. Мальчик сел, протер глаза и потянулся. Скупо освещенная солнцем поздней осени комната оказалась кухней: большой
очаг, открытый шкаф с посудой, развешанные над очагом поварешки и сковороды, длинный стол. За столом сидела хозяйка и пила что-то горячее из кружки, похожей на небольшой котелок.
-Проснулся?
Амадей встал, отряхнулся от соломы и подошел поближе к столу. Он почтительно поклонился тетке и сказал:
-Доброго утра, госпожа. Скажите, как я могу отблагодарить вас за еду и ночлег?
Многие на его месте попытались бы удрать, не заплатив и не отработав, но
Амадей, старьевщиков сын, отлично усваивал преподанные улицей уроки. А
один из них был таков – не стоит пытаться поиметь тетку с прищуром арбалетчика королевской гвардии и телосложением битюга. В городе еще есть хоть какая-то вероятность удрать, нырнув в первый же закоулок, но здесь, в ее же доме… Лучше быть вежливым. Иначе будешь битым.
Хозяйка довольно усмехнулась.
-А ты неглуп. Украл что-то слишком ценное? Или узнал что-то лишнее?
-Нет. Похоже, я сам стал лишним.
-И такое случается. – Тетка шумно отхлебнула из кружки. – Ну вот что, белыш. Мне нужен помощник – дрова таскать, котлы чистить, пол мести. Мне
самой лень этим заниматься, супруг мой год как помер, хвала богам, прежде-то
мы с ним вдвоем харчевню эту держали, а теперь я все одна… Помощник у меня есть, но стар он стал, больше спит, чем работает. Ты, я так понимаю, никуда
не торопишься? Оставайся у меня, раз уж пришел.
Амадей призадумался. Идти ему некуда, с этим не поспоришь. На дворе
поздняя осень, а за ней не лето ожидается. У него, кроме штанов, рубахи и дырявых башмаков больше ничего и нет. Можно, конечно, вернуться в Шэлот и
попроситься в приют к старику Юсу, только ведь и самый глупый городской
голубь знает, что этот приют на самом деле воровская шайка, и красть придется
уже не по мелочам. Живется у Юса весело, это да. Пока не попадешься. Может,
вернуться домой?..
10

Дом старьевщика – не лучшее место под солнцем, с этим не поспоришь. Жилище ветхое и грязное; одна комната, разгороженная дощатой стенкой надвое: в
одной половине очаг и колченогий стол со скамьями, во второй – кровать, на
которой спали Сепий с женой, и несколько тощих тюфяков на полу для их многочисленного потомства. Позади дома двор, заваленный мусором всех родов и
свойств; отдельно стоящие кучи тряпья, костей, деревяшек… Едва обретя некую самостоятельность, Амадей предпочитал проводить время в городе.
-Как тебя зовут?
-Амадей.
-А меня Стафида. Для тебя тетка Стафида. Для госпожи я слишком много работаю руками. Ну что, надумал?
Амадей посмотрел на хозяйку – здоровенная, как бык, но вроде не злая… нос
орлиный, глаза как угли, копна черных с проседью волос упрятана под чепец,
платье опрятное – не то, что у матери, там пятно на пятне.
-А кроме черной работы, вы меня чему-нибудь научите? Мне отцовское ремесло не по душе.
-Если проявишь способности – научу. Тебе вчерашняя похлебка понравилась?
-Еще как! Да я вкуснее ничего в жизни не ел!
-То-то. Ну что, остаешься?
-Остаюсь. – И Амадей решительно плюнул на ладонь и протянул руку тетке
Стафиде. – Уговор? Я работаю у вас, а вы меня кормите и научите варить похлебку.
-Уговор. – И она пожала руку мальчика. – Если не возражаешь, еще я тебя
малость приодену, а то на твою одежонку смотреть страшно, того гляди на нитки распадется.
-Да и помыть его не помешает. – В кухню с охапкой хвороста вошел старик. Нам и своих блох хватает, не тот случай, чтобы породу улучшать.
-Ну, про породу ты получше меня знаешь, - согласно кивнула хозяйка. - Знакомься, белыш. Это Горча, присмотрись к нему получше и потом не пялься, он
этого не любит.
Амадей и без этого совета во все глаза смотрел на стоящего перед очагом
старика - по тому словно на колеснице проехали, причем не один раз. Лицо перечеркивал шрам, глубокий и безобразный, вместо левого глаза темнела кожаная нашлепка повязки. Левой руки тоже не было, культя заканчивалась медной
чашкой с крюком. При ходьбе Горча сильно хромал и подволакивал правую ногу. У него не хватало доброй половины зубов, зато на голове в преизбытке и в
беспорядке бушевало море пепельных кудрей, без малейшего намека на лысину.
-Нагляделся? – буркнул старик.
11

-Кто это вас так украсил? – хорошим манерам на улице не обучали, и Амадей
задал свой вопрос, нимало не стесняясь. Впрочем, он всегда знал, с кем можно
говорить как со своим с самого начала, а с кем язык стоит придерживать. Горча,
несмотря на отталкивающую внешность, сразу же вызвал у мальчика такое доверие, какого он еще никогда и ни к кому не испытывал.
-Война. – Ухмыльнулся Горча, сморщив лицо в отвратительной гримасе. – А
ты вежливый мальчик, ничего не скажешь. Считай, один подзатыльник уже заработал. И это в первые минуты службы. Далеко пойдешь, белыш.
-Меня зовут Амадей… пожалуйста.
-Так-то лучше. Пойдем, покажу тебе наши угодья. Но сначала натаскай воды
и поставь греться. Городскую грязь холодной водой не отмоешь.
Ночной дождь закончился, ветер поменялся, стал значительно холоднее. Под
присмотром Горчи мальчик обошел весь постоялый двор: он оказался невелик,
но толково и удобно устроен. На первом этаже – общая зала с камином и кухня,
на втором – несколько крохотных отдельных спален и одна большая; в пристрое – конюшня, небольшой свинарник, курятник. Дровяной сарай и коптильня. Колодец. Смущало только одно – полное отсутствие постояльцев, о чем
Амадей все так же открыто спросил Горчу.
-Ка1 Горча, а почему постояльцев нету ни одного?
-Беспокоишься, не вылетим ли мы в трубу? Этот двор уже полсотни лет стоит, простоит и еще столько же. Сейчас гнилые недели, сынок, ни ярмарок, ни
праздников, погода дрянь – сам видишь. А вот через десяток дней в Гринстон
прибудут корабли из Краглы, значит, у нас через неделю второй этаж под завязку набьется. Потом зимние праздники не за горами, люди потянутся кто в
города, кто из городов. И так до гнилых недель по весне. А там лето придет,
там и вовсе ни вздохнуть, ни охнуть будет. Осенью урожай на продажу пойдет,
ярмарки, торги, всего не упомнишь. Так что тебе повезло, что ты именно сейчас
заявился. В другое время не до тебя бы было.
-Это я уже понял. А как это место называется?
-Так вот же вывеска. – Горча указал на покачивающуюся на цепях доску с
крупными, когда -то вызолоченными буквами.
Амадей понурился.
-А-а-а… ну, это поправимо. Учиться никогда не поздно. Сегодня же и
начнем. – Горча потрепал Амадея по голове. – Бьюсь об заклад, ты парень способный. Не буду тебе говорить, сам прочитаешь, когда сможешь. Ну что, все

1

Ка – традиционное обращение к мужчине, сокращенное от «кириос» - господин. К женщине в королевстве
Тринакрия принято обращение «ки», «кирия».

12

посмотрел? Пойдем воду таскать, на тебе грязи полпуда, никак не меньше. Одним ведром точно не обойдешься.
Мытье Амадею понравилось, даже вылезать из деревянной бадьи не хотелось. За всю свою жизнь он всего несколько раз бывал в городских банях, о домашнем же купании и речи не шло; жена Сепия и сама мыться не любила, и
других не заставляла. Бадья стояла в примыкающему к кухонной стене прачечному закутке, где помимо нее была печь с вмурованным в нее котлом для кипятка, несколько лоханей, корыто, вальки и стиральные доски. Пол был устлан
тростником, пахло грубым мылом и сыростью.
Какое-то время Амадей развлекался тем, что опускался под воду с головой и
пускал пузыри. Хорошенько отмокнув, он принялся отмываться. Волосы, которые Горча заранее подстриг ему здоровенными ножницами для лошадиных
хвостов, мальчик тщательно промыл травяным настоем, изгоняющим насекомых. Жесткой щеткой постарался вычистить ногти. Он понимал, что попал в
неплохое место и на зиму здесь точно стоит задержаться, даже если придется
работать.
Окатившись ведерком уже остывшей воды, Амадей вылез из купальной бадьи, вытерся старой простыней и переоделся в хозяйскую одежду: наскоро подрубленные госпожой Стафидой рубаху, штаны, суконный жилет, нитяные чулки, столь уместные по случаю холодов, поношенные, но вполне годные башмаки почти по мерке. Еще ему полагалась теплая шерстяная куртка, ее Амадей
оставил висеть на спинке стула. После мытья ему снова захотелось есть – перехваченная во время таскания воды в дом краюшка серого хлеба давно провалилась в бездну его живота.
-Ки Стафида, - Амадей сунул голову в дверь кухни, - какие будут ваши пожелания?
-Горча! – Всплеснула руками хозяйка. – Ты только глянь, никак к нам господин королевский паж пожаловал! А ну-ка, покажись, красавчик!
Амадей вошел и важно поклонился. Отмытый и приодетый, он выглядел совсем иначе, таким его никто и никогда не видел. Белые волосы, подстриженные
на уровне плеч, белая кожа, не знающая ни румянца, ни загара, белые – не белесые, а именно белые – и густые брови и ресницы, тонкие светлые губы и темно-красные глаза, похожие на плавающие в молоке вишни. Лицо Амадея не отличалось детской пухлостью, скорее наоборот – чуть впалые щеки, высокие
скулы и острый подбородок делали его старше годами. Наспех подогнанная
одежда сидела на нем так, будто ее шили именно по его меркам, ловко и ладно.
-Будто снежное дитя из сказки, - покачал головой старик, сидевший у очага.
– Что же дальше будет, сынок, когда ты избавишься от грязи невежества и нищеты?
13

-Ну-ну, не захваливай мальца раньше времени. – Стафида кивнула мальчику,
приглашая сесть за стол. – Вот, давай поешь и принимайся за работу. Вылей
воду из купальной лохани, да смотри, не выплескивай ее под дом! Потом натаскаешь воды для стирки, замочишь постельное белье в корыте, завтра прокипятишь его в котле, прополощешь в речке и развесишь на дворе. Купцы предпочитают спать на чистых простынях. Как закончишь с бельем, сходи в курятник,
собери яйца и отнеси в погреб, и поосторожнее там! Потом найдешь Горчу, он
тебе еще дела найдет, не сомневайся.
Амадей слушал хозяйку и не забывал кивать, уписывая в то же время за обе
щеки вчерашнюю похлебку – казалось, она стала еще вкуснее и наваристее.
-Ты сказал, что отцовское ремесло тебе не по душе. – Госпожа Стафида вылила в миску Амадея еще один половник похлебки. – А кто твой отец?
-Старьевщик. – И мальчик принялся за добавку с не меньшим рвением.
Хозяйка и Горча переглянулись, старик покачал головой и скроил гримасу,
означавшую что-то вроде «святая простота».
-Старьевщик… - Протянула Стафида. – Ты из Шэлота пришел, так ведь?
-Угу, - на более подробный ответ Амадей не раскошелился.
-Шэлот – большой город, и старьевщику, несомненно, найдется, чем заработать. Так почему ты, Амадей, вдруг стал лишним в доме своего отца?
Хозяйка впервые за все время назвала мальчика по имени.
Амадей с сожалением посмотрел на похлебку и оторвался от тарелки.
-Я не знаю, ки Стафида. – И он рассказал ей обо всем, произошедшим с ним
прошлым вечером.
Его внимательно выслушали, не перебивая, и только Горча будто невзначай
спросил:
-А в кого ты такой белый получился, сынок? В отца или в мать?
-Сам в себя, - отмахнулся мальчик. – У нас в семье все смуглые, кроме меня.
Так вышло, отец говорил.
-И такое бывает, - невозмутимо откликнулся Горча, продолжая раскуривать
трубку.
-И ты совсем не держишь обиды на своего старика? – спросила хозяйка, не
удержавшись и погладив мальчика по белой голове.
-А за что? – пожал плечами Амадей. – Он никогда не обижал меня прежде.
Не знаю, что на него нашло.
-Время покажет. – Горча выпустил клуб дыма и под хозяйкиным взглядом
тщательно разогнал его рукой. – Ну что, сынок, наелся? Вот что я тебе скажу,
Стафида, этот парень явно не из тех, кого выгодно нанимать за еду. – И старик
засмеялся.
14

Амадей начисто выскреб тарелку, встал, поклонился хозяйке и отправился
выполнять порученные ему дела.
Он стащил все грязные простыни в кучу на полу прачечной и принялся укладывать белье в огромное стиральное корыто, время от времени поливая его щелоком. Потом залил серо-белую груду водой и – зря он, что ли, подглядывал за
прачками! – вытащив щипцами из печки заблаговременно положенный туда
раскаленный камень, кинул его в корыто. Вода забурлила, вверх метнулось облачко пара, а у Амадея был наготове второй камень. Закончив с приготовлениями к завтрашней стирке, мальчик отправился в курятник. Собрать яйца в плетеную корзину оказалось нетрудно, гораздо сложнее было поймать курицу,
воспользовавшуюся приоткрытой дверью – Амадей бегал за ней, пока ему не
помог Живоглот – пес вышел из дома и рявкнул всего один раз. Этого оказалось достаточно, чтобы курица пулей метнулась на свое место.
-А где речка? – спросил мальчик у хозяйки, спустив корзину в погреб.
-Недалеко. Обойди холм слева, там старая роща и речка. Иди к Горче, он
ждет тебя в коптильне.
Остаток дня Амадей провел вместе со стариком, потроша и нанизывая на веревку жирных селедок, которых потом развешивал над жаровнями с дымящимися опилками. После вечерней трапезы Горча принес из своего закутка самую
настоящую книгу и с позволения хозяйки уселся с Амадеем все за тем же длинным кухонным столом.
-Небось гадаешь, откуда у старика солдата книга? – Горча осторожно раскрыл переплет. – У каждого свои трофеи, сынок. Ну, смотри.
И он, ведя заскорузлым, едва гнущимся указательным пальцем по строке,
медленно – но отнюдь не запинаясь, - прочел:
Единый миг, урочный час и день, что был так светел,
И месяц, памятный навек, и благодатный год,
Благословляю я. Свою судьбу я встретил
В той, что одно страданье мне несет.
В хозяйстве Стафиды нашлись и грифельная доска с мелком, и вскоре она
уже была исписана кособокими амадеевыми каракулями. Буквы в его исполнении кренились и завязывались в узлы, но упорства ему было не занимать, так
что Горча был доволен своим учеником. Они сидели бы до полуночи, если бы
хозяйка не погнала их спать. Комната Стафиды была позади кухни, Горча приютился в комнатушке между кухней и общей залой. Амадею выделили тюфяк и
позволили расстелить его рядом с очагом, вчерашнее одеяло также осталось в
его владении.
15

Все в доме утихло. Слабо потрескивая, теплились угольки в очаге, одинокая
мышь осторожно пыталась добраться до хозяйских запасов. Последняя ночь
осени выстудила мокрые подушки облаков, они подсохли, распушились и из
них посыпался легкий белый пух – сначала еле-еле, потом все сильнее и сильнее. И во всем мире стало так тихо, как бывает только тогда, когда идет снег.

16

Глава вторая, в которой герой узнает тайну вечного котла и постигает
тонкости обращения с соседями
На следующее утро первым делом Амадей отправился в прачечную, закидал
во вмурованный в печь котел отмокшее белье, подлил воды до краев и развел
огонь. Терпеливо дождался, пока вода закипит, разровнял дрова и придавил белье деревянной крышкой. Потом вернулся в кухню, раздул угли в очаге и поставил на решетку медный чайник. За завтраком мальчик получил кусок тяжелого, сытного пирога с мясом и картофелем и свою порцию дневных дел.
В сопровождении Живоглота, молчаливо одобрившего прогулку по свежему
снегу, Амадей отправился к речке, волоча за собой корзину с мокрым, дымящимся бельем. Небо прояснилось, воздух стал прозрачен и сух, ветер утих.
Речка, неглубокая, шириной всего в полдесятка шагов, и в самом деле оказалась
поблизости. У подножия холма редела роща старых, поросших мхом деревьев,
и по каменистому ложу бежал незамерзающий поток. По совету Стафиды
мальчик взял с собой моток прочной веревки: он привязал один ее конец к дереву, лежащему поперек речушки наподобие мостика. Потом прицепил простыни к веревке прищепками, а рубахи и штаны продел насквозь, и всю эту
мокрую, тяжелую груду опустил в холодную воду, крепко держась за веревочный конец, и медленно пошел вверх по течению. Он предоставил речушке самой выполаскивать белье – а что такого, ей все равно заняться нечем. Выждав,
пока вода вокруг его флотилии стала чистой, он вернулся вниз, и стал вытягивать вещь за вещью, выкручивая изо всех сил. От непривычной тишины у Амадея закладывало уши, от холодной воды ломило пальцы.
Развесив белье во дворе, Амадей поспешил в дом. После стирки следующее
дело – чистка тех котлов и сковородок, до которых не дошли хозяйские руки –
оказалось занятием весьма согревающим. Он драил медное воинство песком и
жесткой мочалкой, пока не пришел Горча и не забрал его в коптильню, проверять вчерашних селедок.
После обеда они старик показывал ему буквы, пока Стафида не погнала их в
рощу за хворостом. Сказать по правде, Амадей наработался уже на неделю вперед, но понимал, что бездельничать здесь ему не придется, а придется работать
– и чем раньше он к этому привыкнет, тем лучше.
-Сегодня наберем хвороста, а дров завтра с утра наколешь. – Горча взвалил
себе на спину здоровенную вязанку. – Не пытайся прыгнуть выше носа, сынок.
Здешнюю работу не переделаешь.
Когда стемнело, и Амадей вернулся в дом, проверив запоры на курятнике и
свинарнике, хозяйка поставила перед ним огромную корзину нелущеного гороха, сама уселась напротив и принялась ловко вычищать горошины из сухих
17

стручков. За этим занятием они и скоротали первый зимний вечер. Горох не
был помехой хорошей беседе, из которой Амадей узнал, что прежде постоялый
двор принадлежал отцу Стафиды, а до того – её деду. Что останавливаются
здесь и купцы, и путешествующие по своим делам горожане, и даже иные благородные; большей частью, конечно, жители королевства, но бывают и чужестранцы. Амадей так умаялся за день, что поминутно клевал носом; он не помнил, как добрался до своего тюфяка.
Третий и четвертый день прошли в нескончаемых трудах: Амадей на пару с
Горчей пилил тонкие дрова, выколачивал перины, вычистил всю кухонную посуду, перебрал в погребе кучу зимних овощей, ощипал пару куриц, перетаскал
уйму припасов из тележки приехавшего мясника, потом разгрузил такую же
уйму, привезенную сыроваром. Не сказать, чтобы он надрывался как каторжник, но так работать ему еще не приходилось. Но зато и есть так – досыта и
вкусно – ему тоже было в новинку, как и спать в тепле, и учиться грамоте. Поэтому мыслей о побеге у него не возникало; да и признаться честно, у Стафиды
ему понравилось.
В кухне он успел осмотреться еще в первый день; к концу четвертого весь
постоялый двор был для него своим. Амадей всегда хорошо примечал мелочи,
но не терял за ними общей картины; так, он заметил, что у Живоглота слишком
длинные клыки и холодный, совсем не собачий взгляд, но при этом пес спокоен, если не сказать грустен, и не склонен демонстрировать свое превосходство
перед слабыми.
В общей зале он разглядел, что каминная полка украшена резьбой – вставшие
на задние лапы волк, лиса и заяц танцуют среди деревьев, а столы выстроены
так, чтобы из-за стойки было видно всех сидящих. Второй, жилой этаж он обшарил во время уборки и теперь знал, что маленькие комнатки все как одна запираются изнутри на прочные засовы, а в общей спальне для слуг тюфяки чисты и набиты свежей соломой. Он запомнил, где самые темные углы, где шаткие ступеньки и из какого окна в случае чего можно выскочить на улицу и не
поломать ног.
На пятый день хозяйка после завтрака подозвала мальчика к себе.
-Ну вот что, белыш. Еще пара дней, и здесь от гостей не продохнуть будет. А
зимой все голодные, с порога готовы в тарелку залезть. Будешь мне на кухне
помогать, думаю, из тебя будет толк.
Она отвела Амадея в кладовку, показала, где какие припасы лежат, в какой
бочке пиво, в какой вино.
-А теперь самое главное. – Стафида стояла перед кухонным очагом, как первосвященник перед алтарем. – Зима – время супов. Никто не хочет в холода
18

грызть салатные листья. Хороший суп согревает утробу и примиряет с жизнью.
Но далеко не всякое варево способно творить такие чудеса. Мой двор ни плох,
ни хорош, однако же многие постояльцы возвращаются ко мне год за годом,
хотя могли бы проехать еще пару миль и заночевать в городе, а там точно пороскошнее будет. Как думаешь, ради чего они заворачивают ко мне?
-Ради вашей похлебки. – Сомнений у Амадея не было.
-Именно так, сынок. А что в ней такого… этакого?
-Она вкусная.
Стафида засмеялась.
-А почему?
-Ну… наверно, потому что вы все делаете, как нужно. И вы обещали научить
меня.
-И научу. Смотри сюда. – И хозяйка указала на огромный котел, который сегодня Горча притащил из кладовой и водрузил на решетку над углями. – Это
вечный котел. Сегодня мы его наполним, и он будет здесь до весенних пустых
дней. В городах уже забыли этот старинный обычай, поэтому и вкусных супов
там не найдешь, даже и на королевской кухне. Что толку наливать в серебряную тарелку воду из-под вареных яиц?
Стафида выразительно воздела руки и продолжила.
-Вечный котел держала моя мать, и моя бабка, и прабабка, мир ее праху. Запомни, мальчик, главное правило котла такое: сколько ты из него забираешь,
столько же и добавляешь. И никогда – никогда! – не клади в него ничего холодного. Доливаешь воды? Лей кипяток. Кидаешь мясо? Обжарь его на вертеле.
Понятно?
Амадей кивнул. Он во все глаза смотрел на хозяйку, даже рот приоткрыл от
восхищения.
-Правило второе: из ничего ничего и получится. Горе повару, у которого в
бульоне тощее мясо плавает. Основа вечного котла – большой, свежий, толстый
кусок говядины. Вот такой.
Хозяйка указала на плоскую плетеную корзину, стоящую на столе; в ней,
прикрытый тканью, лежал розово-красный кусок мяса. Она вынула его, аккуратно положила на свежевыструганный стол.
-Мыть не надо. – Стафида похлопала ладонью по мясу. – Вырезаем кости. –
Она ловко орудовала острым ножом, как заправский мясник. Одну из вырезанных костей хозяйка бросила Живоглоту, остальные сложила в полотняный мешок и разбила деревянным молотком. Завязав мешок, она положила его на дно
котла, сверху поместила мясо.

19

-Вот так. – И Стафида подмигнула мальчику. – Теперь вода. Первая вода
должна быть теплой. – И она залила в котел воду из кастрюли, стоявшей на
краю решетки.
-А дальше самое легкое, но очень важное – нагревай вечный котел медленно,
никакой спешки, никакого кипения, иначе получится суп из мочалки.
Амадей старательно разровнял угли под котлом.
-Теперь, пока котел нагревается до первой пены, займись овощами. Морковь,
репа, сельдерей – это все коренья, поэтому вычисти их и вымой в двух водах,
чтобы ни следа земли на них не оставалось. Одна щепоть земли убьет весь аромат, так и будет суп осенней лужей пахнуть. Луковицы очисти и нашпигуй одну чесноком, и еще две - гвоздичками. Я знаю, что ты их не любишь, а в супе
они незаменимы. Да куда ты столько схватил, пары гвоздик на луковицу хватит. Как там котел?
-Даже еще и не горячий, - отрапортовал Амадей.
-Так и должно быть. Теперь беремся за вертел. В этот раз пусть будут курица
и кролик. Они уже готовы, в следующий раз потрошить будешь сам. Ощипывать умеешь, молодец. Так вот, берем тушки, надеваем на вертел – и в жар. Не
забывай поливать маслом, да аккуратно, иначе польешь не мясо, а угли.
Как раз когда тушки зарумянились, Амадей заметил, что на поверхности воды в котле появились серые хлопья пены; под присмотром хозяйки он снял их
шумовкой. После этого Стафида торжественно отправила в суп коренья, а вслед
за ними – обжаренные тушки, которые Амадей проводил сожалеющим взглядом. Ему казалось, что отправлять такие лакомые кусочки в суп – это кощунство.
-Никогда не жалей для супа мяса, а для камина дров! – провозгласила хозяйка. – Ну вот, мой мальчик, дело почти что сделано. Теперь нашему котлу служит очаг. Слабый огонь, никаких холодных добавок. Здесь он должен пробыть
не меньше шести часов – это для первой порции. Потом берем сколько потребно бульона, и мясо можем прихватить, и заправляем так, как сочтем нужным.
Можем сварить капустный суп, можем луковый, можем сухарный… Тут свои
тонкости, о них в свое время узнаешь. Главное - не забывай возместить котлу
то, что забрал.
Она осторожно помешала в котле суповой ложкой.
-И вот еще что. Не знаю, способен ли мальчишка понять такую тонкость, но
– как говорила моя бабка, суп должен улыбаться. Все время, пока котел стоит
на углях, он должен быть доволен и спокоен.
-Суп должен улыбаться. – Повторил Амадей. – Я понял.

20

В оставшиеся два дня работы тоже хватало, и почти вся она была вокруг еды.
Хозяйка пекла лепешки, доставала из погреба горшки с соленьями, бочонки с
солониной, Горча проверял краны у бочек с пивом, Амадей же старался везде
успеть и ничего не пропустить. На полке, тянущейся поверх очага, уже стояла
здоровенная кастрюля капустного супа; Амадей сам трижды доливал туда бульон из вечного котла, потому что перевязанные четвертушки капустного кочана впитывали воду как губка. Одна такая четвертушка на миску, кусок копченой ветчины со дна кастрюли, половник бульона – и жизнь снова прекрасна для
промерзшего до костей гостя. Заранее приготовили похлебку с каменной крупой – она и сейчас еще не была готова, вот ночь рядом с вечным котлом простоит, тогда и можно будет подавать, тогда похожие на мелкую гальку зернышки раскроются, впитают аромат кореньев, которых Стафида накрошила вдвое
больше против обычного, и лягут в животы едоков нежным теплом. Для лукового супа под столом наготове стояла пара корзин с луковицами, на холоде
стыл горшок с жидким тестом для клецек, рядом с ним отдыхало гороховое
пюре. И благостно, будто милостивый монарх в день своего рождения, на решетке очага улыбался суп в вечном котле.
В последний пустой вечер они уселись за стол втроем.
-Скажи, сынок, каким богам ты привык молиться? – спросил Горча.
-Просто богам. – Пожал плечами мальчик. – В Шэлоте храмов немного,
больше мастерских.
-Удобно, ничего не скажешь. И никто не в обиде, - засмеялся старик. – А
здесь мы молимся господину Очагу, чтобы дал нам сил, а гостям – тепла.
-Ешьте, вот вам и вся молитва, - прервала его хозяйка. – Завтра работы привалит, чует моя поясница. Ешьте, и на боковую. Утром чуть свет подниму.
Спустя годы Амадей вспоминал свой первый зимний сезон с ужасом и
нежностью.
Как и предсказала хозяйкина поясница, работы привалило, и первые постояльцы появились еще до полудня. И началось. Горча принимал лошадей, отводил их в конюшню, расседлывал, задавал корм – и возвращался за стойку, к
пивным бочкам и кружкам; особо спешащие оставляли лошадей на привязи,
рядом с колодой, полной чистой воды. И все гости, как один, валом валили в
общую залу и требовали еды.
«Стафида, душа моя! Я твой капустный суп за милю учуял, так не обмани же
меня!»
«Во имя всех богов, мальчик, где ты там копаешься, неси мою похлебку живее! О небо, наконец-то!»
21

«Хозяйка, неужели ты забыла обо мне? Без твоего лукового супа мне жизнь
не мила!»
И Стафида резала луковицы, швыряла их в масло, скворчащее на дне плоского горшка, посыпала зарумянившийся лук мукой, не глядя, добавляла по щепотке соли, перца и коричневого сахара, зачерпывала половник из вечного котла, выливала в лук – и кухню затоплял аромат, и проливался в общую залу, и
оттуда несся согласный стон нетерпеливого ожидания. Амадей уже стоял рядом, разложив в миски ломтики подрумяненного хлеба. Хозяйка разливала суп,
сыпала поверх него щедрой горстью тертый острый сыр, и мальчик доставлял
чудо по назначению.
А еще гости требовали пива, подогретого вина, солонины с горохом для слуг,
теплую постель (а значит, надо заполнить грелки углями и вовремя положить
их под покрывала), еще дров в камин, принести, унести, добавить, долить…
Между делом надо было убрать со столов, подмести пол, вымыть посуду, вскипятить воды, ощипать и выпотрошить курицу, поджарить на вертеле добавки
для вечного котла, вымыть и очистить коренья, натаскать дров, не забыть, как
тебя зовут и где у тебя голова, а где – задница.
Где-то через месяц Амадей перестал наставлять себе синяки о столы и скамьи в общей зале и начал различать лица гостей. Движения его стали плавными
и уверенными, ушла торопливая суетливость, он лавировал между гостями как
белая рыбка среди бурых камней. Работы не убавлялось, просто он перестал ее
бояться и постиг стихийные приливы и отливы в жизни постоялого двора. Тогда он втихую вернулся к заброшенной азбуке; Горча помогал ему, и вскоре
мальчик смог прочитать слова на вывеске – место, где его приютили, называлось «Копченый хвост». До настоящего чтения Амадею было еще очень далеко,
но первые успехи всегда окрыляют, и он при любом удобном случае покрывал
грифельную доску кривыми прописями.
Однажды в «Копченый хвост» заявился гость, при виде которого Горча поморщился, а хозяйка нахмурилась. Судя по виду, это был моряк – смуглый,
жилистый, с походкой вразвалку; он оставил миску с сухарным супом нетронутой, а вот подогретое с пряностями вино заказывал уже в пятый раз, при этом
он еще чего-то подливал в кружку из своей фляги. Проходя мимо, Амадей
вздрагивал – этот гость был зол как цепной пес, у которого отняли кость; в
бытность свою нищим городским мальчишкой он встречал таких людей –
обычно их вышвыривали из трактиров с уже в кровь разбитыми лицами, или
они спешили куда-то, расталкивая все и всех на своем пути.
Когда выпитое вино возымело свое действие, моряк грохнул кружкой о стол,
уставился на раскисшие сухари в забытой суповой миске и заорал – что за
22

отраву подают в этой дыре, худшей дряни даже на исходе плавания не бывает,
где почет и уважение, заслуженное гостями, деньги дерут, а… Тут он с размаху
швырнул миску в стену, выхватил из-за пояса нож и вогнал его в столешницу.
Гости постарались отодвинуться подальше и сделать вид, что ничего не произошло, Стафида у себя на кухне огляделась в поисках скалки. Амадей еще раз
прислушался к безмолвному крику, исходившему от моряка, и рискнул.
-Господин! Господин, защитите меня, прошу вас! - Мальчик подошел и
встал рядом, заглядывая в глаза гостя. – Хозяйка прибьет меня за битую миску,
скажите ей, что я не виноват!
Моряк перевел налитые кровью глаза на мальчишку.
-Чего? А… ну да, кому же еще отвечать, как не самому слабому…
Амадей выдержал тяжелый, мутный взгляд и доверчиво положил руку на
стол, рядом с торчащим ножом. Моряк оглядел его и вдруг глаза его прояснились.
-Разрази меня гром, парень, да ты храбрец! А сам… кожа да кости, в лице ни
кровинки, в чем жизнь держится! Небось, голодом тебя тут морят, знаю я эту
породу трактирную, все жилы вытянут… - И он бросил на стол тяжелую серебряную монету.
-А ну, неси-ка еще две миски похлебки! Да поаппетитней этой размазни! И
скажи хозяйке, что я без компании не ем, так что ложку себе захвати. – И он захохотал, весьма собой довольный.
Через пару минут они сидели рядом и уплетали ту же похлебку, которой
Стафида накормила Амадея в его первый день в ее доме. Поев, моряк посветлел
лицом, выпитое горькое вино отпустило его; он достал из-за пояса трубку, кисет и закурил.
-Ну что, так получше будет? – и он подмигнул сытому Амадею.
-Так-то да, будет получше, как сказала кухарка дворецкому, когда он отливал
в кувшин для господского вина из своего собственного крана, - и мальчик подмигнул ему в ответ.
Моряк засмеялся, хлопнул мальчика по плечу.
-Покажи мне мою койку, парень, я два дня не спал. – Перед тем, как подняться в общую спальню, он сунул голову в кухню и крикнул:
-Хозяйка! Твою миску я приколотил. Не забудь в счет поставить, да парня
своего корми хоть изредка, а то он как привидение бледный!
Стафида покачала головой и вернулась к разделываемому кролику. «Хоть
изредка, - проворчала она под нос, - да его поди прокорми, дай волю, вечный
котел опустошит и не лопнет!»
Уезжая, моряк подарил Амадею фигурку лошади, вырезанную из кости;
нижняя половина у лошадки была рыбьей – длинный, завивающийся в кольцо
23

хвост, вместо копыт на передних ногах перепонки, и грива переплетена водорослями. Амулет можно было подвесить на шнурке, размером он был с амадеев
палец.
-Это гиппокамп, - прощаясь, сказал моряк, - приведется выйти в море – обязательно надень его на шею.
Весь зимний сезон Амадею пришлось быть и слугой, и поваренком. Самостоятельно он еще не стряпал, но помогал хозяйке во всем. Он научился быстро
чистить и резать овощи и коренья, постиг тонкости обращения с мясом («Не
тискай мясо, Амадей! Не жамкай, это тебе не тесто!»), стал различать пряности,
бывшие в ходу у Стафиды. Когда подошел черед зимних праздников и среди
гостей стали появляться не только купцы и торговцы, но и целые семьи, хозяйка «Копченого хвоста» прибавила к своим супам сладкие пироги и жареные в
масле пончики. Это баловство, сытное и ароматное, расхватывали девушки на
выданье, дети и капризные жены. Мужчины себе такое заказывать стеснялись,
поэтому воровали у домочадцев, обжигая пальцы и оглядываясь.
Заглядывая Стафиде под локоть, Амадей смотрел, как она сначала замешивает тесто из мягкого сыра, яиц, сахара и муки, доливает туда белого вина, а потом макает ложку в теплое масло и отбирает ею кусочки теста, бросает их во
фритюр, уминает пальцем, пока не заполнит всю сковороду. Все это отправлялось на медленный огонь, уже под присмотр Амадея, потому что гости требовали еще пончиков, и Стафида замешивала новую порцию теста. Амадей осторожно перемешивал золотеющие на глазах комочки, потом вынимал их на тарелку, поливал вареньем или посыпал сахаром и тащил в зал. Было жарко, но
он не жаловался; в доме старьевщика ему приходилось мерзнуть всю недолгую,
но все-таки зиму, так что тепло кухонного очага он принимал как награду.
Пришло время самой долгой ночи в году, и по этому случаю Стафида приготовила большущий сладкий пирог из слоеного теста, с вареньем и орехами. По
традиции разрезать пирог должен самый младший из присутствующих в доме,
и получилось так, что этим самым младшим оказался Амадей. Под одобрительные возгласы гостей он резал пирог, раскладывал его по тарелкам и раздавал,
сопровождая каждый кусок пожеланиями здоровья и удачи.
Одна из останавливавшихся в «Копченом хвосте» девушек – она ехала в гости к своей старшей сестре в компании тетки и служанки – прозвала мальчика
«снежок» и была к нему особенно внимательна и ласкова. Когда ей пришлось
отложить свой отъезд по причине сильной метели, она уговорила хозяйку дать
Амадею день отдыха и все время провела с ним. Они читали вслух, играли в
махшит – девушка хорошо, но Амадей еще лучше, поэтому они стали играть на
пирожки и мальчик наелся сладкого до отвала – впервые в жизни. Когда со24

бравшиеся у камина задержанные метелью гости заскучали, эти двое затеяли
игры, девушка принесла из своей комнаты лютню и принялась петь. Амадей,
церемонно поклонившись, пригласил на танец девчушку лет пяти, дочку едущих в Гринстон столичных жителей, довольно-таки чванливых – положение
обязывает, сами понимаете. Всю их важность как рукой сняло, когда поваренок
и их дочь закружились вокруг стола; вскоре танцевали все гости. Горча танцевать не мог, но свой вклад в общее веселье все-таки внес: он научил всех играть
в «кусающего дракона». Для этого на стол поставили котелок, Горча бросил в
него несколько горстей крупного темно-синего изюма, налил из дубового бочонка очень крепкой травяной настойки и поджег ее. С криками, визгами и ойканьем гости принялись вылавливать голыми пальцами изюм, пытаясь избежать языков пламени, поминутно обжигаясь, но нимало от того не расстраиваясь.
Амадей старался, чтобы все гости были веселы и довольны; если он замечал,
что кто-то из детей, забытых родителями, куксился, он хватал его за руку и тащил в хоровод, или подсовывал плаксе тарелку с пончиками, или жестом фокусника выхватывал из-за пазухи румяное зимнее яблоко. Взрослым он подливал вина, почтенных дам приглашал потанцевать, кланяясь им низко и почтительно, а самый красивый поклон отвесил ки Стафиде, и провел ее под общее
пение по всей зале.
Когда гости разошлись, уже ночью Амадей выскочил на улицу, проверить,
заперт ли курятник. Небо расчистилось, метель улеглась. Снег устилал землю
ровным белым полотном, нетронутым как парадная скатерть в начале обеда.
Стоя на крыльце, Амадей проследил цепочку своих следов – и зацепился взглядом за другие, ведущие к окну и уходящие в темноту, за конюшню. Не задерживаясь, мальчик нырнул в тепло дома; на кухне он нашел довольную Стафиду
и целую груду тарелок и кружек возле лохани с мыльной водой.
-Ки Стафида, у нас еще были гости, кажется. – Амадей засучил рукава и принялся за мытье посуды. – Угощались нашим весельем вприглядку. Там следы у
окон, кто-то приходил со стороны рощи.
-Да что ты говоришь, - рассеянно ответила хозяйка, отправляя в вечный котел кусок обжаренной на вертеле говядины, - угощались вприглядку… Что?!
Следы у окна, ты сказал?
Она выпустила из рук луковицу, положила нож. Амадей еще не видел хозяйку такой озадаченной.
-Как же я могла забыть… а все вы с вашими плясками… Горча! – Хозяйка
позвала слугу, высунув голову из кухонной двери. – Горча! Иди сюда немедленно! Ну ладно малец, он городской, они в таких тонкостях толку не знают, но
25

мы-то с тобой куда смотрели? Ночи долгие, снега по щиколотку, а мы ставни не
закрыли, пирога на крыльце не оставили…
Горча почесал затылок.
-Эх… сплоховали, чего уж там. Что, сынок, ты их видел?
-Кого? – удивился Амадей. – Нет, только следы.
-А следы за конюшню шли или обрывались, будто тот, кто их оставил, в воздух взлетел?
-За конюшню шли. – Амадей от любопытства даже рот раскрыл. – А кто это
был?
-Хогмены. Холмовиками их еще зовут. – Горча взял небольшой кувшин,
налил в него вина, снял с полки целый пирог с вишней, посмотрел на хозяйку. –
Что-нибудь еще?
-Соль на порог, - напомнила она. – И ножи перед входом в конюшню и в
свинарник. Вот еще хлопоты на ночь глядя… а все сами виноваты. Амадей,
оставь посуду, иди, помоги Горче.
Амадей взял коробочку с солью, пару ножей и они пошли исправлять упущенное.
Сначала отправились в конюшню. Подходить к следам Горча отказался
наотрез и мальчика тоже не отпустил.
-Не хватало еще, чтобы ты в их след наступил. И не спрашивай меня пока о
них, будь они благословенны, - и он плюнул через левое плечо.
В конюшне Горча поправил висящий у входа пучок душистых трав и прошел
вдоль всех стойл, проверяя лошадей. Уходя, он положил у порога нож острием
ко входу. То же самое старик повторил на скотном дворе, а еще велел Амадею
перевесить поближе ко входу курятника белый камень с дырой посередине, висевший до того в углу. Вернувшись на крыльцо, Горча разгреб снег рукой и поставил на доски кувшин с вином и сладкий пирог на тарелке. Потом отступил
на пару шагов назад и просыпал на порог соль тонкой белой линией. Запирая
дверь, Горча оглянулся на стоящего рядом Амадея, просто лопающегося от незаданных вопросов, и, не раздумывая, вынул из висящих у пояса ножен нож и
положил его на пол, острием к двери.
-Ну вот. Прощения попросили, во входе отказали. Пойдем-ка на кухню, тебя
там посуда ждет.
Пока Амадей домывал посуду, старик пошарил на верхней полке, достал оттуда несколько пучков сушеных трав и отобрал с десяток стебельков. Половину
хрупкого пучка он отправил в кухонный очаг – травы затрещали, дым запах
чем-то горько-сладким – а вторую половину отнес в пустую общую залу и бросил в догорающий камин. Вернувшись в кухню, Горча налил в кружку темного
26

пива, сыпанул туда мускатного ореха, добавил немного меда и поставил на угли. Выждав, пока пиво согреется, взял кружку, сел на скамью, поближе к огню.
-А теперь спрашивай.
-Кто такие эти холмовики?
-Сынок, неужели в городах совсем ничего не знают о народе холмов? – в
свою очередь удивился старик.
-Я не знаю.
-А кем тебя матушка пугала?
-Палкой. – Пожал плечами Амадей.
-Вот оно как. – Горча отхлебнул из кружки и протянул ее мальчику. - Угощайся, но умеряй порывы, тут нужна привычка. Сынок, на ночь такие разговоры не ведут, неровен час, услышат и пожалуют сами… давай я завтра тебе все
расскажу?
-Забудешь ведь. Дел по горло, не до разговоров. Ладно уж, завтра так завтра.
Наутро, вскочив чуть свет, Амадей побежал проверять вчерашние ухищрения. Нож так и лежал у дверей, полоска соли тоже оказалась нетронутой. А вот
пирог исчез, и кувшин тоже был пуст. Снова шел снег, вчерашние следы замело, новых Амадей не увидел; в курятнике все было тихо, а вот из конюшни
мальчик вылетел как ошпаренный и помчался в дом.
-Ка Горча! Вы не поверите! Там у всех лошадей гривы заплетены в косы –
причем только на правую сторону, да так красиво!
-На правую, говоришь? Пойду сам проверю, - вернувшись, Горча довольно
улыбался. – Хорошие пироги Стафида печет, даже холмовиков задобрила. Скажу хозяевам, чтобы не расплетали подольше - лошадь не будет болеть, пока эти
косы целы. Как только они войти смогли, даже нож им не помешал… Хвала богам, вовремя ты следы заметил. Они наверняка за своими в холм пошли, думали, что вернутся и дел наворотят – а тут им такое угощенье выставили! Ну, они
и сменили гнев на милость. – И старик потрепал Амадея по голове.
Он все-таки сдержал свое слово, и когда выдалась свободная минутка, рассказал мальчику о малом народце – тихо, вполголоса, перемежая рассказ похвалами и благодарностями в адрес холмовиков.
-Росту они то малого, то высокого, нрава вздорного… то есть славного, доброго! Живут в холмах испокон века, думаю, они тут еще до первых людей были. Любят старинный уклад, знают лечебные травы, могут и советом помочь,
если знаешь, как его спросить. Но лучше держаться от них подальше, уж очень
они норовистые… то есть мудрые и благородные! А уж слух у них – как паук
паутину прядет, и то услышат.
-А что они любят?
27

-Лошадей любят. Порой берут на ночь, покататься… главное, чтобы вернуть
не забыли. Гривы вот им заплетают, ну, это к добру. Любят зимой сладко поесть, а летом – молока выпить. Пошутить любят… - Горча покачал головой. –
Но люди их шутки плохо понимают; и то, сложно что-то понять, увязая в болоте или плутая вокруг трех деревьев целый день.
-С ними можно подружиться?
-Вряд ли, сынок. Как дружить, когда для них что твое – так это и их, а что их
– нипочем не отдадут. Запомни, три вещи у них острые: уши, язык и глаза, три
долгие: память, годы и одежда, а три зеленые: зубы, волосы и кровь. Они не
всегда все сразу показывают, но что-то одно уж точно на виду. Хватит на сегодня таких разговоров, да и хозяйка тебя уже второй раз зовет. Беги-ка на кухню,
малец.
Надо ли говорить, что при первой же возможности Амадей помчался в старую рощу, искать вход в жилище таинственных холмовиков. Ничего он, конечно, не нашел, только замерз и начерпал полные башмаки снега; но прихваченный с собою сладкий пирожок все-таки оставил на камне, на который обычно
ставил корзину с выполосканным бельем.
В воспоминаниях первая зима в «Копченом хвосте» виделась Амадею как
нескончаемый и оттого утомительный праздник. Почти каждый день нес с собой открытия, будь то новая кухонная премудрость или новый постоялец.
Большей частью люди были добры к мальчику, потому что он точно угадывал,
чего они хотят; гость еще и пары слов не успевал выговорить, а Амадей уже
знал, куда его усадить – в угол потемнее или поближе к шумной компании,
нести ли ему воду для мытья рук или лучше сразу миску супа, с кем можно и
пошутить, а с кем лучше придержать язык для лучшей его сохранности.
Однако иногда попадались и такие гости, с которыми даже он не мог сладить. Угодить им было невозможно, они будто сами не желали быть довольными; обслуживая их, мальчик учился быть немым невидимкой.
Каждый день Амадей кружился в хороводе дел и забот, иногда спотыкаясь,
иногда теряя ритм с непривычки, но каждый раз легко возвращаясь в общий
круг. Он все чаще с любопытством прислушивался к разговорам постояльцев.
Чаще всего они обсуждали дороги и торговлю, цены на рыбу и налоги, но порой и семейные дела, и политику.
Зима подошла к концу, дни заметно выросли, ночи стали сырыми и зябкими,
дороги совсем раскисли. Долго ли, коротко ли, а подошли весенние гнилые недели. Поток постояльцев иссяк, кладовая изрядно опустела, Стафида выдохнула
28

с облегчением и тут же пригрозила сезонной уборкой, большой стиркой и прочими радостями.
В один из первых весенних дней Амадей отправился на речку, уже привычно
волоча за собой корзину белья, от которого еще валил пар. Он ловко привязал
веревку к дереву, прицепил на нее тяжелые простыни и опустил их в воду. Когда он прошел с десяток шагов вверх по течению, то внезапно его бельевая
флотилия утратила спокойствие, и веревочный конец задергался в руках мальчика. Недоумевая, он вернулся вниз и увидел, что веревка отвязана от дерева, а
несколько простыней отцеплены и, кружась, уплывают в неведомые дали.
Не раздумывая, Амадей влетел в воду, оскальзываясь на камнях, замирая от
холода, поймал простыни, схватил в охапку все белье, плавающее вокруг него
смятенной стаей, и потащил его на берег. Там он свалил мокрую груду наземь,
перевел дух… и чуть не упал, обернувшись на заливистый хохот.
-Посмотрите-ка на него! Амадей - капитан простыней! Хо-хо!
На высоком камне сидел человечек ростом с кошку, одетый в красный колпак и зеленый камзол, в руке он держал одну из украденных прищепок, а кончики его острых, длинных ушей шевелились как у кролика.
-Что, искупался? Понравилось тебе водица?
-Холодно еще для купания, - Амадей шмыгнул носом. – Я что-то не так сделал, господин?
-Ишь ты, холодно ему! А вот не приходи без угощения! А то принес один
пирожок и думает, что ему тут за так помогать будут… Вот уж дудки! - Холмовик подпрыгнул и исчез за деревьями. И уже откуда-то из-под земли донеслось:
-Вкусный пирожок был! Принеси еще!

29

Глава третья, в которой герой и его друзья видят волка, лису и зайца
Весенние гнилые недели (а было их две) оказались под завязку наполнены
хлопотами. Предзимняя уборка по сравнению с весенней оказалась легким развлечением. Хозяйка сначала перевернула весь «Копченый хвост» с ног на голову, одна половина вещей была выволочена на двор, другая сдвинута в угловатые островки, повсюду валялся мусор, ореховая шелуха, забытые гостями мелочи. Мужчины, включая Живоглота, молча страдали, не смея возвысить голос
и призвать Стафиду к порядку, поскольку именно о порядке она и пеклась.
Первыми делом было пересмотрено все движимое имущество; поломанное
починили, разобрали старье («Такое даже мой папаша своим крюком бы не стал
цеплять», – после таких слов Амадея хозяйка нашла в себе силы расстаться с
изрядной долей хлама, загромоздившего чердак), пересчитали исправное. Потом Стафида принялась за сам дом. Горча и Амадей как смогли вычистили дымоходы, перемазавшись жирной сажей; ловкий мальчик, лазая как обезьянка,
обмел высокие углы и потолочные балки от паутины. Стафида натерла воском
деревянные панели, которыми были обшиты стены общей гостиной, и они засветились мягким теплым цветом янтаря. Окошки в доме день-деньской были
открыты нараспашку, и свежий ветер выдувал остатки зимней духоты. В свой
черед были намыты окна в частых переплетах, выметены полы, выколочены
тюфяки и покрывала, выскоблены деревянные столы, до блеска начищена каминная решетка… Мужчины уже были готовы на коленях просить пощады, но
Стафида, видимо, почуяв их отчаяние (Живоглот вообще ушел жить на конюшню), объявила, что довольна и разрешила им полдня отдохнуть. По правде сказать, через полчаса она передумала и погнала их затаскивать выставленные для
проветривания пожитки в дом и расставлять все по своим местам.
Понемногу все возвращалось к первоначальному порядку, умытый и проветренный дом будто помолодел. В одно прекрасное утро Горча позвал Амадея с
собой в сад. Обширного хозяйства Стафида не держала, предпочитала покупать
зимние припасы у крестьян, но грядкам под травы и кое-какие летние овощи
отвела немного места в саду.
Сад примыкал к дому; несколько рядов плодовых деревьев, в основном яблони, ограничивали его периметр. За ними в беспорядке теснились несколько разросшихся кустов, пара-тройка ореховых деревьев, какая-то ползучая мелочь –
Амадей понятия не имел, как вся эта растительность называется. Горча вручил
ему лопату и поручил вскопать грядки; признаться, эта работа вызвала у мальчика наименьшее рвение со времени его появления в «Копченом хвосте». Старик присел рядом на деревянный обрубок, разбирая в плетеном коробе мешочки с семенами.
30

-Ка Горча, а на что похожа война?
-Какая именно? – Горча глянул на мальчика единственным глазом. – Копай
глубже и комья разбивай.
-На которой ты был.
-Разве я был на одной войне, белыш? Впрочем, из всех них только одна была
хороша – та, что не началась. Король тамошний как-то внезапно помер, а
наследник предпочел худой мир доброй ссоре. Так что не успели наши корабли
причалить к их берегам, как нас обратно развернули.
-Вот это облом.
-И не говори. А все остальные, сынок… все остальные были похожи на кошмар, от которого просыпаешься, недосчитываясь чего-то очень привычного.
Например, руки.
-Тебе было страшно? – Мальчик перевернул лопатой пласт жирной красноватой земли.
-Еще как. Потом, когда начиналась самая заваруха – тогда не до страха становилось, но вот до и после – такого страха натерпишься, что хоть в собственные башмаки прячься. А ты зачем спрашиваешь?
Амадей выпрямился, отставил лопату.
-Мне интересно.
Горча покачал головой. В саду было тихо, только птицы пересвистывались в
начинающих зеленеть ветвях. Пахло просыпающейся землей и прошлогодними
листьями.
-Очень интересно, каково тебе там пришлось. Ты ведь многое повидал, да?
-Чересчур многое. Не нужно тебе об этом знать. Мал еще.
Больше мальчик ни слова не вытянул из старого солдата. Горча охотно рассказывал ему обо всем, что знал и видел – о лошадях и об охоте, о чужеземных
обычаях и о дальних городах королевства, даже – с оглядкой и шепотом – о
холмовиках и их причудах, но только не о войне.
Вскоре по давней договоренности к дому госпожи Стафиды подкатила повозка бакалейщика, за ним пожаловал мясник (впрочем, его поклажа была
вдвое меньше осенней). Кладовая вновь заполнилась припасами, но вечный котел остался на верхней полке.
-Пусть отдыхает. – Стафида критически оглядывала привезенные из ближайшей деревни круги сыра. – Пришло время пасты и открытых пирогов. Ну и
горох для слуг никто не отменял, так что кое-кому пора приниматься за работу.
Мешок гороха сам себя не вылущит.
Через несколько дней в «Копченый хвост» начали прибывать новые постояльцы, и недостатка в них не было. Кроме путешествующих по торговым или
31

личным делам, на постоялый двор заезжали и просто прогуливающиеся в
окрестностях Шэлота богатые горожане. А на исходе мая прибыли гости, которых Амадей еще долго потом вспоминал.
На двор въехала карета, запряженная парой крепких буланых лошадок. Первым из кареты вышел мужчина – высокий, легкий в движениях, с аккуратно
подстриженной небольшой бородкой. Одет он был на первый взгляд скромно,
но что-то в его одежде насторожило Амадея – сына мусорщика, все-таки. Многие вещи, недоступные его сословию, были ему знакомы, так сказать, в их вещевом посмертии, в их второй помоечной жизни - когда-то богатые и роскошные, они являлись ему жалкими и убогими. Однако даже при стертой позолоте
свиная кожа никуда не девалась, и мальчик научился различать такие тонкости,
как изящество линии, плотность ткани, пытаясь постигать по обломкам красоту
изначального замысла. Так вот, одежда приезжего при ближайшем рассмотрении оказалась куда более хороша, чем это ему пристало. Глаз Амадея оценил
ровную и плотную окраску сукна, пересчитал все пуговицы на котте – литые! И
каждая на своем месте! Башмаки застегнуты на пряжки, никаких тебе шнурков,
одним словом, приезжий обращал на себя внимание – но только тех, кто понимал толк в качестве и не обманывался павлиньими перьями, прячущими обыкновенную куриную гузку.
Мужчина помог выйти из кареты жене; Амадей успел только разглядеть, что
дама одета под стать своему мужу и за ней толкаются двое: мальчик лет двенадцати и девочка лет десяти, как его окликнула хозяйка, и он поспешил открывать самую большую гостевую комнату, с двумя кроватями и окном в сад.
-Рад новой встрече, кирия Стафида. Мы вот собрались на ярмарку в Шэлот, приезжий вошел в дом и поклонился хозяйке. – За нами едут друзья, мы дождемся их здесь.
-Почту за честь, кириос Тавма, - хозяйка радушно закивала. – В добром ли
здравии семейство?
-Хвала богам, - мужчина оглянулся: Горча с помощью слуги снимал с лошадок упряжь и уводил их на конюшню. – А вы все вдвоем управляетесь?
-Нет уж, у меня пополнение. За ужином разглядите, мэтр. И распробуете.
Этот паршивец за плитой и года еще не простоял, но как управляется с открытыми пирогами – мое почтение!
Стафида не лукавила; действительно, Амадей очень легко нашел общий язык
с тестом. Как холода помогли ему понять душу супа и научили добиваться
улыбки от вечного котла, так весна – бурлящая, неспокойная, пышущая жизнью
– открыла мальчику тайны поднимающегося, ворочающегося в миске теста.
Амадею нравилось замешивать его, обминая пухлые бока, вдыхать сытный,
32

чуть кисловатый запах. Они с мукой были одного цвета, возможно, именно поэтому понимание было таким полным и взаимным. За пару месяцев мальчик
научился работать и с пресным, и с дрожжевым тестом; в его исполнении мякиш получался ноздреватым, корочка хрустела, а за крошки курицы дрались
насмерть.
Вечером Амадей смог разглядеть семью Тавма за ужином. С отцом семейства
ему все стало ясно, когда он увидел, как Ясон Тавма улыбается: сначала робко,
одним уголком рта, будто пряча свое веселье в бронзовой бороде, а потом вдруг
во весь рот, открыто и чисто. Его жена была при нем и за ним, но судя по ее
спокойным и уверенным манерам, в доме с ней не то что считались, а, пожалуй,
и беспрекословно повиновались. Что касается детей, то старшего Амадей сразу
прозвал про себя «минотавриком» – высокий, плечистый, с крупной головой
мальчик посматривал по сторонам несколько надменно, что, впрочем, не мешало ему уплетать пирог, растягивая сыр горячими вожжами. Младшая поначалу
не привлекла амадеева внимания – подумаешь, какая-то девчонка, на что там
смотреть?
Отужинав, дети принялись за игру, которой Амадей прежде не видел. Усевшись напротив друг друга, они растянули на растопыренных пальцах рук крепкую, толстую нить и принялись как-то чудно сгибать пальцы. Нить сплеталась в
узоры – сначала простые, потом все более затейливые; сначала брат с сестрой
играли поодиночке, потом принялись плести общий узор – и вот тут-то девчонке и досталось на орехи. Братец с ней не церемонился, «черепаха» и «криворучка» были самыми лестными прозвищами, которыми он ее наградил. Пробегавший мимо с кувшином вина Амадей углядел, что девчонка закусила дрожавшую нижнюю губу, но сдаваться не собирается. Ясон Тавма, заметив, что она
явно не поспевает за братом, встал, подошел к дочери и, взяв ее пальчики в
свои руки, помог им пройти все петли и зацепы упражнения. А потом он отодвинул ее в сторону, сел напротив сына и растянул тренировочную нить уже на
своих пальцах. Через минуту «минотаврик» намертво запутался в нитке, получил от отца добродушный щелбан по крутому лбу, покраснел и стушевался.
Улучив минутку, Амадей подошел к нему и спросил:
-Это у тебя игра такая или наука?
-Скажешь тоже, игра! – Отозвался мальчик, ожесточенно дергая нить. – Посмотрел бы я на тебя, будь у тебя такие игры! Слушай, - он понизил голос, - а
можно мне еще того пирога с сыром и зеленой дрянью, эта треклятая нитка все
силы забрала!
-А Ставрос ругается, - подала голос сидящая рядом девочка.
33

Амадей взглянул на нее – ишь ты, ябеда. Поймав его взгляд, девочка сделала
такое лицо, будто она королева в изгнании, а они – ее злобные гонители. Она
была вся такая чистенькая и аккуратная, что кого хочешь могла ввести в заблуждение; но только не Амадея – уж он-то знал, чего стоят все ее манеры, поскольку еще днем застукал девчонку за хлевом, где она швырялась камнями в
навозную лужу.
-Эта зеленая дрянь – шпинат, - сообщил Амадей. – А ты хочешь еще пирога,
малявка?
-Меня зовут Кьяра Тавма, - с достоинством сообщила девочка. – Еще как хочу, Ставрос у меня половину куска откусил!
-Жадина, - буркнул ее брат, сматывая нитку.
-Погодите, я мигом, - пообещал Амадей и вихрем умчался на кухню.
Отрезать сколько нужно от большого бесформенного куска теста, отдыхающего под полотенцем в глиняной миске, было делом минуты. Потом тонко раскатать в круг деревянной скалкой, смазать соусом из сваренных с мукой и перцем сливок, нарубить пучок шпината, смешать с молодым, мягким козьим сыром и раскидать по тестяному кругу. Посыпать сверху острым сыром и добавить от себя хлебных крошек – с ними пирог будет хрустеть еще лучше. И всего делов. Десять минут на столе и пять в печи.
-Ешьте, - Амадей поставил перед гостями пирог. – Пока горячий, самое то.
-Дети! – Госпожа Тавма обернулась, прервав тихий разговор с мужем. – Вы
опять за еду?
-В маленьких печках дрова сгорают быстро, - улыбнулся Ясон Тавма. –
Пусть едят.
Пока брат с сестрой уминали пирог, Амадей поинтересовался:
-А зачем вы упражняетесь с ниткой? Ловко у вас получается, ничего не скажешь. Я такие пальцы только у карманников видел, когда еще в Шэлоте жил.
-Мы – гобеленщики, - с гордостью сказал Ставрос набитым ртом. – Отец
лучший в нашем ремесле – я думаю, что не только во Влихаде, а и во всем королевстве не найдется ему равного!
-Да, это так и есть, - кивнула его сестра.
-Так вы южане, из Влихады… А гобелен это ковер такой?
-Гобелен – это картина. Только написана не красками, а выткана нитями. –
Брат сцапал последний кусок пирога. – Мы тренируемся с ниткой, чтобы пальцы были ловкие и гибкие, иначе только и будем годны, что основу натягивать.
-Все начинают с основы, Ставрос, - гобеленщик подошел к детям. – И нечего
этого стыдиться. Вам пора спать, иначе вы съедите все, что есть в этом доме. А
ну, марш наверх!
34

На следующий день в «Копченый хвост» пожаловали компаньоны семьи
Тавма: торговец шерстью с женой и сыном лет десяти. То, как они держались с
гобеленщиком, выдавало их с головой: мамаша сюсюкала с Кьярой (девочка
терпела, сколько смогла, а потом сбежала и спряталась в курятнике), заискивала перед Ясоном и его женой, восхищалась ростом и разумностью Ставроса,
сам торговец поминутно хлопал мальчика по плечу и подмигивал ему. Ясное
дело, они напрашивались не просто в компаньоны, а желали породниться.
-У этого червяка лучшая шерсть на юге, - сокрушенно пояснил Ставрос Амадею, улучив минуту и забежав к нему на кухню. – Поэтому отец с ним компанию и водит. Ненавижу его. Видел бы ты, как он с фермерами разговаривает:
слова через губу цедит, с лошади своей пузатой не слезет – того гляди, герцогскую цепь на грудь вывесит, торгаш паршивый.
-А Ставрос ругается, - раздался из-под стола голосок Кьяры.
-И давно ты тут? – спросил ее брат, вытаскивая за руку на свет божий.
-Давно. В курятнике темно и скучно. А в зале дама Вермис засела со своим
сыночком, небось, сразу примется его ко мне подсылать.
-А, твой женишок! Ай! – Сестра ущипнула брата за ногу с вывертом, умело и
безжалостно. – Ну прости, не буду больше!
Тут детей позвал отец, и они поплелись в общую залу, ужинать. И вот тут
Амадею пришлось побегать – у ка Вермиса претензий оказалось побольше, чем
у некоторых знатных персон, бывавших у Стафиды проездом. Начал он с того,
что потребовал воды для омовения рук, потом отодвинул тарелку с пастой –
мол, недостаточно горячая, потом подозвал хозяйку и принялся диктовать ей
собственный рецепт соуса к рису, ибо подаваемый ему не годился. Стафида выслушала, ушла на кухню и приготовила то, что потребовали. «В соусе ложка
должна стоять! – передразнивала она гостя, помешивая в кастрюльке. – Кое-что
другое стоять должно, господин, бог с ней, с ложкой! Вкусный соус льется как
жидкий бархат, а тут… ну и замазка, хоть кусками накладывай!» Жена торговца
продолжала лебезить, их сын просто молча ел, не поднимая глаз, – кажется, ему
тоже не нравилось эта комедия.
Заканчивая трапезу, Вермис отведал сладкого хрустящего печенья, отхлебнул вина – и наконец-то одобрительно покачал головой. «И всего делов, - пробурчала в кухне Стафида, - выпил бы сразу, глядишь, меньше бы вони развел.
Соус мой ему не понравился…»
-А как вы полагаете, Ясон, хорош ваш новый картоньер или предыдущий был
лучше?
-Хорош. Предыдущий был неплох, но с цветом чересчур осторожничал. Всегда говорил – у вас же всего пять цветов нити, мэтр, как вы будете со сложными оттенками работать?
35

-Чтобы ты знал, сынок, - наставительно обратился Вермис к сыну, - мэтр
Тавма может передать триста оттенков! Вот где истинное мастерство!
Его сын изобразил на лице почтение, а когда отец отвернулся, закатил глаза,
сведя их к переносице. Кьяра фыркнула, Ставрос скорчил рожу.
-Но все-таки, Ясон, согласитесь, что изображать на гобеленах сцены жизни
народа холмов (тут Амадей навострил уши) – это как-то несолидно. Особенно
если учесть, что перед этим вы сделали серию с королями древности…
-Поверьте, Вермис, как раз в ней фантазия очень пригодилась моему картоньеру! Сами посудите - про короля Насир ад-Дина было известно только то, что
двести лет тому назад он привел из Шаммаха такой флот, что даже залив Метони не смог вместить его, а борода его была чрезмерной даже для шаммахита. И
что тут изображать, я вас спрашиваю? Стоит некто на палубе корабля и выглядывает из собственной бороды как из куста?
Сын Вермиса засмеялся, но, поймав взгляд матери, оборвал смех и принялся
возить по тарелке рис с комками соуса.
-А гобелены с маленьким народцем заказал для детской комнаты граф Ногарола – и если сказки не для детей, то для кого они вообще?
-Ну не скажите, Ясон. Это все молодая графиня чудит. Для наследника дома
Ногарола стоило изобразить прославленных полководцев, сцены сражений…
что-нибудь героическое!
-Отрубленные головы и вспоротые животы, - проворчал за стойкой Горча.
-Мне жаль, что вы растрачиваете свое мастерство на подобные безделицы, продолжал сокрушаться Вермис. – Того гляди, простонародные побасенки
возьмете за сюжет! Вот хоть такую нелепицу! – И он указал на каминную доску, где в согласном танце кружились лесные звери.
-Какая прекрасная нелепица! – Ясон встал и подошел к камину, чтобы разглядеть резьбу. – Ставрос, Кьяра, посмотрите, как искусно резчик запечатлел
движение – лиса изогнулась, хвост ее тянет вбок, а заяц ей лапу подал…
Возможно, спор о том, подобает ли искусству изображать низменные предметы вроде зайца, на этом бы и закончился. Но когда детей погнали спать, сын
торговца бросил в сторону Ставроса и Кьяры:
-Мой отец, может, и не художник, но он прав. Сражения и короли лучше
продаются. А волк не станет танцевать с зайцем. Любой дурак знает, что он его
слопает.
-А вот и нет! – Кьяра упрямо вздернула подбородок. – Наш отец говорит, что
у мира для нас много историй.
-И в одной из них волк, лиса и заяц танцуют, будто крестьяне на празднике
урожая? - Ухмыльнулся сын торговца.
36

-Именно так. – Амадей собирал со стола посуду и не удержался. – Я это своими глазами видел.
Младший Вермис не удостоил его и словом, махнул рукой и ушел в комнату
к матери. А вот дети гобеленщика остались.
-Ты это соврал, чтобы вислозадого позлить? – Умение обходиться без обидных кличек Ставросу было неведомо.
-Нет. Я сказал правду. – Амадея будто подхватил обжигающе ледяной поток,
и останавливаться он не собирался. Он произносил заведомую ложь, всей душой ощущая, что это – правда.
-А можно и нам посмотреть, хоть одним глазком? – Кьяра стиснула кулачки,
прижав их к груди. – Пожалуйста! Можно?
-Можно. Ставрос?
-А я что, мне за сестру отвечать. – Он недоверчиво пожал плечами. – Она все
глаза выплачет, если ее не пустить. А сестра мне нужна, должен же кто-то за
мной узелки обрезать.
-Тогда ждите, когда позову. А на сегодня – доброй ночи.
Подобные обещания выполняют, чего бы это ни стоило. Амадей понимал
это, и, как ни странно, его это совсем не пугало. Он спокойно закончил все положенные дела и, улучив момент, выскользнул за дверь. Он знал, куда ему идти
и кого просить об одолжении.
Когда Амадей добрался до рощи, уже совсем стемнело; лиловые тени окутали деревья, от речки поднимался туман. Мальчик положил захваченный кусок
пирога на камень, отошел на пару шагов назад. Стоило ему моргнуть, как пирог
исчез, из-за камня раздалось хихиканье и что-то мелькнуло меж стволов. На
этом все волшебство и закончилось. Амадей стоял, переминаясь с ноги на ногу,
и с каждой минутой чувствовал себя все глупее и глупее. Он уже собрался уходить, как вдруг за его спиной раздался голос.
-Какой отважный юноша! – Это был не знакомый ему голос хогмена, скрипучий и ехидный, о нет, звучащий голос был совсем иным – нежным, прозрачным, мелодичным… только отчего-то у Амадея затряслись поджилки и перехватило дыхание. И он не стал оглядываться.
-На исходе мая, в ночь полной луны, пришел он в старую рощу, полную теней и шепотов. – За спиной засмеялись, будто рассыпая пригоршню хрустальных бусин. – Исполненный храбрости, он принес жертву страшному чудовищу, что обитало в полом холме.
-Ну уж и чудовищу, - не выдержал Амадей. – Господин холмовик оказал мне
честь отведать испеченного мною пирога.
37

-Хорошо сказано, мальчик. – Голос переместился куда-то влево, в сторону
реки. – Но ведь ты пришел сегодня не просто так, верно? Чего ты хочешь от
народа холмов?
Амадей озирался, безуспешно пытаясь разглядеть говорившую с ним.
-Меня ищешь?
Сумрак вспыхнул прямо перед глазами мальчика, и он зажмурился изо всех
сил, а когда осторожно открыл глаза, то увидел, что на верхушке камня сидит
девушка. Ростом как обычная человеческая девица, но всем остальным... Ее
длинное платье ниспадало легкими складками, открытые плечи и руки светились в лунном свете, на ножках красовались остроносые туфельки, а на голову
вместо шапочки был надет большой белый цветок. О лице красавицы Амадей
ничего не мог сказать, поскольку она прятала его в тени цветочных лепестков.
Он видел только ее волосы – длинные, перевитые серебряными лентами и жемчугами, темные как вороново крыло.
-Кто ты? – Шепотом спросил Амадей.
-Я – госпожа цветов. Как можно этого не знать, тем более, такому как ты, вздохнула девушка.
-Какому такому? – Не понял мальчик.
-Такому… белышу! – Поддразнила его девушка. – Ну, говори, зачем пришел?
-Я хотел попросить малый народ показать мне и моим друзьям, как танцуют
заяц, лиса и волк.
-Друзьям? – Переспросила она. – Или твоей маленькой подружке?
-И ей тоже. – Не стал спорить мальчик.
-Я могу отвести им глаза, и они увидят то, что ты хочешь им показать. Но тебя зачаровать намного сложнее – если только ты сам добровольно не поддашься. Ты хочешь увидеть танец зайца, лисы и волка?
-Очень хочу.
-Хорошо. Приходи завтра под закат в лес, что за рекой, только не заходи далеко от опушки. Друзьям своим скажи, чтобы шли за тобой след в след и не
шумели. Спрячьтесь в старом можжевельнике, что растет вокруг большой поляны. Будет вам танец.
Амадей кивнул. Подумав, он спросил:
-Как я могу отблагодарить тебя?
-Сейчас – никак, - засмеялась госпожа цветов, приподняв голову, и мальчик
успел увидеть тень ее улыбки. У него внезапно заныло сердце, и закружилась
голова. – Но когда-нибудь ты непременно отблагодаришь меня, Амадей. Не
бойся, я не забуду о твоем долге. А сейчас уходи. Все имеет свои пределы, и
мое терпение тоже. Убегай, мальчик.
38

На следующий день дети едва могли дождаться назначенного времени. Едва
солнце начало клониться к западу, они потихоньку выскользнули из дома и побежали мимо конюшни, по тропинке, ведущей к старой роще. Там они перешли
по камням реку и направились в сторону леса. Идти было недалеко, и вскоре
они вступили в тень высоких деревьев. Кьяра подошла к Амадею и взяла его за
руку.
-Идем? – Она заглянула ему в глаза, улыбнулась, отчего ее короткая верхняя
губка забавно приподнялась. – Ты же знаешь, куда?
-Знаю. – Амадей улыбнулся в ответ. Ему было так весело, как не было никогда в жизни.
-Не хватало еще, чтобы ты потерялась. – Ставрос взял сестру за другую руку.
– Ну, пошли, что ли. Пока ваши звери не разбежались. – Кажется, сумерки
настроили его на более доверчивый лад, и он больше не сомневался в словах
Амадея.
Они шли по весеннему лесу, держась за руки, молча; мальчики старались
приспособить свои шаги к шагам Кьяры, из-за чего то и дело спотыкались. Девочка озиралась в немом восхищении – она никогда прежде не бывала в настоящем лесу, где живут олени и разбойники, где деревья выше неба, а шаги глушит опавшая листва. Вскоре они дошли до указанного места. Ставрос нашел
удобное местечко, где они устроились втроем, укрытые колючими темнозелеными ветками. Время шло, дети терпеливо ждали обещанного чуда. Наконец, Ставрос разочарованно фыркнул.
-Так я и знал. Все это вранье… - и осекся, стиснув руку сестры.
Из-за дерева с противоположного края поляны вышел заяц. На двух задних
лапах, неторопливо, поглядывая по сторонам.
Тихо ахнула Кьяра, прижав ладошку к щеке. Слева на поляну выходила лиса,
точно так же, как и заяц – на двух лапах, подметая пышным рыжим хвостом
листву. Следом за ней появился волк. Амадей скосил глаза – у Ставроса был
раскрыт от удивления рот, а ресницами он хлопал так, что даже слышно было.
Звери прошлись по поляне, раскланялись друг с другом. Из-за старой, поваленной временем сосны вышли еще три зайца: у одного из них в лапах был барабан, у второго – ребек, у третьего – флейта. Музыканты уселись на лежащем
дереве и заиграли, да так ладно, что не всякий человек сумеет. Барабан глухо
отбивал ритм, ребек пронзительно вел мелодию, флейта украшала ее затейливыми переливами.
Волк, лиса и заяц взялись за лапы и начали танцевать. Поначалу они просто
водили хоровод, притоптывая и меняя направление хода. А потом, когда музы39

канты разыгрались, усложнился и танец. Звери сходились и расходились, отвешивали друг дружке поклоны, подпрыгивали и вертелись.
Дети пребывали в таком восторге, какой словами выразить невозможно;
ожившая сказка танцевала рядом с ними.
Наконец, мелодия начала стихать. Танцоры остановились, поклонились друг
другу и музыкантам и удалились с поляны; вслед за ними ушли и зайцымузыканты. Поляна опустела, тихим пологом опустился весенний вечер.
-Дома никогда в жизни не поверят, - выдохнул Ставрос.
-Вряд ли тебе стоит рассказывать об этом, - резонно заметил Амадей.
Тут послышался тихий всхлип, и оба мальчика посмотрели на Кьяру: она сидела на земле, и вид у нее был разнесчастный.
-Эй, ты чего?
Вместо ответа девочка горько заплакала.
-Я хочу потанцевать с ними! Почему они ушли так быстро?
Мальчишки переглянулись – и как, спрашивается, можно угодить такому созданию, чьи желания рождаются быстрее ветра?
-Не плачь, - Амадей потянул девочку за руку, поднимая с земли. – В другой
раз будешь смелее.
-Пойдем-ка обратно, - Ставрос отряхнул листья с одежды. – Темнеет уже.
Они вернулись той же тропой; Кьяра после совета Амадея успокоилась, повеселела и напевала услышанную мелодию. Вскоре ей вторили оба мальчика.
Они пели лесную песню, уходя с опушки, прыгая по камням, брызгаясь речной
водой, пели и не могли остановиться – так хороша была мелодия. И вслед за
ней к детям стали приходить слова – незамысловатые, простые, как и полагается словам истинной сказки.
-Я видел волка! – Вопил Ставрос, размахивая подхваченной с земли палкой,
как мечом.
-Лису и зайца! – Вторила ему сестра, подпрыгивая на ходу.
-Они плясали в ночном лесу!
-Все так и было, не сомневайся!
-Я видел волка, зайца, лису!!!
Амадей вдруг остановился, прислушался к чему-то и пропел разом целый
куплет, обращаясь к девочке:
-Век не забудет чудо узревший:
Звери вкруг древа ведут хоровод!
Волк, и лисица, и заяц потешный –
Спляшешь с ними и ты в свой черед.
40

Дети переглянулись, взялись за руки и закружились, распевая во все горло:
-Я видел волка, лису и зайца!
Они плясали в ночном лесу!
Все так и было, не сомневайся!
Я видел волка, зайца, лису!
Они кружились до тех пор, пока не повалились наземь, запыхавшись. Белый
полотняный чепчик Кьяры сбился на затылок, волосы цвета гречишного меда
выбились на волю и перепутались, Ставрос домахался руками до того, что лопнули шнурки, которыми крепились рукава его котты, Амадей во время последнего кульбита так дрыгнул ногой, что его башмак улетел куда-то в небо – словом, танец удался.
Потом они со всех ног бежали обратно на постоялый двор; пережитое чудо
опьянило их, сблизило и соединило нерушимыми узами.
На следующее утро семьи Тавма и Вермис уехали. Амадею ночная вылазка
сошла с рук, а вот брату с сестрой пришлось за нее ответить, но поскольку в
дороге детей особо не накажешь, они легко отделались.
На этом, мой любезный читатель, мы оставим нашего героя взрослеть и
набираться опыта в «Копченом хвосте». Амадею еще многому предстояло
научиться, его ожидали горы грязных котлов и тарелок, ему надлежало встретить и проводить сотни гостей из самых разных краев королевства. Его будут
пытаться переманить к себе на службу какие-то подозрительные господа из
Аль-Джелы, и только заступничество Живоглота спасет мальчика от похищения. После этого случая Горча начнет учить Амадея использовать нож не только на кухне. Его полюбит как родного внука заболевший в дороге ученый из
той же Аль-Джелы: старик был вынужден надолго задержаться на постоялом
дворе, и уход за ним был поручен Амадею. Эти несколько месяцев заменят
мальчику годы, не проведенные им в школе. Поваренка-слугу из «Копченого
хвоста» многое ожидает и, к счастью, больше хорошего, чем плохого. Лето
сменится осенью, осень уступит зиме, зима растает перед весной, а весна вырастет в лето. И это повторится не один раз, прежде чем для Амадея придет
срок покинуть место, куда он пришел, чтобы спокойно повзрослеть.

41

Глава четвертая, в которой наш герой отправляется навстречу судьбе
Прошло шесть лет со того дня, когда Амадей впервые перешагнул порог постоялого двора госпожи Стафиды. В самом «Копченом хвосте» мало что изменилось, разве что гуще стали заросли ягодных кустов в саду, да плющ совсем
затянул южную стену. Хозяйка почти не постарела, так, немного подобрела и
стала иногда позволять себе поспать после обеда. Горча вовсе не изменился,
Живоглот тоже оказался не по зубам времени.
А вот Амадей вырос, больше в высоту, чем в ширину, однако же сил набрался немалых; ему это было пока невдомек, но он становился очень хорош собой
– какой-то потусторонней красотой ожившей мраморной статуи. Год назад у
него сломался голос и вместо мальчишеского тенора образовался весьма приятный баритон. Благодаря помощи ученого из Аль-Джелы Амадей не только
прекрасно читал и писал, а еще знал основы натурфилософии, риторики и
арифметики; что касается книги стихов, с которой началось его обучение чтению, он помнил ее наизусть. И не только ее – уезжая, старик оставил мальчику
все свои книги. Там были и стихи, непохожие на те, что бережно хранил Горча,
однако их Амадей помнил не хуже, чем рецепты ки Стафиды.
Когда наступили гнилые осенние недели, «Копченый хвост» погрузился в
тишину, приправленную шелестом дождя и треском хвороста в печке. Все приготовления к зимнему сезону были сделаны, благо первая неделя ноября выдалась сухой и даже солнечной. Но как только последний месяц осени перевалил
за половину, небо будто распороли ножом, причем сразу в нескольких местах.
И полился нескончаемый, холодный, всепроникающий дождь. Амадею в эти
дни становилось не по себе, он старался без особой необходимости не выходить
на улицу и то и дело подходил к огню. Видно, так промерз шесть лет назад, что
память об этом не отпускала и посейчас. И каждый год, в тот день, когда ки
Стафида открыла перед ним дверь, и из холода ноябрьской ночи он шагнул в
тепло ее дома, Амадей ставил на окно масляный светильник. Будто тот потерянный мальчик, каким он был, все еще скитается где-то там, один-одинешенек
в ночи, и надо указать ему дорогу, чтобы он не потерялся.
День уже перевалил за половину, стемнело и похолодало, но дождь не прекратился. Горча и Амадей сидели у кухонного очага и играли в махшит, Стафида перебирала орехи, на коленях у нее спал кот. На решетке стоял котел с похлебкой – той самой, только теперь в эти дни ее варил уже сам Амадей.
Внезапно кот поднял голову, сощурился на огонь и принялся демонстративно
умываться лапой.
42

-Ишь, как старается, - заметил Горча. – Почудилось тебе, мышелов, какие
гости в это время?
И как ответ на его слова за окном раздался топот копыт; всадник подъехал к
самому крыльцу. Амадей вскочил, схватил светильник и побежал встречать
нежданного гостя.
Как ни странно, всадник не спешил спешиваться и заходить в дом. Выйдя на
улицу, Амадей поднял светильник повыше и смог разглядеть, что на коне – вороном и, судя по статям (уж Горча постарался ему объяснить все эти тонкости),
чистокровном жеребце, – сидел молодой мужчина, одетый для охоты или путешествия. Конь переминался с ноги на ногу, а наездник сжимал поводья, будто
не в силах их отпустить.
-Господин! – Обратился Амадей к приезжему. – Господин, ночь наступает.
Куда бы вы ни спешили, лучше переждать до утра под крышей.
Всадник повернул голову в сторону распахнутых дверей; Амадей успел разглядеть его лицо – и поразился тому, какая тоска была на нем написана, тоска,
никак не совместная с молодостью нежданного гостя. Будто его не приглашали
зайти в дом, а напротив, навсегда отказывали в праве перешагнуть через порог
в тепло и свет.
-Господин, окажите нам честь, - Амадей поклонился, - мы будем счастливы
принять вас.
Юноша пошатнулся, выпустив из рук поводья, но тут же похлопал коня по
шее и спрыгнул наземь.
-Вычистить и накормить, - и он передал поводья Амадею.
-Сделаю, не беспокойтесь, - подошедший Горча перехватил повод. – Займись
гостем.
Амадей проводил юношу в зал, подбросил в камин дров, принес из кухни вина, кувшин горячей воды и стакан. Он рассматривал гостя, пытаясь понять, какая нелегкая понесла его в лес на ночь глядя. А тот, казалось, не замечал вообще ничего, сел на край лавки и сгорбился, уперев локти в колени. Глаз Амадея
подметил слишком многое, что отличало юношу от их обычных гостей. Высокие сапоги мягкой кожи, перевязь со множеством литых украшений, а на перевязи меч – приметная вещь, сказать по правде. Плащ, подбитый мехом, серебряные филигранные пуговицы – не только на самой котте, но и на рукавах, мягкие перчатки – словом, гость оказался явно не из простых.
Амадей уже успел сбегать наверх, приготовить для приезжего комнату, а
спустившись, обнаружил, что тот ни к вину не притронулся, ни с места не
сдвинулся, как сидел, так и сидит. Как памятник на могиле. Такая отстраненность к общению не располагает, да и кто он такой? так, обычный слуга, негоже
ему навязываться к благородному господину. Все так, конечно, но… Амадей
43

знал, что делать – а когда знание шло из самых глубин его существа, становясь
чувством, он никогда ему не сопротивлялся.
-Господин, - Амадей присел рядом, положил руку на опущенное плечо гостя.
– Общая зала хороша, когда гостей много, а сейчас она только тоску нагоняет.
Не сочтите за дерзость, но я думаю, что вам будет гораздо уютнее на нашей
кухне. Может, вы почтите нас своим присутствием?
Гость повернулся к Амадею. На его усталом, почти измученном лице выразилось сначала удивление, потом смущение, а потом – радость.
-Благодарю за приглашение. Если я не помешаю вам, то…
-Прошу вас, - Амадей вскочил и сделал приглашающий жест. – Милости
прошу к очагу госпожи Стафиды.
В кухне Амадей усадил гостя на то самое место, где шесть лет назад сидел
сам, поставил перед ним здоровенную миску и до краев наполнил ее той самой
волшебной похлебкой, наполняющей и живот, и душу живительным теплом.
Положив рядом с миской несколько ломтей хлеба, Амадей оглядел кухню: все
ли так, как должно? Вот госпожа Стафида – приветливо поздоровавшись с гостем, она продолжила перебирать орехи, время от времени отхлебывая из кружки теплое вино. Горча вернулся из конюшни, сел на свое место и принялся
подшивать башмак. Кот лежит на лавке, прямо напротив очага, и мурлычет как
по заказу, раскатисто и бархатисто. Дрова горят ровно, благодатное тепло заливает всю кухню, а за окном шлепают по лужам тяжелые капли и свистит поднявшийся к ночи ветер.
Не печалься, гость. Пусть там, за окнами холод и непокой, и ветер с дождем
наперегонки стараются испортить путнику жизнь, но здесь, у нас, безопасно и
тепло, как и полагается дому. И мы искренне рады тебе, мы поделимся всем,
что у нас есть – похлебкой, тишиной и спокойным сном на сытый живот. Здесь
ты можешь забыть о своих манерах и уплетать простецкую еду из глиняной
миски, шмыгая носом и вытирая рот рукавом. Когда в твоей миске вдруг покажется дно, тебе не придется просить добавки, она появится сама по себе, и, кажется, будет еще вкуснее. А мы посидим рядом, чтобы тебе не было одиноко,
будто мы – твои старые слуги, которым ничего не надо объяснять, которые
знают и любят тебя с пеленок.
Амадей стоял в тени и наблюдал за оживающим на глазах гостем. Только что
помиравший от тоски бледный юноша орудовал ложкой так, что любо-дорого,
отогревался и успокаивался. Еще немного, и он сможет даже обрадоваться. И
Амадей знал, что нужно для этого сделать.
В годовщину его явления в «Копченый хвост» ки Стафида делала для него
запеченный сладкий крем, на сливках, с коричневой сахарной корочкой, воплощавший для слишком хорошо знавшего нищету мальчишки все благоден44

ствие этого мира. Удовольствие это было не из дешевых, поэтому порция крема
полагалась раз в год и только одна. Дождавшись, когда гость прикончит вторую
миску похлебки и откинется на спинку стула, отпыхиваясь и жмурясь, Амадей
поставил перед ним плоскую глиняную плошку, в которой и запекался его именинный, как его называла хозяйка, крем.
-Вечернюю трапезу обязательно завершают сладким, - серьезным тоном сказал Амадей, - это полезно для желудка и обещает хороший сон. Отведайте, господин…
-Диóнин. – Гость смотрел на десерт как ребенок – блестящими, бессовестными глазами. – Меня зовут Дионин. А тебя?
-А меня Амадей. Угощайтесь, Дионин.
Дважды просить не пришлось. Крем в мгновение ока исчез – и вот тут в
кухне воцарилась настоящая идиллия. Гость лучился искренним доверием и
удовольствием, хозяйка млела от гордости за десерт, который в такой глуши
мало кто сможет приготовить, и за хорошо вышколенного слугу, Горча и Амадей переглядывались, оба довольные как никогда.
-Мессер Дионин, - Горча поклонился гостю, - а что вы скажете насчет партии
в махшит? Весьма убаюкивает, скажу я вам, особенно если играть с таким бестолковым стариком, как я.
-Не верьте ему, - Амадей пропустил мимо ушей обращение «мессер», которого прежде ни разу не слышал от Горчи. – Он играет как сам аш-Шудах. Я еще
ни разу у него не выигрывал.
-Принимаю вызов, - Дионин улыбнулся и жестом пригласил старика сесть
напротив.
Амадей налил в два глиняных бокала вина, разбавил его водой, тихо кипевшей в котелке на краю решетки, в бокал гостя добавил щепотку кардамона и
ложку белого меда (чтобы спалось спокойно и без снов), а Горче оставил как
есть, старик любил чистый вкус. Подал бокалы игрокам и сел рядом с хозяйкой,
чистить горох. Твердые горошины скользили под его пальцами, шуршали и потрескивали сухие стручки, а он осторожно рассматривал лицо гостя – наконецто открытое и обращенное к свету.
Юноше было не более двадцати лет, черты лица его были словно выведены
скульптором – четкие, чистые линии, ни единого изъяна. Уголки черных глаз
Дионина были слегка опущены вниз, что придавало выражению его лица некоторую скорбность, которая, впрочем, совершенно исчезала, когда он улыбался.
Бледно-смуглая кожа, темные блестящие волосы, маленький шрам, рассекающий левую бровь. «Настоящий принц, вроде того, что написал целых пять десятков слезливых сонетов – вместо того, чтобы увезти свою милую, да и любить ее в свое удовольствие», - подумал Амадей.
45

Между тем, партия в махшит приобретала для Дионина неутешительные перспективы – Горча разогнал его фигуры по краям игровой спирали, а самые важные намертво блокировал.
-Ки Стафида, - обратился Дионин к хозяйке, - я хотел спросить вас, вы всегда
оставляете светильник на окне в такие ночи? Я заплутал в лесу и уже думал,
что в нем и придется провести ночь, как вдруг увидел свет – он мелькал среди
деревьев, мне поначалу показалось, что он движется… примерещилось, наверно. Так я и вышел к вашему дому.
-Мой молодой господин, - ответила Стафида, - это целая история, и я с радостью расскажу ее вам.
«Великолепно!» - Про себя отметил Амадей. – «Сказка на ночь – то, что
надо, последнее слово в песне нынешнего вечера».
-Сегодня, как и в последние пять лет, светильник зажег Амадей. Он делает
это в память того дня, когда пришел к нам. Шесть лет назад, в такую же скверную, холодную ночь дождь лил как из ведра и ветер норовил сорвать крышу с
курятника. Я никогда не жаловалась на сон, мой господин, но в тот вечер никак
не могла уснуть. Ну просто места себе не находила, словно потеряла что-то и не
могла найти. А что успокаивает лучше работы? Вот я и раздула огонь в очаге,
зажгла светильник и села перебирать каменную крупу, ведь мелкая галька не
лучшая приправа в супе. Сижу я себе, камешки из мешка выбираю, как вдруг…
- Стафида сделала большие глаза, отложила в сторону орехи и продолжила.
-Как вдруг слышу – стучится кто-то в дверь. Кого ветром принесло, спрашивается? Кликнула пса своего, и пошла посмотреть. Открываю дверь – а на пороге у меня мальчонка стоит, промокший насквозь, от холода трясется, а сам беленький весь, будто из первого снега слеплен. Я, признаться, поначалу его за
хогмена приняла, они ведь затейники известные, могут и не так глаза отвести.
Ну откуда посреди эдакой глуши ребенок мог взяться? Но пригляделась и вижу
– нет, никакой он не холмовик, обычный человеческий сын, только белый не
по-человечески. Спрашиваю его…
-Ты кто такой? Чего тебе надо? Откуда ты взялся? - Улыбаясь, повторил ее
вопросы Амадей.
-А он мне отвечает, да так толково и честно, что сразу видно стало – будет из
него толк. Вот так. И скажу я вам, мой господин, не было ни единого дня, чтобы я не порадовалась тому, что зажгла свет, и мальчик нашел дорогу к моему
дому.
-А какими судьбами ты пришел сюда? – Спросил Дионин у Амадея.
-Такими же, какими и вы. Оказался один ночью в лесу, шел, куда глаза глядят – и вдруг увидел впереди свет. Если бы не бессонница ки Стафиды, к утру
46

холод из меня всю жизнь бы выпил. Поэтому я этот день почитаю как день своего второго рождения, а первого я и не знаю.
-Получается, это твоя счастливая судьба привела меня сюда. - Дионин не
удержался и сладко зевнул. Амадей только этого и ждал.
-Вечер всем хорош, особенно когда ведет в постель, - он встал и взял с окна
светильник. – Позвольте, я провожу вас в вашу комнату.
-Да… пожалуй, неплохо бы и поспать. - Гость встал, поблагодарил хозяйку и
старика, и пошел вслед за Амадеем, освещавшим ему дорогу.
В комнате Амадей помог Дионину снять сапоги, проверил ставни, взбил подушку.
-Спите спокойно, мой господин. Ставни крепко закрыты, дверь заприте изнутри. Вода в кувшине, свеча в изголовье. И вот вам компания, - с этими словами Амадей подпихнул ногой крутившегося рядом кота, - пустите его в ноги,
он греет лучше любой грелки. Отдыхайте, мой господин, спите, сколько захотите, никто вас не потревожит, обещаю.
Дионин сидел на кровати, сонно щурясь на свечу. Было очевидно, что как
только он разденется, зароется в одеяла и опустит голову на подушку – так тут
же и уснет, сраженный наповал здоровым молодым сном.
-Доброй ночи, мой господин.
Амадей спускался в кухню, и сердце его пело. Он не просто встретил гостя,
но смог дать ему именно то, чего жаждала его душа, о чем он мечтал втайне
даже от себя самого. То, что Амадей мог чувствовать чужие мысли, понимал
любого с полуслова, читал людей как яркие книги с картинками – это уже было
для него осознаваемой силой. Как это получалось, объяснить было невозможно,
но действовало безотказно.
В кухне, меж тем, кипела работа – Горча разделывал кролика, Стафида заливала теплой водой мясо в вечном котле.
-Не рановато ли? Еще пять дней до первых гостей, - спросил Амадей, вытягивая из-под лавки корзину с кореньями.
-За ним приедут, - пояснила хозяйка, кивнув в сторону комнат. – Скорее всего, уже завтра. Он потерялся ближе к вечеру, когда темнота льется как вода, вот
они и потеряли его след в лесу. Но завтра точно найдут. К обеду и поспеют.
-Ах вот как… - Привычным жестом Амадей повязал передник, и нож так и
замелькал в его руках. – Ну, тогда точно стоит приготовиться заранее. Голодные охотники – эти, я вам скажу, вечный котел ополовинят в один присест.
-Скажи, белыш, - Горча все еще называл так Амадея, - ты понял, кто к нам
сегодня пожаловал?
47

-Ты хочешь сказать, что наш гость очень важная шишка в Шэлоте? Откуда
же мне его знать, я к домам таких как он и подойти не мог.
-В Шэлоте… Это вряд ли. Засиделся ты в нашей глуши, мальчик. Тринакрия
хоть и остров, но она очень большой остров. Лично я всегда предпочитал АльДжелу, потому как во Влихаде слишком шумно, Гринстон пропах рыбой, а
Трискелион мне был не по чину. Впрочем, ты должен увидеть все своими глазами. А сейчас будет лучше, если ты займешься супом. Всему свое время.
На следующий день распогодилось: дождь прекратился, небо прояснилось до
светло-серого, и даже земля просохла. Гость проснулся только после полудня;
спустился в кухню, поздоровался со Стафидой и с охотой принялся за пирог с
требухой. Пока он неторопливо ел и беседовал с хозяйкой, подошли Горча и
Амадей.
-Доброго дня, - пожелал Дионин подошедшим.
-И вам, мессер. Выглядите против прежнего неплохо, - Горча протянул хозяйке взятый в коптильне окорок, - думаю, довольно будет.
Амадей свалил у очага дрова, присмотрелся к гостю – выспавшийся, умытый,
сытый парень, и никакой скорби на лице. Ишь, как пирог уписывает. Такой довольный, что любо-дорого.
Уложив дрова, Амадей прислушался – в тишину осеннего дня вмешивались
какие-то звуки… кажется, к ним скоро пожалуют еще гости.
-Ты тоже их слышишь? – Дионин встал из-за стола. – Это за мной. Пойду,
встречу их самолично.
Через несколько минут во дворе «Копченого хвоста» остановились два всадника. Амадей был спокоен – он видел, что приехавшие были не просто почтительны с Дионином – они действительно были счастливы, что нашли его, они
обнимали его, хлопали по спине, и на лицах их явственно читались облегчение
и радость. И Дионин тоже явно был доволен тем, что его нашли. Накрыв на
стол, Амадей помчался на кухню – гости намерзлись и наплутались по лесам, и
накормить их было делом милосердия.
-Два камерани и один луковый.
-Почему так? – Стафида уже привыкла, что Амадей никогда не ошибается в
выборе супа для гостя, но ей до сих пор было любопытно, как у него это получается.
-Они голодны, но разборчивы. Рыжий носом поводит что твоя гончая. Так
что камерани, но запечем слегка – чтобы они свой аппетит не проглотили.
-А луковый?
-А луковый Дионину. Он недавно пирог с потрохами съел, ему плотного супа
не надо. И поострее, ки Стафида, не жалейте перца.
48

В четыре руки они живо управились: обжарили пшеничные гренки, ломти
ветчины, сладкую репу и маленькие луковички, ошпарили порей и сельдерей.
Все это выкладывалось слоями в глиняные миски, заливалось бульоном из вечного котла, посыпалось самым острым сыром – и отправлялось в печь, ненадолго, только чтобы сыр расплавился.
Выбор оказался верен и на этот раз. Амадей следил, чтобы гости ни в чем не
испытывали недостатка, рассматривал их и прислушивался к разговору.
Один из приехавших за Дионином был среднего роста, худощав и очень
ярок: породистое тонкое лицо, крыжовенно зеленые глаза и рыжие волосы, обрамляющие высокий лоб. Одет он был почти так же, как и Дионин, двигался с
изяществом кота, идущего по краю карниза, его длинные пальцы, унизанные
кольцами, то и дело поглаживали холеную бородку. А еще он был изрядно лопоух, и при этом не пытался это скрыть, напротив – в его ушах поблескивали
крупные бриллианты, а левое вдобавок было украшено массивным каффом.
Получилось впечатляюще – ухо топорщилось и само по себе, и острыми шипами из черного золота.
Второй заметно отличался от спутника хотя бы тем, что человеком не был.
Высокий, длиннорукий орк пригнулся, входя в дверь, иначе расцарапал бы
свою лысую голову о притолоку. Тяжелый, подбитый медвежьим мехом плащ
он небрежно свалил на скамью, уселся и вытянул к огню ноги в подкованных
сапогах. Повадками орк напоминал сторожевого пса, причем неоднократно
травленного. Живоглот, обычно не удостаивавший постояльцев и взглядом, к
этому гостю подошел и поздоровался. Амадей успел заметить, как они показали
друг другу клыки и, кажется, остались довольны знакомством.
-Ваше высочество, когда ты в следующий раз решишь на ночь глядя исчезнуть в глухом лесу, предупреди, что делаешь это по своей воле, чтобы я успел
уговорить тебя передумать. - Лопоухий готов был с ногами залезть в камин и
вполне отчетливо постукивал зубами. – Чтоб мне всю жизнь одну воду пить,
мы с пяти утра тебя по лесам разыскиваем! Я в жизни так не мерз! Давай в следующий раз ты будешь теряться в садах Влихады, - и он подмигнул Дионину.
-Не уезжай один. – Орк ограничился этим советом и взялся за ложку.
-Бедный я, несчастный принц. – Дионин улыбнулся. – Захотел немного потосковать, погрустить в одиночестве, - так нет, и здесь вы меня настигли. Я думал, вы приедете ближе к вечеру. А вот и мой суп. О боги. Вот это благодать.
Дайте поесть спокойно, потом все расскажу.

49

-Они называют его «ваше высочество», - сообщил Амадей на кухне. – Но при
этом обращаются на ты.
-Принц Дионин, - покачал головой Горча. – Сын Гиласа, короля Тринакрии.
Вот кого приманил твой свет, Амадей.
-Не запугивай его, Горча, - отозвалась хозяйка. – Нам без разницы, кто эти
молодые господа, лишь бы расплатились. Ну, что еще?
-Ки Стафида, верзиле супа мало. Таких мясом задабривают.
-Твоя правда, белыш. – Хозяйка оглянулась на очаг. – Кролик готов. Забирай
и тащи на стол.
Появление кролика орк воспринял более чем благосклонно, а вот рыжему
хватило и камерани. Он откинулся на спинку стула, потягивал вино и с интересом оглядывался.
-Что за место, Дионин? Кухня здесь приятно удивляет, согласен. Я такого супа в жизни не ел, даже во дворце. А в остальном… куда тебя занесло?
-А лучше мне было замерзнуть в лесу, да, мой лопоухий друг? Чем осквернить себя соломенным тюфяком и шерстяным одеялом. Если бы не «Копченый
хвост», я бы ночевал под деревом в мокром снегу. А уж какой подарок я здесь
получил! - Дионин подмигнул Амадею, - Но ты не поймешь, поэтому я тебе ничего не расскажу. Амадей! Подойди сюда.
Амадей приблизился к гостям, поклонился.
-Знакомься, это мои лучшие друзья: Цатх - Пара Слов и Рейнар Бреттиноро.
А это, друзья мои, Амадей, преемник мэтра Панфило, который превзойдет его
во всем и станет славой нашего королевства.
Рыжий присвистнул, орк ограничился пристальным взглядом и пожатием
плеч.
-Мессер Дионин, - Амадей постарался не выдавать своего волнения, - я бесконечно вам признателен за доброе слово, но я бы не прочь узнать, кто такой
мэтр Панфило и что я должен сделать, чтобы не обмануть ваши надежды. Если
он был придворным альбиносом, тогда, конечно, я вас не разочарую.
-Постой-ка, - названный Рейнаром Бреттиноро озадаченно смотрел на принца, - ты хочешь сказать, что трактирный слуга из глухомани способен заменить
мэтра Панфило?
-Ага. – Дионин выглядел весьма довольным собой. – И погоди ты со своим
высокомерием, успеешь еще начваниться. Пока этот парень утром трудился,
хозяйка показала мне его книги. Амадей, умеешь ли ты читать и писать?
-Умею, мессер.
-А как насчет арифметики?
-Прошел «Начала» Аль-Джазира.
-Натурфилософия?
50

-Знаю «Великий флорарий», «Законы и установления природного царства»,
«Описания Тринакрии и материковых земель», «О светилах» Сорана эр-Риды.
-Парень, да кто тебя учил? – Изумился Рейнар. – Это же первая ступень университетского курса!
-Четыре года назад у нас остановился ученый из Аль-Джелы, мэтр Ибн Сина.
Он сильно заболел в дороге и был вынужден задержаться: сначала долго выздоравливал, потом ждал лета, потому как в холода путешествовать не мог, а
для него все, что холоднее кипятка, теплым называться недостойно. С сентября
по июль он у нас жил, я это хорошо помню. Читать и писать меня еще до того
выучил ка Горча, я ему за то вечно благодарен буду. Но мэтр Ибн Сина так за
меня принялся – я думал, не выживу. А уж как интересно было, милостивые
государи, того и не передать.
-Тебя учил сам Ибн Сина? – Рейнар изумился еще сильнее. А потом вдруг
перешел на шаммахитский язык. – Да хранит его Вседержитель! А по какой
грамматике вы занимались?
-По его собственной. – Не замедлил с ответом Амадей. Он свободно говорил
на шаммахитском; практиковаться получалось нечасто, но он никогда не упускал случая переговорить с тамошними купцами на их языке. – И он проследил,
чтобы я выучил ее наизусть. И подарил мне все книги, что были у него с собой.
Когда сам мэтр уехал, они продолжили его дело.
-Ну что, убедились? – Дионин торжествовал. - Парень образован не хуже
любого придворного бездельника.
-Лучше многих. – Подал голос Цатх.
-Но Дионин, этого недостаточно, чтобы заменить мэтра Панфило!
-Милостивые государи! – Амадей был не в силах более терпеть неизвестность. – Да кто такой этот ваш мэтр?
-Мэтр Панфило был мастером ритуалов. – Ответил ему Дионин. - Амадей,
кажется, я начал не с того конца. Позови-ка сюда твою хозяйку.
Они сидели за одним столом, на одном краю принц с друзьями, на другом –
обитатели постоялого двора.
-Кирия Стафида, я, Дионин, принц Тринакрии, прошу вас отпустить Амадея
в мою свиту – ежели он будет согласен за мной последовать. – Дионин старался
придать своему голосу всю возможную официальность.
-Вы оказываете ему честь, ваше высочество. – Хозяйка была польщена, но
головы не потеряла. – Я желаю Амадею только добра, поэтому позвольте спросить, на какую судьбу вы забираете его?
-На славную, вне всяких сомнений, - ответил Дионин. – Обещаю вам.
51

-Мессер Дионин, - Горча внимательно смотрел своим единственным глазом
на принца, - мы не станем скрывать, что Амадей сирота…
-Я сын старьевщика! – А вот «сирота» не считал нужным скрывать свое происхождение и прятать его за мнимым сиротством.
-А я – эльфийская принцесса! – Горча даже пристукнул по столу кулаком. –
Амадей, если ты рос в семье старьевщика, это не делает тебя его сыном!
-Мой отец ни за что не взял бы в дом чужого ребенка, он и своих-то едва замечал. Не надо представлять меня лучше, чем я есть. Чего доброго, еще придумаете, что я сын знатной госпожи, которая ехала по лесу, да и обронила меня из
седельной сумки.
-Сынок. Я был в Шэлоте спустя полгода после твоего появления у нас. Да-да,
не делай таких глаз. Я не мог не посмотреть на того отца, что привел своего десятилетнего сына ноябрьской ночью на тракт и оставил там одного, с добрым
напутствием. И я видел твою семью. Живы-здоровы, есть нечего, поэтому пьют
и бездельничают. И разрази меня гром, мальчик, если в тебе есть хоть капля их
крови! – Горча помолчал и добавил:
-Я лишь хочу сказать, что ты совсем одинок, Амадей. Здесь ты был под присмотром, как птенец в гнезде. Кто присмотрит за тобой там, где никому до тебя
не будет дела?
-А знаете, ка Горча, я не вижу ничего плохого в легенде Амадея. – Рейнар
Бреттиноро в задумчивости поглаживал рыжую бородку. – Мой дед говаривал –
если хочешь спрятать что-то, прячь внизу и в грязи. Так что пусть остается пока
сыном старьевщика. Воля нашего принца возвысит его и с таким происхождением.
-Ваша правда, господин, - кивнул старик. – Не будем торопить события.
Пусть мальчик живет своей судьбой.
-Почему выгнали? – С интересом спросил Пара Слов, слегка наклонив голову
в сторону Амадея.
-Совсем лишним стал, - пояснил Амадей. – Сколько себя помню, мессер, жил
в Шэлоте, никому не мешал, разве что матери, когда есть просил. Мы с братьями как-то сами справлялись почти со всем, а с чем не могли – помогали друзья.
-Воровал небось? - Интерес Цатха к персоне Амадея явно возрос.
-А как же. – Хмыкнул парень. – И ни разу не попался, мессер. Улица и не захочешь – а научит. Раз померз, два поголодал, три поколотили – а на четвертый
тебя уж не догонишь, и хлеб за пазухой припасешь, и теплый угол найдешь.
-Отличное воспитание, - засмеялся Рейнар. – В самый раз для дворца. Знаешь
что, Дионин, я, пожалуй, присоединюсь к твоей просьбе. Кирия Стафида, отпустите парня с нами. Довольно ему в вашем гнезде сидеть. Не курицу же вы из
него растили.
52

-Я-то отпущу. - Хозяйка все еще не была уверена. – Так ведь вы еще не растолковали ему, чего от него хотите. Чьим-то преемником стать…
Дионин помолчал, подбирая слова.
-Двор моего отца многолюден. Ему служат архитекторы и садовники, повара
и декораторы, стражники и тьма всякого другого люда – одних министров с десяток наберется. Но есть одна придворная должность, на которую попасть почти невозможно, да никто и не стремится, ибо не человек ищет этого места, но
оно само его находит. Я говорю о месте мастера ритуалов.
-Мэтр Панфило отвечал за устройство всех значимых событий в столице –
будь то праздник, прием заморских гостей, похороны или свадьба первых лиц
Тринакрии. – Продолжил Рейнар. - Его приглашал первосвященник, чтобы боги остались довольны и не пришибли его молнией. Его наперебой звали в свои
дома спесивые придворные и до отвращения богатые купцы, чтобы их праздник
затмил своим великолепием сияние солнца.
-Ни минуты покоя. – Цатх в очередной раз оправдал свое прозвище. Похоже,
орк никогда не говорил больше двух слов кряду.
-Мессеры, - чуть севшим голосом спросил Амадей, - разве мыслимо одному
человеку справиться с такой работой? Как удержать в одной руке столько
вожжей?
-Ну что ты, мастер ритуалов всегда набирал себе доверенных людей, - ответил ему Рейнар. – Музыканта, повара, декоратора. Им он поручал воплощать
свой замысел. Понимаешь, дружок, испечь пятиярусный торт может любой
кондитер, а вот сделать так, чтобы этот торт стал событием – такое редко кому
под силу. Мастер ритуалов не стоял у плиты и не развешивал цветочные гирлянды - он создавал для нас праздник.
-Вы говорите о мэтре Панфило как о прошлом, - заметила хозяйка, - что с
ним сталось?
-Мэтр был уже немолод, - помолчав, ответил сам Дионин. – Но он не стал
дожидаться, когда немощь одолеет его, и ушел. Куда – никто не знает. Просто
исчез из дворца на исходе лета. Он не оставил по себе преемника, только все
свои книги и записи, все эскизы для прошлых празднеств. Еще он оставил
письмо для того, кто придет на его место. И записку для меня – в ней он просил
найти ему замену. Мэтр был мне добрым другом, и я не мог пренебречь его волей. Но никто не казался мне достойным взять оставленные им бразды правления – до вчерашнего вечера, Амадей. Сегодня у меня нет ни тени сомнения в
том, что сама судьба привела меня сюда. Ты рожден стать мастером ритуалов.
И ты им станешь, даю слово. Теперь твоя очередь, - и принц подмигнул оторопевшему слуге.
53

-Мессер Дионин, сначала я должен спросить позволения. - Амадей посмотрел
сначала на хозяйку, потом на Горчу. – Ки Стафида, ка Горча! Вы вырастили
меня. Вы были мне лучшей семьей, чем я заслуживал. Что скажете? Достоин ли
я последовать за принцем Тринакрии? И справитесь ли вы без меня? Вам нужен
помощник, не спорьте, ка Горча!
-Мы справимся, белыш, добрый ты мальчик! – Хозяйка потрепала его по белоснежным волосам. – Сын мясника будет счастлив стать слугой в «Копченом
хвосте». А тебе пришла пора развернуть крылья. Отправляйся с принцем и превзойди все его ожидания.
-Сынок, если я чего и хотел от жизни, так это увидеть тебя рядом с достойным господином. Но о такой удаче я и мечтать не смел. – Горча поклонился
принцу. – И да будет дозволено мне сказать, мессер Дионин, что и вы о такой
удаче не помышляли.
Все посмотрели на Амадея. Покраснеть он не мог, но в жар его все-таки бросило. Он встал.
- Мессер Дионин, я стану вашим мастером ритуалов, даю в том слово. Почту
за честь служить вам, - и он склонил голову перед принцем.
-Надо выпить. – Лаконично подвел итог сцене Пара Слов.
-Дело говорите, мессер, - кивнул Горча. – А не случалось ли вам служить в
гарнизоне Аль-Джелы?
-Брат служил.
-Ах вот как. Амадей, что стоишь? Забыл, где вино ждет?
И Амадей сорвался с места и помчался за стойку. Он уже взял себя в руки;
даже в такие минуты, когда решается судьба и сердце колотится вчетверо быстрее обычного, ему нельзя отпускать себя на волю чувств. Особенно теперь, когда его заботой станут чувства столь многих.
Выпитое вино унесло торжественность минуты; вскоре за столом царил живой разговор, прерываемый только смехом. Амадей принес из кладовой сыр и
копченые свиные ребра, маринованный чеснок и топленый гусиный жир в глиняной плошке – намазанный на хлеб, он получше любого паштета будет, говорила Стафида и у него не было причины ей не доверять. Прикинув, он прихватил пару колец кровяных колбасок – с ними как-то повеселее будет, подумалось
ему. Словом, стол, за которым сидели его прежние и нынешний хозяева, оказался уставлен блюдами и приобрел радующий глаз вид. Прикинув, что принесенного хватит на пару часов, Амадей неслышно выскользнул за дверь, прихватил сверток с кухонного стола и фонарь со свечой, накинул плащ и вышел в
темноту осеннего вечера.
54

Он не знал, получит ли благословение от хогменов, или же они – почти как
всегда – заберут принесенное и провалятся сквозь землю, но уехать из этих
мест, не попрощавшись с малым народцем, было не по нему. Амадей быстро
шел к роще, тропинка сама стелилась ему под ноги. Свет фонаря выхватывал из
темноты то придорожный камень, то поваленный ствол, то заросли осота. Дойдя до места, Амадей положил сверток на высокий камень, перевел дыхание и
отошел на пару шагов.
-Господин хогмен, я пришел попрощаться. – Юноша поднял фонарь повыше.
– Благодарствую за все. Славно вы меня тогда искупали. И танец тот я никогда
не забуду.
-К танцу я не причастен. – Хогмен уже сидел на камне; и как только успел? Это госпожа цветов тебя удостоила. Что, уезжаешь?
-Да. Пора и честь знать.
-Ты был хорошим соседом, мальчик. Госпожа уже спит, иначе она непременно вышла бы проводить тебя. Однако же она мне голову откусит, если я отпущу
тебя без присмотра. Так-так, подумаем. – Хогмен забавно сморщил и без того
похожее на вяленую ягоду личико и пошевелил кончиками длинных ушей. –
Тебе нужен фамилиар, мальчик. Чтобы и присмотрел, и остерег, и защитил. Это
я могу. А ну, поставь свой фонарь и стой спокойно.
Амадей послушно опустил фонарь наземь. Хогмен чем-то шуршал, напевая
себе под нос.
-Готово. Он уже рядом. Только не верещи как девчонка, - и он захихикал.
Амадей прислушался: опавшие листья шелестели – но не как под ногой или
ветром, звук, поначалу совсем слабый, усиливался – и затих возле него. А потом юноша почувствовал, как змея вползает по его ноге, скользит по телу,
оплетает шею, соскальзывает на плечо, спускается по руке – и замирает, обвив
запястье. И поначалу показавшаяся ему большой, змея будто умалилась, сжалась; точно так же сжался до стона его крик, задавленный на вздохе.
-Можно посмотреть? – Едва дыша, прошептал Амадей.
-Смотри.
Амадей поднял с земли фонарь и осветил свою левую руку – вокруг его запястья, уцепившись зубам за собственный хвост, обвивалась змейка толщиной в
палец. Ее глазки поблескивали в свете фонаря, чешуя угольно-черного цвета
была сухой и прохладной на ощупь.
-Его зовут Шеш. Привыкай, теперь он с тебя не слезет, - снова захихикал хогмен. – Вы без труда поймете друг друга. Для чужих глаз он будет обычным
нитяным оберегом на твоей руке. А для тебя – намного большим, мальчик.
Считай его благословением народа холмов. Ну, пора прощаться.
55

Амадей медленно опустил руку с фонарем, другую прижал к сердцу. Оно
снова заныло, как тогда, когда тень улыбки госпожи цветов задела его.
-Я не прощаюсь, господин хогмен. Не навсегда, только на время мы расстаемся с вами.
-И то верно. – Холмовик вскочил на ноги. – Ну, бывай, Амадей. Удачи тебе
там, куда собрался.
И откуда-то из-под земли, еле слышным вздохом, до ушей Амадея донеслось:
-До встречи, снежное дитя…
-Ну все, вали отсюда, парень. Неровен час, разбудишь госпожу цветов, хлопот не оберешься. – Хогмен подпрыгнул и исчез уже в прыжке, осенний вечер
спрятал его под своим плащом, укрыл от людских глаз.
Амадей постоял еще с минуту, потом отвесил глубокий поклон и поспешил
домой, поминутно поднося к щеке левую руку и прикасаясь губами к сухой чешуйчатой коже.
На следующий день, после позднего завтрака они собрались в путь: Дионин с
друзьями и Амадей. Сборы его были недолгими, он только спросил позволения
взять с собой все свои книги, все десять драгоценных книг – и одиннадцатую,
подаренную на прощание Горчей. Ту самую, с которой началось его обучение
грамоте. Стафида настояла, чтобы Амадей принял от нее деньги; тебе полагается жалование, твердила она, и не спорь, а не то огрею поварешкой. Так что
Амадей разжился небольшим кошельком с невеликим, но собственным содержимым.
Лошади, вычищенные, сытые и отдохнувшие, ждали во дворе. Амадей улучил минутку и пришел попрощаться с Живоглотом. Пес был единственным, кто
не одобрил его отъезд, и демонстративно ушел на конюшню.
-Не сердись, старина. Мне, по правде сказать, страшно, аж поджилки трясутся. А вдруг я опозорюсь? Я же ничегошеньки не знаю кроме кухни, если разобраться, - Амадей присел рядом с Живоглотом и гладил его седую голову. –
Они так все в меня поверили, а мне от этого еще хуже! Ну прямо тошно!
-Не трусь. – Цатх-Пара Слов стоял в дверях, и в его желтых глазах явственно
читалось сочувствие. – Тебе есть куда вернуться, парень. Это здорово утешает
на первых порах. А если сейчас сдашься – протухнешь здесь, и проклянешь то,
что так полюбил.
Живоглот поначалу оскалился на Цатха, но потом опустил голову и лизнул
ладонь Амадея.
-Что-то разговорился я. Пошли, только тебя ждем.

56

После слов орка на сердце у Амадея полегчало. И в самом деле, едет он по
своей воле, в столицу, в свите принца – да кто угодно полжизни бы отдал, чтобы с ним поменяться!
-Будьте здоровы, кирия Стафида! Долгих вам лет, кириос Горча! – Дионин
сердечно распрощался с обитателями «Копченого хвоста», взлетел в седло, взял
поводья. – Цатх, возьми к себе Амадея. Гляди веселее, Амадей, довольно королевству и одного печального принца, - и Дионин подъехав поближе, ободряюще похлопал его по плечу.
-В добрый путь, - Горча, присевший на пороге, поднял в прощальном жесте
руку, Стафида помахала из окна – судя по ее довольной улыбке, принц не забыл
щедро с ней расплатиться.
Проезжая мимо старой рощи, Амадей спросил у своих спутников:
-А какая она, столица?
-О, она прекрасна! – Мечтательно протянул Рейнар, заводя глаза под лоб.
-Как преисподняя, - ухмыльнулся орк, пришпоривая коня.

57

Глава пятая, короткая, но познавательная, в которой нам предстоит
погрузиться в историю Тринакрии
Мой любезный читатель, оставим на время наших путников, все равно ничего особо интересного их пока не ожидает – только мокрый снег, редколесье да
темнеющий вдали одинокий замок, где они и намерены переночевать. Обратим
наши взоры к землям, по которым они путешествуют, – к королевству Тринакрия.
Надо тебе сказать, мой любезный читатель, что еще триста лет тому назад
этого королевства и в помине не было. Обитаемый Мир не знал, что находится
за Краем Света. Но однажды молодые боги, близнецы Гарм и Фенри, сыграли в
одну простую игру, в итоге которой привычный облик земли изрядно изменился: землетрясения, ураганы, наводнения и прочие способы коренного изменения ландшафта прошлись по тверди как рука скульптора, сминающая глину. И,
пожалуй, самым заметным результатом буйства стихий стало исчезновение исполинской горной цепи, отделяющей Обитаемый Мир от Края Света, – горы в
одночасье стали морским дном, а обширные земли, спавшие за ними, частью
затонули, частью сдвинулись с прежнего места. Так появился на свет огромный
остров, названный людьми Тринакрия.
Остров был настоящим подарком, припасенным богами для удачливых искателей приключений. Он вырастал из бирюзовых волн как драгоценность в
оправе из скал: розовых, мерцающих вкраплениями слюды на юге и черных, иззубренных ветрами на севере. Невысокие горные цепи разделяли остров на долины, защищенные от ветров и непогоды, плавные линии холмов украшали
пейзаж, не давая ему выродиться в монотонность степи.
Климат здесь был благодатен и не стремился превратить жизнь человека в
непрерывное испытание; лето было долгим и теплым, без удушающей жары и
нездоровых ветров, зима позволяла отдохнуть и напитаться влагой земле – и
уходила, оставляя после себя ощущение, какое бывает после крепкого, спокойного сна. И, разумеется, при таком ласковом обращении и обилии пресной воды
остров зеленел и цвел, радуя глаз. Здесь не было корабельных лесов Одайна
или невероятных цветов Нильгау; но розы Тринакрии не уступали розам Шаммаха, виноград затмевал виноградники Эригона и Арзахеля, вместе взятые,
стрелы кипарисов пронзали небо, а раскидистые сосны устилали землю ковром
мягкой, длинной хвои. В заливе Метони росли рощи апельсиновых и лимонных
деревьев, и ветер в пору их цветения наполнял весь остров тонким, дразнящим
ароматом.
58

И повсюду цвели цветы: с ранней весны, начиная белоснежными хрупкими
первоцветами, похожими на островки нерастаявшего снега, через все долгое
лето, до первых осенних бурь. Роскошные и неприметные, всех возможных оттенков и форм, на камнях и под водой, благодатные и ядовитые – видно, перед
тем как уснуть в священной нильгайской земле, Калима щедрой рукой рассыпал над островом свои дары.
Первым свои права на Тринакрию заявил Шаммах – это его купцы первыми
переплыли бурное море и высадились на песчаной южной окраине. Первый город на острове, Аль-Джела, был построен по образу прекрасного Ирема, только
вместо реки его разрезал надвое узкий и извилистый морской пролив, перегороженный у выхода в море цепями.
Следом за южанами приплыли за своей долей удачи уроженцы Краглы – неразговорчивые, скупые северяне. Они заняли скалистое северное побережье, и
оно тут же завоняло рыбой. Их город-гавань, Гринстон, был похож на рыбацкую сеть, расчертившую квадратами окрестность.
Как и следовало ожидать, без малого сто лет мирного сосуществования закончились войной за право называть Тринакрию свои королевством. Попеременно передавая знамя победы из рук в руки, люди изнемогли, и через тридцать
лет война угасла как огонь без дров. И вот тогда на остров явилась третья сила.
Вновь пришедших не связывала принадлежность к старой империи или королевское подданство; сказать по правде, они были не самым большим войском
наемников – по большей части, родом из Арзахеля и из Маноры, южане, крикливые и пестрые как попугаи.
Во главе их стоял Аригетто Бреттиноро, потомок древнего арзахельского рода, унаследовавший одни только долги и амбиции. Он был необычайно умен,
прозорлив, бессердечен и корыстен. С таким характером обычно достигают
успеха – или заканчивают на виселице, это уж как сложится.
Южане основали свой первый город – Влихаду, оставили в ней тех, кто приплыл жить так, как жил. А те, кто приплыл, чтобы жить получше прежнего,
солдаты-альмугавари, выстроились в колонны, проверили, легко ли выходят из
ножен широкие тесаки, перехватили короткие копья и пошли вслед за Аригетто, выкрикивая свой боевой клич: «Проснись, железо!»
В скором времени вся Тринакрия была завоевана арзахельским кондотьером.
Аригетто не стал сносить с лица земли и без того немногочисленные города
предшественников, он оставил их нетронутыми (разумеется, после того как забрал все самое ценное) и предложил своим солдатам селиться в опустевших
домах. Потихоньку остров начал вновь оживать; потомки шаммахитов попрежнему предпочитали Аль-Джелу, но вполне охотно основывали торговые
59

дома во Влихаде и других восточных городах. Северяне вновь отстроили Гринстон, укрепили дамбы, возвели верфи и принялись строить корабли, чтобы у
молодого королевства был достойный флот. Не сказать, чтобы все это происходило тихо-мирно, но со временем раздоры улеглись и поросли быльем. Остров
принял всех; привычки и традиции шаммахитов, северян, суртонцев и выходцев из городов юга Обитаемого Мира перемешались как ингредиенты в вечном
котле, чтобы со временем образовать восхитительное варево. По прошествии
десятков лет северянин уже не задавался вопросом, откуда взялись сухие рассыпчатые печенья и цветочные ликеры у него на столе, шаммахит по происхождению украшал резьбой потолочные балки своего дома и охотно запивал
пивом копченую салаку, потомок суртонцев как само собой разумеющееся обувал кожаные сапоги и привязывал рукава к котте.
Аригетто Бреттиноро, подчинив себе все земли Тринакрии, сам определил
место столицы. В центре острова возвышалась гора Трискелион – не заоблачная, но вполне внушительная, с живописными пологими склонами. Ее и указал
кондотьер приглашенным из Эригона архитекторам и инженерам. Пока они ломали голову над планом будущей столицы, Аригетто уже решал еще один немаловажный вопрос: а именно, престолонаследия. Он был абсолютно уверен в
своей способности держать Тринакрию в кулаке до конца своих дней, однако
этого ему было мало – он хотел передать ее по наследству, чтобы никто больше
не мог сказать про род Бреттиноро, что в нем наследуют только дыры в карманах.
Вскоре кондотьер оказался перед весьма нелегким выбором, ибо претендентки на трон нового королевства, дай им волю, выстроились бы в очередь у входа
в его шатер и при этом вряд ли обошлись без драки. Своей принцессы ему не
предложил только Суртон. Аригетто совсем немного поразмыслил и похитил
младшую дочь суртонского императора, когда она прогуливалась по морю в
разукрашенном лентами и цветами кораблике. За галерой Аригетто не смог бы
угнаться и сам северный ветер. Этим поступком кондотьер определил одну из
незыблемых традиций королевского дома Тринакрии – брать невест за морем, и
обеспечил ему уважение со стороны Суртона. Принцесса Мэй оказалась не по
годам умна и очень хороша собой; она смогла стать для Аригетто не только необходимым атрибутом начинающего монарха, но и возлюбленной подругой.
Благодаря ее влиянию двор кондотьера приобрел достоинство и упорядоченность, перестав быть похожим на курятник поутру.
У Аригетто и его принцессы родились двое сыновей и дочь. Так что он мог
быть спокоен – было и что наследовать, и кому, и с полным на то основанием
возложил на свою рыжую голову корону. Первый король Тринакрии поселился
60

в замковом укреплении на вершине Трискелиона и оттуда наблюдал, как растут
стены его дворца, расходятся по склонам улицы, закладываются фундаменты
первых роскошных особняков. Шли годы, и столица королевства из стратегически важного пункта превратилась в богатый, красивый и своенравный город.
Следующим королем Тринакрии стал старший сын Аригетто, Лорка, названный так в честь предка, к которому Аригетто питал необъяснимую симпатию –
возможно, потому что был так же рыж. Лорка взял в жены старшую дочь императора Шаммаха, и вместе с ней в королевство пришла мода на регулярные сады, мраморные купальни и роскошь. Наследник Лорки чуть понизил планку,
взяв в жены дочь правителя Маноры; однако же за ней он получил такое приданое, что от его излишков Трискелион получил водопровод, булыжные мостовые, новые надвратные башни и больницу для бедных. На основные средства
король построил себе флот.
Незначительные разногласия между следующим по очереди королем и его
сестрой привели к тому, что в ожидании совершеннолетия своего сына правила
все-таки сестра, королева-регент, Лаура Терпеливая. Ее сын, Флориан, был во
всем подобен своему воинственному предку; при нем вновь зазвучал клич королевской гвардии: «Проснись, железо!» и Тринакрия вступила в войну, на этот
раз за своими пределами. Флориан был захватчиком, но не безумцем; ему хватало ума не доводить свое войско до истощения и вовремя возвращать корабли
на родной остров. Его единственный сын, Гираут, унаследовал от отца талант
полководца и утроенные амбиции. Получив отказ от герцога Арзахельского, не
пожелавшего отдать свою дочь за представителя слишком молодой, по его
мнению, династии, на исходе весны Гираут привел под стены самого старого и
могущественного города Обитаемого Мира весь свой флот. Боевым галерам
Тринакрии не было равных, и солдаты короля, альмугавари, которым была
обещана богатая добыча, не устрашились ни высоких стен, ни грозных башен,
ни многократно превосходящего арзахельского войска.
У Гираута были припасены свои козыри. Во-первых, от верных людей он
знал, что Арзахель беззащитен со стороны моря: командующий флотом, бывший по совместительству фаворитом герцога, обращался с кораблями как с
овцами и продавал все, что только мог с них состричь – снасти, паруса, оружие… Личностями покупателей он не интересовался. Между тем, полновесное
шаммахитское золото перекочевало в его карманы из личной казны вдовствующей королевы Тринакрии: с помощью своих соотечественников-купцов она
вырвала самые острые зубы у хищника, с которым вышел на поединок ее сын.
Во-вторых, Гираут был высокого мнения о шаммахитских ученых и не жалел
денег для их обустройства в Трискелионе. Поэтому у него был лучший во всем
61

мире порох и отличные осадные орудия, не бьющие по своим в самый неподходящий момент. Он начертал на своем щите солдатский клич «Проснись, железо!» и сам провозгласил его перед первым штурмом городских стен.
С началом зимы Арзахель пал. Его жители, те, кто поосмотрительнее, покинули город еще летом, а вернувшись, много чего недосчитались – но хотя бы
могли пересчитать по головам своих домочадцев. Альмугавари, покидавшие
город, еле шли, сгибаясь под тяжестью награбленного. Гираут сдержал свое
слово – и на три дня отдал город своим солдатам, запретив трогать лишь квартал гобеленщиков. Он пообещал своей матери, что перевезет его весь целиком в
Трискелион, вместе с мастерами, станками и даже картонами. Свою невесту
Гираут нашел в отдаленном предместье, в убогом приюте под крылом Дочерей
Добродетели; герцог отправил ее туда в самом начале осады, приказав обращаться как с незаконнорожденной. Бедная девушка и во дворце не была особо
любимой и ценимой персоной, а уж в приюте и вовсе хлебнула лиха. Так что
нет ничего удивительного в том, что она встретила Гираута как долгожданного
освободителя и первое, что сделала, обменявшись кольцами с женихом, сгоряча
приказала разрушить приют, а всех добродетельных дочерей отправить в солдатский бордель. Выслушав ее, Гираут понимающе покачал головой:
-Фьяметта, сердце мое, я разделяю твои чувства, но пойми же и меня – даже
среди моих альмугавари нет настолько бесноватых, чтобы польститься на злобных старух. Солдаты поднимут меня на смех, а то и оскорбятся, ежели я предложу им эдакое угощение, морщинистое да беззубое. Нет, дамочки-то как раз
может, и обрадуются твоей воле, но вот солдат мне придется потом по всей
округе отлавливать, разбегутся же!
Фьяметта было надула губы, но, посмотрев на толкущихся во внутреннем
дворике прежних своих тюремщиц, похожих на окаченных водой куриц, не выдержала и засмеялась.
-Отпусти их. – Гираут погладил девушку по исхудавшей щеке. – Поверь мне,
так будет лучше. Зачем тебе дурные сны в будущем? К тому же каждому жестокому завоевателю нужна нежная спутница, чтобы он не оскотинился вконец
и люди не только боялись его, но и любили бы. Стань моей лучшей половиной,
Фьяметта. А взамен я стану твоей худшей.
-Я согласна. – Отдышавшись после последовавшего поцелуя, дочь герцога
Арзахельского спросила: - Вы уже нашли третий тайник моего отца?
И узнав, что не нашли и второго, охотно изъявила желание лично указать хорошо знакомые ей места.

62

Гираут Завоеватель вернулся в Трискелион вдвое богатым против против
прежнего, с войском, меньшим наполовину, но оставшаяся половина была довольна и горда, с заметно увеличившимся флотом (все распроданное прежним
командующим флотское имущество неожиданно нашлось в указанном купцомшаммахитом месте, и корабли живо привели в годный для плавания вид) и с
молодой женой. Отдельной флотилией король вез своей матери достойный подарок – квартал гобеленщиков.
У Гираута и Фьяметты был только один сын, Гилас, и две дочери – Аурелиана и Миора. Теперь ты знаешь, любезный читатель, какие занятные предки у
печального принца Дионина, но рассказ о них еще не закончен.
Гилас, младший ребенок в королевской семье, стал воплощением самых заветных ее чаяний. Силой и отвагой он радовал отца, красотой и обходительностью – мать, сестры любили его за веселый нрав. Правда, был у него один основательный недостаток, обнаружившийся с возрастом – юноша оказался чересчур ветреным, склонным раздавать красавицам обещания, о которых почти сразу же забывал, получив желаемое. Родители изредка пеняли сыну, но не более
того.
Шло время, и Гирауту Завоевателю пришла пора навеки переселиться в королевскую усыпальницу. Он не успел женить сына и, умирая, доверил это нелегкое дело своей супруге. Фьяметта дождалась завершения официального траура и перед коронационными торжествами поставила сыну условие – или он
женится не позднее, чем через год, или не будет ему ее благословения на коронации. Гилас не раз убеждался в твердости характера матери, поэтому перечить ей не стал; и это было то обещание, о котором он не только не позабыл после торжеств, а напротив, принялся исполнять со всем возможным, даже чрезмерным усердием. Молодой король отправил своих послов во все империи и
государства старого Обитаемого Мира, в надежде найти за морями ту, единственную и прекраснейшую. И она нашлась.
Дочь суртонского императора, больше похожая на фарфоровую куколку, чем
на живую девушку, прибыла в Трискелион спустя полгода с небольшим после
начала поисков. Ее приняли при дворе, оказав все мыслимые почести, сестры
короля шутили, что если Аригетто Первому пришлось самолично отправляться
за суртонской принцессой, то их брату ее доставили чуть ли не на золотом подносе – тем более, что такая миниатюрная красавица на нем вполне бы поместилась. Гилас отшучивался, но не так метко, как раньше; он вообще как-то погрустнел, разлюбил прогулки по дворцовым садам и все больше времени проводил у матери, вникая в дела королевства.
Прошел месяц, полный суеты и расточительства, и, наконец, все было готово
к королевской свадьбе. Торжество было назначено на июльский полдень, а ве63

чер предшествующего дня был посвящен приему у вдовствующей королевы.
Фьяметта очень любила сады – и в эти светлые летние сумерки она приказала
накрыть столы среди цветов. Гостей было немного, лишь самые приближенные
тихо обсуждали подробности завтрашнего события.
-Как похолодало! – Пожаловалась Филлис, сестра короля. – Будто зима выдохнула.
-И правда, ужасный холод, - и ее сестра поежилась. Все были разодеты полетнему, июльские вечера на Тринакрии обычно теплые и ласковые.
Вскоре зимнее дыхание почувствовали все гости; тяжелым, мертвенным холодом тянуло из глубины сада.
-Что это? – Невеста указывала на траву. – Трава побелела…
-Это иней, дитя мое. – Ответила королева. – Гилас, уведи свою невесту во
дворец, не хватало еще, чтобы завтра она чихнула вместо согласия.
-Не спеши, Гилас.
От этого голоса, прозвучавшего из сгустившихся сумерек, у всех гостей
кровь застыла в жилах. Он был нежен и чист, но вместе с тем внушал ужас, как
ледяная сталь, прижатая к горлу.
-Не спеши.
Из сада вышла девушка, очень красивая, одетая в простое зеленое платье, не
скрывающее ее беременности. Она не смотрела ни на кого, кроме Гиласа, будто
не было вокруг толпы разодетых гостей, умолкнувших в тревожном ожидании.
-Неужели ты думал, что сможешь всю жизнь прятаться от меня? – Она запрокинула голову и невесело засмеялась. - И ты не расстаешься со своим стальным ножом, любимый, даже спишь с ним под подушкой… ты так боишься меня
и моего народа?
-Кто эта девушка, сын?.. – начала было королева, но замолчала, прерванная
одним только взглядом незваной гостьи.
-Ты предал меня, Гилас. – Гостья откинула со лба прядь вьющихся темных
волос. – О, вы скоро поймете, каково это – быть подданными короля-предателя!
Я Первоцвет, дочь короля народа холмов. Эта земля также и наша, мой народ
жил здесь задолго до того, как нога первого человека ступила на земли Тринакрии. Если люди забыли об этом – им напомнят.
-Первоцвет, прошу тебя… - У Гиласа побелели даже губы, в глазах застыл
страх.
-Да, ты просил меня. И я ответила тебе согласием, разве ты забыл, муж мой?
Поначалу я подарила тебе свою любовь, а потом – и свою судьбу. Когда умер
твой отец, мой скрепя сердце согласился на наш брак, - и она вытянула руку, на
64

которой сверкало кольцо. Королева пригляделась и ахнула – это было ее кольцо, она подарила его сыну с условием, что он наденет его своей невесте.
-И, хотя никого из твоего народа не было на нашей свадьбе, свидетелей на
ней было достаточно – если бы ты стал ее отрицать, но ты же не станешь, Гилас? – Она опустила руку. – Я знаю, тебе пришлись не по душе некоторые наши
обычаи, однако разве это причина покидать меня, отказываться от нашего еще
не рожденного сына? Но ты струсил, любимый. И бежал.
-Прости… - Еле слышно простонал король.
-Нет. Я простила бы тебе и трусость, и слабость, но не ее, - и Первоцвет указала на невесту, застывшую как драгоценная заводная игрушка. – Ты променял
меня на это тщедушное ничтожество? Ты не просто предал, ты меня унизил.
Брошенная мужем жена, что может быть более жалким? Разве что сам муж,
дрожащий от страха перед возмездием.
Первоцвет вновь подняла руку – в ее сжатом кулаке отсвечивало лезвие. Это
был каменный жертвенный нож.
-Я проклинаю тебя, Гилас, король Тринакрии. Да не будет тебе ни покоя, ни
счастья до конца твоих дней. Как ты предал меня, так пусть предаст тебя твой
рассудок. Как ты унизил меня, так пусть унизит тебя твое сердце. Пусть смешаются твои мысли, зачахнут твои добродетели, стань позором и печалью для
своего дома! И никогда – никогда! – да не будет у тебя сына, кроме нашего, которого я заберу вместе с собой!
С последними словами она поднесла нож к своему горлу и недрогнувшей рукой перерезала его, прочерчивая по белоснежной коже страшную темную полосу. Темно-зеленая кровь вырвалась на свободу, потекла, пульсируя, по тонкой
шее. Первоцвет разжала пальцы, уронила нож и тихо опустилась на траву, как
срезанный серпом цветок.
-О нет, любимая, нет! – Гилас, наконец, смог преодолеть мертвенное оцепенение; он бросился к умирающей, упал на колени… внезапно он замер, сжал
руками голову и закричал – но не как от горя, а как от боли.
Когда кричащего, не сознающего себя короля унесли, королева, опустившаяся на траву рядом с самоубийцей, негромко скомандовала:
-Господин Хейм! - И королевский медик, бывший в тот вечер среди ее приглашенных, подошел к ней. – Мне нужен мой внук. Вы знаете, что нужно делать. Поспешите, пока ребенка еще можно спасти.
И медик Хейм сделал свою работу. Прямо на праздничном столе, скинув
наземь стекло, серебро и цветы, своим походным скальпелем, неизменно хранимым в сафьяновом футляре у пояса, он вырезал ребенка из утробы умершей
матери. Подхватив маленькое тельце, врач перерезал пуповину и окунул мла65

денца в огромную чашу для омовения рук, в прохладную воду с плавающими
цветочными лепестками. В ответ на такое обращение младенец возмущенно завопил.
-Славный мальчик, ваше величество! – Хейм держал на руках наследника
престола, не зная, радоваться этому или ужасаться.
-Отличная работа, друг мой! А ну-ка, дайте его мне, - и королева приняла вопящего внука на руки. – Вы только посмотрите, какой чудесный малыш! Не
плачь, мое сокровище! - И она принялась укачивать его, укутав в свою шелковую шаль. – Позаботьтесь, мессер, чтобы его мать подготовили к достойному
погребению в королевской усыпальнице. И пришлите в мои покои кормилицу и
няньку.
Гираут Завоеватель, мирно спящий в мраморном склепе, мог гордиться своей
женой. Фьяметта перехватила упавшие было поводья королевской власти и
правила уверенной и твердой рукой. Королева-регент при безумном короле и
младенце-наследнике, она не позволила ни начаться смуте, укоротив всех засомневавшихся придворных ровно на голову, ни посягнуть на границы острова –
все, попытавшиеся было урвать лакомый кусочек ее земель, остались и без добычи, и без рук. Она распорядилась похоронить мать ее внука в отдельной усыпальнице, выстроенной в королевском некрополе. Принцессу – неудавшуюся
невесту королева не стала отправлять восвояси, поскольку кроме стыда и забвения ее в Суртоне ничего не ожидало. Девушка получила статус приемной
дочери, жила вместе с сестрами Аурелианой и Миорой, а через пять лет вышла
замуж за главу банкирского дома Квиати и уехала в Манору.
Что касается короля, то первый месяц после смерти Первоцвет он пролежал в
нервной горячке, то проваливаясь в забытье и никак не реагируя на попытки
врачей помочь ему, то тихо плача от невыносимых головных болей, то погружаясь в сон, наполненный кошмарами. По прошествии месяца он как будто
пришел в себя – но лишь для того, чтобы навсегда с собой расстаться. Это был
совсем другой Гилас. Прежний был отважен и умен – этот боялся собственной
тени и не мог разобрать детской азбуки. Прежний был обходителен и приветлив – этот временами грубил как трудный подросток, а то прятался под стол,
чтобы оказаться незамеченным. Порой с ним случались припадки, когда он
становился зол и драчлив, угрожал своим домочадцам, мог наброситься с кулаками на прислугу. Гиласу отвели самые отдаленные покои в старом крыле
дворца, и оставили доживать свой век королем без власти.
Его сына королева растила как законного наследника престола. Ни у кого не
возникло сомнений в законности его происхождения; королевство народа холмов молчаливо признавалось куда более древним, чем династия Бреттиноро.
66

Повзрослев, Дионин статью стал очень похож на своего молодого отца, но
его глаза, печальные и нездешние, и неуловимая улыбка напоминали о матери.
-Так что сам понимаешь, парень, поводов для грусти у нашего принца хватает. – Рейнар ткнул кочергой в камин, разворошив прогорающие поленья. – Ну
что, довольно с тебя на сегодня?
-Пожалуй, что да. Благодарю вас за рассказ, мессер, такое нельзя не знать,
если собираешься служить принцу.
Амадей улучил момент, когда Рейнар остался один в каминном зале, и осторожно попросил рассказать о своем господине. Тот согласно кивнул и рассказал
Амадею, знавшему историю правящей династии лишь по деяниям королей
прошлого, невеселые подробности дня нынешнего.
-Мессер Рейнар, еще один вопрос, с вашего позволения. Вы носите ту же фамилию, что и его высочество?
-Ага. – Рыжий подмигнул собеседнику. – Моя мать – его родная тетушка
Миора, а сестры короля от родового имени не отказываются, мало ли что. Все
потомки Аригетто Первого – Бреттиноро навсегда, но править королевством
может только потомок по мужской линии. Так что я легко отделался. Мы с Дионином подружились еще в детстве, я буду на пять лет постарше… не буду
скрывать, было удобно иметь под рукой маленького принца, чтобы валить все
на него. Но если кто-то пытался обидеть его – я в долгу не оставался.
-А мессер Пара Слов?
-Цатх? Его отец командует альмугавари, королевской гвардией. Цатх был
примерно твоих лет, когда они познакомились. У дворцового псаря случился
удар, и его не самые дружелюбные питомцы вырвались на волю из загонов.
Наш принц прогуливался в парке, убежав от нянек, и увидел, как травленый пес
ростом с теленка собирается сожрать мелкого щенка. В неполные пять лет Дионин уже знал, что такое долг защитника, и побежал спасать того, кто слабее.
На его счастье, Цатх оказался среди тех, кто собирал разбежавшихся собак, и
ловил аккурат того самого, проголодавшегося. Он успел схватить мальца, поднять его и подсадить на дерево, ну, а потом ему пришлось выяснить отношения
с псом. Тот своими челюстями переломал ему кости левой руки, которой юный
орк закрывал свое горло, саму руку разорвал в лохмотья – в общем, удары цатхова ножа псину отвлекли, но не сразу. Парень потом пару месяцев руку в лубках носил. И как-то так получилось, что они с принцем подружились. Оркам
плевать на предсказания и проклятия, и Цатха не смущали обстоятельства происхождения Дионина.
- А есть те, кого смущают?
-Конечно. Он же принц. Легче всего искать пятна на солнце.
67

В замок путники прибыли уже поздним вечером; хозяин был в отъезде, эконом принял гостей с подобающим почтением, накормил, сопроводил в отдельные комнаты. Амадею было очень непривычно то, что его принимали как важного гостя, и не надо было бросаться вести лошадей в конюшню и таскать горячую воду наверх в комнаты. Он старался на первых порах не привлекать к
себе внимания, почти не говорил, но внимательно слушал и смотрел в оба глаза, чем заслужил одобрение Рейнара.
-А ты неглуп. Задержись после ужина у камина, надо поговорить.
Они проговорили заполночь; знатность не застила глаза Рейнару, он знал себе цену – но не пытался обесценить других. Во всяком случае, к Амадею он
был настроен дружелюбно.
Через неделю путники оказались во владениях одного из придворных, сосланных королевой в отдаленное поместье за грехи, недостаточные для более
серьезных воспитательных мер.
-Думаю, мы заглянем к мессеру Дамиано. Во-первых, он засиделся в своем
поместье. Во-вторых, Амадею не помешает его помощь, да и ты, Рейнар,
наверняка скучал по старому…
-Козлу, - закончил за принца Цатх.
-Он обещал ее величеству закончить свой труд к лету, - отозвался Рейнар, скажем, что приехали проверить его усердие.
-Так он нам и поверит, - и Дионин повернул коня в сторону видневшихся изза леса башенок.

68

Глава шестая, в которой герой узнает чужую тайну
и обзаводится новой одеждой
Мессер Дамиано обитал в огромном особняке из розового известняка, в
окружении причесанного, ухоженного парка. Сам дом не отличался строгостью
линий, фасад пестрел множеством кудрявых излишеств, а вот избытка людей не
наблюдалось – челядь либо попряталась, либо была занята делом и попусту не
разгуливала. Путники подъехали к парадному входу, спешились и увидели, как
распахиваются высокие двери и по ступеням почти вприпрыжку сбегает сам
хозяин, спеша приветствовать гостей.
Мессер Дамиано был невелик ростом и пухл, как сдобная булочка – ручки,
щечки, животик круглились и румянились, подозрительно золотые волосы, разделенные на прямой пробор, напомаженные и завитые, напоминали столярную
стружку, тщательно приклеенную к голове, глаза сияли, карминные губы улыбались. Одет он был с тонко выверенной роскошью и удобством; цвета наряда,
лазурный и шоколадный, гармонировали как небо и земля – то есть безупречно.
Амадей присмотрелся к хозяину дома и почувствовал, что за раскрашенным
фасадом спрятано нечто двойственное, смешивающее симпатию с неприязнью;
тут же юноша понял, что и сам оказался в фокусе пристального внимания: хлопоча, кланяясь, восклицая, всплескивая пухлыми ручками, Дамиано успел бросить несколько острых, оценивающих взглядов в сторону альбиноса.
-Познакомьтесь, мессер, Амадей – наш будущий мастер Ритуалов, - принц
передал поводья коня будто из-под земли появившемуся слуге.
-Ваше высочество, я вижу, вы все-таки не пренебрегли просьбой Панфило.
Что ж, как всегда ваш выбор говорит о многом.
Они уже открыто посмотрели друг на друга, Амадей поклонился, Дамиано
ответил тем же.
-Мессер Дамиано, мы неделю не видели хорошей ванны. – Плаксиво пожаловался Рейнар. – И белья не меняли.
-Самоотверженность и лишения, - буркнул себе под нос Цатх.
-О боги! – Хозяин дома воздел руки к небу. – Да как же вы живете, мессеры?
В дом, немедленно прошу в дом! Горячие источники всем хороши, а особенно
тем, что ванна вам будет готова – не успеете раздеться. И вы, мессер Амадей,
не стесняйтесь, проходите, будьте как дома.
-Мессер Дамиано, - поднимаясь по широким ступеням, негромко попросил
Дионин хозяина, - я прошу вас – помогите Амадею.
-Все понял, ваше высочество! – Дамиано закивал головой как суртонская
кукла-болванчик. – Благодарю за доверие. И за возможность работать с таким
экземпляром.
69

-Ну-ну, Дамиано! – Засмеялся принц. – Не смущайте моего слугу. Мы у вас
немного задержимся, так что времени у вас предостаточно.
Ожидавшая их купальня была идеальным прообразом всех купален мира. Это
не был скромный пристрой к прачечной, подворовывавший ее воду и тепло, и
не темная комнатка, полная мокриц и украшенная разве что разводами плесени.
О нет, под ванные покои возрастного купидона Дамиано было отведено целое
крыло первого этажа его особняка. В них были просторная раздевалка с мраморными полами и диванами в шаммахитском стиле, теплая комната, обшитая
душистым кедром, – там можно было посидеть на каменных скамьях в клубах
горячего пара или вытянуться прямо на прогретом полу. Потом следовало
пройти в горячую комнату, где в нескольких неглубоких бассейнах бурлила вода из источника, на подставках были разложены морские губки и серебряные
изогнутые скребки, стояли сосуды с мыльными растворами и душистыми маслами. В глубокой нише было устроено что-то вроде водопада, под которым
можно было смыть с себя все грехи заодно с пылью и потом. Из горячей комнаты выходили в просторный светлый зал, украшенный колоннами, посредине
которого был большой бассейн, наполненный прозрачной прохладной водой.
Бассейн был так велик, что в нем впору было плавать. Вдоль стен стояли деревянные диваны и кресла, на них были разложены купальные простыни, льняные
полотенца и одежды для гостей – мудрый хозяин выбрал для них шаммахитские джеллабы, просторные, не стесняющие движений, легкие.
-За такое купание можно и душу продать, - выдохнул Рейнар, погружаясь в
горячий бассейн. – О боги, как же я мечтал об этом… - и он ушел под воду,
пуская ртом пузыри.
-Даже у меня такой купальни нет, - искренне пожаловался Дионин, поворачиваясь под горячим водопадом. – Не подумай, Амадей, с дворцовых обитателей грязь кусками не отваливается, но чего-то в наших купальнях не хватает.
-У тебя такой роскоши нет, - пробулькал рыжий, - уж прости за правду. Здесь
каждую мелочь подбирали как слово в песню. Обрати внимание – стены обшиты не шаммахитским кедром, как во дворце, а нильгайским – он пахнет гораздо
нежнее.
-И сквозняков нет, - подал голос Цатх.
-И все линии плавные, как берега речки, - высказался Амадей. - Это успокаивает глаз.
Он наслаждался горячей водой, так же, как и его фамилиар – Шеш сполз с
запястья юноши и неторопливо плавал по бассейну, выписывая восьмерки и
круги.

70

-Похоже, вы тут все знаете толк в комфорте, - Дионин кивнул Амадею. – Да,
старик Дамиано иногда кажется… - и он покрутил пальцем у виска, - но в своем
роде он уникум.
Вода в огромном бассейне, куда они, оттерев грязь недельного путешествия,
попрыгали с довольными воплями, взбодрила их, разморенных и разомлевших.
Вдосталь наплававшись, они переоделись в джеллабы и отправились вслед за
слугой в трапезную, ибо после такого купания есть им хотелось немилосердно.
И вот тут Амадея постигло разочарование. Суп, поданный в расписной фарфоровой супнице, разлитый серебряным половником по фарфоровым же тарелкам, есть было решительно невозможно. После супов вечного котла этот был
похож на воду, в которой Амадей выполаскивал тарелки. Юноша съел пару ложек и отодвинул тарелку, стараясь не привлекать к себе внимания. Однако его
разборчивость не ускользнула от глаз хозяина.
-Вы не голодны, юноша?
В ответ живот Амадей предательски заурчал.
-Простите, мессер Дамиано. Я подожду жаркого.
-А что не так с супом, позвольте спросить?
-Говори как есть, Амадей. – Посоветовал Рейнар, возя ложкой по дну тарелки. – Должен же хоть кто-то отважиться и сказать правду!
-Эту воду из-под вареных яиц нельзя даже называть супом, мессер. – Амадей
с сожалением покачал головой. – Это все равно, что сравнивать ваши купальни
и деревянную лохань в прачечной.
-Странно… - Димиано отложил ложку. – Признаться, я никогда не любил
супы, но этот не кажется мне так уж плох.
-Значит, вы никогда не ели суп из вечного котла.
-Из вечного котла? Друг мой, это же давным-давно утраченный секрет
одайнской кухни!
-Может, в Одайне его и утратили, но в «Копченом хвосте» я его пять лет
поддерживал.
-Подтверждаю. – Дионин из вежливости съел не более четверти тарелки. –
Амадей служил на постоялом дворе, там подают такие супы, что я думаю поначалу отправить его на дворцовую кухню, чтобы он научил старшего повара
своему искусству, и только потом подпущу его к записям мессера Панфило.
Жаркое тоже оказалось так себе, оно было красивым, но несъедобным: фазан
в оперении, обложенный яйцами из запеченного теста, был сух как трут, начинка же тестяных яиц напоминала клейстер.
Спас положение обильный и удачный десерт; видимо, хозяин дома был сладкоежкой. Убрав почти нетронутого фазана, слуги уставили стол слоеными конвертами с грушами, мягким сыром и брусникой, жареными пирожками с
71

изюмом и орехами, запеченными кремами с глазированной сахарной корочкой,
трубочками конноли со взбитыми сливками, шоколадными рассыпчатыми печеньями, глубокими блюдами с шаммахитскими сладостями, тонущими в розовом или лимонном сиропе; запахло ванилью, корицей, кардамоном, цедрой и
горячим сливочным маслом, над блюдами парили облачка сахарной пудры, над
чайником с драгоценной суртонской заваркой витал ароматный пар. Все это
выглядело так, будто все предыдущие блюда были поданы для отвода глаз,
только чтобы соблюсти традиции и в свой черед освободить стол для истинного
короля – десерта. Гости наперегонки тянули свои руки к грудам сладостей, перешучивались, и, не смущаясь, облизывали слипающиеся пальцы. Цатх загреб
себе целое блюдо пирожков и любому, пытавшемуся стянуть у него хоть один,
показывал свои немаленькие клыки. А Амадей дотянулся до конноли – он никогда прежде не ел этого десерта, придуманного кондитерами Влихады, и теперь наверстывал упущенное.
Гости встали из-за стола сытые и довольные, как дети. Хозяин пожелал им
хорошего отдыха, а слуги проводили их по комнатам, благо уже наступил
поздний вечер.
Заперев дверь, Амадей улегся на кровать и с блаженным выдохом растянулся
на расшитом шаммахитским узором покрывале. В такой постели ему еще не
приходилось спать, да и в такие комнаты он прежде не был вхож. Стены, обшитые кожаными тиснеными обоями с тонко вызолоченными арабесками, пол,
устланный мягким шерстяным ковром, немногочисленная, но дорогая и удобная мебель, на славу протопленный камин – все говорило о внимании к гостям
и желании очаровать их. Амадей зевнул, глаза его слипались.
-Шшшшто, расслабилссся? Малышшша накормили сссладким… – Шеш
сполз с руки и свернулся на покрывале. Сейчас он заметно вырос, став с руку
длиной.
-Шеш? – Амадей сел, протер глаза. – Что-то не так?
-В доме такого хххозяина? – Сверкнул глазами змей. – Неушшто ничего не
замечаешшшь?
-Нет, - пожал плечами Амадей. – И потом, я вообще-то не сам по себе здесь.
А в свите принца. – Он честно старался не важничать.
-Оххх ты, какая вашшносссть! – Насмешливо прошипел Шеш. - Запомни, малышшш – ты всссегда и весссде сам по себе. Сссудьба твоя такая. Расссчитывай
на сссебя, не обманешьссся.
Он сполз на пол, у двери поднял голову, оглянувшись.
-Не ссспи, пока я не вернусссь.
И, уменьшившись, проскользнул под дверью.
72

Амадей встал, зажег обе свечи на каминной полке, раздул затухающее пламя;
вернувшись в кровать, он обнаружил, что спать уже не хочет и все внимательнее и внимательнее прислушивается к ночной тишине. Он вспоминал хозяина
дома. Смешной толстячок с явно крашеными волосами и губами, разодетый в
батистовое белье и цветной атлас, любящий сладкое, - что тут может быть такого опасного? Амадей мог припомнить разве что похожего типа, жившего в
Шэлоте – тот любил приглашать в свою карету мальчиков посимпатичнее, якобы на прогулку. Ну, уличных мальчишек на такую удочку поймать было мудрено, они либо швырялись в любителя прогулок грязью, либо сразу удирали в
переулок потеснее, куда карете было не проехать.
Но то было в Шэлоте; при чем тут мессер Дамиано? С Амадеем он не заигрывал, да и сам Амадей уже не мальчик. Юноша присел на край кровати; его
все сильнее и сильнее мутило. «Вот дурак, - выругал себя Амадей, - надо же
было обожраться до тошноты!» Его желудок, непривычный к такому непристойному количеству сладкой пищи, все яснее давал понять, что долго держать
в себе содержимое не собирается.
Амадей взял стоящий на столике возле кровати стеклянный кувшин с водой и
глотнул прямо из горлышка, чтобы хоть как-то разбавить тошнотворный ком в
животе – и понял, что не стоило этого делать. Вода была сладкой; да что там,
это был почти сироп, липкий и приторный. Амадей уронил кувшин на пол и,
как был, прямо в джеллабе, босиком, зажимая рот руками, метнулся прочь из
комнаты. Ему была невыносима мысль, что он осквернит такой нарядный дом.
Он стрелой пронесся по коридору и выскочил на задний двор, в сад. Наклонившись над ближайшей клумбой, юноша по-быстрому и без сожалений распростился с ужином. Неподалеку тихо журчал небольшой фонтан, служивший,
очевидно, для поливки цветников; Амадей сунул голову под холодную струю
воды, напился от души, благословляя чистый, незамутненный вкус, умылся и
почти пришел в себя. Он присел на каменный парапет, запахнув полы темносиней джеллабы; было довольно холодно, но это только бодрило его. Амадей
оглянулся – дом спал, лишь одно окно слабо светилось за ставнями; но вся эта
темная громада не создавала ощущения безопасности и покоя. Напротив, дом
казался настороженным и неприветливым.
-Пригнисссь… - Шеш оплел запястье Амадея, выскользнув из фонтана.
Не задавая вопросов, его хозяин нырнул за невысокий парапет. И вовремя.
Он увидел, как из глубины сада появляются три тени, бесшумно пробирающиеся к дому, тени, слишком не похожие на людей даже в темноте. Амадея снова
затошнило.
-Один уже в доме. – Сообщил Шеш. – У хозяина.
73

Не раздумывая, Амадей бросился в дом. Следовало бы разыскать и позвать
на помощь Цатха, а то и всех троих его спутников, но на это времени у него не
было. А вот найти хозяина было проще простого – для Амадея его страх дребезжал как расстроенная эолова арфа, и он просто шел на этот звук, совершенно не опасаясь встретить тех, троих, забравшихся в дом явно без приглашения.
Поднявшись на третий этаж, Амадей остановился перед дверью, сквозь которую пробивалась полоска света. Безоружный и бесстрашный, он тихо потянул
на себя дверь.
-Где ключ, Дамиано? Нам нужен ключ!
Хозяин дома сидел за столом, а говоривший стоял вполоборота к двери,
наклонившись над ним и нежно водя лезвием кривого ножа у него перед глазами.
-У меня нет никакого ключа! – Пискнул Дамиано, еле дыша. – Нет… у меня… никакого ключа!
-Да неужели? – Нож приблизился еще на дюйм. – Пожалуй, стоит освежить
тебе память!
-Мессер Дамиано! – Амадей стоял на пороге, распахнув дверь. – Вы меня
звали?
Ничего умнее он не успел придумать. Но и этого хватило. Незваный гость
обернулся на голос и отвлекся на мгновение. Дамиано же, обнаружив нежданную хватку, сцапал со стола ножницы – портновские, очень красивые, с золотыми ручками – и воткнул их в горло гостя.
Амадей застыл как вкопанный – и не столько из-за решительности Дамиано,
сколько из-за увиденного лица того, кто только что щекотал ножом чужие ресницы. Но долго любоваться вытянувшимся носом, клочками серой шерсти и
брызгами крови, летящими из оскаленного острозубого рта, ему не пришлось.
-Мальчик! Стой, где стоишь! – Дамиано оттолкнул привалившееся к нему
тело и зачем-то передвинул массивную чернильницу. Амадей услышал тихий
щелчок прямо у себя под ногами. – Теперь входи. На два шага.
Амадей послушался, несмотря на оскорбительное обращение. Сделав ровно
два шага, он остановился и огляделся. Кабинет, освещенный десятком свечей в
массивных подсвечниках, выглядел бы вполне мирно, если бы не распахнутое в
ночь окно и тело на ковре, меняющее очертания, как тающее фигурное мороженое. Не сказать, чтобы юноша был совсем уж неженкой, ему нередко приходилось резать домашнюю живность в «Копченом хвосте», и на охоту он с Горчей ходил не раз, так что смерть живого существа была ему не в новинку. Вот
только прежде он не видел смерти тех, кто разговаривает, да еще такой внезап74

ной. Однако ситуация была не из тех, что располагают к долгому осмыслению
увиденного.
-Мессер, я видел еще троих в саду.
-Очень хорошо. – Дамиано на секунду задумался, потом протянул руку к
доске для игры в махшит, стоящей на краю огромного стола. Передвинув тудасюда какую-то фигуру, он приветливо улыбнулся Амадею и нырнул под стол.
Юноша, подлетев в два прыжка к столу, успел увидеть только, как закрывается
с тихим шелестом крышка люка, куда спасся благодарный хозяин дома.
-Стой, падла! – Уличное прошлое Амадея вырвалось на волю в запоздалом
ругательстве и плевке на пол.
В кабинете прятаться было негде, да и неспокойный труп доверия не внушал.
Возвращаться в темные коридоры спящего дома – благодарим покорно, пока
дойдешь до своих, как раз на такое чудище нарвешься. Амадей присмотрелся к
доске для игры в махшит – как бы понять, какую именно фигуру и куда двигал
этот трусливый гад? Поразмыслив с минуту, юноша хмыкнул.
-Глянь, Шеш. Если отправить боевого слона вот сюда, то для запертого лазутчика откроется ход в безопасный сектор, а атакующий всадник окажется
блокирован. А ну-ка, - и он передвинул тяжелую фигурку.
Под его ногами с тихим шелестом поползла в сторону незаметная прежде
крышка люка, открывая нечто вроде желоба из отполированного дерева, по которому толстая задница хозяина дома спасалась в случае опасности. Не раздумывая, Амадей скользнул вниз. В спешке он не принял во внимание, что Дамиано, сделав нужный ход, вернул боевого слона на место, потому люк и закрылся. А на этот раз он остался гостеприимно открытым.
Приземлившись на пол, Амадей встал, выпутал ноги из пол своего чересчур
просторного одеяния и огляделся. Судя по всему, желоб вел на второй этаж, в
потайную комнатку, спрятанную в толще фальшивой стены. Было тихо, темно
и все так же отчаянно дребезжал где-то совсем рядом страх мессера Дамиано.
Амадей нашарил дверную ручку, потянул ее, и дверь тихо отползла в сторону.
Перед ним был огромный зал: в высокие окна вливался свет полной луны, озаряя гостей, пышно разодетых для какого-то торжества и будто замерших на выдохе. Присмотревшись к ближайшей фигуре, юноша облегченно перевел дыхание – это был всего лишь мастерски исполненный манекен, наряженный со
всей возможной тщательностью. Не была упущена ни одна деталь, платье сидело безукоризненно, и даже парик украшал безликую голову.
Такого и во сне не увидишь, подумал Амадей, оглядывая залу. На наборном
паркетном полу, поодиночке или собравшись небольшими группами, стояли
десятки манекенов, наряженных в такие одежды, что и королева обзавидова75

лась бы. Взгляд Амадея то погружался в тяжелые складки бархата, в котором
гас лунный свет, то скользил по полупрозрачной, вышитой золочеными нитями
кисее, то цеплялся за блистающие драгоценные украшения. Спасающийся бегством герой неожиданно попал в плен великолепия всех этих тканей – легких,
тяжелых, гладких, вышитых, уложенных складками, вырезанных фестонами…
рукава и воротники, юбки и корсажи затягивали его в шелестящий водоворот.
Сердце Амадея неистово билось, дыхание перехватывало, голова кружилась –
это стихия нарядного платья обрушилась на него, как морская волна.
Придя в себя, он снял с ближайшего манекена плащ, набросил себе на плечи
и двинулся вдоль стены, стараясь держаться в тени и не попадать в квадраты
лунного света, в поисках спрятавшегося Дамиано.
Ему уже удалось подобраться довольно близко к манекену, изображавшему
толстую придворную даму в сильно декольтированном платье из тяжелого бархата. Манекен отличался от всех остальных тем, что дышал. И в эту минуту
Амадей услышал глухой стук, свидетельствующий о прибытии еще одного гостя на этот странный ночной бал. Судя по полузадушенному проклятию, манекен тоже его услышал. Амадей отступил к простенку между окнами, в тень, и
закрыл глаза.
Гость вошел в залу, ничуть не таясь. Он, не торопясь, шел, обходя разряженных болванов, он прошел и мимо Амадея, приняв его за новый экспонат.
-Здравствуй, Дамиано. О боги, ну и вырядился же ты. – И гость засмеялся,
будто ржавой дверью заскрипел. – Ну что, потанцуем сперва, или сразу к делу
перейдем?
Амадей осторожно приоткрыл глаза: спиной к нему стоял мужчина, и он обращался к хозяину дома, выглядывающему из роскошного платья как застигнутый врасплох вор из недр распахнутого буфета.
-Какой холодный прием! – Пожаловался мужчина. – Ну да ничего, сейчас я
тебя отогрею.
С этими словами он взялся за богато расшитый корсаж, стискивающий пухлые бока Дамиано, и рванул его на себя. По полу запрыгали, застучали оторвавшиеся жемчужины; а Дамиано все молчал, видимо, проглотив от страха
язык.
-Отдай мне ключ, или я сам его возьму! О-о-о… - протянул неизвестный, качая головой. – Так вот в чем дело…
Вытянув шею, Амадей разглядел, что на безволосой, белой груди Дамиано,
вывалившейся из порванного корсажа, проглядывают очертания небольшого
ключа, проглядывают прямо из-под кожи, мерцают в лунном свете. Неплохой
способ хранения – уж точно не потеряешь, вот только доставать неудобно.
76

-Обещаю, я буду ласков, только сделай милость, не ори, я этого не выношу. –
Сообщив это, ночной гость вытянул из-за голенища длинный нож, другой рукой продолжая крепко держать хозяина дома за горло. Выпученные глаза Дамиано следили за ножом с тупым, коровьим ужасом.
Амадей в отчаянии оглянулся – и увидел, что у соседнего манекена на перевязи висит меч. Деревянный, щедро посеребренный, увесистый. Не рассуждая и
уже не боясь себя обнаружить, он рванул меч к себе и, подскочив к разбойнику,
со всего размаху ударил того по голове. Раздался глухой треск, нападавший
выронил нож и мешком плюхнулся на пол.
Амадей отбросил в сторону меч, схватил Дамиано за плечи и как следует потряс. Поскольку тот на это никак не отреагировал, юноша собрался с духом и
отвесил толстячку хорошую оплеуху. Тот встрепенулся, и глаза его, наконец,
зажглись осмысленным светом.
-Ох! Благодарствую! Нет-нет, одной вполне достаточно! – Он похлопал себя
по бокам, нашарил длинный расшитый пояс, стянул его и, присев на пол и распузырив юбку, принялся связывать грабителю руки и ноги. Закончив, он встал,
перевел дыхание и встретился взглядом с Амадеем.
-В третий раз я могу и не успеть, мессер, - кивнул на оглушенного юноша. –
Не убегайте так быстро, сделайте милость.
Вместо ответа тот подошел почти вплотную и буквально обнюхал альбиноса.
-Эй, вы чего, - попятился тот.
-Ты не из наших, - удовлетворенно констатировал Дамиано, отступая. – Чтото в тебе не так, я это сразу почуял, так что прости мне мою подозрительность,
сам видишь, приходится быть начеку, - и он пнул ногой лежащего. – Но ты
не наш, не наш…
-Так вы… - и Амадей присмотрелся к толстячку.
Тот в ответ подмигнул, и из его лица буквально выглянула морда толстой,
откормленной крысы. Амадей отшатнулся. Зрелище это кого угодно привело
бы в смятение: разодетая в бархат, декольтированная пухлая дамочка с крысиной мордой вместо лица.
-Советую держать мой секрет при себе. Тебе от него никакого проку, а мне
могут выйти лишние хлопоты. – Дамиано с сожалением осмотрел разорванный
корсаж. – Проклятие, такое шитье испортил, болван.
-А принц знает?
-Знает, на то он и принц. А вот его спутники – нет. – Дамиано принялся вылезать из платья. – Помоги, сделай милость.
Придерживая широкую юбку, Амадей, с трудом сдерживая смех, наблюдал,
как толстячок выпутывается из бархатного плена.
77

-Почему вы так беспечны, мессер? Ловушки и потайные ходы это здорово, но
вооруженная охрана еще лучше, разве нет? И ради всех богов, как вы влезли в
это платье?!
-Нет. – Отрезал Дамиано, пыхтя и отфыркиваясь. – Мне лишнее внимание ни
к чему. Прознают про охрану – сразу поймут, что мне есть, что прятать. И все
мои слуги, кроме кухарки и прачки, бывшие солдаты, в их руках и метла – оружие.
-И где же были сегодня их метлы? – Съязвил Амадей.
-Как где? Уделали еще двоих. Обычно я справляюсь сам, но сегодня что-то
многовато гостей набежало. А что касается платья, - толстяк переступил через
груду тяжелой ткани, - то это вопрос практики. Ну что, мой спаситель, - и Дамиано отвесил неожиданно изящный поклон, - вы позволите мне проводить вас
в вашу комнату?
-Еще чего. – Выпалил Амадей. – Да ни за что. Я хочу видеть все, что здесь
есть – да при свете, мессер. Вы мне жизнью обязаны, как ни крути. Показывайте ваши сокровища.
-Покажу. – Улыбнулся Дамиано. – Обещаю тебе весь завтрашний день.
-Обманете ведь.
-На этот раз не обману. Да и не получится сейчас все показать, сам посмотри
– здесь ни канделябра, ни подсвечника. Сюда запрещено вносить огонь даже
мне самому.
-Воля ваша, мессер. Куда мне повесить это? – Амадей снял плащ, взятый для
маскировки, и протянул его хозяину.
-Нет-нет, оставь себе. Ни в коем случае нельзя расставаться с пришедшими
вот так вещами. Завтра я непременно расскажу тебе историю этого плаща, это,
конечно, копия, но копия отменная. Пойдем, мой спаситель. А все-таки что ты
забыл ночью в саду?
-Простите, мессер, - смутился Амадей, - ваши сладости не пошли мне впрок.
Я наблевал в клумбу и не успел за собой убрать. Можете проверить. И прекратите меня подозревать, это уже обидно.
-Подумать только, - покачал головой Дамиано, - от какой случайности, оказывается, порой зависит твоя жизнь!
Вопреки опасениям Амадея, Дамиано его не обманул. Он так расписал своим
гостям охоту в ближних лесах, что принц с друзьями сразу же после удручающе сладкого завтрака собрались и уехали на весь день. Звали и Амадея, но он
отказался, сославшись на бессонную ночь и болящий живот.
Дверь в сокровищницу нарядов была спрятана среди деревянных панелей,
видимо, Дамиано редко с кем делился своими тайнами.
78

-Прошу, - и он широким жестом пригласил Амадея в залитый солнечным
светом зал.
Амадей вошел, и вновь, как и прошлой ночью, песнь роскошного платья
нахлынула на него, подхватила и увлекла прочь от берегов привычного. Он и
подумать не мог, что существует столько оттенков цвета, столько фактур и фасонов, столько изящества, бросающего дерзкий вызов человеческому убожеству. Дамиано неслышно закрыл дверь и прошел в центр зала.
-Добро пожаловать, мой друг! Я вижу, ты в состоянии оценить мою коллекцию. Все эти вещи я сделал сам, - и он поклонился в ответ на искреннее изумление юноши. – Да-да, вот этими самыми руками. Амадей, именно ты, как никто другой можешь понять, каково это - быть белой вороной. В моей семье все
сплошь торговцы да банкиры, иные занятия даже не принимаются как возможные. Существам моей расы предписано превыше всего любить деньги, да еще
море. И свой корабль, если вдруг захочется нежности.
-А кто вы? – Амадей, предчувствуя долгий разговор, присел на низкий подоконник.
-Я – корабельная крыса. – Дамиано придвинул к окну единственное в зале
кресло и с удобством в нем устроился. - Были у нас еще родичи, крысы подгорные, но их еще до разделения земель орки повывели. Невелик убыток, по моему
мнению. Мы вот оказались поумнее, и чем попросту убивать людей, стали с
ними торговать. Каждый выживает, как умеет. Поначалу грубили, конечно, пиратство, работорговля, прочие излишества, ну, а потом один из наших изобрел банковскую систему, и все стало гораздо цивилизованнее. Никаких тебе
кровавых историй, никакого разбоя, а денег, между прочим, стало намного
больше. Многие перебрались жить на сушу, хотя корабли держим попрежнему.
-А вам все это не по душе пришлось?
-Ну как сказать… Деньги я люблю, отрицать не буду. Но я не моряк и не
банкир, Амадей. В море меня мутит, а от цифр болит голова. Я художник. –
Дамиано картинно развел руками. - И портной. Я могу создать такой наряд, что
сухая ветка покажется розовым кустом во цвету, могу представить человека
лучше, даже чем он сам о себе думает, а это не так легко, друг мой, ибо все мы
высокого о себе мнения, даже скромники.
Дамиано встал, подошел к манекену, на котором красовался женский наряд:
изумрудно зеленое верхнее платье, светлая камиза, завитые локоны золотистого
парика подобраны наверх.
-Начнем хоть с этого. Я сделал вырез на спине треугольным, чтобы шея казалось длиннее, - Дамиано медленно поворачивал манекен, - а для рукавов вы79

брал ткань того же цвета, но более темного оттенка и украсил их узором из
длинных стеблей и узких листьев. И никакого отрезного лифа, передняя планка
– сплошь рельефная вышивка черно-зеленой шелковой нитью. Умеренный
шлейф. И обрати внимание – боковые вставки из ткани того же оттенка, что и
рукава. Так я сумел убедить одну прекрасную даму, что необязательно шить
все свои наряды из черных тканей, чтобы казаться стройнее. Между нами, в
своих черных бархатах она походила на запеченную в золе картошку. Манекен
соответствует ее размерам, кстати.
Погладив платье как любимую кошку, Дамиано перешел к следующему манекену.
-О, а вот одна из самых громких моих побед! Как тебе, а?
Амадей смотрел на наряд и пытался представить, как же хороша была в нем
его хозяйка.
-Тут целая история, в двух словах не расскажешь. Жених прислал эти рукава
в подарок своей милой, и, разумеется, ожидал, что она пришьет их к свадебному платью. Прекрасные рукава из очень дорогой шаммахитской ткани глубокого пурпурного цвета с сапфировой нитью. Вот только какая-то завистница воспользовалась тем, что подарок оставили без присмотра, и порезала их. Ткнула
дамским стилетом несколько раз.
-Вот гадина, такую вещь испортила!
-А, так тебе тоже больше жаль рукава, чем невесту? – Засмеялся Дамиано. –
Представь, до свадьбы два дня, весь наряд подобран к этим рукавам, на корню
скуплены все фиалки в садах Трискелиона для украшения свадебного пира, а
тут такое!
-И что вы сделали? – Сгорая от любопытства спросил Амадей.
-Взял не стилет, но ножницы, и внес свой вклад. – И Дамиано жестами показал, как кромсал несчастные рукава. – Потом призвал под свое командование
четырех лучших швей в городе, и мы в десять рук принялись подшивать под
разрезы полосы шелка. Посмотри, какой чистый цвет – оранжево-алый, точь-вточь лепестки анемонов. Я вывел разрезы так, что они спиралью спускались от
плеча к запястью, и вот, рукава будто расцвели буфами, которые от соседства с
пурпурной основой просто светились. Обычно мы делаем разрезы на локтях,
только для легкости движений, а я сделал их украшением. Потом мы сшили новую камизу из кисеи того же ликующего цвета, я собрал ворот в мелкую складку, чтобы вырез платья звучал в унисон с вырезами на рукавах. Что еще? Букетики из фиалок и фрезий, подкалывающие верхнюю юбку в нескольких местах,
чтобы все видели – камиза так богата, что ножки невесты не разглядеть сквозь
множество складок тончайшей ткани. У девушки были чудесные волосы – чер80

ные, вьющиеся крупными кольцами, одно удовольствие было скалывать их золотыми шпильками.
-Жених от счастья не помер? – Поинтересовался юноша.
-Был близок к тому. А все приглашенные на свадьбу дамы на следующий же
день бросились дырявить свои рукава почем зря, - Дамиано вздохнул. – Столько добра перепортили! Ужас.
-Мессер, это тоже невестин наряд?
Амадей подошел к манекену, одетому в платье удивительного цвета – это
был белый какого-то хрупкого, призрачного оттенка. Казалось, нежный шелк
впитал в себя беззащитность первого и обреченность последнего снега, он светился будто тонкая льдинка на горячей ладони. Такой чистый цвет не нуждался
в ухищрениях, платье было простым и легким как дыхание. Портной позволил
себе лишь одно украшение – тонкий и длинный поясок зеленого цвета, похожий на лезвие осоки.
-Скорее наоборот. Это погребальный наряд госпожи Первоцвет, матери Дионина.
Амадей вспомнил рассказ Рейнара и отступил перед ошеломляющей красотой и осмысленностью платья.
-Я и представить себе не мог, что можно вот так… что платье может… - он
сбился и замолчал.
-Посмотри-ка сюда, - ободряюще предложил хозяин, - для мужчин одежда
тоже что-то значит. Эту двойную расцветку я придумал благодаря одному господину, у которого один глаз был зеленый, а другой серый. Я сшил ему наряд в
духе эригонской моды, они там называют этот фасон «пурпуэн» - однако я не
стал делать рукава похожими на мешки, в которые только еду со стола воровать, а длину довел до середины бедер, иначе все внимание досталось бы не
моей гениальной задумке, а его ядреной заднице. Мода модой, но гармония
превыше сиюминутных глупостей. Платье шьют не для того, чтобы показать,
сколько локтей парчи или шелка вы в состоянии купить, а чтобы выразить свои
чувства.
-А я думал, чтобы пыль пустить в глаза, - ответил Амадей, разглядывая мантию, отороченную белоснежным мехом.
-Это само собой, одно другому не помеха. Как же я потом с двойной расцветкой намучился! Люди совершенно не умеют подбирать цвета, только и
знают, что присобачивать к глубокому, богатому винно-красному – плоский
желтый, или к черному – белый.
-То есть делать либо несочетаемо, либо скучно?
81

-Золотые твои слова, друг мой. Ну, не буду тебе докучать. Смотри, наслаждайся. И не бойся спрашивать, я с радостью расскажу обо всем, что знаю и
помню.
На несколько долгих, незабываемых часов Амадей погрузился в коллекцию
мессера Дамиано. Он переходил от одного манекена к другому, осторожно поворачивал их, приподнимал ниспадающие рукава, поправлял локоны париков.
Юноша живо представлял себе, как сосредоточенный и на этот раз нимало не
потешный Дамиано осторожно вытягивает кончиками пальцев тонкий шелк,
украшая разрезы пышными буфами, как ползает он на коленях перед платьем,
расшивая его подол витым жемчужным шнуром, как набрасывает он на манекен отрезы ткани, пытаясь отыскать лучшее сочетание цветов. Амадей видел,
как мягко приспосабливал Дамиано фасоны к телам живых людей, украшая их,
но не заставляя при этом страдать. Созданные им платья были подобны живым
цветам, они радовали глаз и душу.
Устав, Амадей вновь присел на подоконник, чтобы перевести дух.
-Тот плащ, что вы мне подарили, я повесил на спинку кровати, она высокая.
Для кого вы его шили?
-Плащ цвета горечавки… - Задумчиво проговорил Дамиано. – Отличное
шелковистое сукно, плотное, в меру тяжелое, легко драпируется. Застегивается
на плече аграфом с рубинами. Ты будто знал, в какую вещь спрятаться. Белая
кожа, белые волосы, брови и губы, и при всем этом - вишневые глаза! Ты выбрал не просто подходящий тебе наряд. Ты выбрал идеальный. Мне осталось
только подобрать остальное, и я займусь этим сегодня же! Надеюсь, ты составишь мне компанию?
-Вы будете шить для меня? – поразился Амадей.
-Рисовать. Кроить. Шить есть кому, но пару швов на удачу я сделаю, иначе
нельзя.
-Я этого не забуду. – Серьезно сказал юноша. – Но вы так и не сказали мне,
для кого вы сшили этот плащ в первый раз.
-Не поверишь – для своего спасителя. – Усмехнулся Дамиано. – Всей истории я тебе не расскажу, разумеется. Этот… человек появился очень кстати в
крайне опасный для меня момент и, рискуя своей жизнью, спас мою. Я жил в
его доме несколько месяцев, - непроизвольно портной прикоснулся к груди, к
тому месту, где под кожей был спрятан ключ.
-Вы как-то неуверенно назвали его человеком, мессер.
-И этому есть причины. У людей не бывает острых ушей, люди не умеют
произвольно менять цвет глаз – этот плащ я сшил под его синие глаза, именно с
ними я впервые его увидел… что еще? Люди не живут триста с лишним лет,
82

выглядя при этом самое большее на тридцать. В одном из наших семейств передают из поколения в поколение легенду о том, как он перекинулся в звероформу меньше чем за минуту и свернул шеи чуть ли не десятерым крысам.
-Так вы видели настоящего мага? – Восхищенно спросил Амадей. – Магаполуэльфа?
-Ну, своей эльфийской половиной он не особо гордился, а вот маг он достойный. Ну что, довольно с тебя на сегодня? Пойдем, уже начинает темнеть. Скоро
вернутся наши охотники, и вы сможете приготовить себе мясо. Я ведь его не
ем, - вздохнул Дамиано. – Не могу, как ни готовь. А завтра мы начнем создавать твой облик.
Они пробыли в доме Дамиано две недели. Принц с друзьями охотились, проводили время в библиотеке или в купальне, а Амадей почти не отходил от хозяина дома. Он, не дыша, смотрел, как тот рисует, одним движением карандаша
выводя силуэты стройных юношей и наряжая их в прекрасные одежды. По ходу
дела Амадей учился сочетать цвета и формы, постигал различия между холодными и теплыми оттенками, узнавал, как правильно смешивать цвета. Он выслушивал многословные отступления в историю моды и старался не морщиться, когда во время примерок пухлые ручки Дамиано задерживались на его теле.
Дамиано, заполучив такого внимательного и благодарного ученика, весь светился. Он щедро делился с юношей своими познаниями и умениями, и ни разу
за все эти две недели в нем не просыпалась его звероформа, ни разу Шеш не
стиснул предупредительно запястье Амадея.
Дионин несколько раз навещал своего нового слугу, каждый раз заставая того с головой погруженным в стихию нарядного платья; Амадей рылся в коллекциях тканей, в бумажных эскизах, даже принимался сам рисовать и драпировать ткани на манекенах.
-Я очень рад, что вы поладили. Признаться, я давно не видел Дамиано таким
счастливым, - как-то вечером принц заглянул к Амадею, разбирающему у себя
в комнате кипу разноцветных шелковых шнуров. – А ты, как я посмотрю, не
признаешь полумер, и если что-то тебя захватывает, то ты с головой уходишь в
новое занятие.
-Вы правы, мой господин. – Амадей подошел к окну и закрыл ставни; к ночи
ветер заметно холодел. – Мессер Дамиано говорит, что я как бумага - принимаю любой цвет и присваиваю его.
-Старик умеет найти нужные слова. – Кивнул принц. – Он прав, Амадей, ты
действительно способен принимать чужое и делать его своим. Тебе не любопытно узнать, почему я забрал тебя из «Копченого хвоста»?
83

Дионин удобно устроился в кресле у камина, поставив на каминную полку
прихваченную с собой бутылку вина.
-Любопытно, - признался Амадей.
-Тогда слушай. Я уверен, что лис Рейнар уже рассказал тебе мою горестную
историю, печальную повесть о бедном, несчастном принце, рожденном от
безумного отца и мертвой матери. Все так, Амадей, можешь не отводить глаз, я живу с этим знанием уже двадцать лет и успел к нему привыкнуть. Однако же
в детстве мне приходилось временами несладко. И уж совсем невыносимым
был для меня день рождения. В этот день мои сверстники объедались сладостями, получали подарки, и даже самые отъявленные паршивцы были обласканы, были любимы. А я… а я вспоминал, что в день моего рождения моя мать
перерезала себе горло, а отец сошел с ума.
-Зачем вам это рассказали? – Нахмурился Амадей. – Могли бы подождать до
совершеннолетия хотя бы.
-Ишь, чего захотел. Всем во дворце рот не заткнешь, и далеко не все любят
тех, кому служат. Так что до моих ушей все дошло в весьма неприкрашенном
виде. Бабушка пыталась устраивать мне праздники, но я редко когда доходил
до праздничной залы, почти всегда сбегал. Мне была невыносима мысль, что
все будут смотреть на меня, кто с жалостью, кто с неприязнью, и делать вид,
что веселятся и радуются. Я не выношу неискренности, Амадей, не терплю
лжи.
Дионин замолчал, глядя на пляску огня в камине. Амадей взял принесенную
бутылку, налил полный бокал и подал принцу. Тот принял его, поблагодарив
кивком.
-Во дворце было два места, где я чувствовал себя спокойно и не озирался поминутно. Это комната моей няни и кухня, где служила ее старшая сестра. У няни было уютно и тепло, можно было печь в камине яблоки, с ногами залезать
на постель и даже плакать. А в кухне меня усаживали в самый укромный уголок у очага, рядом с длинным столом, на котором лежали груды зелени и орехов, и угощали всем самым вкусным, самым поджаристым и пряным, что только могла найти сестра-повариха. И никакой тебе каши. Няня садилась рядом и
принималась помогать – обычно обе сестры шелушили горох или чистили каленые каштаны. А я сидел на высокой скамье, болтал ногами и уплетал за обе
щеки…
-Запеченный крем? – Предположил Амадей.
-Иногда и так везло. – Улыбнулся принц. – Думаешь, я не понял, чем ты для
меня пожертвовал? Ки Стафида готовила его для тебя раз в год, так ведь?
Он отхлебнул вина раз, и еще раз.
84

-Я знаю то, что знаю. Но это не значит, что это знание не угнетает меня порой сверх меры. Иногда я сбегаю из дворца, а потом и из Трискелиона. Хорошо,
что друзья знают, где меня искать, и следуют за мной. Но в этот раз я сбежал и
от них, и как опавший лист пустился на волю ветра. И когда желание спешиться, сесть на берегу реки и ждать, пока снег засыплет меня с головой, стало совсем невыносимым, я нашел ваш двор, и ты принял меня так, как принял. Ты
вернул мне тепло и покой, каких я не знал с детства, ведь взрослым принцам не
разрешено бегать на кухню и прятаться от невзгод у няни.
Дионин допил вино и протянул бокал Амадею.
-Наливай. Я глазам своим не поверил, когда ты привел меня на кухню. А там
уютная тетка орехи перебирает, кот мурлычет, и похлебка такая, что жить только ради нее захочешь! Ты чувствовал, что мне действительно нужно – и не побоялся дать мне это. – Дионин допил вино, глянул поверх бокала на Амадея. - А
ведь я так и не поблагодарил тебя за твой именинный десерт, который ты уступил мне. Благодарю сейчас.
-Мессер… - Смутился Амадей. – Я не сделал ничего особенного. Клянусь, я
сделаю для вас гораздо больше, когда буду в силах.
-Ничуть в этом не сомневаюсь. Теперь ты понимаешь, что после такого подарка я не мог расстаться с тобой. Помни об этом, особенно когда мы окажемся
во дворце, и обязательно найдется доброжелатель, который попытается объяснить тебе, как опасно служить сыну проклятого короля. А сейчас проводи меня
до моей комнаты, будь другом.
Дойдя до порога, Дионин обернулся к Амадею.
-И вот еще что. Ты все-таки держи ухо востро с Дамиано. При всей его симпатии к тебе он может быть опасен. Не забывай о том, что видел.
Дом мессера Дамиано Амадей покидал не без сожаления. Тот исполнил данное слово, и юноша увозил с собой неплохой новый гардероб и несколько рисунков, по которым ему было приказано пошить недостающие вещи у конкретно названных портных в Трискелионе.
-Запомни, юноша, - никаких слабых и глухих цветов, они обесценят твою белизну. Если красный – то винные оттенки, если зеленый – то никакой желтизны
на изломе, если черный – то непременно матовый. Отдавай предпочтение холодным тонам, но серый выбирай потеплее. Захочешь всех сразить - надень
свой синий плащ. И сделай милость, не стриги коротко волосы. - Наставлял
юношу портной, заканчивая укладывать его обновы.
-Мессер Дамиано. – Амадей взял аккуратно увязанные в дорожный тюк новые вещи. – Когда я стану мастером ритуалов, вы окажете мне честь работать
со мной?
85

-Ох, мальчик, не делай в порыве благодарности предложений, о которых потом пожалеешь.
-А вы не отказывайтесь от предложения, которого всю жизнь ждали только
потому, что семья не одобряет ваших занятий. Плевать на них, мессер. Вы
слишком хороши, чтобы на деревянных болванов шить.
Неожиданно для себя самого Амадей крепко обнял Дамиано, потом отстранился, почтительно поклонился и вышел из своей комнаты. Сборы были закончены. Сразу после завтрака они уехали.
Покачиваясь в седле за Цатхом, Амадей вспоминал недели, проведенные в
доме корабельной крысы. Отправляясь вслед за принцем, он, разумеется, рассчитывал на приключения, хотя и не ожидал их так скоро. Альбинос был доволен собой – ему удалось многому научиться и разжиться новой одеждой, достойной его нынешнего статуса. Теперь он знал толк не только в кухне, но еще
и в нарядах; это добавляло ему уверенности в себе, столь необходимой каждому, кто подъезжает к вратам Трискелиона.

86

Глава седьмая, в которой герой приезжает в Трискелион и встречает
там того, кого никак не ожидал встретить
«Если ты хочешь выжить в этом городе – будь терпелив и осторожен как
лань на водопое. Хочешь преуспеть – будь быстр и безжалостен, как тигр, охотящийся на лань. Входя в самый дешевый трактир, будь учтив, иначе будешь
битым. А в дорогом заведении забудь об учтивости, иначе будешь унижен.
Привыкай, что здесь не мясо прячут в овощах, а овощи ютятся по ободу блюда,
на котором правит жареный кабан. Не ищи в этом чудовищном городе гармонии, не жди от него порядка. Просто останься здесь пообедать – ты останешься
здесь навсегда».
Так сказал о Трискелионе суртонец.
«Да услышит Вседержитель голос твой, когда ты будешь молить его о спасении из цепких лап этой блудницы, этой обольстительницы, этой скверной и
безрассудной! Пусть подобна она бесценному алмазу, пусть сладок голос ее и
приятны речи – яд под языком ее, да и сам язык – змеиный. Все силы юности
своей ты отдал ей безоглядно, без счета сыпал наследное золото, душу свою
расстилал как ковер ей под ноги. Чего только не делал ты ради нее – разве что
не торговал честно. И когда ты заплачешь, взывая к Всесильному, то посмотрит
он на тебя, и скажет: «Сын мой, разве для того создавал я самум, чтобы поливать сады?» У этого города, как у продажной женщины, нет для тебя жалости –
есть только любовь».
Таково было слово шаммахита.
А сыновья Эригона, Маноры, Арзахеля и Одайна говорили так громко и торопливо, перебивая друг друга, что даже сами не все поняли.
-Ваш королевский дворец – жалкая копия нашего! Гораздо легче сделать колонны целиком из мрамора, чем раскрашивать под мрамор оштукатуренный
кирпич. И что может быть вульгарнее полов из оникса, сердолика и агата? Разве что гобелены с золотыми нитями!
-Никто не смел сказать о гобеленах – «они вульгарны!» - пока вы не украли
их у нас! Наши картоньеры знали свое место и лишнего завитка в арабеске себе
не позволяли. А у вас? Разве это порядок, когда невозможно отличить, где вышитый цветок, а где живой?!
-Да куда вам до наших цветников! Что с того, что наши розы мельче, бледнее
и пахнут не так сладко – зато они цветут как полагается, один раз в году, а не
два, как ваши пышные, роскошные, столепестковые сокровища…
И, не сговариваясь, они дружно стонут, исходя восхищенными проклятиями.
87

Таков Трискелион, столица Тринакрии.
Город окружен крепостной стеной, местами уходящей в рыжие скальники, и
попасть в него можно либо через охраняемые ворота, либо потайными путями.
Несколько горных речек текут по склонам Трискелиона, а вокруг простираются
обширные предместья.
На восточном склоне горы, на первых ярусах расположились ратуша, рыночная площадь с лавками и харчевнями, мастерские ювелиров, портных, гобеленщиков, мебельщиков и обойщиков, лавки менял и скромные конторы денежных воротил; тут же расположилась гордость Тринакрии – академия художеств, в спину ей дышит университет, с бока подпирает медицинская школа.
От богатых особняков шумные кварталы отделяют сады и храмы мелких богов,
в которые школяры бегают отдыхать от полуденного зноя. Еще выше – королевский парк с фонтанами и озерами, и сам королевский дворец, со всеми
службами и угодьями. Вершина же горы опоясана крепостью, в которой со
времен Аригетто Первого стоит гарнизон из солдат-альмугавари, несущих
службу во дворце и на улицах Трискелиона. Эту половину города называют
Полдень.
Что же касается западного склона, не столь пологого и удобного для строительства (хотя и на восточном хватает насыпных террас), то большую его часть
занимают трактиры, множество мастерских и лавочек всякого рода и разбора, а
также веселые дома. Есть даже небольшая больница для бедных, которую по
традиции патронирует королева-мать. Здесь же селятся те, кто не в состоянии
платить за жилье в Полудне, так что местами склоны похожи на муравейник.
Однако ошибочно предполагать, что все дома здесь грязные и неустроенные;
напротив, многие здешние хозяйки одну половину своей жизни проводят за
мытьем полов, а другую половину – за побелкой стен. Конечно, если постоялец
– свинья, то грязь по себе он найдет с легкостью. Самый же мрачный ночлежный притон, в насмешку прозванный «Благодатью», расположился на краю
огромного обрыва на месте бывшей каменоломни; число вошедших в него людей и число вышедших не сойдутся даже у слепого привратника. В самом низу
квартала – застава ночной стражи и тюрьма. Нетрудно догадаться, что имя этой
половины – Полночь.
Однако же Полдень и Полночь не разделены безоговорочно, как части Ирема
или Аль-Джелы. Местами они переходят друг в друга незаметно, как сумерки
уходят в ночь или утро расцветает в день. Так же и жители столицы – кто-то
начинает во тьме и выходит на свет, кто-то рождается в самом сердце Полудня,
но умирает в больнице для бедных, а то и в «Благодати». Почти все студенты
Полудня, а вместе с ними подмастерья и конторщики живут в полуночных
наемных комнатах, лучший в городе театр расположен отнюдь не в богатом
88

квартале, и некоторые полуночные лавочки могут похвастать постоянными
клиентами с противоположного склона.
Чем ближе подъезжал Амадей к городу, тем невыносимее становилось его
ожидание, смешанное со страхом. Возможно, именно так чувствует себя человек, стоя у клетки хищника, который несказанно прекрасен – и при этом разрывает в клочья любого рискнувшего войти. У высоких, окованных железными
полосами ворот толпились люди – пешие, конные, на телегах и в дорожных
возках, молодые, старые, богатые, нищие… Все они переговаривались, перекрикивались, поторапливали стражников, мусорили, ругались и спорили. Мутная, бурлящая людская река вливалась в ворота и обрушивалась в город как вода с плотины.
-Это Рассветные ворота. Если хочешь попасть на самый верх, лучше входить
в них. – Рейнар осадил коня, обращаясь к Амадею.
-А еще какие есть?
-Навозные. – Цатх не упустил случая сбавить высокий тон Рейнара.
-А куда без них? – Возразил рыжий. – Нечистоты вывозить надо, не все реки
смывают. Да и на виселицу не из Королевских же провожать.
-Эй вы! – Окликнул спутников Дионин. – Присловье не забыли?
-Как можно? – Рыжий даже руками всплеснул. – Вот что, Цатх, шепни ему на
ухо, а ты – повтори, да улыбнуться не забудь! Трискелион кислых рож не любит. И хорошо, что у тебя есть свои деньги. Расплатись за вход сам.
Амадей выслушал слова, произносимые по давней традиции желающими испытать удачу в столице, и повторил их:
-Полдень – прими.
Полночь – возьми.
Он не стал спрашивать смысл присловья, и так все было понятно. У одного
нужно просить, чтобы взял, а вот другой лучше дать самому.
Когда они подъехали вплотную к людскому потоку, Цатх приподнялся на
стременах и взревел:
-Дорогу его высочеству! Дорогу принцу Тринакрии! А ну, посторонись, кому
сказал!
И въехал на мощеную дорогу, расталкивая конем недостаточно расторопных;
вслед за ним ехали Дионин и Рейнар. Амадей поднял голову: серые громады
городских стен нависли над ним, закрывая небо, шум и запахи толпы оглушали.
Цатх окликнул одного из стражников и указал на сидящего позади юношу.
Амадей спрыгнул с коня и подошел к страже.
89

-Полдень, прими. Полночь, возьми. – И он опустил в два небольших ящика с
прорезью на крышке по монете, из тех, что дала ему ки Стафида.
-Щедро. – Отозвался на монетный звон один из стражников. – Однако в свите
тебя и без мзды пропустили бы.
-Это традиция, - ответил ему другой. – А кому ее соблюдать, как не им, - и он
кивком указал на ожидающих юношу всадников. – У них-то всяко на это деньги найдутся. Ну, парень, проходи. Будь как дома, путник.
И вся привратная стража дружно заржала.
Мощеная круглым булыжником дорога вела всадников вверх, мимо ратуши,
украшенной башней с часами и ажурной галереей, мимо небольшого храма, через площадь с фонтаном. Едущему верхом Амадею столица представлялась серым морем, неспокойно ходящим у его ног. За годы, проведенные в «Копченом
хвосте», он несколько подзабыл о том смятении, какое способен вызывать город, однако закалка, полученная им в Шэлоте, никуда не делась. Амадей смотрел в оба, стараясь одновременно уловить душу города и запомнить, где у этой
души слабые места. В нем вновь проснулся уличный мальчишка, недоверчивый
и бессовестный; убаюканный безлюдьем отдаленного пригорода, он оставил на
время все свои хитрости и повадки. Теперь же пришло время вспомнить о них и
пустить их в ход.
-Мой тебе совет, - негромко сказал Рейнар, подъехав вплотную, - во дворце
держи себя так же, как с нами поначалу. Всем и сразу ты не понравишься, коекто держит своих претендентов на место мэтра Панфило. Постарайся избегать
серьезных ссор, но, если почуешь неладное – не тяни, ищи или меня, или Цатха.
И дверь на ночь запирай. Мне не улыбается найти тебя с перерезанным горлом
и потом оправдываться перед принцем. Все понял?
Миновав распахнутые перед ними ворота, они остановили коней на широком
дворе; со стороны конюшен уже спешили слуги, из боковых дверей вышел высокий, широкоплечий мужчина, одетый богаче обычного слуги, с серебряной
цепью на груди.
-Ваше высочество! Ее величеству уже доложили о вашем прибытии, она
настоятельно просит вас проследовать в охотничий зал!
-Не замедлю. - Дионин улыбнулся управляющему. – Бабушка сердита или
опечалена?
-Скорее опечалена, мессер, - тот укоризненно посмотрел на принца. – Пока
вас не было, ни разу не брала в руки виолу, и хронику не диктовала. – Он сокрушенно вздохнул.
-Это недопустимо. – Дионин покачал головой. – Поспешим, друзья мои.
-Ага, поспешим, - буркнул Рейнар. – Удрал-то он, а влетит нам.
90

Они так быстро прошли по дворцовым покоям, что Амадей почти ничего не
успел рассмотреть, кроме того, что дворец велик, немноголюден и очень красив. Миновав череду покоев, они вошли в небольшой зал. Стены здесь были
расписаны сценами охоты – сквозь лесную чащу мчались всадники с арбалетами и дротиками, впереди них заливалась звонким лаем пестрая свора гончих,
где-то позади трубили в рога ловчие и не спеша ехала кавалькада нарядных
дам. Из высоких окон со свинцовыми переплетами лился холодный свет зимнего утра. У жарко пылавшего камина в высоком кресле сидела королева, высокая, сухопарая женщина, одетая с тонко выверенной роскошью. Верхнее платье
цвета темного янтаря, отороченное по вороту золотистым мехом, ложилось
мягкими складками, скрадывая старческую худобу. Волосы ее прятал белый
вдовий чепец, глубоко запавшие глаза смотрели недобро и внимательно. На коленях королевы, свернувшись клубочком, спал циморил – домашнее животное,
разводимое исключительно в Суртоне и только для представителей царствующих семейств. Циморилы похожи на кошек, только вместо шерсти у них теплая, сухая на ощупь чешуя, меняющая цвет в зависимости от чего угодно: погоды, времени года, настроения самого циморила или его хозяина; эти зверьки
умны, капризны и самолюбивы.
-Ваше величество. Бабушка, - принц опустился на колени возле королевы,
покаянно опустив голову, – простите меня.
-Ах ты негодник. – Королева вздохнула, жестом подзывая Дионина к себе,
приглашая его сесть в кресло напротив; циморил на ее коленях проснулся, и,
едва повернув голову, одним глазом глянул на принца и, решив, что дело не
стоит его вмешательства, вновь уснул. – Ты же знаешь, я не могу на тебя сердиться. Надеюсь, твои спутники не позволили тебе оставаться одному? – И она
коротко взглянула на друзей принца; Амадею показалось, что в их сторону выстрелили из арбалета, он отчетливо слышал, как глухо просвистел мимо его уха
тяжелый королевский взгляд.
-Теперь ты дома, и я спокойна. – Фьяметта погладила циморила по спинке
пшеничного цвета. – Я так понимаю, на этот раз ты прятался в лесной глуши?
Однако же не испытывай мое любопытство и ответь – кто это прячется за спиной Цатха?
-Ваше величество, это… - тут Дионин понизил голос до шепота, и никто,
кроме королевы, не услышал его слов. Говорил он довольно долго.
-Вот как? Тогда пусть подойдет поближе.
Рейнар подтолкнул Амадея в спину, и юноша подошел к сидящим у камина.
Он низко поклонился им и отступил на шаг.
-Ваш верный слуга, ваше величество.
-Как тебя зовут, юноша?
91

-Амадей.
-Мой внук сказал, что избрал тебя, Амадей, на место нашего мастера ритуалов. Итак, ты готов занять его?
-Простите, но нет, ваше величество. – Амадей поклонился еще раз. – Было бы
бессовестной похвальбой с моей стороны утверждать обратное.
-Значит, мой внук обманулся? Или это ты обманул его?
-Ваше величество, мессер Дионин увидел во мне то, что скрыто пока и от меня самого. Чтобы стать достойным его прозорливости, я должен многому
научиться, ибо только природных дарований для исполнения воли принца мало.
И поверьте мне, ваше величество, я не пожалею жизни, чтобы мессер Дионин
не разочаровался в своем выборе. - Амадей посмотрел королеве в глаза: они
изучали его, пристально и недружелюбно.
-Принц сказал, что тебя учил Ибн-Сина. Это правда? – Шаммахитский королевы оставлял желать лучшего, в ее произношении последний вопрос прозвучал как «это пыравыда».
-Да, ваше величество. Это была незаслуженная честь для меня и это правда. –
Амадей постарался говорить так, будто сам Ибн-Сина стоял рядом и мог дернуть его за ухо за неверный выговор. «Да что ж такое, - подумал он, - неужто
говорящий не только на всеобщем такая редкость, что каждый норовит подловить меня, перейдя на шаммахитский?»
-Ты молод. – Это прозвучало как обвинение. – В чем ты знаешь толк, кроме
как в прислуживании за столом? И не надо так часто повторять «ваше величество», я и без тебя знаю свой титул.
Амадей изо всех сил старался почувствовать хоть что-то, что могло помочь
ему понять королеву, но все его усилия пропадали втуне; на этой старухе, похожей на древний, тускло и холодно поблескивающий клинок в пятнах ржавчины, будто броня была надета. То ли она не чувствовала уже совсем ничего, то
ли прятала свои чувства так далеко, что и сама забывала, где они есть.
-Ваше величество, мой недостаток легко исправить со временем. Принц
нашел меня в безвестности, оставленного отцом, отвергнутого семьей. - В безучастных глазах королевы впервые блеснул намек на тепло. – Позвольте мне
служить, ваше величество, позвольте хотя бы попытаться воздать принцу за его
доброту. Я сделаю все, чтобы стать таким, каким он увидел меня.
-Похвальное стремление. Удовольствуемся пока и этим. – Королева поджала
и без того тонкие сизые губы. – Будь по-твоему, Дионин. Я прикажу, чтобы
твоего слугу отвели в покои Панфило. Я призову тебя позднее, юноша. А пока
ступай.

92

Амадей отвесил поклон и отошел за спасительную спину орка. Там он выдохнул и украдкой глянул на Рейнара. Тот одобрительно кивнул ему – мол, все
хорошо.
Королева еще недолго побеседовала с внуком, затем взяла со столика колокольчик и позвонила в него. Вошедшему слуге, тому, что встречал их во дворце, она дала несколько негромких распоряжений, тот выслушал их, поклонился
и жестом пригласил Амадея следовать за собой.
-Амадей, - окликнул его Дионин, - захочешь меня увидеть – спроси, где покои принца. Удачи тебе.
-Благодарю. Ваше величество, с вашего позволения.
Королева жестом отпустила его. Юноша поклонился и вышел вслед за слугой, с трудом переводя дыхание.
Окна комнат, отведенных мастеру ритуалов, выходили на северную сторону,
в сад; покои располагались на втором этаже, занимали целых три комнаты, не
считая крохотной ванной. Размерами они были невелики, в спальне и вовсе с
трудом помещалась одна кровать, но зато в кабинете были огромный стол, несколько массивных шкафов и сундуков, портновский манекен, мольберт, модели театральных машин. Сейчас в нем царил строгий порядок, все было расставлено вдоль стен и загнано в углы, однако же чувствовалось, что это в корне неверно и хаос здесь намного предпочтительнее порядка. В небольшой приемной,
обставленной более богато, внимание Амадея привлекла каминная доска – на
ней резчик изобразил сцену из старинной баллады, привезенной на остров северными мореходами: стоящая на коленях с протянутыми в мольбе руками безобразная горная троллиха и отвернувшийся от нее статный рыцарь, жестом отвергающий ее просьбы. И выбор сюжета, и манера резчика живо напомнили
юноше большой зал в «Копченом хвосте» и каминную доску с танцующими
зверями. Балладу о троллихе и рыцаре Амадей знал, ее часто пели моряки,
останавливавшиеся погостить лишний вечерок; он немало удивился, увидев
этих персонажей в покоях королевского дворца, уж слишком они напоминали
историю самой королевской семьи.
-Мессер, я принес ваши вещи.
Амадей обернулся. В дверях стоял мальчишка лет двенадцати, чисто одетый,
держащий в охапке амадеевы пожитки, включая аккуратные тючки, упакованные самим Дамиано.
-Благодарю. Клади на стол. И «мессера» я пока не стою, достаточно и «ка». –
Амадей помог слуге избавиться от вещей. – Я Амадей. Тебя как зовут?
-Лукас. Я сын управляющего. – И парень приосанился.
93

-А я сын старьевщика. – И Амадей подмигнул слуге, отчего тот малость опешил. – Можешь рассказать об этом своему папаше. Слушай, не в службу, а в
дружбу – я так проголодался, что готов ножку стула обглодать.
-Понял, - кивнул слуга. – Я мигом.
Амадей не успел даже толком распаковать все свои книги, как Лукас вернулся. В руках он держал поднос с дымящейся миской. Амадей уселся за стол, потирая руки, склонился над подносом… и медленно повернулся к стоящему у
порога мальчишке.
-Неправильно стоишь, Лукас. Если рванешь с места, зацепишься за порог ногой и растянешься носом в пол. В следующий раз вставай на шаг дальше, чтобы
было место для первого прыжка.
Дернувшийся было Лукас остановился.
-Это ты сам меня так угостил или на кухне постарались?
-На кухне. – Буркнул слуга. - Сказали, мол, невелика птица, чтобы тебе в покои еду носить.
-Так то еду. А это даже вон та троллиха – и Амадей кивнул в сторону камина
- едой не назовет.
И правда, в миске пузырилась неаппетитная масса зелено-бурого цвета, к тому же холодная.
-Пошли, проводишь меня.
-Куда?
-Как куда? На кухню. Хочу поблагодарить за угощение.
Спорить Лукас не стал. Они прошли длинным коридором, миновали пару поворотов и спустились на первый этаж. Распахнутые двери кухни исторгали
дребезг, запахи и крики – все, как положено. Амадей вошел и огляделся. Все
так же, как у госпожи Стафиды, только намного, намного больше. А так – ничего особенного.
-Государи. – Амадей с грохотом поставил поднос на ближайший стол. – Я
пришел лично поблагодарить того повара, который готовил это.
В кухне стало почти тихо, только где-то в углу постукивал по доске нож.
-Ему пришлось постараться, чтобы превратить обычные горох с брюквой в
такое отвратительное варево, от которого и свинья отвернет рыло. Моя прежняя
хозяйка, ки Стафида, говорила мне: если не можешь определить первоначальный вид того, из чего готовили твою еду – пусть ее ест кто-нибудь другой. А
она давала мне только хорошие советы.
-Влихадская школа. – Вместо приветствия ответил Амадею невысокий, коренастый повар, не поворачивая головы – он наблюдал за тихо кипевшим в котле
соусом. – Они берут куски мяса, грубо крошат овощи, швыряют это на огонь и
называют едой.
94

-Но это вкусно, господин. И никто не скормит мне кошку под видом поросенка. – Амадей краем глаза заметил, как навострили уши повара и служки.
-Это примитивно и не вызывает почтения. – По-прежнему не поворачивая
головы, ответствовал повар. – Такой подход хорош на охоте или на войне. Но
во дворце он неуместен.
-А что вы скажете о вечном котле, господин?
Повар еще раз перемешал соус длинной ложкой, вынул ее и отложил в сторону. После этого он повернулся в сторону незваного гостя. И Амадей увидел,
что это женщина. Суртонка примерно пятидесяти лет, опрятная и аккуратная,
лицом же похожая на новую садовую лопату, в которой неизвестно для чего
гвоздем прокололи две дырочки. Голос у нее был низкий и хрипловатый, сила в
руках ощущалась незаурядная, а складки на ее головной повязке были образцом
гармонии и порядка.
-Скажу, что это стоит всех усилий. Твоя хозяйка держала вечный котел?
-Да. И я шесть лет ей в этом помогал.
-Да ниспошлет Небесный Старец долгие годы благополучия этой достойнейшей женщине. Ты голоден, юноша? Так приготовь себе все, что захочешь. –
И суртонка повела рукой, приглашая Амадея в кухню. При этом все остальные
повара отступили на шаг назад, будто освобождая арену новому смертнику.
Амадей же сделал шаг вперед и оглянулся. И хотя королевская кухня была
весьма обширна, и открытых очагов в ней было целых три, а в хлебной печи
можно было спрятать не одного человека, и столов было больше десятка, и от
припасов ломились полки и лари, и одних служек путался под ногами целый
выводок, – это была кухня. Хорошо знакомое, прирученное место. Амадей поклонился суртонке и принялся за дело. Первым долгом он как следует вымыл
руки – висящий у входа рукомойник оказался как нельзя кстати, тщательно
подвернул рукава и надел снятый с одного из подмастерьев фартук.
-Ну что, Лукас, ты, поди, тоже проголодался, пока таскал мои сокровища? –
Амадей взял с полки кастрюлю и заполнил ее горячим бульоном из отдыхавшего на столе котла. – Погоди чуток, я тебя накормлю.
В кастрюлю отправились кусок, отрезанный прямо от оленьей туши, шипевшей на вертеле, и огузки со спинками от пары жареных куропаток, приготовленных для паштета. Амадей вымыл, вычистил и сноровисто связал в пучок коренья, добавил к ним несколько мелких клубней сладкого картофеля и осторожно опустил все это в начинающий закипать суп.
-А пока готовится наш суп, я напишу тебе письмецо. – Лукас с довольным
видом принюхивался, глаза его горели; как и полагается нормальному мальчишке, он вечно был голоден.
95

Амадей расчистил от посуды часть стола, быстро замесил в миске пресное
тесто, одним привычным и от этого изящным движением кисти подпылил стол
мукой и раскатал тесто в тонкий квадрат. Вокруг него уже собрались зрители.
-Смотри, Лукас, берем мягкое масло, смазываем наше тесто и заворачиваем
как письмо к милой. Потом раскатываем потоньше, снова умасливаем – и опять
заворачиваем. – Амадей говорил и делал, и непонятно, что получалось у него
быстрее. – И так десяток раз. Ну вот, конверт готов, и положим мы в него молодой мягкий сыр, он получше любых слов будет, поверь мне, Лукас!
Амадей легко свернул два десятка небольших и аккуратных пирожков-писем.
Отправив их в печь, он вернулся к кастрюле с супом. Осторожно слив горячий
бульон в кастрюлю поменьше, он отбросил в сторону кости и протер мягкие
овощи и мясо через сито.
-А теперь, госпожа, мне понадобятся кое-какие пряности. - Амадей понизил
голос, подошел к суртонке и перечислил ей на ухо все необходимое.
-Хорошее сочетание. – Она одобрительно и не без удивления кивнула. –
Насчет перца ты уверен?
-Розового, госпожа. – Тихо уточнил Амадей. – Другой все испортит.
-Будь по-твоему.
И повариха самолично выдал Амадею пряности из запертого на ключ шкапчика.
-Ну, Лукас, настал момент истины. – И Амадей заправил тихо вздыхающий
на огне суп, накрыл его крышкой и поставил на теплую каменную плиту. Потом достал из печи румяные пирожки, поднявшиеся втрое, переложил их на деревянную доску.
Прибрав за собой стол, Амадей поставил на него три миски, доску с пирожками, положил три ложки.
-Госпожа, вы окажете мне честь? Подача, увы, оставляет желать лучшего, но
Лукас так сверкает глазами, что я опасаюсь его голодного бунта.
Суртонка прищурила и без того едва заметные глазки, согласно кивнула и
села за стол. Тут же заскрипел табуретом и Лукас. Амадей поставил кастрюлю
на стол и поднял крышку – и на волю вылетел сотворенный им дух супа,
нежный, пряный, соблазнительный дух, щекочущий носы, согревающий сердце. Повара повели носами и одобрительно зашумели. Амадей разлил суп по тарелкам, придвинул поближе доску с пирожками и застыл в ожидании.
Суртонка не спеша проглотила первую ложку супа, и на ее плоском как степь
лице не отразилось ровным счетом ничего. Потом последовала вторая ложка –
и она едва заметно покачала головой. А после третьей она сказала:
-Отличная работа, сынок. И поешь уже сам, ты белее парадного фартука.
96

Амадей не заставил себя уговаривать и сел за стол – тем более что Лукас таскал пирожки и уплетал суп как не в себя.
-Напрасно я за тебя беспокоился.
Все бывшие на кухне обернулись и синхронно согнулись в поклоне – в дверях стоял принц.
-Я думал, ты тихо плачешь, забившись в угол после королевского приема, а
ты тут пирожками объедаешься. Лукас, а ну подвинься. – И Дионин придвинул
табурет к столу, за которым сидели его слуги. – И хватит с тебя, ступай к
ка Амадею, растопи камин и разбери его вещи. С сегодняшнего дня ты его помощник.
Лукас подскочил, отвесил поклон принцу, потом Амадею. Выглядел при
этом он весьма довольным – еще бы, столько пирожков слопать! – и поспешил
исполнять приказанное. Повара и служки разошлись по своим местам, иногда
поглядывая в сторону обедавших.
-Госпожа Лю Пин, я несказанно рад вас видеть. Ешь, Амадей, не стесняйся.
Только сначала и мне налей, да пополнее.
-Ваше высочество. – Суртонка едва заметно нахмурилась. – Вам не подобает
есть на кухне, вы уже не ребенок.
-Разочек можно, - обезоруживающе улыбнулся ей Дионин. – Как вам работа
Амадея?
-Если бы не ваша воля, он бы уже стоял под моими знаменами. Разумеется,
ему не хватает знаний и опыта, но это поправимо. Однако он наглец, и это,
к счастью, только могила исправит. Мальчишка не пробыл во дворце и дня, как
уже явился высказывать свое недовольство! - И, не меняясь в лице, добавила: И правильно сделал. Один раз отведаешь помоев – так при них и останешься.
В свои комнаты Амадей возвращался сытый и вполне довольный. Госпожа
Лю Пин – а она оказалась той самой старшей сестрой няни принца и в настоящее время старшим поваром на королевской кухне – выспросила у него все подробности касательно вечного котла, в целом одобрила сезонное меню ки Стафиды, посмеялась над амадеевыми познаниями о приправах и, прощаясь, сказала:
-Проголодаешься – приходи.
И выпроводила обоих юношей, поскольку обед сам себя не приготовит.
В комнатах было уже почти тепло, Лукас на дрова не поскупился, затопил
оба камина, проветрил комнаты, застелил кровать, разложил вещи. Амадей застал его за разглядыванием картинок в «Великом флорарии».
97

-Мой дед был садовником, - сообщил Лукас. – Отец тоже в саду начинал, но
ему хотелось большего, смотрит он далеко и надолго – так и стал управляющим. То еще хозяйство, скажу я вам, ка Амадей.
-А куда смотришь ты? – Амадей сел поближе к камину.
-Сейчас – куда приказал наш принц. А так я цветы люблю, дед меня с младенчества с собой в королевские сады брал.
-Значит, мне вдвойне повезло: ты сможешь показать мне не только дворец,
но и сады. Я хочу отдохнуть с дороги, приходи ближе к вечеру.
-Ваше слово, ка Амадей. – Лукас с сожалением отложил книгу, поклонился и
вышел.
Амадей запер за ним дверь, прошел в свою крохотную спальню, разулся,
снял верхнюю теплую котту и прилег на кровать. В закрытое ставнями окно
стучал зимний дождь, из кабинета тянуло теплом, покрывало оказалось из хорошей мягкой шерсти… Амадей сам не заметил, как задремал.
Проснулся он от того, что вернувшийся Шеш прополз прямо ему по лицу.
-Прохлаждаешшся? – Змей свернулся восьмеркой, неодобрительно поглядывая на хозяина.
Надо сказать, что Амадею очень повезло с Шешем. При ближайшем знакомстве змей оказался настоящим сокровищем: рассудительный, невозмутимый и
насмешливый. Даже, пожалуй, насмешшшливый. С хозяином он вел себя не как
фамилиар, вынужденно преданный слуга, а как старая нянька. Из тех, что не
упустят случая пошпынять питомца, но в решающий момент говорят: «Ты
лучше всех, иди и делай, что задумал».
-Шеш, я как-никак человек, и спать мне не возбраняется. Дверь я запер, что
не так-то?
-Дверь он запер. – Когда слов у Шеша было немного, он не отказывал себе в
удовольствии поговорить своим раздвоенным языком, когда же разговор был из
долгих, то переходил сразу на мысли, и Амадей слышал его голос будто внутри
своей головы, без шипения и присвистываний.
-Ты должен не дрыхнуть в тепле, как сытый тупой голубь, а искать письмо
прежнего мэтра. Или забыл, как принц обмолвился, что тебе такое оставили?
-Почему сразу забыл. Помню. Утром и начну. Не убежит же оно.
Змей молниеносно дернулся и ощутимо куснул Амадея за ногу; не понастоящему, разумеется, так, пугая.
-Ай! За что?
-За глупость! И за самонадеянность. Слушай, глупый ты мальчишка. Пока ты
тут отдыхал, ничего еще не сделав, я малость осмотрелся. Так вот, в первом месте я услышал, как тебя назвали выскочкой и самозванцем. Во втором сказали
98

«принцев урод» и плюнули на пол. А в третьем слов не тратили, а приказали –
разберись с ним, чтобы под ногами не путался.
-Ясно. Прости, Шеш. – Амадей окончательно проснулся, сел в кровати, откинув покрывало. – Когда мне его ждать?
Тепло и покой покинули его; сердце заколотилось вдвое быстрее против
обычного. Амадей окинул взглядом комнату, соображая, что сподручнее, бежать или притаиться и напасть самому. Шеш прав – он не имел права валяться
в кровати, не разведав хотя бы одного пути к отступлению, не обследовав хотя
бы ближайшие окрестности своих покоев.
-Не мельтеши, - покровительственным тоном ответил змей. – Никто к тебе не
придет. Я дождался его на лестнице для прислуги. Яд у меня сильный, так что
он и покричать особо не успел.
Амадей закусил губу, нахмурился; жалости он не испытывал, совесть его
невозмутимо молчала, скорее он досадовал на неблаговидность случившегося.
Как-то неаккуратно вышло; подумать только, в первый же день во дворце он
стал причиной скандала на кухне и трупа на лестнице – а ведь еще далеко не
вечер!
-Не хмурься, сделанного не воротишь. Тот, кто его послал, вряд ли поймет
все и сразу, но на время остережется посылать к тебе убийц. Так что немного
времени я тебе выиграл. Марш искать письмо, сновидец.
И Амадей принялся за поиски. Утро застало его сидящим за столом и без малейшего намека на сон в глазах читающего одну из книг прежнего мэтра. Сначала он просто тщательно перелистывал выстроенные на полках в образцовом
порядке фолианты, пытаясь обнаружить письмо, спрятанное между страницами. Однако одна из книг настолько привлекла его внимание, что он и думать
забыл о цели поисков. Амадей читал и читал, не сознавая, что стоит, балансируя на хилой приставной лесенке, и чуть не свалился. С пожелтевших, хрустящих страниц на него таращили круглые глаза морские чудеса и чудовища – рыбы, одна другой диковиннее, морские звезды, русалки и тритоны, а в одном из
чудищ Амадей узнал гиппокампа – он взлетал над волной, взбивая хвостом пену, яростно молотя передними перепончатыми конечностями воздух. Вокруг
морских тварей бесконечными лентами вились водоросли, растопыривали
крючковатые пальцы кораллы, ползали голотурии, похожие на перезрелые
огурцы с щетинкой. Не без сожаления юноша отложил книгу на полку, но лишь
для того, чтобы с головой уйти в следующую.
Ее белоснежные страницы пестрели яркими миниатюрами, вкрадчивым, манящим языком рассказывали они о тайном языке цветов и об их магическом
использовании, и попутно сообщали правила составления цветочных компози99

ций, от малюсенького букета на запястье девицы на выданье до огромных гирлянд, которыми украшали тронный зал в день коронации. Амадей, не отрывая
взгляда от изображения столепестковой розы, едва дыша, медленно спустился с
уже кряхтящей лесенки, уселся за стол, зажег все пять свечей в подсвечнике, и
принялся за чтение всерьез.
-Шшшто за… - Первый солнечный луч скользнул в окно и попал в глаза
Шешу, уснувшему в соседнем кресле на подушке. – Эй, ты что, так и читал
вссю ночь?
-Что? – Амадей рассеянно отозвался, не отрывая взгляда от страницы. –
Слушай, а ты знал, что можно так подобрать цветы и травы для украшения
пиршественного стола, что даже ненавидящие друг друга гости смогут мирно
сидеть рядом и даже и не вспомнят о лютой вражде? А еще, оказывается, есть
такой фрукт, что вкуснее нет нигде в мире, отведавшие его плачут от счастья,
спелый персик по сравнению с ним что сырая деревяшка. Вот только пахнет он
как выгребная яма в холерный год. А вот тут сказано, что неподалеку от АльДжелы растет трава, именуемая «красноцвет», так вот ее корень, если его замочить в ягодном уксусе и тонко порезать серебряным ножом на полной луне, заставляет язык забыть вкус знакомого блюда, и можно хоть сто раз есть его заново. Я и представить не мог, что такое бывает! И ты напрасно шипел на моего
гиппокампа, он именно такой и есть, я в книге видел. Еще там было про морской шелк, надо потом почитать. Мне ведь Дамиано о нем рассказывал, только
я ему не поверил.
-Морской шшшелк? – Переспросил несколько озадаченный фамилиар.
-Ну да. Берут водоросли, не любые, разумеется, а особые. Голубые, растут на
отмелях близ Гринстона, сушат их в тени на ветру, потом прядут. Из телеги сырых водорослей получают нити всего-то клубок с кулачок младенца, так они
усыхают. Но зато такого прозрачного и сверкающего шелка нигде на свете не
сыщешь. И он не горит. Интересно, что из него шьют?
Амадей перевернул страницу и умолк. Шеш прикрыл глаза и вновь улегся на
подушку; он-то знал, куда спрятал Панфило свое письмо, но не считал это хоть
сколько-нибудь важным. Главное послание, заключенное в книгах и набросках,
было открыто Амадею настежь. И сейчас он читал его, наслаждаясь каждым
словом.
Прошло четыре недели с тех пор, как Амадея затянул в свои глубины шуршащий, неодолимый книжный водоворот. Юноша почти не выходил из кабинета, еду ему приносил Лукас (мальчишка выпросил себе «Великий флорарий» и
лишних вопросов не задавал, поскольку и сам читал в любую свободную мину100

ту), ни с кем не общался и ни о чем никого не просил. Пару раз к нему заглядывал Рейнар, но, увидев склоненную над очередным фолиантом белоснежную
голову, махал рукой и тихо прикрывал за собой дверь.
На стене кабинета Амадей повесил огромную карту Трискелиона; он тщательно изучил ее, ухватив своей цепкой памятью названия всех площадей и
проулков, все хитрые повороты и загогулины улиц, все тупики и сквозные дворы. Образ города вставал перед ним, стоило ему посмотреть на карту: сочетание порядка и хаоса, красоты и случайности.
-Ты прекрасен, - шептал Амадей, проводя пальцами по рисунку улиц, обводя
контур королевского парка. – Ты прекрасен…
-Откуда тебе это знать? Сидишь взаперти уже месяц, носа на улицу не покажешь.
Это был новый голос, и поэтому Амадей повернулся. За столом сидел старик,
одетый в теплую мантию и смешную круглую шапочку, отороченную мехом
горностая. Он был не слишком высок, не толст и не худ, с его морщинистого
лица смотрели большие, ничуть не выцветшие глаза цвета спелой сливы; он
улыбался, и, казалось, от одного его присутствия в нетопленой с утра комнате
стало тепло. Старик вздохнул и развел руками.
-Сынок, прежний мэтр собирал эту библиотеку всю свою жизнь, а до него это
делал мэтр Калеб, а до мэтра Калеба – мэтр Гэлвин, и он не был первым.
Неужели ты хочешь похоронить свою молодость под старыми книгами? Успеешь еще начитаться, уж поверь мне.
-С кем имею честь беседовать? – Осведомился Амадей, усаживаясь в кресло
напротив.
-А сам представиться не хочешь?
-Вы сами пришли ко мне, и вряд ли ошиблись покоями. Впрочем, извольте.
Я Амадей, будущий мастер ритуалов.
Амадей встал, вежливо поклонился и сел.
-Похвальное намерение и правильное именование. – Кивнул в ответ старик. –
И все же позволь повторить свой совет – хватит сидеть взаперти, пойди уже погуляй, сын мой. Неужели ты думаешь, что этот Трискелион – и старик указал на
карту города – и Трискелион истинный суть одно и то же? Только за вчерашний
день в Полуночи, в Облачном переулке сгорело три дома, так что теперь он никак не соприкасается с Благодатью, а в Полудне банкирский дом Квиати открыл новый дом менял. Город живет, Амадей, живет изменениями, он непостоянен и в этом его сила.
-А в чем слабость? – Юноша закрыл и отодвинул от себя окованный серебряными полосами том.
101

-Ну, это ты сам должен выяснить. – Насупился старик. – Все города охочи до
зрелищ, жадны до новых лиц, на слабого наступят, а перед сильным раздвинут
ноги. Но у каждого есть и свои особенности. Аль-Джела – подлая и просвещенная. Влихада – гостеприимная и неразумная. Шэлот? – Старик вопросительно
посмотрел на Амадея.
-Расчетлив, самодоволен… но не без фантазии. – Подумав, ответил юноша.
-Короче – даровитый ремесленник. – Кивнул старик. – Верно. Что же касается Трискелиона – он есть все они, вместе взятые, помноженные на королевский
двор, разделенные на время регентства – сам понимаешь, столица без короля
что курятник без петуха. На чем ты остановился, Амадей? – И старик указал на
отодвинутую книгу.
-На истории Арзахеля.
-От Арзахеля у нас гобелены, запеченные окорока и спесь. - Помолчав, старик добавил: - Гобеленщики пьют в «Резвом челноке», на границе с Полуночью
со стороны рынка.
-Понял. – Амадей будто проснулся. Во все глаза он смотрел на нежданного
гостя, предлагающего прогулять урок лишь затем, чтобы лучше его усвоить. –
Благодарствую за совет.
-На здоровье. Бумаге только дай волю, она все в себя вберет. А тебе уже пора
становиться пером и кистью, Амадей.
Старик встал, запахнул полы мантии и направился к двери. У порога он задержался, оглянулся через плечо и сделал легкий жест рукой, будто рассыпая
что-то.
Амадей несколько минут соображал, что и как.
-Шеш! – Окликнул он фамилиара.
Тот все это время лежал на столе, ничем себя не выдавая.
-Шеш, кого это боги принесли? Чем больше вспоминаю, тем хуже помню.
-Аххха, - фыркнул змей. – Разумеется, он же пишог рассыпал. Воон там
глянь. – И он указал хвостом на кучу бумаг, испещренных зарисовками, сделанными рукой мэтра Панфило.
Амадею хватило полминуты: с одного из листов на него смотрел карандашный набросок, весьма точно изображавший недавнего гостя с его же подписью.
Мэтр Панфило, мастер ритуалов.
-Сам, значит, пожаловал. – Амадей озадаченно нахмурил брови. – Как же он
сюда прошел, тут народу шныряет тьма, заметили бы!
-Пссс, - хмыкнул Шеш. – Сссдесь тайных ххходов как дырок в сссыре!
Ушшш ему ли иххх не знать…
-Я надеюсь, ты мне их покажешь при случае? – Амадей погладил змея по голове. – А я и вправду засиделся за уроками. Настолько, что даже учитель по102

гнал меня из класса. Дурак я буду, если не воспользуюсь этим, - и он подмигнул фамилиару.
За окнами сгущались ранние декабрьские сумерки, было холодно и безветренно. Амадей надел дублет цвета старого вина, пристегнул рукава, подумал –
и не стал надевать синий плащ, ограничившись простым серым, опустил в ножны рядом с кошелем один подарок Горчи, а второй прицепил к поясу, за спиной. Шеш крутился вокруг запястья, прячась под рукав. Амадей задул свечи,
открыл дверь и, шагая через порог, сам себе тихо шепнул:
-Проснись, железо!

103

Глава восьмая, в которой герой вспоминает старые уроки
и открывает новые двери
Амадей без труда покинул дворец (его он тоже досконально изучил по рисункам и чертежам) и вышел в город. Не раздумывая, он направился вниз по
склону, в сторону рынка. С каждым витком улиц, с каждым перекрестком город
разворачивался перед ним как исписанный сотнями историй свиток; день угасал, люди заканчивали свои дела: клерки закрывали ставни торговых домов,
златошвейки выпархивали из мастерских, в университете зазвонил колокол,
возвещающий о конце занятий. Горожане спешили по своим делам, иногда бросая на Амадея любопытные взгляды. А он шел, не торопясь и не медля, ровным
шагом, так, будто был здесь своим; впрочем, именно так он себя и чувствовал:
Трискелион не вызывал в нем ни страха, ни робости, и их интерес явно был
взаимным.
Оказавшись в клубке улиц рядом с рынком, Амадей почувствовал, что стал
объектом игры, в которую и сам играл не раз, в бытность свою шэлотской шантрапой. За ним на безопасном расстоянии следовала стайка мальчишек, еще одну такую же он заметил на параллельной улочке, и еще одна должна была пасти
его впереди. Игра была проста как грязь под ногтями: не упустить олуха из виду, затереть его в тупичке и, пока он будет выбираться из невесть откуда взявшейся толкучки, облегчить его карманы или срезать кошель с пояса. Главное –
погромче кричать, толкаться и не упустить своего.
Амадей спрятал ухмылку за бараньим выражением лица и послушно проследовал в переулок, упирающийся в высокую каменную стену склада. Не доходя
до нее, он резко повернулся, поднял левую руку, пальцы которой сами собой
сложились в давным-давно заученный жест, и засвистел стрижом. Он не был
уверен, что в Трискелионе это сработает так же, как в Шэлоте, но попытаться
стоило. Стайка оборванцев в изумлении застыла на подходе.
-Эй, ты! – И юноша указал на стоящего чуть в стороне мальчишку лет восьми. – Ты ведь тут главный, так?
-О чем вы говорите, господин? - Тот убедительно захлопал глазами. – Если
вы заблудились, мы покажем вам дорогу.
-А как же. – Усмехнулся Амадей. – Покажете, как не показать. Лично я
предпочитал показывать крутой спуск к реке.
И тут, откуда ни возьмись, чуть ли не просочившись сквозь стены, в переулок высыпалось еще с десяток таких же немытых, тощих дворняжек. Увидев,
что олух не окружен первым кольцом, как это следует по правилам, они недоуменно заозирались.
-Эй, что такое? Чего зеваете?
104

-Значит все-таки стрижи. - Амадей подошел поближе к безошибочно найденному главарю. – Я научился свистеть стрижом, прежде чем как следует заговорил. – И подтверждая свои слова, засвистел еще звонче прежнего.
Главарь смотрел на него снизу вверх, а потом запрокинул голову и выдал такой свист, что Амадей уважительно замолчал.
-Я Амадей, слуга принца Дионина. С кем имею честь?
-Сардинка. – Представился оборванец. – Неплохо свистите для принцевой
челяди.
-Интересное прозвище, - Амадей завел руку за спину, ловко отстраняя подошедшего слишком близко мальчишку. – Особенно для не портового города.
Любишь рыбу?
-В жизни в рот не возьму. – Скривился парень. – Самое подходящее прозвище для того, кого нашли в куче тухлой рыбы на рынке.
-Да ты счастливчик. – Ухмыльнулся Амадей. – Не так-то легко углядеть младенца в куче тухлятины, на вид они одно и то же. А кто вырастил? Судя по твоему платью… неужели старьевщик?!
-Ага. – Несколько удивленно ответил Сардинка. – А это вы как поняли?
-У тебя рубаха затаскана до дыр, однако на вороте и манжетах – остатки вышивки. И у плаща когда-то был мех на капюшоне. Осталось от него, увы, немного, но он был. Помоечные сокровища, сколько я их повидал – и не сосчитаешь. Слушай, приятель, - он повернулся к кому-то, похожему на нелепое сооружение из жердей, обмотанных тряпками, - ну кто так срезает кошельки?
Лезвие должно быть острым как язык женщины, а у тебя что?
Амадей вынул нож из неимоверно грязных пальцев и демонстративно попытался срезать свой кошель.
-Сам видишь, до утра пилить придется.
Оборванцы засмеялись, Сардинка нахмурился.
-Опять ты, Пугало, нож не наточил. Дождешься, что твоей спине придется за
твою лень отвечать. Вы правы, мессер, меня подобрал и вырастил старьевщик.
Вас, сдается мне, тоже.
-А ты догадлив. – Амадей запустил пальцы в кошель и вынул монету, из тех,
что дала ки Стафида. - Вот, возьми от старшего брата.
Сардинка взял монету; его дружки облегченно зашумели – голодными они
сегодня спать не лягут.
-Где хотите потратить оставшиеся?
-В «Резвом челноке».
-Тогда вам обойти рынок с левой стороны, пройти в третью по счету улицу и
через пять домов шестым будет тот, что вам нужен. И не берите у них рагу из
кролика, их крысоловки самые вместительные в квартале.
105

-Благодарствую. – Оборванцы расступились, и Амадей вышел из тупика.
В «Резвом челноке» было просторно, тепло и пристойно, по крайней мере,
пока. Амадей прошел вглубь, уселся за небольшой стол у окна. Он собирался
взять кувшин вина и скоротать вечер, наблюдая за завсегдатаями, прежде чем
заводить с кем-то знакомство. Трактир был полон, люди сидели за столами,
ели, пили, негромко беседовали; никаких других развлечений, по всей видимости, здесь не подавали, не жалуя лишнюю суету. Кое-кто поглядывал на альбиноса с любопытством, какой-то толстяк даже оторвался от блюда с запеченным
паштетом и принялся торопливо шептать что-то в ухо собеседнику, обдавая его
брызгами соуса, но в целом общего спокойствия юноша не нарушил.
Амадей поймал за рукав слугу, внятно высказал свои пожелания и вскоре перед ним оказался кувшин с подогретым вином и глиняный стакан. Его дальнейшие размышления о том, что, судя по запаху, здешний повар не слишком
усерден, поскольку у него что-то бессовестно подгорает, были прерваны громким хохотом, раздавшимся из-за стола, за которым сидели пятеро горожан.
Один из них, одетый богаче остальных, залпом выпил свое вино и несколько
писклявым голосом провозгласил:
-За торговый дом Барбон! И пусть все жалкие конкуренты сломают свои
станки и пальцы!
-Так ли жалки твои конкуренты, Барбон? – Поддразнил его сосед, обладатель
небывалого носа; казалось, что все его лицо – это один огромный, острый нос, у
основания которого приютилась пара черных глаз-бусинок. – А как же дом
Тавма? Разве не им отдал бургомистр Влихады главный заказ от города, а вовсе
не вам? – И, довольный замешательством приятеля, он доверху наполнил опустевшие бокалы.
-Кто такой этот Тавма? – С преувеличенным пренебрежением спросил писклявый. – Уж не тот ли ремесленник, что ткет коврики с детскими сказками?
Полно, он уже вышел из моды, когда я еще свой первый узел не завязал!
-Ну, не знаю, - гнул свою линию носатый, - такие, как Тавма, из моды не выходят, такие ее создают. Брось, Барбон, тут все свои, перед кем ты выделываешься? Да, работы твоих мастеров неплохи, но и только. До гобеленов Тавма
вам как до звезды небесной.
-Да ты… Да я… - Писклявый потерял дар речи и только возмущенно всплескивал руками. – Да если бы старик Тавма не подложил свою дочь под сынка
Вермиса – а всем известно, что Вермис-старший с бургомистром на пару делишки обстряпывают – селедкино ухо он бы получил, а не этот заказ!
-Ах вот что, а я-то думаю, почему Вермис со свадьбой не торопится, - осклабился носатый. – Зачем спешить, коли девица такая безотказная оказалась!
106

Амадей вздрогнул. Он помнил семейство Тавма добром, и подобная грязь его
оскорбила. Многие в трактире прислушивались к этому разговору; кто-то недоуменно приподнимал брови, кто-то пожимал плечами. И только один, вошедший несколькими минутами раньше, не успевший даже усесться за стол, ответил Барбону.
-А в лицо мне ты это повторишь, говнюк?
Амадей всмотрелся в спросившего: это был здоровенный верзила, ростом
под притолоку, с широченными плечами, крутолобый и донельзя разозленный.
Он стоял, уперев руки в бока, разглядывая компанию за столом будто выгребную яму, которую ему придется вычищать; его короткая верхняя губа брезгливо вздернулась, густые светлые брови сошлись у переносицы, глаза сузились.
Альбинос видел, как глухая ярость охватывает его языком темного пламени, с
ног до головы.
-Я бы стерпел твои потуги обесценить работу моего отца. Разве хоть кто-то
прислушается к твоим словам? Но тебе приспичило испачкать своим грязным
языком имя моей сестры, гнида ты гнилая!
Писклявый явно не ожидал встретить сегодня в «Резвом челноке» сына того
самого мастера, зависть к которому сводила его с ума и поднимала самую гадкую взвесь со дна его душонки. Знай он наперед, что его услышит кто-то из дома Тавма, вряд ли бы решился повторять домыслы, которым даже злобные старые девы не верили. Он стушевался и принялся разглядывать свои перстни. И
насторожившийся Амадей вновь услышал нестройное дребезжание страха,
волнами плывшее от писклявого, выдавая его с головой.
-Эй ты, Гарида, чего рыло воротишь, я к тебе обращаюсь! - Ставрос Тавма,
выросший из минотаврика в настоящего минотавра и по-прежнему несдержанный на язык, указал на носатого. – Ты вырос в нашей мастерской, учился рядом
с нами, и сейчас работал бы вместе со мной – если бы не украл десять мотков
шелка. Отец пожалел тебя, не отправил в тюрьму. И в знак благодарности ты
спер его рисунки и подался к этому недоноску, а теперь еще и распускаешь
слухи о нашем доме.
В трактире стало тихо-тихо; все уставились на Ставроса, и только хозяин зачем-то стал убирать со стойки посуду.
-А ты, Маццола, забыл, как Ясон Тавма вытащил твоего папашу из долговой
ямы? Да, он был отличный красильщик, но и пьяница был еще тот. Напомнить,
как твоя мать и ты прятались в нашем доме от его плетки? – Этот персонаж
притягивал взгляды главным образом благодаря своему шаперону – огромному,
красному, фестончатому, обшитому бубенчиками, уложенному жирной улиткой. – Неужели ты надеешься обмануть кого-нибудь этой нахлобучкой? Как
был ты дураком, так им и остался, и никаким шапероном этого не исправить.
107

-Эээ… - Промямлил хозяин шаперона. – Мы тут вроде как сидим, отдыхаем.
Чего привязался?
-Чего привязался?! – Мгновенно набычился Ставрос. – Да я тебя к лошадиному хвосту привяжу, слякоть!
-Ка Тавма, - примирительным тоном обратился к Ставросу четвертый приятель Барбона, на вид почтенный горожанин годами постарше: глубоко посаженные, хитро и вроде бы дружелюбно глядящие глаза, уже подобвисшие сытые щечки, напомаженные волосы. – Стоит ли бередить старые раны? Помилуйте, мы все тут одна семья, один день соперничаем, другой день помогаем –
так не лучше ли…
-Заткнись, Лендини. – Оборвал его Ставрос. – Тебе-то всяко лучше. Ты из
любой ссоры себе выгоду вытянешь. Думаешь, я не знаю, что ты моим заказчикам дерьмо в уши льешь, будто отец мне право самостоятельной практики купил, потому как я ни одного гобелена сам не сделал? А потом они ко мне приходят и очень удивляются, видя меня за станком.
-Тебя послушать, Тавма, так ваша семейка прямо голуби невинные, - издевательски протянул Гарида. – Вот и сидели бы в своей Влихаде, столица праведников не любит.
И, не успев закончить фразы, он швырнул в голову Ставросу свой немаленький глиняный стакан. Увернуться молодой гобеленщик не успел, и с глухим
треском посудина расколотилась об его крутой лоб. Ставрос пошатнулся, по
лицу его потекла кровь, смешанная с вином, приятели Барбона повскакали из-за
стола. И в следующий миг доселе тихий и приличный трактир превратился в
псарню, куда запустили волка.
Ставрос был один против пятерых, но это его не смущало; для начала он одним ударом свалил под стол писклявого Барбона, расцветив ему скулу. Тут на
него с двух сторон насели красный шаперон и пятый гость, ничем не примечательный, кроме размера кулаков.
Амадей уже давно не дрался, и такой повод пропустить не мог. Улица учит
крепко, живые ее уроков не забывают; и раз уж пятеро против одного – то
только ее приемы и ухватки могут помочь. Позднее он неоднократно слышал,
как их называли подлыми, бесчестными, грязными – разумеется, люди выбирали эти слова при условии, что превосходящий противник не теснил их в угол с
намерением превратить в отбивную. Не выкрикивая громких девизов и вообще
никак не сообщая о своем желании поучаствовать в драке, Амадей встал, сделал было пару шагов к выходу, и, не меняясь в лице, в быстром развороте подхватил с пола опрокинутый тяжелый табурет и со всей силы опустил его на голову того, у кого были самые здоровенные кулаки, оттолкнул падающее тело в
108

проход между столами и встал рядом со Ставросом, молниеносным движением
выхватывая из ножен подарок Горчи – массивный нож-хаусвер.
Каждый раз, когда прохладная рукоять хаусвера, похожего на блестящую
рыбу, ложилась в ладонь, Амадею казалось, что сам Горча вставал позади него,
и он слышал негромкие советы как лучше уберечь свою шкуру и продырявить
чужую.
Самым первым советом был такой: «Без ножа, как без штанов, с кровати не
вставай». Его Амадей получил вскоре после того, как убедился в том, что даже
уличная школа не спасает от превосходящей силы и подлости. В тот день он
вытаскивал из прачечного котла белье, когда неслышно вошедший постоялец
накинул ему на голову мешок и потащил к выходу, а двое его сородичей уже
сидели в повозке. Это были шаммахиты, не похожие на обычных купцов, замотанные в черные ткани, прячущие лица. Амадей как мог пинался, лягался, пустил в ход локти, ногти, извивался бешеным ужом – все было бесполезно, его
уже запихивали в возок, как вдруг тот, кто связывал его ноги, заорал не своим
голосом и выпустил мальчика. Через секунду завопил еще один, еще громче.
Амадей выпутался из мешка и, не разбираясь, что происходит, рванул в сторону конюшен, откуда уже выглянул Горча. Его никто не преследовал, поскольку
связываться с Живоглотом, рычащим тяжело и утробно, роняющим с клыков
капли крови, героев не нашлось.
Горча, узнав о произошедшем, крепко задумался, а вечером того же дня подозвал мальчика и сказал:
-Не думал я, что придется передавать кому-то солдатскую науку, она у меня
в печенках сидит, но по-другому, видно, никак. Сынок, с равными ты драться
умеешь, видел я, как ты мясникова сына разделал. Но с тем, кто сильнее тебя,
только железо поможет совладать. Меч тебе не по носу, а значит – нож будет
тебе другом, если ты потрудишься его дружбу заслужить.
И Амадей потрудился. От уроков старого солдата он вскоре ходил весь в синяках, ки Стафида причитала над ним, натирая багровые кровоподтеки настоем
камнецвета. Но мальчик не отступал и очень скоро понял, что если соединить
усвоенное на улице с расчетливым и скупым методом Горчи, получится нечто
весьма эффективное. Кроме тяжелого ножа-хаусвера солдат подарил Амадею
тонкий стилет, с острием, похожим на черный закаленный шип, и крестовиной,
позволяющей парировать удары.
А последний совет, который дал Горча своему ученику, звучал так: «Если ты
разбудил свой нож – то обязан его накормить. Хлебом, который ты разрежешь.
Или кровью, которую ты прольешь. Никогда не убирай его в ножны голодным».
109

Пока Амадей расчищал себе место, остальные тоже времени зря не теряли.
-Стража! Стража! – Голосил из-под стойки хозяин, у которого вместе с посудой разбивалось и сердце.
Ставрос был силен и бесстрашен, Амадей ловок и бесчестен – их противники
быстро оценили такое сочетание и попятились. И только Гарида, щеря острые
зубы, выхватил из ножен кинжал, широкий у основания и резко сужающийся к
острию – «бычий язык», называл такие Горча, и бросился на альбиноса. Амадей
пригнулся и вытянул из-за спины стилет.
Ставрос отбивался от троих оставшихся, и пока справлялся и сам.
Носатый был неплох; это Амадей понял и принял сразу – ведь нет ничего
хуже, чем недооценить врага. Он нападал как змея, быстрыми, неуловимыми
бросками, рассекая воздух клиновидным клинком, делая обманные выпады и
ни на мгновение не останавливаясь. Его школа была, пожалуй, немногим хуже
амадеевой. Альбинос поначалу лишь защищался; но как только он уловил ритм
движений Гариды и понял его тактику, то немедля атаковал, помня одно – не
убивать. Даже если будет такая возможность. Отклонившись от очередного
широкого замаха, Амадей на выдохе поймал возвращающийся клинок противника на крестовину стилета и сделал длинный выпад, метя врагу в живот. Тот
увернулся, парируя удар, и на секунду открылся чуть более чем допустимо.
Альбинос не мог этим не воспользоваться. Почти одновременно он крепко ударил противника ногой в пах, а тяжелая рукоять его ножа встретилась со слишком хорошей, чтобы ее пропустить, мишенью – носом Гариды.
Амадей услышал, как хрустнула великолепная конструкция носа, увидел, как
брызгая кровью, она поплыла в сторону, будто падающий минарет –п одна из
достопримечательностей Аль-Джелы. Не имея возможности насладиться этим
зрелищем, юноша выбил кинжал из руки Гариды, и, уже лежащего, пнул в живот пару раз – чтобы тот отдыхал подольше.
К этому времени Ставрос успел вывести из строя двоих своих противников:
Барбон давился хвостом роскошного шаперона, который младший Тавма стащил с головы Маццолы и забил в глотку клеветнику; сам Маццола не сильно
переживал потерю головного убора, поскольку был занят пересчетом зубов,
оставшихся у него после встречи с кулаками Ставроса. И только Лендини
остался сравнительно невредим, поскольку предусмотрительно держался позади своих друзей.
В этот момент в двери «Резвого челнока», в ответ на призывы хозяина, бряцая оружием, ввалилась городская стража. Сержанту и одного взгляда было достаточно, чтобы понять суть произошедшего: обычная кабацкая драка, перешедшая в поножовщину. Стражники рассусоливать не стали, а покидали всех
110

попавшихся под руку в караулившую у дверей крытую повозку. Всех, кроме не
пострадавшего Лендини, который успел улизнуть. Погромыхивая на булыжной
мостовой, повозка быстро прикатила к городской тюрьме, куда смутьянов и
препроводили – дожидаться утреннего визита судьи по мелким делам.
Надо отдать должное младшему Тавма – он не стал сцепляться со стражниками, доказывая свою невиновность кулаками; Амадей тоже вел себя спокойно,
собственно, ему не впервой было оказываться за тюремными стенами. В Шэлоте он пару раз попадался на мелком воровстве (разумеется, Цатху он соврал для
красоты). А вот Барбон и его компания оказались не столь разумны, за что и
схлопотали, пока стражники заталкивали их в общую камеру.
Дверь закрылась, лязгнул засов. Амадей с любопытством огляделся. Общая
камера в столичной тюрьме оказалась побольше шэлотской, и соломы на полу
было в достатке. Висящий над дверью масляный светильник больше чадил, чем
светил, но оно и к лучшему – любоваться здесь было не на что. Осклизлые стены, сложенные из грубо обтесанных камней, низкий потолок, держащиеся по
двое-трое или гордо сидящие поодиночке люди. И один орк, храпевший в углу
так, что солома взлетала.
Стонущие гобеленщики сбились в кучку и, не успев примоститься у стены,
принялись проклинать Ставроса, из-за которого, по их мнению, они оказались в
столь плачевном положении. Не участвовал в общем хоре только Гарида, державшийся за свой нос обеими руками так трепетно, будто тот был пришит одной шелковинкой и мог оторваться в любой момент. Ставрос не удостоил их и
взглядом; вытерев рукавом лицо, он повернулся к Амадею и протянул ему руку.
-Ставрос Тавма.
Амадей пожал его руку и, не выпуская ее, сказал тихо, так, чтобы слышал
только старый знакомый:
-Я видел волка, лису и зайца, они плясали в ночном лесу…
Ставрос сначала опешил, но тут же все вспомнил – и Амадей увидел, как на
его лице расцветает улыбка, доверчивая и радостная.
-Так это действительно ты! А я-то удивился, что за призрак за меня вступился? Сам понимаешь, некогда мне было тебя разглядывать. Какими судьбами ты
тут оказался?
-Тут – потому что не выношу, когда на моих друзей льют грязь из помойных
ведер вроде этих. – И Амадей носком ноги поддел солому и швырнул ее в сторону гобеленщиков, да так ловко, что запорошил лицо Барбону. – А в Трискелион судьба привела. Слушай, раз уж мы тут задержимся, давай устроимся поудобнее, что ли.
Они уселись на пол, спина к спине, поближе к свету и подальше от гобеленщиков. Признаться, Амадей уже отвык от такой обстановки: холода, духоты,
111

смрада и не слишком приятных соседей. И хотя Шеш был с ним, но вот от ножа
и стилета стражники его избавили, и он чувствовал себя неприятно беззащитным; поэтому он еще раз осмотрелся. Внезапно плечи его задрожали, заходили
ходуном – Амадей смеялся, стараясь не привлекать лишнего внимания.
-Славный совет дал мне старик! Иди, говорит, погуляй. Хватит взаперти сидеть. И стоило мне выйти из дворца, как я тут же угодил в тюрьму… - Пояснил
он соседу. – Зато я встретил тебя, Ставрос Тавма!
-Я и сам не так давно в Трискелионе, – сообщил Ставрос. – Отец доверил мне
представлять наш дом в столице. Сам-то он никогда из Влихады не уедет. А
упускать здешних клиентов нельзя.
-Это я уже понял. Местные на ходу подошвы режут. А что Кьяра, осталась
дома?
-А, ты помнишь мою сестрицу? Доучивается она. Заканчивает свою первую
большую работу, носится с ней как курица с яйцом, никому не показывает, даже отцу. Работает без картоньера, сама все нарисовала, сама основу натягивала,
вот уж скоро год будет, как начала.
-Она и маленькая была упряма, - улыбнулся Амадей. – Интересно посмотреть, что у нее получится.
-Так в чем дело? Поехали со мной во Влихаду, я как раз собирался через месяц отбыть. Ты сам какими судьбами угодил из-под «Копченого хвоста» да в
столицу?
-Счастливыми, Ставрос.
Здесь не было слуги, которого можно было бы подозвать и попросить помочь
двум друзьям скоротать долгий зимний вечер, не боясь проголодаться или замерзнуть. К услугам здешних постояльцев была только мутная вода в глиняном
жбане, одного запаха которой хватало, чтобы погасить любую жажду. К тому
же жбан не выпускал из объятий тип настолько опойного вида, что сомнения в
чистоте воды возникали даже у самых неразборчивых. Амадей вздохнул, вспоминая оставленное в «Резвом челноке» вино, и принялся рассказывать старому
знакомцу о том, как оказался в свите принца.
-Ну, дела! Впрочем, я не сильно удивлен. С первого взгляда было понятно,
что ты не прост. Отец так и сказал, когда мы уезжали – мол, запомните этого
белоголового, он себя еще покажет.
Они разговаривали, пока обоих не потянуло в сон. Зачинщики ссоры давно
уже спали, благодаря чему более опытные постояльцы смогли избавить их от
некоторых ценных предметов, а потом и они устроились на покой, используя в
качестве постельного белья главным образом солому. Ставрос держался сколь112

ко мог, но вскоре Амадей услышал его тихое сонное посапывание: великангобеленщик опустил голову в колени и задремал. Амадей подумал было последовать его примеру, как дверь камеры отворилась, и кто-то заглянул, поводил
по воздуху факелом, будто высматривая кого-то, и сказал:
-Вот этот.
После этих слов в камеру вошел стражник и подпихнул Амадея ногой – мол,
вали отсюда, не загащивайся, нечего стены боками пачкать.
-Иди. Я не пропаду, - буркнул, приоткрыв один глаз, Ставрос, прислоняясь к
стене.
Амадей вышел в низкий сводчатый коридор, где его ожидал незнакомый человек, в черных суровых одеждах и черной же островерхой шапочке, похожий
на обгорелую палку.
-Следуйте за мной. – Без всякого выражения сказал он и зашагал прочь от
камеры.
Амадею не оставалось ничего другого, как послушаться. Поскольку общая
камера была, что называется, на ходу, они довольно скоро вышли из тюрьмы на
вольный воздух. Ночь была на исходе, небо уже посветлело, прилетевший с
вершины горы ветер взъерошил волосы Амадея, забрался ему за пазуху, заставляя ежиться от холода.
-Сюда, - неизвестный указал на небольшую карету с закрытыми окнами, запряженную парой крепких лошадок. Амадей подошел к карете, открыл дверцу,
поднялся и сел на узкое сидение, обитое кожей. Его провожатый закрыл за ним
дверь, поднялся на место кучера и щелкнул бичом. Карета неспешно покатила
прочь от тюрьмы.
Напротив Амадея сидела женщина; лица в темноте было не разглядеть, но
Амадей, попытавшись прочесть ее, будто с разбегу головой о камень стукнулся.
-Ваше величество, простите, я не могу приветствовать вас должным образом.
-Кто ты такой и откуда взялся? – Ее голос звучал как клекот хищной птицы.
-Я сын старьевщика из Шэлота, - начал было Амадей.
-Еще раз солжешь мне – и вернешься в тюрьму. Только в камеру уровнем
ниже и без света.
-Ваше величество, я говорю лишь то, чему был свидетелем, что знаю сам.
Сколько себя помню – рос в семье Сепия, который никем, кроме старьевщика,
не был и быть не мог. Он называл меня сыном, для его детей я был братом. Кем
еще я мог осознавать себя?
-Ты давно уже не ребенок. Хочешь сказать, у тебя никогда не возникало сомнений в своем происхождении?

113

-Возникало. И они не делали мне чести. – Решился Амадей. – Лучше я буду
держаться тех, кто вырастил меня, нежели признаю того, кому младенец – обуза.
-Отвечай мне – ты фоллет? - Неожиданно королева бросила в Амадея что-то,
похожее на пригоршню блестящей светлой пыли. - Сальванелло? Дуэнде? Серван?
Амадей опешил. Он не понимал, о чем говорит Фьяметта, но сердить ее совсем не хотел.
-Я не знаю никого из них, ваше величество. Кто они?
-Там, откуда я родом, мы называли их детьми старых богов. – Поскольку
юноша никак не отреагировал на блестящую пыль, королева немного успокоилась. – Здесь их называют хогменами.
-Я не хогмен. – Перевел дыхание Амадей. – Но не буду скрывать, я встречал
их и говорил с ними.
-И остался жив. – В ее голосе прозвучало удивление. – Возьми-ка это.
Глаза юноши привыкли к темноте, и он смог разглядеть, что королева протягивает его же нож, причем так, что ему пришлось взяться за лезвие, похожее на
серебристое рыбье брюшко, холодное и гладкое.
-Ты не лжешь. Никто из них не может прикоснуться к железу.
И она постучала в стенку кареты; почти сразу они сделали крутой поворот.
- Хороший у тебя нож, Амадей. У моего Гираута был точно такой же. Я не
понимала, как король может довольствоваться таким грубым солдатским оружием, а он смеялся и говорил, что чем больше украшено оружие, тем бесполезнее его хозяин. Откуда он у тебя?
Амадей рассказал королеве о «Копченом хвосте», о старом солдате и преподанных им правилах.
-И ты оставил свой дом, любящих тебя людей и последовал за моим внуком?
Почему? Что такого особенного посулил тебе принц?
-Право служить королю. – Амадей улыбнулся, вспоминая, как Дионин просил ки Стафиду отпустить его. – Я хочу стать тем, кто создает праздники короля. Орудием его радости.
-Смело сказано. – Королева хмыкнула. – И начал ты с того, что высказал свое
презрение поварам, избавил казначея от одного из незаменимых слуг и при
первом же выходе в город угодил в тюрьму. Что ты не поделил с гобеленщиками, скажи на милость?
-Честь старого знакомого.
-Достойно. Однако же этот бык и сам бы за себя постоял, не находишь?
-Их было пятеро, ваше величество, - напомнил Амадей.
114

-А тебе было нужно отвлечься, поскольку ты изрядно засиделся за книгами.
Так многому ли ты успел научиться?
-Многому. Теперь я понимаю, что знаю еще меньше, чем предполагал. –
Вздохнул юноша. – И ясно как день, что одному мне с такой работой не справиться. Мне нужны музыкант и декоратор. Возможно, портной. И садовник. А с
госпожой Лю Пин мы договоримся, я уверен.
Королева цокнула языком.
-Портного ты уже нашел, судя по твоим нарядам. Да и я соскучилась по золотистым локонам Дамиано. Садовник? Их во дворце десятки, выбирай любого.
А вот музыканта и декоратора ищи сам. В этом городе кого только нет. - Королева снова постучала в стенку, и карета остановилась. – Я позволяю тебе
остаться и продолжить служение, раз уж ты так приглянулся моему внуку.
Возможно, твое появление и к лучшему. Панфило тоже не был прост, а его
праздники я никогда не забуду. Ну, ступай. И не вздумай кланяться в карете.
Амадей как мог церемонно попрощался и вышел. Сидевший на козлах щелкнул бичом, и карета покатила по булыжной мостовой. Юноша огляделся: он
стоял на одной из улиц, которые соединяют Полдень и Полночь как нить два
куска ткани. Позади него пестрел ряд мелочных лавочек, еще закрытых в столь
ранний час, полукругом выступал вход в театрик, украшенный сомнительного
вида деревянными кариатидами, собаки спали возле дверей харчевни. Впереди
темнел ряд крепких приземистых строений, похожих на торговые дома среднего достатка, объединяющие под одной крышей и склад, и контору. За ними
виднелись жилые дома, окруженные садиками или хотя бы выставившие пару
каменных вазонов перед парадным входом. Выше по склону темнели деревья;
по каменному желобу бежала одна из многих мелких речек. Амадей подошел к
воде, наклонился, зачерпнул горстью, напился, умыл лицо. От ледяной воды
заныли зубы, и прояснился разум, будто пелену с глаз смыло.
Город спал. Пусто было на улицах, никто не мелькал в окнах домов, не распахивал двери лавок, даже птицы, и те еще молчали. Гулять по такому городу –
все равно, что гулять по кладбищу, удовольствие не для всякого. Амадей поразмыслил и вспомнил, что чуть выше по склону, как раз в этой части парка
должен быть небольшой храм; возможно, его двери не закрыты для одиноких
душ, и там ему удастся отогреться и дождаться наступления утра. И пяти минут
подъема хватило – храм действительно был, только совсем маленький. Он был
сложен из белого мрамора, широкие пологие ступени вели к входу, легкие колонны поддерживали крышу. Амадей потянул на себя створки дверей, и они
легко открылись, впуская его. Внутри было тихо, тепло, пахло смолистым деревом; юноша сделал несколько шагов по мозаичному полу, осмотрелся. Стены
115

небольшой и совершенно пустой залы, где он оказался, были украшены фресками, такими яркими, словно их только что закончили. Художник явно был
влюблен в предмет своей работы, так пели и ликовали его краски, таким чистым и живым был рисунок. В противоположной входу стене, там, где надлежало бы быть алтарю, была еще одна дверь, закрытая.
Амадей остановился перед западной стеной, освещенной восходящим солнцем; на центральной фреске были изображены два юноши – один черноволосый
и серьезный, второй светловолосый, взъерошенный и смеющийся. Первый стоял, задумавшись, сложив руки на груди, и ветер играл полами его черного плаща. Второй сидел рядом, на сером камне, скрестив босые ноги на шаммахитский манер, распахнутая рубаха позволяла видеть рисунки на его груди и длинное ожерелье из оранжевых ягод. Они были как правая и левая рука – похожи и
противопоставлены.
-Божественные близнецы. - Сам себе напомнил Амадей. – Фенри и Гарм.
-Совершенно верно.
Амадей обернулся – в боковую дверку неслышно вошел служитель, маленький человечек, одетый в белую просторную мантию, скрывающую фигуру.
-Рано встаете, сударь.
-Сказать по правде, я еще и не ложился. – Амадей поклонился служителю. –
Прошу прощения за беспокойство. Вы позволите остаться здесь ненадолго?
-Разумеется. Оставайтесь, сколько хотите. – Человечек подошел поближе, и
Амадея поразили его глаза, огромные, прозрачно-голубые. – Нечасто ко мне
приходят те, кто в состоянии назвать имена моих богов.
-Трискелион – большой город. – Пожал плечами Амадей. – И богов здесь немало.
-Оно и к лучшему. – Кивнул служитель. – Сила в разнообразии. Однако вы,
должно быть, замерзли. Подождите немного, я принесу горячего вина.
И, неслышно ступая, он удалился в ту же дверь, откуда пришел. Амадей
недоуменно поднял брови: вроде он ясно видел, находясь снаружи, что никаких
боковых приделов у храма не было; не на улицу же пошел человечек?
Не торопясь, юноша шел вдоль стен, любуясь фресками; на них застыли в
вечности чудеса, совершенные богами. Одна из картин надолго заняла Амадея:
восемь человек, одетых причудливо и празднично, кружили в хороводе. Пять
мужчин и три девушки – одинаковыми у них были только серьги в левом ухе,
парные колокольчики, щедро посеребренные художником.
-Дети Лимпэнг-Танга. – С улыбкой в голосе произнес вернувшийся служитель. Он протянул Амадею серебряный бокал, из которого поднимался ароматный парок. – Вот это были времена…
116

-Об этом я еще ничего не знаю. – Досадуя, ответил Амадей. – В книге про
старых богов ничего не говорилось о них. – Он попробовал вино: оно было превосходным, горячим, в меру сладким и пряным, и сразу же разливалось теплом
в намерзшемся за ночь теле.
-Значит, ваша книга была не самой полной. Ничего страшного, есть и другие.
– Служитель протянул руку и осторожно прикоснулся к колокольчикам, казалось, звенящим в ухе светловолосой девушки, ведущей хоровод.
Дойдя до закрытых дверей, Амадей обернулся – и замер. Только что рассмотренная им фреска, изображавшая богов-близнецов, изменилась. Теперь он
видел Фенри одетым в пестрые шелка, веселым и танцующим, и волосы его
были перевиты серебряными бубенцами. Гарм же стоял весь черный и строгий,
с двумя мечами за спиной, и на его лице были написаны упрямство и печаль.
-Как такое возможно? – Прямо спросил Амадей. – Они что, местами поменялись?
-Вы и это заметили? – В голосе служителя прозвучало изумление. – Они мало
кому так открываются. Тут все зависит от того, с какой стороны смотреть, входя – или выходя. А как это получается, я не знаю. Все-таки это храм, волшебство здесь у себя дома.
Голова у Амадея шла кругом. Мало того, что он месяц сидел над книгами,
набивая свою память всяческими диковинами. За одну только сегодняшнюю
ночь он встретил друга из давнего прошлого, подрался, попал в тюрьму, говорил с королевой – так нет, этого Трискелиону показалось мало, он подкинул
юноше еще и этот храм, где фрески изменяются на глазах, а изображенные на
них люди только что не дышат. Амадей был готов поклясться, что вот прямо
сейчас подол платья светловолосой танцовщицы пошел волной, будто она шагнула вперед. Он пошатнулся и был вынужден сесть прямо на пол.
-Вам надо отдохнуть и успокоиться. – Сочувственно проговорил человечек. –
Допивайте вино, я провожу вас.
Амадей послушно опустошил бокал, перевел дыхание и встал, держась за
стену. Следуя за служителем, он прошел к той невысокой двери, куда тот выходил за вином, а теперь держал ее открытой перед Амадеем.
-Возвращайтесь, когда захотите. Для вас двери всегда открыты. – И он повел
рукой в приглашающем жесте.
Пригнувшись, чтобы не задеть головой косяк, Амадей шагнул через порог.
Выпрямляясь, он услышал, как дверь за ним закрылась, тихо скрипнув петлями;
не удержавшись, он повернулся, схватился за ручку и потянул ее на себя. За
дверью оказался хорошо знакомый ему коридор, по которому семенили одна за
другой служанки – дворец просыпался. Юноша закрыл и машинально запер
117

дверь, протер глаза и огляделся: действительно, он был у себя в покоях. Отодвинув осмысление произошедшего на потом, пошатываясь от усталости, на
заплетающихся ногах Амадей прошел в свою спаленку, скинул на пол плащ,
стянул дублет, из последних сил стащил сапоги. И повалился в кровать. Шеш
сполз с его руки на покрывало, свернулся уютным колечком.
-Ну шшшто, нагулялссся? – Поинтересовался он.
-Ага, - Амадей потянул на себя одеяло. – Шеш, всей жизни не хватит, чтобы
познать этот город.
-А полюбить? – Змей скользнул под бок к юноше, в тепло.
-Довольно и одного взгляда. Все, друг мой, я засыпаю. Если Трискелион пьет
тебя – то без стеснения и до дна.

118

Глава девятая, в которой герою приходится довольствоваться малым,
а в итоге и вовсе отойти в сторону
Было бы ошибкой предположить, что после первого выхода в город Амадей
решил поумерить свою прыть и вновь засел за книги. Напротив, как следует
выспавшись, он первым делом отправился на поиски покоев принца с тем, чтобы сообщить о своем намерении найти недостающих исполнителей его пока
еще будущих замыслов.
-Ты не перестаешь меня удивлять, - принц сидел за огромным столом, заваленным исписанными стопами отличной суртонской бумаги, и, судя по кислому выражению лица, разбирался со счетами. – Некоторые дворцовые персоны
здорово проигрались, поставив на то, что ты в первые же дни что-нибудь украдешь и пустишься во все тяжкие. Или порчу на меня наведешь. А ты читать
уселся, будто тебе не восемнадцать, а восемьдесят.
-Лично я распускал слух о том, что ты – хогмен, - Рейнар, по обыкновению,
сидел вплотную к камину, вытянув ноги вдоль плетеного экрана. – Про порчу
кто-то другой придумал. – Он зевнул, отложил на низкий столик книжечку инкварто, богато иллюстрированную и, кажется, даже надушенную, зевнул и потянулся. – Прекрасная погода для чтения тонких старых стихов о любви. И для
горячего вина с белым медом из Влихады. Дионин, мне скучно.
-Вот как кину в тебя чернильницей, так и развеселишься. – Принц раздраженно отбросил гусиное перо. – Скучно ему. Я с этими бумагами неделю мучаюсь; ну кто ж знал, что, кроме двойной, еще и тройная бухгалтерия есть?
-Заведи счетовода, лучше из крыс, - посоветовал Рейнар, отхлебывая из объемного бокала.
-Да? Чтобы в конце года в казне можно было шары катать? – Принц обреченно потянул к себе следующую стопу бумаг. – Нет уж, разберусь как следует, зато потом достаточно будет одного взгляда, чтобы понять – совсем в провинции
совесть потеряли или пусть живут. Слушайте, идите отсюда, а? Оба. Погуляйте,
развлекитесь. И постарайтесь не попадать в тюрьму. Особенно ты, Рейнар, тебя
там уже как своего встречают. Знаешь, Амадей, ему ведь особый угол в караулке отвели, так и называют – место рыжего пройдохи.
-Ну да. – Невозмутимо ответил Рейнар. – Не в общую же камеру меня тащить. Я там по молодости столько раз ночевал – и не упомнить.
-Ваше высочество, - напомнил Амадей, - вы согласны взять на службу тех,
кого я приведу?
-Согласен. – Кивнул Дионин. – Ты сказал, музыкант и декоратор? А если не
найдешь в Трискелионе? Ты ведь придирчивый, я знаю.
-Значит, поеду искать. – Амадей улыбнулся. – От меня не уйдешь.
119

-Будь по-твоему. – Принц достал из массивной шкатулки пару небольших
пергаментных свитков. – Вот, возьми. Это дворцовые грамоты. Отдашь их тем,
кого выберешь. А это – тебе.
И он протянул Амадею серебряное кольцо с небольшой печаткой. На ней
было выгравировано имя Дионина и небольшая корона.
-Это чтобы ты не забывал, кому служишь, - подмигнул Амадею Рейнар. – Ну
и потыкать в нос кому-нибудь, если такая необходимость появится. Куда
направимся сегодня?
Он встал, стряхивая с колен крошки орехового печенья.
-Я хотел навестить друга в его мастерской. А потом посмотреть театры в Полуночи, какие успею.
-Идет. Друга можем с собой прихватить, - согласно кивнул Рейнар.
-Идите уже отсюда. – Дионин со страдальческой покорностью выводил столбец цифр на полях чрезвычайно запутанного счета. – Мне же завидно, изверги.
И в этот, и в последующие зимние дни Амадей не пренебрегал возможностью узнать Трискелион. Он выходил в город и с Рейнаром, и с Лукасом, но
чаще всего – один. Он проходил по столице не как тигр по джунглям Нильгау,
но как молодой лис по лесам Одайна: хитрый, зоркий, примечающий важное и
вкусное, любопытный и острозубый. Не было такого, чтобы улицы стелились
ему под ноги, они скорее заговорщически подмигивали ему и наперебой зазывали к себе, в свои объятия. А он смотрел, запоминал, пробовал на зуб, трогал,
прислушивался… Прошло немногим более двух месяцев, и в один прекрасный
день Амадей почувствовал себя в Трискелионе так же легко, как это было в
«Копченом хвосте». Он знал, где что или кого искать, откуда нападать и куда
прятаться, где живет веселье, а где печаль. Он зазнакомился со студентами всех
мастей – и с художниками, и с медиками, и с законниками, и с поэтами. Побывал почти во всех театриках Полуночи. Обошел почти все храмы. Осмотрел
лавки и торговые дома в Полудне. Кое-где его узнавали – и не скупились на
улыбки и поклоны. Но он нигде не мог найти тех, кого искал.
Амадей уже начал подумывать, что удача изменила ему, как эта дама вновь
выказала ему свое благоволение. В один дождливый, ветреный и беспокойный
февральский вечер он и Рейнар нахохотались до колик в одном из полуночных
театриков, где артисты, взявшие за пример для подражания манорскую комедию масок и, приспособив ее под нравы Трискелиона, разыгрывали перед публикой фарс за фарсом, один смешнее другого. Когда они вышли из душного зала, пропахшего потом и рисовой пудрой, в стылую темноту улицы, то оба поняли, что еще не нагулялись.
120

-Что именно мы ищем? – осведомился Рейнар, плотнее запахивая плащ,
нахлобучив капюшон чуть не до носа.
-Я хочу посмотреть на танцовщиц. – Амадей уже знал, куда направиться. – И
не на придворные танцы, больше похожие на парады с перестроениями. А на
настоящие танцы, где девушки не прячут ног и всего остального.
-Ах вот куда ты меня тащишь. «Роза Шаммаха», верно?
-Верно. – Амадей перепрыгнул невысокую ограду, срезая дорогу. – И там
тепло. Все, как ты любишь, мой друг.
Амадей не рисовался – Рейнар Бреттиноро действительно стал ему другом.
Они неплохо ладили: рыжий и белый клоуны, красное и белое вино, рубин и
алмаз. Рейнар любил рассказы Амадея о нищем и развеселом детстве, Амадей
же с удовольствием слушал дворцовые истории. Оба любили развлечения, за
которыми порой забирались в такие места Трискелиона, откуда потом приходилось уносить ноги. И тот, и другой не выносили чванства, ханжества и скуки.
А когда они добирались до сладостей, то Рейнар уделял все свое внимание медальонам из шоколада с острым перцем и сладкими шаммахитскими орехами, а
Амадей оставался верен запеченному крему с румяной корочкой, поэтому им
ни разу не пришлось поссориться всерьез. Единственное, в чем Рейнар значительно опережал младшего товарища, - так это в галантных подвигах. Он был
постарше, да и возможностей у него было больше. К девушкам рыжий относился как ребенок к расставленным игрушкам: схватит одну, не успеет наиграться,
как увидит другую, бросит первую, пока тянется ко второй – третья на глаза
попадется… Одним словом, ухаживал красиво, соблазнял быстро, наслаждался
беззастенчиво и надолго не задерживался.
«Роза Шаммаха» была чем-то средним между театриком, кальянной и, чего
уж там скромничать, веселым домом. Тамошний хозяин своих девушек не неволил, но поощрял их приискивать себе содержателей посостоятельнее. Располагалось заведение все-таки в Полуночи, неподалеку от ее центральной площади, и было местом спокойным, где гости могли опасаться разве что за свой кошелек, попавший в лапки красавицы. Здесь были лучшие в столице кальяны:
какими только эссенциями и маслами не пропитывали табак привередливые
шаммахиты; и сладости, липнущие к пальцам, были здесь хороши, и кофе, сваренный на жаровне с раскаленным песком. Но лучшим в «Розе Шаммаха», были, разумеется, девушки.
Амадею и Рейнару, вошедшим с улицы в просторный зал, показалось, что
они попали в лавку парфюмера, настолько сильны были окутавшие их благовония: из курильниц, развешанных тут и там на длинных цепочках, ползли в раз121

ные стороны сизые струйки ароматного дыма, на каждом столе горели медовые
свечи, из угла, где стояла жаровня, тянуло горячим песком и пряностями.
-Отогреюсь от души, - с этими словами Рейнар сбросил тяжелый плащ на руки подбежавшему слуге и опустился на низкий диванчик, стоящий справа от
небольшой сцены. – Любезный, кальян и кофе.
Вечер был в самом разгаре, гостей было достаточно, девушки – из тех, кто не
танцевал – порхали по залу, подходя к завсегдатаям переброситься парой слов.
Амадей кивнул нескольким знакомым лицам и принялся высматривать ту, ради
которой и пришел. И это была не одна из танцовщиц, как подумал Рейнар, хотя
они и были одна другой краше. Амадея интересовала служанка, помогающая
мастеру у жаровни; он приметил ее еще тогда, когда в первый раз попал в «Розу
Шаммаха». Это была не шаммахитка, как все здешние обитательницы, цвет волос – черный с отливом в кобальтовую синеву, и разрез глаз выдавали в ней
уроженку Нильгау. Она не могла похвастать ни пышными бедрами, ни роскошной грудью; телосложением она скорее напоминала узкогорлый непрозрачный
флакон для опасных снадобий, чем амфору для вина. И Амадей ни разу не видел, чтобы она улыбалась.
А еще он заметил, как посматривала она на танцующих девушек. И этот
взгляд, и то, что он смог прочитать в нем, подсказали ему первую дорогую покупку – от имени принца, конечно.
-Уважаемый, - Амадей подошел к хозяину «Розы Шаммаха», сидевшему поодаль за партией в махшит, - позвольте задать вам вопрос.
-Чем могу услужить? – Хозяин жестом пригласил Амадея присесть рядом.
-Скажите мне, могу ли попросить одну из здешних девушек станцевать для
меня? – Амадей сел, присматриваясь к разыгрываемой партии.
-Последние времена настали, если вы сомневаетесь в этом! – Хозяин с преувеличенным ужасом воздел руки. – А зачем же еще сюда приходить, господин? Любая красавица будет весьма польщена вашим вниманием. Позвольте, я
угадаю. Та, что в бирюзовом, а? Или наша черная жемчужина, Зули?
-Не угадали. Я хочу, чтобы станцевала она. – И Амадей незаметно указал хозяину на служанку.
-Кто, Болтунья? – Изумился шаммахит, не донеся до рта трубки кальяна,
булькающего расписной стеклянной колбой.
-Как вы ее назвали?
-Это девушки ее так зовут. Она немая. А их языки могут быть очень злыми.
– Хозяин затянулся, с любопытством глядя на Амадея.
-Вы позволите с ней поговорить?
122

-Да сколько угодно! – Хозяин недоумевал все сильнее. – Только она не сможет вам ответить. И никто не видел, чтобы она танцевала.
-Неважно. И на вашем месте, - тут Амадей понизил голос так, чтобы слышал
его только хозяин, - я бы сдал всадника. Забирая его, противник откроет вам
своего полководца. Благодарю вас, - он встал, поклонился и направился прямиком к жаровне.
Подойдя к девушке, он улыбнулся ей, взял за руку и отвел в сторону, подальше от гостей. Он чувствовал, что она бесстрашна и жестока, и поэтому
нужды в рыцарском сиропе не было. Также не были нужны уговоры и подкуп.
Прямота и искренность нападающего хищника – вот по чему она тосковала в
царстве кружевных мелодий, вкрадчивых голосов и изнеженных тел.
-Я пришел ради тебя. – Амадей посмотрел в непроницаемо черные глаза девушки. – Я знаю, ты не можешь говорить. Но мне и не слова от тебя нужны. Я
хочу, чтобы ты танцевала.
Она удивленно вскинула брови, подалась вперед… но тут же сникла и покачала головой.
-Это поправимо. – Амадей понимал все, о чем она думала, слышал ее мысли
как щебет птицы за окном. – Чего именно тебе не хватает?
Девушка посмотрела на него и вдруг сделала рукой жест, который мог означать только одно – цветок. И жест был так точен, изящен и чист, что Амадей не
удержался, взял нежную девичью ладонь и поцеловал. Она отняла руку и вновь
жестом изобразила волну юбки. По обыкновению она была одета в черные шаровары, расширяющиеся от колена, и безрукавку. Амадей оглянулся. На одной
из девушек, прохаживающейся между столами, было наверчено столько разноцветных полупрозрачных тканей, что она вполне могла бы ими торговать. Не
раздумывая, он подошел к ней, взял за круглый подбородок, что-то шепнул на
ушко и, не дожидаясь согласия, попросту стянул с ее плеч пару длинных шарфов.
-Этого хватит. – И Амадей протянул шарфы немой служанке. – Что еще?
Девушка с сомнением покачала головой, но в углах ее крупного рта явно затаилась улыбка. Она показала Амадею на музыкантов и презрительно сморщила нос.
-А они тебе и не понадобятся. – И юноша достал из поясного кошеля ту самую покупку; это был поющий кристалл, закрепленный в тяжелом серебряном
браслете. Гном, у которого Амадей покупал браслет, торговался как в судный
день за свою душу. – Надевай. И просто подумай, что ты хочешь танцевать.
У девушки загорелись глаза. Она поняла, какое непростое украшение протягивает ей этот странный белый юноша. Помедлив, она протянула руку, взяла и
надела браслет. А потом выхватила у Амадея тонкие шарфы и быстро задрапи123

ровала их вокруг своих бедер так, что получилось подобие легкой широкой юбки с неровным подолом. Сделав это, девушка наклонилась и разорвала свои
шаровары, по боковому шву, от пола до колена, скинула стоптанные шаммахитские туфли без задников, ослабила шнуровку безрукавки, позволив ей сеткой лечь на нежную смуглую кожу.
-Расскажи мне, что ты такое. – Амадей протянул ей руку, чтобы отвести к
сцене. - И покажи им всем, чего ты стоишь.
Этот танец не был похож ни на один прежде виденный Амадеем. По воле
немой девушки будто сам первозданный лес Нильгау явился на сцене. Поющий
кристалл передавал сквозь мелодию журчание воды, шелест листьев, крики
птиц, подстраиваясь под прихотливый рисунок танца. Девушка же, услышав
первые звуки музыки, отрешилась от всего, словно под ногами ее был не каменный пол, а облако, на котором ей привычно танцевать, как небесной деве.
Ее руки двигались плавно, и вдруг замирали в резком, красивом жесте, то разворачивая ладони к зрителю, то соединяя их треугольником перед нежным животом.
Протанцевав несколько минут, девушка бросила взгляд в сторону хозяина заведения и, явно озорничая, перешла к шаммахитскому стилю – но так своеобразно поданному, что тот забыл и про махшит, и про кальян, и смотрел во все
глаза на сцену, как неискушенный новичок. «Я умею танцевать лучше любой из
твоих девушек, - будто говорила она, - но мне это неинтересно». В ее исполнении томные покачивания теряли свою пошловатую навязчивость, обретали
естественную грацию и неуловимую соблазнительность. Высказав таким образом все, что она думает о здешних танцах, немая вернулась к своему, и более
его не меняла.
Ее движения становились все причудливее; казалось, что весь ее танец – это
лишь череда замысловатых поз. Вот руки, резко дернувшись, замирают так, что
всякому ясно – они держат копье и враг повержен. Вот танцовщица неглубоко
приседает, держа одну ногу обращенной в сторону и согнутой в колене перед
собой, раскрыв руки как ветви огромного дерева. Вот она просто стоит, а мускулы под ее смуглой кожей переливаются и перетекают, будто ползущие змеи.
Однако все эти паузы длились не более пары мгновений, зрители успевали
только выдохнуть – и вновь с замиранием сердца следили за раскрывающимся
на сцене сердцем Нильгау.
Амадей видел больше всех остальных. Ему были явственны нездешние цветы, окружившие голову немой девушки пышной короной, перевившие ее руки
тонкими гирляндами. Для него наспех задрапированные шарфы превратились в
расшитую церемониальную юбку жрицы храма древнего как сам лес. И каждый
124

раз, как танцовщица переступала босыми ногами, он видел яркие ягоды, украшающие ее пальчики подобием драгоценных перстней. И, разумеется, он очень
хорошо видел, какая сила окружала девушку, как щедро она выплескивала ее
зрителям, черпая узкими ладонями, на которых все отчетливей проступал
сложный орнамент татуировки. После одного из подобных ее жестов Амадей
скосил глаза: Рейнар сидел как вкопанный, тяжело дыша, а из носу у него медленно стекала струйка густой крови. Похоже, рыжего пробрало не на шутку. И
даже Шеш, потеряв всякий стыд, медленно кружил вокруг запястья Амадея, то
и дело поднимая голову и трепеща языком.
Танец продолжался довольно долго; похоже, девушка истосковалась и по себе самой, и по своей родине. Но вот мелодия стала иссякать, и танцовщица, отступив в тень, остановилась. Кристалл затих, и она спустилась со сцены, окруженная тишиной, без поклонов и заискиваний. Зрители попросту не понимали,
что только что произошло в такой привычной «Розе Шаммаха», и не знали, что
им делать – рукоплескать или отвергнуть чересчур необычный танец. Мнения
разделились надвое, однако самой танцовщице, похоже, до этого не было дела.
Она подошла к Амадею, поклонилась ему, а когда подняла лицо, он даже слегка
вздрогнул – со сцены спустилась совсем другая девушка. У этой были такие
глаза, каких у домашних и прирученных существ нет и быть не может. Можно
посадить хищника в клетку, сломить его волю, заставить служить – но природу
его изменить не дано никому.
Повернувшись к Рейнару, немая осторожно приложила пальцы к его переносице, останавливая кровь, выдернула из-за пояса один из одолженных шарфов и
вытерла рыжему бородку и нос.
-Благодарствую, - все еще оторопело проговорил Рейнар. – А я думал, ты мне
сразу сердце вырвешь… ай!
Девушка дернула его за торчащее ухо.
-Ты придешь танцевать во дворец, когда я позову? – Тихо спросил Амадей.
Немая кивнула и, сняв браслет, протянула ему.
-Зачем он мне? Это твое.
Танцовщица выразительно кивнула в сторону стайки яростно жестикулирующих в беззвучном споре девиц.
-Они не посмеют. Все видели, что я отдал его тебе. Или ты не хочешь здесь
танцевать?
Она кивнула, соглашаясь.
-А если приду я?
Лицо и руки ответили ему – да, для тебя я буду танцевать. Может быть, для
твоего друга тоже. Но не приходите слишком часто.
125

-Ты еще лучше, чем я думал. Но кристалл все-таки оставь себе.
Когда они возвращались во дворец, Рейнар спросил у спутника:
-Как ее зовут?
-Не знаю. Она немая. Шаммахитские розочки зовут ее Болтуньей. Дурехи,
если бы они понимали, с кем имеют дело.
-А ты, само собой, понял?
-Да. Нам же все станцевали. Она из Нильгау, родилась и выросла при храме –
кажется, змеепоклонников. Готовилась стать жрицей, танцевала со змеями,
училась у них, жила рядом с ними. Потом случилась война, и ее взяли в плен. И
продали. Те, кто ее купил, сильно об этом пожалели. А она сбежала. Прибилась
к розочкам, здесь ей безопасно, в достатке более лакомые кусочки и ее не трогают. Однако же от себя не уйдешь, и она это знает.
-И что, ты все это понял из ее танца? – Рейнар даже приостановился, заглядывая в лицо Амадею.
-Конечно. Да и ты что-то понял, иначе с чего бы так, - и Амадей постучал
пальцем по носу.
-А с того, что раньше мне не доводилось одновременно быть и заклинателем,
и змеей. Ты-то сам как ее называешь?
-Дакини. – Помедлив, ответил альбинос. – Демоница-людоед из храма бирюзовых змей.
-В точку. – Отозвался Рейнар. – Слушай, такие дела… Я, пожалуй, вернусь.
-В таком случае, удачи тебе, мессер Бреттиноро.
-Ага. – Рыжий развернулся и нырнул в сумеречный туман, заполнивший
улицы Полуночи.
Вернувшись в «Розу Шаммаха», Рейнар, не тратя времени попусту, подошел
к хозяину, торжествующему победу в партии в махшит.
-О, я вижу, вы вернулись? Господин мой, будьте столь добры, передайте при
случае мою безмерную благодарность вашему загадочному спутнику – если бы
не его мудрейший совет, не видать мне победы. Однако чем я могу угодить
вам?
Выслушав Рейнара, хозяин сунул в рот трубку кальяна, затянулся и выпустил
огромный клуб сизого дыма с запахом жженого сахара.
-А говорят, что дважды за весну ласточки не прилетают. Верите ли, за все
время, пока эта девушка у меня работает, ею никто не интересовался. Никто и
никогда. А сегодня вы второй. Мессер, я не заставляю своих девушек – они
вольны выбирать себе мужчин сами. Для немой это правило также справедливо. Поговорите с ней, испытайте удачу, - хозяин выпустил еще одно облако
126

сладкого дыма, - а если вам не понравится ее ответ – что ж, здесь есть кому вас
утешить.
Рейнар согласно кивнул и направился к жаровне с песком. Пригласив девушку жестом, он отвел ее к столу, усадил на диван, сам сел напротив. Некоторое
время он собирался с мыслями, выбирая слова, но не находя нужных. С каждой
секундой Рейнар все больше удивлялся себе самому – общение с девушками
никогда его не затрудняло; он или убалтывал их, или щедро оплачивал нежную
благосклонность. И крайне редко принимал кого-то близко к сердцу.
В глазах немой девушки зажглись насмешливые огоньки; ее явно забавлял
приступ застенчивости у привычно самоуверенного молодого человека.
-Я не настаиваю. – Смог заговорить Рейнар. – Из всего, что я обычно предлагаю девушкам, тебя вряд ли заинтересует хоть что-то.
Немая состроила такую гримасу, что и дурак бы понял – да, такой товар
предлагать не стоит.
-Я подумал, может, есть хоть что-то…
Она кивнула – есть. И гибким движением подавшись вперед, легонько ткнула
его в грудь пальцем.
-Вот как. – Рейнар перевел дыхание. – Значит, тебе интересен рыжий, лопоухий, болтливый, хвастливый…
Перечислить весь список своих достоинств он не успел, потому что девушка,
прянув вперед подобно разозленной кобре, поцеловала его. А потом встала, посмотрела на Рейнара сверху вниз и поманила за собой. Тот поднялся, улыбаясь
несколько растерянно, взял девушку за руку и последовал за ней из общей залы,
вглубь дома.
Пройдя мимо обычных раздушенных комнаток для приватных свиданий, она
привела его в свою – притаившуюся на задворках дома, похожего на соты.
Толкнула низкую дверь, вошла первой и кивнула – заходи, не бойся. И, хотя в
комнате было довольно тепло, сразу же подошла к маленькому камину, опустилась на колени и принялась раздувать тлеющий под золой огонь. Оживив пламя, подложила пару поленьев и выпрямилась.
Рейнар огляделся: комнатка служанки была совсем маленькой, места хватало
для кровати, сундука, и табурета с тазом и кувшином; окно было закрыто деревянной ставней. Он прошел, присел на кровать, чуть ли не собираясь с духом.
Обернувшаяся к нему девушка улыбнулась, и ей хватило пары шагов, чтобы
оказаться рядом. Она опустилась на пол у ног Рейнара, и для начала расстегнула застежку его плаща. Потом за ней последовали пуговицы дублета. Когда ее
тонкие смуглые пальцы потянули тесемки, стягивающие ворот его белоснежной рубахи, Рейнар вздрогнул и перехватил их. Стиснув нахальных захватчиков, он притянул девушку к себе и долго всматривался в ее глаза, вдыхал ее за127

пах как осторожный зверь, пробующий – нет ли на тропе капкана. А потом отпустил ее пальцы и в жесте шутливой капитуляции поднял обе руки.
-Сдаюсь на милость победителя, - он склонил голову, смеясь. Когда он поднял взгляд, девушка стояла перед ним обнаженная, похожая на статуэтку из полированного сандалового дерева. У Рейнара перехватило дыхание, а она положила ладони ему на плечи и медленно опустила его на постель.
Когда ночь иссякла, и где-то в ближнем контадо прокричали первые петухи,
Рейнар проснулся. Он очень осторожно встал, небрежно оделся, присел на край
кровати. Немая девушка тихо спала, изредка вздрагивая во сне. Рейнар немного
поразмыслил и вынул из уха серьгу – крупный сапфир, ограненный в виде капли, оправленный в серебро – и опустил на ее полураскрытую ладонь. Взял
прядь длинных черно-синих волос, поцеловал ее, встал и, неслышно ступая,
вышел из комнаты.
Уходя, он совершенно точно знал, что уговорить хозяина «Розы Шаммаха»
отпустить немую служанку ему не составит труда. А вот убедить ее саму покинуть душистый вертеп – вот тут придется потрудиться. Но даже если ему надо
будет выучить нильгайский, чтобы объясниться с нею – он сделает это. Потому
что одна мысль о том, что кто-то может посягнуть на его сокровище, была ему
невыносима.
Тем временем Амадей возвращался во дворец.
-Шшто, обошшел тебя приятель, - ехидно посочувствовал Шеш, не покидая
теплого рукава.
-Как сказать… у меня не было на нее таких уж определенных планов, - отозвался юноша. – А Рейнар вон как загорелся.
-Она тебе не понравиласссь? – Изумленно прошипел змей.
-Что ты, я восхищен. Но мне вполне достаточно одной змеи в ближнем кругу,
- и Амадей ласково погладил Шеша.

128

Глава десятая, в которой герой отправляется за одним, а возвращается
с вдвое большим
Найти Дакини и заручиться ее согласием было, безусловно, удачей. Однако
это была не та удача, которую искал Амадей; он нашел лишь драгоценный камень в свою коллекцию редкостей, а ему нужны были руки, способные создать
оправу для него и ему подобных.
Уже на исходе зимы Амадей встретился со Ставросом Тавма в его мастерской. Тот ходил по комнате взад-вперед, явно не находя себе места.
-Слушай, приятель, ты не передумал поехать со мной во Влихаду? Я из-за
последнего заказа пропустил первый гобелен сестры… и зря. Кто видел, говорят, что она нас всех за пояс заткнула. – Ставрос озадаченно потер подбородок.
– Я-то думал, ну гобелен, ну первый, да я их десятки видел! Отец мне все написал, вот, сам читай. - И он протянул Амадею раскрытое письмо.
Ставрос не преувеличивал. Его сестра действительно смогла сделать больше,
чем от нее ожидали. Не зря она больше года никого не впускала в свою мастерскую, не спала ночей и перевела уйму картонов на черновики. Гости – именитые горожане и мастера, приглашенные на продажу первого гобелена Кьяры
Тавма, долго еще потом обсуждали то, что увидели. Девушка смогла не просто
соткать прекрасный ковер; она создала новый стиль.
Когда гости собрались перед работами Кьяры, прикрытыми полотном, в тесный полукруг, Ясон Тавма дождался тишины и объявил:
-Милостивые государи и государыни, я представляю вам гобелены моей
лучшей ученицы. Она вложила в них все свое умение. Ей пришлось нелегко –
за ее спиной стоит слава дома Тавма. Я верю, что она преумножит ее.
И Ясон сдернул полотно.
Перед гостями предстали не один, а три гобелена – один большой и два в
размер его четверти. На большом был выткан лесной пейзаж, на переднем
плане которого кружились в веселом танце заяц, лиса и волк. Они были изображены не просто как вставшие на задние ноги звери, неловкие и комичные.
Напротив, они двигались легко и ловко, при этом не переставая быть зверями.
А под их лапами рассыпалось настоящее богатство – цветы и травы. Мастерице
удалось передать шелковистость и изумрудные тона травы, и цветы в ее исполнении были совсем как живые. Розовые зарянки, белые зонтики медовара, голубые соцветия ветреницы, желтые камнеломки – и еще десятки других лесных, луговых цветов пестрели в темной траве, выглядывали, прятались, светились.
129

Одна из дам, жена ратмана, не выдержала, подошла к гобелену и погладила
его рукой.
-Я собирала такие в детстве, на опушке леса, под присмотром нянюшки. Тихо, сама себе сказала она. – Они прекрасны, ка Тавма! Тысячи цветов!
На двух малых гобеленах был тот же травяной фон внизу и вытянувшиеся во
всю длину полотна деревья – молодые, шелестящие тонкими ветвями, среди
которых порхали птицы. Это было неслыханно – оставлять единственными
персонами на гобелене всего лишь деревья. Но эти, сотканные Кьярой, были
прекрасны сами по себе; и если танцующие звери воплощали сказку, то цветы и
деревья – красоту.
Собравшиеся мастера, выдохнув первые восторги, единодушно признали, что
дочь Ясона Тавма создала новый стиль, ведь до нее никто не дерзал оставлять
гобелены, хоть и малые, совсем бесфигурными, на милость деревьев и травы.
Да и звери в качестве ведущих персонажей тоже не использовались. Разве что
геральдические, но ведь в них жизни – как в сухом полене, а пляшущие заяц,
леса и волк в исполнении Кьяры того и гляди со стены спрыгнут и пригласят
всех в свой хоровод!
Однако более всего восхищала отточенная до совершенства техника исполнения цветов. Тонкие пальчики Кьяры смогли так подобрать нити, что лепестки
и соцветия действительно казались живыми, избавленными от искусственной
красивости и правильности.
-Вашему стилю нужно свое имя, моя дорогая, - сказал девушке один из старых друзей Ясона. – Вы достойны имени Тавма, но вы создали нечто новое и
должны дать ему именование.
-Госпожа ратманша почти его угадала, - улыбаясь, ответила Кьяра. – Тысяча
цветов. Мильфлер, как сказали бы мои предки из Маноры.
Также из письма Ставрос узнал, что отец как глава гильдии закрепил за Кьярой патент на стиль мильфлер – согласно ему никто, кроме нее самой или с ее
согласия, не мог использовать его. Гобелены, выставленные младшей Тавма,
купила жена ратмана, ибо ее цены не перебил никто.
-Поехали. – Амадей вернул Ставросу письмо. – Меня сердце давно в дорогу
зовет.
Принц не стал отговаривать его от поездки, хотя дороги, раскисшие от последних зимних дождей, были еще нехороши.
-Поезжай, - сказал Дионин. – При условии, что с тобой поедет Цатх. Мне будет спокойнее, если он присмотрит за тобой. Да-да, и не хмурься. Оркальмугавари внушит почтение кому угодно.
130

Так что Амадей отправился в путь под внушительной охраной в лицах Цатха
и Ставроса; гобеленщик и орк смотрелись как пара оживших надвратных башен.
Покинув Трискелион в последний день зимы, они направились по большому
торговому тракту в сторону Влихады, не торопя лошадей без нужды, останавливаясь только на ночлег то на постоялом дворе, то в деревенском доме. Погода
стояла еще холодная, но переменившийся ветер давал надежду на ясное небо и
теплые деньки.
Спустя неделю перед путниками встал выбор: ехать по привычной дороге, но
при этом потерять несколько дней, ибо она ведет в обход горных отрогов, или
же направиться через небольшой перевал и сократить путь.
-Тоже мне перевал, - хмыкнул Ставрос. – Да и горы ему под стать. Всей
опасности разве что на отбившуюся от стада козу и хватит. Как выскочит перед
тобой на тропу, как наставит рога! – Засмеялся он.
-Поехали через перевал, - отозвался Амадей. – Я же вижу, ты дни на пальцах
пересчитываешь.
А Цатх молча повернул коня в сторону гор.
Они благополучно поднялись наверх, встретив только пастуха со стадом и
пару таких же торопящихся путников. Дорога была хоть и узкая, но вполне
удобная, им пришлось всего раз спешиться, чтобы обойти россыпь валунов.
Прошли по гребню невысокой горы и принялись спускаться в долину, откуда
до Влихады было уже рукой подать.
Это случилось ясным солнечным днем, когда они преспокойно ехали верхом,
переговариваясь о том, о сём. Камень уступил место буйной растительности;
здесь, укрытые от ветров и согретые южным солнцем уже зеленели лианы, кустарник тянул свои цепкие ветки. Шеш так сильно стиснул запястье своего хозяина, что тот охнул и поневоле натянул поводья, останавливая коня. «Прячьтесссь! Быссстро! Прячтесссь!»
-Куда? – растерянно спросил Амадей. – Где здесь спрячешься?
-Что с тобой? – Ставрос озадаченно пожал плечами. – Это еще зачем?
«Куда угодно! Лишь бы четыре человечьих стены и крыша…»
-Четыре стены и крыша? – Переспросил Амадей. И тут почувствовал и сам
то, что так всполошило его фамилиара. Накатила тошнота, голова закружилась,
во рту появился горький вкус черной желчи… померкли все краски, мир словно
подернулся серой пеленой. Амадей ухватился за гриву коня, из последних сил
удерживаясь в седле.
-Что с ним такое? И с кем он разговаривает? – Недоумевал Ставрос.
131

-Плохо ему. Надвигается беда. – Невозмутимо ответил Цатх. – А говорит он
со своим фамилиаром. Только где здесь дом найти, чтобы укрыться?
-Мы только что проехали мимо пастушьей хибары. – Ставрос враз посерьезнел. – Развалина, конечно, но все же дом. Вернемся?
Торопясь, они повернули вспять. Цатх ехал позади, следя, чтобы Амадей не
свалился наземь. Через несколько минут гобеленщик указал на скрытые в зарослях серые стены, сложенные из больших камней. Дом был выстроен на небольшой террасе, имел всего одну комнату с небольшим окном, когда-то закрывавшимся деревянным ставнем. Сейчас сгнивший ставень лежал на земле, а
оконный проем заплели уже одеревеневшие плети плюща, крыша, крытая поверх деревянных балок ветками, прогнила и местами провалилась, но все еще
держалась. Земляной пол порос мелкими кустиками, камни очага были холодны и безжизненны. Солнце светило вовсю, его лучи пронизывали пыльный воздух золотыми стрелами.
Ведя лошадей в поводу, они вошли в дом, места на всех едва хватило. Лошади явно недоумевали, но были спокойны. Амадей отошел в угол и по стене
сполз наземь. Его мутило так сильно, что стоять не было сил; он кусал пальцы,
пытаясь не потерять сознание. Шеш молчал, едва дыша.
-Совсем плохо? – Цатх присел рядом. В этот момент одна из лошадей
всхрапнула и коротко заржала. Ставрос успокаивал ее, поглаживая гриву.
-Идет. – Амадей запрокинул голову и у него так сильно закатились глаза, что
только белки и остались на виду. Он и так был бел, а сейчас и вовсе представлял собой неутешительное зрелище, будто из него всю кровь спустили без
остатка. – Матушка Порча… идет…
Выговорив эти малопонятные слова, он свесил голову на грудь и замолк.
Цатх оглянулся на Ставроса.
-Тихо будь.
-Понял, - шепотом откликнулся тот.
Они оба замерли; и через несколько минут почувствовали, как едва ощутимый ветерок, несущий запах могильной гнили, прошелестел мимо хижины.
Стих щебет птиц, солнце померкло, в воздухе разлилась смертная тоска.
-Не слушайте ее. - Цатх обернулся и увидел, что Амадей пришел в себя.
Юноша сидел прямо, дыша часто как перепуганная птица. – Нас ей не достать.
А мы ей дверей не откроем и навстречу не выйдем.
Просидев в молчании около часа, спутники ощутили облегчение – вновь запели птицы, зашуршала трава, солнце вышло из-за тучи и повеял свежий ветер,
унося запахи погоста.

132

-Все, можем ехать дальше. Но обратно придется в обход. – Амадей глотнул
из фляги воды. – Она пошла вниз, в городок у перекрестка. Кто ее знает, как часто она тут ходит.
-Матушка Порча, ты сказал. – Орк покачал головой.
-Сам не знаю, почему. – Пожал плечами альбинос.
-Если бы ты ее не почуял, и не спрятал нас в доме, то? - Вопросительно не
закончил Ставрос.
-Пошли бы к ней в свиту, гнилыми духами по земле стелиться. – Глухо проговорил Амадей. – Знаешь, какая она?
-Не знаю, и знать не хочу. И откуда ты знаешь, тоже знать не желаю. Тьфу,
заговорился совсем, - махнул рукой Ставрос и вывел лошадь на тропу.
-Ты все видел? – Цатх помог Амадею встать.
-Да. К сожалению. Я будто провалился куда-то, и видел темноту и тени в ней.
И ее видел. Едем, Цатх. Чем быстрее мы в долину спустимся, тем лучше.
Остаток пути обошелся без происшествий. Путники заночевали в небольшом
городке у реки, а поутру отправились в дорогу. Проезжая через виноградники
Мессены, они остановились пообедать в небольшой уютной таверне. Слуга, подававший на стол, выглядел удрученным, а из-за двери, ведущей на хозяйскую
половину, доносился женский плач.
-Почтенный, что приключилось? – Спросил Ставрос. – Или кто обидел?
-Ох, и не спрашивайте, господин. Хозяйкин лучший виноградник в одночасье
погиб. Пришла она, а там вместо лозы какие-то дрянные окомелки из земли
торчат. Ей этот виноградник от семьи в приданое отошел, уж она так за ним
ухаживала, себя не жалела, но уж и вино с него было – из самого Трискелиона
за ним приезжали, и до последней бочки выкупали. А тут такая беда!
-Так его холод загубил? Или градом побило?
-Да какие холода, зима уж вышла вся. Нет, тут хогмены распрекрасные виноваты, это их рук дело. Позавидовали, себе нашу лозу забрали, а нам из-под земли свою дрянь выгнали.
Тут слугу окликнули и он, извинившись, убежал на кухню. Друзья переглянулись.
-Ну и дела… - Протянул Ставрос.
-Как сажа бела, - отозвался Амадей. – Нет, Ставрос, он тебя не обманывает и
не насмехается. Хозяйка в отчаянии, поэтому нас встретить и не вышла. Я ее
горе и отсюда слышу.
А когда слуга убирал посуду со стола, то, оглянувшись и понизив голос, сказал гостям:
-Не нам одним такое невезение. Приезжал вчера наш бакалейщик, говорит, у
хозяина посудной лавки все полки разом подломились, будто подпилил их кто,
133

и рухнули. И горшки глиняные, и чашки фарфоровые – все вдребезги! Горе
ближнего – слабое утешение, но хотя бы знаем, что не нас одних они ополчились.
-С чего же они так разлютовались? Виноградник извести – это не пирожок у
ребенка украсть, - спросил Амадей.
-Не могу знать. – Слуга вздохнул. – На моей памяти такое уже было, но давненько, я еще мальцом был. Помню, матушка меня в то лето и гулять не выпускала дальше двора, потому как у соседей девочку хогмены так и увели. И играла-то она в родительской оливковой роще в полсотни деревьев, куда там спрячешься? Не нашли ее, только тряпичная кукла матери на память осталась. Хорошенькая девчушка была, кудри золотые… даже сейчас помню! Простите,
господа, лишнего болтаю.
И слуга поспешил на кухню, нагруженный посудой.
Через неделю путешествия по благодатным южным долинам в воздухе запахло морем, цветами и чем-то неуловимо пряным.
-Это Влихада, - ухмыльнулся Ставрос. – Моя бесстыжая, бестолковая, обожаемая Влихада.
И пришпорил коня.
Влихада встретила их уличным гвалтом, умопомрачительными запахами жарящихся в чесночном масле улиток, воплями торговцев и женским смехом. Они
ехали по извилистым улицам, направляясь к дому Тавма. Счастливый Ставрос
чуть не пел; однако от Амадея не укрылось, что отдельные люди, завидев великана-гобеленщика, менялись в лице и торопливо исчезали в толпе.
Заехав в ворота, спешившись и отдав лошадей на попечение конюха, друзья
вошли в дом. И тут Амадей понял – дом Тавма посетило горе. И дело не в том,
что не было слышно веселого гомона служанок, не шел навстречу хозяин с радостными приветствиями, - в воздухе было разлито такое отчаяние, что даже
Ставрос нахмурился и растерянно огляделся.
-Сынок. – По широкой парадной лестнице спускалась пожилая женщина в
богатом домашнем платье и белоснежном чепце; госпожа Тавма не теряла достоинства ни при каких обстоятельствах. – Ты приехал. Судя по твоему лицу,
ты еще ничего не знаешь. Оно и к лучшему. Я сама тебе все расскажу. Здравствуйте, милостивые государи, добро пожаловать в дом Тавма.
-Мама! – Ставрос поцеловал ее руки и, не удержавшись, крепко обнял. – Да
что такое происходит, где все? Где отец? Где Кьяра? Я хочу лично поздравить
ее!

134

-Поздравишь еще. – Ки Тавма держала себя в руках, но Амадей чувствовал –
она растеряна и подавлена. – Пойдем в мастерскую, отец там. А вас, господа,
слуга проводит в гостиную. Отдохните с дороги.
Цатх и Амадей прошли в просторную гостиную с окнами, выходящими в зазеленевший сад, уселись в удобные деревянные кресла.
-Что скажешь? – Орк вопросительно смотрел на альбиноса.
-В доме беда. Что-то случилось такое… непоправимое. Они растеряны, опечалены… Нет. Они в отчаянии.
-Тогда подождем.
Прошло около часа. В гостиную пару раз заглянул слуга, принес поднос с
вином, нарезанным окороком и свежим хлебом, поставил его на стол перед гостями и, торопясь, ушел. Шеш, покинувший запястье Амадея сразу после приветствия хозяйки, вернулся, и молча устроился на привычном месте. Наконец, в
комнату вошел Ставрос, бледный и сам на себя не похожий.
-Рассказывай, как есть. – Просто сказал Цатх.
… А началось все с того, что Диккон, младший Вермис упустил выгодную
сделку. Увлеченный своим гербарием, он просидел за ним весь день, совершенно забыв о том, что поставщик дожидается его в здании ратуши. Надо сказать, что торговец из Диккона был как скороход из салатного слизня, а вот ботаник он был действительно незаурядный, и разумному отцу стоило бы оставить юношу в университете, глядишь, со временем и кафедру бы свою основал.
Но Вермис-старший имел на него другие планы и менять их не собирался. Сын
должен продолжить его дело. И все тут.
Из-за этой сделки Вермисы не смогли расплатиться по векселям, проиграли
еще несколько важных торгов, и благополучие их дома заметно пошатнулось.
Они всеми силами скрывали это, пытаясь исправить дело. На одном из семейных советов мать семейства, ки Вермис, сказала:
-Сын мой, по твоей вине мы терпим такие убытки, тебе и надлежит стать
нашим спасителем.
-Матушка, - ответил ей Диккон, рослый молодой человек, стать которого несколько портило безвольное, хоть и миловидное лицо, - я бы и рад, да только
как это можно сделать?
-Женись выгодно, вот и вся премудрость. – Ки Вермис развернула веер из
шелковых кружев. – Твоя подружка детства, Кьяра Тавма стала очень выгодной
невестой. Мало того, что отец дает за ней хорошее приданое. Она еще и хозяйка
патента, который озолотит ее. Или ее мужа, если он знает, с какого края браться
за дело. Сам знаешь, у замужней женщины своего имущества нет, все переходит к ее супругу.
135

-Но матушка, Кьяра отмахивается от моих ухаживаний как от мух, - растерянно протянул Диккон. – Я ей не по вкусу, это и слепой увидит.
-Разве ее склонности имеют хоть какое-то значение? – Подняла брови ки
Вермис. – Такие мелочи не должны тебя интересовать, сынок!
-Пусть так, - пожал плечами Диккон, - но жениться-то я на ней должен, мы не
в Шаммахе, где невесту продают тому, кто больше даст!
-И хвала богам, ибо дать мы не можем нисколько. – Удрученно буркнул
Вермис-старший. – А все ты со своими цветочками.
-Помолчи, - оборвала его жена. – Цветочки нам только на пользу будут. Скажи-ка, сынок, ведь Кьяра часто обращалась к тебе, когда готовила картоны к
своим гобеленам? Я помню, она чуть не каждый день к нам прибегала, и вы все
какие-то альбомы рассматривали, ты ей что-то объяснял. Да вы часами вместе
сидели!
-Да, я помог ей разобраться с цветами, - довольно улыбаясь, ответил Диккон.
– Она поначалу поздний пион от суртонской розы не отличала.
-Прекрасно. Значит, никто не посмеет сказать, что вы мало времени провели
вместе. Всякому ясно, что за такими разговорами любовь сама собой зарождается. А теперь слушай меня, Диккон, и сделай все, как я скажу.
Диккон был послушным сыном. Он пригласил Кьяру посмотреть новые орхидеи, купленные им у капитана, вернувшегося из Нильгау. В вино, которым он
угощал девушку, его мать предусмотрительно подмешала хорошее снотворное.
В ягодный отвар, который пил сам Диккон, она добавила афродизиак – так, на
всякий случай. Остальное получилось само собой: раздев Кьяру и уложив ее в
свою постель, Диккон не устоял и воспользовался всем, чем только смог.
Между тем его матушка пригласила в гости десяток влиятельных влихадских
дам, соблазнив их роскошным ужином и все теми же злосчастными орхидеями.
Когда дамы отужинали, она повела их в комнату сына, где, по ее словам, их
ожидало дивное и утонченное зрелище. Мило беседуя, обмахиваясь шелковым
веером, она распахнула дверь так уверенно, будто точно знала – ничего предосудительного ее сын прятать не может и образ жизни ведет самый примерный.
-Зрелище и впрямь утонченное, - поджав губы, отметила одна из приглашенных дам, - куда там орхидеям.
Поначалу Вермисы даже не хотели отпускать Кьяру домой, понадобилось
вмешательство самого Ясона Тавма, чтобы его дочь смогла покинуть их особняк. Прощаясь, дама Вермис называла ее «доченькой» и всем видом показывала, что нисколько не осуждает девушку.
Вернувшись домой, Кьяра словно окаменела. Она не плакала, не жаловалась;
рассказала все матери и продолжила работать в отцовской мастерской. Но ко136

гда Диккон Вермис вырядился в пух и прах и пришел в дом Тавма со свадебным букетом, она бросилась на него с ножом, отец еле успел остановить ее.
Этим дело не закончилось. Ки Вермис, почуяв, что добыча ускользает из-под
носа, перестала изображать благоволение. Она обратилась в магистрат с жалобой на преступление против нравственности, призвала в свидетельницы всех
дам, приглашенных на тот самый ужин, и потребовала справедливости.
«В какую пропасть мы катимся, если молодые девицы проводят ночи с юношами и после этого преспокойно расхаживают по городу, как ни в чем не бывало? Да, есть и такие, увы, однако же они не носят благородных фамилий и живут совсем в другой части города. Разумеется, если согрешившая девица пойдет
замуж за виновника ее падения, то так и быть, можно закрыть глаза и проявить
снисходительность. В противном же случае, господин бургомистр, вы просто
обязаны вмешаться…» Такие речи она вела часами в сопровождении хора ревнительниц морали, и бургомистр не выдержал. Он приказал Кьяре Тавма явиться в суд и там высказать свою волю, со всеми вытекающими последствиями.
-Сегодня. Этот проклятый суд сегодня, через два часа. – Закончил свой рассказ Ставрос. – Боги, почему я не зашиб его в детстве…
-Идем в ратушу. – Амадей встал. – Нельзя, чтобы она видела только чужие
лица.
-Согласен. – Цатх протянул руку гобеленщику. – Идем.
В центральной зале ратуши яблоку упасть негде было; еще бы, разбиралось
дело об отказе от замужества, разве такое можно пропустить. За высоким столом сидели бургомистр, судья, попечительница Дочерей Добродетели. С правой стороны за столом пониже восседало семейство Вермис, с левой стояла
Кьяра Тавма. Рядом с нею сидели отец и мать. Ставрос с друзьями протолкался
в первые ряды зрителей; его узнали, по залу пополз испуганный шепот. Диккон
Вермис потребовал у судьи, чтобы рядом с ним поставили стражника для охраны. Судья презрительно сморщился, но стражника призвал.
Бургомистр с явной неохотой встал и зачитал обращение семьи Вермис.
-Это, безусловно, очень странный случай, - добавил он. – Обычно к нам обращаются с жалобами на мужчин, нарушающих обещание жениться, но никак
не на девиц, отказывающихся идти замуж. Ведь как водится? Кавалер еще
только собирается пригласить ее на танец, а она уже и платье свадебное сшила,
и имена детям придумала.
Зрители засмеялись.
-Однако прецедент имеется, и мне не хотелось бы, чтобы он повторялся.
Честь благородной девушки – предмет возвышенный и обесцениваться не дол137

жен. Кьяра Тавма, я прошу вас, взвесив каждое слово, ответить мне и всем собравшимся – согласны ли вы стать законной супругой Диккона Вермис? Не
спешите. В случае согласия вы вернетесь домой, родители примут от вашего
имени предложение семьи Вермис, вы отпразднуете свадьбу и войдете в дом
своего супруга. Ваша честь при этом нисколько не пострадает, напротив, я думаю, что вы войдете в историю как необыкновенно гордая и упрямая девица,
испытывающая чувства своего жениха. О вас еще песни сложат, помяните мое
слово.
Бургомистр отечески увещевал Кьяру; было видно, что он искренне озабочен
ее судьбой, что ему неприятна вся эта процедура – но избежать ее он не может.
-Если же вы, паче чаяния, откажете Диккону, то увы, ваше доброе имя будет
уничтожено. Вы не сможете вернуться домой…
-Не смейте распоряжаться в моем доме! – Ясон Тавма встал, отшвырнув тяжелый деревянный стул как перышко. Он был бледен, под глазами залегли
темные круги, лицо осунулось. Но решительности в нем хватило бы на пятерых.
-Никто не вправе запретить мне принять мою дочь! Она вернется домой, даже если вы докажете, что она грешила с десятком мужчин!
-Ка Тавма, не забывайте, что у вас есть еще и сын. – С притворным сочувствием подала голос ки Вермис. – Малая толика грязи легко запачкает весь дом,
если занести ее с улицы.
-Уж ты-то про грязь все знаешь, - прорычал Ставрос. – Эй, Диккон!
Все обернулись на его зычный голос.
-Надеешься, стражника к тебе навсегда приставили? Да я тебя на куски разорву!
Цатх предусмотрительно положил тяжелую руку на плечо гобеленщика.
-Соблюдайте порядок! – Воззвал бургомистр. – Тишина! Ка Тавма, ваша воля – принимать или нет в своем доме дочь. Однако боюсь, что двери всех
остальных домов для нее будут закрыты. Кьяра, я прошу вас – подумайте и отвечайте.
В зале стало тихо; все смотрели на стоящую против света Кьяру. Солнечные
лучи согревали ее волосы цвета гречишного меда, тонкие пряди, выбившиеся
из уложенных на голове кос, вспыхивали как золотые. Девушка стояла, сжав
руки, опустив голову.
-Никто и никогда не посмеет сказать, что имя дома Тавма опорочено. – Кьяра подняла лицо – оно выглядело спокойным, только чуть сильнее, чем нужно
для настоящего спокойствия, были сжаты побледневшие губы девушки. – И
поэтому сегодня я отказываю всем.
Бургомистр непонимающе приподнял бровь.
138

-Я отказываю Диккону Вермис, ибо лучше умереть, чем быть замужем за
подлым червяком.
-Молодец! Так его! – Выкрикнули из одобрительно зашумевшей толпы.
-И я отказываюсь от имени Тавма. Я больше не принадлежу этому дому, и
мой позор ничем ему не повредит. Отныне я сама по себе, и никто мне не хозяин и не судья.
Ясон Тавма медленно отступил назад; его жена, прижав ладонь к губам,
тщетно пыталась удержаться от слез.
-Ка Тавма, - помедлив, обратился бургомистр к гобеленщику, - чтобы не возвращаться к этому вопросу и пользуясь таким количеством свидетелей, я спрашиваю вас – подтверждаете ли сейчас право на патент, который вы закрепили
за своей дочерью, за этой молодой особой?
-Да. – Ясон пристально смотрел на дочь. – Подтверждаю.
-Прекрасно. – Бургомистр перевел дух. – Хотя бы одно согласие на сегодня.
Молодая особа, вам все же понадобится имя взамен утраченного. Кьяры Тавма
более нет. Как прикажете вас именовать?
Кьяра обернулась и взглянула на отца. «Я люблю тебя, и никто мне этого не
запретит», - говорили ее глаза. «Ты моя дочь, - читалось в ответном взгляде, делай, что задумала».
-Мильфлер. – Звонким, твердым голосом произнесла девушка. – Я беру себе
это имя, означающее – «Тысяча цветов». Одно имя для меня и моих гобеленов,
с вашего позволения, господин бургомистр. Во избежание путаницы, - тут она
смогла даже улыбнуться.
-Достойно. – Бургомистр склонил голову. – Госпожа Мильфлер, ваше решение принято и одобрено мною. У кого-нибудь есть возражения?
Судья, восхищенно наблюдавший за девушкой, только махнул рукой; попечительница пожала плечами и спорить не стала.
-Собрание закончено и закрыто.
С этими словами бургомистр вышел из-за стола и направился в боковую
дверь, ведущую в его личные покои. Зрители, пошумев, стали разбредаться. На
семью Вермис было жалко смотреть: Диккон сидел с видом осла, который задумался о непостижимых тайнах бытия, его отец, потемнев лицом, что-то шипел ему на ухо. И только мать семейства не сдавалась до конца.
-Не очень-то радуйся! – Она встала и ткнула сложенным веером в сторону
девушки. – С такой дурной славой тебе придется долго дожидаться достойных
заказов! Никому твои коврики не нужны, потаскушка! Просидишь за пустым
станком до смерти!

139

Девушка вздрогнула, будто ее ударили. Бургомистр остановился, осуждающе
глядя на неудавшуюся свекровь, попечительница же сочла нужным вмешаться,
хотя до этого демонстрировала свое презрение к мирским суетным делам.
-Девица всегда может найти приют у Дочерей Добродетели! Двери наших
убежищ открыты для всех, и она не исключение. – Она стояла, гордо выпрямив
спину, прямая и сухая как палка, и как палка способная на утешение.
-Да лучше в канаве сдохнуть, чем в ваш приют попасть, - тихо сказал кто-то
рядом с Амадеем. И тот почувствовал, что момент настал и упускать его нельзя.
-Госпожа Мильфлер!
Стоявшие рядом с удивлением оглядывали Амадея – что за чужак и какое
ему дело? А та, что еще совсем недавно была Кьярой Тавма, всмотрелась в лицо позвавшего ее юноши и засмеялась, и замахала ему рукой. Будто повстречались они посреди веселой ярмарочной толпы или на празднике, и не отказалась
она только что от всей своей прежней жизни.
-Госпожа Мильфлер, - повторил Амадей, подходя к девушке и кланяясь ей. –
От имени принца Дионина я имею честь пригласить вас в Трискелион, во дворец, - тут он достал из-за пазухи одну из грамот, данных принцем, - дабы служить его высочеству. Если вы согласны, я впишу сюда ваше имя. И вы станете
лучшим декоратором, какого только знала столица.
-Мессер Амадей, – Мильфлер сделала изящный реверанс, - я весьма польщена вашим предложением. И я отвечу вам – да. Я согласна.
-На два отказа – два согласия, - под нос себе пробормотал бургомистр. –
Гармония восстановлена.
И он вернулся к центральному столу, чтобы засвидетельствовать, как Амадей
вписывает имя Кьяры Мильфлер в грамоту.
После очень долгого вечера в доме Тавма, куда все вернулись из ратуши,
Амадей с удовольствием выспался, а утром пошел было прогуляться в город в
одиночку, но был настигнут Цатхом.
-Одному не советую.
-Понял. Тогда пошли вместе.
Они прошли через рынок, обошли главную площадь, и направились было в
сторону порта. Но тут их внимание привлекли самым бесцеремонным образом.
-Ораха! Чтобы ноги твоей здесь не было!
Из высоких, изукрашенных резьбой дверей храма пулей вылетел высокий
тощий парень, явно ускоренный чьей-то ногой. Вслед ему вылетели флейта,
лютня и странная металлическая штука, похожая на две сложенных сковороды
140

с круглым дном. Ударившись о мостовую, штука обиженно загудела. Парень
же, вскочив на ноги, яростно заорал в ответ:
-Ты звучишь как коровья задница! И весь твой хор – одни коровьи задницы!
А потом повернулся к двери спиной, наклонился и весьма оскорбительно
изобразил вокальные возможности оппонента. Затем подобрал с земли свои инструменты, и нога за ногу побрел восвояси.
-Кажется, я нашел своего музыканта, - счастливым голосом проговорил Амадей сквозь смех. – Цатх, он не должен уйти.
-Как скажешь, - кивнул орк.
Они легко нагнали парня – он завернул в первый же трактир. Сев поодаль,
Амадей рассмотрел изгнанника – немногим старше его самого, с пепельными
волосами и синими глазами, с родинкой над губой, делающей выражение его
рта поневоле скептическим. Парень, не обращая внимания на поданное вино,
внимательно осматривал свои инструменты. А Амадей смотрел на него и всем
своим существом ощущал музыку – музыку, в которой купался и которую прямо-таки излучал Ораха. Для него музыкой было все – люди, камни, ветер, вода,
свет, тень, само время…
Амадей подошел к столу музыканта, сел напротив.
-Мы знакомы? – Удивленно воззрился тот. – Вряд ли, я бы помнил.
-Я Амадей, служу принцу Дионину.
-А я Ораха, не служу никому. Потому как отовсюду меня выгнали. Поверишь
ли, из трех храмов, из пяти театров – отовсюду выгнали! А за что, спрашивается? Разве это я виноват в том, что хористы у них безголосые, инструменты расстроены, а в музыке они смыслят чуть больше, чем дохлые рыбы!
-А звучат как коровьи задницы, - сочувственно кивнул Амадей. – Во дворце
ты приживешься, в этом я уверен. Ораха, ты сочиняешь и исполняешь музыку?
-А еще дышу. – Усмехнулся парень. – Больше ничего и не умею.
-Сыграешь мне?
-Сыграю. – Ораха остро глянул на странного собеседника, хмыкнул, потянулся было к флейте, но передумал. Вместо флейты он взял ту странную металлическую штуковину, положил себе на колени и начал играть.
Инструмент откликнулся на прикосновения звуками, которых Амадей раньше не слышал: гулкие и нежные одновременно, глухие и звонкие попеременно,
отрывистые и протяжные. Ладони Орахи порхали над выпуклой половиной инструмента, отмеченной несколькими вмятинами разной формы и размера. Постепенно то, что поначалу показалось лишь ритмом, обернулось напевом, не
уступающим флейтовому, и мелодия поплыла в воздухе, оборачиваясь вокруг
слушателя белым шелковым коконом. Амадей слышал в ней голоса облаков,
141

шепот снег, переходящий в говор ручья, бегущего сам не знает куда, дыхание
леса – и одинокий женский голос, окликающий издалека.
-Ты сыграл меня, так ведь? – Тихо спросил Амадей музыканта, когда тот
остановился.
-Куда мне. Только то, каким я тебя вижу, - смущенно ответил Ораха.
-Поехали со мной. – Сомнений у Амадея не оставалось. – Я хочу, чтобы ты
был моим музыкантом. Я буду мастером ритуалов. Декоратор у меня есть, а музыканта нет. Поедешь?
-Выгонят, - махнул рукой парень, потянувшись к стакану. – Меня всегда выгоняют.
-Не выгонят, если только сам не захочешь уйти. Ну что, поедешь?
-А вот возьму и поеду. – Ораха залпом выпил все вино. – Здесь мне делать
нечего. Может, хоть в столице не все глухие.
-Как на подбор. – Цатх посмотрел на троих своих спутников, оскалив клыки
в добродушной усмешке.
Ставрос оставался во Влихаде, дома он был нужнее, чем в столичной мастерской. Его сестра потратила на сборы не многим более часа, приведя в отчаяние
служанок; у Орахи все движимое имущество было при себе, Амадей даже не
успел разобрать седельные сумки. Проведя во Влихаде полтора дня, они собрались восвояси.
-Мессер Амадей, - Ясон Тавма понимал, что чем быстрее исчезнет его дочь
из города, тем быстрее забудется вся эта скверная история, и тем легче жизнь
вернется в прежнюю колею, но отпустить ее оказалось тяжелее, чем он думал, –
вы Влихады так и не увидели. Очень жаль, она совсем иная, чем вам кажется
сейчас. Скоро зацветут сады, и город станет сказкой… вам просто необходимо
это увидеть!
-Ка Тавма, будет еще весна, - Амадей пожал протянутую руку гобеленщика.
– Мы вернемся. И вы покажете мне вашу Влихаду, цветущую и прекрасную. А
сейчас нам стоит уехать.
Они сердечно попрощались с семейством Тавма и покинули город, унося на
спинах не один десяток любопытных взглядов.
-Как нарочно подобрались, - повторил Цатх.
-Так и есть, - отозвался Амадей. – Отвергнутые семьями, брошенные дети. У
нас есть только имена, за силой домов нам не получится спрятаться. Зато сами
по себе, свои собственные.
-А я семьи и не знал никогда, - спокойно сказал Ораха. – Я подкидыш, меня
Дочери Добродетели вырастили. Удрал от них в двенадцать, когда одна по142

чтенная мать мою дудочку в печку бросила. Я ее сзади горшком по голове
огрел, ключи из-за пазухи достал и поминай как звали.
-Семья меня не отвергала, - возразила Кьяра, пришпорив коня и догнав мужчин. – И напрасно вы все норовите оставить меня в сторонке. Что, думаете, я
слезами обливаться начну и руки заламывать? Бросьте, парни, я не для этого
родной дом покинула. Рыдать лучше на мягкой кровати, на шелковых подушках. А верхом не порыдаешь особо, еще лошадь испугается. Лучше скажите,
когда мы на ночлег остановимся, скоро последние влихадские пригороды закончатся, а с ними и постоялые дворы. Я угощаю, - и подмигнула Амадею.
Вняв совету девушки, путники в скором времени остановились во дворе
весьма почтенного на вид дома, быстро договорились с хозяином о ночлеге и со
всеми удобствами устроились в зале, ожидая ужина. Они сидели за столом, переговариваясь, подшучивая друг над другом, Ораха уже что-то бренчал на лютне. Цатх смотрел на них, гадая, что скажет королева о выборе Амадея. Молодые, даровитые, кусачие и покусанные, открытые всем ветрам, готовые заново
творить свою историю – таких либо гнать взашей, либо принимать как подарок.
-Выпьем! – Кьяра подняла полный бокал, оглядывая спутников блестящими,
обманчиво веселыми глазами. – Кто не допьет, тот сопливый младенец.
Вызов был принят, и Ораха, и Амадей наперегонки стучали пустыми бокалами о стол. Цатх покачал головой – девицу-то он до кровати донесет, а вот парни
пусть ночуют там, где упадут. Ишь, как вино хлещут. А впрочем, почему нет?
Он им в няньки не нанимался. И орк, не обратив внимания на стакан, принялся
пить прямо из кувшина. Вино было и впрямь хорошим, хоть и сладким.
-Тяжеленный-то какой! – Пожаловалась Кьяра, которой досталась левая нога
Цатха. Правую нес Ораха, Амадей держал орка за плечи. Втроем они с трудом
приподняли мертвецки пьяного спутника с пола, и, поминутно роняя, поволокли его в комнату. Дотащив Цатха до кровати, они, охая и переругиваясь, смогли
уложить его и даже стянули с него сапоги. Девушка заботливо укрыла орка
одеялом и поставила у изголовья кувшин с водой.
-Ставрос с перепою чуть не ведро воды выпивал, - сообщила она. – Ну что,
хватит на сегодня? Должен же кто-то сохранить трезвый взгляд, - и она звонко
икнула.
-Хватит, - подтвердил Ораха, пересчитывая пальцы на руках. – Я с таким количеством пальцев играть не смогу.
Они разбрелись по комнатам, и, уже засыпая, Амадей хватился, что Шеша на
привычном месте не было. Юноша с трудом поднял голову с подушки.
-Ссспи. – Змей приблизил свою голову к его лицу. – Я поссстерегу. Ссспи,
всссе хорошшшо.
143

Глава одиннадцатая, в которой покупается весьма дорогая вещь
До памятного перевала они добрались без приключений и разговоров; Ораха
пребывал в своем собственном мире, где слова были не нужны, Амадею было о
чем поразмыслить, Кьяре Мильфлер тоже, а орк был попросту неразговорчив.
Через перевал, где им пришлось пережить несколько неприятных часов, Цатх
и Амадей решили не ехать; лучше провести несколько лишних дней в пути, чем
еще раз оказаться рядом с Матушкой Порчей. На вопрос спутницы, чем им
настолько не угодила короткая дорога через горы, что они тащатся в объезд,
они отговорились чем-то вроде «тропу размыло, не стоит рисковать».
Воспользовавшись тем, что спутники уже достаточно опередили их, Амадей
подъехал к Кьяре, которая явно не торопилась и чуть ли не придерживала поводья.
-Послушай, я еще вчера хотел спросить тебя. Ты так простилась с братом,
что он потом тебе вслед как побитый пес глядел. А ведь ты не хуже меня знаешь, что Ставрос гордится тобой, и любит тебя. Тебе не кажется…
-Не кажется. – Отрезала девушка. – Лучше бы он уважал меня и ценил, как
равную. Чтоб ты знал, я за него перед родителями с двенадцати лет отвираюсь!
Одну половину его подружек в своей комнате прятала, а вторую через черный
ход выпроваживала! А уж сколько раз он через мое окно домой возвращался, и
не сосчитать. Кобель. – Припечатала Кьяра и ненадолго замолчала.
-И после всего этого он вздумал мне мораль читать! - Не выдержав, взорвалась она. - Мол, как я могла быть такой дурой, чтобы одной в дом к Вермисам
ходить. А еще сказал, что я могла бы и не устраивать представлений, выйти за
Диккона и прибрать его к рукам еще до того, как свадебные колокола отзвонят.
И вить из него – ну, не веревки, но уж шнурки точно!
-И жила бы себе преспокойно, делала, что вздумается – замужним-то дамам
много что с рук сходит, не то что девицам на выданье, муж бы тебе в рот заглядывал, а его мамаша и дорогу к твоему дому забыла, уж об этом бы мы позаботились, - проговорил Амадей, понимая, что ничего более умного Ставрос сказать не мог.
-Вот-вот, слово в слово. – Скривилась девушка.
-А чего ты ждала, скажи на милость? Я знаю Ставроса вполовину меньше
твоего, но чтобы он философски принял скандал, в который ты впутала дом
Тавма – не фыркай, так оно и есть, – вот на это я бы уж точно не рассчитывал.
Кьяра с деланным безразличием пожала плечами.
-Ну и наплевать.
-На что именно? – Амадей ехал рядом с девушкой, глядя куда-то вдаль. – Не
спеши с ответом. Дорога займет самое малое две недели, так что у тебя есть
144

время на все мысли, что ты не успела подумать после того, как вышла из
ратуши.
-Я боюсь их думать. – Тихо ответила Кьяра. – Все это кажется мне дурным
сном. Даже ты. И надо только еще немного потерпеть, и я проснусь в своей
кровати… мама войдет ко мне, по обыкновению выговаривая за брошенное
платье, растворит ставни. Я встану, обниму ее, выгляну в окно – посмотреть
погоду – и увижу, как по улице несут эту суку Вермис в гробу.
-Хорошее начало дня. – Амадей присмотрелся к спутнице – прежде он не
чувствовал такой обиды, видимо, была спрятана слишком глубоко.
-А ты что же, ждешь от меня веселых дорожных песенок? Ты всю мою жизнь
спутал одним рывком, как негодные нитки! – В голосе Кьяры звенели обида,
недоумение и недовольство. – Явился как хогмен из сказки – весь из себя, да
еще и с королевской грамотой, раз-два и готово! Госпожа Мильфлер, извольте
пожаловать во дворец. Выдернул меня как нитку из основы, я и пикнуть не
успела.
Амадей крепко взялся за луку седла Кьяры и наклонился к девушке так близко, что мог пересчитать едва заметные веснушки на ее скулах.
-Так может, мне отправить тебя обратно домой? Чтобы ты как следует насладилась сочувствием ближних, как перепелка на вертеле медленным огнем? Будешь ныть и жаловаться – я так и сделаю, Кьяра Мильфлер, и отправлюсь искать себе другого декоратора.
Девушка растерянно молчала, глядя в темно-красные, злые глаза альбиноса,
остановившиеся прямо напротив ее собственных.
-Ты сама, еще до моего предложения отказалась от своего имени. Эту нитку
ты сама выдернула. Мне осталось только подобрать ее с пола, куда ты ее уронила. Я умею видеть в грязи, все-таки сын старьевщика. – Напомнил Амадей,
отстраняясь. – Вот что, Кьяра. Сделай милость – передумай все свои плохие
мысли до того, как мы въедем в Трискелион. Столица кислых физиономий не
любит. Где твой кураж? С таким настроем надо было за Вермиса замуж идти.
Верни мне ту, которая хотела танцевать со зверями в лесу. Да поскорее.
Амадей пришпорил коня и оправился догонять опередивших его спутников,
оставив Кьяру в одиночестве. Однако уже через пару часов она поравнялась с
ними и более не отставала.
Они провели в пути уже неделю. С каждым днем весна все смелее шагала по
земле; она забирала часы у ночи и отдавала их дню, хватала серые тряпки туч,
протирала ими небо и отшвыривала прочь, суровым гребнем расчесывала древесные кроны до первых брызг зеленой крови, вышептывала из-под земли молодую траву. А в ледяном флаконе у нее за пазухой дожидался своего часа
145

сладкий яд, собранный по капле неведомо где; она выльет его во все колодцы и
источники на исходе апреля, чтобы всякий живой в мире обезумел от стука
своего сердца и заметался в поисках такого же шалого существа.
Ветер теплел с каждым часом, небо разворачивалось свитком темно-голубого
бархата, и на пригорках уже трепетали от собственной дерзости цветы, которые
Кьяра называла слезами зимы, а Ораха – лепестки-леденцы. Дорога уводила их
вглубь острова, дальше от побережья, вдоль гор.
Амадею без видимых причин с утра было не по себе; едва дотянув до полудня, он понял, что более не в силах делать вид, что ничего не происходит. Привстав на стременах, он раскинул руки, вдохнул полной грудью, открыл глаза
по-настоящему и посмотрел в сердце мира – и чуть не захлебнулся от тревоги,
плеснувшей ему в лицо порывом горького ветра.
-Остановимся. – Он натянул поводья, не слушая возражений спутников.
-Амадей, самое большее через час мы будем в Каппио, - Кьяра не спешила
спускаться с лошади. – Городок на три десятка домов, но уж лучше жесткие
стулья в их харчевне, чем камни у дороги.
-Нам не надо в Каппио, - ответил Амадей, оглядывая спутников, - как хотите,
только не туда.
-А чем он тебе не глянулся? – Удивилась девушка. – Захолустье, конечно, но
мы туда не навек собираемся.
-Что, опять? – Цатх подъехал ближе к Амадею.
-Вроде того. – Ответил тот. – Не так сильно, но как посмотрю в ту сторону –
так меня с души воротит. Найдем обходной путь?
-Почему нет. - Орк тронул коня. – За мной.
Они свернули с дороги в сторону, намереваясь проехать через поля и лес, и
обогнуть город, не приближаясь к нему, не ступая на его землю. Спустя несколько часов пути тропа вывела их из леса к оливковой роще, за которой вновь
показалась дорога, будто только их и поджидавшая. Однако через полчаса пути
Амадей вновь остановился.
-Мы здесь уже были. Тут деревья даже для олив старые, я их запомнил. Цатх,
похоже, мы вернулись туда, откуда свернули.
Вместо ответа орк подъехал к Кьяре, выдернул белую ленточку, продернутую через прорези в ее рукаве, и повязал на ветку, повыше. Потом он повернул
коня и направил его вспять, в сторону моря. Спутники последовали за ним, поторапливаясь и не рассуждая. Еще пара часов галопом по дороге, а потом – по
невесть откуда взявшейся тропе, путающейся под ногами и уводящей в поля,
рысью по редколесью, шагом между крупными валунами, последний поворот –
и вот они, подуставшие и растерянные, оглядывают все ту же рощу вековечных
146

деревьев с серой морщинистой корой. В сгустившихся сумерках было еще видно, что на одной из веток повязана белая ленточка, и ветер треплет ее почем
зря.
-Ходим кругами. – Цатх покачал головой. – Амадей?
-А я что? Может, попробуем запутать следы?
-Так ведь за нами не следят. – Подал голос Ораха. – Тут никого кроме нас,
даже птиц не слышно, а они в это время поют как нанятые. От кого убегаем-то?
-От беды. – Цатх озадаченно нахмурился. – Амадей?
-Да не знаю я, что делать!
-А твой приятель?
-Он спит. - Амадей опустил голову. – Боюсь, на этот раз он прозевал момент,
и толку от него в этот раз не будет. Так что решаем сами.
И тут же, без предупреждений, будто боясь, что еще неосознанное намерение
может быть услышано, юноша поднял своего коня на дыбы, разворачивая его, и
вонзил шпоры в черные бока. Он помчал, не разбирая дороги, поминутно поворачивая то вправо, то влево, прижимаясь к жесткой гриве – а за ним скакали его
спутники, пытаясь не упустить альбиноса из виду. Они походили на потревоженную стайку птиц, взлетевших с дерева и мечущихся по небу в поисках спасения.
Но что неспешный шаг, что отчаянное бегство – все оказалось без разницы и
без результата. Дорога вновь свернулась в невозможный узел и обернулась сама
против себя. Взмыленные, хрипящие кони вынесли четверых всадников уже в
ночь, все к тем же старым оливам, и Кьяра дрожащей рукой отвязала свою ленточку с дерева.
-Ну все. – Ораха мешком сполз с коня. – Как хотите, мне выдохнуть надо.
Он уселся прямо на землю, открыл флягу и глотал воду, дергая кадыком.
Напившись, он вытер лицо рукавом и с тихим вздохом вытянулся на каменистой земле. Остальные также спешились, чтобы перевести дух.
-Не вышло. – Цатх раздраженно блеснул клыками.
Амадей глотнул из фляги, прикрыл глаза.
-Ага. Похоже, здесь для нас оставили только одну дорогу. И ведет она как раз
туда, куда идти не стоит.
-Вы двое знаете явно больше, чем мы, - подал с земли голос музыкант. - Может, поделитесь?
-Я предпочел бы поделиться с вами чем-то лучшим, - ответил Амадей. – А
придется вместе ехать в дурное место. Я, знаешь ли, их издалека чувствую. В
прошлый раз мне удалось удрать, а сейчас не выйдет.
-Может, переночуем здесь? – Спросила Кьяра. – А поутру отправимся в Каппио… уж не знаю, за что ты его дурным местом назвал.
147

-Идет. Я туда на ночь глядя не поеду. – Кивнул Амадей. – Устроимся за валунами, с подветренной стороны.
Они расседлали лошадей, и Цатх отвел их к ручью, напиться; сложили из
камней очаг и соорудили из веток и плащей навес от ночного ветра. Кьяра пошарила в котомках и попыталась сложить собранную снедь в подобие ужина. И
только когда все уселись рядом с весело горевшим костерком, то почувствовали, что устали до дрожи в ногах. Удивительно, но как только они смирились с
тем, что придется ехать в Каппио, их будто оставили в покое, прекратили изводить тягостной тоской, и никому даже не пришло в голову, что подобная умиротворенность сродни той, что испытывают приговоренные к казни – все определено и скоро закончится.
Ораха, едва успев прожевать свой кусок хлеба с сыром, прикорнул на земле и
тут же тихо засопел. Кьяра клевала носом, Амадей поминутно протирал глаза; и
только Цатх невозмутимо смотрел на огонь, пошевеливая длинной веткой
угольки.
-Спите, бестолковые. - Наконец сжалился он.
Совести у его спутников было небогато, и они не преминули воспользоваться
орочьей добротой.
Проснулись все еще засветло, на голой земле не очень-то разоспишься;
наскоро прожевали остатки ужина, запивая его водой из фляги Цатха, и, не особо торопясь, направились в сторону Каппио.
Городок уютно устроился в излучине небольшой реки, бегущей с гор; три десятка домиков вели хоровод вокруг колокольни, особняк здешнего нобиля
грелся на возвышении, окруженный садом. Остатки крепостной стены, некогда
защищавшей Каппио от алчных соседей, наполовину были разобраны жителями, наполовину попросту осыпались. Затянутые плющом, выщербленные руины могли разве что дать приют козопасу в жаркий полдень, или стать местом
детских игр. Поравнявшись с этой зримой границей города, путники остановились. До города они доехали спокойно, не вспоминая о том, как их сюда привели, но теперь остановились, переглядываясь в нерешительности.
-Тихо как, - покачала головой Кьяра, - как на кладбище. И воздух нездоровый.
-Кьяра! – Оборвал ее Амадей. – Выбирай слова. Тем более здесь.
-Ну, не так уж и тихо, - пожал плечами Ораха. – Я слышу шаги, и плеск воды,
и прочие звуки маленького города, вот только разговоров не слышу совсем. И
еще… что-то постукивает, ровно так, звонко, будто козочка копытцами. - И он
поцокал языком, обозначая ритм, слышный только ему одному.
-И что это может быть? – Кьяра озадаченно посмотрела на музыканта.
148

-Откуда мне знать, - пожал тот плечами.
-Надо ехать. – Цатх оглядел спутников. – Держитесь рядом.
И стоило им двинуться в сторону городка, как та сила, что привела их против
воли, вновь дала о себе знать. Да так, что им пришлось изо всех сил сдерживать
коней, чтобы не влететь в Каппио лихим галопом. Первого жителя они увидели,
когда проезжали через уже вскопанные огороды, тянущиеся полосой вдоль
остатков южной стены.
-Эй, любезный!.. – И Амадей подавился своим голосом.
Горожанин, по всей видимости, огородник, таскал воду из колодца, расположенного неподалеку. И все бы ничего, но воды он натаскал столько, что грядки
превратилась в болото, а он, не замечая того, что бродит уже по щиколотку в
грязи, выливал очередное ведерко в земляную жижу. Путники постарались
объехать его стороной – выглядел огородник не лучшим образом; насквозь
промокший, чуть ли не мхом поросший, с безумными вытаращенными глазами
и очень уж серым лицом. И запах, окружавший его, не внушал доверия – так
пахнет стоячее болото, в которое забрела корова, да там и околела.
-Он мертв, - Цатх сплюнул. – Недели две.
-Как мертв? – Кьяра ахнула. – Он же ходит, вы что?
-Для этого необязательно быть живым. – Амадей усмехнулся через силу. –
Сама посмотри. У живых таких лиц не бывает.
Мертвец добрел до колодца, опустил ведерко за водой, потянул его наверх;
он не обращал ни малейшего внимания на всадников. Полностью поглощенный
своей работой, он не представлял для них опасности, разве что лошади забрызгали себе бока разведенной им грязью. Они продолжили свой путь, даже не обсуждая возможность свернуть и оказаться где-нибудь подальше; яснее ясного
было, что так просто их не отпустят.
Следующий встреченный ими горожанин подрезал виноградник; дело нехитрое, хотя и требующее известной сноровки: резать не торопясь, не сплющивая
лозу, не слишком укорачивать плечи, на которые придется по осени вся тяжесть
гроздьев – ну, и еще соблюсти кое-какие правила. Если сделать все это один раз
и оставить виноградник в покое до подвязки перед обильными апрельскими
дождями – жди хорошего урожая. А если повторять обрезку раз за разом – и
про урожай, и про сам виноградник можно забыть. Горожанин, такой же серолицый и отвратительно пахнущий даже на расстоянии, медленно, лениво кромсал кривым ножом ни в чем не повинную лозу.
-Что он будет резать, когда закончит с этими пеньками? – Ораха подстегнул
лошадь. – Поехали быстрее, что ли.
149

-А зачем? - Кьяра старалась держаться поближе к Цатху. – Хочешь полюбоваться на остальных горожан? Кажется, они тут все на одно лицо.
Она оказалась права. Во всем Каппио не оказалось ни одной живой души.
При этом каждый был на месте и занят своими делами – но уж лучше бы они
спокойно лежали в земле. Даже верховым всадникам вскоре стало тошно; Кьяра обернула лицо полотняным платком, Ораха прижимал к носу полу плаща.
Тяжелый гнилостный запах висел над домами подобно отравленному облаку,
стелился по улицам как туман с малярийных болот. На новоприбывших мертвецы не обращали никакого внимания, поэтому первоначальная оторопь вскоре
сменилась тоской и отвращением. Бывшие горожане двигались медленно, как
заводные куклы, у которых ослабела пружина, их мертвые лица были похожи
на выжатые серые тряпки. Старик в длинном холщовом фартуке подметал улицу перед своей лавочкой, и его метла уже процарапала в утоптанной земле канавку; хозяйка трактира носила туда-сюда кувшин и стаканы на подносе – удивительно, до сих пор целые. В одном из домов, куда Амадей рискнул заглянуть
(но тут же выскочил, зажимая рот ладонью), семейство сидело за столом и
ужинало из давно пустых мисок, запихивая обгрызенные ложки в гнилые рты.
День выдался ясный, солнце улыбалось с небес, ранняя трава уже пробилась
сквозь пожухлую старую, зеленея нежной отвагой. Каппио оказался уютным,
спокойным городком, в такие обычно отправляют незаконнорожденных детей
наполовину знатной, наполовину красивой крови, чтобы они росли там, не зная
горя и забот, выпавших на долю одного из родителей.
И на фоне этого благоденствия, будто отвратительные насекомые по девичьей вышивке, ползали мертвые горожане; один из них заставил коня Кьяры
шарахнуться, а саму ее взвизгнуть не своим голосом. Этот человек, бывший
при жизни плотником, не так давно взялся сколачивать помост для выступлений артистов, которые обязательно приедут на весеннюю ярмарку. Он почти
успел закончить свою работу, до того, как стал перебирать доски в бесконечных поисках нужной. Когда притянутые насильно в городок путники выехали
на площадь, он стоял неподвижно, изредка поматывая головой как спящая лошадь. Казалось, он устал от такого нелепого посмертия и желает лишь поскорее
рассыпаться в прах. Своей неподвижностью он отличался от большинства горожан, делающих свое дело с методичностью механизмов; казалось, он противился силе, управляющей здесь всем, будто гвоздь, попавший в шестеренки. И
вдруг его затрясло, он схватился за молоток и, размахнувшись, что есть сил
грохнул им по помосту – да так, что расколол доску. Вот тут-то Кьяра и завизжала; после тягостной вязкой тишины удар прозвучал вдвойне устрашающе.
Однако этим все и закончилось; плотник, выронив молоток из внезапно осла150

бевшей руки, принялся бестолково примерять доски, не решаясь выбрать нужную.
Они проехали городок насквозь, не испытывая желания задержаться; все
увиденное или заставляло тяжело дышать, подавляя отвращение, или нагоняло
тоску. Оказавшись возле осыпающейся стены, на которую вылезли погреться
ящерицы, путники посовещались и направились по дороге, выводящей из города – без особой надежды. Однако не прошло и пяти минут, как стало ясно, что
она каким-то неведомым образом извернулась, и теперь ведет их прямиком в
город.
-Попробуем еще раз? – Кьяра повернула коня. – Следите внимательно, где
мы сворачиваем не туда?!
-Да тут хоть обсмотрись, - Ораха сжал губы так, что его скептическая родинка почти исчезла, - толку-то?!
И все же они попытались еще раз. И еще. И только когда Кьяра, уже открыто
всхлипывая, направилась на дорогу из города в пятый раз, Амадей преградил ей
путь. Он подъехал к девушке, осторожно вынул поводья из судорожно стиснутых рук и протянул ей почти пустую флягу с водой.
-Не реви. А то домой отправлю.
-Может, нам стоит наведаться туда? – Ораха указал на стоящий в пределах
городской стены на небольшом холме дом, окруженный садом. – Тот стук… он
все так же доносится оттуда. Что, никто кроме меня не слышит? Вот ведь тугоухие.
-А что? Поехали, посмотрим поближе. – И Амадей, не выпуская поводья коня Кьяры, направился по тропе вверх.
Подъехав ближе, они спешились и подошли к распахнутым высоким дверям;
теперь уже все слышали легкий перестук, доносящийся из глубины дома. За
порогом их ждали полумрак, воздух затхлый – но не столь тошнотворный, как в
других домах, - и широкий коридор, из которого арочный проем вел в залу, и
заканчивающийся лестницей на второй этаж.
-Идем? – Амадей вошел в дом первым. – Чтоб вам не так страшно было – мне
здесь тоже тошно, но кроме смерти я чувствую еще что-то, и это не отвращает
меня.
Вместо ответа Цатх отодвинул его себе за спину и направился к арке, занавешенной тяжелой портьерой.
Большая круглая зала была щедро освещена весенним солнцем; оно лилось в
высокие окна, согревало серый камень пола, расцвечивало поблекшие фрески
золотыми полосами. Посреди залы на раскладном деревянном кресле сидела
девушка: и при жизни она не отличалась красотой, и будто мало было природе
151

того, что она поскупилась на правильные черты для ее лица, так она еще и
наградила ее горбом – не столь большим, чтобы помешать девушке ходить без
костыля, но достаточно заметным, чтобы навсегда сделать ее несчастной.
Единственное, чем девушка не была обижена, так это волосами – они ниспадали до полу тяжелыми локонами цвета черного золота. Наряд ее был изящен без
излишеств, и ясно давал понять, что семья горбуньи привычно зажиточна и родовита, и не кричит об этом на каждом углу. Пояс, украшенный серебряными
литыми маргаритками, дважды обвивал ее тонкую талию, а поверх голубого
верхнего платья была накинута кружевная пелерина необычайно тонкой работы
– будто перья белоснежных птиц осыпали угловатые плечи девушки.
Вокруг хозяйки дома были аккуратно расставлены несколько деревянных
высоких козел, служащих подставками для подушек-валиков разных размеров,
а также несколько плетеных корзин. Девушка не обратила на вошедших ни малейшего внимания; она всецело была поглощена своим занятием. Перед ней
стояла самая большая подставка с огромной плоской подушкой, на которой было закреплено кружевное покрывало. Ее тонкие, проворные пальцы втыкали и
выдергивали бесчисленные булавки, и плели вокруг них кружево из белых нитей так быстро, что казалось, что у девушки по десять пальцев на каждой руке;
в руках мастерицы покачивались, издавая тот самый звонкий стук точеные,
длинные, тонкие катушки. Но лицо ее было землисто-серым, а глаза напоминали рыбью чешую: кружевница была мертва, как и все люди в Каппио.
Кьяра, увидев, наконец, что-то понятное только ей одной, набралась храбрости и подошла поближе. Она встала по левую руку девушки и внимательно рассмотрела ее работы на валиках, законченные и начатые, и принялась разглядывать покрывало. Внезапно ее глаза округлились, и она поманила спутников к
себе.
-Вы только гляньте! В ее кружевах весь город – домики, улицы, люди… а обрамление! - В глазах Кьяры промелькнуло нечто, очень похожее на зависть. –
Какая тонкая работа… я в жизни такого кружева не видела.
- Кажется, я понял, как нас сюда затянули. – Амадей внимательно рассматривал кружевные фигурки. - Она как паук – и плетет не только сеть, но и самих
мух в этой сети.
-Почему-то мне кажется, что она это не со зла, - растерянно выговорил Ораха. – У нее такое грустное лицо.
-Вот что. – Кьяра отошла в сторону и поманила к себе спутников. – Я попробую с ней поговорить. А вы не мешайте мне.
-Ты с ума сошла? – Ораха вытаращился на девушку. – Или ты некромантией
владеешь?
152

-Я владею ремеслом. – Вздернула подбородок Кьяра; надо сказать, что выглядела она против прежнего значительно увереннее: слезы высохли, глаза блестели. – Она тоже.
С этими словами девушка взяла стоявший в углу залы тяжеленный резной
табурет, подтащила его прямо к кружевнице и села по правую руку от нее, решительно отодвинув в сторону козлы с валиком. Посидев с минуту, она вынула
из поясной сумочки сложенную в аккуратный моточек толстую нитку, встряхнула ее и надела на пальцы обеих рук. Потом протянула руки так, чтобы они
оказались перед мертвой мастерицей.
-Поиграй со мной.
И Кьяра несколькими движениями пальцев превратила растянутые нитки в
простой узор из углов и петель.
-Прошу тебя. Окажи мне честь, поиграй со мной.
Медленно, очень медленно кружевница подняла голову и уставилась на Кьяру перламутровыми глазами. Узкое лицо, невзрачное при жизни, в смерти приобрело жутковатую выразительность, которую дали ему тени, залегшие под
глазами и в уголках губ, заострившийся нос и серый, восковой цвет кожи. Не
опуская глаз и не моргая, кружевница сняла с пальцев свои шелковые нити, положила катушки на колени и потянулась к живым, теплым рукам Кьяры. Мгновение – и бледные, будто уже костяные пальцы кружевницы нырнули в сетку,
сплетенную для игры и забавы. И всем живым показалось, что мертвая девушка
улыбнулась.
Первые минуты играющие мастерицы просто перекидывали нити друг другу,
выплетая все более сложные узоры; потом кружевница вытянула сетку, протягивая противоположный край Кьяре – она предлагала плести вдвоем.
-Меня зовут Кьяра, - негромко сказала Мильфлер. И подцепив пальцем нитку, добавила: - А ее – Мелита.
Ее спутники переглянулись: не каждый день увидишь такое – сидящие лицом
к лицу живая и мертвая девушки, растянувшие на пальцах сеть из гладкой, крученой нити, поддевающие петли и цепляющие перекрестья. И все это без малейшего страха, но в полном доверии. Назвав имя хозяйки дома, Кьяра продолжила пересказывать друзьям то, что сама понимала без слов, легко читая в нитяном узоре.
-Мелита всю жизнь провела в Каппио. Здесь все ее любили. И она любила
всех.
Сетка растягивается, сжимается, нить перекидывается с теплого пальца на
холодный, узор меняется.
153

-Когда Она пришла в город, люди стали умирать один за другим. И тогда
Мелита сама нашла Ее и умоляла оставить хоть кого-нибудь в Каппио. Взамен
она обещала создать для Нее самый красивый узор, какой только сможет. Она
ответила Мелите, что оставит ей всех, кого мастерица сможет вплести в свое
кружево.
Мужчины смотрели, затаив дыхание. Это не был поединок, хотя каждая мастерица подолгу обдумывала свой ход. В игре нитей выигрыша не предполагается, главное – это прямая, проведенная сквозь сотни арабесок, свободно скользящая, не оскверненная узлами нить.
-Мелита вернулась домой и принялась за работу. Она трудилась день и ночь,
работала так много, что не заметила, как умерла сама. Перестала дышать, но
плести не перестала.
Голос Кьяры дрогнул, но пальцы порхали легко и безошибочно. Мертвая девушка опустила голову, движения ее рук замедлились.
-Та, что приходила из-за гор, выполнила свое обещание. И обманула Мелиту.
Она оставила всех. Но в живых – никого. Они обречены тянуть свои дни мертвыми куклами, потому что…
-Матушка Порча поймала бедняжку на слове. – Амадей презрительно скривил белые губы. – Как подло. Вполне в хогменском духе.
День уже перевалил за половину, солнечный свет загустел, застаиваясь в горячих золотых пятнах на каменном полу. Первый испуг, как и первое очарование, проходит быстро; теперь, когда стало ясным все произошедшее в городе,
путники уже испытывали не страх перед неупокоенными – скорее жалость. И
желание поскорее покинуть пределы Каппио, которому не в силах были помочь.
-Кьяра. – Тихо позвал Амадей. – Спроси Мелиту, как мы оказались здесь?
-Мелита не может остановиться. Поэтому она и плетет узорный край покрывала все шире и шире. И он уже может захватывать дороги, ведущие в город.
Нас поймала нитка в ее руках.
Кружевница так низко опустила голову, что ее золотые локоны коснулись
пола.
-Кьяра, ты должна ее остановить. – Альбинос смотрел на Мелиту с сожалением. – Скажи ей, что ее мужество достойно восхищения. И эта работа не имеет
себе равных. Но она должна закончить ее.
Мелита долго смотрела на немыслимо переплетенную нить, и несколькими
движениями скинула лишнее, упростив узор до первоначальной простоты. Кьяра вздохнула и в первый раз за время игры обернулась к спутникам.
154

- Пока цело покрывало Мелиты, ее город так и останется неупокоенным. И
никто не сможет покинуть его пределы. А остановиться она не может – потому
что вплела в кружево и себя саму тоже. И должна подчиняться его чарам.
-Ты можешь его распустить? – Подал голос Цатх.
-Ишь, какой скорый. – Кьяра усмехнулась. – Такую работу не так легко уничтожить, слишком много в нее вложено. Теперь она сила сама по себе. Только
сунься к ней – и живо поймешь, что чувствует висельник. – И, помолчав, добавила: - Мелита говорит, есть одна нить, которая держит весь узорный край и
выходит из него в главное плетение. Только она может освободить кружево.
-Но она ее не укажет. – Ораха вздохнул.
-А ты бы указал? - И, не дождавшись ответа, девушка замолчала.
Игра подошла к концу; нить, пройдя через лабиринты узоров, вернулась к
первоначальному незатейливому перекрестью, а мастерицы все сидели, не
опуская рук. Наконец, Мелита первой вынула свои пальцы из шелкового силка
и, накрыв руки Кьяры своими мертвыми ладонями, ласково опустила их ей на
колени. А потом она повела рукой, будто приглашая равную себе еще раз полюбоваться своей работой.
-С вашего позволения, кирия Мелита. – Кьяра встала, оправляя платье; не
глядя, она аккуратно свернула и убрала в сумку моток нити. – С вашего позволения.
Она подошла к покрывалу, серебрящемуся на темно-синей подушке, и стала
медленно обходить вокруг, взглядом цепляя каждую нить, то прищуриваясь, то
прикусывая кончик языка. Она останавливалась и подолгу вглядывалась в хитросплетения кружева. Обойдя три полных круга, девушка остановилась. Она
посмотрела на Мелиту с восхищением и низко поклонилась ей.
-Если бы семья позволяла вам продавать свои работы, заказчицы ползали бы
перед вами на коленях. Я преклоняюсь перед вашим мастерством, кирия Мелита, наипервейшая кружевница королевства.
Амадею показалось, что в мертвых глазах мелькнул огонек удовольствия, и
уголки запавших серых губ дрогнули в улыбке.
Кьяра положила левую руку на край подушки. Ее пальцы поглаживали нить,
будто успокаивали. И негромко, на ходу вспоминая слова, она начала читать
старый детский стишок про обычное в девчачьем обиходе поверье:
Если девица до свадьбы умрет –
Ее Одна из Пяти заберет.
Дева Болота – самых ленивых:
Жабами вспучатся, квакать научатся.
155

Дева Метели – самых спесивых:
В зеркалах ледяных растворятся они.
Дева Садов – самых прилежных:
В цветочные сети просеивать ветер.
Дева Репейника – слишком уж нежных:
Ко всякому типу бессовестно липнуть.
А самых искусных ждет - не дождется
Дева Луны, нареченная Солнца,
И благодатен их ангельский труд –
Звездное кружево девы плетут.
И, ясно выговаривая слова, Кьяра тянула и тянула нитку, невесть как выхваченную ею из кружева. Мелита подалась было вперед, но сдержалась и лишь
стиснула в руках тонкие катушки, лежащие у нее на коленях.
Кьяра распускала покрывало быстро, наматывая на правую ладонь петли
шелковой нити, и легко роняя их; на полу уже лежали легкие белые мотки; и
мало-помалу узорный край покрывала таял, освобождая заключенный под его
властью город. Прошло почти два часа, заскучавшее солнце ушло из окон, но
вот, наконец, нить с почти слышным хлопком перешла с обрамления на центральный узор. Руки Кьяры двигались все так же уверенно и быстро, и нимало
не дрожали, когда она принялась распускать кружевных человечков, одного за
другим.
И снова время разматывалось тонкой нитью, уже проснулись в углах первые
тени, от пола потянуло холодом. Самой последней оказалась сгорбленная фигурка, сидящая в окружении легких петель в верхнем углу покрывала. Пальцы
Кьяры было замерли на секунду, но она продолжила расплетать кружево, пусть
и в два раза медленнее – никто не посмел поторопить ее. И когда была распущена последняя петля, и нить перестала удерживать заданные ей контуры, Мелита тихо склонилась на бок, будто укладываясь подремать на подлокотнике
кресла. Катушки из рук она так и не выпустила.
Амадей подошел к Кьяре, взял ее за плечи, повернул к себе и крепко обнял.
И, возможно, он собирался что-то сказать, но тут Ораха упал на пол как подрубленное деревце. Так что пришлось им всем вместе броситься к потерявшему
сознание спутнику; хватило пары несильных оплеух, и музыкант пришел в себя.
-О боги! Какая оглушительная тишина! – Пожаловался он, прижимая ладони
к ушам. – Уши просто разрывает!
-Пора уходить, – и Цатх помог музыканту встать.
156

-Разумеется. – Амадей огляделся. – Здешний покой не для живых. Кьяра, ты
наша спасительница, но об этом потом. Если не забуду. Ты закончила свою работу?
-Да. Целиком и полностью. – Девушка не могла оторвать взгляд от мотков
шелковой нити, разбросанных по полу.
-Тогда нам незачем более тут оставаться. – И Амадей потянул ее за руку к
выходу.
-Постойте. – Кьяра вдруг воспротивилась. – Я не могу допустить, чтобы все
закончилось вот так… бесславно.
И, не раздумывая ни секунды, она решительно отвязала от пояса свой кошель, шагнула вперед и положила его на колени неподвижной кружевнице, а
потом, быстро оглядев осиротевшие подставки, сняла с одной из них длинный,
воздушный шарф, такой же нежно-белый, как лепестки первых весенних цветов.
-Когда меня спросят, сгорая от зависти, у кого я купила это кружево, достойное королевы, я отвечу – его сделала Мелита из Каппио, и я отдала за него все
свои деньги. – Кьяра осторожно свернула шарф. – Пусть люди смотрят на него
и дивятся тому, что могут сотворить руки девушки.
И она поклонилась мертвой, прижимая кружево к груди.
Через час они оставили вымерший городок уже далеко позади; застоявшиеся
кони легко скакали по ровной дороге, ведущей вдоль гор. Только один раз путники спешились, чтобы напиться из родника и наполнить фляги водой; ни отчаянный голод, ни усталость не могли заставить их остановиться. Взошла полная луна, и в ее холодном свете они продолжили путь, проезжая виноградники,
апельсиновые рощи, одинокие пастушьи хижины. Еще через час пути Амадей
ощутил, как на его запястье шевельнулся нерадивый фамилиар.
-Выспался? – С плохо скрытым облегчением спросил Амадей. – Мог бы и
предупредить, что впадаешь в спячку.
-Охх-ссс… - Змей шипел и, кажется, плевался. – Ну и дела… Просссти, не
доглядел. Ссспал не ко времени, так и попалссся. Однакошшш вы сссправилисссь?
-Это Кьяра, - с удовольствием сообщил Амадей. – Ее заслуга, что мы живы.
-Ну и ссславно, - одобрил Шеш. И тут же добавил без обычного присвистывания и шипа: - Потом расскажешь. Холодно тут, и темно. Я, пожалуй, посплю
еще. Раньше полудня не буди, сделай милость.
И бессовестный фамилиар вполз наверх по руке, в тепло, где и замер через
минуту. Амадей покачал головой, опустил рукав пониже и пришпорил коня.
157

Глава двенадцатая, в которой в которой пойдет речь о власти железа
и сахара
-Я так и не поняла, почему ты под конец свалился как подкошенный. – Кьяра
недоуменно пожала плечами. – Все уже закончилось тогда, да и запаха этого
ужасного в доме не было.
-Как бы тебе объяснить… - Ораха, ехавший по левую руку от девушки, подергал непослушную прядь своих волос, спадающую на нос. – Вот если бы тебя
кинули в огромный подвал, забитый паклей, очесами всякими, нитками рваными, а сверху бы еще навалили этого добра, тебе бы понравилось?
-Ну это вряд ли. Да я бы там задохнулась в одночасье.
-Вот и мне дурно стало невмочь. Тишина – это тоже звук, Кьяра, причем
весьма сложный. Тишина, что пришла в Каппио, когда ты распустила это проклятое покрывало – и пусть мне играть до конца дней на одном дырявом бубне,
если я понимаю, как ты могла найти ту самую нить! – та тишина не оглушала и
не пугала. Она высасывала все, что осталось от жизни в этом несчастном городишке, а мы были для нее как кусочки масла в миске каши, лакомые кусочки,
живые, еще дышащие…
-А я ничего такого не почувствовала. – Девушка чуть придержала поводья,
чтобы ехать вровень с музыкантом. – Скорее даже облегчение какое-то наступило.
-Разумеется. – Ораха улыбнулся. – Ты разрушила чары, что же еще ты могла
ощущать? Они уходили как дурная вода, а на их место хлынула дурная тишина.
Жаль, хороший был городок. А стало недоброе место.
-Откуда ты все это знаешь? – Кьяра с интересом разглядывала музыканта.
-Пошатайся по королевству с мое – и не такое увидишь. Я уж лет десять бродяжничаю, и в Гринстоне жил, и в Аль-Джеле, и в твоей Влихаде. В больших
городах задерживался, в небольших – когда как, либо насквозь проходил, либо
оставался надолго.
-Надолго – это для тебя сколько?
-Это больше года. Вот в Трискелионе я целых три прожил.
-А почему ушел?
-Глохнуть начал. – Ораха скривил рот. – Нельзя мне застаиваться.
-Ты посмотри на них. – Амадей указал орку на едущих впереди Кьяру и Ораху. – Щебечут как две пташки по весне. Улетели из ловчей сетки и радуются…
и невдомек, что рядом такая же растянута.
-Не каркай. – Орк сплюнул через плечо. – И фамилиара своего разбуди, не
помешает.
158

-Он не спит. – Альбинос чувствовал, как Шеш возится под рукавом. – Цатх, я
так понимаю, мы привезем принцу объявление войны?
-Это почему же?
-Как почему? Целый город в одночасье как метлой вымели, превратили в западню… на наше счастье Кьяра оказалась искусна в своем ремесле, а Мелита
благородна даже в смерти. Иначе мы бы там сгинули. И не одни мы.
Орк пожал плечами – мол, не сгинули же.
-Слушай, Цатх, вытравленный виноградник и побитую посуду можно и не
заметить, украденного ребенка простить – если ты не его мать, а где-то там
правишь своим королевством, но целый город?
-Городишко. Амадей, мы обо всем расскажем принцу. И ее величеству тоже.
А уж они пусть решают – с кем воевать, как - и воевать ли вообще. Мы эту землю с хогменами испокон века делим, до сих пор обходилось.
Для Цатха это была слишком длинная речь, и он замолчал.
-Цатх, мне случалось встречать хогменов, - не сдавался Амадей, - не скажу,
что это всегда было замечательно. Но это было – и проходило, и жизнь шла
дальше своим чередом. Они не вмешивались в нее, просто наши дороги случайно соприкасались. А сейчас мне кажется, что хогмены намеренно встают
поперек, и это не злые шуточки, они же в открытую нападают!
Орк приподнял мохнатую бровь, бросив на альбиноса обеспокоенный взгляд.
-Именно так, нападают! Поначалу это будут мелкие набеги – на городишки,
как ты сказал. А потом они наберутся сил и смелости, и кто знает, сколько их
там, в их землях под холмами, и что они могут замыслить. Нам надо поторопиться. Проклятье, под Трискелионом пещер как дыр в остром сыре!
-Вот в чем Дионину точно не откажешь – так это в умении выбирать себе
слуг. – Цатх одобрительно кивнул. – Прежний мэтр был хорош, но он счел бы
все произошедшее не свои делом, и если и рассказал бы о чем, так это о том,
как его декоратор одним махом распустила кружева на тысячи золотых. – Орк
подобрал повисшие поводья, похлопал коня по шее. – Поторопимся, раз такие
дела.
После того памятного дня в Каппио они провели в дороге всю ночь и лишь
поздним утром остановились передохнуть в старом придорожном трактире;
подчистую смели предложенную хозяином кашу с рублеными вареными яйцами и повалились спать в одной комнате, кто где успел. Спали до трех часов пополудни, пообедали той же кашей – только на этот раз с копченым кабаньим
салом, и отправились в путь.
Они проезжали сквозь леса и мимо городов, пересекали реки, однажды им
вновь пришлось заночевать на каменистой пустоши, так они торопились. Одна159

ко ничего страшного или странного они более не встречали, если не считать
пары случаев. В первый раз у Кьяры кто-то, ростом с кошку, пытался вытащить
из-под головы сумку с кружевным шарфом. В другой – Ораха услышал музыку,
когда поздним вечером отправился прогуляться перед сном, да так пленился
мелодией, что побрел было куда-то вдаль; хорошо, что Цатх вышел следом и
притащил его за шиворот обратно в стоящий на отшибе деревни брошенный
дом, где они решили заночевать. К слову сказать, Цатх никакой музыки не
слышал.
Неделя, отпущенная Амадеем на скорую дорогу, закончилась; еще через два
дня очертания горы Трискелион ясно показались сквозь утреннюю дымку.
-Если поторопимся, к вечеру будем в столице. – Цатх оглядел своих спутников: побледневшие, немного уставшие и ошалелые от дороги, но встрепенувшиеся при слове «столица» как молодая свора, которую позвали на первую
охоту.
И они поторопились, даже ели на ходу, не спешиваясь, перекидывая друг
другу сморщенные прошлогодние яблоки и наспех покромсанное Цатхом вяленое мясо.
-У вас найдется по монете? – Спросил Амадей, поравнявшись с Орахой. - Заплатить вступные городу.
-Найдется, - кивнул музыкант, а вот Кьяра задумалась. Все деньги она отдала
за кружево Мелиты и теперь рассматривала свои кольца, коих было ровно два:
тоненькие, гладкие, серебряные ободки, надетые на мизинцы. С такими очень
трудно расставаться: отдашь одно – второе будет с тоской смотреть на осиротевший палец, отдашь оба – так и самой загрустить недолго.
-Думаю, тебе я могу выплатить небольшое вознаграждение. – Амадей протянул девушке маленький кошель, в котором большое вознаграждение в виде монет уж точно не уместилось бы. – В Трискелион без своих нельзя. Бери, это не
одолжение. Спасение наших жизней в твои обязанности не входит, можешь
считать это сверхурочными.
Кьяра взяла кошель, прицепила его к поясу и благодарно кивнула.
Они въехали в город через старые ворота, так и именовавшиеся без изысков
Старыми, не столь высокие и людные, как Рассветные, через которые впервые
вошел в Трискелион Амадей. Однако и здесь хватало желающих на ночь глядя
попасть в столицу, так что Цатху пришлось пару раз рявкнуть на прущих под
копыта ротозеев. Ораха и Кьяра, шепнув нужные слова, отдали входную плату
страже, и вот наконец они смогли, миновав толчею и суету нижних уровней,
направиться в сторону дворца.
160

Трискелион, по которому Амадей уже успел соскучиться, встретил его перекличкой первой вечерней стражи, запахами свежей грязи и мокрой кожи. Город
был рад вернувшемуся, но Амадей не мог не почувствовать его беспокойства,
не имеющего ничего общего с весенней маетой; что-то таилось и назревало, готовое вырваться на волю как первые листья из тугих почек.
-Я вижу, ты не с пустыми руками вернулся. – Дионин сидел за тем же самым
столом, все так же заваленным счетами, отчетами и прочими бумажными кошмарами власть предержащих. – Рассказывайте, как вы там развлекались, пока я
работал.
-Ваше высочество, - Амадей поклонился и указал на своих спутников, - с вашего позволения это Кьяра Мильфлер, моя красота, и Ораха, моя музыка. Но
они подождут. Есть дела поважнее.
-Разве такое возможно? Что может быть важнее красоты и музыки? – Принц
встал из-за стола, потянулся, раскинув руки. – Хорошо. Рассказывай, что тебя
так встревожило. Да и Цатх, я смотрю, какой-то смурной.
Он уселся на низкий табурет, поближе к камину – от стен тянуло холодом, до
теплых летних ночей еще предстояло дожить. Амадей подошел поближе и коротко, но не упуская подробностей, оживляющих картину, рассказал о судьбе,
постигшей Каппио. И не забыл упомянуть о мелких неприятностях, происходивших попутно. И о происшествии на перевале. Дионин слушал внимательно,
глядя в огонь, иногда переспрашивая или требуя пояснений. Выслушав Амадея,
принц встал и направился к дверям.
-Я должен сообщить обо всем ее величеству. Завтра утром жду вас двоих, - и
он указал на альбиноса и орка, - здесь. Думаю, ее величество захочет выслушать вас еще раз. Так что припомните все подробности, вплоть до мелочей.
Коротко кивнув на прощание, он вышел. Прибывшие переглянулись и отправились в кухню; поужинав, они разошлись, Ораха и Кьяру Амадей увел в свои
комнаты, устроить на первое время.
Следующий день, как оно и полагается в марте, был ясным, теплым и ветреным; Кьяра с самого утра оккупировала маленькую ванную комнату и, судя по
доносящемуся сквозь закрытую дверь пению – слабенькому, но довольно мелодичному и чистому – была вполне довольна жизнью, горячей водой и травяными настоями. Ораха же уселся возле окна, обложившись нотными записями
мэтра Панфило, и вообще ни на что не обращал внимания.
-Мессер Амадей, - в дверях стоял Лукас, переминаясь с ноги на ногу. – К вам
пришли. Ждут в саду, у старого водомета. Я провожу, с вашего позволения.
Амадей накинул плащ и спустился вслед за слугой в сад, в котором уже суетились многочисленные работники, сметая зимние слежавшиеся листья и тра161

вы, подрезая кустарники, что-то высаживая или раскрывая. Они быстро прошли
сквозь лабиринт по хитрой дорожке, известной Лукасу, обогнули розарий и
оказались в старой части парка, больше похожей на настоящий лес, чем на плод
усилий садовников.
-Там, - Лукас указал на поваленный ствол бука, лежавший поперек ручья. – С
вашего позволения, я подожду здесь.
Амадей не стал спорить. Он перешел через прыгающую по пестрым камням
воду и остановился возле зарослей ежевики. Подождав с минуту, он прислушался, ухмыльнулся и свистнул стрижом.
-Здесь я, - ответил ему из-за спины мальчишеский голос. – Теряешь сноровку, старший брат.
Амадей обернулся и протянул руку Сардинке.
-Зато ты совершенствуешься. Присядем?
Они сели рядом на нагретый солнцем валун, похожий на черепаший панцирь;
из рук старшего незаметно появились несколько монет, и так же неуловимо перекочевали в руки младшего.
-Что стряслось, что ты рискнул сунуть нос аж в королевский парк?
-Пфф, - фыркнул Сардинка, - да чтоб ты знал, я здесь гуляю как у себя в поместье. При случае попроси Лукаса показать тебе пару-другую тропок, пригодится потом.
-Непременно. И все же – с чем пришел?
-С бедой. – Сардинка насупился. – Плохо наше дело, старший брат. Мои ребята пропадают бесследно. Уже с десяток недосчитываюсь. Да и не у меня одного: у Цапли тоже потери, у Толстой Молли девчонки боятся нос из ночного
убежища высунуть.
Амадей помрачнел. Подумаешь, важное дело – нищие оборванцы исчезают.
Да туда им и дорога, скажет почти каждый из почтенных жителей столицы.
Улицы чище будут. И кошельки целее.
-Когда началось?
-С месяц назад. Самой первой исчезла младшая сестра Толстой Молли, Катарина Золотко – ее так из-за волос звали, ну чистое золото были. Она цветы продавала, сама букетики вязала, хорошая девчонка была. Молли до сих пор ее
ищет. – Сардинка замолчал.
-А потом?
-Потом у меня сразу двое не вернулись. Два брата-близнеца, смышленые
парни были, друг друга прикрывали как рука руку. Потом еще один с концами
ушел. А там Цапля прибежал, прямо трясется весь – у него пятеро за три дня
исчезли. Толстая Молли своих девчонок поначалу только по двое выпускала,
только оказалось – это не помогает.
162

-Ясно. – Амадей покачал головой. – В Полуночи смотрели?
-Сам-то как думаешь? – Пожал плечами Сардинка. – С нее и начали. Даже
Благодать обшарили. Нету.
-А не пробовали спросить, не появился ли кто-то… особенный? Новый постоялец, который особо тщательно запирает дверь, или уходит надолго, а возвращается не пойми как?
-Спрашивали. – Кивнул мальчик. – Кое-кого проверили. Мимо. Наших ребят
там не было.
-Сколько всего пропало?
-Вчера было два десятка и семеро.
Амадей присвистнул.
-Ничего себе! И никаких следов?
-Никаких. Как сквозь землю провалились. Слушай, старший брат, я понимаю,
что пока не начнут исчезать те дети, что живут в домах и с родителями, нам
помощи ждать неоткуда.
-Ну почему же. Ты же пришел ко мне. – И Амадей взъерошил Сардинке
грязные волосы, торчащие во все стороны что твое гнездо. – Вот что. Не уходи
далеко. Я скоро вернусь.
Он перебежал ручей по лежащему дереву, и попросил терпеливо ждущего
Лукаса:
-Будь другом, отведи меня к Цатху, да побыстрее.
-Будет сделано, - выпрямился мальчишка и припустил в сторону дворца.
Покои Цатха, располагавшиеся неподалеку от принцевых, оказались почти
пустыми, если не считать нескольких дервянных болванов, наряженных в старинные доспехи, и многочисленных стоек с оружием. Орк сидел возле окна за
столом, заваленным солдатским барахлом.
-Чем могу? – Цатх поднял голову, отвлекаясь от починки видавших многие
виды ножен массивного кинжала.
-Цатх, тут такое дело. Мне нужны метательные ножи, десятков пять. Нет,
лучше семь. Да, не меньше. Можно не особо наточенные, главное…
-Чтобы железные. – Понимающе прервал его орк.
-Именно так. – Амадей не стал переспрашивать, откуда такая уверенность. –
Поможешь?
-Почему не помочь. – Цатх встал, оглядел комнату, подошел к массивному
шкафу и потянул на себя тяжелые створки. Покопался там с минуту, и вынырнул с длинной двойной кожаной лентой, разделенной на узкие чехлы. В каждом
кармашке плотно сидело узкое лезвие метательного ножа.
-Такие пойдут? – И, не дожидаясь ответа, достал еще две таких же ленты.
163

-Пусть разрежут, будет вроде как в ножнах. – Сказал он, отдавая Амадею
ножи. – В рукоятях есть ушки, можно продернуть шнурок и подвесить на шею.
-Спасибо. – Амадей поклонился орку, прижимая к груди тяжелые кожаные
полосы. – Сколько я должен?
-Пары кроликов хватит, - подмигнул орк альбиносу. – Не знаю, что с ними
делает младший повар, но они на вкус не лучше войлока. А я кролика из «Копченого хвоста» каждую ночь во сне вижу.
-Исполню, - еще раз поклонился Амадей. – Сегодня же займусь.
И поспешил в парк, прикрывая плащом висящие на плече ленты с ножами.
И вновь Лукас провел его быстрым путем, который Амадей старался запомнить и понять; Сардинка, не дожидаясь стрижиного посвиста, вынырнул из
ежевики.
-Держи. – Амадей протянул мальчику тяжелые ленты. – Разрежете так, чтобы
получились ножны. Сквозь ушки в рукояти проденьте веревки и наденьте на
шею. И не снимайте никогда, даже во сне. Это железо, Сардинка. Не ваши костяные ножички, а настоящее холодное железо. Размахивать ими не нужно,
лучше вообще прячьте под одеждой. Довольно будет и того, что оно при вас.
Сегодня же раздай. Приходи дня через три, скажешь – помогло или нет.
-Вот как. – Сардинка с видимым усилием обмотался кожаными лентами. –
Ну, поглядим. Кланяться не буду, а то упаду. Будь здоров, старший брат. Спасибо, что не отвернулся.
-Еще чего. – Амадей не удержался и легко щелкнул мальчишку по лбу. - Давай, дуй к своим. И приходи лучше через два дня. Ну, бывай.
Когда Амадей вернулся к себе, оказалось, что Кьяра уже успела навести красоту и куда-то исчезла, оставив по себе легкий запах суртонских хризантем и
брошенные как попало в ванной комнате полотенца. Ораха все так же сидел над
нотами с отсутствующим и совершенно счастливым лицом. Амадей прикинул –
было около полудня, самое время для раннего обеда.
-Мессер, - на пороге стоял слуга принца, - вас ожидают в малой морской зале. Следуйте за мной.
Стены малой морской залы были украшены арабесками, затейливо выложенными из ракушек и кораллов, камин изображал раскрытую раковину-тридакну,
потолочные своды скручивались подобием спирали наутилуса. Вокруг массивного стола сидели Дионин, Цатх и его отец, командующий альмугавари, одноглазый Верран – командор флота Тринакрии, Рейнар, еще два скромно и дорого
одетых человека. Один из них посмотрел на Амадея крайне неприязненно – это
был тот самый казначей, чьего слугу предусмотрительно встретил на темной
лестнице Шеш. Сама же королева сидела чуть поодаль, спиной к камину, в мас164

сивном кресле и все с тем же дремлющим циморилом на коленях. Она постарчески куталась в подбитый мехом бархатный плащ, на столике рядом с ней
стоял бокал с подогретым вином. Амадей вошел, отвесил первый поклон королеве, общий поклон собравшимся и, повинуясь жесту принца, сел рядом с Рейнаром. Они с рыжим обменялись долгим взглядом: друзья давно не виделись, и
им было о чем поговорить, но не на королевском же совете.
-Все соизволили прибыть? – Ее величество оглядела мужчин. – Мы выслушаем каждого. Но сначала - тебя, - и она кивнула Амадею. – И сиди, ты мне не
урок отвечаешь.
-Ваше величество, - юноша встал, поклонился и снова сел. – С вашего позволения, я начну не с того, о чем вы уже знаете. У меня есть новости посвежее.
Ваше величество, в Трискелионе пропадают дети. Пока – только нищие оборванцы, чья судьба не волнует никого. И даже если закрыть глаза на эти пропажи, боюсь, что исчезновения детей, представляющих ценность для своих родителей, - лишь вопрос времени.
И Амадей коротко пересказал собравшимся все, что узнал и сделал утром.
-Умно. – Фьяметта прищурила глаза, внимательно глядя на альбиноса. - Умно.
-Если мы известим горожан, что их дети в опасности… - начал было Рейнар.
-А вот это не умно. – Оборвала его королева. – Хочешь вызвать беспорядки
и панику? Вполне вероятно, что железо на уличных мальчишках отвадит похитителей, и за домашних младенцев они даже и приняться не посмеют. Подождем со всеобщим исходом, иначе мы рискуем потерять тех же детей, только
растоптанными в давке у городских ворот. Амадей, а теперь расскажи еще раз,
что ты видел и пережил в дороге.
И Амадей рассказал. Его не раз прерывали вопросами, поначалу недоверчиво, а затем внимательно и въедливо. Когда он закончил рассказ, в зале на несколько минут стало тихо, и королевский циморил приоткрыл глаза, будто проверяя – все ли в порядке.
-Ты произнес слово «война», мальчик. – Королева откинулась на спинку
кресла, положив руки на подлокотники, вздохнула. – Что ж, у королевства
Тринакрия есть два прекрасных друга, которые будут рады услышать его от
меня. Еще бы: один из них, армия, ест из этой руки, - и Фьяметта раскрыла правую ладонь, - а второй, флот, лакает из этой, - и она раскрыла левую.
-Ваш слуга, ваше величество, - и командор склонил голову.
-Приказывайте. – Пожилой орк поклонился королеве.
-Я-то прикажу. – Фьяметта стиснула сухой кулак и пристукнула им по подлокотнику. – А с кем, позвольте спросить, вы собрались воевать? И что еще
любопытнее, где? Вот вы, Верран, куда поведете мои корабли, а? Или вам уже
165

сообщили, что войско утопцев верхом на гиппокампах надвигается на вашу
любимую Аль-Джелу?
Королева так ядовито улыбнулась, будто застала почтенного командора подглядывающим в замочную скважину за купающимися служанками.
-А вы, Кош, заставите своих головорезов шарить под всеми камнями в
надежде поймать хоть одного фоллета? Или поставите их в садах, фей сачками
ловить?
Кош и Верран переглянулись и пожали плечами.
-И нечего переглядываться. – Королева встала, подхватив циморила под живот, опустила его на пол и прошлась по залу. – Воевать с детьми старых богов… вы еще морю войну объявите! Или солнцу.
-Ваше величество, - подал голос один из неприметных советников, - позвольте напомнить собравшимся, что во время недолгого правления династии Шуа
Ду император таки объявил войну ветру, за то, что тот самым крайне непочтительным образом стих в то время, когда сам император изволил запускать воздушного змея.
-И как, действительно воевал? – Удивился Амадей.
-Со всеми положенными церемониями. – Кивнул ему советник. – Все мастера, изготовлявшие безделушки «поющие ветра», бежали в страхе из столицы, а
кто не успел – участь их была незавидна, как у любого пойманного шпиона. К
флюгерам цепляли пороховые ловушки, невзирая на то, что из-за них чуть не
каждый день вспыхивали пожары. Сети, сплетенные для генерального наступления, могли накрыть два рисовых поля.
-А в итоге? – Амадей не мог удержаться от любопытства.
-А в итоге императора удавили шелковым шнурком. Прокладывая путь к
престолу, Шуа Ду предал одного из своих друзей, советника Шой Де. Лично
участвовал в казнях членов его семьи. Однако одна из жен сумела сбежать вместе с двумя детьми. Дети выросли. – Рассказчик неприятно улыбнулся. – Про
иронии судьбы, они стали воздушными гимнастами. Так что, обретя поддержку
в лице многих старых друзей, которым надоело нелепое правление Шуа Ду,
Шонно Шой Де пробрался по наружной стене в императорские покои, считавшиеся неприступными, – вот и пригодилась цирковая выучка! – и… впустил во
дворец свежий ветер.
-И сам сел на трон. – Рейнар подмигнул Амадею. – Его семья была в близком
родстве с предыдущим императором. Так что Суртон, можно сказать, обрел законного наследника в результате дворцового заговора. Обычно бывает наоборот. Все у них там не как у людей.
-Получается, что война со стихийными силами крайне вредит репутации. –
Со вздохом подытожил королевский советник.
166

-Благодарю за урок истории. – Королева поджала губы. – Дети старых богов
были здесь прежде того, как первый человек ступил на землю Тринакрии. Да и
на всю землю, если на то пошло. Они были первыми в этом мире, и не нам с
ними равняться. У них свой мир, у нас свой – не станем же мы воевать с птицами за небо, что нам в нем толку? Крыльев-то нет.
Фьяметта остановилась у окна; тонкий луч мартовского солнца осветил ее
худое, морщинистое лицо, запавшие глаза. Королева была не на шутку обеспокоена; циморил, вышагивающий за ней по пятам, вспрыгнул на подоконник и
потерся треугольной чешуйчатой головой о королевский рукав. Фьяметта рассеянно положила руку на голову зверька, погладила его.
-Ваше величество, - заговорил второй советник, - мы не оспариваем право
хогменов на их королевство. Но что нам делать с тем, что они оспаривают
наше? Что, если Каппио лишь первый загубленный город, если железо не убережет детей, да мало ли что еще может случиться?
-Мне противна сама мысль об этом, - подал голос Верран, - но мы должны
защищаться. Не нападать, как должно, но защищать – как нас вынуждают.
-А что скажешь ты? – Неожиданно королева повернулась к Амадею. – Ты
ведь поближе к ним будешь, не то, что мы.
Альбинос не ожидал такого поворота. Он растерянно молчал, глядя на циморила, уже уютно устроившегося на руках королевы и меняющего цвет с бирюзового на темно-синий.
-Да сих пор хогмены если и вредили людям, то это скорее были злые шутки, наконец собрался он с мыслями, - а сейчас они ведут себя как пчелы из разбитого улья. Мечутся, кусают всех. Может, если удастся поговорить с ними…
-Ты ведь уже пробовал, не так ли? – Заговорил молчавший все время Дионин.
– Пробовал, я знаю. Только ничего у тебя не вышло.
-Не вышло, - подтвердил Амадей, опустив глаза. – Никто не ответил мне, как
я ни звал.
-Тогда кто сможет?.. – Не договорил принц.
-Маг. – Как само собой разумеющееся ответил Рейнар. – Разумеется, не ярмарочный шарлатан и не книжный червь.
-А такие есть? – Искренне удивился Верран.
-Есть. – Подтвердила королева, поглаживая циморила. – Вот только он отошел от дел полсотни лет назад, да и до того не слишком охотно вмешивался в
жизни простых смертных. И как его найти, я не знаю. А значит, не знает никто.
Она помолчала с минуту.
-Довольно на сегодня. Я услышала все, что хотела. Оставьте меня.
Приглашенные поднялись, отвесили почтительный поклон и направились к
выходу. Амадей, отговорившись данным Цатху обещанием, сразу же отправил167

ся на кухню. Там он едва успел выбрать пару кроличьих тушек поувесистее, как
кто-то похлопал его сзади по плечу. Обернувшись, Амадей увидел Рейнара.
-Как думаешь, Цатх поделится со мной или лучше мне попросить тебя взять
сразу трех кроликов?
Вместо ответа Амадей протянул руку и снял с крюка еще одну тушку.
-Вот и я так подумал. Ты не присоединишься к нам за обедом? - Рейнар подмигнул юноше. – А что ты будешь нам готовить?
-Кролика, как его едят в Сенгараке. Это городок, где родилась матушка ки
Стафиды. И рецепт ее.
-Что может быть лучше старинных рецептов, проверенных временем. - Многозначительно покивал рыжий. – Думаю, тебе стоит держаться именно их, и не
делать ничего такого… на скорую руку, поспешного. Лучше сначала посоветоваться с друзьями, обсудить с ними – все, что угодно, например, предстоящие
поиски. - Рейнар замолчал и бросил на Амадея быстрый взгляд.
-Какие поиски? – Удивился Амадей. – Я думал, мне пора своим делом заняться.
-Займешься, - успокаивающе ответил Рейнар. – Знаешь, общение с Дакини
научило меня быть внимательнее не к тому, что говорит человек, а к тому, о
чем он умалчивает. А что ты это ты делаешь?
Амадей, ободрав и выпотрошив тушки, разрезал каждую на четыре части и
теперь шпиговал их крупными ломтиками сала, щедро обвалянными в соли и
перце.
-Делаю так, чтобы кролики не были на вкус как войлок. Цатх не любит сухого мяса. Так что ты там говорил насчет Дакини?
-Я твой должник. – Рейнар Бреттиноро улыбнулся Амадею. – Если бы не ты,
не было бы мне такого счастья. А зачем тебе еще и телятина? И луковицы вот
эти?
-Да вот сейчас возьму самую большую и заткну тебе рот! – Амадей с грохотом поставил перед собой на стол массивный сотейник, снял с него тяжелую
крышку. – Ты мне дашь спокойно работать или так и будешь под руку лезть?
Лучше помоги мне найти, - и он пристально посмотрел на Рейнара, - трюфели.
Лучше белые.
-Где ж я тебе их найду? – Опешил Рейнар.
-Вот видишь. Где искать – не знаешь, я, по правде сказать, тоже… но я могу
спросить госпожу Лю Пин, она уж точно знает. – Подмигнув другу, Амадей
быстро уложил на дно сотейника оставшееся сало, ломти телятины, мелко крошенные пастернак и лук-шалот, выложил поверх части кроликов и, вытерев руки полотенцем, подошел к главному повару. После недолгих уговоров Лю Пин
168

выделила Амадею несколько драгоценных трюфелей; они также отправились к
кроликам вместе с хорошим куском сливочного масла.
-А теперь закрываем крышку, ставим на угли и сверху тоже насыпаем жар.
Все, дальше дело огня. Я бы на твоем месте предупредил Цатха, что сегодня мы
обедаем у него. Я лично подам главное блюдо, а мой Лукас нам послужит. Через час, и прошу не опаздывать.
-Опаздывать? Да я минуты считать буду. – И, помахав рукой на прощание,
Рейнар вышел с кухни.
Как только за ним закрылась дверь, Амадей подозвал поваренка и наказал
ему как следует следить за тем, чтобы жар на крышке сотейника с кроликами
не угасал, и вновь обратился к главному повару. Та выслушала его, согласно
кивнула и подозвала к себе одного из кондитеров.
-Чего желаете, ка Амадей? – Кондитер был высокий и худой как щепка, от
его одежды приятно пахло пряностями, седые волосы казались припорошенными сахарной пудрой.
-Мэтр Делис, мне нужно оказать особое внимание одному гостю, редкому
любителю сладостей и десертов. Сказать по правде, он кроме них почти ничего
и не ест. Видно, в детстве ничего слаще вареной морковки ему не давали.
-Более определенные предпочтения у вашего гостя есть? Выпечка хрустящая
или бисквитная? Кремы запеченные или взбитые сливки? Шоколад или марципан? Или что-то внушительное, вроде крокамбуша?
-Вот еще, не хватало для одного гостя крокамбуш сооружать! – Вмешалась
Лю Пин. – Не королевских кровей, обойдется и обычной сервировкой.
-Согласен, - подтвердил Амадей. – Я полагаю, всего понемногу – не перегружая стола.
-Сделаю. – Просто ответил мэтр Делис. – К какому времени?
-Нынче вечером. Часом позже ужина.
Когда прошло положенное время, Амадей возглавил вереницу из пятерых
поварят, идущих в комнаты Цатха. Вскоре стол, с которого были изгнаны все
солдатские железяки, был накрыт полотняной скатертью и уставлен добротной
обливной посудой, глянцево-черной снаружи и темно-красной внутри. На
большом блюде отдыхал свежий, еще дышащий печкой хлеб, в кувшинах плескалось подогретое красное вино, а в центре стола на кованой подставке стоял
сотейник, распространяющий немыслимые ароматы.
-Прошу, - и Амадей пригласил Цатха и Рейнара за стол. – Кушать подано.
И он благоразумно дал друзьям время насладиться кроликом, приготовленным как в Сенгараке, не задавая вопросов и не торопясь с ответами.
169

-Любой вопрос лучше решать на сытый желудок, - наконец, объявил Рейнар.
– Амадей, я поделился с Цатхом своими подозрениями на твой счет, так что изволь объясниться. Ты ведь что-то замолчал на сегодняшнем совете, я готов поклясться в этом.
-Королева говорила о маге. Настоящем, которому не нужны ни власть, ни
слава. Я не думаю, что в мире таких много… и об одном таком я слышал.
-И? – Вопросительно протянул Рейнар.
-Ему более трехсот лет, выглядит как молодой мужчина, по крови – наполовину человек, наполовину эльф. И я знаю, кто может рассказать о нем гораздо
больше. Возможно, даже укажет, где его искать.
-Почему не рассказал этого королеве? – Цатх опрокинул над своим стаканом
последний кувшин.
-Королеве нужны не мои домыслы, ей подавай результат, причем хорошо
пропеченный и достойно сервированный. Сегодня я ужинаю с одним старым
знакомым – не так давно он вернулся ко двору. Хочу угостить его на славу и
попрошу рассказать поподробнее о своей встрече с наследником Аш-Шудаха.
-Это ты про мессера Дамиано? – Вытаращил глаза Рейнар. – Он знаком с магом? И ты ему веришь?
-Верю. – Ответил Амадей. – И, если Дамиано расскажет достаточно, чтобы
пускаться в поиски, вы узнаете об этом первыми – разумеется, после ее величества и моего принца.
-Согласен. – И Цатх хлопнул по столу ладонью, так, что тарелки подпрыгнули.
Дамиано отвели комнаты в южном крыле дворца, числом всего две, зато просторные и солнечные.
-Это даже больше, чем я рассчитывал, - доверительно поделился с Амадеем
Дамиано, прогуливаясь с ним вечером по парковым дорожкам, - однако я скучаю по своей коллекции, будто семью оставил. Но не тащить же их всех сюда,
не так ли? Семья во дворце – только помеха. Мой дорогой… - И он отвесил
Амадею изящный поклон. – Как мне выразить свою благодарность? Я знаю, что
именно вам обязан своим возвращением ко двору.
Дамиано и впрямь выглядел довольным; глаза его сияли, он не озирался поминутно в тревожном беспокойстве, а его локоны на этот раз отливали благородным каштановым блеском.
-Мессер Дамиано, - поклонился в ответ Амадей, - для меня ваше присутствие
здесь – прямая выгода. Равного вам нет во всем королевстве. Я познакомлю вас
с моим декоратором, думаю, вы сумеете с ней договориться. Она родом из
Влихады, дом Тавма – слышали о таком? Теперь у нее свое имя, но кровь не
170

водица, а уж тем более такая. Но это подождет. Мессер Дамиано, позвольте
пригласить вас отужинать. Я распорядился, чтобы нам накрыли в вашей гостиной, и думаю, что нам стоит поспешить.
Они вернулись в покои Дамиано, где слуги закончили сервировку и удалились с позволения хозяина. Амадей не напрасно понадеялся на вкус и опыт
кондитера – стол, накрытый им, оказался настоящей сладкой западней. Дамиано оглядывал его счастливыми глазами, часто моргая и не решаясь начать. Какое-то время он сидел и просто рассматривал блюда, стоящие на вышитой лентами скатерти. Решившись, он взял из высокой вазы ракушку, вылепленную из
сахарного теста и начиненную выдержанными в роме вишнями, раскусил ее и
закатил глаза под лоб.
-Божественно. Чего вы хотите от меня, мой дорогой? – Дамиано с блаженным выражением лица проглотил ракушку и потянулся за второй. – Никто не
удовлетворяет чужого желания, не имея своего собственного.
Он налил себе суртонского чая из расписного фарфорового чайничка, с удовольствием поводя носом над ароматным паром.
-Что я вижу? Неужели это настоящее королевское суфле? Вы только посмотрите, Амадей, - как искусно глазирована корочка, а внутри…
Дамиано благоговейно разрезал тонким ножом высокое суфле и повернул
разрезом к собеседнику.
-Словно тончайшая кисея… - восхищенно протянул Дамиано. – И этот аромат сливок и меда… Амадей, не томите, рассказывайте. Какой бы ни была пилюля, вы знатно ее обсахарили.
-Мессер Дамиано, поверьте, для меня это было удовольствием. – Амадей
склонил голову в знак почтения. – И вы совершенно правы – у меня к вам
просьба. Я прошу рассказать мне, где и как искать того, кто помог вам спрятать
ключ.
Рука Дамиано замерла на полпути между блюдом и ртом. Однако он быстро
справился с замешательством и даже съел взятый ломтик.
-Мой мальчик, - портной вытер рот салфеткой, смахнул крошки с богато
расшитой рубашки. – Вам-то оно зачем? Неужели мои сородичи…
-Нет, - прервал его Амадей, - не они. Хвала богам, после того вечера в вашем
доме я никого из них не встречал. Мессер Дамиано, дело не в чьем-то личном
интересе. Просто если кто-то и может предотвратить беду, которая грозит всему королевству, то это именно тот, о ком мы говорим.
-Даже так. Всему королевству, надо же. - Дамиано задумчиво отпил из чашки. – Он многое может, это факт. Но вам стоит знать, юноша, что он давно отказался от приложения своих сил к нашим мелким делам. И у него были на то
171

причины и право. И сладостями его не соблазнишь, даже такими роскошными, усмехнулся он и потянулся к очередной вазе.
-Если он откажет нам в помощи – это будет его воля, и мы сможем проклясть
его за это. Но если мы не попросим о ней – это будет лишь наша глупость, и его
вины в том не будет. – Парировал Амадей.
Дамиано вздохнул, посмотрел на собеседника поверх пирожного, снова
вздохнул.
-А если я не отвечу вам, тогда что? Сдадите меня королеве? Ну-ну, не хмурьте свои дивные белые брови. Не стану я испытывать вашу верность. Я расскажу, как найти последнего мага Обитаемого Мира. Вот только сначала отведаю
всего хотя бы понемногу, - и он повел рукой поверх стола, - чтобы знать, на что
я могу рассчитывать, когда вам понадобится и ключ тоже. Но предупреждаю –
за одни только сладости я с ним не расстанусь.
И Дамиано оскалился – неожиданно остро и плотоядно.
-День был долгим и не самым простым, не так ли? – Оскал исчез так же
быстро, как и появился; Дамиано взял чайник и налил чаю в чашку Амадея. –
Мой друг, не пренебрегайте властью сахара. Это только начало; раз уж судьба
свела вас с королевской семьей, на легкую службу рассчитывать не стоит. А
значит, необходимо подкреплять свои силы, и кто как не сахар вам в этом поможет? Мясо хорошо для тех, чьи силы в теле, а вам нужно питать голову, - и
Дамиано выразительно постучал себя пальцем по лбу. – Так что не церемоньтесь и помогите мне воздать должное искусству кондитера. Позор нам, если мы
оставим хоть одну малюсенькую пироженку!
Амадей не без радости согласился; день действительно выдался на редкость
хлопотным – как когда-то в «Копченом хвосте», в пору ярмарок. Поощряемый
сотрапезником, он набрал полную тарелку пирожных, взял несколько фланов из
заварного крема, и Дамиано собственноручно отрезал ему ломтик от королевского суфле. И удивительно – с каждым проглоченным кусочком, хрустящим
или мягким, но равно сладким, голова его прояснялась, тревога гасла и уступала
место спокойствию. «Все не так уж плохо, - говорил сахар, - ты справишься».
-Не слипнетссся? – Поинтересовался Шеш, пользуясь тем, что Дамиано отошел к окну, взять с жаровни новый чайничек.
-Не в этот раз. Хочешь? – И, не дожидаясь ответа, Амадей незаметным движением положил в рукав кусочек ромовой карамели. Ответом ему была тишина
– а затем еле слышные, шелестящие звуки, которые может издавать змеиный
язык, облизывающий леденец.

172

Глава тринадцатая, в которой все поначалу складывается как нельзя
лучше
В Трискелион пришла весна. Тяжелые тучи отдали земле всю накопленную
воду, и теплый ветер унес их за море, пустые и местами рваные. Воздух стал
легким и пьянящим, цветы цвели повсюду, не имея ни малейшего понятия об
умеренности, и ночь давала лишь короткую передышку перед новым утром.
Королевский парк походил на растрепанный букет свежей весенней зелени;
для садовников настала горячая пора и они трудились, не покладая рук, дни
напролет.
-Сколько себя помню, эти клумбы всегда высаживал старик Пуле, - королева
указала на пламенеющие тюльпаны, выстроившиеся стройными рядами, воинственные и парадно-бестолковые, как арзахельские гвардейцы. Она шла по дорожке, выложенной мрамором, опираясь на руку Дионина. Чуть поодаль за ними следовал Амадей.
-У него легкая рука на все раннее и скороспелое, - продолжала королева, хотя сам он похож на столетний мореный дуб. Итак, твое высочество, что ты
хотел рассказать мне?
-Ваше величество, если будет на то ваше позволение, мы отыщем мага. И попросим его стать нашим посредником в переговорах с королевством под холмами.
-Вот как? – Фьяметта слегка повернула голову назад, в сторону Амадея. – И
куда же мне отправлять гонца с умоляющим письмом?
-Увы, – покачал головой принц, – нет такого места в нашем мире, которое
можно назвать его домом. Он появляется ниоткуда и уходит никуда, и никто не
может проследить его пути.
-…потому что он может слишком много – и слишком мало. Слишком много
– для тех, кто ищет его, и слишком мало – для себя самого. – Вздохнул Дамиано, с сожалением доедая последнюю трубочку конноли. – Было время, когда
мир разворачивался для него как летающий ковер, готовый нести к любым приключениям и испытаниям. И он принимал их с радостью. А потом устал. И от
мира, и от того, что в нем творилось. Он не хотел становиться могущественным
властителем и озирать наши королевства как человек – муравейники, брезгливо
и надменно. Предпочел остаться вольной птицей, соколом, летающим выше облаков, но не презирающим земли. А для того, чтобы не сойти с ума от скуки и
не впадать в предубежденность, он взял себе за правило не жить нигде дольше
года, и время от времени покидать пределы мира людей.
173

-Разве такое возможно? – Амадей, заворожено слушающий Дамиано, забыл
обо всем на свете; что с того, что рассказ старой крысы мог решить исход зарождающегося противостояния двух королевств, глядящих друг на друга как
две половины игральной карты? Он, Амадей из Шэлота, сидел во дворце и
слушал того, кто видел последнего мага Обитаемого Мира, говорил с ним и даже – если верить словам крысы – давал ему советы. И самое главное, он сшил
ему плащ! Какая там судьба королевства?! Помилуйте, тут такая история, разве
можно от нее отвлечься?..
-Для него возможно и не такое. – Улыбнулся Дамиано, протягивая Амадею
пустой чайник. – Мой дорогой, наполните его. Чайник, как и природа, не терпит пустоты. Позвольте полюбопытствовать, насколько хорошо вы знаете историю богов Обитаемого Мира?
-Не слишком, - признался Амадей, возвращаясь с полным чайником. - Я же
не в жречество готовился.
-Ну хотя бы историю божественных близнецов-то вы знаете?
-Знаю, - оживился юноша. – Я даже был в их храме, и мало того – мне там
понравилось. Фрески там замечательные, можно сказать, живые. И братья явлены на них во всем блеске. Только я так и не понял, они навсегда поменялись
местами, или это у них любимая шутка такая, друг в друга превращаться?
-Мой мальчик. – Дамиано аккуратно поставил на блюдце белоснежную чашку, тонкую как яичная скорлупа; он, не моргая, пристально смотрел на Амадея,
зрачки его сузились, нос заметно заострился. – А что еще вы успели увидеть в
том храме?
-Не так много, как хотел бы теперь. Я тогда с ног валился от усталости, так
что служитель меня напоил вином и выпроводил. Как именно он это сделал, я
так и не понял, но из храма прямиком попал в свои комнаты. Шаг через порог –
и всего делов.
-Разумеется. Произвольно открытый портал – экая невидаль! – Дамиано вежливо кивнул.
-Кроме близнецов, я видел там изображение детей Лимпэнг-Танга. Служитель сказал, это была храмовая труппа бродячих артистов, предмет особого
внимания одного из братьев. Очень красивые. Достойные любви бога. Вот бы
мне таких.
-Дорогой мой, - Дамиано, не спуская глаз с Амадея, медленно встал из-за
стола, - я, возможно, несколько удивлю вас. В Трискелионе нет храма божественных близнецов.

174

Королева, дослушавшая рассказ до этого места, щелкнула пальцами, подзывая к себе Амадея. Когда тот подошел, старуха взяла его под руку и продолжила прогулку, опираясь на руки двух юношей.
-Ваше величество, - говорил Дионин, - это так. Я знаю Трискелион как свои
пять пальцев, и такого храма у нас действительно нет, и никогда не было.
-Кто же строит храмы богам, покинувшим мир? – Фьяметта недоуменно
вскинула брови. – Ты прав, Дионин, такого добра у нас не водится.
-И все же Амадей был там. Дамиано сказал, что такое везение кажется ему
подозрительным.
-Он привык всех подозревать, - вмешался Амадей, - жизнь у него такая.
-Хорошо. Вы развлекли меня, юноши. Но как это поможет нам найти этого
мага? – Королева снисходительно поглядывала на молодых людей. – И не лучше ли нам рассчитывать только на то, что действительно в нашем распоряжении?
-Дамиано сказал, что искать мага бесполезно. Но можно попытаться его пригласить. – Амадей вспомнил, какого труда стоило ему успокоить Дамиано, испугавшегося за себя и свое сокровище. Крыса наотрез отказалась объяснить,
почему настолько трясется над этим ключом, что даже позволила спрятать его в
себе самой, и поначалу не хотела продолжать рассказ о маге. – Никто не может
остаться равнодушным к памяти о себе. К своей славе мага – или славе шута.
-Хочешь сказать, в прошлом он был шутом? – Неожиданно королева улыбнулась.
-И это было его любимое прошлое. – Кивнул Амадей. – Ваше величество, у
меня очень хорошая память на лица. И этих артистов из несуществующего храма я узнал бы из тысячи людей. Там был силач, похожий на кузнеца, кующего
молнии. Рыжий вольтижер, ну вылитый Рейнар, по всему видно, такой же
пройдоха. У фокусника волосы как у меня, а кожа как старая бронза. Певица,
сладкая и ядовитая. Акробаты, брат и сестра из Суртона, похожие на пару циморилов. Девушка с синими косами и татуировкой в пол-лица, увешанная оружием. – Амадей перечислял по памяти артистов, прикрыв глаза. – Танцовщица,
как солнечный блик на воде. И смеющийся шут - остроухий, черноглазый, готовый пройтись колесом от полноты своей радости.
Амадей вздохнул, открыл глаза.
-Я в жизни не видел таких счастливых людей. Не думаю, что художник польстил им или их богу. Ваше величество, а что, если на празднике Майского Древа мы вспомним о детях Лимпэнг-Танга? Что, если найти подобных им – всех,
кроме шута?
-Ты хочешь оживить далекое прошлое, и сказать тому, кто был его живой частью, что мы помним о нем. – Королева прищурилась на солнце, будто старая
175

черепаха, прикрывшая выцветшие глаза морщинистыми веками, покачивая головой на тонкой шее.
-И не можем обойтись без него. Мы пригласим его самим праздником. И я
надеюсь, что от такого приглашения он не откажется.
-Что ж, Дионин, мне кажется, Амадей из Шэлота готов к своему служению. –
Королева остановилась перед садовой скамьей, устроенной в конце дорожки. Если задуманный им праздник порадует нас и призовет в Трискелион нужного
нам гостя, я дам свое подтверждение его статусу мастера ритуалов. А теперь
ступайте, я хочу побыть одна.
На следующей неделе Амадей почти не появлялся во дворце; он дневал и ночевал в городе. Целыми днями юноша слонялся по улицам, толкался на площадях, ел и пил в самых разных заведениях, переходя из Полуночи в Полдень и
обратно. Ночи он проводил в театриках, тавернах, как-то ему пришлось даже
заночевать в убежище, куда его привел Сардинка.
У него и без того было немало приятелей, а за эти дни их число утроилось;
его появление встречали с радостью и шли за ним, бросив предыдущие дела без
сожалений. К концу недели Амадей стал похож на уличного кота по весне, истасканного и ошалелого; на костяшках его пальцев появились ссадины, на
спине – царапины, щеки ввалились, а глаза, и без того красные, горели каким-то
дьявольским огнем. Он словно хотел выпить город одним долгим, нескончаемым глотком, съесть его, овладеть им всеми возможными способами, но все
никак не мог выбрать тот самый, единственно верный. И вот однажды в Полуночи, возле старого кукольного театра Амадей встретил Ораху – музыканту не
сиделось во дворце, он предпочитал играть для горожан там, где ему припадала
на то охота, и то, что пело его сердце. На этот раз он был не один; рядом с ним,
на ступенях крутой и узкой лестницы, ведущей на соседнюю улицу, сидели несколько музыкантов откровенно запьянцовского вида, однако же играли они
так, что и не всякий виртуоз-трезвенник сумеет. При одном из них, обладателе
альта и длинных седых волос, сидела девушка лет семнадцати, заметно лучше
одетая и даже обутая. Она пела.
Услышав ее, Амадей тут же свернул к кукольному театру, хотя намеревался
идти в другую сторону; но девичий голос, легкий и чистый, похожий на птичьи
трели в высоком майском небе, пленил его и не отпускал. Выйдя к подножию
лестницы, Амадей остановился в тени и стал слушать. Ораха вел себя как ребенок, дорвавшийся до сундука с игрушками старшего брата; по его слову музыканты менялись с ним и друг с другом своими инструментами, он начинал мелодии одну за другой, но, не доводя песню до конца, умудрялся ловко переве176

сти ее в другую. Музыка вилась вокруг него как пчелиный рой, он тешился и
играл ею в полном самозабвении.
Сейчас он пел старую весеннюю песню, Амадей часто слышал ее от бродячих студентов, останавливавшихся в «Копченом хвосте» по дороге из одного
университета в другой:
К моей милой я приходил,
И она меня лаской встречала,
Но однажды я стал немил –
Потому что посмел завершить,
Что так сладко она начинала.
Гнев ее будто в море гроза!
Как спастись моему кораблю?
Я ведь просто ей показал
Как я сильно ее люблю!
Ораха пел так жизнерадостно, прямо-таки горланил немудреную и озорную
песню, аккомпанируя себе на ребеке. Ему подыгрывали и подпевали с завидным рвением. Пропев последний куплет, Ораха, не утруждаясь припевом, словно взял песню за руку и увел в сторону. Под его пальцами резкий голос ребека
смягчился, стал мечтательным и тихим. Нахальная нежность школярской песни
повзрослела, шелуха самолюбования облетела с нее и обнажила сердцевину того, что эльфийские поэты в давние времена называли fin amor, истинной любовью.
И уже девушка подхватила мелодию и запела:
Весь мир цветет, пришла весна,
Пой же, пой, соловей!
Сходит сердце мое с ума,
И бьется сильней и больней.
И я не первый, кто пойман влет
В силки, госпожа, твои,
Песней, что соловей поет,
Захлебываясь от любви.
Она легко поднялась со ступенек, спустилась, лавируя между сидящими, как
попало, музыкантами, вышла на площадь и закружилась по ней, как цветок по
воде, нее прекращая петь. Пелось девушке так же легко, как птице; голос ее вы177

зывал в слушателях чувство восторга, сходное с тем, какое вызывает чистая холодная вода, подступающая под горло.
Амадей слушал, подпевая и не загадывая, какой будет следующая песня; эта
игра - забота Орахи. Он играет в нее как дышит, для него перейти из одной песни в другую – что вина глотнуть, проще не бывает. А девушка пела и танцевала, так беззаботно и легко, как это могут только те, у кого ни кола, ни двора, и
терять им нечего, и нечего хранить, и только и остается, что танцевать как в
первый – или последний раз.
И вот тогда, в песнях, сменяющих друг друга так же просто как вдох и выдох, в беззаботном танце нищей певицы душа Трискелиона раскрылась перед
Амадеем как цветок, он вдохнул ее полной грудью – и наконец-то пришло ясное понимание того, что ему надлежит делать.
Огромный стол в кабинете Дионина был расчищен от бумаг: похоже, принц
все-таки разобрался со счетами и ответил на наводящий ужас вопрос «Где
деньги?», поскольку все итоговые расчеты уместились на один листок бумаги,
небрежно придавленный чернильницей. Во главе стола сидел сам принц,
напротив него – Амадей, а между ними всезнающе переглядывались, критически хмурились, скептически улыбались главы городских гильдий, люди, державшие Трискелион за все его важные места.
-Мессеры, праздник Майского Древа не за горами. И мы не допустим, чтобы
он стал унылой демонстрацией гильдейных стягов, как это случилось в прошлом году. Мой мастер ритуалов, Амадей из Шэлота, сам все расскажет, - и
принц улыбнулся, приглашая жестом Амадея начинать.
Амадей встал из-за стола, поклонился, сделал несколько шагов в сторону и
тут же толкнул ногой полное ведерко воды, так некстати поставленное возле
пылающего камина. Ведерко опрокинулось в огонь, белое облако пара взвилось
над гневно шипящими дровами, и дым повалил из камина плотными клубами.
Не успели собравшиеся как следует чертыхнуться, как сам принц ловко погасил
свечи в стоящем перед ним канделябре, а некто, молча стоявший за непримечательной темной ширмой в глубине комнаты, отодвинул ее. Темноту прорезал
тонкий луч света, растворившийся в белесых клубах дыма.
Важные гости пригляделись – и ахнули. В темноте и дыму отчетливо просматривались очертания гибкого и мощного силуэта, движущегося навстречу
зрителям. Огромные крылья сминали воздух, существо неуклонно приближалось – и вот уже на изумленных людей в упор смотрели золотые глаза, и огонь
вырвался из разверстой драконьей пасти. Все это произошло очень быстро, за
считанные секунды, поэтому не стоит винить собравшихся в том, что некото178

рые из них буквально попадали со стульев, а глава гильдии оружейников
швырнул в дракона свой бокал, расколотив его о каминную полку.
Выдохнув пламя, дракон исчез. В клубах дыма остался сгусток первородного
огня, похожий на спелый апельсин. Он разломился на две половины, и из каждой поднялась фигура юноши. Из правой вышел черноволосый и строгий, из
левой – светловолосый и веселый. Они взяли друг друга за руки и мгновенно
поменялись местами. И вот уже у темного зазвенели в волосах колокольчики, а
у его брата за спиной появились два меча. Тот, что с колокольчиками, протянул
руки к зрителям, будто приглашая их разделить его веселье. После этого фигуры богов-близнецов растаяли в рассеивающейся дымке, и угас тонкий луч света, вырывавшийся из удивительного устройства, для которого Кьяра рисовала
картинки всю ночь напролет.
-Я приведу в Трискелион праздник. – Амадей распахнул окно, чтобы ветер
вытянул из комнаты остатки дыма; Ораха вынес из-за ширмы два зажженных
канделябра и поставил их на стол. – Если я смог удивить вас, не сказав ни слова, то подумайте сами, что я смогу, если вы выслушаете меня и согласитесь помочь?
-Одного этого дракона хватит, чтобы сразить публику наповал! Как вы это
сделали? – Глава суконщиков отряхивал свой плащ, усаживаясь поудобнее.
-О, у меня свои секреты. И кое-какие я вам сегодня открою.
-Так говорите же скорее, не томите! – У старого главы каменщиков, больше
похожего на горного тролля, кряжистого и угловатого, глаза горели как у ребенка. – Что вы для нас придумали, мессер Амадей?
-Для начала - шествия. – Поднял вверх указательный палец Амадей. – Нельзя
сразу утомлять людей представлениями, пусть они сами станут праздником, а
заодно погордятся собой! Дайте своим людям возможность показать лучшее,
что у них есть. Сколотите помосты и поставьте их на колеса, чтобы уместилось
побольше великолепия, и его всем было видно.
Амадей ловко раскатал на столе перед главами гильдий бумажный свиток, на
котором был начерчен план центральных улиц Полудня.
-Каждая гильдия сможет представить себя. Выходите из своих кварталов,
пройдитесь по улицам, покрасуйтесь и поднимайтесь к ратуше. - Амадей указал
на круг главной площади Трискелиона. – Улиц, приводящих на площадь, не сосчитать, так что входов всем хватит. Только договоримся заранее, чтобы не получилось так, что мясники наступят на хвост цветочникам. Я сообщу вашим
людям, откуда им следует появиться для наибольшего эффекта.
Спорить с юношей не стал никто; возможность пустить пыль в глаза всему
городу сразу воодушевила и захватила серьезных мужей – выгода выгодой, но
гильдейную гордость никто не отменял!
179

-То, что будет на площади – моя забота. – Амадей улыбнулся. – Я успею построить волшебный фонарь достаточных размеров, чтобы фоном для его картин
послужила сама ратуша.
-Это что, какая-то магия? – Недоверчиво поинтересовался суконщик.
-Никакой магии, мессеры. Всего лишь наука и искусство. Оптика была любимой забавой моего учителя, это он показал мне, как можно использовать
направленный луч света. Остальное я придумал сам.
-Но это ведь не будет единственным развлечением?
-О нет. Я использую этот прием, чтобы удивить и присвоить себе зрителей. А
само представление…
Амадей чуть помедлил, будто обдумывая, чем стоит делиться с собравшимися, а что лучше оставить в секрете. А те буквально вытянули шеи, будто и не
предстояло им раскошелиться в ближайшее время, чтобы позволить этому
юноше воплотить все его безумные замыслы.
-Явление Дракона, игры богов – это все прекрасно, но только лишь как рисованная буквица, открывающая историю людей. Мне гораздо интереснее возможности человека, его красота и сила. Мессеры, когда-то у одного из богов
прежнего мира была своя личная труппа. Лучшие артисты служили ему своим
искусством, и не было им равных. Я найду для Трискелиона таких же, и пусть
они потешат взор наших горожан.
-Однако вы замахнулись… - Пышное перо на берете, лихо сдвинутом на бок
(что совсем не вязалось с почтенным возрастом ректора академии художеств),
удивленно раскачивалось. – Я так разумею, вы говорите о детях ЛимпэнгТанга? Даже если вы найдете достойных акробатов и фокусника… это возможно, признаю. Но где же вы найдете танцовщицу, прошедшую школу Нимы,
позвольте спросить?
-Не поверите, но я уже нашел ее. – Амадей улыбнулся. – Мало того, мой
вольтижер – прямой потомок одного из тех, кто служил богу в этом качестве.
Мессер Рейнар Бреттиноро даже не заставил себя уговаривать.
-Итак, шествие, волшебные картины, артисты. И, судя по тому, что мессер
алхимик так довольно потирает руки, какие-то особенные фейерверки. – Принц
смотрел на пламя свечей. – Но что именно представят нам ваши артисты?
-Они представят то, чем нам надлежит гордиться. Историю Тринакрии. Амадей оглядел собравшихся. – Мне нужна ваша помощь, мессеры. Мне понадобятся художники, плотники, кузнецы, механики, стеклодувы, портные и
обойщики. Мне нужен человек, сведущий в корабельном такелаже, а также те,
кто будет следить за порядком даже в хаосе праздника.
-Можете рассчитывать на нас, мессер Амадей. – Ответил за всех глава гильдии оружейников. – В свою очередь можем ли мы рассчитывать на вас, когда
180

нам понадобится помощь с шествием? Не все обладают фантазией, подобной
вашей, и даже деньги не могут скрыть убожество изначального замысла.
-Я к вашим услугам, - поклонился Амадей. – Рад служить, мессеры.
-Ты с ума сошшшел! – Шеш от волнения кусал себя самого за хвост. – Что
тебе теперь, разорваться? Надеюсь, про дворцовый праздник ты не забыл? Его
тоже тебе делать! – От волнения он перестал шипеть и присвистывать.
Амадей сидел у себя в комнате. Он только что вернулся от принца, заручившись одобрением всех гильдейских шишек. На следующее утро он намеревался
сначала завершить вместе с Кьярой эскизы декораций, чтобы можно было
начинать работы по их сооружению, затем высказать свои соображения по поводу костюмов Дамиано и предоставить тому полную свободу действий. Также
он надеялся успеть переговорить с мастером театральных машин. А вечером у
него собирались те, кто должен был стать первыми героями праздника – он
нашел их всех. Кроме шута, разумеется.
-Ну что ты так расшумелся? – Амадей вытянул ноги к огню, зябко пожав
плечами. – Я все продумал. Главное – дать им идею, подсказать пару деталей,
всего делов-то. Зато я смогу проконтролировать, чтобы никто не испортил общей картины. Я справлюсь, не сомневайся.
-Я никогда в тебе не сомневался. – Шеш быстро вполз по руке Амадея, и его
голова оказалась прямо напротив уха, прикрытого белоснежными прядями волос. – Только не забывай, что кроме праздника у нас еще есть заботы. Например, мои не в меру разыгравшиеся сородичи.
-Я помню о них. – Кивнул Амадей. – Они вроде как притихли. Дети больше
не пропадают. Украденных, по правде говоря, не вернули… Садовники пока не
жаловались на гниль, а лавочники на вредительство. Я не знаю, что творится в
окрестных землях, но в городе хогмены не хозяйничают.
-Не позволяй им обмануть себя. – Еле слышно прошелестел змей. – Они мастера подкрасться незаметно и отвести глаза.
-Обещаю, - юноша ласково погладил змеиный хвост, - обещаю не зевать. – И
тут же сладко зевнул во весь рот.
Дни, последовавшие следом, напоминали колесо, катящееся с горы: все
быстрее и быстрее, очертя голову к заветной цели. Меньше всего хлопот доставляли Амадею артисты, призванные сыграть детей Лимпэнг-Танга. С ними
достаточно было обсудить общий сценарий выступления, сюжеты отдельных
номеров и дать им место для репетиций. Дальше они все делали сами: с пеной у
рта ругались с Дамиано по поводу костюмов, до хрипа бранились друг с другом
по поводу очередности выходов, безжалостно охаивали все предложенные Кья181

рой эскизы декораций, остервенело цапались с Орахой из-за музыки и беспрестанно ныли, что не смогут представить публике даже бледной тени великолепия истинных детей Лимпэнг-Танга. На репетиции, разумеется, времени у них
уже не хватало. Исключением была только Дакини; однако же отсутствие слов
она возмещала такими убийственными взглядами и жестами, что бедняга Дамиано однажды прибежал к Амадею весь в слезах, дрожа подбородками, жаловаться на очередное поругание своего портновского искусства. Это безобразие
продолжалось целую неделю. Дождавшись, когда смятение, недовольство и неуверенность артистов дойдут до точки кипения, Амадей собрал их всех вместе
на ночь глядя в северном крыле дворца, в старом зале, которым давно никто не
пользовался. Пришедшие порознь, артисты переминались с ноги на ногу, переглядывались, кто-то – кажется, фокусник – предположил, что всех их прямо
сейчас закуют в цепи и отправят на галеры за самозванство. Когда собрались
все приглашенные, Амадей отодвинул плотный занавес, перегораживавший залу почти напополам. За ним прятался щедро и без претензий на этикет накрытый стол, расположенный возле невысокого помоста. После того, как гости
уселись и опустошили первые бокалы, альбинос встал, требуя внимания.
-У меня есть подарки для вас. – Он улыбнулся, оглядев наконец-то замолчавших артистов. – Возле каждого стоит шкатулка. Откройте их.
Одна за другой постукивали откинутые крышки, и жадные пальцы вытягивали из бархатных гнезд тонкие серебряные цепочки, звякая прикрепленными к
ним колокольчиками.
-В левое ухо, дамы и господа. Это важно. – Амадей откровенно любовался
тем, как артисты разглядывают серебряные серьги, над которыми королевский
ювелир трудился всю ночь накануне, проклиная заказчика и его нетерпение на
чем свет стоит. – Было сказано, что Лимпэнг-Танг собственноручно продевал
серьги в ухо своим избранникам. Сегодня вы сами окажете честь ушедшему
богу, вспомнив о нем и его обычаях. Ну же, смелее. Или кто-то считает себя
недостойным?
Менее чем через минуту все серьги были надеты; веселье продолжилось, но
уже на какой-то иной ноте, будто не стало за столом чужих, а были только
свои, проверенные и достойные. Вскоре Ораха, пришедший вместе с двумя товарищами, поднялся на помост, ведя за собой певицу – ту самую дочь нищего
музыканта. И как-то само собой получилось так, что вслед за певицей поднялась Дакини. Она танцевала для тех, с кем ей предстояла весьма нелегкая работа, и делала это так, что ни у кого не осталось ни тени сомнения – она со своей
ролью справится.
-А твой приятель смельчак, - кивнул в сторону Рейнара фокусник, молодой
шаммахит, обращаясь к Амадею. – Такую змею у самого сердца пригрел…
182

И даже не вставая с места, будто между делом, он сложил ладони перед лицом, дунул на них и раскрыл, будто выпуская кого-то на волю - и позади Дакини из пустоты появились два огромных удава, свернувшиеся кольцами. По телам змей пробегали всполохи, плоские головы на длинных шеях покачивались
в такт музыке, раздвоенные языки трепетали в воздухе. Дакини, похоже, была
только рада такому соседству.
За танцовщицей вышли акробаты, совсем юные, похожие друг на друга как
половинки яблока: мало того, что суртонки, которые все на одно лицо, так еще
и тройняшки. Сестрички, нимало не смущенные отсутствием нужных им трапеций и растяжек, попросили Ораху аккомпанировать им на том самом диковинном инструменте, похожем на сплющенную металлическую сферу. Глядя на
них, не усидел на месте силач, поднялся на помост и легко подхватил на каждую руку по акробатке, подбросил их в воздух, подал ладонь третьей… они
сновали по нему как белки по могучему дубу, выстраивались в пирамиду, крутили сальто, отталкиваясь от широченных мускулистых плеч и буквально складывались у него на сложенных ладонях.
-А мне что, коня сюда привести? – Рейнар с тоской оглядел небольшой помост. – Я тоже хочу выступить!
-Я кое-что для тебя придумал. А пока помоги ей. – Амадей указал ему на
бывшую телохранительницу одного очень важного лица из банкирского дома
Квиати. Ему стоило немалого труда сманить девушку к себе в труппу на роль
воительницы. – Ты ведь немного обучен фехтованию?
Получив в ответ возмущенное фырканье, альбинос засмеялся. Похоже, его
затея удалась. Артисты, развлекая сами себя, перестали сомневаться и важничать. Они демонстрировали свои трюки, пели и танцевали до утра, и с этого
времени их дело пошло на лад. Репетиционный зал пустовал разве что глубокой
ночью.
Что касается гильдейских затей, то как и предсказывал Шеш, с ними пришлось повозиться. Время шло в нескончаемых хлопотах, минуло уже три недели; уже был построен волшебный фонарь небывалых прежде размеров, его
предусмотрительно спрятали подальше от любопытных глаз. Кьяра закончила
все эскизы картин для него, и теперь несколько художников помогали ей раскрашивать их особыми полупрозрачными красками. Кроме того, девушка делала декорации для главной сцены, для праздника в королевском саду, помогала с
оформлением гильдейских повозок и ратушной площади. Ораха пропадал на
репетициях, но однажды выкроил время и поделился с Амадеем кое-какими задумками; получил одобрение и продолжил гонять своих музыкантов. Дамиано
обшивал артистов и ту знать, которой посчастливилось ему понравиться. У
183

каждого из них было с десяток помощников, и это не считая поваров, садовников, плотников и прочих рабочих рук.
Амадей крепко держал вожжи майского празднества в руках; конечно, не обходилось без мелких происшествий и неудач. Кто-то падал с лесов, расшибаясь
насмерть, кто-то плохо рассчитывал долю пороха для фейерверка и взлетал на
воздух вместе со своими шутихами, иные поставщики норовили под шумок
сбыть с рук товары поплоше, а то и откровенную дрянь, ну а некоторым попросту нравилось вставлять ему палки в колеса. Но, не без помощи друзей, он пока
справлялся.
Апрель перевалил за половину; солнце уже подолгу стояло в небе, хоть и не
грея особо, но светя ласково, будто оглаживая лучами терракотовые крыши
Трискелиона. Амадей сидел у себя в покоях, разбирая счета, скопившиеся за
день.
-Амадей. – На пороге стояла Кьяра; обычно она влетала в комнату как вихрь,
сверкая янтарными глазищами и выкрикивая что-нибудь вроде «ты должен
немедленно это увидеть!» или «мне что, собственноручно золотить каждую
чешуйку этих проклятущих рыбин, почему у всех нормальные помощники, а у
меня ленивая скотина?!».
-О чем задумалась? Входи уже. - Альбинос кивнул ей, отодвигая бумаги. –
Что, опять ювелиры испытывают твое терпение?
-Амадей. – Кьяра шагнула вперед, закрыла за собой дверь и прижалась к ней
спиной. – Приехала моя семья.
-Рад слышать, - юноша вновь потянул к себе бумаги: уже через полчаса его
ждали в мастерской, где опять что-то не ладилось с театральными механизмами, а потом была назначена встреча с новым поставщиком циркового такелажа,
поскольку прежний попытался всучить такое гнилье, что акробаты непременно
убились бы на своих трапециях. - Может, пригласишь их помочь нам? Это было бы очень кстати… - И он заскользил глазами по длинному столбцу цифр.
-Семья приехала по делам гильдии. Моего отца обвинили в воровстве. Его
будут судить через неделю. – Ровным, ничего не выражающим голосом сказала
Кьяра.
-Что?! – Амадей вскинулся, вытаращил на девушку свои красные глаза. – Что
ты говоришь?! Мастера Тавма обвинили в воровстве?
Кьяра кивнула, все так же не отходя от двери.
-Кьяра, последняя собака в городе знает, что скорее королева поклонится дочерям добродетели, чем Ясон Тавма возьмет чужое.
Амадей отшвырнул бумаги, встал, зашагал по комнате.
-Это насквозь лживое обвинение… кто настолько глуп, что огласил его?
184

-Ка Лендини. – Сквозь зубы ответила девушка. – С недавнего времени он
глава нашей гильдии. Да, отец лучший гобеленщик в королевстве, но он ни за
что не уедет из Влихады. А гильдейский старшина должен жить в столице. К
тому же Лендини совсем неплох, - она изо всех сил старалась говорить спокойно, - гобеленщик он так себе, но дело в мастерской у него поставлено как следует.
-Ясно. Что еще тебе известно? Как вообще можно было дать ход такому обвинению? – Амадей схватился за голову, отказываясь верить услышанному.
-Отец выткал гобелен для магистрата Влихады. Это был очень дорогой заказ.
Самый дорогой из всех, бывших прежде. И отец не раз говорил, что это его
лучшая работа, возможно, последняя из крупных. На гобелене изображена высадка Аригетто Бреттиноро и его альмугавари. Отец сам рисовал картоны, одни
только нити подбирал несколько месяцев! – Кьяра говорила быстро, глядя в
пол, прижимаясь спиной к двери, будто удерживая ее, не давая открыться и
впустить что-то очень страшное. – Для доспехов Аригетто, солнца и бликов на
воде, названий кораблей – для этих деталей использовалась крученая с золотом
нить. Золото дал магистрат из городской казны. И когда гобелен был закончен,
ратман получил первый донос – якобы мастер Тавма украл золото и заменил
его дешевым сплавом.
Амадей видел, что глаза Кьяры нехорошо блестят, но голос ее был почти
спокоен.
-Потом такой же донос получил глава гильдии, ка Лендини. Он запросил
ратмана Влихады, и тот не смог ответить ничего более вразумительного, что
работа мастера Тавма прекрасна и заслуживает восхищения, но говорить о
наличии или отсутствии в ней золота не представляется возможным. Золотые
нити скручены с шелковыми, и разделить их нельзя. Нельзя вычислить их вес и
состав, не уничтожив работы. А за нее изрядно заплачено, и магистрат не позволит портить городское имущество.
-Разумно и беззубо. Что было дальше?
-Дальше Лендини высказался в том духе, что подобные подозрения бросают
тень на всех мастеров, и ради цеховой чести он обязан довести дело до конца.
Он обратился в совет гильдий. Обвинил отца и потребовал суда над ним.
-На основании двух доносов?
-Этого оказалось достаточно. Так красиво Лендини говорил о чести и репутации мастера.
-Кьяра, чем я могу помочь твоей семье? – Амадей подошел к девушке, взял
ее за плечи, заглянул в глаза.

185

-Ничем. – Не отвела взгляд Кьяра. – Второй раз спасти дом Тавма у тебя не
выйдет. Суд гильдейских старшин – это тебе не ратманское разбирательство.
Отец должен защищаться сам.
-Но как? Кьяра, это суд или судилище? Принц не позволит…
-Позволит. Королевская власть не вмешивается в дела гильдий. Это закон.
-Но Дионин должен знать об этом, я сейчас же расскажу ему!
-Да все уже знают, Амадей. – Кьяра вздохнула и погладила юношу по щеке.
– Сначала наше имя трепали во Влихаде, теперь пришла очередь столицы. Такие слухи до ушей принца доносят быстро.
Она на минуту уткнулась лбом в грудь Амадея, он крепко обнял девушку,
стараясь унять колотившую ее дрожь.
-Мне пора за работу. – Кьяра отстранилась, подняла голову – ее глаза были
совершенно сухими, но блестели так, будто девушку уже неделю трепала болотная лихорадка. - Сегодня мы заканчиваем картины для волшебного фонаря,
надо бы сложить их в укромном месте. Мало ли что.
-Хорошо. – Амадей отступил. – Я распоряжусь. Кьяра, прошу тебя, не забывай – ты не одна. Не пытайся в одиночку свернуть гору. Даже безнадежная затея обретает смысл, когда ее разделяют с тобой друзья. И не забудь – завтра тебя ждут оружейники, им нужна модель их передвижного арсенала.
-Будет сделано, - кивнула девушка. – Собственно, модель уже готова. Мне
осталось только декорировать ее. Ну, впереди целая ночь. Проведу ее с толком.
И она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
-Плохххо дело, - Шеш сполз со стопки бумаг на стол. – Совссем нехорошшшо.
-Мастер Тавма невиновен. Это так же верно, как… как я не знаю что! – Амадей стукнул кулаком по ладони. – Только вряд ли ему это поможет, так что ли?
-Ахха. – Змей свернулся восьмеркой. – И даже помешшшает.
-Проклятье. Как не вовремя! Кьяра нужна мне, она мой лучший помощник!
-Эгоиссст. – Укоризненно протянул Шеш. – Только о сссебе и думаешшшь.
-Не о себе, - отмахнулся альбинос. – О деле. Что-то мне подсказывает, что
так просто все не закончится. Ясон Тавма не жертвенный ягненок, он свой дом
в обиду не даст.
-Суд чересс неделю, - ответил змей. – Вот и поссмотрим.

186

Глава четырнадцатая, в которой торжествует справедливость
Еще до суда Амадей нашел время и обсудил невеселые дела дома Тавма с
Рейнаром; увы, ничего утешительного они друг другу не сказали. Однако подготовка к празднику подминала Амадея как тяжелое колесо, и он едва успевал
делать то, что должен. Поэтому ничего более он не предпринял; да и что он
мог? Кьяра каждый день с раннего утра и до позднего вечера проводила во
дворце, за работой, на расспросы только коротко кивала: мол, чему быть – того
не миновать.
В день заседания гильдейских старшин над Трискелионом собрались совсем
не по-весеннему тяжелые тучи, пролившиеся холодным затяжным дождем.
Входившие в ратушу долго отряхивались, бранили погоду и торопились протиснуться к жарко пылающему камину. Главный зал, где заседали старейшины,
располагался на втором этаже, занимая его почти целиком. Стены, обшитые
темными деревянными панелями, высокий сводчатый потолок, окно, украшенное витражными вставками, длинный стол, жесткие стулья с высокими спинками, - все указывало на серьезность намерений собирающихся здесь людей. Вопреки обычным разбирательствам, на этом присутствовали не только главы и
представители гильдий, но также изрядное число высокопоставленных лиц, согласных даже стоять, поскольку зал не мог вместить достаточного количества
стульев для всех желающих.
За столом, спинами к окну сидели старшины гильдий, председательствовал
избранный ими глава – на этот раз это был ювелир, ка Фарнезе. Семья Тавма
сидела вдоль стены, напротив них располагались представители гобеленщиков,
далее на неудобных стульях обминали свои зады те, кто успел их занять,
остальные довольствовались местами позади. Среди них была и Кьяра
Мильфлер, рядом с ней стояли Амадей и Рейнар. Она поначалу направилась
было к своей семье, но альбинос незаметно придержал ее за руку; его предупреждающий взгляд напомнил девушке о том, что не имеет более права отвечать за дом Тавма, и она заметно смутилась.
-Старшины гильдий королевства Тринакрия готовы судить по букве закона.
– Ювелир, невысокий, быстроглазый, похожий на черную ящерку человечек,
стукнул по столу деревянным молоточком. – Сегодня нам предстоит вынести
решение по делу гобеленщика Ясона Тавма из Влихады, обвиненного в краже
городского имущества. Мы требуем внести в зал предмет, послуживший причиной столь тяжкого обвинения.

187

Из боковой дверки протиснулись двое слуг, бережно несущих на вытянутых
руках свернутый гобелен. Они расправили его и аккуратно прикрепили к заранее поставленному возле стола деревянному экрану.
-Боги, что за работа… - восхищенно протянул самый молодой из старшин,
рыжий суконщик. – Ведь ни одного узла не видно! Вот это мастерство!
В зале люди сначала перешептывались и изумленно ахали, однако постепенно говор становился все громче и громче, и, наконец, завершился восторженными рукоплесканиями, выражающими единодушную, искреннюю похвалу.
Слуги поворачивали гобелен в разные стороны, давая рассмотреть его всем
присутствующим.
Ясон Тавма воистину был лучшим во всем королевстве. Сотканный им многофигурный гобелен был торжественным, праздничным, великолепным – и при
этом не терял живости и выразительности изображенных персонажей. На переднем плане отряд альмугавари воздевал к небу свои мечи, отблескивающие
золотом в щедрых солнечных лучах. Чуть поодаль, на возвышении стоял сам
Аригетто, одну руку протягивая к своим воинам, второй же указывая им на
просторы новых земель, которые предстояло завоевать. Его доспехи были вытканы столь искусно, что золотой узор на них казался объемным, он ловил и
отражал солнечный свет; шлем Аригетто украшали пышные перья – и внимательный зритель видел, как дыхание близкого моря колышет их. На заднем
плане красовались корабли, стоящие на рейде, а от них продолжали отплывать
шлюпки.
Солнце, торжество, победа, слава – люди повторяли эти слова, приходившие на ум при созерцании работы Ясона Тавма.
-Довольно. – Пристукнул молоточком по столу глава собрания. – Мы собрались не для того, что восхвалять мастерство Ясона Тавма, хотя оно определенно того заслуживает. Ка Лендини, вы обратились в совет гильдий. В чем вы обвиняете ка Тавма?
Лендини не спеша поднялся со стула, расправил свой дорогой, вышитый
шелковым шнуром плащ, поклонился собравшимся. Он ничуть не изменился с
того дня, когда Амадей впервые увидел его в «Резвом челноке»: все то же
округлое лицо с невысоким лбом и сытыми щечками, глубоко посаженные,
светлые, честные глаза – но чем дольше вы смотрели в них, тем неприятнее вам
становилось. Возможно, от того, что настоящий взгляд этого человека был
очень глубоко спрятан, и не было в нем ни света, ни чести.

188

-Мессеры, я должен сказать, что беспредельно восхищаюсь мастерством ка
Тавма. Тем большую боль причиняет мне та правда, которую я обязан обнародовать.
-С каких это пор клевета носит гордое имя правды? – Ни к кому не обращаясь, но достаточно громко, чтобы услышали все собравшиеся в зале, спросил
Рейнар, демонстративно положив руку на рукоять легкого меча. – Вопрос риторический, ка Лендини, и ответа не требует. Пока не требует.
Не обратив внимания на эту реплику, обвиняющий продолжил.
-Честь гильдии стоит дороже любого ее члена, сколь талантлив бы он не был.
Мне стало известно, что золото, отпущенное магистратом Влихады на украшение гобелена, было присвоено мастером Тавма.
Лендини удрученно вздохнул, склонил голову и заговорил, будто через силу.
-Доказать как вину, так и непричастность мастера в этом случае крайне
сложно. Даже если мы возьмем пробы золотой нити, это ничего не даст, поскольку в отдельных местах мастер мог использовать и настоящее золото, чтобы ввести заказчика в заблуждение.
-Получается, у вас нет ни доказательств, ни имен сообщников? – Глава стеклодувов, седой, тяжело дышащий старик, недовольно скривил запавший рот. –
Но так любого из нас можно обвинить в чем угодно!
-Разумеется, человек, сообщивший о присвоении золота, желал оставаться
неизвестным. Ибо он изготовил и продал ка Тавма тот самый сплав, который и
пошел на гобелен. Однако мне удалось уговорить его открыть свое имя. Ведь
изготовление фальшивого золота само по себе не является преступлением, преступлением становится его использование.
Эти слова пролились как дурно пахнущее, мутное масло, растеклись липкой
лужей, оскверняя слух всех собравшихся.
Лендини обернулся и указал на сидящего рядом с гобеленщиками нескладного, высоченного юношу, сутулящегося на жестком стуле.
-Влакас не так давно открыл собственную мастерскую. Заказов у него пока
негусто, так что за работу для самого ка Тавма он принялся с радостью. Однако
совесть не давала ему покоя и побудила поделаться подозрениями со мной.
Влакас написал мне, что изготовил столько же фальшивого золота, сколько было отпущено городской казной – два слитка. Если принять во внимание, что за
день до этого я получил сообщение от неизвестного доброжелателя о том, что
казенное золото присвоено домом Тавма, никаких сомнений в виновности последнего не остается.
Лендини скорбно возвел глаза к потолку и умолк.
-Что скажете, ка Тавма? – Обратился к гобеленщику председатель собрания.
189

Ясон Тавма легко встал, поклонился старшинам, пригладил бороду и пристально посмотрел на юношу, который выглядел как оседланная корова посреди ристалища.
-Проснувшаяся совесть – это замечательно, Влакас. Только ты уж проследи,
чтобы она более не засыпала. Мессеры, я не в первый раз заказываю фальшивое
золото, как и многие гобеленщики, обучающие подмастерьев. На этом бросовом материале они учатся работать, тянуть нить, сплетать ее с шелком, а потом
и ткать с ней. Вот ваши ученики, ка Фарнезе, работают сначала с хрусталем и
кварцами, - обратился он к ювелиру, - и лишь потом им доверяют настоящие
драгоценности. Так и в нашем деле. Если бы я знал, то привез бы вам остатки
тех слитков, равно как и работы моих учеников. Сомневаюсь, однако, что это
убедило бы ка Лендини.
-Увы, это так. – Лендини удрученно развел руками. – Слишком явное совпадение я вижу. К тому же имя вашей семьи в последнее время слишком часто
звучало в судебных разбирательствах, будь то разбойные нападения, - и он с
укоризной посмотрел на Ставроса, - или неподобающее поведение. – Кьяру он
демонстративно игнорировал. - Налицо все признаки упадка. К тому же все эти
инциденты были слишком быстро замяты, что невозможно без значительных
трат.
Амадей отчетливо видел, как у Лендини изо рта тянется липкая, белесая нить
правдоподобной лжи, опутывающая людей мягкими петлями, заклеивающая их
уши так, чтобы ни слова правды не смогло пробиться к ним.
-Это лишнее, ка Лендини, - поморщился председатель. – Семейные обстоятельства нас не касаются.
-Мессеры, я прошу вас со всей строгостью отнестись к этому делу. Если под
сомнение поставлена репутация лучшего из нас, что остается делать остальным? – И Лендини возвысил голос, зазвучавший требовательно и сурово. Ясон Тавма должен либо убедительно опровергнуть обвинения в воровстве,
здесь и сейчас, либо навсегда отойти от дел.
-Что?! – Ставрос вскочил, с грохотом опрокинув тяжелый стул. - Да как ты
смеешь?!
-Ставрос, сядь. – Не оборачиваясь, негромко приказал ему отец. – Это мое
дело.
Цедя сквозь зубы проклятия, Ставрос подчинился.
Старшины переглянулись, кто-то торопливо шептал на ухо соседу, кто-то кивал сам себе.
-Требование ка Лендини справедливо, - пожевав сизыми губами, высказался
глава цеха портных. – Если ты лучший в своем деле – изволь соответствовать
во всем.
190

-Поддерживаю. – Неохотно качнул тяжелой головой старый каменщик. –
Негоже первому в гильдии мастеру быть под подозрением.
-Согласен. – Оружейник с нескрываемым сожалением смотрел на гобелен;
брызги поднятой грязи не долетали до него, и он сиял в первозданной чистоте и
великолепии. – Прекрасная работа, но цена материала неоспорима. Ваше дело
оправдаться, ка Тавма, иначе… - и он, не договаривая, умолк.
-Как же мне оправдаться, мессеры? – Негромко спросил мастер, обводя
взглядом старшин. – Даже если я использовал дешевый сплав… да, я распущу
гобелен и разберу его по нитке, но это займет не одну неделю, а за такой срок
легко можно собрать искомое золото и представить его вам как доказательство
своей правоты. Но ведь ка Лендини не допустит такого, верно? А я не допущу,
чтобы к моему гобелену прикасались руки хоть кого-то из его мастерской.
Зал затянуло тягостной тишиной. Вроде и были дороги из выморочного, подло скрученного лабиринта, но ни одна из них не вела к выходу.
-Мастер Тавма, да вы в своем ли уме?
На этот голос, язвительный и громкий, обернулись все.
Заговоривший до этого момента неприметно стоял в углу; он был невысок и
даже тщедушен, но обладал таким огромным, да еще и сломанным носом, что
люди невольно проникались к нему неким почтением. Человек быстро прошел
сквозь расступившуюся толпу и уверенно заговорил, посверкивая черными бусинами глаз на старшин.
- Вот я возьму и скажу сейчас, что вы, ка Фарнезе, тоже крадете у своих заказчиков золото, да еще и проклинаете каждое обручальное колечко, вышедшее
из вашей мастерской. А вы, ка Треви, - и длинный палец носатого ткнул в почтенного пухлого мебельщика, - берете для набивки кресел резаные саваны из
приюта для прокаженных.
Собравшиеся в зале зашумели, названные поименно запротестовали, возмущенно размахивая рукавами.
-А почему бы и нет? Вполне возможно. Не более и не менее чем воровство
Ясона Тавма. Да этот праведник скорее свое приложит, чем чужое возьмет.
И Гарида, которого никогда не волновало мнение большинства – поскольку
он считал всех, кроме себя, болванами - презрительно усмехнулся.
-Что вы так носитесь с этой вашей репутацией? Бросьте, мастер, уезжайте в
свою Влихаду и продолжайте работать. Ручаюсь, после этого спектакля у вас
заказов еще и прибавится.
-Спасибо тебе на добром слове, Гарида, - улыбнулся в бороду гобеленщик, но боюсь, последовать твоему совету я не смогу. Хотя он определенно хорош.
191

-Ка Гарида, - вкрадчиво обратился к носатому Лендини, - если память не
подводит меня, то вам пришлось уйти из мастерской Тавма из-за… воровства?
Не так ли?
Гильдейские старшины переглянулись: вот ведь незадача, даже появление
нежданного защитника Лендини сумел вывернуть с выгодой для себя.
-Довольно. – Громко и решительно сказал Ясон Тавма. – Словами тут не поможешь, это сразу было понятно. Я должен снять с себя все подозрения, причем немедленно и прилюдно. Или отправляться на покой прежде времени, да
еще и оставив своим детям бесславное имя. Не бывать этому.
Он подошел к окну, распахнул обе створки и негромко позвал, окликнул кого-то, затаившегося в дожде:
-Входи, время пришло.
И отошел в сторону. Первые минуты ничего не происходило, и только Амадей почувствовал неладное, недобрую силу, приближающуюся к людям.
Капли дождя разбивались о каменный подоконник, ветер забрасывал их в
комнату, задувал сыростью и холодом. И вдруг оконные створки закрылись,
будто невидимая рука потянула их за собой.
-Дождь в апреле – цветы в мае, - раздался нежный, мелодичный голос, от которого у Амадея зашевелились волосы на затылке. – Ка Тавма, вы поможете
мне?
И на подоконнике появилась девушка в длинном, белоснежном платье. Ее
темно-зеленые волосы, перевитые серебряными лентами, спускались ниже пояса, а лицо было спрятано под лепестками шапочки, сделанной из большого
цветка белого колокольчика. На виду была оставлена только улыбка, но и ее
хватило, чтобы все собравшиеся ощутили холодок в сердце и внезапно затосковали о чем-то небывалом. Ясон Тавма с поклоном протянул девушке руку, и
она, почти не опираясь на нее, легко спрыгнула с окна на пол.
-Похоже, вам не обойтись без моей помощи. – С сожалением сказала девушка, подходя к гобелену. – Поверьте, мне очень жаль. Я предпочла бы промокнуть насквозь, прождать напрасно и уйти восвояси, не услышав вашего приглашения.
-Ничего не поделаешь, госпожа. – Ясон развел руками. - Я прошу вас – исполните то, что обещали. Не имеет значения, как. В моей работе не должно
остаться ни одной золотой нити.
Девушка молча кивнула, подошла к деревянному экрану и протянула руки к
разноцветной ткани.
-Ай! – Резкая боль заставила ее отдернуть пальцы от гобелена, но она продолжила держать ладонь почти вплотную к нитям. Было видно, что это дается
ей нелегко. И вот стоящий рядом мастер увидел, как от ткани отделяется сия192

ющая нить и повисает в воздухе, удерживаемая волшебством госпожи цветов.
Затаив дыхание, люди смотрели, как напротив гобелена возникает почти полный его двойник, только вытканный тонкой солнечной нитью. Там, где золотое
шитье было особенно плотным, девушка подносила к ткани сложенные лодочкой ладони, и иногда вздрагивала от боли. Наконец она устало опустила руки,
отошла в сторону и повернулась лицом к мастеру.
-Ваша работа чиста, ка Тавма.
Солнечный, сверкающий, сквозной двойник гобелена несколько минут висел
в воздухе, позволяя собой налюбоваться, а затем с тихим шелестом осыпался на
пол. Не говоря ни слова, Ясон Тавма сгреб, смял золотые нити в ком и протянул
его ювелиру Фарнезе.
-Прошу вас, ка Фарнезе, взвесьте и проверьте состав.
-Да-да, разумеется, - очнувшись, растерянно закивал головой тот, – немедленно все сделаю.
Он махнул рукой своему помощнику, тот кинулся опрометью из зала и почти
тут же вернулся, таща весы и укладку с реактивами. Нескольких минут ювелиру хватило, чтобы капнуть на золотой клубок чем-то раз, другой, и объявить:
-Чистое золото. Отличное качество.
Тут же он положил блестящую проволоку на одну чашу весов, а на другую –
гирьку, соответствующую весу двух слитков. И недоуменно уставился на темный металлический цилиндрик, неуклонно плывущий вверх.
-Ну, что я вам говорил? – Засмеялся, но как-то очень невесело, Гарида, пробравшийся вплотную к столу. – Свое приложит – это про него. Что, мастер, на
доспехи Аригетто не хватало?
-Как раз на доспехи хватало. – Рассеянно ответил гобеленщик. – А вот на
солнце уже не очень.
-Мастер Тавма, - ювелир снял золото с весов, осторожно положил перед собой на стол, - я уверен, что никаких сомнений в вашей безупречной честности
ни у кого не осталось. Имя вашего дома и впредь будет образцом высокого мастерства и самых похвальных душевных качеств. – И он решительно стукнул по
столу молоточком, бросив неприязненный взгляд в сторону притихшего Лендини.
Собравшиеся одобрительно, но сдержанно зашумели, явно довольные таким
исходом дела, кто-то хлопал в ладоши, кто-то выкрикивал ободряющие слова;
ничего, что гобелен утратил долю своего блеска, зато он стал частью такой истории, что сияние ему обеспечено и без золота.

193

-Ясон Тавма! – прохладный, нежный голос заставил всех замолчать. – Я
надеюсь, вы не забыли о том, что обещали расплатиться со мной. Или предпочитаете остаться у меня в долгу?
Госпожа цветов стояла рядом со столом старшин, и в то же время словно
находилась где-то далеко-далеко, только притворяясь частью мира людей, обманывая кратко живущих своим мнимым присутствием.
-Нет, только не это. – Гобеленщик решительно повернулся к той, что пришла
из страны под холмами. – Я готов расплатиться.
-Я спасла от поругания имя вашего дома – имя, что долго еще будет сиять
чище и ярче этой мишуры, - и она небрежно махнула рукой в сторону клубка
золотых нитей. - Взамен я заберу самое дорогое, что принадлежит лично вам,
Ясон Тавма. Это честная сделка. – И она улыбнулась, показав свои белые острые зубы.
В тишине, нарушаемой лишь монотонными мольбами дождя, госпожа цветов
шагнула к мастеру. И Амадей увидел, как он улыбнулся ей – сначала застенчиво, уголком рта, а потом открыто и радостно. Так окруженный воин, подняв забрало, улыбается в сотни раз превосходящему его врагу. Он сделал то, что
должен был сделать, и готов принять все, что последует.
Госпожа цветов подошла так близко к мастеру Тавма, что, вытянув руку, он
мог бы потрогать ее зеленые волосы. Она подняла лицо к человеку и развернула лепестки своей цветочной шапочки так, чтобы он мог взглянуть ей в глаза.
В то же мгновение Амадея накрыло волной ледяной, беспредельной, неутолимой ненависти; тлетворное дыхание Матушки Порчи показалось ему теперь
не более чем детской страшилкой. Он схватился за плечо Рейнара, чтобы не
упасть, вцепился зубами в собственные пальцы, чтобы не закричать в голос от
боли и страха. Сам же Рейнар – как и остальные люди в зале – окаменел, не
двигался и даже не дышал.
Ясон Тавма смотрел на госпожу цветов, не меняясь в лице, не слабея, и только Амадей видел, как гаснут его глаза. Сначала они просто побледнели, выцвели, как выцветает небо перед закатом, а потом свет покинул их навсегда. В
глазницах человека, потрескивая, смерзался бесцветный лед.
Мастер пошатнулся, и Амадей бросился к нему, расталкивая бесчувственных
людей, забыв свой ужас перед тем, что смотрело из-под нежных цветочных лепестков и было страшнее самой смерти. Он успел поймать простертую в пустоту руку Ясона Тавма, поддержал ослепшего, и они устояли. Воздух вокруг них
был невыносимо холодным и разреженным, на вдохе нещадно обжигал легкие,
а на выдохе норовил вытянуть из людей все их тепло.
Госпожа цветов отвернулась и поспешно опустила лепестки колокольчика,
пряча от Амадея свой взгляд.
194

-Это несправедливо. – Задыхаясь, выговорил Амадей.
-Нет. Это всего лишь жестоко, - повернулась к нему госпожа; она вновь улыбалась – тонкой, дразнящей улыбкой.
-Зачем тебе его глаза? – Альбинос смотрел на девушку хогменов со все возрастающей злобой, казалось, что его красный взгляд оставляет ожоги на ее
нежной коже. – Зачем?! Мало тебе своих? Ты же убила его!
-Не дерзи мне, мальчик, - госпожа цветов погрозила Амадею тонким пальцем. – Пора бы тебе усвоить: не бывало еще такого, чтобы человек выиграл в
сделке с хогменом. Так было от начала времен. Так оно и останется, пока стоит
мир.
Она отступила на шаг и изящно поклонилась.
-Мастер Тавма, ваши глаза теперь у меня. Если это хоть немного утешит вас
– знайте, я буду хранить их как настоящую драгоценность. А теперь прощайте,
и пусть жизнь ваша будет недолгой, ибо отныне в ней не будет радости. А без
нее зачем жить человеку? – И госпожа цветов засмеялась.
Она подошла к окну, створки которого распахнулись по ее воле. Люди в зале
начали приходить в себя, они запоздало вскрикивали, кто-то плакал навзрыд,
старшина ювелиров потерял сознание, бессильно обмяк на стуле, и молоточек,
выпавший из его руки, звонко стукнулся о каменный пол. А госпожа цветов
поманила к себе дождь, втянула его в комнату, и он послушно лег к ее ногам,
как летающий ковер из шаммахитских сказок. Она поставила ножку на серую
кисею дождя и оглянулась, посылая Амадею прощальную улыбку.
Освободившаяся от злых чар Кьяра подбежала к отцу и, увидев его глаза,
отшатнулась в ужасе.
-Нет, только не так… пожалуйста, не надо… - Дрожащими пальцами она потянулась к безжизненному, мутно-белому льду под заиндевелыми отцовскими
бровями, не смогла прикоснуться к нему, опустила руки и жалобно заплакала.
-Возьми себя в руки. - Амадей больно стиснул ее плечо. - Ты дочь Ясона
Тавма, так не подведи его. Или хочешь украсить ее торжество своими слезами?
Да она себе из них ожерелье нанижет!
Кьяра медленно высвободилась, вытерла ладонью щеки и повернулась лицом
к стоящей на дожде.
-Клянусь, придет и твой черед плакать, и я увижу твои кровавые слезы.
-О, как прекрасно сказано, Мильфлер! – Захлопала в ладоши госпожа цветов.
– Когда-нибудь мы непременно встретимся!
Дождь поднял ее над полом, вынес в окно, и через мгновение легкая фигурка
истаяла в серой мгле.
195

-Я здесь, отец. – Кьяра прижалась к мастеру Тавма, вцепилась в его рукава, а
он обнимал ее, гладил по голове, утешая свою самую любимую.
Надо отдать должное Ставросу – обычно такой несдержанный, норовящий с
места вцепиться в горло, он сохранил спокойствие и сделал все, чтобы его отца
оставили в покое. Он быстро вывел свою семью из зала, где слишком многие
хотели выразить свое сочувствие. Рейнар, Амадей и несколько человек из гильдии гобеленщиков помогли ему, и вскоре карета увезла семью Тавма подальше
от любопытных.
-Что за день, мать его. – Рейнар посмотрел из-под низко надвинутого капюшона на хнычущее небо, плюнул и выругался. – Да пропади все пропадом!
Ратуша уже опустела; разошлись удрученные старшины, куда-то исчез Лендини со своими прихвостнями. Гобелен и золото под охраной отправили в
гильдию гобеленщиков, чтобы те вернули их магистрату Влихады. Друзья стояли, не глядя друг на друга, не решаясь говорить и не в силах молчать.
-Гнусная погодка, мессеры. – Откуда-то из-за угла вынырнул Гарида, кутаясь
в дырявый плащ. – Как раз под стать этому поганому суду. Проклятье, какого
мастера загубили!
И он ожесточенно пнул лужу, взорвавшуюся в ответ веером брызг.
-Однако хватит тут мокнуть. Пошли в «Челнок». Я надеюсь, ка Амадей, в
этот раз вы не станете ломать мое единственное сокровище, - и Гарида с любовью огладил свой нос, - равно как и пинать меня по яйцам.
-Если не будешь пытаться меня прирезать, то почему бы и нет, - пожал плечами Амадей.
-Тогда идем, пока нас дождем в канаву не смыло. Как подумаю, что глаза мастера теперь у хогменов, так впору на стену лезть. Кто знает, что они с их помощью сотворить смогут. - И Гарида, набросив на голову драные остатки капюшона, поспешил в родную таверну.
Уже усевшись за столом, поближе к пышущему жаром камину, и опустошив
первый кувшин подогретого вина, они впервые открыто посмотрели друг на
друга.
-Слушай, Гарида, а с какого ты вдруг своего бывшего мэтра защищать бросился? – Спросил Рейнар, щурясь на пламя свечей.
-Я? Защищать? - Гарида хмыкнул. – Защищают слабых. Тавма и слабость –
они, знаешь ли, и рядом не стояли. Я глупости не терплю, как услышу прямо
сам не свой становлюсь. А, да что толку. Выпьем-ка лучше еще. Что-то я никак
не согреюсь. По ногам холодом тянет, как и не весна.
196

Входная дверь наотмашь распахнулась, чуть не опрокинув хозяина с полным
подносом посуды. В «Резвый челнок» влетел его сын, крепыш лет семи, коренастый и краснощекий.
-Куда прешь, оглоед? – Привычно рявкнул трактирщик. – Совсем страх потерял?
-Пап, там везде лед! – Восторженно завопил в ответ мальчишка. – Все замерзло! Я от самого фонтана катился!
У парня радости было, что называется, полные штаны; сообщив новость, он
тут же шмыгнул за дверь, чтобы с десятком таких же оглоедов раскатывать дорожки на обледеневшей улице.
Несколько посетителей поднялись и выглянули за дверь, не устоял и сам хозяин.
-И правда, все льдом прихватило. С утра лило как из ведра, и вдруг такое, неодобрительно качая головой, сообщил он и удалился за стойку. – Так будет
весна в этом году или нет, а? – Спросил он у бочонка с пивом и принялся ополаскивать и вытирать кружки.
Когда Амадей вернулся во дворец, было уже заполночь. Стемнело той прозрачной, лиловой темнотой, какая бывает в конце апреля. Юноша открыл окно
и выглянул в сад. Деревья поблескивали в лунном свете, облитые льдом, похожие на хрустальные друзы; тянуло холодом – не бодрящей прохладой весенней
ночи, а бесстрастным дыханием зимы. И по всему саду метались огни – это садовники с факелами и проклятиями бегали, пытаясь спасти своих питомцев:
укрыть, согреть, унести.
-Шеш, - шепотом позвал Амадей, подняв к лицу руку, - это же не навсегда?
Фамилиар долго молчал, потом повернул голову и посмотрел на юношу.
-Я не знаю. – Признался он. – Совсем плохи дела у моих сородичей. Нет,
Амадей, они не в силах повернуть год вспять, и за апрелем не придет декабрь.
Но насылать заморозки один за другим, не давая земле вдохнуть полной грудью
– это они могут. И заставить цветы чернеть и замертво ложиться на землю –
тоже могут. И забирать у людей самое дорогое – это для нас легче легкого.
-Но зачем? – Амадей закрыл окно и подошел к камину, где теплился под слоем золы огонь, подложил хворост, раздул пламя и придвинул к нему массивное,
лежавшее в глубине полено. – Ты сказал, плохи дела. Но при чем тут люди?
Какой вам толк в наших бедах?
-Сам узнаешь. – Вздохнул Шеш. – Скоро уже.

197

Глава пятнадцатая, в которой, наконец, случается праздник
Ты можешь не волноваться, любезный мой читатель, заморозок, упавший на
землю Тринакрии, не был долгим. Как пощечина, он больно хлестнул привыкшие к теплу земли и уже через день растаял под лучами южного солнца, возмущенного таким злодеянием. Все приготовления к празднику Майского Древа
были закончены – насколько возможно закончить подобные приготовления,
Трискелион встрепенулся в предвкушении новых ощущений. Постоялые дворы
были уже переполнены, а потоки гостей продолжали вливаться во все городские ворота, королевский дворец гудел как улей, и даже самый последний нищий раздувал щеки от гордости за столичную роскошь.
Амадей, вопреки повсеместно наступившему хаосу, был абсолютно спокоен;
он был уверен в своих помощниках – и в первую очередь, в Кьяре Мильфлер,
которая справлялась с таким количеством поручений, что и три опытных декоратора сбились бы с ног. Она вновь переселилась во дворец и, по мнению
окружающих, вовсе не ела и не спала, насыщаясь и отдыхая работой. Амадей
оставил в полное ее распоряжение украшение садового павильона, выстроенного для королевского пира, и предоставил свободу в создании картин для еще
одного волшебного фонаря, спрятанного в саду. Девушка отнюдь не протестовала, напротив, заканчивая одно дело, она уже начинала другое.
Дамиано и Ораха поладили с самого начала; Дамиано звучал для музыканта
на два голоса, а кроме того, сшил ему такой наряд, что сам, увидев дело рук
своих, в приступе восторга чуть не порвал портновский сантиметр. Облаченный в черное, лазоревое и золотое, музыкант выглядел как молодой бог, забавы
ради взявший в руки виолу.
-Вот это да, - сказал он, озирая себя в ростовое зеркало, - неужели это я?
С госпожой Лю Пин Амадею пришлось поспорить всего раз, и этого вполне
хватило, чтобы в дальнейшем спокойно договариваться обо всем, что касалось
дворцовых трапез. Они единодушно сошлись на том, что молодая птица будет
играть заглавную роль на праздничном садовом ужине, и что настало время
вспомнить старый суртонский рецепт императорского жаркого.
-Вынуть из крупной вяленой сливы косточку и заменить ее кроличьим языком, - полузакрыв и без того узенькие глазки, перечисляла повариха, - сливу
положить в хорошенько выпотрошенного жаворонка, предварительно растерев
его морской солью с медом. Жаворонка поместить в перепела, перепела в куропатку, куропатку – в фазана. И пусть он найдет себе убежище в некрупной
индейке, хорошенько посыпанной белым перцем как изнутри, так и снаружи. А
уж потом подготовить молочного поросенка, вынуть из него все кости, пропа198

рить над кипящими сливками – и отправить индейку в поросенка, а его самого
на вертел.
-Потрясающе, - кивнул Амадей. – А ее величеству подавать только язык в
сливе, и немного сока со всего жаркого. Она оценит.
-И свежую спаржу. – Со знанием дела кивнула Лю Пин.
Она так прониклась идеями Амадея, что разрешила ему почти опустошить
свои запасы засахаренных фруктов для того, чтобы он мог увешать ими деревья, окружающие аллею, ведущую к королевскому павильону. «Расточительство в чистом виде, - ворчала повариха, - но их давно пора пустить в ход, иначе
залежатся до плесени».
Артисты, собранные Амадеем по всему Трискелиону, вели себя как бабочки
в горсти: метались, трепетали и жаждали вырваться, чтобы явить себя миру во
всем великолепии. Одним словом, праздник пора было вынимать из печи и подавать на стол.
Накануне Амадей был призван в покои королевы; рядом с Фьяметтой сидел
ее внук и, в виде особой милости, держал на коленях циморила, на этот раз
светло-серого.
-Ты поднял на дыбы весь мой город, - с удовольствием констатировала королева. – Гильдии из кожи вон вылезли, чтобы перещеголять друг друга. Они даже шпионов друг к другу засылали, чтобы выведать, какой у соседей выезд.
Посольства переполнены как рассольные бочки в порту, всякому хочется посмотреть, как веселится Трискелион. Дошло до того, что тюремные камеры –
те, что наверху, разумеется – сдают как комнаты для приезжих.
-Ходят слухи, - добавил Дионин, - что во время большого представления выпустят настоящего дракона.
-И поговаривают, будто принцев альбинос призвал духов, чтобы они развлекали горожан.
Королева и принц переглянулись: они действительно были довольны тем, как
оживилась столица, в последние годы несколько утратившая былой блеск и задремавшая.
-На королевском празднике скромность неуместна. - Поклонился Амадей.
-Только смотри у меня, - погрозила пальцем Фьяметта, - никаких сюрпризов.
Терпеть их не могу. Что прописал, - и она кивнула на лежащий перед ней лист
бумаги, исписанный от и до, - того и придерживайся.
Дионин и Амадей переглянулись.
-Ох, да знаю я о вашей затее, - снисходительно бросила королева. – Как дети
малые. Мало вам всем управлять, так еще и лично поучаствовать хочется. Что
ж, играйтесь, пока можете.
199

День праздника Майского древа задался с самого начала: небо, раскинувшееся над столицей, было ликующе голубого цвета, ни единого облачка не было
видно до самого горизонта. Воздух был так прозрачен и чист, что с вершины
горы, со смотровой башни гарнизона альмугавари можно было разглядеть море
с южной стороны побережья. Солнце щедро золотило крыши Трискелиона,
теплый ветер нес ароматы цветов из окрестных долин.
-Всссе готово, - на этот раз Шеш обвивал шею Амадея. – Вссе на своих месстах, и шшшдут только тебя. Покашшши им, на шшшто годишьссся.
И в качестве ободрения легонько укусил юношу за мочку уха.
Амадей еще раз оглядел себя в зеркало: вот и пригодился синий плащ, подаренный Дамиано. Он заколол его на плече аграфом, похожим на разломанный
плод граната, и в глазах альбиноса вспыхнули ответные красные огни. Взял со
стола жезл мастера ритуалов и отсалютовал своему отражению.
-Я – душа Праздника. – Юноша торжествующе улыбнулся и убрал жезл за
пояс.
На улицах и площадях Трискелиона было весело и шумно как при сотворении мира; каждый хозяин счел первейшим долгом украсить фасад своего дома
цветочными гирляндами, коврами, лентами, но все-таки лучшими украшениями
были женские половины дома, разряженные в пух и прах, восседавшие на балконах, выглядывающие из окон, стоящие у дверей. Торговцы сладостями и замороженным вином сновали в толпе, и не испытывали недостатка в покупателях. То и дело вспыхивали перепалки: кто-то кому-то наступил на платье, или
не вовремя перешел дорогу, а то и подмигнул чужой жене – но все они мгновенно разрешались смехом, рукопожатиями и совместным распитием чьейнибудь фляги.
Около трех часов пополудни в Трискелионе начались шествия гильдий. И вот
тут стало понятно, что тщеславию людскому нет предела, равно как и фантазии,
подкрепленной деньгами. С разных концов города, с площадей и из уличных
тупиков, начинали свой путь разукрашенные повозки, сопровождаемые чуть ли
не всеми гильдейскими. Впереди повозки верхом ехали старшина с казначеем и
хранителем секретов мастерства. А за ними, влекомые лошадямитяжеловозами, двигались удивительные сооружения, изображающие славу и
гордость гильдии.
У столяров это была огромная кровать, с резными столбиками и изголовьем,
на которой в легких цветных камизах лежали и сидели самые красивые девушки из гильдейских семей. Надо ли говорить, что какой бы искусной не была работа столяров, все равно все восторги доставались их дочерям и сестрам, кото200

рые были чудо как хороши. Портные превратили свой выход в настоящую цветочную клумбу, где цвели гильдейские же девушки в нарядах, сшитых в подражание природе. По краям повозки, за плетеными из лозы боковинами, в ворохе обрезков зеленого бархата сидела вереница маленьких девчушек, наряженных в трехцветные платьица из желтого, фиолетового и сиреневого атласа и
весьма убедительно изображающих маленькие цветочки, называемые сладкими
обещаниями. За ними ярусами следовали платья-анемоны, платья-солнцецветы
и еще десятки других нарядов. А на вершине клумбы цвело бело-розовое платье, разворачивающееся десятками шелковых отворотов с искусно плоеными
краями. Это была роза – и, разумеется, самая красивая девушка гильдии.
Повозку оружейников с трудом сдвинула с места четверка крепких тяжеловозов. На ней сменяли друг друга два воина в доспехах, два фехтовальщика,
метатели ножей; выкованные мастерами гильдии мечи резали подброшенные
шелковые шарфы, ножи в умелых руках взлетали в воздух серебряной стаей и
втыкались точно по окружности деревянного щита. Мальчишки всего города
следовали за повозкой, вереща от восторга и почитая за высшее счастье, если
сильные, жесткие руки подхватывали их, поднимали наверх и мастер позволял
подать ему оружие или убрать его на стойку.
Повозку пекарей везли лошади белые как мука, а на ней возвышалась каменная печь, в которой непрерывно пеклись пирожки со всевозможными начинками – и, с пылу с жару, летели в толпу. Сами пекари, наряженные в белые рубахи, фартуки и колпаки, румяные и довольные, не отказывали себе в удовольствии кинуть в воздух пригоршню-другую муки, отчего повозка была окружена
облаком белой пыли, пронизанной золотыми солнечными лучами.
Таких шествий было более двух десятков; они наполнили улицы Трискелиона роскошью, щедростью и весельем. Причем это касалось не только половины
Полудня – гильдии сочли своим долгом обойти весь город, включая и полуночную сторону.
Около семи часов пополудни гильдии, вдоволь накрасовавшись, собрались
по краям ратушной площади. Толпа прихлынула как морской прибой, желая
новых небывалых зрелищ.
На площади, возле серой стены ратушной колокольни, была выстроена высокая сцена, к которой вели три помоста. Один, что покороче, заходил в полотняный шатер, второй такой же переходил в примыкающее к сцене возвышение
для музыкантов, а тот, что подлиннее, шел почти до середины площади. Над
всем открытым пространством были натянуты сложные веревочные конструкции, над которыми в последнюю неделю трудились лучшие такелажные мастера, вызванные из Гринстона. Они крепились к крышам домов, к самой коло201

кольне, и к нескольким специально возведенным колоннам. Тут и там были
натянуты полотняные навесы, прогибающиеся под грузом цветочных лепестков
– в нужный момент знающие руки распустят пару узлов, и на головы горожан
просыплется цветочный дождь. Эти же руки будут управлять перемещениями
воздушных гимнастов над толпой, и еще многими секретами праздника.
На крыше дома, расположенного напротив сцены, под разукрашенным навесом был спрятан волшебный фонарь и те, кто им управлял; до последнего часа
выход на крышу строго охраняли, но сейчас стража попросту расселась на
краю, заполучив места с прекрасным обзором.
Сам Амадей стоял рядом с ними: не было места, откуда лучше просматривались бы площадь и сцена, а чтобы быстро сообщить что-то, у него под рукой
был Сардинка и его дружки. Дождавшись, когда ратушные часы отзвонили
семь раз, Амадей выпрямился и поднял жезл мастера ритуалов, подавая сигнал
давно ожидающим его артистам.
Все началось с музыки.
Где-то в путанице переулков раздался барабанный бой, будто забилось сердце Трискелиона. Сначала тихий, он становился все громче, и вот на площадь
вышли музыканты с Орахой во главе. Они шли, окруженные служителями
праздника, одетыми причудливо, ярко и разнузданно. Служители несли высокие жезлы, похожие на древки копий, увитые цветочными гирляндами и увенчанные кедровыми шишками; они потрясали ими, стучали по мостовой, вторя
музыке барабанов и трещоток. Сопровождаемые радостными воплями толпы,
музыканты прошли по длинному помосту до середины и остановились по приказу Орахи. В нахлынувшей тишине он достал из-за пояса дудочку и сыграл несложный пастуший мотив, который испокон века наполнял просторы полей
Тринакрии. Сыграл и прислушался, оглядываясь вокруг. В ответ на его призыв
чуть ли не с небес прозвучал звонкий девичий голос, повторивший мелодию.
Ораха вновь заиграл, и в этот момент из самого высокого ратушного окна буквально выпорхнула певица: сидя на тонкой перекладине, она обеими руками
держалась за веревки, на которых та крепилась к направляющей снасти. Она
летела над головами зрителей как птичка на зов птицелова.
Повинуясь расчетам и силе управляющих рук, воздушные качели замедлили
свой ход прямо над помостом, и певица плавно опустилась в руки Орахи. И
вновь запела – на этот раз радостную, звучную песню, вторя которой загрохотали барабаны. Процессия прошла весь помост, сцену, поднялась на возвышение, где музыканты и расположились, не переставая играть.
Как только Ораха изменил ритм мелодии, от некоторых разукрашенных повозок стали отделяться до этого времени спрятанные под конструкциями фигу202

ры. Оружейники поколдовали над изогнутыми полыми прутьями, и они обернулись двойным колесом в рост человека с несколькими поперечинами между
ободьями и небольшими ручками на них. Один из гильдейских наездников снял
капюшон, и на солнце загорелись непокорные рыжие волосы, торчащие в разные стороны; его кожаная безрукавка была украшена золотыми накладками,
равно как и широкие наручи. Он подтолкнул колесо, и оно покатилось между
расступающимися перед Рейнаром Бреттиноро людьми. Вкатив колесо на помост, Рейнар примерился, встал в колесо и покатился в нем прямо на сцену.
Из раскаленной печи, из которой только что вынули очередную партию пирожков, раздался громкий голос, выкрикивающий что-то невразумительное на
старошаммахитском языке. И на глазах изумленной публики из горячего, черного от сажи зева выпрыгнул одетый в ослепительно белые, развевающиеся
одежды молодой шаммахит-фокусник. И ни единого пятнышка не было ни его
джеллабе, а из широких рукавов на зрителей посыпался снег.
Ворота одного из особняков, выходящие на площадь, распахнулись и оттуда
вышли четверо высоченных альмугавари, зеленокожих и клыкастых, разукрашенных так, что их предки в изумлении попятились бы. Голые по пояс, увешанные варварскими ожерельями из костей, металлических дисков и меха, они
несли плечах открытый паланкин, в котором восседала Дакини – одетая, вернее, раздетая волей Дамиано так, что вся мужская половина площади задохнулась от восторга, а женская от зависти. Ее широкое ожерелье крыса выпросила
у отца Цатха, а принадлежало оно их роду вот уже не одно столетие; поговаривали, что костяные пластинки в нем сделаны из человеческих черепов.
И когда все восемь избранных собрались на сцене, началось представление.
Один за другим артисты сменяли друг друга, то выходя далеко на помост, то
поднимаясь на крутящийся диск в центре. Однако самозабвенно игравшие детей Лимпэнг-Танга не оставались на сцене в одиночестве: их собратья, спрятанные кто в полотняном шатре, кто под помостами, кто на крышах домов то и
дело выбегали, спрыгивали, слетали на трапециях, чтобы помочь своим и разукрасить их выступление так, чтобы само солнце засмотрелось и подольше задержалось на небе.
В одном из номеров сестрам тройняшкам подыграли два воздушных гимнаста. Девушки, расположившись на крутящемся диске, демонстрировали публике чудеса гибкости и изящества, играя трех диковинных пустынных змеек.
Неожиданно с двух ратушных балконов на вертикальных воздушных полотнах
спустились юноши, легко подхватили двух сестричек, а одну оставили безутешной. Они оба были одеты в черные костюмы, украшенные перьями, а лица
их скрывал сложный грим, изображающий хищных птиц. Они дразнили оставшуюся внизу змейку, раз за разом пролетая мимо с ее сестрами. И только после
203

того, как девушке удалось зацепить оба полотна и с помощью силача остановить их, захватчики отпустили ее сестер и, легко перебирая руками, взлетели
вверх и исчезли внутри ратуши. Там Амадей и Дионин спешно смыли грим, переоделись и опрометью бросились по своим местам, самодовольные как молодые купчики.
Когда воздух из прозрачного стал темно-лиловым, Ораха утихомирил своих
музыкантов, разошедшихся так, что помост ходуном ходил. Публике, да и артистам требовалась передышка, чтобы продолжить праздник. И тут возвышение, на котором сидели музыканты, опрокинулось – да так, что все они попадали вверх тормашками. А из объявившегося под их сиденьями люка с кряхтением и оханьем вылез глубокий старец – лет ста, никак не меньше, с седой бородой ниже колен, с кустистыми бровями, помогающий себе массивной клюкой.
-Амадей! – Дернула альбиноса за руку Кьяра, уже готовящая картины для
фонаря. – Это кто такой? И когда ты успел устроить люк у музыкантов?
-Это не я. – Смеясь, ответил Амадей, спеша спуститься к артистам. – Кьяра,
он все-таки вышел на сцену! Не удержался…
-Тут он я, бегу изо всех сил! Чем смогу, помогу! – Старик довольно резво заковылял по помосту, оглянулся, увидел барахтающихся на спинах музыкантов
и ошарашенного Ораху, повернулся к публике и скорчил гримасу, в которой
стыд от содеянного сочетался с таким неприкрытым удовольствием, что ответом ему стал дружный хохот. Старик взмахнул клюкой и поторопился на сцену.
Там он огляделся, погрозил пальцем двинувшемуся было к нему силачу и поманил к себе акробаток. Захихикав, девчонки окружили его, хватая за бороду –
впрочем, довольно ласково. Жестами старец показал, что делает получить урок
циркового искусства. Смеясь еще пуще прежнего, одна из акробаток прогнулась в спине и встала гибкой дугой.
Старик покивал и знаками попросил девушек о помощи; охая и причитая, он
принялся наклоняться назад. Его спина издавала глухой треск, ноги разъезжались. Акробатки поддерживали его изо всех сил, публика уже стонала от смеха.
И тут старик неожиданно прогнулся не хуже акробатки, встал на мостик, оттолкнулся ногами от сцены и сделал стойку на руках. Суртонки ахнули и захлопали в ладоши. А старец встал на ноги и тут же согнулся, изображая сильнейший приступ боли в спине.
Следующим стал силач. Его нежданный гость пригласил померяться силами.
Закончилось это тем, что старик поднял здоровяка вместе с его гирями. К этому
времени Ораха уже пришел в себя, и играл самые глумливые мелодии для царившего на сцене шутовства. Затем пришла очередь Дакини.
204

Старик поначалу пытался заигрывать с ней, призывно помахивая клюкой и
строя глазки. А потом вышел в центр сцены и принялся танцевать в шаммахитском стиле, отчего зрители просто взвыли от восторга. В какой-то момент вошедший в раж старец наступил себе на бороду, и та осталась лежать на полу.
Танцор попытался незаметно смахнуть ее клюкой под сцену, но вместо этого
борода полетела прямо к танцовщице и улеглась на ее плечи как боа. Дакини
направилась к старику, а тот не сплоховал и подхватил ее на руки, поднял, усадил себе на плечо – и тут увидел насупившегося Рейнара. Тут же танцовщица
оказалась на земле, мало того, старик еще и подтолкнул ее к рыжему коленом
пониже спины.
Когда все артисты были вдоволь осмеяны, старик подошел к краю сцены и
поклонился, одновременно срывая с себя парик и отбрасывая клюку. На зрителей смотрел, смеясь, высокий мужчина лет тридцати, с резкими чертами лица,
черноволосый и остроухий.
-Куда вам без шута! – Повернулся он к артистам. – Однако же вы хороши,
самозванцы.
И он прошел вглубь сцены, устраиваясь совершенно по-свойски. Внимательно глядящий из-за кулис Амадей заметил, что в левом ухе у него покачиваются
точно такие же серебряные колокольчики.
Уже почти стемнело, когда альбинос пустил в ход свой главный козырь.
Клубы дыма заволокли стены ратуши, поднялись на десяток метров (алхимик
отрабатывал свои деньги не на страх, а за совесть). Тонкий луч света вонзился в
плотный дым, и тут же на месте ратуши вспыхнуло вселенское пламя, языки
которого обернулись драконьими крыльями. Чудовище повернуло голову к людям и разинуло пасть в реве, который так удачно изобразила боевая орочья труба в руках Орахи, что немало дам попадало в обморок. Дракон выдохнул сгусток огня, улегся, накрыв морду хвостом, и застыл. Очертания его потемнели, и
стало видно, что это уже не древний исполин, хранитель миров, а остров, плывущий по морю. Там, где была голова, теперь возвышалась гора, шипы на
спине стали холмами, изгибы туловища – гаванями. И сколько раз тут было выкрикнуто имя Тринакрии, и сколько раз провозгласили славу королевству – сосчитать было невозможно.
Остров приближался; зрители увидели самую вершину Трискелиона, скалистую, суровую землю, на которой росло тонкое деревце. На глазах у людей деревце росло все выше, вот уже оно шумело листвой и, наконец, зацвело. Белоснежные цветы усеяли его ветви; и вот тут-то и посыпались с неба на головы
горожан нежные цветочные лепестки. Видение Майского Древа вспыхнуло и
205

исчезло. На площади стало так тихо, что было слышно, как переступают с ноги
на ногу лошади.
Со сцены на длинный помост нарочито неторопливо вышел Рейнар, катя перед собою колесо. Площадь была освещена факелами, зажженными служителями праздника, и в их свете голова одного из Бреттиноро полыхала огнем.
Рейнар остановился в конце помоста, в самом сердце толпы, оглянулся, пожал
плечами – мол, пропадать, так с музыкой – и встал в колесо, держась за неприметные ручки. Он раскрутил его сначала несильно, а потом все быстрее и быстрее, и когда самого Рейнара стало уже не разглядеть, целых десять огненных
рассыпающихся свечей, закрепленных на ободе, вспыхнули разом. Стоит ли
говорить, что все девичьи ладони были в этот момент отхлопаны донельзя.
А через полминуты в дело пошли все фейерверки, заказанные и оплаченные
королевской казной. Небо сияло и грохотало, в нем расцветали небывалые цветы – алые, золотые, белоснежные, в небо взлетали сотни бирюзовых копий, тысячи серебряных стрел низвергались наземь. И неизвестно, кто был в большем
восторге – зрители или алхимики, которым в кои-то веки развязали руки.
Когда все закончилось, люди, малость оглохшие и подслеповато мигающие,
увидели, что сцена опустела, и только одна певица сидит на ее краешке. Девушка сняла с головы венок из белых цветов, бросила его в толпу, улыбнулась
и запела старую весеннюю песню, которую тут же подхватили сотни голосов, и
мелодия волной пошла по площади, расцветая и набирая силу. С площади ее
понесло на улицы, в дома – и праздник пошел вслед за ней.
-Ты доволен? – Спросил у Амадея Дионин, когда они, дождавшись, пока
площадь немного опустеет, направились ко дворцу.
-Еще рано об этом говорить, - покачал головой альбинос. – Однако уже то,
что моих детей Лимпэнг-Танга сейчас девять – несомненно, удача. Если, конечно, он не удерет с дворцового праздника.
-Пока не удрал, - пожал плечами принц. – Вон, идет рядом с суртонками, они
сегодня из-за него подерутся, сдается мне. Сколько ему лет, ты говоришь?
-Не меньше трехсот. Ты не передумал насчет волшебного фонаря в саду?
-Еще чего. Бабушка тоже должна увидеть… - и, запнувшись от неприкрытой
насмешки во взгляде Амадея, закончил: - Хотя, наверно, все она видела.
Праздничный пир удался на славу. Выстроенный павильон с легкими полотняными стенами защищал гостей от прохладного ветра, в жаровнях пылал
огонь, стол радовал взоры и гурманов, и эстетов. Королева, восседавшая во главе пиршества, отведала предложенную ей сердцевину императорского жаркого,
206

осталась довольна, остатки скормила циморилу и теперь прислушивалась к разговорам приглашенных гостей.
-А вы видели, мессеры, гильдия гобеленщиков так и не вышла на праздник.
И ведь у них все было готово. Кроме старшины. Он куда-то уехал, не особо кому докладываясь. Жаль, достойная гильдия была.
-А каков был фейерверк, а? Я такого за всю свою жизнь не видел. Особенно
золотые хризантемы удались, недаром они у себя половину лаборатории сожгли.
-А это верно, мессеры, что артисты выступят и здесь? Верно? Какое счастье!
-Праздник удался. – Фьяметта допила вино, разбавленное горячей водой, поставила бокал на скатерть и поманила к себе Амадея, стоящего за ее спиной. –
Если у тебя еще что-то осталось, самое время это показать. Скоро начнутся
танцы, там гости сами себя развлекут. Ах да, чуть не забыла. Я подтверждаю
твое право быть мастером ритуалов, Амадей из Шэлота.
И королева протянула юноше руку для поцелуя.
Какая-то впечатлительная дама ахнула. Звякнула упавшая на тарелку вилка.
Затрепетали язычки свечей в светильниках.
-Именно это ты и приберег напоследок? – Поинтересовалась Фьяметта, кутая
худые плечи в меховую накидку.
По траве, кустам и деревьям пробегали тысячи, миллионы синих и белых
огоньков, молодая листва шелестела, ветки трепетали, хотя не было ни малейшего ветра. Со стороны каскада парковых озер доносился плеск, за стволами
скользили неясные тени, звучали голоса флейт и перезвон колокольчиков.
-Твоя работа? – Повторила вопрос королева.
-Нннет. – С трудом выговорил Амадей. – Я вижу Кьяру, она с Орахой рядом
сидит. Да и не рисовала она таких картин для малого фонаря.
-Значит, надо пойти посмотреть, кто так постарался для нас.
Фьяметта встала, выпрямилась и, опираясь на руку Дионина, пошла к выходу
из павильона. Гости, заподозрив неладное, притихли и вереницей потянулись
вслед за королевой.
-Бабушка, - негромко спросил принц, - вы уверены?..
-Нож моего Гираута при мне. – Ответила королева. – Я эту музыку ни с чем
не спутаю. Опять они явились.
Небольшая процессия с королевой во главе вышла на главную аллею парка,
заканчивающуюся у первого в каскаде озера. Вода в озере светилась так, будто
звезда упала на его дно. На берегу стоял очень высокий мужчина, одетый в богатые зеленые одежды, когда-то своеобразно красивый, а теперь мертвый. Из
груди у него торчала стрела – как раз оттуда, где полагается быть сердцу. Лицо
207

его было спокойным, тонкий рот под орлиным носом крепко сжат, ледяные глаза ничего не выражали. Мужчина опирался на тяжелый деревянный посох, на
голове его поблескивал белыми искрами костяной обруч, длинные светлозеленые волосы рассыпались по травянистой мантии.
-Ваше величество королева, - первым заговорил он и поклонился.
-Ваше величество король, - ответила Фьяметта и слегка, намеком, склонила
голову.
-Я пришел забрать свое. – Вокруг короля из-под холмов вился туман, дыхание не трогало его грудь.
-Что именно? – Безучастно спросила королева, опуская руку на рукоять тяжелого солдатского ножа, висящего на ее поясе.
-Кого. Своего внука. – Мертвый король указал на Дионина. – Он сын Первоцвет, моей старшей дочери. И я имею на него те же права, что и вы.
-Неужели? – Тон Фьяметты был настолько ядовит, что трава должна была
пожухнуть на всей лужайке. – О каком праве вы говорите? Я вырастила Дионина, он человек всем своим сердцем, что ему делать в ваших подземельях?
-Он человек лишь наполовину, - покачал головой король хогменов. – А на
другую половину он сын старых богов. Подождите, - он поднял руку, требуя
молчания. – Я должен сказать вам, зачем пришел за Дионином.
Фьяметта знаком приказала всем гостям отойти и осталась наедине с незваным гостем, опираясь на руку внука.
Мертвец помолчал с минуту и продолжил.
-Дионина ожидает мой престол. О нет, я не собираюсь умирать, - и король
выразительно посмотрел на стрелу, торчащую из его груди, - ибо сделал это
уже очень давно. Король безвременья – так мы зовем его – правит землей под
холмами недолго, лишь пока мой народ спит. И чем скорее он уснет, тем спокойнее будет людям. На пороге сна хогмены становятся невыносимыми даже
для меня.
-Ясно. – Невежливо прервала мертвеца королева. – А если я не отпущу своего единственного наследника даже ради такой выгоды?
-Я заберу его силой. – На мертвом лице не дрогнул ни единый мускул.
-Зачем же так нагнетать?
Голос прозвучал спокойно и рассудительно; обе венценосные особы согласно
повернули головы и увидели, что говорит шут, неизвестно как оказавшийся рядом с одиноко стоящими королями. Шут сидел на траве, пересыпая из ладони в
ладонь светящуюся пыльцу.
-Ты? – В голосе мертвеца послышалось удивление.
208

-Я. – Кивнул шут. – Тебе нужен твой внук, дитя королевской крови хогменов
и людей. Но почему именно Дионин, скажи на милость?
-Я не понимаю тебя. – Король нетерпеливо пристукнул посохом, и трава зазвенела, мгновенно покрываясь льдом.
-У тебя не один внук, Остролист. – Шут коротко глянул на короля. – Я знаю,
ты недолюбливаешь свою младшую дочь, Вереск. А между тем у нее тоже есть
сын, и его отец тоже вполне себе королевских кровей.
-И что мне в том толку? – В голосе короля хогменов сквозило ледяное непонимание. – У меня нет времени на поиски этого ребенка.
-Что ты, он давно вырос. – Усмехнулся шут. – Вереск отлично его спрятала.
А сам увидеть уже не можешь? Совсем разучился?
-Арколь. – Мертвый король переложил посох из левой руки в правую. – Я
чту память твоего учителя, который, в отличие от тебя, всему знал меру. Ты что
же, хочешь, чтобы все эти люди умерли только ради того, чтобы я открыл глаза?
-Брось, - примирительно заметил на это шут, - сам знаешь, я быстрее тебя.
Так что людям вреда не будет. Я бы и сам показал тебе наследника, но вернее
будет, если ты сам его увидишь.
Остролист согласно кивнул. Знаком он попросил королеву и Дионина отойти
к остальным гостям, застывшим посреди заиндевелой лужайки. Среди них стоял и Амадей. Через несколько долгих мгновений он увидел, как мертвый король
поворачивается к людям.
Светло-серые, ничего не выражающие глаза раскрылись как створки морской
раковины, и из них хлынул поток обжигающе холодного света. Его лучи медленно двигались в темном ночном воздухе, обходили замерших людей, пока не
остановились на нем, Амадее из Шэлота, сыне старьевщика.
-Мой мальчик. – Остролист закрыл глаза, вернув им прежнюю безучастность.
– Кто бы мог подумать, все это время… - И он удивленно покачал головой.
-Ну что ж, Амадей, выходи. – Махнул рукой названный Арколем. – Сам понимаешь, оставить Тринакрию без наследника я не могу. Кто знает, сколько
продлится их безвременье: может час, а может, и десяток лет. Никогда не угадаешь.
Амадей подошел к берегу, изо всех сил стараясь удержаться и не закричать,
не рвануть с места – отчаянно, напролом, как когда-то в детстве, удирая от рыночных торговок с украденным пирогом за пазухой. Шеш, перепуганный
насмерть, сполз с его шеи и спрятался, обвившись вокруг предплечья. Как же
так, думал альбинос, ведь он только что добился того, о чем мечтал всю
жизнь…
-И ты это получил, Амадей.
209

Этот голос он ни с чьим другим спутать не мог. Это он спросил мальчика о
сокровенных желаниях тогда, на темной дороге в далеком ноябре. Это он обещал ему показать танцующих зайца, лису и волка. И это он обрекал Ясона Тавма на слепоту.
-Госпожа цветов, - церемонно поклонился Арколь. – И вы успели руку приложить?
-Мальчик был такой… ничей. – Девушка вышла из-за спины своего короля, в
руках ее была ветка дерева, усыпанная белыми цветами. – Я просто спросила
его, чего он хочет. Кто же знал, что он этого добьется. Еда. Одежда. И праздник. Я лишь помогла ему сказать нужные слова в нужное время. Добивался
всего он сам.
-А у людей всегда так. – Усмехнулся Арколь. – По-другому лучше и не начинать.
Госпожа цветов вздохнула – надо же, какое бывает невезение, и, не оглядываясь, ушла вглубь сада.
-А если я откажусь? – Амадея трясло одновременно от холода и от негодования: в его присутствии вот так запросто обсуждать его судьбу, да что они о себе
возомнили, эти короли?!
-Но ты не откажешься. – Грустно развел руками маг, утративший все шутовское в облике. – Ты поклялся служить Дионину. К тому же принц твой старший брат, хоть и сводный. Она права – здесь ты получил все, чего хотел. А значит, скоро заскучаешь.
-Я всего один праздник успел сделать! – В гневе выпалил Амадей. – И девушки у меня так и не было…
-Один, зато удачный. – Наставительно ответил Арколь. – Что касается девушек, то мне тоже не очень-то здесь везет.
Амадей замолчал. Он без страха оглядел стоящих рядом с ним существ, которые не казались ему ни чужими, ни чуждыми, и внезапно осознал, что маг
прав. Он должен идти, и мало того – идти ему хочется.
-Я могу попрощаться?
-С друзьями не стоит, ты только опечалишь их. А вот с братом, пожалуй,
надо. – И маг подошел к неподвижно стоящему Дионину, что-то сказал ему и
указал на Амадея.
Братья стояли рядом, избегая смотреть друг на друга.
-А здорово было девчонок с воздуха хватать. – Сказал, наконец, Дионин.
-Еще бы. Вы довольны праздником, ваше высочество?
-Более чем. Я буду ждать твоего возвращения. Я бы и сам пошел…
210

-Нет, пойду я. Прошу, присмотрите за моими друзьями. Особенно за
Мильфлер, сами понимаете.
-Обещаю. – Принц замолчал и немного неловко обнял младшего брата. –
Возвращайся, Амадей.
Когда Дионин вернулся к людям, маг обратился к Остролисту.
-Время уходит. Вам пора, пока дорога открыта. Амадей, - он ободряюще
улыбнулся юноше, - поверь мне, в королевстве под холмами не заскучаешь даже ты. И праздники нужны всем, и хогменам тоже. И спасибо тебе за ожившие
воспоминания. Какие это были времена…
-Амадей. – Остролист протянул юноше руку. – Ты идешь со мной?
-Да. – И альбинос крепко сжал холодную ладонь. – Иду, ваше величество.
И не размыкая рук, они направились к озеру. Светящаяся вода беззвучно расступилась, они вступили на видную только хогменам тропу, ведущую вниз, и
вскоре скрылись из виду. И тогда озеро вновь расплескалось в положенных ему
берегах, погасли тысячи блуждающих огней, и неясные тени покинули королевский сад.
Одинокий шут сидел на траве и задумчиво смотрел на тихую и темную водную гладь. Он сидел так все время, пока гости, которым искусно отвели глаза,
не удалились в павильон, где музыканты уже настроили инструменты, а слуги
разнесли десерты. По дороге люди громко удивлялись, до чего правдоподобными получаются картины в волшебном фонаре. Поразмыслив еще немного,
шут поднялся и пошел разыскивать кого-то. А когда отыскал, то преградил ей
дорогу, поклонился и сказал:
-Кьяра Мильфлер, вы позволите пригласить вас потанцевать? Праздник еще
не закончен, должна быть доля и у тех, кто создавал его.
-Для шута вы чересчур церемонны, - ответила девушка, - а для важной персоны слишком приветливы. Что же мне вам ответить? Амадей где-то потерялся,
Ораха занят, а больше мне никто не указ. Похоже, праздник продолжится и без
моих трудов. Так что я согласна потанцевать с вами… - И она замолчала, вопросительно глядя на нежданного кавалера.
-Арколь. – С готовностью ответил тот, подал Кьяре руку и повел ее к веренице танцующих людей.

Конец

211

Король безвременья
Глава первая, в которой наш герой начинает свой путь
в стране-под-холмами

Оставляешь за спиной мир привольный и простой.
С каждым шагом будет глуше, будет горше, будет хуже.
Не оглядывайся. Помни – выбираешь только ты.
Может, в темноте иные распускаются цветы?

Руки мертвого короля оказались очень холодными, будто облитыми льдом, и
вскоре у Амадея заныли пальцы, будто он снова выполаскивал белье в зимней
стылой речке. Однако он не стал даже пытаться высвободить свою руку из
твердого, неживого пожатия, поскольку совсем не был уверен, выдержит ли вода его самого по себе, без королевского сопровождения. А когда озеро сомкнулось у них над головами, то резонов отпустить руку провожатого стало и того
меньше.
Они спускались по тропе, уводящей вниз, в глубины озера и еще дальше; вокруг них мерцали водяные стены, не пропускающие ни одного звука из оставшегося позади верхнего мира. Амадей оглянулся – не светлые, но непроглядно
темные воды смыкались за ними, и никакой дороги назад не было.
Идти пришлось долго; пальцы Амадея уже перестали чувствовать холод и
словно растворились в ледяном пожатии мертвого короля; но вот, наконец,
водная тропа закончилась. Они вышли на твердый камень перемычки между
двумя подземными озерами, одно из которых исхитрилось подняться на поверхность, и не где-нибудь, а в королевских садах; водяные стены опустились,
и озеро вернулось в свои берега. Над головами пришедших вздымался высокий
потолок пещеры, темноту разгонял лишь свет, исходящий от белого костяного
обруча короны на голове Остролиста. Амадей осмотрелся. В нескольких шагах
от него на черной воде второго озера тихо покачивалась лодка.
-Как же мне называть тебя?
Мертвый король задал этот вопрос, глядя на Амадея обманчиво незрячими
глазами и едва заметно улыбаясь.
212

-Вам не нравится мое имя? Или есть особые правила для людей, которых вы
приводите сюда?
-Ты не человек, - мягко возразил король. – И чем скорее ты это поймешь, тем
лучше. Попроси своего фамилиара перестать прятаться у тебя за пазухой, пусть
возвращается на привычное место. Но сначала я хочу на него посмотреть.
Амадей почувствовал, как напрягся и задрожал Шеш, как медленно, неохотно выполз он наружу и обвился вокруг его шеи.
-Ваше величество, - еле слышно прошелестел змей, склонив маленькую черную голову.
-Рад встрече, Шеш. – Кивнул король. – Сделай одолжение, ответь мне – как
ты зовешь своего подопечного? Какое имя ты дал ему, когда впервые увидел
мальчика?
-А что же вы сами, ваше величество? – Спросил змей, покачивая головой.
Амадей удивился: из голоса Шеша исчезли все присвистывания и шипение, да
и сам голос изменился, стал ниже и тяжелее.
-Не хочу именовать впопыхах, - ответил король, - все-таки он мой внук. Ты
знаешь его не в пример лучше, и данное тобой имя должно быть ему впору.
Шеш вздохнул.
-Белоцвет. Так я зову его.
-Хорошее имя. – Помолчав, кивнул король. – Я слышу его.
Он повернулся к Амадею, положил ему на плечо свою тяжелую, ледяную ладонь.
-Забудь Амадея. Теперь ты Белоцвет, сын принцессы Вереск, наследник Остролиста, короля хогменов. Там, куда мы идем, Амадею не выжить без Белоцвета, поэтому теперь он главный. Привыкай видеть и слышать как он, говорить и
молчать как он…
-То есть как хогмен.
-Да. Половина тебя принадлежит нам, твоя кровь не так уж и красна. Ты
научился жить человеком, а значит, можешь забыть эту науку, пока она тебе
снова не пригодится.
Остролист шагнул назад, жестом указывая на тихо покачивающуюся на темной воде лодку.
-Прежде чем продолжится наш путь, ты кое-что должен сделать. На тебе есть
железо. Оставь его здесь, на берегу. И пусть вместе с ним останется и Амадей.
Ты вернешься к нему, когда закончится твое царствование.
Впервые за все время, прошедшее с первого шага рука об руку с мертвым королем, Амадей огорчился. Имя? Да и пусть, наживется новое, не впервой. Но
вот подарки Горчи, хаусвер и стилет, верные, надежные друзья, не раз выручавшие Амадея – оставлять их ржаветь на сыром камне было обидно до слез. И
213

серебряное кольцо с гербом Дионина тоже было жаль бросать. И серебряную
брошь с гранатами, так похожую на разломанный спелый плод.
-Не тяни. – Сердито прошипел на ухо Амадею Шеш. – Ты что же, думал, что
тебя с эдаким арсеналом в страну-под-холмами пустят? Нет уж, подписался на
службу в гарем – милости прошу к евнухам!
-Не запугивай его, Шеш. – Мягко усмехнулся король. – Амадей, ничего с
твоими вещами не станется. Здесь некому их красть, да и не сможет никто. Сам
знаешь, как любят мои подданные холодное железо.
Не подумав, юноша выразительно посмотрел на стрелу, торчащую из груди
Остролиста.
-Это единственное железо, которое терпит земля хогменов. Можно сказать,
одна из королевских привилегий, - улыбнулся мертвый король. – А теперь поспеши. Ты же не хочешь, чтобы еще один город стал предметом рукоделия.
Вспомнив Каппио, намертво запутавшийся в кружевах искусницы-горбуньи,
Амадей стиснул зубы и решительно потянул из ножен хаусвер. Рядом с тяжелым ножом, похожим на выпрыгнувшую на каменистый берег рыбину, лег тонкий черный стилет, брошь, пара колец, горсть монет из кошеля, пояс с серебряной пряжкой. Юноша выпрямился, накидывая тяжелый синий плащ на плечо.
-Хорошо, что Дамиано подарил мне эти агатовые пуговицы. Не то шел бы
как на казнь, рубахой наружу.
- Надеюсь, до казни дело не дойдет. - Невозмутимо ответил король. Он подошел к лодке, и та послушно подплыла к его ногам, оглянулся и протянул руку юноше. – Я спрашиваю тебя во второй и последний раз, ты идешь со мной,
Амадей?
-Иду.
И Амадей, опираясь на руку Остролиста, шагнул в лодку. Та качнулась под
их тяжестью, озеро в ответ вздохнуло, распуская оборками легкие волны. Король сел на единственное простое деревянное сидение, рядом с ним устроился
юноша. И лодка, повинуясь воле хогменского волшебства, тихо заскользила по
воде, унося своих седоков под каменные своды, вглубь земли. Когда они отплыли от берега, на котором жалобно поблескивало оставленное Амадеем железо, Остролист встал во весь рост и вновь открыл глаза. Сидящий рядом юноша замер, у него встал дыбом каждый волосок, перехватило дыхание – но, вопреки ожиданию, страха не было, а было азартное ожидание, как перед прыжком в холодную весеннюю реку. Открытые глаза мертвого короля разливали
свет, озаряя огромную пещеру, где их лодка казалась детской игрушкой. Прозрачная вода не скрывала каменного дна, которое мнилось особенно близким
там, где глубина превосходила всякое воображение. Потолок пещеры был за214

круглен почти правильным яйцеобразным куполом, по стенам мягкими складками стекали известковые драпировки.
Король медленно повернул голову и, сверху вниз, посмотрел прямо в глаза
юноше.
-Добро пожаловать, Белоцвет.
Лодка бесшумно разрезала воду, оставляя по себе едва заметную волну. Один
каменный зал сменялся другим, и вскоре Белоцвет потерял им счет. Они проплывали узкими коридорами, где едва было место их суденышку, и можно было прикоснуться к стенам – возможно, это были первые живые прикосновения,
которые ощущал камень. Иногда лодке приходилось лавировать среди растущих из-под воды сталагмитов, похожих на каменные водоросли; красота некоторых подземных пещер заставляла горько сожалеть об их недоступности. В
одной пещере сталактиты почти соприкасались со сталагмитами, и найти путь в
этой каменной бахроме оказалось не так легко, в другой посреди водной глади
возвышалось подобие мраморного трона, вокруг которого на дне белели неведомо чьи кости. На стенах Белоцвет видел вычурные канделябры, ощетинившиеся десятками свечей, белых и оплывших, видел цветы и деревья – и все это
было каменным. Он совершенно не ощущал тяжести земной тверди, веса Трискелиона, возвышавшегося над подземными озерами, и бесконечная тишина не
томила его. Вкуса здешней воды, впрочем, он не изведал; когда юноша попытался зачерпнуть ее ладонью, мертвый король заметил:
-Не стоит пить темной воды, если ты не желаешь забыть себя самого.
Они плыли в молчании, которое изредка нарушало звонкое падение капель
воды или скрип деревянного бока лодки по камню. Белоцвет не задавал вопросов, слишком много их было; он решил, что все увидит сам и составит свое
мнение. Лишь однажды их одинокий путь был нарушен чужим присутствием:
проплывая через залу с причудливыми витыми колоннами, Белоцвет заметил,
как из темного бокового коридора, почти не возвышающегося над водой, выскользнул мерцающий силуэт кого-то гибкого и быстрого. Юноша едва успел
его заметить. Но уже через минуту по правому борту лодки, где он сидел, вытянулась, сверкая и дробясь под водой, фигура причудливых очертаний: серебряный рыбий хвост, узкие плечи и длинные тонкие руки, голова, за которой
струились бесконечные пряди зеленых волос. Он не успел даже слова сказать,
как за борт схватились мокрые пальцы, и из воды показалось лицо – очень красивое, почти человеческое. Огромные рыбьи глаза, золотистые, с черным кружком зрачка, совершенно круглые и лишенные век, с любопытством рассматривали Белоцвета, а потом существо швырнуло в юношу пригоршню ледяной воды, засмеялось и потянуло его за рукав к себе.
215

Остролист погрозил гостье пальцем и сделал нетерпеливый жест, будто отгоняя комара; водяная дева оскалилась, продемонстрировав белоснежные, острые зубы-иголки, и оттолкнулась от борта. Проплыв под лодкой, она вынырнула впереди и так плеснула своим хвостом, что и короля, и его спутника окатило
с головы до ног. После этого водяная исчезла, и напрасно Белоцвет искал глазами проблеск живого серебра среди камней.
-Понесла новость на своем хвосте, - усмехнулся король. – Как всегда, водяные все узнают первыми. Что поделать, вода везде проникнет, все растворит.
Их долгий путь закончился в огромной пещере, похожей на ту, в которой было оставлено железо. Лодка послушно ткнулась в пологий берег и замерла.
Было видно, что из пещеры уводит всего одни коридор, высокий, но довольно узкий, и дорога эта ведет посуху. Король перехватил свой деревянный посох
и жестом пригласил Белоцвета следовать за ним. За пределами пещеры их ждала страна-под-холмами.
Когда они вышли из жерла коридора, Белоцвет остановился и нетерпеливо
оглянулся. Его взгляду представилась долина, над которой клубились белозолотые облака, испускавшие свечение, заменяющее хогменам свет солнца.
Очертания земли напомнили юноше путь во Влихаду – те же плавные линии
холмов, поросшие гребнями перелесков, вьющиеся меж ними ленты дорог, небольшие озера, отражающие золотые облака. С высоты он мог разглядеть одинокие деревья, редкие дома, казавшиеся заброшенными, массивные каменные
валуны, составленные неправильными кругами, и напротив, идеально правильные круги рощ, венчающие верхушки холмов. На самом высоком из них возвышалась башня, похожая на маяк. Белоцвет вопросительно посмотрел на короля.
-Верно. Это дворец. – Ответил Остролист. – Там моя гробница. И трон, который вскоре станет твоим. На время, разумеется.
-Это я уже понял. Здесь принято ходить пешком?
-Почему же? Верхом тоже не возбраняется. Не думаешь же ты, что увидел
всю страну-под-холмами. Она значительно больше Вечной долины. Поэтому у
водяных есть гиппокампы, у воздушных - птицы или стрекозы, лошади тоже
есть… не такие, к каким ты привык, конечно.
Опираясь на посох, Остролист принялся спускаться по склону, осыпающемуся мелким черным гравием. Оказавшись у подножия горы, он подошел к
огромному, поросшему седым лишайником валуну, расколотому надвое длинной, извилистой трещиной, и присвистнул. Из трещины, шириной не более ладони, потянулись две струйки серого дыма. Они вырастали и темнели на глазах,
принимая облик двух коней. Вышедшие бесплотными тенями, кони быстро
216

приняли материальную форму; были они тускло-белой масти и весьма костлявые, в глубоких провалах их глазниц горели синие огни, и ни сбруи, ни седел на
них не было.
Остролист протянул руку и потрепал одного из коней по шее.
-Это Дурной Сон, а тот – и он указал на второго коня, раздраженно мотающего головой, - Злой Умысел. В обиходе Дурной и Злой. Удила не для них; если такой конь тебя признает, седло тебе тоже не понадобится.
И одним прыжком король-мертвец оказался на спине своего коня.
Белоцвет посмотрел на коня с именем Злой Умысел: тот все так же нервно
потряхивал головой, пару раз стукнув о каменистую землю копытом. Он явно
не был расположен брать седока. В детстве Белоцвет многое узнал о повадках
лошадей от Горчи, и усвоил самое главное правило, преподанное старым солдатом: «Лошадь всегда права». Вспомнив о нем, он сделал несколько шагов
навстречу Злому. Тот, расценив движение человека как посягательство на свою
свободу, немедленно взвился на дыбы, нависая над юношей грязно-белой скалой. А Белоцвет медленно поднял обе руки в понятном любому существу жесте
примирения и отказа от притязаний на право сильного. «Я сдаюсь», - говорил
он коню, - «Я слабее тебя. Ты победил». Держа руки поднятыми, Белоцвет отступил на пару шагов назад. Конь опустился, копыта передних ног гулко ударили о землю. Юноша повернулся и пошел вслед за Дурным, который неспешно тронулся с места, увозя короля-мертвеца; пройдя немного по дороге, он посмотрел через плечо на своего коня. Тот стоял, переступая с ноги на ногу, и выглядел растерянным; он явно не ожидал такой скорой капитуляции, и предоставленная свобода повергла его в недоумение. Белоцвет улыбнулся краешком
рта, вспомнив, что говорил ему Горча: «Они любят компанию не меньше нашего, а в одиночестве от тоски маются. Ты, главное, не навязывайся. Не принуждай. Пусть он покобенится. Заскучает – сам подойдет».
Некоторое время юноша шел рядом с конем Остролиста; несмотря на очевидное, он почти не чувствовал усталости. Так бывало в особенно горячие
деньки в «Копченом хвосте», когда он кружился как белка в колесе, вставая засветло и засветло же ложась, не успевая даже согреть свой соломенный тюфяк.
Правда, потом он полдня отсыпался в закутке у Горчи, и тетка Стафида почти
не ворчала на него за это. Вот и сейчас шаги Белоцвета были ровными, глаза
смотрели ясно и голова вполне соображала.
-Ваше величество, мне бы хотелось побольше узнать о вашей стране и ее жителях. У вас во дворце найдутся книги?
-Найдутся, - ответил король. – Вот только написаны они людьми, поэтому не
стоит принимать их за истину.
217

-Людьми? – Удивился юноша. – Вот оно как. Моими предшественниками,
надо полагать?
-Не только. Некоторые мои подданные жить не могут без человеческого общества. Такова их природа. Порой люди задерживаются у нас очень надолго…
и, чтобы скоротать время, принимаются мал-помалу хозяйничать тут.
-Значит, я не единственный человек в стране-под-холмами?
-Это было бы странно и удивительно, если бы было так. Разумеется, ты здесь
не один. Однако я не советую тебе искать общества людей. Оно может оказаться довольно утомительным, если не неприятным. А кроме того, здесь ты не человек, и об этом тебе забывать не стоит.
-Пока что я чувствую себя по-прежнему, - признался Белоцвет. – Ничего особенного, хогменского.
-Не все сразу. – Отозвался король. –Не спеши. Все произойдет само собой.
Для начала побудешь под моей защитой, а потом и сам по себе.
С этими словами Остролист повернулся к Белоцвету, раскрыл ладонь и несильно дунул на нее. Белоцвету показалось, что с пальцев короля слетело облачко сверкающей пыли и на мгновение окутало его с головы до ног. В воздухе
отчетливо запахло полынью.
В молчании они продолжили свой неторопливый путь. Через час продвижения по безлюдной равнине, мимо невысоких каменных изгородей и редких
одиноких деревьев, дорога свернула влево, огибая невысокий, но крутой холм,
поросший колючим кустарником.
-Амадей! - Голос, нежный и сильный как шелковая удавка, зазвенел в прохладном воздухе. – Амадей, ты пришел! Я так долго ждала тебя…
Вздрогнув, юноша обернулся – сухие, намертво сцепившиеся тысячами колючек, ветки кустарника на глазах расплетались и открывали ему проход
наверх, к полянке на макушке холма. Там, по щиколотку в мягкой траве, стояла
девушка. Чем-то похожая на Кьяру, но на Кьяру, не знавшую ни боли, ни бед, а
поэтому и сострадания тоже не знающую. И очень красивая, такой настоящей
Кьяре тоже не быть, потому что у нее то нос от холода покраснеет, то глаза от
слез опухнут, или просто плохой день на лице задержится. А эта, стоящая на
холме, в светло-зеленом шелковом платье, вьющемся по ветру, от таких мелочей не зависела.
-Ну что же ты медлишь? – Девушка улыбнулась, откинула рукой прядь темно-зеленых волос с лица. – Поднимайся, Амадей!
-Вы опоздали, госпожа, - не без сожаления ответил ей юноша. – Амадея здесь
нет. Но все равно благодарю за приглашение, хотя подозреваю, что бедняге
Амадею не поздоровилось бы, вздумай он им воспользоваться.
218

-Да как ты смеешь? – Нежность в девичьем голосе мгновенно сменилась раздражением. – Ты должен бежать ко мне со всех ног! Я позвала тебя, смертный,
позвала по имени!
-Не гневайтесь, госпожа. Амадей побежал бы. И вы закрыли бы ему путь
назад, чтобы никто живой не продрался через ваши колючки, и натешились бы
им вдоволь. Что было бы потом… - юноша усмехнулся, - нетрудно догадаться.
Уж очень остры у вас зубы, госпожа.
-Замолчи! – Голос с вершины холма сорвался на противный визг. – Я приказываю тебе, Амадей! Поднимайся!
Король-мертвец явно наслаждался происходящим, не произнося ни слова.
-Я никак не могу понять, кого вы зовете, госпожа, - удрученно произнес Белоцвет. – Здесь только мой король, и два коня, и ни одного из них не зовут
Амадеем.
Стиснувший запястье своего хозяина змей ослабил хватку и еле слышно захихикал.
Девушка на холме потеряла дар речи и только глазами хлопала. Она выглядела такой смешной в своей самоуверенности; привыкшая действовать по раз и
навсегда заданным правилам, бедняжка не знала, что делать помимо них. Даже
ее красота перестала отводить взгляд; мало ли красивых девушек на свете, подумаешь, эка невидаль.
-Уймись, госпожа Терновник, - примирительно обратился к девушке Остролист. – Все мы обессилены, все жаждем. Нет ничего удивительного в том, что
ты почуяла добычу там, где ее нет. Вот, познакомься, - мой наследник Белоцвет. Ему стоило представиться с самого начала, но он предпочел подразнить
тебя. Извинись, Белоцвет.
-Я прошу вашего прощения, госпожа Терновник. – Белоцвет выступил вперед, поклонился. – Кажется, я позавидовал этому Амадею.
-Ах вот как. – И девушка направилась вниз, не обращая внимания на колючки, льнущие к ее ногам, не причиняя при этом ни малейшего вреда. Она остановилась в десятке шагов от дороги и поклонилась королю.
-Ваше величество. – После этого она повернулась к Белоцвету и оценивающе
посмотрела на него. – Я действительно не в себе, если приняла тебя за человека. Заглядывай ко мне, Белоцвет, когда тебе наскучит царствовать. Мне не обязательно спать все безвременье, - и она хитро улыбнулась.
-Почту за честь. – Белоцвет еще раз поклонился.
Девушка вернулась на вершину холма, а путники направились вглубь Вечной
долины.
-Ваше величество, а что, если бы вы не успели… - и Белоцвет дунул на ладонь, изображая королевский жест.
219

-Ты побежал бы к Терновник со всех ног, - усмехнулся Остролист. - Поначалу. Ближе к вершине пришел бы в себя и попытался сопротивляться, но она подошла бы и взяла тебя за руку. В момент первого прикосновения все теряют
рассудок, так что даже фамилиар не смог бы тебе помочь. – И король вздохнул,
отчего затрепетало оперение стрелы, торчащий у него из груди. – Пришлось бы
мне разлучать вас насильно, а я не знаю, что более жестоко – оставить человека
в объятиях Терновник, или вырвать из них.
-И она не признала бы во мне хогмена?
-Для начала признай его в себе сам. После этого все станет намного легче.
Белоцвету пришлось идти еще около часа, прежде чем он почувствовал, как
следовавший до этого в отдалении конь подошел почти вплотную к его спине.
Юноша постарался ничем не выдавать своего «я так и знал». Злой Умысел шел
вслед за ним, и дыхание коня шевелило волосы на голове Белоцвета. Юноша
незаметно сунул руку в поясной кошель, где, как он надеялся, завалялось несколько ромовых леденцов, которые полюбил Шеш. Нащупав пару липких кусочков, он подцепил их, вынул и поднял руку ладонью вверх, продолжая беседовать с королем. Через минуту в ладонь Белоцвета ткнулись прохладные,
шершавые губы Злого, и конь захрустел леденцами. Они и ему пришлись по
вкусу, судя по довольному вздоху.
А когда конь ткнулся мордой в затылок Белоцвета, юноша обернулся и прижался лбом к его склоненной голове, замерев так на несколько мгновений. От
подобного проявления доверия Злой Умысел несколько опешил и даже отстал
на десяток шагов. Однако вскоре вновь топал позади. В следующий раз Белоцвет сам повернулся к коню и погладил его по шее. Несмотря на свой замогильный вид, Злой ничем не отличался от обычных лошадей. Он был любопытен, падок на сладкое и доверчив к ласковому обращению.
-Последнего своего седока, вернее, возомнившего себя таковым, Злой сбросил на скалы, - не поворачивая головы, сообщил Остролист. – То были очень
острые скалы.
Белоцвет кивнул в ответ:
-Никому не нравится железо во рту и удары плетью. Я бы еще и копытами
поддал.
Злой Умысел фыркнул так, что волосы Белоцвета взлетели как семена одуванчика на ветру. Прошло еще немного времени, и конь положил голову на
плечо человека, вынуждая его остановиться. Белоцвет был почти не удивлен,
когда Злой опустился на передние ноги, приглашая его к себе на спину. Юноша
и сам встал на колени и обнял коня за шею. Он чувствовал, что Злой не притворяется дружелюбным, что ему можно довериться – но предпочел снова встать и
220

пойти своими ногами, потрепав коня по гриве. Так продолжалось до тех пор,
пока Белоцвет не споткнулся, скорее от того, что загляделся на огромные ворота, сложенные из неотесанных каменных глыб и ведущие в никуда, чем от
усталости. Этого Злой Умысел не выдержал, решительно оттеснил человека с
дороги и мотнул головой – мол, давай садись, хватит ногами пыль поднимать.
Белоцвет подошел к коню, крепко взялся за гриву в основании шеи и, сильно
оттолкнувшись ногой, одним замахом оказался на спине Злого. Подтянулся, сел
ровнее, и, наклонившись, протянул коню последний леденец, заранее припрятанный в рукаве. Злой с удовольствием взял его губами и пошел вперед ровным
шагом, рядом с Дурным Сном.
-Ты справился с ним как человек, - Остролист смотрел на Белоцвета открытыми глазами. Только сейчас юноша понял, что они ничем не отличаются от
диких синих огней, горящих в лошадиных глазницах. Разве что спрятаны не так
глубоко. – Не забывай об этом пока.
-Постараюсь. Мы можем ехать быстрее?
-Можем. Я, в отличие от тебя, устал и хочу отдохнуть в своей гробнице, а не
под деревом посреди равнины.
И король-мертвец сжал коленями бока коня, посылая его вперед легкой рысью. Вопреки ожиданиям Белоцвета, Злой не попытался тут же сбросить его
наземь, а прянул вперед той же рысью, держась на полкорпуса позади короля.
-Ты скормил ему все мои леденцы,- с осуждением констатировал Шеш, поднявшийся по руке до плеча. – Здесь таких не найти.
-Ты всегда можешь прогуляться наверх, - ответил Белоцвет. – И необязательно долгим путем, верно?
-Все равно. Это были мои леденцы.
Навостривший уши Злой Умысел фыркнул так насмешливо, что у Белоцвета
не осталось ни малейшего сомнения, что он слышит и понимает все их слова.
-Ах так? – Возмутился Шеш. – Сожрал своей пастью мои леденцы, так еще и
обзываешься?
-Будет тебе, Шеш, - примирительно сказал Белоцвет. – Не бранитесь при короле.
-О, я привык, - бросил через плечо Остролист. – У фамилиаров и лошадей
сильно развито чувство собственности, они способны подраться из-за ревности
к своим хозяевам. И в ругательствах они толк знают, - и король погладил Дурной Сон по шее.
Они ехали по Вечной долине, не встретив на своем пути никого, кто рискнул
бы показаться путникам. Белоцвет подозревал, что из-за скал, из травы и кустов, с золотисто-белых небес и с ветвей высоких деревьев их видело немало
221

глаз, но никто так и не показался, не вышел поприветствовать своего короля,
полюбопытствовать, кто едет рядом с ним. Возможно, в юноше видели королевскую добычу, спорить за которую не решались, или напротив, признавали в
нем наследника и не хотели задерживать его по пути во дворец. Они остановились только один раз, когда Белоцвет совсем истомился от жажды, и король
позволил ему напиться из ручья, бросив в него сорванную тут же травинку.
На небе страны-под-холмами не было солнца, и Белоцвету было трудно понять, как здешние обитатели отличают день от ночи, да и отличают ли. Однако
с течением времени золотистые облака заметно потемнели и сгустились.
-Там, наверху, закончилась ночь. – Догадался Белоцвет. – Наступает утро. А
здесь наоборот, верно?
-Верно, - откликнулся Шеш, дремлющий на плече хозяина. – Скоро приедем,
я уже чувствую запах умирающих цветов в королевском саду.
Дорога пологим уклоном шла вверх, уводя их к подножию высокого холма,
на котором высилась та самая, похожая на маяк башня. При приближении оказалось, что она сложена из серого камня, имеет только один вход и вообще мало похожа на королевский дворец. Башню окружал небольшой сад: растущие
как придется кусты диких роз, цветники, потерявшие форму, карликовые ивы,
метущие землю ветвями. Всюду царило запустение; если когда-то и был замысел регулярного сада, то он давно уступил место хаосу веток, побегов, цветущего и высыхающего в свой черед.
-Разочарован? – спросил Остролист, направляя коня к живой изгороди, превратившейся в неровный зеленый вал.
-Нет, - соврал Белоцвет. «И это, по-вашему, дворец?! В Трискелионе гарнизон пышнее разукрашен…Хотя Цатху бы понравилось», - подумал он, пряча
глаза. - Одно могу сказать – большого двора вы не держите, ваше величество.
-А зачем он мне? Столько хлопот, а ради чего? Когда мне кто-то нужен, я
всегда могу его призвать.
Они подъехали к саду, спешились и пошли по едва заметной дорожке ко входу в башню. Дойдя до каменного валуна, стоящего посреди заросшей по колено
лужайки, Остролист похлопал Дурной Сон по боку и что-то шепнул ему.
-Отпусти своего коня, - сказал король Белоцвету. – Конюшен я не держу, они
у меня на свободе гуляют. Понадобятся – достаточно позвать.
Белоцвет огладил коня по шее, заглянул в дикие синие огни, тлеющие в глазницах, и шепнул:
-Иди, красавец, погуляй хорошенько!
И оба коня, Дурной и Злой, стали бледнеть, истончаться, таять на глазах;
вскоре две струйки серого дыма втянулись в едва заметную трещину, змеящуюся по боку камня.
222

-Удобно. – Оценил Белоцвет. – А если поблизости не найдется камня с трещиной?
-Пустяки. – Отмахнулся король. – Они дети воздуха, им все равно, откуда и
куда приходить.
Остролист подошел к высоким дверям, ведущим в башню. Хватило одного
его прикосновения, чтобы тяжелые створки медленно и бесшумно растворились. Внутри было прохладно, тихо и темно, воздух был свежим, как после грозы. Оказавшись внутри, Белоцвет неторопливо огляделся. Рассматривать оказалось нечего: просторная нижняя зала с каменным полом и несколькими узкими
оконцами была совершенно пустой. Вдоль стены поднималась пологая каменная лестница, спиралью идущая до самого верха башни. Следующая, верхняя
комната оказалась также пуста, как и третья, и четвертая.
-Больше похоже на сторожевую башню, - заметил вслух юноша. – Причем
для стражников-аскетов.
-Отчасти так оно и есть, - отозвался король. – Только стражник тут один. Мы
пришли.
Верхняя зала отличалась самым высоким потолком, терявшимся в полумраке, и большими, ничем не загороженными окнами. Посреди залы на грубо вытесанных из камня драконьих лапах лежала серая каменная плита. Остролист
подошел к ней, снял с головы костяной обруч, положил его на край плиты.
-Я догадываюсь, как ты устал, Белоцвет. Спускайся, в комнату под моей, там
ты найдешь все необходимое. Выспись хорошенько. Завтра наверху будет короткая ночь, а значит, нас ожидает долгий день.
С этими словами король-мертвец поставил свой деревянный посох в изголовье каменной плиты, лег и вытянулся на ней, сложив руки на груди. Белоцвет
смотрел на Остролиста и пытался представить, сколько же столетий роскоши
должны миновать, чтобы король предпочел голую каменную плиту и пустые
стены сторожевой башни, где изначальная простота возвращает память о прежних ощущениях. «Моя гробница, говорил он, - подумал Белоцвет, - я-то представлял себе мраморный саркофаг на яшмовом пьедестале, ониксовые колонны
и мозаичный пол… а тут – голые стены и каменная плита. И при этом я не
разочарован, как он подумал, а восхищен до глубины души».
-Ваше величество, - Белоцвет уже собрался уходить, но этот вопрос жег ему
язык, и не задать его он не мог, - там, наверху… вы довольно легко отказались
от своего требования. Вы же приходили за Дионином. И могли настоять на своем. Почему вы уступили?
223

-Я? Уступил? – Переспросил Остролист, не поворачивая головы. – Должно
быть, тебе показалось. И, должен заметить, ты не менее легко отказался от своих заслуг… там, наверху. Отказался от всего, и последовал за мной.
Он помолчал и тихо проговорил:
-Как только я увидел тебя, не осталось и тени сомнения в том, кто мой
наследник. В Дионине верх взяла кровь его отца. А в тебе – наша, и чем дальше, тем сильнее она будет. Поэтому ты и пошел за мной по своей воле. Довольно разговоров на сегодня. Иди отдыхать.
И Остролист закрыл глаза. В зале заметно потемнело; в окна задувал легкий
ветер, шевеля длинные пряди светло-зеленых волос короля-мертвеца. Белоцвет
поклонился и направился по лестнице вниз. Когда он спустился, то увидел, что
в отведенной ему комнате, бывшей совершенно пустой, когда он проходил через нее, стоит кровать – точно такая же, какая была в дворцовых апартаментах.
Рядом с ней располагались стол, раскладной стул; на столе стоял кувшин с водой и лежала пара яблок. Есть Белоцвету не хотелось, а вот воду он выпил почти всю.
-Ну, что скажешь, - обратился он к своему фамилиару, усаживаясь на кровать, - стоит ли мне здесь искать и запоминать отходные пути? Или это пустая
трата времени?
-Я бы мог ответить, что пусть твой сон сторожит та ночная кобыла, которой
ты скормил все мои леденцы. – Сварливо отозвался Шеш, сползая с запястья
Белоцвета на покрывало. – Какие отходные пути, мальчик? Ты почти что в
сердце страны-под-холмами, здесь всякий путь отходной, да только не для тебя.
-Какой же ты все-таки злопамятный, - пожаловался Белоцвет, стаскивая невысокие сапоги. – Но ты ведь меня не бросишь здесь одного? Тем более, - и
юноша, запустив пальцы в поясной кошель, нащупал там утаенный от всех леденец, - тем более что у меня кое-что есть. Вот, держи. Не ромовый, а виноградный. По мне, так они вкуснее.
Шеш метнулся к положенной на кровать аметистовой конфете, обвился вокруг нее, облизал своим раздвоенным языком.
-Ах ты пройдоха. – Змей закатил от удовольствия глаза. – Так и быть, постерегу тебя. Ложись поскорее, а не то на пол упадешь от усталости.
Белоцвет послушался этого совета и, покидав одежду на стул, в одной рубахе
забрался в постель. Он заснул, едва донеся голову до подушки. Шеш, убедившись, что его хозяин спит, сполз на пол и принялся расти, пока не достиг размера змеи-душителя, обитающей в джунглях Нильгау. Тогда он обвился вокруг
кровати, на которой мирно посапывал Белоцвет, а голову положил в изножье.
Время от времени длинный черный язык выстреливал из пасти змея, чтобы облизать виноградный леденец.
224

Ночь спустилась на страну-под-холмами. Ее обитатели, от мала до велика,
попрятались по своим домам, похожие на зверей, переживающих тяжелую засуху. Жажда измучила их, меж тем как единственный источник иссяк, и утолить ее было нечем. Впрочем, обитатели Вечной долины видели сегодня, как
король вернулся из верхнего мира и привел с собой того, чья кровь оживит
родник в Священной Роще. Этот ритуал был древним как сама земля, и даже
среди хогменов не было того, кто помнил бы, когда его провели в первый раз.
Но каждый из них знал – как только жажда станет совсем нестерпимой, когда
они почти сойдут с ума и будут искать облегчения в верхнем мире, черпая силу
в страдании людей, когда сам король не сможет смочить мертвых губ, тщетно
погружая каменный кубок в опустевший источник – тогда настанет время
жертвоприношения. А за ним придет безвременье, покой и отдых для каждого в
стране-под-холмами.

225

Глава вторая, в которой совершается жертвоприношение
Возможно, хогмены и обладали множеством недостатков, но неуважение к
чужому сну среди них не числилось. Никто не тревожил Белоцвета до тех пор,
пока он сам не проснулся, вдоволь напотягивался под теплым одеялом и даже
снова задремал, укрывшись с головой.
-Просыпайся, сновидец, - проворчал Шеш, уменьшившийся до размеров гадюки, стаскивая одеяло со своего питомца. – Где это ты привык спать до вечера, спрашивается? Вставай. Еда на столе, вода в кувшине.
Белоцвет сел на кровати, протирая глаза. Золотой свет, проникавший в узкие
окна, окрашивал каменные стены в теплые, песочные тона. В огромной комнате
по-прежнему было пусто, и кровать со столом казались детскими игрушками,
брошенными на полу гостиной. Юноша протянул руку и погладил фамилиара.
-Ты настоящее сокровище, Шеш.
Он встал, натянул штаны и сапоги, подошел к столу и, налив воды в таз, принялся умываться; затем костяным гребнем принялся расчесывать волосы, пока
они не легли тяжелой волной на плечи.
-Все точно такое, как было у меня во дворце, - заметил Белоцвет, оглядывая
себя в небольшом зеркале. – Позаимствовали?
-Эта дребедень нужнее тебе здесь, - ответил змей. – Или предпочтешь спать
на голом полу и умываться в ручье? После ритуала будет проще, а пока пусть
остается так, как ты привык.
-Какого ритуала? - Спросил Белоцвет, садясь к столу и придвигая к себе тарелку с простецким деревенским пирогом с мясом и кореньями, даже без приправ, и кружку молока. – Может, расскажешь хоть что-нибудь?
-Ешь. – Буркнул в ответ змей, явно прикусив свой длинный язык. – Потом
поговорим.
Белоцвет не заставил себя упрашивать и быстро уговорил свой завтрак. Пирог был еще теплым, посыпанная мукой золотистая корочка похрустывала на
зубах, а молоко было горячим, приправленное шафраном и медом, оно золотилось в большой белой кружке.
-Так вы чей-то завтрак стащили, - догадался Белоцвет, - выставленное с ночи
уже остыло бы. Вот спасибо.
-На здоровье, - отозвался Шеш.
Юноша неторопливо доедал толстую корку, макая ее в молоко.
-Вы позволили мне выспаться всласть, как я не спал с самой зимы, - тихо сказал он, глядя в кружку, - кормите тепло и сытно… принесли все, от кровати до
гребня. Знаешь, что мне все это напоминает? Горча перед тем как свинку, - и
юноша выразительно провел ребром ладони по шее, - на кухню отправить, тоже
226

и яблочком угощал, и за ухом чесал. Чтобы она не визжала и не брыкалась, как
нож почует.
-Замолчи. – Шеш, лежавший на столе, отвернулся, пряча взгляд от юноши. А
потом обернулся и зачастил: Что ты несешь, разве можно с таких слов день
начинать. Сколько раз тебе говорить – следи за языком, лучше промолчи, не
накликивай беду, она и незваная придет. Все, хватит тут рассиживаться, спускайся, король уже ждет тебя.
Белоцвет ополоснул руки и, позволив змею оплести свое запястье, направился вниз. Он прошел через все пустые, полутемные комнаты и вышел в сад. Небо
было еще светлым, но облака уже клубились золотыми шарами; одичавший сад
цвел напропалую, разбрасываясь великолепием как проматывающий семейное
имущество игрок. В потрескавшихся каменных вазах вскипали, переливались
через край малиновой пеной сладко пахнущие рассветники, белоснежные крылоцветы парили над высокими стеблями, лисохвосты оранжевыми гроздьями
свисали с тонких веток, клоня их к земле. Мелкие дикие розы всевозможных
цветов пестрели в темно-зеленой листве, будто вышитые искусными руками. И
было очень тихо.
Накануне Белоцвет был слишком усталым, чтобы заметить это; но здесь, в
стране-под-холмами, не пели птицы, не стрекотали цикады, никакое мелкое
зверье не шуршало в траве. Лишь шелест листьев и едва слышный посвист ветра разбавляли замершую тишину подземья.
-Мильфлер. – Остановившись посреди лужайки, произнес вслух Белоцвет. –
Ей бы понравилось здесь. Она никогда не уважала подстриженной красоты.
-Неужели ваши сады хуже здешнего? – Спросил Остролист, поворачиваясь к
пришедшему. Король сидел на каменной скамье, в тени тернового куста; его
высокий резной посох был воткнут в песок подобием гномона и отбрасывал
четкую длинную тень.
-Ничуть не хуже, ваше величество, - отозвался Белоцвет. – Однако здесь все
как будто с картины сошло. Цветы крупнее, листья не попорчены, ароматы
сильнее.
-Ах, это. – Кивнул король. –Есть такое. Жульничаем помаленьку.
И он усмехнулся, жестом приглашая Белоцвета сесть на скамью напротив.
-Садись. И спрашивай обо всем, что кажется тебе важным.
Белоцвет внимательно посмотрел на короля: он показался ему постаревшим
против вчерашнего дня.
-Плохо спалось, ваше величество?
-Сном смерти, - невозмутимо ответил Остролист.
-Как такое вообще возможно? И зачем?
227

-Скажем так – со смертью мы договорились. А зачем… принимая во внимание характер моих подданных, мне спокойнее быть мертвым. Мертвого короля
не убьешь, не переживешь, не соблазнишь всякими глупостями, на которые так
падки те, кто еще по эту сторону.
-Разве можно договориться со смертью? – Поразился Белоцвет.
-Не всякому, разумеется. Но когда высший в своем мире добровольно предлагает ей свою жизнь, задумывается даже она. Это все, о чем ты хотел спросить?
-Я хотел спросить совсем о другом. – Белоцвет смутился. – Об этом, правда,
тоже, но…
-Не торопись. У нас уйма времени, почти целый час.
-Что? Всего час? – Белоцвет подскочил на скамье. – Да у меня вопросов на
неделю!
-Тогда начинай прямо сейчас, - Остролист едва приметно улыбнулся.
-Что я должен делать, когда наступит безвременье?
-О, это просто. Обычные королевские обязанности: следить за порядком в
землях, охранять границы, выдворять незваных гостей, скучать. Что еще тебя
тревожит?
-Шеш обмолвился о каком-то ритуале. Мне полагается что-то о нем знать?
-Обязательно, ты же его главный герой. – Остролист развел руками. – Все
сам увидишь.
Выждав несколько минут, Белоцвет понял, что это и был ответ.
- Я хочу увидеть свою мать. Это возможно?
-Почему нет? Тем более что ты ее уже видел.
-Говорил мне Горча, у хогмена совет спросить – что камень поливать да урожая ждать. – Белоцвет невесело засмеялся. – Пожалуй, часа нам много будет,
ваше величество. Если все настолько просто, то ответьте мне, что такого особенного в ваших подданных? Чем хогмены отличаются от людей?
Остролист на мгновение прикрыл глаза, словно задумался.
-Посмотри, - и он обвел рукой неудержимо цветущий сад. – Он прекрасен, не
так ли? Я вижу, как ты смотришь на него, ты, дитя благодатной земли. Представь, что чувствует здесь северянка, привыкшая к серой земле и бурым травам.
О, мой мальчик, стоит посмотреть, как она теряет голову, бросается вить венки,
собирает такие букеты, что не в силах удержать их в руках, и падает навзничь,
усыпанная лепестками, задыхаясь от счастья, а ты заставляешь распускаться
все новые цветы, чтобы только угодить ей… - Голос Остролиста прервался, и
король отвернулся.

228

Шипастая ветка терновника, усыпанная нежными цветами, пахнущими как
поцелуй под первым снегом, склонилась перед мертвым королем, осыпая его
колени легкими лепестками.
-Нигде больше не увидишь ты цветов, подобных этим. Таких идеальных, таких безупречных… таких бесплодных. Мы цветы, Белоцвет. Только цветы.
И Остролист мягко отстранил ластящуюся к нему ветку.
-У мира есть три тела. Первое, простое и доброе, - это тело матери-земли, оно
живет и умирает, оно чувствует и его может почувствовать всякий. Это тело
материи. Второе подобно ветру, его не укротить и от него не спрятаться, оно
пронизывает все сущее, хватает, играет и отбрасывает – это тело души. И есть
третье.
Остролист улыбнулся, и над цветущим терном взвихрилось облако белых,
чистых цветов, и стало медленно опадать на собеседников.
-В мире всего вдоволь, Белоцвет. Но есть кое-что, что протянуто тонкими
нитями, горит редкими искрами… оно повсюду – и нигде. Это тело волшебства.
И хогмены - его воплощения. Мы держим в себе то, что удержать невозможно.
Лепестки терновника застыли в воздухе, паря между собеседниками кружевной завесой.
-Все действительно просто, Белоцвет. Материя не может существовать без
души, а душа больше всего на свете желает волшебства.
Завеса дрогнула и осыпалась наземь. А на шипастых ветвях уже распускались новые цветы, и в воздухе плыл нежный запах первого снега.
-И поэтому вы такие… - Белоцвет помолчал, выбирая слова, - бессердечные.
Остролист склонил голову в знак согласия.
-Для вас нет разницы между погибелью и спасением, ведь так? Волшебству
все равно, оно просто являет себя, а если кто не спрятался – оно не виновато.
Белоцвет подбросил ногой цветочный сугроб, неожиданно тяжелый и плотный.
-Пожалуй, довольно вопросов. К тому, что меня ожидает, подготовиться невозможно. Поэтому давайте начинать поскорее. Что нужно для вашего ритуала?
-Не спеши. – Остролист указал на тень от посоха, неумолимо подбирающуюся к вросшему в землю камню. – Время еще не подошло. И хотя ты не спросил
о самом главном, я тебе отвечу. Запомни, Белоцвет, мы всегда позволяем выбирать. И себе, и другим.
Король собирался сказать что-то еще, но в эту минуту из-за спины Белоцвета
бесшумно появился огромный пес, подошел к королю и сел у его ног. Юноша
едва посмотрел на него и тут же, не раздумывая, подскочил одним прыжком,
обхватил пса за шею и принялся немилосердно его тискать.
229

-Живоглот! Старина! А вот я всегда догадывался, что ты из здешних! Ах ты
старый разбойник!..
На морде пса, сидевшего неподвижнее статуи, застыло выражение крайнего
изумления. «Этого не может быть, - говорило оно, - я сделаю вид, что ничего
не происходит, и тогда никто не заметит, что я тронулся умом и мне чудится
этакое». Король же смотрел во все глаза на происходящее; он также был ошеломлен и поначалу не знал, что делать. Наконец, он осторожно спросил:
-Белоцвет, позволь спросить, когда ты успел познакомиться с Цикутой?
-С какой еще Цикутой, - довольно невежливо ответил Белоцвет, зарываясь
носом в серую шерсть, - не знаю я никакой Цикуты. А вот как вы заполучили
себе Живоглота, хотел бы я знать? О боги, как же я рад тебя видеть! – И он так
стиснул шею пса, что тот даже захрипел.
-Белоцвет, прошу тебя, сядь и успокойся. Цикута, не принимай близко к
сердцу. Человек может обознаться.
Юноша неохотно встал с колен и вернулся на свое место, не преминув еще
разок почесать пса за ухом.
-Белоцвет, - король положил ладонь на голову пса, - кто это, по-твоему?
-Я же сказал – это Живоглот, пес из «Копченого хвоста», он меня от смерти
спас, а то и чего похуже. И не говорите мне, что я обознался, и этот просто похож на него. Я не могу ошибаться. Я чувствую его. Он дышит смертью, но мне
не страшно, - юноша подмигнул псу, который, наконец, позволил себе перевести дыхание.
-И все же ты ошибаешься. Это Цикута, вожак моей своры. Никакая охота –
даже Дикая – не обходится без собак. И если уж говорить начистоту, - Остролист щелкнул пальцами, и пес улегся, уложив морду на вытянутые передние
лапы, - ты только что был на волосок от смерти. Обычно Цикута убивает не
раздумывая, тем и ценен.
Белоцвет несколько минут обдумывал произошедшее, пристально глядя на
зверя, в замешательстве прячущего глаза. Затем он встал, церемонно поклонился псу и сказал:
-Прошу простить мою неуместную горячность. Видите ли, я еще не совсем
освоился со здешними порядками. Однако вы так похожи на моего Живоглота,
я еще никогда так не обманывался. – И, сокрушенно разведя руками, юноша
сел.
-Он принимает твои извинения. И впредь постарайся не пугать так моих подданных. Цикута, а ты как всегда раньше времени. Камень еще спит.
В молчании и ожидании время растягивается, минута может показаться часом, но здесь, в стране-под-холмами, время не имело такого значения как
230

наверху. Бессмертные существа не обращали на него внимания, пускали его
побоку и уж никак не думали им дорожить; постепенно время приноровилось к
такому положению дел и, казалось, отдыхало в нижнем мире от мерного хода
или бега, которому предавалось в мире верхнем.
Наконец, тень от посоха дотянулась до каменного бока. Вся и без того тихая
долина замерла и затаила дыхание, когда это произошло. Остролист встал, выдернул из земли посох и обратился к юноше:
-Следуй за мной. Ты и сам знаешь – не бывает ритуала без жертвы. Но, в конечном счете, выбирать тебе, поэтому все будет так, как решишь ты. Идем, Белоцвет, время пришло.
Король-мертвец прикоснулся концом посоха к камню, и на месте их соприкосновения обозначилась тонкая трещина, которая побежала вверх, раскрывая
камень как книгу.
То, что произошло потом, обрушилось на Белоцвета как водопад. Камень
раскрылся, и буквально из ниоткуда на его месте возникли туманные врата, ведущие в ту же долину, но преобразившуюся до неузнаваемости. То, что было
тихим, безлюдным и безопасным местом, превратилось в полную свою противоположность. Там, за вратами, долина кишела подлинными обитателями подземья, большими и малыми, прекрасными и ужасающими, и все они толпились
в самом ее сердце, возле круга камней.
-Ты первый. – Король указал Белоцвету посохом на врата. – Иди, тебя уже
заждались.
Выдохнув, Белоцвет распустил шнурок, стягивающий ворот рубахи, и шагнул за порог.
Он шел по тропе, не спеша, оглядывая открывшуюся его глазам настоящую
Вечную Долину, и иногда отстраняя излишне любопытных ее обитателей, пролетающих слишком близко или норовящих сесть ему на плечи. Некоторые хогмены приветствовали его поклонами, на которые юноша отвечал очень вежливо, даже если тот, кому он кланялся, был ростом ему по колено и сидел верхом
на огромной бородавчатой жабе. Другие, казалось, и вовсе не замечали идущего юноши, так они были поглощены расчесыванием волос, свисающих до самой
земли – и это при том, что расчесывающая сидела на дереве, или же все их
внимание занимали драгоценные камни, которые почему-то норовили расползтись с хозяйских пальцев; при ближайшем рассмотрении драгоценности оборачивались жуками со сверкающими спинками. Высокие, мощного сложения козлоногие сильваны провожали Белоцвета плотоядными ухмылками, ламии посмеивались у него за спиной, а ловя взгляд юноши, делали такие невинные и
ласковые глаза, что холодок пробегал по его спине.
231

Он знал их всех – благодаря книгам из дворцовой библиотеки, где под искусными рисунками были перечислены их свойства и привычки. Они были такие
разные, что дух захватывало и разбегались глаза. Были легкие, вьющиеся стайкой мошкары, что-то непрерывно лопочущие, одетые в платья из обрывков болотного тумана. Были тяжелые, наполовину погруженные в землю, едва ворочающие глазами, недовольные тем, что потревожен их покой. Были невыносимо красивые, улыбающиеся, напевающие или играющие на флейтах, позади
них часто мыкались какие-то тени, в которых Белоцвет, присмотревшись, распознал людей. Были и уродливые: пузатые, носатые, кривоногие, клыкастые,
обросшие древесными грибами, разодетые в пышные наряды из мха, листьев,
меха и чешуи, гордо носящие короны, вырезанные из дерева. Встречались такие, что и облик их было не различить, поскольку он постоянно изменялся, текучий как вода, из которой и состояли эти существа; они то вздымались над
землей, будто волны, то падали, разбиваясь в сверкающую пыль. В глубине одного такого создания Белоцвет смог разглядеть фигуру человека – девушки лет
шестнадцати, одетой в простое платье рыбачки; она плавала, безвольно опустив
руки, запрокинув голову, но Белоцвету показалось, что она еще жива.
Место тишины, укрывавшей долину, занял несмолкающий шум. Вокруг Белоцвета шептали, смеялись, пели, рычали, неразборчиво болтали, пищали и посвистывали; гулко звенела земля под ударами копыт, шуршала трава под легкими шагами, трепет крыльев наполнял воздух.
Слабый золотистый свет, к которому уже привыкли глаза Белоцвета, сгустился, потемнел, в нем появились оттенки багряного, безжалостно подчеркивающие тени и углы. Можно было разглядеть мельчайшую травинку в венке
ланнон ши, за которой шел молодой мужчина, сжимая мертвой хваткой конец
ее длинного, расшитого шелком пояса, – судя по его одежде, он ходил за ней
уже сотню лет. Можно было пересчитать песчинки, которые пересыпал из ладони в ладонь неприятный на вид хогмен: у него на плече сидела сова, с клюва
которой что-то капало, а в его глазницах, похожих на окна в давно покинутом
доме, сидели детские – перепуганные, огромные, полные слез – глаза. Словом,
темнота, укрывшая долину, не скрывала ничего.
Волшебство, изнемогающее от своей избыточности, волнами прокатывалось
по долине. Постоянно вспыхивали минутные свары, то и дело кто-то визжал
или ревел; не было и намека на возможность порядка в этом хаосе.
Когда Белоцвет дошел до круга камней, он увидел, что там, посреди травяной
лужайки, сидит каменная жаба размером с корову, поросшая мхом и лишайниками, держащая в лапах огромный каменный же котел. Подойдя поближе, он
232

понял, что котел пуст. Хогмены вились вокруг него с горестными стонами,
всхлипывали и ныли.
-Это наш вечный котел, - сказал Остролист, кладя юноше руку на плечо и
разворачивая его к себе. – И он должен бурлить, истекать жизнью, а не иссыхать пустотой. Все хогмены нуждаются в воде из этого источника, в ней вся
наша жизнь. Если сегодня он не наполнится, хогмены ринутся в верхний мир,
чтобы хоть как-то подкрепить свои угасающие силы, как это уже сделали самые
нетерпеливые. – Король помолчал и добавил: - Это твой первый возможный
выбор.
-Люди не отдадут своего так легко, - ответил Белоцвет.
-Ты хочешь проверить, на что способны оголодавшие хогмены? – Король
удивленно поднял брови.
-Ни в коем случае. Каков второй выбор?
-Испокон века мы приносим жертву нашему источнику, чтобы кровь возродила его к новой жизни. Человеческая кровь, Белоцвет. Ничто в мире не сравнится с ее силой.
-Вы хотите, чтобы жертвой стал я? – Юноша изо всех сил старался не подавать вида, насколько ему страшно.
-Ни в коем случае. – Остролист махнул рукой, и два рослых, плечистых лесных духа с оленьими головами, украшенными ветвистыми рогами, гулко переступая копытами, отошли куда-то за пределы круга. – Ты мой наследник, Белоцвет. Ты – король безвременья. Ты сохранишь и защитишь страну-подхолмами, когда придет нам время уснуть.
В ответ по толпе притихших хогменов прокатилась волна вздохов и восклицаний.
-Здесь и без тебя есть люди, достойные стать жертвой. Выбирай. – И король
указал на группу жмущихся у высокого камня людей, то ли уже не испытывающих к своим хозяевам сильной привязанности, то ли отпущенных на прогулку
по особому случаю.
-Вот значит как. Я должен наполнить ваш вечный котел. – Белоцвет подошел
к пересохшему источнику, прикоснулся к прохладе каменного обода. – А ведь
меня этому как раз и учили, ваше величество. Наполнять вечный котел, чтобы
он жил и даровал жизнь другим.
-Так за чем дело стало? – Остролист неуловимо быстрым движением схватил
пролетавшего мимо визжащего фоллета и кинул его в рот. Пережевывая еще
брыкающегося подданного, король жестом приказал мускулистому сильвану
вытащить кого-нибудь из людей к котлу. – Что? Тебя удивляет, что я утолил
свой голод? Может, ты предпочтешь, чтобы я насытился кем-то из них? - И он
указал на сидящих у ног дриады девочек-близнецов. Девочки кутались в зеле233

ные волосы своей хозяйки и выглядывали из них, настороженно блестя глазами. Их собственные волосы, золотые как солнце, были заплетены в несколько
десятков переплетенных между собой косичек, связывающих девочек друг с
другом.
-Ваше величество. – Белоцвет говорил тихо и быстро. – Я знаю, что в вашем
обычае испытывать людей. И я знаю, что необязательно выбирать из двух зол.
Если поискать, всегда найдется и третье. Каков мой третий выбор?
-Третий выбор? – Переспросил король. Внезапно он прянул вперед, его лицо
застыло вплотную к лицу Белоцвета, и он зашипел как разозленная гадюка.
-Есть и третий выбор. Не думаю, что он придется тебе по вкусу. Ты ведь мечтаешь вернуться наверх, не так ли? Думаешь, поцарствуешь здесь и вернешься
к своему предназначению? Но для этого ты должен остаться тем, кто ты есть –
Амадеем. А потом уже Белоцветом. И тот, и другой живут в тебе, но если ты
утратишь одного – изменится и второй. Белоцвет нам нужен живым. Но ты можешь отдать нам Амадея. Принеси в жертву его.
И Остролист отпрянул, отступил от юноши и встал в стороне, тяжело опираясь на посох. И если до этого он казался Белоцвету вполне мирным мертвецом,
достойным и даже дружелюбным, то теперь багрово-золотой свет обострил его
и без того крючковатый нос, заложил глубокие тени под глазами, провалил рот.
В безучастных до этой минуты глазах Остролиста загорелись голодные огни, у
его ног толклась свора гончих псов, похожих на ожившую падаль, и с ужасом –
но и с восторгом - юноша понял, что перед ним сам предводитель Дикой Охоты, король слуа, алчный, ненасытный мертвец.
Белоцвет огляделся. На него были устремлены сотни глаз, лихорадочно блестящих, одинаково нечеловеческих, застывших на грани безумия. Он видел
сотни ртов, роняющих слюну, перекошенных, пересохших, жаждущих. Тяжелое дыхание хогменов окатывало его волнами то болотного тлена, то речной
тины, то сырой земли. Они все ждали его решения, ждали из последних сил, и
преграда, отделявшая их от превращения в проклятие для мира людей, стала
тоньше паутинки.
-Вы и раньше не были благословением. – Белоцвет преодолел оцепенение и,
отойдя в сторону, наклонился над сбившимися в стайку цветочными феями,
плачущими и трясущимися от страха как овечьи хвостики. Юноша осторожно
погладил по кудрявой голове одну из фей, одетую в пышные юбки из пионовых
лепестков. – Но мир не сможет существовать без вас. Во всяком случае, я в таком мире жить не хочу.
Он встал и обратился к королю.
234

-Я сделал свой выбор, выше величество. Амадей прожил не долгую, но в общем неплохую жизнь, и я готов расстаться с ним. Никто не скажет, что Белоцвет, наследник Остролиста, начал свое царствование благодаря тому, что убил
невинного. Мне было интересно быть человеком. Возможно, быть хогменом не
хуже.
Остролист выслушал юношу и поднял руку, призывая к тишине своих сородичей, захлебывающихся от услышанного.
-Ты не разочаровал меня, мальчик. Воистину королевское решение. Расплачиваться за свой выбор самому, не перекладывать свои слова в чужой рот, принять кровь на своих руках. Я помогу тебе.
Повинуясь нескольким отрывистым словам, брошенным королем в сторону,
двое оленеголовых вернулись в круг, неся тяжелое зеркало в костяной оправе.
Они поставили его на траву перед Белоцветом.
-Смотри и вспоминай. – Прошептал король на ухо юноше. – Вспоминай все,
что любил Амадей. Что причиняло ему боль. Что трогало его сердце. Чем был
он сам.
Белоцвет заглянул в стеклянную, подернутую дымкой глубину зеркала. Оттуда на него вопросительно смотрел белоголовый юноша, черты лица которого
постоянно расплывались, да и фигура то и дело пропадала из виду. Но с каждым воспоминанием, вызванным к жизни памятью Белоцвета, его зеркальный
двойник становился все ярче и отчетливей. И вот, когда стоящий за стеклянной
стеной Амадей сам по себе улыбнулся Белоцвету, поправляя распахнутый ворот рубахи, Белоцвет, повинуясь безотчетному порыву, протянул ему руку. И
тот ухватился за нее и вышел из зеркала.
Они стояли друг напротив друга, похожие и разные, дыша в такт, но чувствуя
каждый по-своему.
-Белоцвет…
Юноша нехотя обернулся: король протягивал ему каменный нож, широкий у
основания и резко сужающийся к концу.
-Ты выбрал. Нет больше времени ждать. Нам нужна эта кровь, Белоцвет.
Кровь! – Последнее слово Остролист прошипел оскаленным ртом, похожим на
капкан.
Белоцвет поклонился королю и взял нож. Поначалу он дрогнул от его непривычной тяжести, но затем как-то сразу успокоился, перехватил нож поудобнее
и вернулся в центр круга. Остролист остался стоять у него за спиной.
Юноша встал напротив своего человеческого двойника; тот смотрел на него,
улыбаясь, будто не замечая вокруг себя полчищ хогменов, сдерживающихся из
последних сил. И то сказать – люди умеют не видеть того, что не укладывается
235

в их представления о мире, что выпадает из привычной обоймы впечатлений.
Белоцвет положил левую руку на плечо Амадею. «Только бы он молчал, мелькнуло у него в голове, - ради всех богов, пусть он молчит!»
-Кто ты? – Удивленно улыбаясь, спросил Амадей. – И почему…
Договорить он не успел. Белоцвет, крепко сжав его плечо, вонзил жертвенный нож Амадею в горло, туда, где бьется нетерпеливая, неугомонная жилка.
Как только каменное лезвие вошло в плоть человека, Белоцвет почувствовал,
как ледяная волна накрыла его с головой. Он устоял лишь потому, что падающее тело Амадея поддержало его. Никогда в жизни не ощущал он такого холода, даже когда замерзал в ноябрьском лесу; силы уходили из него как вода в песок, тяжело стало дышать, свет померк в глазах – он замерзал насмерть. И лишь
пальцы правой руки горели от теплой, рвущейся на волю крови. Где-то далеко,
кажется, на краю мира, раздавались ликующие вопли, разрываемые рыком и
визгом.
Оленеголовые лесные духи разомкнули последнее объятие человека и хогмена. Один из них поддерживал едва стоящего Белоцвета, второй подхватил Амадея и понес его к мертвому источнику. Там он осторожно положил тело на дно
котла, как в купель, и отошел назад.
Мертвая тишина воцарилась в сердце Вечной Долины. Казалось, хогмены не
смели не то что дышать, даже сердца их замерли, чтобы не нарушить молчания
смерти, приводящей жизнь. В этой тишине звук прибывающей воды оказался
оглушающим, этот шелест вихрем пронесся по толпе хогменов, заставляя их
падать ниц. Источник ожил и наполнялся так стремительно, что уже через несколько минут вода выливалась через край каменного котла, ручейками текла
по траве. А на дне плавало тело жертвы, и казалось, что человек превратился в
цветок, в котором перемежались багровые и белые лепестки.
-Белоцвет.
Юноша, поддерживаемый лесным духом, открыл глаза и попытался стоять
твердо. Перед ним был король Остролист, и он протягивал ему выточенный из
черного хрусталя кубок, наполненный живой водой.
-Пей. Ты первый.
И, не дожидаясь пока Белоцвет возьмет кубок, король прижал его к губам
юноши и наклонил.
Белоцвет пил, жадно глотая холодную воду со сладко-соленым привкусом
крови. С каждым глотком силы его прибывали, прояснялось сознание, и что-то
новое входило в его сердце. Он выпил половину поднесенного королем, который проглотил оставшееся.
-А теперь – пейте все. – Негромко сказал Остролист. – Белоцвет, ты окажешь
нам честь?
236

Все тот же лесной дух протянул юноше деревянную плоскую чашу, которой
было удобно зачерпывать воду из котла, который уже бурлил, и пенился, и
брызгал во все стороны как гейзер. Белоцвет отдал духу жертвенный нож и взял
чашу. Подойдя вплотную к источнику, он погрузил ее в воду, вынул и, не глядя,
выплеснул все в подставленный кем-то берестяной сверток. Раздались полные
зависти вопли, и счастливая хозяйка свертка поспешила выпить всю пожалованную ей удачу. Белоцвет засмеялся. Он вновь и вновь зачерпывал воду, разливал ее по каменным, слюдяным, аметистовым, костяным кубкам, зачерпывал
полные пригоршни и разбрызгивал их на толкущуюся в воздухе мелюзгу, захлебываясь, пил сам. Кто-то из особо настырных и малорослых хогменов не
устоял на каменном ободе и свалился в источник, Белоцвет выудил его и под
общий хохот заставил выпить полную чашу, после чего жадина попросту уполз
на четвереньках. В воздухе звенел пронзительный смех, сверкала водяная завеса.
Не все хогмены добирались до вечного котла. Многие пили из текущих по
траве ручьев, плескались в лужах рядом с разомлевшими лягушками и ящерицами, валялись на мокрой траве, выставив напоказ свои телеса. А к источнику
все подходили и подходили; воду пили, зачерпнув узкой ладонью, погрузив в
нее звериную голову, наполнив причудливые стеклянные сосуды.
-Эй, виночерпий! – Белоцвет оглянулся. Несколько ламий и водяная, очень
похожая на ту, что встретила их с королем в подземном лабиринте, только на
этот раз не с рыбьим хвостом, а на двух весьма длинных ногах, затеяли танцы
неподалеку от круга камней. Судя по их мокрым волосам, они уже успели не
раз приложиться к источнику, и поэтому их веселье было не удержать.
Белоцвет отыскал глазами короля. Тот сидел на траве, опираясь спиной на
самый высокий камень в круге, и пил из своего черного хрустального кубка. На
лице его застыла блаженная улыбка, глаза были закрыты, а у ног лежал Цикута.
-Самое время, - решил Белоцвет. Он пустил деревянную чашу плавать по воде, оттолкнул высокого, тонкого слуа, лакающего прямо из котла, лязгая зубами. Слуа покорно убрался, а Белоцвет ухватился руками за края и, наклонившись, погрузился по плечи в кровавую воду. Потом он резко выпрямился, разбрызгивая тяжелые капли с волос, запрокинул голову и закричал. Ничего человеческого не было в этом крике, так могла кричать хищная птица, камнем падающая на свою жертву, или же обозленный зверь. Темная душа леса смотрела
глазами Белоцвета, вырывалась криком из его вздрагивающего горла, темная
лесная кровь переполняла его сердце.
Белоцвет оглядел притихших хогменов, оскалился, кинул пригоршню воды в
стайку фей, и направился к танцующим.
237

-Что за танцы под хлопанье в ладоши? – Спросил он у одной из ламий, украсившей волосы и грудь светляками. – Где наши хваленые музыканты?
-Пьют, - со смехом ответила она. – И к тому же наши музыканты в подметки
не годятся человеческим. Так что… - и она огляделась, постукивая мелкими
острыми зубками.
-Вот он! – Тонкий пальчик указывал на жмущегося в тени парня, прижимающего к себе волынку. – А ну, выходи! Я тебя поймала! И тебя! И тебя!
Ламия тыкала пальцем в стелющихся по земле людей, у каждого из которых
были музыкальные инструменты – флажолеты, ребеки, цимбалы. Они вставали
и покорно подходили к ней, бредя нога за ногу, будто во сне. Когда их набралось человек шесть, она решила, что этого хватит и махнула им рукой – мол,
играйте. Перепуганные музыканты задудели кто во что горазд, заглушив на минуту даже рев минотавров.
-Э нет, так не пойдет. – Белоцвет решительно отнял у одного из пленников
страны-под-холмами пастушью дудочку, повертел ее в пальцах и, вспомнив
что-то уже неизмеримо далекое, поднес к губам и заиграл весенний напев, простой и нежный, песню, вслед за которой приходит лето. Музыканты прислушивались, лица их светлели, они переглядывались и постепенно, один за другим,
подхватывали мелодию.
-Так-то лучше. – Одобрил Белоцвет, возвращая дудочку человеку. – Но сегодня мы хотим другой музыки. Нежности оставьте на потом. Мы желаем веселиться, не так ли, красавица? – И он схватил ламию за сверкающие волосы,
притянул к себе, поцеловал и оттолкнул. – Играйте! И смотрите, играйте хорошо… а не то я вас съем!
И он захохотал, потешаясь над похолодевшими от ужаса людьми.
Музыканты как могли справились с волнением и уже через минуту над долиной стоял гул развеселой, залихватской мелодии, толкающей в пляс. Белоцвет
подхватил водяную деву, раскружил ее, двинулся дальше, а она все цеплялась
за его пояс своими мокрыми, длинными пальцами. За нее ухватился козлоногий
сильван, а за длинные пряди его шерсти цеплялась ланнон ши в венке набекрень. Белоцвет танцевал, проходя по долине, и все хогмены спешили присоединиться к нему. Танцующие двигались причудливой вереницей, свивались в
кольца, расходились и вновь сближались. Белоцвет уводил их все дальше от источника, на край долины, и вскоре толпа у круга камней поредела, а потом и
вовсе иссякла. По всей долине мерцали огни, в отчаянном веселье заходилась
музыка, воздух дышал послегрозовой свежестью и силой.
Король-мертвец приоткрыл глаза. Тут же Цикута вскинул голову, заглядывая в лицо хозяину.
238

-Лихой парень попался. – Остролист погладил пса по голове. – Наконец-то
можно будет уснуть спокойно. Я не забыл, Цикута. Сейчас все исправим.
Король негромко позвал кого-то, и из темноты вышла девушка в длинном
белом платье и в шапочке-колокольчике на темноволосой голове. Она была
очень хороша даже для себе подобных, но что-то в прищуре ее темных глаз заставляло думать о скорейшем отступлении, в котором не было позора, только
желание остаться в живых.
-Мы снова живы, ваше величество. – Госпожа цветов подошла к кипящему,
переливающемуся через край котлу, зачерпнула немного воды узкой ладонью,
сделала маленький глоток и облизала розовые губы. – Какой щедрый дар, давно такого не было.
-Осталось немного прибрать за собой. – Остролист поднялся и подошел к
ней. – Я не хочу, чтобы мальчик расстраивался. Он меня забавляет.
-Разумеется. – Девушка окунула в воду ладонь и что-то прошептала над нею,
роняя капли с пальцев. Буря в котле несколько поутихла, и темная от крови вода посветлела. Стало видно тело, застывшее на каменном дне.
Остролист стукнул посохом по стенке котла, и каменная жаба, испокон века
державшая его в своих лапах, открыла глаза и утробно, гулко квакнула. Потом
она поставила котел наземь, склонилась над ним, выудила тело жертвы и подняла его над водой. В мокрой перепончатой лапе лежал мертвый юноша, смуглый и черноволосый, его лицо закрывал полураспустившийся венок из ядовитых цветов дурмана. Жаба подержала его с минуту на весу, а затем разинула
пасть и проглотила легко, как муху. После этого она вновь вцепилась обеими
лапами в котел, села на прежнее место, закрыла глаза и погрузилась в сон, из
которого ее вырвала воля Остролиста.
-Вот и все. – Усмехнулась госпожа цветов. – Коварство хогменов не знает
предела.
-Воистину. – Кивнул Остролист. – Так же, как и сила человеческой веры. А
он поверил… Ты видела, как он поверил!
-О да. Какое прекрасное безвременье нас ожидает, ваше величество.
Помолчав, госпожа цветов спросила, невинно улыбаясь:
-А вы не боитесь оставлять его на своем троне? Такого… молодого, сильного… и он явно понравился вашим подданным.
-Не боюсь. – Остролист недобро посмотрел на девушку. – А вот за тобой я
прослежу лично. Чтобы ты не просыпалась раньше времени, и не лезла туда,
где тебе не место. Довольно. Я устал скучать. Я так давно не охотился, что люди посмели позабыть рог Дикой Охоты. Пора им напомнить, что бывает с теми,
кого настигают мои псы. А ты ступай и проследи, чтобы негодницы ламии знали свое место и не слишком навязывались мальчику.
239

-Повинуюсь, ваше величество, - госпожа цветов поклонилась, скрывая гримасу, исказившую ее личико.
Остролист снял с пояса рог, украшенный резьбой, поднес его к губам и затрубил. Тоскливый, злобный вой пронесся над долиной, и в ответ ему залаяли,
приближаясь со всех сторон, гончие псы. Из расщелины в камне заструился серый дым – Дурной Сон, королевский конь, явился на зов хозяина. Остролист
сел верхом и вновь затрубил, а когда он опустил рог, Дурной Сон прянул вперед и вверх, унося Остролиста на вершину холма, а оттуда – в ночное небо над
миром людей.

Бойся тихих голосов, шепчущих из темноты,
Не ходи дорогой старой, коль ее не знаешь ты,
Бойся всплеска за спиной, смеха из морских глубин,
И ребенка с золотыми волосами береги.
Но всего сильнее бойся ночью темной, грозовой,
Оказаться в чистом поле и услышать злобный вой,
И увидеть, как Охотник скачет гончей своре вслед.
Потому что от Охоты никому спасенья нет.

240

Глава третья, в которой герой попадает в лабиринт
Белоцвет проснулся. Еще минуту назад ветер сновидений нес его, невесомого
и свободного, в неведомые дали; но все полеты заканчиваются, не был исключением и этот. Нехотя, с трудом Белоцвет приоткрыл глаза, оглядывая себя и
ближайшее окружение.
Он лежал, положив голову на поросшую коротким золотистым мехом спину
сильвана, спящего мертвецким сном. К правому его боку прижималась темноволосая ламия, растерявшая все свои цветочные гирлянды, а к левому – дриада,
на которой из всего ее роскошного лиственного одеяния остался лишь браслет
из красных ягод шиповника. На животе Белоцвета мирно посапывала обнявшаяся парочка эллилов, их стрекозиные крылышки то приподнимались, то опадали, разбрасывая радужные пятна света. А в ногах похрапывал кто-то, больше
всего похожий на кучу войлочных ковриков. Осторожно приподняв голову, Белоцвет оглядел себя: он был совершенно гол, что было в общем не удивительно, но цел и невредим. Привстав на локте, юноша убедился, что насколько хватало его глаз, вокруг было то же самое – хогмены вповалку спали на земле беспробудным сном, который накрывает особо постаравшихся гуляк. Было тихо,
вчерашнее исступление ушло, уступив место всеобщему умиротворению. С тихим вздохом Белоцвет опустил голову на теплую спину сильвана.
-Доброе утро. – Шеш вполз на грудь хозяина, легко огибая спящую парочку.
– Если ты собрался дрыхнуть здесь и дальше, я тебя разочарую. Вставай, пора
идти занимать престол. Его величество желает отправиться на отдых. Давай,
скидывай этих бездельников и пошли.
-Что, вот прямо так?.. – Хриплым голосом спросил Белоцвет. – Как-то неподобающе я одет, не находишь?
-Чтобы удивить Остролиста, нужно что-то посолиднее голой задницы, - ядовито ответил Шеш. – В башне вся твоя одежда, не бойся. Ну, вставай уже!
Белоцвет осторожно перенес и ухом не ведущих эллилов наземь, высвободил
плечо из-под головы дриады, подтянул колени и встал, с трудом удерживая
равновесие. Постояв с минуту, он медленно двинулся вперед, перешагивая через тела спящих хогменов.
-Это и есть тот самый сон?
-Пока еще нет. – Фыркнул змей, оплетая плечо юноши. – К вечеру проспятся,
придут в себя и отправятся восвояси, каждый к своему месту. Там и будут зимовать.
-Посреди лета?
241

-Это у людей лето. А у нас зима. Смотри, куда ноги ставишь. Чуть на стуканца не наступил.
Медленно, пошатываясь, Белоцвет вышел из лощины, где провел часы, незабываемые уже по той причине, что любая попытка вспомнить хоть что-то отзывалась звоном и болью в его голове. Свет небес страны-под-холмами снова был
теплым, королевская башня все так же возвышалась по правую руку, и он пошел к ней, поминутно чертыхаясь, поскольку уже давно отвык ходить босиком.
В башне его ждала ванна, стоящая у жарко натопленного камина, чистая
одежда, разложенная на сундуке; вообще обстановки в комнате прибавилось,
появился даже гобелен на стене. Белоцвет поспешно залез в ванну, погрузился с
головой в горячую воду и замер, пытаясь собрать себя воедино. Убедившись в
бесплодности этих попыток, он вынырнул, положил голову на край и открыл
глаза.
-Шеш, я в жизни так не напивался. – Покаянно произнес Белоцвет. – Эта вода… вино рядом с ней просто вода.
-Да уж, ты себя показал. – Змей неторопливо плавал над животом хозяина. –
Разговоров на сто лет хватит. Даже сильваны утерлись, когда ты дриаду…
-Не надо! – И Белоцвет снова погрузился с головой, но тут же поднялся и с
любопытством переспросил: - А что было-то?..
Вместо ответа змей с невыразимым бесстыдством подмигнул юноше и показал ему свой дрожащий раздвоенный язык.
-У меня все болит, - пожаловался Белоцвет, садясь в ванне.
-Немудрено, после таких-то трудов, - ядовито посочувствовал змей, выползая
из воды. – Все, хватит тут рассиживаться. Отмывайся, одевайся и марш к королю. Я тебя там подожду.
Белоцвет крикнул ему вслед, что думает о бессердечии змей вообще и своего
фамилиара в частности, и принялся смывать морской губкой грязь со своих ног,
кровь с царапин на плечах, мох и песок, налипшие повсюду. Обсушившись у
огня, он переоделся в чистую одежду, смог выпить немного ягодного отвара и
направился по лестнице вверх, в королевскую усыпальницу.
Остролист ждал его, стоя у окна. Когда Белоцвет вошел в комнату, король
повернул голову и ободряюще кивнул ему.
-Рад видеть тебя. – Остролист сел на широкий каменный подоконник, указав
юноше на соседний. – Садись.
Он помолчал и негромко произнес:
-Мало того, что ты вернул нам жизнь, Белоцвет, ты и нам смог подарить
праздник. Нечасто хогменам выпадает так повеселиться.
-А люди не жадничают на веселье, - не подумав, ответил юноша, и замолчал.
242

Они сидели, глядя на тихую Вечную Долину, король спокойно, Белоцвет –
все более волнуясь.
-Я хотел спросить, - наконец заговорил он, - кто я теперь? Хогмен? Человек?
-Ты был идеальным полукровкой, Белоцвет, - ответил Остролист. – А теперь
с каждым днем ты все больше будешь становиться хогменом. Ты сам, собственноручно, убил свою человеческую половину, отдал свою красную человеческую кровь. Ее память еще сильна в тебе, и ты будешь чувствовать ее какоето время. Потом она ослабеет и отпустит тебя. Хогменская же кровь, напротив,
начнет брать свое – и чем дальше, тем больше. Будь осторожен со своими новыми возможностями, чтобы они не наскучили тебе раньше времени.
-Значит, я уже не вернусь наверх?
-Почему же? – Удивился король. – Ты свободен, Белоцвет. Свободен более
чем когда бы то ни было. Поднимайся к людям сколько тебе угодно. Смотри, и он указал на простирающиеся перед ними земли. – Каждый круг камней или
просто камень, каждый холм и каждое дерево здесь – это входы в верхний мир.
Многие мои подданные предпочитают спать именно там, и как только придут в
себя, отправятся каждый своим путем и на свое место. Кто-то остается спать
внизу, но только совсем уж тяжелые на подъем. И тебе путь наверх открыт. Но,
разумеется, не человеком. Сам понимаешь – то, что забрали хогмены, сами боги
не вернут.
-Вот как. – Белоцвет выдохнул с некоторым облегчением. – Значит, в скором
времени все уснут в своих холмах, а я останусь охранять ваш покой и сон. Король-ночной стражник.
Остролист засмеялся.
-А разве самое интересное происходит не в ночную стражу?
Все еще смеясь, он снял со своей головы костяной обруч, украшенный белыми искрами кристаллов, и надел его на Белоцвета.
-Твое царствование началось, король безвременья. Да будет оно достойным.
Остролист встал и направился к своему каменному ложу; сделав несколько
шагов, он обернулся.
-Я оставляю тебе Цикуту. Решишь отправиться наверх – бери его с собой,
особенно на первых порах. Раз уж ты распростился с железом, он тебе послужит не худшей его заменой.
Белоцвет промолчал. Украдкой он прикоснулся к костяному обручу – тот
был легок, плотно, но ненавязчиво обхватывал голову; словом, на первых порах
корона не показалась ему тяжелой. Остролист поставил свой посох в изголовье,
лег и со вздохом вытянулся на каменной плите, закрывая глаза.
-Ваше величество, - подал голос новый король.
-Что? – Не поворачивая головы, спросил засыпающий.
243

-Хороших снов, - искренне пожелал ему Белоцвет.
Остролист улыбнулся в ответ и уже через несколько минут погрузился в глубокий сон. Белоцвет еще недолго посидел в усыпальнице, а потом вышел,
плотно прикрыв за собой дверь.
И потянулись долгие, похожие друг на друга дни. Поначалу Белоцвет с интересом рыскал по долине, пытаясь узнать свое пусть небольшое и временное, но
все-таки королевство. Какое-то время это его развлекало, но в итоге любопытство иссякло, уступив место спокойному и скучному знанию. Спящие хогмены
не представляли никакого интереса, поскольку не реагировали вообще ни на
что; они словно оцепенели в своем сне. На голове одного из них Белоцвет както выстроил каменную пирамидку и потом швырялся в нее камешками, пока
Шеш не пристыдил его. Некоторых подданных, которые вросли в землю по самые брови или плавали в водяных пузырях, парящих над болотистой низиной
на западе долины, ему и самому было неловко тревожить.
Немногие встреченные им люди испуганно жались к своим бесчувственным
хозяевам и на обращения Белоцвета никак не отвечали, пряча лица, поэтому в
скором времени он потерял и без того невеликий к ним интерес. А поскольку
незримые слуги исправно таскали из верхнего мира все, в чем он пока еще
нуждался, новоявленному королю ни о чем не приходилось беспокоиться.
Вопреки ожиданиям, книг в сторожевой башне, когда-то по незнанию поименованной дворцом, не набралось даже десятка. Это были ветхие, рассыпающиеся в прах фолианты, половина из которых к тому же была написана на неизвестном Белоцвету наречии. Прочитать ему удалось пару дневников, повествующих о незавидной судьбе кавалеров, увязавшихся за прекрасными ланнон
ши. Поначалу они писали восторженно, захлебываясь своим счастьем, потом в
их записи прокрадывалась скука, а в конце концов пишущие теряли отчетливое
представление о себе самих и совсем выцветали, становясь безмолвными тенями. Еще одна понятная Белоцвету рукопись принадлежала кому-то из прежних
королей безвременья, но самые интересные страницы – последние – были вырваны. Словом, книг хогмены не жаловали, как, впрочем, и многого другого,
милого сердцу людей; не было у них ни картин, ни роскошных зданий, да что
там, они даже поесть как следует не умели, так, создавали видимость.
В стране-под-холмами не происходило ровным счетом ничего, и через месяц
Белоцвет понял, что еще немного – и он завоет от тоски. Или пойдет напрашиваться в гости к леди Терновник.

244

Он вышел из сторожевой башни ранним вечером, когда свет золотых облаков
был еще прозрачен, а на траве уже лежала обильная роса, огляделся вокруг и,
ни к кому не обращаясь, спросил:
-Кто я и что здесь делаю?
-Ты – олух, и теряешь драгоценное время. – Ответил ему фамилиар, подняв
голову из-за плеча. – Ну что, теперь-то тебе понятно, почему твой народ с таким постоянством наведывается в верхний мир? Если бы не люди, мы бы тут со
скуки передушили друг друга еще в начале времен. Так что не будь дураком,
твое величество, ступай прогуляйся, пока умом не тронулся.
-Ишь ты, советчик выискался. – Белоцвет ласково провел пальцами по змеиной голове. – Помнится, как-то мне уже советовали вот так прогуляться… а
кто это был? Тот старик солдат, который учил меня драться на ножах? Или старуха с циморилом, у нее еще такие злые глаза были… Не помню. Шеш, я действительно не помню.
Белоцвет прислушался к себе – нет, страшно ему не было несмотря на то, что
воспоминания ускользали от него, сыпались из рук как сухие горошины, и разбегались кто куда. Он еще помнил Амадея, его труды и дни, но каждый час в
стране-под-холмами уносил частицу этой памяти, и Белоцвет провожал ее без
сожалений.
-После ритуала в моем королевстве не случилось ничего, что было бы мне по
сердцу. Мне скучно, Шеш.
-Да? А кто в этом виноват? – Фыркнул змей. – Ходишь тут как тень потерявшаяся, как прихвостень какой-нибудь захудалой ламии! Что с того, что твои
подданные спят, неужто во всем верхнем мире не найдется никого тебе – как ты
сказал? – по сердцу?!
Белоцвет задумался. Из тихо остывающих глубин человеческой памяти поднялся образ, который был теплом, защитой и, пожалуй, даже спасением. Юноша улыбнулся и махнул рукой, подзывая лежавшего у порога серого пса с
мертвыми глазами.
-Цикута, а не проведать ли нам твоего брата?
-У меня нет братьев. – Не поднимая головы, ответил пес. – В своре каждый
сам за себя.
-А когда из всей своры остался ты один, как сейчас? Будет тебе, нам давно
пора наведаться наверх. И я уверен, что Живоглот твоих кровей. Заодно узнаю,
почему он так задержался наверху.
-Это и так известно, - демонстративно зевнул пес, раскатав язык темнокрасной дорожкой. – Подранков хозяин всегда бросает, слабаки Дикой Охоте
не нужны. Твой выжил, вытравил скверну и предпочел снова прибиться к людям.
245

-Вот у него и спросим. – Тоном, не терпящим возражений, ответил Белоцвет.
– Хватит, засиделся я здесь.
-Так тебя за этим сюда и привели, разве нет? – Цикута, не вставая, вытянул
вперед длинные, мощные передние лапы, царапая когтями камень.
Белоцвет, уже шагнувший в травяные заросли, обернулся и посмотрел на пса
долгим, тяжелым взглядом, чтобы тот понял, чьему внуку пытается перечить;
юноша чувствовал, как холодеет воздух и поднимается ветер, как начинает хрустеть инеем трава у его ног. Он оскалился и провел языком по зубам – так и
есть, ему не почудилось: они заметно заострились. Молодой король злобно засмеялся и небрежно щелкнул пальцами, подзывая пса.
-К ноге. – И, не оглядываясь, пошел прочь от башни.
Этот камень он заприметил давно, в самом начале своего одинокого бдения в
долине. Белоцвет узнал его, слишком часто приходилось ему ставить на его
плоскую вершину корзину с мокрым бельем. Камень прятался у склона холма,
идти до него было всего ничего. Поначалу Белоцвет даже хотел подняться в
верхний мир именно отсюда, но интерес к вечной долине оказался сильнее, и на
какое-то время король безвременья забыл о мире людей; кроме того, он опасался, что не сможет перемещаться так же легко, как чистокровные хогмены. Однако сейчас он даже не думал о том, что этот путь может оказаться закрыт для
него, а просто подошел вплотную к камню и шагнул влево.
-Удивительно. – Нарушил недолгое молчание Белоцвет. – Я и забыл, какое
здесь небо.
Он стоял в той самой рощице, по правую руку от него бежал ручей, подпрыгивая на камнях, в воздухе разливались запахи спелого, настоявшегося лета. И
над всем этим простирался высокий, светлый, пронизанный солнечными лучами купол небес.
-Какое небо… - повторил юноша, зачарованно глядя вверх.
Тишину нарушил мальчишеский голос; какой-то малец, подбадривая себя
призывами «а ну, давай!» и «эгей, да я силач!», шел в сторону ручья, таща за
собой волоком что-то тяжелое.
-Мокрое белье, чтоб ему провалиться. – Белоцвет отступил в тень, проведя
перед собой рукой, будто задергивая занавес. – Постояльцы тетки Стафиды любят спать на чистом.
К ручью вышел паренек лет двенадцати, оттянувший себе все руки здоровенной корзиной. Отдохнув несколько минут, он прицепил белье к веревке, привязанной одним концом к дереву, лежащему поперек ручья, и принялся осторожно опускать его в воду. Когда мальчик двинулся вверх по течению, чтобы ручей
246

как следует выполоскал выстиранные простыни, из рощицы по его следам вышел здоровенный пес серой масти.
-Живоглот… - прошептал Белоцвет, расцветая такой улыбкой, что змеиное
сердце его фамилиара заныло от ревности, будто в него вонзили ржавое сапожное шило.
Пес вздрогнул и застыл на месте.
-Эй, дружище, ты чего встал? - Паренек махнул рукой. – Иди сюда, у меня
пирог есть.
Живоглот медленно направился в сторону мальчика, но есть не стал, сел вполоборота к деревьям и ждал, пока тот не выполощет белье, не сложит его в корзину и не уйдет достаточно далеко. Только после этого он, не торопясь, подошел к камню и замер.
-Живоглот, - повторил Белоцвет, выходя на свет. – Здравствуй, друг.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, после чего Белоцвет, опустившись на колени, обнял пса за шею, а тот положил голову ему на плечо и
блаженно закрыл глаза. Они просидели так долго, пока Шеш не завозился в рукаве Белоцвета.
-Хватит тискаться, вы! Я надышался псиной вволю, ну хватит уже!
Белоцвет устроился в тени, прислонившись спиной к камню, Живоглот положил голову ему на колено, так, чтобы юноша мог чесать его за ухом.
-Как вы тут без меня?
-Я скучал. – То, что мысли пса отозвались эхом в его голове, Белоцвета совсем не удивило. – И люди тоже. Тебя вспоминают. Часто.
-А как этот парнишка?
-Хороший. Твоих способностей нет, но неплох. А ты? Как ты к ним попал? –
И Живоглот покосился на Цикуту, молча сидевшего поодаль. – Ты знаешь, кто
он?
-Знаю. – Пальцы Белоцвета успокаивающе погладили сморщившийся песий
нос. – Я у них король, так уж вышло. Ненадолго, но по-настоящему. – И он показал на костяной обруч, к которому уже успел привыкнуть.
-И ты им поверил? – В глазах Живоглота мелькнуло недоумение.
-Пришлось. – И продолжая гладить пса, юноша рассказал ему обо всем, что
приключилось с ним после того, как он уехал вслед за принцем в Трискелион. –
Так что сам видишь, отказаться я не мог. Живоглот, ты пойдешь со мной?
-Если позовешь – пойду. Только сам подумай, куда им без меня. Старик в последнее время сдал. – И пес виновато опустил глаза.
-И это ты называешь верностью? – Подал голос Цикута.
247

-Именно это. – Оборвал его Белоцвет. – Я не хозяин Живоглоту, я лишь
младший в его стае. Ты прав, дружище, прости, что смутил тебя. А вы действительно из одной своры?
-Да, и это не делает мне чести, - спокойно ответил пес.
-Меня тошнит от твоей домашней вони, - презрительно обронил Цикута. –
Как можно было променять Дикую Охоту на то, чтобы сторожить курятник?
Ты позор своры, Живоглот.
-А ты позор всему нашему роду.
-Довольно, прекратите грызню! – Шикнул на псов Шеш, выставив голову из
ворота рубашки хозяина. – Каждый хорош на своем месте. Подбери свою
спесь, Цикута, она у тебя по земле волочится, не ровен час, наступишь. Если бы
не Живоглот, не было бы нам такого короля безвременья, потому как сгинул бы
он тут без его пригляда. И притащили бы нам опять перепуганного насмерть
человечка с жидкой кровью, тоска, да и только! А ты, Живоглот, не забывай,
откуда пришел и кем был. Если бы не выучка Остролиста, на что бы ты был годен, а? Все, вы как хотите, а я домой собрался. Белоцвет, ты что задумал?
-Я хочу взглянуть на них, - ответил тот, вставая. – Не бойся, одним глазком.
Посмотрю и уйду.
И он направился в ту сторону, куда ушел мальчишка с корзиной белья. За
ним шли оба пса, один по левую, другой по правую руку. Шеш забранился было, но быстро смолк, как только Белоцвет обмолвился о том, что в кармане у
него пара леденцов. Змей тут же переполз поближе к лакомству и затих.
Белоцвет уверенно шел знакомой дорогой и вскоре оказался позади постоялого двора, притихшего в жаркий полдень. Освобожденная от упряжи лошадь
дремала под навесом, курицы лениво копошились в пыли, из открытого окошка
второго этажа доносился женский смех. Белоцвет медленно пошел вокруг дома.
Подойдя к распахнутому окну кухни, он заглянул в него, не опасаясь быть замеченным. И замер.
Он простоял так не меньше получаса. Там, на кухне «Копченого хвоста», не
происходило ничего особенного. Сама тетка Стафида, по-прежнему черноволосая и статная, сидела у стола и толкла в ступке перец. Рядом с ней стояла
огромная миска с тестом, и этот теплый, пшенично-золотистый запах лишил
Белоцвета остатков воли. А с противоположной стороны стола Горча не спеша
раскатывал основу для открытого пирога; старик все еще был не по зубам времени, и если и постарел – то лишь самую малость. Белоцвет смотрел на него и
чувствовал, как к сердцу подбирается что-то почти позабытое, оно же поднималось к его глазам и немилосердно щипало их. В его ладонь ткнулся холодный
нос Живоглота.
248

-Уходи, - выдохнул Белоцвету на ухо Шеш. – Пока не поздно, уходи. Это
больше не твой мир и не твой народ. Не смей тосковать, уходи.
И змей сильно укусил хозяина за ухо, поскольку тот не обратил на его слова
ни малейшего внимания.
-Ты!.. – Белоцвет схватился за ухо. – Ну спасибо тебе… скотина бездушная.
Он с трудом отвел глаза от кухонного окна и медленно повернул прочь от
дома. Живоглот проследовал за ним и остановился лишь возле камня.
-Я буду тебя ждать. – Холодные глаза потеплели на миг и вновь остекленели,
обратившись на Цикуту. – Слушай, ты. По праву того, кто был вожаком стаи
Остролиста до тебя, я прошу – береги Белоцвета. Ты мне за него отвечаешь
всем, что у тебя еще осталось.
-Хозяин уже приказал мне оберегать короля безвременья. – Высокомерно ответил Цикута, но, поразмыслив, кивнул головой. – Я учту твое пожелание. Потому что ты был лучшим вожаком.
Белоцвет еще раз обнял Живоглота, потрепал его по загривку и, с усилием
отстранившись, шагнул за камень.
Весь остаток этого дня он провел возле древнего, поросшего мхом хогмена,
на голове которого месяц назад строил башенку из камней. В этот раз башенка
получилась вдвое выше, и Белоцвет швырялся в нее голышами, пока рука не
заныла. А вечер он просидел в саду, на каменной скамье под вечно цветущим
терном, играя на старой лютне, которую ему раздобыли в дебрях дворцовых
кладовых.
Так началось для Белоцвета время путешествий. Почти каждый день он заглядывал в какой-нибудь уголок верхнего мира, не только Тринакрии, разумеется. Он нигде подолгу не задерживался, зная меру. Его сонное королевство не
требовало много времени, но он опасался навредить тем, кого встречал наверху,
поскольку еще помнил людей и то, чем оборачивались для них встречи с хогменами.
Он проходил через круги дольменов и оказывался посреди холодных, продуваемых всеми ветрами Вересковых пустошей Краглы, обходил по солнцу старые деревья и оказывался в глубине сосновых лесов, испокон века растущих в
эльфийских землях. Нырял с головой в застоявшиеся пруды и выплывал возле
мельничных запруд или из черноты речного омута. Одинокие терны, орешники
и падубы приводили его ближе всего к людям. Иногда он замечал неподалеку
от связующих мест спящих хогменов; кого в дупле, укрытого сухими листьями,
кого прямо на земле, в гнезде из сухой травы, кого в сплетенном из веток гамаке, растянутом между деревьями. Он старался не тревожить их, разве что еще
плотнее задергивал завесу, отделявшую их от чужих глаз. Лишь однажды Бело249

цвет вмешался: в оливковой роще неподалеку от Влихады он нашел дриаду,
возле которой сидели на земле две девочки со сплетенными воедино золотистыми косичками. Дриада крепко спала, удобно расположившись в развилке
сука, ее волосы свисали до земли, ветер тихо колыхал тяжелые зеленые пряди.
Девочки, и без того связанные косами, крепко держались за руки, прислонясь
головами к нагретому вековому стволу оливы. Приглядевшись, Белоцвет понял,
что они мертвы.
Сестрички были маленькими и такими легкими, что ему не стоило труда
поднять обеих и донести до края рощи; он опустил их в траву неподалеку от
тропы, по которой ходили люди. Белоцвет снял с девочек венки из оливковых
веточек, сплетенные дриадой, тем самым открыв их для человеческих глаз, и
ушел.
Прошел еще месяц, а возможно, и больше, поскольку Белоцвет стал не столь
внимательным ко времени. Он привык к тому, что в стране-под-холмами оно
знает свое место и не навязывает свою волю. Юноша настолько освоился в подземье, что оно стало казаться ему единственно возможным миром.
Ранним утром Белоцвет вышел в сад. Ему плохо спалось этой ночью, сны
были беспокойными и спутанными, и встал он в дурном расположении духа. Не
помог ни горячий хлеб только что из дворцовой пекарни, ни книги, наконец-то
правильные (до этого дня приносили почему-то только переплетенные в кожу
счета, читать которые было решительно невозможно). Белоцвет наскоро поел,
отшвырнул раскрытую было книгу и пошел проветрить свою тяжелую голову.
Сад вокруг башни был для него давным-давно прочитанной книгой, песней,
выученной в теперь кажущиеся незапамятными времена. Тем больше было его
удивление, когда он увидел, что живая изгородь, идущая вдоль восточной части
сада, вся усыпана цветами, на которые еще вчера и намека не было. Белоцвет
подошел поближе: таких цветов он прежде не видел, ни здесь, ни в верхнем мире, хоть и был родом с Тринакрии. Мелкие цветочки были собраны в шаровидные соцветия, которые поблескивали и переливались оттенками голубого, белого и серебряного – совсем как наскоро слепленные снежки в день первого снегопада. И пахли они так же, чистотой, легкостью и чем-то неуловимо нежным,
тем, что невозможно удержать и очень трудно вспомнить.
Белоцвет сорвал один из цветов, вдохнул невесомый аромат и пошел вдоль
изгороди, прикасаясь к прохладной листве; через сотню шагов зеленая стена
изгибалась подобием невысокой арки, за которой простиралась заросшая лужайка, пестрящая желто-розовыми цветочками: на Тринакрии их называли
сладкими обещаниями. Неизвестно чему улыбаясь, Белоцвет шагнул в арку.
250

И вышел в синий вечерний воздух, по-южному ласковый. На секунду задумавшись (поскольку переход оказался неожиданным), Белоцвет осмотрелся. По
обе стороны от него высились стены живых изгородей, подстриженные идеально ровно, похожие на тяжелые бархатные занавесы. Дорожка была усыпана белой мраморной крошкой. «Это садовый лабиринт, - догадался юноша. – В старом дворце был такой».
Белоцвет прислушался. Рядом с ним, за поворотом зеленой стены кто-то
горько плакал. Юноша пожал плечами, воткнул цветок за костяной обруч короны и пошел посмотреть, кто это льет слезы в такой чудесный вечер.
Оказалось, что за первым же поворотом лабиринт и заканчивается. Посреди
небольшой лужайки стояла простая каменная скамья, на которой сидела девушка, рыдающая так усердно, что появление Белоцвета осталось незамеченным. Он постоял с минуту, глядя на небо, потом подошел еще ближе и сел рядом с ней.
-Здравствуй, красавица.
Ответом на его приветствие было глухое «ыхыхыхы», раздающееся из-под
свесившихся по обе стороны склоненного лица черных волос.
-Не плачь. Лучше расскажи мне, что приключилось. Возможно, я смогу тебе
помочь.
Рыдания несколько поутихли. Незнакомка, судя по всему, решила взять себя
в руки. Она выпрямилась, откинула волосы за спину и повернулась к Белоцвету. Даже сейчас, наплакавшись, она была очень красива: черные, с золотой искрой, волосы, прозрачные зеленые глаза, похожие на листья кувшинки, наполненные водой, нежное, юное лицо.
-Почему я не видела тебя в начале церемонии? – Спросила она, нахмурив
брови. – Я бы тебя запомнила.
-Возможно потому, что меня там не было. – Предположил, недоумевая, Белоцвет. – О какой церемонии ты говоришь?
-Если ты здесь, ты не можешь не знать о ней. – Девушка отодвинулась, выпрямляя и без того вытянутую в струну спину. – Иначе ты не попал бы сюда. А
впрочем, какая разница. Все это не имеет ни малейшего значения. Ты здесь, и
это главное.
Она встала, шагнула к невысокой колонне, на вершине которой был подвешен маленький колокол, и позвонила в него. Вопреки ожиданию звон оказался
печальным, чуть ли не погребальным; он поплыл над стенами лабиринта серебряным туманом, разнося весть о том, что победитель, как водится, успел первым, а все остальные могут отправляться восвояси. И не один молодой мужчина, безнадежно заплутавший среди зеленых стен, остановился, сжимая кулаки и
разражаясь сотней-другой проклятий. Потому что сегодня был тот самый,
251

единственный в году день, когда первый встречный мог взять в жены Филлис,
дочь короля, принцессу Арзахельскую. Разумеется, для этого нужно было первым пройти большой лабиринт, о котором ходили самые нехорошие слухи, да и
потом счастливчика ждали испытания, назначенные его величеством, который
смотрел на каждого претендента как на врага, безжалостным, волчьим взглядом
– и испытания придумывал соответствующие. Но разве станет думать об это
настоящий мужчина, в чьей груди бьется горячее, безрассудное сердце, кто готов рискнуть всем ради той, что живет в Башне Снежных Цветов, той, о которой говорят, будто она прекраснее эльфийских дев, потому что красота ее согрета нежным сердцем. Филлис, сумеречный цветок Арзахеля, взывали к ней
поэты, обрати на нас свой взор, будь благосклонна к нам, ибо каждый наш вдох
проникнут любовью к тебе, каждое слово восхваляет тебя, и единственные
наши звезды – это твои глаза, принцесса. И если они и привирали, как и полагается поэтам, то лишь самую малость.
А меж тем вошедшие в лабиринт действительно рисковали, и рисковали не
шуточно. Потому что даже одолев зеленое безумие лабиринта, они оказывались
во власти злобной фантазии короля Вальехо, который не желал так просто отдавать свою дочь. И до сего дня не нашлось еще ни одного жениха, кто одолел
бы все королевские испытания. Так что вместо прекрасной принцессы они получали совсем другое вознаграждение. Его величество, Вальехо Неспящий, не
любил ненужной жестокости, так что смерть всех женихов Филлис была легкой.

252

Глава четвертая, рассказанная очень тихим голосом
-Сколько я себя помню, меня никогда не было по-настоящему. Разумеется, не
стану отрицать того, что я – средняя дочь Вальехо Неспящего, короля Арзахеля
и сопредельных земель, что наречена пышным именем Филомена, но все зовут
меня принцессой Филлис, что живу я в Башне Снежных Цветов и мне исполнилось восемнадцать лет. Все это так, но за всем этим я никак не могу найти себя
– только чужие ожидания, надежды и волю.
До позапрошлого года нас было трое: Каэтана, я и Малена. Малена еще девчонка, ей всего десять лет, все свое свободное время она играет со своими
расфуфыренными куклами и огромным кукольным домом, за обедом ждет
сладкого и болтает ногами, а во время больших дворцовых праздников ее попечительнице стоит немалого труда уследить, чтобы принцесса не сбежала. Не
одна знатная дама поплатилась местом при дворе за выходки моей сестрички.
По мне, так они совершенно безобидны: подумаешь, перевернула ледяную вазу
с замороженными фруктами – Малена просто хотела добраться до тех, что на
самой верхушке, всем известно, что они вкуснее прочих. А на льду так легко
поскользнуться. Ну разумеется, ваза разбилась, куски льда испортили соседние
блюда, и общее великолепие стола изрядно померкло. Зато Малена получила
свой замороженный персик; правда, он ей не понравился, она вообще персики
не любит. Так что еще неизвестно, чье разочарование было сильнее – маленькой девочки, которая поняла, что не всегда вожделенное оказывается хотя бы
вкусным, или старого церемониймейстера, который увидел разгромленный десертный стол.
А вот в другой раз моя сестричка решила, что довольно ей ездить на пони,
ведь в дворцовых конюшнях множество великолепных скакунов, статных и
быстрых как ветер. На счастье ее тогдашней дамы, Малена не успела далеко
ускакать. Она постаралась и выбрала коня, известного исключительно дурным
норовом, он даже королевского конюшего презирал и норовил сбросить в пыль.
Однако девчонку подпустил, позволил ей взобраться в седло и вывез во внутренний двор. Тут-то их и поймали. Кто знает, что случилось бы, если бы коня
напугали или он сам решил бы порезвиться; во всяком случае, Малене тогда уж
точно не поздоровилось.
Моя младшая сестра уже сейчас очень хороша собой, и обещает стать самой
красивой из нас, даже красивее Каэтаны. У Малены глаза и волосы нашей матери – глаза янтарные, в пол-лица, а волосы цвета бурых водорослей, каштановые с зеленым отливом. И что еще лучше, она унаследовала мамин характер,
беззаботный и легкий. Малена живет в Башне Морской Звезды, ближе всех нас
к отцовским покоям. Оно и понятно – с самого рождения она его любимица, а
253

после смерти нашей матери он находит странное утешение в том, что видит ее
юное подобие.
Каэтана была старшей и лучшей из нас. Во всяком случае, самой умной и самой сильной. Ее история заслуживает поэм, но прошло уже два года после ее
смерти, а я не слышала даже песни про принцессу из Башни Небесных Огней.
Возможно, такие песни все же есть, просто их не решаются петь при мне. А ту,
что сочинила я, не слышал никто.
Наша мать если и любила кого, так это Каэтану; и не просто любила – она
восхищалась ею и верила в нее. Старшая сестра отличалась от всех нас, она
будто пришла в наш мир из эльфийских лесов, тех, что стерегут сумеречные
стражи. Она была высокой и тонкой как стрела, двигалась легко и бесшумно, а
ее негромкий голос заставлял любого замереть и прислушаться. О да, Каэтана
была красавицей – но и свою красоту она будто заимствовала из старинных легенд об бессмертных эльфийских девах. Серебряные, шелковистые волосы,
темно-синие глаза, правильные и нежные черты лица, тонкие запястья, неуловимая улыбка; но Каэтана была много больше, чем вся ее прелесть. Моя сестра
была как ночное небо, усыпанное звездами, бездонное, молчащее понятнее любых речей, и такое притягательное, что не выразить словами.
Каэтана никогда не доставляла неприятностей своим придворным дамам, казалось, что этикет у нее в крови и даже старые, состоящие из уксуса и китового
уса фрейлины восхищались ее манерами. Однако учителям от нее доставалось.
Каэтане было интересно все – от способов добычи жемчуга до постройки саманных пастушьих хижин, и она все хотела испробовать самолично, не просто
понять, а присвоить. Она привечала любого, кто знал больше других в своем
деле и мог поделиться с нею этим знанием. Единственные, кого она гнала взашей, были астрологи и гадатели, потому что Каэтана презирала само слово
«возможно». Если чего-то нельзя знать наверняка, то и тратить время на это не
стоит.
Наш отец, и сам весьма ученый человек, не раз бывал обескуражен вопросами своей дочери и, смеясь, говорил, что такой ученой принцессе будет весьма
затруднительно найти мужа под стать. На что мама отвечала, что если не
найдется такой в человеческих королевствах – что ж, придется поискать в других. Она так гордилась своей старшей дочерью, что всерьез считала, что ровню
Каэтане можно найти разве что среди эльфийской знати.
Что касается меня, то до поры я молча обожала старшую сестру издалека, рисовала ее портреты тайком от всех и безуспешно пыталась хоть в чем-то походить на нее.
Когда Каэтане было шестнадцать, Малене пять, а мне двенадцать лет, наша
мать и королева умерла. Она была еще молодой, цветущей женщиной, и глядя
254

на ее бледное, неподвижное лицо среди черных роз, усыпавших гроб, я никак
не могла понять, что это и есть смерть, и больше не будет ничего. Мне все казалось, что вот сейчас вбежит королевский доктор, размахивая склянкой с чудодейственным лекарством, и даст его этой незнакомой мне женщине, и она
проснется и вновь станет нашей мамой, и все продолжится, как было прежде.
Ничего подобного не произошло, королеву похоронили со всеми почестями,
миновал год строгого траура, и наш отец и король снял черные ленты со своих
рукавов.
Вопреки всем ожиданиям отец не стал жениться вторично. Не могу сказать,
что он совсем не горевал по нашей матери, но мне казалось, что он гораздо
больше испуган тем, что смерть осмелилась подойти так близко, что ни стены,
ни башни не помешали ей войти в королевские покои и забрать того, кого ей
вздумалось. Вероятно, все это лишь мои домыслы, но именно на похоронах матери я впервые увидела страх в глазах короля. И он проводил ее гроб только до
склепа, а вниз спускаться не стал, хотя вся семья сочла своим долгом присутствовать при погребении королевы. Теперь я понимаю его – королевская усыпальница, огромная, залитая светом хрустальных ламп, холодная, безмолвная –
была все-таки не парадным некрополем, где нет могил, а только скорбные знаки памяти. Это было настоящее царство смерти, где каждая бронзовая табличка
с именем венценосного мертвеца свидетельствовала об ее триумфе. Люди могли творить что угодно при жизни, воевать, побеждать, рожать новых королей,
но всему был один итог, и его не мог оспорить никто из живущих. Как ни старайся, все равно уляжешься на холодное каменное ложе, чтобы больше никогда
с него не подниматься.
Возможно (Каэтана дала бы мне подзатыльник за это слово), наш отец и король со временем преодолел бы нахлынувший страх смерти, только стал бы более осторожен и отказался от опасных забав вроде охоты на вепрей, но так не
случилось. Я очень хорошо помню, как впервые появился во дворце тот человек. Так случилось, что Каэтана попросила меня принести нужную ей книгу из
отцовских покоев, как делала уже не раз. Куда только не гоняла меня ее воля! И
в библиотеку, и в сад, и на кухню, а однажды даже в винный погреб. «А ну,
мышка-чернохвостик, - командовала сестра, - подбери подол и бегом марш!»
Надо ли говорить, что я с радостью мчалась выполнять любой ее приказ; так и
тогда - я повторила несколько раз название книги и поспешила в отцовские
комнаты.
Двери были открыты, и я смело вошла внутрь; в те дни для нас еще не существовало запретных комнат и запертых дверей. Отца в покоях не было, и я принялась оглядывать их строгое, несколько мрачное убранство. Мое внимание
255

привлек стоящий в нише возле окна пюпитр с раскрытой книгой – в ней были
нарисованы диковинные цветы, один другого краше; переворачивая страницы
одну за другой, я увлеклась и забыла, зачем пришла. И не заметила, как двери
отворились, и в комнату вошел мой отец, а за ним еще кто-то. Сама я тоже
осталась незамеченной.
Почему-то я вместо того, чтобы выйти и приветствовать нашего отца и короля должным образом, затаилась в нише, не выдавая своего присутствия. Я видела, что отец сел в кресло, небрежно кивнул незнакомцу – из своего убежища
я могла разглядеть только то, что он немолод, одет на шаммахитский манер и
держится с почтением, но достойно – и тот заговорил. К моему разочарованию,
говорил он так же, как и был одет, а шаммахитский мне всегда плохо давался,
это сейчас я поняла бы каждое слово, а тогда понимала не всякое десятое. Незнакомец вел речь о каком-то договоре, упоминал цветы, повторял числа три и
десять. Отец выслушал его и задал вопрос. Человек засмеялся в ответ и указал в
мою сторону, как будто с самого начала знал, где я прячусь. Отец вздрогнул и
повернулся ко мне.
-Что ты здесь делаешь, мышка? – Он не был рассержен, скорее растерян.
-Меня Каэтана прислала. Ей нужен «Великий Флорарий». – Пролепетала я,
сжимаясь под взглядом незнакомца, разглядывавшего меня как кот мышь.
-Во имя всех богов, ты же стоишь рядом с ним! – Отец бросил взгляд в сторону незнакомца и что-то быстро сказал на его языке. – Бери книгу и уходи. И
впредь не прячься по углам как… как мышь.
Я что-то пискнула в ответ, схватила книгу и выбежала из комнаты, даже не
попрощавшись.
-Что так долго, чернохвостик? – Поинтересовалась сестра, не глядя протягивая руку за книгой. – Опять картинки разглядывала?
-Да. – Выпалила я. – И не только.
-Вот как? – Каэтана подняла глаза от страницы. – А что именно?
Впопыхах, все еще чувствуя тяжелый взгляд незнакомца, я как смогла передала сестре подслушанную беседу. Она слегка приподняла брови, что было
признаком явного интереса, и посетовала на мое плохое знание языков.
-Как ты думаешь, - озвучила я свой главный страх, - отец ведь не отдаст меня
замуж за этого старика?
Каэтана всплеснула руками и рассмеялась. Она так чудесно смеялась – будто
звездное серебро рассыпалось по черному небу.
-Ах ты, мышка, - и она притянула меня к себе, обняла и поцеловала, - мышкачернохвостик! Уже и до невесты доросла! А я и не заметила! Не бойся. Какникак, у тебя есть старшая сестра, и первая очередь будет моя.
256

Когда я, не скрывая облегчения, выдохнула, она снова рассмеялась и отправила меня прочь, чтобы я не мешала ей заниматься.
Я убежала в сад, где, как я наивно полагала, в только мне известном тайнике
прятала альбом для рисования, угольные карандаши и слипшиеся в комок леденцы, забралась на свое любимое дерево – вековую липу, устроилась в развилке сука и принялась рисовать. Не думая, я водила карандашом по бумаге и была
неприятно поражена, когда из путаницы линий на меня глянуло лицо незнакомца. Почти сразу же я принялась рвать его на мелкие кусочки, чтобы и следа
от него не осталось. В ту ночь я заболела – когда попечительница прибежала на
мой крик, я лежала без сознания на полу, и у меня был такой жар, что даже она,
вырастившая десятерых своих детей, испугалась и послала за доктором. Сама я
ничего о тех днях не помню, да оно и к лучшему.
Не прошло и месяца после того дня, как отец приказал заново отделать самую высокую башню в своем дворце; это была старая и заброшенная башня, ее
называли Вороний Клюв и рассказывали о ней всякие небылицы вроде того,
что там короли запирали своих неверных жен, или что именно оттуда королева
Марго Чернокнижница насылала проклятия на земли врагов. Однажды я и сама
поднялась по нескончаемой винтовой лестнице Вороньего Клюва, но нашла
только разбитые окна, мотки паутины, старую рухлядь, сваленную по углам, и
горки птичьего помета. Будь я Марго Чернокнижницей, нашла бы себе местечко поуютнее.
По приказу короля башню привели в порядок и обустроили в ней – но что
именно, никто не знал. Наш отец поднялся туда, все осмотрел, остался доволен
и запер двери, ведущие наверх, на ключ, с которым никогда не расставался.
Вскоре после этого ко мне пришла Каэтана. Лето было в самом начале, и ночи были короткими и светлыми; так что я не помню – было то ранним утром
или поздним вечером. Моя старшая сестра, которой недавно исполнилось семнадцать, крадучись, вошла в мою спальню, знаком приказывая мне молчать, и
забралась в мою кровать, потеснив меня к краю.
-Так вот где спит моя мышка, - сестра уселась, подтянув колени к подбородку. – Чернохвостик, ты любишь меня?
Она могла бы еще спросить, встает ли солнце по утрам, или солоно ли море.
Вместо ответа я схватила сестрину руку и поцеловала ее.
-Знаю, что любишь. – Каэтана улыбнулась. – Тебе будет грустно, когда нам
придет пора расставаться? Отец решил выдать меня замуж.
И она посмотрела на меня так растерянно, что у меня заныло сердце. Впервые в жизни я видела Каэтану такой – юной и беззащитной. Внезапно я поняла,
257

что она немногим старше меня, а вся ее ученость помогает ей не больше, чем
мне разучивание тайком глупых песен.
-Я не могу понять, зачем это отцу. Веришь ли, он объявил, что любой – слышишь, любой! – может стать моим мужем. Для этого нужно лишь первым
пройти большой королевский лабиринт и выдержать три отцовских испытания.
Тот, кто добьется успеха, получит в жены Каэтану, старшую дочь короля. Тот,
кто потерпит поражение, умрет.
Последнее слово она произнесла дрогнувшим голосом и отвернулась.
-Мышка, но это немыслимо! Кто знает, какие искатели приключений явятся
сюда пытать удачу? И как я буду смотреть в глаза тому, кто пойдет на смерть
ради меня?
Я не знала, что ответить, и молча погладила ее руку.
-Даже не знаю, что пугает меня больше – стать женой невесть какого проходимица, или же вдовой искателя приключений! – Она невесело усмехнулась,
взбивая пальцами кружева у ворота ночной рубашки. – Одна надежда – в наш
век таких удальцов немного осталось, и большой лабиринт так просто не пройдешь. Пусть они в нем и останутся. Все, чернохвостик, давай спать.
И Каэтана улеглась, перетянув на себя почти все одеяло. Я безропотно пристроилась на самом краю постели, прикрыла ноги брошенной на пол сестриной
шалью и так и не заснула до рассвета, охраняя сон старшей сестры.
Через месяц Каэтана, прекрасная как звездный свет, впервые сыграла роль
принцессы-невесты. Она ожидала в сердце лабиринта, пока самый удачливый
из женихов не вышел к ней. Это был ах-Халиб, единственный сын шаммахитского посла, молодой и горячий как солнце Ирема. Его улыбка была способна
растопить даже вечные льды северных морей; и хотя он не блистал книжной
ученостью, все же был учтив и приветлив даже с незаметной средней сестрой.
Он выдержал первое отцовское испытание, но со вторым не справился. Наш
отец и король, выразив свое сожаление, лично проводил его в покои Вороньего
Клюва. Больше юношу никто не видел. Шаммахитский посол получил уверения, что его сын упокоился с миром, и в скором времени покинул Арзахель.
Прошел год. И снова в начале лета было объявлено, что Каэтана выйдет замуж за первого встречного: вельможу, купца, моряка, солдата или нищего, кто
выполнит три королевских условия. На этот раз жениху повезло куда меньше.
Он провалил первое же испытание и был препровожден на самый верх Вороньего Клюва, откуда, как нетрудно догадаться, уже не вернулся. Через год все повторилось.
Двадцатый день рождения Каэтаны праздновали особенно пышно. Наш отец
и король не то хотел загладить свою вину за троих загубленных женихов, не то
258

привлечь еще больше внимания к дочери, сделав ее еще более желанной.
Каэтана, надевшая вопреки запретам глухое, черное платье, была так красива и
беззащитна, что все кавалеры Арзахеля были готовы ринуться хоть в пасть тигру, хоть пешком весь мир обойти, лишь бы добиться ее благосклонности. И не
только люди. Эльфы – не частые гости в больших городах, но Эврар Звездочет
был исключением. Когда-то он покинул свои благословенные леса ради того,
чтобы создать самую подлинную, самую полную карту звездного неба Обитаемого Мира. Десятки лет он путешествовал, уходил в долгие плавания и искренне полюбил море – что удивительно для эльфа, и довольно часто, раз в
пять лет, приезжал в Арзахель. Немудрено, ведь у нас лучшие мастерастекольщики, никто не сравнится с ними в искусстве изготовления подзорных
труб и телескопов.
Эврар Звездочет увидел мою сестру, сбежавшую от праздничной толпы, в
королевском саду, возле водного каскада. Каэтана любила это место, там быстрый поток льется с уступа на уступ, а с последнего, высокого – падает и разбивается в мелкую пыль, пенится белым кружевом, там камни скользкие, выглаженные, и в воздухе висит немолчный говор воды.
-Он подошел ко мне и сказал: «Я видел в своей жизни много звезд, но такую
прекрасную встречаю впервые. Что я могу сделать для вас, фириэль?» - Рассказывала мне в тот вечер Каэтана, по-настоящему счастливая впервые за всю
свою жизнь.
-А что такое фириэль? – Спрашивала ее я, от волнения покусывая кончики
своих тонких косичек.
-Не что, а кто. Так эльфы называют человеческих девушек, - улыбнулась
Каэтана. – Ох, чернохвостик, я так счастлива! Конец всем моим мучениям, ведь
еще несколько лет – и я сделалась бы для людей чумой в платье, черной вдовой! Но теперь все будет иначе! Теперь мой жених будет не одинок. Я помогу
ему. Вместе мы сможем выполнить отцовские прихоти. А даже если и нет –
неужели он погубит счастье своей дочери?
Когда я вспоминаю тот разговор, не могу удержаться от слез.
Эврар Звездочет легко одолел лабиринт и сияющая Каэтана, не выпуская его
руки, предстала перед нашим отцом и королем и объявила о своем намерении
выйти замуж за эльфа во что бы то ни стало. Отец даже бровью не повел; за эти
несколько лет он заметно изменился, стал отстраненным и бесстрастным.
Эврар выполнил первое королевское задание, справился и со вторым. Каэтана сдержала свое слово и пыталась ему помочь – но эльф мягко отказался от ее
помощи и с честью выдержал два испытания. В качестве третьего король по259

требовал от него подняться в Вороний Клюв и принести оттуда хрустальный
шар. Простота задачи настораживала, но отказываться было нельзя, и Эврар
Звездочет отправился в башню.
Когда к исходу дня стало ясно, что проклятый Вороний Клюв поглотил и его,
Каэтана, ни слова не говоря, направилась по следам своего возлюбленного.
Отец даже не попытался ее удержать, удивительно, но он был более приветливым и оживленным, чем обычно, и даже улыбался.
Каэтана вернулась через час, неся в руках хрустальный шар. По-прежнему
молчащая, без кровинки в лице, с потухшими глазами, она швырнула шар под
ноги нашего отца и короля. Стеклянная сфера взорвалась сотнями осколков,
подобно разбившемуся сердцу принцессы.
В ту ночь Каэтана выбросилась из окна Башни Небесных Огней. Она оставила мне записку, я нашла ее утром под дверью. «Прости меня, чернохвостик, писала она, - теперь это твое проклятие. А я попытаюсь улететь к тем, кого так
любил мой Эврар.» Но земля не отпустила мою сестру. Ее похоронили возле
нашей матери, быстро и без особых почестей, и ни один трубадур не спел в ее
память прощальной песни. А ту, что сочинила я, никто не слышал.
Я не стала петь ее Малене, потому что она слишком мала и слишком часто
бегает в покои к нашему отцу и королю. Не хочу, чтобы он услышал эту песню
и сделал вид, что помнит и сожалеет о той, которой она посвящена. Потому что
если он и помнит, то нисколько не жалеет. Ни старшей своей дочери, ни меня.
Год назад я, принцесса Филлис, была объявлена невестой, к которой может посвататься любой, готовый выполнять безумные королевские прихоти. Будто
мало Вальехо Неспящему пяти смертей, и он как подарка ждет новых.
У меня нет ни воли Каэтаны, ни ее любви, нет у меня и той жизненной силы,
что переполняет Малену. Я плохо помню мать и боюсь отца, я всегда была
между, всегда пряталась за теми, кто сильнее и ярче. Мои сестры давали родителям возможность гордиться и любить, а зачем нужна Филлис – никто не знает. Ростом я не вышла, волосы до недавнего времени моя дама заплетала мне
так туго, что косички были похожи на веревки, глаза у меня противного болотного цвета, на людях я теряюсь и не умею пары слов связать. Танцую неуклюже. Блестящих бесед вести не умею. Не принцесса, а недоумение.
Придворные дамы изо всех сил пытались переубедить меня в этом, попутно
обвешивая драгоценностями и осыпая золотой пудрой. Я дождалась, пока они
натешились всласть, и изобразила смирение, уступив им право первым выходить из комнаты. Как только последняя дама выплыла, волоча за собой тяжеленный шлейф, я закрыла дверь. И придвинула к ней комод для надежности.
260

Я стряхнула с пальцев, с ушей, с головы и с шеи все никчемные побрякушки
и побросала их в ночной горшок. Из платья я выбралась, как солдат из доспеха,
и оставила этот негнущийся от золотой вышивки панцирь стоять посреди комнаты. Частым гребнем вычесала из волос пудру. И умылась.
В глубине шкафа меня поджидало черное платье Каэтаны, в нем она праздновала свое двадцатилетие и в нем же сделала последний шаг. Год назад я собственноручно отстирала с него кровь – ее было немного, натекло с разбитого
виска на рукав; сестра была выше меня, так что пришлось еще и подол подшить. Было непросто, но я смогла сама надеть платье и застегнуть все мелкие
пуговицы на спинке и высоком вороте. Черные кружева неприятно щекотали
подбородок, путались между пальцами, плотный бархат поглощал свет и становился от этого еще чернее. Отодвинув комод, я вышла из комнаты, врезавшись
в пеструю толпу дам как ворона в стаю куриц, и направилась в Зеркальную галерею, где меня ждал наш отец и король.
Кресло для принцессы-невесты стояло по левую руку от трона; я поклонилась королю и села на свое место. Глаза мои были ослеплены сиянием огней,
отражающихся в бесчисленных зеркалах, скользили по лицам придворных –
белым, гладким, одинаковым как маски, и куда бы я ни посмотрела, везде были
только блеск, роскошь и пустота.
-Ты выросла. – Вальехо Неспящий повернулся ко мне, не переставая гладить
ручного циморила, свернувшегося у него на коленях. – Удивительно, как скоро
это произошло. Еще вчера ты пряталась за спиной старшей сестры, а сегодня
примерила ее платье.
-И оно оказалось мне впору. – Я смотрела на нашего отца и короля, и мне казалось, что передо мной поставили зеркало. Вернее сказать, зеркало это всегда
стояло передо мною, но лишь сейчас с него сняли покров. Почему я не замечала
раньше, что похожа на отца как одна капля дождя на другую? Те же черные
грозовые волосы, вьющиеся вдоль бледных щек, та же ядовитая зелень глаз,
подобная ряске над болотной трясиной, тот же рисунок надменного рта. Как бы
там ни было, но из нас троих именно я была дочерью Вальехо. Я выпрямила и
без того прямую спину, бросила на придворную даму, норовящую всучить мне
веер из золоченых перьев, взгляд, каким отец награждал своих министров в их
плохие дни, и та отшатнулась, будто я ее ударила.
-Я надеюсь, ты будешь достойной принцессой-невестой. – Отец улыбнулся,
протянул руку и погладил меня по щеке.
-Не сомневайтесь, отец, ваше величество.
За весь тот памятный вечер ни один кавалер не осмелился пригласить меня
на танец; вспомнив об этом уже ночью, вернувшись в свою башню, я повалилась на постель и хохотала как безумная.
261

Женихи собирались в Арзахеле целый месяц, и на исходе весны я вошла в
лабиринт, чтобы дождаться того, кому суждено было успеть первому. Я думала, что теперь-то, увидев свое настоящее лицо, поняв свою природу, я справлюсь. И мне все будет нипочем.
Первым моим женихом был мореплаватель из северных королевств, каким
ветром занесло его в наши сады – лишь его суровым богам ведомо. Он был
старше меня, но еще молод, некрасив, отчаянно рыж и весь усыпан веснушками, а ростом как раз, наверное, вровень с корабельной мачтой. Я сидела, поджидая его, на садовой скамье, разодетая как невесть кто, в расшитую морозными узорами парчу, будто королева северных ледяных ночей. Он подошел ко
мне, поклонился и неожиданно подхватил на руки, усадил себе на плечо и так и
донес до самого дворца. Такое сочетание учтивости и лихости поразило меня, я
не знала, что и сказать, и когда я прикасалась к его жестким красным волосам,
мне казалось, что я погружаю свою руку в пламя. Его звали Никкар. Он был
удачлив не менее чем Эврар Звездочет – но и не более. Перед тем как подняться
в Вороний Клюв северянин прилюдно поцеловал меня; это был очень грубый
поцелуй, но это было последнее, что я узнала о Никкаре. И о себе.
Как же я ошибалась. Я оказалась еще большим ничтожеством, чем думала
прежде. Мне не хватило смелости, чтобы подняться вслед за сгинувшим в
башне женихом, но и от равнодушия моего не осталось и следа. Первое же прикосновение горячей жизни – и я поняла, что никогда не сумею мириться со
смертью так легко, как это делает отец. Достойной принцессы-невесты из меня
не получится.
Во второй раз все было еще хуже. Первые полгода я пыталась смириться со
смертью Никкара, а оставшееся время с тоской ждала нового сватовства. Второй жених оказался уроженцем Маноры, это было понятно по его выговору, а
больше я ничего не пожелала о нем узнавать, даже имени, надеясь, что так будет легче. Это не помогло. Он ушел в Вороний Клюв через два дня после того,
как я впервые его увидела, и именно тогда я впервые подумала о том, что решение Каэтаны – единственное возможное для дочери Вальехо Неспящего.
Весь год я прожила как приговоренная к казни. И этот день настал, неотвратимый как… как смерть.
-Или как жизнь.
Он сидел возле раскрытого в ночь окна, и свет единственной свечи, стоящей
на подоконнике, отражался в его красных глазах.
-Не смей меня перебивать. Я не знаю, для чего рассказываю тебе обо всем, в
моих словах нет для тебя ни помощи, ни помехи. Я ведь даже не удивилась, ко262

гда, вернувшись после всех невыносимых церемоний, нашла тебя сидящим в
моей комнате. Как ты смог пробраться сюда? Окна чересчур высоки, а двери
охраняют. Кто ты? Фоллет? Сальванелло?
-Нет, и не дуэнде, и не серван, и вообще никто из тех детей старых богов, кого ты можешь назвать. И я надеюсь, ты не станешь швырять в меня серебряной
пылью, потому что это и человеку неприятно. Я – Белоцвет. Пока и этого довольно.
-Зачем ты явился сюда? Тебе что, жить надоело?
-Нет, Филлис, жить мне нравится. Я вышел в центр лабиринта совершенно
случайно, и, признаться, это позабавило меня. Ты помнишь, что было дальше?
Я попросил тебя рассказать, что случилось, и ты рассказала. И я пообещал помочь, если это возможно.
Он встал, отодвинув в сторону низкое кресло. Небо уже посветлело, внизу, в
ветвях деревьев перекликались птицы, свежий ветер задул догоравшую свечу и
погнал прочь сизую струйку дыма от черного, скукожившегося фитиля.
-Я должен предупредить, что моя помощь может дорого обойтись тебе, Филлис. Принцессы редко платят по счетам, это забота королев.
-Если ты сможешь остановить эти безумные сватовства, и люди не будут
больше гибнуть по вине дочерей Вальехо Неспящего – проси, чего пожелаешь.
– Ответила она, вставая и протягивая ему руку в неловком, подсмотренном
мужском жесте. – По рукам?
-По рукам. – И он сжал ее ледяные пальцы в своей, еще более холодной ладони.

263

Глава пятая, в которой речь пойдет большей частью о розах
Отведенные Белоцвету покои по меркам Трискелиона были достаточными
разве что для вельможи средней руки. Здешний дворец был гораздо старше,
собственно, как и династия, да и само королевство, а поэтому и более тесным и
неудобным. Стены были толще, потолки ниже, переходы уже, но дворцовые
фонтаны так и оставались вне конкуренции вот уже второе столетие, и сады
ничуть не уступали тем, в которых устраивал свой первый праздник Амадей.
-Ты понимаешь, во что ввязался? – Спросил Шеш своего хозяина, когда тот
вернулся уже под утро в свои комнаты, чтобы хоть немного поспать. Змей
сполз с теплого запястья и скользнул на кровать. – Мне совсем не нравится эта
история. Будто детскую сказку рассказали. Три принцессы, башня, из которой
никто не возвращается, и сватовство это нелепое…
-Да уж, кому придет в голову отдавать дочь первому встречному? – И Белоцвет со вздохом повалился навзничь на покрывало, покрытое изрядно полинявшей вышивкой.
-Тому, кто уверен, что первый встречный все равно останется ни с чем. Это
понятно любому, кто не молод и не желает взять в жены непременно королевскую дочь.
-Не дураку, ты хочешь сказать.
-Именно так. – Шеш вполз на подушку и закусил хвост, что всегда делал в
минуты задумчивости. – Что скажешь о короле?
-Я немногое успел увидеть. – Белоцвет сел и принялся снимать сапоги. – Но
и этого достаточно, чтобы почуять неладное. Он какой-то… нецелый, что ли.
Вроде все на месте, и голова, и прочее, но чего-то важного нет, и этого не скроешь. И он встревожен. Как должник перед визитом кредитора.
-Все так. Кроме того, он чересчур подчеркивает свое беспокойство по поводу
замужества дочери, будто боится, что жениху в этот раз уж точно повезет. А
значит…
-А значит, у него все рассчитано, и он уверен в том, что никому, кроме него,
повезти не может. Нечистая игра, Шеш. В трактирах за такое бьют.
-А во дворцах только так и можно выиграть. Навестим этот их Вороний
Клюв?
-Непременно. Вот получим завтра первое королевское распоряжение, наведаемся домой – мало ли, может кому одеяло поправить надо, - а потом и навестим.
-Что-то мне подсказывает, что домой тебе придется наведаться за помощью, вздохнул фамилиар. – Не стоит недооценивать Вальехо.
264

На следующее утро король принял очередного претендента на руку своей дочери в саду. Он сидел в павильоне, где вместо стен были тонкие, витые мраморные колонны в шаммахитском стиле, увенчанные резным куполом. В некотором отдалении стайкой мотыльков толклись придворные дамы и кавалеры.
Белоцвет поднялся в павильон, поклонился королю и остановился в ожидании.
Увидев Вальехо Неспящего при свете дня, он вновь поразился их сходству с
Филлис и, приглядевшись, понял причину королевского прозвания: мало того,
что глаза Вальехо были обведены темными кругами, в них был тот беспокойный тусклый блеск, который отличает страдающих бессонницей.
-Посмотрите, как хороши эти розы, - не поворачивая головы, Вальехо указал
тростью на вьющиеся побеги, оплетающие тонкие колонны павильона. Таких
роз Белоцвет еще не видел: они были неуловимого оттенка, в котором сочетались розовый, желтый, персиковый цвета, их соцветия пылали, как полуденное
солнце, но при этом не сжигали глаз смотрящего на них, а напротив, ощутимо
ласкали взгляд.
-Садовник моего отца потратил всю жизнь, чтобы добиться такого цвета. Он
назвал этот сорт «Пылающий июнь». Уж не знаю, что он еще наколдовал, но
нигде, кроме дворцового сада, эти розы не растут. Многие пробовали, везли их
в Ирем, Манору, даже на Тринакрию. Ничего не вышло. Кусты принимались,
давали новые побеги – но в первое же цветение вырождались в обычный желтый или розовый оттенок, каких и без того в избытке.
Король откинулся на спинку высокого кресла, положил трость на колени.
-А если вы пройдете на южную сторону сада, то у подножия малого каскада
найдете розы, которые привезли из медицинской академии Ирема. Не поверите,
они пахнут камфарой. Что же касается розария, то мои садовники поспорят с
кем угодно и на что угодно, что лучше него быть не может даже в садах старых
богов.
Белоцвет вспомнил розы Трискелиона, но промолчал. Ему было важнее понять, куда клонит король и к чему эти садовые тонкости.
Повинуясь легкому жесту тонкой руки, один из придворных поспешил подать королю бокал воды.
-Разумеется, когда ты окружен таким обилием красоты, легко потерять голову и утратить чувство меры. – Вальехо отпил глоток, вернул бокал стоящему
чуть позади приближенному и впервые посмотрел на Белоцвета. – Муж моей
дочери должен уметь видеть и оценивать увиденное. Таким будет ваше первое
задание.
Все шепчущиеся, пересмеивающиеся, шелестящие шелками люди на заднем
фоне этой изысканной картины замерли, будто и в самом деле были нарисованы или вышиты искусными руками.
265

-Вы должны принести мне самую прекрасную розу из дворцовых садов. Выбор немал, поэтому я даю вам целый день, начиная с этого часа. Буду ждать вас
здесь же. – Король высказал свое условие, глядя прямо в глаза Белоцвета, негромко, но четко выговаривая каждое слово. Замолчав, он отвернулся и взмахом руки отпустил его. Белоцвет, все так же молча, поклонился и спустился по
пологим ступеням в сад.
За его спиной люди зашумели, заспорили, послышались вопросительные
восклицания. Ни с кем не заговаривая, ни на кого не глядя, Белоцвет постарался
уйти как можно дальше вглубь сада, в ту его старую, заброшенную часть, где
садовники не выпалывают ростки сурепки между цветами и душистыми травами, где кусты растут как им вздумается, и где нет ни одной розы. Разве что шиповник, да и тот одичавший.
Белоцвет нашел обвалившуюся, заросшую полевым вьюном беседку, зашел в
нее, спугнув пару ящериц, и сел на круговую скамью так, чтобы оказаться
в тени.
-Неплохо для начала. – Шеш немедленно переполз на солнечную сторону и
разлегся на теплом камне перил. – Дурачок привел бы королю свою предполагаемую невесту, как ее там? Принцессу Филлис.
-Она не роза. – Усмехнулся Белоцвет. – А я не дурачок. Король потребовал
самую прекрасную розу, и говорил он именно о цветах, причем цветах из его
садов. Мне надо подумать, Шеш. Здесь тьма роз, и каждая хороша.
Прикрыв глаза, Белоцвет задумался. Какое простое и одновременно невыполнимое задание. Это говорит о том, что Вальехо Неспящий отнюдь не прост,
что и он почуял что-то недоброе в очередном женихе. Не женихе, перебил он
сам себя. Не женихе. Жертве.
-Он приносит их в жертву. – Тихо сказал Белоцвет, не открывая глаз.
-Разумеется, - согласился фамилиар. – Это ясно как день.
-Зачем такие церемонии? В Арзахеле отменили смертную казнь? Или кто-то
заметит пропажу поваренка или конюшего раз в году?
-Видимо, нужны именно женихи. – Змей переполз вслед за сдвинувшимся
солнцем. – Не будешь же их со свадеб тащить на эшафот, слухи пойдут нехорошие, того гляди безумцем объявят. А так неплохое развлечение получается…
-Интересно, кто у него там, в этой башне? Кого он кормит? И зачем? – Белоцвет говорил как в полудреме, едва шевеля губами. – Знаешь, Шеш, я думаю,
что это женщина.
-Или тот колдун-шаммахит, которого видела Филлис.
-Тогда погибали бы девушки. Сначала принцессы, одна за другой, а потом
каждая, пожелавшая занять их место. Нет, Шеш, там женщина, причем довольно требовательная. Ей не всякий угодит.
266

-Так пойдем и посмотрим на нее.
-Нет, зачем так спешить? – Белоцвет открыл глаза и подмигнул змею. – Давай сыграем по его правилам. Когда у тебя на руках все козыри, одно удовольствие играть честно.
-Ты мошенник похлеще своего деда. – Проворчал фамилиар. – А что с розой
будешь делать?
-Как что? Срывать и прятать. И ты прав, мне надо наведаться домой за помощью.
В стране-под-холмами, куда Белоцвет вышел через растущие ровным кругом
пестроцветы – цветочные феи любили танцевать здесь, вот и наследили – стоял
тихий день. Золотые облака клубились легкими стаями в невысоком небе подземья. К счастью, Белоцвет вышел почти рядом со сторожевой башней, так что
ему не пришлось далеко идти, чтобы выполнить свои прямые обязанности. Он
бегом поднялся наверх, заглянул в усыпальницу – Остролист все так же спокойно спал на каменной плите. Белоцвет по очереди посмотрел во все окна
башни – страна-под-холмами мирно почивала, нигде не было заметно ничего
особенного.
-Будто и не уходил. – Белоцвет спустился в сад и присел на каменный порог.
-Не обольщайся, - подал голос фамилиар. – Время здесь непредсказуемо.
Сейчас тебе действительно повезло, и ты как ушел, так почти сразу и вернулся.
В другой раз может так не получиться. И цветочные порталы тоже ненадежны,
имей в виду. Пока цветут – действуют, как только завяли – ищи другой путь.
Так кого ты хотел просить о помощи?
-Госпожу цветов, - тихо, немного виновато ответил юноша.
-Что-что? – Поперхнулся змей. – Я не ослышался?
-А что, хогмены своих так же норовят надуть, как и людей? – Белоцвет пожал
плечами. – Опять же, сейчас я все-таки король. Где мне ее искать, как думаешь?
-Не знаю, и знать не хочу. – Отрезал змей и полез в рукав, не желая продолжать разговор.
-Ну и ладно. Сам справлюсь.
Белоцвет встал и пошел бродить по заросшему саду, стараясь не смотреть в
сторону цветущей изгороди из снежных цветов. В одном из тенистых закоулков
он обнаружил целые заросли наперстянки – высокие, упругие стебли, усаженные внизу темными листьями, цвели многочисленными крупными колокольчиками, белыми, пурпурными, лиловыми. Воздух здесь был тяжелым, как взгляд,
наполненный затаенной ненавистью. Белоцвет сорвал побег с белыми цветами,
поднес к лицу и втянул слабый, горьковатый запах.
267

-Госпожа цветов, - позвал он негромко.
-Брось немедленно, - раздалось у него за спиной. И тут же маленькая рука
вырвала у Белоцвета наперстянку и отбросила в цветок сторону. – Пойдем отсюда, иначе увидишь лишнее.
Госпожа цветов взяла Белоцвета за руку и повела прочь от ядовитых зарослей. Они вышли к невысокому холму, поросшему папоротниками и мелкими
лесными ландышами, и сели у его подножия на теплый сухой мох, похожий на
шерстяную подстилку.
-Запомни это место, - госпожа цветов сорвала стебелек ландыша, - здесь вход
в леса Одайна, к поселениям орков. Я сама больше люблю гулять в лесах эльфов, поближе к Лис-Арден, но эти хороши, если тебе нужно спрятаться. Орки
не гоняют чужаков, как их светлоглазые братья, и если не лезть на рожон, можно пережить опасное время в их землях.
-Я часто встречал в эльфийских балладах рассказ о прекрасной и не знающей
милосердия даме цветов. Признаюсь, я только сейчас понял, о ком там идет
речь. – Белоцвет с уважением покачал головой. – Вы взяли над ними верх, госпожа, вы заставили эльфов почитать и побаиваться вас.
-Это было нетрудно, - девушка кокетливо поправила цветочную шапочку;
было заметно, что ей приятно признание ее заслуг. – Эльфы так возвышенны и
одновременно высокомерны, что их сердца разбивались не в пример легче человеческих.
-Я плохо знаю эльфов, - признался Белоцвет. – В Трискелионе их мало. И они
держатся своих.
-Еще успеешь, - махнула рукой девушка. – Они скучные, как по мне. Так зачем ты разбудил меня? Заскучал?
-Мне нужна твоя помощь. – Прямо ответил Белоцвет.
-Рассказывай. – Помолчав с минуту, отозвалась госпожа цветов.
Она внимательно слушала Белоцвета, срывая все новые стебельки, и успела
сплести легкий, похожий на корону венок из ландышей, как раз к концу его
рассказа.
-Я очень рада, что ты нашел, чем развлечься. – Госпожа цветов приподнялась
и надела венок на голову Белоцвету. – Не бойся, это просто венок. Я не вплетала в него ничего своего, так что над тобой он бессилен.
Белоцвет медленно опустил взметнувшиеся к голове руки, пристально глядя
на девушку; потом он так же медленно взял ее руку и, склонившись, поцеловал
тонкие белые пальцы, пахнущие травяным соком. Выпрямляясь, он не выпустил ее руки из своей. Ему было достаточно лишь слегка податься вперед, чтобы прямо перед его лицом оказались поля-лепестки, закрывающие глаза госпожи цветов, но губы ее были приоткрыты и улыбались.
268

Белоцвет замер и медленно, с трудом отстранился.
-Так ты поможешь мне?
-Могу ли отказать в помощи моему королю? – Она коротко вздохнула и отвернулась. – Тебе дали один день, значит, я должна успеть за одну тамошнюю
ночь. Он говорил только про дворцовые сады?
-Говорил, но я думаю, что любой сад в Арзахеле Вальехо может назвать своим и использовать. Ты успеешь?..
Разговаривая, Белоцвет встал и подал руку собеседнице, а когда она привстала, рывком поднял ее и, не дав опомниться, поцеловал. Дыхание госпожи цветов оказалось холодным и чистым, губы открылись легко, как бутон на рассвете; обнимая ее, Белоцвет чувствовал, будто держит в объятиях пойманную птицу с нежным скользящим опереньем.
-Вот поэтому я и не вплела ничего своего в венок для тебя. – Госпожа цветов
провела пальцами по щеке Белоцвета. – Что толку в начарованных поцелуях,
они безвкусны и нагоняют тоску… но позволь же мне вздохнуть, твое величество.
Белоцвет засмеялся и не позволил.
В стране-под-холмами время знает свое место; сейчас был тот самый случай,
когда ему надлежало замереть и не дышать. Немного погодя госпожа цветов с
трудом отстранилась от Белоцвета, и, переводя дыхание, спросила:
-Ты ведь не испугаешься?
И сняла со своей головы цветочную шапочку, скрывавшую ее глаза. Испугаться Белоцвет не успел; перед ним было прекрасное, печальное лицо, только
глаза девушки были закрыты. Он провел пальцами по ее темным волосам,
спускаясь к тонкой шее и плечам, поцеловал нежные полукружья сомкнутых
век и шепнул ей на ухо:
-Открой глаза.
-Нельзя. – Так же шепотом ответила она. – Для тебя я их не открою. Ни за
что. Поцелуй меня еще раз, король Белоцвет.
Нескоро, но он вернулся к сторожевой башне уже один, когда ровный свет
золотых облаков согревал подземье подобием позднего дня. Найдя уже несколько поблекший цветочный круг, Белоцвет прошел сквозь него и оказался
возле старой заброшенной беседки. Не поднимаясь внутрь, он присел на поросшие мхом ступени, оперся спиной о колонну и сказал, ни к кому явно не обращаясь:
-Благодарю за проявленный такт и понимание.
-Уже второй раз за сутки я задаю тебе этот вопрос: ты понимаешь, во что
ввязался?!
269

Шеш, гревшийся в пятне солнечного света, вполз на колонну и остановился
напротив лица своего хозяина.
-Я ничего не имею против ламий и водяных дев, они для того и созданы, но
тебе их мало, не так ли? Тебе подавай…
-Тшшш!.. – Прервал фамилиара Белоцвет, быстро повернувшись к нему и
приложив пальцы к змеиному рту, в котором раздраженно плясал раздвоенный
язык. – Кто как не ты посоветовал мне не терять времени, будучи королем?
Шеш немедленно забранился на своем змеином языке, так что из-под пальцев юноши донеслось прерывистое шипение.
-Помилуй, Шеш, что за выражения! – Белоцвет вытаращил глаза, отвел руку
и погладил змея по голове. – Я заручился согласием госпожи цветов. Она поможет мне выполнить первую задачу Вальехо. А сейчас пойдем-ка во дворец, в
наши скромные покои. Признаться, я голоден.
И Белоцвет подставил запястье фамилиару.
-Скажите, какой скромник выискался! – Шеш переполз на руку хозяина. –
Смею напомнить, что ты так и не сорвал розу. Ты хоть вид сделай, что ищешь
подходящую.
-Непременно. Но сначала обед. Я надеюсь, они не заставят меня есть здешний суп из морской рыбы, он ужасен, как и их десерт из полусырых яичных
желтков в сахаре. Может, сразу пойти к стражникам и попросить их поделиться
хлебом с кровяной колбасой?
-Ха! - Змей фыркнул, но тут же насторожился. – Ты не вспоминал о еде в таком тоне со дня ритуала. Что же произошло?.. ах да.
-Ты о чем? – Сделал невинные глаза Белоцвет.
-Только о том, что ты еще очень молод. – И про себя фамилиар добавил: «И
еще очень человек».
Вопреки ожиданиям обед, поданный новоявленному жениху, был прост и
добротен; так могли бы накормить в доме купца средней руки. Отдохнув, Белоцвет снова спустился в сад. При виде его люди стремились отойти в сторону,
свернуть на другую тропинку, и никто не горел желанием говорить с ним; видимо, здесь не ценили недолгих знакомств. Белоцвет проходил сквозь сад не
спеша, удивляясь его сходству и различию с дворцовым садом Тринакрии. Там
тоже многое было придумано и отмерено людьми, но и растениям все же позволялось немало; здесь же рассчитано было абсолютно все. Дорожки разлиновывали сад как школьник тетрадку, не было ни одного случайного побега или
цветка, даже разноцветные суртонские рыбки плавали в мраморных бассейнах
по четкой схеме, не отклоняясь от предопределенного узора.
-Это стеклянные трубы. – Сообщил знакомый голос.
270

Белоцвет обернулся – позади него стояла Филлис, в нескольких шагах от нее
пожилая придворная дама с лицом хорошо воспитанной мурены делала вид, что
происходящее ее ничуть не интересует.
-Простите? – Переспросил Белоцвет.
-В бассейне проложены стеклянные трубы, и рыбешек выпускают в них. А
потом соединяют в замкнутый узор. – Филлис подошла к краю бассейна. – В
детстве я все пыталась их накормить, крошила хлеб, он потом плавал по воде
как… как…
-Кхм! – Громко кашлянула дама, с треском раскладывая и складывая веер.
-Я понял. – Белоцвет учтиво подал Филлис руку. – Позвольте сопровождать
вас в небольшой прогулке. Я так и не нашел камфарных роз, может, вы мне их
покажете?
-Розы исцеления? Конечно, покажу. Знаете, шаммахитские медики сушат их,
а потом прикладывают к ранам. Если так делать, то рана не станет гнить…
-Кхе-хм! – Идущая позади дама вновь затрещала веером.
-И это очень важно для исцеления. – Белоцвет остался совершенно серьезен.
– А какие розы нравится вам больше всех других?
-Вам это не поможет. – Не подумав, сказала Филлис. Ее рука едва касалась
рукава Белоцвета, глаза смотрели прямо. – Я знаю, какую загадку задал наш король и отец. Вы даже не представляете, сколько у нас розовых кустов. Из Шаммаха, из Маноры, из эльфийских лесов, даже с Тринакрии. Отец носится с ними
больше, чем с армией. И мои предпочтения в этом вопросе важны для него не
больше, чем мнение дождевого червяка.
-Но для меня они важны. – Белоцвет старался говорить учтиво и безразлично,
чтобы вогнать даму с веером в еще большее недоумение.
-Я вам не верю. – Филлис по-прежнему не смотрела на Белоцвета. – Вот это,
как, видите, малый каскад, сущее недоразумение по сравнению с большим,
просто какая-то поилка для свиней…
-Может, вашей даме надо набить горло розами исцеления? – Не оборачиваясь, предложил Белоцвет. – У нее, по меньшей мере, чахотка. Я даже отсюда
слышу, как клокочет у нее в груди.
Он снял с рукава руку принцессы и подошел к невысоким кустам, обрамляющим нижний бассейн каскада. Юноша сорвал цветок – неброского, песочного
оттенка – и поднес к лицу.
-Действительно, пахнет камфарой. – Белоцвет отбросил розу в сторону. – А
теперь прошу вас, проводите меня к вашим любимым розам. По дороге я расскажу вам, как получают розовую эссенцию для благовоний.

271

-А я и сама знаю. – Филлис, тем не менее, вновь положила пальцы на сгиб
локтя Белоцвета. – Каэтана позволяла мне загружать ее пресс для цветочных
масел.
-О нет, я не про масло веду речь. А про эссенцию, для ее приготовления нужен перегонный куб…
Дама перестала кашлять и держалась теперь на несколько шагов дальше
прежнего, хоть и следовала позади как привязанная. Она выслушала всю длинную лекцию Белоцвета, в которой он поведал все, что успел узнать от парфюмеров Трискелиона и припомнил даже то, о чем давным-давно рассказывал его
учитель Ибн-Сина.
-Это и правда интересно. – Впервые за все время Филлис посмотрела в глаза
своему собеседнику. – Я ничего не знала про основы человеческого тела…
Дама не выдержала и кашлянула, правда, всего один раз и очень деликатно.
-И как шаммахитская медицина их трактует. Как вы сказали? Сухая и влажная, горячая и холодная, так?
-И все они должны пребывать в равновесии. – Ответил Белоцвет. – Иначе не
поздоровится. Вы любите трубочки конноли со сливками?
-Очень, - призналась Филлис, пряча улыбку. – А вы?
-Я предпочитаю запеченный крем, но трубочки тоже хороши. Десерты прекрасны, если подумать, они лучшее в трапезе, но даже с ними нельзя терять меру.
-Я однажды в детстве объелась засахаренными орехами, - призналась принцесса. – Стащила огромную миску на кухне. Они были такие нарядные, позолоченные, хрустящие, пахли горячим маслом, и я не могла остановиться, и все ела
их, ела, ела, ела…
-А я уже и ребенком не был, когда со мной приключилась такая же история, покачал головой Белоцвет, - но в детстве мне редко приходилось есть сладкое.
Поэтому, когда я попал за стол к тому, кто ничего кроме сладостей не признавал, я как с цепи сорвался и тоже ел, ел, ел…
-А потом? – С любопытством спросила Филлис.
-Сама знаешь. – Юноша скорчил жалостную гримасу. – Я хотел запить этот
сладкий липкий ком, залпом, прямо из кувшина, думал, что там вода, а это оказался сироп.
Филлис фыркнула.
-И, между прочим, этот сироп спас жизнь хозяину дома.
-Расскажешь, как? – Филлис тоже было перешла на «ты», но вспомнила о
кашляющей даме, скорчила еще более жалкую гримасу и нарочито громко возвестила:
272

-Мы пришли. Посмотрите, мессер Белоцвет, перед нами Башня Небесного
Огня, обитель принцессы Каэтаны, да упокоится ее дух. Здесь никто более не
живет, разумеется. Но за садом ухаживают по-прежнему, здесь никому не позволено распускаться сверх дозволенного.
Филлис забрала у спутника свою руку и пошла вперед по дорожке, выложенной черным мрамором. Она зашла вглубь розария и остановилась перед старым, разросшимся, высоким кустом.
-Это мои любимые розы.
Белоцвет подошел и встал рядом, несколько недоумевая. Розы, на первый
взгляд, ничем особенным не выделялись. Чистая белизна их лепестков таила на
сгибах синие и серебристые оттенки, будто свежий снег; легкая, простая форма
и едва уловимый запах завершали впечатление.
-Они слегка светятся в темноте, - будто извиняясь за свой выбор, проговорила Филлис. – От избытка белизны, наверное.
-Но ведь не это главное для вас? - Белоцвет пристально смотрел на девушку,
позволяя себе ощутить ее как себя самого, читать ее как книгу. – Они такие…
чистые. Как лист бумаги или как отшлифованный мрамор. Из своей белизны
они могут стать какими угодно. Обретут аромат, цвет, форму – потому что она
еще не задана им строгим садовником. Они свободны выбирать свою суть…
Поэтому вы и любите их, Филлис.
-Откуда вы это знаете? – Девушка смотрела на него во все глаза. – Я никому
об этом не рассказывала, даже Каэтане.
-Мне необязательно нужны слова, произнесенные вслух. – Улыбнулся Белоцвет. – Подарите мне розу, Филлис. Они прекрасны и не нуждаются в оправданиях, даже в ваших. И позвольте мне проводить вас до дворца. Я уже достаточно освоился в саду, чтобы не заблудиться.
Филлис, не глядя, неловко сорвала первую попавшуюся ей под руку розу,
уколовшись до крови, и протянула цветок Белоцвету.
Укладываясь спать, Белоцвет спросил фамилиара:
-Ты уверен, что она успеет?
-Ты меня спрашиваешь? – Хмыкнул змей. – Хочешь моей правды? Так вот,
будь уверен, успеет.
Змей несколько раз обвился вокруг одного из столбиков, поддерживающих
балдахин, и неожиданно выпалил:
-Да она все живое в землю вколотит, только чтобы тебе не скучно было!
-Это ты о ком? – Белоцвет стягивал с себя рубаху, да так и застыл, выглядывая из ворота.
273

-Однако… - Змей опешил. – Даже по хогменским меркам ты зарываешься,
сынок.
-Ага. – Белоцвет стащил рубаху, потянулся и подмигнул фамилиару. – И не
намерен останавливаться.
Он улегся на подушку, наблюдая, как змей заполз на невысокий столик, на
котором стоял глиняный стакан с белой розой, и обвился вокруг него.
-Не трусь, пригляжу я за твоим сокровищем. – Шеш задрожал, вырастая до
размеров нильгайской бирюзовой змеи. – Спи, жених.
Последнее слово фамилиар произнес с непередаваемым выражением.
Проснувшись утром, Белоцвет не стал испытывать свое терпение и выглянул
в окно, вывесившись почти по пояс. Он увидел, что по саду туда-сюда, беспорядочно бегает не один десяток людей, удовлетворенно кивнул и вернулся в
комнату, чтобы предстать перед королем в достойном виде. Уже выйдя из покоев, юноша сделал жест, означающий «ах-почти-забыл», и, зная, что за ним
жадно следит не одна пара глаз, вернулся, чтобы взять подаренную вчера принцессой розу.
Он знал, где ждет его Вальехо Неспящий, и неторопливо прошел через сад.
Мимо него с растерянными лицами пробегали слуги, узнав его, они шарахались
в сторону, кто-то даже кинул ему в спину проклятие. Белоцвет не рассердился,
поскольку знал, что заслужил каждое недоброе слово.
Сад короля Вальехо изменился, как и любой сад, находящийся в кольце городских стен. Все в них осталось на прежнем месте, кроме роз. Ни одного живого цветка не осталось на сотнях, тысячах кустов. Они почернели, сжались в
жалкие комочки и осыпались от малейшего прикосновения. Листья выглядели
немногим лучше; зола и уголь – вот во что превратились все розы Арзахеля за
одну ночь. Дворцовый розарий являл собой печальное зрелище; садовники суетились как погорельцы на пепелище, а самый старый сидел на земле и плакал.
Все остальные цветы продолжали наслаждаться летним солнцем, они раскрывались навстречу ему, расправляли лепестки, поворачивали соцветия. Желтые и белые, пурпурные и алые, бирюзовые и розовые – они сверкали как драгоценные камни в траве, на ветвях, в вазах и цветниках. Но среди них не было
ни одной розы.
Вальехо сидел в том же павильоне, но сегодня он не разглядывал в деланном
безразличии побеги пылающего июня. Разглядывать было нечего, садовники
уже успели срезать никчемные ветки с мраморных резных колонн.
-Я надеялся, что вы выберете пылающий июнь. Как вижу, не выбрали. Жаль.
-Ваше величество, - Белоцвет поклонился и протянул королю обычную белую розу, какую мог подарить своей девчонке даже нищий школяр. – При274

знаться, мне было несказанно тяжело выбирать из всего великолепия ваших
роз. Принцесса Филлис помогла мне. Она подарила мне этот цветок, и его ценность возросла для меня превыше всех прочих. Ваше величество, это самая
прекрасная роза из вашего сада.
Король небрежно махнул рукой, позволяя Белоцвету оставить цветок себе.
Он не сводил с лица юноши тяжелого, холодного взгляда болотных глаз.
-Хогменское отродье, - прошипел король так тихо, что никто кроме Белоцвета его не услышал. – Ты уничтожил лучшее, чтобы превознести это ничтожество!
-Я польщен, ваше величество, - так же тихо ответил Белоцвет. – Вы единственный, кто оценил мою природу.
Они смотрели друг на друга; красные глаза вспыхивали, зеленые тлели, и в
воздухе разливался совсем не летний холод.
-Ваше величество, я выполнил ваше пожелание? – Белоцвет вовремя вспомнил, что не стоит преждевременно лишать себя развлечения, и задал вопрос
преувеличенно громко и церемонно.
-Да. – Вальехо взял себя в руки и ответил со всей благожелательностью, какую смог в себе найти. – Эта роза прекрасна, потому что подобных ей нет во
всем моем саду. Пусть она остается у вас, вы заслужили ее. Надеюсь, что в
скором времени смогу сказать те же слова и о своей дочери.
-Я счастлив служить вам, ваше величество. – Белоцвет низко поклонился,
пряча торжествующую и злобную улыбку.
-Ваше решение загадки о самой прекрасной розе оказалось несколько…
хммм, неожиданным. Поэтому о втором испытании вы узнаете немного позже.
Скажем, сегодня вечером. Я жду вас после ужина в Охотничьем зале. А пока, король развел руками в жесте подчеркнутого гостеприимства, - а пока будьте
моим желанным гостем. Весь мой дворец к вашим услугам, друг мой.
Судя по выражению его глаз, больше всего ему хотелось познакомить жениха с дворцовыми подземельями, где испокон века хозяйничали гули; впрочем,
судя по слухам, в последнее время их потеснили крысы, и в определенных кругах велись серьезные споры на предмет того, кто за кем подъедает.

275

Глава шестая, в которой вспоминаются детские сказки
«А ведь я тогда Ставросу не поверил. Когда он доказывал мне, что старые арзахельские гобелены будут получше наших. Спорить не стал, с этим минотавром лучше не связываться, но про себя подумал, что быть такого не может.
Оказывается, может».
Белоцвет вот уже час ожидал королевского появления в Охотничьем зале, и,
чтобы скоротать время, рассматривал гобелены, которыми были увешаны стены на высоту в два человеческих роста. Не так давно, но словно бы уже в другой жизни, он видел похожие в комнате, где королева Фьяметта ожидала своего
внука, сбежавшего из дворца. Там тоже были вытканы деревья и трава, всадники, преследующие оленей, нарядные дамы на белоснежных конях. Сделаны они
были мастерски, однако теперь бывший мастер Ритуалов понимал, что против
старых арзахельских гобеленов они проигрывали – слишком яркие, слишком
перегруженные деталями, слишком… купеческие. Белоцвет поморщился. Что
поделать, так оно и было. Однако и Арзахель идеалом не был, слишком высокого он был о себе мнения. Если бы спесь можно было набивать в мешки и
продавать по сходной цене на рынке, то каждый здешний нищий щеголял бы в
парчовых нарядах и сорил серебром.
Белоцвет, и без того выделявшийся из здешней черноволосой и смуглолицей
придворной публики своей бледностью, стоял особняком. Войдя в зал, он раскланялся с немногочисленными придворными, и никто из них не пожелал приветствовать его лично или завязать разговор. Его рассматривали – разумеется,
не в открытую, соблюдая приличия, а он, в свою очередь, рассматривал их – и
не находил ничего особенного, из-за чего стоило бы проявить интерес самому.
При появлении короля все согнулись в согласном поклоне; Вальехо, безучастно кивая направо и налево, подошел к Белоцвету. Они стояли в углублении оконной ниши, глядя на цветник, больше похожий на чертежи преуспевшего астролога.
-Первое испытание всегда бывает адресовано фантазии, - не глядя на собеседника, тихо сказал Вальехо. – Поэтому с ним либо справляются легко, либо
не справляются совсем. Теперь я вижу, чего вы стоите, и было бы глупой расточительностью отправлять вас на охоту за каким-нибудь чудовищем, пожирающим неосторожных девиц. Должен же и отец невесты получить хоть какую-то
выгоду от доблестей жениха, - и король выразительно пожал плечами.
Белоцвет промолчал.
-Вы, должно быть, уже знаете, какое прозвание я получил от своих подданных. Вальехо Неспящий. – Король усмехнулся, расправляя пену белоснежного
кружева на отложном воротнике. – Что ж, это лучше, чем стать очередным в
276

череде Добрых и Великолепных. Однако же я устал подтверждать свое прозвание. Я действительно почти не сплю.
-Королевские заботы не дают вам покоя? – Вежливо спросил Белоцвет.
-Полноте, разве дело в них. В первые годы своего правления я вел три войны,
одну из которых проиграл, а за победу в двух переплатил даже по арзахельским
меркам. Мне крайне досаждал двоюродный брат, возомнивший себя более достойным престола, заговоры возникали чуть не каждый день, и даже армия оказалась расколота надвое. Так вот, в те безумные дни я спал как младенец, стоило лишь донести голову до подушки, - Вальехо с сожалением вздохнул.
-Сон не идет к вам?
-Бывает, что и так. Но если он приходит, то такой, что лучше уж совсем не
спать. Мне досаждают кошмары, - впервые повернувшись к собеседнику, произнес король, - или изводит бессонница. Я многое отдал бы за возможность
просто выспаться, побыть в покое и тишине безмятежного сна.
-Это и есть второе испытание?
-Да. – Вальехо отвернулся. – Найдите для меня возможность крепко и спокойно спать. Это будет сложнее поисков розы, поэтому я не стану вас торопить.
Думаю, недели вам хватит. И на сей раз я искренне желаю вам удачи, друг мой.
Король кивнул в знак прощания и направился к придворным. Белоцвет вновь
остался в одиночестве, если не считать придворного шута, горбатого карлика с
огромным носом, разодетого в шитый золотом бархат. Тот сидел у ног короля
во время этого недолгого разговора и внимательно слушал, постукивая себя по
лбу погремушкой.
-Будешь помогать нашему королю или сбежишь в свое королевство? – Карлик тряхнул погремушкой и ухмыльнулся. – Имей в виду, он не врет. Кошмары
у него и вправду… королевские. Последняя фаворитка сошла с ума, уснув с
ним на одной подушке.
-А я думал, надо сплести волосы, чтобы увидеть одинаковые сны, - ответил
Белоцвет, опускаясь на сидение, устроенное в оконной нише.
-Одной подушки достаточно, - махнул ручонкой карлик. – Не веришь – навести поместье, куда ее отправил король; до него десять дней пути, но уже через
семь дней станут слышны ее крики. – Он подошел и, подпрыгнув, сел рядом с
Белоцветом.
-Боюсь, у меня нет времени на эту поездку. Через семь дней я уже должен
избавить короля от бессонницы. Я Белоцвет, - и юноша протянул карлику руку.
-Я Крапивник, - ответил рукопожатием карлик.
-Чем обязан такой чести? До сих пор ни одна здешняя душа, кроме самой
Филлис, не удостаивала меня добрым словом.
277

-Ей и обязан. – Крапивник кивнул, от чего его нос так перевесил все остальное, что карлик кубарем скатился на пол, где кувыркался еще с минуту, вызывая громкий смех придворных дам. Поднявшись, он неожиданно сделал сальто
и приземлился точно напротив Белоцвета, звеня бубенцами ножных браслетов,
и продолжил, ничуть не запыхавшись. – Наша Филлис славится своим милосердием и добросердечностью. А еще ты ей понравился. – И карлик критично
прищурился, рассматривая жениха.
-Это она тебе сказала? – Белоцвет не удержался от этого, в общем, весьма
глупого вопроса.
Крапивник выразительно постучал себя по лбу погремушкой.
-А как же. А еще она просила передать тебе ключи от ее спальни и от королевской сокровищницы. Ты что, парень, совсем не понимаешь, каковы на вкус
девушки?
-Меньше, чем мне бы хотелось. – Признался Белоцвет, заслужив благосклонную ухмылку карлика. – Имей в виду, Крапивник, - я не сбегу.
-Я так и думал. Где ты еще такое развлечение себе найдешь? – Карлик скорчил недовольную гримасу. – Филлис ждет тебя. Она хочет помочь. Имей в виду, Белоцвет, - если ты обидишь ее, я тебя отравлю.
И, отпрыгнув назад в шутовском кульбите, Крапивник направился к придворным, размахивая погремушкой.
-И куда ты теперь? - Спросил Шеш хозяина, когда тот покинул Охотничий
зал.
-Как куда? Разумеется, к той, что так заботится обо мне, что даже прислала
своего фамилиара.
-А что, его можно и так назвать, - отозвался змей не без уважения. – Крапивник вполне мог бы быть одним из твоих подданных.
-Я учту твои слова, когда буду покидать это место. – Кивнул Белоцвет. –
Прогуляюсь-ка я по саду. Не годится идти к принцессе с пустыми руками.
Спустя час он тихо открыл дверь в комнату, замыкающую принцессины покои. Единственное в комнате окно-фонарь выходило на север, обстановка отличалась скромностью; здесь Филлис обычно пряталась ото всех.
-Я ждала тебя раньше. – Филлис сидела у стола с единственной зажженной
свечой, опустив на колени книгу.
-Мне нет прощения, - улыбнулся Белоцвет. Плавным жестом он вынул из-за
спины руку – в ней он держал стеклянный шар, в котором вспыхивали огоньки
светлячков. – Это для тебя. Чтобы ночь не казалась такой темной.
278

Он наклонился, дунул на свечу и осторожно положил шар на маленький стол
перед принцессой. Тот качнулся и замер. Внутри, под тонким стеклом, порхали
живые огни, выстраиваясь в узоры или рассеиваясь звездной пылью.
-Это не стекло, - тихо сказал Белоцвет, вставая позади девушки, - это лед. К
утру он растает, и светлячки улетят.
Филлис во все глаза смотрела на диковинную безделушку, мерцание которой
рассеивало темноту, но лишь настолько, чтобы сделать ее еще более плотной
по краям серебристой сферы. Светлячки, будто утомившись плести узоры, повисли дрожащей лентой, после чего рассеялись по шару, вспыхивая белыми и
синими огнями. Белоцвет медленно улыбнулся и шагнул в сторону.
-Очень красиво, - не отводя взгляда от икрящегося шара, выговорила Филлис. – Спасибо.
-Рад служить тебе, принцесса. – Белоцвет сел напротив, пряча холодную, мало похожую на человеческую улыбку.
-Ты уже решил, какие колыбельные будешь петь моему отцу? – Филлис всетаки взяла себя в руки и отвела взгляд от живых огней. – Или какой эликсир
принесешь из своих подземных угодий?
-Вот как. – Белоцвет поставил на стол локти и положил подбородок на сплетенные пальцы. – Тебе уже донесли.
-Это дворец, - пожала плечами Филлис. – Хуже деревни, как говорила Каэтана, когда очередная служанка влезала в ее кабинет и потом разносила слухи,
один другого смешнее.
-И что же именно тебе рассказали?
-Да почти ничего. Только то, что мой нынешний жених и не человек вовсе.
-Это тебя огорчило?
-Ничуть. – Покачала головой Филлис. – Тем более, что…
-Ах да. Никто из претендентов пока не добивался успеха. – Белоцвет расцепил пальцы, протянул руки через весь стол и схватил девушку за запястья. – Я
дам тебе один совет, и не повторю его дважды. Никогда – слышишь ли, никогда! – не недооценивай того, кто пришел к тебе ночью, незваным и неузнанным.
Он сжимал пальцы на тонких запястьях Филлис, пока она не подняла на него
глаза, испуганные и сияющие.
-Запомнила? И не говори потом, что тебя не предупреждали. Мой народ
очень трудно разжалобить.
Он разжал пальцы и откинулся на спинку стула.
-Что касается колыбельных, то я не знаю ни одной. Так что обойдемся без
них. Как давно не спит твой отец, принцесса?
-С тех пор, как не стало Каэтаны.
279

-И что, человек, говоривший на старошаммахитском, не пришел ему на помощь?
-Нет.
-Разумеется. Такие приходят лишь дважды – сначала чтобы дать, а потом
чтобы забрать то, что дали, и все остальное тоже.
Белоцвет встал и подошел к распахнутому в ночное небо окну. В лицо ему
дул ветер, несущий слабый запах моря.
-Проведи меня в королевскую библиотеку, - не поворачиваясь, попросил Белоцвет. – Думаю, там мы сможем найти полезный совет.
-Думаешь, я пропустила хоть одну книгу, в которой могло быть хоть малейшее указание на то, как исцелить сон? – Грустно проговорила Филлис. – Я их
по десять раз просмотрела. Но ничего дельного не нашла, кроме старых рецептов из Великого Флорария. Но окуривания черным шиповником у отца только
кашель вызывают. А семян илори после разделения мира никто не видел.
-Обойдемся и без них, - Белоцвет подошел к девушке и подал ей руку. - Пойдем. Поищем повнимательнее.
Королевская библиотека встретила их обычными тишиной и темнотой, которую едва рассеивал свет лампы, стоявшей на столе у входа. Книги стояли на
полках тесно, плечом к плечу, будто неисчислимое войско, поблескивающее
корешками как доспехами. Филлис подняла лампу повыше.
-Это только первый зал. – Не без иронии произнесла она. – А их, как ты догадываешься, больше одного.
-Не забудь и личную библиотеку его величества, - добавил Белоцвет, неторопливо шагая вдоль рядов книжных полок. – Только туда нас вряд ли пустят.
Он обошел комнату, бегло рассматривая корешки книг в теплом свете масляной лампы, и остановился у входа в следующий зал.
-Здесь нет ничего, что могло бы мне помочь. Идем дальше.
И они пошли. За несколько часов Белоцвет и Филлис обошли все залы библиотеки, но нигде юноша не задерживался надолго, и ни одной книги так и не
снял с полки.
-Я все пытаюсь понять, что именно ты ищешь, - Филлис присела на край лесенки, придвинутой к уходящим под потолок полкам. – Меньше всего времени
ты потратил в зале, где собраны книги по медицине. А с атласами растений задержался, но явно был разочарован.
-Медицина тут ни при чем, - коротко ответил Белоцвет, - кроме того, ваше
собрание на редкость бестолковое. Что касается гербариумов, то ты права, они
меня разочаровали. Сухие, скупые слова, невнимание к мелочам, а самое глав280

ное – удручающее убожество описаний. Я просмотрел все гербариумы, и ни в
одном не были упомянуты легендарные свойства растений.
-А я думала, так и должно быть, - Филлис явно не понимала причин недовольства, - это же ученые книги, а не сказки матушки Гусыни.
Белоцвет посмотрел на нее и промолчал.
-Может, ты скажешь мне, какие книги тебе нужны? – девушка устало вздохнула. – Медицина у нас бестолковая, гербариумы неполные, поэзию ты пролистал и все время ухмылялся, мимо механики прошел, даже не глядя, музыка,
риторика, геральдика – ничто тебя не удовлетворило. Если тебе нужны книги
по магии и запретным искусствам, то они в покоях отца. Можно попытаться их
заполучить…
-В этом нет ни малейшей нужды. – Прервал ее Белоцвет. – Если он не нашел
в них помощи, мне и пытаться не стоит.
Он опустился на пол, опираясь спиной на книги, поставил лампу рядом, и замолчал, прикрыв глаза. Через несколько минут Филлис услышала, как юноша
нашептывает начало детской считалки:
Раз-два – закрывай глаза,
Три-четыре – рот раскрой пошире,
Пять-шесть – он приходит, чтобы есть,
Семь-восемь – и мы угощенья просим!
Белоцвет замолчал, и девушка закончила:
Девять – делись!
Десять – не жмись!
Будет еда нам в холода!
А в уплату бери девятого.
Она улыбнулась тем воспоминаниям, которые вызвал у нее этот бессмысленный детский стишок.
-Когда мы рассчитываемся для пряток, Малена вместо «бери девятого» говорит «забери брата», - сказала она. - Почему ты хмуришься, это же обычная считалка, дети часто такую бессмыслицу городят, лишь бы складная была.
-Ну разумеется. – Не открывая глаз, ответил Белоцвет. – Лишь бы складно
было, а сути никто не разбирает. Ты хоть раз задумывалась, почему одно поколение за другим продолжает повторять бессмысленные, как ты говоришь,
стишки?
281

Он замолчал, словно жалея, что сказал лишнего, провел по лицу ладонью,
стирая мгновенное замешательство, встал и обратился к принцессе.
-Твоя сестрица весьма предусмотрительна для своих десяти лет. Проводи меня в ее покои.
-Что? – Филлис изумленно уставилась на юношу. – Зачем?!
-Поищем там то, чего не нашли здесь.
-У Малены? Да у нее полкомнаты занимает кукольный дом, а вторые полкомнаты завалены куклами и их одеждой!
-Вот и хорошо, а то книги мне уже наскучили. Пошли.
Филлис встала.
-Как скажешь. Только не шуми, попечительница Малены спит чутко, как
сторожевая собака.
Покои младшей дочери короля были пышными как июньские пионы: стены,
обтянутые золотистым атласом, расписанный цветочными гирляндами потолок,
высокие окна с витражными стеклами – и тот самый кукольный дом, в котором
вполне могло разместиться с комфортом семейство зажиточных гномов. На
кушетке у входа похрапывала дама-попечительница. Белоцвет достал из-за пазухи сухой травяной стебель, размял его пальцами и положил к ней на подушку, поближе к лицу.
-Теперь ее сон безмятежен, так что мы можем осмотреться. Надеюсь, твоя
сестра спит крепко?
-Шутишь? Да ее и пушкой не разбудишь. – И Филлис махнула рукой в сторону возвышавшегося в глубине комнаты балдахина.
Белоцвет медленно обходил комнату, поднимая и рассматривая кукол, заглядывая в окна их дома, доставая оттуда всевозможную утварь. Он не спешил,
похоже, кукольный дом всерьез заинтересовал его. Наконец, он остановился
возле низкого столика, на котором в беспорядке были свалены листы цветной
бумаги, коробочки с блестками, шелковые цветы и прочие намеки на принцессино рукоделие. Он осторожно разгреб эту шуршащую, разноцветную гору и
достал из-под нее книгу – большую, переплетенную в пурпурный сафьян.
-О, надо же, она цела. Я думала, Малена повырезала из нее все картинки и
пустила их на оклейку коробок для кукол.
Филлис взяла книгу из рук Белоцвета, раскрыла ее и укоризненно покачала
головой. Некогда белоснежные страницы, украшенные чудесными рисунками,
были помяты, кое-где закапаны ягодным соком, а местами и разрисованы неловкой детской рукой.
-Такова участь любимых детских книг, - тихо сказал Белоцвет. – Чем любимей, тем потрепанней. Пойдем, рассмотрим ее получше.
282

Они вернулись в библиотеку, в первую залу, откуда начинали поиски. Филлис положила книгу на стол, поставила рядом обе лампы, и Белоцвет склонился
над страницами.
Это была большая книга сказок, судя по всему, переходившая по наследству
от старшей принцессы к младшей.
-Отец читал эту книгу каждой из нас. Я больше всего любила вот эту историю, - и Филлис указала на картинку, изображавшую девочку, идущую сквозь
метель в одном легком платьице. Снеговые тучи над головой девочки были похожи на чудовищ, а ее босые ножки оставляли на снегу тонкую цепочку следов.
– Она про то, как сестра отправилась искать брата, которого украла королева
ледяных морей.
-Ей не помешало бы одеться потеплее для такого путешествия, - рассеянно
заметил Белоцвет. – И зачем королеве севера какой-то мальчишка? У нее в свите духи ветров и рыцари гранитных скал.
-Тебе, конечно, виднее, - с обидой ответила девушка, - но украла она все-таки
мальчишку. А не какого-то там рыцаря.
-Зачем красть то, что тебе и так принадлежит? – Белоцвет остановил на
принцессе взгляд своих красных глаз, и рассматривал ее, пока девушка не смутилась. – А мальчишка был чужой, так что его обязательно нужно было забрать
себе… - И он улыбнулся, показывая острые зубы. – Здесь есть любимая сказка
твоей старшей сестры?
-Есть. – Филлис вздрогнула и отвела глаза от улыбки хогмена. – Вот эта. Про
шаммахитского царя, которого злой колдун с помощью волшебного слова превратил в журавля. Она мне рассказывала, что в детстве сотни раз повторяла то
слово, так хотелось ей превратиться в птицу.
-Одного слова мало, - заметил Белоцвет. – Ну, хорошо. А любимая сказка
Малены, очевидно, вот эта.
Книга раскрылась сама собой, на странице, заляпанной чем-то сладким. На
полях были нарисованы летучие мыши, пауки и циморилы со скрученными в
спираль хвостами. На первой же картинке был изображен возвышающийся над
пропастью мрачный замок, объятый багровым пламенем заката.
-Твоя сестричка любит страшные сказки? – Удивился Белоцвет.
-Любит, - кивнула Филлис. – Только их и признает.
Белоцвет внимательно листал книгу сказок, останавливаясь на тех, чьи страницы были отмечены особым вниманием младшей дочери короля и, как следствие, следами сладостей. Он просмотрел всю книгу, закрыл ее, подумал и
вновь открыл.
-Смотри внимательно. – И он указал Филлис на страницу, которую пришлось отлеплять от соседней, украшенной каплями карамели.
283

На странице была нарисована злая ведьма, сидящая у стола, заваленного
связками трав, черепами, сушеными лягушками и прочим хламом. Ведьма чтото мастерила, в руках у нее были ветки и веревки. А на стене висели уже готовые колдовские штуки, похожие на пяльцы для вышивания, разукрашенные чем
попало, от глазных яблок до куриных голов.
-Она делает ловушки для страшных снов, которые сама же и насылает, - рассматривая картинку, сказала принцесса. – Мерзкая старуха. Хочет, чтобы люди
пришли умолять ее о помощи. А уж она найдет, чего потребовать в уплату.
-Судя по выражению ее лица, она бубнит под нос проклятия, как же без них.
Посмотри, в узоре одной из ловушек художник спрятал слова. – И Белоцвет
зловещим шепотом прочел:
Белый олень-кружевные рога,
Перья железные, мертвая нить, Мастер слепой, чья тверда рука,
Может соединить.
-Это не похоже на проклятие, - возразила Филлис. – Это вообще ни на что не
похоже, так, глупые детские стишки.
-Ты слушаешь ли меня, принцесса? Или все мои слова летят мимо твоих
ушей? – Белоцвет не знал о том, что в этот момент стал очень похож на своего
деда: обращался свысока, но был при этом так всезнающ и прекрасен, что только такое обращение и мог себе позволить. – Глупые детские стишки. Считалки
для детских игр. И никто не принимает их всерьез. Однако если бы люди знали
всю силу таких стишков, то многим моим подданным пришлось бы поумерить
свою прыть.
Он закрыл книгу.
-Завтра вернешь ее сестре. Сказки у детей даже мы не отнимаем. А теперь
позволь мне проводить тебя в твои покои.
И он протянул девушке руку. Она как-то нехотя оперлась на нее, и они покинули библиотеку.
Белоцвет вел принцессу темными дворцовыми коридорами, видя в темноте
не хуже кошки и точно угадывая путь.
-Можно подумать, ты здесь всю жизнь прожил, - тихо сказала Филлис. - Даже я засомневалась бы на прошлой развилке.
-Все дворцы одинаковы, - не задумываясь, ответил Белоцвет. – Знаешь один
– не заблудишься и в другом.
Они остановились у подножия лестницы, у окна, разделенного на две арки.
284

-Что ты собираешься делать? – спросила девушка.
-Выполнить приказ твоего отца и избавить его от страшных снов. Мне нужно
было узнать, какому способу он поверит, и ты помогла мне в этом. Благодарю
тебя.
-Но где ты возьмешь все эти небылицы?
-В моих землях найдутся и не такие диковины. А если нет… что ж, перелистаю книгу сказок еще раз.
И хогмен провел рукой по волосам девушки, погружая пальцы в ее теплые
кудри, вольно спадающие на плечи. Она подняла лицо и как могла бесстрашно
встретила взгляд красных глаз альбиноса. Он же, поймав ее в эту нехитрую ловушку, коротко вздохнул и наклонился к ней так близко, что Филлис оставалось или оттолкнуть его, или обнять.
-А ведь я предупреждал тебя, - и Белоцвет поцеловал принцессу.
Когда он отстранился, девушка прикоснулась к белоснежной пряди, спадающей ему на глаза, отвела ее в сторону, заведя за заметно заостренное ухо.
-Не очень-то и страшно, - дерзко заметила она. – Подумаешь, предупреждал…
-Ты напрашиваешься, - тихо засмеялся хогмен, обнимая девушку.
Через несколько минут он, однако, поднял голову, прислушиваясь; затем отступил на шаг, отвесив принцессе преувеличенно церемонный поклон, не обращая внимания на ее вытянувшееся лицо.
-Ночь на исходе. Вам пора, ваше высочество. – И первым направился вверх
по лестнице.
-Мы пришли, - и Белоцвет открыл перед принцессой дверь, за которой в высоком кресле спала крепким сном придворная дама. – А тебе, - добавил он, чуть
повернув голову, - довольно прятаться в тени. Я слышу каждый твой шаг, как
если бы ты не снимал свои погремушки.
Из-за стенного выступа выглянул горбатый карлик, коротко кивнул, но ближе подходить не стал.
-Он следил за нами с самого начала, как только мы вышли из твоих покоев, усмехаясь, сказал Белоцвет. – Редко встретишь таких преданных слуг.
-Крапивник не слуга мне, - отозвалась девушка. – Он мой друг.
-Друзей во дворце не бывает. Пора бы тебе усвоить эту нехитрую истину.
Белоцвет поклонился девушке и повернулся, чтобы уйти.
-Ты неправ. – Филлис говорила тихо, но твердо. – Бывает. Для тех, кто умеет
дружить сам.
И, не дожидаясь ответа, шагнула в комнату и закрыла за собой дверь.
285

На столе, за которым принцесса не так давно читала книгу, темнела лужица;
все светлячки улетели в раскрытое окно. Принцесса прикоснулась к талой воде
и разочарованно вздохнула.
-С ними всегда так, - Крапивник бесшумно вышел из темного угла. – Ночью
волшебный подарок, а поутру от него ни следа. Но тебе поздно об этом напоминать, так ведь?
-Боюсь, что так. – Отозвалась Филлис, поворачиваясь к карлику. – Теперь я
понимаю Каэтану лучше, чем себя саму.
-Что за проклятие на вашей семье, - проворчал Крапивник, - твоя сестра влюбилась в эльфа, ты предпочла хогмена. Одна надежда на третье испытание.
-Не говори так! – Филлис зябко обхватила себя за плечи. – Позволь хоть неделю побыть счастливой…
Карлик вздохнул, отчего его плечи перекосились еще больше.
-Разве ты не знаешь, что сулит человеку любовь хогмена? Если можно называть любовью то, что они за нее выдают! Филлис, это фальшивка, уловка, это
самая нечестная игра в мире, когда у него и козыри на руках, и все правила он
на ходу сам выдумывает! Он измучает тебя, а потом исчезнет в своей странепод-холмами, чтоб ему вовеки не выходить оттуда!
Филлис заплакала.
-Ну вот, теперь я виноват! Плохой Крапивник, никуда не годный! – Карлик
стукнул себя кулаком по лбу. – Филлис, не реви. Так и быть, разрешаю тебе неделю быть глупой и счастливой. А там посмотрим.
Белоцвет, оказавшись в своей комнате, не раздеваясь, повалился на кровать.
-Ну и сестрица у твоей невесты! – Шеш вполз на подушку; змей выглядел
усталым, даже каким-то полинявшим. – Я думал, пополам порвусь, пока ее сон
удерживал.
-И не говори. – Белоцвет даже головы с подушки не поднял. – В куклы она
играет, как же. А эта ее присказка – «забери брата»?! Интересно, сколько у ее
покойной матушки королевы было выкидышей? Фу, все силы в детской оставил…
-Ну, не все, - съехидничал фамилиар. – Если бы карлик себя не выдал, ты бы
до утра со своей принцессой миловался.
Белоцвет не стал отвечать, только с силой дунул в глаза змею.
-С чего начнешь? – Спросил Шеш, сворачиваясь кольцом на подушке.
-С того, с чем будет работать мастер. – Белоцвет прикрыл глаза. – Железные
перья, мертвая нить, кружевные рога. Шеш, мне нужен мой гиппокамп, он
спрятан в сундуке со старыми книгами, в том дворце, откуда меня забрал ко286

роль Остролист. Хоть я и получил его от человека, но сделан он хогменом, так
что я смогу им воспользоваться. Принесешь?
Белоцвет протянул руку и погладил змея.
-Все знают, что крепость симхана, самого сильного ветра, известного также
как пожиратель кораблей – это остров, которого нет ни одной карте, потому что
он странствует по морям, повинуясь дыханию своего господина. – Юноша говорил негромко, будто рассказывал засыпающему змею сказку. – На скалистых
берегах того острова гнездятся птицы, у которых клювы и когти медные, а перья железные. Моряки называют их гром-птицами, потому что летают эти создания с шумом, а перья, упавшие с их крыльев, высекают искры из камня. Мне
придется потерпеть, когда я буду подбирать их, ведь с недавнего времени железо стало обжигать мои руки.
Шеш приоткрыл один глаз, посмотрел на своего хозяина, вздохнул и положил голову на его раскрытую ладонь. Меньше через минуту они оба спали.

287

Глава седьмая, в которой наш герой выходит в море
Белоцвет проснулся ранним утром, когда дворец еще спал. Рядом с ним на
покрывале лежала подвешенная на шнурке фигурка гиппокампа, фамилиар
спал рядом. Белоцвет надел амулет на шею, осторожно взял змея в ладонь и
тот, не просыпаясь, переполз к нему на запястье. Юноша бросил в лицо пару
пригоршней воды, выпил воды из кувшина и вышел из комнаты.
Он уверенно проходил коридорами и галереями, поднимался и спускался по
лестницам, и наконец остановился у низкой дверки, ведущей, очевидно, в очередные кукольные покои, опустился на колено и постучал. Через минуту дверка
отворилась и из комнаты высунулась взлохмаченная голова Крапивника.
-Чего надо? – Нелюбезно спросил шут.
-И тебе доброго утра. Ты поможешь мне.
-Хоть бы для приличия употребил вопросительную интонацию, - вздохнул
карлик, протирая глаза. – Жди снаружи. В гости не приглашаю.
Белоцвет уселся на пол, на шаммахитский манер, опираясь спиной на стену.
Спустя несколько минут Крапивник вышел, одетый в привычные пестрые
одежды, затыкая за пояс погремушку.
-Пошли, выйдем для начала из дворца.
Когда они вышли на один из задних дворов, к которому примыкали какие-то
хозяйственные пристройки, шут остановился и спросил:
-Так чего надо? Показать выход из города?
-Угадал, - развел руками Белоцвет. – А также отвезти меня к рыбакам. Мне
нужна небольшая однопарусная лодка, быстроходная и легкая, и чтобы команда
не задавала лишних вопросов.
-Фелука. – Карлик смотрел на юношу несколько озадаченно. – Такая лодка
называется фелука. У моего брата такая. Он рыбак, как и наш отец, мир его
праху. Наш дом в трех часах езды от Золотых ворот, если ехать вдоль гавани.
-Думаю, мы успеем раньше.
И Белоцвет приставил ко рту ладонь и засвистел – негромко и довольно
нежно, будто птицелов. В ответ на его призыв из темной расщелины между деревянным косяком двери и каменной стеной потянулась струйка дыма, уплотняясь и вырастая на глазах. Карлик испуганно выругался.
-Ты мой хороший… - Белоцвет ласково погладил коня с именем Злой Умысел по шее, поднося ему на ладони пригоршню леденцов. – Скучал по мне?
Конь захрупал сахарными осколками и кивнул.
-Ты отвезешь меня к дому Крапивника?
Злой умысел небрежно кивнул еще раз.
-И позволишь мне взять еще седока? – И юноша указал на шута.
288

Конь фыркнул – мол, стоило спрашивать о такой мелочи. Белоцвет потрепал
его гриву и, крепко взявшись за нее левой рукой, подтянулся и сел верхом.
-Ни седла, ни узды… - Попятился шут. – Да и сам как могильный остов, ну и
одр у тебя…
-Не капризничай, - резко отозвался Белоцвет, наклоняясь и протягивая карлику руку. – Цепляйся и полезай, кому говорю!
Крапивник насупился, схватил юношу за руку и был поднят и усажен вперед.
-Так-то лучше. Не бойся, Злому Умыслу не нужно ничего объяснять, он отвезет нас куда нужно, следуя теням твоих мыслей.
Копыта зацокали по камню; Крапивник было вцепился в пыльно-серую гриву
(почуяв это, конь издевательски ухмыльнулся), но, ощутив, как плавен ход Злого Умысла, успокоился и разжал судорожно сведенные пальцы.
За пределами дворцовых стен их ждал утренний, сонный Арзахель; люди еще
не заполнили до отказа улицы старого города, трактиры и лавки были закрыты,
но Белоцвету было некогда любоваться красотами, он даже не повернул головы
в сторону невероятных размеров ипподрома, вход в который был украшен мраморными статуями коней, вставших на дыбы – каждая была ростом с корабельную мачту.
-Опять студенты коням причиндалы позолотили, - с удовлетворением отметил Крапивник. - Послушай, ты хоть по сторонам посмотри, это все-таки Арзахель, а не какая-нибудь захудалая Манора.
-Столичная спесь, - усмехнулся Белоцвет, - как говорит один мой друг, подбери, а то наступишь. Что касается статуй, то они ужасны и годятся только для
глупых школярских шуток. Злой, прибавь ходу, город просыпается.
Они проезжали через небольшую площадь, в центре которой бил фонтан, и
служаночка лет десяти, не больше, набирала воды в два здоровенных ведра. В
отличие от большинства встреченных Белоцветом людей, она уставилась на
них во все глаза, даже рот раскрыла от удивления. Таращась на диковинного
коня, девчушка забыла обо всем на свете; вода уже лилась через край ведра,
стоящего на краю фонтана, вокруг босых грязных ножонок собралась лужа…
-Эй, подружка! – Белоцвет помахал ей рукой. – Не усердствуй так, остановись! И как только ты понесешь эти бадьи, они ж с тебя ростом… - Он на мгновение задумался, и потом щелкнул пальцами и скомандовал:
-А ну, домой марш!
И полные воды ведра задрожали, приподнялись – будто распрямили коротенькие ножки, и неторопливо зашагали прочь, направляясь с площади в узкий
переулок. Служаночка ахнула, прижав ладони к щекам, и засмеялась.
-Спасибо тебе, сын старых богов! – Она помахала рукой в ответ и поспешила
вслед за ведрами, продолжая весело смеяться.
289

Вскоре путники оказались перед воротами, ведущими прочь из города; в
стенных нишах сном праведников вповалку спали четверо стражей. Из-под
сползших шлемов, похожих на плохо вычищенные суповые миски, раздавался
звучный храп.
-Похоже, Филлис была права, когда говорила, что ее отец больше внимания
уделяет своим розам, чем армии. – Белоцвет пожал плечами. – Извините, ребята, но вы это заслужили.
И тут же все шнурки, застежки, пряжки и ремни, удерживавшие на месте
предметы солдатской амуниции и одежды, расцепились, развязались и поползли в разные стороны, будто армия змей и червяков. Стражников ожидало развеселое пробуждение – особенно, если по их душу явится какой-нибудь офицер.
Злой Умысел переступил с ноги на ногу, пропуская особо резвый ремень, за
которым волочился кожаный побрякивающий кошель, мотнул головой и резко
прянул с места, унося седоков прочь по пыльной дороге.
Белоцвет лукавил: ему очень хотелось остановиться и увидеть Арзахель. В
своей прошлой жизни человека он многое узнал об этом городе из книг, еще
больше услышал от людей, но никогда не видел его сам. А теперь, когда Арзахель сам ложился ему под ноги, пришлось спешить и отказать великому городу
в близком знакомстве. А тот старался, накидывал незримые сети, задерживал
гостя, как мог. Дразнящими запахами с рынка специй, где, по слухам, можно
было купить даже те снадобья, которые когда-то произрастали в оазисах близ
Арр-Мурра. Отзвуками утренних песнопений в Пантеоне – храме всех богов
Обитаемого Мира, чей купол возвышался золотой горой, а тонкие башни пронзали небо. Свежестью ветра, несущего дыхание моря, - город был выстроен по
берегам глубокого залива, и поначалу оставался скромной морской гаванью.
Теперь же Арзахель был стар, богат и полон тайн. И, проезжая мимо крепостных стен, Белоцвет про себя горько вздыхал по несбывшемуся.
Через час с небольшим они покинули городские предместья; дорога тянулась
вдоль береговой линии и была довольно многолюдна. Не прошло и получаса,
как Крапивник указал на показавшуюся неподалеку небольшую колоколенку,
возвышающуюся над крышами рыбацкой деревни, расположенной в углублении небольшой бухты.
-Поворачивай. Дом, родной дом, - он ухмыльнулся, но без злости.
Родной дом Крапивника оказался крепким, сложенным из местного песчаника, с крышей из серой слюды и деревянными ставнями, распахнутыми по случаю солнечной погоды. По двору бродили куры, у порога копошилась пара ребятишек лет пяти, босоногих и довольно упитанных. Один из них поднял голову, увидел Крапивника, спрыгнувшего с коня, и радостно завопил:
290

-Дядя приехал!
И бросился к шуту, распугивая домашнюю живность. Его сестра оказалась
такой же проворной и голосистой, и вскоре оба висли на Крапивнике, вопя от
радости.
-Полно, дети, вы меня задушите! – Карлик смеялся и обнимал племянников.
– И я ничего вам не привез…
Крики малость поутихли.
-Кроме пары монеток!
Вопли ликования возобновились.
-Брат! – Из дверей, вытирая руки передником, вышла молодая женщина. –
Дети! А ну брысь!
Она наклонилась и обняла незваного гостя. Белоцвет поразился, насколько
естественным и необидным был этот жест; Крапивника любили в этом доме,
это было очевидно.
-Милости прошу, - обратилась она к юноше, который воспользовался суматохой и отпустил коня.
-Послушай, Бритт, мой брат дома или в море? – Крапивник втихую сунул ребятишкам по монетке, и они тут же побежали прятать свои сокровища в копилки. – Нам нужна лодка, так что лучше ему быть дома.
-И он именно там, где ему надлежит быть, по мнению его мудрого старшего
брата! – Из дома выходил, наклоняясь, чтобы не снести головой притолоку, высоченный, широкий в плечах, молодой мужчина. Он подошел к Крапивнику,
опустился на колено, и братья обнялись. – Я как знал, что ты приедешь. Что
случилось, что тебе понадобилась лодка?
-Не мне. Ему, - и карлик указал на Белоцвета. – Пусть он сам объясняет, куда
ему надо.
-Яго, - протянул Белоцвету руку выпрямившийся рыбак.
-Белоцвет, - юноша пожал крепкую, похожую на доску ладонь. – И я предпочел бы, чтобы ты, друг мой, - он улыбнулся шуту, - последовал с нами. Почту за
честь.
-Места хватит, - ответил рыбак. – Но куда вы направляетесь?
-В море, - коротко ответил Белоцвет. – Точнее не скажу. Вы знаете место, где
сможете простоять на якоре этот день и ночь? Место, где не видны берега и,
возможно, из моря поднимаются две скалы, похожие на две сложенные ладони?
-Знаю, - несколько озадаченно ответил Яго. – Так себе место, рыбы там отродясь не бывало, но встать можно.
-Тогда поспешим. Я заплачу вам столько, сколько скажете.
-Идет. – Рыбак кивнул жене. – Бритт, собери нам поесть на неделю. Я пойду
кликну близнецов, чтобы собирались.
291

-Меньше, чем на неделю, нельзя. – Пояснил Крапивник. – Это море. Мы говорим – «идешь на день, хлеба бери на неделю». А близнецы – младшие братья
Бритт. Ты чего задумал?
-Сам увидишь. – Белоцвет присел на скамью, прислонился спиной к нагретой
стене. – Затем и зову. Не бойся, людям не будет беды от моего замысла.
-Хогмену верить – что соль в море сеять, - проворчал в ответ Крапивник.
Фелука оказалась небольшой, но прочной и ходкой, единственная мачта
несла парус, похожий на вытянутый треугольник с отрезанным острым углом, в
уключинах крепились две пары весел, на носу висел фонарь, а вдоль борта тянулась надпись – «Морской конек».
Белоцвет сидел на корме, глядя, как удаляется берег; день оказался погожим,
на послеполуденном небе не было ни облачка, и море было похоже на бирюзовое покрывало из самого дорогого шаммахитского шелка: гладкое, нежное,
ласковое.
-Сколько времени вам понадобится, чтобы добраться до скал?
-Если поймаем попутный ветер – меньше двух часов. Если нет – точно не
скажу. – Яго стоял у мачты, близнецы сидели на веслах.
Ветер поймался, и фелука понеслась по морю, оправдывая свое название.
Вскоре рыбак указал на едва заметную точку на горизонте:
-Вон они. Скоро подойдем.
Скалы действительно напоминали две огромные ладони, поднявшиеся из моря; кончики каменных пальцев соприкасались, но между самими ладонями темнела расселина, где весело плескались мелкие волны. Фелука встала на якорь;
море легко покачивало ее.
-Я надеюсь, вы все умеете держать язык за зубами? – Белоцвет снял сапоги и
нитяные носки, скинул дублет, и, оставшись в рубахе и штанах, прошел на нос
лодки и встал, держась за борт. – Если мне повезет, вы никому ничего не расскажете. А если мне не повезет – тем более. Ждите до рассвета. Не вернусь –
возвращайтесь на берег без меня.
Рыбаки молча смотрели на него, молчал и Крапивник. В море вообще не любят лишних слов, сказано молчать, значит, так тому и быть.
Белоцвет снял с шеи шнурок, на котором висел амулет – вырезанная из белоснежной кости фигурка гиппокампа, водяного коня. Юноша вытянул руку над
водой и разжал пальцы. Амулет упал в воду, несколько раз качнулся и пошел ко
дну.
В первые минуты ничего не происходило. Близнецы, парни лет шестнадцати,
не старше, вытягивали шеи, силясь рассмотреть хоть что-нибудь за бортом.
292

Яго, напротив, пристально смотрел вдаль. Крапивник вообще разглядывал собственные башмаки; судя по всему, семейное ремесло его не вдохновляло.
Белоцвет стоял и спокойно ждал. И когда морская гладь на расстоянии вытянутого весла от лодки забурлила белой пеной, и из воды показалась сначала голова, увенчанная зеленой гривой, а потом и мощное туловище морского коня,
то он даже не удивился, а просто поманил пришедшего поближе. Повинуясь его
легкому жесту, гиппокамп подплыл вплотную к лодке.
Его передние лапы заканчивались не копытами, а перепонками, а вместо задних ног был хвост как у рыбы – сильный, покрытый зеленой крупной чешуей.
Глаза гиппокампа были серебряными, в гриве запутались водоросли, в зубах он
держал костяной амулет Белоцвета. Конь аккуратно опустил его в протянутую
ладонь хогмена.
-Послужи мне, и я отпущу тебя. Я, Белоцвет, король безвременья, дам тебе
волю. – Белоцвет вновь надел амулет на шею. – Согласен?
Гиппокамп склонил голову, глаза его блеснули как пойманная рыба.
-Мне нужен остров симхана, повелителя ветров. Отвезешь меня к нему?
Водяной конь помедлил и вновь кивнул.
-А потом ты вернешь меня сюда, откуда берешь. С тем, что я возьму на острове. Выполнишь?
Гиппокамп в третий раз склонил голову. И Белоцвет, не раздумывая ни мгновения, прыгнул за борт. Он умел плавать, не так хорошо, как рыбаки, но вполне
сносно, да и водяной конь знал, кому служит. Уже сидя на спине гиппокампа,
Белоцвет повернулся к фелуке.
-Ждите до рассвета. И закройте рты, а то мухи налетят.
Ехать верхом на гиппокампе оказалось легко. Морская вода, свежая, чистейшая, смыла усталость, прояснила мысли; Белоцвет чувствовал себя бодрым и
полным сил. Конь плыл ровно, рассекая волны широкой грудью и лишь слегка
покачиваясь. Он плыл в открытое море, и Белоцвету лишь оставалось надеяться
на его чутье.
Через несколько часов конь резко изменил направление и буквально метнулся в сторону, поплыв с такой скоростью, что клочья белой пены летели с хвоста, а у седока перехватывало дыхание. Но вскоре он приостановился и, сердито тряхнув гривой, поплыл в сторону. Так продолжалось до тех пор, пока солнце не начало клониться к закату. Гиппокамп не менял направления, плыл уверенно и быстро, но не спешил.
-Ты нашел его. – Белоцвет погладил зеленую, жесткую гриву. – Он подпустит тебя, так ведь?
Конь согласно кивнул.
293

-Подплыви как можно ближе к берегу, там, где я смогу подняться и выйти на
берег. И жди. Я найду то, что мне нужно, и вернусь.
Конь фыркнул и поплыл быстрее.
Остров приближался. Сначала едва заметный, он темнел, вырастал и наконец
Белоцвет смог разглядеть, какого цвета прибрежные скалы. Они были темными,
иссиня-черными и густо-зелеными, и весьма острыми. Остров будто скалился
на море, которое безуспешно пыталось сгладить его оскал тысячами, миллионами волн, набегающих на берега. Гиппокамп нашел место, где каменная гряда
прерывалась, и в просвет между темными глыбами был виден берег; подплыл
так близко, как смог, и остановился.
-Хорошая работа. Жди здесь. – Белоцвет опустился со спины коня в воду и
поплыл к берегу.
Выйдя на черный, мелкий песок, он выжал рубаху и поежился – уже вечерело, дул ветер, а мокрая одежда противно липла к телу. Тишину нарушало только дыхание моря, казалось, на острове нет ни единой живой души. Не желая терять времени, Белоцвет медленно пошел вдоль берега, морщась, когда острые
камешки кололи его босые ступни.
-Кто их знает, где они гнездятся? – Тихо спросил он фамилиара. Шеш, всю
дорогу провисевший у него на шее, страдая морской болезнью, поднял голову.
-Кто ж их знает, - выдавил он и сник.
-Эх ты, адмирал, - Белоцвет погладил исстрадавшегося змея. – Пройду вдоль
берега для начала.
Не успел он сделать и десятка шагов, как сдавленно вскрикнул и остановился.
-Да чтоб тебя!
Белоцвет стоял, поджав левую ногу и бранясь сквозь зубы. Потом опустился
наземь и принялся осматривать ступню. Причиной оказался железный лепесток
длиной со стебелек маргаритки, острый и гибкий. Он впился в ногу хогмена,
причиняя тому двойное страдание. Белоцвет вытащил его, отбросил было в
сторону, но тут же, превозмогая отвращение, вновь взял и поднес к глазам. Это
было перышко.
Тихо, стараясь не спугнуть удачу, юноша достал из-за пояса кожаный кошель, распустил его завязки и опустил туда перо. Потом встал и пошел, все так
же осторожно отмеряя каждый шаг.
Оказалось, что берег буквально усеян этими проклятущими перьями. Идти
хогмену было тяжело, порой ощутимо больно, но он стискивал зубы и продолжал искать железные перья гром-птиц, выбирая небольшие и целые. Когда их
294

набралось больше трех десятков, кошель уже с трудом затягивался и, подвешенный к поясу, обжигал Белоцвету бедро.
-Думаю, этого довольно. – Юноша огляделся – солнце уже почти село, лишь
на горизонте дрожала темно-алая кайма заката. Воздух остыл, и хотя одежда
высохла, толку от нее было маловато. Белоцвет так был занят поисками железных перьев, что почти ничего не видел, кроме черного песка, камней и потемневшей полосы моря. Если бы у него были время и сапоги, он непременно отправился бы вглубь острова, чтобы самому увидеть, где отдыхает симхан, пожиратель кораблей. Белоцвет не боялся владыки ветров, хогмены вообще не
испытывали страха перед природными силами, состоя с ними в гораздо более
близком родстве, чем люди. Однако идти босиком по острым камням ему не
хотелось, да и заставлять попусту ждать гиппокампа не стоило, и юноша направился назад по собственным следам. Он почти дошел до места, где вышел из
воды, и, оглядываясь по сторонам, поднял голову. И застыл на месте. А потом,
невзирая на исколотые ноги, метнулся в сторону, туда, где еще раньше заметил
небольшой грот.
По небу с поразительной скоростью мчалось облако, темное, меняющее форму. Достигнув острова, облако распалось на сотни частей, мечущихся, сталкивающихся и высекающих искры. В воздухе стоял оглушительный шум, пахло
раскаленным железом и палеными перьями. Это гром-птицы возвращались домой, переночевать на камнях родного острова.
Белоцвет чудом успел спрятаться в гроте; он стоял там, прижавшись спиной
к холодному камню, и слушал, как падают с шипением в море и со звоном на
камни тысячи железных перьев. Если бы он попал под этот дождь - кто знает,
возможно, Крапивнику пришлось бы вернуться во дворец в одиночестве. Белоцвет вздрагивал – не столько от холода, сколько от близости такого количества
железа, да еще от боли в ногах.
Птицы бестолково метались над берегом; наконец, они выбились из сил и
принялись устраиваться на ночлег. Некоторые улетали вглубь острова, другие
усаживались на черный песок или устраивались в расселинах скал. Прошло
около часа, и все утихло. Все до единой птицы угомонились и уснули.
Белоцвет задумался. Ждать до утра, пока эти твари не улетят куда подальше?
А вдруг они решат задержаться и погреться на солнышке? Или рискнуть и покинуть берег сейчас, но как пройти мимо них незамеченным? Думал Белоцвет
недолго. Он не любил ждать, не стал и на этот раз. Я хогмен, напомнил он себе,
моих шагов даже лиса не услышит. И, ступая легко, будто по цветущему лугу,
вышел из грота.
Белоцвет шагал, осторожно обходя спящих птиц – они были немногим крупнее гуся, темно-серыми с рыжими подпалинами, - при этом едва касаясь земли
295

ногами. Сам он не мог видеть этого, но его стопы сминали воздух и останавливались, не успев соприкоснуться с песком, который был усеян свежевыпавшими перьями. Дойдя до моря, юноша на минуту помедлил, и ступил в воду. Она
беззвучно сомкнулась вокруг его щиколоток, принеся облегчение горящим от
боли ногам. Белоцвет шел не спеша, останавливаясь, чтобы перевести дыхание
и прислушаться, но постепенно заходил все глубже, и вот, наконец, смог поплыть.
Гиппокамп ждал его, прижавшись к скале со стороны моря, прячась за выступающим камнем. Он бесшумно подплыл к юноше, тот сел на поросшую коротким зеленым мехом спину, и конь поплыл прочь от берегов острова.
Белоцвет склонился на шею гиппокампа, пряча от себя самого выдох облегчения. Впереди была целая ночь, которую предстояло провести верхом, по пояс
в воде, без воды – а он не пил с полудня, но это было лучше, чем стоять на холодном камне, давиться запахом железа и изнывать от тоски. Гиппокамп плыл
быстро, и на этот раз он знал, куда нужно привезти седока. Порой вдали Белоцвет видел очертания кораблей, однажды они проплыли совсем рядом с трехмачтовым эригонским барком; на море по-прежнему царил штиль.
Небо посерело, ночь подходила к концу. Гиппокамп тряхнул головой, привлекая внимание хогмена.
-Что ты говоришь? – Переспросил тот и прислушался. – Да, я согласен. Только дай мне покрепче уцепиться за твою гриву.
Водяной конь подождал с минуту, потом буквально встал на дыбы, опираясь
на свой мощный хвост, и ринулся в морскую глубину. Белоцвет прижался к его
шее, чувствуя, как давит сверху вода, как напряжены мускулы коня. Он закрыл
глаза и не дышал.
Неизвестно, каким путем проплыл гиппокамп, но когда он поднялся на поверхность, Белоцвет увидел в предутренней мгле очертания скалы, а рядом с
ней – огонек фонаря, висящего на носу фелуки. Они подплыли ближе, и юноша
услышал, как вскрикивает сидящий на вахте близнец, как просыпаются остальные и начинают совершенно бестолково суетиться.
-Ты выполнил все, что обещал. Теперь моя очередь. – Белоцвет соскользнул
со спины коня и поплыл к лодке. Рыбаки помогли ему подняться. Конь держался рядом и ждал. Белоцвет снял с шеи амулет, подержал его на ладони, а потом
крепко сжал пальцы. Он вытянул руку над водой и продолжал сжимать кулак
до тех пор, пока из него не посыпалась мелкая пыль; поднявшийся ветер подхватил ее и развеял без следа.
-Вот и все. Ты свободен. – Белоцвет протянул руку и погладил подплывшего
вплотную к фелуке гиппокампа. – Впредь не попадайся. И передай водяной де296

ве – той, что носит на шее изумруд, а в волосах золотое кружево, - что я был
очень впечатлен.
Гиппокамп фыркнул, кивнул головой и отплыл от лодки. Он был сам не свой
от радости и, похоже, не мог поверить, что Белоцвет выполнил свою часть уговора. Водяной конь оплыл фелуку раз, другой и, наконец, доверился своему
счастью. Он хлопнул по воде хвостом, подняв тучу брызг, и не спеша направился в открытое море. Рыбаки смотрели ему вслед, пока он не скрылся в
утренней дымке. Над морем вставало солнце, заливая его прохладные зеленые
просторы жарким золотом. Белоцвет повернулся к людям.
-Пить. – Еле слышным голосом выговорил он.
Яго молча протянул ему флягу, и Белоцвет выпил всю воду. Затем он было
сел, но уже через несколько минут мягко повалился набок. Яго присмотрелся и
приложил палец к губам – обессиленный, Белоцвет спал, и рыбак жестом приказал близнецам браться за весла и разворачивать фелуку. «Морской конек»
шел домой.
Крапивник, неловко передвигаясь по лодке, подошел к Белоцвету и накрыл
его плащом, под которым сам просидел без сна всю ночь.
-Не такое уж ты и чудовище, - тихо сказал он, глядя в ту сторону, куда уплыл
гиппокамп. – Хоть и стараешься.
«Морской конек» вернулся в бухту к полудню. Крапивник растолкал Белоцвета, и они вдвоем наблюдали, как фелука швартуется у причала.
-Так и не скажешь, зачем плавал? – Невзначай спросил шут.
-Скажу. И попрошу спрятать это до поры. Дня на три-четыре. Сделаешь? – И
Белоцвет отвязал тяжелый кошель от пояса и протянул Крапивнику.
Тот взял кошель и охнул.
-Ничего себе! – И заглянул внутрь. – Это же… железные перья. А я думал,
это морские сказки.
На них упала высокая тень: подошедший Яго склонился над братом. Рыбак
подмигнул Белоцвету.
-Он всю жизнь потешался над нашими поверьями. А все потому, что в море
не ходил. Мы-то знаем, что если бы в сказках вся правда была, люди в море вообще бы не вышли. От страха. Ну что, судари мои, добро пожаловать на берег.
Спустившись с причала, Белоцвет вынул из-за пазухи дублета кошель полегче и отдал его рыбаку. Тот развязал его, глянул и остался вполне доволен увиденным. Не задавая лишних вопросов, рыбаки направились по дороге вверх, в
сторону деревни.
Белоцвет не стал утруждаться и искать способа побыстрее добраться во дворец. Он слишком устал; к тому же, следующее приключение должно было
297

начаться в стране-под-холмами. Поэтому он остановился возле огромного камня, расколотого молнией, возвышавшегося возле поворота дороги.
-В гости не зову. – Белоцвет хлопнул Крапивника по плечу. – Отправляйся во
дворец и спрячь перья получше. Постарайся не попадаться младшей принцессе,
не то она выманит у тебя весь кошель. Еще увидимся.
И Белоцвет шагнул в расселину, истончаясь, исчезая на глазах у шута. Тот
долго смотрел на придорожный камень, потом плюнул в сердцах и поспешил
вслед за ушедшими рыбаками, просить у брата, чтобы тот отвез его в город.
-Хогменское отродье, - бурчал карлик, - только о себе и заботится. Разумеется, господин Белоцвет, я передам ваш поклон принцессе Филлис! И не стоит
благодарностей, я рад помочь вам! Тьфу! - И Крапивник ускорил шаг. Идти по
пыльной дороге под жарким солнцем, да еще с тяжеленным кошелем под мышкой – вот она, хогменская любезность. На большее рассчитывать не приходится. Но деваться было некуда, шут представил себе лицо принцессы, узнавшей,
что он, Крапивник, отказал в помощи ее ненаглядному и потащился в гору, глотая пыль.

298

Глава восьмая, в которой герой выпускает Дикую Охоту
-Я никогда не охотился верхом, - признался Белоцвет Цикуте. – С легким арбалетом, на лесную птицу – это все, на что я способен. И то… когда это было.
Пес, сидящий у порога сторожевой башни, презрительно вздернул верхнюю
губу и тут же придал своей морде нейтральное выражение. Однако надо признать, на свист он примчался быстрее ветра.
-Поэтому рассчитываю на вас, и нечего нос воротить. Приводи своего брата,
а я сложу сети, спасибо паучьим феям, поделились.
Белоцвет повернулся было уйти, но был остановлен вопросом.
-Ты хотя бы скажи, на кого мы охотимся. На легкую охоту хозяин берет меня
одного, но чаще поднимает всю свору. Я знаю в этом деле толк, может, подскажу чего.
Белоцвет обернулся, пряча улыбку; как он и предполагал, возможность поохотиться в тусклые дни безвременья вывела пса из его обычного безразличия.
-Хорошо. – Юноша перешагнул порог, вышел из тени башни и устроился на
плоском камне, напоминавшем жертвенник, вытянув ноги и опираясь на локти.
– Скажу.
И он уставился на небо, в котором лениво дрейфовали облака - пухлые, похожие на бархатные подушки.
-В верхнем мире они белые, - немного погодя сообщил юноша. – И их формы
намного разнообразнее. Кого только не увидишь в тамошнем небе…
-Ты собираешься поохотиться на облака? – Цикута явно не понимал замысла,
а Белоцвет продолжил развивать мысль.
-Можно разглядеть замки или корабли под парусами, конных рыцарей или
зверей. Представляешь, Цикута, такие белые-белые, неуловимые звери… в
джунглях Нильгау чаще видят белого слона, в северных морях почитают белого
кита, степи Суртона знают белого зайца. А в эльфийских лесах прячется белый
олень. – И юноша бросил быстрый взгляд на несколько оторопевшего пса.
-Белый олень?! Ты замахиваешься на духа-хранителя эльфийских лесов? –
Цикута даже заморгал от изумления. – Послушай, ты хоть и король безвременья, и, признаюсь, пока никого достойнее тебя я в этой роли не видел, но это
чересчур. Если белый зверь заступается за гонимого, отступает даже мой господин.
-О, и такое бывало?
-Бывало. Если Остролист кому и уступит свою добычу, то только духухранителю.
-Пусть так, но я не уступлю. И потом, мне не нужна смерть белого зверя.
299

-Тогда зачем охота? Зверя травят не для того, чтобы отпустить, повязав на
шею шелковую ленточку.
-Мне нужна веточка его рогов. – Ответил Белоцвет. – Поэтому придется загнать его до бесчувствия, запутать в сетях, чтобы я мог отломить ее – и отпустить глупого зверя восвояси. Обойдется и без шелковой ленточки.
Цикута помолчал, обдумывая услышанное.
-Эльфы будут защищать его.
-Значит, надо увести погоню туда, куда им с их стрелами ходу нет. Повыше, и юноша указал на небо. – В одной эльфийской песне я слышал, что белый
олень провожает души умерших остроухих к радужному мосту. Думаю, мы
можем этим воспользоваться.
-Но поднимать его все равно придется на земле. – Цикута сморщил нос. – Я
приведу брата. И подниму свору, всю, до последнего пса. Давно мы так не охотились… с тех пор, как загнали ликантропа из Одайна, что который вздумал
обидеть нашу ланнон ши. Собирайся, молодой господин, может статься, твою
добычу придется гнать долго.
И Цикута убежал.
Белоцвет с удовлетворением выдохнул и растянулся на камне, подложив руки под голову. «Не умеешь сам – найди того, кто умеет лучше всех, и доверься
ему полностью. Доверие возвышает мастера, и он превосходит самого себя» юноша уже не помнил, где вычитал эти слова, но написавший их был тысячу
раз прав.
Белоцвет, одетый в охотничий костюм, включавший кожаные штаны, высокие сапоги и тяжелый плащ, под которым можно было при необходимости и
заночевать, сидел верхом на Злом Умысле и слушал последние наставления от
Цикуты. Шеш с самого начала предусмотрительно спрятался в рукаве, крепко
обвивая плечо Белоцвета. Живоглот совершенно спокойно признал верховенство младшего брата и взял на себя роль его помощника.
-Вперед отправим Веха и Лягву, у них самые чуткие носы в своре. Живую
кровь за милю чуют. Пока они оленя не найдут, нам наверх выходить расчета
нет. Ну, пошли, - и Цикута коротко рявкнул в сторону пары скелетообразных
гончих, поскуливавших от нетерпения. Услышав команду, они прянули с места
и исчезли меж двух высоких сосен.
-Когда найдут, наведут нас на него. Выходим всей сворой, поднимаем зверя и
гоним из леса. Если явятся эльфы – уходим наверх, в облака. Оленя гнать до тех
пор, пока не обессилеет и не упадет. Дальше не наша забота. Охота будет долгой, - и пес потянулся, взрывая когтями мох. – Я веду тех, что по правую руку,
мой брат – тех, что по левую. Мой господин, - пес обратился к Белоцвету, - вам
300

остается не отстать и не потерять нас. Вы скачете позади своры, так принято.
Что, коник, поглотаешь нашу пыль?
Злой Умысел оскорбленно фыркнул и, взбрыкнув задними ногами, лягнул
первого попавшегося пса, так, что тот с визгом отлетел в сторону.
Свора топталась вокруг всадника серо-черным лоскутным одеялом, рваным,
дырявым, неряшливым. Псы в ней были один другого краше: у кого из-под
ошметков шкуры белел частокол ребер, у кого выколотые глаза тлели вложенными углями, а у кого-то кроме костей и вовсе не осталось ничего своего, а
прочее было начарованным мороком, да таким, что уж лучше на кости любоваться.
Свора суетилась, повизгивала, крутилась, не находя себе места; ей не терпелось вырваться на волю, чтобы учуять, взять след, а потом бежать что есть сил,
не разбирая дороги, по небу и по земле, и загнать для Охотника его добычу.
Ждать пришлось недолго, всего пару часов. Из-за сосны появилась одна из
отправленных наверх гончих и подскочила к Цикуте.
-Нам везет, - обратился пес к Белоцвету. – У остроухих сегодня праздник,
светлое равноденствие. Надеюсь, хороводы отвлекут их от нашего вторжения.
Лягва учуяла белого оленя. Он для ее носа как первый снег посреди лета. Чистый, холодный и ускользающий. Вех сейчас берет след, Лягва приведет нас к
нему. Ты готов, мой господин? – И, не дожидаясь ответа, Цикута поднял морду
и завыл. И вся свора завыла вслед за ним, на сотню голосов, один другого тоскливее. Вой становился все громче и злее; Дикая Охота готовилась выйти в
верхний мир.
Одни за другим псы покидали страну-под-холмами, следуя за вожаками; последним в переход между соснами вышел Злой Умысел.
Та охота, которую знал Белоцвет – долгое, осторожное выслеживание и точная стрельба – не шла ни в какое сравнение с тем, что ждало его в этот день.
Дикая Охота вышла наверх на краю соснового леса; солнце неспешно опускалось в облака, похожие на разлитый брусничный кисель, в воздухе кисейными
занавесками висела мошкара, земля выдыхала накопленную за день жару. Пушистая мелюзга шныряла в подлеске, в луговой траве стрекотали кузнечики,
птицы перекликались перед сном. Было так тихо и спокойно, как будто весь
мир сделался убежищем, где знать не знали ни о какой опасности. Даже свора
Дикой Охоты не портила этой мирной картины – всего лишь одинокий всадник
и стая собак, толкущаяся вокруг него.
-Вех гонит оленя прямо на нас, - Цикута оскалил зубы, - я выслал ему помощь. Будь осторожен, иначе брат меня загрызет… - тут ноздри пса затрепетали, и он метнулся прочь.
301

Белоцвет напряг слух и различил в умиротворяющей музыке лесного вечера
диссонирующие ноты – приближающийся треск, неровный топот, трепет потревоженного воздуха. Он наклонился и погладил Злого Умысла по шее.
-Я в твоей власти. Не подведи.
Конь в ответ мотнул головой и нетерпеливо ударил копытом в землю.
Олень вылетел из леса белой стрелой – вслед за ним гнался десяток псов, вопреки обычаю молчащих, и тем более устрашающих. Часть своры бросилась
ему наперерез, часть преградила дорогу в открытое поле. Олень остановился,
дрожа, гневно постукивая передней ногой, и в эту минуту Белоцвет смог разглядеть его.
Он был действительно бел – от кончика носа до копыт, ровной, чистой белизной, к которой не смела прикоснуться никакая грязь. И его рога возвышались над небольшой головой высоким ажурным венцом, ветвились костяным
кружевом, таким же белым, почти светящимся в сгустившихся сумерках. Глаза
оленя смотрели осмысленно и строго, дыхание вырывалось изо рта морозным
паром. Зверь глубоко вздохнул и заговорил.
-Что ты себе позволяешь, хогмен? Как ты посмел проявить такое неуважение,
как…
Договорить оленю Белоцвет не дал, хотя его голос – нежный, мелодичный –
хотелось слушать и слушать. Юноша не стал дожидаться, пока дух-хранитель
выскажет ласковые упреки, заставит усомниться в законном праве хогмена
брать все, к чему рука потянулась, убаюкает голодную злобу гончих, и прервал
его самым неуважительным образом: запрокинул голову и завыл, разрывая мелодичную речь остервенелой тоской, а потом крикнул, указывая на оленя рукой:
-Взять его!
Свора подхватила эхо его воя, раскатившееся по лесу, залаяла, завыла во всю
сотню своих мертвых голосов, среди которых Белоцвет различил голос Живоглота – он был сильнее прочих в несколько раз, в нем звенела такая лютая
ненависть, что юноша от восторга захохотал. Столько долгих лет сдерживал
бывший вожак свою природу, что сейчас, освободившись от всех пут верхнего
мира, он позволил ей полностью овладеть собой.
Олень вскинул голову и сорвался с места. Одним прыжком он перемахнул
через первое кольцо окруживших его псов и метнулся в лес. То, с какой легкостью он вырвался, выказывало его презрение к хогмену, но так или иначе, охота
началась.
Злой Умысел нес Белоцвета так легко, что тот даже не замечал его скорости.
Впереди них бежали псы; как только началась охота, они замолчали, не тратя
302

сил на вой. Навстречу юноше летели ровные стволы сосен, хранящие слабые
отблески ушедшего солнца; растревоженные, убирающиеся прочь с пути охоты
ночные птицы задевали его крыльями. Лес замер, не то чтобы напуганный, скорее рассерженный.
-Он направляется к дому эльфов! – Цикута бежал рядом со Злым Умыслом.
-И что?
-А то! Туда никак нельзя! Берем правее! – И пес умчался вперед длинными,
стелющимися прыжками.
Свора медленно, но верно сжимала клещи вокруг оленя, тесня его с избранного пути. Нескольким псам, бросавшимся ему наперерез, пытавшимся вцепиться в бок, это стоило недешево: Белоцвет слышал краем уха их короткий,
захлебывавшийся визг, но кого заботит участь подранков? Главное, что через
час с небольшим уже не олень уводил охоту, а Охота гнала оленя.
Ночь легла на землю, но ей не суждено было укрыть добычу – словно белый
огонь мелькал олень между деревьями; так упавший в быструю темную реку
белый цветок повторяет путь воды, то погружаясь, то вновь оказываясь на поверхности, кружится в водоворотах, движется легко и свободно. Свора смогла
оттеснить оленя с торного пути, и теперь гнала через лесные окраины, давнымдавно нехожеными тропами, и мелкие злобные прихвостни, облюбовавшие эти
заброшенные места для своих темных делишек, спешили убраться подобрупоздорову. Не одна пара мутных желтых глаз провожала несущуюся, не разбирая дороги, Дикую Охоту, шепча ей вслед благословляющие проклятия.
Впереди раздался еще один тонкий взвизг – а за ним короткий вскрик боли:
это одна из гончих ценой своего хребта помешала оленю преодолеть огромный
выворотень, и зверь сильно ударился передней ногой об окаменевшее дерево,
преграждавшее путь. Бег оленя замедлился, но ненадолго; однако Белоцвет ясно почувствовал его боль и довольно ухмыльнулся. Ни тени усталости не было
на его лице. Юноша уверенно сидел на спине Злого Умысла, будто в самом
удобном седле, ему не хотелось ни пить, ни есть, ни спать – только гнать свою
добычу, гнать хоть на край света и еще дальше, пока та не свалится без сил под
копыта его коня. Он не мог видеть этого сам, но были многие, кто видел – как
разгорелись призрачным синим светом его глаза, освещая путь своре, как засияли кристаллы в его костяной короне, а когда гибкая ветка хлестнула юношу по
лицу, что твой хлыст, на бледной коже выступили капельки темно-зеленой крови. Дикая Охота захватила Белоцвета, он не помнил себя самого, он был тем,
кто преследовал и хотел погубить.

303

Ночь набирала силы, полная луна вольготно плыла по небесным просторам,
порой отдыхая в тяжелых тучах, направляющихся на запад. Пошел дождь: стало темнее и холоднее, крупные, холодные капли стекали по гриве Злого Умысла, псы то и дело отряхивались, разбрызгивая воду; но вскоре дождь закончился, как заканчивался и лес, уступая место каменистым пустошам, редким перелескам и невысоким холмам.
Далеко впереди темнели острые скалы, занявшие место пологих холмов. Белоцвет прислушался – оттуда доносился приглушенный рев, сбивчивый ропот,
как если бы камни спорили друг с другом за место у воды.
-Там обрыв! – Крикнул хогмен, наклонившись к уху коня. – Гони!
Злой Умысел всхрапнул, переходя с резвой иноходи на галоп – поначалу
просто быстрый, а затем ошеломляюще стремительный. Свора тоже рванула
так, будто и не гнала добычу лесными тропами полночи, а прохлаждалась себе
на воле. Дикая Охота теснила белого оленя к обрыву, и благодаря отчаянной,
свирепой удали Живоглота и его своры тот не мог ни свернуть, ни отступить.
Поднялся ветер, разогнавший тучи, лунный свет разлился повсюду, и в мире
стало слишком много серебра и неверности. Тонкие белоснежные копыта, в последний раз ударив в каменистую, звонкую землю, провалились в воздух. Не
помедлив ни мгновения, олень бросился с обрыва ввысь – и вслед за ним поднялась в воздух Дикая Охота, псы и всадник.
Такого восторга Белоцвет не испытывал никогда. Ничто из его прошлой жизни не могло сравниться с этой бешеной, безумной скачкой по ночному небу,
уже слабо светлеющему на востоке. Свора по-прежнему не выпускала оленя из
своей хватки, но на этот раз никуда не вела, лишь преследовала и порой заставляла сбиваться с шага. Злой Умысел нес своего всадника так же уверенно и легко, как и на земле. Когда на их пути оказывалась громада дождевой тучи, он
лишь слегка замедлял свой галоп, и Белоцвету оставалось только успевать отстранять от лица мокрое белье, которое дождевые духи-прачки развешивали
как попало и где придется, - и никогда не отжимали. Из одной тучи он выехал в
совершенно промокшем плаще, потому что две дождевых прачки в ходе перебранки опрокинули огромный котел воды, и вся влага, предназначавшаяся какому-нибудь саду, досталась Белоцвету. Злой Умысел рассвирепел, ухватил одну из скандалисток зубами за шкирку и хорошенько встряхнул, так, что у той
чуть голова не оторвалась.
Но даже насквозь мокрый плащ, который Белоцвет вскоре попросту сбросил
наземь, не мог помешать его счастью. Вокруг него простирался бескрайний
небесный простор, внизу темнела земля, и все, оставшееся на ней, казалось
мелким, не стоящим внимания и заботы.
304

Свобода, абсолютная, ничем не сдерживаемая, свист ветра в ушах, ровный
галоп Злого Умысла, свора, несущаяся по одному его слову сквозь ночь – что
могло поспорить с этим? Белоцвет вздохнул полной грудью и засмеялся. Если у
него и были прежде какие-то сомнения насчет своей природы, и он вспоминал
прежнее и сожалел о нем – то теперь все это отступило, как капитулировавшее
войско, опустив копья и волоча по земле знамена.
Но если Дикая Охота усталости не знала, то ночь успела утомиться и собиралась уходить, оставляя на ветках клочья тумана как записки, в которых содержатся указания для тех, кто придет следом. На востоке ровным, холодным светом зажглась утренняя звезда; небо посветлело, утихший прежде, вновь поднялся ветер. Белый олень бежал теперь заметно медленнее, но ни одна из гончих не приближалась к нему. Он направил свой бег вниз, к земле, и Белоцвет
понял, что так он признает свое поражение.
Дикая Охота спустилась с небесного пути где-то на окраинных землях, далеко от сердца эльфийских лесов; копыта Злого Умысла гулко ударились о сухую
почву редколесья. Белый олень уже не мог бежать. Он с трудом прошел несколько шагов к заводи небольшой речки и обессилено опустился на землю.
Бока зверя тяжело вздымались, белый мех потускнел и уже не светился первозданной чистотой. Олень опустил голову и устало закрыл глаза.
Белоцвет спрыгнул с коня и свистом успокоил свору. Псы, повинуясь ему,
разбрелись, держась на почтительном отдалении; время от времени они подходили к воде и лакали длинными кровавыми языками холодную речную воду.
Юноша даже не вспомнил про сеть, висящую у него на плече тонким мотком.
Он огладил своего коня по шее, стирая дождевую влагу.
-Хочешь пить? – И, не дожидаясь ответа, Белоцвет спустился к заводи,
наполнил водой свернутый лист кувшинки и отнес его Злому Умыслу. Тот благодарно выхлебал воду и направился к реке. Только сейчас Белоцвет понял, как
устал его конь – если прежде он был похож на остов, то теперь вполне мог сойти за призрака. И вновь Белоцвет спустился к реке, наполнил лист водой, подошел к белому оленю и опустился перед ним на колени.
-Выпей, прошу тебя, - и он протянул воду к губам оленя.
-Разве ты не убьешь меня? – С трудом выговорил олень и потянулся к воде.
Он пил осторожно, мелкими глотками, тихо вздыхая в промежутках.
-Я убью любого, кто посмеет поднять на тебя руку. – Белоцвет опустил на
землю опустевший лист и взял голову оленя обеими руками. – Я восхищаюсь
тобой! Ты прекрасен, ты совершенен…
И он прижался лбом ко лбу оленя и закрыл глаза.
305

Стоящие неподалеку Живоглот и Цикута, похожие на две серые, рваные тени
с горящими голодными глазами, переглянулись.
-О боги. – Тихо проворчал Цикута. – Две белоснежности во плоти.
-Наконец заметил, - усмехнулся Живоглот. – А я с самого начала знал.
Белоцвет, не открывая глаз, прошептал на ухо белому оленю:
-Ты позволишь, мой драгоценный?
Олень едва заметно кивнул, и юноша встал, двигаясь медленно, будто во сне.
Осторожно он вытащил из-за пояса каменный нож и провел несколько раз по
веточке рога; затем взялся за нее и сломал в месте надреза. Веточка, размером с
раскрытую ладонь, отломилась с сухим хрустом.
И в этот миг солнце, нерешительно медлившее на краю небес, вдруг распустилось огненным цветом, и вся свора Дикой Охоты жалобно заскулила, псы
заметались, пытаясь найти тень. Цикута цыкнул на них, но и сам весь подобрался, страдая от солнечного света. И только Живоглот, привыкший к свету
дня, подошел к Белоцвету, ткнулся головой ему в колени.
-Если твоя охота окончена, господин, уведи нас от солнца.
Белоцвет несколько раз моргнул, словно просыпаясь, огляделся и затем,
вспомнив о чем-то, улыбнулся. Он спрятал веточку рога за пазуху и оттуда же
достал сложенную шелковую ленточку темно-зеленого цвета. Наклонившись,
он повязал ее вокруг шеи белого оленя, ласково погладил его, а потом еще раз
спустился к реке, чтобы принести уставшему зверю воды.
-Кто ты? – Светлый лес смотрел на хогмена глазами белого зверя; лес, в котором легко дышать и ходить, и где всегда найдется убежище для гонимых.
-Я Белоцвет, король безвременья, - ответил юноша, держа обеими руками
лиственную чашу.
-Я запомню тебя, Белоцвет. – И олень вновь закрыл глаза.
Белоцвет сел верхом на Злого Умысла и подозвал свору.
-Домой, - коротко бросил он и направил коня прямо в реку, в черную воду
глубокого омута, где на илистом дне спал жирный водяной в обнимку с раздувшимся телом молоденькой утопленницы.
Псы вбегали в воду и кидались в омут; маслянистая гладь воды расходилась
десятками кругов, омут хмурился, растревоженный нежданными гостями. Последними в черную воду вошли Цикута и Живоглот, а следом за ними и сам Белоцвет.
Охота вышла из такого же омута в стране-под холмами, еле-еле, нога за ногу,
выползла на берег. Псы отряхивались и тут же валились наземь. Белоцвет спе306

шился и, чувствуя противную дрожь в ногах, обнял Злого Умысла, буквально
повиснув у него на шее.
-Как поохотился? – Знакомый голос, прохладный и нежный, заставил Белоцвета поднять голову.
На камне на противоположном берегу реки сидела госпожа цветов и расчесывала свои чудесные темные волосы, вплетая в них серебряные ленты. Улыбнувшись Белоцвету, она поднялась, перешла реку, не замочив ног, и подошла
вплотную к юноше.
-Ты получил, что хотел, так? А про свору забыл… - Прошептала она, отводя
с лица Белоцвета мокрые пряди волос. – Хороший охотник никогда не оставляет свору голодной, мой господин. Но пусть это тебя не тревожит. Злой Умысел
отвезет тебя в сторожевую башню, и ты отдохнешь там. А Шеш позаботится о
том, чтобы тебе никто не помешал. Он-то не сильно утомился, не так ли?
Из-за ворота мокрой рубахи Белоцвета раздалось раздраженное, но согласное
шипение.
-О чем ты говоришь? Разве мертвые едят? – Белоцвет очень устал и что-то
решать ему совершенно не хотелось; к тому же, с недавних пор он перестал задумываться о последствиях своих поступков и находил это на редкость удобным. Он прижался губами к тонким девичьим пальцам, лежащим у него на плече, вдохнул аромат лесных цветов, и голова его закружилась.
-Я приду немного позже. – Госпожа цветов прижалась к Белоцвету, ее легкое
платье потемнело от соприкосновения с его насквозь мокрым дублетом. – Ступай. Охота была долгой, ведь ты всегда выбираешь упрямую добычу…
Она подняла голову и поцеловала Белоцвета, нежно тронув губами уголок
его рта, а когда он попытался обнять ее, высвободилась и отошла в сторону.
Юноша не стал настаивать на своем, поскольку и впрямь едва держался на ногах; вскоре Злой Умысел увозил его вглубь страны-под-холмами, и сам надеясь
на скорый отдых.
Госпожа цветов дождалась, пока всадник исчезнет из виду, и лишь тогда обратилась к Цикуте совершенно иным голосом:
-Проголодался?
-Как пес. – Ответил тот с глухим рычанием. – Всю ночь добычу гнали.
-А в благодарность вас напоили речной водицей? – Девушка засмеялась, но
необидно, скорее понимающе. – Ну да вы сами согласились на такую охоту, не
так ли, Цикута?
-Таа-а-ак, - провыл тот в ответ и опустил голову.
-Вы загнали белого оленя для моего господина. Разве я могу оставить это без
награды? – Госпожа цветов погладила Цикуту по мокрой голове. – Но тебе, 307

обратилась она к Живоглоту, - сейчас лучше уйти. Наши обычаи не изменились, а ты слишком долго прожил наверху, чтобы следовать им, как прежде.
Пес, и без того стоявший поодаль, согласно кивнул и медленно побрел прочь,
к своему камню, через который мог вернуться в верхний мир.
-Я решила, что вам вряд ли захочется гонять свою добычу в полную силу, госпожа цветов направилась через реку, скользя по водной глади. – Поэтому я
оставила ее одурманенной.
Она зашла за высокий камень, на котором недавно прихорашивалась, и вывела из-за него девушку, темноволосую, с тяжелым лицом, вокруг которого венцом лежали многочисленные косы.
-Уж если ворожить – то честно, от всей души, разве не так учила тебя бабушка? – Госпожа цветов отпустила руку пленницы, встала напротив нее и наклонила голову набок, как птичка. – Ворожба дело недоброе и хитрое, но если к
нему твоя душа лежит, что в том плохого? А если не лежит, так и браться не
стоит.
Девушка молчала, с трудом переводя дыхание; на шее у нее висело ожерелье,
сплетенное из цветущих стеблей белладонны.
-А ты мало того, что ворожить взялась от себя, да не собой, так еще и нас как
виноватых приплела. Из-за твоих глупых наветов мой садик извели, солью засыпали. Думаешь, я такое прощаю?
Псы на противоположном берегу все до единого вошли в воду.
-Ворожила ты плохо, себя жалела, все свои неудачи на хогменов сваливала.
Псы плыли быстро, перебирая под водой лапами, выходили на берег, встряхивались, злые, бодрые – будто и не гнали всю ночь дивного оленя.
-Надоела ты мне. – Госпожа цветов взяла обеими руками ожерелье из белладонны и разорвала его. – Пошла прочь.
Девушка, все еще одурманенная цветочным ядом, огляделась и только сейчас
заметила свору псов. Она неуверенно шагнула вперед, но тут же передумала и
заторопилась, путаясь в подоле и спотыкаясь. Цикута выждал несколько минут,
а потом завыл – это был не тоскливый, даже мелодичный вой начала охоты, а
вой нестерпимого голода, от которого сердце холодеет и забывает биться. Ворожея, успевшая отойти недалеко от берега, обернулась - и побежала изо всех
сил; ее толстые лодыжки мелькали в складках богатого платья, она нелепо размахивала руками, то и дело оглядываясь. И отчаянно кричала, как и полагается
добыче.
Свора зарычала, залаяла и бросилась вслед за ней.
308

-Слишком быстро, - пожала плечами госпожа цветов, спускаясь с камня. –
Она и сотни шагов не одолела. Скука.
Неподалеку от реки сбившаяся в одно целое свора терзала и рвала на куски
свое заслуженное вознаграждение; мелькали окровавленные, оскаленные пасти,
слышалось утробное рычание. Госпожа цветов, мельком глянув в их сторону,
направилась в ту сторону, куда Злой Умысел увез Белоцвета. Она не спешила.
Пусть сначала выспится, придет в себя. Какой ей толк от него, не стоящего на
ногах от усталости и соображающего хуже столетнего кобольда? А вот с отдохнувшим, полным сил юношей она найдет, о чем потолковать.
Госпожа цветов улыбнулась и поправила цветочную шапочку. Сегодня она
надела новую, нежно-пурпурного оттенка, выращенную в одном из ее тайных
садов. Она недавно потеряла один из них по вине какой-то глупой и лживой ворожеи, которая совсем зазналась… ах да, вспомнила госпожа цветов. Эту досадную мелочь она уже исправила, заодно и свору накормила. А что касается
утраченного сада – что ж, всегда найдется еще ворожея, да не одна, готовая на
что угодно, лишь бы получить благословение госпожи цветов для своих трав.

309

Глава девятая, в которой плетут сети
«Отец, я всей душой надеюсь, что мое письмо застанет вас в добром здравии
и светлом расположении духа; впрочем, иных я у вас и не знал.
Я, Ставрос Тавма, ваш сын, пишу, чтобы отчитаться о работе мастерской дома Тавма в Трискелионе, передать последние новости столичной жизни, а также похвалиться тем, какую достойную сестру вы мне вырастили.
Самое главное - мастерская наша процветает, все домочадцы и работники
здоровы, а невесту я себе пока еще не нашел, уж пусть матушка не сердится.
Итак, теперь о делах. Желающих заполучить гобелен с вензелем «Дом Тавма» столько, что даже будь я сторуким чудовищем из нильгайских сказок, которыми дура-нянька пугала нас с Кьярой, все равно бы не справился в срок.
Книга заказов не закрывается, и люди готовы ждать месяцами, лишь бы их
имена в нее вписали. Денежные дела по-прежнему ведет банкирский дом Квиати, и выгода наша все так же обоюдна. Выписки со счетов и копии приходнорасходной книги прилагаю к письму.
Если дела будут идти хотя бы вполовину так же хорошо, как сейчас, к зиме
мы откроем третью мастерскую. Вторая, перевезенная из Влихады, уже догнала
первую; все станки исправны, за каждым сидит работник. Кроме одного – за
вашим станком, отец, не смеет работать никто.
Народу в мастерских прибавилось, равно как хлопот. Я несказанно рад, что
внял вашему совету и взял себе в помощники Гариду. Поначалу мне от его рожи становилось тошно, и я не мог понять, что заставило вас настаивать на том,
чтобы наша семья вновь приняла этого ворюгу под свою крышу. И даже те
весьма печальные события его жизни, о которых вы рассказали, меня не разжалобили. Но работник он хороший. Нет, пожалуй, даже отменный. Последняя
его работа, шпалеры для гостиной с шаммахитским орнаментом, превзошла все
мои ожидания. Уж не знаю, где этот негодяй так отточил свое мастерство,
главное – что оно поставлено на службу дома Тавма.
Однако скверный характер Гариды так при нем и остался; все подмастерья от
одного его имени вздрагивают – но зато работать стали не в пример прилежнее.
Я, ежели нахожу недостатки, сначала долго и громко ругаюсь, а потом сажусь и
сам все переделываю, так мне кажется надежнее. А Гарида напротив, тихо чтото шипит из-под своего свернутого носа, и лицо у него при этом такое, будто он
в кучу дерьма голыми ногами встал, а переделывать заставляет самого виновника, причем зачастую не один раз. Признаю, этот метод намного лучше моего.
Мне вновь – уже в третий раз – предлагают стать главой гильдии, Гарида говорит, что уже можно соглашаться. Он очень любит мне напоминать, как в первый раз я спустил на пришедших старшин собак, а во второй раз уже Кьяра вы310

лила им на головы ведро воды, в которой прополаскивали свежеокрашенные
нитки – и то, что они пришли и в третий раз, говорит, по его мнению, о серьезности их намерений. Смех, да и только. Кьяра считает, что мне стоит возглавить гильдию, но только после аудита всех дел прежнего главы. Ей невдомек,
что я таковой уже провел – даром я, что ли, делал свадебный гобелен для новой
жены главы ростовщиков! – а потом долго тыкал наших старых дураков в выкладки трискелионских счетоводов. Так что в третий раз они не пришли ко мне,
а приползли на брюхе. Но я еще подумаю, торопиться некуда.
Кьяра по-прежнему живет при дворе. Декоратор из нее получился чуть ли не
лучше, чем гобеленщик. Принц к ней благоволит, королева заказала для своих
покоев большой мильфлер, так что если сестра и заглядывает в нашу мастерскую, то ненадолго, ей и своих забот хватает. Тот остроухий, что появился на
празднике Весеннего Древа и с тех пор так и ошивается в Трискелионе, помоему, не лучшая партия для Кьяры, однако ей на конкретно это мое мнение
плевать, о чем она напоминает мне весьма регулярно. И я в жизни ей в этом не
признаюсь, но вам скажу: я рад тому, что история с червяком Вермисом выветрилась из ее головы и она снова может улыбаться при упоминании мужского
имени. Что касается остроухого, то вопросов к нему у меня больше, чем узелков на необработанной изнанке, вот только задать их нет пока никакой возможности.
Из последних столичных слухов, достойных внимания, упомяну весть об
упадке королевского здоровья; похоже, принцу недолго осталось ждать коронации. Не так давно до нас дошли странные вести с родины нашего искусства,
из Арзахеля. Поговаривают, будто тамошний король выдает своих дочерей за
первых встречных; вот только долго те счастливчики не живут. Еще рассказывают, что старшая из арзахельских принцесс утопилась от несчастной любви,
но это уже совсем небывальщина, как по мне.
Что еще? Цены на шелк держатся на прежнем уровне, и сбить их не получится, пока суртонские шелкопрядильни остаются в цепких лапах эригонских господ, особенно семейства Миравалей – вот уж где выжиги! Готовы воду с вареного яйца за суп продавать.
На этом письмо свое заканчиваю. Свои поклоны передают вам Кьяра и Гарида, и все мои домочадцы. Передавайте мой нижайший поклон матушке, вам я
кланяюсь и целую ваши руки, ваш любящий сын,
Ставрос Тавма.»

Госпожа Тавма закончила читать и опустила письмо на колени.
311

-Если будет продолжаться в том же духе, мальчик не женится до седых волос. Пора мне браться за дело самой. Если столичные невесты ему не по вкусу,
может, во Влихаде найдутся кусочки полакомее.
-Милая, если это развлечет тебя – займись. Но ты же знаешь нашего сына –
то, что подложено ему под нос, он смахивает со стола, не глядя.
Ясон Тавма сидел в саду, в укромном уголке за куртинами, оплетенными душистым горошком и диким виноградом. На небольшом столе рядом с ним располагались блюдо со свежим хлебом, кувшин воды и миска слегка присыпанных сахаром ягод. Он любил это место и зачастую проводил здесь целые вечера, поэтому жена, получившая от приехавшего из Трискелиона работника
письмо, направилась прямиком в сад, чтобы прочитать его мужу.
Мастер Тавма, после известных событий, не захотел возвращаться в свой дом
во Влихаде. Он продал его вместе с мастерской, купил небольшое имение в
холмистой местности южнее города и переселился туда с женой и немногочисленными слугами. Новый дом удачно располагался на вершине пологого холма,
обдуваемого свежим ветром, и был окружен садом. Темные, острые кроны кипарисов добавляли живости плавным линиям ландшафта, дорога разворачивалась по долине мягкими петлями, а закаты в этих местах были просто сказочной красоты. Вот только увидеть всего этого мастер Тавма не мог.
Сказать, что Ясон принял свою слепоту со спокойным стоицизмом, значило
бы солгать. Первые его дни в темноте были чудовищны; никто, кроме жены, не
смел приближаться к Ясону – не потому, что он выплескивал свои ужас и гнев
на близких. Но он был как живой мертвец, и все, кто знал прежнего Ясона, не
могли без содрогания и слез видеть того, кем он стал.
Через неделю после злополучного суда в дом, где Ставрос спрятал свою семью, пришел незваный гость. Это был старик, одетый в просторную мантию и
круглую шапочку, отороченную мехом горностая. Он был невысок и худощав,
с его морщинистого лица смотрели большие, молодые глаза цвета спелой сливы; когда гость вошел в комнату Ясона, тому показалось, что повеяло свежим
ветром и на мгновение стало легче дышать.
-Простите, что явился незваным, - гость подошел к Ясону, взял его за руку,
пожал ее и бережно опустил. – Признаюсь, я дожидался, пока ваша супруга не
выйдет, чтобы поговорить с вами наедине.
Ясон Тавма молчал, на лице его, перечеркнутом легкой полотняной повязкой
на глазах, не отразилось ничего.
-Прошло больше года, как я утратил свой дар. – Старик говорил тихо, а его
легкая, будто пергаментная рука лежала у гобеленщика на плече. – Я уже стар,
и многое успел за свою жизнь – но я и помыслить не мог, как страшно будет
312

однажды проснуться и осознать, что дух твоего дела покинул тебя, и ты бессилен там, где был чуть ли не всемогущ. Поначалу я хотел сжечь свою библиотеку и себя вместе с ней, но, поразмыслив, передумал. Вместо этого я исчез.
Ясон медленно повернул голову в сторону говорящего.
-Да, друг мой, с вами говорит призрак, во всяком случае, таким меня считают
почти все живущие в этом городе. Я оставил место своей силы. Уступил его
тому, кто молод и талантлив. А сам ушел.
-Куда? – Еле слышно спросил Ясон.
-Есть много мест, которые мне по душе. Я бываю то там, то тут… если мне
суждено провести остаток жизни бессильным, то пусть это будет свободное
странствие или тихий домашний очаг, ничем не омраченное и не связанное никакими обязательствами время. Жизнь – это не всегда действие, мастер Тавма,
пусть мы с вами и убеждены в обратном.
Ясон Тавма медленно поднял руку, проводя пальцами по повязке, и бессильно уронил ее на колени.
-Уходите, мастер Тавма. Покиньте этот город, но и во Влихаду не возвращайтесь. Ваше время там закончилось. Найдите место, которое даст вам сил
пережить боль утраты, где сердцу вашему будет легко биться – и останьтесь
там. Что же касается дела – ваши дети с честью продолжат его, в том нет ни
малейшего сомнения.
Гость отошел к окну, прикрыл створку, хлопающую под ветром, и, повернувшись в сторону Ясона, проговорил:
-Сейчас вам кажется, что у вас отняли все. Так оно и есть, я это слишком хорошо знаю. Но также я знаю, что когда жизнь теряет цель и смысл, в ней появляется небывалый прежде вкус.
И, уже стоя в дверях и запахивая мантию, старик добавил:
-Нам с вами не так много осталось, ка Тавма. Распорядимся остатками мудро,
насколько это возможно для двух старых дураков. Прощайте, друг мой.
Дверь тихо отворилась и закрылась. Прошло не более получаса, как в комнату вошла госпожа Тавма.
-Милая. – Ясон сидел прямо и говорил ровно. – Ты, верно, утомилась, но мне
очень хочется есть. И если возможно, пусть это будут жареные шаммахитские
колбаски со свежими лепешками. Я поем, а потом мы с тобой потолкуем о делах. Мне пора на покой. Я передам дом Тавма в руки Ставроса, а мы с тобой
уедем – в то поместье в южном уделе, помнишь, тебе понравился дом на холме?
Будем гулять по саду, слушать цикад…
Госпожа Тавма стояла, глотая слезы; наконец, усилием воли взяв себя в руки,
они тихо спросила:
-Влихадский дом продадим? Или оставим детям?
313

-Продадим. Детям нужны свои дома, да и Влихада им уже тесна. Так что
насчет колбасок?
-А вот что. – Госпожа Тавма вытерла глаза и решительно подошла к мужу. –
Скучно мне одной на кухне возиться. Хочешь колбасок – пойдем со мной, посидишь рядом, все веселее.
Ясон Тавма встал и обнял жену.
-Как скажешь, милая. Я в твоей власти… как никогда. – Произнося эти слова,
он улыбался.
Обсудив с мужем письмо, госпожа Тавма направилась в дом, распорядиться
насчет ужина; Ясон остался в саду, поскольку наступало его любимое время,
тихие сумерки, когда все шумные притихают, а тихие обретают голоса. Он сидел, вслушиваясь в садовые шорохи, и, казалось, ничего не замечал. Поэтому
его приглашение прозвучало довольно неожиданно для того, к кому было обращено.
-Вы можете подойти и присесть рядом со мной. Я не могу вас видеть, но
знаю, что вы стоите по правую руку, позади кипариса. Будет вам прятаться, выходите.
Из-за темно-зеленого, бархатистого ствола показался юноша – высокий, тонкий, с тяжелыми белоснежными волосами, белой кожей и темно-красными глазами. Он помедлил и подошел к мастеру Тавма, поклонился ему и сел за стол.
-Рад видеть вас в добром здравии, ка Тавма.
-Благодарю… не может быть. – Ясон подался вперед, прислушиваясь. - Я
помню твой голос, Амадей. Я помню.
Он протянул руку, и гость крепко пожал ее.
-Но Кьяра сказала нам, что ты пропал без вести после праздника, она так горевала по тебе… где ж ты был все это время?
-Кьяра права, Амадей действительно пропал. Его больше нет, ка Тавма. А
меня зовут Белоцвет, и я тот, кем он стал.
-Необычное имя. – Ясон вопросительно приподнял брови. – И голос твой изменился. Что с тобой случилось?
-Это долгая история, ка Ясон, и не все в ней вам придется по душе.
Ясон помолчал, прислушиваясь к своему гостю.
-Ты пришел не просто так, верно… Белоцвет?
-Верно. Вы нужны мне, мастер Тавма. Вы и ваши руки. У меня есть для вас
работа.
-Вот как. – Ясон Тавма откинулся на спинку деревянного кресла и мягко
усмехнулся. – Боюсь, ты опоздал, сынок. Нынче мои руки отдыхают. Обратись
к другому мастеру, я ведь не один в ремесле.
314

-Другой мне не нужен. Выслушайте меня, ка Ясон. Я хочу, чтобы вы сделали
ловушку для недобрых снов; все, что для этого потребно, у меня есть.
-Ловушку для снов? – Мастер удивленно улыбнулся. – Никогда такого не делал. Что это такое, скажи на милость?
-Полно, ка Ясон, вы сотни раз показывали своим детям на пальцах веревочные узлы и сетки. У ловушки есть основа, - Белоцвет вынул из поясной сумки
веточку оленьего рога, опустил на стол и, взяв Ясона за руку, положил его
пальцы поверх костяного кружева. – Вот она.
Гобеленщик осторожно ощупал рог, кивнул собеседнику.
-Есть нить, из которой свивается сеть. С ней мне было легче всего, поскольку
ее хозяйка не спорила и ни о чем не спрашивала, - и юноша положил перед собеседником пару длинных катушек с белой шелковой нитью. Днем раньше он
вынул их из мертвых рук кружевницы, в чей склеп его проводила госпожа цветов.
-Ты забрал их у той девушки, о которой мне рассказывала Кьяра? Забрал у
мертвой мастерицы последнее? – Гобеленщик отвел руку от катушек.
-А это – железные перья. – Не отвечая на последний вопрос, Белоцвет развязал кожаный кошель и положил его рядом с катушками. – Последний штрих.
-Удивительно. – Ясон вынул пару перьев, пробежался по ним пальцами. - Какая тонкая работа, уж не эльфийская ли?
-Нет. Они никем не сработаны, ка Ясон. Это перья гром-птиц, я ради них целую ночь промерз по колено в воде.
-Постой-ка… - Ясон Тавма наморщил лоб в усилии вспомнить что-то очень
далекое. – Так давно это было, будто и не со мной. Отец привез меня в Арзахель, к деду, а было мне лет пять, не больше. Дом у деда был огромный, вся
родня к нему стекалась, как пчелы в улей. Прожили мы там несколько месяцев;
прожили хорошо, товарищей для игр у меня десяток был, не меньше. А дедова
незамужняя сестра любила с нами возиться, сказки рассказывала. Про белого
оленя - кружевные рога. Про гром-птиц, что живут на острове, который сам по
себе по морю плавает. Оказывается, все помню, - улыбнулся Ясон. – Кто ты,
Белоцвет?
-А тебе-то какая разница? – Теряя терпение, спросил юноша. – Тот, кто принес напоминание о сказках. И тот, кому нужно твое искусство. Руки слепого
мастера.
-Вот как. – Ясон вздохнул. – И то сказать, сказки не всегда хорошие и добрые, и человеку в них тяжко приходится. Но ты ведь не человек? - И, не дожидаясь ответа, продолжил. – А если я откажусь?

315

Белоцвет пожал плечами и зевнул. Его уже начинал тяготить этот разговор;
он был уверен, что мастер Тавма схватится за предложенную работу как ребенок за игрушку.
-Тогда я заберу глаза у другого мастера, - невозмутимо ответил он. – Вот
только не знаю, будет ли его рука так же тверда, как ваша.
-Это вряд ли. – Ясон Тавма взял веточку рога и взвесил ее на ладони. – Я
возьмусь за эту работу, Белоцвет.
-Так-то лучше. – Юноша сгреб все принесенное в сумку, встал и обратился к
мастеру. – О вознаграждении я не забуду. Идем.
-Куда? – Вот теперь Ясон действительно растерялся.
-Как куда? Неужели вы думали, что будете работать здесь? Даже если собрать все части такого амулета, его необходимо напитать волшебством, иначе
он будет просто безделушкой. Идемте, ка Тавма. Я проведу вас в страну-подхолмами.
-Меньше всего мне хотелось бы там оказаться. – Ясон медлил.
-Вы боитесь? – Снисходительно усмехаясь, спросил Белоцвет. – Я обещаю,
что вас не потревожат. Будете работать в башне, мой фамилиар присмотрит за
вами. И потом, не гобелен же я прошу вас выткать! Всего-то сплести сеть и
украсить ее подвесками… сколько времени вам понадобится?
-Трудно сказать. Может, управлюсь за ночь, может, еще и день понадобится.
Материал мне неизвестный, замысел пока невнятен.
-Ловушка нужна мне не позднее утра. – Белоцвет подошел к человеку и взял
его за руку. – Уж вы постарайтесь успеть, чтобы вашей жене не пришлось
слишком долго вас ждать.
Ясон последовал за гостем. Поначалу он ощущал под ногами уже ставшую
привычной дорожку своего сада, шуршащую крупным песком, потом к его щиколоткам прикоснулась мокрая от вечерней росы трава, сменившаяся травой
еще более высокой, задевающей колени. Мастер шел медленно, у Белоцвета
хватило ума не спешить. Ясон почувствовал, как теплый вечерний воздух изменился, стал прохладнее и будто нежнее, и в нем появились запахи, которых он
доселе не знал. Было тихо, только легкий ветер шелестел листьями.
-Мы пришли. – Через полчаса неспешного пути сказал Белоцвет. - Осторожно, здесь порог.
Они поднялись в комнату, где Белоцвет начинал свою жизнь в стране-подхолмами. Мастер Тавма сел на подставленный стул и обратился к юноше.
-Я предпочту работать в одиночестве. Белоцвет, я хотел бы знать, для кого
предназначена моя работа.
316

-Для человека, который почти разучился спать. Чьи сновидения ужасны, а
других он, видно, не заслуживает. Его зовут Вальехо Неспящий, он король Арзахеля.
Белоцвет выложил на столе перед мастером то, с чем ему предстояло работать, и, наклонившись, прошептал ему на ухо:
Белый олень-кружевные рога,
Перья железные, мертвая нить, Мастер слепой, чья тверда рука,
Может соединить.
И уходя, добавил:
-По правую руку от вас – кувшин с водой. Шеш, присмотришь за мастером
Тавма?
И до слуха гобеленщика донеслось тихое, шипящее «Присмотрю, не бессспокойссся…».
Какое-то время Ясон просто сидел, уронив руки на стол и прислушиваясь к
здешней тишине. Страха в его душе не было, но и покоя он не ощущал. Он чувствовал, что его окружают каменные стены, что позади него разожжен камин,
что никого, кроме него, в комнате нет; ощущение безлюдья поразило его, никогда прежде не бывал он в таком одиночестве. Ясон вздохнул и ощупал разложенные перед ним предметы. Взял веточку рога, вытянул нить из катушки и
попытался закрепить ее на зазубренном зубце. Попытался раз, другой – и отложил начатое. Руки его не просто дрожали, они ходили ходуном, да и все тело
мастера Тавма сотрясала крупная, болезненная дрожь. Он опустил лицо в ладони и замер, пытаясь унять охватившее его смятение.
Кто бы мог подумать, что простенькая детская забава окажется непосильной
для него, Ясона Тавма, чьи пальцы творили чудеса с разноцветными нитями.
Все в нем восставало против этой работы, от которой он отказался, чтобы не
сойти с ума в вынужденном бездействии, чтобы не умереть от тоски по цветам
и линиям. И вот теперь, волей одного из тех существ, о которых он постарался
забыть, он должен вновь вернуться к своему мастерству. Должен вслепую создать то, что и зрячим никогда не делал!
Ясон долго сидел, не двигаясь; потом подвинул к себе катушку, взял нить и
стал тянуть ее, наматывать на пальцы – чтобы почувствовать ее характер. Через
несколько минут гобеленщик отложил нить и взялся за железные перья, с трудом развязав туго стянутый кошель. Он выкладывал их на столе ровными рядами, а потом сгреб горкой. Затем он взялся за рог, накинул на него несколько
317

нитяных петель и быстро сплел простую сеть – и так же быстро распустил ее, и
вновь застыл в раздумьях.
Время шло, ночь в верхнем мире уже перевалила за половину, а мастер Тавма
все еще пытался поймать ускользающий от него замысел.
-Как горестно, как тяжко… - Нежный, грустный голос прервал его оцепенение. – Прежний Ясон Тавма создал бы ловушку для снов играючи, даже не задумываясь, как он ее делает.
Ясон медленно повернул голову в сторону говорившей.
-А я все гадал, когда же вы придете, госпожа.
Госпожа цветов стояла на пороге, оглядывая сидящего за работой мастера, но
не спеша войти внутрь.
-Я не буду мешать вам, ка Тавма. Меня просили оставить вас в покое. – И она
повернулась, чтобы уйти.
-Тогда зачем вы пришли? – В голосе человека звучало скорее любопытство,
чем гнев, и девушка остановилась.
-Вы не поверите – но с самыми добрыми намерениями. Тот, кто привел вас
сюда, – он всегда забывает про вознаграждение. А вам эта работа дорого обойдется. Поэтому награду вам предлагаю я.
-И чем вы собираетесь меня одарить? – Ясон выпрямился, положив руки на
стол.
-Я могу вернуть вам глаза, мастер Тавма. – Теперь голос звучал прямо за
спиной Ясона, но он не двинулся с места, даже головы не повернул. - Что скажете?
-Скажу, что не верю вам ни на грош. С чего бы вам расплачиваться за работу,
которую я делаю для другого? Вы опять попросите у меня что-то взамен – что
на этот раз?
-Ваша подозрительность разбивает мое сердце, - сокрушенно вздохнула госпожа цветов, вставая по левую руку от человека. – Однако вы правы. Я хочу от
вас ответной услуги – но такой малой, такой несущественной, что мне даже неловко просить вас о такой малости после того, как вы отдали мне столь многое.
-Я весь внимание, моя дорогая, - усмехнулся в бороду Ясон Тавма.
-Забудьте Амадея, ка Тавма. – Прошелестело по комнате; голос госпожи цветов звучал отовсюду, он опутывал тонкой паутинкой, ложился на душу опавшим лепестком. – Когда придет час вспомнить о нем, не делайте этого. Он и без
того мертв, и чтобы не тревожить его, сделайте одолжение – забудьте о нем.
Навсегда.
Ясон помолчал, а потом неожиданно накрыл своей ладонью руку девушки,
которая небрежно спутывала лежащую на столе нить.
318

-Нет, госпожа, я не дам вам этой малости. Память, тем более – память о совершенном добре, я не уступлю даже вам.
-Подумайте хорошенько, мастер Тавма. – Голос госпожи цветов изменился;
теперь он змеился ледяным ручьем, воздух в комнате уплотнился и похолодел,
и на волосах человека заискрился иней. – Ваши глаза – не единственная драгоценность в моих владениях, и случается, что я теряю свои трофеи, или разбиваю их…
-Что поделать, такова, значит, их судьба. – Ясон поднял руки, снял полотняную повязку с глаз и обратил лицо к собеседнице. – А слепой мастер тоже может на что-то сгодиться. Теперь прошу меня простить, работа не ждет.
И он склонился над столом.
Госпожа цветов тенью выскользнула из комнаты; на ее личике застыло обиженное разочарование.
На этот раз Ясон почти не раздумывал над узором. Его пальцы закрепили нити на костяной основе и, двигаясь легко и уверенно, выплели узор ловушки. Он
был похож на паучий, только вместо прямых диагоналей расходились полукружия. Затем Ясон отложил основу и взялся за железные перья. Он обматывал
ости шелковой нитью и соединял перья в длинные, легкие гирлянды. Готовые
гирлянды Ясон подвязывал к краям ловушки. Не прошло и пары часов, как работа была закончена. Гобеленщик в последний раз пробежался пальцами по
узору, проверил крепость узлов и отложил ловушку в сторону.
-Я сделал то, что вы просили. – Мастер откинулся на спинку стула, дотянулся до кувшина с водой и надолго припал к нему. – Надо же, она холодная, - запоздало удивился он, ставя на стол почти пустой кувшин.
-Белоцвет не любит теплой воды, - шуршащий голос раздавался откуда-то со
стола, будто его обладатель разлегся на нем. – Его позовут, не торопитесь.
-Так это вас просили присмотреть за мной. – Ясон слегка наклонил голову,
повязывая на глаза полотняную полоску. – Разве здесь есть еще кто-то, кроме
нас?
-Разумеется. – Обладатель голоса, кажется, улыбался. – Не так много, мои
сородичи большей частью спят. Но любопытных даже сейчас хватает… кыш!
-Удивительно. – Ясону показалось, что мимо него пролетело что-то легкое и
пушистое, похожее на клочок дыма. – Мне казалось, что я здесь один, никогда
не ощущал такой оторванности.
- Ка Тавма, вы в стране-под-холмами, - мягко напомнил собеседник, - она не
для людей. А чтобы чувствовать хогменов, - нужен особый дар. У вас, по счастью, его нет. Наконец-то, вот и Белоцвет пожаловал.
319

-Ка Тавма, - Белоцвет подошел к столу и взял в руки амулет, - вы оправдали
все мои надежды. Я провожу вас домой. Ночь на исходе, вам пора.
Он взял мастера за руку, помог ему спуститься с лестницы и выйти из башни
в сад. И снова Ясон Тавма слышал вкрадчивую тишину подземья, и высокие
травы роняли росу на его ноги, и – он мог бы поклясться в этом! – кто-то, размером с воробья, уселся на его плечо и ехал на нем вплоть до выхода в верхний
мир. Прочая неспящая мелюзга то хватала идущего человека за рукава, то принималась назойливо летать вокруг него, то свиристела о чем-то прямо в уши.
Ясон терпеливо отмахивался, но Белоцвет шикнул на хогменов, и те отстали.
Когда они вышли в сад, из которого Белоцвет забрал мастера, то первое, что
услышал человек – это был стрекот цикад, показавшийся ему оглушительным.
-Не беспокойтесь, - юноша легким жестом остановил заторопившегося Ясона. – Здесь все еще вечер. Вам повезло, не придется объяснять жене, где вы
пропадали год или два, - Белоцвет засмеялся, радуясь своей шутке, и не замечая, что его спутник даже не улыбнулся.
Отсмеявшись, юноша свернул с дорожки в заросли цветущего дрока и исчез
меж тонких, усыпанных золотыми цветами веток. Ясон Тавма стоял, прислушиваясь к звукам своего сада и пытаясь понять, в какой его части он оказался.
-Вот ты где! Скажи на милость, почему ты пошел прогуливаться без своей
трости? – В голосе жены ясно слышалось удивление. – Давай-ка, бери меня под
руку, и пойдем в дом. Скоро выпадет роса, хотя, как я вижу, ты уже успел нагуляться по мокрой траве. Ясон, что случилось?
Она охнула, потому что муж сначала взял ее за руку, потом притянул к себе и
так крепко обнял, будто боялся потерять – или потеряться. Он вдруг понял, что
избежал весьма серьезной опасности: быть попросту забытым в стране-подхолмами. Этот странный юноша, который даже не поблагодарил его за работу,
вполне мог забыть не только о вознаграждении – но и о самом мастере.
-Право, может, мне стоит почаще оставлять тебя скучать перед ужином? –
Госпожа Тавма улыбалась, гладя мужа по волосам. – Что это у тебя в рукаве?
Колется, будто булавка.
Ясон, не выпуская жену из объятий, осторожно вытащил из широкого рукава
рубахи проскользнувшее и зацепившееся за складки полотна железное перо и,
небрежно размахнувшись, кинул подальше от нахоженной дорожки, в сторону
цветущего дрока.
-Булавка и есть. Видно, швея забыла, когда закладывала складки. Пойдем
домой, милая? – Он наклонился и поцеловал жену. – Не поверишь, но я так
проголодался, будто всю ночь за работой просидел.
320

Глава десятая, в которой слишком много правды
-Вы заставили нас ждать. – Король внимательно смотрел на Белоцвета не мигающими мутно-зелеными глазами, лишенными в этот момент всякого выражения, похожими на пуговицы из неудачно сваренного стекла.
-Вы дали мне неделю, ваше величество, - легко поклонился юноша, - сегодня
седьмой ее день.
-Я надеялся, вы справитесь быстрее, - и король равнодушно отвернулся от
собеседника.
-Спешил, как мог, - с неописуемой хогменской издевкой ответил Белоцвет.
Король не мог знать, что весь предыдущий день жених его дочери провел, отчаянно бездельничая в стране-под-холмами, а потом полночи разъезжал верхом
на Злом Умысле по пустынным дорогам близ Одайна, до полусмерти пугая запоздалых путников. Поэтому ему оставалось только кивнуть, поджав и без того
бескровные губы.
-Мы ждем, - почти сварливо напомнил Вальехо.
-Прошу, - и Белоцвет протянул королю легкую деревянную шкатулку, украшенную узором из листьев и ягод Вереска. – Я вложил в этот амулет все свои
умения, надеюсь, он будет служить вам.
Король открыл шкатулку: на плоском деревянном дне, на моховой подстилке
лежал ловец сновидений. Вальехо долго разглядывал его, а потом неожиданно
зевнул. Он так удивился этому, что захлопнул крышку и как-то испуганно
огляделся.
-Вам надлежит повесить его в изголовье кровати. – Белоцвет понимающе
улыбнулся. – Что будет вашим следующим условием?
Вальехо посмотрел на юношу с плохо скрываемым нетерпением – мол, будто
ты сам не знаешь, весь дворец, весь Арзахель знают, а ты будешь корчить из
себя наивную простоту?
-Я испытаю ваш амулет сегодня же. А в качестве третьего испытания я попрошу вас… - тут Вальехо снова зевнул, да так сладко, что пристально наблюдающие за ним придворные заметно переполошились. Король махнул рукой, к
нему подкатился Крапивник, строя рожи и размахивая погремушкой. Ему король и отдал шкатулку и так же жестом приказал унести ее.
-Ближе к вечеру загляните в башню Вороний Клюв. Не стану стеснять вас
своими условиями – просто принесите мне оттуда то, что сочтете нужным.
Надеюсь, это не превысит ваших… возможностей? – В голосе Вальехо было
столько вежливого яда, что Шеш, переливающийся на запястье Белоцвета всеми оттенками черно-серого, буквально задохнулся от зависти.
321

-И я на это надеюсь. – Белоцвет отвесил легкомысленный поклон, достойный
придворного вертопраха. – Могу ли я провести сегодняшний день с ее высочеством Филлис?
Король безразлично пожал плечами.
-Как вам будет угодно.
Белоцвет вышел из залы, провожаемый удивленными, неприязненными или
сочувственными взглядами. Но уже отвыкший от общения с людьми, он проходил мимо них легко, будто они были лишь декорациями в его театре. Он спускался по лестнице, когда дробный топоток настиг его сзади. Белоцвет замедлил
шаги и приветственно помахал рукой, не поворачивая головы.
-Куда собрался? – Запыхавшийся Крапивник был настроен как всегда неприветливо.
-К своей невесте.
-Ясно. Несмотря на то, что жить тебе осталось самое большее – до утра, мое
предупреждение в силе. Не смей ее обижать…
-А не то ты меня отравишь. Я помню, Крапивник. Слушай, будь другом, - Белоцвет остановился и присел на одно колено, чтобы шут мог слышать его негромкий голос, - подскажи, куда лучше повести ее гулять? Я плохо знаю Арзахель, да и обычаи здешние тоже не очень.
Крапивник задумался, потирая нос погремушкой.
-Выйдете из дворца – забирай по правую руку. - Поразмышляв, ответил он. –
В Леворучье не суйся, грязно там и смрадно, да и опасно для таких, как вы. В
Правой стороне тоже можно найти веселье. Только тебя ведь узнают. Альбиносы редкая редкость, а про нового претендента на руку принцессы весь город
болтает.
-Ничего, с этим я справлюсь. – Белоцвет подмигнул карлику.
-Я что спросить хотел. – Крапивник быстро глянул в глаза собеседнику. – Ты
про Малену как догадался? Она ведь мне два дня прохода не давала, все кишки
повытянула – отдай да отдай железные перья! Откуда только узнала?! Я ведь их
сразу спрятал, никому ни словечком не обмолвился.
-Ваша младшая принцесса такие вещи за версту чует. – Понизив голос, ответил Белоцвет. – Будь с ней осторожен, девочка могла и запомнить, что ты ей
отказал. Пока она себя смирять не научится, натерпитесь вы с ней. Вот, возьми,
- и он вынул из поясного кошеля кольцо, сплетенное из сухих трав и конского
волоса, и протянул его шуту, - положи под подушку. Так она хоть во сне тебя
не убьет. А уж ясным днем сам себя спасай.
В ответ Крапивник скорчил рожу – мол, спасибо на добром слове, благодетель. Белоцвет выпрямился, встал и поклонился карлику.
322

-Благодарю за совет. С твоего позволения, я поспешу его исполнить. Времени у меня немного, не на тебя же его тратить, - и юноша поспешил вниз по
лестнице, оставив сердитого вдвое против обычного шута позади.
Он нашел принцессу в той самой комнате, где окно-фонарь выходило на север. Филлис сидела на полу и развлекалась тем, что швыряла один за другим
разноцветные клубки шелковых ниток из корзинки со своим рукоделием белому котенку с ярко-рыжими ушами. Тот, размотав с десяток клубков, ничуть не
устал и с негаснущим азартом напрыгивал на каждый следующий.
-Я думал, царственным особам полагается держать циморилов, - сказал Белоцвет, стоя на пороге.
-Да ну их. Не люблю. Эй, Огнеух, хватай! – И очередной клубок полетел в
сторону кота.
-Воистину королевская щедрость. – Засмеялся Белоцвет. – Ты составишь мне
компанию, принцесса Филлис?
Девушка подняла голову и посмотрела в его сторону.
-Признаюсь тебе - я совсем не знаю Арзахеля и его обычаев.
-Можно подумать, я знаю. – Филлис скривила рот. – Если бы не Крапивник,
то я и дворца своего не знала бы. А куда ты, собственно, собрался?
-Куда нелегкая понесет, - ответил Белоцвет. – Ты со мной?
-Пфф, еще спрашиваешь! – Филлис вскочила, стряхивая с юбок нитяную паутину. – Идем?
-Идем. Не боишься, что тебя узнают?
-Нет. Я неприметная. – Пожала девушка плечами.
Белоцвет пристально посмотрел на нее и понял, что она не шутит. Перед ним
стояла самая настоящая принцесса: с сияющими зелеными глазами, черными
грозовыми волосами, лицом, похожим на цветочный лепесток – и она свято верила в свою незаметность и незначительность.
-Может, стоит переменить платье? Взять у придворной дамы…
-Что ты понимаешь в арзахельских придворных дамах! – Рассмеялась Филлис. – Ни одна из них не наденет моих нарядов даже в дни покаяния. Кружева
алмазной крошкой не усыпаны, вышивка не золотом, а обычным шелком, ни
жемчугов по подолу, ни рубиновых пуговиц – позор, а не платье! – И она снова
засмеялась, да так весело, что Белоцвет засмеялся в ответ.
-Ну хорошо, оставайся как есть. Но вот мне придется кое-что изменить. – И
юноша вынул из-за ворота рубахи длинное ожерелье, нанизанное из черных
глянцевых ягод, сорвал одну, бросил в рот и разжевал. Через минуту его волосы
потемнели, став пепельными, глаза же посветлели, став светло-голубыми.
323

-Ух ты. – Филлис даже рот приоткрыла от удивления. – Теперь тебя не
узнать.
-Что и требовалось. – Развел руками Белоцвет. – Теперь можно и отправляться. Вот только как нам выйти, чтобы никто не заметил? А то привяжется какаянибудь кашляющая дама, и привет веселью.
-Это я беру на себя. – Важно ответила принцесса. – Спасибо Крапивнику, он
мне столько потайных ходов показал – на все случаи.
Она осторожно высунула нос за дверь. Поблизости никого не оказалось, и
они, крадучись, вышли и направились в сторону лестницы, ведущей в покои
короля. У подножия лестницы Филлис остановилась, постучала носком туфли
по основанию каменного пузатого столбика и шагнула в тень под ступенями.
Пройдя за ней, Белоцвет увидел, что одна из плиток, которыми был выложен
пол, отъехала в сторону, и в проеме видна узкая винтовая лестница, круто идущая вниз.
-Пошли! Только осторожно, тут темно. Зато быстро. – И Филлис зашагала
вниз, явно не в первый раз проходя этим путем.
Лестница вывела их на первый уровень бесконечных дворцовых подвалов,
тянущихся во все стороны и уходящих глубоко под землю. Оттуда, минуя несколько боковых ходов и перейдя через один винный погреб, они вышли в тупик, замыкающийся глухой невысокой дверью без ручки и замочной скважины.
-Смотри и учись. – И Филлис, довольно улыбаясь, протараторила скороговорку, попутно нажимая один за другим фрагменты узора на дверных досках.
При ближайшем рассмотрении дверь оказалась разделена на квадраты, на каждом из которых был вырезан какой-нибудь предмет.
-Отравила милого,
Удавила хилого,
Умный сгинул не у дел,
А дурак сбежать сумел!
Первым девушка нажала квадрат с изображением аптекарской склянки, вторым – с веревочной петлей, третьим пустой, и четвертым – украшенный шутовским колпаком.
-Это про кого такая считалка? – Вытаращил глаза Белоцвет.
-Про чернокнижницу Марго, - ответила Филлис, - и ее мужей. Помоги-ка
мне.
И они вместе навалились на толстенную дверь. Та скрипнула и нехотя подалась; путь из дворца был открыт.
324

Они спешили по улице, взявшись за руки, озираясь по сторонам и то и дело
прыская со смеху; этот нехитрый побег подействовал на них как молодое вино.
Помня о совете Крапивника, Белоцвет уводил свою спутницу вправо, выбирая
улицы чище, а дома богаче. Вскоре они так запыхались, что, выбежав на небольшую площадь, были вынуждены присесть на ступенях, ведущих к каменной чаше фонтана.
-Куда теперь? – Отдышавшись, спросила Филлис. – Погони за нами нет,
можно и не бежать. А то я ничего, кроме мостовой, разглядеть не успею.
-Сейчас решим. – Белоцвет огляделся, вслушиваясь в городской шум. – Туда. – И он решительно указал на одну из боковых улиц, выбегающих с фонтанной площади.
Он почувствовал там то, что так прежде любил – праздник. Там, в саду за высокой каменной стеной, собирались люди, звучали смех и приветственные возгласы, кто-то ругался на чем свет стоит, с веселым звоном билась посуда, шелестели дорогие ткани и булькало вино, переливаясь из бочек в кувшины.
Они поднялись по улице, дома на которой хвастались если не старыми, то
новыми деньгами, выпячивая разукрашенные фасады как животы, крепко обтянутые вышитыми жилетами. В одном из домов двери были распахнуты
настежь, и мажордом в праздничном камзоле только и успевал кланяться, приветствуя гостей.
-Нет, через дверь мы не пойдем, - и Белоцвет потянул девушку назад. - Проще сразу оказаться в толпе, сэкономим на приветствиях, подарках и именах. За
мной.
И они обошли дом, обогнув его с левой стороны, а потом долго поднимались
вдоль длинной садовой стены, увитой диким виноградом.
-Полезай. – И Белоцвет подставил девушке руки, сложенные стременем. –
Цепляйся за лозу, она выдержит. Вниз не прыгай, жди меня.
Филлис оказалась на удивление способной для принцессы; она поднялась на
стену с первого раза, проворно и ловко. Белоцвет последовал за ней и, не задерживаясь наверху, спрыгнул наземь и поманил девушку к себе.
-Спускайся!
-А что здесь происходит? – Несколько запоздало поинтересовалась Филлис,
выпуская из рук крепкие стебли.
-Свадьба, - ответил Белоцвет.
Смешаться со свадебной толпой – дело нехитрое; здесь половина гостей видит другую в первый раз, а жених с невестой вообще никого вокруг себя не замечают. Здесь какой-нибудь старый дядюшка, за которым в обычное время
строго следит супруга, не выпускает из рук кувшина с вином и норовит с каж325

дым выпить за здоровье молодых; с воплями восторга бегают дети, смеются по
поводу и без подружки невесты, а приглашенные музыканты изо всех сил отрабатывают жалование, не щадя ни струн, ни пальцев, ни ушей слушателей.
Белоцвет, не выпуская руки Филлис, вмешался в праздничную толпу; уже
через минуту они с кем-то раскланивались, шутили, кто-то охал, говоря, что
помнит Филлис совсем девчонкой, а сейчас, посмотрите-ка, как выросла да похорошела! Потом они уселись за один из многочисленных столов, расставленных по всему саду, на открытых лужайках и в возведенных на скорую руку беседках из зеленых ветвей. Накрыты столы были по свадебному изобильно, и на
каждом в центре гордо возвышался на круглом блюде свадебный хлеб, который
пекли в Арзахеле с незапамятных времен. Был он круглый, замешивался из
лучшей белой муки, готовое раскатанное тесто выкладывали тонкими полосами
ветчины, вяленого мяса, острого и мягкого сыра и сворачивали улиткой. Из
пряностей в арзахельском свадебном хлебе допускался только тимьян, причем
местного сорта, с мелкими серо-зелеными листочками и особенным хвойным
запахом.
-В здешнем доме отличный повар, - со знанием дела заметил Белоцвет, отрезая себе и своей спутнице по ломтю от высокого, благоухающего хлеба. - Посмотри – поднялось, пропеклось, а на вкус…
Он откусил от своего ломтя и, пережевывая, от удовольствия закатил глаза.
Давно не ел он такой еды: праздничной, сделанной ради удовольствия,
изобильной и щедрой; и Белоцвет даже не заметил, что резал свадебный хлеб
обычным ножом. Переступив порог праздника, он изменился – неуловимо для
себя самого, негромко, неявно. Но его улыбка уже не походила на оскал, железо
не жгло ему руки, он искренне смеялся и не завидовал чужому веселью и счастью.
-Пойдем потанцуем? – и, не дожидаясь ответа, Белоцвет поднялся из-за стола, и потянул свою спутницу в сторону, откуда доносилась музыка. – Слышишь? Они раздают колокольчики! Если успеем, и нам достанется!
Они успели, и распорядитель надел им на запястья браслеты, унизанные
круглыми звонкими бубенцами. Этот танец, привезенный из известной вольными нравами Маноры, позволял кавалерам не только брать девушек за руки,
но даже приподнимать их, что по меркам чопорного Арзахеля было почти непристойно. Они протанцевали этот танец и множество других, когда девичий
хоровод унес совершенно счастливую Филлис в сторону от ее спутника. Белоцвет, разыскивая ее, успел пару раз выпить с кем-то за счастье новобрачных,
разнял одну начавшуюся драку и почти ввязался во вторую, когда его внимание
привлекли приветственные возгласы, раздающиеся со стороны ворот. На свадьбу прибыл гость, которому были очень рады.
326

Белоцвет, стряхнув в себя уже не стоящего на ногах задиру, усадил его под
деревом, заботливо подложив ему под голову роскошный бархатный шаперон,
и решил полюбопытствовать, кому же так приветствуют в этом доме. Заодно и
принцессу разыскать.
Он прошел через весь сад, отмечая про себя его красоту, искусство садовника
и щедрость хозяев. Уже начинали сгущаться сумерки, но праздник не спешил
перейти в дом; повсюду - на столах, вокруг бассейна, в центре которого бил высокий фонтан, на дорожках, на ветвях деревьев - зажигались светильники, и сад
становился похож на волшебное королевство, озаренное сотнями теплых золотых огней.
-Мои поздравления, старый друг! – И прибывший гость крепко обнял хозяина дома; его волосы сверкнули в свете пронесенного мимо факела червонным
золотом, и, будто отвечая им, заискрились, заиграли огнями усыпанные алмазами каффы, украшающие невозможно оттопыренные уши гостя.
Белоцвет ощутил, как одно только узнавание друга прежних дней согревает
его. В последние дни ему не раз случалось испытывать и ликование, и торжество, но он помнил, как они были тяжелы, и скорее угнетали сердце, чем веселили его. А это чувство не несло никакой вины, никакого упрека, это была радость, простая и чистая, как здешнее красное вино.
Рейнар Бреттиноро приехал на свадьбу старшей дочери своего арзахельского
друга, с которым был знаком со времен своих странствий, случившихся, когда
он в свои неполные четырнадцать лет удрал из дворца навстречу приключениям. Если бы не один банкир и одновременно хозяин небольшого флота, приключения Рейнара оказались бы весьма печальными, а то и закончились бы
раньше времени. Спасенный хорошо запомнил оказанное добро, и с тех пор не
раз напоминал о себе, ответными услугами и искренней дружбой.
-Да ты не один, как я погляжу? – Хозяин дома, невысокий, кажущийся квадратным из-за широких плечи мантии мужчина хлопнул Рейнара по плечу. –
Здесь можешь не прятаться, мой мальчик, и красавица твоя тоже.
-Скажи лучше, что умираешь от любопытства, - засмеялся в ответ Рейнар.
Рядом с ним стояла девушка и, будто отвечая на их слова, она сняла с лица
прикрывающую его дорожную вуаль. Сверкнули огромные черные глаза, дрогнули в улыбке губы, и хозяин дома согнулся в поклоне перед бывшей служанкой из веселого дома.
-Рейнар, ты всегда был счастливчиком, но такая красота превосходит даже
вою удачу.
-Согласен с тобой. – Рейнар усадил свою спутницу на почетное место рядом
с хозяйкой дома. – Надеюсь, я не опоздал к свадебному хороводу?
327

-Ах ты рыжее отродье, - необидно хохотнул хозяин. – Даже сейчас не уймешься? Смотри, такая терпеть не будет, проснешься как-нибудь без своих лопухов. – И он жестами показал, как Рейнару отрежут его выдающиеся уши.
-Я обещал твоей дочери, что поведу мужскую половину ее свадебного хоровода, когда она еще под стол пешком ходила, - ничуть не обижаясь, возразил
Рейнар. – Хорош я буду, если обману ожидания невесты. Нет уж, друг мой, я
своему слову хозяин. Время как раз подходящее. Выполню обещанное, а потом
сяду за стол как приличный человек.
И он направился в центр большой садовой лужайки, уже несколько повытаптанной и щедро освещенной стоящими по кругу треногами.
Арзахельский свадебный хоровод танцуют с завязанными глазами – все,
кроме двух ведущих, мужчины и женщины. Они направляют вереницы танцоров, то разделяя мужскую и женскую половины, то соединяя их, двигаясь то
параллельно, то в противоход. Женскую половину вызывалась вести жена
старшего хозяйского сына, и сейчас она вместе с Рейнаром следила за тем, чтобы все до одного танцоры завязали себе глаза, проверяли крепость узлов и
плотность повязок: в свадебном хороводе очень важна неожиданная удача – ну
или как повезет. Музыка, торжественная и ритмичная, неожиданно прерывалась паузами, во время которых можно было поцеловать свою незнакомку или
незнакомца в соседней половине; постепенно мелодия становилась все веселее,
паузы все чаще, в итоге часть хоровода с визгом разбегалась, часть бросалась
вдогонку, а оставшиеся в лучшем расположении духа возвращались за столы к
своими законным половинам.
Рейнар лично проверил повязку на глазах Белоцвета, стоявшего прямо позади него, и тот принял условия игры – сейчас ему было вполне достаточно и
своей человеческой чуткости, чтобы не нарваться на совсем уж несимпатичную
соседку. Краем глаза он успел заметить стоящую в девичьей веренице Филлис,
весело смеющуюся, отмахиваясь от шепчущей ей что-то на ухо соседки. Хороводы выстроились, ведущие церемонно поклонились друг другу, пожелали счастья жениху с невестой, сидящим в главе стола, и зазвучала музыка.
Они держались за руки и, повинуясь ритму, заданному музыкой и шагами
ведущих, двигались довольно ровно для невидящих. По шелесту платьев и легкому, неровному дыханию Белоцвет угадывал, когда мимо него проходили девушки. И когда он почувствовал, что скоро музыка прервется, то прислушался
и, уловив справа от себя знакомое дыхание и слабый аромат аира, слегка ускорил шаг, оттесняя ведущего. Мелодия оборвалась, девушки все как одна ахнули, и Белоцвет, не постеснявшись толкнуть не ожидавшего такой наглости Рейнара, схватил девушку за руку, притянул к себе и обнял.
328

-Филлис! – Выдохнул он ей на ухо, и, угадав удивленное «да», поцеловал ее.
Целовать ее посреди свадебного хоровода, в залитом огнями саду, с завязанными глазами было совсем не то, что в угрюмой тишине дворца. Тогда он будто играл с нею, ничего особо и не чувствуя; а сейчас его пальцы скользили по
шелку ее платья, путались в ее теплых волосах, и небывалая прежде нежность
охватывала Белоцвета. Он не осознавал этого, но впервые с того дня, как им
был сделан первый шаг вслед за королем-мертвецом, он дышал полной грудью.
-Эй, парень, ты тут не один! – И Рейнар, потерявший терпение, подталкиваемый смеющейся музыкой, дернул Белоцвета за руку. И свадебный хоровод возобновился.
Белоцвет догадывался, что рыжий ведущий в следующий раз постарается
помешать ему встретиться с Филлис, а то и сам нацелится на его место. Ему не
нужны были его хогменские уловки, чтобы слышать свою принцессу, для этого
вполне хватало обычного человеческого сердца. Он доверился музыке и своей
удаче и послушно следовал за Рейнаром, петлявшим не хуже зайца, мороча
своих подопечных. Но когда в следующий раз мелодия оборвалась на выдохе
флейты, Белоцвет развернулся спиной к той, кто оказалась перед ним, наступил
на ногу оказавшемуся слишком рядом Рейнару и протянул руку, ловя ладонь
Филлис. И поймал.
-Белоцвет! – Она обняла его и, не обращая внимания на сбитый с толку хоровод, топчущийся вокруг них, поцеловала. И сердцу Белоцвета стало так легко,
словно стал он облаком, плывущим по весеннему небу. Он держал Филлис в
своих руках и не выпустил бы, если бы не музыка, настойчиво подтолкнувшая
его в спину. Силы толчку прибавила девушка, которой не досталось поцелуя;
она не то чтобы рассердилась, но ей не хотелось упускать свой шанс в следующий раз заполучить более ласкового кавалера.
-А ты наглец, как я погляжу. – Резко поворачиваясь, негромко проговорил
Рейнар прямо в лицо Белоцвету. – Третьего раза не будет, и не надейся. Какникак вижу тут только я.
И вновь музыка вела причудливо вьющиеся вереницы танцующих сквозь сад,
вокруг лужайки, и, наконец, остановила их там же, где они начинали танцевать.
Рейнар исхитрился, и, не без помощи ведущей девичьего хоровода, остановился
так, что прямо напротив него оказалась Филлис, а напротив Белоцвета – весьма
пожилая девица из числа незамужних хозяйских сестер. Мелодия затихла, и все
сидящие за большим столом затаили дыхание.
-Однажды я уступил тебе девушку. – Белоцвет шагнул к Рейнару, вплотную
приблизив к нему свое лицо. – И сейчас ты счастлив с ней, Рейнар Бреттиноро.
Твоя очередь уступить.
329

-Что?! – Рейнар вздрогнул, схватил Белоцвета за плечо. – Да не может этого
быть!
-Шшш… - Белоцвет приложил палец к губам. – Не порти людям праздник. И
не выдавай меня.
Он говорил шепотом, чтобы никто не мог услышать его, кроме Рейнара, а потом возвысил голос, чтобы услышали многие.
-Вы уступите мне свое место, мессер Бреттиноро?
И гости увидели, как Рейнар, на лице которого застыло выражение бесконечного удивления, отступил на шаг назад, поклонился неизвестному юноше, и
шагнул влево, меняясь с ним местами. И под общий смех и рукоплескания ему
пришлось обменяться пристойным поцелуем со старой девой, а Белоцвет, обняв
свою избранницу, снял повязку сначала со своих глаз, потом с нее.
-Я хочу видеть тебя вечно. – И, взяв ее лицо в ладони, поцеловал свою принцессу в третий раз.
И тяжесть, лежавшая на его плечах с того самого дня, как он покинул мир
людей, скатилась в траву, рассыпаясь ледяными брызгами вечерней росы.
Когда он поднял голову и огляделся, вечер лег бархатной мантией на плечи
сада, крупные южные звезды сияли, споря с блеском алмазного ожерелья хозяйки дома. На них двоих махнули рукой – подумаешь, влюбленные на свадьбе!
пусть себе милуются, пока можно, - и обходили кругом.
-Ты совсем другой. Будто подменили. – Филлис смотрела на Белоцвета, обводя пальцами его острые скулы. – Только вот какой из вас настоящий?
-Филлис!
Они посмотрели вниз – рядом с девушкой стоял Крапивник, озираясь и дрожа, и дергал ее за юбку.
-Филлис! Вы хоть понимаете, что творите?
-А что случилось? – Несколько рассеянно спросила девушка, отходя в сторону.
-Ты! – И карлик топнул ножонкой на Белоцвета. – Тоже мне, кавалер выискался! Тебе что король сказал? Загляни вечером в… ну, сам знаешь, куда.
-Разве я отказывался? – Белоцвет поднял брови. – Загляну… попозже.
-Так ведь ночь уже наступила! – Крапивник даже опешил от такого легкомыслия. – Через час полночь пробьет! Весь дворец гудит, мол, сбежал жених.
Твое счастье, что король уснул…
-Что-что?! – Прервала карлика девушка. – Что король сделал?
-Уснул. – Отрезал Крапивник. – Спит как младенец, не сойти мне с этого места. Так что гудит дворец очень тихо, шепотом. Но если ты сейчас же не вернешься… - и он погрозил Белоцвету кулаком.
330

-Спасибо. – Юноша опустился на одно колено, поймал кулак карлика и пожал его. – Я совсем забыл про третье испытание.
Он выпрямился и обратился к Филлис.
-Больше всего на свете я хотел бы танцевать с тобой до самого утра. И я клянусь, что когда-нибудь так и будет. А сейчас нам пора вернуться, и тебе, и мне.
Пользуясь суматохой, вызванной появлением шаммахитских огненных факиров, они втроем выскользнули уже через главные ворота и поспешили в сторону дворца. Крапивник сквозь зубы костерил всех влюбленных мира, едва поспевая за спутниками. Когда они оказались перед одним из тайных входов,
Филлис вдруг остановилась.
-Нет. Я не согласна.
-С чем на этот раз? – Еле дыша, просипел Крапивник.
-Я не хочу, чтобы Белоцвет шел в эту башню.
-Иначе нельзя, - Белоцвет погладил ее по щеке. – Не тревожься так. Я справлюсь.
-Те, другие… они тоже так говорили. Эврар Звездочет именно так и сказал
моей сестре. – Филлис, вопреки ожиданиям, не заплакала, а крепко сжала побелевшие губы.
-Я не они, - улыбнулся Белоцвет.
-И я – не она. – Филлис не улыбнулась в ответ. – Тебя ведь не разубедишь.
Ты меня и слушать не станешь. Меня никто и никогда не слушает.
-Филлис, что с тобой? – Белоцвет попытался обнять девушку, но она оттолкнула его.
-Иди, куда собрался. Не буду тебе мешать. – И она поспешила войти первой
в открытую карликом потайную дверь.
Филлис шла по узкому, скупо освещенному коридору быстро, раздраженно
отбрасывая в сторону путающееся в ногах платье, не заговаривая со спутниками. А они оба почувствовали, что она, при всем прочем, все-таки дочь Вальехо
Неспящего, и помалкивали в тряпочку. Выйдя в одном из боковых ответвлений
Зеркального коридора, девушка резко остановилась, повернулась и посмотрела
на Белоцвета. В ее волосах запуталось несколько мелких белых цветов, которыми гости щедро осыпали свадебный хоровод, а на запястье правой руки красовалась лиловая шелковая ленточка, повязанная кем-то из новых подружек.
-Вороний Клюв сам по себе. К нему нет хода из дворца. Выйди к внутренней
крепостной стене и иди против солнца. Вход в башню один.
И, круто повернувшись, она убежала в кажущийся бесконечным Зеркальный
коридор, оставляя по себе слабое эхо шагов.
331

-Надо спешить. – Не глядя на Крапивника, куда-то в сторону сказал Белоцвет. – Я пройду по Галерее Триумфов, чтобы меня увидели, там вечно ктонибудь толчется. Прошу, догони ее, успокой.
-Ну уж нет! – Взорвался карлик. – Да и как, скажи на милость? Она от страха
изведется, пока ты там геройствуешь. Иди уже, делай, что должен, самодовольное ты хогменское отродье! Откуда ты только на наши головы свалился! - И
Крапивник поспешил вслед за убежавшей девушкой, причитая и проклиная одновременно.
Белоцвет остановился на верхней площадке, освещенной парой масляных
ламп, оглянулся через плечо: крутая лестница убегала вниз, в темноту, где не
было ничего, кроме еле слышных вздохов оседающей пыли. Перед ним была
дверь – деревянная, не особо массивная, даже не запертая, но подходить к ней
ближе и тем более открывать ее не хотелось. Юноша прикрыл глаза и вытянул
руку, прикасаясь к прохладным серым доскам. Там, за дверью, кто-то был, но
кто – почувствовать он не мог. Он не слышал ни человеческого сердца, отбивающего ровный ритм жизни, ни легкого хогменского дыхания, ни поступи
зверя - ничего. Но всем своим существом юноша знал – там, за дверью, кто-то
есть. Отступив на шаг, он выпрямился и упрямо, зло улыбнулся. Его волосы
побелели, пепельный цвет стек с них, словно смытый осенним ливнем, глаза
налились рубиново-красным огнем, щеки побледнели и сквозь белоснежные
пряди волос пробились острые кончики ушей.
-Я Белоцвет, король безвременья. Кто не спрятался – я не виноват.
И распахнул дверь.
Она подалась легко, бесшумно, приглашая гостя войти. Не задержавшись ни
мгновения, Белоцвет перешагнул порог и огляделся.
Вначале ему показалось, что обширная, погруженная в полумрак комната пуста, и он ошибся, так отчетливо различив в ней кого-то особенного. Но с каждым взмахом ресниц его взгляду открывалось все больше и больше.
В комнате было два окна – высокие, в частых свинцовых переплетах, одно
смотрело на восточную сторону, другое – на западную. Своды потолка уходили
ввысь, из центра, где они сходились, свисала массивная цепь, на которой крепилась курильница. Присмотревшись, Белоцвет поразился богатству и одновременной простоте обстановки; ни одна лишняя или неуместная вещь не портила общей картины. Его внимание привлек спрятанный в стенной нише стол,
на котором высилась каменная чаша, и юноша подошел, чтобы разглядеть ее.
В свете луны Белоцвет увидел, что узор на боках чаши – это лабиринт из
спирально закручивающихся линий, глубоко врезанных в черный камень и за332

литых серебром. Чаша была заполнена водой, и в ней плавал сосуд в форме полушария, золотой, зеркально отполированный; его края возвышались над водой
едва ли больше, чем на ширину сосновой иглы. Приглядевшись, Белоцвет различил на дне золотого полушария отверстие.
-Вот и все. Чаша его жизни исполнена, и пришло время опустошить ее.
Белоцвет обернулся на голос, и едва он повернул голову, как комната ожила.
По стенам зажглись светильники, заполненные прозрачным маслом, дающим
ровный золотистый свет, и он заиграл на резном дереве, вышитом бархате, разноцветном стекле. Из курильницы потянулись извивающиеся белые змейки
дыма, несущего ароматы шаммахитских пряностей, цветы, стоящие в вазах,
раскрыли бутоны, расправили листья, заблестели каплями росы, будто их только что срезали в королевском саду. Белоцвет отступил от стола с чашей и поклонился говорившей.
Это была женщина, сияющая полным, безоговорочным расцветом своей красоты и стати; янтарные, блестящие глаза смотрели на юношу с интересом, полные губы улыбались, волосы, вольно спадающие на плечи, отливали в изгибах
кудрей зеленью старой бронзы.
-Приветствую вас, госпожа.
-Добро пожаловать. – Женщина встала и подошла к гостю. – Я давно жду вас.
-И успели проголодаться? – Белоцвет не отступил ни на шаг.
-Однако. – Хозяйка башни удивленно приподняла брови. – Какая дерзость.
Хотелось бы знать, на чем она держится?
И, прежде чем Белоцвет успел что-либо понять, она оказалась рядом с ним,
так близко, что их лица почти соприкасались, и жадно втянула его дыхание.
Потом она отступила, странно улыбаясь, и жестом пригласила своего гостя
сесть рядом с ней.
-Вот как. – Женщина все еще улыбалась. – Вы меня удивили, а это, поверьте
мне, почти невозможно. И все же – прежде поговорим, голод подождет.
-Я весь внимание, моя госпожа. – Белоцвет сел и постарался как можно незаметнее перевести дыхание.
-Белоцвет, ты знаешь, кто я?
-Знаю. Вы – смерть. – Белоцвет говорил так уверенно, что никто не заподозрил бы его в том, эта точное знание пришло к нему всего за минуту до вопроса.
-Верно. – Женщина протянула руку и ласково провела нежными пальцами по
бледной щеке юноши. – Верно. Тогда почему ты так легко вошел сюда и, похоже, совсем меня не боишься?
333

-Моя госпожа, - Белоцвет склонил голову, - я рассудил, что хогмену нечего
отдать вам, а вам от хогмена ничего и не нужно. Вам ведь нужна человеческая
жизнь, не так ли?
-Какой разумный юноша! – Смерть рассмеялась. – Как ты догадался?
-А почему именно женихи? – Ответил вопросом Белоцвет.
-Если это и был мой каприз, то, согласись, его можно понять. – Смерть встала, щелчком взбила пену кружев, украшающих вырез ее светлого, расшитого
цветами платья, подошла к окну и распахнула его, впуская в комнату ночь. Белоцвету показалось, что прохладный ветер переливается через подоконник чернильными струями. – Рассказать тебе, как все было?
-Расскажите, моя госпожа.
-Однажды, - и смерть подняла указательный палец (вполне живой, из плоти,
украшенный золотым кольцом) и улыбнулась, - как я люблю это слово, с него
все и начинается, чтобы потом закончиться… Так вот, однажды у великого мага аш-Шудаха был ученик. Способный молодой человек, наделенный весьма
причудливой фантазией. Аш-Шудах вскоре прогнал его, ибо заподозрил, что
ничего хорошего из юноши не получится, но кое-чему тот все же успел
научиться. Магом он не стал, а стал колдуном. Жил в свое удовольствие, а особенно любил потешаться над королями. Обставлял все так, что короли сами к
нему обращались, а он им вроде как помогал. Одного в аиста превратил, другого на слове поймал и голодом уморил… Когда он узнал, что Вальехо Арзахельский изнемогает от страха смерти, то не замедлил предложить свою помощь.
Белоцвет встал, налил в стеклянный бокал вина из старой, покрытой паутиной бутылки и протянул его собеседнице. Та приняла его, поблагодарила и
продолжила.
-Колдун помог Вальехо. Он отделил ту часть короля, что была его смертью, и
наделил ее обликом и нравом по его выбору. Отныне Вальехо был бессмертен
буквально, - она отпила вина и вздохнула, - но не избавлен от смерти. Он должен давать мне то, в чем отказал – пусть и не свое. Королю не привыкать расплачиваются по своим счетам чужими жизнями. Я выбрала жизни женихов –
молодых, влюбленных, полных сил… должны же и у меня быть свои развлечения!
И смерть подмигнула Белоцвету.
-Вальехо присылает их сюда, в мои объятия. Я утоляю свой голод, а он продляет свою жизнь. Клепсидра, которую ты рассматривал, - и смерть указала в
сторону каменной чаши, - она почти полна, еще немного – и я должна буду получить свое.
Смерть поставила бокал на подоконник и направилась к юноше.
334

-Постойте, госпожа. – Юноша встал и шагнул навстречу ей. – Боюсь, у меня
вы не найдете того, что ищете. Вам нужна человеческая жизнь. Но свою я прервал сам, вы уже забрали ее. Или будете забирать дважды? – И он усмехнулся,
взяв смерть за руку и почтительно целуя ее пальцы.
-Дважды? И такое бывало, но не с тобой. – Смерть долго смотрела в глаза
Белоцвета. – Бедный мой мальчик. Так ты счел себя мертвым?
-Лишь наполовину.
-Присядем. – Смерть вновь усадила Белоцвета рядом с собой, на длинную,
обитую бархатом скамью. – Пусть я только смерть короля Вальехо, но я есть
часть Смерти – той, что все знает, каждому говорит правду и ни с кем не торгуется. Я все знаю о тебе… Амадей.
Юноша вздрогнул.
-Я заберу свое, но прежде скажу тебе, почему я могу сделать это. Потому что
ты жив, Амадей. Белоцвет не убивал тебя. Он убил другого.
И, глядя в темно-красные глаза своего гостя, смерть рассказала ему, как
схитрили хогмены, лишь бы заполучить свой вечный котел с водой, оживленной человеческой кровью. Как отвела ему глаза госпожа цветов, чтобы он видел
только свое отражение, тогда как оленеголовый дух подвел к нему незнакомого
юношу, смуглого и кареглазого, в пышном венке из цветов белладонны. Это его
заколол каменным ножом Амадей, став в этот миг Белоцветом, поверив в
смерть своей человеческой сущности. А еще смерть рассказала, что хогмены и
сейчас развлекаются Амадеем, видя во сне все его приключения, и чем ярче
они, тем слаще сон страны-под-холмами.
Слушая ее, юноша все ниже опускал голову, пока она не коснулась коленей
королевской смерти. С непонятным ему самому смирением он вытянулся на
скамье и со вздохом положил свою голову на расшитый цветами нежный шелк.
Вопреки ожиданиям он не был разочарован, не чувствовал себя обманутым или
одиноким; все встало на свои места, все закончилось.
И смерть улыбнулась, склоняясь над новым женихом.

-Я – не она. Я – не она. – Повторяла как заклинание принцесса, поднимаясь
по бесконечным ступеням Вороньего Клюва.
Она выдержала ожесточенный спор со своим единственным другом, Крапивником, прежде выдержав еще более ожесточенный с самой собой. И теперь
спешила вслед своему жениху, пока тот не стал чужим, пока его не забрал тот,
кто забирает всех – девушка не догадывалась, зачем и почему, но ее это не за335

ботило. Она думала только об одном – лишь бы не опоздать. Надо было сразу
пойти за ним, подумала она в сотый раз и перепрыгнула три ступеньки разом.
Этот белый как снег чужеземец привлек ее еще тогда, в лабиринте; да и кого
бы такой не привлек? А потом он показался ей пугающим, особенно когда погубил все розы в дворцовых садах. Но сегодня, на свадьбе, где она видела радости больше, чем за всю свою жизнь, ее сердце упало в его ладони, как спелое
яблоко падает с ветки. Не рассуждая, не ища выгоды, не думая о будущем –
просто потому, что иначе быть не может.
Ее подошвы скользили по пыльному камню, сердце заполошно колотилось,
кровь стучала в висках, но принцесса Филлис не замедлила шаг. Я – не она,
вновь повторила она. Я еще могу успеть.
Дверь закачалась перед ее глазами, и девушка остановилась, держась за стену, чтобы не упасть. Когда дыхание ее выровнялось, а перед глазами перестали
мелькать призрачные светляки, Филлис протянула руку и толкнула дверь. Та
отворилась, впуская принцессу в башню, которую все в королевстве поминали
шепотом и с оглядкой.
Девушка шагнула вперед, оглядывая неожиданно пышное убранство комнаты; она ожидала увидеть совершенно другое, но отмахнулась от своих ожиданий, ища того, за кем так спешила. У окна, распахнутого в теплую ночь, Филлис увидела сидящую женщину, рядом с ней лежал Белоцвет, его голова покоилась на коленях незнакомки, и она ласково перебирала его белоснежные волосы. Появление нежданной гостьи заставило ее отвлечься и поднять голову.
Филлис, увидев лицо женщины, застыла, не в силах даже вздохнуть. Не веря
своим глазам, чуть не плача от ужаса, она выдохнула одно слово:
-Мама?!

336

Глава одиннадцатая, в которой речь пойдет о сестрах
Всю свою жизнь он стоял на своем, отбивался и карабкался, своего не упускал, а если приглядывалось чужое – мог и поспорить с недотепой-хозяином, и
никогда, никогда не сомневался в своем праве. Белый как ангел и красноглазый
как упырь, увертливый и кусачий, он был чуток к людям и не ставил им в вину
того, что узнавал о них. Разделенный напополам, но не сломленный, выживший
и половиной себя, он думал, что выдержит и это испытание. Что смерти не захочется вылизывать пустую миску, оставшуюся после удара каменным ножом в
шею. На нет и суда нет, и если нечего взять – так и спрос невелик.
Он думал, будет так: он галантно раскланяется с хозяйкой башни, выманит у
нее какую-нибудь безделушку и после, издевательски ухмыляясь, вручит ее королю. Потом? Какая разница, что потом, главное, в тот момент ему будет весело… А что до принцессы, то ее участь мало заботила его, особенно когда страна-под-холмами подкидывала ему новые игрушки – тогда он почти забывал о
ней, и прохладная страсть госпожи цветов казалась ему единственно возможной для такого, как он. Однако на деле оказалось, что нельзя поцеловать влюбленную девушку посреди цветущего сада и остаться прежним. Такое никому не
под силу.
Он думал, что смерть теперь не про него, ведь хогмены живут слишком долго, и она забывает о них. А оказалось, что она знала про него все, мало того –
ждала его; и, сумев ее удивить, ускользнуть от нее он не мог. Со смертью невозможно было спорить: он думал, что вывернется и на этот раз, но вместо этого положил голову к ней на колени, будто жертвенный агнец, во второй раз
подставляя шею под нож.
Он думал, что здесь и сейчас закончится его жизнь: Амадея из Шэлота, Белоцвета из страны-под-холмами, и опять не получится у принцессы выйти замуж
за первого встречного. Силы его таяли, сердце билось все реже, веки отяжелели
и сомкнулись. Он вздохнул и уже приготовился погрузиться в сон, из которого
не будет возврата, как удивленный, испуганный голос потревожил его забытье.
-Мама?!
А как, скажите на милость, могла обратиться Филлис к той, которая как две
капли воды походила на ее умершую мать?
-Мама? – Подходя ближе, переспросила принцесса. – Это ты?
-Нет, моя дорогая, - с сожалением ответила смерть. – Я не она. Твой отец пожелал, чтобы я была похожа на нее; его любовь и его смерть на одно лицо.
Просыпайся, мальчик. Я не возьму тебя сегодня, но не огорчайся – мы еще
встретимся.
337

Она осторожно приподняла голову Белоцвета и помогла ему сесть.
-Никому другому я не позволила бы прервать меня, но у тебя, похоже, есть
на то право. Ты пришла за ним, и так просто его не отдашь – ведь это ты хотела
мне сказать? – И смерть понимающе улыбнулась, а девушка, горячо начав чтото говорить, смутилась и замолчала.
-Филлис, - тихо выговорил Белоцвет, - зря ты сюда пришла. Как мне теперь
умирать, зная, что и ты…
-Подожди, не стоит спешить. Иногда и со мной можно договориться. –
Смерть встала и направилась к столу с водяными часами. – Но сначала я остановлю клепсидру.
Она сняла с пальца кольцо, украшенное радужной жемчужиной, и уронила
его в золотой полукруглый сосуд – так, что жемчужина закрыла отверстие,
сквозь которое утекала вода.
-Вот так. Жульничество, но мне можно, - и смерть подмигнула Филлис. – А
теперь решим, как нам поступить. Признаться, я давно жду подходящего случая
вернуться к тому, кто так безжалостно отверг меня. К твоему отцу, принцесса.
Мне наскучили чужие женихи, я хочу вернуть своего.
-Но ты не можешь выйти отсюда, - полувопросительно ответила Филлис; она
села рядом с Белоцветом, поддерживая его.
-Сама не могу, - кивнула смерть, подойдя к окну и небрежно обрывая листья
плюща, заглянувшего в окно. – Но если меня будут сопровождать дочери Вальехо, если они приведут меня к своему отцу – тогда я вернусь к нему.
-Только и всего? – Филлис облегченно вздохнула. – Малена не откажет мне.
Я пойду за ней, и мы вместе отведем тебя к отцу. Ты же не…
-О нет, - успокаивающе покачала головой смерть, - не так сразу. А ты так
уверена в сестре?
-Филлис, - Белоцвет все еще плохо соображал и еле двигался, - ты плохо знаешь свою сестру. Малена, она…
-Моя младшая сестра. - Перебила его девушка. – Отец ведь сказал тебе: возьми в башне то, что сочтешь нужным. Значит, ты сможешь сопровождать госпожу. Нужнее ее здесь ничего нет.
Она встала, украдкой прикоснулась к щеке Белоцвета и повернулась к хозяйке комнаты.
-Я мигом. – И исчезла за дверью.
Спуститься с бесконечной лестницы было легче, чем подняться на нее же.
Еще легче было добежать до башни Морской Звезды, где жила младшая из дочерей короля, и найти дорогу в ее покои. Немногим сложнее было тихо пройти
мимо дамы в высоком кресле, якобы следящей за порядком, а на деле видящей
338

третий сон. В покоях Малены было тихо, пахло малиной и розами, и Филлис
приходилось тщательно выбирать место, куда поставить ногу, чтобы не наступить на куклу, туфельку, пирожное, платье, тарелку с ягодами или орехами, вазочку с вареньем, книгу, безделушку или еще что-нибудь, брошенное на пол.
Добравшись до постели, Филлис перевела дыхание и осторожно присела на
край.
-Я так надеялась, что ты вляпаешься в медовые соты, - прозвучало из-под атласного балдахина, расшитого золотом. – Не повезло. Зато ты раздавила пирожное с ежевикой. Хоть что-то.
-Только пирожное? – Переспросила шепотом Филлис. – Мне показалось, это
был целый торт, я еле устояла. А ты что не спишь?
-Помилуй, тут такое происходит, разве уснешь?
И младшая принцесса уселась в постели, стягивая с головы кружевной чепчик. В свои десять лет она была красивой и веселой девочкой, и очень многих
это вводило в заблуждение, красота мешала заметить многое – например, выражение глаз принцессы.
-Чего тебе нужно? – Поинтересовалась Малена, подобравшись к сестре. – Ты
ведь побежала в Вороний Клюв за своим хогменом, так ведь? Я так и знала, что
ты не устоишь, - и Малена захихикала. Это было бы обычное глупое хихиканье
девчонки, если бы не желтые огоньки в ее глазах, холодные и хитрые.
-Не тяни, рассказывай, кого там прячет отец!
Запинаясь и почти не узнавая своей сестры, Филлис рассказала ей, кто живет
в башне и как можно вывести ее оттуда. Вокруг была все та же детская, расфуфыренная и роскошная, пропахшая сладостями, заваленная всякой ерундой, такая смешная в своем игрушечном великолепии – но Филлис вдруг стало так
страшно, как не было даже на пороге двери, за которой жила смерть. Девочка,
бывшая ее младшей сестрой, оказалась не той, за кого она по привычке ее принимала.
-Малена… это правда ты? – Спросила девушка, чувствуя, как выступающая
деталь резной кроватной спинки впивается ей в спину, а значит, отодвигаться
дальше уже некуда.
-А что? – Сестра подвинулась еще ближе и положила руки на колени Филлис. – Ты, наконец, разула глаза? Вот и хорошо, а иначе я решила бы, что ты
совсем глупая.
Ее маленькие ладони были тяжелыми и ледяными, как промерзшие камни
подземелья, и Филлис так и не решилась взять их в руки.
-Так зачем ты пришла ко мне? – Малена убрала руки, потянулась и улеглась
на бок, подпирая голову ладонью, свесив бронзовые локоны до полу.
339

-Помоги мне. – Собравшись с духом, попросила Филлис. – Помоги вывести
ее из башни.
-Вот это да! – Малена опрокинулась на спину, хлопая в ладоши, взбивая ногами одеяло и при этом ничуть не боясь разбудить свою даму. – Лучше даже я
не придумаю!
Одним гибким движением она вновь уселась напротив сестры, приблизила к
ней лицо и прошептала:
-Филлис, ты понимаешь, что только что предложила мне убить нашего отца?
И, отстранившись, засмеялась – звонким, детским смехом, будто золото рассыпая.
-Вовсе нет! – Возразила Филлис. – Она сказала, что не будет… сразу…
-Вовсе да. – Малена аккуратно расправила кружевные манжеты своей ночной
рубашки, любуясь шелковым шитьем. – Кто знает, сколько времени отведено
нашему отцу и королю? Может, он уже должен лежать в склепе. А может, еще
лет десять будет мне надоедать. Однако же пока его смерть сидит в Вороньем
Клюве и тешится чужими женихами… - Она замолчала и выразительно нахмурила пушистые бровки.
-Ты поможешь мне? – Филлис предпочла не задумываться над словами
младшей сестры.
-Помогу. – Ответила она, разглядывая свои ладони. – Но не за просто так.
Сама понимаешь, все-таки отец… - И Малена насмешливо сверкнула глазами.
-И что ты хочешь взамен за свою помощь?
-Твою долю в наследстве. – Так быстро ответила Малена, что любой заподозрил бы ее в том, что она неоднократно раздумывала, как бы вынудить сестру
принять такое решение.
-Что?! – Филлис вспыхнула и отшвырнула от себя куклу, чересчур настойчиво пытающуюся влезть ей на колени; кукла с сухим треском ударилась об пол и
замерла в неудобной позе, вывернув голову на спину. – Малена!
-А что, вполне разумный обмен, - пожала та плечами, - ты получишь своего
хогмена, а я – титул единственной наследницы Вальехо Неспящего. Ты не подумай, я позволю тебе взять много-много денег, и корабль, и даже дружка своего горбатого с его дурацкими перьями можешь забрать! Уезжай из Арзахеля
куда подальше, купи себе какой-нибудь замок и живи – в счастье и благоденствии, ну или как сможешь.
-Ах вот как.
-Ну да, разве плохо? Ты ведь моя сестра, - в голосе Малены появилась пугающая забота, - не выгоню же я тебя босой за ворота!
«А ведь могла бы», - пронеслось в голове у Филлис.
340

-Будешь богатой и счастливой. Но принцессой, наследницей короля – не будешь, потому что уступишь это право мне.
Малена спрыгнула с постели, щелкнула пальцами, и пара домашних вышитых туфелек резво поползла к ней, расталкивая на своем пути всевозможное
пестрое барахло. Принцесса обулась, накинула поверх рубашки распашное
утреннее платье, услужливо порхнувшее к ней на плечи, стянула его поясом, на
кисти которого пошло столько жемчуга, что можно было бы прокормить целую
деревню, и повернулась к старшей сестре.
-Что расселась как курица на яйцах? Пойдем!
-Сама ты курица! – Филлис рассердилась. Ее сестра совсем от рук отбилась,
куда только дамы смотрят! – А если я не соглашусь?
-Ты уже согласилась, - бросила на ходу Малена, направляясь к дверям. – Когда нужно, я все слышу: и сказанное, и подуманное.
Они быстро добежали до Вороньего Клюва; подъем по винтовой лестнице
дался уже не так легко, и Малена несколько раз останавливалась, пыхтя и пеняя
отцу на то, что не догадался поселить свою смерть в садовом павильоне.
-Давай отдохнем, - ныла она, снова и снова садясь на пыльные ступени.
-Некогда отдыхать, уже светает. – Отвечала Филлис и тянула сестру за руку.
– Идем, уже немного осталось.
Когда они вошли в комнату, запыхавшаяся Малена, не здороваясь, небрежно
помахала рукой, плюхнулась на шаммахитский мягкий диван и долго лежала,
закрыв глаза. Филлис переводила взгляд с нее на хозяйку комнаты, поражаясь
их сходству. Белоцвет сидел за одним столом с королевской смертью; они играли в махшит, чтобы скоротать время. Он уже пришел в себя; если смерть чтото и успела забрать у него, то это было не последнее.
-Она не на шутку в тебя влюблена. – Не вставая и не открывая глаз, заявила
Малена. – Подумать только, второй раз взобраться на эту башню, будь она неладна!
Наконец, младшая принцесса соизволила встать, и по-прежнему пренебрегая
приветствиями, подошла к столу с клепсидрой и, рассмотрев ее, уважительно
покачала головой. Отойдя от водяных часов, она все-таки поклонилась столь
похожей на нее смерти, с улыбкой рассматривавшей младшую дочь Вальехо.
-Ты все-таки согласилась помочь своей сестре. – Смерть встала, подошла к
окну и прикрыла тяжелые створки, преграждая дорогу холодному предутреннему ветру.
-На моих условиях, разумеется. – Ответила Малена. – Филлис, у тебя была
уйма времени подумать, и я сто раз слышала твое согласие. Однако предпочту
услышать его перед свидетелями.
341

Малена подошла к старшей сестре и – Белоцвет глазам своим не поверил –
плюнула на свою ладошку и протянула ее Филлис.
-Ты согласна уступить мне свое право наследования взамен на то, что я помогу тебе вернуть нашему отцу его смерть?
-Согласна. – Филлис, ничуть не смущаясь, плюнула на свою ладонь и пожала
протянутую руку сестры.
-Что? – Только и мог выговорить Белоцвет. – Что ты ей уступила?
-Не твое дело, - отрезала Филлис. – Пойдемте, госпожа. Довольно вы пробыли в заточении.
-Пожалуй, ты права. – Смерть взяла со стола ручное зеркало и поправила
льющийся на висок бронзовый локон. Затем она подошла к водяным часам, достала золотой сосуд, доверху заполненный водой, и протянула его Белоцвету. –
Постарайся не расплескать всю воду. Это кольцо Вальехо подарил своей жене в
первые дни их любви. Думаю, стоит напомнить ему о них.
Посеревшее небо зарозовело, и откуда-то снизу донесся хриплый петушиный
крик. Наступало утро.
«Сестрам делить нечего», Милей я не слышал вздора.
Перечень бесконечен
Яблочек их раздоров.
Серебряные погремушки,
Куклы в платьях роскошных,
Кремовые завитушки,
Слизанные с пирожных,
Туфли, расшитые жемчугом,
Пояс в алмазной крошке –
Скажете тоже, нечего!
… есть еще брошки-сережки…
У короля три дочки
И только одна корона.
Не быть перепелке кречетом,
И кроме наследного трона
Сестрам делить будет нечего.
И лучше бы вам не отсвечивать
Во время этой дележки.
Такова была песенка, однажды сочиненная Крапивником от безделья. Шут
спел ее Филлис, но она только посмеялась над ним – как, впрочем, и Малена.
342

Уж она-то знала, кто унаследует Вальехо Неспящему; недаром дух Марго Чернокнижницы навещал ее с тех пор, как младшей из принцесс исполнилось три
года.
Спускалась Малена легко, вприпрыжку, щебеча так невинно, что впору было
принять ее за обычную десятилетнюю принцессу, если чем и озабоченную, то
только выбором платья для себя или для куклы. Филлис спешила, не оглядываясь и не тратя лишних слов. Следом за ней шел Белоцвет, неся золотую чашу,
полную воды, а за ним неслышно спускалась смерть, приподняв подол светлого
платья, чтобы не испачкать его. Вот так, вереницей, и спустились они с Вороньего Клюва и остановились у дверей.
-Как только мы покинем башню, я утрачу свой зримый облик, - шепотом
предупредила смерть Белоцвета. – Иди к королю, а я буду рядом.
-Вы всегда рядом, госпожа. Теперь я буду помнить об этом.
Принцессы распахнули перед ним двери, и Белоцвет шагнул через порог
навстречу новому дню, который должен был приблизить смерть Вальехо – да и
любому из живущих, если на то пошло. Его ладони холодил золотой сосуд, в
котором тихо покачивалась вода, порой переплескивая через край и заливая его
пальцы; на дне, едва различимое, поблескивало кольцо.
Было раннее утро, и если кто и спешил по коридорам и галереям старого королевского дворца, то уж никак не придворные его величества, а всего-навсего
слуги – то есть как раз те, с кем никто не мог сравниться в скорости распространения сплетен. Однако Белоцвет не спешил и ничуть не смущался; он неторопливо проследовал по открытому двору, а следом за ним шли дочери короля.
Вальехо, которому уже успели доложить о неизбежном визите, ожидал своих
гостей в небольшой комнате, примыкавшей к его спальне. Король сидел в невысоком кресле у раскрытого окна и, вопреки ожиданиям, был спокоен - возможно потому, что впервые за много лет Вальехо выспался.
-Закрой дверь, и проследи, чтобы меня не беспокоили, - распорядился он, и
слуга, поклонившись, закрыл тяжелые двери.
-Итак, что ты принес мне, Белоцвет? – Впервые за все время король назвал
юношу по имени.
-Напоминание о счастливых днях, ваше величество. – Белоцвет подошел к
королю и протянул ему чашу. – Возьмите его.
Король посмотрел на удачливого жениха, потом на стоящих поодаль дочерей, снова на жениха – и, наконец, заглянул в чашу. Не меняясь в лице, он опустил пальцы в воду и, взяв кольцо за тонкий золотой ободок, вынул его и надел
на безымянный палец левой руки. Вода тонкой струйкой полилась из чаши,
343

растекаясь лужей на каменном полу. И пока чаша не опустела, никто в комнате
не смел дышать.
-Радужный жемчуг стал редкостью в наши дни, - король не сводил глаз с
кольца. – Я хочу быть похороненным вместе с ним. Не сейчас, разумеется, Малена – не спеши так, а ты, Филлис, не делай такого покаянного лица. Всему
свое время, однако мое придет намного быстрее, чем я хотел…
Волосы короля, иссиня-черные, вьющиеся вдоль худых щек, сначала засеребрились, подернулись первым инеем седины, а затем стали похожи на льняную кудель, приготовленную для пряжи. Глубокие морщины пролегли от крыльев носа к уголкам рта, брови нависли снежными сугробами над зеленью глаз.
За несколько минут Вальехо постарел на два десятка лет – но все же остался
жив, чтобы дальше все шло своим чередом, хоть год, хоть день.
-Что ты выманила у своей сестры? – Король жестом подозвал к себе Малену.
– Такой случай ты не могла упустить, моя маленькая ведьма.
-Единоличное право наследования, - пугающе недетским голосом ответила
принцесса, подходя к отцу. – Филлис получила жениха, а я – корону.
-И ты на это согласилась? – Вальехо посмотрел на среднюю дочь с изумлением. – Ты могла стать королевой, Филомена. Ты могла.
-А ты мог стать нам хорошим отцом. – Филлис пожала плечами. – Разумеется, в любой королевской семье принцессы – лишь разменные монетки, но ты не
оставил нам даже надежды на счастье. Даже тени надежды не оставил. – Она
старалась говорить спокойно, но ее глаза зло блестели непролитыми слезами.
-Что ж, таков твой выбор. Счастье. – Вальехо разочарованно вздохнул и пожал плечами. – Белоцвет, вы выполнили все три королевских условия. Принцесса ваша.
И он усмехнулся.
-Без своей половины королевства и наследной короны, с тем, что согласится
выделить ей ее младшая сестра, - но она ваша. Забирайте. – И он махнул рукой,
будто Филлис была не более чем предметом, который можно отдать или взять.
Белоцвет сделал несколько шагов к девушке, отвернувшейся, не смотрящей
на него, и поклонился ей.
-Она не моя. – Ответил он королю. – Я могу лишь надеяться, что когданибудь я заслужу право сказать так, и она не отвергнет меня.
Филлис медленно повернулась к нему; заглянув Белоцвету в глаза, она протянула ему свою руку. Он взял ее и крепко сжал дрожащие пальцы.
-Так или иначе, ты свободна. – Все тем же взрослым и не совсем человеческим голосом сказала Малена. – Если хочешь, оставайся во дворце, раз отец
еще жив. Но лучше уезжай. Пока не начались осенние бури, и море любит наши
корабли, – уезжай.
344

-Ты права. – Филлис кивнула сестре. – Думаю, недели на сборы мне хватит.
Деньги, корабль и шут. Поистине королевское приданое, лучше и быть не может.
С этими словами она высвободила ладонь из руки Белоцвета и вышла из
комнаты; он последовал за ней. Тяжелая дверь затворилась за ними, словно переплет старой книги закрыл последнюю страницу в истории. Принцесса остановилась, растерянная, но гордая собой; Белоцвет остановился у нее за спиной
и положил руки ей на плечи. Его острый подбородок касался черных локонов
на ее макушке, и он впервые заметил, что у принцессы левое ухо прошнуровано
серебряной цепочкой на эльфийский манер, от мочки до идеально полукруглой
вершины.
-Я хочу уйти отсюда. А куда, не знаю. – Призналась Филлис, поворачиваясь к
Белоцвету и все так же избегая смотреть на него.
-Я знаю. – Он остро чувствовал ее потерянность, и знал, что сделает все,
чтобы помочь ей – и не отпустить. – На той свадьбе, где мы с тобой побывали,
был мой друг.
-Такой рыжий и лопоухий? – Заулыбалась Филлис.
-Да, и это не единственные его достоинства. Идем к нему, он найдет, где нам
укрыться. Пусть все уляжется, а мы пока спрячемся.
Добраться до дома, где еще вчера праздновали свадьбу, было несложно; Белоцвет доверился своему чутью, и ноги сами принесли его к воротам, все так же
открытым настежь. Вежливый слуга отвел их в комнаты, отведенные гостям с
Тринакрии, которые хоть и спали в столь ранний час, но ради такого случая соизволили проснуться и выйти из спальни в гостиную.
-А я все гадал, уж не почудилось ли мне? – Рейнар крепко обнял Белоцвета. Все мне расскажешь, как на духу выложишь – но не сейчас! Не знаю, чем вы
занимались, но смотреть на вас без слез нельзя. Моя прекрасная, - и он низко
поклонился Филлис, растерянно осматривающейся по сторонам, - вам необходимо отдохнуть. Идите с Дакини, и я буду за вас спокоен!
Немая спутница Рейнара улыбнулась девушке, взяла ее за руку и увела на
женскую половину дома.
-Филлис… - Белоцвет было двинулся вслед за принцессой, но покачнулся – и
если бы не крепкая рука Рейнара, вряд ли устоял бы на ногах.
-Куда? – Рейнар подставил Белоцвету плечо. – В кровать немедленно! Но порознь!
У Белоцвета не было сил разубеждать своего старого друга, их хватило только на то, чтобы добрести до постели, упасть в нее – и мгновенно заснуть, даже
не донеся головы до подушки.
345

Спал он долго; только когда часы на ближайшей колокольне пробили семь
часов после полудня, юноша открыл глаза и недоуменно огляделся.
-О, этот твой взгляд – «Где я и почему я?!»
Шеш смотрел на Белоцвета, свесившись с деревянной перекладины, поддерживающей балдахин.
-Шеш? – Юноша протер глаза и откинулся на спину, ловя остатки сна. – Ты
остался со мной? После всего, что я узнал?
-Я – твой фамилиар. – Отрезал змей. – Для меня важен только ты.
-Ты знал о том, что никакой я не хогмен?
-Ты хогмен ровно наполовину. – Шеш спустился ниже, перетекая с перекладины на резной столбик. – Разумеется, я все знал. Узнал и ты – когда пришло
время. Так что печалиться не о чем.
-Ты неисправим. – Белоцвет вздохнул, окончательно просыпаясь. – И какие
могут быть печали, если ты рядом? Послушай, я еще ненадолго задержусь
здесь…
-Ну разумеется. – Неожиданно печально ответил змей. – Еще полчаса, и я сам
разбудил бы тебя, чтобы ты не проспал своего счастья. Спать в одиночестве
еще успеется… - Шеш замолчал и скользнул юноше на запястье.
Наскоро умывшись, Белоцвет вышел из комнаты и тут же наткнулся на Рейнара, сидящего за столом с хозяином дома.
-Где Филлис?
-И тебе доброго вечера, - отозвался рыжий, наливая вина в третий бокал. –
Филлис в саду, гуляет вместе с Дакини и другими девушками. Присядь, выпей с
нами. И расскажи, где ты пропадал все это время? Трискелион редко по кому
скучает, но по тебе он тосковал, друг мой.
-Не сегодня. – Белоцвет залпом выпил вино, взял с блюда красное, круглобокое яблоко и надкусил его. – Не обессудь.
-Так я и думал, - понимающе сощурился Рейнар. – Беги к ней, пропащая твоя
душа. Беги со всех ног, она того стоит.
Найти в саду девушек – что может быть легче? Ведь они не гуляют молча
или ведя чинные тихие беседы, как почтенные старцы, нет, они вечно смеются,
брызгаются водой из фонтана и визжат, а то принимаются бегать за бабочками
или поют. Белоцвет спешил по дорожкам, усыпанным крупным песком, вдоль
живых изгородей, подстриженных на манер зубчатых стен, мимо цветников и
шпалер, и только однажды он замедлил шаг. По левую руку он заметил невысокую стену высаженных в ряд кустов, усыпанных соцветиями, похожими на
снежки, легкими, ажурными и – если бы он пригляделся, то непременно заме346

тил бы это – отцветающими. Мелкие цветочки, серебристые и голубые, белые и
лиловые, усыпали траву как снежинки, нетающие, пахнущие холодом и нежностью. За поворотом тропинки он нашел ту, кого искал – Филлис сидела вместе с
девушками на дерновой скамье и что-то рассказывала Дакини. Увидев Белоцвета, все девицы, не сговариваясь, встали и поспешили прочь с такой поспешностью, будто кто-то подпалил шлейфы их легких платьев. Дакини, проходя мимо
юноши, подняла на него глаза и так выразительно улыбнулась, что он почти
смутился.
-Мне рассказали, - Филлис сорвала травинку и закусила ее, - что здесь есть
тайный сад. Этот такой большой, - она повела рукой, - что хватило места не
только на летний домик для дочерей, но и на сад при нем. Сад в саду. Хочешь
посмотреть?
-Больше всего на свете. – Он подал ей руку, помогая встать.
Не спеша, разговаривая о чем-то совершенно неважном, они разыскали летний дом, выстроенный для хозяйских дочерей, чтобы им было где прятаться от
зноя или короткого летнего дождя. Небольшой, в несколько комнат, он стоял на
возвышении, и вокруг него действительно был разбит свой собственный сад,
окруженный каналом, в котором по каменному желобу текла вода, а перейти
его можно было по мостику длиной в четыре шага.
-Здесь любят своих дочерей. - Филлис отворила дверь и шагнула внутрь дома. – Только посмотри, как красиво!
Заходящее солнце заглядывало в высокие узкие окна, окрашивая белые мраморные полы в ягодно-красный цвет, согревая полированное дерево и шелк.
Над небольшим камином висела каменная доска, на которой была вырезана
сцена из старой арзахельской песни: юноша и девушка стояли, протягивая друг
другу руки, под раскидистым деревом, на голове у девушки был пышный цветочный венок, а на одной из веток сидел соловей.
-Я помню эту песню, – сказал Белоцвет и тихо пропел:
-Здесь, под липой, цветы и травы,
Присядь со мною, коли устала,
А коль не устала – со мною присядь,
Лучше места нам не сыскать.
И когда он допел, чистый девичий голос подхватил мелодию.
-К тебе я спешила лесною тропой,
Мой драгоценный, единственный мой,
347

Руки твои – будто солнца лучи,
Необоримы и горячи…
Белоцвет повернулся – Филлис стояла у окна, и ветер играл ее черными
вьющимися прядями. Он шагнул к ней, и если о чем и помнил, то в этот момент
забыл обо всем.
- Позволь мне любить тебя. – Белоцвет наклонился и поцеловал Филлис, тихо, едва ощутимо, раз, другой, а потом подхватил на руки. Она была как уголек,
который ощутимо обжигает ладони, но так хорош, что его невозможно отпустить. Тонкий, сумеречный запах аира кружил ему голову, запах речных заводей, колдовских трав, запах нежного волшебства, которое отдаст тебе все, а
взамен ничего не попросит.
Не будет теперь ни тоски, ни печали,
Нам пел соловей, нас звезды венчали.
До сплетен досужих дела нам нет.
Присядь же со мною под липой, мой свет…
Белоцвет проснулся. Его безмятежный, крепкий сон был нарушен ощущением неясной тревоги, как будто кто-то чужой и недобрый смотрел на них сквозь
круглые оконные стекольца. Он приподнялся, опираясь на локоть, стараясь не
потревожить спящую рядом Филлис, и огляделся. В комнате было темно; немногие найденные и зажженные ими свечи уже догорели, слабый свет луны
растекался по окнам. Ничто не нарушало тишину сада; ветер улегся, молчали
ночные птицы, даже цикады, и те притихли.
-Ссспи… - Донеслось до Белоцвета из темноты. – Рано еще. Спи, Белоцвет.
Юноша сонно улыбнулся и опустил голову на постель. Для них двоих она
была несколько маловата, но зато здесь не было недостатка в подушках и покрывалах. Он осторожно укрыл Филлис белым бархатом, обнял ее и крепко
уснул, прижимая к себе свою принцессу.
Разбудили их звуки пастушьей свирели, раздающиеся прямо под распахнутым окном.
-Кто это? – Сонная, недоумевающая Филлис села в кровати, ежась от утренней прохлады, льющейся в окно. – А это еще что такое?
На подушке лежал венок, сплетенный из белладонны: из цветков темнопурпурного, мрачно-лилового, багрового оттенков, пышный и роскошный, но
мрачный, пригодный скорее для могилы, чем для ложа.
-Какой красивый… - И Филлис взяла венок, чтобы примерить его.
348

Белоцвет вырвал венок из ее рук и швырнул на пол. Свирель за окном
смолкла.
-Филлис.
Белоцвет обнял ее, прижимаясь губами к теплым волосам.
-Филлис, я должен идти.
-А тебе хочется?
-Я должен.
Белоцвет встал, торопливо оделся и, стараясь не оглядываться, подошел к
двери и открыл ее. Над мокрой, утопающей в росе травой плавал холодный туман, солнце еще не успело прогреть воздух; было так рано, что даже птицы не
решались петь. На каменном мостике через игрушечный ров сидела девушка в
цветочной шапочке, закрывающей лицо. В руках она держала свирель, рядом с
ней лежал пес.
-Нагулялся? – Спросила госпожа цветов, не поворачивая головы. – Пора домой… мой свет.

349

Глава двенадцатая, в которой приходится вернуться к началу
-Именно сейчас? Ни часом позже? – Не скрывая злости, спросил Белоцвет,
стоя на пороге.
-А тебе сколько ни дай – все мало. – Пожав плечами, ответила госпожа цветов. Она легко поднялась, жестом подозвала Цикуту. – Безвременье заканчивается, Белоцвет. Пора вернуть корону и все, что к ней прилагается. А кто это
прячется за твоей спиной?
-Филлис, не выходи из дома. – Белоцвет удержал девушку на пороге, сам
спускаясь со ступеней на траву. Обернувшись, он добавил: – Я должен уйти.
Дождись меня.
-Ты жесток даже для чистокровного хогмена, - госпожа цветов направилась к
дому; ее ноги не тревожили траву и даже не стряхивали капель росы, она будто
плыла по белой глади тумана. – Она же всерьез будет ждать тебя. Ты вот так
легко обрекаешь ее на ожидание длиной в жизнь?
Филлис, не слушая Белоцвета, перешагнула порог и встала за ним. В отличие
от госпожи цветов она ступала по земле, ее легкие туфли мгновенно промокли
и испачкались.
-Даже мои братья, ласковые любовники ганконеры, и те разрешают своим
жертвам выбирать. «Ты можешь ждать меня, а можешь забыть обо всем и отдать свое сердце кому-нибудь другому», - говорят они бедняжкам. «Дождись
меня», - передразнила она. - Неужели тебе совсем не жаль эту девушку?
-Ее зовут Филлис. – Ответил Белоцвет, беря принцессу за руку и стараясь
прикрыть ее плечом. – И раз уж безвременье заканчивается, не вижу причин
надолго задерживаться в стране-под-холмами. Его величество Остролист вряд
ли будет нуждаться во мне, что же касается остальных – им и без меня забав
достанет. Верхний мир огромен, а вам все равно, с кем играть и кем забавляться.
-Это так. – Согласно кивнула госпожа цветов. – Но ты кое-что упускаешь. Ты
наш, Белоцвет. Пусть только наполовину, нам и этого достаточно. А своего мы
не отдаем, никогда и никому.
Она подошла еще ближе и остановилась в трех шагах от Белоцвета.
-И неужели ты действительно хочешь покинуть страну-под-холмами? После
всего, чем она одарила тебя… - Нехорошая улыбка скользнула по бледным губам госпожи цветов и уползла в траву, бесшумно раздвигая прохладные стебли.
– И не забывай – многое из того, что хогмены не поставят тебе в вину, люди
простить не смогут. Скажи-ка мне, знает ли Филлис, как в действительности
был наполнен наш вечный котел? сам-то ты об этом знаешь, но вот ей вряд ли
захочешь рассказывать.
350

Белоцвет смолчал.
-И пусть твоя избранница отказалась от наследной короны, принцессой от
этого она быть не перестала. А твое происхождение… - И она сокрушенно развела руками.
-Мне совершенно безразлично его происхождение. – Тихо, но твердо произнесла Филлис. – Вы пытаетесь запугать меня, а его принудить. Зачем?
Госпожа цветов небрежно отмахнулась от человеческих слов и продолжила
говорить, обращаясь только к Белоцвету.
-Твоего отца я так и не нашла, придется обойтись без него. Но твоя матушка
мне хорошо известна, да и тебе тоже.
-Я не знаю свой матери.
Солнце поднималось все выше, птицы уже вовсю распевались перед сладким, спелым днем позднего лета, воздух потеплел. Но под ногами госпожи цветов по-прежнему плавала полоса тумана, и капли ледяной росы поблескивали
на полях ее шапочки.
-Матушки, Белоцвет. Ты поименовал ее матушкой, разве не помнишь? – Острые зубки впились в край бледно-розовой, похожей на лепесток губы. – Матушка Порча, именно так ты ее назвал при вашей первой встрече.
Кровь отхлынула от лица Белоцвета; он, и без того бледный, стал чуть ли не
прозрачен. Его пальцы разжались и выпустили ладонь Филлис, и он сам отстранился от нее.
Он очень хорошо помнил ту встречу. Солнечный полдень, обернувшийся
тоскливой безлунной ночью; весомая земная сила Цатха и Ставроса, ставшая в
мгновение ока ничем – ведь это ему, Белоцвету, пришлось защищать их. Полуразрушенный домик, в котором они спрятались, был всего лишь видимостью
укрытия, он ничем не мог помешать той, что шла через перевал им навстречу.
Тогда Белоцвет единственно силой своей воли смог удержать ее свиту на пороге, не позволил забрать его спутников – а его самого они бы не тронули. Он
знал это так же ясно, как и то, что только его воли было меньше, чем мало. С
таким же успехом можно было строить песчаный замок на кромке прилива или
пытаться накормит костер щепками. Если бы не ее запрет, прозвучавший
непререкаемо и тяжело, он и себя вряд ли бы защитил.
-Любопытно, ты догадывался об этом, хоть самым дальним закоулком своей
души? Она пожалела тебя, не стала являться во всем великолепии в день ритуала. И смирилась с тем, что будет видеть сына издали, не более.
Госпожа цветов наслаждалась каждым словом; ее язык мелькал во рту как
змеиный, а взгляд жег и через цветочные лепестки.
351

-Не огорчайтесь, Филлис. Белоцвет – не лучший выбор, даже вы, безземельная принцесса, можете рассчитывать на лучшее. Он непостоянен и холоден
сердцем. А еще неблагодарен. Как вы думаете, как он отблагодарил охотничью
свору, гнавшую для него всю ночь белого оленя в эльфийских лесах? Никак и
ничем. Воистину королевская щедрость. Пришлось мне самой кормить гончих
псов Дикой Охоты. Хорошо, что под рукой оказался человек, который давно
напрашивался на то, чтобы его скормили собакам.
Филлис вздрогнула и сделала шаг назад.
-Так-то лучше, - улыбнулась госпожа цветов. – Поверьте, чем меньше вы будете знать о Белоцвете, тем легче будет ваш сон. Забудьте о нем. Живите так,
словно ничего не было. Нам действительно пора уходить, - обратилась она к
юноше.
Он склонил голову, соглашаясь, и уже было подал ей руку, как вдруг, неожиданно для себя самого, отнял ее и бросился к Филлис.
-Филлис, - шептал он ее имя, обнимая девушку все крепче, так, что никакая
сила не смогла бы вырвать ее из его объятий, - Филлис, я люблю тебя.
Сказав это, он и сам замер, будто выдал страшную тайну, за что непременно
должен будет поплатиться. Переведя дыхание, Белоцвет отстранился, заглядывая в глаза Филлис.
-Я люблю тебя. – Повторил он. – Не забывай меня, Филлис, больше ни о чем
не прошу. Позволь мне остаться в твоей памяти. Не забывай меня.
Он наклонился и поцеловал ее, стараясь не думать, что это последний раз,
когда он прикасается к ней, а возможно, и видит ее. Его счастье оказалось не
просто недолговечным; оно едва далось в руки – лишь затем, чтобы выскользнуть из них. Белоцвет разжал объятия, выпуская девушку; она осталась стоять,
не открывая глаз.
-Прощай.
Госпожа цветов привела его к отцветшим зарослям; снежные цветы почти
все осыпались, от них остались тонкие стебельки и ворох легких лепестков на
траве. И только на молодом побеге, который своевольно рос вверх и каким-то
чудом избежал садовых ножниц, покачивался последний, только что распустившийся цветок, бело-голубой, свежий и чистый. Белоцвет, не раздумывая,
сорвал его, заткнул за ухо и шагнул в арку полукруглых ветвей. И вышел в
стране-под-холмами, в королевском саду; недолговечный цветущий портал сомкнулся за ним, закрываясь навсегда.
-Ты сердишься на меня? – Голос госпожи цветов звучал нерешительно, она
будто пробовала ногой тонкий лед, сомневаясь, выдержит ли он.
352

-Нет. – Покачал головой Белоцвет. – Сердятся на тех, кого любят. А тебя любить нельзя. Можно восхищаться тобой, любоваться издали, можно петь о тебе
самые прекрасные песни – но не любить.
Госпожа цветов ничего не ответила. Белоцвет повернулся к ней спиной и
направился к сторожевой башне. Он чувствовал нетерпение, разлитое в воздухе; сон страны-под-холмами перешел в беспокойную дрему, готовую вот-вот
прерваться. Поднимаясь по лестнице, он гадал, проснулся ли король или еще
нет.
Остролист лежал на каменной плите, погруженный в сон; здесь, в его покое,
было тихо и бестревожно. Белоцвет подошел ближе и остановился, прислушиваясь. Тишина уже не была прежней, в ней что-то затаилось и будто подталкивало его в спину. Юноша сделал еще несколько шагов и присел на край каменной плиты. Несколько минут он смотрел на спящего, а потом осторожно снял с
головы костяной обруч короны и положил его рядом с плечом Остролиста.
-Вовремя. – Король-мертвец открыл глаза, не двигаясь с места.
-Это не моя заслуга. – Белоцвет встал и отошел к окну. – Если бы не госпожа
цветов, я опоздал бы.
-Король не опаздывает. – Осторолист по-прежнему лежал неподвижно. – Не
стоило ей торопить тебя. Но теперь твое время вышло. Неожиданно, не правда
ли?
Белоцвет молчал. Возражений у него не было. Действительно, его королевское время закончилось враз, без предупреждений и намеков, будто лопнула
веревка, державшая над пропастью, оборвалась путеводная нить в лабиринте –
и он остался один, сам не зная где, без опоры и надежды. Он стоял у окна,
смотрел на золотое небо и отчаянно хотел того, что подарил стране-подхолмами – сна, спокойного, долгого сна, в котором он сможет отдохнуть: только сейчас Белоцвет понял, что за время, проведенное в подземье, почти не спал,
разве только урывками и совсем недолго. Остролист вздохнул с сожалением,
покидая каменное ложе; неслышными шагами подошел он к юноше, встал у него за спиной.
-У всех вас, таких разных королей безвременья, есть нечто общее: вы никогда не спрашиваете – а что будет потом? Потом, когда вы вернете мне корону?
– В голосе короля сквозил неподдельный интерес. – Вы так боитесь будущего,
что предпочитаете не заглядывать в него?
-Можно подумать, вы даете людям возможность настоящего выбора. – Не
оборачиваясь, ответил Белоцвет. – Я не разочаровал вас, ваше величество?
-О нет. – Холодная, нежная улыбка скользнула по бескровным губам королямертвеца. – Это было удивительное безвременье, мой мальчик. Все как в старой
сказке. Одинокий принц из неведомой страны, прекрасная принцесса, приклю353

чения и погони, столкновение с самой смертью – и в финале, как и полагается,
любовь… такая нежная, такая чистая… первая и единственная.
Белоцвет скрипнул зубами, на его впалых щеках заходили желваки, но он не
обернулся, и все так же упорно смотрел на легкие облака, похожие на золотистые перья.
-В написанной тобой сказке было все, что полагается. – Зависть кольнула
слух юноши отколовшейся льдинкой. - Так что и тебе не приходится жаловаться, не так ли?
-Вы слышали от меня хоть слово жалобы? – Белоцвет вскинул голову. – Довольно говорить о том, что прошло и уже не вернется. Я никогда не ценил прошлое. Я хочу знать, кто я теперь.
-Для кого? – Ледяное дыхание Остролиста оседало на волосах юноши седым
инеем, оперение торчащей из королевской груди стрелы почти касалось его
спины. – Для меня ты по-прежнему Белоцвет, меня мало заботит твоя человеческая половина, я предпочту, чтобы и ты забыл о ней. А для моих подданных
ты так и останешься полукровкой. Диковиной.
-Я могу уйти отсюда? – Прервал короля Белоцвет.
-Это вряд ли. – Остролист положил свою руку юноше на плечо, и тонкая
ткань рубашки захрустела, покрываясь наледью. – Я не стал бы тебя удерживать, потому что слишком хорошо знаю – ты вернешься. Любой, пробывший в
стране-под-холмами больше недели, возвращается. Но я не единственный здесь
обладаю силой удержать то, что считаю своим.
-Госпожа цветов. – Белоцвет закрыл глаза и опустил голову.
-Да. – Король сжал плечо Белоцвета ледяными пальцами, разрывая тонкую
остекленевшую ткань. – Она не отпустит тебя. Никогда и ни за что. Даже когда
пройдет сотня лет и ты наскучишь ей, она будет держать тебя изо всех сил, а
они у нее немалые. Госпожа цветов ревнива и злопамятна, но что самое страшное – она желает твоей любви, и не может ее получить. Так что выход наверх
тебе заказан, Белоцвет.
От мертвой хватки королевских пальцев плечо Белоцвета застыло, сердце его
билось с усилием, кровь в жилах оцепенела, как река подо льдом, и текла все
медленней.
-Я хочу видеть свою мать.
-Что? – От этого вопроса король даже растерялся и снял руку с плеча юноши.
- Что ты хочешь?
-Я хочу видеть свою мать. – Повторил Белоцвет, поворачиваясь лицом к королю.
-Она и об этом тебе рассказала? – Остролист скривился. – Не ожидал. Послушай, Белоцвет, тебе это ни к чему. Твоя мать…
354

-Я хочу ее видеть. – Оборвал его Белоцвет. – Пока еще сознаю себя, пока не
превратился в жалкую тень и не растерял остатки памяти.
-А ты изберешь именно этот путь? – Король усмехнулся. – Тебе совершенно
необязательно следовать своей человеческой натуре. Впрочем, решать тебе.
И Остролист обхватил ладонями голову Белоцвета так, что их лица оказались
друг напротив друга.
-Не отводи глаза.
Пронзительный синий свет полился из мертвых королевских зениц. Он
струился сквозь глазницы Белоцвета, вымораживая его голову изнутри, выжигая прежние, привычные образы мира.
-Смотри и запоминай.
Старое высохшее дерево, больше похожее на камень, обкусанный временем,
корчилось на самом краю пустоши, подходящей вплотную к горам. Потрескавшееся, осыпающееся чешуйками коры, оно впивалось в землю корнями, похожими на старческую руку, вцепившуюся в горло, но, похоже, не могло вытянуть из иссохшей почвы ни капли воды. От ствола отходили три массивных сука, два из которых были обломаны у основания, а оставшийся торчал как грязный, иззубренный коготь, норовящий вспороть брюхо неосторожно опустившемуся туману.
Белоцвет подошел вплотную к дереву, обхватил его руками, вдохнул запахи
забвения и тлена – и лицо его будто провалилось в темноту. На долю мгновения
он потерял себя, не зная, где находится, кому принадлежит и что должен делать. Но сделав первые шаги по болотистой вязкой земле, взял себя в руки и
огляделся.
Он стоял на краю болота. По левую руку от него высилось мертвое дерево;
три отходящих от заросшего мхом ствола ветви составляли трехгранную клетку, перевитую лозой. В клетке Белоцвет разглядел что-то живое, двигающееся,
льющееся тугими кольцами, перетекающее петлями и завитками; в мутной
темноте блеснула сначала одна, потом многие пары глаз, и послышалось тихое,
почти нежное шипение.
-Не смотри на них! – Шеш метнулся по руке Белоцвета вверх, зашипел ему
прямо на ухо. – Уходи!
-А то что? – Белоцвет действительно не боялся. То ли долгое время общения
с фамилиаром, то ли полная опустошенность избавили его от страха перед хозяйками болота. – Затащат к себе в клетку? Так я уже там.
Он нехотя отошел от дерева и подошел к кромке болота, где земля уступала
воде, да не до конца, и дальше они обе не могли решить, чье здесь место. Моховые кочки, поросшие изжелта-бирюзовыми травами, перемежались окнами
355

коричневой воды, по которым скользили водомерки. По правую руку от Белоцвета шепчущей стеной высились заросли камышей и рогоза. Несмотря на
дневное время, болото затягивала пелена тумана, сквозь нее слабо просвечивали остовы мертвых деревьев. Стояла тишина – не спокойная, наполненная дыханием сотен маленьких жизней, а недобрая, выжидающая, готовая проглотить
любого.
-И куда ты теперь пойдешь? – С отчаянием в голосе спросил Шеш. – Это же
Поганое болото, ты хоть знаешь, кого тут утопить пытались? Это место даже
для нас проклято!
-Мне все равно.
Белоцвет шагнул, ступая на торфяную почву, поросшую белесыми хвощами;
она спружинила под его ногой, сморщилась как губка, выплюнув пахнущую
илом воду. Белоцвет шел, не глядя ни под ноги, ни вперед, пока очередная моховая кочка не провалилась под ним с глухим всплеском. Потеряв опору, он
упал на бок, рука сразу же по плечо ушла в трясину, одну ногу затянуло выше
колена, другая соскользнула в озерцо, распугав водяных жуков, а потом и ее
потянуло вниз. Пытаясь встать, юноша преуспел разве что в том, что свободной
рукой вырвал с корнем несколько пучков травы, оставившей на его ладони ярко-оранжевые полосы и капли. Осознав, что каждое движение только глубже
погружает его в трясину, Белоцвет замер, судорожно переводя дыхание.
Неожиданно он почувствовал движение вязкого слоя у себя под ногами, будто кто-то проскользнул мимо, задев его щиколотки гладким холодным боком. А
затем что-то с силой толкнуло его в сторону и вверх, выпихивая из болота. Он
даже не успел удивиться, как оказался лежащим поверх взбаламученной воды и
рваных ошметков мха, а под этим было что-то похожее на плот из гибких бревен, скользкий, ходящий ходуном, но держащий тело юноши на поверхности.
Белоцвет сел, отдышался, стер с лица грязь как смог и встал. Шеш все это
время преспокойно плавал вокруг; когда же юноша встал, он скользнул по его
ноге вверх и вновь устроился на запястье. Сразу же после того, как Белоцвет
встал, позади него раздался гулкий, утробный звук, неоднократно повторенный
будто эхом. Обернувшись, юноша увидел, что из трясины одно за другим поднимаются стволы невесть когда погрузившихся на самое дно деревьев, черные,
лоснящиеся, - и выстраиваются в цепочку, ведущую к берегу. Ему указывали
дорогу к спасению, разве что за руку не вели.
Однако Белоцвет равнодушно повернулся к спасению спиной и, не раздумывая, шагнул на плавающие в тине вырванные корни; те мгновенно расползлись
в стороны, будто растревоженные черви, но нога Белоцвета погрузилась в воду
разве что по щиколотку – и остановилась. Следующий шаг он сделал в том же
направлении и столь же удачно. Белоцвет чувствовал, что прямо под ним пере356

двигается нечто живое, и это оно поддерживает его на поверхности. Юноша
шел медленно, перепачканные тиной волосы отвратительно пахли, мокрая
насквозь, грязная одежда липла к телу, ладонь, окрашенная оранжевым травяным соком, горела огнем, кожа на ней покрылась пузырями. Дорога оказалась
не из близких и не из приятных, но Белоцвет не собирался уступать ей ни шага.
Впереди блеснула полоска воды. Белоцвет остановился. Земля, после долгого
спора, решила уступить место воде. За водяной прогалиной переплыть которую
было уже несложно, темнел островок, поросший ивами, черной ольхой и топяной осокой. Выбираясь на берег, Белоцвет уже ни о чем не думал; с него ручьями стекала грязная вода, он замерз и устал до полуобморочной дрожи, но
упрямо зашагал вглубь островка.
Она ждала его, сидя в корнях вывороченного из земли дерева как в причудливом кресле, окруженном зарослями кукушкиного льна. У нее было узкое лицо, на котором жили только прикрытые тяжелыми веками змеиные глаза, она
была невероятно худа, и кожа ее слишком походила на чешую – но белоснежные волосы принцессы Вереск падали сияющей волной на ее плечи и ледяными
реками растекались по зеленому мху.
-Мама.
Белоцвет медленно подошел, опустился рядом и положил голову ей на колени, будто на плаху. Мгновение спустя на его затылок легла легкая рука и погладила мокрые, слипшиеся волосы, а вторая рука обняла его. Сухие, горячие
губы прикоснулись к виску Белоцвета.
Никогда в жизни он так не плакал. Он вообще не плакал, если разобраться.
Не было у него такой привычки. Но сейчас, оказавшись рядом с той, о которой
прежде и думать не смел, обобранный и обманутый, измученный и уставший,
он просто плакал. Как ребенок, принесший матери все свои горести, чтобы она
забрала их, унесла за моря и горы, и там и оставила. Слезы, поначалу вскипевшие в его глазах, теперь лились дождем, унося боль и забирая остатки сил. Стоя
на коленях у ног матери, Белоцвет уснул.

Риго Мираваль получил свое имя в честь весьма почитаемого в семье предка,
имевшего прозвище Ворон, полученное за сходство с этой птицей, поскольку
был носат, черноволос и умен. Его потомок счел нужным вырасти полной противоположностью уважаемого прародителя: этот Риго был веселым и легкомысленным, нисколько не заботился о чести рода и его благосостоянии, сорил
деньгами, влюблялся по десять раз на неделе, и был так красив, что одного
взгляда на него хватало, чтобы простить ему все грехи. В его золотых волосах
357

горели солнечные искры, жаркие карие глаза сияли неистребимым жизнелюбием, а брови если и хмурились, то только не всерьез.
В Серебряные Ключи Риго Мираваль наезжал редко, слишком далеки они
были от города. Но если судьбе угодно привести тебя из полного соблазнов
Эригона в скучное родовое поместье – особенно если ты помог ей, поучаствовав в дуэли, а также пару раз запустив руку по локоть в семейную казну, а еще
позволив городской страже поймать себя вылезающим из окон весьма высокопоставленной и вдобавок замужней дамы (эти хамы приняли тебя за вора и
пришлось доказывать им обратное с оружием в руках) – то уж она приведет тебя туда на самом строгом поводке, выразительно похлопывая хлыстом по сапогу. Так вот Риго и оказался в Серебряных Ключах, посреди лесов, полей и болот, а в качестве развлечений ему оставили только принадлежности для рисования, старую лютню и охотничий лук; прапрапрадедова библиотека кого
угодно напугала бы своей обширностью; оставленные матерью слуги были немолоды и угрюмы.
Подавленный такой жестокостью, Риго первое время проводил в своих покоях, развлекаясь тем, что рисовал на стенах всяческие непристойности, горланил
песни, валялся в постели, напивался и играл пустыми бутылками в кегли. Через
пару недель это занятие ему прискучило, он умылся, переодел замызганную
одежду и отправился гулять. Старый сад, окружавший дом, был все еще хорош,
хотя прежнее его великолепие уже померкло. Но Риго весь долгий августовский день бродил по его дорожкам, подолгу останавливаясь и рассматривая
творение Арчеша-садовника. На следующее утро он велел оседлать коня и
уехал, прихватив с собой только альбом с угольными карандашами и флягу вина. Вернулся он к вечеру, а поутру вновь отправился неизвестно куда.
Если бы кто-то позволил себе заглянуть в его наброски, то он увидел бы, что
поначалу Риго рисовал луговые травы позднего лета, их выцветшие, легкие соцветия, потом в его альбоме появились лесные поляны, овраги и ручьи, а затем
стала повторяться одна и та же сцена – заросли кукушкиного льна, поваленное
дерево и греющаяся на нем змея.
Риго удалось передать звонкую сухость увенчанных коробочкой-слезой стебельков, поднимающихся из мягкой зеленой поросли, бархатистую поверхность
поросшего мхом ствола, изящные изгибы змеиного тела, солнечный свет, гаснущий и вспыхивающий на переливах серо-серебряной чешуи. На последнем
наброске обычно спящая змея открыла глаза и смотрела прямо на художника, а
он, судя по всему, не спешил испугаться, а продолжал рисовать ее. Он не испугался и тогда, когда на месте змеи оказалась девушка.
Они приняли свою любовь с изначальным осознанием ее невозможности; и
не раз один говорил: «Мы не сможем быть вместе», а второй отвечал: «Да, но
358

разве это хоть что-то значит?» И пока отведенное им время не закончилось, Вереск, принцесса хогменов, и Риго Мираваль, потомок старинного эригонского
рода, были счастливы.
Когда пришел октябрь, за Риго приехали. Семья предъявила на него свои
права, как это случалось со многими Миравалями до него, и случится с теми,
кто придет после. И он уехал, оставив на памятном месте свое кольцо, надев его
на стебелек кукушкиного льна.
Посреди небывало дождливого июня следующего года Риго возвращался домой из Суртона на торговом судне, принадлежащем семье его жены. Ночью он
стоял на носу корабля, смотрел, как деревянная фигура на форштевне мерно
покачивается в такт волнам и думал, а не продешевил ли он с шелком и не стоит ли шагнуть за борт, избавившись от необходимости отвечать на этот вопрос.
Раздавшийся со стороны моря смех несколько отвлек его от праздных мыслей.
Риго подошел вплотную к борту и до боли в глазах вгляделся в мягкую тьму,
где вода и небо обнимали друг друга.
-Риго Мираваль! – Смех прозвучал совсем рядом, и до лица Риго долетели
капли морской воды. – Спустись к воде!
Не раздумывая, Риго привязал к мачте первый попавшийся под руку канат,
перебросил его за борт, и спустился вниз, где тихо дышало море. Там его ожидала морская дева, лениво плававшая кругами.
-Госпожа Вереск приказала передать тебе это.
В протянутую руку Риго легла тяжелая раковина, раскрытая, истекающая соленой влагой. Морская дева, отдав ее, тут же ушла в глубину и исчезла, оставив
слабо светящийся след. Риго сунул раковину за пазуху и принялся подниматься. На палубе он вынул раковину и раскрыл ее створки: внутри, на мягких розовых складках плоти моллюска лежала жемчужина, белоснежная, сияющая своим собственным светом. Риго немного подумал, посчитал в уме и сел прямо на
палубу, поскольку ноги отказались его держать. На лице его расцветала улыбка,
неуверенная и торжествующая.
Прошло несколько месяцев. Холодный, ветреный ноябрь выметал остатки
летнего великолепия; Риго, отправленный отцом на очередные переговоры, собирался в дорогу. Придя поутру в конюшню, он не особо удивился тому, что
грива его любимого коня заплетена в десятки косичек, а на конце одной из них
покачивается его кольцо. Потрепав коня по шее, Риго сам оседлал его, накинул
на плечи тяжелый, грубый плащ, висевший на перегородке, и покинул дом, не
сказав никому ни слова. Через два дня он стоял на пороге Серебряных Ключей,
перепугав слуг своим видом. Только и успев, что сменить насквозь мокрую
одежду и выпить горячего вина, Риго взял из конюшни лошадь и отправился в
359

сторону соснового бора, за которым пряталось не слишком любимое в здешних
местах болото.
-Я знала, что ты придешь.
Она ждала его на самой кромке земли, поросшей пожухлой, выцветшей травой, держа на руках ребенка, укутанного в меховые покрывала. Вереск слабо
улыбалась, у ее ног сидел хогмен, прячущий лицо в моховой бороде, растущей
от самых бровей; его руки с огромными ладонями покоились на голых коленях.
Риго спешился, подошел к Вереск и обнял ее, ни о чем не спрашивая. Ребенок спал, его личико белело в меховой глубине как жемчужина.
-Что я должен сделать?
-Я надеялась, что здесь он не найдет его. – Вереск не выдержала и вздрогнула. – Мой отец, король хогменов. Он хочет забрать нашего ребенка. Этого нельзя допустить. Пусть он хотя бы вырастет у людей.
-Я был бы счастлив забрать его. Но вряд ли смогу защитить его от того, кто
сильней даже тебя. – Риго погладил Вереск по бледной щеке, стирая слезы. –
Так что я должен сделать?
-Я могу отправить вас, - Вереск кивнула на сидящего рядом с ней хогмена, по нашим окольным тропам. Он поможет тебе их пройти, а ты защитишь нашего сына. Ты должен знать… Мой отец беспощаден к тем, кто встает у него на
пути.
-Иначе он не был бы королем. – Риго заглянул в сверток, пытаясь разглядеть
лицо младенца. – Я так счастлив, моя змейка, даже самому не верится. Не
плачь, милая. Людям все равно не суждена долгая жизнь. Но у меня из оружия
только кинжал…
Сидящий на земле хогмен завел руку за спину и вытянул оттуда легкий эльфийский меч, выкованный, судя по рукояти, лет сто назад.
-Болото хранит все. – И он протянул меч человеку.
-Я задержу отца и его свору сколько смогу. Поторопитесь. – Вереск склонилась над сыном, поцеловала его, отчего младенец завозился в своем мягком коконе, и протянула его мужчине. – Твой сын. Я не давала ему имени, хотела,
чтобы это сделал ты.
-Я… - Риго принял на руки легкий теплый сверток, и они заметно дрогнули.
– Я назову его Амадей. На старом эригонском наречии это означает…
-Любимый, - договорил за него рукастый хогмен. – Хорошее имя, человек.
Идем. Конь тебе не понадобится.
Риго, прижимая ребенка к груди, свободной рукой обнял Вереск, поцеловал и
бросился вслед торопливо шагающему хогмену.
360

Они успели пройти вглубь болота, когда до слуха Риго донесся отрывистый
собачий лай; хогмен схватил его за руку, дернул в сторону и они обрушились в
водное окно, поросшее мелкой ряской. Следующий шаг человек, поддерживаемый хогменом, сделал уже на лесной тропе, идущей по дну глубокого оврага.
Несколько часов большерукий вел Риго окольными тропами народа холмов,
петляя и путая след. Они спускались в пещеры, шагали в горько-соленую стоячую воду пустынных озер, обходили по кругу одиноко стоящие деревья и каждый раз, когда им казалось, что погоня отстала и можно остановиться, лай Дикой Охоты раздавался у них за спиной.
-Время пришло. Я остаюсь, а ты уходишь. – Риго положил руку на плечо хогмена, поросшее плоскими древесными грибами, и заглянул вглубь глаз, похожих на воткнутые в мох желуди. – Тебе ведомо, где спрятать моего сына?
-Моя воля, он давно бы там был. Есть одна колдунья, она сильная и страх как
не любит наше племя. К ней никто из хогменов не сунется. К тому же она умна
и найдет, что с ним делать.
Риго слегка прижал к себе крепко спящего ребенка и протянул его своему
спутнику. Помедлив секунду, он снял с шеи цепочку, на которой покачивалась
белоснежная жемчужина, и надел ее на шею хогмена.
-Отдай это моей Вереск.
И Риго отвернулся, вытягивая из-за пояса меч и оглядывая место, где придется встретить Дикую Охоту. Это был высокий, обрывистый берег лесного озера,
окруженного соснами. Мертвую тишину разорвал злобный вой, и из-за стволов
стали появляться псы королевской своры. Риго вздохнул, взвешивая в правой
руке легкий меч, в левой сжимая кинжал.
-Я знаю тебя, Риго Мираваль. – Король Остролист вышел из распавшегося на
тысячи иголок куста можжевельника. – Ты веселый бездельник, любишь
немудреные радости. Что тебе в этом ребенке? Уйди с моей дороги, и я позволю тебе дышать.
-Да, я Риго Мираваль. – Согласно кивнул человек. – А Миравали никогда не
упускали случая обзавестись наследником, - и он, неожиданно даже для себя
самого, засмеялся. – Я не уступлю тебе своего будущего, мертвец.
Не отвечая, Остролист махнул рукой, и его псы бросились вперед.
Риго защищался отчаянно; три гончих лежали у его ног, один пес – серый,
огромный – с визгом отползал в сторону, волоча почти отрубленную заднюю
лапу. Но перед королем страны-под-холмами человеку было не устоять. Их
схватка была недолгой, и вскоре Остролист опустил свой меч, с которого капала красная кровь, и несколько минут безучастно смотрел на павшего. Риго лежал ничком, его золотые волосы, рассыпавшиеся по черной осенней земле,
будто нежданный и щедрый дар, сияли в свете заходящего солнца.
361

-Цикута, - позвал король, - собирай свору и домой. Я знаю, где растет ребенок моей Первоцвет, довольно и этого. Мне прискучила погоня.
Проходя мимо раненого пса, тщетно пытающегося встать, Остролист даже не
посмотрел в его сторону.
Вскоре берег опустел. Ветер, до сих пор молчавший, вновь завел свои бесконечные разговоры с деревьями, какая-то лесная зверушка выбежала со склона,
наткнулась на Риго и испуганно метнулась в сторону.
Серый пес, собрав остатки сил, встал и потащился на трех лапах, время от
времени поскуливая от невыносимой боли, в сторону убитого. Остановившись,
он лизнул его остывшую руку, а потом так же медленно побрел вниз, к озеру.
Несколько раз он падал, но все же добрался до цели и почти заполз в воду,
оставляя за собой мутный, бурый след.
Идя по ясно видному ему следу, пес пробирался по окольным тропам, пока
не оказался у последнего выхода, которым воспользовался рукастый хогмен.
Это был огромный, разросшийся куст боярышника, и его ветки изрядно искололи и без того израненного пса. Он прополз несколько метров и обмяк, дрожа
от боли и бессилия.
-Смотрите, кто к нам пожаловал. – Раздался над ним старый, хриплый женский голос, и грубый башмак пнул пса в бок, а потом, поддев голову, заставил
смотреть вверх. – Зачем пришел?
-Защищать. – На последнем издыхании выговорил пес, роняя бурую слюну. –
Служить.
Старуха замолчала и ушла в темноту. Через некоторое время она вернулась и
опустилась на колени рядом с псом.
-Вытрави скверну. – И она вылила псу в пасть содержимое небольшой бутылки. – Выживи. Потом найдешь его и послужишь. А пока сгинь с глаз моих
долой.
И она ушла, на этот раз насовсем. Пес полежал, выжидая, пока старухино
снадобье перестанет жечь огнем его внутренности, не дождался и пополз в сторону леса.
А старуха вернулась в свою хижину, где в деревянной колыбели, под присмотром рукастого хогмена, лежал младенец пяти месяцев от роду, заботливо
прикрыла дверь и подбросила хворост в очаг.
- Можешь не трястись, больше никто за тобой не шел. К тому же я позаботилась, чтобы к утру выпал снег; если ты и наследил, он все сотрет.
-Я в тебе не сомневался. – Хогмен неловко поправил на ребенке одеялко. –
Он не обычный…
-Сама вижу. – Перебила его ведьма. – Да и с чего ему быть обычным, сам посуди? Мать – змеиная принцесса, отец тоже с невесть какой кровью в жилах…
362

подумать только, потомок Риго Ворона! У которого, кроме сына от одной танцовщицы, больше детей и не было, насколько я помню, - и она довольно захихикала, грея руки над огнем. – Ну и дела!
-Он белый, как снег. – Вздохнул хогмен. – Он мог стать нашей надеждой.
-Его мать решила, что он станет человеком. – Ведьма указала хогмену на
дверь. – Ночуй там. Тебе все равно, а я привыкла жить одна. Пару дней перебьешься в моих лесах, а потом проваливай.
Когда хогмен ушел, старуха села за стол, налила себе в кружку горячей воды,
плеснула в нее крепкой травяной настойки и, отхлебнув сразу половину, задумалась, на кого из горожанок, чтобы победнее и погрязнее, наслать гнилую лихорадку, чтобы в уплату за выздоровление ее муженек согласился принять в
свою семью ее подкидыша. О том, что самое ценное лучше прятать внизу и в
грязи, знали не только в королевской семье Бреттиноро.
На следующий день жена старьевщика отправилась на рынок Шэлота разжиться, чем подешевле. Она нашла целую кучу выброшенных земляных груш и
принялась копаться в них, отбирая те, что еще не совсем сгнили. Спеша успеть,
пока не набежали другие охотники до дармовой еды, она не глядя запускала руки по локоть в пахнущую плесенью груду осклизлых коричневых клубней и
была сильно, до крови укушена крысой. Через день женщина слегла, не скрывая своего намерения помереть, а ее муж Сепий отправился за помощью к
ведьме, живущей неподалеку от города.

Амадей проснулся.
Он помнил все, что привиделось ему во сне. Теперь он знал своих отца и
мать, и видел свою жизнь совсем по-другому.
Юноша открыл глаза: перед ним свешивался полог из сухих, плотных прядей
лишайника, сохраняющих тепло в его убежище. Он лежал на постели из трав,
покрытой меховыми покрывалами, и был укутан в меховое же одеяло. Одежды
на нем не было, она лежала в ногах, чистая и сухая. Амадей приподнялся и увидел, что на его шее висит белоснежная жемчужина, которой раньше не было.
Он знал, откуда она, и на чьей груди висела прежде.
Одеваясь, он думал, что же теперь ему делать; время Белоцвета прошло, и он
не желал возвращения этой своей половины. Откинув полог, Амадей вышел на
свет.
-Матушка. – Юноша подошел к ней, сидящей на моховом возвышении, поклонился, потом взял ее руку, поцеловал и прижал к своей щеке.
363

-Амадей. – Ее голос был тихим и шелестящим, будто осенний лист разговаривал с ветром. Она указала ему на место рядом с собой, и он сел, так и не отпуская ее руки.
-Я могу остаться здесь?
-Нет. – И Вереск покачала головой. – Сейчас, когда верховодит твоя человеческая половина, это опасно только для тебя. Когда вновь возобладает хогменская кровь, это будет опасно для многих. Ты станешь подобен мне, и уже не в
одиночестве буду прогуливаться я по земле.
-Что же мне делать? – Растерянно спросил Амадей, держась за материнскую
руку.
-На этот раз тебе не оставили даже иллюзии выбора, - печально усмехнулась
Вереск. – Вернешься к Остролисту – он заставит тебя забыть о том, что ты когда-то был человеком. Возможно, даже оставит при себе, ты ему понравился.
Но если ты хочешь сохранить в себе человеческое, то лучше тебе выбрать другое место.
-Например, мой сад.
Из-за спины Амадея вышла госпожа цветов. Он с изумлением заметил, что на
этот раз она была без своей цветочной шапочки, и поневоле отвел взгляд от ее
лица.
-Не бойся. Здесь все пропитано таким ядом, что мой по сравнению с ним как
сон перед смертью. Это единственное место, где я могу открыть глаза.
Она остановилась рядом, то ли не решаясь присесть, то ли выжидая.
-Я знаю, ты хочешь остаться. Но должен уйти, как это всегда случается, когда судьба сводит человека и хогмена. – Вереск первой разжала пальцы и выпустила руку сына. – Прощай.
Амадей встал, поклонился матери, но слов прощания выговорить не смог. В
молчании проследовал он за госпожой цветов.
Сад, куда она привела его, прятался в дальнем закоулке страны-под-холмами.
Казалось, он был невелик, но в глубине его таилось намного больше, чем представлялось снаружи. Амадей шел следом за его хозяйкой, рассматривая растения, которым эта земля была отдана в безраздельное владение. Он узнавал
пышные соцветия болиголова - они покачивались на высоте его плеч, распространяя тяжелый, душный аромат, ниже пестрые змеецветы выставляли тычинки будто раздвоенные языки из каждого продолговатого цветка, рядом с ними в
густой листве поблескивали гроздья черных ягод сорочьего винограда.
Все травы, цветы, кустарники и даже деревья, заботливо подобранные и выпестованные госпожой цветов, были ядовиты; одни сильнее – как высаженные
отдельно суртонские чернолистники, другие слабее – как обычная рута. Но
364

наибольшей любовью здесь была отмечена наперстянка. Ее было так много, и
таких необычных цветов, что Амадей не мог не восхититься.
-Присядь.
Госпожа цветов остановилась возле невысокого всхолмья, поросшего травой
и окруженного морем цветущей наперстянки, - будто кит выставил зеленую
спину среди пурпурно-розовых вод. Амадей сел, вытянув ноги, опираясь локтями о теплую траву. Госпожа цветов медленно ходила вокруг него, собирая
наперстянку, подолгу выбирая каждый цветок. Она негромко напевала, и Амадей узнал мотив – это была старинная баллада о горной троллихе, полюбившей
человека.
-Взгляни на меня, мой рыцарь прекрасный,
Я по тебе тоскую всечасно,
Скитаюсь в печали средь гор и полей,
И сердце мое во власти твоей.
Госпожа цветов осмотрела уже наполовину сплетенный венок, сорвала наперстянку кроваво-красного цвета и продолжила петь.
Взгляни, я богата и древен мой род,
Я дочь короля, что в подземье живет,
К несметным сокровищам знаю пути,
Все будет твоим – только не уходи!
Амадей знал, что припев придется спеть ему, ибо его слова, грубые и нескладные, принадлежали человеку, неспособному ни оценить предложенного
ему счастья, ни даже сложить мелодичного стиха; и он спел:
-Прочь от меня, безобразная нелюдь,
Коварная, скользкая, что твоя наледь,
С кровью зеленой и сердцем из камня –
Такую, как ты, человек не полюбит.
Госпожа цветов поднялась к Амадею и, оказавшись у него за спиной, тихо
надела ему на голову венок из алых, пурпурных, синих цветов наперстянки; на
белоснежных волосах они сияли как драгоценные камни.
Пусть сердце из камня и кровь зелена –
Мой рыцарь, в тебя я навек влюблена…
365

Госпожа цветов села рядом, положив руку на плечо Амадея.
-Ты – моя драгоценная тайна. Я вырастила этот сад для тебя. Твоя человеческая половина уснет здесь, и не будет страдать. Но и не исчезнет, как бы ни хотел этого наш король. Я не хочу терять Амадея, потому что какая тогда радость
в Белоцвете?
Она все еще не надела своей цветочной шапочки, но на глазах ее была легкая повязка из сверкающей серебристо-голубой ткани. «Морской шелк, вспомнилось Амадею, - он не горит… значит, и ее взгляд тоже может выдержать». Госпожа цветов смотрела на него и улыбалась. Он чувствовал, что засыпает; не крепким сном усталости, а мягким, вкрадчивым, начарованным сном, в
котором мешаются мысли и воспоминания, и который так сладок, что человеку
обязательно захочется его продлить.

366

Глава тринадцатая, в которой осмеливаются требовать своё
Когда шаги ушедших стихли, Филлис открыла глаза. Такое было слишком
даже для нее, поэтому пришлось срочно сесть на порог – все лучше, чем падать
в траву. Очень долго она просто сидела, глядя перед собой и ничего не видя;
потом встала, тщательно отряхнула платье и пошла в сторону дома. Она помнила, что человек с огненными волосами и королевской фамилией был добр к
ней, а его немая спутница понимала все намного лучше говорящих. Возможно,
они позволят ей остаться в доме еще ненадолго, пока она не соберется с силами, чтобы забрать свое приданое и уехать, куда глаза глядят.
Филлис наткнулась на Рейнара на одной из садовых дорожек, он прогуливался вместе с Дакини. Увидев ее, он остановился и собрался было заговорить, но,
присмотревшись, изменился в лице.
-Филлис, что случилось?
Филлис подняла глаза от земли и посмотрела на него, потом перевела взгляд
на Дакини.
-Она забрала его. Пришла и забрала.
-Кто она? – Рейнар подошел к девушке, его подруга сняла с себя тонкую
шерстяную накидку и набросила на дрожащие плечи Филлис.
-Я не знаю. – Девушка растерянно улыбнулась. – На ней такая шапочка была,
как цветок наперстянки, почти все лицо закрыто. И она так говорила с ним, - ее
рот искривился, предвещая скорые слезы, - как будто они вместе... но он не хотел уходить с ней!
-Не хотел, но ушел. – Рейнар огляделся по сторонам – ему не хотелось продолжать этот разговор в саду, слишком хорошо он знал историю своей семьи. –
Вот что. Пойдемте в дом. Вам надо согреться и успокоиться, насколько это
возможно. Дакини поможет вам, а все остальное потом.
Они отвели ее в дом, где Рейнар передал уже плачущую девушку в руки Дакини, а сам нашел хозяина и успел о многом поговорить с ним. Потом они сидели за одном столом, умытая и переодетая Филлис слушала Рейнара.
-Ты так мало знаешь о нем, что не знаю, с чего начинать, и начинать ли. В
конце концов, у вас своя история. И ты твердо намерена вернуть его, так ведь?
-Да. – Принцесса выглядела куда лучше прежнего; вся ее растерянность улетучилась, от испуга не осталось и следа. Это была дочь своего отца, кровь от
крови королей Арзахеля, которые если и уступали свое, то лишь затем, чтобы
потом забрать вдвое больше. – Он ушел только потому, что испугался за меня.
Его заставили.
367

-Он уходит в страну-под-холмами второй раз, и опять не по своей воле. Это
считается страшной тайной, но вам можно знать: впервые он спустился туда
весной вместо нашего принца.
-Зачем?
-Да я и сам толком не знаю, - смутился Рейнар. – Я никогда не интересовался
хогменами и их обычаями. Пришли за принцем, а забрали его.
-Значит, именно он и был им нужен. – Филлис поставила на стол опустевший
бокал. – В Арзахеле их называют детьми старых богов. Хогмены – это северное
их именование, а теперь еще и ваше. Моя старшая сестра многое знала о них;
они раздражали ее, поэтому она уделила им немало внимания. Мне кое-что перепало от ее знаний. Немного, но достаточно, чтобы понять – они всегда получают именно то, зачем приходят.
-Мы не искали его. – Сказал Рейнар, отводя глаза. – Было сказано, что он
вернется сам или не вернется вовсе, потому что среди нас нет никого, кто мог
бы одолеть хогменов в споре за человека.
-Теперь есть. – Принцесса не шутила. – И скажите мне, как его звали, когда
он был только человеком?
-Амадей. – Помолчав, ответил Рейнар. – Его звали Амадей.
-Это имя нравится мне больше. – Филлис слабо улыбнулась. – Я вернусь во
дворец, заберу свое, и мы отправимся на ваш остров. Пусть тот, кто сказал вам
о том, как должен вернуться Амадей, даст мне совет.
Свою сестру Филлис застала в ее покоях: Малена, позабыв обо всем на свете,
расставляла новую мебель в кукольном доме. Ничто в этой красивой и яркой
девочке не напоминало той ночной, говорящей недетским голосом.
-Уже вернулась? – Спросила Малена, не поворачивая головы. – Подай мне
тот ящик, в нем новый фарфор, старый я поколотила, - и она указала пальчиком
на стоящий в стороне ящик, из которого золотыми ворохами торчала свежая
солома.
Филлис прошла в детскую, взяла ящик и поставила его под руку сестре; кукольная посуда была сделана в виде цветочных бутонов и листьев и вполне
украсила бы даже королевский стол.
-Какая красивая. – Филлис повертела в руках огненно-оранжевую чашку в
виде цветка настурции и осторожно положила ее обратно в солому. – Я пришла
за своим.
Малена повернулась к сестре. С минуту она внимательно смотрела на нее, а
потом медленно подвинулась поближе, заглядывая ей в глаза.
-Ну и как? Оно того стоило? – Янтарные глаза искрились любопытством. –
Не жалеешь?
368

-Вообще-то я рассчитывала, что это продлится дольше, чем один день. - Призналась старшая сестра, расправляя шелковые ленты в волосах младшей. – Но
нет, я не жалею.
-Собираешься вернуть его? – Малена понимающе кивнула головой, рассыпая
по плечам бронзовые локоны. – И правильно. Он тут из кожи вон лез, чтобы
наш отец прекратил заигрывать со смертью. Теперь твоя очередь. Вот только…
-Что?
-Он-то не слишком рисковал, сама понимаешь – для него это было развлечением. А вот тебе в его королевство опасно нос совать, можно и не вернуться.
-А ты, как я посмотрю, много знаешь для малявки, - Филлис, неожиданно для
сестры, обняла ее, притянула к себе и принялась качать как маленькую. – Что
поделать, сестренка, - и она поцеловала девочку в теплую макушку, - придется
рискнуть.
Малена выглянула из растрепанных кудрей, сдула один особо назойливый
локон с носа и вздохнула.
-А я тебя и не отговариваю. Я подарила тебе свободу от короны и всего, что к
ней прилагается, и была бы разочарована, если бы ты потратила ее на спокойную жизнь. Тоска, да и только. – Малена фыркнула, поудобнее устраиваясь на
коленях у сестры.
-Вот и я так подумала. – Филлис потянулась и достала из ящика нежнорозовый чайник, похожий на еще не совсем распустившийся цветок пиона. –
Все эти побрякушки интересны, только пока ты в них играешь. Я уеду так скоро, как смогу.
-Разумно. – Малена взяла куклу, одетую как придворная дама, и принялась
немилосердно выкручивать ей руки. – Что возьмешь с собой?
-Крапивника. И бессрочный аккредитив банкирского дома Квиати. Корабль
брать не буду, слишком много с ним хлопот.
-Отправляешься налегке, - засмеялась Малена. – А что насчет драгоценностей? Отправить под охраной к тем же Квиати? Не будешь же ты их с собой
таскать.
-Пожалуй. – Согласилась Филлис. – Вот и все. Мне пора, Малена. Веди себя
хорошо, - и она против воли засмеялась, так нелепо прозвучало это пожелание.
– Не разнеси королевство раньше времени.
Они обнялись, Филлис встала и направилась к дверям, а Малена продолжила
разбирать свои новые игрушки.
Корабль, зафрахтованный Рейнаром Бреттиноро, в чьем сопровождении появились двое новых людей, отплывал ранним утром; это был ничем не примечательный галеон, тем не менее, охраняемый основательнее иных торговых су369

дов. Филлис долго стояла на корме, глядя, как уменьшаются, тают очертания
городских стен, гаснет шум гавани, и вся ее прежняя жизнь утекает, не оставляя
по себе ни сожаления, ни печали.
Плавание оказалось благоприятным; им посчастливилось миновать полосу
штормов и не встретить врагов, чьи силы превосходили бы их собственные.
Рейнар быстро подружился с Крапивником; эти двое целые дни напролет то резались в самую вульгарную и азартную из арзахельских карточных игр, то распевали песни, то попросту пили, чтобы скоротать время. Впрочем, в перерывах
они читали и сочиняли стихи. Дакини и Филлис, как ни странно, не скучали.
Немая девушка учила принцессу танцевать и просто проводить время, не заполняя его ничем осмысленным.
К середине осени корабль вошел в гавань Аль-Джелы, откуда за пару недель
путники добрались до Трискелиона. Вопреки всем просьбам Филлис приняли
со всеми почестями в королевском дворце, после чего, к счастью, оставили в
покое, не мешая ей исполнить то, зачем она приехала.
В один из осенних вечеров, когда ветер и дождь начинают спорить, кто главнее, Филлис встретилась с тем человеком, который мог не то, чтобы помочь ей
– скорее посоветовать, как сделать свою смерть замысловатой и приблизить ее
до срока. Арколь выслушал принцессу, не задавая вопросов, после чего принялся рассказывать о том, что она желала узнать.

…Когда приходит самая долгая ночь в году, король страны-под-холмами
принимает от своих подданных Прощальный Поклон; в случае Остролиста этот
обряд несколько утратил свой смысл, однако отменять его никто не стал, поскольку для хогменов даже бессмертие может оказаться конечным. Короли,
правившие до Остролиста, умирали именно в ночь Прощального Поклона, и
хогмены, проходившие вереницей в лощине меж двумя холмами, отдавали дань
уважения, которая могла обернуться погребальными почестями. Еще живой король восседал на троне из камня и дерева, зная, что завтра он может стать туманом, плывущим над холодными лесами.
Остролист сумел договориться со своей смертью: умерев до срока, став живым мертвецом. Но Прощальный Поклон он принимал по-прежнему, следуя
традиции, уходящей в незапамятные времена. Согласно ей хогмены, выходящие из одного холма, проходили по тропе, ведущей мимо трона, останавливались, низко кланялись своему королю и следовали дальше, уходя в противоположный холм. Не явиться на Прощальный Поклон означало выразить открытое
неповиновение и ничем хорошим не заканчивалось, поэтому никто из хогменов
этим обрядом не пренебрегал. Король же, в свою очередь, не пренебрегал
370

просьбами, обращенными к нему в эту ночь; просящим же мог быть кто угодно.
И еще одна маленькая деталь: этот ритуал хогмены всегда проводят в верхнем
мире. Всегда.
-Я уверен, что госпожа цветов явится на Прощальный Поклон не одна. - Арколь внимательно смотрел на принцессу. – Она приведет Амадея с собой, как
лучший из трофеев, как напоминание Остролисту о том, что когда прервется
его бессмертие, именно его она посадит на трон страны-под-холмами. И когда
она будет ликовать, кланяясь при этом так низко, что волосы ее будут мести
землю, ты сможешь потребовать вернуть тебе Амадея.
-И этого будет достаточно? – Филлис недоверчиво прищурилась на огонь.
-Если бы. – Арколь вздохнул. – Как только ты обнаружишь себя, я не дам за
твою жизнь и медного грошика. Все будет зависеть от того, насколько ты будешь любопытна Остролисту, и насколько рассердит его госпожа цветов. Ты
должна будешь выйти из укрытия в лунный свет и прямо сказать, чего ты хочешь и почему требуешь этого. А дальше тебя либо убьют на месте, либо утащат в подземье, и ты будешь вечной и нелюбимой пленницей, либо Остролист
проявит благосклонность и соизволит назначить условия, на которых ты получишь то, чего потребовала. Что это будут за условия – я не знаю.
-Что ж, вполне справедливо. – Филлис все так же неотрывно смотрела на угасающее пламя. – Ты поможешь мне найти такое укрытие, где я смогу дождаться
появления хогменов?
-Да. Но больше я ничего не могу для тебя сделать. Как только ты обнаружишь себя – никакие амулеты или заклинания тебя не защитят, слишком близко ты подойдешь к королю. И ты забыла еще об одном – нужно найти то самое
место, это ведь не обычный овраг в одайнском лесу.
-Что я должна сделать, чтобы найти его? – Филлис вопросительно посмотрела на Арколя. – Прошла уже половина осени, но я успею.
-Это вряд ли, - невесело засмеялся Арколь. – Но не печалься. Я знаю, кто
может помочь. Дамиано, выходи, мой друг. Будет тебе прятаться.
Филлис обернулась – портьеры за ее спиной колыхнулись, очертания гибкого, увертливого тела промелькнули в тяжелых складках, и из бархатного укрытия появилась крыса значительно крупнее тех, что принцессе довелось видеть
на корабле. Значительно крупнее. Настолько, что Филлис потеряла дар речи и
смолчала даже тогда, когда крыса после ряда не слишком приятных метаморфоз приобрела вполне человеческий облик королевского портного, франтоватого толстячка в золотистом кудрявом парике.

371

-Ваше высочество, - и Дамиано склонился в изящном поклоне, пряча не
вполне еще человеческую улыбку. – Вы первая на моей памяти юная особа, не
поднимающая крик до небес при виде обычной безобидной зверюшки.
-Это ты о себе? – Арколь указал Дамиано на свободное кресло. – Ни обычным, ни безобидным тебя не назовешь. Дамиано, я предупреждал, что этот день
настанет.
-И тебе снова понадобится ключ. – Дамиано вздохнул. – Я был бы рад сказать, что ты злоупотребляешь своим правом, но не могу, при всем желании. – И
он развел руками, подмигнув все еще молчащей Филлис. – Меня никто так не
жалел как ты, бродяга. Ладно, бери свой ключ.
И он принялся расстегивать пуговицы на камзоле; Дамиано улыбался, но
пальцы его мелко дрожали.
-Не спеши и не пугай Филлис. – Арколь встал, подошел к Дамиано и успокаивающе положил руку ему на плечо. – Не сейчас. Не здесь. И не сам.
Портной схватил руку Арколя и, прежде чем тот успел отнять ее, поцеловал.
После чего наклонил голову, пряча выступившие на глазах слезы.
Филлис, наконец, смогла заговорить.
-Вы объясните мне, что это за ключ и почему Дамиано был крысой?
-Потому что Дамиано и есть крыса, - ответил ей Арколь, снова садясь поближе к огню. – Ты ничего не знаешь о корабельных оборотнях?
-И это как раз столько, сколько юной принцессе нужно знать о нас, - подал
голос портной, наливая себе вина, - равно как и о многом другом.
-Но я хочу знать! – Возмутилась Филлис. – Почему принцесса должна быть
дурочкой?
-Потому что иначе она перестанет быть удобной. – Пожал плечами Арколь. –
Не о том речь, Филлис. Дамиано оборотень…
-Корабельная крыса. – Поправил с нажимом портной. – Я не бегаю по лесам с
воем и не задираю скотину.
-Ну хорошо, как скажешь. – Арколь примирительно махнул рукой. – Но это
не главное его достоинство. Дамиано лучший портной во всем мире. А еще он
прячет ключ от сокровищ.
-И какой нам от этого толк? - Филлис, недоумевая, переводила взгляд с одного собеседника на другого. – Зачем мне какие-то сокровища?
-Сокровищем может быть что угодно, - тихо ответил Дамиано. – Что или кто.
Я прячу ключ от того, что является сокровищем, и всякий раз не знаю, что будет за дверью. Потоки золотых монет, выливающиеся из треснувших сундуков,
груды драгоценностей, блистающие в свете факелов, древние как моя мать манускрипты, переплетенные в саламандровую кожу, - и редко, так редко… люди.
Я помню, как мы вывели одного из них из каменного мешка, и сумеречный свет
372

едва не ослепил его. А было ему всего десять лет, он был похож на росток, тонкий, белый, но до странности сильный. Но бывало и так, что держащий ключ
приходил совсем не туда, куда хотел.
Дамиано замолк, погрузившись в воспоминания.
-Я поняла. – Глаза Филлис потеплели, будто солнце просияло сквозь майскую зелень. – Осталось дождаться самой долгой ночи. И я благодарю вас за то,
что вы не пытались отговорить меня.
-Когда-то, давным-давно, у меня была названая сестра, Амариллис. - Не глядя на собеседников, сказал Арколь. – С ней я научился многому, но главное –
усвоил, что препятствовать любящему сердцу нельзя ни в чем. Оно все равно
возьмет свое, и лучше при этом стоять в сторонке. Так оно безопаснее.
И он усмехнулся своей памяти.
Когда приходит ноябрь, Тринакрия становится похожа на растрепанный, облетевший, смятый венок, плывущий по беспокойному морю. В нем больше
прутьев, чем листьев, цветы его пожухли и осыпались, ветер швыряет его из
стороны в сторону. Утомленная земля просит снега, уставшее небо еле держит
тяжелые тучи. В лесах Тринакрии в это время сумрачно, а поля насквозь продуваются, так что путнику лучше не задерживаться, а проследовать своей дорогой, чтобы как можно скорее увидеть теплые огни в окнах домов. И даже в города ноябрь приносит тоску увядания и желание прикрыть наставшее убожество снегом.
Когда Арколь вошел к Филлис, она сидела у огня, перелистывая страницы
тяжелой книги.
-Не принимай все на веру, - сказал он, подходя ближе. – Людям не понять хогменов. Бесконечные перечисления их обликов и причуд только запутают, а то
и запугают. А тот, кто писал эту книгу, был не на шутку очарован ими, поэтому
еще и приукрашивал. – Его тонкий палец ткнул в страницу с картинкой. - Где
это видано, чтобы у морской девы были глаза как у лани? Они круглые как у
рыбы. И зубы у нее острые. И пахнет она как макрель на рынке в полдень. Но
хвост роскошный, этого не отнять. Филлис, возьми это.
И он протянул ей лежащий на ладони золотой амулет на тонкой цепочке. Девушка взяла его, покрутила в пальцах: его поверхность была покрыта вязью непонятных ей знаков, глубоко врезанных в металл, что сделало амулет похожим
на персиковую косточку.
-Открой, только осторожно. Просто нажми на нижний выступ.
Филлис послушалась, и золотая косточка раскололась у нее в руке: в ней лежала крупная, блестящая красная ягода.
373

-Он сделает тебя незримой для хогменов. Когда ты увидишь Амадея и будешь готова говорить с королем подземья, сними амулет, брось его наземь, а
ягоду съешь. Я принес ее из страны-под-холмами, с Поганого болота. Сейчас
она ядовита, но в ночь Прощального Поклона даст тебе силы. Эти ягоды выросли на крови моей сестры, Амариллис.
Принцесса закрыла амулет и надела его на шею.
-Филлис, я более не повторю этого, но сейчас скажу: ты понимаешь, что можешь никогда не вернуться? Можешь погибнуть?
-Да. – Девушка накрыла золотую косточку ладонью. – Понимаю.
-И это не имеет ни малейшего значения, - закончил за нее Арколь. – Быть по
сему. Завтра ночь Прощального Поклона. Я буду ждать тебя после захода солнца, и передай Крапивнику, что он не сможет пойти с тобой. Такие подвиги совершают в одиночку.
Арколь привел девушку в заброшенную часть дворцового сада. Здешних деревьев садовники не касались, по меньшей мере, лет десять, тропинки сплошь
поросли пучками жесткой травы; сад больше походил на лес, особенно сейчас,
в темноте, пронизанной сырым ветром.
-Осторожно, - Арколь предупредительно вытянул руку перед принцессой, здесь хватает острых веток и обломков, лезущих под ноги. Я не стал брать фонарь, чтобы твои глаза не привыкали к свету огня. Смотри в темноту.
-Там кто-то стоит, - минуту спустя неуверенно сказала Филлис.
-Это Дамиано.
Они подошли ближе, и Филлис увидела, что портной стоит, кутаясь в тяжелый плащ, а рядом с ним она разглядела дверь. Вернее, ворота. Старые, невесть
каким образом сохранившиеся, когда-то они были частью прежней ограды королевского сада. От ограды следов почти не осталось, разве что несколько
столбов с коваными чашами на верхушках все еще стояли, как шеренга призрачных часовых по периметру брошенной части сада. А вот ворота уцелели:
высокие, ажурные, почти не покосившиеся. Выглядели они жутковато, сквозь
ржавые прутья торчали ветки молодой поросли, ядовитый плющ обвивал петли.
-Замочная скважина цела? – Спросил Арколь у крысы.
-Цела. Я расчистил ее, и ты не поверишь – они заперты.
-Филлис, - Арколь повернулся к девушке, - сейчас я возьму у Дамиано ключ
и отдам его тебе. Ты должна открыть им эту дверь и выйти в нее. Ключ оставишь в замке. На тебе нет железа?
Девушка отрицательно покачала головой.
-Хорошо. Ты знаешь, что должна увидеть и зачем идешь. Запасись терпением, госпожа цветов никогда не прибегает поклониться в числе первых. Просто
374

стой в стороне от тропы. Жди. Но когда увидишь Амадея – поторопись. Удачи
тебе, Филлис. Дамиано?
Портной молча распахнул плащ. Рубаха его была расшнурована, и в слабом
свете звезд Филлис сумела разглядеть на его бледной груди очертания массивного ключа, спрятанного прямо под кожей. Она догадалась, как придется доставать этот ключ, и отвернулась.
-Все не так ужасно, ваше высочество, - подал голос Дамиано. – Мой дед, к
примеру, глотал ключ, предварительно привязав его к тонкой бечевке подлиннее. Она свисала у него изо рта, а конец он прятал в нагрудный карман, даже на
фамильном портрете так нарисовали. Моя семья хранит ключ от сокровищ с
давних времен, и половина моих предков рассталась с жизнью, защищая его. А
другая половина неплохо нажилась, продавая право им воспользоваться.
-Да как же вы вообще уцелели? – Поразилась Филлис. – И за меньшее могущество люди готовы наизнанку вывернуть.
-У нас не принято размахивать реликвиями, - пожал плечами Дамиано. –
Опять же, мы не беззубы. Давай, Арколь, не тяни.
Арколь протянул руку и прижал ладонь к груди крысы. Тот зашипел сквозь
зубы, но сдержался; по белой коже из-под пальцев мага потекли тонкие, темные
струйки.
-Все. – Арколь отнял руку, и Филлис не удержалась и бросила быстрый
взгляд на крысу: вопреки ее опасениям, рана на груди была небольшой и неглубокой, маг явно постарался не ранить сильнее, чем неизбежно. – Держи.
Филлис взяла протянутый ей ключ. Как только она почувствовала его тяжесть на своей ладони, страх, который вытягивал из нее силы с того самого
дня, когда Амадей ушел вслед за госпожой цветов, оставил ее. Ей, стоящей перед закрытой дверью с окровавленным ключом в руках, бояться было нечего.
Все, что было до этого часа – было лишь для того, чтобы он наступил, и чтобы
она, Филлис, дочь Вальехо, встретила его достойно.
-Спасибо. – Она коротко поклонилась и повернулась к воротам.
Ключ вошел в замочную скважину и повернулся в ней так легко, будто и не
было десятилетий забвения, и только вчера садовник открывал ворота, чтобы
вывезти тачку со спиленными ветками. Филлис оставила ключ в замке и потянула дверь на себя. Трава и мелкий кустарник мешали ей, так что пришлось постараться, чтобы хотя бы приоткрыть ее.
Теплый, нездешний ветер дохнул в лицо принцессы. В холодный, сырой воздух ноября вмешались запахи ночных цветов, которые отцвели уже давнымдавно, и тихий свет заструился из приоткрытой двери. Филлис вцепилась в ручку и из всех сил дернула дверь, ломая сырые ветки и выдирая из земли пучки
цепких сорных трав. Дверь открылась ровно настолько, что принцесса смогла
375

проскользнуть в нее, после чего закрылась сама, без участия оставшихся по
другую ее сторону.
-Ну вот и все. Теперь ей уже никто не поможет, - прижимая к ране платок,
проговорил Дамиано.
-Не каркай. – Арколь запахнул на крысе плащ и похлопал по плечу. – Кто
знает, чья любовь окажется сильнее. Пойдем-ка в тепло. Я верну ключ на место
и перевяжу тебя. И сдается мне, что все плоды дневных трудов королевского
кондитера, до последнего сахарного ореха, отнесли в твои покои. Поделишься?
-Еще чего. – Дамиано решительно выпрямился, вытер свободной рукой пот
со лба. – Пострадай с мое, а потом и о сладком проси. Арколь! – Начал он, и голос его прервался.
-Что, друг мой? – Тепло ответил маг. – Вспомнил былое?
-Не забывал никогда. – Дамиано указал на закрытые ворота. – Откроются ли
они для нас снова? Арколь, помнишь прежние времена, когда волшебства хватало на всех, и мир был так молод…
Не отвечая, маг обнял крысу за плечи и повел прочь от холодной темноты и
воспоминаний к теплу и настоящему. Их связывало не одно приключение, и он
знал – дай волю Дамиано, он до утра будет разливаться соловьем, забыв даже о
ране, зато потом будет страдать так артистично, что всех сладостей Обитаемого
мира не хватит, чтобы его утешить.
Тропа, усыпанная слюдяной крошкой, немилосердно сверкающей в лунном
свете, изгибалась плавной дугой между двумя пологими холмами. От одного до
другого было не более двух сотен шагов; хогмены шли не спеша, переговариваясь, раскланиваясь и ненадолго задерживаясь, чтобы обменяться приветствиями
или проклятиями перед тем, как подойти к стоящему ровно посередине тропы
трону из дерева и камня и отдать своему королю Прощальный Поклон. Остролист сидел, положив на колени свой посох, с открытыми глазами, свет которых
делал темноту еще темнее; у ног его лежал Цикута, скаля зубы на каждого второго кланяющегося.
Филлис шагнула за ворота в королевском саду, а вышла из того же холма, в
котором начиналась процессия хогменов. Она шла следом за высоким, изможденным слуа, чьи руки беспокойно шарили вокруг в поисках живой еды. Его
хриплое дыхание повисало в воздухе клубами гнилостного тумана и медленно
опускалось наземь, отравляя землю. Пройдя за ним с десяток шагов, Филлис
свернула с тропы, отошла в сторону и остановилась там, где ей был виден и король, и вереница его подданных. Она встала, плотнее закуталась в плащ – ей
было зябко – и вспомнила, что надо дышать. Во рту принцесса ощутила соленый привкус крови из прикушенной губы, сердце ее колотилось так отчаянно,
376

будто хотело достучаться до кого-то, мысли метались беспорядочным роем – о
таком страхе она и помыслить не могла, а он крепко обнимал ее своими костлявыми руками, дышал холодом в затылок.
Впрочем, страх не мешал Филлис смотреть на хогменов – а посмотреть было
на что! Для ритуала Прощального Поклона даже захудалый болотный утопец
считал своей священной обязанностью вырядиться в пух и прах, чтобы предстать перед королем во всем великолепии. Кто знает, может, это последняя
ночь короля, так пусть напоследок полюбуется на чудеса страны-под-холмами.
Прошел час. Первый острый страх отпустил Филлис, и она во все глаза смотрела на происходящее, едва ли не забыв о том, зачем пришла.
Цветочные феи подлетали к королю-мертвецу пестрыми стайками, живыми
гирляндами парили перед ним, кланяясь и рассыпая у подножия трона душистую, разноцветную пыльцу. Стуканцы несли на плечах деревянные молотки,
обагренные кровью рудокопов, которые посмели нарушить традиции и не выставили угощения хозяевам горных глубин. Мелкие лесные упыри, закутавшись в крылья, будто в кожаные плащи, семенили вереницей вслед за огромным седым оборотнем, и когда он завыл, приветствуя короля, упыри присоединили свои пронзительные голоса к его вою. Дриады и озерные девы танцевали,
развевая края легких, прозрачных одежд, кружились, распустив перевитые цветами волосы, протягивали к королю белые, нежные руки. Песочникполуночник поклонился Остролисту так низко, что глаза, украденные им у ребенка, выпали наземь, и его вечная спутница, железноклювая сова, поднимала
их и вкладывала в пустые провалы глазниц.
Были среди хогменов и такие, что приходили на поклон со своей свитой.
Вслед за каждой ланнон ши шагали их трофеи – и те, кто успел состариться за
столетия добровольного плена, и те, кто еще не успел понять, чем обернулось
их свидание в чаще леса. Сплетенные из осота шлейфы голодных лесных духов
несли худые, изможденные дети. Девушки кидали цветы под ноги улыбающимся ганконерам. Людей было немного, но они были – и сердце Филлис заныло, и
страх вновь подул тяжелым холодом ей в лицо.
Прошел еще час, и еще один. И вот на тропе показалась девушка, одетая в
пурпурное платье, украшенное аметистовыми каплями. Ее темные волосы
украшал венок из алых анемонов, и на этот раз на ней не было ни цветочной
шапочки, ни повязки из морского шелка. Госпожа цветов была прекрасна, а если кто боялся ее смертоносной прелести – что ж, он мог приветствовать ее, не
поднимая глаз, и кланяться пониже.
Госпожа цветов вела за руку юношу – он шел на шаг позади нее. На голове у
него красовался роскошный венок из цветов наперстянки, на этот раз яркосиних и темно-голубых. Его лицо было спокойным, как у спящего, и печаль377

ным. Сердце Филлис замерло – и заколотилось так, что она испугалась, как бы
его не услышали. Он прошел мимо нее; Амадей, ради которого она пришла сюда, в сердце самой темной ночи, потому что без него ни один день не мог более
расцвести.
Принцесса перевела дыхание, взяла золотую косточку амулета и раскрыла ее.
Ягода упала в ее ладонь, прохладная, будто только что сорванная. Филлис зажмурилась, положила ее в рот, и та растаяла на языке, сладкая и немного терпкая. Девушка посмотрела на процессию: хогмены явно уступали место госпоже
цветов, и та шествовала к королю без лишних спутников. Еще десяток шагов, и
она поравняется с троном. Филлис медленно сняла с шеи амулет, отвела руку в
сторону, разжала пальцы и уронила его наземь. Как только золотая косточка с
тихим стуком упала на траву, легкий ветер пронесся по лощине, неся горький
запах полыни и едва слышный звон, будто крошечные серебряные колокольчики столкнулись друг с другом. Хогмены на несколько мгновений замерли, а потом их глаза загорелись голодным огнем, руки потянулись к нежданной добыче, а кое-кто из особо дерзких открыто облизнулся. Филлис шагнула вперед и
крикнула:
-Король Остролист! - Ее голос оказался неожиданно звонок и тверд. – Отдай
мне моего жениха!
Мертвая тишина накрыла лощину, но ее разорвал смех короля хогменов, холодный и сухой, будто карканье ворона.
-Добро пожаловать, принцесса Филомена, незваная гостья, но не скажу, чтобы нежданная. – И Остролист поманил девушку рукой к себе.
Филлис подошла ближе и остановилась в двух шагах от госпожи цветов, вцепившейся в руку Амадея, который безучастно смотрел в сторону.
-Так ты пришла за моим внуком? – Остролист понимающе улыбнулся, показав длинные, острые зубы. – Но, как ты сама видишь, не я держу его. И никто
не неволил Белоцвета, он пришел сюда по своей воле.
-Неправда! – С вызовом ответила Филлис. – Ваша подданная обманом заставила Амадея покинуть наш мир. – И девушка, шагнув к Амадею, взяла его за
свободную руку. – Он мой!
Амадей вздрогнул и прерывисто вздохнул, как вздыхают спящие, когда во
сне происходит что-то страшное или прекрасное. Чары наперстянки не позволяли ему проснуться, но даже сквозь них он чувствовал прикосновение Филлис.
-Хорошо. – Остролист топнул ногой, отгоняя от девушки чересчур близко
подобравшегося слуа. – Сегодня ночь Прощального Поклона, и король страныпод-холмами не отказывает просящим. Я отдам тебе твоего жениха.
-Нет! – Крик госпожи цветов сорвался на визг. – Я не позволю!..
378

-Молчать! – Остролист схватил лежащий на его коленях посох и ударил им о
землю, промораживая ее на глубину столетних корней. – Как ты смеешь возвышать свой голос при мне, ядовитое ничтожество! Неужели ты думаешь, что
мне неведомо, какие слова ты нашептывала ему день ото дня?
Остролист направил навершие посоха в сторону госпожи цветов, пригвоздив
ее к месту.
-Единственный, кто может взять в руки холодное железо. Единственный, в
чьих жилах есть толика моей крови. Единственный, кто смог превратить день
жертвы в праздник. – Король говорил таким холодным и злобным голосом, что
хогмены стали медленно отходить в сторону, не желая попасть ему под руку. –
Какой прекрасный получился бы из него новый король, не так ли, моя дорогая?
Господа цветов застыла, не в силах пошевелиться, но не опустила глаз, глядя
на Остролиста с не меньшей злобой.
-Однако у тебя не хватило решимости принести кинжал, который ты прячешь
в своем саду, в это священное место, и устроить незабываемое зрелище, пытаясь прирезать меня на глазах моих добрых подданных. – Голос короля сочился
ядом, от которого стайка цветочных фей упала замертво. – А посему я сам
устрою им небольшое развлечение, - и Остролист улыбнулся принцессе так, что
она похолодела от страха.
-Я отдам тебе жениха, Филлис, если ты докажешь, что знаешь, за кем пришла, и можешь его удержать. Только и всего.
Король встал с трона и подошел к девушке, тяжело опираясь на посох.
-Отпусти его руку, принцесса. Иначе его сердце разорвется между вами двумя. Докажи, что твоя любовь сильнее ее чар, и, клянусь, я отпущу его.
Филлис разжала пальцы, выпуская уже согревшуюся в них ладонь Амадея.
-А теперь закрой глаза.
Повинуясь воле тяжелого голоса, девушка крепко зажмурилась, не зная, чего
ожидать. Ей показалось, что сама земля пошла волной под ее ногами, что лощина закрутилась вокруг нее, и воздух задрожал от разливающегося в нем холодного волшебства.
-Открывай.
Филлис открыла глаза. Остролист стоял прямо напротив нее и протягивал
руку в приглашающем жесте.
-Найди своего любимого, принцесса.
Филлис оглянулась. Она стояла посредине той же лощины, залитой лунным
светом, заполненной десятками замерших в неподвижности людей. Все до единого хогмены, бывшие здесь, были превращены королем в точное подобие
Амадея, а к ним были прибавлены еще и его иллюзорные копии, созданные им
379

для полноты картины. Без малого сотня недвижных, печальных юношей с венками из наперстянки на белоснежных волосах стояла вокруг принцессы.
-Выбирай. – Повторил свое приглашение Остролист. – Ты пришла за однимединственным, не правда ли? Так отыщи его.
Первые минуты Филлис бесцельно ходила между зачарованными существами, заглядывая им в лица, пытаясь распознать хоть искру в темно-красных, полузакрытых глаза – но увы, тщетно. Решение пришло само по себе, немногим
раньше отчаяния. Филлис закрыла глаза и медленно, вытянув вперед руку, двинулась вперед. Она слушала.
Первое сердце, которое ей удалось расслышать, билось бурно и злобно, буквально исходя задавленным голодным писком, и Филлис поспешила обойти его
стороной. Рядом с другими, прикасаясь к ним кончиками пальцев, она вовсе не
слышала ничего, только пустоту, которой были наполнены их бесплотные тела.
Иные сердца бились тяжко и медленно, как уставшие от времени часы, иные
выстукивали затейливые мелодии, вызывая пуститься в пляс. Она выслушивала
их и шла дальше.
И вот после долгих поисков Филлис наконец услышала то, что заставило ее
остановиться. Сердце билось так же, как ее собственное; они стучали в унисон,
не расходясь ни на секунду. Девушка замерла, прислушиваясь изо всех сил.
Найденное сердце тоже застыло на секунду, а потом зачастило, словно умоляя
ее о чем-то. Не открывая глаз, Филлис положила руку на грудь стоящего напротив, обернулась и сказала:
-Вот он. И он мой.
Она открыла глаза. Общий вздох пронесся по лощине, и самозваные Амадеи
разлетелись по воздуху, тая на глазах, хогмены же приняли свой обычный облик, и зашумели, обсуждая увиденное. Филлис повернулась к юноше, сняла с
его головы венок, сплетенный госпожой цветов, отшвырнула подальше и встала
рядом с Амадеем, держа его за руку.
-Превосходно.
Король-мертвец снова сидел на своем троне. Он махнул рукой, и голоса затихли.
-Ты действительно знаешь, за кем пришла. Но сможешь ли ты удержать его?
И Остролист вытянул свой посох в сторону Филлис. Она успела обхватить
Амадея руками, и даже почувствовать прохладу белоснежных волос на своей
щеке, как очертания его тела стали изменяться.
Несколько секунд – и в руках Филлис оказалась змея и в одно мгновение
оплела тело девушки. Дышащая тленом пасть распахнулась напротив лица, с
острых клыков капал яд, агатовые глаза не выражали ничего, кроме ледяной
380

ненависти. Филлис попыталась вдохнуть, но хватка змеи не позволяла ей даже
дышать; в ушах у девушки зашумело, от ядовитых испарений помутилось в
глазах, змеиные кольца больно сдавили тело. Но все это не заставило принцессу
разжать руки. Более того, она сжала их еще крепче, прижимая к себе змею изо
всех сил.
Посох в руке Остролиста дрогнул, и змея исчезла. Вместо нее в сумраке заплясали сначала десятки, потом сотни и тысячи блуждающих огоньков, собирающихся воедино. Они облепили тело Амадея и подожгли его. Огонь вспыхнул понизу, разгорался не спеша, медленно поднимался по ногам юноши, обжигающие золотые языки обвивали его тело, и каждый норовил лизнуть обнимающие руки Филлис. Внезапно пламени надоело подлизываться, и оно с ревом набросилось на добычу.
Перед Филлис пылал огненный столп, багровый внутри и алый снаружи, он
дышал оглушительным жаром, грозил сжечь без остатка, обратить в золу и пепел. Ее боль была сильнее нестерпимой, но Филлис не разомкнула объятий.
Она погрузила свои руки в неукротимое пламя, притянула его к себе, вошла в
него, чтобы стать его частью. Огонь проник в нее, разгорелся и начал выжигать
тело изнутри, жадно пожирая живую плоть; по лицу принцессы катились слезы,
испарявшиеся, не успевая добежать даже до середины щеки.
Но вот, повинуясь воле короля-мертвеца, пламя погасло. Посох замер, словно
не решаясь исполнить волю хозяина, однако тот был неумолим. Взамен угасшего огня на Филлис обрушился холод. Волей короля-мертвеца Амадей обратился
ледяным истуканом, и руки Филлис, все еще крепко держащие его, медленно
примерзали к нему, покрывались инеем. Мертвящий холод перетекал с рук на
все тело девушки, липнул ледяной пеленой, и ее запоздавшая слеза упала в траву незамеченной льдинкой. Еще недавно пронизанные огнем, горевшие волосы
хрустели, вымораживаясь и ломаясь; живые зеленые глаза покрыла прозрачная
наледь. Кровь Филлис стала похожа на воду в реке ранней весной – стылую,
перемешанную с разбитым льдом, и сердце, не в силах гнать ее по окостеневшим жилам, зашлось в бессильных судорогах. И остановилось.
Прошло немного времени, и в лощине стояли уже два ледяных истукана, и
трава вокруг них поседела не то от горя, не то от инея.
-Я давно собирался украсить свой сад парой статуй. – Король-мертвец улыбался с непонятной оцепеневшим хогменам мстительностью. Они давно не видели своего короля таким разозленным, и не осмеливались шагу сделать, чтобы
не привлечь ненароком его внимания. – А когда наскучат – разобью.
Его пальцы крепко сжали посох и по темному древку побежали, змеясь и потрескивая, ледяные искры.
381

Застывшую, недобрую тишину, затопившую лощину, прервал легкий серебристый звон – едва слышный, но такой, что не слышать его было невозможно.
-Остролист, - из теней, окружающих трон, вышла молодая женщина, одетая в
простое платье зеленого шелка, и встала перед королем. У нее были короткие
светлые волосы, в беспорядке вьющиеся вокруг головы, серые глаза и легкая,
танцующая походка. – С каких пор ты стал так жесток?
Король замер, застигнутый врасплох, и медленно поставил посох наземь. Затем он встал и опустился перед гостьей на колено, склонив перед ней голову.
-Амариллис. – Он поцеловал протянутую ему руку и поднял голову. – С тех
самых, как ты лишила меня своей благосклонности.
-Встань. – Женщина положила ладонь на плечо короля и, когда он выпрямился во весь рост, заглянула в мертвые синие глаза. – Остролист, не моя вина
в том, что ты упустил свое счастье. Ты выбрал это, - и она указала на трон из
камня и дерева.
-Нет дня, чтобы я не пожалел о своем выборе. – Король, бывший намного
выше своей гостьи, будто умалился перед ней и смотрел снизу. – Ты когданибудь простишь меня?
Амариллис улыбнулась.
-Давно простила, Остролист. Но что ты можешь предложить той, кто полюбит тебя, если сердце твое мертво? Посмотри на них, - и она указала на ледяные
фигуры. - Двое насмерть влюбленных детей, и нет никого сильнее их во всем
мире. Ты можешь заморозить их, разбить на тысячи осколков, но она и тогда не
разомкнет рук, а он не перестанет дышать ею.
-А мне остается захлебнуться своей завистью, - неожиданно засмеялся Остролист, и не было в его смехе ни злобы, ни отчаяния. – Моя госпожа, кто может
противиться вашей воле?
И он вскинул посох. С резного деревянного навершия слетела ослепительно
белая молния и ударила в ледяные статуи. Прошла томительная минута, и
осколки – легкие, будто цветочные лепестки, нежные, не ранящие, тающие от
дыхания ветра – посыпались на траву, освобождая пленников.
Амадей вздохнул свободно – впервые с того дня, как уснул в саду госпожи
цветов, и проснулся. Все произошедшее словно привиделось ему во сне, в котором он был бессильным свидетелем, неспособным ни вмешаться, ни защитить свою любовь. Филлис все еще обнимала его, и ее руки дрожали как перетянутые струны. Амадей осторожно расцепил их – замерзшие, в красных пятнах ожогов – взял в свои ладони и поцеловал. Он привлек девушку к себе и об382

нял, но она вдруг решительно высвободилась из его объятий, сняла с себя теплый плащ и накинула его на Амадея.
-Я выполнила твои условия, король Остролист. Отдай Амадея. Он мой! –
Филлис с вызовом смотрела на Остролиста. Само лето, зеленое и золотое, глядело ее глазами на седую зиму короля хогменов.
-С этим не поспоришь, - и король склонил голову, признавая свое поражение.
– Я поклялся, что отпущу его. Что ж, Амадей, ты свободен. Свободен и ты, Белоцвет, не забывай о том, что ты тоже есть в этом мире. – Глаза короля полыхнули синим. – Но тебе, принцесса Филлис, я такой клятвы не давал.
-Остролист. – Укоризненно проговорила сидящая на подлокотнике трона
женщина, качая головой, от чего снова зазвенели серебряные колокольчики в ее
ухе. – Я еще здесь и все слышу.
-Я всего лишь верен себе, - король примирительно раскрыл ладони. – Не могу же я при своих подданных отпустить их, даже не припугнув напоследок.
Филлис могла поклясться, что король-мертвец струсил: а вдруг его шутка
рассердит гостью? Она повернулась к Амадею, который смотрел на нее и улыбался. Она улыбнулась в ответ и прижалась к нему, прячась под плащом.
-Ступайте. – Остролист поднял руку, отпуская людей. – Ночь торопится к
рассвету, и мои хогмены истомились, желая оказать мне почести. Я не прощаюсь, потому что в вашей жизни волшебство никогда не иссякнет.
Амадей и Филлис поклонились королю и вместе, рука об руку, направились
прочь из зачарованной лощины.
Отойдя на сотню шагов, Амадей шепнул:
-Филлис, где мы?
-Откуда мне знать, - так же шепотом отозвалась она. – Не в подземье. И на
том спасибо. И не в Шаммахе, это точно.
-И не в Нильгау, - подхватил Амадей. – Это еще точнее. Давай-ка отойдем
подальше, а там решим, куда направиться.
-Вы неподалеку от Шэлота. Если точнее – в двух часах ходьбы до города и в
часе до некоего постоялого двора, который зовется «Копченый нос» или хвост,
не помню. – Голос, шипящий и сварливый, доносился откуда-то снизу. – И я
буду весьма признателен, если ты остановишься, чтобы я мог занять свое законное место.
-Шеш! – Амадей замер и позволил змею вползти на свое запястье. – Ты останешься со мной?
-Разумеется. Я твой фамилиар, мальчик. Это навсегда. – И змей хмыкнул,
весьма довольный собой. – Ну, что встал? Твоя девушка дрожит от холода, а ты
кутаешься в плащ? И я до этого дожил?!
383

Амадей спохватился, снял плащ и накинул его на плечи Филлис, с радостью
выслушивая шепелявые попреки.
-Кто это? – Спросила Филлис, сдерживая смех. – Говорит, как моя покойная
бабка, а у нее мы все по струнке ходили, даже Малена.
-Это Шеш, мой фамилиар. Должен тебе сказать, что иногда я даже побаиваюсь его. Думаю, мы достаточно отошли, и никто не бросится за нами в погоню.
– И Амадей остановился, чтобы обнять свою принцессу. – Ты пришла за мной,
Филлис. Ты меня не оставила.
-Ты просил не забывать тебя. – Девушка прикоснулась обожженными пальцами к впалой щеке, греясь в свете темно-красных глаз. – А я не хочу просто
помнить, Амадей. Я хочу любить.
И она притянула к себе его голову, целуя бледные губы альбиноса, рожденного от человека и змеиной принцессы, навечно разделенного меж двух кровей,
равно сильного в каждой из них. Осенний ветер трепал плащ на плечах Филлис,
расплескивал ее волосы будто чернила, перемешивая их с белоснежными прядями целующего ее юноши, раздувая огонь, которым они оба горели.

Ночь Прощального Поклона закончилась. Хогмены, все до единого, вернулись в страну-под-холмами, обсудить увиденное, позубоскалить и позлорадствовать. В долине близ сторожевой башни царило оживление, горели огни,
раздавались взрывы смеха и обрывки песен. Но в саду, где росли самые прекрасные в мире наперстянки, было тихо. И только за переливчатым напевом
ручья можно было различить еле слышный плач.
Неслышными шагами прошла она сквозь заросли ядовитых трав, и те кланялись ей до земли, а потом распрямлялись, еще более ядовитые и прекрасные. Ее
белоснежные волосы ползли по земле, будто белые змеи, чешуйчатая кожа поблескивала в свете золотых облаков. Она нашла хозяйку сада лежащей ничком
посреди пурпурных наперстянок, обнимающей цветы и неслышно, горько плачущей.
Пришедшая молча села рядом, положила тонкую руку на вздрагивающее
плечо и ласково погладила его.
-Он даже не обернулся! – Госпожа цветов села, утирая слезы. - Неблагодарный! Побежал за этой девчонкой как щенок за хозяйкой!
-Мне жаль. С людьми всегда так – постоянство им чуждо. – Матушка порча
сняла с волос госпожи цветов запутавшийся, смятый стебель. – Не плачь. Тебе
все же удалось, как и мне когда-то.
Госпожа цветов посмотрела на нее и испуганно кивнула, а потом положила
руку на свой живот вечным как мир жестом защиты и благословения.
384

-У твоего сына будут те же права, что и у моего. – Матушка порча прищурила змеиные глаза, глядя в золотое небо. – Рано или поздно, но Остролисту придется уступить место молодому королю. Белоцвет не захотел трона, что ж, возможно его сын захочет. А ты будешь рядом, чтобы помочь ему.
Она обняла госпожу цветов, и та прижалась к ней, успокоенная. Алая пыльца
растревоженных наперстянок висела в воздухе, и вечно теплый ветер подземья
играл с ней, разворачивая над всем садом просвечивающие кисейные ленты невесомого алого яда.
А в самом сердце Вечной Долины, в сторожевой башне король страны-подхолмами крепко спал на каменной плите и улыбался во сне. Перед внутренним
взором Остролиста проплывали картины далекого прошлого, в котором он был
счастлив, и на его рукаве светился приколотый легкой рукой цветок белого
амариллиса.

Конец

385

Наследник
Глава первая, не очень-то веселая
Даже заказывая надгробие, Кадисса Мираваль торговалась. Обычно такое
низменное слово не употребляют по отношению к знатным дамам, даже если
они скупы настолько, что готовы шерсть с яйца стричь. Про таких говорят, что
они крайне сдержанны в расходах и неусыпно пекутся о семейном благосостоянии. Но словесные реверансы мало заботили Кадиссу Мираваль. И то, как она
вела себя, развязывая кошелек, иначе как торгом назвать было нельзя. Любой
продавец, вступив с ней в схватку, вскоре чувствовал спиной каменную стену, а
горлом холодное лезвие. Старейшина Боутс, глава эригонских гномовкаменотесов, исключением не был. Прошло всего полчаса их беседы, а он уже
утирал пот со лба и испытывал почти священный ужас перед напором старшей
из дома Мираваль.
-Госпожа, тех денег, которые вы мне милостиво предлагаете, не хватит
даже на камень. Разумеется, если мы возьмем не полуночник, а обычный черный гранит, не белый подгорник, а серый мрамор, тогда, возможно, мы уложимся в обозначенные вами пределы. Но вы же не собираетесь ставить в семейном склепе неотесанную глыбу, не так ли? А значит, нам понадобятся услуги не только каменотеса, но и художника. А они задаром только вино по трактирам хлещут. – Боутс вновь вытер белоснежным платком вспотевший лоб и
вскользь подумал, что еще немного, и платок можно будет выжимать.
-Мастер Боутс. – Кадисса не спеша разгладила рукав своего траурного платья, сшитого из бархата черного настолько, что любой свет тонул в нем безвозвратно. – Усыпальница дома Мираваль была возведена вашим прапрадедом по
заказу Риго Ворона. И с тех пор каждый саркофаг, каждая слезливая статуя были сделаны руками ваших предков. Столь верные заказчики заслуживают скидку, вы так не думаете?
Боутс заморгал, не в силах возразить, но и не желая соглашаться.
-И потом, я же не прошу вас возводить четыре саркофага по цене одного.
Это было бы слишком даже для нас. – Кадисса невесело усмехнулась.
-Да, но… - гном замешкался, пытаясь взять себя в руки. – Госпожа, мне
больно напоминать, но ваша семья лишилась четырех человек, это такое горе…
-Знаю. – Перебила его Кадисса. – Но кого вы собираетесь укладывать в
свои саркофаги? Их тела забрало море, а оно не возвращает мертвецов. Нет, мастер Боутс, никаких саркофагов на этот раз. Один кенотаф на всех. Из лучшего
386

полуночника, черного с серебром. И именную плиту из белого подгорника,
сделанную вашими руками. Для Арно и Сильваны Мираваль и их сыновей,
Микелино и Сириана.
До гнома, наконец, дошло, что почтенная госпожа не намерена заказывать
именной саркофаг для каждого из погибших, а желает ограничиться одним общим символическим надгробием. Он прикинул в уме стоимость подобного заказа и посмотрел на Кадиссу с уважением: мало того, что она экономила на количестве ритуальных сооружений, так еще и на одно-единственное денег отмеряла с точностью заправского ростовщика. Хватит на все, и на материал, и на
работы, но навариться не получится.
-Я принимаю ваш заказ, госпожа Кадисса. Приступлю к работе сегодня же.
Они оба встали, и пока Кадисса поправляла черную вуаль, окутывающую
ее голову, Боутс поспешил к дверям, чтобы открыть их перед дамой. Придерживая тяжелую створку, он отвесил глубокий поклон.
-Мое почтение, госпожа.
-Имейте в виду: я хочу первой увидеть эскизы кенотафа. Неровен час, сделаете именинный торт с розочками как для семейки Канди.
-Непременно. Все рисунки будут в вашем распоряжении.
-И никаких купеческих излишеств. Возвышенная строгость и благородство
линий.
-Я последую вашему замыслу так, как если бы он был мой собственный. –
Боутс склонился еще ниже.
-Моим замыслом было заказать надгробие себе, чтобы избавить сына от
ненужных хлопот. – Кадисса опустила вуаль на лицо. – То, что происходит сейчас, никак не может быть моим замыслом. Доброго дня, мастер Боутс. Жду вас
с рисунками не позднее завтрашнего вечера.
И она удалилась, оставив по себе аромат пятицветных нильгайских орхидей, растущих только возле храма Калима. Одна унция таких духов стоила
десять полновесных золотых монет эригонской чеканки. Гном повел носом
вслед горьковато-нежному шлейфу и вернулся в комнату, на ходу призывая
своего первого помощника.
-Слушай внимательно, Маттео. У нас срочный заказ. Отправляйся за подгорником, нужна одна плита, но лучшего качества. Не скупись. Привезешь дешевку – я тебя сам под нею похороню. Пошли старшего над каменщиками за
полуночником, пусть берет небольшой монолит. И мне нужен Тиват, он хоть и
человек, но душу камня понимает не хуже нашего. Никто кроме него не сможет
создать надгробие, которое одобрила бы эта страшная женщина. Что значит –
где искать? Если Тиват не в мастерской, значит, отдыхает в канаве возле ближайшего трактира. Все понятно? Меня не тревожить и не отвлекать.
387

Помощник кивнул и со всех ног бросился исполнять приказанное.
Кадисса вернулась домой. Переступив порог, она сделала несколько шагов
и задержалась посреди полутемного холла, прислушиваясь к недоброй тишине,
затопившей все пространство от винного погреба до ветряка на крыше. Всегда
шумный, полный жизни особняк Миравалей обезлюдел и умолк. Картины и
зеркала были закрыты темной кисеей, цветочные вазы вынесены вон, и только
один огромный букет черных лилий стоял у подножия лестницы, разливая
тоскливый аромат. Кадисса подошла поближе, прикоснулась к цветам, небрежно стряхнула с пальцев золотую пыльцу и внезапно изо всех сил пнула вазу в
бок. Та упала с приглушенным звоном, разбившись на десяток крупных осколков. Понаблюдав за лужей, растекающейся по мраморному полу, хозяйка дома
приподняла подол и прошлась по лилиям, давя нежные лепестки подошвами
расшитых золотом туфель. Немного отведя душу, Кадисса направилась по
лестнице вверх, придерживая траурную вуаль на сгибе локтя, и, пройдя увешанную от пола до потолка портретами предков галерею, вошла в свои покои.
-Подойди. – Она жестом подозвала немолодую служанку, усаживаясь перед укутанным в кисею зеркалом. – Сними с меня эти тряпки, дышать невозможно.
Служанка принялась быстро и умело вынимать из волос Кадиссы булавки,
которыми была приколота траурная вуаль так, чтобы не повредить прическу из
высоко уложенных кос.
-Так-то лучше. – Кадисса со вздохом откинулась на спинку стула. – Где
господин?
-В библиотеке. – Тихо ответила служанка. – Он опять ничего не ел и, кажется, не спал всю ночь.
-Как и вчера. – Вздохнула Кадисса. – Вот что. Распорядись, чтобы нам
накрыли ужин в саду. Как будет готово, я сама его позову. Ступай.
Служанка поклонилась и ушла. Кадисса же, посидев несколько минут в
молчании, протянула руку и откинула с зеркала черную ткань. Из прозрачной
глубины на нее смотрела женщина, чья молодость давно уступила место опыту
и знаниям, которые хоть и полезны, но украшением служить не могут. Некогда
темно-пепельные волосы изрядно поседели, высокий лоб прорезали морщины,
крепко сжатые губы меньше всего напоминали о розовых бутонах и прочих
глупостях. Ее глаза по-прежнему были синими как стрелы печаль-травы, но
вряд ли их взгляд заставил бы учащенно биться чье-то сердце. Разве что сердце
нерадивого слуги, пойманного с поличным.

388

-Ты постарела. – Кадисса смотрела на женщину в стеклянной дымке без
тени сочувствия. – Поблекла, полиняла, поистратилась. И какой в тебе теперь
толк?
Отражение промолчало, едва заметно пожав плечами.
-То-то и оно. – Кадисса взяла со стола колокольчик и несколько раз тряхнула его. – Переодеваться.
Вошедшая служанка вопросительно посмотрела на Кадиссу.
-Серое с серебром. От черного у меня уже глаза ломит. Можно подумать,
что навертев на себя мили черного бархата, я верну мертвых. На людях – да,
конечно, во имя приличий. Но у себя дома я желаю ходить в том, в чем хочу.
Служанка помогла Кадиссе освободиться от черного платья и надеть серое,
зашнуровала корсаж, пристегнула легкие серебристые рукава, расправила подол. Отступив на шаг, она поклонилась и сказала:
-Стол накрыт в саду, ваша милость.
-Вот и славно.
Окинув себя скептическим взглядом, Кадисса поправила и без того идеально уложенные косы, провела по лицу лебяжьей пуховкой и вернула на место
откинутую с зеркала кисею.
В библиотеке было темно от закрытых ставней; огонь в камине едва теплился, высокие свечи в единственном подсвечнике почти догорели. Лотар Мираваль сидел в высоком кресле, глядя на багрово-черные угли, подернутые золой. Он недавно разменял шестой десяток, но был совсем неплох для своего
возраста: и зубы, и волосы были на месте, лицо еще не оплыло, а спина не согнулась под тяжестью лет.
-Не такова ли и наша судьба, – не поворачивая головы, обратился он к вошедшей жене. – Догореть. Стать последними в роду.
-В твоей бороде перца пока что больше, чем соли, - возразила Кадисса,
подходя к мужу. – Пойдем, прогуляемся в саду.
Лотар никогда не спорил с женой, не стал и в этот раз. Рука об руку они
вышли в теплый вечер, прошлись вдоль высокой каменной стены, у которой
были высажены фруктовые деревья, задержались у мраморного бассейна с суртонскими рыбками, похожими на россыпь плавающих драгоценностей, и, наконец, Кадиссе удалось усадить супруга за стол, накрытый под яблоней.
-Я отпустила слуг. Надеюсь, ты будешь моим кавалером и нальешь мне
вина? – Кадисса указала на высокую стеклянную бутыль, заполненную темнозолотым напитком.

389

-Разумеется. – Лотар наполнил бокалы вином, взял свой и пригубил. – Золотой мед, наше любимое. Моя дорогая, я всегда считал тебя большим Миравалем, чем я сам. Ты не сдаешься даже теперь.
Он протянул руку над столом и крепко пожал пальцы жены.
-И ты права – доживать надо со вкусом. – Лотар отхлебнул раз, другой, и
его бескровные щеки порозовели.
-Лотар, дай мне развод.
Даже если бы Кадисса Мираваль взлетела в воздух, распевая непристойные куплеты, Лотар не был бы так поражен. Он закашлялся, отставил вино и
даже зачем-то протер глаза.
-Что?!
-Я требую развода. – Кадисса поставила свой бокал, выпрямилась и сложила руки на коленях.
-Кадисса, душа моя, о чем ты говоришь?
Кадисса не сдержалась и фыркнула. От изумления лицо Лотара стало несколько глуповатым, рыжеватая борода встопорщилась, приоткрытый рот зазывал мух.
-О боги, Лотар, ну вид у тебя! Можно подумать, я прошу чего-то невозможного. – И Кадисса невозмутимо принялась ощипывать ни в чем не повинные цветы, поставленные возле блюда с засахаренными ягодами. Она отрывала
белые, розовые, голубые лепестки и складывала их на свою тарелку аккуратным стожком. – И прежде чем ты скажешь хоть слово, позволь мне напомнить
тебе…
Она помолчала и, вздохнув, продолжила.
-У нас с тобой было шестеро детей. До зрелых лет дожили двое. Трое
умерли, едва появившись на свет. Малышка Уна умерла накануне своего десятилетия от лихорадки. Риго пропал без малого двадцать лет назад. Арно… что
ж, Арно отправился вместе с женой и двумя нашими внуками в Суртон, на
нашем лучшем корабле, с нашим лучшим капитаном. И всех их забрал симхан,
пожиратель кораблей. Никто не выжил. Мы ждали полгода, наши люди обыскали все побережье, все портовые городишки, сулили золотые горы за наших
детей – живых или мертвых. Не помогло. Они все мертвы, Лотар, я знаю. Я родила его, во мне он начался, и я не могу не знать, что его больше нет.
Кадисса замолчала и одним движением смахнула лепестки наземь.
-Ты сам сказал – последние в роду. И хотя ты считаешь меня лучшим Миравалем, я всего лишь Меризи. Дай мне развод, Лотар. И женись снова. На молодой, здоровой девице, а лучше бы вдове с ребенком, чтобы быть уверенным в
ее плодовитости. Линьяжу нужны дети. Наследники. Ты еще можешь сделать
это для своей семьи. Я, увы, уже нет.
390

Кадисса повертела в руках ощипанный букетик и отбросила его за спину.
-Вот оно как. – Лотар откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
– Хочешь сбежать, а меня оставить на пепелище. Одного. Веселенькие же дни
меня ждут, как я погляжу.
И, резко подавшись вперед, он изо всех сил шарахнул по столу кулаком
так, что посуда подскочила.
-Не выйдет! – Лотар вытянул руку и помахал пальцем прямо перед носом
жены. – Даже не думай!
Кадисса с изумлением смотрела на мужа, а тот встал, опираясь руками о
край стола, и наклонившись к ней, уже тише произнес:
-Мне плевать на линьяж, если ради его блага придется расстаться с тобой.
И не смей мне перечить, Кадисса Мираваль.
Выдохнув, Лотар уселся на свое место и придвинул к себе блюдо с запеченными в тесте перепелками.
-Лотар. – Кадисса растерянно оглянулась, не зная, кого призвать на помощь. – Лотар, это неразумно. Ты должен сделать это ради будущего, а его у
линьяжа не будет, если ты не…
-Кадисса! – Лотар проглотил откушенное и погрозил жене зажатой в руке
птичьей тушкой. – Ни слова больше. Мы женаты почти полстолетия, и я не желаю менять привычки на старости лет. Этот разговор окончен, вердикт вынесен
и обсуждению не подлежит. За официально подтвержденным документом обратитесь к моему нотариусу. – И он впился крепкими, все еще белыми зубами
в хрустящую, поджаристую корочку.
-Ах ты старый стряпчий. – Кадисса улыбнулась помимо воли. – Шкура
твоя судейская. Думаешь, тебе удастся заболтать меня?
-Дорогая, я забалтывал людей и покрепче тебя. Но, признаюсь, таких было
немного. – Лотар запил перепелку вином и потянулся к вазе с пирожными. –
Спасибо тебе, милая, что вывела меня на чистый воздух. Пока ты со мной – дом
Мираваль непобедим. И пока я тебя не потерял, я не буду знать, что такое
настоящая утрата.
-Сладкоречивый олух. – Кадисса допила вино и подвинула пустой бокал к
мужу. – Привычек он менять не хочет. А то, что все достояние пойдет по неизвестно чьим рукам, тебя не заботит?
-Ни капельки. – Уверенно ответил Лотар, наливая вино. – Мы оба к тому
времени будем мертвы, так какая мне разница, кто будет пить из этого кубка?
Он поднял резной стеклянный бокал, любуясь игрой заходящего солнца на
блестящих гранях и в золотой глубине.
-Твое здоровье, моя госпожа.
-И твое, мой господин.
391

Кадисса мелкими глотками пила вино и думала. Думала о том, что самый
простой план оказался негодным. Но, хвала богам, одним замыслом она никогда не ограничивалась, у нее всегда был и второй, и третий. Да, они были не
столь выгодны для нее, но интересы линьяжа Кадисса Мираваль всегда ставила
превыше своей собственной выгоды. Даже если выгодой была ее жизнь.
В Серебряные Ключи Кадисса наведалась спустя пару недель после неудачной попытки получить развод. Свою поездку она объяснила тем, что давно
не наводила порядка в поместье; Лотар, зная о любви супруги к неожиданным
визитам, после которых прислуга выглядела как обитатели курятника, в который впустили голодную лису, не стал ее отговаривать и отпустил, оговорив
сроки поездки.
-Не больше недели. – Он поцеловал ей руку и помог сесть в карету. - Неделя, не больше. – И он подергал дверцу, проверяя, не откроется ли она во время
езды. – Семь дней, Кадисса, ни дня сверх того. – И он отошел от кареты и махнул кучеру.
Кадисса послала супругу воздушный поцелуй, сохраняя ласковую улыбку,
потом задернула занавеску и откинулась на мягкое сидение. Улыбка медленно
сползла с ее лица, скатилась по мягким складкам темно-фиолетового платья и
уползла прочь, издавая еле слышное шипение.
Прибыв в поместье, Кадисса не стала вопреки всем ожиданиям проверять,
вытерта ли пыль на чердаке и насколько чисты ступени, ведущие в угольный
подвал. Она распорядилась как следует проветрить библиотеку и свою спальню, и не беспокоить ее попусту. Всего за семь дней Кадисса должна была найти
способ умереть – так, чтобы смерть ее выглядела естественной и не пятнала
доброго имени линьяжа. Род Миравалей должен продолжаться. Если цена этому – ее жизнь, Кадисса заплатит и по этому счету, на этот раз не торгуясь.
Целый день она искала в библиотеке, начатой еще Арчешем Садовником,
рецепты опасных зелий или хоты бы описания ядовитых трав. Однако все, что
ей удалось найти, было либо недоступно, поскольку произрастало где-нибудь в
Нильгау, либо было пригодно разве что в качестве слабительного. Купить яд
она не могла: а вдруг Лотару донесут об этом, он же изведется, к тому же
огласка подобного факта повредила бы репутации линьяжа. Куда лучше было
бы приготовить отраву самой – но в книгах перечислялись такие ингредиенты,
что у любого отравителя руки опустятся. А Кадиссе был нужен не простой яд, а
такой, чтобы смерть ее выглядела мирной и легкой. Синее от удушья лицо и
вывалившийся черный языкгоспожу Мираваль не устраивали.
На третий день бесплодных поисков Кадисса уже не скрывала раздражения. Книги, не оправдавшие ее надежд, летели через всю библиотеку, трепеща
392

сухими крыльями страниц, врезались в стену и падали, как подстреленные.
Один из фолиантов, брошенный ее рукой, угодил в окно и чудом не разбил его.
Кадисса подошла к валяющейся на полу книге и, поддев ее носком, отшвырнула в общую кучу.
-Там тебе самое место, - мстительно сообщила она «Самому полному собранию трав лечебных, с рецептами и рисунками». – Толку от вас всех как от
козла молока.
Кадисса присела на сундук, стоящий перед окном, чтобы перевести дыхание. Она устала. От книжной пыли у нее слезились глаза, и першило в горле. От
невнятных описаний и уклончивых советов болела голова. И ей было страшно
от того, как быстро таяла ее решимость довести дело до конца.
На следующий день, когда Кадиса вошла в библиотеку, ее неприятно удивилнаведенный там порядок. Все разбросанные книги стояли на полках, пыль
исчезла, а на столе были аккуратно разложены листы бумаги, перья и прочие
принадлежности для письма. Все еще недоумевая, Кадисса подошла к книжному шкафу, в который еще не заглядывала, и потянула тяжелую створку на себя.
-Там нет ничего, что могло бы вам помочь, ваша милость.
Тихий, шелковый голос доносился из глубины комнаты. Кадисса обернулась. Она не сразу разглядела, что у окна, почти сливаясь с портьерами, стоит
женщина лет сорока, одетая скромно, но не как прислуга.
-Кто вы и что вам надобно? – Кадисса попыталась вспомнить, кто из бедных дальних родственников живет в Серебряных Ключах.
-Меня зовут Лионель, я прихожусь вашему супругу племянницей от его
троюродной сестры. Родство очень дальнее, но несомненное. Во всяком случае,
его хватило, чтобы я получила пожизненное содержание в этом чудесном доме,
и ни в чем не нуждалась. Я благодарна линьяжу и никогда не шла против его
интересов.
-Вот как. – Кадисса поджала губы и оглядела нежданную гостью еще более
пристрастно. – Что ж, вы выразили благодарность, я ее приняла, больше вам
здесь задерживаться нет нужды. Дверь вы найдете, я в этом уверена.
И Кадисса отвернулась к шкафу.
-Госпожа Кадисса, я повторяю – вы не найдете ничего, что могло бы вам
помочь. Во всяком случае, не здесь.
Теряя терпение, Кадисса бросила через плечо:
-Откуда вы можете знать, в чем я нуждаюсь и что ищу?
-Это нетрудно понять. Я убирала просмотренные вами книги. Все они были о ядовитых растениях, или об опасных составах, или еще о чем-то подобном.
Вы ищете яд, госпожа Кадисса. Полагаю, для себя. Потому что для кого-то дру393

гого вы не стали бы так стараться и ограничились сахарным драже, пропитанным соком наперстянки.
Кадисса медленно повернулась к говорившей.
-Какие причудливые мысли посещают вашу голову, милая. Не иначе, как
от безделья. Если так продолжится, боюсь, я буду вынуждена лишить вас дарового стола и крыши над головой. В городе есть масса способов заработать на
жизнь. Это занятие отвлечет вас от нелепых фантазий.
Лионель едва заметно улыбнулась, пожала плечами.
-Я обхожусь линьяжу дешевле слуги, которому надо платить жалованье. И
я действительно могу помочь, госпожа Кадисса. Иногда и малые должны возвысить свой голос и поведать нечто значимое.
-Полагаю, ты как раз это и собираешься сделать.
Кадисса прошла к столу, села и поманила к себе Лионель.
-Говори.
Лионель стояла напротив нее, невысокая и тщедушная; на ее сухом личике
поблескивали черные глаза, а острый носик подергивался как у мышки.
-Я любила его. Риго Мираваля, вашего младшего сына.
-Если ты сейчас скажешь, что у тебя от него ребенок, которого ты все эти
годы прятала на чердаке, я прикажу тебя выпороть и выкину на улицу в одной
рубашке. А может, и без нее.
-Ах, если бы. – Лионель ничуть не испугалась. – Если бы это было так. Но
он даже не смотрел в мою сторону, а ведь тогда я была молода и хороша собой.
- Она вздохнула и продолжила. – Нет, госпожа Кадисса, я не могу похвастать
даже поцелуем, полученным от Риго Великолепного. Но я знаю о той, которая
может гордиться куда большим.
-Жена моего младшего сына не вынесла его исчезновения и умерла в
преждевременных родах, прихватив с собой и моего внука. Если ты о ней, то
советую на этом и закончить.
-Нет, не о ней.
-Тогда присядь. Мне надоело смотреть на тебя, задрав голову.
Лионель села на краешек стула напротив Кадиссы.
-Я любила его. Очень. Может, это послужит мне оправданием. Я повсюду
следила за ним, пряталась в тенях, смотрела и слушала. Просто видеть его издалека уже было для меня счастьем. Даже когда он был не один.
Взгляд Кадиссы сделался цепким и колючим.
-Да, госпожа Кадисса, все так и было. Его наказали, выслав в Серебряные
Ключи. А я жила здесь всю свою жизнь. Мне легко было проследить за ним,
куда бы он ни шел.
-Кто она была?
394

-Одно могу сказать – она не была человеком. – Пальцы Лионель быстро
перебирали бахромуна конце пояска. – Я своими глазами видела, как на месте
болотной змеи появляется девушка с волосами белыми как снег. Видела, как он
рисует ее. Как они разговаривают. Как он целует ее, а она – его.
-Как он называл ее? – Кадисса пристально следила за солнечным лучом,
поднимающимся по ее рукаву.
-Моя змейка. Вереск. А еще – ваше высочество.
-Похоже на моего сына. Продолжай.
-Потом он уехал. Позднее мы узнали о его свадьбе. Все шло своим чередом… И вдруг он вернулся. Осенью, в дожди, когда в наши края никто и носа
не сунет. Приехал верхом, усталый, но не стал отдыхать, только переоделся и
ушел.
-Полагаю, ты последовала за ним?
-Именно так я и поступила. Я знала, куда он пойдет. К болоту, к своей ненаглядной змеиной принцессе.
Лионель выпрямилась, вздернула подбородок.
-Я была там, ваша милость, и все видела. И почти все слышала. Она явилась с ребенком на руках и отдала его Риго. Это был их сын. Он назвал его
Амадеем.
-И?! – Кадисса подалась вперед, сердце ее билось так сильно, что ей пришлось прижать руку к груди, чтобы унять его.
-Она что-то говорила о своем отце, мол, он хочет забрать мальчика, и это
не к добру. Там был еще один из хогменов. Риго ушел вместе с ним, со спящим
ребенком на руках. Они шагнули в болото и исчезли.
-Утонули?!
-Нет, госпожа. Я же говорю – исчезли. Я от испуга к месту приросла, боялась даже пошевелиться. И поэтому увидела, как приходил король-мертвец и
как он возвращался – с пустыми руками, госпожа Кадисса! - Лионель даже заговорила громче. – С пустыми! Риго погиб, но своего сына уберег.
-И это также в его духе. – Кадисса покачала головой. – Однако, кажется, я
совсем из ума выжила. Тебе простительно, в здешней глушии не такое придумаешь от скуки. А я от отчаяния готова поверить в любую небылицу.
-Ну, раз уж вы готовы умереть, чтобы освободить место для той, кто сможет родить линьяжу новых наследников, то поверить в небылицу не грех. – Лионельпротянула руку и робко дотронулась кончиками пальцев до коленей Кадиссы. – Вам не надо умирать, госпожа. Отыщите Амадея, сына Риго Мираваля.
Ведь говорят, что судьба любого сокровища – быть найденным. И потом,
неужели вы уступите вашего внука этим… - и она выразительно скосила глаза
вниз.
395

-Неплохо сказано для бедной родственницы. – Кадисса впервые внимательно посмотрела на собеседницу. – Однако почему ты до сих пор молчала?
Собиралась продать свой секрет подороже?
-Я написала об этом в своем завещании. – Лионель стыдливо потупилась. –
Не бог весть какие пожитки, но и ими надо распорядиться. А свою тайну я завещала самому старшему на день моей смерти Миравалю. Записанную, запечатанную и сохранную. А молчала я потому, что хотела, чтобы у мальчика была
своя жизнь. Вы лучше моего знаете, что линьяж суровый хозяин. Я надеялась,
что он проживет счастливую жизнь вдали от него. Но увы – ему нельзя более
быть просто собой. Он Мираваль. Прямой наследник Риго, сына Лотара. Линьяж вправе рассчитывать на него.
Кадисса отвела взгляд от Лионель и некоторое время молчала, а потом поинтересовалась:
-Скажи-ка, а в здешней библиотеке найдутся книги о стране-под-холмами?
Или о том, как вызвать ее обитателя, поговорить с ним и уйти живым?
-Есть. – Лионельчасто закивала. – Они как раз в том шкафу, госпожа Кадисса. Прямо за вами.
Кадисса помолчала, а потом встала и направилась к книгам. На полдороге
она остановилась и, ни к кому определенно не обращаясь, вопросила:
-Что я делаю? Выслушиваю бредни старой девы, которая спятила от тоски,
и мало того, что выслушиваю со вниманием, так еще и бросаюсь по ее слову
вызывать детей старых богов. Что дальше? Завещаю свои драгоценности дочерям добродетели? Полечу на облаке, распевая гимны?
Она раздраженно всплеснула руками.
-Да какая разница, гори оно все синим пламенем! Если ничего не выйдет,
всегда остается старое доброе болото. Там и помру.
И она решительно потянула на себя створку шкафа.
Эти книги были старыми даже для библиотеки, начатой две сотни лет
назад. Их корешки пересохли и трещали при попытке развернуть книгу, страницы пахли тленом и норовили рассыпаться в руках читающего. Некоторые из
них были написаны на неизвестных ни Кадиссе, ни Лионель наречиях, а иные
представляли собой откровенную галиматью.
-Нет, ты посмотри на это – «Возьми три грана света полной луны, да
полкружки слез заячьих, вылей это в скорлупу ореха…» - Кадисса захлопнула
книгу и отодвинула ее на край стола. Лионель сидела напротиви перед ней высилась такая же груда книг. – Где, скажите на милость, взять орех, чтобы в него
полкружки уместилось?
396

-Говорят, такие есть в Нильгау. – Лионель поглядела на Кадиссу поверх
смешных стеклышек в костяной оправе, которые она надевала на нос при
чтении.
-Кто говорит? Обезьяны тамошние?
-Путешественники говорят.
-Ах путешественники. Нашла, кому верить. – Кадисса презрительно хмыкнула.
Они сидели над книгами весь день до позднего вечера. Казалось, их поискам не будет конца; даже Лионель несколько раз вставала и прохаживалась по
библиотеке, цедя сквозь мелкие зубы проклятия в адрес автора очередного бестолкового сочинения. Уже ближе к полуночи им, наконец, повезло.
-Смотри. – Кадисса подвинула к Лионель раскрытую книгу. – Вот оно.
Лионель пробежала глазами по строкам, сняла свои стеклышки и принялась протирать их рукавом платья.
-Ничего особенного, на первый взгляд. – Она кивнула сама себе. – Придти
в нужное место, позвать по имени, быть вежливым и осмотрительным. Обязательно принести подарок. Не пытаться обмануть.
-Разумно и просто. – Кадисса сложила руки на груди. – Зачем было весь
этот огород городить про заячьи слезы и небывалые орехи?
-Возможно, для того чтобы кое-кто посмеялся над глупыми людьми. Представляю, как они потешаются над теми, кто всерьез исполняет все ритуалы.
-Особенно те, в которых предусмотрено раздевание. От меня они этого не
дождутся. Я и перед собой уже не раздеваюсь, не стану и перед ними. Что до
подарка… как думаешь, чем им угодить?
Лионель отложила стеклышки и задумалась.
-Люди ставят для них сладкие пироги и молоко возле дверей. Девушки
плетут венки, вышивают шелком ленты. Может, надо дарить что-нибудь диковинное?
-Вроде того ореха размером с голову.
-И дались же вам эти орехи, госпожа. – Лионель усмехнулась. – Нет, я
уверена, что глупо пытаться удивить хогменов. Это они должны удивлять, даруя людям нечто волшебное.
-Значит, люди должны дарить им человеческое. – Заключила Кадисса. – И
если мелкому лесному духу за глаза хватит пирога с малиной, то змеиная принцесса достойна большего.
Она щелкнула пальцам и торжествующе заявила:
-А ну-ка, идем на чердак.

397

Прошло уже четыре дня со времени приезда хозяйки, поэтому если чердак
обычно обходился и без уборки, то сейчас он сиял не хуже парадной гостиной в
ином доме. Ни паутины, ни копоти, даже самого завалящего комочка пыли было не найти. Кадисса, оглядевшись, недоверчиво хмыкнула, достала из омоньера белый платок и принялась возить им по краю полки, на которой высились
сложенные стопками старые, вышедшие из моды прикроватные занавески.
-Ага! – И Кадисса продемонстрировала своей спутнице серое пятно на
платке. – Жаль, что я так занята, они бы у меня поплясали, вертихвостки ленивые! Однако я сюда не за пылью пришла. Вот он. Помоги-ка мне.
И она опустилась на колени перед огромным сундуком, ставя подсвечник
на пол. Лионель огляделась: было уже давно заполночь, весь дом крепко спал,
за исключением личной горничной Кадиссы, из последних сил борющейся со
сном, и конюха помоложе, лезущего в окно к поварихе. Спали даже семейные
привидения Миравалей. Было тихо, только потрескивали свечи, и несмело копошилась мышь в самом дальнем углу.
-Подержи крышку, а я поставлю упор. Вот так.
Закрепив крышку сундука, Лионель опустилась на колени рядом с Кадиссой.
-Когда Риго признали мертвым, я собрала все его вещи и отправила сюда,
чтобы не рвали мое сердце, от которого и без того остались одни лохмотья. Я
тоже любила его, - грустно съехидничала Кадисса. – Думаю, это должно быть
внизу.
И она запустила руку по самое плечо вглубь сундука.
Когда она достала искомое, Лионель посмотрела на находку и кивнула, незаметно смахивая слезы.
-Лучше не придумаешь, ваша милость. Когда пойдете?
-Прямо сейчас. – Кадисса поднялась, отряхнула пыль с платья. – Еще один
день ожидания я не вынесу. Вставай, поможешь мне надеть теплый плащ.
-Я могу пойти с вами.
-Не нужно. – Кадисса покачала головой. – Если не вернусь к утру, ты знаешь, что делать.
До места, подробно описанного Лионель, идти было час с половиной, но
Кадисса спешила и успела за час. Опираясь на свою прогулочную трость, она
стояла у кромки болота, которое было связано с линьяжем Миравалей многими
историями. Захваченный в дорогу фонарь она поставила рядом с собой на моховую кочку. Успокоив дыхание, Кадисса решительно выпрямилась и негромко
позвала:
398

-Ваше высочество, принцесса Вереск. Я Кадисса Мираваль, мать Риго Мираваля, хочу видеть вас и говорить с вами.
Ответом непрошеной гостье была тишина, нарушаемая только заунывным
посвистом какой-то болотной птахи. Кадисса подумала и не стала повторять
своих слов. Вместо этого она села на кочку повыше, закуталась в плащ и приготовилась ждать. Однако ей не пришлось оценить отменное качество плаща из
одайнской шерсти, в котором хоть на снегу спи – все равно не замерзнешь.
Принцесса Вереск вышла из клубящегося над болотом тумана медленно,
будто проявилась картинка, нарисованная симпатическими чернилами на белом
бумажном листе. Бесшумно приблизилась она к невидимой границе, отделяющей твердую землю от трясины, и остановилась, не переступая ее. Глаза Вереск
были полуприкрыты, белоснежные волосы падали ей на плечи, на спину и тянулись следом по земле, будто ледяные ручьи.
Кадисса Мираваль встала и поклонилась – впервые в жизни так низко.
-Ваше высочество, – Кадисса очень старалась говорить вежливо, – я хочу
задать вам вопрос… но прежде я хочу подарить вам это.
Кадисса достала из омоньера погремушку: сделанную из украшенного бирюзовыми вставками серебра, с ручкой из слоновой кости. Внутри погремушки
перекатывался со счастливым смехом серебряный бубенец, наверху был выгравирован четырехлепестковый клевер и буковка «К».
-Работа мастерской Крэддок. – Пояснила Кадисса, указывая на клеймо. –
Они редко делают такое, только для младенцев из самых богатых и знатных семей. Поэтому клевер четырехлепестковый. Так-то клеймо Крэддоков – обычный трехлепестковый клевер. Можно подумать, младенцы умеют считать и
разбираются в семантике.
Вереск молчала, не двигаясь и не меняясь в лице.
-Знаю, что подарок сильно опоздал, но не моя в том вина. Я должна была
отдать его Амадею, моему внуку, а поскольку младенцы сами себя развлекать
не могут, вы взяли бы эту игрушку из колыбели и потешили сына звоном бубенца. Я слышала, что вам неприятны металлы, но ручка здесь из слоновой кости и не повредит вам.
Кадисса протянула погремушку ручкой к змеиной принцессе. Та, помедлив
мгновение, взяла ее и открыла глаза. От ее темного, змеиного взгляда Кадисса
вздрогнула, но не подала виду, что почти испугана, и продолжила.
-Подарить младенцу погремушку работы Крэддока – значит официально
признать его права перед линьяжем. Она заменяет все, и завещание, и запись в
семейных архивах. Ваш сын, Амадей, единственный наследник рода Мираваль.
Он нужен нам.
Помолчав, женщина добавила:
399

-Я заказала эту безделку, когда жена Риго объявила о своей беременности.
Они умерли оба, и она, и ее дитя. Умер и Риго, и только вы знаете, как это случилось и где лежит его тело.
Кадисса подняла глаза и уже Вереск, не выдержав ее взгляда, отвернулась
в сторону.
-Риго погиб от руки моего отца. – Тихо прозвучало в темном, сыром воздухе. – Я похоронила его там же, на берегу озера, в северных землях. Я насыпала на его могиле курган, потому что они погиб, сражаясь, – люди делают так
для воинов. На нем цветет белая снеженика, а у подножия растет печаль-трава.
Вереск посмотрела на Кадиссу, протянула руку и коснулась пальцами ее
холодной щеки, по которой катились слезы.
-Зачем вам мой сын? Он счастлив сейчас. Вы хотите сделать из него еще
одну фигурку для своей игры?
-Нет. – Кадисса в свою очередь прикоснулась к гладкой, бледной и будто
чешуйчатой щеке. – Я хочу, чтобы он стал самым главным игроком.
-А если он не захочет принять ваши правила?
-Моя дорогая, я на это и рассчитываю. Настоящий игрок из дома Мираваль
сам придумывает правила. Да и саму игру тоже.
Они стояли друг напротив друга, одна на трясине, другая на твердой земле.
Две гадюки, одна из холодного и скользкого сердца болота, другая –из лживого
и коварного города.
-Как жаль. – Грустно сказала Кадисса. – Как жаль, что моей невесткой стали не вы, а эта дура Сильвана с этим ее глупым щебетом «матуска Кадисся, матуска Кадисся» - передразнила женщина. – А с вами мы составили бы превосходный дуэт… мне до слез обидно, что я уже не увижу, как линьяж Миравалей
и весь Эригон пляшут под нашу музыку.
-Сперва нам пришлось бы выяснить, кто будет играть первую партию, улыбка мелькнула на темных, тонких губах принцессы.
-О да. Представляете, какое развлечение мы упустили. – Мечтательно прикрыла глаза Кадисса.
Вереск сделала шаг вперед, и земля под ее босыми ногами оплыла, становясь мшистой, неверной болотной тропой.
-Помните – ваша в нем только половина. – Почти прошипела она. – А другая половина моя. Он был королем безвременья в стране-под-холмами, это стоит всех человеческих игрушек.
-Буду помнить. – Кадисса стояла, не шелохнувшись, хотя ноги стремились
унести ее подальше от этого места; она чувствовала, как сквозь сафьяновые
туфли просачивается ледяная болотная влага, и почва уже не держит ее так
твердо и надежно. – Хорошо, что у него есть опыт. Значит, он будет знать, чего
400

добивается. Линьяж Миравалей упускал кресло ратмана из своих рук всего
трижды. И я желаю, чтобы мой внук стал лучшим из тех, кого называют некоронованными королями Эригона.
-Достойное желание. – Вереск сделала еще шаг вперед. – Вы найдете Амадея на Тринакрии. Сейчас он живет в Трискелионе, в королевском дворце. Вы
удивлены?
Кадисса несколько растерянно кивнула.
-Вы хоть что-то знаете о нем? - Насмешливо спросила Вереск.
-Моя дорогая, я узнала о том, что у моего Риго был сын, несколько часов
назад. Я ничего не знаю о нем, кроме его имени.
-О, тогда я завидую вам, матушка Кадисса. – Змеиная принцесса неожиданно засмеялась, и, смеясь, направилась назад, в глубину топи. Отойдя на несколько шагов, она повернула голову и обронила через плечо: - Вас ожидают
удивительные события, поверьте мне.
-Но… - Кадисса в замешательстве шагнула вслед за Вереск, и едва устояла
на скользкой, колеблющейся почве. – Как я узнаю его? Он похож на Риго?
Из тумана до нее долетел обрывок тихого смеха.
-Конечно, похож. Теперь я знаю, что он похож и на вас. – Туман вздохнул
и пополз в сторону Кадиссы. – Но многое в нем и от меня. Уходите, матушка
Кадисса, не в моих привычках оставлять в живых тех, кто меня видел.
Туман уже поднимался к коленям Кадиссы, когда она смогла стряхнуть
оцепенение и поспешно отступила на твердую землю.
-У него есть кольцо с радужным жемчугом, - прошелестело возле ее уха. –
И он больше любит молоко с медом и корицей, чем вино.
Кадисса оглянулась – рядом с ней никого не было, но туман по-прежнему
надвигался призрачной стеной, и холодной жутью веяло от низкого беззвездного неба.
-Я предупреждала вас, матушка Кадисса, - слово «матушка» звучало из
змеиных уст особенно ядовито, - но уходить теперь поздно. Убегайте!
И над болотом зазвенел ледяной, злобный смех.
Кадисса Мираваль, от одного взгляда которой слуги падали в обморок, которую равно боялись и союзники, и враги, Кадисса Мираваль, чья власть в Эригоне была ничуть не меньшей, чем власть короля над его королевством, - именно эта Кадисса Мираваль подобрала платье повыше и со всех ног припустила
прочь от болота, через лес, через поле, через старый сад – домой. Домой, где
горит в камине огонь, где висит над дверью подкова, где на ночь запирают двери и закрывают ставни. Уже немолодая женщина неслась по лесной дороге с
поистине юношеской прытью, забыв и трость, и фонарь, и собственное достоинство, и прочие ненужные вещи. А рядом с ней, мелькая меж древесных ство401

лов, неслись тени: сверкали глазами, лязгали зубами, хватали за край плаща.
Выбежав из леса, Кадисса остановилась на краю луга, чтобы хоть немного отдышаться и стереть паутину с лица. И неосторожно глянула назад. Увиденное
заставило ее вновь подхватить платье и побежать еще быстрее.
-Он твой внук. – Донеслось до Кадиссы из высокой травы, колышущейся,
отмечая путь огромной змеи. – Но сын – мой.
«Старая дура, - пронеслось в голове Кадиссы, - тут ты и помрешь. А что,
все как ты и хотела. Лотар будет свободен, женится и обеспечит линьяжу новых
наследников». Ее сердце трепыхалось перепуганной птицей, дыхание вырывалось с хриплым свистом, ноги, избитые корнями и исхлестанные травой, горели. «Ну уж нет. – Эта мысль пинками прогнала прежнюю и придала сил изнемогающему телу. – Мой внук еще покажет этому миру, не будь я Кадисса Мираваль. Кто же ему в этом поможет, как не я – а значит, смерть пока подождет».
И она замедлила бег, перешла на очень быстрый – но все-таки шаг, пытаясь вернуть себе хоть малую толику самоуважения. Но пока Кадисса не переступила порог дома, болото следовало за ней по пятам, и если бы не воля змеиной принцессы – так и пришлось бы мастеру Боутсу добавлять еще одну строку
на надгробной плите из белого подгорного камня.

402

Глава вторая, в которой колесо Фортуны слетает с оси
-Мой господин, скажу вам по секрету, что слуги называют меня костоедой
и чревоточцем, однако даже я не доходил до того, чтобы вымерять расстояния
между тарелками линейкой.
-Что за чревоточец? – Поинтересовался Амадей, продолжая аккуратно отбирать из вороха нарциссов самые безупречные экземпляры, связывать их дюжинами и опускать в узкие вазы идеально прозрачного, зеленоватого стекла.
-Морской червь. – Пояснил собеседник. – Очень, очень редкая разновидность мурены. Еще мальком проникает в брюхо рыбы покрупнее, там и растет.
Выедает рыбу изнутри, пока от нее кожа да кости не останутся. После этого
дохнет, успев отложить одну-единственную икринку. Когда рыбакам попадается такая мерзость, они всю сеть выбрасывают в море, привязав к ней чтонибудь потяжелее.
-Нелестное прозвище. – Амадей отбросил в сторону нарцисс, обнаружив у
него смятый лепесток.
-Разумеется, и я прилагаю все усилия, чтобы оно было заслуженным. У
моего предшественника камины чадили, столовое серебро больше походило на
олово, а постельное белье даже в королевских покоях пахло сырыми тряпками.
Не в один день, но я изменил этот порядок. Теперь ни один слуга не осмелится
шататься по дворцу без дела. Я лично запираю на ночь винный погреб, сахарную кладовую и женскую половину, а ключи кладу под подушку. Я педант и
злопамятный упырь. Но даже я…
-Не вымеряю расстояние линейкой. – Перебил его Амадей. – Напомнить
вам, ка Марко, для кого королева устраивает ужин?
-Для суртонцев, - пожав плечами, ответил дворцовый управитель. – Да, я
наслышан об их церемониях, но не до такой же степени они…
-До такой. – Амадей жестом подозвал слугу и приказал расставить нарциссы вдоль серебряной ленты, приколотой ровно посередине стола. – Если расстояние между тарелками не будет одинаковым или в одной из ваз окажутся
помятые цветы, они решат, что гармония королевского приема нарушена, а
значит, ничего хорошего от визита ждать не стоит. Могут и уехать, не дождавшись десерта.
-Невелика потеря. – Проворчал управляющий. –Хорошо хоть не требуют
подавать суртонские блюда за королевским столом. Я как вспомню серые яйца
в желе, так прямо мурашками весь покрываюсь.
-Да уж, кухня у них причудливая. – Амадей стоял во главе стола и придирчиво осматривал его убранство.
-Вы хотите сказать, мерзостная.
403

Амадей прошел вдоль стола, повернул букеты в трех вазах, и поправил
складки скатерти.
-Не стану с вами спорить. Тем более что я знаю, как их готовят. Можете
себе представить, ка Марко, в школах для мальчиков из благородных семей
сразу после таяния снега сооружают особые уборные, с резервуарами из дубовых досок. Мальчиков в это время усердно кормят молодыми побегами хвоща,
его соли весьма способствуют ферментации…
-Помилуйте! – Марко замахал руками, скорчив жалостную мину. – Что я
вам плохого сделал? Что за народ, всего у них в изобилии, а они так и норовят
из дерьма марципанов налепить.
Амадей засмеялся.
-Ваша милость! – В залу вошел один из младших садовников. – Как вы
просили – ветки пустосвята, в длину руки, с самыми длинными шипами, что я
мог найти.
Амадей взял у него пучок черных, голых веток, усаженныхиглами шипов,
поставил их в такую же стеклянную вазу, что и нарциссы, только вдвое выше, и
расправил так, чтобы шипы могли уколоть любого из сидящих рядом, с какой
бы стороны он ни протянул руку. Затем он осторожно поставил в центр, под
защиту веток пустосвята несколько отложенных нарциссов, высокомерно кивающих белыми соцветиями с золотыми венчиками в сердцевине. Поправляя
черные ветки, Амадей укололся, как ни старался обойти шипы.
-Всегда уколет пустосвят… - Заметил управитель, с интересом наблюдая,
как юноша составляет букет в суртонском стиле.
-…он только этому и рад, - с досадой закончила поговорку Филлис, отцепляя от плаща впившийся в него длинный, усаженный иглами побег. – Откуда
здесь такие заросли пустосвята? Будто нарочно высадили.
-Кто его знает, - Амадей отвел от лица ветку, нацелившуюся шипами прямо ему в глаза, - может, и высадили.
Они шли по лесу уже несколько часов. Покинув место, где хогмены воздавали почести своему королю, он вместе со своей принцессой отправился в указанном фамилиаром направлении; идти было не так чтобы очень уж далеко, но
и не близко.
Последний час пути дался Амадею нелегко; после того, как эйфория побега закончилась, началась тяжелая, грязная дорога поздней осени. Если поначалу
он шел легко, успевая отвести от Филлис низко растущие ветки, остановиться и
плотнее запахнуть на ней плащ, то уже через полчаса ему пришлось замедлить
шаг, а вскоре и самому опереться на руку девушки. Сила страны-под-холмами
покидала его, утекала с каждым выдохом; холодная лесная сырость уже не бод404

рила, а напротив, утомляла, ложась волглой тяжестью на плечи. В конце концов, ему пришлось остановиться и попросить о передышке.
-В жизни так не уставал, - пожаловался Амадей, присев на поваленное грозой дерево, преградившее тропу. – Филлис, боюсь, что к жилью мы выйдем уже
заполночь.
Он стер со лба пот, неприятно липкий и холодный, и попытался ободряюще улыбнуться.
-Даже если к утру, - улыбнулась в ответ Филлис, снимая плащ и, невзирая
на протесты, накидывая его на Амадея, - главное, что есть куда идти. И что
здесь не Крагла, даже мне не холодно.
Она распустила растрепавшуюся косу и вновь заплела ее, небрежно, широкими петлями, и отбросила за спину.
-А мне холодно, - признался Амадей, - будто в погребе заночевал. Прости,
милая, это я должен согревать тебя и оберегать.
-Это все из-за них, - понизив голос, ответила Филлис. –Ты слишком долго
пробыл там, внизу, спасибо, что не древним стариком вернулся.
-Вернулся? Ты мне льстишь, - усмехнулся юноша. – Это ты меня вернула,
без тебя не видать бы мне больше солнца…
Он поднял голову и посмотрел на небо: низкое, беспросветно серое, похожее на колпак, надвинутый по самые брови. Первые мокрые хлопья упали на
его лицо.
-Или снега. – Закончил Амадей. – Не скажу, что последнему я очень рад,
но лучше снег с надеждой на солнце, чем вечная весна. Идем, Филлис. Думаю,
эта слабость только начало, дальше будет только хуже.
Он оказался прав. Волшебство, позволявшее прежде столь многое, окончательно покинуло его, когда он переходил лесную речку. Воды в ней было самое
большее по пояс, но несколько обомшелых камней вполне позволяли перейти
не вброд, а посуху – если получится удержать равновесие на их покатых спинах. Амадей шел следом за девушкой, опираясь на подобранную палку, и уже у
берега его ноги предательски заскользили, и он упал на холодное мелководье,
лицом вниз, больно ударившись выставленной рукой о каменистое дно. Он выбрался на твердую землю и сел, не в силах удержаться на ногах. К прежней
слабости прибавилась тошнота, и что-то неладное происходило с его зрением –
верх то и дело менялся с низом, и юноше казалось, что деревья растут вверх
корнями, а мокрый снег летит с земли в небо. Филлис присела рядом, обняла
его и молча ждала, когда ему полегчает.

405

-Мы должны поспешить, милая. – Амадей встал, пошатываясь, но на ногах
удержался. – Если я упаду, постарайся найти дом ки Стафиды, там найдется,
кому помочь. Я узнаю эти места, осталось недолго. Идем.
И они пошли медленно, очень медленно; Амадей почти висел на плечах
Филлис, но все-таки шел, подволакивая ноги на манер столетнего старца. Следующий поворот реки вывел их к роще, за которой было рукой подать до человеческого жилья. И не такой уж густой была та роща, но Амадею казалось, что
им приходится продираться сквозь хаос мокрых, цепких веток, а опавшие листья были для него тяжелыми, будто отлитыми из железа, и он с трудом передвигал по ним немеющие ноги.
-Пришли. – Задыхаясь, проговорила девушка. – Я вижу дом.
Поднявшись по трем низким ступеням, они остановились перед дверью и
Филлис постучала. Железное дверное кольцо испачкало ее пальцы ржавчиной,
и она вытерла их о подол платья. Амадей стоял, держась за подпорку, поддерживающую выступающую часть крыши, гадая, сколько он еще продержится,
чтобы не упасть вновь. В глубине дома послышались шаги, и вскоре дверь распахнулась.
На пороге стоял мужчина, высокий и массивный, занимающий почти весь
дверной проем и не дающий улетучиться драгоценному домашнему теплу.
-Кого нелегкая несет… Вы кто такие? – И он поднял повыше масляный
светильник. – Гнилые недели на дворе, мы не принимаем гостей. Идите, куда
шли.
И он повернулся, намереваясь захлопнуть дверь.
-Ты как разговариваешь, смерд?!
От звука этого голоса Амадей даже выпрямился несмотря на то, что держался за подпорку уже двумя руками, да и дышал с трудом.
-А ну прочь с дороги!
И Филлис, внезапно преобразившаяся, решительно шагнула вперед, через
порог, мимо попятившегося здоровяка.
-Помоги ему! – Не оборачиваясь, скомандовала девушка, и верзила послушно вышел на холод, закинул себе на плечо руку Амадея, и втащил его в
дом.
Если бы Амадей не был так обессилен, он зааплодировал бы своей принцессе; куда подевалась та безоглядно преданная, идущая сквозь снег и ветер
Филлис? Ее место заняла Филомена, дочь Вальехо Неспящего, десятки поколений королей и королев стояли за ее спиной. Это благодаря им в ее голосе зазвенела холодная сталь, а лицо приняло выражение надменной отстраненности,
406

которая не знает слов благодарности и прощения. По-прежнему не оборачиваясь, девушка прошествовала по коридору и вошла в общий зал, пустой и темный в эти дни.
-Какое убогое место. – Брезгливо бросила она в сторону. - Немедленно
растопи камин. И согрей воды. И неси сюда одеяла, да поживее. Ты все еще
здесь?!
Верзила усадил Амадея на лавку, тот откинул голову, и с нее свалился капюшон, открывая его белоснежные волосы и совершенно бескровное лицо.
-Тебя что же, попросить надо? – В голосе Филлис было столько приторно
вежливого яда, что верзила вздрогнул.
-Простите, госпожа, - он вжал голову в плечи, - я мигом все сделаю, но кого имеем честь принимать…
Он не успел договорить самоубийственный вопрос, а Филлис не успела на
него ответить обещанием смерти в подземельях, кишащих крысами. В залу вошли две женщины, одна в годах, вторая совсем молодая, но двигающаяся неловко и осторожно, как то подобало бы ее спутнице.
-С кем ты тут воюешь, Лука?
Голос старой женщины заставил Амадея приподнять голову и почти улыбнуться.
-Ки Стафида, - с трудом выговорил он, - это я, Амадей.
-Мог бы и не представляться, - ответила та, подходя ближе, - будто тебя с
кем спутать можно. И ты все так же выбираешь самые подходящие для прогулок по лесу деньки. Я рада видеть тебя, сынок, но что-то ты мне не нравишься, и Стафида приподняла подбородок юноши, всматриваясь в его полузакрытые
глаза.
-У всего должны быть причины. - Неуклюжая девушка подошла к юноше
вплотную, двигаясь как-то по-крабьи, боком, наклонилась и втянула носом его
выдох, потом растерла в пальцах каплю липкого пота, катившегося по лбу
Амадея. - Матушка Стафида, он отравлен.
-О чем вы говорите? – Филлис встала рядом с Амадеем, готовая в любой
момент прикрыть его собой. – Разве теперь служанки на постоялых дворах разбираются в медицине?
-Госпожа, вы можете не опасаться нас, - понимающе прищурилась Стафида. – Я не знаю, кто вы и откуда, но вы пришли вместе с моим мальчиком, и
сдается мне, без вас он не нашел бы пути. Иримшик – жена Луки и моя помощница, но прежде всего она лекарь. Доверьтесь ей, она знает свое дело.
Лука, услышав свое имя, встрепенулся, прокашлялся и произнес:

407

-Как я разумею, у нас постояльцы. Ну и ну, в самые что ни на есть гнилые
недели. – Его замечание повисло в воздухе, никем не замеченное; он еще раз
кашлянул и спросил: - А платить-то кто из вас будет?
Три женские головы одновременно повернулись в его сторону и три пары
женских глаз – зеленые, карие и золотые – оглядели его с таким презрением,
что Лука счел за лучшее попятиться к дверям.
-Куда это ты направился? – Ки Стафида сдвинула брови к переносице. –
Стой, где стоишь!
-Его надо согреть, - Иримшик держала Амадея за руку, считая удары его
сердца, – перенести в кухню. – Она ни к кому не обращалась, но судя по тому, с
какой готовностью Лука подошел, взял юношу на руки и понес в указанном
направлении, он действительно был мужем этой неловкой девушки.
В кухне Филлис придвинула к камину кресло самой хозяйки и Амадея усадили в самое тепло. Лука стаскивал с него сапоги, тяжелый, насквозь мокрый
плащ, скользкий дублет, и остановился, лишь добравшись до рубашки.
-И это снимай, - распорядилась Иримшик, - только сначала принеси все
сухое. Возьми в синем сундуке. Госпожа, - она обратилась к Филлис, - вы знаете, чем добрые соседи могли его опоить?
-Опоить вряд ли, - замешкавшись на минуту, ответила Филлис, - но он
очень долго пробыл среди цветущей наперстянки, и носил венок из ее цветов.
-Ки Стафида, - еле ворочая языком, неразборчиво проговорил Амадей, почему вы ходите по потолку? Потому что пол не просох? – И он замолчал, закрыв глаза.
-Вот как. – Иримшик вновь склонилась к Амадею, ловя его дыхание. Наперстянка. Верно. А еще змеецветы и ландыши. И корни сладких обещаний,
от них верх и низ меняются местами. Что ж, такой букет не смертелен. Убивать
его не хотели.
Она выпрямилась и, прихрамывая и покачиваясь, направилась к стоящему
у окна невысокому шкафу, из которого достала несколько мешочков и коробок.
-Иримшик вылечила меня от лихорадки, когда я уже завещание диктовала,
поможет и твоему ненаглядному, - сказала Стафида, помогая Филлис переодевать Амадея в сухую одежду. – Ну вот, так-то лучше, - хозяйка укутала Амадея
в свое собственное вязаное шерстяное одеяло. - Пока Иримшик заваривает цветочки и корешки, я займусь тобой. Если ты заболеешь, то не сможешь ухаживать за ним. Поэтому не спорь и иди за мной, я помогу переодеться и тебе.
-Ваш слуга говорил о плате. - Филлис не могла заставить себя отойти от
Амадея. - Возьмите, этого хватит на первое время.
Она вынула у себя из уха жемчужину и протянула ее хозяйке дома.
408

-Девочка, - Стафида взяла из ледяных пальцев Филлис жемчужину и, подойдя к принцессе, вдела ее обратно, - не тот сегодня день, чтобы говорить о
плате.
Она обняла девушку за плечи и повела в свою комнату.
Немногим позже переодетая в сухое и теплое платье Филлис помогла лекарше напоить Амадея целебным отваром, расчесала его высохшие волосы. Откуда-то вернулся Лука и сообщил, что комната над кухней проветрена и камин
в ней как следует растоплен, а кровати застелены.
-Он скоро уснет, - негромко сказала Иримшик, - тогда и отнесешь.
Действительно, через несколько минут Амадей, согревшийся, успокоившийся, уснул, опустив голову на плечо. Лука легко поднял его и понес, перед
ним со светильником в руке шла ки Стафида. Она проверила, крепко ли заперты ставни на окнах, не дымит ли камин и собственноручно подоткнула Амадею
одеяло.
-А теперь мы пойдем и выпьем горячего вина с медом, - Стафида все так
же мягко взяла за руку Филлис, стоящую в ногах кровати. – И у меня как раз
готов сыр под одеялом. Пойдем, никуда твой драгоценный не денется. А тебе
нужны силы.
Они уселись за столом в кухне все четверо, Лука рядом с женой, Филлис
поближе к камину. Стафида налила всем вина из кувшина, стоявшего на углях,
и поставила на середину стола блюдо обжаренного в тонком тесте сыра.
-Подумать только, еще вчера я сетовала на скуку, - заметила она, дуя на
горячее вино. –Знала бы наперед, приготовила бы запеченный крем. Амадей за
него душу продать был готов.
-Он любит сладкое, - подтвердила Филлис, осторожно беря кусочек сыра. –
Однажды до дурноты наелся конноли.
Она уже выпила свое вино, и Стафида налила ей еще. Филлис рассеянно
взяла еще сыра, не замечая, что на ее тарелке уже лежит несколько таких же кусочков, нетронутых, остывших. Она отпила из бокала, поставила его на стол,
огляделась.
-Это то место, куда он пришел, когда его выгнали из дома?
-То самое, - кивнула Стафида. – А откуда его на этот раз вытурили? Могу
поспорить, что ты к этому приложила руку. Как тебя зовут, красавица?
-Филлис, - девушка заметно смутилась. – А вы – ки Стафида, верно?
-Собственной персоной, - подтвердила хозяйка. – Хорошо, что вы пришли
именно сейчас. Выхаживать больного в разгар сезона – хлопотное дело, да и его
без конца бы тревожили. А нынче народу никого, тишь да гладь.
Стафида продолжала говорить, ровно, мерно, словно мурлыча; она не подавала виду, что замечает слезы, текущие по щекам Филлис. Принцесса сидела
409

с такой выпрямленной в струнку спиной, будто принимала парад, она смотрела
прямо перед собой, ничего не видя, с трудом переводя дыхание. Иримшик посмотрела на нее и, ничего не говоря, встала, подошла к девушке и положила ладонь ей на затылок. Несколько легких, поглаживающих движений – и Филлис
сначала вздрогнула, а потом заплакала, но на этот раз во весь голос, как плачет
ребенок, выбежавший из страшной темной комнаты, когда опасность позади,
но память о ней слишком свежа. Она шмыгала и всхлипывала громко, не стесняясь, утирала нос рукавом, и мало-помалу плач стал утихать, слезы иссякли, а
на душе у нее стало легче. Иримшик еще раз погладила ее по голове и поставила рядом небольшой таз для ягод, наполненный чистой водой. Филлис умыла
лицо, допила остывшее вино.
-Матушка Стафида, - наконец заговорила она, подняв на хозяйку покрасневшие глаза, - вы совершенно правы. Но сначала постарался он, чтобы уйти
могла я, а уж потом я… - она помедлила мгновение, и закончила:
-Я забрала его. Потому что он мой.
-Хорошо сказано, Филлис. – Стафида переглянулась с Иримшик, улыбнулась. – Довольно с тебя на сегодня. Кроватей наверху две, стоят они рядом.
Ступай. Спи, сколько сможешь, вволю, и ни минутой меньше. А как проснешься, спускайся к нам. Тогда и решим, что мы можем сделать для королевского
мастера ритуалов и его невесты.
Амадею пришлось пролежать в кровати до тех пор, пока снег не выбелил
окрестные леса; да и много дней потом он если и вставал, то ненадолго. Спускался в кухню, тихо сидел в самом теплом углу у камина, слабо улыбаясь в ответ на шутки хозяйки «Копченого хвоста». Он почти не ел, только пил – молоко
с медом, микстуры, сделанные Иримшик, отвары из сухих ягод. От прежнего
ослепительно белого, сияющего Амадея осталась блеклая тень; казалось, еще
немного – и он сольется с оштукатуренной стеной, станет ломаным контуром
человеческой фигуры. С каждым днем его оцепенение становилось все тягостнее и дольше; сон не возвращал Амадею здоровье, казалось, он лишь усугублял
его слабость.
-Она никак не может его отпустить, - однажды зимним вечером сказала
Иримшик, когда Филлис спустилась из комнаты, чтобы взять для Амадея питье
на ночь. – Я все перепробовала, но сама видишь – лучше, чем есть, ему не становится. Яд уже весь вышел, он давно должен быть здоров. Это все она, дама,
не знающая милосердия.
Иримшик сделала отвращающий беду жест и продолжила.
-Так называют ее эльфы. Ты вырвала его из ее объятий, но госпожа цветов
все еще тянется к своему возлюбленному. Это ее боль мутит сознание Амадея,
410

ее слезы отравляют его кровь. Я ничем не могу помочь ему, - Иримшик с сожалением смотрела на Филлис. – Может быть, время поможет.
И только когда Филлис ушла, лекарша закончила:
-Или не поможет.
Через несколько дней, когда постоялый двор стоял почти пустой, в ожидании гостей, спешащих на зимние празднества в Трискелион, из комнаты Амадея раздался негромкий вскрик, который услышала только Иримшик, убиравшаяся по соседству. Она как могла быстро поспешила на помощь, и, распахнув
дверь, увидела стоящую перед окном Филлис. Та молча указала ей на темный
угол позади кровати. Иримшик прищурилась и, разглядев, что же напугало девушку, переступила порог и закрыла за собой дверь.
В углу стояла крыса – размерами несколько больше обычных обитательниц подвалов и мусорных куч, довольно упитанная, чтобы не сказать толстая.
Крыса уверенно стояла на задних лапках, держа в передних что-то переброшенное через плечо. Она поводила носом, выжидая, не начнут ли девушки кидаться в нее поленьями, приготовленными для камина. Наконец, крыса решилась и вышла на середину комнаты. Оглядевшись, она подошла к Филлис и
протянула ей мешочек, сшитый из белого льняного полотна. Девушка присела
и чуть дрожащей рукой взяла его. Крыса отступила, и только тут Филлис заметила, что у нее на шее что-то поблескивает.
Не задерживаясь, грызун бесшумно метнулся к кровати, на которой беспокойным сном спал Амадей. Взобравшись по складкам тяжелого одеяла, он оказался прямо на человеке. Крыса наклонила голову, подняла лапки и стащила с
себя тонкую серебряную цепь, на которой покачивалась подвеска – серебряный
бубенчик, круглый и легкий. Покачнувшись, он еле слышно зазвенел, а крыса,
стараясь не задевать хвостом лицо спящего, надела цепь ему на шею и даже застегнула замок. Сделав это, она на мгновение пропала в складках одеяла, чтобы
затем вынырнуть уже из складок полога и спуститься на пол.
-Мессер Дамиано, постойте! – Тихо позвала Филлис, не поднимаясь с колен. – Это вы? Пожалуйста, не уходите!
Крыса подалась было навстречу, но остановилась. Она встала на задние
лапы, отвесила почти человеческий поклон и, развернувшись, мелькнула серой
тенью в тот темный угол, из которого появилась минутой раньше. И исчезла.
-Куда он делся? – Филлис встала и растерянно посмотрела на Иримшик.
-Никто не знает крысиных ходов, кроме них самих. – Иримшик покачала
головой. – Что он тебе принес?
Филлис развязала тесемку, стягивающую мешочек, заглянула внутрь.
411

-Здесь какие-то сушеные ягоды. И семена. А как они пахнут! Не хуже белых сладких роз. - И девушка протянула мешок лекарше.
Иримшик взяла его, высыпала себе на ладонь несколько мелких розовых
семечек, вдохнула их запах и улыбнулась.
-Быть такого не может! Это илори, Филлис. Самые настоящие илори. Надо
же, я думала, их уже не осталось в нашем мире. Шутка, ли три сотни лет прошло.
Она достала сухую ягоду, размяла в пальцах и убрала обратно.
-Слишком дорого, чтобы переводить на пробы, - пояснила она, затягивая
тесемку покрепче. – Похоже, твой друг принес зирэ, ну и дела!
Однако лекарша была скорее обрадована, чем удивлена.
-О чем ты говоришь, Иримшик? – Филлис села на кровать, наклонилась к
Амадею, чтобы рассмотреть крысиный подарок.
-Не снимай ни в коем случае! – Предупредила ее Иримшик. – И не трогай.
Если это именно тот колокольчик, о котором я думаю, да еще с этими травами –
вылечим мы твоего ненаглядного, и даже она нам помешать не сможет. Я пойду, сделаю отвар из ягод.
Когда Филлис спустилась в кухню, ее встретил легкий, бодрящий аромат.
Иримшик перелила отвар в маленький кувшин, поставила рядом чашку.
-Вот, забирай, - кивнула она Филлис. – Я от одного запаха почти летаю, и
ноги не болят. У матушки Стафиды спину отпустило, хотя еще вчера она на
каждой ступеньке кряхтела. Ты и сама выпей, хоть пару глотков. Хвала богам,
твой хвостатый друг принес достаточно.
Спустя час Филлис вернулась в кухню с радостным известием, что Амадей
выпил отвар и уснул – но уснул легко, не стонал во сне, и на его щеках даже
появился румянец.
-Что это за ягоды, Иримшик? Как ты их назвала? – Спросила Филлис.
-Зирэ. – Ответила лекарша. – Говорят, что ими нельзя вылечить только
мертвого. В легендах о старых богах Гарм, хозяин проклятых земель, бог перемен и ветров, угощал ими Судри, сына Любви и Смерти, когда тот был еще маленьким.
-В каких легендах? – Переспросила Филлис, садясь за стол и принимаясь
шелушить сухие стручки гороха. – Иримшик, я давно хотела спросить – откуда
ты родом? Твой выговор мне незнаком, хотя в Арзахеле я слышала голоса со
всего света.
- Лука забрал меня из Гринстона, но где я родилась и от кого – никто не
знает. - Ответила Иримшик. – Меня младенцем нашли в шлюпке, прибитой к
берегу после шторма. Сам корабль сгинул в море, даже обломков не нашли.
412

Вырастили меня в сиротском доме, в Гринстоне хороший сиротский дом. Когда
началась эпидемия бледной немочи, магистрат даже прислал к нам лекаря.
Гороховые стручки потрескивали под пальцами Филлис, горошины с сухим стуком падали в глиняную миску. Девушка уже совсем освоилась в «Копченом хвосте», она охотно помогала на кухне, когда была уверена в крепком
сне Амадея. Разумеется, она почти ничего не умела, но даже такая белоручка
как она могла шелушить горох и перебирать крупу.
-Я сама вызвалась помогать лекарю. Мне было лет шесть, наверное. –
Иримшик вздохнула, растирая в ступке пряности для сладкого печенья. – Так
что я больше бегала за ним да таскала его сумку. Однако же я заболела самой
последней и выжила – одна из немногих. Ты что-нибудь знаешь о бледной немочи, Филлис?
-Немного знаю. Болеют только дети, но уж если один захворал – разнесет
эту дрянь на всю округу. Почти все заболевшие умирают, а кто выживает… Филлис посмотрела на лекаршу и замолчала.
-Говори как есть – остаются колченогими или сухорукими. Но мой учитель
сказал, что грация для лекаря необязательна, а вот то, что я продержалась
дольше всех, поправилась и сохранила способность самостоятельно ходить –
вот это он оценил. И забрал меня к себе. Жил он одиноко, слуги его вечно объедали и обворовывали, был он недотепа, да и выпить любил. – Иримшик отставила ступку и взялась растирать мед с яичными желтками. – И, тем не менее, он
учился медицине в Трискелионе, недолго, но все же учился. Да, на степень доктора не сдал, шляпу с кисточкой надевать не имел права, любую операцию
сложнее вскрытия нарыва делал на свой страх и риск. Попробовал служить корабельным лекарем и не смог, все плавание пластом на нижней палубе пролежал. Сошел на берег в Гринстоне, там и остался.
Мед и желтки под руками Иримшик превратились в расплавленное золото,
льющееся с ложки сверкающей лентой.
-Поначалу он меня только с метлой да совком в свою комнату пускал, но,
когда я подросла, стал учить. Он даже договорился с матерью-настоятельницей
гринстонского дома Дочерей Добродетели, чтобы они меня к себе в госпиталь
взяли, когда он умрет. Им бесплатная прислуга и сиделка, мне крыша над головой и верный ломоть черствого хлеба.
Иримшик смешивала медовое золото с заранее обжаренной мукой и толчеными орехами, понемногу подсыпая растертые пряности. Когда тесто стало
настолько крутым, что сил девушки уже не хватало его вымешивать, она выложила его на доску и раскатала сначала обычной скалкой, а потом узорчатой; несложный рисунок четко отпечатывался на плотной, зернистой поверхности.
413

-Подай мне нож, Филлис, - Иримшик потянулась, расправляя плечи и
морщась. – Ветер ночью переменится.
-Болит? – Сочувственно спросила Филлис.
-Болит. – Кивнула лекарша. – Но такой лакомый кусок добродетельным
дочерям не достался, - и она, усмехнувшись, огладила талию ладонями. – К моему приемному отцу и учителю приехал племянник, которому не терпелось
стать капитаном или хотя бы его помощником для начала. Он не знал, что морская болезнь – это их семейное достояние. Хорошо, что первое плавание было
каботажным и недалеким, так, до Аль-Джелы дошли и обратно. В Гринстон парень вернулся худой что щепка, и, сойдя на берег, на море даже через плечо не
посмотрел. Пришлось ему возвращаться домой, к отцовой мясной лавке, но не
так скоро, как он предполагал. Из Аль-Джелы этот счастливчик привез пустынную гниль, видно, тамошние портовые девицы не слишком-то чистоплотны.
Хворь гадкая, но безобидная, лечится легко, хоть и долго. Но Лука, обнаружив
у себя первый нарыв, решил, что заразился чумой.
-Бедняга, - сочувственно покачала головой Филлис, помогая лекарше раскладывать печенье на листе. – Перепугался, наверное.
-Еще как, - Лука вошел в кухню, неся в охапке дрова, - так перепугался,
что решил лучше удавиться, чем на карантинном острове в чумном бараке
сдохнуть. Она меня из петли вынула, - верзила подошел к Иримшик и, осторожно обняв ее, поцеловал. – А потом два месяца выхаживала, пока ни следа от
той гнили не осталось. Я был бы последним дураком, если бы такую невесту
упустил. Вот и забрал их обоих, ее и отцова брата. Жаль, прожил он у нас недолго.
-А я вот задержалась, - усмехнулась Иримшик, протягивая мужу лист с печеньем. – Поставь-ка на решетку, да разровняй хорошенько угли под ней. Мне
тут нравится, особенно после того, как ки Стафида взяла нас к себе в помощь.
Опять же гости нередко болеют, мало ли что в дороге бывает. Поэтому я здесь
не в тягость. Ну вот, я тебе все рассказала, хотя так и не ответила, откуда родом. А ты, Филлис? Ты расскажешь мне, откуда пришла и куда пойдешь?
Пожалуй, единственным печальным моментом из всего времени, проведенного Амадеем в «Копченом хвосте», был ответ хозяйки о судьбе ее давнего
помощника, Горчи.
-Сгинул наш солдат, белыш, - сказала ки Стафида и отвернулась; помолчав
с минуту, она продолжила.
-В самом начале осени тут неприятность произошла. Живоглот ребенка
искусал.
Амадей поперхнулся молоком и поставил кружку на стол.
414

-Нет, ты не ослышался. Искусал. Противный мальчишка был, чуть что,
принимался визжать, никакой едой ему не угодишь, одно слово – долгожданный сыночек. Ну вот. Горча тогда пса за шкирку оттащил и в лес увел. И уже не
вернулся.
Стафида вздохнула, зачем-то протерла полотенцем совершенно чистый
стол.
-А ребеночек тот вовсе и не человеком оказался.
Амадей, взявший было кружку, поставил ее обратно.
-Подменыш это был. Хогменское отродье. И то сказать, какой ребенок после того, как ему пес пол-лица оторвал, в лес побежит, да так резво, что родная
мать за ним не поспеет? Пока она рыдала, пока муж ее не знал – то ли вслед за
сыном бежать, то ли жену утешать, глядим – несется их служанка, вприскочку,
юбку чуть не до ушей задрав. «Госпожа!» - кричит, - «Госпожа! Вернули нашего Маттео! Как есть вернули!» Пока суть да дело, выходит из дверей мальчонка
– на удравшего похожий, только худющий, в волосах трава да ветки, ноги ободранные, глазами моргает как совенок. Госпожа как увидела его, так стрелой
метнулась, всего ощупала, огладила, плачет в три ручья…
Стафида махнула рукой и вытерла со щеки непрошенную слезу.
-Живоглот учуял подменыша и прогнал его, - Амадей смотрел в пламя,
пляшущее в камине. – И тогда хогмены вернули настоящего ребенка.
-Так и есть. Уж как те постояльцы горевали, что Горча сгинул вместе с их
спасителем. Да видно судьба его такая была. И пса жалко.
-Я когда маленьким был, однажды спросил у Горчи, когда он умрет. Он
мне представлялся вечным, как камни или железо. Он тогда засмеялся и ответил – мол, когда пустосвят зацветет и печаль-трава закудрявится, не раньше.
Печаль-трава по-прежнему пряма как стрела, да и пустосвят цвести не собирается…
-…тем и хорош. – Амадей еще раз оглядел колючий букет, прикоснулся к
длинному, острому шипу. – До чего же острые.
В залу торопливым шагом вошел слуга, кланяясь на ходу.
-Господин, ее величество ожидает вас в малом кабинете.
-Уже иду. Ка Марко, проследите, чтобы не случилось никаких изменений в
сервировке. И не забудьте, никакого хлеба на столе, иначе нас заподозрят в желании унизить высоких гостей.
Амадей вошел в малый кабинет королевы, тихо прикрыл за собой дверь, и,
будучи поглощен мыслями о предстоящих суртонских церемониях, замешкался
на пороге, не поздоровавшись. Краем глаза он увидел двух уже немолодых
415

женщин, сидящих на покрытой шаммахитским ковром скамье у окна. Одна из
них была королева Фьяметта, и Амадей также краем внимания уловил ее волнение. А вторая была ему неизвестна, и все, что он мог отметить – это ее осанку, ничуть не уступающую королевской, и траурную вуаль, откинутую с лица.
Женщины были так поглощены разговором, что не заметили тихо вошедшего
юношу.
Амадей уже было собрался деликатно кашлянуть и произнести положенные случаю приветствия, но тут ему на глаза попался тот, кого он уже давно
мечтал застать врасплох. Королевский любимец и баловень, циморил Цоам.
Цоам был капризен как десять циморилов, вместе взятых, высокомерен как
свежеиспеченный дворянин, и хитер как старая сводня. Весь двор тихо ненавидел этого зверька, но при этом все и каждый чуть ли не раскланивались при
встрече с ним. Амадей не был исключением. Поначалу он пытался подружиться
с Цоамом, даже собственноручно приготовил для него перепелку на молочном
пару; циморил проглотил пару кусочков, отошел от своей золотой миски и демонстративно вытошнил полупрожеванное мясо на ковер.
-Что я тебе говорил, - Дионин пожал плечами, - это демон какой-то.
Сколько раз он меня царапал – и не сосчитать. А я, между прочим, наследник
престола и бабушкин любимый внук. Этой заразе все нипочем. Цоам даже Веррану прокусил ладонь, а ведь это он привез его бабушке из Суртона.
Амадей еще пару раз пытался завоевать хоть тень симпатии циморила, но
каждый раз натыкался на ледяную стену презрения, а порой и на острые когти.
В последний раз Цоам сильно расцарапал ему шею: циморил вскарабкался по
тяжелой портьере и спрятался в ее складках, поджидая того, кто неосторожно
встанет к нему спиной. И вот теперь это милейшее создание лежало в двух шагах от Амадея, сладко похрапывая во сне. Совсем рядом с циморилом почти до
полу спускался край шелковой скатерти, покрывающей столик с накрытым десертом. «Если эта тварь потянется во сне, то непременно стащит скатерть со
стола, - мелькнуло в голове у Амадея, - всего-то и нужно, что…» И пока голова
думала, руки делали. Неслышно шагнув вперед, Амадей наклонился и придвинул к краю стола блюдо с манорскими фруктовыми пирожными, которые по
традиции обильно украшали взбитыми сливками. И уже отстраняясь, на выдохе, юноша другой рукой потянул вниз край скатерти.
Он успел выпрямиться и увидеть, как блюдо закачалось на кромке стола,
будто неопытный канатоходец, и рухнуло вниз, прямо на голову запоздало
встрепенувшемуся циморилу.
Отвлеченные шумом женщины прервали разговор и повернулись к двери.
Они не сразу поняли, что же, собственно, произошло. Циморил сидел неподвижно, придавленный тяжестью нанесенного оскорбления. По его спине спол416

зала фруктовая мякоть, на мордочке повисли красные желейные сопли, с ушейпадали хлопья взбитых сливок. На рухнувшее рядом блюдо он даже не взглянул.
Амадей поймал взгляд королевы, отвесил почтительнейший поклон и, указав глазами на циморила, развел руками в жесте недоумевающей невинности,
постаравшись улыбнуться как можно беспечней. Он знал, что Цоама ему не обмануть, а двух пожилых дам – это запросто. И улыбка юноши стала еще шире.
В этот момент лицо королевской гостьи исказилось, будто сама матушка
Порча прошла рядом; Амадей мигом бросил свое шутовство, увидев, как женщина пытается встать, но тут же бессильно опускается на скамью, и как тени
сминают правильные черты ее лица.
-Риго, мой мальчик! – Вырвалось у гостьи, она вытянула руку, словно желая остановить Амадея, но тут же уронила ее на колени.
-Я была почти уверена в том, что Амадей именно тот, кого вы ищете. А вы
одним жестом развеяли последние сомнения. – Фьяметта ласково похлопала
гостью по руке. – Не волнуйтесь так, моя дорогая. Вы нашли свое сокровище, и
никто его у вас не отнимет. Амадей, подойди к нам.
Амадей, пока ничего не понимая, подошел к дамам и сел на указанный королевой стул.
-Ты рассказал мне весьма примечательную историю о своих родителях, королева пристально смотрела на юношу, - и признаюсь тебе – я в нее не поверила. Решила, что ты надышался болотом, и эта история была всего лишь бредом. Но сегодня меня удостоила своим посещением госпожа Кадисса Мираваль. И поведала о тех же событиях, только подсмотренных со стороны.
Амадей вздрогнул, услышав знакомое имя. Он посмотрел на королевскую
гостью и встретил прямой взгляд синих как печаль-трава глаз; что-что, а держать себя в руках Кадисса Мираваль умела, и сейчас она, вполне овладев собой, была готова встретить будущее своего линьяжа.
- Риго Мираваль – мой младший сын. – Госпожа Кадисса вздохнула и покачала головой. – Он был несносным сорванцом, и всякий раз, когда его заставали с поличным, делал вот так.
Кадисса развела руками и попыталась изобразить невинную улыбку.
-Это ведь ты сбросил блюдо на кота?
-Это циморил, - поправил гостью Амадей. – И да, это сделал я.
-Ну разумеется. – Кадисса понимающе улыбнулась. – Я будто снова увидела своего Риго, даже твоя белизна не может скрыть его кровь. Да, ты похож
на свою мать. Но повадки у тебя отцовские.
-Так значит, вы…
417

-Твоя бабушка. – Закончила за Амадея женщина. – А твой дед ждет тебя
дома, в Эригоне. Из близкой родни больше никого не осталось. Только отпрыски захудалых ветвей рода и те, чье родство с нами вызывает сильнейшее сомнение даже у них самих. Ты единственный наследник дома Мираваль.
Амадей молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Сначала сын старьевщика, потом – безродный сирота, потом – сын принцессы хогменов, и вот последний штрих в его родословной – наследник Миравалей. Амадей был наслышан
об этом линьяже, и слышал он разное.
-Вы пришли забрать мою жизнь. – Сказал он, не раздумывая, и в его голосе
не было даже тени вопроса.
-Что ты говоришь, мальчик? – Рассердилась королева. – Госпожа Кадисса
проделала такой далекий путь не для того, чтобы выслушивать твои глупости!
Тебе предлагают, а вовсе не отнимают!
-За наследие Миравалей ему придется отдать то, что он нажил сам. - Кадисса согласно кивнула Амадею. – Иначе никак. До сих пор ты мог жить по
своей воле, потому что мы не знали о твоем существовании. Тебя очень надежно спрятали, но как сказала одна неглупая особа, судьба всякого сокровища –
быть найденным.
-Так нельзя ли нам всем сделать вид, что ваши поиски не увенчались успехом? – Амадей не обращал внимания на негодующее ворчание королевы.
-Нельзя. – Кадисса говорила тихо, будто боялась, что их кто-то может подслушать. – Секрет безопасен, только когда он известен одному, а двое – уже
слишком много.
-Но если я откажусь?
-Тебя все равно не оставят в покое, - перебила его королева. – Те, в чьих
интересах прекращение рода Мираваль. А таких, скажу я тебе, предостаточно.
-Слишком быстро счастливое известие обернулось угрозой. – Амадей
встал и прошелся по комнате, ни на кого не глядя. – А то, что я незаконнорожденный, никого не остановит, не так ли?
-Твои родители были обручены. – Фьяметта покачала головой. – Для людей нашего происхождения этого более чем достаточно. А их обручальное
кольцо с радужным жемчугом ты носишь на шелковом шнурке вместе с серебряным бубенцом и никогда не снимаешь.
-Ваше величество, - Кадисса повернулась к королеве, - возможно, я не с
того начала. Присядьте, молодой человек, и послушайте меня.
Амадей неохотно вернулся; две пожилые женщины, дружелюбно настроенные и внимательные, казались ему двумя гарпиями, готовыми вонзить в свои
железные клювы в его сердце.
418

-Дом Мираваль не просто одна из семей, которые могут назвать своих
предков с сотворения мира. Таковы и Ногарола, и Канди, и Шомон. Дело не в
том, насколько подробна родословная, а в том, кем были люди, записанные в
ней. Нас называют некоронованными королями Эригона, и в отличие от многих
королевских династий мы делаем все возможное, чтобы город процветал и заслуженно именовался баснословным. Ратман Мираваль, будь то Арчеш, Сириан, Риго или то-то другой всегда оставляли город лучшим, чем получали.
-Ратман? – Переспросил Амадей. – Что за странное именование?
-Ох, и не говори, - махнула рукой Кадисса. – Когда-то этим словом называли членов магистрата, которые помимо собственных дел занимались делами
города. Со временем и обязанности, и права этих радетелей о благе Эригона изрядно переврались. В итоге решили оставить только одного ратмана – и именно
он получил право максимально возможной единоличной власти в Эригоне, а
вдобавок обязанности городского главы. Именно ратман решает, каким быть
городу: открытым всем и каждому или запертым на все замки, следующим традициям или падким на новизну, поглотителем окрестных земель или рассылающим корабли по все стороны света. Если город – это войско, то ратман его
стратег.
Заметив, что недовольство в глазах юноши сменилось интересом, Кадисса
продолжила.
-Последние пять лет Эригон направлял ратман из дома Аварна. – Произнося это имя, женщина брезгливо скривилась и сделала жест, словно отбрасывала
в сторону нечто неприятное. – Если бы он был так же хорош, насколько он плох
– я бы только обрадовалась, останься он на второй срок.
-Но он плох настолько, что вы не в силах оставаться в стороне. – Амадей
понимающе кивнул. – С вашего позволения, ваше величество.
Он встал и направился к столу, возле которого на полу лежали остатки манорских пирожных. Цоама и след простыл; скорее всего, зверек затаился в
укромном уголке, обдумывая возмездие. Амадей налил в три бокала вина из
кувшина, стоящего на небольшой жаровне с углями, и с учтивым поклоном передал два своим собеседницам, третий взял себе и сел на прежнее место.
-Плохой ратман попросту плясал бы под мою дудку. - Кадисса небрежно
махнула рукой, будто муху отгоняла. – Дарио Аварна – это не беда, это катастрофа. Управлять им невозможно, а повернуть его политику себе на пользу
сможет только тот, кто нешуточно заинтересован в гибели Эригона.
Она машинально отпила вино, поставила бокал на подоконник и продолжила.
-Ты знаешь о Торгах Третьего Лета?
419

-Весь мир знает, - кивнул Амадей. – Вы смогли сохранить их даже после
того, как не стало пустынных оазисов, откуда везли диковины для этой ярмарки. Всегда хотел побывать на них.
-Тогда тебе стоит собираться уже сейчас. Тот торг, что состоится через три
месяца, по всей вероятности будет последним.
-Это почему же?
-А потому что наш ратман решил, что эта традиция изжила себя. Этот дурак не понимает, что если город будет торговать только полезным, то звание
баснословного он утратит. Что толку в пеньке и железе, если их сугубую пользу
не будут оттенять деликатесы, драгоценности и прочие излишества?
-Выдерните роскошные перья из павлиньей гузки – и получите самую
обычную курицу, а кто поедет за тридевять земель, чтобы полюбоваться на курицу? – В глазах Амадея зажглись огни.
-А ты быстро вникаешь, - Кадисса довольно улыбнулась. – Когда люди
узнают в тебе сына Риго, у Дарио Аварна не останется ни единого шанса усидеть в кресле ратмана. Кроме того, женитьба может помочь тебе найти сильных
союзников в городе.
-Моя дорогая, боюсь, что здесь вы опоздали, - сказала королева, допивая
вино.
Почти одновременно с ее словами дверь отворилась и в королевские покои
вошла молодая женщина, за которой семенил карлик.
-Ваше величество, госпожа Фьяметта, - обратилась женщина к королеве, я закончила перевод. И, с вашего позволения, суртонцам лучше пока об этом не
знать. Крапивник, передай, - и карлик, подойдя к королеве, поклонился ей и
протянул свернутый лист бумаги.
-Спасибо тебе, моя милая. – Фьяметта улыбнулась, и глаза ее потеплели.
Госпожа Кадисса, позвольте мне представить супругу вашего внука – Филомену, дочь Вальехо Неспящего, короля Арзахеля.
На выражение лица Кадиссы в этот момент стоило посмотреть. На нем
мгновенно сменили друг друга смятение, изумление, торжество и гордость.
-Амадей, - это имя было еще непривычно Кадиссе, но она произносила его
с удовольствием, - твоя мать была совершенно права: если ты будешь играть –
то только по своим правилам. О мой старый, усталый, пресыщенный Эригон! –
И Кадисса засмеялась. – Подумать только, какие удивительные события тебя
ожидают!

420

Глава третья, в которой поют песни
-Не хочу я никуда ехать. Никуда я ехать не хочу.
Амадей сидел, свесив ноги вниз, на краю плоской крыши сторожевой башни, самой высокой в замковом укреплении на вершине Трискелиона.
-Это я уже понял. Послушай, ты бы пересел куда-нибудь, - Дионин стоял в
трех шагах позади и держал в руках глиняную бутыль почтенного вида, время
от времени прикладываясь к ней.
-Лучше ты ко мне садись. И дай сюда вино.
-Нет уж, благодарю покорно. – Принц протянул бутыль Амадею. –Я лучше
тут постою, пока летать не научусь.
Амадей взял вино, запрокинул голову и сделал один долгий глоток. Поставив бутыль рядом, он вытер рот рукавом и развернулся, прижавшись спиной к
невысокому каменному зубцу.
-Неужели ты, ваше высочество, не можешь сделать ничего для своего мастера ритуалов? Чтобы оставить его при себе, а не отправлять прочь со двора.
Или я чем-то не угодил? – Амадей махнул висящей в воздухе ногой, будто отвешивая кому-то пинка.
-Ничего себе изгнанник нашелся. – Дионин попытался допить то, что оставалось в бутылке, но потерпел неудачу, поскольку там было пусто. – Тебе
напомнить, что ты без малого наследным принцем едешь в Эригон?
-То-то и оно, что без малого. – Амадей покачал головой. –Не принцем я
еду, а прете… пренте…претендентом на престол! – Выговорил он и сплюнул за
плечо.
-А манеры как у настоящего принца. Чтоб ты знал, я тебя одного не отпущу. Мой распрекрасный брат, Рейнар Бреттиноро, поедет с тобой. Хотя бы на
первое время.
-За Рейнара спасибо. И я вот что хотел сказать – как бы все ни обернулось,
поклянись, что никто кроме меня не будет руководить твоей коронацией.
-Даже Кьяра?
-Даже она. Этого я никому не уступлю, мой принц.
-Ну, если так – то клянусь, – Дионин пошатнулся и бодро отсалютовал
правой рукой, - но пусть это случится еще не скоро. Что теперь? Спустимся
вниз и наведаемся в кладовую наших доблестных воинов?
-Мы в гарнизоне, - напомнил Амадей, - здесь только пиво, да и то слабое.
За каким хреном мы вообще сюда забрались?
-А это ты хотел напоследок посмотреть на весь Трискелион разом. - Дионин подошел к краю крыши и присел на серый каменный зубец ограждения.
421

Апрельский ветер дунул ему в лицо, отбросив со лба темные пряди волос. –
Здесь самое подходящее для этого место. Город как на ладони, - принц огляделся, - и до чего же он хорош!
-Кое-кто скажет тебе на это, что он чересчур молод и липнет к пальцам как
свежий мебельный лак. Но юность не из тех товаров, что хранятся долго. Амадей поднялся и потянулся, раскинув руки. - Я думаю, нам пора вернуться
во дворец. Ораха обещал привести своего давнего приятеля себе на замену,
устал он на одном месте сидеть. Надо бы послушать, кого он там отыскал.
В лесной гостиной, где охотники, вытканные на гобеленах, по-прежнему
гнали оленей и трубили в рога, на небольших столиках был сервирован вечерний десерт и немногочисленные приглашенные сидели, приглушенно переговариваясь. Королева что-то сосредоточенно обсуждала с Кадиссой Мираваль,
Рейнар пытался не проиграть Филлис партию в махшит, Амадей вполголоса
объяснял Кьяре свой замысел праздника Майского Древа, который ей предстояло возглавить уже самой.
-Ты ведешь себя так, будто ничего не изменилось, - заметила девушка, откладывая в сторону лист с набросками декораций, - рисуешь, сочиняешь, договариваешься с поставщиками. Тебе уезжать через неделю. А ты назначил
встречу с главами гильдий через десять дней.
-Я надеюсь, ты окажешь им сердечный прием и выжмешь из этих скряг
больше, чем сумел бы я.
-Разумеется. – Кьяра отпила из чашечки, сделанной в форме желтой кувшинки, глоток суртонского розового чая и поставила ее на зеленое блюдцелисток. – Красивая посуда, но до чего же неудобная.
-Кукольные сервизы и не должны быть удобными, - возразил Амадей, - и
не вина мастеров, что люди захотели себе такие же. Где Ораха? Опять удрал, не
предупредив?
Вместо ответа на его вопрос дверь открылась, впуская Ораху и идущую
вслед за ним пару. Это были обещанные музыканты, брат и сестра родом из
Маноры, которых он встретил в театре на стороне Полуночи и зазвал во дворец.
Ораха отвесил общий поклон и удостоился приветливого кивка ее величества,
которая обычно даже головы не поворачивала к входящим. Королева как-то
сразу полюбила неспокойного музыканта, прощала ему все выходки и называла
«этот блаженный». За время его присутствия во дворце число королевских оркестрантов сократилось вдвое, причем некоторые уходили – вернее, сбегали –
по своей воле, не в силах выносить бесконечные репетиции и посулы быть отправленными на галеры, чтобы научиться попадать в такт – хотя бы веслами.
422

Зато оставшиеся составили прекрасный ансамбль, не терзали абсолютный слух
Фьяметты фальшивыми нотами и почти не давали Орахе поводов придраться.
Идущие вслед за ним поспешили раскланяться, причем мужчина сделал
это довольно неловко, поскольку нес за спиной длинный футляр из дерева, обшитого кожей. У женщины на широкой перевязи была обычная лютня, поэтому
ее поклон вышел не в пример изящнее. Брат и сестра были похожи: темноволосые, яркоглазые, улыбчивые, живущие с природной легкостью и прямотой, которые дарует солнце юга тем, кому повезло родиться под его лучами.
Ораха усадил музыкантов в стороне, чтобы те не смущались от близости
высоких слушателей, и подошел к Амадею.
-Не слышу благодарностей, - заявил он, усаживаясь напротив, - я тебе сокровище привел, а ты хоть бы словечко.
-Что это у него за спиной? – Спросил Амадей, рассматривая пришедших. –
Орочья боевая труба, что ли?
-Очень смешно, - Ораха язвительно усмехнулся, - смотри и запоминай.
Брата зовут Лео, сестру – Диона. Они из дома Карамильо, там все сплошь музыканты. Если всю семью собрать, получится неплохой оркестр, если не пускать папашу на место дирижера, уж очень он у них строгий, из любой мелодии
военный марш сделает. Давай-ка подойдем поближе, на это стоит посмотреть.
Лео Карамильо достал из футляра музыкальный инструмент, которого
Амадей прежде не видел: он был похож на лютню, с таким же похожим на полосатую тыкву корпусом, плоской декой с вырезанным посередине круглым
узором, но гриф его был по меньшей мере втрое длиннее обычного. Вернее сказать, грифов было два – нижний обычный, длиной в локоть и с такой же загнутой частью, на которой топорщились колки, и верхний, длинный и прямой, и до
его колков сидящему музыканту было не дотянуться.
-Я назвал ее архилютней, - Лео ласково погладил корпус, составленный из
выгнутых полос нильгайского кедра цвета черного золота; он говорил, ни к кому особо не обращаясь. – Мне нужно было низкое и протяженное звучание,
обычная лютня его не дает.
-И ты придумал этот гриф. – Ораха осторожно прикоснулся пальцами к
одному из верхних колков.
-Расстроишь – руки оторву. – Лео нахмурил темные, пушистые брови и
бросил на Ораху сердитый взгляд. – Я ее полночи настраивал. Да, я придумал
этот гриф.
Сказав это, музыкант горделиво приосанился.
-Сколько пар струн у вашей архилютни? – Уважительно спросил Амадей,
не рискуя подходить ближе, чтобы хорошенько рассмотреть инструмент.
-Семь пар. И одна непарная басовая.
423

-Ничего себе. – Ораха даже отступил на шаг назад. – Даже я с моими паучьими пальцами играю на шести парах. А ты на семи осмелился. Прими мое
уважение.
-Мой брат еще не извлек ни одной ноты, а ты уже готов ему аплодировать.
Похоже, на тебя здорово наговаривают, Ораха. Мол, только за один неверный
аккорд ты проклинаешь до седьмого колена. – Сестра музыканта выдернула изза аграфа, украшавшего ее бархатный берет, перо огненного фазана, яркооранжевое на конце; когда она играла, по традиции касаясь струн стержнем пера, казалось, что рядом с лютней пляшет бродячий огонек.
-Только до пятого. И потом, я слишком хорошо знаю ваш дом, Диона. Вы
ни за что на свете не выйдете на публику неготовыми. Я смотрю, Лео уступил
тебе свое перо?
-Только потому, что сам он теперь играет только пальцами. – Диона провела пером по струнам, заставляя их тихо звенеть. – Иначе я осталась бы при
своем невзрачном голубином перышке.
-Если кто и выиграл от моей архилютни, так это Диона, - засмеялся в ответ
ее брат. – У нее очень красивый голос, я всегда хотел показать его, но обычные
струны держат звук недолго, особо не распоешься. Другое дело она, - и он снова погладил золотящийся на сгибе корпус. – Ка Амадей, мы готовы петь.
-А мы готовы слушать. – Амадей отступил и обернулся к сидящим в зеленой гостиной. – Ваше величество, госпожа Мираваль и вы, близкие сердцу гости. Для вас будут играть Лео и Диона Карамильо из Маноры. И архилютня Лео,
такой вы еще не слышали.
Он вернулся к Кьяре, намереваясь возобновить спор о том, как лучше
украсить вход в королевский парк, но после первых же аккордов передумал. Да
и всем гостям расхотелось говорить. Потому что такого они действительно еще
не слышали.
Архилютня звучала так, будто под пальцами музыканта оживали согласно
поющие духи, звук ее был намного богаче и глубже обычной лютни; инструмент Дионы звучал рядом как послушный подмастерье, лишь оттеняющий голос архилютни. Стоящий у окна Ораха замер, подавшись вперед, он был совершенно заворожен звучанием нового инструмента, и когда короткая композиция-приглашение закончилась, королеве пришлось дважды повторить свой
вопрос к нему.
-Ораха, дружочек, вернись со своих небес и ответь мне, ты пригласил их
играть в нашем дворце?
-Разумеется, ваше величество. Собственно, я пригласил их себе на замену.
– Ораха смущенно улыбнулся.
424

-Ах ты бродяга. – Королева даже не рассердилась. – Дурная голова никогда
не оставит твои ноги в покое, не так ли? Будет тебе, не кланяйся. Отпущу, так и
быть. Но с одним условием – ты вернешься. Не желаю, чтобы на моих похоронах играли кто во что горазд только потому, что я уже не слышу.
-Ваше величество! - Протестующе вскинул руки Ораха. – Я постараюсь
вернуться до того… то есть…
Королева засмеялась и махнула рукой музыкантам.
-Избавьте вашего друга от извинений, - сказала она, - вот же послали боги
блаженного ко двору!
-Мы счастливы играть для вас, ваше величество, - Диона приложила пальцы к губам и к сердцу на манорский манер, что означало для уроженцев этого
города симпатию и искренность; она обвела приглашенных глазами и улыбнулась так, что каждому показалось, что эта улыбка – только для него. – Лео
написал новую песню, окажите нам честь, станьте ее первыми слушателями.
Выдержав паузу, ее брат прикоснулся пальцами к струнам, вызывая к жизни семь пар и еще один волшебный голос. И слушатели буквально воочию увидели, как разошлись в стороны свисающие до земли ветви старых деревьев, как
последние лучи заходящего солнца бросили пригоршню золота в ручей, и темная глубина леса загорелась десятками огней в руках крошечных созданий,
толкущихся вокруг поросших седым мхом стволов, уходящих ввысь.
В лесах, где тысячи болот,
И путь любой – обман,
Озерный дух ласкал ее,
Летящую в туман.
У музыканта голос был выразительный, но мягкий, или же он намеренно
приглушал его, чтобы не спорить с архилютней; но вступившая в песню его
сестра была готова поспорить с кем угодно.
Ее созданья сбились в круг,
Толкаясь меж собой,
Тельца их вспыхивали вдруг
Алмазною искрой.
И если голос брата был зеленью травы, то голос сестры был цветами в ней.
Леса шумели, лунный блеск
Росинками играл,
425

Ничьих шагов чуть слышный треск
Покой не нарушал.
Ее завидев, всяк живой
Бежал с мольбой в глазах,
Иль укрывался под листвой,
Пытаясь скрыть свой страх.
Она, летая средь огней
Во тьме пустых лесов,
Искала жертвы и друзей
Среди тревожных снов.
Вся в легком танце средь цветов
Так пела в тишине,
Что голос тысячи ручьев
Купал ее в волне.
Амадею казалось, что пол ушел из-под его ног, и он уже не стоит твердо, а
летит в бездну, наполненную ворохами цветочных лепестков, лиловых, алых,
белоснежных соцветий наперстянки, еще немного – и он рухнет в них, и они
накроют его с головой, и выбраться он уже не сможет. Никогда.
-Амадей. – Его вернул к реальности тихий, спокойный голос Кьяры; ее
пальцы крепко сжали его ледяную руку. – Приди в себя.
Он бросил на нее короткий благодарный взгляд и перевел дыхание. Все
слушатели были настолько заворожены песней, что никто не заметил его смятения; каждый переживал свое. И только Кадисса Мираваль незаметно придвинулась к Филлис, наклонилась к ней и едва слышно прошептала побледневшей
как мел девушке на ухо:
-Это ее ты так боишься?
И каждый видел то свое,
Что узревал во мгле,
Лишь только леший знал ее
И прятался в дупле.
Но я посмею не бежать,
Замедлю шаг, и пусть…2

2

Стихи Леонида Верещагина

426

-Дзинь! – Кадисса Мираваль повела рукой и чайник в форме сомкнувшего
лепестки мака, только утром полученный королевой вместе с новомодным цветочным сервизом из Арзахеля, с грохотом ударился о мраморный пол и разлетелся острыми алыми осколками. Музыка и колдующие голоса прервались, и
сотканный ими образ рассеялся, исчез бесследно.
-Простите мою старческую неловкость, ваше величество, - Кадисса смотрела на королеву в упор, и в ее голосе не звучало ни малейшего сожаления. –
Заслушалась и вот результат.
-Какие пустяки, моя дорогая, - Фьяметта невозмутимо пожала плечами. –
Надеюсь, мой эконом еще не довел дворцовые кладовые до того состояния, что
не найдется замены разбитому чайнику. Ораха, принеси наши извинения музыкантам.
Слушатели, так грубо оторванные от волшебного видения, вызванного
песней, переглядывались и переводили дыхание. Ораха подошел к притихшим
брату и сестре, жестом привлек их внимание.
-Если хотите остаться в живых – больше никогда и никому не пойте эту
песню. – Он быстро оглянулся. – Только мне споете, но не здесь и не сейчас.
Потом. Она слишком хороша, чтобы не быть спетой целиком хотя бы раз.
-Та девушка, что сидит рядом с королевской гостьей, - Диона посмотрела
Орахе в глаза, - я видела, как она слушала нас. Песня перепугала ее насмерть.
-Значит ты внимательнее брата, который, кроме своей архилютни, ничего
не слышит и не видит. Очнись, Лео, ты не на сцене, а во дворце, а это, скажу я
тебе, куда сложнее. Пойте – за этим вас и пригласили. Только что-нибудь попроще и почеловечнее.
До Лео Карамильо наконец-то дошло, о чем его просит Ораха, он согласно
кивнул, и они с сестрой запели виреле о том, что пришла весна и когда распускается еще один цветок, где-то целуются счастливые влюбленные. Гости заулыбались, закивали, кто-то даже стал подпевать. Диона некоторое время беспокойно поглядывала в сторону королевы, но, не заметив в ее лице признаков
недовольства, успокоилась, и огненное фазанье перо в ее руке перестало дрожать.
-Я думаю, что уже достаточно утомила вас своим обществом, ваше величество. – Кадисса Мираваль поставила на стол блюдце с едва надкушенным медовым пирожным. – Долгие сборы ни к чему, ведь не на пустое место наши
молодые супруги едут. – И она ласково погладила Филлис по руке.
-И долгие проводы им не нужны, - согласно кивнула королева, - еще не раз
мы друг у друга будем гостить.
-Что скажешь, Филлис? – Кадисса обратилась к девушке. – Когда ты будешь готова ехать домой?
427

-Завтра, госпожа Кадисса.
Филлис ответила, не раздумывая ни секунды. На самом деле на следующий день она собиралась наведаться к главному садовнику и выпросить у него саженцы роз, тот самый «пылающий июнь», который так нравился ее отцу. И предназначенный королеве перевод с суртонского тоже еще не был закончен, а ее дорожные сундуки стояли пустыми, и старшая горничная уже
утратила надежду приняться за их укладку. Словом, Филлис была совершенно не готова отправляться в путь, но после услышанной песни это волновало
ее меньше всего.
-Вот и прекрасно. Осталось сказать об этом твоему мужу и моему внуку.
-А меня, значит, решили не брать?
Из-под стола вышел Крапивник, волоча за собой расшитый золотыми бубенцами плащ.
-Ты и без слов все понимаешь. – Кадисса поджала губы; она еще не решила, достоин ли карлик ее доверия. – Как верный пес.
-Думаешь, если мы уедем, это ничего не изменит? – Обратилась Филлис к
карлику, вставшему рядом с ней.
-Почему же. Да, для народа холмов наши расстояния и границы смехотворны, но все же именно здесь, на острове, они сильнее всего. Люди пришли
сюда не так давно, и еще не успели подчинить себе эту землю. Так что уехать
отсюда, да еще в город с давней человеческой историей лучшее, что можно
придумать.
-Значит, так тому и быть. Завтра и отправимся. – Припечатала Кадисса.
Если Кадисса Мираваль принимала решение, то помешать ей не мог никто.
Все попытки Амадея возразить и выторговать себе хоть пару дней на завершение дел разбивались вдребезги об ее непреклонный взгляд и окончательно гасли под слезами, которыми то и дело наполнялись глаза Филлис. Она вообще вела себя как-то странно в последнее время: оставляла без внимания важные дела,
но была готова по десять раз перевязывать узелок на изнанке вышивки, забывала имена слуг – и это при ее цепкой памяти, натренированной дворцовой жизнью. Однажды она переполошила весь дворец, исчезнув почти на полдня: пропустила обед, не пришла к королеве в их обычное послеполуденное время и
даже Крапивник не знал, где она. Принцессу искали повсюду, от верхних комнат прислуги до винных подвалов, ее служанки получили изрядную головомойку от королевы и рыдали хором в ожидании скорой казни, когда Филлис вошла
в свои покои и удивленно спросила у них, что случилось, неужели одна из них
наступила на хвост циморилу Фьяметты? Служанки тут же заголосили как одна, но уже радостно, и побежали во все стороны разнести добрую весть. Оказа428

лось, что Филлис забрела в дальний угол королевского сада, нашла там уютную
беседку, устроилась поудобнее, укрылась теплым плащом и уснула, согретая
ласковым апрельским солнцем. Она безмятежно проспала там до вечера. Амадей, выведенный из себя подобной беспечностью, в тот вечер накричал на Филлис в первый и последний раз в жизни, а потом валялся у нее в ногах, вымаливая прощение, потому что она расплакалась, как выразился Крапивник, как
дворцовый фонтан.
Поэтому когда на очередную его просьбу повременить с отъездом у девушки задрожал подбородок и уголки губ поползли вниз, Амадей обнял ее и
тихо сказал:
-Да хоть сейчас поедем, милая. Только не плачь.
-Сейчас я не могу, я обещала госпоже Лю Пин, что сама приду за жареными орехами в позолоте, - так же тихо возразила Филлис.
-Хорошо, тогда хотя бы позволь мне проводить тебя на кухню.
-Еще чего, - Филлис отстранилась и показала Амадею язык, - чтобы ты половину слопал? Я лучше Цоама в провожатые возьму.
Однако Амадей все-таки проводил ее и оставил, только лично поприветствовав повариху. После он направился в комнаты Орахи, надеясь найти там не
только старого друга, но и музыкантов из Маноры. Он застал их обоих и, поприветствовав, отозвал Лео в сторону.
-Так ты действительно встречал ее? – Без предисловий спросил он.
-Да. Однажды. – Так же прямо ответил музыкант.
-И ушел живым?
-Только потому, что не осмелился остановиться и не замедлил шаг. – Лео
отвел глаза в смущении. – На словах легко быть храбрецом, но когда ее взгляд
обжигает сквозь листву…
Он покачал головой и продолжил.
-Ты чувствуешь себя всего лишь каплей росы на траве, по которой ступают
ее босые ноги. Я никогда не бегал от женщин, - Лео усмехнулся, но в глазах его
было смятение, - да и они от меня тоже, но тогда… Тогда я понял, что смогу
привлечь ее внимание разве что на минуту, а сам буду счастлив от одного только ее взгляда.
-И не посмел. – В голосе Амадея не было ни тени осуждения. – Не жалей
об этом, ка Карамильо.
-А ты? - Музыкант задал вопрос и тут же отступил на шаг, как будто увидев, что потревожил спящую змею.
Амадей ничего не ответил, только посмотрел музыканту в глаза, и этого
взгляда темно-красных, холодных глаз тому вполне хватило.
429

-Я думаю, вам понравится Трискелион, - обратился Амадей к Дионе, старательно делавшей вид, что разбирает ноты. – Ораха оставляет вам отличных
музыкантов, и с Кьярой вы поймете друг друга, хотя и не сразу. Скоро праздник
Майского древа, там вы сможете показать себя. И еще. Ваша архилютня превосходна, и я хотел бы такую же себе, в Эригон. Я надеюсь, вы сделаете ее для
меня, Лео. Счет присылайте в банкирский дом Квиати и не стесняйтесь с расходами. Желаю удачи.
И он, поклонившись музыкантам, вышел из комнаты.
Как бы там ни было, но отплытие кораблей дома Мираваль из Аль-Джелы
менее всего походило на бегство. От Трискелиона до южного города-гавани
путники, сопровождаемые небольшим вооруженным отрядом, добрались за три
дня; одного дня хватило, чтобы загрузить трюмы и привести в чувство команду.
Утром пятого дня после отъезда из столицы Кадисса Мираваль вместе со своим
внуком и его женой взошла на борт «Серой цапли», вместе с ними отправлялись в путь несколько близких друзей. «Серую цаплю» сопровождали два военных корабля Миравалей, «Кречет» и «Ястреб». Госпожа Кадисса путешествовала с комфортом и в безопасности. Плыть им предстояло от недели до
двух, и прибыть в Эригон к началу мая.
Это плавание стало для Амадея испытанием. Филлис вместо того, чтобы
наслаждаться вместе со спутниками прекрасной солнечной погодой и свежим
ветром, проводила все время в своей каюте, сидя на полу чуть ли не в обнимку
с фарфоровым ночным горшком. Крапивник готовил ей воду с лимонным соком, причем давил половинки желто-оранжевых суртонских лимонов с таким
ожесточенным видом, будто они в чем-то провинились лично перед ним. Филлис выпивала воду, которой ее тут же и тошнило, и протягивала пустой бокал
за новой порцией кислятины. Амадей пробовал утешить ее, говорил, что морская болезнь отпустит быстрее, если выйти на палубу и побыть на свежем воздухе, но Филлис мрачно смотрела на него, ничего не отвечала и вновь наклонялась над горшком. Промаявшись так два дня и ночь, Амадей упросил корабельного доктора дать его жене слабое снотворное, чтобы она отдохнула. Врач спустился к Филлис, пробыл у нее гораздо дольше, чем требовало приготовление
разбавленного макового настоя, а когда вернулся, тут же поспешил к Кадиссе,
которая сидела на корме в обществе Рейнара и его немой спутницы. Он что-то
прошептал ей на ухо, пряча улыбку в бороде, выслушал ее такой же тихий и
неразборчивый ответ и удалился.
Амадей, убедившись, что Филлис наконец спокойно уснула, с невыразимым облегчением поднялся на палубу. Вскоре к нему присоединился Крапивник. Они не успели обменяться и парой слов, как их позвали на ужин, в каюту
430

Кадиссы. За круглым столом, чьи ножки были надежно прикреплены к полу,
сидели все направляющиеся в Эригон, а также капитан «Серой цапли». Слуга
уже разливал вино в серебряные бокалы, а стоящее посреди стола блюдо с запеченными на углях цыплятами издавало такие манящие запахи, что у Амадея
даже голова закружилась – он только сейчас понял, что ничего не ел со вчерашнего вечера. Сев по правую руку от Кадиссы, он собрался уже наполнить
свою тарелку, но выразительное покашливание капитана его остановило. Подняв глаза, он увидел, что все смотрят на него, держа в руках бокалы, а госпожа
Мираваль явно собирается говорить.
-Я всегда говорила, что самые бестолковые в мире люди – это мужья. - Кадисса наслаждалась каждым словом. – И к тебе, мой дорогой, это тоже относится. Я надеялась, что привезу в Эригон еще одного Мираваля, но я просчиталась.
Амадей, все еще ничего не понимая, смотрел на Кадиссу; сидящий рядом
на стопке подушек Крапивник пихнул его в бок локтем и прошипел:
-Возьми бокал, о боги, ну и дурак же ты!
Амадей последовал его совету и приготовился слушать дальше.
-Я привезу не одного, а троих Миравалей! – Кадисса засмеялась и подняла
бокал. - За моего внука, его жену и их ребенка!
Сидящие за столом улыбались, что-то восклицали, пили вино, а Амадей
сидел такой же оживленный и общительный, как деревянная фигура на форштевне корабля.
-Дружище, ты что же, разве не знал, что муж всегда узнает последним? –
Рейнар перегнулся через весь стол и хлопнул Амадей по плечу. – Да ты не
трусь, это по большей части забота жены, ты свое дело сделал!
Поставив на стол так и не отпитое вино, Амадей встал и направился было к
выходу.
-Куда это ты? – Крапивник схватил его за рукав и постучал пальцем себе
по лбу. – Она только что уснула. Или хочешь опять с горшком бегать?
Гости засмеялись, а Амадей снова сел, привыкая к роли самого комичного
персонажа, над которым только ленивый не смеется – молодого мужа, только
что узнавшего о первом прибавлении семейства.
-Я даже и не думал… - Вот и все, что смог он сказать, и это только еще
больше развеселило гостей.
-Разумеется, - Кадисса протянула руку и ласково погладила внука по плечу. – Дело-то нехитрое.
Крапивник жалобно посмотрел на нее.
-Госпожа, если так будет продолжаться, он лишит меня куска хлеба! Зачем
нужен шут, если такой олух под рукой. Амадей, да приди же в себя! И поешь,
ишь, как побледнел.
431

Амадей наконец смог собраться с силами и выпил вино, но о еде так и не
вспомнил. Он просто сидел и улыбался, заранее простив гостям все шутки, и
лишь изредка обменивался короткими взглядами с Кадиссой. Он был счастлив.
Утром следующего дня выспавшаяся Филлис согласилась выйти на палубу.
-Не смей надо мной кудахтать. – Сразу же предупредила она Амадея,
нагрузившегося пледами и подушками. – Лучше скажи, где мы сейчас плывем.
-Это лучше у капитана спросить, - Амадей укрыл ее еще одним пледом, - в
навигации я мало что понимаю. Где-то там, - и он махнул рукой в неопределенном направлении, - Нильгау.
-Чтобы попасть в Нильгау, - поправил его подошедший Крапивник, - нам
пришлось еще вчера утром поворачивать на восток. Там, куда ты машешь, Суртон.
-Суртон скучный, - пожала плечами Филлис. – А вот Нильгау край чудес, я
бы там побывала.
-Нечего там делать, - отрезала Кадисса, сидящая рядом, - ни одного приличного города нет, только дикари в своих плетеных хижинах. А еще змеи,
москиты и непроходимые леса. Тамошние земли даже Шаммах не стал завоевывать, даром, что они у него под боком. Давай-ка спросим капитана, «Серая
цапля» не раз ходила в те края.
Разговорить капитана оказалось нетрудно.
-Да, моя госпожа, идти до Нильгау долго, но такого розового дерева и радужного жемчуга нет нигде во всем Обитаемом мире, так что стоит потрудиться. И раз уж вы спрашиваете о Нильгау, то я скажу, что еще десять лет назад ни
одного нильгайца нельзя было встретить за пределами их лесов. Но не сейчас.
Два года назад я вез троих до Мисра, в прошлом году двое купили места в Эригоне, но до Нильгау не доехали, исчезли, когда мы стояли в Шаммахе. Похоже,
что эти дикари решили посмотреть мир.
Капитан замолчал, вспоминая, как оказался случайным свидетелем одного
странного эпизода. Те самые плывшие из Эригона нильгайцы буквально не давали прохода одному высокородному эльфу, которого дела призвали в Шаммах. Они ходили за ним по пятам, караулили под дверями его каюты и при этом
обращались к нему исключительно на высоком эльфийском, что не могло не
удивлять, поскольку этот сложный язык обычно никому, кроме самих эльфов,
не давался. Однажды капитан увидел, как нильгайцы, видимо, потеряв надежду
быть услышанными, повалились эльфу в ноги, покрывая поцелуями палубу перед ним. Капитана тогда поразило выражение брезгливости на лице остроухого
432

лорда: эльфы испытывали это чувство очень часто, но никогда не показывали
его.
Немногим позже капитан подошел к эльфу, стоящему на носу корабля, и
сказал:
-Господин, если эти люди так докучают вам, я высажу их в ближайшем
порту.
Эльф посмотрел на человека, вздохнул и ответил:
-Не нужно. До Шаммаха осталось три дня пути, и моего терпения осталось
примерно столько же.
-Но чего они так домогаются у вас? – Осмелился спросить капитан, не
ожидая, впрочем, ответа.
-Вы не поверите, - эльф, однако, не стал отмалчиваться, - они желают заполучить – ни больше и ни меньше – одну из наших реликвий. Им посчастливилось встретить меня, а мой клан никогда особо не дружил с Цветущими Сумерками, которым принадлежит эта реликвия. Поэтому я просто не отвечаю им.
Если бы на моем месте оказался кто-то из Северного Ветра или Майских Огней,
они сами стали бы задавать вопросы.
Капитан присмотрелся к гербу, вышитому черненым серебром на оплечье
эльфийского камзола, – это была вытянутая капля воды. «Тихий Омут», вспомнил он, - «дети Воды».
-Не могу понять, зачем им эльфийский артефакт, - с нескрываемым недоумением продолжил эльф, - что они собираются с ним делать?
-Возможно, - рискнул предположить капитан, - они хотят украсить им изваяние своего бога?
-У их бога нет изваяний. – Эльф, не отрываясь, смотрел на дробящийся на
водной ряби лунный свет. – Хотя, кто знает… если они выбрались из своих
безумных лесов, то почему бы им не перенять и этот обычай. Может быть, вы
недалеки от истины, капитан.
На этом их разговор прервался, поскольку эльф умолк, а капитан, выждав
еще минуту, оставил его в одиночестве любоваться луной, а сам отправился
проверять вахтенного.
-В «Серебряных ключах», поместье Арчеша-Садовника, сохранилась
оранжерея, обустроенная им самим, - Кадисса улыбалась, говоря с Филлис,
словно обещала ребенку дорогую игрушку, - так вот там до сих пор выращивают кое-какие растения из нильгайских лесов. Садовник присылает нам орхидеи
на день летнего солнцестояния, все дамы, принадлежащие дому Мираваль, получают по цветку для украшения прически. А у тебя будет целая гирлянда!
433

Амадей отошел в сторону, оставив дам за приятной болтовней и чувствуя
себя совершенно ненужным. Он бесцельно бродил по палубе, пока не забрел на
корму, где и остановился в одиночестве, глядя на сопровождающие «Серую
цаплю» военные корабли. Внезапно, впервые за очень долго время, на его запястье шевельнулось сухое, горячее змеиное тело.
-Поздравляю, сынок. – Прозвучало в голове Амадея. – Хотя я надеялся, что
ты сам догадаешься, почему твоя принцесса сама не своя, и почему она съела
целую миску жареных орехов в позолоте, на которые раньше и смотреть не
могла.
-А я-то думал, кто же надо мной еще не потешался? – Амадей украдкой
погладил змея. – Я так рад, что ты не оставил меня, Шеш!
-Я никогда тебя не оставлю, мальчик. – Змею явно была приятна радость
Амадея. – Ты уже подумал о том, как защитить свою семью?
-Разумеется. Поэтому я и сорвался с места по одному их слову.
-Не от нас, мальчик. Народ холмов не тронет твой дом. На этот раз тебе
придется защищаться от людей.
Бойся льстивых голосов, льющих мерзость похвалы,
Не бери вещей запретных, проданных из-под полы,
Опасайся яда в перстне и кинжала за спиной,
И не ставь на кон последний неразменный золотой.
Но всего сильнее бойся, что при ясном свете дня
Друг, испытанный и верный, отвернется от тебя.
Лучше пасть в бою открытом, без союзников и сил,
Потому что тот, кто предал, - он с тобою рядом был.

434

Глава четвертая, посвященная семейным, торговым и политическим делам

-Вон из моего дома! И чтобы ноги твоей здесь не было! – Бастиан Моран
кричал, нелепо взвизгивая, как обычно делают люди, которые никогда не повышают голос. Он стоял у парадной двери своего дома, вцепившись правой рукой в резной косяк, а на левой руке у него повисла жена, весьма дородная дама,
и от этого длинная, костлявая фигура главы ювелирного дома Моран выглядела
крайне перекошенной. Как, впрочем, и лицо почтенного мастера.
-Дорогой! Поберегите свое сердце! – Безуспешно взывала к Бастиану жена,
охая и обмахиваясь малюсеньким кружевным платочком.
-Отпусти меня, Цилла! – Бастиан сделал еще одну попытку вырвать руку у
жены, потерпел неудачу и вновь взвизгнул:
-Чем это ты набил мешок, негодяй?!
-Да уж не вашими добрыми пожеланиями, батюшка! – Огрызнулся молодой человек, старательно увязывавший дорожный мешок, стоя на одном колене
перед порогом отчего дома. Он был высок и худощав, на его лице красовалась
острая черная бородка, похожая на клюв дрозда, черные же глаза под высоко
поднятыми бровями смотрели сердито и колко. Он встал, вскинул мешок на
плечо и продолжил:
-Моими эскизами, моими инструментами и моими портками, чтоб им сносу не было! Вашего мне ничего не нужно. Проживу и своим умом.
Он повернулся, чтобы покинуть подворье отчего дома, и вслед ему понеслись отцовские благословения:
-Проживешь, как же! Знаем мы таких, через месяц на выпивку по трактирам клянчить будешь! С чем ты работать будешь, с битым стеклом? Тьфу!
На этом месте тирада прервалась, поскольку левый рукав ювелира не выдержал веса госпожи Циллы и с треском оторвался. Остановившись в воротах,
Руфус, младший сын Бастиана Морана, оглянулся, посмотрел на переругивающихся родителей, вздохнул, надвинул на лоб шапку с фазаньим пером и вышел
на улицу.
Ювелиры дома Моран были известны далеко за пределами Эригона, и
наравне с домами Сайрус, Рилло, Арриго и Крэддок были старейшими в своем
ремесле. Главы этих домов держали гильдию ювелиров крепче, чем пять умелых пальцев держат шею курицы, которую вот-вот свернут. Никто не смел
ослушаться их указаний, никто не мог открыть свою мастерскую, не получив их
высочайшего согласия и никому не пришло бы в голову начинать свое дело,
насмерть рассорившись с одним из пятерых глав гильдии.
435

Как и полагается, у дома Моран была своя доля в ювелирной торговле: это
был жемчуг. Белый, розовый, черный или радужный, крупный и мелкий, дорогой и очень дорогой – весь он был в руках Моранов. Они делали из него ожерелья, браслеты, кольца, украшали им веера и ручные зеркала; их клеймом была
черная жемчужина, оправленная в серебро. И никому из Сайрусов или Арриго
даже не приходило в голову использовать жемчуг в своих изделиях, а Мораны
не прикасались к золотому кружеву или к алмазам. Пока они чем-то не прогневили богов, и в их доме не появился Руфус.
До рокового дня Руфус не только не вводил отца во гнев, напротив, он был
его надеждой и гордостью, так хорош был младший сын в ремесле. Мальчик
дни напролет просиживал, наблюдая за работой отца, а потом изводил кучу бумаги, рисуя свои эскизы. Первое же его украшение, сделанное еще из речного,
неровного и блекло-перламутрового жемчуга, купил – вернее сказать, выхватил
из рук, спеша назвать явно завышенную цену, – случайно оказавшийся рядом
покупатель. Руфус сделал фибулу для зимнего детского плаща в виде овечки, и
так подобрал жемчужины, что вместе они казались плотным, кудрявым и теплым кусочком овчины. Бастиан Моран был поражен тем, что явно бросовый,
ученический материал оказался так хорош в украшении, и со следующего же
дня Руфус был допущен к настоящему жемчугу. И жить бы ювелиру да радоваться, но тут младшего, что называется, понесло.
Вместо того чтобы послушно работать в традициях дома Моран, Руфус с
каждым новым украшением отходил от них все дальше. Поначалу он только
играл с размерами и цветами жемчуга, на что отец морщился, но молчал, но затем его украшения стали совсем непохожи на те, к которым привыкли покупатели. Ровные ряды безупречных жемчужин он заменял узорами, чистый молочно-белый цвет – игрой оттенков от розового до золотого, а в конце концов докатился до того, что изменил главному принципу мастеров своего дома – посягнул на драгоценные камни и металлы.
Бастиан Моран узнал о проступке сына от своего старейшего собрата по
ремеслу, с которым всегда сидел рядом во время заседаний совета гильдии,
Адемара Рилло. Адемар навестил его совершенно неофициально, с удовольствием выпил чашку горячего медового напитка, щедро сдобренного розовым
перцем, и, дождавшись, когда Цилла Моран оставит гостиную, достал из поясной сумки бархатную коробочку и положил ее перед старым другом.
-Смотри.
Бастиан открыл коробочку и повернул ее к свету, чтобы лучше рассмотреть лежащее в углублении ожерелье. Оно было свито из серебряной проволоки, завитки ложились ровно, как срез морской раковины, а в сердцевине самых
436

крупных мягко сияли жемчуга. Ожерелье было похоже на морскую пену и морозный узор одновременно.
-Это сделал твой сын.
В голосе Адемара звучало сочувствие; его единственный сын предпочитал
отцовской мастерской трактиры самого дрянного пошиба, и мастер не понаслышке знал о том, как дети могут огорчать родителей.
-В утешение могу сказать тебе лишь то, что работа превосходна. – Адемар
вздохнул и забрал коробочку с ожерельем из трясущихся пальцев Бастиана. – Я
никому ничего не сказал. Об этом украшении знаем только ты, я и моя дочь.
Бастиан вцепился руками в волосы, буквально готовый рвать их на себе.
Руфус уже два года не мог смириться с тем, что в интересах дома Рилло и гильдии ювелиров в целом дочь Адемара, Маргарита, была просватана за наследника золотошвейных мастерских, и свадьба задерживалась только потому, что
наследнику оставалось еще пять лет до совершеннолетия.
-Все материалы он купил на свои деньги, в том не сомневайся. Я видел
подтверждающие документы. Твой сын честный человек.
-Ты что же, защищать его пришел? – Простонал в ответ Бастиан.
-Видят боги, я хотел бы защитить его. – Покачал головой Адемар, закрывая коробочку и пододвигая ее к ювелиру. – Таланта Руфуса хватило бы на троих, но благоразумия в нем не хватит и на одного. Бастиан, ты должен вразумить
мальчика. Я уверен, он успокоится с годами, и ваш дом обретет его трудами невиданную прежде славу. Но прежде ему придется научиться смирению.
Адемар встал, запахнул мантию и направился к дверям. На пороге он остановился, посмотрел на Бастиана, похожего на голодного упыря, бледного, слабого и злобного, и сказал, глядя в пол:
-Маргарита разбила окно в своей комнате. Стулом. И выкрикивала мне
вслед такие слова, каких никак нельзя ожидать от девицы ее воспитания. Я отправлю ее к своей сестре, на виноградники, подальше из города. Если бы не
наша столетняя связь с золотошвеями, я забрал бы твоего сына в свой дом. Но
сам понимаешь, мне с ними ссориться нельзя. Особенно сейчас.
-Когда их родственник так вцепился в кресло ратмана. – Понимающе закончил Бастиан. – Я все понимаю, Адемар, и благодарю тебя за все. Ох Руфус,
Руфус…
Разговор отца с сыном оказался кратким, громким и крайне невежливым.
Оба не скупились на оскорбления, и ни один не желал уступать. Закончилось
все тем, что Бастиан посулил сыну смерть на рудниках и ушел, так ничего толком и не добившись. Целый месяц Руфус сидел на своем месте в мастерской
мрачный как разорившийся гробовщик и почти не глядя нанизывал ожерелья437

ошейники из нескольких рядов ровных жемчужин. Бастиан, в первые дни то и
дело проверявший работу сына, почти начал успокаиваться, когда в начале
мартаслучайно не услышал от домашней швеи, что молодой мастер зачем-то
отрезал длинную полосу от бархатного полотна. Заподозрив неладное, ювелир
решил наведаться в комнату сына. Увы, худшие его подозрения оправдались:
на рабочем столе Руфуса лежало готовое украшение, каких его отец прежде не
видывал. Это был ажурный шарик, свитый из серебряной проволоки, внутри
него лежала черная жемчужина. Шарик был подвешен на короткой полоске
черного бархата, которая должна была плотно обхватить девичью шею. Когда
Руфус вошел в комнату, Бастиан уже просто трясся от злости, отчего жемчужина в ажурной сфере перекатывалась туда-сюда.
-Так вот каково твое послушание?! – Ничего умнее Бастиан не смог придумать. – Вот как ты понимаешь долг перед семьей?! Неблагодарный! А если
кто-то узнает о твоих художествах?
И, не в силах совладать с гневом и страхом, ювелир швырнул бархатку на
пол и с силой наступил на серебряный шарик.
С этого момента и до памятной сцены у порога Руфус не произнес ни слова. В гробовом молчании он вытолкал отца из своей комнаты, заперся там и до
утра не подавал признаков жизни. А после завтрака, за которым он не притронулся даже к свежеиспеченному хлебу, Руфус Моран покинул отчий дом, чтобы никогда в него не возвращаться.
Но на этом история преступлений молодого ювелира не закончилась. Превратив некоторые из своих вещей в деньги, Руфус подкупил слуг в поместье,
где прятали его ненаглядную Маргариту, и выкрал ее. Молодые закрепили свой
брак в конторе какого-то захудалого нотариуса, недорого бравшего за свои
услуги, и поселились на окраине Эригона. Маргарита восхищалась талантом
мужа и верила в него как в бога; они храбрились, но дела их были плохи – никто из ювелиров Эригона не взял бы Руфуса даже в подмастерья, да что там в
подмастерья, его и пол подметать не пустили бы. Нарушивший все мыслимые
цеховые законы был изгнан из ремесла; ему оставалось только покинуть город
и искать удачи на чужбине. И он уже начал подумывать об этом, прикидывая,
куда податься, в Манору или сразу в Ирем, где алмазы, судя по рассказам, чуть
ли не под ногами валяются. Но однажды в дверь его дома постучался ни много
ни мало как новый наследник Миравалей.
Амадей пришел в сопровождении всего одного орка-телохранителя, без
положенной свиты, и с самого начала повел себя скорее как командир, призывающий под свои знамена соратников, чем как вербовщик, покупающий наемников.
438

-Я собираюсь устроить большой праздник в честь летнего солнцестояния.
– Амадей следил, как Руфус наливает ему вино из последней оставшейся бутылки, и говорил учтиво и спокойно. – Будет много гостей, среди которых немалую часть составят незамужние девицы из самых благородных семейств. Я
хочу, чтобы каждая из них унесла с собой на память подарок от дома Мираваль.
И я знаю, что никто кроме вас не справится с таким заказом. У вас в распоряжении месяц, а все счета оплатит банкирский дом Квиати.
Руфус, сильно похудевший и оттого еще больше похожий на гвоздь, растерянно молчал; он так и продолжал наливать вино в бокал гостя, не отрывая
взгляда от его белого лица. Темно-красная жидкость, цвет в цвет глаз альбиноса, растекалась по чисто выскобленному деревянному столу.
-Надеюсь, ваше молчание – это знак согласия. – Амадей мягко забрал почти пустую бутылку из рук ювелира. – Вам понадобится мастерская, Руфус. Да,
я мог бы поселить вас в любой из пустующих флигелей особняка Миравалей на
время, пока вы будете заняты моим заказом, но у вас должен быть свой дом уже
сейчас. Чтобы слава не застигла вас врасплох, и вы могли открыть ей свои двери. Думаю, вы сможете подыскать подходящий дом поближе к ратушной площади.
У Руфуса от изумления даже брови поползли наверх; дом рядом с ратушей? Сколько же он может стоить?!
Все происходящее с ним он отказывался считать реальным, настолько
непохоже на реальность это было. Личный визит наследника богатейшего из
эригонских семейств, заказ, о котором могли мечтать лучшие из ювелиров,
предложение открыть собственную мастерскую – и все это для отверженного
изгнанника, лишенного даже семейного имени.
-Серебряный бубенец, который вы носите на шее, - совершенно неожиданно для себя самого спросил молодой ювелир, садясь напротив гостя, - вы позволите мне рассмотреть его поближе?
-Не позволю, - вежливо отказал Амадей. – Любуйтесь издалека.
-Я так и думал, - Руфус ни капли не обиделся, - что он только для вас. Но
мне необязательно брать его в руки, довольно и того, что я могу увидеть. Он
звенит, мой господин?
-Да, - кивнул Амадей.
-И это при том, что внутри него ничего нет, - острые черные глаза Руфуса
умели видеть сквозь металл, не иначе. – Теперь нечасто увидишь нечеловеческую работу. Я выполню ваш заказ, мессер Мираваль. Но не могли бы вы хотя
бы намекнуть, чего именно хотите?
-Бросьте, Руфус, я призвал вас не для того, чтобы мои гостьи получили
одинаковые жемчужные подвески или бирюзу в серебре, какую еще их прабаб439

ки носили. – Амадей дунул на ползущую в его сторону струйку пролитого вина,
заставив ее расплескаться мелкими брызгами. – И мои намеки вам не нужны. А
нужны всего-навсего деньги и признание, чтобы работать спокойно, не боясь
нищеты, и быть уверенным в себе. Скажите, Руфус, в вас кто-нибудь верит,
кроме меня?
-Только она. – И Руфус кивнул в сторону жены, которая сидела рядом с
камином, в котором тлел скудный огонь, и чистила мелкую морковь. – Я забрал
Маргариту из дома, где пустую морковную похлебку даже слуги не ели, и привел сюда, - он выразительно обвел глазами бедную, холодную комнату. – Мы
ни разу не ели досыта со дня нашей свадьбы, но спросите ее, кто лучший ювелир Эригона – и услышите в ответ мое имя. Не знаю, чем я заслужил такую любовь, но я твердо намерен заслужить ее хотя бы отчасти.
Руфус решительно хлопнул себя по острым коленям, и глаза его загорелись.
-Мессер Мираваль, мне понадобятся зеленый бархат, серебро и смола
нильгайского луноцвета.
Нильгайский луноцвет был бы совершенно бросовым деревцем, если бы не
его смола – прозрачная, с серебристыми искрами, после кипячения она твердела как камень и приобретала теплый, нежный аромат. Материал это был не то,
чтобы очень уж дорогой, скорее редкий; за пределами Нильгау мало кто с ним
работал.
-Звучит заманчиво. – Амадей улыбнулся. – Вы уже думали, каким будет
ваше личное клеймо?
-О, с этим я определился давным-давно. – Ювелир коротко вздохнул. –
Цветок маргаритки. Он будет украшать все работы дома Руфус, отныне и до
скончания веков. Однако есть только одно место, где я могу купить смолу луноцвета.
-Вы говорите о торговом доме Гиола? –Амадей встал, собираясь откланяться. – Вопрос излишний, знаю сам. Вы можете обращаться к ним от моего
имени, Руфус, что же касается дома – вас известят в ближайшее время. Желаю
удачи. Госпожа Маргарита, - и он поклонился молодой женщине, которая уже
давно чистила и все никак не могла очистить морковку, похожую на грязный
кривой палец.
Назвать торговый дом Гиола лавкой было все равно, что назвать роскошное шаммахитское покрывало, льющееся из рук шелковым водопадом, платком.
Правда в этом была, но истина и рядом не стояла.
Торговый дом Гиола был похож на резную суртонскую шкатулку с секретом: открываешь первую – в ней вторая, а во второй третья, и чем меньше бар440

хатная подушечка, тем дороже лежащая на ней драгоценность. Именно по такому принципу был построен особняк, в котором размещалось эригонское
представительство семейства Гиола. Вошедший в высокие, щедро украшенные
резьбой двери, попадал в первую, просторную и светлую комнату, где за прилавком стоял черноглазый Пьетро; здесь можно был купить мясо, сыр и вино.
Разумеется, это были самые редкие и деликатесные сорта, какие только можно
было отыскать во всем Обитаемом мире. На прилавке были разложены связки
вяленых хвостов огромных песчаных ящериц – их везли из пустынных земель к
югу от Шаммаха, темнели колбасы из медвежатины с брусникой, которые всего
раз в году доставляли из Краглы, золотились утиные грудки из Суртона, сваренные в десяти пряностях и обжаренные на кунжутном масле. На левом краю
прилавка высился кожаный мешок, в котором был твердый орочий сыр, который приходилось откалывать тяжелым ножом, а не отрезать. На мешке были
заметны следы земли – орки закапывали этот сыр на несколько месяцев, чтобы
он как следует созрел. Рядом в глубокой глиняной миске плавали в голубоватом рассоле упругие белые мячики манорского сыра - если разрезать такой, то
окажется, что внутри него жирные сливки. Что касается вина, то сюда приходили за самыми редкими настойками, вроде гномьей моховой или суртонской
змеиной.
Вторая комната, в которую можно было попасть из первой, была немного
меньше, ее боковые окна выходили в сад, стены были отделаны панелями светлого дерева, а покупателей встречал Пауло, который улыбался так, что даже
самые жадные прекращали торговаться. Здесь продавались сладости: суртонские рисовые колобки с начинкой из сладких бобов, шаммахитские цукаты и
медовые леденцы, позолоченные орехи из Арзахеля и сухое ягодное варенье из
северных лесов. Но главным товаром здесь были диковинные фрукты из нильгайских джунглей. Привезти их свежими было невозможно, поэтому они лежали в невысоких фарфоровых вазах, залитые молодым медом. Впрочем, за совсем уже сумасшедшие деньги можно было получить нильгайский фрукт свежим – несколько таких лежало в соломенных коробах, прикрытые листьями
черной пальмы, на которых были нацарапаны слова заклятия, останавливающего время. И надо сказать, надолго они не залеживались.
Третью комнату освещал свет единственного круглого окна, расположенного на потолке, вдоль стен стояли невысокие шкафы, на полу лежал шаммахитский ковер, толстый и зеленый как болотный мох. В центре комнаты стоял
небольшой стол, за которым в высоком кресле сидела госпожа Аквила, тетка
Пьетро и Пауло, и глава торгового дома. Госпожа Аквила была небольшого роста, но держалась так прямо, что даже высокие потолки казались низковатыми
для нее, одевалась в ягодно-красный, отделанный серебряной тесьмой бархат, и
441

всегда носила зеленую атласную шапочку, украшенную длинным, в три ладони
пером нильгайского лирохвоста. За своим столом она не только вела обширную
переписку по делам дома Гиола и договаривалась о поставках – порой с очень
необычными личностями, которые почти никогда не заходили с общего входа,
но и лично продавала те редкости, счет которым шел на штуки, а цена переваливала вес в золоте. Однако сегодняшний ее посетитель пришел явно не за покупками.
-Госпожа Гиола, моя гильдия настаивает на уплате вашим торговым домом
акцизов на товар, за который отвечаем мы и только мы!
Сухой, изжелта-коричневый человек с сильно вытянутым вперед лицом,
похожий на вяленую в тени каракатицу, выговорив эту фразу, откинулся на
спинку кресла, всем своим видом показывая, что не потерпит никаких возражений. Он избегал смотреть на собеседницу, словно постник, боящийся соблазниться.
-Как всегда. – Аквила закрыла лежащую перед ней расходную книгу, отодвинула ее в сторону и принялась загибать пальцы на левой руке. – Позавчера
ко мне приходил гильдейский старшина мясников, вчера – главный кондитер,
сегодня вы, а завтра я ожидаю господина смотрителя винных погребов. Каждый
раз после заседания гильдейских старшин вы все как один выстраиваетесь ко
мне в очередь, драгоценные мои!
Она встала, подошла к одному из шкафов и, не таясь, нажала на резные листья, украшавшие створки. С глухим щелчком открылась одна из дверок, и госпожа Аквила достала высокий стеклянный цилиндр, запаянный с обоих концов.
Она поставила его на стол перед рыбником и села в свое кресло.
-Вы пришли из-за этого, верно? В прошлом году это была чешуя золотых
суртонских карпов, вышивка которой вошла в моду. Кроме вас, из-за нее меня
посетила госпожа над златошвеям, которая никак не могла взять в толк, что обложить своим налогом рыбью чешую у нее вряд ли получится.
-Мне же вы сказали, что из рыбного товара вышивок не делают, а потому и
в наших акцизах вы не нуждаетесь.
-У вас прекрасная память. – Аквила улыбнулась и постучала по стеклу
пальцем, украшенным фамильным перстнем с гербом дома Гиола, вырезанным
из цельного изумруда. – Посмотрите, господин Ихтис, такого ваши сети не
поймают. Это нильгайский угорь, он водится только в водах Шакти, протекающих через тамошние леса. Как и чем его ловят – я не знаю, знаю только, что
пойманных рыб везут до пограничного суртонского городка в огромных глиняных кувшинах, и в каждом всего по одному угрю, иначе все они передохнут за
сутки. Там их запаивают в стекло, заливая суртонским хрустальным уксусом, и
442

насколько я знаю, редко когда бывает партия больше пяти штук. Поэтому и
стоит этот красавец как хороший боевой конь.
За стеклом в прозрачном растворе с легкой искрой колыхалось рыбье тело,
похожее на змеиное, но с хвостом и плавниками – огненно-красными, особенно
в сравнении с темно-синей, ночной чешуей. Рыбью морду украшали два длинных уса, глаза угря были закрыты.
-И что же в нем особенного? – Спросил Ихтис, заворожено глядя на угря;
что-что, а рыбу гильдейский глава любил. Особенно жареную.
-Сохраненный в хрустальном уксусе, нильгайский угорь становится универсальным противоядием. – Аквила вздохнула. – Сами знаете, дом Кадат в последнее время слишком часто выполняет заказы, на которых не оставляет своего клейма.
Ихтис понимающе кивнул. Он не понаслышке знал, что ювелиры этого семейства нередко снабжали свои перстни тайными емкостями или шипами, чтобы облегчить работу отравителей.
-Если отравленный выпьет отвар из этой рыбки, любой яд будет остановлен. Любой. Проверено в Суртоне, а уж тамошние лекари знают толк и в ядах, и
в противоядиях. Поверите ли, я каждого угря чуть ли не с войной на торгах беру. – Аквила пристукнула по столу кулаком. – Странно однако, что первым не
явился главный аптекарь. Либо он нерадив, либо понятия не имеет о нильгайских угрях, либо предпочитает делать вид, что не знает.
-Разумеется. – Кисло улыбнулся Ихтис. – Его дочь замужем за Бертальдо
Кадатом. Препятствовать успехам в делах своего зятя – да его жена со свету
сживет, ей и своего яда хватит.
Он еще немного полюбовался рыбой, переворачивающейся в стеклянном
цилиндре, и спросил:
-Так что же, госпожа Аквила, противоядию не требуются акцизы гильдии
рыбников?
-Не требуются, мой дорогой Ихтис.
-Понятно.
Гильдейский глава собрался было уходить, но задержался; встав у стола,
он тихо сказал:
-Вы же понимаете, что это не будет продолжаться бесконечно? Сколько
еще ваш дом сможет сопротивляться всем гильдиям Эригона?
Помолчав минуту, женщина негромко заговорила.
-Наш дом ведет торговлю с тех времен, когда на месте вашего Эригона
были болота. Мои предки привозили драгоценные камни первым царям Шаммаха, князья Арзахеля брали из наших рук пурпур для своих мантий. – Госпожа
Аквила встала, положив руку на подлокотник кресла; ее глаза вспыхивали как
443

угли под порывами ветра. – Пока мы не привезли сталь на север, даже король
Краглы охотился с каменным топором и костяными стрелами. Если мы закроем
свое представительство в Эригоне, останется больше десятка по всему Обитаемому миру. А лично вам придется ехать в Манору за любимой стотравной
настойкой вашей матушки. Торговый дом Гиола честно платит налоги городу.
И будет с вас.
-Этого мало. – Ихтис был настроен стоять на своем. – Всё в городе принадлежит гильдиям. Что бы вы ни говорили, мы одна семья, где спрашивают с
каждого, но за каждого же и вступаются. Именно мы сделали торговлю в Эригоне свободной и честной, мы закрепили высочайшие стандарты наших товаров, мы ввели векселя, мы…
-Свободной? Одна семья? – Прервала его саркастическим вопросом Аквила. – Немалое у вас семейство выросло, ничего не скажешь. Куда ни плюнь –
везде ваши свойственники. Однако же войти в вашу дружную семейку невозможно, сколько ни пытайся. Да, Ихтис, я не забыла, что моему племяннику отказал от дома портной, который только и умеет, что исподнее кружевом обшивать! Подумать только, отказал моему мальчику, а ведь он на его портновскую
дочку надышаться не мог! Вышла бы девочка за него замуж, были бы счастливы оба, а так что? Она за стариком чахнет, единственное развлечение – штуки
полотна на полках пересчитывать, а мой Пьетро со дня ее свадьбы ни одной
песни не спел.
-Мне очень жаль. Но в Эригоне издавна принято, что семьи роднятся с теми, кто работает рядом.
-А в моей семье принято помогать своим, особенно молодняку, вы же свой
выпалываете как сорную траву. – Воспоминания о неудавшемся сватовстве
разозлили Аквилу, и она не упустила случая поддеть собеседника. - Не ваш ли
сын разорился, но так и не начал продавать золотянкин жир?
-Вы и об этом знаете? – Ихтис опустил глаза.
-Дом Гиола знает обо всех сделках, мессер, даже о тех, которым не суждено было совершиться. Неужели вам не жаль мальчика? Да и товар он предложил отменный, разве не так?
Младший сынгосподина Ихтиса придумал новый способ добычи рыбьего
жира из бросовой рыбешки, огромными косяками ходившей в водах моря Покоя. Старый, испытанный способ заключался в том, что рыбаки потрошили
каждую пойманную крупную рыбу, вырезали печень и складывали ее в бочки,
которые после заполнения заколачивали. Затем на берегу из бочек сливали
первую порцию жира, пахнущего так, что даже старые моряки с ног валились, а
остаток вываривали, чтобы получить еще немного жира.
444

Молодой торговец сообразил ловить огромными кошельковыми неводами
золотянку, везти ее на берег и сразу же отправлять под пресс в специально построенных давильнях. Полученный из рыбешек жир был высочайшего качества, а оставшаяся после отжима масса оказалась прекрасным удобрением. Казалось бы, удача пришла к младшему Ихтису, но не тут-то было.
Жир золотянки не подходил ни под один из стандартов гильдии рыбников
– он не был ни первым красным жиром, ни вторым бурым, его получали не из
печени и изготавливали на берегу, а не на корабле. Словом, все не то. В итоге,
пытаясь купить акцизы на новый товар, оплатить все проверки и ввести золотянкин жир в реестр продаваемых гильдией товаров, молодой торговец разорился и был вынужден уехать из Эригона.
-Всего обиднее, что вы, мессер, понимаете, сколько потеряла гильдия, не
оценив по достоинству вашего сына. Клянусь, будь вы напыщенным тупицей,
как глава аптекарей, было бы легче смотреть на вас. Даже можно было бы посмеяться. Но не над вами. – Аквила смотрела на рыбника почти с симпатией.
-Госпожа Гиола, именно благодаря акцизам, которые вы явно недооцениваете, мы уверены в качестве эригонских товаров, где бы они ни продавались. –
Ихтис явно решил стоять до конца. – Мы держим свою марку.
-Разве я против качества? – Аквила прошлась по комнате, зеленое перо лирохвоста подрагивало в такт ее шагам. – Разве не я отправила назад целую партию суртонского серебристого чая только потому, что в одной коробке нашла
несколько веточек? И это несмотря на то, что поставщиком был сын министра.
Или это не я сожгла десять кабаньих туш, сваренных в каменных орочьих котлах и прокопченных в зарослях черного можжевельника – и только потому, что
прошел слух, будто дичь из одайнских лесов больна и непригодна в пищу? Городская стража в полном составе рыдала на мусорной пустоши у костровой
ямы, эти клыкастые парни готовы были лезть в огонь за той кабанятиной.
-Да, орки ценят хорошее мясо. Из того, кто распространял слухи о больной
дичи, они сделали неплохую отбивную. И как им только удалось найти его? –
Ихтис усмехнулся. – Госпожа Гиола, никто не обвиняет вас.
-Это пока. – Аквила остановилась на солнечном пятне под потолочным
окном. – Пока вы не потеряли надежду сожрать меня и мой дом, пока вы надеетесь набить кошельки золотом, которое мы заплатим за ваши паршивые акцизы. Бросьте, Ихтис, вы же зарвались. На одну только соленую селедку вы требуете тридцать акцизов! С ума сойти, тридцать!
Она топнула ногой.
-Нет, и еще раз нет. Мой дом селедкой не торгует. Мой дом привозит в
Эригон то, что делает город таким, каким он и должен быть – баснословным.
445

Мы привозим редкости, диковины, и мы продаем их – а не держим взаперти в
сундуках. Вам дай волю, и в Эригоне буду продавать только пеньку и селедку,
увешанные гирляндами ваших акцизов, и от прежней славы города ничего не
останется. А горожане помрут со скуки.
-Да, это было бы очень грустно. – Неожиданно согласился с ней Ихтис. –
Знаете, я ведь еще помню времена, когда ходил с дедом на его корабле в северные моря за светящимися рыбами. Мы продавали их в стеклянных бочонках с
морской водой. Я не видел этих рыб уже лет десять. Селедка хороша, и она
сделала нас богатыми, но светящиеся рыбы были прекрасны. Как вы думаете,
госпожа Аквила, они еще водятся там, на севере?
-Если они настолько прекрасны, то это стоит проверить. – Аквила подошла
к Ихтису и протянула ему руку. – Я подумаю над этим. Пусть день принесет
вам добро, мессер.
-А вам вдвойне. – И глава гильдии рыбников почтительно поцеловал руку
собеседницы.
Когда дверь за Ихтисом закрылась, Аквила немного подождала, затем подошла к одному из шкафов и постучала по створке.
-Выходите.
Створка бесшумно открылась, и из потайной комнатки, прятавшейся за
шкафом, вышел наследник дома Мираваль.
-Ну что, вы достаточно услышали?
-Более чем. – Амадей прошелся по комнате. – Благодарю вас, госпожа Аквила, лучше услышать один такой разговор, чем листать бухгалтерские книги и
читать трактаты о торговле. Тридцать акцизов на селедку, небо мое синее! – Он
покачал головой. – Сколько же тогда на, скажем, гобелен?
-Их больше не продают в Эригоне. – Аквила вздохнула. – Красильщики не
договорились с шелкопрядами, картоньеры рассорились с гобеленщиками – и
делу конец. Поймите меня, мессер Мираваль, стандарты и правила хороши, пока они никого не душат, как кружевной воротник модника. Вы спасли молодого
Руфуса, хвала богам за это, но ведь он не первый и не последний, кого растоптала гильдия. А сколько таких еще будет, пока Дарио Аварна сидит в кресле
ратмана и пыжится, пытаясь на весь мир навесить ярлыки? Это он свернул мозги набекрень гильдейским старшинам с этими акцизами, будь они неладны. И
до него они были, но приемлемом количестве, и, в общем, на пользу, он же довел все до абсурда.
-Возведенное в абсолют всегда нежизнеспособно. Аварна опирается на все
старое и проверенное, отвергая все, что моложе ста лет.
446

Амадей остановился у стола, разглядывая огненные плавники нильгайского угря.
-А поскольку главы гильдий люди уже немолодые, их такая политика
устраивает. Образцовый порядок в бумагах, иерархия, которую ни на какой кобыле не объедешь, небольшие, но стабильные прибыли. А самое главное – их
личная непререкаемая власть. Кто же откажется от такого добровольно?
-Попробуйте предложить им что-то взамен. – Госпожа Гиола ободряюще
улыбнулась Амадею. – Ведь вы за этим сюда и приехали. И будьте уверены,
дом Гиола выполнит ваш заказ к празднику летнего солнцестояния. С вашего
позволения, я кое-что изменю в нем; поверьте, у здешней публики уже не такой
утонченный вкус как в былые времена.
-Тем хуже для нее. – Амадей согласно кивнул и взял в руки стеклянный
цилиндр. – Я куплю этого красавца, если он действительно способен на то, о
чем вы рассказывали нашему сушеному рыбнику. Пусть будет под рукой.
В первые дни знакомства Эригон напоминал Амадею богатого и прижимистого родственника преклонных лет, чьи славные деяния остались в прошлом.
Да, они были, и были в избытке – о том напоминали штандарты, которые когдато бились на ветру, а ныне уныло свисали со стен, серебряные горны герольдов,
раструбы которых затянуло паутиной, да и сами герольды состарились, растолстели и не смогли бы извлечь из своих инструментов ни одного приличного
звука. О былой славе напоминали также драгоценные трофеи, но если прежде
они щедро украшали пальцы и грудь хозяина, то теперь лежали запертыми в
сундуке и любовались там сами на себя.
Город все еще был очень богат и производил известное впечатление, но
применять к нему прежнее именование «баснословный» уже не приходилось.
Особняк Миравалей, после торжественного прибытия Кадиссы с новым
наследником, задолго до положенного срока снял траурное убранство и открыл
двери многочисленным гостям. Сделать визит посчитали нужным все без исключения хоть сколько-то значащие в городе персоны; покидали дом Миравалей по-разному – кто обеспокоенным, кто обнадеженным, кто напуганным, но
никто не уходил разочарованным.
Амадей постоянно добавлял к знаниям, которыми делились с ним Кадисса
и Лотар, свои собственные наблюдения. Его способность читать людей как
книги, забытая за ненадобностью в стране-под-холмами, вернулась к нему, и
порой юноше казалось, что он изучает своих гостей, как когда-то изучал постояльцев трактира, чтобы угодить им и обернуть это себе на пользу. В сопровождении деда он посещал заседания городского совета и судебные разбирательства, Кадисса же знакомила его с главами гильдий, старейшинами банковских
447

домов и торговцами, богатыми настолько, что счет в доме Гиола был для них
привычной статьей расходов. Амадея часто сопровождал Рейнар, а вот Филлис
напротив, он предпочитал оставлять под надежной защитой домашних стен.
Спустя месяц после своего приезда в Эригон Амадей в сопровождении деда явился в ратушу в день заседания городского совета, на котором должны
были заявить о себе претенденты на место ратмана. Поскольку вопрос этот был
более чем важным, кроме самих городских советников в ратушу прибыли главы
всех гильдий и банковских домов. Именно тогда Амадей впервые увидел своего
главного соперника, Дарио Аварна. Это был человек неопределенного возраста
и непримечательной внешности, одетый скучно и дорого, неприятно скашивающий глаза вбок при разговоре и окруженный тремя секретарями, держащими
наготове перья и раскрытые конторские книги.
Лотар Мираваль занял свое место главного городского судьи, Амадей сел
по правую руку от него. Впервые за полгода пустое место наследника дома
Мираваль оказалось занято, поэтому немудрено, что глаза всех присутствующих были прикованы к этому странному, белому, красивому юноше, в чьем лице фамильные черты Миравалей смешались с чем-то неуловимо нечеловеческим. Он спокойно принимал все эти взгляды, от вожделеюще любопытных до
откровенно злых, и сам с интересом разглядывал собравшихся своими темнокрасными глазами.
-Будто повелитель суртонских демонов кровавые глаза таращит, - буркнул
себе под нос комендант порта, невольно поеживаясь под бархатной мантией. Посмотрим, насколько плотно ратман запеленал в свою паутину наш городок.
Как вы думаете, - обратился он к соседу, смотрителю за складами, - чья возьмет?
Тот не успел ответить, поскольку секретарь, ведущий заседание, заколотил
по столу деревянным молоточком, призывая к молчанию, и начал произносить
обычные ритуальные слова, предваряющие те, ради которых все собрались.
Выждав, пока секретарь закончит, Дарио Аварна встал и по праву действующего ратмана обратился к собранию.
-Досточтимые сограждане, срок моего служения городу подходит к концу.
И сегодня я, еще не сложив с себя нынешних обязанностей, заявляю, что намерен и далее исполнять их со всем усердием. – Он замолчал и поклонился, неловко прижав руку к сердцу. – Однако решение о том, кто займет место ратмана, принимать не мне, но всем вам. И если есть те, кто видит в себе силы и право быть ратманом Эригона, то время заявить об этом.
И вновь глаза всех присутствующих впились в молодого наследника Мирвалей; а он, выждав с минуту, поднялся с места и произнес:
448

-Милостивые государи, я, Амадей Мираваль, сын Риго, внук Лотара, заявляю о себе и своем праве.
Поклонившись собранию, Амадей снова сел; собравшиеся, хоть и ожидали
этого заявления, не могли удержаться и принялись переговариваться. Секретарь
вновь замолотил по столу, а ратман вышел из-за стола и встал, сложив руки под
мантией.
-Я счастлив слышать ваши слова, мессер Мираваль. Теперь никто не скажет, что ратман Аварна узурпировал власть в городе, и никто не смеет посягнуть на его место. Эригон достоин лучших, будь то младший счетовод на таможне или глава городского совета. Наш город процветает, и всё в нем на своем месте. – Ратман развел руки в стороны, указывая на сидящих городских старейшин. – Каждый занимает свое место, - повторил он, - мы все подобны шестерням и пружинам в часовом механизме. Среди нас нет лишних и случайных,
все проверены временем и уверены друг в друге.
Намек был прозрачен как первый лед: чужаки совету не нужны, а все местечки для своих уже заняты. Амадей встал и заговорил, обращаясь персонально к ратману.
-Я совершенно с вами согласен, мессер Аварна, и я восхищен той работой,
которую вы проделали. Рядом с городским советом Эригона меркнет даже королевская канцелярия Арзахеля.
(К слову сказать, в арзахельской канцелярии люди дожидались решения
своих неотложных дел годами, и случалось, что бумагу с королевской печатью
получал внук, а то и правнук просителя. Так что комплимент Амадея звучал несколько двусмысленно.)
-Вы привели городские дела в идеальный порядок, и да, все детали этого
грандиозного механизма, - Амадей повел рукой, - отлично смазаны, отполированы и плотно сидят в своих гнездах.
На лицах слушателей все сильнее проступало недоумение – неужели молодой Мираваль явился для того, чтобы похвалить городские власти и лично
ратмана?
-Вот только я не шестеренка, мессер Аварна. Не пружина, не рычаг и никакая другая деталь того механизма, частью которого являетесь и вы сами. –
Амадей холодно улыбнулся, вспомнив, какой легкой была костяная корона хогменов. – Я ключ.
Шепот пронесся по залу как ветер по полю, заставляя кивать головы и шелестеть драгоценные ткани парадных одежд.
-Я – ключ, - громче повторил Амадей, - и боги мне свидетели, как Эригон
нуждается во мне. Что толку в вашем образцовом механизме, мессер ратман,
если он простаивает впустую? Вы руководствуетесь одним из золотых правил
449

торговли – «Трать меньше, чем зарабатываешь». Однако первоначально оно
звучало иначе. «Зарабатывай больше, чем тратишь».
Комендант порта, которому ратман не так давно отказал в постройке дополнительных доков для новых, более массивных торговых судов, которые стали приходить из Суртона, довольно ухмыльнулся. Этот красноглазый парень
нравился ему все больше и больше.
-Склады Среднего забиты, однако на складах Мизинца гуляет ветер, а те
товары, что так и просятся на его полки и под его замки, уплывают в Манору.
Торговцы, собирающие разрешения и позволения, успевают жениться и родить
детей, но их корабли так и стоят неразгруженными. Да и какой толк вести корабли в Эригон, если из четырех годовых ярмарок остались лишь две, и даже
Торги Третьего Лета того и гляди станут достоянием прошлого.
Амадей говорил спокойно, избегая недовольных интонаций, как доктор,
ставящий диагноз.
-В Трискелионе, который рядом с Эригоном что младенец в пеленках, университет подпирает медицинская школа, которая делит свой сад с академией
художеств. А наши светлые головы уезжают в дальние края – за знаниями и за
свободой, и большая их часть так и не возвращается. Потому что все, что они
привезут, будет отвергнуто гильдиями как не соответствующее стандартам.
Гильдейские стандарты, - Амадей успокаивающе поднял руку, отвечая на глухой ропот со скамей, где сидели цеховые старшины, - гильдейские стандарты
прекрасны, но их слишком мало!
От этих слов у Дарио Аварна отвисла челюсть.
-Их должно быть больше, и они должны быть разными: одни для рядовых и другие для лучших мастеров, одни для внутренних дел гильдии – и другие
для торговли.
На цеховых старшин стоило посмотреть; почтенные седовласые господа
вертелись и подскакивали на своих местах как дети в кукольном театрике.
-Но это все детали и мелочи, государи мои. Самое же главное, ради чего я
сегодня здесь, - и Амадей оглядел собравшихся так, что каждый почувствовал,
теплым ли касанием, холодным ли уколом силу его взгляда, - я хочу стать ратманом Эригона Баснословного. Я хочу вернуть городу право именоваться
именно так.
-И вы, конечно же, знаете, как этого достичь, - ядовито заметил пришедший в себя Дарио.
-Разумеется, - ответил Амадей. – Иначе линьяж не поддержал бы меня. Девиз дома Мираваль – «Сделай так, чтобы помнили». Я намерен следовать ему, и
вернуть город на путь славы и процветания. Тот девиз, что украшает ваш герб,
впору вам и вашей семье. Но для Эригона он губителен. Это великий город, и
450

пытаться укротить его, сделать послушным и ручным, значит не понимать его
силы и не постигать его судьбы.
Ответом на эти слова были редкие удары, за секунды превратившиеся в
гулкий шум – в знак одобрения члены городского совета стучали по столу левой ладонью.
На гербе дома Аварна было написано «Выдерживать и воздерживаться»;
судя по всему, воздержание уже несколько приелось Эригону.
Спустя несколько дней после заседания городского совета Амадей объявил
семье, что настала пора всерьез приняться за подготовку к празднику в честь
летнего солнцестояния.
-Мелкими вылазками и стычками дела не сделаешь. – Амадей был рад
одобрению в глазах Кадиссы. – Праздник как битва, показывает весь блеск и
все безобразие. Нет лучше повода, чтобы подкупить и припугнуть, да и пустить
пыль в глаза никогда не помешает.
-Тогда тебе придется придумать что-то особенное, - Рейнар сидел по своему обыкновению вплотную к камину. – Дворцовым приемом тут никого не
удивишь. Тем более что дворца у тебя более нет.
-Летний праздник во дворце? – Амадей фыркнул. – Ну уж нет. Я не для того приехал, чтобы повторять сто раз виденное. Мой господин, - обратился он к
деду, - сколько у нас кораблей?

451

Глава пятая, в которой на свет появляется некто красивый
и свирепый
Мой любезный читатель, до сего момента наша история продвигалась извилистой, но единственной тропой. Но случается так, что одна тропа пересекает
другую, или они идут рядом, прежде чем разбежаться в разные стороны. Пришла пора и нам перешагнуть из одной истории в другую.
Когда Мирани была маленькой, она любила слушать бабушкины рассказы
о том, каким был их город, великий Улар Саранг, в те далекие времена, когда
племя змеепоклонников, вытесненное к болотистым истокам Шакти, только
начинало создавать свою новую землю. Бабушка была очень, очень старой: ее
тонкая кожа цвета коричной коры туго обтягивала костлявое тело, почти просвечивая на суставах, во рту не было ни одного зуба, поредевшие волосы, связанные в ритуальный узел, уже не тяготили голову, и только взгляд оставался
ясным и молодым.
Семья Мирани жила при храме. Ее отец служил травником – при храмовых
лечебницах были обширные огороды, отведенные под выращивание целебных
трав, и ко времени рождения дочери он отвечал за северный и западный участки. Работы было предостаточно, поэтому дома он появлялся не чаще десяти раз
за лунный оборот, и Мирани чаще встречала его в школе, чем дома. Мама тоже
не часто сидела у очага – во всем городе не было никого искуснее неё в нанесении ритуальных рисунков на тела мужчин и женщин, поэтому и у нее работы
было слишком много. Дом был царством бабушки: изобильным, упорядоченным и надежным.
Это бабушка будила Мирани по утрам, заплетала ей косу из восьми прядей, умывала, помогала завязать на спине поясок, сделанный пока что из простого синего шелка, вручала завернутые в пальмовый лист свежеиспеченные
лепешки и отправляла в храмовую школу. Бабушка встречала Мирани на пороге дома, когда та возвращалась двумя часами пополудни, кормила обедом и
слушала рассказы девочки о том, что она сегодня узнала нового или кого из
мальчишек на этот раз укусила змея-привратница. Змея-привратница жила под
порогом школы и терпеть не могла шума и грязи; поэтому когда кто-то из учеников нарушал правила и принимался безобразничать, швыряясь в соседей
желтыми шкурками плодов или выкрикивая обидные прозвища, наказание не
заставляло себя ждать. Привратница появлялась и исчезала бесшумно, кусала
неопасно, но очень больно, и надо признать, что жилось ей довольно неспокойно, поскольку дети народ неугомонный, и стоило зажить старым укусам, как
сорванцы напрашивались на новые. А когда Мирани загуливалась сверх обыч452

ного, играя с подружками в старых, давно заброшенных храмовых постройках,
заросших лианами и сорным кустарником, то именно бабушка выкликала ее,
обещая попеременно хорошую трепку и сладкие пирожки.
Бабушка рассказывала Мирани обо всем, что знала сама, никогда не ограничиваясь привычными детскими потешками; и уже в школе девочка удивляла
учителей своими познаниями в священных текстах улар-ману, змеепоклонников, – а для нее они были бабушкиными историями, которые сколько ни слушай – не наслушаешься.
Уже повзрослев, Мирани отчетливо помнила, как легкие руки расчесывали
ее длинные черные, с отливом в синеву волосы, и тихий голос рассказывал о
том, как первые Мать и Отец, наскучив сидением у горячего источника, решили
слепить мир, чтобы за ним присматривать. Они набрали у берега глины, но та
оказалась такой горячей, что мир пришлось лепить наспех, обжигая ладони, вот
и получился он неровным, и нет в нем ни одной прямой линии. Когда мир был
готов, первые родители окунули его в холодный источник, и тогда впадины, заполненные водой, познали свою глубину, а горы, вознесенные над ними, узнали
о своей высоте, горячая же глиняная суша потрескалась от холодной воды, и по
этим трещинам потекли реки. Но Мать и Отец на этом не остановились. Они
посмотрели друг на друга и решили создать подобных себе существ, чтобы сделать мир обитаемым. Взяли они все еще горячую глину, холодный навоз (Мирани на этом месте всегда хихикала) и золотой песок. И стали лепить из этого
людей. Каждому доставалось всего понемножку, чего-то больше, чего-то
меньше, и лишь немногим Отец вкладывал в глиняную грудь вечнопылающие
рубины – остальные получали тлеющие угольки.
Бабушка рассказывала Мирани о том, как люди заселили Обитаемый мир,
как приходили и уходили из него боги, и как давным-давно охотник спас из
клубка лиан-кровопийц молодую змею, которая в благодарность стала богиней
для его племени. А когда девочка стала постарше, пришло время печальных историй о годах изгнания, причиной которого стала война, а причиной войны была всего лишь оказанная двум странникам помощь.
Эльфы, отец и сын, разыскивающие в Нильгау украденный у них магический артефакт, нашли поддержку у змеепоклонников; племя признало в них сородичей, выросших в тех же лесах, но под иными ливнями. Кроме того, с детьми Леса дети Змеи не ладили, слишком часто пересекались их тропы и интересы. Поход эльфов, чьим проводником был сын змеиного колдуна, завершился
разорением, почти разрушением храма Калима, бога растений, и этого его племена не простили. Их гнев обрушился на тех, кто привел врагов в самое сердце
храма, подобно ночной грозе. Многие погибли в той войне, а жалкие остатки
453

уцелевших были изгнаны; дети Леса гнали их до самой дельты Шакти, места
болотистого, бесплодного и нездорового. Там, среди зарослей тростника и илистых отмелей, детей Змеи оставили в покое, доживать свое малое время в забвении и ничтожестве.
Но они, построив первое селение из пары десятков соломенных хижин,
жмущихся друг к другу на болотистом островке, решили не вымереть, а выжить. Первым делом люди выбрали самый каменистый и надежный участок
земли и построили на нем храм Улар Као, змеиный источник – по правде говоря, неказистый и бедный, ту же соломенную хижину, только размерами побольше и украшенную узорным плетением из цветных лиан, и там поселили
своих священных змей, которых несли от самого дома. Двое оставшихся в живых жрецов занялись своими делами, врачеванием и наблюдением за звездами,
на время оставив обучение – учить им было некого, ни один ребенок не выдержал пути по великому лесу Нильгау. Всех остальных ждал долгий, изнурительный труд. Они должны были приспособить для жизни окружавшие их песчаные
и илистые отмели, болота, россыпи островков и берега бесчисленных рукавов,
на которые распадалась река.
-Одной ногой наш народ стоял в болоте, а второй – в воде, - рассказывала
бабушка, - редко когда попадался надежный каменистый берег или песчаная
коса. Бывшие охотники стали рыболовами, но ведь одной рыбой не проживешь,
и тогда наши предки, изгнанные со своей земли, стали создавать землю сами.
Дети Змеи, которых могущественные соседи теперь презрительно именовали «рыболягушками», сплетали из тростника тысячи решеток, на которые
набрасывали ил со дна болот; с течением времени из этих плетенок образовались огромные участки плодородной почвы. Люди, не покладая рук, рыли водоотводные каналы, возводили насыпи, строили мосты. Как только в общинной
казне появились деньги, полученные от продажи всевозможной рыбы, водоплавающих птиц и целебных снадобий из лотосов, их потратили на покупку строевого леса и камня – чтобы вокруг старого тростникового храма возвести новый.
Его построили в форме яйца, стоящего тупым концом на земле, а в стенах сделали узкие, изломанных очертаний окна, и казалось, что по каменному яйцу
идут трещины и из него вот-вот вылупится гигантская змея. Обновленный Улар
Као не стоял одиноко, его окружали здания лечебницы, школы, общинных хранилищ и дома старейшины.
Шли годы, на месте десятка тростниковых хижин вырос город, и высокомерные соседи с изумлением обнаружили, что с «рыболягушками» теперь придется считаться и благоразумнее будет предать все обидные прозвища забвению. Тем более что за все время характер прежних изгоев успел как следует закалиться, они привыкли и к труду, и к лишениям, научились отвоевывать свое у
454

самого несговорчивого соседа – у природы, проявили чудеса изобретательности
и упорства, и полюбили свою рукотворную землю так, как никогда прежде не
любили старые леса. Через две сотни лет на месте болот и речных зарослей
красовалась правильная сеть насыпей и каналов, в центре которой был уже третий по счету храм, построенный вокруг и поверх второго, все так же бережно
хранящего в себе первый.
Изгнанники назвали свой город Улар Саранг, сердце змеи. И когда Мирани
родилась на свет, ему уже подчинялись земли на пять дней пути.
Бабушка помнила те времена, когда Храмовый и Базарный острова не были соединены широким мостом, и припасы привозили на лодках-плоскодонках,
и ее отец, управляющий кладовыми, лично проверял качество товара в каждой,
прежде чем позволить лодочнику пришвартоваться к храмовой пристани. На ее
глазах началась и закончилась постройка акведука, ведущего чистую пресную
воду из источника, находившегося за пределами города. Мирани очень любила
бабушкины рассказы о грандиозном празднике, устроенном в честь прибытия в
Улар Саранг владычицы воды, которую встречали с королевскими почестями.
Однажды она даже попыталась устроить нечто подобное; об этой ее затее еще
долго вспоминали все причастные.
Мирани собрала всех своих подружек и пригласила даже двух мальчишек,
живших по соседству – главным образом для того, чтобы привести к месту церемонии две тяжелые лодки. Она расписала лица и руки девочек, исполнявших
роли жриц, красками, позаимствованными у матери, для украшения причесок
многим домашним фазанам и петухам пришлось распроститься со своими хвостовыми перьями, цветов же для гирлянд и венков вокруг храма произрастало в
изобилии. Себя Мирани назначила верховным жрецом, подругу, жившую на
другом берегу храмового канала, владычицей воды. В назначенный час та
должна была отплыть на лодке навстречу процессии, ждавшей ее во всем великолепии. В тяжелых лодках, закрепленных у берега, стояли и сидели разукрашенные «жрицы», распевавшие гимны и бросавшие в канал цветы; сама же
Мирани готовилась отплыть навстречу долгожданной гостье на самодельном
плоту, который хоть и был усыпан душистыми травами, прочностью не отличался. Когда владычицу воды, с трудом удерживающую равновесие под тяжелым головным убором, на который пошли самые длинные перья, оттолкнул от
берега веслом ее младший брат, и лодка плавно заскользила по спокойной водной глади, Мирани шагнула на свой плот и, ловко управляясь с нутановым шестом, направилась ей навстречу. «Жрицы» запели приветственный гимн, несколько нестройно, но зато с чувством; и никто не знал, что в то же самое время
открывают шлюз, расположенный выше.
455

Вода ударила по плоту Мирани, заставив его взлететь в воздух, внезапно
появившееся течение повлекло девочку на опоры моста – поверх которого, к
слову сказать, проходила глиняная труба того самого акведука. Мирани даже не
успела испугаться, но увидев стремительно несущуюся на нее опору, составленную из бревен, связанных толстыми просмоленными жгутами, не стала
ждать, когда ее расплющит об эти бревна, а прыгнула им навстречу. Чудом она
смогла уцепиться за верхние жгуты руками и упереться ногами в нижние; разваливающийся плот мелькнул и исчез. Через мгновение мимо девочки, прижимающейся к холодной скользкой опоре, течение протащило тяжелую лодку, в
которой сидела владычица воды и визжала как поросенок. При этом убор из перьев все так же важно покачивался над ее головой.
Когда вода в канале успокоилась, мальчишки подплыли на лодках и помогли Мирани перебраться на берег, потом они догнали лодку владычицы и отбуксировали ее к пристани. К этому времени на берегах уже успели собраться
взрослые, привлеченные визгом неслыханной силы, поэтому затея Мирани стала главной новостью дня. И если наряды и раскраска ее подружек стали предметом шуток, то прыжок девочки с разваливающегося плота на опору моста
вызвал горячее одобрение – дети Змеи ценили храбрость, проявленную в минуту отчаяния. Впрочем, от бабушки Мирани одобрения так и не дождалась, и целую неделю вместо свежих горячих лепешек получала по утрам вчерашние сухари.
Детство Мирани закончилось, когда погиб отец. Как и полагается служителю храма, он часто сопровождал воинов в походах; в один из таких дней их
небольшой отряд оказался рядом с деревней, на которую напали дети Леса. Последователи Калима с тех давних времен стали еще более упорными в своем
стремлении привести всех остальных под сень своего бога, а их тяга к магическим артефактам превратилась в одержимость. Едва прослышав о чем-то подобном, они не останавливались ни перед чем. Что они надеялись найти в лесной деревне, где жили собиратели тягучего древесного сока, никто не знал. Отряд воинов Улар Саранга нашел деревню разоренной; погоня оказалась короткой и завершилась такой же недолгой битвой, в которой пали почти все дети
Змеи. Детей Леса было намного больше, и они свирепо защищали то, ради чего
вторглись в земли врагов. Этим сокровищем была девочка лет десяти, даже не
из змеепоклонников, а какой-то найденыш из многочисленных малых лесных
племен. Отец Мирани нашел ее привязанной к грубым носилкам и в отчаянном
поединке убил служителя Калима, уже занесшего над нею нож. Увы, тот жрец
был не единственным, кто считал себя обязанным уничтожить пленную; отцу
Мирани пришлось защищать ее от трех воинов Леса. Он спас ее ценой своей
456

собственной жизни; полученные раны оказались слишком тяжелыми, и травник
умер в дне пути от дома.
Освобожденная девочка не отходила от своего спасителя; она не ела, не
спала и за все время не произнесла ни слова. Когда тело травника принесли в
храм, и его семья пришла попрощаться с ним, девочка отпустила свисающую с
носилок холодную руку погибшего, за которую держалась всю дорогу, все так
же молча подошла к Мирани, легла перед ней на каменный пол ничком и поставила ногу девушки себе на голову. Мирани подняла девочку; ничего не видя
от слез, она почувствовала, как та дрожит от холода и слабости, и набросила на
ее худые исцарапанные плечи свой плащ. Так у нее появилась младшая сестра.
Бабушка прозвала ее Та-цин, лесная птичка.
Мирани тогда только-только исполнилось пятнадцать лет, и до дня ее посвящения оставалось еще два года. Но через два месяца после похорон отца в
их дом пришел верховный жрец. Пришел вечером, безо всякого полагающегося
ему сопровождения, в самой обычной одежде рядового жреца, и как раз подоспел к ужину. Бабушка усадила его на место гостя, из уважения покрыв скамеечку узорной циновкой, и поставила на стол плоское деревянное блюдо, наполненное запеченными в пальмовых листьях клубнями манихо, сваренный в черепаховом панцире суп из рыбы и раков и кувшин тростникового сока. Жрец не
стал делать вид, что ему некогда, и, прежде чем сказать то, зачем пришел, отдал
должное бабушкиной еде. Во время трапезы он изредка бросал внимательные
взгляды в сторону Мирани и Та-цин: младшая девочка все так же оставалась
бессловесной, а старшая опекала её, ничуть этим не тяготясь.
Когда ужин был закончен, гость достал из сумки длинную курительную
трубку, набил ее сухими соцветиями черных орхидей и закурил.
-Я пришел за вашей дочерью, госпожа, - верховный жрец уважительно
наклонил голову, обращаясь к матери Мирани; его слова повисли в воздухе подобно клубам дыма, которые выпускала трубка. – Я дал слово ее отцу.
-Еще слишком рано. – Мать поставила на стол глиняную чашу с водой,
расплескав половину. – Ей всего пятнадцать.
-Ей уже пятнадцать. – Неожиданно произнесла бабушка. – Доченька, я
растила Мирани как драгоценный цветок, но всегда знала – наш сад она будет
украшать недолго.
-Отец оставил тебе непростое наследство, - жрец пристально смотрел на
девушку. – Незадолго до последнего похода сурга-улар, бирюзовая змея, избрала его опекуном своей новой дочери. У тебя очень мало времени, чтобы подготовиться к этому. Прости, милая, что мы не спрашиваем о том, чего хочешь ты,
- жрец протянул руку и прикоснулся сухими тонкими пальцами к плечу девуш457

ки, - но я не раз присматривал за тобой в храмовой школе и могу сказать, что
ты готовила себя именно к службе Змеям.
Мирани встала и поклонилась жрецу, сложив ладони на груди.
-Вы правы, мой господин. Я клянусь, что буду усердно готовиться. – Она
посмотрела на мать – та молча плакала, склонив голову на плечо бабушке. –
Матушка, благословите меня. – Тут Мирани глубоко вдохнула и быстро проговорила:
-Прошу вас, присмотрите за Та-цин, пока меня не будет дома. Она любит
рисовать, и я научила ее держать иголку. У нее очень легкая рука.
С этими словами Мирани сбросила сандалию и подняла левую ногу, согнув ее в колене и вывернув влево, придерживая рукой за стопу. Кожа на щиколотке, прежде спрятанная за бахромой сандалии, обнажилась, и все присутствующие увидели, что девушка скрывала до этого момента. У нее на щиколотке был вытатуирован маленький хамелеон: хвостом он обвивал круглую косточку, тельце его спускалось вдоль упругого сухожилия, забавная любопытная
мордочка поднималась на свод стопы. Чешуя хамелеона переливалась разными
оттенками небесного голубого цвета, от бледного предрассветного до яркого
утреннего, а огромные глаза смотрели почти осмысленно.
-Мы взяли твои краски и иглы, - несколько покаянно произнесла Мирани.
– Та-цин упражнялась на пальмовых листьях, но ей недоставало уверенности,
поэтому я убедила ее сделать рисунок на мне.
Девушка неловко поставила ногу, нашаривая на полу сандалию.
-Ну-ка, ну-ка, - глаза у мамы мгновенно высохли, а в голосе появились
учительские нотки, - покажи поближе. Очень хорошая работа, - сказала она,
внимательно рассмотрев хамелеона. – Несколько бликов вот тут и тут, - она
поманила к себе Та-цин, стоявшую, вжав голову в плечи, - и будет еще лучше.
Для них понадобится плоская иголка. Я тебе покажу, как это делать.
Мирани тихо выдохнула. Теперь маме будет, на кого отвлечься, Та-цин не
останется без присмотра, а ей самой не влетит за первую татуировку, сделанную на два года раньше положенного.
-Ты давно это спланировала? – Еле слышно прошелестел возле уха бабушкин шепот.
-Как только увидела, как Та-цин выкалывает на пальмовых листьях узоры
шипом черной агавы.
-Я пришлю за тобой через три дня. – Жрец, с удовольствием наблюдавший
за семьей, поднялся и направился к выходу. – Ты сможешь навещать родных,
но нечасто, особенно в первые месяцы. Ничего не бери с собой, храм дает все,
что нужно.
458

-…и не путайте это с тем, чего вам хочется. – Верховный жрец оглядел
стоящих на лестнице перед главным входом юношей и девушек, отобранных
для подготовки к служению. Огонь, пылающий в каменной чаше, освещал его
худое, суровое лицо, изрезанное морщинами; храм тонул в ночной тишине, подобно рукотворной горе. На фоне усыпанного звездами неба угадывались
уступчатые очертания четырех башен, расположенных по краям длинных, крытых остроконечными крышами галерей, которые окружали святилище Улар
Као.
-С кем-то из вас мы расстанемся уже завтра, кто-то покинет храм, не поднявшись на последнюю ступень. В том не будет стыда, храм – не хозяин, он –
судьба. И с ним не спорят.
Массивные, украшенные резьбой деревянные ворота растворились перед
неофитами, и они, один за другим, перешагивали высокий порог, исчезая во
тьме. Так для Мирани началась новая жизнь.
Подготовка жрецов в храме Улар Као была еще более тяжелой, чем в военных отрядах для новобранцев. Солдат изводили бесконечными физическими
упражнениями, у будущих жрецов их тоже хватало, но к ним щедро добавлялись духовные практики и самая черная работа в принадлежащих храму лечебницах и на кладбищах. Если обучавшие молодых воинов командиры орали так,
что было слышно в царстве мертвых, и не стеснялись пускать в ход нутановые
палки, то храмовые наставники вели себя дружелюбно и всегда прощали первые ошибки. Солдату, чтобы быть изгнанным из отряда, надо было проявить
позорную трусость или неумение защитить себя – например, после попойки
попасться городским стражникам и, не сумев отбиться, провести ночь в яме для
преступников. Таких прогоняли, осыпая насмешками; но если новобранцы попадались страже и ее саму загоняли в яму – командир для вида бранился и топал ногами, а вечером присылал отличившемуся молодняку жареное мясо со
своего стола. В храме было намного сложнее. Любой мог прийти к ужину
(весьма скромному, если не сказать скудному) и не увидеть миски напротив
своего места. Это означало, что храм отвергает неофита, причем часто это происходило без видимых для него самого причин. К концу первого месяца мисок
на столах стало вдвое меньше. Что такое поощрение или награда, в храме, похоже, не знали; наивысшей похвалой было услышать от наставника – «Ты сделал».
Молодых жрецов постоянно будили по ночам и отправляли на молитву
или медитацию, причем на самые ветреные башни или в холодные подземелья.
В лечебницах им поручали уход за самыми крикливыми детьми и самыми сварливыми стариками; соседу Мирани по столу, парню огромного роста с каменными мышцами, однажды было велено высадить вдоль внешней стены храма
459

сотню змеецветов, растений нежных и хрупких. Когда он выполнял послушание, мимо него проходил большой отряд молодых воинов, и такой мишени для
насмешек парни упустить не могли. Однако цветовод высадил все ростки до
последнего и сбил с ног только одного из издевавшихся над ним – солдат хотел
растоптать только что посаженный змеецвет. В тот вечер миска великана ждала
его на своем месте.
Прошло три месяца. Мирани, проведя полночи на башне – под холодным
ветром, не давая ему загасить огонек тростниковой свечи – вернулась к своей
циновке на полу общей для девушек-неофитов комнаты, укрылась грубым шерстяным плащом и мгновенно уснула. Проснулась она от легкого прикосновения
к голове; приподняв голову, девушка с трудом различила в предрассветном сумраке лицо склонившегося над нею человека. Это был верховный жрец.
-Вставай. – Тихо сказал он, указал на дверь и бесшумно вышел.
Мирани села на циновке, протирая глаза; к счастью, она успела проспать
то время, которое приносило отдых разуму, а сердце ее еще было молодо и в
отдыхе не нуждалось. Девушка тихо прошла в соседнюю комнату, в которой
дышал холодом каменный бассейн, встала в него и вынула пробку из торчащей
из стены глиняной трубы. Брызнувшая вода даже как будто похрустывала, но
Мирани честно отсчитала положенное ей число, стоя под ледяным дождем, потом выскочила из бассейна, растерла тело простым покрывалом, надела взятое
из стопки чистое платье и завязала волосы простым ритуальным узлом.
Жрец ждал ее во дворе, куда выходили комнаты неофитов.
-Идем. – И он, не дожидаясь, пока девушка завяжет тесемки сандалий,
направился вглубь храма; так что пришлось Мирани поспешить за ним босиком. Она следовала за жрецом, не отставая; в неверном предутреннем свете даже известные ей места казались незнакомыми, а вскоре они зашли туда, куда
мог попасть далеко не всякий служитель. Это был тот самый первый храм, построенный во времена, когда Улар Саранг был малым ростком, воткнутым в
чужую почву, и никто не знал, прорастет он или захиреет. Тростниковую хижину уже не раз обновляли, переплетая иссыхающие стебли со свежими, но по
сути она оставалась неизменной. Именно там устраивали свои гнезда змеи, избирающие посвященных.
-Мирани. – Верховный жрец остановился, предупреждающе подняв руку. –
Сурга-улар, обещанная твоему отцу, готова родиться на свет. Когда я уходил за
тобой, по яйцу пошла первая трещина. Если ты решишь последовать по избранному пути, то должна будешь взять яйцо в руки и ждать, пока змея не покинет его. Никто не знает, как поведет себя новорожденная сурга. Она может
убить тебя или просто не признать. Но может и довериться. Мирани, - жрец по460

смотрел ей в глаза, - если ты откажешься от посвящения, то все равно продолжишь обучение в храме. Подумай.
Мирани представляла себе этот момент десятки раз, мечтая о нем и ужасно
труся; она придумывала достойные ответы или же мысленно храбро перешагивала порог без лишних слов. Как водится, все заранее придуманные ответы
дружной стайкой покинули ее голову, и девушка замерла, не думая, а просто
прислушиваясь к стуку своего сердца. Отсчитав десять ударов, она подняла
взгляд на жреца.
-Я пойду.
В тростниковой хижине было теплее, чем в каменных залах; по углам в
каменных чашах, заполненных водой, горели плавающие светильники. В центре пола, покрытого глиняными плитками, стоял невысокий алтарь, на котором
из веток, лиан и трав было сплетено гнездо. Мирани подошла поближе и заглянула в него: на подстилке из птичьего пуха лежало яйцо размером с ее кулак,
ярко-синего цвета, сплошь покрытое трещинами. Все это совсем не было похоже на обычную змеиную кладку, которые девушка видела не один раз и совершенно не боялась. Но и змея, доверившая свое нерожденное дитя людям, обычной не была.
Мирани огляделась. В храме-хижине было совершенно пусто, кроме алтаря и нее самой – никого и ничего. Из украшений были только вплетенные в
тростник стен цветные стебли лиан, довольно живо изображавшие змей. Девушка задержалась на несколько минут, проделать предписанные дыхательные
упражнения; закончив, она шагнула вплотную к алтарю, развязала свой пояс,
уронив его на пол, и распустила волосы. Иссиня-черная волна легла на плечи
Мирани, и когда она наклонилась над гнездом, ее волосы закрыли его от света.
Девушка бережно подняла змеиное яйцо, подведя под него раскрытые ладони, дохнула, сдувая пушинки, и выпрямилась, держа руки на уровне солнечного сплетения. Яйцо было сухим и горячим как камень, прокалившийся на
солнцепеке; оно пролежало в ладонях Мирани не больше минуты, как по нему
прошла дрожь, и скорлупа распалась на легкие осколки. Очень осторожно девушка кончиками пальцев стряхнула скорлупу наземь. В ее ладонях лежала
свернувшаяся пружинкой новорожденная сине-зеленая змейка с полоской
вдоль спины – всего в одну чешуйку, но сияющую драгоценной бирюзой. Она
была так красива и беззащитна, что у Мирани защемило сердце и на глаза
навернулись слезы. И в этот миг пружинка упруго развернулась и змея вцепилась девушке в ладонь.

461

Укус был не особо силен, змея-привратница в школе кусалась намного
ощутимее, но от неожиданности Мирани вздрогнула – а потом заплакала и засмеялась одновременно.
-Вот молодец, такая маленькая, а меня напугала! Твоя взяла, будешь главной. – Девушка опустилась на пол, села, скрестив ноги и все так же держа ладони чашей. – Можешь отпустить, нам не нужно друг друга бояться. Обещаю, я
буду заботиться о тебе.
Острые зубы сжались сильнее, впиваясь в человеческую плоть.
-Не бойся, я смогу тебя защитить. Позволь мне быть твоим другом.
Змейка отпустила ладонь, и на месте укуса выступили две капельки крови,
отливающие бирюзой. Она подняла голову и замерла в нерешительности.
-Уймисссь, - услышала Мирани откуда-то со стороны. Девушка подняла
голову и увидела, что одна из сплетенных в узор змей стекает со стены. Змея
была длиной в человеческий рост, и бирюзовая полоса на ее спине была значительно шире, чем у кусачей малявки. Она подползла к Мирани и обвилась вокруг нее, положив голову девушке на колено.
-У всеххх младенсссев ссскверный хххарактер, - обратилась змея к жрице,
– и моя дочь не исклюшшшение. А ты добрая душшша.
Раздвоенный язык метнулся к ладони девушки и слизнул капельки крови.
-Так будет удобнее. – Из змеиного голоса исчезли шипение и присвистывание, теперь он звучал намного человечнее. – Здравствуй, Мирани. Прости,
что не уберегла твоего отца. Он приказал мне защищать ту девочку с птичьими
повадками, а жрец Калима оказался сильнее, чем мы с ним ожидали, и воскрес
через минуту после того, как твой отец остановил его сердце. – Змея сокрушенно вздохнула, в ее глазах Мирани видела сожаление и печаль. –Дети Леса становятся сильнее, Мирани, их новый храм пожирает магию как песок воду. А
поскольку сокрушить Калима предначертано не нам и не сейчас, мы должны
сдерживать его силы, чтобы те, кто придет, не пришли слишком поздно.
Змея поднялась так, что ее голова оказалась вровень с лицом Мирани; девушка по-прежнему сидела неподвижно, а змейка в ее ладонях лежала тихо,
ожидая, что будет дальше и когда можно будет снова кого-нибудь укусить.
-От имени сурга-улар я избрала твоего отца, и ты по праву наследуешь
ему. – Глаза змеи вспыхивали и гасли, отчего у Мирани закружилась голова. –
Бирюзовые змеи доверяют тебе свою дочь и просят дать ей имя. Его будете
знать только ты и она, и даже я не буду властна произнести его.
Девушка подняла ладони, долгим взглядом посмотрела на новую подопечную, и произнесла ее имя, пришедшее к ней легким выдохом.
-Хасси.
462

Змейка встрепенулась, вытянулась, свернулась двойной петлей, метнулась
по руке вверх, вновь сползла в ладони и, наконец, успокоилась, подняла голову
и выжидающе посмотрела на Мирани. Та улыбнулась и повторила:
-Хасси.
-Мирани. – Услышала девушка тонкий девчоночий голос. – Теперь ты моя.
-А ты – её, - засмеялась бирюзовая змея, - и не думай, что она всегда будет
тебе потакать.
Она отползла в сторону, вытянулась в одну линию, и девушка увидела, как
по змеиному телу волной прошла судорога, потом еще одна и еще. Змея сбрасывала кожу.
-Отныне ты будешь носить ее. – Мать-змея медленно вползала на стену,
вновь становясь частью плетеного узора. – Это твой оберег, твой знак отличия
и твое украшение, я надеюсь.
Мирани подняла легкую бирюзово-синюю полоску – по ней все еще пробегали искрящиеся всполохи, и она слегка покалывала пальцы. Девушка поклонилась дарительнице, и сброшенная кожа сама скользнула на ее тело и обернулась поясом вокруг тонкой талии, спустившись свободными концами до колен.
-Я тоже красивая. – Заявила маленькая змейка, поднялась по левой руке
Мирани и обвилась в одно кольцо вокруг предплечья, хвостиком вниз, головой
– вверх. – Нравится?
-Очень. – Мирани погладила ее бирюзовую спинку. – Хасси красавица.
Змейка блаженно прикрыла глаза и чуть сильнее сжала руку девушки. Она
была очень, очень довольна собой и миром. Родиться такой свирепой и такой
красивой, это ли не удача? И вдобавок заполучить в опекуны девушку, которая
прекрасна и добра, а что силы своей пока не знает – так для того людей и посвящают змеям, ведь никто лучше змеи не может открыть человеку глаза на его
природу и познать ее.
Когда Мирани вышла из тростникового святилища, в высокие ломаные окна стоящего над ним каменного храма пробивался яркий утренний свет. Жрец
ждал ее, сидя на плетеной тростниковой подушке, и курил – судя по цвету клубов дыма, уже более часа. Он положил трубку на подставку, поднялся и поклонился девушке.
-Приветствую тебя, Мирани, посвященная бирюзовой змее.
Теперь Мирани смотрела на него совсем другими глазами; она видела, что
на его плечах, словно ожерелье из багрово-черного обсидиана, лежит кай-че –
гибельник, самая ядовитая змея, какую только могли выпестовать нильгайские
болота. Одной капли яда кай-че, разведенной в двадцати пригоршнях теплой
воды, хватало для того, чтобы отравить сотню стрел. Такой стреле даже не обя463

зательно ранить, достаточно оцарапать кожу, чтобы человек погиб от удушья
меньше чем за минуту. Судя по насыщенности багровых пятен, кай-че был
очень стар, а значит, ядовит как три молодые особи, вместе взятые. Его голова
лежала в ключичной впадине жреца, и змей преспокойно спал.
-Ты сделала.
Заслужить эти слова от верховного жреца считалось невозможным; Мирани, довольная собой как никогда прежде, склонилась в благодарственном поклоне и тут увидела свою руку. Место укуса было уже кроваво-синим, ладонь
отекала на глазах, нехорошая краснота ползла вверх. Как только девушка заметила последствия пробуждения своей сурга-улар, то почувствовала и боль. Она
выпрямилась, но задать вопрос уже не успела: глаза заволокло пеленой, рот
наполнился нестерпимой горечью, и замерло переполненное кровью сердце.
-Все правильно. – Сказал жрец теряющей сознание девушке. – Так и
должно быть.
Он поднял руку, и из-за тростниковой хижины вышли двое посвященных.
Они уложили Мирани на носилки и ждали указаний.
-Они обе молоды, - жрец нагнулся и взял с подставки свою трубку. – Справятся и без нашей помощи. Смотри у меня, - погрозил он одному из помощников, - никаких пиявок! И кровопусканий тоже не нужно. Оставьте ей весь первый яд. Он ей пригодится в нынешние времена.

464

Глава шестая, в которой начинается погоня
Болела Мирани недолго, всего половину лунного оборота, и яд бирюзовой
змеи почти не оставил следов на ее теле; только волосы девушки теперь были
скорее синими с черным отливом, белки глаз окрасились в темно-голубой цвет
и такими же стали кончики пальцев. Первую неделю она пролежала в своей
комнате, расположенной, как и десятки таких же, отведенных служителям, в
восточной башне храма. Комната была небольшой, обстановка состояла из низкой кровати, столика и плетеной тростниковой подушки, предметов обихода
полагалось тоже всего ничего – высушенная тыква-водоноска, чаша из скорлупы ореха, шерстяное покрывало и травяная циновка, зато окно выходило в сад,
и до комнаты с бассейном было рукой подать. Пока Мирани лежала, привыкая
к змеиному яду в своей крови, за ней ухаживала одна из жриц, уже немолодая,
но удивительно изящная женщина, носившая на шее древесную змейку, по виду неотличимую от побега манцинелы. Такие змеи редко вырастали длиннее
пары ладоней, зубки у них были мелкие и неопасные, поскольку питались они
цветочным нектаром, однако в минуту опасности все их тело покрывалось тонким слоем слизи, разъедающей плоть до костей. Так что хватать такую змейку
никто не смел.
Через две недели Мирани полегчало, она вновь могла отличить день от ночи, тепло от холода, только сон с явью все еще смешивались, но выхаживавшая
ее жрица успокоила девушку, сказав, что это пройдет через месяц-другой.
Прошла еще неделя, и Мирани смогла выйти в сад. Она прошлась по узким извилистым дорожкам, любуясь в изобилии высаженными цветами, и устроилась
на солнечной лужайке, на берегу маленького озерца, чтобы ее змейка могла поплавать между лотосами.
-А мой любит тень, - услышала она из-за спины.
Мирани оглянулась – неподалеку под раскидистым деревом сидел тот самый великан, которому пришлось высаживать цветы под градом солдатских
насмешек. Он застенчиво улыбнулся девушке.
-Я Бату, посвященный улар сангай. – Рядом с юношей дремал в тени молодой змей из той породы, которую за неспешную плавность движений и невозмутимую мощь называли змея-река, улар сангай. Мирани присмотрелась: кожа
Бату изменилась, став похожей на бронзовую с зеленью чешую; преобразились
и глаза юноши: они стали полностью черными, и в сочетании с добрым и спокойным лицом Бату это производило довольно жуткое впечатление.
-Я Мирани, посвященная сурга улар. – Девушка улыбнулась в ответ. – А
мы любим погреться. Давно ты здесь?
465

-Третий лунный оборот пошел. – Бату потянулся, расправляя широченные
плечи. – Мой друг переломал мне половину костей, пока я растолковывал ему,
что пришел с миром.
-Ты мерился силами с сангаем? – Мирани была поражена. – А ты отчаянный, как я погляжу. Бабушка мне рассказывала, что он вековое дерево ломает
как прутик.
-Ну, нам до такой силы еще дорасти надо, - Бату вздохнул. – Но меня он
поломал от души.
-Можно подумать, что ты меня очень жалел, - приоткрыв один глаз, подал
голос змей. – Я после твоего посвящения как оборванная лиана валялся.
Мирани встала и пересела поближе к собеседникам, но в этот раз продолжить разговор не получилось. В сад вышла ухаживавшая за ней жрица и поманила девушку к себе.
-Мирани, мне нужна твоя помощь. Еще один новенький пришел в себя, но
я одна с ним не справлюсь. Парень какой-то бешеный оказался, куда его змея
смотрела? – Жрица растерянно развела руками. – Идем.
В комнате, такой же небольшой и почти пустой, было на удивление беспорядочно – возможно, потому что новообращенный переломал, порвал и побил
все, что здесь было. Сам он стоял в углу; это был юноша – высокий, крепко и
легко сложенный, резкие черты лица и орлиный нос выдавали в нем потомка
первых семей, основавших Улар Саранг. Глаза у парня горели яростными желтыми огнями, шея, начиная от подбородка и до ключиц, была покрыта кровавокрасной чешуей, такие же чешуйчатые полосы спускались по рукам до запястий. Длинные черные волосы юноши были забраны в высокий хвост, удерживаемый туго свернувшейся змеей красно-желтого окраса.
-Никто не смеет удерживать меня против моей воли. – Голос юноши звучал надменно, но взгляд, мечущийся по комнате, выдавал его растерянность. –
Отпустите, и ваше наказание не будет чрезмерным.
-В храме никого не держат насильно, - начала было жрица, но Мирани
прикоснулась к ее плечу и спросила:
-Можно я с ним поговорю? – и шагнула в комнату. Расчистив среди обломков место, она присела и заговорила, как могла спокойно.
-Привет. А я тебя помню. Когда я устроила праздник прибытия владычицы
воды в Улар Саранг, это ты отвел лодку владычицы к причалу, а чтобы она
прекратила визжать, стукнул ее веслом. Слегка.
Юноша непонимающе посмотрел на Мирани, но вскоре его лицо прояснилось – он тоже вспомнил.
466

-Клянусь Змеей, все так и было! Я не хотел ее бить, но она так ужасно
визжала, будто ее резали! А ты та самая девчонка, которая все это затеяла?
-Та самая. – Мирани слегка подвинулась к собеседнику. – Меня зовут Мирани.
-Я Шайт. – Парень кивнул в ответ. – Слушай, Мирани, может, ты объяснишь, зачем меня притащили в храм? Наш командир по голове не погладит, когда узнает, что я в казарме не ночевал.
-Так ты воин? – Удивилась девушка.
-А то кто же? Не жрец же, - самодовольно усмехнулся Шайт.
В этот момент Хасси зашевелилась и подняла голову.
-Вот дурак, - услышала девушка тонкий, насмешливый голосок, – как и его
змея. Только и умеют, что плеваться.
В ту же секунду красно-желтая змея повернула голову в сторону Мирани и
угрожающе сверкнула глазами.
-Ой-ой, напугала! – Захихикала Хасси.
-Не дразни ее, - тихо попросила девушка. – Шайт, боюсь, что тебе придется забыть о воинской службе.
-Еще чего! – Ощетинился парень. – Я лучший стрелок в гарнизоне, мне
командир сказал, что я такой же меткий как нхо улар!
-Вот как. Значит, у нее была причина выбрать именно тебя. Шайт, ты помнишь, что случилось до того, как ты проснулся в этой комнате?
-Не помню. – Смутившись, ответил Шайт. – Кажется, я шел с отрядом к
озеру, а потом почему-то оказался здесь. Может, я заболел в пути, и меня отправили в храмовую лечебницу?
-Как же, заболел! – Язвительно заметила жрица, стоящая в дверях. – Когда
тебя принесли, - а тебя именно принесли, причем намертво прикрученным к носилкам, - тебя корчило так, что если бы не веревки, ты бы себе спину сломал.
Мы выхаживали тебя целый лунный оборот, сам верховный жрец приходил договариваться с твоей нхо улар. Такого уже много лет не было. Нхо очень капризная змея, да-да, госпожа, - жрица примирительно протянула руку в сторону
красно-желтой змеи, - сами знаете, что я права. Вы никого не предупреждаете
заранее, не приводите своего человека в храм, чтобы у него была возможность
пережить посвящение, такие мелочи вас не волнуют. Вместо этого вы набрасываетесь на избранника, где придется, и предоставляете все случаю.
-Вы о чем говорите? – Почти жалобно спросил Шайт. – Где вы здесь нхо
увидели?
-Где-где, - снова захихикала Хасси, - на голове у себя поищи!
Шайт, не понимая, кто это насмехается над ним, тем не менее, услышал
змею. Он поднял руки и дрожащими пальцами ощупал свою голову; прикос467

нувшись к держащей его волосы змее, юноша замер. Змея неторопливо заползла на его пальцы и потекла вниз по руке.
-Это твоя нхо улар. – Подсказала ему Мирани. – А ты ее человек. Думаю,
вам есть о чем поговорить. Приходи потом в сад, познакомишься с другими.
Так получилось, что Мирани, Бату и Шайт подружились за то время, которое отвели им на восстановление сил. Они были единственными избранниками
в этом году, других благословленных змеями не нашлось. Но если Мирани и
Бату знали заранее о возможном посвящении и, как могли, готовились к нему,
то Шайт оказался застигнут врасплох, и новая жизнь давалась ему нелегко. Нхо
улар, плюющаяся змея, неуловимая и непредсказуемая, выбрала себе не жреца,
а молодого воина, прекрасного стрелка из духовой трубки, сына командующего
войском Улар Саранга. Отец Шайта не стал спорить с храмом и принял его волю как должное. Так что Шайту не оставалось ничего, кроме как смириться;
однако распробовав свои новые возможности, юноша перестал тосковать по
солдатской вольнице.
Прошло два года служения в храме. Помимо обычных жреческих обязанностей, каждый посвященный исполнял еще и особые, связанные с избравшей
его змеей. Мирани постигала искусство исцеления людей, пораженных темным
колдовством, и тех, чья душа заблудилась в страшных снах. С помощью Хасси
она училась не только читать мысли, но и направлять их – пока ненадолго и не
все, но девушка очень старалась, и ее силы постепенно прибывали. Храм был
требовательным хозяином, почти все время она была занята, и лишь изредка
находила время, чтобы навестить семью.
Однажды Мирани отправилась домой поздним вечером, чтобы отдать бабушке мазь от ломоты в костях, которую наконец научилась делать сама. Запыхавшаяся, голодная девушка рассчитывала на похвалу и ужин со сладостями,
однако, едва завидев знакомые стены, поняла, что ни того, ни другого не будет.
Дом встретил ее тишиной разоренного гнезда, и Мирани впервые не вбежала, а
осторожно вошла в него, почти прокралась, с оглядкой и опасением.
-Та-цин пропала. – Бабушка сидела, сгорбившись, в полутемной комнате,
возле тлеющего очага. – Не уследила я за ней!
-Бабушка, – Мирани присела рядом, обняла ее, стараясь утешить, – не кори
себя, Та-цин не младенец, чтобы ее на спине носить. Где мама?
-Пошла в храм за помощью. Где еще накануне Пустой Горсти двери открыты?
-Мама рассудила верно. - Мирани встала, принесла охапку хвороста и раздула пламя в очаге.
468

Пустой Горстью улар ману называли пять дней в конце года. Все остальные дни были определены и названы жрецами-звездочетами, у каждого были
свое число, свой знак и смысл, и лишь пять остались пустыми, ненужными ни
себе, ни людям. В эти дни жизнь замирала: Улар Саранг закрывал все ворота в
кольце городских стен, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти, люди сидели по
домам, прекращались все работы, никто не покупал и не продавал, даже воры, и
те не смели воспользоваться всеобщим оцепенением, и не дай змея родить в эти
дни ребенка. Несчастного младенца, не рассчитавшего с появлением на свет,
оставляли умирать от голода прямо за порогом дома.
-Может, Та-цин ушла погулять?
-Нет, не ушла. Я сегодня взяла ее с собой на базар, она ни на шаг от меня
не отходила, чуть не за руку держалась. Пока не увидела артистов, чтоб им
провалиться сквозь землю! Сама знаешь, на базарной площади кого только не
бывает, то обезьяны ученые, то акробаты, то еще какие проходимцы. А сегодня,
как нарочно, летающее племя пожаловало – разве мимо таких пройдешь?
Летающим племенем называли нильгайских воздушных гимнастов, исполнявших древний и сложный трюк. Для него на площади устанавливали высоченный столб с маленькой платформой на самом верху; у основания столб обкладывали мешками с песком. Гимнасты забирались на верхнюю площадку,
цепляли к поясам длинные ремни, другим концом закрепленные в кольцах,
продетых сквозь край платформы. Суть трюка заключалась в том, что гимнаст,
изогнувшись, прыгал, ремень обматывался вокруг столба, и гимнаст летал
вслед за его витками, постепенно сужая круги и спускаясь. Порой гимнасты
взлетали один за другим, чудом не перепутывая свои ремни, и поражали зрителей синхронностью движений, но иногда они ошибались и вместо полета падали, разбиваясь насмерть.
-Разве я могла отказать Та-цин? Она, как их увидела, сама не своя стала:
глаза горят, сама дрожит, только что не заговорила! Подошли мы с ней поближе. Там в первых рядах какой-то фокусник отирался, из тех, рядом с которыми
кошельки пропадают, я его своей палкой по спине огрела, чтоб под ноги не лез.
А он все платками своими размахивает, то цыпленка вместо яйца достанет, то
цветок вместо семечка. Надоел хуже москита, я опять на него замахнулась, так
он отскочил, платком своим тряхнул, а оттуда целое облако желтого порошка,
да такого ароматного, просыпалась. Та-цин засмеялась и вперед шагнула. Ты
же знаешь, как она краски любит.
Бабушка перевела дыхание.
-В тот самый момент летуны один за другим прыгать начали. И тот, кто
первым прыгнул, пролетел мимо нас и Та-цин схватил. Люди заахали, мол, какой ловкий, а он девочку нашу прямо в воздухе перебросил тому, кто за ним
469

летел. Тот ее третьему передал, третий четвертому, а когда все они на землю
опустились, Та-цин у них уже не было.
Плечи бабушки задрожали, голова опустилась.
-Я туда, сюда смотрю – нет ее нигде. Летающее племя со мной и говорить
не хочет, отмахиваются как от мухи, мол, девчонка гулять убежала. Крикнула я
стражу, только пока я им все объясняла, рядом остались только те, кто еще недостаточно надо мной посмеялся. Весь день я по базару ходила, искала нашу
птичку. Уже и летающее племя восвояси убралось, и торговцы лавки позакрывали, а я все ее зову. Пропала наша Та-цин! Где теперь ее искать?
Мирани внимательно слушала, подкладывая хворост в очаг. Она не могла
не признать, что время похищения было выбрано неспроста: если удастся вывести девочку из города накануне Пустой Горсти, прямо перед закрытием ворот,
то можно спокойно тащить ее куда угодно, никто не помешает. И даже если
немного задержаться: как найти в огромном городе одну обычную на первый
взгляд девочку, примечательную только большими карими глазами и привычкой по-птичьи наклонять голову? Заглядывать в каждый дом и от имени храма
приказывать предъявить всех девочек от десяти до двенадцати лет? Не пойдет,
ибо таких полномочий нет даже у посвященных. А кроме того, в девяти домах
из десяти попросту никто не откроет двери, потому что Пустая Горсть ничего
хорошего не несет, и впускать постороннего в дом в это время – крайне дурная
примета. Бежать к верховному жрецу за помощью?
«Мирани, ты и есть помощь». – Эти слова прозвучали так отчетливо, что
девушка даже оглянулась – не пришла ли мама, а вместе с ней и сам верховный.
Разумеется, в комнате никого, кроме нее самой и все еще плачущей бабушки,
не было.
-Бабушка, мама скоро вернется. Скажи ей, что младшая сестра – забота
старшей. Ох, чуть не забыла, - Мирани достала из заплечной полотняной сумки
глиняный горшочек с мазью, пахнущей стеблями лиан-кольцеплетов, - возьми,
это мазь для твоих коленей. Увидимся после Пустой Горсти.
Забыв о голоде и усталости, Мирани спешила мимо ровных выбеленных
стен – в Улар Саранге было принято, что на прохожую часть улицы дома выходили глухими задними стенами с одной только дверью, самое красивое и личное пряталось от посторонних глаз. По каменному мосту она перешла через
широкий ров, опоясывающий храм, дотянулась в своих мыслях сначала до Бату, потом до Шайта, и вскоре оба друга стояли перед ней.
-Моя младшая сестра сегодня пропала на Базарном острове. Вы со мной? –
Девушка не сказала ни одного лишнего слова, даже не поприветствовала друзей.
470

-Прогулка на ночь глядя? – Шайт посмотрел на небо – с запада ветер тянул
тяжелые тучи; он дотащит их до Улар Саранга, вспорет им брюхо парой острых, сверкающих молний, и ночью они прольются обильным дождем. – Мы с
тобой, Мирани.
-Завтра начнется Пустая Горсть. – Мирани не могла этого не сказать.
-Спасибо, что напомнила, - усмехнулся Шайт. – А на остальное ты уже получила разрешение?
-Ну и ладно. – Мирани в первый раз за вечер улыбнулась. – Уж если попадаться, то не по мелочам. Мы должны спешить, в полночь все городские ворота
закроют.
-И что с того? – Шайт скорчил недоуменную гримасу. – Ты сказала, она
пропала на Базарном. Оттуда и начнем искать. Я знаю кое-каких людишек, если
их припугнуть, они много чего порасскажут. Сколько твоей сестре? Десять и
два? Уже не ребенок, еще не девушка. Да еще и немая. Для некоторых она
настоящее сокровище, только не подумай, что я разделяю их вкусы.
-Замолчи, Шайт. – Оборвала его Мирани. – Ты ничего не понял. Та-цин
уже пытались украсть. Ее спас мой отец. Но и тогда, и сегодня – это были дети
Леса, а не сластолюбивые старички.
С минуту юноши молчали, не зная, что сказать. И первыми заговорили не
они, а их змеи.
-Почему ты так уверена, что преданные Калима явились в сам Улар Саранг
за твоей сестрой? – Нхо, которая обвивала волосы Шайта, забранные в высокий
хвост, повернула голову в сторону Мирани. – Это опасно, а они не отличаются
отвагой.
-Трюки летающего племени так просто не повторить, - подал голос сангай.
Уже сейчас он был слишком велик, чтобы Бату таскал его на себе, поэтому
змей следовал за юношей по земле. – Дети Леса искусны в притворстве, они
легко принимают чужой облик, но не более.
-Акробатам хорошо заплатили, - теряя терпение, ответила Мирани. – Только и всего. Указали, кого хватать, распылив рядом с ним краску, а потом сбежали с добычей.
-Почему твоя сестра не кричала, не пыталась освободиться? – Нхо покачивала узкой, вытянутой головой, переливающейся на свету как драгоценный камень с крупными гранями.
-Потому что это была не краска, - ответил ей много трудившийся с травами Бату, – а пыльца лотосов. Она ярко-желтая, приятно пахнет, а если ее вдохнуть – заснешь крепко и сладко.
-Они одурманили девочку, а потом украли ее у всех на глазах, да так, что
никто не заподозрил дурного. Осталось понять, зачем преданным Калима твоя
471

сестра, Мирани. – Сангай поднялся по телу Бату и положил голову юноше на
плечо. – Ты сказала, они крадут ее во второй раз. Зачем?
-Не знаю. Для меня Та-цин просто младшая сестра. Она искусна в нанесении ритуальных рисунков, только и всего. Но мой отец был готов защищать ее
даже ценой своей жизни. – Мирани заглянула в глаза Бату, потом в точно такие
же глаза его сангая – черные, немигающие, нечитаемые. – Значит, я поступлю
так же.
-Неплохо бы выяснить, зачем им понадобилась девочка. – Нхо на мгновение показала дрожащий раздвоенный язык. – До сих пор преданные Калима
были сами не свои от магических диковин, тащили все, что плохо лежит, а что
лежало хорошо – к тому подбирались с умом. Но это были вещи. Не люди.
-Ты права. – Сангай неторопливо потек вниз. – Нельзя оставлять девочку в
их руках. Нужно поспешить, они наверняка уже покинули город.
-Если мы продолжим стоять здесь и выслушивать ваше шипение по каждому слову моей Мирани, то они успеют до истоков Шакти добраться. – Хасси
сжала в нетерпении предплечье девушки.
-Нам понадобятся плащи. – Перебила ее Мирани. – Вы, я уверена, не откажетесь и от оружия. Встречаемся у камня паломников. Кто прибежит последним, тот обезьяний помёт.
Пожилой служитель, подметавший возле каменного моста, так и не понял,
что за три вихря пронеслись мимо, разметав кучу опавшей листвы и сведя на
нет все его труды.
Молодые посвященные спешили по пустым, жутко безлюдным улицам,
перебегали по каменным и деревянным мостам через каналы, по которым в
обычное время сновали десятки лодок-плоскодонок, нагруженных всякой всячиной или везущих торопливых горожан. Единственное движение, которое
можно было заметить, – это торопливые жесты хозяев, закрывавших двери своих домов, предварительно бросив через порог пригоршню золы, чтобы отвадить
злых духов.
Спускалась ночь, но, начиная с первого дня Пустой Горсти, Улар Саранг
не зажигал огней, и его жилые кварталы и площади погружались во мрак. Посвященные видели в темноте не хуже своих змей, поэтому не замедлили шаг, и
вскоре оказались у кольца городских стен; сорок лет назад тот, кто когда-то
назывался старейшиной, а ныне носил гордое именование тшуа улар, змеиный
первенец, повелел выстроить его, чтобы отделить город от прочих земель. У
распахнутых ворот отряд городской стражи надзирал за пятью осужденными
преступниками, которые уже привезли обожженные кирпичи и готовили в деревянных корытах скрепляющий раствор. После того, как они закладывали
472

проем, их казнили, разбивая головы, как пальмовые орехи, тяжелыми деревянными палицами, вкладывали те же палицы в руки мертвецам и оставляли их
стеречь ворота. Поскольку ни один житель Улар Саранга не рисковал и носа
высунуть за порог дома, некому было подтвердить или опровергнуть слухи о
том, что в полночь, в первые страшные минуты недужного времени, при слабом
свете умирающей луны казненные вставали, брали оружие и начинали свой дозор. По истечении Пустой Горсти такие же горе-каменщики разбирали перекрывающую ворота кладку, грузили мертвые тела на носилки-волокуши и оттаскивали за стену, где хоронили в общей яме. Через год им предстояло занять
свои места в карауле Пустой Горсти.
-Кого нелегкая несет? – Один из стражников приподнял повыше факел,
чтобы разглядеть вышедших из темноты посвященных. – Ох ты, мать-змея,
неужели жрецы? Вы бы повернули в другую сторону, молодые господа, да поспешили изо всех сил, неровен час, опоздаете, и придется вам всю Пустую
Горсть под храмовыми стенами поститься с воды на воду. А то идите с нами,
казармы хоть и не ваши покои, но все лучше, чем на улице. Мы господам из
Улар Као всегда рады, особенно таким красоточкам, - и стражник плотоядно
ухмыльнулся, обшаривая взглядом тонкую фигурку Мирани.
-Заткнулся бы ты, убогий, - ответил стражнику Шайт, выходя вперед. – Рады они нам. Скажи еще, что твоя мамаша тебя обычным путем родила, а не в
куче слоновьего дерьма откопала. А ну, прочь с дороги!
Шайт знал, о чем говорил: испокон веку молодые солдаты и жрецы собачились при любой возможности, ни те, ни другие не упускали случая напакостить друг другу. Он и сам в прежние времена не одного начинающего жреца
скинул в ледяную воду канала, обстреляв из духовой трубки шариками из глины, начиненными вонючей и липкой смолой москитовых пальм.
-Смотрите-ка, храбрый какой! – Стражник не испугался – жрецов было
всего трое, тогда как его отряд насчитывал десятерых. –Тебя-то мы и оставим
наш нужник стеречь с приятелем на пару, все равно такой дылда в казарменную
дверь не пройдет – кланяться-то вы, жрецы, не любите. А подружку вашу мы
приютим, даю честное слово!
-Опять попусту слова тратишь, рядовой? – К разговорчивому стражнику
подошел командир отряда, пожилой мужчина, с лицом, перекошенным на сторону из-за длинного, рваного шрама. – Займи свое место, и если я от тебя хоть
звук услышу – останешься этим пятерым помогать караул нести.
Стражник вжал голову в плечи и, мелко переступая, попятился в спасительную темноту.

473

-А вам и вправду нужно поспешить. – Командир вгляделся в лица жрецов.
– Трое посвященных, совсем молодые, год-два служите, не больше. Я так понимаю, что ваша дорога туда лежит? – И он махнул рукой в сторону лесов.
-Вы правы, командир Ахпу. – Шайт сделал шаг вперед. – Пропустите нас.
-Ишь ты, имя мое он знает. – Командир прищурился. – Да чтоб меня!
Шайт! Ты?!
-Я. – Шайт вытянулся, прижав руки к бокам. – Вижу, и вы меня не забыли.
-Такого забудешь, - старый солдат повернулся к своему отряду, рявкнул,
чтобы не зевали по сторонам, и вновь обратился к посвященному.
- Выходит, не зря тебя храм забрал. Я-то боялся, что они тебя молиться заставят да листья подметать, а ты вон какой получился. Лучше прежнего.
-Горд вашей радостью, командир. – Шайт на мгновение склонил голову. –
Мы должны идти. Пропустите нас.
Осужденные каменщики закончили месить раствор и потащили к воротам
первые кирпичи. Еще днем они выпили по кувшину перебродившего сока черной агавы, который прибавлял сил и забирал страх, поэтому ни отлынивать, ни
сбежать не пытались.
-Если должны, то идите. – Командир Ахпу посторонился, пропуская посвященных. – Только скажи, куда. Чтобы мне знать, в какую сторону твоего отца с его отрядом через пять дней посылать.
-В земли детей Леса. – Шайт направился к зияющему провалу ворот, за
ним шла Мирани, за ней двигались Бату и его сангай. Увидев змея, стражники
постарались незаметно отступить хоть на пару шагов назад. – Точнее не могу
сказать.
-И этого хватит. – Ахпу смотрел вслед молодым жрецам, и, когда они, перешагнув первые ряды кирпичей, вышли за пределы стен Улар Саранга, повернулся к стоящим в стороне каменщикам и крикнул: - Живо за работу!
Отойдя на сотню шагов, Шайт обернулся. В стенном проеме плавали огни
факелов, темные фигуры подносили кирпичи, укладывали их и спешили за новыми. Его до предела обостренный слух посвященного улар нхо различил в
прохладном ночном воздухе слова, сказанные за растущей стеной.
-Почему вы отпустили их, командир? – Молодой солдат, метящий в старшины, прямо спросил о том, чего не мог понять. – В храме взбесятся, когда
узнают об этом. Вы сами сто раз говорили нам, что один посвященный стоит
сотни тупых солдат и десятка их тупых командиров. И мы обязаны защищать
их любой ценой.
-Я думал так. Прикажу схватить посвященных – и они пойдут на нас. Одного или двух мы убьем, но и сами все поляжем. Тот из них, кто уцелеет, пойдет дальше. Скорее всего, это будет девушка. Я не мог отпустить ее одну.
474

Шайт улыбнулся. Командир Ахпу по-прежнему был невыносимо рассудителен.
Когда они отошли настолько далеко, что даже Шайт не слышал дыхания
города, на землю упали первые капли дождя. Посвященные остановились, развернули и надели плащи из змеиной кожи, тонкие, легкие и совершенно водонепроницаемые, и двинулись дальше. Они быстро шагали по утоптанной до
блеска глиняной дороге, ведущей в Улар Саранг из западного удела. Это был
самый короткий путь в земли детей Леса. Уже к утру дорога закончится, и редкие, прозрачные перелески низменных земель уступят место истинно нильгайскому Лесу. Посвященные не питали ложных надежд на то, что им удастся застичь похитителей на открытом пространстве. Их путь лежал через Лес.
Да, Улар Сарангу подчинялись земли на пять дней пути. Но в западном
уделе подчиняться было почти что некому: там, раскиданные далеко друг от
друга, жили своей жизнью маленькие поселения собирателей древесного сока,
охотников на лесную дичь, птицеловов. В таких местах редко когда находилось
больше трех десятков жителей. То ли дело восточный удел! Там проживали
общины рыболовов, там обрабатывали камень и дерево, там пасли стада водоплавающих домашних птиц, выращивали лотосы и дикий рис.
Молодые посвященные знали, что с рассветом закончится не только нахоженная дорога, закончится и та защита, которую давал им Улар Саранг. Как
только они войдут в великий Лес, то окажутся сами по себе. Никто не придет
им на помощь, не подаст ни руки, ни совета, некому будет руководить ими,
остерегать и предупреждать их. И каждый из трех посвященных, идущих под
начинающимся ливнем, повторял про себя одно и то же слово:
«Наконец-то!»

475

Глава седьмая, в которой заканчивается одна погоня,
и начинается другая
Дождь шел всю ночь, то затихая, то вновь принимаясь выстукивать по дороге свою собственную песню, и трое идущих посвященных невольно подстраивали шаги в такт падающим каплям. Эта песня закончилась только под утро,
когда солнце нехотя выглянуло из-за истощенных туч, оседающих над линией
горизонта. Воздух был теплым и настолько насыщенным дождевой влагой, что
мотыльки-вестники зари не могли взлететь выше травы, потому что их намокшим нежно-розовым крыльям были тяжелы даже невесомые тельца. Солнце лениво поднималось в небо, волоча за собой белесые покрывала испарений, подобно человеку, который, встав с постели, тащит на плечах одеяло как царскую
мантию, и не спешит начинать свой день, полный забот и тревог.
Трое улар ману шли, почти не разговаривая, и остановившись всего один
раз. В придорожной рощице между стволами деревьев, на высоте человеческого роста, были устроены деревянные платформы для уставших путников. Над
платформами переплетенные ветки перекрывались еще и широкими полосами
дубленой кожи пресноводных дельфинов, в изобилии водившихся у истоков
Шакти; эта крыша не пропускала даже самый сильный дождь. Бату легко достал уложенную на платформу лестницу, а когда его спутники поднялись, втянул ее обратно.
-Так полагается, - будто извиняясь, сказал он, - даже если мы здесь ненадолго. Так ведь, Мирани?
-Твоя правда, - ответила, отчаянно зевая, девушка, - хотя я сейчас даже на
голых камнях уснула бы. Отдохнем здесь немного и пойдем дальше. Заодно неплохо решить, что будем делать, когда дойдем до леса.
Шайт сердито сверкнул глазами в сторону спутницы, а его нхо подняла голову и заговорила.
-Мирани, не забывай, что это не просто лес – это великий Лес Нильгау, и
те, кого мы преследуем, - его дети. Помни об этом каждую минуту, и тогда,
быть может, выйдешь из Леса живой. Ты ведь никогда здесь не бывала?
-Никогда. – Призналась девушка.
-А ты, Бату? – Нхо повернула узкую голову в сторону юноши.
-А я здесь вырос. – Великан сидел на помосте, скрестив ноги, и поглаживал спину своего сангая, свернувшегося в кольцо рядом с ним. – Мои родители
добывают драгоценные перья шилоклювов, эти птички гнездятся на скалах у
лесных озер. Отсюда дней семь пути. Это мне, а им все десять.
-Это почему? – Спросил Шайт, глотнув воды из тыквы-водоноски.
476

-Потому что я в два раза выше своего отца, а он на две головы выше моей
матери. Ловцы птиц все невысокие, так легче прятаться, да и скальные проходы
обычно узкие. Меня к промыслу не подпустили, отец говорил, что с моим ростом только летающих слонов добывать.
-А в солдаты не пробовал податься? Собирающие войско Улар Саранга
приходят даже туда, куда не добираются сборщики налогов.
-К нам и те, и другие захаживали, будь спокоен. Я к собирающему войско
дважды подходил, сначала в пятнадцать лет, потом в двадцать. Он сказал мне,
что я слишком хорошая мишень. И что по моей голове вражеские стрелки будут стрелять как новобранцы по тыкве на стрельбище.
Шайт засмеялся: Бату действительно был превосходной мишенью.
-Так и вышло, что я либо охотился, либо просто уходил в Лес намного
дальше озер, где жила семья. Пока однажды меня не приметил сангай. Огромный, старый как само время. - Бату расправил плечи, потягиваясь. – Он полз за
мною до самого дома и у самого порога преградил путь. Я не мог войти, не перешагнув его, потому так и стоял, ни туда – ни сюда. Ему надоело ждать первым. Он свалил меня, просто обвив в одно кольцо, а потом оплел так, будто собирался мною пообедать.
-А что сородичи? – поинтересовался Шайт.
-Им хватило ума не встревать. Сангай продержал меня недолго, но когда
освободил, я еле мог ползти, думал, все кости переломаны. Синяки потом месяц
сходили. Так вот и пополз вслед за новым родителем. Через пару дней поднялся
на ноги, охал как столетний дед, но шел, куда указывали. Сангай привел меня в
храм, на прощание снова уложил носом в пыль, чтобы я не забывал, что рост
мне и помощь, и помеха, а потом исчез. А через три дня я уже сидел за одним
столом с остальными призванными. Так что я знаю Лес. А ты, Шайт?
-Не так хорошо, как ты, - признался юноша. – Я часто ходил с дозорным
отрядом именно в западный удел. Умею искать дорогу и воду, ставить ловушки, видеть следы. Но я никогда не заходил дальше, чем на шесть дней. Надеюсь, мы нагоним детей Леса раньше.
-К утру мы дойдем до Леса. – Мирани разминала мышцы ног, сгибая и вытягивая их. – Что дальше? Куда мы пойдем?
-Пойдем по следу. – Отозвался Шайт, следя за движениями девушки. - Догоним и нападем, пока они в наших землях. Мы не знаем, сколько их и кто они,
поэтому я не могу предлагать тактику боя, но предупреждаю – одного стоит
оставить в живых. Улар Сарангу нужно знать, что затевают дети Леса.

477

Посвященные оставались в сосредоточенном молчании не более получаса.
-Пора. Вот, держите, - Бату достал из своего мешка кожаный сверток, запустил в него длинные пальцы и вынул три шарика, похожих на неочищенные
орехи, - положите под язык и не вздумайте разгрызать. Шайт, я серьезно говорю. Это недозревшие плоды белой агавы, я сам их собрал и вымочил в молоке с
древесной золой.
-Их вкуса это не улучшило, - неразборчиво прошамкал Шайт, катая во рту
шарик агавы. – Кислятина.
-Потерпишь. – Бату закинул такой же плод себе в рот. – Зато идти будет
легко даже после захода луны. Мы ведь не собираемся здесь ночевать, Мирани?
Поднимайся.
Остаток ночи они шли, не останавливаясь и не разговаривая. Но вот
скользкая глиняная дорога исчезла, растаяла в нахлынувшем травяном ковре, и
перед ними предстали первые дозорные великого Леса, высланные на опушку –
растрепанные молодые пальмы-скороходы, у которых корни росли под углом
от середины ствола и уходили в землю, поэтому казалось, что дерево куда-то
спешит на нескольких ногах сразу. Улар ману замедлили шаг и остановились,
оглядываясь.
-Не очень-то они скрывались, - Шайт указал на обломанные листья, висящие на пересыхающих черенках. – Так ходят в своих землях, где можно оставлять следы, не опасаясь.
-Может, они просто спешили? – Мирани, пользуясь остановкой, сняла просохший плащ, аккуратно свернула его и убрала в заплечную сумку.
-Это не спешка, это полное отсутствие уважения, - начиная злиться, ответил Шайт. – Им наплевать, пытаемся ли мы догнать их изо всех сил или не сделали ни одного шага в их сторону. Настолько они уверены в своем праве. Просто идут своей дорогой. Как солнце по небу.
-Как ты думаешь, их много?
-Четверо. – Ответил Шайт. – И еще пятая. Ее следы заметно меньше, и она
всегда идет в середине цепочки.
-Значит, мы должны успеть, пока их только четверо. – Мирани отпила несколько глотков воды из сушеной тыквы. – Чем дальше они уходят в лес, тем
ближе их земли. Шайт, ты сможешь проследить их путь?
-Смогу. – Юноша скомкал свой плащ, не глядя, пихнул его в сумку, и раскинул руки, подставляя кожу солнечным лучам. Кроваво-красная чешуя на его
шее и плечах засияла как мозаика из драгоценных камней. – Я иду первым,
Мирани за мной, Бату следом. Мать-змея, укажи нам путь, и мы не свернем с
него.
478

Шайт, не глядя, вытащил из своего широкого кожаного наруча одну из
длинных колючек, которыми стрелял из духовой трубки, и привычным жестом
проткнул ею нижнюю губу. Кровь тут же показалась яркой, сверкающей каплей, она росла, тяжелела, и вскоре потекла по подбородку юноши узким ручейком. Шайт вынул иголку и воткнул ее обратно в наруч. Проведя пальцами по
подбородку, он стряхнул кровавые капли в траву перед собой, и только после
этого сделал первый шаг в Лес.
Первые часы ушли у посвященных на то, чтобы подстроить себя – свое
дыхание, походку, слух и зрение – под лесную дорогу, которой они шли. Бату
справился с этим почти сразу, Шайт затянул с поиском следов всего однажды, а
вот Мирани пришлось несколько раз останавливаться, чтобы восстановить дыхание, осмотреться и глотнуть воды. Девушке, чья жизнь прошла в городе, было не по себе в Лесу, он подавлял ее всем: и высотой деревьев, и плотностью
переплетенных лиан, и тишиной, царящей в зеленом полумраке.
-Почему здесь так тихо? – Спросила она, отирая пот со лба; еще не наступил полдень, но выпавший дождь и собственное дыхание растений сделали
воздух почти осязаемым, похожим на влажный шелк, липнущий к телу.
-Здесь нет людей. А кроме них никто не орёт попусту. – Ответил Шайт,
высматривая следы прошедших перед ними похитителей. – У озер, у берегов
рек гнездятся птицы, вот там шумно. Где есть съедобные плоды, живут обезьяны и прочие твари, там тоже беспокойно. А сам Лес любит тишину. Отдышалась? Идем дальше.
И они пошли. Шли до полудня, остановились у дерева путников, наполнили свои тыквы-водоноски чистой влагой из его ствола, посидели в молчаливом
созерцании не больше часа, и вновь зашагали по мягкой, щедрой земле Нильгау, в которой даже камень может дать побеги. Они проходили через поляны
прохладных перистых папоротников, доходивших Мирани до пояса, перешли
вброд мелкую речку, текущую по каменному ложу, похожему на желоб для
жертвенной крови, стекающей с высокого алтаря. Когда солнце уселось на свой
золотой трон в самой верхней точке небесного пути, Лес превратился в открытую шкатулку – выточенную из нефрита и наполненную драгоценностями.
Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, преображал цветущие травы под
ногами путников в россыпи сверкающих самоцветов, а листья подлеска - в золотые монеты. Из-за этого идущие люди порой замедляли свой шаг, боясь
наступить на лесные сокровища. Немногим после полудня посвященные вышли
на открытую поляну, поросшую высокими цветами с плоскими желтыми дисками соцветий, которые были обращены к светилу, стоящему высоко в небе.
479

Пока люди переходили поляну, солнце успело немного спуститься, и вслед за
ним повернулись и цветы, ловившие каждый его луч.
Когда солнце, пройдя зенит, опустилось почти до земли, все оживленные
им краски поутихли или вовсе погасли. Мирани уже начала уставать; она ни за
что не призналась бы в этом своим спутникам, но Хасси ей было не обмануть.
-Нельзя идти по Лесу усталой. – Змейка спустилась на запястье девушки,
несильно сжала его на минуту, а затем поднялась на плечо. – Ты и без того мало
что замечаешь, а так вообще спотыкаться начнешь. И сердце твое просит отдыха.
-Скоро стемнеет. – Подал голос сангай, который двигался под ногами путников быстро и бесшумно. – Пора остановиться и устроить ночлег.
-Согласен, - отозвался идущий последним Бату. – Что не успел в Лесу до
темноты – отложи до утра, если доживешь.
-Ладно, уговорили. – Шайт остановился, оглядывая невысокое всхолмье,
поросшее веерами молодых пальм, на которое они зашли. – Что ж, тут и остановимся. Укрытий не строим, дождя ночью не будет, а от живых гостей постережем себя сами. Я первый. Костер? Хотелось бы, но нет. Вы голодны?
-Я могу поститься неделю, если есть вода. – Ответила Мирани.
-Мы все так можем, - кивнул Бату, - но сейчас нам нужны силы. Я принесу
то, что не требует огня. А вы сделайте нам лежанки из пальмовых листьев.
Жестковато, но все лучше земли.
И великан исчез в уже темнеющих сумеречных зарослях.
-Отлично. Не придется возвращаться к неприятным обычаям предковизгнанников или жевать кору. – Шайт протянул Мирани нож с коротким каменным лезвием. – Пойдем, нарубим веток. Сплошные лишения, куда ни глянь.
-Можно подумать, ты в храме на пуховых тюфяках разлеживаешься, фыркнула Мирани, беря нож, - куда ветки складывать прикажешь?
Устроив высокие лежанки из пальмовых ветвей, покрытых плащами змеиной кожи, Шайт и Мирани забрались на них и растянулись во весь рост, не
скрывая вздохов облегчения.
-За такое бесстыдство в походе командир отправил бы меня в караул на
всю ночь. – Шайт поворочался, устраиваясь поудобнее. – Почему-то любое
начальство не любит, когда рядовые хоть чем-то довольны.
-Шайт! – Спохватилась Мирани. – Вот мы олухи! Сами устроились, а про
Бату позабыли.
-Да тут места на пятерых хватит. – Недоумевая, поднял голову юноша.
-На таких, как мы – может быть. А вот на нашего верзилу придется еще веток подсобрать. Ты отдыхай, я сама принесу. Еще не темно.
480

Шайт с готовностью уступил девушке право нарубить еще веток и улегся,
закрыв глаза рукой. Он не видел, что Мирани, критически осмотрев прореженные их руками кроны молодых пальм, спустилась вниз, где росли неизвестные
ей деревья, невысокие, с пышной листвой и гибкими ветками. Она быстро
нарубила целую охапку, оттащила ее к месту ночлега и вернулась, чтобы принести еще. На ее удачу на деревьях росли лианы, цветущие мелкими, собранными в круглые розетки, пурпурными цветами; девушка связала ими еще две
охапки веток и оттащила их наверх. Там она не поленилась переложить уже
устроенные лежанки, чтобы сделать их помягче, а когда закончила, услышала
голос возвращающегося Бату.
-Я так и знал, что этот пройдоха заставить тебя работать за двоих. Шайт,
просыпайся, ужин пришел!
Бату принес им несколько желто-зеленых плодов карликовых пальм, пару
крупных гроздьев ягод плачущего дерева, испачканных его липкой, приторносладкой смолой, круглый год сочащейся из многочисленных трещин в коре, и
один орех размером с голову.
-Как мы его расколем? – Спросила Мирани, очень любившая орехи. – Или
давайте прибережем его, и я с радостью разобью этот орешек о голову когонибудь из тех, кто обидел мою сестричку.
-Успеется, - усмехнулся Бату, - вот, лучше поешь.
Он обхватил орех своими длинными пальцами, без видимого усилия сжал
их – и скорлупа треснула, выпустив на волю нежный аромат ореховой мякоти.
В городе для разбивания таких орехов обычно использовали каменные молотки, и те нередко крошились.
Съесть почти все принесенное оказалось делом нехитрым, и вскоре трое
путников улеглись на плащи, под которыми шуршали и шелестели ветки и листья, и как только они это сделали, в Лесу стемнело. Даже на видящих в темноте посвященных эта тьма произвела впечатление, настолько всепоглощающей
она была.
-Твоя очередь дежурить, - напомнил Бату, пихая в бок Шайта, уже начавшего похрапывать.
-Что? Ладно, не толкайся. А где твой сангай?
-Здесь. – Голос змея доносился снизу, из притоптанной травы. – Пока Бату
спит, я постерегу вместо него.
-А мне, значит, не доверяешь. – Шайт сел, прислонившись спиной к стволу
пальмы. – И правильно делаешь, друг мой. Ну, спите.
Уговаривать никого не пришлось, и вскоре Шайт слышал только сонное
дыхание друзей и особую, ночную тишину Леса.Он же устроился поудобнее и
481

принялся за то, чего не осмеливался делать при свете дня – стал, не отрываясь,
смотреть на спящую Мирани.
Он вспоминал, как впервые увидел ее взрослой; это случилось на празднике Возвращенного Дождя, где Мирани вместе с другими девушками исполняла
танец тростника. Одетые в легкие зеленые платья, девушки двигались одна за
другой, и их шеренга свивалась в спираль, подобную морской раковине, а затем
разрывалась, чтобы составить концентрические кольца. Танцовщицы двигались
плавно, их поднятые руки, украшенные зелеными лентами, казались зарослями
тростника, волнуемого ветром.
-Сын мой, не трать понапрасну свои стрелы. – Отец, проследив направление взгляда Шайта, покачал головой. – Она прекрасна, но слишком близка к
Храму. Улар Као не отпускает таких, как она. Лучше обрати внимание на дочь
наших соседей.
Надо ли говорить, что на соседскую дочку Шайт даже не посмотрел. Мирани завладела всеми его помыслами, и если бы не выбор змеи нхо, неизвестно,
кто пришел бы за девушкой первым – верховный жрец или сын командующего
войском. Но все случилось так, как случилось, и теперь Шайт мог хоть каждый
день беспрепятственно видеть Мирани и разговаривать с нею; вот только дальше этого путь ему был заказан.
Поэтому юноша старался не выдавать своих чувств; но теперь, когда никто
не мог проследить за ним, смотрел и смотрел на спящую, не в силах отвести
глаза. Он, как и полагается молодому солдату, время от времени наведывался к
цветочным женщинам, чьим назначением было доставлять радость неженатым
мужчинам, несущим службу в войске Улар Саранга. Это, разумеется, развлекало и отчасти помогало справиться с приступами тоски по невозможному, но
стоило Мирани обратиться к Шайту с вопросом или просто поздороваться с
ним приветливее обычного, как все его зароки, данные самому себе, мгновенно
забывались. И вот теперь он, как вор в ночи, смотрел на то, чем хотел завладеть, но не осмеливался – слишком высоки были заборы и крепки замки, охраняющие его единственное сокровище.
-Осторожнее, Шайт. Твой взгляд обжигает. – Эти слова, произнесенные
еле слышным шепотом, застали Шайта врасплох. Он прищурился, и до него,
наконец, дошло – Мирани не спит, и, кажется, уже давно.
Девушка, не произнеся более ни слова, встала, не потревожив ни единой
ветки, и направилась куда-то в темноту; сделав несколько шагов, она обернулась и поманила Шайта за собой.
Они спустились к зарослям, в которых на деревьях росли пурпурные лианы, а под ногами мягко пружинила трава, плотная и теплая как шкура зверя.
482

Лес уже не казался мирно спящим: в небе, усыпанном звездами, бесшумно метались летучие мыши, похожие на сгустки мрака, в кронах деревьев подавали
голоса ночные птицы, между стволами и в траве мелькали светлячки. Мирани и
Шайт остановились между двумя деревьями, чьи ветки, переплетенные цветущими лианами, образовали подобие свода. Девушка протянула тонкую руку,
качнула одно из пурпурных соцветий, и оно осыпало ее плечи сладко пахнущей, светящейся пыльцой.
Остатки разумных мыслей в спешке покинули голову Шайта; бывают такие минуты, что они только мешают. Мирани опустилась на теплую траву и потянула за собой юношу.
После первого же поцелуя Шайт перестал отдавать себе отчет, где он и почему, и забыл обо всем, кроме той, что была рядом. Ему казалось, что он превратился в одного из мотыльков, которыми питаются хищные цветы: они медленно растворяют мошек в золотом сиропе, и те умирают совершенно счастливыми, погружаясь на дно цветка.
Они любили друг друга до тех пор, пока не выбились из сил и не заснули
прямо в траве. Последнее, что увидел Шайт, проваливаясь в счастливое забытье, – сине-черные, усыпанные сверкающей цветочной пыльцой волосы Мирани, уснувшей в его руках. Когда же он проснулся, ночной мрак заметно посерел, воздух остыл, все лесные полуночники улеглись спать, а рядом с ним никого не было. Шайт вскочил, поспешно натянул на себя брошенную одежду,
схватил в охапку платье Мирани и почти побежал к пальмовому всхолмью. То,
что он там увидел, не на шутку его озадачило.
Все аккуратно сложенные лежанки была разворошены, раскиданы, будто
по ним ураган прошелся; одна была сложена заново, и на ней, укрытая одним
из змеиных плащей, спала Мирани. Приглядевшись, Шайт увидел на ее лице
желтые крупинки порошка из корней лотоса. Поодаль, на беспорядочной куче
из веток и листьев спал Бату. Шайт подошел к нему, сел рядом и осторожно потряс за плечо.
-Что случилось?
Бату приоткрыл глаза, вздохнул и потянулся.
-А вот и ты. Я думал, ты до самого утра проспишь.
Шайт промолчал.
-Я вам что сказал? Сделать лежанки из пальмовых веток. Откуда мне было
знать, что Мирани этого покажется мало, и она пойдет за ветками помягче?
Бату протер глаза руками и зевнул.
-Ты помнишь лианы, которыми она связала ветки? По глазам вижу, что
помнишь.
483

-Их пыльца светилась на ее волосах, - Шайт посмотрел на спящую. – И у
них появился аромат, которого не было днем.
-Все верно, друг мой. Пыльца этой лианы – сильный афродизиак, причем
действующий только на женщин. Днем он бесполезен, а вот ночью…
-Она пришла к тебе? – Перебил друга Шайт, начиная подозревать худшее.
-Пришла. – Спокойно ответил Бату. – Я дал ей вдохнуть лотос, целую пригоршню в лицо кинул. Вот если бы ко мне пришел ты, - и юноша на мгновение
прикрыл свои черные, беспросветные глаза, - тебя усыплять я бы не стал. И так
же, как ты, воспользовался счастливым случаем.
-Не судьба, - пожимая плечами, ответил Шайт. – Она вспомнит обо мне
утром?
-Еще как вспомнит. – Бату вздохнул не без зависти. – Ты оставил на ее
коже не один след своей страсти, а у самого, - и он повернул Шайта за плечо, так и есть, вся спина исцарапана. Одно могу сказать тебе в утешение: если бы
ты не нравился Мирани, пыльца на нее не подействовала бы. А сейчас ложись
спать. До восхода еще целый час. Успеешь отдохнуть.
Шайт подумал и решил, что раз уж их никто не тронул ночью, когда они
нарушили все правила, какие только могли, то в серые предрассветные часы их
и подавно никто не потревожит. Вскоре все трое спали, причем ложе Мирани
было самым высоким и жестким, поскольку сложено было из одних только
пальмовых веток.
Проснулись они почти одновременно. Бату ушел к бежавшему неподалеку
ручью, оставив друзей одних.
-Это ты со мной сделал? – Мирани надела платье и тщательно завязала на
талии длинный пояс из змеиной кожи.
-Это ты со мной сделала? – Ответил ей тем же вопросом Шайт.
Посмотрев друг на друга, они смолчали. Иногда слова, как и разумные
мысли, бывают лишними. По очереди они спустились к ручью, затем доели
оставшиеся с вечера ягоды.
-Пора. – Шайт встал первым. – Если поторопимся – нагоним их уже сегодня.
-Почему ты меня не остановила? – Отстав на десяток шагов, спросила девушка у своей змеи. – Пара укусов, и я не вела бы себя как цветочная женщина
в день выплаты солдатского жалования.
-А зачем? – Хасси приоткрыла один глаз. – Он ведь тебе нравится. Нельзя
все время жить по правилам. Не отставай, Мирани, ты не у себя в саду гуляешь.
Вопреки ожиданиям догнать детей Леса в этот день не получилось. Более
того, Шайту пришлось несколько раз останавливаться и возвращаться назад,
484

пытаясь разобрать следы, запутанные похитителями. Ночь они провели в корнях дерева путников, выступающих над землей как изогнутые тела сангаев. Никаких лиан поблизости не цвело, поэтому все спокойно спали. На следующий
день, выйдя на поляну, поросшую высокой серебристой травой, Шайт жестом
остановил спутников и приложил палец к губам.
-Смотрите, - прошептал он и указал на ему одному видную тропу, протоптанную в траве. – Они шли здесь совсем недавно. Эта трава почти сразу скрывает следы. Идем в обход.
Они обошли поляну и вновь зашагали по Лесу, теперь медленно и осторожно, как охотники вблизи затаившейся добычи. Вскоре они остановились,
потому что услышали голоса людей. Высланный вперед сангай вернулся и сообщил, что не больше чем в сотне шагов остановились на привал четверо мужчин, а с ними девочка.
-У них нет оружия. – В голосе змея слышалось удивление. – Совсем никакого.
-Жрецы лесного храма не оскверняют своих рук оружием. – Бату и Шайт
переглянулись. – Заберем девочку и уйдем, пока не явились те, кто его носит.
Перекинувшись несколькими словами, посвященные направились туда,
откуда доносились голоса; они не спешили, поскольку не хотели быть замеченными раньше времени. В молчании улар ману вышли на неширокую прогалину,
где сидели, отдыхая, четверо жрецов, одетых в коричневые одежды; рядом с
одним из них сидела Та-цин, ее личико осунулось, в глазах застыл страх.
-Отдайте девочку и убирайтесь отсюда. – Шайт выступил вперед, держа
наготове духовую трубку.
Надо отдать должное жрецам Калима – они ничем не выдали своего волнения и, похоже, даже не испугались. Один из них встал и обратился к Шайту.
-Мы рады приветствовать вас, дети Змеи. Мы надеялись, что вы последуете за нами, и вы не обманули нас.
Улар ману переглянулись, а Та-цин вдруг заплакала, словно догадавшись о
чем-то.
-Приветствуйте наших гостей!
После этих слов, громко сказанных жрецом, детей Леса на прогалине стало
намного больше. Прежде невидимые даже посвященным, незамеченные даже
сангаем, они отделялись от древесных стволов, вставали из травы, выходили
из-за ветвей. И в отличие от жрецов, все они были вооружены. Меньше чем за
минуту они окружили улар ману, направив в их сторону острые языки копий.
Они возникли как по волшебству; обычная маскировка не спрятала бы их от
глаз детей Змеи, но Лес сумел надежно укрыть своих воинов.
485

-Беги, Мирани. Принеси войну в Улар Саранг.
Шайт, произнеся эти слова, вскинул к губам трубку, и двое воинов Леса,
стоящих по левую руку от девушки, схватились за шеи – в них торчали длинные шипы, вымоченные в яде гибельника. В эту же секунду один из жрецов коротко вскрикнул и упал навзничь: ядовитый плевок змеи нхо попал ему в глаза,
и вместо того, чтобы последовательно ощутить слепоту, паралич и удушье,
жрец получил всё и сразу, но зато и умирать ему пришлось всего минуту вместо положенного получаса.
Мирани впервые в жизни исполнила приказ, не раздумывая. Она бросилась
в брешь, оставленную в живом кольце упавшими наземь врагами, уклонилась
от летящего в ее сторону дротика и побежала так быстро, как только могла.
Мимо ее головы с глухим свистом пролетела стрела, потом другая, еще один
дротик воткнулся в дерево, но хуже всего было то, что дети Леса были намерены догнать Мирани и взять живьем.
Девушка не чувствовала под собой ног, исколотых и исцарапанных, по лицу ее хлестали ветки, то колючие, то усаженные острыми листьями, она слышала за спиной жадное дыхание погони и почти осязала мысли тех, кто преследовал ее. Девушка бежала даже быстрее, чем могла, но этого было недостаточно;
она понимала, что еще немного – и воин Леса, бегущий сбоку, окажется впереди нее, и кольцо погони сомкнется. Но за мгновенье до этого Мирани успела с
силой оттолкнуться от древесного корня, чтобы перепрыгнуть поваленный
ствол, а когда она приготовилась приземлиться, ее ноги провалились в пустоту.
Девушка не успела даже вскрикнуть, потому что встреченная в падении ветка
вышибла из нее весь дух, а когда она упала и покатилась по склону глубокого
оврага, раздирая тело в кровь, то пару раз крепко приложилась головой к корням и камням. Последний удар пришелся как раз тогда, когда Мирани, засыпанная ветками, корой, листьями, остановилась на самом дне – и от него девушка потеряла сознание.
Она не слышала, как с треском и проклятиями по склонам оврага спускаются ее преследователи, как озадаченно перекликаются они друг с другом и с
подошедшими жрецами. Шайт и Бату, вместе с их змеями, ценой десятка жизнейи множества ран были взяты в плен, для полного триумфа детям Леса не
хватало только Мирани. Они обшарили весь овраг, но так и не нашли девушки,
та словно сквозь землю провалилась. Поразмыслив, похитители решили, что
она смогла убежать по дну оврага, вдоль речушки, которая обрывалась у каменного уступа. С него речная вода падала в озеро, глубокое и ледяное, в котором ничего не стоило утонуть, особенно тому, чье сердце бьется как пойманная
птица в силке. А значит, бедняжка улар ману утонула.
486

Дети Леса еще раз проверили прочность веревок, которыми были связаны
пленные юноши, и распределили трофеи. Четверым досталосьтащить носилки с
пленными, двоим – длинный нутановый шест с примотанным к нему сангаем,
еще одному пришлось взять шест поменьше с оглушенной нхо. Оставшийся в
живых жрец беззлобно прикрикнул на Та-цин, не желающую уходить от озера,
где погибла ее сестра, и дети Леса направились в сторону своих земель. Впрочем, в Лесу для них все было своим. Люди из города могли тешить себя мыслями о том, что им подвластны лесные земли на три, а то и на пять дней пути. Все
это были лишь тщеславные выдумки. И то, с какой легкостью улар ману попались в простую западню, доказывало, что в Лесу они могут быть только добычей.
-Мирани! Мирани! Прошу тебя, очнись! Мирани!
Тонкий, жалобный голосок дошел до слуха девушки, когда ее сознание
еще балансировало на грани небытия. Прислушиваясь к нему, Мирани начала
приходить в себя, постепенно возвращая ощущения, большая часть которых
была крайне болезненной. Она лежала на земле в изломанной, неудобной позе,
и все ее тело было изранено так, что она затруднилась бы сказать, в каком месте ей досталось особенно сильно. Девушка с трудом приподняла голову, но тут
же уронила ее наземь.
-Мирани! – В голосе появилась радость, говоривший почти плакал от счастья. – Ты жива!
-А зря. – Разлепив спекшиеся губы, еле выговорила девушка. – Мать-змея,
как же больно!
Она несколько минут просто лежала, собираясь с силами, потом открыла
глаза, приподнялась со стоном и села. Все собранные силы разом улетучились.
Мирани отдышалась, сплюнула кровавую слюну и попыталась осмотреть себя.
Но сколько она не смотрела, как ни щурилась – себя она так и не видела. Перед
ее глазами были ветки, листья, щепки, перемешанные в беспорядочном падении
и присыпанные землей. И все это было там, где полагалось быть телу Мирани.
-Хасси. – Девушка вновь прикрыла глаза, ее мутило. – Хасси, где я?
-В овраге, - с готовностью сообщила змея.
-Это я помню. Где я сама? Ох… – И девушка мягко повалилась на бок.
-Не пугайся. Я тоже не сразу поняла, что произошло. – Змея почти шептала
девушке на ухо. – Вытяни руку и посмотри на нее.
Мирани послушалась. И вместо руки увидела ветку с листьями.
-Это работа Та-цин. Тот хамелеон у тебя на щиколотке. – Явно гордясь
своей сообразительностью, сказала Хасси. – Твоя сестричка, оказывается, умеет
кое-что большее, чем просто рисовать на коже. Когда ты оказалась в опасности,
487

её хамелеон защитил тебя. И эти, - змея прошипела что-то очень злобное, - тебя
не нашли, хоть ты и лежала прямо у них под носом.
Мирани вновь села и попыталась осмыслить услышанное. Ее кожа постепенно возвращалась в обычное состояние, и теперь её украшали только многочисленные царапины, кровоподтеки и ссадины. Девушка наклонилась и посмотрела на татуировку – хамелеон уже был привычного небесно-голубого цвета.
-Спасибо тебе.
В ответ зверек улыбнулся и моргнул. Мирани осторожно погладила его и
почувствовала под пальцами не свою, а ящеричью кожу.
Недолго посидев, девушка с трудом встала на ноги, то и дело шипя от боли
и останавливаясь, и добрела до речушки. Войдя по колено в воду, к счастью,
достаточно теплую, Мирани сбросила порванное платье и просто легла на дно,
позволяя воде смывать с себя боль, грязь и нарастающий с каждой секундой
страх. Потом она как смогла оттерла платье и разложила его на плоском камне,
рядом с поясом из змеиной кожи. Девушка лежала в воде, пока не замерзла, но
зато все ее ушибы попритихли, да и голова прояснилась. Мирани вышла на берег и присела рядом с сохнущей одеждой.
-Ну вот, ты снова прежняя Мирани. – Хасси поторопилась вернуться на
свое место. – Что делать будем?
От этого вопроса Мирани вздрогнула. Ей самой ужасно хотелось задать
этот вопрос кому-нибудь еще. Вот только они остались с Хасси вдвоем, и
спрашивать было некого.
-Не знаю. – Ответила девушка, разбирая пряди высыхающих волос. – И если бы я не сделала этого в ручье, то сейчас описалась бы от страха. Что будем
делать, Хасси?
-А что мы можем сделать? – Змейка несильно сжала предплечье девушки.
-Сесть и заплакать. – Предложила Мирани, но сама при этом засмеялась. –
Знаю, это не по тебе. Шайт приказал мне возвращаться в Улар Саранг. Если я
это сделаю и расскажу, что произошло, войны не миновать, тем более что город
давно ее ждет. А еще я могу последовать за детьми Леса и попытаться спасти
своих. Теперь, когда я знаю про него, это не кажется невозможным. – И девушка погладила нарисованного хамелеона. Тот в ответ прикрыл глаза и издал едва
слышный писк.
-Но разумно ли это? – Спросила змея. – Домой ты доберешься за три дня.
Потом сможешь вернуться сюда вместе с войском. А куда потащили наших, мы
не знаем. Может, они еще неделю по Лесу ходить будут.
-Нет. Они не стали бы устраивать засаду так далеко от своего Храма, им
была нужна его сила. – Мирани прикрыла глаза, вспоминая, как из ниоткуда
488

появляются воины Леса. – Мы пойдем следом за ними. И давай начистоту, Хасси. Если мы с тобой не спасем Шайта, Бату и Та-цин – они скормят их своему
Храму. Помнишь, нхо сказала, что дети Леса крадут артефакты. Видимо, этого
им уже не хватает. Пришла очередь людей, и мы нужны жрецам Калима как…
-Как вода лотосу, лебедю и лягушке. – Закончила за нее Хасси старым
нильгайским присловьем.
-Умница моя. – Девушка погладила змейку по светящейся бирюзовой полоске. – Как хорошо, что ты со мною! И я могу говорить «мы».
Пока платье сохло, девушка проверила, насколько серьезными были ее раны. К счастью, она обошлась ушибами, ссадинами и парой шишек на голове.
Надев еще влажное платье, Мирани подтянула ремешки чудом уцелевших сандалий и обратилась к хамелеону.
-Прошу тебя, сделай так, чтобы я стала частью Леса. Пусть моя кожа станет корой и листьями, и ничей взгляд не заметит меня.
Мирани выпрямилась и, пока она заплетала и убирала волосы наверх, ее
кожа вновь потемнела, пошла разводами и пятнами. Вскоре на месте девушки
на плоском камне сидел кто-то похожий на деревце, увитое лианами.
-Удивительно. – Деревце вытянуло ветку, встряхнуло ее. – Придется тебе,
Хасси, стать древесной змеей. Ну, нам пора.
И деревце встало с камня и принялось карабкаться по склону оврага. Поднявшись, оно сделало несколько шагов и растворилось в Лесу. И если кто-то не
видит за деревьями леса, то увидеть дерево в Лесу не сможет вообще никто.

489

Глава восьмая, просто праздничная
Мой читатель, здесь мы оставим Мирани; ей предстоит догонять, прятаться и выслеживать – и все это в одиночку, пока случай не соизволит послать ей
помощь – или не соизволит. А мы вернемся в Эригон, где уже все готово для
праздника летнего солнцестояния, и наш герой сидит в саду старого особняка
Миравалей со своей женой. До праздника летнего солнцестояния осталось всего несколько дней, все приготовления были закончены, и оставалось самое
главное – держать все в тайне.
-Кто бы мог подумать, что Дарио Аварна окажется таким знатоком роз, Филлис чистила серебряным ножом самый крупный из персиков, доставленных
торговым домом Гиола из Шаммаха лично для нее, - подумать только, ведь он
собственноручно выкапывал для меня молодые кусты, завертывал их корни в
солому с такой нежностью, чуть ли не целовал! Я пришла к нему за пылающим
июнем, а вернулась с десятком новых сортов. И он подарил их мне с добрыми
пожеланиями, иначе они не принялись бы так легко, чтобы расцвести точно в
срок.
Она указала в сторону розария, обновленного и украшенного новыми кустами, среди которых почетное место занимал сорт пылающий июнь, цветущий
пышными желто-розовыми цветами, радующими и глаза, и сердце.
-Если бы он оставил политику и взялся за садовое искусство, ему цены бы
не было. – Филлис положила персик на тарелку и разрезала его на кусочки. –
Обидно, что пропадает настоящий талант.
-Увы, он не один такой. – Ответил Амадей. – Семьи часто не принимают в
расчет природных дарований и склонностей своих детей. К примеру, сегодня я
получил весьма сердитое, чтобы не сказать злобное, письмо от старшего Морана. Ему, видишь ли, не понравилось, что я отдал заказ Руфусу в обход гильдии.
По его мнению, Руфус не имел права его принимать, поскольку был изгнан из
цеха ювелиров, а мастер-одиночка может только чинить поломанное да чистить
столовое серебро.
-И что ты ему ответил? – Филлис положила в рот кусочек персика и задумалась над его вкусом.
-Я поздравил старого жемчужника с тем, что его сын исключительно талантлив и не нуждается в покровительстве ни семьи, ни гильдии. Что он сам по
себе гильдия, со своим стилем, мастерством и клеймом. И что только очень
одаренный мастер и любящий отец мог вырастить такого сына.
-Ха-ха! – вырвалось у Филлис вместе с каплями сока. – Бедняга теперь не
знает, от чего ему лопнуть: от злости или от гордости?
490

-Это еще не все. – Признался Амадей, протягивая жене салфетку. – На
праздничном приглашении я велел написать: «Отцу мастера Руфуса, мастеру
Бастиану Морану, от дома Мираваль».
-Даже так? – Филлис приподняла бровь. – Твои предки могут гордиться.
Никто не умеет держать под языком мед и колючки так, как это делают Миравали.
-Благодарю, - Амадей склонил голову. – Я стараюсь.
-Ничего ты не стараешься, - возразила ему Кадисса, подходя к столу и
усаживаясь в обитое пепельным бархатом кресло. – Старается он, как же. Да ты
с самой первой минуты наслаждаешься каждым письмом, каждым визитом! Тебя хлебом не корми, дай только всех запутать и озадачить. Я запустила белого
красноглазого лиса в Эригон как в курятник, и он устроил переполох, который
за краем света услышали. И я надеюсь, что это только начало.
-А вы знаете, как получил свое приглашение капитан городской стражи? –
Филлис протянула Кадиссе персик из корзины.
-Знаю. Он вынул его из бутылки вина. – Кадисса одобрительно кивнула,
повертев персик в руках. – Говорят, приглашение было выгравировано на тонком серебряном листе. А еще говорят, что капитан бросил пить, по крайней мере, днем и на службе.
-Все к лучшему. – Философски заметил Амадей. – На том стоим.
Надо сказать, что приглашения от дома Мираваль на праздник летнего
солнцестояния стали предметом споров и пересудов, поскольку ни одно из них
не было доставлено толстым лакеем или тощим секретарем с положенными
случаю поклонами. Первые семена праздника упали на эригонскую почву задолго до назначенного дня.
Главы банкирских домов находили приглашения в своих самых надежных
сейфах. Смотритель складов получил его из рук капитана-контрабандиста, которого никак не мог взять с поличным. В окна домов с дочерьми на выданье
влетали яркие нильгайские птицы с привязанными к лапкам свитками. Городской судья, известный нечеловеческой неподкупностью, получил вырезанный
изо льда ларец, наполненный ледяными же монетами, на дне которого, завернутое в кожу, лежало приглашение.
Его находили в букетах цветов и в высоких пирогах, его приносили уличные музыканты и бродячие артисты; к слову, действующий ратман получил
приглашение вместе с саженцем редкого сорта вьющихся роз, который в незапамятные времена Арчеш-Садовник привез в поместье Серебряные Ключи из
Шаммаха. Эти розы не продавались ни за какие деньги. Дарио Аварна их подарили. С самыми добрыми пожеланиями.
491

Утром праздничного дня десятки нарядно одетых слуг доставили в дома
приглашенных письма, в которых хозяин праздника просил гостей пожаловать
к полудню не в особняк Миравалей, а в порт. Гавань, которой располагал Эригон, была значительно больше той, которую Амадей успел увидеть в Арзахеле.
Начинаясь плавно изогнутой дугой, она переходила в пять разновеликих рукавов реки, берега которых были забраны в камень и издавна служили доками для
торговых судов и складами для привезенных ими товаров. Но сегодня порт
больше походил на огромный букет, лениво дрейфующий у берега. Многочисленные распорядители, одетые в белые с алыми галунами ливреи, провожали
гостей на корабли, разукрашенные цветами и зеленью; собрав всех своих пассажиров, корабль отчаливал, выходил на середину гавани и там бросал якорь. К
середине дня более двадцати кораблей покачивались на розовых, золотых и
алых волнах – столько цветочных лепестков было брошено щедрыми руками
устроителей праздника, что под ними не было видно воды.
Между кораблями блестящими жуками-водомерками сновали нарядные
лодки, перевозящие гостей с корабля на корабль; столько всего было припасено
вкусного, любопытного, вызывающего, удивительного, что глупо было бы
оставаться там, откуда ты начал праздновать, и не попробовать всего остального. Разумеется, роскошнее всех прочих была украшена «Серая цапля», на которой гостей принимал дом Мираваль; среди прочих членов семьи можно было
заметить пожилую, скромно одетую женщину, похожую на смышленую мышку. Она не танцевала, не прислуживала и не судачила; она наблюдала и лишь
однажды неслышно подошла к Кадиссе Мираваль и что-то шепнула ей на ухо,
после чего вновь скрылась в тени.
Свежий ветер нёс над гаванью запахи праздника, свивая их в пряные букеты или распыляя невесомыми шлейфами. Над одним из кораблей, украшенном
в шаммахитском стиле, то и дело взлетали в воздух вспышки ярких красок: для
этого дня торговый дом Гиола доставил из Мисра несколько тюков разноцветных ароматизированных порошков, которые, брошенные в воздух умелой рукой, надолго повисали в нем яркими облаками. С соседнего корабля ветер нес
умопомрачительные запахи горячего масла и пряностей – на его корме стоял
огромный, пышущий жаром котел, в котором золотыми лебедями плавали
шаммахитские пирожные с орехами, фруктами и медом. На носу корабля расположилась жаровня с углями, заполненная сверху горячим песком, в котором
пожилой сухопарый шаммахит в белоснежной джеллабе варил кофе. Ароматы
сладостей, кофе и раскаленного песка свивались над палубой тяжелыми, почти
осязаемыми лентами, они выплескивались за борт и растекались в воздухе как
туманные щупальца дыма из курильницы.
492

На грузном торговом судне, похожем на черепаху, приглашенные повараорки готовили мясо так, как умели только они: жарили длинными тонкими лентами на раскаленных камнях, запекали нашпигованные чесноком и перцем окорока в каменных котлах, подвешивали обернутые в бекон ломти над тлеющими
углями; они кидали в огонь можжевеловые ягоды и лимонные корки, давили в
своих ручищах нежные арзахельские апельсины, проливая их золотые слезы на
хрустящие спинки поросят, ухмыляющихся на вертеле. Над палубой столбом
стоял дым, пахнущий так, что можно было насытиться одним только запахом.
На стоящем рядом с «Серой цаплей» корабле колдовали эригонские кондитеры; вспомнив времена, когда заполучить одного из них считали удачей даже в Иреме, мастера на глазах у восторженных гостей сооружали многоярусные
торты из воздушных бисквитов и хрупких меренг, и, искусно манипулируя полотняными мешками с кремом, рисовали на них затейливые узоры. Те, кто был
постарше, терпеливо и осторожно, окуная шарики пирожных в горячий сахарный клей, выстраивали башни-крокамбуш, похожие на минареты. Стоящие за
мраморным столом два брата-близнеца в белых фартуках и кожаных рукавицах
тянули блестящие полосы карамели, окрашивали ее сухими перетертыми ягодами, сплетали в косы и снова тянули, чтобы потом ловко порубить тяжелым
ножом на разноцветные конфетки.
На одном из кораблей, стоящем во внешнем кругу, гостей ждали парфюмеры – седобородый старик из Ирема, молодой и длинноносый как журавль
юноша из Арзахеля и две сестры суртонки, похожие на пару попугаевнеразлучников. Они заглядывали в глаза гостям, рассматривали линии на их
ладонях, о чем-то тихо спрашивали их, а потом легкими, плавными движениями рук смешивали в стеклянных сосудах в только им понятном порядке и пропорциях свои лучшие ингредиенты. Доверившийся гость получал духи, сделанные именно для него; впрочем, некоторым гостям парфюмеры с поклоном дарили высушенные лимоны, наполненные лавандой или суртонской полынью,
поскольку не могли сочинить ничего лучше того аромата, которым этот гость
уже владел.
Праздник, расцветающий на морской глади, набирал силу и звучал подобно хору, где все голоса были разными, но песня пелась одна; он звенел, свистел,
хлопал, напевал и наигрывал на чем только мог.
На нескольких кораблях были сооружены театральные подмостки, на которых ловили свой звездный час актеры Эригона, многие из которых получили
приглашения уже сидя на узлах и готовясь покинуть угасающий город в поисках лучшей доли. Они разыгрывали трагедии и ломали комедии, пели и танцевали, надев свои лучшие костюмы и не скупясь на грим. На одном из кораблей
493

артисты самого старого из театров, в последние годы державшегося исключительно на скучнейших постановках, приуроченных к торжествам магистратских
господ, выдавали один за другим чудовищно непристойные фарсы. Артисты
смертельно устали изображать ходячие добродетели в занудных моралитэ, закрывая свои лица масками персонажей, и теперь веселились, как в последний
перед Судным день. Никаких масок, вырезы на корсажах, глубокие как раскаяние грешника, гульфики, разукрашенные как майское древо, яркие разноцветные чулки, обтягивающие стройные ноги, растрепанные кудри и щедро накрашенные рты – такими этих артистов еще не видели, и поэтому смотрели во все
глаза. А дамы, совершенно случайно попавшие на это представление, приставляли к розовеющим ушкам ладони, то ли чтобы заглушить льющийся со сцены
поток неприличных острот, то ли чтобы получше их расслышать.
Играющие фарсы артисты показывали всё, на что были способны, однако в
какой-то момент на соседнем корабле возникла суматоха, способная перебить
все их старания. Там с кудахтаньем и кашлем метался пожилой господин, одетый в щедро расшитые кружевами одежды и оттого похожий на парадную
наволочку. Судя по его крикам, он искал свою жену, которую праздник буквально вырвал его цепких рук.
-Виола! Виолина! Вернись немедленно!
Побагровевший от непривычных усилий и злости, господин обмахивался
платком, стучал по палубе тростью и вертел головой во все стороны как сова,
высматривающая полёвок.
-Немедленно верните мне жену! Это произвол! Виолина, негодница, где
ты?!
К раскричавшемуся мужу подбежал один из распорядителей, учтиво взял
его под руку и стал расспрашивать о случившемся. Зрители окружили их плотным кругом, не желая упускать ни слова. Оказалось, что почтенный торговец
полотном буквально на минуту отвлекся на расспросы богатого заказчика из
Шаммаха, желающего закупить его товар, как кто-то из молодых бездельников
затеял плясать фарандолу, схватил его жену за руку и увлек танцевать. Уже через минуту живая цепь танцующих опоясала корабль, и найти среди них невысокую, одетую в скромное голубое платье жену торговец не мог. Он метался по
палубе, расталкивая танцующих, кашлял, бранился, словом, делал все, чтобы
вернуть законную супругу.
-Это все семейка Гиола виновата, попомните мое слово! Они к этому руку
приложили, клянусь головой! – Торговец со стоном припал к поднесенному
распорядителем бокалу вина.
-Напрасно.
494

От звуков этого голоса смакующая скандал толпа расступилась, пропуская
вперед госпожу Аквилу, опиравшуюся на руку капитана городской стражи.
-Вы совершенно напрасно разбрасываетесь своими клятвами, мессер. Этот
праздник многому обязан дому Гиола, но только не этим развлечением. Оба
моих племянника в отъезде, Пьетро уже две недели, Пауло – неделю. Не верите
мне – спросите семьи, чьи заказы выполняют мои мальчики. Поинтересуйтесь,
когда их в последний раз видели в городе.
Господа Аквила смерила пыхтящего торговца взглядом, который мгновенно определял ценность любой вещи, и было очевидно, что за него она не дала
бы и пары монет. Перо лирохвоста в ее атласной шапочке вздрогнуло, будто от
сдерживаемого смеха.
-Так что ищите свою супругу в другом месте, мессер. В доме Гиола её нет.
С этими словами она повернулась и вслед за своим спутником присоединилась к танцующим.
Аквила Гиола говорила чистую правду. Ее старший племянник вот уже
вторую неделю жил в Ньёрде, отдаленном контадо Эригона, на постоялом дворе со странным названием «Крысоловка». На вывеске двора был изображен
черный хорек, перекусывающий шею крысе, но в остальном это было приличное, почтенное заведение. Пьетро Гиола ждал, когда друзья их семьи, о которых мало кто знал, воспользуются праздником, вырвут его Виолу из рук нелюбимого мужа и привезут к нему, чтобы они могли уже вдвоём отправиться по
делам дома Гиола. И что с того, что теперь Пьетро не сможет бывать в Эригоне? У дома Гиола представительства по всему Обитаемому Миру, а тетушке
пришлют нового помощника. Праздник пришелся как нельзя кстати, поскольку
в ближайшие недели должны были обнаружиться последствия того, на что законный супруг Виолы давно не был способен, а вот Пьетро был, да ещё как.
Когда солнце заметно склонилось к закату, капитан вывел «Серую цаплю»
вперед, так, что остальные корабли выстроились полукругом позади нее. Самые
важные гости, собранные на «Серой цапле» ради этой минуты, наблюдали, как
Амадей Мираваль поднялся на нос корабля и повернулся к приглашенным.
-Дом Мираваль приветствует всех гостей, почтивших наш праздник своим
присутствием. Сегодня я прошу вас стать свидетелями клятвы, которую намерен произнести.
Амадей обвел сгорающих от нетерпения гостей внимательным взглядом и
поднял руку.
-Дом Мираваль присягает на верность великому городу. Эригон, наша колыбель и наше поле битвы, наша честь и наша слава, мы – твои.
495

С этими словами он снял с пальца перстень, украшенный рубином величиной с перепелиное яйцо, и вытянул руку над водой.
-Мы – твои.
Перстень упал, сверкая в лучах опускающегося солнца, как капля горячей
крови в прохладные волны.
-А ты – наш.
На несколько секунд тишина воцарилась на всех кораблях, чтобы взорваться возгласами, рукоплесканиями и звоном бокалов. Праздник вспыхнул с
новой силой; заходящее солнце окрасило всё в розовые и пурпурные оттенки,
море по-прежнему оставалось спокойным, лишь слегка покачивая нарядные парусники.
-Если таково было обручение, то какова же будет сама свадьба? – Капитан
городской стражи учтиво подал руку госпоже Гиола, поднимавшейся вслед за
ним по трапу на палубу. – Как вы думаете, госпожа Аквила?
-Я думаю, что она будет по-настоящему королевской. Пойдемте, я хочу
посмотреть, как господин Мираваль откроет вечерний бал со своей супругой.
Перед тем, как начать танцы, Амадей распорядился собрать на своем корабле всех незамужних девиц, позаботившись, чтобы их привезли на самых
нарядных лодках самые обходительные слуги. Девушки собрались на корме,
перешептываясь и глазея по сторонам. Долго им ждать не пришлось: хозяин
праздника сам был молод и понимал, что терпение не входит в число добродетелей этого возраста.
Они вышли из капитанской каюты рука об руку – молодой наследник и его
жена, которую он впервые представил горожанам. Филлис была одета в шитое
золотом белоснежное платье, высоко подобранные волосы ее украшали жемчужные булавки, несколько выпущенных из прически локонов спускались на
плечи смоляными завитками.
-Филлис, дочь Вальехо Неспящего, короля Арзехеля, моя супруга и любовь
всей моей жизни.
Амадей поцеловал руку жены, пряча улыбку: на лицах гостей было написано изумление, у кого-то окрашенное восхищением, у кого-то – завистью. Разумеется, слухи о королевском происхождении жены молодого Мираваля будоражили город, но им никто особо не верил, слишком сказочно они звучали. Но
теперь все могли убедиться в том, что сказка становится явью, если за дело берется Амадей Мираваль.
-Я счастлива приветствовать самых прекрасных девушек на нашем празднике. Без вас он утратил бы половину своего блеска. – Филлис жестом пригла496

сила девушек подойти поближе. – Я хочу, чтобы каждая из вас унесла сегодня
не только воспоминания о веселье. Прошу, примите мой подарок.
Из каюты вышла еще одна пара: ювелир-мятежник Руфус и его жена, держащие в руках серебряные подносы, на которых лежали узкие, длинные коробочки из шаммахского кедра. Одну из них Руфус протянул самой Филлис. Достав из футляра зеленую бархатную полоску, на которой покачивался в серебряном кольце шарик, сделанный из смолы нильгайского луноцвета – прозрачный, наполненный искрами, пахнущий нежно и сладко, – принцесса застегнула
застежку-маргаритку у себя на шее. И вслед за ней самые завидные невесты
Эригона, наперегонки расхватавшие подарки, надевали на себя украшения, подобных которым еще не было. От соседства с теплой девичьей кожей шарики
смолы начинали пахнуть сильнее, а искры в их прозрачной глубине вспыхивали
и гасли, как звезды в темнеющем небе.
-Ювелирный дом Руфус к вашим услугам, мои прекрасные, - Филлис протянула руку ювелиру, позволяя тому поцеловать ее длинные, нежные пальцы. –
Молодость драгоценна сама по себе, но кто сказал, что ее нельзя украшать?
Когда ювелир принимал поздравления от тех, кто закрыл перед ним двери
мастерских, а теперь спешил выразить свое почтение, его тесть пожал ему руку
крепче остальных и сказал:
-Руфус, я дам вам только один совет. Завтра поутру снимите колокольчик с
двери в вашу мастерскую. Иначе он оглушит вас своим звоном.
Пока девушки разбирали подарки, надевали украшения, ахали и благодарили хозяйку праздника, к «Серой цапле» со стороны моря подошел еще один
корабль, до сих пор прятавшийся за изгибом гавани. С его борта матросы перекинули широкий трап, и на «Серую цаплю», вслед за Рейнаром, которого не
одна пара женских глаз безуспешно высматривала весь день, поднялись молодые мужчины, чьи лица и одежды выдавали в них уроженцев Маноры и
Краглы, Арзахеля и Одайна.
-Приветствую вас, благородные господа. – Амадей поклонился новым гостям. – Праздничный день заканчивается, а это значит, что начинается праздничная ночь. И нет для нее ничего лучше танцев. Мой друг Рейнар, брат
наследника трона Тринакрии, взял на себя труд пригласить кавалеров для вас,
прекрасные девы.
Рейнар выступил вперед, отвесил залихватский поклон девушкам и почтительный – важным гостям.
-Эти молодые люди – сыновья самых знатных и прославленных семей из
тех городов, с которыми Эригон Баснословный вел дела с незапамятных вре497

мен. И если связь между ними ослабела, в наших руках вернуть ей прежнюю
крепость.
И он принялся сыпать титулами и именами, одно другого громче и длиннее; на каждое имя откликался один из нежданных гостей, кланялся и шел к
стайке девушек, закручивая на ходу усы или поправляя перевязь.
-Так, значит, он для тебя – брат наследника трона, а я – дочь короля? А ято думала, что ты любишь нас бескорыстно, - шепнула на ухо Амадею жена.
-Я? Бескорыстно?! Милая, я же Мираваль. – И Амадей изобразил коварную усмешку. – Мы бескорыстны только тогда, когда это сулит нам выгоду.
Однако Рейнар славно потрудился. Всего за месяц он умудрился собрать такую
команду, - и хозяин праздника отсалютовал другу, провозглашавшему очередного барона или лорда. – Что с того, что каждый второй из них младший в семье, а каждый первый беден? Деньги Эригона засиделись в своих сундуках, а
девушки в невестах.
И вот, словно догадавшись, что все гости поименованы, и пора уже оставить формальности, на корабле зазвучала музыка; небольшой оркестр, расположившийся на корме, принялся играть, приглашая к танцам.
-Сегодня честь открыть бал принадлежит нам с тобой, милая, - Амадей подал руку Филлис. – Потерпи еще немного, и я отправлю тебя домой.
-Еще чего, - ответила ему жена, - ты меня сколько дней продержал взаперти? А теперь хочешь еще и танцев лишить? Не бывать этому. Я все-таки дочь
короля, знаешь ли. Идем танцевать, Амадей Мираваль. Таково мое королевское
желание.
Пока праздник, перенесенный на воду, разворачивался во всем своем великолепии, на улицах Эригона кипело свое веселье, щедро подкрепленное деньгами Миравалей. Амадей помнил о тех, кому редко выпадает на долю поесть
досыта и выспаться в тепле. Для них он выделил отдельный кусок праздничного пирога, не такой изысканный, но, тем не менее, жирный, горячий и почти
свежий. Такого веселья горожане не помнили со времен тех ярмарок, на которые привозили редкости из пустынных земель: в последние дни этих торгов город будто с цепи срывался, кидаясь с головой в карнавальное безумие.
Эригон преобразился в одночасье. Еще вчера похожий на скупого поневоле бедного родственника он стал тем, кто получил сказочное наследство и теперь швыряется деньгами, чтобы преодолеть память о тоскливых днях, проведенных в компании разбавленного пива и пустой капустной похлебки. На улицах и площадях люди пели и пили, танцевали и глазели на выступления бродячих артистов. Ближе к ночи в свои дома стали возвращаться немногие уставшие
498

от веселья на море, а опустели корабли только к утру. И невозможно было оценить, кто же был самым довольным гостем дома Мираваль.
Девушки на выданье получили украшения – точно такие же, как у наследной принцессы, и целую ночь танцевали с такими кавалерами, о которых и мечтать не смели. Их родители сообразили, что необязательно выдавать деньги замуж за деньги, можно попробовать сочетать их с титулом, связями или талантом. Те, кто занимал особые места в иерархии Эригона, вспомнили, что мало
славы сидеть сиднем в магистрате, и решили, что городу давно пора напомнить
о себе всему Обитаемому Миру. Страшно сказать, но был доволен даже Дарио
Аварна: важный суртонец, хозяин прядилен, сначала чуть ли не половину часа
воспевал качество шерсти, поставляемой семьей Аварна, а потом с ходу предложил Дарио такую цену за лучшую белую шерсть, называемую облачком, что
ратман согласился продать даже ту, что еще мирно паслась на полях.
И лишь один эпизод мог омрачить день летнего солнцестояния, отмечаемый с таким размахом. В капитанской каюте «Серой цапли», где ожидала вечернего бала Филлис, и куда время от времени заглядывал сам хозяин праздника, все остальное время было тихо; у тех, кто принимает гостей, всегда уйма
дел, им некогда рассиживаться в уединенном покое. В час, когда солнце почти
опустилось в море, и только его тонкий алый ободок светился над водой,
створка открытого окна каюты подалась под чьей-то длиннопалой зеленоватой
рукой. Над краем окна поднялась плоская лягушачья голова, выпучились круглые черные глаза, поблескивающие как мокрые камешки. Некоторое время незваный гость настороженно вглядывался в полумрак каюты, потом он подтянулся и перелез через узкий подоконник, с едва слышным чавканьем отлепляя
ладони и ступни от корпуса корабля.
Встав на пол, существо огляделось и направилось к столу, на котором стояли блюдо с медовыми суртонскими яблоками и кувшин воды; оно оставляло
на полу мокрые следы, распространявшие запах тины. Прошлепав к столу, существо еще раз огляделось, а затем запустило руку за борт своего длинного
камзола, сшитого из полосок зеленых и бурых водорослей. Оно достало оттуда
что-то небольшое, размером с детский кулачок, блестящее и круглое, и осторожно положило это на расшитую скатерть. Выполнив свое поручение, существо в который раз повертело плоской головой, все еще не доверяя человеческому месту, стянуло из вазы самое красивое яблоко и зашлепало обратно к окну. Через минуту раздался глухой всплеск, будто что-то сорвалось с борта корабля и плюхнулось в воду.
Прошло еще несколько минут, и в дальнем углу каюты от самой глубокой
тени отделилась тонкая серая фигурка. Она поразительным образом сливалась с
499

предметами и оставалась незаметной даже на свету. И ей не впервой было следить за детьми старых богов, вмешивающихся в человеческую жизнь.
Лионель подошла к двери и подергала ручку, проверяя, надежно ли заперто, потом подошла к окну и, избегая выглядывать, плотно прикрыла створку и
закрыла ее на железный крючок. Только после этого она сняла со стены фонарь,
зажгла в нем свечу и подошла к столу. Лионель внимательно рассмотрела подарок, принесенный незваным гостем. Это был ледяной шар, в котором лежал
нежно-розовый цветок наперстянки – известие о ребенке, рожденном в день
летнего солнцестояния. Женщина вздохнула.
-Воистину, яблоку не суждено упасть далеко от яблони. Что отец, то и сын,
будто мало вам людского обожания, вы дарите свою любовь дочерям старых
богов, и совсем не думаете о последствиях.
Она набросила на прозрачную, искрящуюся сферу платок, осторожно взяла её и положила на пол. А потом выпрямилась и с силой наступила на хрупкое
сокровище хогменов, давя подошвой тонкие ледяные стенки и нежные цветочные лепестки.
-Незачем ему об этом знать. – Лионель посмотрела на мокрое пятно у себя
под ногой. – Совершенно незачем.
Все тем же платком она тщательно вытерла с пола остатки цветка, брезгливо морщась, протерла следы, пахнущие тиной, и достала из поясного кошеля
четыре медных монеты. Лионель увязала их в углы испачканного платка, открыла оконце и, выглянув наружу, швырнула платок в море. Убедившись, что
он благополучно пошел ко дну, женщина закрыла окно и опустила железный
крючок.
-Так-то лучше.
Она погасила свечу в фонаре и вышла, заперев за собой дверь на ключ.
Последовавшее через неделю заседание магистрата было предпоследним
перед выборами ратмана. На этот раз Амадея приветствовали намного теплее, и
некоторые даже были искренни в своем дружелюбии.
-Ваш праздник был великолепен, - Дарио Аварна улыбался, кося глазами
куда-то в темный угол. – Однако же мне страшно подумать, во сколько он обошелся дому Мираваль, ведь даже ваша казна не бездонна, не так ли? расточительство в чистом виде, увы.
-Напротив, господин Аварна, наш дом, можно сказать, даже заработал на
нем.
Амадей задержался перемолвиться парой словечек с ратманом, зная, что
члены магистрата ловят каждое их слово.
500

-Разве такое возможно? – Теперь Аварна скосил глаза на переносицу, и
Амадей с трудом удержался от смеха. Ратман взял себя в руки, и его глаза уставились почти прямо на собеседника. – Один утопленный вами рубин стоил целое состояние!
Амадей согласно кивнул.
-Да, камень был превосходный. Но согласитесь, таких богов, как наш Эригон, ублажать надо не постом и молитвой. Помните, что я говорил о ключе? Я
повернул его всего один раз, а вы все уже почувствовали, как отозвался город.
Люди говорят о новых путешествиях, новых союзах и новой выгоде. Кроме того, почти всё на празднике принадлежало дому Мираваль, нам не пришлось
платить за корабли, цветы, ткани, слуг, посуду – а остальное, помилуйте, это
такие мелочи!
Амадей махнул рукой – в самом деле, не пересчитывать же жареные каштаны в кульках, которые раздавали детям на улицах в день праздника! Заглянув
ратману в глаза, юноша продолжил.
-Я знаю, мессер Аварна, вы внимательны к мелочам, так вот – неужели вы
думаете, что я задаром познакомил суртонского прядильщика с вами, хозяином
лучшей шерсти? А вы говорите о расточительстве. Прибыль, уважаемый, прибыль в любом ее виде – вот о чем заботится дом Мираваль.
Амадей не стал дожидаться ответа и, отвечая на приветствия и поклоны,
проследовал на свое место.
Мы не станем описывать всю процедуру выборов ратмана, чтобы не утомить своего читателя всем тем словоблудием, в котором утопал городской совет всё это время. Достаточно будет сказать, что после завершения всех подсчетов и проверок пост ратмана получил Амадей Мираваль, и это решение поддержали без малого две трети членов магистрата. Разумеется, не обошлось без
угроз и подкупов, члены магистрата пытались выжать максимум личной пользы из принимаемых на благо Эригона решений, гильдии в очередной раз требовали увеличить их присутствие в совете и вернуть привилегии беспошлинной
торговли в родном городе. Словом, шума и пыли было предостаточно: как на
улицах города, так и в головах его хозяев. Но в середине лета в Эригон неожиданно пришли теплые, обильные дожди. Они шли три дня и смыли всю грязь,
напоили высохшую землю городских садов и принесли покой в человеческие
души. Так случилось, что имя нового ратмана было объявлено магистрату как
раз тогда, когда закончился дождь и в распахнутые окна врывался свежий летний ветер. Лучше момента было не придумать.
-Моя госпожа, вы довольны своим внуком?
501

Амадей отвесил Кадиссе Мираваль глубокий поклон и почтительно поцеловал ей руку. А потом обнял и расцеловал в обе щеки.
-Скажите на милость, какие нежности! – Глаза Кадиссы блестели, а на щеках горел настоящий румянец. – Мальчик мой, ты совершил чудо. Ты воистину
Мираваль. И поэтому ты должен понимать, что твои труды только начались. Ты
уже подумал о том, что сделаешь завтра, что отложишь на неделю, а о чем
вспомнишь через месяц?
-Завтра я объявлю в совете о том, что на месте старого портового рынка
мы начинаем строить здание Биржи. Довольно купцам бегать по городу в поисках нотариусов, менял и смотрителей складов. Я переманил архитектора, который начал делать этот проект для Маноры, а сделает для нас. Уже этого хватит,
чтобы магистрат поддержал его. Здоровое тщеславие надо поощрять. Через неделю я встречаюсь с гильдейскими старшинами, пора пересмотреть их акцизные списки и реестры товаров. Через месяц придет время торгов Третьего Лета,
и вот тут придется потрудиться. Эта ярмарка на ладан дышит, а нам она нужна,
иначе все редкости уйдут в Манору, которая прикладывает для того все старания.
-А через год? – Прищурившись, спросила Кадисса.
-Об этом я собирался поговорить с вами после ужина, - Амадей предложил
Кадиссе руку, собираясь отвести ее в залу, где были накрыты столы для праздничного ужина в кругу семьи. – Если не усну.
-У меня есть новость, которая тебя взбодрит, - Кадисса склонилась к уху
нового ратмана, - она касается торгов Третьего Лета. В Эригон пожаловали
господа из Нильгау, и не с пустыми руками. Заплатили пошлину, все как полагается торговцам. Заняли склад на Мизинце, сами расположились в квартале
менял, заняли целый дом.
-А что оставили на складе?
-Скоро узнаем. Как думаешь, украсят они ярмарку?
Кадисса уселась на стул, расправила на коленях пурпурный шелк платья.
Амадей сел напротив, рядом со своей женой.
-Разумеется. – Он улыбнулся, прикидывая в мыслях, о скольких еще шпионах дома Мираваль он пока не знал. – Нильгайцы редко появляются на ярмарках, предпочитают торговать через посредников. Им тяжело дышится вне Леса.
Что ж, значит, и среди них нашлись искатели приключений и выгоды.

502

Глава девятая, в которой пойдет речь о должниках и заимодавцах

-Выгода? Разве можно думать о выгоде, когда речь идет о таком предмете?
Дед настаивал только на одном – покупатель должен быть достойным этого
предмета. А вы представляетесь мне именно таким.
Закончив эту маленькую речь, Ратто Лендини посмотрел на покупателя
своим самым честным взглядом. Тот в ответ улыбнулся и кивнул.
Эта сделка обещала молодому гобеленщику слишком многое, и он был
намерен довести ее до конца. Впрочем, гобеленщиком он был пока только в
мечтах: семья его была небогата и основным их товаром были лоскутные коврики, сделанные весьма добротно и даже красиво. Любой в семье Лендини
начинал работать семи лет отроду и мог сплести коврик хоть с закрытыми глазами, но вот продавал их лучше всего старший пятнадцатилетний сын. Он стоял
возле прилавка на огромном рынке Маноры с таким достойным видом, будто
предлагал шаммахитские шелковые платки, льющиеся из ладоней, был вежлив
с любым покупателем и не ленился переворошить сотню половиков, чтобы
угодить очередной хозяйке. Так что дела у семьи шли неплохо, и все были довольны, кроме того же старшего сына. Его вид аккуратных полосатых ковриков, сложенных стопками на прилавке, не радовал. Он хотел быть гобеленщиком.
Это желание он не раз повторял отцу, но тот лишь разводил руками. Денег
на жизнь семье хватало, но вот на ученический взнос в гильдию – увы, нет. И
Лендини понял, что если он хочет взять в руки шелковые нити и серебряный
крючок – придется придумать что-то, выходящее за рамки его нынешних возможностей. И он придумал. Едва завидев этого покупателя, Лендини уже знал,
что к его прилавку приближается тот, за чей счет можно воплотить заветную
мечту.
Покупатель был молод, смугл и очень кроток на вид, руки он прятал в просторные рукава темно-зеленого жреческого одеяния, его длинные черные волосы удерживала на лбу полоска древесной коры. Это был нильгаец, один из посланников храма Калима, бога всех растений Обитаемого Мира. Лендини, всегда державший уши открытыми, слышал о том, что эти посланники изредка появляются в Маноре и в других городах и ищут только одно – магические артефакты прежних времен. Найдя таковые, нильгайцы платили, не торгуясь, и
уезжали в свои леса. И вот сегодня один из них подошел к прилавку с лоскутными ковриками, прямо в руки Ратто Лендини.
-Чем могу услужить?
503

-Мне нужна пара ковриков. – Жрец говорил тихо, едва двигая губами. –
Плотных.
-Сию минуту. – Лендини хватило и половины минуты, и когда он передавал покупателю свернутые серо-зеленые половики, то улучил момент и шепнул
– Мой господин, это верно, что вас интересуют старинные диковины?
Жрец поднял на торговца глаза и кивнул.
-Тогда сделайте милость, приходите завтра. Я принесу вам то, что завещал
мне дед по матери. Он был моряком, немало побродил по миру, и кое-что из
этих странствий осело в его карманах.
На самом деле дед Лендини был счетоводом у менялы, и если что и осело в
его карманах, то это были самые обычные монеты.
Нильгаец не стал ни о чем расспрашивать, молча кивнул и удалился с ковриками отличного качества, хоть сто лет топчи – не стопчешь.
Сотряпать диковину для Ратто Лендини не составило труда: горсть муки,
пара капель дешевого розового масла, ложка сестриной пудры, приторно пахнущей ванилью, и бронзовая краска на кончике ножа. Это тесто он протер через
крупное сито, порубил ножом и высушил на сковороде. Получилось нечто,
напоминающее розово-желтые семена, пахнущие розой и ванилью.
-Это семена илори, - шепнул Лендини нильгайцу, протягивая ему старый
замшевый кошель, - дед выменял их в Мисре. Хотел удивить жену, но она к его
приезду сбежала с ярмарочным шарлатаном, бросив детей на столетнюю прабабку. Дед отдал их мне с наказом – продать только тому, кто нуждается в силе
семян илори, и не брать лишнего. По золотому перу за каждое семечко, их всего тридцать девять.
Лендини разузнал заранее, что нильгайцы расплачивались за артефакты
птичьими перьями, в полые стержни которых был насыпан золотой песок.
Молодой жрец взвесил на руке кошель, вдохнул сладкий аромат семян и
все так же молча кивнул. Он достал из-за пазухи связку перьев, отсчитал сорок
штук и протянул Ратто. Тот с поклоном принял плату и спрятал ее в поясную
сумку. Сердце его ликовало: теперь он не только заплатит ученический взнос,
ему и на первое обзаведение хватит. Однако торговал он в этот день с обычным
усердием и не сделал ни одной скидки.
Вечером того же дня Лендини вышел из дому, чтобы отнести оплаченный
заказ в богатый дом гнома-банкира, столкнулся нос к носу в каким-то прохожим и почувствовал легкий укол в плечо. В себя он пришел в большой полутемной комнате, привязанным к стулу и окруженным шестерыми нильгайцами,
одетыми в жреческие одежды.
-Как ты себя чувствуешь? – Участливо спросил самый старый.
-Хххорошо, - сдавленно ответил Лендини. – Вы меня убьете?
504

-Зачем? – Искренне удивился старик. – Ты всего лишь попытался обмануть
одного из нас, за такое мы не благословляем на убийство.
Лендини вспомнил – жрецы Калима никогда не пачкали своих рук кровью,
поручая это кому-нибудь другому.
-Но ты все же провинился перед храмом, взяв обманом его золото. Теперь
ты наш должник, Ратто Лендини. Ты должен отработать взятое, а если храм
останется доволен – мы позволим тебе и дальше работать на него. О согласии
не спрашиваем.
-Чем же я могу послужить храму? – Лендини переводил взгляд с одного
жреца на другого. – Вряд ли вам нужны наши коврики, а ничего другого я не
умею.
-Ты будешь нашими глазами и ушами. Нам тяжело в ваших каменных городах, поэтому нужны те, кто ищет и выбирает за нас. – Жрец вздохнул. – Ты
по своей природе обманщик, поэтому сможешь узнать такого же мошенника и
не купишься на фальшивку. Ты волен жить как угодно, расти, богатей, процветай – только не забывай свой долг перед храмом. Если твой нос почует диковину – сообщи нам о ней.
Жрец склонился к уху Ратто и что-то нашептал ему. Тот согласно кивнул.
Жрец отстранился и дал знак, чтобы Лендини развязали.
-Если это будет вещь, обладающая силой, храм заплатит тебе. Но если ты
утаишь ее от нас, будешь наказан. Ты свободен, Ратто Лендини. Иди, куда шел.
Лендини был достаточно умен, чтобы никому не рассказывать о случившемся; через неделю он уехал во Влихаду, где жили лучшие гобеленщики Обитаемого Мира, заплатил ученический взнос, снял скромную комнату возле дома
мастера и начал учиться. Сначала у одного мастера, потом у другого; Лендини
учился даже у Ясона Тавма, и тот, ценя его искреннее усердие, много времени
отдал старательному, хотя и скучному ученику. Со временем из него получился
неплохой гобеленщик, неплохой – но и только. Его работы были плоскими, невыразительными и неизменно получались похожими на дешевые лоскутные
коврики. А вот продавать он стал даже лучше прежнего, научился заводить
нужные связи и нанимать талантливых мастеров. И он никогда не упускал случая, узнав о чем-то, выпадающем из человеческой реальности, сообщить об
этом, кому следовало, только ему известным способом. У Ратто Лендини хватало ума соблюдать условия храма.
Но вот чего ему отчаянно не хватало, так это совести; а поскольку влихадские гобеленщики вели дела честно и превыше всего ценили мастерство, а не
умение вовремя сказать нужное слово или подольститься к нужному человеку,
то Лендини пришлось вылезти из кожи вон, чтобы протиснуться в правление
505

гильдии. Претендовать же на кресло ее главы он не мог, хотя хотел этого
больше всего на свете. Поэтому случилось то, чего стоило ожидать от такого
человека как Ратто Лендини – он возненавидел того, кто не раз помогал ему, но
занимал то место, которого жаждал сам Лендини. Это был Ясон Тавма, лучший
гобеленщик Влихады, да и всего Обитаемого Мира, если на то пошло.
Лендини начал с мелких интриг и укусов, пробуя почву и изучая врага. Он
давно перестал соревноваться с домом Тавма в мастерстве, поскольку при всей
своей низости дураком никогда не был. Он вел подкопы, переманивал работников и сеял дурные слухи, совершенствуясь в этом годами. Наконец, ему удалось
нанести первый настоящий удар, поставив под сомнение репутацию любимой
дочери Ясона, Кьяры Тавма. С ки Вермис, которая осуществила замысел Лендини, он имел давние взаимовыгодные отношения. Дом Тавма дрогнул, но
устоял; а из-за вмешательства придворного выскочки из столицы еще и засиял
новым блеском.
Прошло совсем немного времени, и Лендини, все-таки сумевший занять
место главы гильдии, вновь напомнил о себе, на этот раз нанеся дому Тавма
сильный урон. И вновь он не смог воспользоваться своим успехом, поскольку в
дело вмешались силы, против которых Лендини не мог даже пальцем шевельнуть. Ратто был вынужден в спешном порядке покинуть Тринакрию. Если бы
он задержался хотя бы на день, то молчаливым порицанием горожане не ограничились, и несостоявшемуся гобеленщику пришлось бы близко познакомиться
со смолой и перьями.
Корабль, на который Лендини сел за минуту до отплытия, направлялся в
Эригон. Город приглянулся ему, большая часть денег оставалась в карманах,
поэтому Лендини начал новую торговлю, на этот раз кружевами и плоеными
воротниками. Поначалу он вел себя тихо, потом осмелел и вновь полез наверх,
на этот раз решив заручиться родственной поддержкой. Лендини намеревался
жениться на единственной дочери одного из старшин в гильдии галантерейщиков; он уже купил кольцо в лавке самого Эльслера, начал захаживать в дом будущей невесты по три раза на неделе и даже оставил ей томный стишок в букете присланных цветов. И тут случилось непоправимое. В Эригон вернулся
наследник дома Мираваль.
В этом беловолосом, белокожем и красноглазом юноше Лендини без труда
узнал того самого столичного выскочку, который уже не раз вставал у него на
дороге. Ничего не поделаешь, пришлось подарить галантерейщице колечко попроще, для затравки, и сказаться уехавшим по срочным делам. Лендини поселился в Ньёрде, самом дальнем от Эригона контадо, и принялся обдумывать
свои дела.
506

Это случилось через день после праздника летнего солнцестояния. К
Пьетро Гиола, с которым Лендини свел знакомство, приехала жена в сопровождении двух друзей. Женой она была лишь на словах, об этом взахлеб судачила
вся женская прислуга, но вот ребенка носила на деле. Пьетро был сам не свой
от радости, и весь вечер просидел в дружеской компании, куда был приглашен
и Лендини.
-Выпьем за Амадея Мираваля! – Провозгласил уже захмелевший Пьетро. –
За друга дома Гиола!
-Ура! – Загорланили молодые люди, проливая на стол вино. – За Амадея!
-Мессер Гиола, - Ратто обратился к счастливому мужу, - но вашу драгоценную супругу привезли друзья, и среди них я не вижу того, за кого вы пьете.
Или его могущество перенесло ее сюда по воздуху?
Лендини порол чушь, но Пьетро проглотил ее.
-О, мессер Лендини, если бы вы знали хоть немного об этом человеке, вернее сказать, не совсем человеке… - И он моргнул блестящими от выпитого глазами, думая, что подмигивает. – Он смог заполучить принцессу-невесту, дочь
арзахельского короля! И это там, где десяток рыцарей сгинул бесследно! Наш
родич в Арзахеле писал нам о том, как он совершал такое…
-Например? – От снисходительной насмешки в голосе собеседника Пьетро
мгновенно вспылил.
-Вы что же, не верите мне? Напрасно! Амадей Мираваль – хотя в Арзахеле
его называли Белоцветом – уничтожил все розы в городе и его предместьях за
одну ночь. Он заставил Вальехо Неспящего уснуть как младенца. Говорили, что
он в родстве с детьми старых богов, и…
-Кхе-хм! – Один из друзей Пьетро с силой толкнул его в бок. – Пьетро,
придержи язык. А вы, господин хороший, не верьте его пьяным сказкам. Он
ведь пьян вдвойне, и от счастья, и от вина, так что только дай волю – он вам и
не такое расскажет.
-Ну разумеется, - Лендини взял с блюда ломоть запеченного паштета и полил его соусом. – Превосходный паштет, рекомендую! И выпьем за прекрасную
супругу любезного Пьетро!
Через день супруги Гиола отправились в путь, молодые люди вернулись в
Эригон, и Ратто Лендини смог, наконец, заняться делами. Он написал несколько писем, отправил в город слугу, чтобы тот купил и привез ему некие книги, и
принялся ждать ответов.
Получив их, он не медлил уже ни дня. Оставив за собой комнату, он заплатил вперед за месяц и уехал, никому не сказав куда.

507

Ярмарка, по традиции носившая название Торгов Третьего Лета, началась
в срок и на этот раз на нее приехали даже те, кто пропустил несколько из бывших прежде. Новый ратман интересовал всех. Город, и без того будто пришпоренный, еще больше оживился. На месте старого портового рынка, где в последние годы гнездилось мелкое ворьё и промышляли всяческие мошенники,
уже заложили фундамент здания Биржи и подвозили камень и кирпичи для
стен, дерево для лесов и песок для раствора. У гильдейских старшин головы
кипели так, что пар из ушей шел, от того старания, которое они вкладывали в
новые реестры. А ровно за неделю до начала ярмарки в Эригон приехал молодой книготорговец из Одайна. Без труда добившись приема у ратмана, он предложил ему свое изобретение, которое у его соотечественников не нашло внимания. Амадей Мираваль внимательно рассмотрел чертежи станка, эскизы литых из свинцового сплава буковок и тут же пригласил личного нотариуса, чтобы тот немедля начал готовить бумаги для патента на имя книготорговца. Ратман предложил ему построить большую мастерскую рядом с будущей Биржей
и начать с печатания торговых новостей.
Дел у ратмана было по горло, но не посетить ярмарку он не мог, тем более
что на нее действительно приехали нильгайцы. Амадей очень хотел найти на
ярмарке особенный подарок для своей жены, поэтому улучив свободную минуту, отправился туда в последний день торгов, в сопровождении одного охранника-орка и Рейнара с Дакини.
Когда-то давно, сотни три лет тому назад, на Торги Третьего Лета привозили сокровища, добытые в оазисах близ Арр-Мурра, земли Гарма, проклятого
бога. Это были пряности и лечебные снадобья, почти волшебные ягоды и драгоценные камни. Помимо этого, на ярмарке торговали всем тем, что сочеталось
с этими диковинами, на нее приезжали дети Лимпэнг-Танга, лучшие бродячие
артисты Обитаемого Мира, а когда заканчивалась неделя торгов, на город обрушивался карнавал.
Со временем оазисы в изменившейся пустыне выродились, диковин в них
почти не осталось, или же люди разучились их искать. Эригон заменил охотников Арр-Мурра на иремских поставщиков пряностей, суртонских торговцев лекарствами и шелком, пригласил к себе дом Гиола. И ярмарка продолжала жить,
принося городу хороший доход. Теперь же, обновленная новым ратманом, она
обещала намного больше.
-Что ж, не дети Лимпэнг-Танга, но очень неплохо. – Указав на высокий
помост на площади, на котором шло выступление артистов, Амадей поклонился важной даме, за которой шел слуга, нагруженный свертками и плетеными
коробами. – Как ни жаль, я не могу разгуливать тут целый день. Где палатка
508

гостей из Нильгау? – спросил он у охранника. Тот в ответ коротко кивнул в
сторону.
-Так пойдем сразу туда, - Рейнар повернул в указанном направлении. – Что
время зря терять.
Изрядно потолкавшись в ярмарочной суете и успев получить в спину пригоршни ароматных конфетти, а в лицо десятки предложений купить, выпить,
потанцевать и поесть, они подошли к высокой палатке, украшенной цветочными гирляндами. У входа стоял смуглый юноша в темно-зеленых одеждах; он
поклонился и жестом предложил гостям войти.
-Странно, я думал, что тут будет очередь желающих поглазеть на диковины из лесов Нильгау, - несколько разочарованно сказал Амадей.
-Сегодня последний день, - напомнил ему Рейнар. – Да и встали они на
краю. Ну что, зайдем?
И он улыбнулся своей спутнице. Дакини пренебрежительно усмехнулась:
она была из племени тех, кто не очень жаловал детей Леса.
Юноша откинул полог, пропуская гостей внутрь.
В палатке было светло, на стоящих посередине широких столах лежали
плетеные коробки с цукатами, связки листьев, стояли нутановые колена, запечатанные белым воском, глиняные бутылочки и плошки из скорлупы орехов
размером с голову, заполненные разноцветной цветочной пыльцой.Двое продавцов упаковывали уже сделанные покупки, готовя их к отправке, один что-то
записывал на пергаментном листе, еще один растирал травы в каменной ступке.
Тот, кто писал, отложил пергамент и занялся новыми покупателями.
-Добро пожаловать, - он поклонился, повел рукой в сторону столов. – Чем
я могу вас порадовать?
-Не тем, что я могу купить в доме Гиола. – Ответил Амадей, втягивая носом воздух. В палатке мирно пахло свежей травой, но что-то в этом запахе его
раздражало.
-Ох, они того гляди оставят нас без заработка, - торговец из далеких лесов
жаловался на конкурентов точно так же, как и обычный эригонский зеленщик.
– Им только волю дай, они весь Лес распродадут. Но посмотрите сюда, господин.
Нильгаец, шурша светло-серым одеянием, прошел к столу и взял глиняную
бутылочку.
-Вытяжка из пятицветной орхидеи. Ваша бабушка только её аромат и признает, не так ли? – Торговец улыбнулся и продолжил. – Есть масла из горячих
цветов, есть настойки холодных. Вот бальзам на ореховом масле и бутонах синих орхидей, растереть им ноги женщины, ждущей ребенка, – и не будет ника509

ких отеков. Мед диких пчел с пыльцой солнцецветов, отличное средство от колик в животе. Паста из ста десяти трав.
Нильгаец неспешно водил рукой вдоль выставленных на стол товаров, в
углу пестик мерно постукивал в ступке, а в запах травы все сильнее вмешивалось нежное цветочное благоухание. Дакини фыркнула, прочищая нос. Оркохранник оглушительно чихнул.
-Будь здоров, Оттон, - обернулся к нему Амадей.
И увидел. Но уже не успел.
Нильгайцы будто проросли из земли; в одно мгновение их стало втрое
больше прежнего. Привычного оружия у них не было, жрецы Калима недолюбливают железо и не имеют права сами отнимать жизнь. Одурманенные пыльцой
люди двигались медленно, орк чуть быстрее, но недостаточно. В секунду оказавшиеся рядом жрецы кинули каждому из вошедших в лицо пригоршню яркожелтой пыльцы, от которой Рейнар упал наземь, как подкошенный. Дакини закашлялась, но устояла, охранник схватил было двоих жрецов и даже успел
столкнуть их лбами, но тут же осел на пол хрипящей грудой. Амадей, успевший
откинуть голову назад, почти не вдохнул сонной пыльцы лотоса. Он ударил
жреца, одновременно вытягивая из ножен свой хаусвер, и увидел, что Дакини
тоже не безоружна – оказывается, девушка носила за поясом два изогнутых ножа. Она полоснула по горлу нильгайца, стоявшего между ней и Амадеем, оттолкнула падающее тело, и они встали спина к спине.
-Убийство всегда неразумно. – Негромко проговорил отошедший в сторону нильгаец, судя по всему, оказавшийся старшим жрецом. – Нам нужен только
белый король. Ты, дочь Змеи, вольна уйти.
В ответ Дакини плюнула в сторону говорившего и крепче сжала оружие. В
этот момент Амадей почувствовал, как на его запястье зашевелился Шеш. Фамилиар давно не напоминал ему о себе, не вмешиваясь в людские дела, и лишь
изредка подавал голос.
Змей быстро перетек с руки на ногу, сполз на пол, вырастая на глазах и
угрожающе шипя. Он окружил людей кольцом и поднял голову, следя за нильгайцами холодными злыми глазами.
-Ты должен уходить, Амадей. – Впервые в жизни фамилиар приказывал
своему хозяину.
-Прости, я что-то плохо тебя слышу, - упрямо мотнул головой Амадей.
-Мы с девочкой задержим их. Уходи!
Амадей ничего не успел ответить. В их сторону полетели сухие круглые
соцветия, ударяясь о землю, они трескались и выпускали облака удушливого
дыма, от которого у Амадея закружилась голова, будто он снова стоял на кара510

ульной башне Трискелиона и глядел на город сверху вниз. Шеш прянул в сторону, послышался слабый, задушенный крик и сухой треск ломаемых костей.
Жрецы нападали со всех сторон; получая раны от холодного железа и от острых
зубов, они не прекращали натиска. Вскоре уже пятеро нильгайцев лежали
неподвижно, трое едва стояли на ногах.
Старший жрец, надежно укрытый за спинами трех молодых, что-то крикнул нападавшим. На головы Амадея и Дакини упала сеть, сплетенная из лиан;
они разрезали ее, но она была не одна. Шеш, выросший до размера взрослого
сангая, стянул свое тело в кольцо вокруг людей и постепенно теснил нападавших, проталкиваясь к выходу.
Повинуясь словам старшего жреца, один из охранявших его юношей, щуплый как недельный птенец, бросился к нападавшим, почти растолкал их, так,
чтобы оказаться рядом с головой Шеша. Там он замахнулся было, но змей тут
же сомкнул свои челюсти на руке юноши и откусил ее. Молодой жрец упал
наземь, из короткого обрубка хлестала почему-то совершенно черная кровь.
Шеш, успевший проглотить откушенную руку, вздрогнул и замер. По его телу
прошла судорога, хвост дергался в пыли.
-Такого не выдержишь даже ты, дитя старых богов, - в голосе жреца слышалось сожаление. – Кровь этого юноши напитана всеми ядами Нильгау, я сам
растил его.
Шеш опустил голову, задрожал и обмяк. Рядом с ним упала Дакини, задыхаясь от ядовитой пыльцы. Дети Леса отступили, не делая попыток схватить
оставшегося на ногах юношу.
Амадей, не помня себя, выронил нож и бросился к фамилиару.
-Шеш! - Юноша взял в руки огромную змеиную голову, заглянул в мутнеющие глаза. – Шеш!
-Не уберег я тебя, мальчик… - Змей дышал с трудом, тело его подергивалось, чешуя потускнела и будто выцвела. –Ох, и задаст она мне. Прости.
Глаза змея затянула белесая пленка, хвост дернулся в последний раз и замер. Фамилиар Амадея умер.
Он склонился над ним, поцеловал сухой прохладный лоб, чувствуя, как
даже не ярость, а что-то страшнее её поднимается в его груди. Амадей не помнил, как голыми руками задушил первого попавшегося жреца и порвал сеть, как
на него все же сумели накинуть путы, связать и насильно напоить сонным
эликсиром. Уже спящего, юношу раздели, натерли соком болотного ореха, от
которого его кожа стала бронзово-смуглой, волосы промыли настоем каменного мха, и они стали чернее ночи. Несколько движений кисточкой – и лицо Ама511

дея стало неузнаваемо. Переодеть его в серо-зеленую просторную одежду было
делом минуты.
Закончив с этим, жрец подошел к лежавшим без чувств защитникам Амадея. Он бегло осмотрел их, насыпал лотосовый порошок каждому на верхнюю
губу, положил в рот по сухому черному комку травы и приказал младшим пригнать стоявшие неподалеку повозки. Тела погибших погрузили под видом тюков с товарами, хотя эта предосторожность была излишней – уже наступал вечер, и горожанам было чем заняться. Палатку свернули, людей положили возле
неё, Амадея устроили на удобном сидении рядом со старшим жрецом.
Людей и орка отвезли подальше и выгрузили в каком-то глухом переулке,
усадив под стену заброшенного дома как изрядно подгулявшую компанию.
Своих мертвецов без церемоний сбросили в воду, когда подъехали к арендованному складу на Мизинце. Оставалось еще одно дело, которое нужно было
успеть сделать до отплытия.
Ратто Лендини, вернувшийся в Эригон в последний день ярмарки, спал в
своей кровати и видел прекрасные сны. Он одним ударом устранил своего самого опасного врага и угодил своим заимодавцам так, как еще ни один должник
не угождал. Дорога перед ним была открыта, тревоги миновали. Однако мирная
ночь была прервана задолго до наступления утра. Кто-то мягко потряс Лендини
за плечо.
-Проснитесь, Ратто Лендини.
Он открыл глаза, сел в постели, пытаясь разглядеть в неверном свете зажженной свечи, кто незваным пришел в его дом. Это были его старые знакомые
из Нильгау.
-Храм благодарит вас за оказанную услугу. Этот юноша действительно
может быть нам полезен. Однако мы не хотим подвергать вас соблазну продать
его дважды.
Лендини вздрогнул. Перед тем как уснуть, он действительно обдумывал
мысль, нельзя ли за очень хорошие деньги продать сведения о похищенном его
семье – уж они-то скупиться не будут. А с полученным золотом он вполне может начать новую жизнь в родной Маноре, и плевать на Эригон и невестугалантерейщицу. Успеют ли Миравали догнать нильгайцев, нет ли – его мало
заботило. Главное – это выгода, её упускать нельзя.
-А потому мы кое-что припасли для вас.
Жрец махнул рукой и из темного угла выдвинулось то, что Лендини принял за комод. Это оказался невероятно тучный нильгаец, его живот колыхался
как огромный кожаный мешок, наполненный маслом. Откуда-то появились еще
512

два рослых нильгайца и, подняв Лендини с кровати, встали рядом, заведя его
руки за спину. Третий неслышно вырос сзади и взял человека за голову.
-Не сопротивляйтесь. Это бесполезно.
Жрец подошел к Лендини, заставил его открыть рот и вставил туда пустой
ствол нутана. После этого ходячий бурдюк, подойдя поближе, принялся мять
ладонями свой чудовищный живот, издавая утробные звуки. Во рту у него была
такая же нутановая трубка, и на краю ее лежал кусочек свежего кровоточащего
мяса. Ратто обмочился, на что никто не обратил ни малейшего внимания. Жрецы были сосредоточены и явно осторожничали.
Спустя несколько минут старший жрец приблизил свечу к концу трубки во
рту толстяка. Моргая слезящимися от ужаса глазами, Лендини увидел, что в
ней есть что-то живое, шевелящееся, вцепившееся в кусочек мяса.
-Это чревоточец. Может жить в любом существе, питаясь его внутренностями. Устойчив ко всем глистогонным средствам. Избавиться от него невозможно.
Жрец передал свечу одному из удерживающих пленника, надел кожаную
перчатку, быстрым движением схватил паразита и поднес его к лицу Лендини.
Это было невероятно омерзительное создание. Короткое, длиной всего в полпальца серое тельце, половину которого занимала пасть с острыми зубами, было украшено такой же длины хвостом, похожим на золотое пушистое перо.
Природа, должно быть, решила пошутить, украшая эту тварь хвостом, больше
подходящим райской птичке. Чревоточец трепыхался в пальцах жреца, между
его зубами застряли волоконца мяса.
-Это детеныш. Если дать ему волю, вырастет до полуметра. Но вы сами
понимаете, что ваша смерть нам не нужна. Храму нужны ваши молчание и послушание.
Жрец ловко положил чревоточца в нутановую трубку, стукнул по ее концу,
и паразит соскользнул в горло Лендини. Тот судорожно сглотнул и, не удержавшись, завопил; но трубка выпустила из его рта только гулкое уханье. Жрец
вынул ее, вытер и спрятал в мешок. Державшие Лендини отошли в сторону, и
он упал на кровать, прижимая руки к животу.
-Наш большой друг носит в себе не одно такое создание. Он жив потому,
что мы знаем, как держать их спящими. Посмотрите, это плоды красной лианы.
На ладони жреца лежало маленькое алое яблочко; он протянул его Лендини.
-Достаточно съесть один такой плод – и чревоточец будет спать полгода.
Но если пропустить хоть один раз… - Жрец покачал головой и развел руками. –
Последствия будут печальными. Чровоточец любит долгие трапезы.
513

Трясущимися пальцами Ратто Лендини взял твердое, будто выточенное из
дерева яблочко, разгрыз его и проглотил. Начавшаяся в животе колющая боль
понемногу затихла.
-Теперь вы убедились в нашей честности. А храм убедится в вашей. Если
вы попытаетесь продать белого короля кому-то еще – вы не получите плод
красной лианы и это удивительное существо в вашей утробе проснется. Чтобы
вы зря не тратили время, скажу вам, что красная лиана растет только в храме
Калима, и ее плоды невозможно купить. О них не знает никто, кроме нас.
Старший жрец помог должнику Храма улечься в кровать, вытер ему пот со
лба и укрыл одеялом.
-Доброй ночи, Ратто Лендини. Спите спокойно.

514

Глава десятая, в которой речь пойдет о родственных узах
-Они живы, госпожа Кадисса.
Врач в который раз приложил маленькое зеркальце ко рту Рейнара, и оно
затуманилось.
-Видите? Он дышит. Едва заметно, но его сон так глубок, что замедлилось
даже сердце. Когда я обследовал их, то во рту у девушки нашел это, - и врач
указал на металлическое блюдце на прикроватном столике, на котором темный
комочек, похожий на клочок мокрого сена. – Это очень редкие травы, раньше
их использовали пустынные охотники, ходившие в Арр-Мурра, чтобы пережидать дневное солнце во сне.
Кадисса Мираваль смотрела на врача, прищурившись и покачивая головой
в такт своим мыслям.
-Всем троим кроме порошка лотоса положили в рот хорошую порцию этих
трав. – Врач на секунду задумался. – Я думаю, что непривычного человека они
усыпят самое малое на неделю. Серьезных ран на них нет, думаю, их застали
врасплох. На девушке была кровь, но чужая. Я с трудом вынул ножи из ее рук и
уверен в том, что она пролила ее немало.
-Рейнар знал, кого выбрать в спутницы. – Кадисса подошла к лежащей в
кровати Дакини, присела, взяла безвольную руку девушки и поцеловала ее. –
Спасибо за кровь врагов, милая. Так вы говорите, неделя?
-Да, госпожа Кадисса. Может, днем-двумя больше.
-Тогда я оставляю вас с ними. Присматривайте, ухаживайте. Через неделю
я вас навещу.
И Кадисса Мираваль ровным шагом вышла из комнаты, прикрыв за собой
дверь.
Прошло два дня с того злосчастного визита молодого ратмана на Торги
Третьего Лета. Ушедших начали искать уже ночью, что было нелегко, поскольку город праздновал первую за много лет удачную ярмарку. Спящих в подворотне Рейнара, Дакини и охранника нашли к утру, Амадея все еще искали. Никто в доме не верил в его смерть. На третий день по городу поползли слухи, и
на семейном совете было принято заявить об исчезновении Амадея в магистрате и решить вопрос о переходе власти.
На заседание городского совета семья явилась в полном составе, причем во
главе ее шла Филлис, а по правую ее руку шел глава гильдии юристов. Как
только были закрыты тяжелые двери зала собраний, секретарь объявил о том,
что от имени дома Мираваль будет говорить супруга ратмана.
515

Филлис встала, оглядела сидящих; кто-то отводил глаза, кто-то смотрел
прямо и сочувственно. Она была одета в нежно-лимонное шелковое платье с
богатой цветочной вышивкой на рукавах, без малейшего намека на траур или
печаль, на шее у нее красовалось ожерелье работы Адемара Рилло – в центре
изящно переплетенных гибких золотых полос крепилась подвеска в виде схваченных ранним морозом цветов, будто припорошенных инеем. Черные кудри
Филлис были собраны на затылке, откуда каскадом ниспадали на спину и плечи, разливая тонкий, ускользающий запах цветов рассветника.
-Ратман Эригона и мой супруг Амадей Мираваль пропал в последний день
Торгов Третьего Лета.
Филлис не стала тратить время ни на любезности, ни на просьбы, пренебрегла даже церемонией приветствия.
-В день исчезновения он отправился вместе с двумя доверенными лицами
и охранником на ярмарку. Эти упомянутые трое были найдены живыми. Их
опоили сильным снотворным, они придут в себя не раньше, чем через две недели. Поиски ратмана продолжаются и будут вестись до тех пор, пока он не будет
найден.
Кадисс сидела слева от Филлис; и если поначалу она немного, но опасалась, что молодая женщина не выдержит взятых на себя обязанностей, то теперь откровенно любовалась ею. Филлис Мираваль говорила свободно, не торопясь и не затягивая, в ее голосе звучали спокойно-властные ноты, и вновь за
ее спиной стояли поколения королей и королев и одобрительно кивали ей.
-Итак, вы услышали о том, что произошло в доме Мираваль, милостивые
государи. Перейдем к делу. Первое, о чем я говорю вам – это то, что ратман
Эригона и мой супруг жив. По закону, - Филлис сделала легкий жест правой
рукой в сторону юриста, - человек, пропавший в стенах города, не может быть
признан мертвым, если не найдено его тело или то, что от него осталось в достаточном количестве, чтобы признать личность.
Члены совета переглянулись и поежились: эта красавица так спокойно говорила в то время, как должна была бы заливаться слезами, что им всем стало
несколько не по себе.
-Согласно закону, человек может быть официально признан мертвым по
истечении одного года и одного дня с момента исчезновения, если все поиски,
предпринятые в это время, не принесут иных сведений. Поэтому всем, сделавшим заказы в цветочных лавках на траурные гирлянды, предлагаю их отозвать.
Если мы увидим такое украшение на фасаде чьего-либо дома, то вправе будем
считать, что его хозяин обладает верными сведениями о смерти ратмана, а потому будет подвергнут допросу любой степени пристрастности. Ежели таковых
516

сведений у него не окажется, то мы будем вынуждены осудить его по закону за
клевету и разжигание непорядков в городе.
Глава гильдии юристов, сидящий по правую руку от Филлис, смотрел на
нее влюбленными глазами. О боги, думал он, если бы эта девушка родилась
мальчиком в моей семье, она же прирожденный крючкотвор! Ни один мой самый талантливый ученик даже рядом с ней не стоял. Одно удовольствие было
наблюдать, как она размазывает все планы городского совета по стенке.
Он был так увлечен, что забыл о том, что и сам был членом этого совета.
-Второе. Я прошу нашего доверенного юриста огласить завещание моего
супруга, Амадея Мираваля.
Юрист поднялся, с достоинством разгладил свою ухоженную бороду, развернул лист пергамента и принялся читать. За всеми положенными традицией
формулами следовало самое важное.
-Все свое движимое и недвижимое имущество, все, чем обладаю я на сей
день, будь то вещь, договор или законное право – все переходит в полном объеме к моей супруге, Филомене Мираваль, урожденной принцессе Арзахеля.
Также, в предусмотренном законом случае, если будет признано мое исчезновение или похищение, то на срок, положенный для доказательства моей смерти,
а именно один год и один день, - все мои права, полномочия и обязанности переходят к ней же.
Юрист остановился, оглядел магистрат отчасти безумным и торжествующим взглядом – что, выкусили? Не ждали, как вывернут дышло закона глава
гильдии и женщина, выросшая при старейшем из королевских дворов Обитаемого Мира? А вот вам. Утритесь.
Он, все так же не спеша, закончил читать завещание, свернул его и сел на
место. Филлис вновь встала.
-Вы слышали волю ратмана, милостивые государи. Я принимаю принадлежащий ему договор и законное право: поначалу на год и один день как лицо,
законно замещающее Амадея Мираваля, а затем как его наследник. Я продолжу
все его начатые дела, все, что он задумал, будет воплощено.
Среди заседающих зародился ропот, похожий на шум веток в непогоду.
-Я знаю обо всем, что вы сумеете мне возразить. Вы, мессер Аварна, скажете, что женщине не место в городском совете. Позвольте вам напомнить, что
Тринакрией правит королева Фьяметта, причем настолько успешно, что каждый третий корабль в морях Обитаемого Мира принадлежит ее острову. Моему
отцу наследует моя младшая сестра Малена, и она будет не первой правящей
королевой на троне Арзахеля. История Суртона также знает не одну императрицу. Перед вами пример Аквилы Гиола, весьма успешно ведущей дела круп517

нейшего торгового дома, у которой вы так и смогли добиться уступок в уплате
пошлин и акцизов.
Дарио Аварна пожал плечами – похоже, доводы Филлис его не убедили.
-Вы, мессер Моран, скажете, что женщина не способна управлять, поскольку не обладает нужными познаниями и знает толк только в нарядах. Я
воспитывалась при дворе и меня с детства готовили только к одному – к власти.
Я готовилась управлять королевством. Не сомневайтесь, с городом справлюсь.
Ювелир, видимо, вспомнив свою жену, которая вела все финансовые дела
дома Моран и без которой его самого обманывала даже домашняя прислуга,
смолчал, оставаясь, впрочем, при своем мнении. Мужчина так просто убеждений не меняет.
Слова попросил комендант порта.
-Госпожа Мираваль, - он поклонился Филлис, - позвольте мне высказать
свое мнение. Эригон выбрал Амадея Мираваля ратманом не единогласно, но
подавляющим большинством. Мы все свидетели того, как изменился город уже
в начале его правления. Даже скептики не могут отрицать того, что все эти изменения были на пользу, и шли ко благу Эригона. И если вы поклянетесь продолжать дела супруга – я первый отдам вам свой голос. Но ваше положение, - и
комендант замялся.
-Ваша матушка родила вас в девятибалльный шторм на корабле, получившем пробоину, и на следующий день приняла командование, поскольку капитана, вашего отца, смыло за борт. Она была единственной, кто разбирал морские карты и умел обращаться с астролябией. – Филлис улыбнулась. – Я ведь
не больна, мессер. Совсем наоборот.
-Отец вечно набирал в команду всякое отребье, - буркнул себе под нос комендант. – Ваша правда, госпожа.
-Милостивые государи, - к собравшимся обратился городской судья, тот
самый, что получил приглашение в ледяном ларце, - я могу сказать, что по букве закона госпожа Мираваль не требует ничего лишнего. Однако подобных
прецедентов в истории Эригона не было, и наша осторожность должна быть ей
понятна. Госпожа Филомена, - обратился он к молодой женщине, - а если город
предложит вам регентство сроком на один год и один день? Время, достаточное, чтобы получить скорбные или добрые известия о вашем супруге и нашем
ратмане. Когда оно закончится, в город или вернется ратман, или совет выберет
нового.
-С условием, что я смогу принять участие в этих выборах. – Филлис даже
бровью не повела. – Да, господин судья, я дам свое согласие.
Она сказала это таким тоном, что все присутствующие, включая Кадиссу
Мираваль, почувствовали себя удостоенными королевской милости.
518

-Боюсь, милостивые государи, что предложение господина судьи поддержат не все. – Дарио Аварна встал и, кося глазами куда-то вверх, начал свою
речь, которая была обо всем и ни о чем, и закончилась, ко всеобщему облегчению, словами: - Я думаю, что выскажу мысли многих, предложив дать совету
время на обдумывание сложившихся обстоятельств. Неделю.
-И один день, - с усмешкой добавила Кадисса. – К чему спешка, господин
Аварна? Думайте не спеша.
Совет закончился, и, выходя из залы, ни один из членов магистрата не посмел высказать дому Мираваль своих соболезнований, хотя большинство сочинили их и даже отрепетировали. Некоторые с нескрываемым удовольствием.
Все раскланивались, хвалили погоду, сделки, обеспеченные недавней ярмаркой,
и цветочное ожерелье Филлис Мираваль.
Оказавшись дома, члены семьи разошлись по комнатам, чтобы вечером
собраться на общий ужин. Филлис уже успела раздеться, накинуть просторную
джеллабу, которую носила в своих покоях, и отослать служанку, когда в ее
комнату вошла Кадисса.
-Не помешаю?
И она села в кресло напротив Филлис, разгладила подол своего простого
домашнего платья, щелчком расправила кружевные манжеты.
-Моя девочка, ты… - тут ее голос прервался, и Кадисса – упрямая, непробиваемая и безжалостная, – упала на пол, обхватила колени Филлис и, спрятав
лицо в складках ее одеяния, заплакала. Это были ее первые слезы с того дня,
когда она, закрывшись в своей комнате после похорон младшего сына, оплакивала свое скорбное материнство.
Молодая женщина гладила ее седые волосы, безупречно заплетенные и
уложенные в шелковую сетку, и сама не утирала слез, катившихся по ее побледневшему лицу. Кадисса подняла голову.
-Нет, так не годится. Это я должна тебя утешать и оберегать, моя дорогая.
Прости старуху.
Она встала, вынула из рукава платок и звучно высморкалась.
-Все, больше никаких слез.
-А если снова принесут какой-нибудь из оставшихся праздничных счетов?
– Улыбнулась Филлис, откидываясь на спинку кресла и вытягивая ноги.
-Все уже оплачены, - махнула рукой Кадисса. – У нас есть дела поважнее.
Мы должны за неделю повернуть головы, не свернув шей, на которых они сидят.
-Вы верите в то, что Амадей жив? – Неожиданно спросила Филлис.
-Верю. – Помолчав, ответила Кадисса. – Всем сердцем. А ты?
519

-А я это чувствую. – Филлис встала, подошла к окну, выглянула в сад. Повернув голову, она добавила: - Я не стану вас обманывать, если почувствую
дурное. Но сейчас… сейчас он жив.
-На том и порешим. – Кадисса направилась к дверям. – Пойду, проведаю
наших спящих гостей. Думаю, стоит взять с них двойную плату за постой. Как
только под ними кровати не треснут, как можно столько спать!
Прошла неделя, и вновь городской совет в полном составе собрался в зале
заседаний. Миравали и их союзники сделали за это время, что смогли, и хотя
могли они многое, полной уверенности в достаточной поддержке членов магистрата у них не было. Не хватало Рейнара с его хитростью и знанием темных
секретов знатных семей, Лотар Мираваль порой срывался и запирался в библиотеке, где принимался резать ножом драгоценный стол из нильгайского кедра и перечитывать старые протоколы допросов с пристрастием, и дважды за истекшую неделю охранники-орки выносили с черного хода мешки с телами
наемных убийц. Но на заседание совета семья явилась как на праздник, все как
один уверенные и спокойные; они раскланивались, шутили и отвечали любезностями на каждое уверение в дружбе и почтении.
Секретарь повторил условия, на которых Филлис претендовала на место
ратмана, и предложил собравшимся проголосовать – за или против. Напротив
него стоял потемневший от времени деревянный ящик, в которые члены совета
складывали листки бумаги со своей волей и личной подписью. Члены магистрата не торопились. Некоторые расхаживали по залу, другие подолгу смотрели в окна, третьи сидели и думали так напряженно, что чуть ли не впадали в
транс. Однако время шло, и через два часа почти все сделали свой выбор. Секретарь постучал своим деревянным молоточком по столу и призвал оставшихся
поторопиться.
И в этот момент, будто в ответ на стук молоточка, огромные двери бесшумно открылись сами по себе, и в залу вкатился алый ковер, развернувшийся
бархатным языком во весь центральный проход. В нахлынувшей тишине по ковру на середину залы прошествовала девочка – необыкновенно красивая, одетая в роскошное платье из расшитого черным золотом изумрудного бархата, с
легкой короной на бронзовых кудрях. Рядом с девочкой, отставая на шаг, шел
циморил – традиционная королевская живая игрушка с мерзким характером,
вот только этот в холке доставал своей хозяйке до плеча, и чешуя его переливалась в тон ее платью всеми оттенками зеленого и золотого. Следом за циморилом шагала многочисленная свита придворных дам и кавалеров с одинаково
надменными и породистыми лицами, на которых было написано беспредельное
обожание.
520

-Здравствуй, Филлис.
-Здравствуй, Малена.
Они поклонились друг другу церемонно, веками выверенными движениями. Филлис старалась держать себя в руках, но не могла не признать того, что
под вышитым атласом платья коленки ее дрожали так, что стукались друг об
друга.
-Мы – Малена, королева Арзахеля и сопредельных земель. Наш отец,
Вальехо Неспящий, покинул королевский престол месяц назад, всецело отдавшись созерцанию и покаянию. Перед уходом в горную обитель он передал
бразды правления нам.
Девочка обвела зал тяжелым взглядом золотых, нечеловечески больших
глаз. Все сидящие как один поднялись, обнажили головы и склонились в почтительном молчании.
-Довольно, мы принимаем ваше восхищение.
Все сели, по-прежнему в молчании, будто каждый из заседавших проглотил язык или спрятал его в какое-нибудь секретное место. Они даже боялись
посмотреть на нежданную гостью. Филлис с трудом сдержала смех: это была ее
младшая сестра, которую она прятала в своих покоях после очередной шалости
и которой частенько отдавала половину своего десерта. Малена повела бровью,
и к ней сломя голову бросились два кавалера, несущие на вытянутых руках небольшой изящный трон, украшенный перламутром, морскими раковинами и
жемчугом. Не оглядываясь, девочка села и поставила ноги на улегшегося перед
ней циморила; на фоне зелено-золотой чешуи выделялись ее фиолетовые бархатные туфельки, украшенные желтыми топазами.
-Мы посетили ваш город с одной целью – поддержать единственно правильный выбор, который вы можете сделать. Наша сестра Филомена окажет
вам королевскую честь, если примет власть над Эригоном. Если же вы окажетесь не столь разумны, как мы ожидаем – что ж, тогда у ваших берегов будут
стоять не пять кораблей как сегодня, а пять десятков.
Малена сидела посреди залы и говорила совершенно спокойным и даже
скучающим тоном; похожая на драгоценную куклу, очаровательная девочка
вызывала во всех этих взрослых мужчинах чувство, больше всего похожее на
страх. Страх, который приходит, когда в заведомо пустом доме слышатся чьито крадущиеся шаги, отражение смотрит из зеркала чужими злыми глазами и
единственная свеча гаснет от тяжелого вздоха, летящего из темноты. От Малены вполне ощутимыми волнами исходила сила, от которой Обитаемый Мир
уже отвык. Глава гильдии аптекарей, сидевший в первом ряду, кашлянул, прочищая сдавленное горло, и Малена просто посмотрела на него – под взглядом
ее золотых глаз мужчина, о котором шла заслуженно дурная слава отравителя,
521

побледнел, закатил глаза и мешком свалился на пол в глубоком обмороке. Поднимать его никто не разбежался, так что он отдыхал до самого конца заседания.
Тишина, повисшая в зале, начинала тяготить. Малена поджала нежные розовые губки и, подняв руку, щелкнула пальчиками. Перед нею прямо в воздухе
появились песочные часы.
-Мы не можем тратить столько нашего времени на мелочи. Когда песок закончится – мы желаем выслушать ваше решение.
По ее слову песок в часах потек тонкой серебристой струйкой вниз, отсчитывая даже не минуты, а секунды. Члены магистрата, не отрываясь, смотрели
на растущую песочную горку, но ни один из них не мог выдавить ни слова.
Циморил зевнул и вытянул лапы, выпуская когти.
В эту минуту секретарь, то ли соразмерив размер этих когтей, то ли прочитав что-то в выпученных от ужаса глазах одного из придворных юной королевы, нарушил всеобщее оцепенение. Он подскочил как ужаленный, схватил стоявший перед ним ящик с волеизъявлениями почти всего городского совета,
метнулся к окну и изо всех сил швырнул ящик. Зазвенело разбитое стекло, заплясали по полу осколки, а воля городского совета полетела вниз, на каменную
мостовую. Из разбившегося в щепки ящика стайкой белых птиц выпорхнули
бумаги, и ветер понес их куда придется, главное – подальше от ратуши. Секретарь вернулся на свое место, сел, придвинул к себе чистый лист бумаги, взял
перо и с готовностью посмотрел на медленно выдыхающий магистрат.
-Присмотрись к нему, - Малена кивнула в сторону секретаря, - похоже, у
него в голове не так пусто, как у остальных.
-Непременно, - согласно кивнула Филлис. – Милостивые государи, мы не
должны заставлять ее величество ожидать. Я повторяю свое намерение занять
пост ратмана Эригона на срок один год и один день как доверенное лицо нашего ратмана и моего супруга, Амадея Мираваля. Прошу тех, кто поддерживает
меня, встать, чтобы не тратить времени на записки.
Половина городского совета поднялась сразу, не раздумывая ни секунды;
вторая половина думала тоже недолго, и не успела Кадисса Мираваль отсчитать
про себя до десяти, как все тридцать пять хранителей Эригона стояли, подтверждая свое согласие.
-Поздравляю, господа. – Малена трижды хлопнула ладонями в знак одобрения. – Наша сестра будет вам добрым другом и покровителем.
Секретарь уже вовсю строчил новый протокол заседания, который занял
всего одну страницу и был подписан всеми членами совета без исключения.
Малена посмотрела на сестру и улыбнулась только ей предназначенной
улыбкой.
522

-Я остановилась на своем флагмане. Но сегодня вечером буду рада быть
твоей гостьей. Завтра утром с попутным ветром мы отправимся в Арзахель.
Малена подняла указательный палец, и два кавалера подняли трон и понесли её из залы, вереница придворных потянулась следом, циморил шел последним. Дойдя до лежащего на полу обморочного аптекаря, королевский любимчик встал над ним, наклонил голову и жарко выдохнул человеку в лицо.
Аптекарь с тихим стоном открыл глаза, и как только он это сделал, циморил
оскалился и разинул пасть, будто собираясь откусить у него половину лица.
Увидев прямо перед собой разверстую пасть, полную длинных острых зубов,
аптекарь икнул, закатил глаза еще сильнее прежнего и вновь лишился чувств.
Циморил закрыл пасть, перешагнул тело, пренебрежительно наступая на дорогую мантию, и направился за последними в веренице придворными. У самой
двери он обернулся через плечо и смерил собрание взглядом, в котором не было ни капли уважения. «И есть-то противно», - отчетливо читалось в его глазах.
Ближе к вечеру Малена действительно прибыла в особняк Миравалей, на
этот раз окруженная многочисленной охраной, которая окружила дом и выстроилась вдоль садовой стены.
-Что у вас на ужин? – Малена уже успела обойти все интересовавшие ее
места в доме и вышла в сад. Ее циморил все так же следовал за нею, и даже Кадисса Мираваль побаивалась наступить ему на хвост и почтительно держалась
в стороне.
-Крокенбуш со сливочными и клубничными пирожными. Горящий карамельный пудинг. Тридцать сортов песочного печенья. Семицветный торт с белым миндальным кремом. Королевское суфле. Фруктовые крокеты в винном
соусе. Шаммахитские медовые пирожки. Конноли с пятью кремами. Цукаты и
свежие фрукты из Нильгау. – Филлис смотрела на сестру с нежностью и с трудом удерживалась от желания растрепать ее кудри и расцеловать нежные щечки.
-А позолоченные орехи?
-Сколько вашему величеству будет угодно.
-Это радует. Когда начнем?
-Когда вашему величеству будет угодно.
Малена одобрительно посмотрела на сестру и направилась в дом. За столом она отдала должное кондитерам Эригона, которых Кадисса Мираваль запугала до полусмерти, ела, поставив локти на стол, болтая ногами и набивая рот
как запасливый хомяк. Малена объедалась сладостями, щебетала и смеялась как
обычная девчонка одиннадцати лет, и за ужином ничто не выдавало в ней пре523

емницы королевы-колдуньи. Циморил же, соблаговолив отведать янтарного
филе драгоценной рыбы-луны, улегся под столом и задремал.
Когда в вазах и блюдах не осталось ни одного не надкушенного кусочка,
юная королева удовлетворенно вздохнула и обратилась к сестре.
-Мы желаем отдохнуть в покоях нашей сестры Филлис.
Намек был понят, заскрипели отодвигаемые стулья, и Филлис с самым почтительным выражением лица повела сестру в свои покои, почтительным жестом пригласив и ее циморила. Оказавшись там, она закрыла двери, а Малена
вынула из волос булавку, украшенную вырезанной из аметиста птичкой, дунула
на нее, и птичка ожила, взлетела под потолок и принялась кружить по комнате.
-Она даст знать, если нас захотят подслушать. – Малена со вздохом облегчения плюхнулась на постель Филлис. – Присоединяйся. Можем поболтать как
сестры, без величеств.
Филлис не стала отказываться, забралась на кровать и села, подложив под
спину подушки.
-Спасибо тебе, сестричка. – Филлис подумала еще секунду и, подвинувшись к сестре, обняла ее и поцеловала в теплую макушку. – Спасительница
моя.
-Да, так и есть. – Малена обняла старшую сестру в ответ. – Второй раз спасаю тебя буквально в последний момент.
Она отстранилась и осторожно положила ладонь сестре на округлившийся
живот.
-Вот оно как. Мальчик. Человеческая кровь в нем сильнее хогменской, так
что можешь не опасаться родить ребенка, похожего на свою бабушку, змеиную
принцессу. Здоровый и сильный, а больше тебе знать и не надо. – Малена сняла
ладонь и подмигнула сестре.
Филлис не удержалась, поймала руку Малены и сжала в своей.
-Милая, но как ты узнала о моей беде? И как успела?
-Филлис, ты все такая же дурочка. Разве я могу оставить тебя без присмотра? Если хочешь знать, не ты одна печалилась по Каэтане. А успеть нетрудно,
если ветер попутный.
-Понятно. – Филлис покачала головой. – Как ты думаешь, я справлюсь?
-С одним-то городом? Пф, - Малена фыркнула и потянулась, разбрасывая
подушки, - даже не задумывайся.
-В том-то и дело, - Филлис отпустила руку сестры и добавила подушек в
свое гнездо, - что я не намерена ограничиваться одним городом. Век городоводиночек уходит, и если Эригон не возьмет за себя Манору, то ее сожрет Шаммах.
524

-Думаешь начать с Маноры? – Поинтересовалась королева, скидывая с себя туфельки.
-Она ближе остальных городов нам по духу, первое поглощение должно
быть по возможности безболезненным. Для начала маленькое, но королевство.
Не пропадать же моему происхождению.
-Да, это редкий товар. – Малена пристально посмотрела на сестру. - Филлис, спрашивай. Я же слышу, как ты изводишься. Спроси, не бойся.
-Ты можешь найти Амадея? – Филлис закрыла глаза, так страшно ей было
услышать ответ.
-Не могу, - с сожалением ответила Малена. – Про тебя я все знаю, потому
что мы сестры. И твоего ребенка я чувствую. А его нет. Ну, не реви. Вот еще,
из-за хогменского полукровки слезы лить.
Но Филлис уткнулась в подушку и разрыдалась почти так же горько, как в
тот день, когда впервые увидела своего возлюбленного. Младшая сестра благоразумно дала ей время выплакать горе, а заодно вздремнула.
-Не плачь, Филлис, - сказала она, приоткрывая глаз. – Ты даже лучше меня
знаешь самое главное – Амадей жив. Искать пока бесполезно; если его похитили нильгайцы, то сейчас он в таком виде, в каком его никто не узнает, ведь они
мастера по части перевоплощений. Попробуйте разузнать, зачем детям Леса
понадобился альбинос-полукровка?
-Я думала попросить о помощи его мать.
-Не советую. – Малена открыла оба глаза. – Дети старых богов в Нильгау
не суются с начала времен.
-Это почему же? Это же не арсенал и не кузня.
-А вот и ошибаешься. Под землями Леса лежит прекрасная железная руда,
цверги откусили бы себе мизинцы за право ее добычи. Как следствие, вода в
царстве Калима так насыщена железом, что его подданные полнокровны и витальны, а любой попавший туда хогмен попросту задохнется или сойдет с ума
от боли.
-Но она его мать. – Филлис не хотела так быстро сдаваться.
-И что с того? Он для нее сейчас все равно что в другом мире. И она не
Дракон, чтобы туда долететь. И вообще, пусть сам справляется, что он, младенец, что ли, чтобы матушка за ним бегала и спасала от страшных травоядных
нильгайцев?
-Ну и вредина же ты. – Филлис улыбнулась и легла рядом с сестрой. - Давай поспим немножко, я съела столько конноли, что теперь слипаются еще и
глаза.
-Давай. – Сестра придвинулась к ней поближе. – Хвостик, охраняй.
525

Циморил со вздохом встал с упавших на пол подушек, прыгнул на кровать
и лег в ногах у хозяйки. Через несколько минут в комнате раздавалось только
сонное дыхание двух сестер, а немногим позже к нему присоединилось похрапывание циморила. Но было бы ошибкой полагать, что зверь уснул; циморилы
были коварны и прекрасно умели притворяться спящими. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, как поблескивают между почти сомкнутыми веками его холодные и недобрые глаза.
На следующий день королеву Арзахеля вышел провожать весь городской
совет в полном составе, да и сами горожане не могли упустить случая поглазеть
на королеву одиннадцати лет отроду. Мостовые по пути следования Малены
были усыпаны цветами и душистыми травами; женщины умилялись на чудодевочку, девушки умирали от зависти при виде ее наряда, мужчины качали головами и чесали затылки, недоумевая, как такая пигалица могла подмять под
себя магистрат одним только своим появлением.
Остановившись перед трапом, ведущим на королевский флагман, Малена в
первый раз обернулась и обвела взглядом выстроившихся полукругом самых
важных жителей Эригона, лица которых выражали крайнюю степень почтения.
-Мы довольны нашим визитом. – Девочка едва заметно приподняла уголки
губ, отчего ее свита восторженно ахнула. – Но если вы разочаруете нас…
Она вытянула руку, указывая в сторону ратуши, возвышавшейся над городом. Все как по команде повернули головы, пытаясь понять, на что смотреть. И
тут золотой ветряк, венчавший островерхую крышу ратуши и пребывавший в
неподвижности уже три века, начал вращаться. Когда-то это предвещало начало самого страшного бедствия, которое четырежды постигало Эригон – золотой
ветряк начинал двигаться только от дыхания тихого ветра. И даже те, кто забыл о тех страшных временах, похолодели от неподдельного страха; сам город
вспомнил и содрогнулся.
-Мы желаем вам мира и процветания.
Малена опустила руку, повернулась и шагнула на трап. За ней последовал
циморил, свита, охрана, и через час корабли Арзахеля покинули гавань Эригона. Провожавшие разошлись, порт заполнила обычная суета. А золотой вентряк
продолжал крутиться до самой ночи, и лишь к утру замер, поблескивая лопастями в рассветных лучах.

526

В тебе растет его зерно,
И ты сама – зерно.
То, что посеяно в свой срок, Взойти должно.
И пусть сейчас не ровен час,
Всему грозит беда,
На тысячи холодных «нет»
Ты отвечаешь «да».
Источен кокон, стаял снег,
Разбита скорлупа,
Едва замысливший побег
Уже свободен стал.
Летает сокол в небесах,
Червяк ползет в пыли.
А тот, кто хочет землю взять,
Сжигает корабли.

527

Глава одиннадцатая, в которой появляются новые друзья
Покинув Эригон без спешки, с полным достоинством удачных торгов,
нильгайцы направились по суше в Манору, где их ожидал зафрахтованный корабль. На нем они добрались до Мисра, который давно избавился от славы центра работорговли и превратился в добропорядочный торговый город, морские
ворота Шаммаха. Это не означало, что здесь нельзя было более купить живой
товар, просто дела велись деликатнее, а взятки, получаемые комендантом порта, стали притчей во языцех. В Мисре нильгайцев ожидали трехдневный отдых
от крайне нелюбимого ими моря, подготовленный караван для долгого пешего
путешествия и новости из Эригона.
-Вы можете гордиться своей супругой, - негромко сообщил старший жрец
немому и почти парализованному юноше, который никогда не покидал каюты
без сопровождения; впрочем, он мог передвигаться только при поддержке двух
рослых мужчин, почти несущих его на руках. – Она взяла Эригон крепкой рукой, не всякий муж сможет так же.
Юноша смотрел на жреца мутными красными глазами, не пытаясь ни двигаться, ни говорить. Видят боги, он истратил немало сил в подобных попытках,
но все они были безуспешны. Нильгайские травы держали его мертвой хваткой.
-Городской совет единогласно избрал ее на место ратмана, так что все ваши начинания будут продолжены. Вас ищут, но безуспешно, сами понимаете. –
Жрец ободряюще улыбнулся. – Завтра мы отправляемся домой. Я обещал вам
рассказать о цели нашего пути, но поначалу вы не были способны услышать
меня, а на море я мало что могу, кроме как лежать и дышать.
В просторной, теплой комнате дома, купленного нильгайцами для путешествующих по делам Храма, было спокойно как в колыбели; единственное окно
выходило во внутренний дворик. Амадей сидел в низком кресле, он только что
пообедал с помощью молодого жреца, накормившего его с ложки какой-то
сладкой кашей.
-Сама судьба привела вас в наши руки, Амадей. Или Белоцвет? Между собой мы называем вас белым королем, но, боюсь, вам это имя не понравится.
Так что пусть будет Амадей. Вы знаете, какому богу служат дети Леса?
Амадей согласно опустил веки; пусть немного, но он знал о Калима, которому поклонялись в Нильгау.
-А ведь было время, когда о нас не знали ничего за пределами Леса, и
только эльфы помнили имя нашего бога. Мы хотим вернуть его, Амадей. Мы
хотим, чтобы Калима вернулся к своим детям.
Жрец молитвенно служил руки, произнес несколько слов на языке, которого Амадей никогда прежде не слышал, и вновь перешел на всеобщий.
528

-Прежде чем покинуть нас, он оставил залог своего возвращения, как любое из его больших или малых созданий. Зерно, обещающее росток, таящее в
себе новое цветение. Первый Храм вырос вокруг алтаря с этим зерном, и хранил его десятилетиями. Но время шло, а зерно оставалось безучастным, бог не
спешил вернуться к своим детям. И дети, истосковавшиеся по нему, утратили
терпение и стали просить лишь об одном – о возвращении Калима на земли
Нильгау. Мы знали о том, что ему нестерпима сама мысль о кровавых жертвах,
поэтому приносили в дар то, что может помочь богу вернуться. Мы жертвовали
ему силы, подобных которым мало в Обитаемом Мире. Силы, которые люди
называют магией, а дети старых богов – телом волшебства. Жрецы Храма искали их повсюду, только ради них мы затеяли торговлю с внешним миром, ради
них добывали золото и наполняли им стержни птичьих перьев. И вот случилось
так, что мы узнали о существовании одного артефакта, силы которого могли
пробудить уже напитанное магией зерно бога.
Жрец прервался, выпил воды из деревянного кубка и продолжил.
-Артефакт принадлежал эльфам, и они не захотели уступить его нам. Пришлось забрать его, прибегнув к искусству перевоплощения.
«Попросту украсть, - подумал Амадей, - все жрецы одинаковы, кому бы ни
служили: главное – назвать благозвучно, а что под названием, на то можно закрыть глаза».
-Но эльфы не уступили своего. Двое, отец и сын, отправились в Нильгау,
получили помощь у наших врагов, детей Змеи, и неузнанными добрались до
Храма. Они прервали церемонию переноса силы, призвали стихию, которой
служил их клан, и разрушили Храм.
Даже у обездвиженного пленника лицо выразило изумление. Он нечасто
видел эльфов, а общался с ними лично и того меньше; в последние сто лет эта
раса отстранилась от людей, замкнувшись в своих лесах. Он был наслышан о
нечеловеческих способностях эльфов, но чтобы всего двое разрушили Храм?
-О да, меня это поражает не меньше. – Жрец кивнул и вновь припал к кубку. – Что может быть слаще воды? Все так и было, не сомневайтесь. Эльфы
призвали силы воздуха и не побоялись произнести имя симхана, пожирателя
кораблей. Перед этим ветром бессильна сама земная твердь. От Храма осталась
куча хвороста, годная лишь на растопку.
Из открытого окна повеяло чем-то пряным и терпким – в дворике младшие
жрецы разжигали благовония, готовя вечернее богослужение.
-Эльфы исчезли вместе со своим артефактом, и вместе с ними исчезло зерно Калима. Лес вырастил для нас новый Храм, но его дети были безутешны.
Прошел не один десяток лет, и вот однажды мой предок нашел утраченное.
Зерно Калима вернулось в Храм, и вместе с ним вернулись и наши надежды.
529

«Надежды на что? – читалось в глазах Амадея. – Зачем все это? Чего вы
хотите от своего бога и от меня?»
-Мы хотим, чтобы Калима получил то, что принадлежит ему по праву.
Весь мир. – Жрец улыбнулся. – Все прочие создания слишком много шумят и
ссорятся, а Лес – он есть мир, процветание и покой. Когда он укроет весь мир
своими ветвями, а все остальные, и мы в первую очередь, лягут в землю под его
корнями, – тогда исполнится судьба Обитаемого Мира. Так говорят наши пророчества.
«Вы спятили, - злость прояснила глаза Амадея, - вы там с ума посходили в
своих лесах!»
-И мы не повторим прежних ошибок. Черпать магию надо осторожно, но
не скупо. Мы уже успели напитали зерно, теперь оно ждет от нас большего. Вы,
Амадей, будете той силой, что пробудит бога к жизни. Ваше тело волшебства
прейдет в него, послужит его славе и могуществу. Человеческая жизнь – лишь
малая цена за такое возвышение. Стать сладкой, пробуждающей водой для божественного зерна… удивительная судьба. Теперь, когда вы знаете о ней, вы и
сами не захотите иной.
В глазах Амадея читалось отнюдь не согласие, но, как и подобает всем
жрецам, слуга Калима видел в них лишь то, что хотел видеть сам.
-Как только мы доберемся до Нильгау, вам вернут ваш изначальный облик,
чтобы вы вступили под своды Леса тем, кем созданы. Мы не хотим отнимать у
вас часа триумфа, поверьте. Но пока мы в чужих землях, придется хранить вашу тайну. Слишком многие хотят заработать на ней, а она стоит гораздо дороже денег.
«Велеречивый осёл! Только дай мне добраться до вашего Храма, и если я
смогу перегрызть хоть один корень – я перегрызу его. – Амадей отвел глаза от
жреца, который так благостно щурил подведенные сурьмой глаза, что они превратились в две жирные черные полоски на бронзовом лице. – Каких-то два
эльфа уничтожили весь ваш проклятый цветник одним заклинанием, так
неужели я им уступлю?!»
На следующий день нильгайцы покинули Миср; их небольшой караван,
сопровождаемый всего лишь десятком наемных охранников, красноречиво говорил о том, что мелкой банде они не по зубам, а серьезные искатели приключений с такой мелочью не свяжутся. Потянулись долгие дни путешествия через
весь Шаммах: степной, иссушенный горячими ветрами. Чтобы пополнить припасы, нильгайцы останавливались в больших городах, где на них никто не обращал внимания. Амадей лишь краем глаза успевал увидеть пестроту шаммахитских базаров, терракотовые стены домов и зелень по берегам оросительных
530

каналов. По его прикидкам, от Эригона до Мисра нильгайцы добрались за три
недели, дорога через Шаммах заняла у них без малого месяц. Когда закончились шаммахитские земли и на границе стеной встал Лес, нильгайцы отпустили
охрану, а вместе с ней и лошадей и дальше следовали пешком, уже никого и
ничего не опасаясь. Амадея несли на носилках, позволяя по вечерам, все в том
же сопровождении, сделать пару десятков шагов по земле.
В последнем перед лесными землями селении по приказанию старшего
жреца для Амадея была приготовлена особая процедура. Его с головой погрузили в огромную бадью, в которой готовили сыр, наполненную цельным молоком, и продержали в ней довольно долго, лишь изредка позволяя глотнуть воздуха. Когда он выходил из бадьи, то заметил, что молоко в ней стало иссинячерным, а его собственная кожа вернула себе природную белизну. Волосы ему
промыли настоем мыльного корня и белых лотосов, и они вновь засеребрились
как молодая луна. Как ни странно, Амадей испытал облегчение, когда его облик
вернулся к нему, и он смог без отвращения смотреть на собственные руки.
Когда нильгайцы ступили под своды Леса, единогласный вздох восторга
вырвался у них, жрецы ловили ветки и целовали листья на них, многие плакали
от искренней радости. Дети Леса вернулись домой, и не с пустыми руками. Они
несли новую жизнь для своего бога.
Оказавшись в Лесу помимо своей воли, Амадей был потрясен его величием и красотой, обращенной к каждому вошедшему. Он смотрел на пронизанное
солнцем переплетение веток у себя над головой, слушал тишину, изредка прерываемую птичьим свистом или хлопком раскрывающегося цветка, ощущал запах цветов и земли. Ему казалось, что он попал в самый первый из вечных котлов, созданных богами, где кипела сама жизнь, переливаясь через край. Воздух
был таким плотным и насыщенным, что Амадею понадобилось несколько дней,
чтобы привыкнуть к нему. Он перестал замечать, что он ест, что пьет, сколько
прошло дней; Лес захватил его, зачаровал своим великолепием. Старший жрец
изредка улыбался, замечая блуждающий, восторженный взгляд Амадея; если
ему самому не удалось убедить жертву, это сделал Лес.
Младшие жрецы плели для Амадея гирлянды из цветов и украшали ими
его голову и руки, днем старались останавливаться в красивых местах, на солнечных прогалинах или всхолмьях, заросших шелковым кустарником. Для
Амадея находили сладкие ягоды и прохладную воду в черенках дерева путников, его оберегали от змей и насекомых, ему пели песни и рассказывали о чудесах царства Калима. Он слушал, стараясь понять мелодичный нильгайский выговор, но все вокруг – слова, запахи, вкусы, краски – сливались для него в одно
целое, в один сплошной цветочно-травяной ковер. Если бы он мог, то сказал
бы, что попал в мильфлер, сотканный Кьярой.
531

Однако это было не единственное из ощущений, которые дарил ему Лес.
Чем дальше заходили они в его чертоги, тем чаще и сильнее были волны боли,
прокатывающиеся по телу Амадея. Иногда ему казалось, что его погрузили в
слишком горячую воду, в другой раз кожу будто кололи сотни мелких иголок
или стегал ледяной ветер. Это было терпимо, но непонятно и оттого еще более
болезненно. Однажды старший жрец поймал гримасу на лице пленника, сочувственно вздохнул и приказал добавить в его питье болеутоляющие травы.
-Будет полегче, - сказал он, растирая онемевшие ладони и ступни Амадея
горько пахнущим маслом, - но все равно придется терпеть. Это кровь старых
богов дает о себе знать. Наша земля враждебна для тех, в ком она течет. Поэтому ваши подземные сородичи не появлялись в Нильгау с сотворения мира. Вы
будете первым.
На десятый день пути они вышли из Леса к Храму. Носилки Амадея опустили наземь, помогли ему подняться на ноги, чтобы он мог узреть великолепие
дома Калима, бога всех растений Обитаемого Мира. Здесь было чему удивиться, и в первые минуты Амадей забыл даже о том, зачем его сюда принесли.
Новый Храм вырос на месте изначального и был во многом подобен ему.
Стволы-колонны, ветви-перекрытия и стены, связывающие всё воедино лианы
и цветы повсюду. Не было только человекоподобных орхидей, их место заняли
причудливые цветочные композиции, созданные самим Храмом.
-Я живу здесь с самого рождения, - сказал старший жрец, подходя к Амадею, - но не устаю дивиться его великолепию. Вчера он был иным, и завтра будет новым. Цветы распускаются и увядают, лианы ткут ковры и занавесы, деревья дают побеги, и Храм живет. Он пьет воду и греется на солнце точно так же,
как обычный цветок.
Амадея позволили сделать несколько шагов, вновь уложили на носилки и
понесли к появившемуся в зеленой стене проему.
-Вы будете ждать своего часа в одной из комнат, и у вас не будет недостатка ни в чем, обещаю.
Через некоторое время носилки вновь поставили, и Амадею помогли перебраться на высокое ложе, устланное душистыми травами. Он уронил голову и
смежил веки; его утомили даже те считанные шаги. Его сил хватало только на
то, чтобы билось сердце и дышала грудь, он пытался проснуться, отчаянно цеплялся за каждую возникающую в одурманенном мозгу мысль, но они, одна за
другой, ускользали от него в туман, навеянный травами Нильгау. На место ярости пришла тоска, а за ней – безразличие. Даже боли, причиняемые его хогменской половине, перестали отвлекать его от равнодушно-умиротворенного со532

зерцания. Он просто закрывал глаза и подставлял лицо солнцу, как одно из
миллионов растений; и золотой свет сквозь сомкнутые веки казался зеленым.
Хасси была сегодня очень, очень зла. Проклятый Храм опять поменял расположение комнат, в которых были заперты ее соплеменники, и ей пришлось
искать их, петляя коридорами и переходами. В стенах Храма кишела мелкая
живность, вроде ящериц, змеек-нектарниц, насекомых, пестрых птичек и всевозможных длиннохвостых грызунов, поэтому бирюзовая змейка без труда перемещалась туда, куда ей было нужно. Мирани она к Храму пока не подпускала, поскольку опасалась, что мимикрией его надолго не обманешь.
Они вдвоем без труда добрались по границы храмовых земель и поселились в укрытии, которое Мирани соорудила в развилке дерева. Они жили там
уже больше недели; еду и воду Лес давал им в изобилии, и в первую же вылазку Хасси нашла обоих юношей и их змей. Они были одурманены травами и почти все время спали в своих круглых, похожих на птичьи гнезда комнатах. Мирани была счастлива узнать, что все они живы, но как освободить их, придумать пока никак не могла.
Наткнувшись на очередную небольшую молитвенную залу, где пятеро
жрецов воскуряли фимиам резному изображению Калима, Хасси попросту
разъярилась. Она текла по ветвям и соцветиям тонкой голубой лентой и вместо
привычного шипения издавала тонкий, едва слышный свист. Любой из посвященных Улар Као, услышав такой звук, немедленно упал бы на колени и принялся читать отходную молитву, поскольку он означал только одно – бирюзовая змея близко, и она в ярости.
Наконец Хасси почувствовала, что человек рядом, и с готовностью нырнула за плотное переплетение веток. Однако оказавшись в небольшой комнатке с
потолком, сплетенным из спиральных лиан, она почувствовала себя обманутой:
на возвышении действительно лежал человек, но это был не ее соплеменник, а
кто-то незнакомый. Белая кожа, белые, свисающие на пол волосы, мерное дыхание спящего. Хасси и без того была разозлена, поэтому не стоит винить ее за
то, что на очередное разочарование она ответила именно таким образом. Змея
подползла поближе к человеку и изо всех сил укусила его белую, бессильную
руку, не пожалев ни зубов, ни яда.
Человек вздрогнул, застонал во сне; Хасси удовлетворенно ухмыльнулась,
выстрелив раздвоенным языком – а нечего попадаться на пути бирюзовой змеи.
Однако вместо того, чтобы еще пару раз дернуться и умереть, человек приподнял голову, открыл глаза, остановил взгляд темно-красных, все еще мутных
глаз на змейке и медленно, с трудом выговорил:
-Ты… будешь… мне другом.
533

Хасси оторопела. Она смотрела в красные глаза и с каждой минутой видела там все больше своего, змеиного; было там и человечье, и чье-то еще, незнакомое змейке. А человек приподнялся на локте, вытянул руку и сказал:
-Прошу тебя, еще. Я должен проснуться.
Уговаривать Хасси не пришлось, она с готовностью укусила протянутую
руку. Человек усмехнулся, и змейке показалось, что его зубы заострились, а во
рту мелькнул такой же, как у нее самой язык.
-Благодарствую, сестричка. Ничего так не прочищает голову, как хорошая
порция смертельного яда. А теперь рассказывай. Кого ты искала, сколько вас и
ждать ли помощи.
И Хасси повиновалась. Она рассказала незнакомцу все, даже назвала имена своих соплеменников. Он внимательно слушал ее, не прерывая, и лишь однажды переспросил насчет мимикрии Мирани. Когда змейка умолкла, человек
опустил голову и поманил ее к себе; Хасси свернулась у него на груди и приготовилась слушать.
-Меня зовут Амадей, я наполовину человек, наполовину хогмен. Я приготовлен в жертву Калима так же, как твои друзья.
Он замолчал, и Хасси подняла голову – что, и это все? Белый юноша сощурил глаза, прикидывая что-то в уме.
-Нас четверо, три змеи и пятая девочка. Помощи не будет. Скажи своей хозяйке, что в день жертвоприношения нас всех соберут в одном месте, пусть
приходит туда. Или мы пробьемся, или погибнем. И разбуди своих воинов,
Хасси.
Змейкс согласно кивнула, подождала еще минуту и, поняв, что человек более говорить не будет, поползла вниз. На полпути она повернулась и спросила:
-Ты сказал, что я стану тебе другом. Ты был дружен со змеем?
-Да. – Амадей открыл глаза. – Его звали Шеш, и во всем мире не было
лучшего друга, разве что Живоглот, но и он сгинул. Шеша убили дети Леса.
Они мне за это ответят. – И красные глаза стали такими злыми, что даже Хасси
испугалась на секунду.
-Мне жаль его. – Змейка не умела выражать сочувствие, но знала, что такое потеря. – Я надеюсь, ты убьешь многих в этом Храме.
И она бесшумно заскользила прочь, искать своих в этом клубке листьев и
веток, чтобы принести им надежду.
Когда змейка вернулась в Лес, Мирани ожидала ее на самой границе обширной прогалины, на которой рос Храм.
-Где тебя носит? - Набросилась она на Хасси, как только та оплела ее
предплечье. – Тебя полдня не было! Я думала, тебя поймали!
534

-Тише ты! – Шикнула на девушку змейка. – Вдруг кто из паломников
услышит. Или жрец какой. Пойдем в укрытие, там все расскажу.
Стройное деревце, росшее в тени высокого эвкалипта, отделилось от земли
и зашагало вглубь Леса; в зарослях оно было совершенно незаметно. Через
полчаса Мирани взобралась по стволу пробочного дерева, устроилась в подобии гнезда, сплетенного из веток и коры в развилке дерева, и приготовилась
слушать змеиные новости.
-Ты уверена, что это не ловушка? – Девушка отпила воды из черенка дерева путников, вытерла рот ладонью.
-Пуганая птица и куста боится, - ответила Хасси. – Я его два раза укусила,
и он остался жив. Представляешь, какую силу они притащили своему богу?
-Один раз я точно смогу войти незамеченной, - размышляла вслух Мирани,
- и тогда нас будет четверо. Ты поговорила с нашими?
-Смогла. – Кивнула змейка. – Они не едят уже три дня, поэтому были голодны, зато в здравом уме. Шайт хоть сейчас готов в бой, Бату тоже, змеям
только покажи врагов.
-Не нужно им голодать. – Мирани покачала головой. – Я найду кровьягоды, они приводят в чувство даже полумертвых, ты отнесешь их, они легкие.
Пусть едят, слабыми они не много навоюют. Мне нужно все обдумать, Хасси.
Слишком много новостей от такой малышки.
И девушка поцеловала свою змейку в нос.
Прошло несколько дней. Хасси отнесла в Храм кровь-ягоды, и оба уларману смогли поесть; Амадей же почти не нуждался в еде, воды ему было достаточно, поэтому он мог оставаться бодрствующим, обманывая своих сторожей.
Он исхудал, щеки его ввалились, нос заострился, белоснежные, тяжелые волосы отросли до середины спины, а на кистях рук выступили зеленоватые струйки вен; Амадей стал очень похож на своего деда, короля-мертвеца. Он проводил все время в полусне, по крупице собирая все силы, которые были ему отпущены, и лишь однажды его собранная отстраненность была нарушена.
Молодой жрец, приносивший ему воду, каждый раз притаскивал с собой
еще и новую цветочную гирлянду, которую вешал в изголовье кровати пленника. Амадей не обращал на них внимания, это были просто еще одни цветы. Но
не на этот раз. Горький и одновременно нежный аромат, словно воспоминание
о давно минувших днях счастья, растревожил его память. Сначала Амадей гнал
его прочь, стараясь отстраниться и не замечать, но безуспешно. Тогда он открыл глаза и посмотрел наверх: над его головой покачивалась мастерски сплетенная гирлянда из пятицветных орхидей, именно они источали этот запах. И
он вспомнил. Так пахли духи Кадиссы Мираваль, матери его отца. Кадисса по535

явилась в его жизни тогда, когда он меньше всего ждал перемен и был счастлив
тем, что имел. А она отняла у него всё, взамен дав нечто неосязаемое и огромное – семью. Настоящую семью, со своей историей, смешными секретами и
страшными тайнами, с поколениями предков, внимательно смотрящих с портретов в галерее.
Когда Амадей вполне освоился в доме, Кадисса решила, что пора мальчику
выучить свою родословную, и несколько дней таскала его взад-вперед по длинному коридору, на стенах которого были развешаны портреты предков. Она не
оставила его в покое, пока он не начал безошибочно называть каждого из десятков Миравалей.
-Это Арчеш-Садовник, его легко запомнить. Не каждый Мираваль мог
позволить себе роскошь быть изображенным на парадном портрете не в мантии, а в фартуке садовника. Да и лицо у него выразительное, того гляди скажет
тебе, что ты дурак, и будет прав.
Кадисса одобрительно кивнула и указала на следующий портрет.
-Это Риго, его внук. Такого носа нет даже у чучела тапира, которое я
нашел на чердаке. Я думаю, он был самым достойным ратманом среди всех нас.
Кадисса подняла брови, но спорить не стала.
-А это его сын, опять Арчеш. Вылитый папаша, вот только нравом пошел
определенно не в него. Я не могу понять, его мать – вылитая настоятельница
Дочерей Добродетели, сплошное терпение и уныние, а он такой веселый парень, прямо сердце радуется, на него глядя!
Кадисса пожевала губами и посмотрела по сторонам.
-Ну, во-первых, никакая она не настоятельница, а очень достойная женщина, добрая и любящая. И очень умная. И раз уж ты назвал мне всех предков без
ошибки, будет тебе подарок.
И, прикрыв рот ладонью, Кадисса шепнула:
-Настоящая семейная тайна.
Она направилась в свои покои, поманив Амадея за собой. Юноша поспешил следом, изнывая от любопытства. Оказавшись у себя, Кадисса тщательно
закрыла двери и достала из потайного ящика, устроенного в ее письменном
столе, высокую деревянную шкатулку. Поставив ее на стол, она открыла ее и
осторожно вынула светильник, сделанный из морской раковины.
-Это работа самого Луиджи Арриго, - Кадисса обмахнула раковину кружевным платком и села за стол, указав внуку на соседний стул. – Он унес свой
секрет создания гемм на морских раковинах в могилу, а может, просто его дети
были косорукими. Гемму на этом светильнике он резал по эскизу самого Арчеша-Садовника, который хотел оставить себе память о той, кого полюбил как
536

родную дочь. О девушке, которая была тайной женой Риго Мираваля и настоящей матерью Арчеша-младшего.
Она зажгла свечу, и бок раковины засветился жемчужно-розовым светом.
Амадей рассматривал гемму, на которой была изображена девушка с цветком
амариллиса на груди; у нее были короткие вьющиеся волосы, нежная и неуловимая улыбка. На какое-то мгновение ему показалось, что он уже где-то видел
ее, но память отказалась пускать его дальше простой догадки, и он отмахнулся
от этого узнавания.
-Кто она?
-Одна из самых тщательно спрятанных тайн дома Мираваль. – отозвалась
Кадисса. – Арчеш-Садовник оставил записи, разумеется, какая-то высоконравственная дамочка их подчистила, но кое-что мы помним. Она была танцовщицей из школы Нимы.
-Ого! - Амадей заулыбался. – А носатый предок был не промах!
-Это да. – Кадисса улыбнулась в ответ. - А еще она была одной из детей
Лимпэнг-Танга, и тут даже я скажу «ого!»
Помолчав, Кадисса продолжила.
-Отец Риго использовал ее, чтобы получить наследника с темной кровью, у
той девушки и она текла в жилах. Искал устойчивости к тихому ветру. Устроил
тайную свадьбу, бедняжка поверила, что ее взяли в семью ратмана. А когда родила сына, от нее избавились.
-Позор. – Амадей нахмурился. – Какая подлость.
-Да, Сириан был мастер на такие вещи. Дальше история теряет правдоподобность, одно известно точно – танцовщица осталась в живых. А ну-ка,
вспомни портрет Арчеша-младшего. У него на шее есть кое-что интересное.
Амадей ненадолго задумался.
-Есть. Подвеска. Я ее не рассматривал.
-А стоило. Мало того, что она эльфийской работы, ее, так сказать, сюжет
тоже занимателен. Это обнаженная девушка, стоящая в кольце из черного золота и готовая танцевать. Вещь явно не мужская. Мы считаем, что мать подарила
ее своему сыну, а значит, они хоть раз, но виделись. И она уж точно была жива.
-А дальше?
-Это все, что нам доподлинно известно. Остальное уже из области легенд,
сам знаешь, я их не жалую. Мало ли что сочиняют.
Амадей не стал настаивать. Он еще долго рассматривал гемму, а потом,
вернувшись в галерею, тщательно рассмотрел и подвеску на шее предка. За
ужином он тихо спросил Кадиссу:
-Вы не сказали мне, как ее звали.
-Мы не помним ее имени, - шепнула в ответ Кадисса.
537

Эти воспоминания нахлынули на Амадея, неся с собой поначалу слабость,
которая очень скоро обернулась невозможной силой. «Меня ждут дома, - думал
он, стискивая кулаки, - меня ждут дома!» Он вспомнил всех, кто – он был совершенно в этом уверен, – помнил о нем каждую секунду, любил его и тосковал
о нем; всех, к кому стоило вернуться даже из-за края света. Он вспомнил Филлис и их долгожданного ребенка, Кадиссу и Лотара, Рейнара и даже Крапивника, и каждое лицо, всплывающее в его памяти, заставляло его улыбаться и добавляло сил. Змеиный яд был хорош, спору нет, он вернул его в сознание и дал
решимость сражаться, но силу его душе вернули именно эти воспоминания.
В камере Амадея не было окон, но его хогменская кровь чувствовала луну,
отмечала ее путь по небу, и даже в своем коконе из веток и листьев он знал –
настает полнолуние. Поэтому, когда на его руку скользнула бирюзовая змейка,
он, не дожидаясь ее слов, сказал:
-Завтра.
-Откуда ты знаешь? – Хасси стрельнула языком. – Ах да, ты же слышишь
луну. Они уже начали приготовления, Храм вырастил для вас особую залу, я ее
видела. Сейчас все расскажу.

538

Глава двенадцатая. О любви
Храм действительно постарался сделать день церемонии особенным – и
для своих почитателей, и для жертв. Как только рассвело, один за другим начали распускаться новые, выращенные только для этого дня цветы; они прокатывались по стенам и потолкам как волны, меняя цвет каждый час. Утром они были розовыми, ближе к полудню налились ярко желтыми, а в полдень засиялиослепительно белым цветом. Ранним утром вокруг Храма начали собираться
паломники: их было немного, потому что допустили только избранных. Вместе
с ними вышедшие вереницей жрецы служили в первые часы великого и долгожданного дня, исполняя песнопения, посвященные богу растений, для него же
танцевали девушки-жрицы. Когда солнце поднялось достаточно высоко, все
люди, не участвовавшие в ритуале пробуждения Калима, покинули Храм. По
его ветвям и лианам то и дело пробегала дрожь, несущие стволы звенели как
натянутые струны, листва трепетала. Храм будто вырос и раздался, и стал еще
больше похож на изначальное древо, вокруг которого был построен весь мир.
Когда за Амадеем пришли, он ожидал жрецов на своем травяном ложе,
рассеянно обрывая лепестки сахарной хризантемы, и отправляя их один за другим в рот – лепестки были похожи на хрусткие леденцы с прохладно-сладким
вкусом. Он позволил нильгайцам поднять себя и переместить на сидение паланкина, где его тотчас оплели тонкие темно-зеленые стебли, усыпанные белыми цветочками – это были нильгайские лианы-кровохлебки, способные опустошить человека за час. Жрецы подняли паланкин на плечи и понесли по неистово цветущим переходам Храма. Амадей не произнес ни одного слова, не
позволил себе даже внимательного взгляда; его глаза были закрыты, грудь дышала ровно и спокойно, расслабленные пальцы лениво перебирали нежные
стебли лиан. Идеальная жертва: белая, чистая и умиротворенная, готовая перелить свою силу в того, кто в ней нуждается.
О двух улар ману такого сказать было нельзя; не то, чтобы они стали тратить силы на первых же жрецов, но их лица дышали презрением, с губ срывались обрывки проклятий, и все происходящее их явно не радовало. Для них паланкинов не полагалось, юношей вместе с их змеями привязали к нутановым
шестам и понесли вглубь неудержимого цветения.
Бирюзовая змейка была права – Храм вырастил для своих жертв особую
залу. Это был огромный цветок лотоса, бело-розовые лепестки которого пронизывали многочисленные прожилки, пульсирующие алой цветочной кровью.
Один из лепестков опустился, впуская процессию, а затем вновь поднялся, отрезав людей от всего мира.
539

Внутри лотосовой залы было пусто, только в самом ее центре, на алтаре,
рос еще один цветок, на этот раз непентес высотой в человеческий рост, темнопурпурный, покрытый каплями густого прозрачного сока, формой напоминавший кувшин с косо срезанным горлышком. Людей, предназначенных в жертву,
жрецы подтащили к лотосовым стенам, и в считанные минуты они были опутаны алыми прожилками так, что почти вросли в цветочную плоть. Кроме двух
улар ману, там были еще две девочки – Та-цин и шаммахитка лет десяти. У себя на родине она была известна как живое чудо – девочка сумела приручить
подземный источник, и он следовал за нею как домашний зверек, куда бы она
ни направлялась. Паланкин с Амадеем поставили в центре. Жрецы заняли свои
места и завели долгий гимн, прерываемый лишь для того, чтобы вылить в горло
непентеса чаши воды, смешанной с золотой пылью.
Амадей ждал, когда закончится песнопение, пытаясь понять замысел Храма, и гадал, когда же появится Мирани, чтобы нарушить его, помешать жрецам
соблюсти задуманный порядок и дать ему хотя бы секундное преимущество.
Ждать ему пришлось недолго, но то, что он увидел, было очень далеко от его
ожиданий.
Еще не отзвучали последние ноты гимна, когда один из лепестков опять
выгнулся наружу, и по нему в залу вошел старший жрец; за ним медленно, едва
переставляя ноги, шла Мирани. Ее кожа сохранила древесно-лиственную
окраску, а голове лежал пышный венок ярко-синих орхидей, чьи белесые корешки впивались в виски девушки. Сердце Амадея упало: он знал, что запах
даже одного такого цветка вызывал помутнение рассудка, а то, что досталось
пойманной улар ману, должно было повергнуть ее в настоящее безумие.
-Это ли не знак свыше? – Жрец оглядел своих сподвижников. – Верное дитя Змеи, она притаилась в Храме, наивно полагая обмануть его всего лишь своим телом, оставив мысли полными гнева и жаждой мести. Но Храм примет и ее.
Она станет первой из жриц Калима, и будет служить ему как своему истинному
богу.
Он подвел девушку к цветку непентеса и отошел, встав рядом с оцепеневшими от восторга людьми. Мирани оглядела зал, голубые белки ее глаз почти
исчезли, поглощенные ярко-синей радужкой; она протянула руки к цветку и
тихо запела.
Всякая плоть да станет травой,
Чтобы навеки остаться живой.
Тело гниет,
Но древо цветет –
Благословенно тобой.
540

Дни прорастают сплетеньем ветвей,
Вечность таится во мраке корней,
Ночь на исходе –
Над миром восходит
Солнце короны твоей.
Стенки непентеса дрогнули, разомкнулись на четыре равные части и стали
медленно опускаться. По залу поплыло тяжелое благоухание, напоминавшее
скорее о кладбищенских цветах и погребальных свечах, чем о радости рождения. А Мирани все пела нежным, тихим голосом, из-под корешков орхидеи,
вросших в ее голову, тонкими струйками потекла кровь, но она этого не замечала. Наконец, непентес раскрылся полностью, а девушка сникла и опустилась
на пол.
В центре пурпурного цветоложа, скрестив ноги и уложив ладони на колени, сидел юноша, высокий, зеленокожий и нестерпимо красивый. Его черные
волосы спускались по широким плечам на спину тяжелыми прядями, губы изгибались в ласковой улыбке, но глаза были закрыты. Калима медленно поднял
руки, раскрыл их как для объятия и развернул ладони к двум девочкам. С легким хлопком из его пальцев проросли лианы и, извиваясь по бело-розовому полу, стремительно поползли к жертвам. В минуту они оплели их полностью, а
когда отступили, девочек уже не было: разбуженный бог поглотил их полностью. Шайт и Бату задергались, пытаясь вырваться из цветочных сетей; увиденное заставило их преодолеть оцепенение, вызванное пением Мирани. Амадей, понимая, что теперь дождаться можно будет только худшего момента, подумал, каким было золотое небо подземья и как легка была на его голове костяная корона. Он выдохнул, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Тонкие плети
лиан-кровохлебок, уже несколько раз пробовавшие на вкус его кровь, мгновенно замерзли и опали на пол ломкими палочками. Амадей встал, его дыхание
свистом зимнего ветра пронеслось по зале, и лотосовые лепестки, не знающие
холода, задрожали, их алые прожилки лопались, так что Шайт и Бату смогли
освободиться. И в этот миг пробужденный бог открыл глаза.
Вопреки всем благостным ожиданиям были они желтыми и голодными,
как глаза пустынного волка, пропостившегося весь месяц песчаных бурь и вышедшего на первую охоту. В них не было ни синевы неба, ни зелени травы, ни
пурпура орхидей; только оранжево-желтый сполох лесного пожара, пожирающего всю жизнь, до которой дотягиваются его руки. На лице миролюбивого,
любящего бога растений жили глаза людоеда.
Калима улыбнулся: он был прекрасен и страшен, и он проснулся.
541

Амадей улыбнулся ему в ответ: он был таким же.
В первые минуты ничего не происходило; жрецы не осмеливались пошевелиться, Мирани тихо угасала у подножия алтаря, двое улар ману в свирепом
молчании рвали лианы, связывавшие их змей. А бог все смотрел на пробудивших его, но еще не успевших порадоваться этому.
Амадей не стал размениваться на людей, их он предоставил детям Змеи;
юноша сделал первый шаг, и к алтарю побежала ледяная дорожка, поначалу
одна, а потом еще и еще. Его холодная ярость мгновенно пожрала то, что еще
оставалось от ритуальной залы, и набросилась на тело Храма, промораживая
его насквозь. Божественное древо содрогнулось от этого натиска, по комнатам
и переходам пронесся жалобный стон умирающих растений. Амадей перевел
дыхание.
Калима, так и не переставший улыбаться, изящным, почти танцующим
движением выгнул спину и достал из-за алтаря простую тростниковую дудочку, поднес ее к губам и сыграл несколько нот, протяжных как голоса ночных
птиц. Он еще играл, когда на месте убитой холодом растительной плоти начали
стремительно прорастать новые ростки, побеги, бутоны, и вскоре Храм залечил
ледяной ожог. Калима опустил дудочку и выжидающе посмотрел на Амадея.
За его спиной Шайт и Бату схватились со жрецами, рвавшимися помочь
своему богу, рядом с улар ману были их змеи, и количество жрецов убывало на
глазах. Амадей, заметив краем глаза, как сангай душит в кольце своего тела
старшего жреца, вспомнил о том, кого потерял по вине детей Леса, оскалился
уже совершенно острыми, похожими на рыбьи зубами и сделал второй шаг.
Холод, спущенный им с цепи, был таким, что первый по сравнению с ним показался бы детским снежком рядом с горной лавиной.
Столетние секвойи и кедры трескались, ломались и падали, увлекая за собой вымороженные, стоящие колом сплетения стен; тысячи цветов увядали в
одно мгновение и опадали черными хлопьями на оголившуюся землю. Храм
дрожал и жалобно плакал, испытывая нестерпимые муки; когда же одна из секвой переломилась в метре от земли и начала крениться в сторону, он вскрикнул и разломился пополам. Теперь на месте мирового древа из земли беспорядочно торчали останки древесных стволов, изувеченные, скрученные и ободранные ветви, черно-зеленое месиво листвы; это был не растрепанный букет, а
безжалостно срезанные садовником лишние или больные побеги, сваленные в
кучу и приговоренные к смерти.
Амадей плюнул на землю и там, куда упала его слюна, земля рассыпалась
бесплодным прахом, в котором больше никогда и ничто не прорастет.
542

Калима облизнул красивые, яркие губы и вновь приложил к ним дудочку.
Он ни на секунду не престал улыбаться, даже тогда, когда у него выросла еще
пара рук, давших жизнь тугим пучкам хищных лиан. Шайт и Бату были уже
наполовину опутаны их петлями, они рвали их, резали отнятыми у жрецов нутановыми ножами, но силы улар ману убывали, и поддержать их было нечем. А
вот растениям было чем подкрепиться: тела убитых жрецов уже поглотила шевелящаяся зеленеющая масса. Калима заиграл, и на этот раз мелодия его тростниковой флейты звучала призывно, как голоса летящих с севера журавлей.
Поверженный Храм еще опускался на землю, еще жили питавшие его
стебли и пытались раскрыться уцелевшие цветы, когда из черной нильгайской
земли рванулись к солнцу новые дети Калима. Они росли так стремительно, что
глаза отказывались верить тому, что видели. Новый Храм обступил людей,
стволы теснили их, ветки сплетались в сети, и лепестки пурпурно-багровых орхидей, похожих на сырое мясо, застили свет.
Сангай, повинуясь приказу Бату, окружил то пространство вокруг алтаря,
какое только смог, и теперь изо всех сил сдерживал натиск стен; Шайт рубил
тянущиеся к Амадею ветви, но было понятно, что долго им не продержаться.
Амадей стиснул зубы. Он должен был пробиться к этому новоявленному
богу, должен был стереть эту омерзительно ласковую улыбку с его лица; и он
знал, что в третий раз вместе с немногим оставшимся холодом и великой яростью отпустит и свою жизнь. Некогда было вспоминать, прощаться, даже просто оглянуться было невозможно, да и незачем. Все равно тех, на кого ему хотелось бы посмотреть перед смертью, рядом не было.
Внезапно воздух, только что перекатывавшийся тяжелыми волнами над
местом сражения, замер. Запахло полынью, болотными травами и откуда-то
сверху, из высокого неба Нильгау на Храм опустилось алое кисейное покрывало, оказавшееся облаком нежной цветочной пыльцы. Одновременно с этим трава закачалась и испуганно зашелестела вслед извилистым движениям огромного змеиного тела.
Первая из них, оказавшись в алтарной зале, окружила ее, обвившись вокруг тела сангая, и тот чуть не умер от счастья – ведь сама прародительница
сочла его достойным сражаться рядом с ней. Наступающий Храм замер, потом
вновь повторил попытку стиснуть хватку, но потерпел поражение. Сотни стволов, тысячи корней не сдвинулись ни на йоту.
А вторая шагнула в центр, и каждая травинка кланялась ей. Проходя мимо,
она легким движением тонкой руки прикоснулась к голове Мирани, и вцепившаяся в ее голову орхидея упала наземь подобием жирного паука. Девушка
вскрикнула: запоздавший испуг настиг ее, но тут же отпустил, уступая место
543

решимости хоть что-то исправить. Мирани поднялась, шатаясь, и пошла к своим друзьям, срезая по пути цветочные головы подхваченной с пола длинной
нутановой щепкой. Она успела как раз вовремя: Шайт был опутан кровохлебками, Бату задыхался в лианах, их змеи скрылись под шевелящейся растительной массой.
Та, что вошла в Храм второй, была не просто хороша собой; ее нежное,
печальное лицо было похоже на отражение белого лотоса в ночном озере. Глаза, темные и грозные, смотрели прямо и на этот раз были открыты, повязка из
морского шелка упала из рук госпожи цветов, как только она шагнула на землю
Нильгау. Алое платье открывало руки и плечи, струилось вдоль легкого тела,
текло по траве кровавым потоком. В руке госпожи цветов был каменный жертвенный нож, старый и страшный. Она остановилась напротив Калима. Бог опустил дудочку и улыбнулся ей.
-Мир тебе, сестра моя.
Его голос звучал до отвращения приветливо; так тянется из отравленной
конфеты ядовитая начинка, соблазняя и отталкивая.
-Что ты возомнил о себе? Ты мне не брат, и я не сестра тебе, ничтожество.
Госпожа цветов смотрела на Калима с ледяным презрением, буквально
пригвоздив бога к месту. Амадей, с трудом переводя дыхание, успел заметить,
как по гладкой зеленой коже божественных ног потянулись тонкие линии черной гнили.
-Зачем ты так, вечно цветущая? – Калима протянул к ней руки в умиротворяющем жесте. – Прости, если я пытался присвоить себе того, кто принадлежит
тебе. Мои люди всего лишь хотели вернуть меня миру.
-Мир хорош и без тебя. – Госпожа цветов не опускала глаз, и вокруг Калима сгустилось алое кисейное облако, оно окутало его плечи, перевило черные
пряди волос. – Ты в нем лишний.
-Может, и так. – Бог напряг мускулы, и алая кисея разорвалась, опала на
землю. – Может, я и лишний. Но этот мир мне нравится.
Его желтые глаза полыхнули голодным огнем. Калима встал с алтаря и
шагнул навстречу госпоже цветов.
-Я не уйду по одному твоему слову, госпожа. Я ждал своего часа столетиями, я пил всю силу, до которой мог дотянуться, и ее у меня немало. А ты? Не
растратила ли ты свои силы попусту? Не отдала ли их…
Договорить она ему не дала. Всего три шага отделяли ее от бога, она сделал их так быстро, что никто даже вздохнуть не успел.
Если ты идешь на смерть – нельзя медлить. Нельзя обдумывать слова, отмерять шаги, рассчитывать силу. Нужно быть быстрой как летний дождь, пока
544

смерть, захваченная врасплох, не опомнилась и не отбила твой удар. Нельзя
медлить тем более, если ты решила идти к ней не одна.
Госпожа цветов, оказавшись вплотную к Калима, ударила его каменным
ножом в живот, и тут же обхватила его руками, будто даруя любящее объятие.
-Что? – Голос бога пресекся, он уронил руки, изумленно глядя на прижавшуюся к нему девушку. – Зачем?
Храм, все еще пробующий на прочность змеиные тела, замер. В тишине
слышалось только всхлипывающее дыхание Бату, которому лианы перетянули
горло, и потрескивание древесных стволов. Госпожа цветов подняла голову и
посмотрела богу в глаза.
-Тебе не понять. – В ее улыбке уже не было презрения, только жалость. – И
мне жаль тебя.
В следующий миг из тела бога вырвались черные, с палец толщиной шипы
агавы, они впились в тело госпожи цветов и через несколько секунд один шип
показался из ее спины, вслед за ним появились и другие. Она даже бровью не
повела, все так же улыбалась и крепко держала бога в своих объятиях. Из них
двоих первым закричал Калима.
Бог пытался вырвать из своего тела каменный нож, причинявший ему
нестерпимые мучения и разрушавший его, но не мог подобраться к нему. Хватка госпожи цветов оказалась крепче хватки Леса. Калима пытался опутать ее
лианами – они падали наземь, истлевая от ее ядовитого дыхания, листья-лезвия,
едва отведав ее крови, ломались и крошились. Бог бился в ее руках, призывая
на помощь все украденные у мира силы, но их было мало, чтобы справиться с
той, что пришла заплатить за его жизнь своею.
Амадей, преодолев оцепенение, выпрямился, пошатнулся, но устоял и бросился к алтарю. Отчаяние застилало ему глаза, он был почти слеп и оттого беспомощен, и в этот миг что-то холодное скользнуло по его ноге, по телу и острые, злые зубы вцепились в его руку, прямо в локтевой сгиб. Он вскрикнул и на
секунду замер. Бирюзовая змея, отдавшая ему весь свой яд и всю свою силу,
упала на землю совершенно опустошенная, неспособная даже отползти подальше. Амадей почувствовал, как змеиный яд вскипает в его крови, позволяя
видеть все отчетливо и черпать силу в безнадежности. Он оглянулся и все тем
же, однажды навеки заученным, скользящим движением подхватил с пола обломок тяжелого кедрового ствола и обрушил его на голову Калима. Он не приберег для бога особых приемов, выражающих уважение к врагу, что хорошо
для кабацкой драки – сойдет и для него тоже.
545

От нескольких таких ударов уже ослабевший Калима упал на колени; его
тело уже не было способно порождать шипы и плети. Кожа бога была скользкой от зеленой крови, пахнущей лилиями – и полынью; его ноги были сплошь
черными от гнили, несколько пальцев уже отвалилось.
Словно отвечая истлевающему телу бога, Храм исказился и поплыл, заваливаясь наземь. Молодые стволы гнили изнутри, и на месте крепкой сердцевины в минуты оказывалась труха, ветви оплывали скользкими лишайниками,
цветы источали запах раскопанной могилы. Прошло совсем немного времени, и
на месте Храма оказалась куча гниющей зелени. Храм был не просто сломлен,
он был отравлен и искалечен.
Амадей как мог осторожно отстранил от бога израненное тело госпожи
цветов, опустил ее на землю, и, повернувшись к Калима, вырвал из почерневшего живота каменный нож. А когда бог покачнулся и упал лицом вниз, обрушил тяжелое каменное лезвие ему на шею, раз за разом все больше теряя
наскоро собранные силы. Он бил бога ножом до тех пор, пока его все еще красивая, увенчанная цветами голова не отделилась от тела и не откатилась в сторону. Запутавшись в лианах, ветках и собственных волосах, голова Калима
остановилась, его лицо уставилось вверх, и из полуоткрытого рта выполз, слабо
шевелясь, каплевидный бутон. Оказавшись под солнцем, бутон раскрылся, превратившись в цветок, похожий на маленький кувшин с косо срезанным горлышком, наполненный сладким нектаром. Мелкая древесная муха, пролетая
мимо, почуяла даровое угощение и заторопилась полакомиться, пока дают. Как
только она упала на дно, цветок сомкнул горлышко и начал лакомиться сам.
Амадей уронил нож и, едва переставляя ноги, подошел к лежащей на земле
госпоже цветов. Он опустился рядом на колени, взял ее за руку, поцеловал холодные, тонкие пальцы, зеленые от крови.
-Не ждал? – Она открыла глаза и по привычке тут же опустила веки, чтобы
не ранить его взглядом.
-Ждал. – Он признался в своей самой нелепой надежде и отвел от ее лица
темные, пахнущие полынью волосы. – Посмотри на меня.
-А ты осмелел, мальчик. – Госпожа цветов улыбнулась, но глаз не открыла.
– Может быть, потом.
Амадей наклонился и поцеловал её ещё теплые губы; она лежала в его руках как срезанный цветок.
-Мой мальчик опечален. – В её голосе была такая нежность, что даже застывшее сердце Амадея заныло. Она замолчала, переводя дыхание, а потом
546

вновь заговорила слабеющим голосом, уходя в ту тень, откуда нет возврата. –
Мой любимый. Мой прекрасный. Не покидай…
Амадей поднял безжизненное тело госпожи цветов; он сидел, все крепче
прижимая ее к груди, будто стараясь сберечь её последний вздох, не дать ему
уйти и бесследно раствориться в воздухе. И когда пришла первая боль, он откинул голову и закричал, закричал так страшно, что даже его мать, стоявшая
позади, отступила на шаг. Темная душа подземья выла его голосом, его ледяными слезами оплакивала свою потерю. Любовь, от которой он сам отказался,
теперь ранила его как обоюдоострый нож, сжатый в ладони. Теперь он мог
сколько угодно просить прощения, проклинать свое зеленое сердце и признаваться в том, что так и не смог забыть счастье в венке из наперстянки. Она уже
не услышит его. Никогда.
Когда его слезы на время иссякли, и он мог только тихо покачиваться,
словно убаюкивая госпожу цветов в своих объятиях, на его плечо легла узкая
ладонь.
-Сын мой, нам пора уходить.
Он повернул голову: глаза стоявшей за его спиной матери казались темными озерами печали, но лицо было спокойным. Одну ее руку обвивала истекающая кровью змея нхо, в ладони другой она держала все еще бездыханную
Хасси, возле ее ног, тяжело дыша, лежал сангай, и потоки белоснежных волос
хогменской принцессы укрывали змея.
-Я помогу своим детям, и не трону тех, кто им служит. Здесь мы ничего
более не можем сделать. Эта земля отравлена, и еще долго останется такой.
Амадей молчал.
-Ты пойдешь со мной?
Все так же молча он покачал головой.
-Она просила тебя не покидать…
-Да! – Злобно крикнул он в ответ. – Просила! Только я уже покинул её однажды. А теперь она покинула меня, и поделом мне. Как испросить прощения у
мёртвой? Как сказать ей о своей любви?
Амадей вновь склонился над госпожой цветов, его плечи вздрагивали, но
ни звука не вырвалось из его груди.
-Будь по-твоему. – Вереск посмотрела на едва стоявших на ногах улар ману. – Вы отнесете моего сына до своего города. Сам он идти не сможет, Лес
причиняет ему боль. И он снова потерял себя, и оттого бессилен.
Улар ману поклонились, глядя на Мать-Змею с немым обожанием. Она едва заметно улыбнулась и подняла ладонь с бирюзовой змейкой, дунула на нее, и
547

та заворочалась, зашипела, свернулась пружинкой и вдруг прянула вверх, оказавшись нос к носу со своей богиней.
-Здравствуй. – Вереск улыбнулась только змейке, и та почувствовала себя
такой сильной, словно была взрослым сангаем. – Ты заслужила мою вечную
благодарность, ты и твой человек.
-Ее зовут Мирани. – Змейка прикоснулась дрожащим языком к держащей
ее ладони. – И я – её змея.
-Да будет так. – Вереск отпустила змейку, и та мгновенно оказалась на
предплечье Мирани, стискивая его от волнения намного сильнее обычного.
Вереск хватило нескольких поглаживаний, чтобы нхо прекратила истекать
кровью, прошипела слова благодарности – впервые в жизни искренне – и вернулась к хозяину; последним Вереск вернула к жизни тихо умиравшего сангая:
как и его хозяин, змей был немногословен и не любил привлекать внимание.
-Сын мой. – Змеиная принцесса на мгновение положила руку на голову
Амадея. – Отдай мне её тело. Наш народ похоронит её по старому обычаю, в
стране-под-холмами. И уходи отсюда. Я ничем более не могу тебе помочь.
Амадей, не произнеся ни слова, разжал объятия, осторожно положил тело
госпожи цветов на землю и склонился над ним в последнем прощании. Наконец
он встал и отошел в сторону. Вокруг его красных глаз залегли черные тени,
крепко стиснутый рот казался почти безгубым, и сам воздух застывал возле него холодом затянувшейся зимы.
Вереск подняла с земли каменный нож, подошла к сыну, поцеловала его в
лоб и погладила по щеке длинными, сухими пальцами. После этого она словно
растаяла в воздухе, а вокруг госпожи цветов уже ползло, извиваясь, огромное
змеиное тело; змеиная принцесса свилась в кольцо, кусая свой собственный
хвост, раздался тихий хлопок и обе они пропали, навсегда покинув земли Нильгау.
-Идем с нами. – Мирани подошла к белому юноше, стоявшему посреди
уничтоженного, дотлевающего Храма. – Она права. Здесь все закончено.
Вместе они выбрались из остатков величия Калима, вошли в Лес и канули
в его вечную жизнь. Изредка попадавшиеся у них на пути уцелевшие паломники или жрецы бросались от них в испуге как антилопы, почуявшие тигра. Амадей шел следом за улар ману, ничего не видя и не слыша. Он смог идти почти
до вечера, когда солнце стало клониться к западу; потом он в один миг оказался
на земле – ноги отказались не то, что идти, но и держать его были не в силах.
Улар ману остановились, браня себя за неосмотрительность, и принялись за два
дела сразу: устраивать ночлег и мастерить носилки для своего спутника. На
следующий день они уложили его на них и отправились в обратный путь.
548

Им пришлось нелегко. Даже худой, похожий на белое перо, упавшее с небес, юноша все же оказался тяжел для своих обессиленных и израненных проводников. Лес, растревоженный гибелью Храма, был уже не так приветлив и
светел, и им иногда приходилось подолгу искать себе пропитание и безопасное
место для отдыха. Но обратная дорога всегда короче, и после нескольких
недель утомительного пути они оказались на опушке.
Они остановились на ней, задержались на границе Леса, медлили покинуть
его вечно шумящие своды. Не сказать, что он принял их с любовью, но из него
они вышли намного сильнее, чем были до встречи с ним.
Шайт и Бату опустили носилки на землю. Шайт вынул из наруча единственную остававшуюся там колючку, проткнул ею левую ладонь и сжал ее в
кулак. Повернувшись назад, он окропил собранной кровью землю Леса.
-За то, что выпустил нас живыми. – Он шагнул к носилками, взялся за ручки и вместе с Бату поднял их. – Уходим.
В первый же вечер, проведенный не под властью Леса, Шайт, не стесняясь
ни змей, ни людей, сказал Мирани о своей любви и о том, что готов поспорить
за нее с любым храмом, хоть чужим, хоть своим.
-Если ты согласишься остаться со мной, я буду с тобой до последнего дня
моей жизни. – Потускневшая от усталости и боли незаживших ран чешуя на
шее и плечах юноши загорелась под лучами заходящего солнца алыми искрами.
Мирани, почти не раздумывая, села рядом с Шайтом, взяла прядь своих
волос, вытянула из его хвоста, который едва удерживала расчувствовавшаяся
нхо, такую же и сплела их в одну. Это был старинный обычай улар ману, после
которого можно было даже обойтись без свадьбы, если он совершался хотя бы
при одном свидетеле.
-Мы всё видели! – Сангай поднял голову, лежащую на колене Бату. – Хоть
бы до дома потерпели.
Мирани смущенно засмеялась. Чтобы скрыть волнение, она подошла к
Амадею, чтобы напоить его травяным отваром. Она никому не говорила об
этом, но то, как день ото дня слабел этот странный белый юноша, которого сама Мать-Змея назвала своим сыном, ей очень не нравилось. Его нужно было
как можно скорее принести в Улар Саранг, вот только сил бежать, да еще и с
носилками на плечах, ни у кого из них не было.
Амадей выпил принесенный девушкой отвар, поблагодарил ее и заглянул
ей в глаза.
-Я рад за вас. Ты расцветаешь рядом с ним, а он становится даже лучше
того человека, каким его видит мать. – Он слабо улыбнулся и опустил голову на
549

подголовник носилок. – Не тревожься за меня. Я не умру здесь. Меня ждут дома.

550

Глава тринадцатая, в которой принимают потери и находят дары
Путь из сердца Леса до земель детей Змеи продолжался почти три недели:
Мирани понимала, что им бы поторопиться, но подгонять своих спутников не
могла, они и без того выбивались из сил. Когда они покинули Лес, Амадей перестал страдать от боли, которую терпела его хогменская половина, так что если не считать крайнего истощения, потери крови, многочисленных ранпроколов, оставленные кровохлебками, и тяжелой печали – он вполне пришел в
себя. Когда нильгайцы поднимали носилки на плечи, он даже шутил, что подданные матери носят его на руках.
-Кто твой отец? – Как-то спросил его Шайт.
-Человек, - повернув к спрашивающему голову, ответил Амадей. – Я не так
давно узнал, что происхожу из древнего эригонского рода, хотя, если верить
семейным легендам, наша кровь не только человеческая.
-Он должен гордиться тобой. Ты знал его?
-Нет. Он умер, защищая меня.
После этих слов Амадей замолчал, а Мирани, выждав момент, отвесила
Шайту весомый подзатыльник. Впрочем, Амадей старался не обременять детей
Змеи своим горем и вскоре сам заговорил, расспрашивая их о том, какая нелегкая занесла их в Лес.
Когда на исходе третьей недели вдали обозначились белые зубцы стен
Улар Саранга, путники остановились, переводя дыхание и чувствуя ни с чем
несравнимую радость возвращения.
-Мы сразу же отнесем тебя в Улар Као, - обратилась Мирани к Амадею, там лучшие в мире лекари, они тебя живо поставят на ноги.
-Что-то не хочется мне в храм, - усмехнулся Амадей, - нагостился уже.
Может, ты дашь мне приют в своем доме?
-Забыл, чей ты сын? – Мирани покачала головой. – Если тебя и примут дома, то это будет дом тшуа улар.
-Вот именно потому, что я знаю, чей сын, я и напрашиваюсь, - Амадей не
уступал, - не хочу жить как какой-то божок! Можно мне просто отдохнуть перед долгой дорогой?
-Нельзя, - со вздохом ответила Мирани. – К тому же тебе не просто отдых
нужен. Все, довольно споров. Уже начались рисовые поля, и я отправлю первого же работника с вестью в храм.
-С какой вестью? – Поинтересовался Бату, морщась от боли в плече: ручка
носилок уже в кровь стерла кожу.
-С самой скромной. Что мы живы, отбили пленника у детей Леса. – И, помолчав, тихо договорила:
551

- Но Та-цин спасти не смогли. – И отвернулась, пряча слезы.
Поравнявшись с группой крестьян, которые давно перестали делать вид,
что работают, так увлеченно глазели они на подходящих, Мирани подозвала
одного из них, сообщила ему на ухо вести для Улар Као и нетерпеливым жестом отправила в путь. На её робкое предложение передать носилки комунибудь из крестьян оба юноши ответили гневным фырканьем – они хотели сами внести сына Змеи в свой город, не для того они тащили его из самого Леса,
чтобы отдать минуты триумфа каким-то грязноногим олухам.
Когда они входили в ворота, там несли стражу солдаты под командой все
того же Ахпу, который выпустил их из города.
-С возвращением, сынок. – Старый солдат подошел к Шайту, хлопнул его
по плечу. – Ваш гонец пробегал тут недавно, пыль до небес поднял. Славный у
вас трофей.
-Это наш гость. – И посвященные двинулись вслед за Мирани по улицам
Улар Као.
Амадей провел в змеином храме около трех месяцев, хотя поначалу намеревался пробыть там не более недели. Он сильно переоценил остаток своих сил
и весьма недооценил урон, нанесенный ему Калима. Поначалу он просто был
очень слаб, слаб настолько, что его приходилось кормить как ребенка. Потом
пришла лихорадка и начала хватать его своими обжигающими пальцами и изводить беспокойными снами; она оказалась привязчива и оставалась с юношей
целый месяц. Когда лекари справились с лихорадкой, и Амадей уже сам вставал
с постели и выходил в сад, у него заболело сердце. Он не сразу понял, что с ним
происходит, и спросил у навещавшей его Мирани, что такое цветет в саду?
-Я не могу дышать. – Амадей сидел у окна, и, тяжело дыша, мелкими глотками пил воду. - Каждый вдох, будто нож под ребра. А сердце стало тяжелым и
слишком большим, ему тесно у меня в груди. Может, это из-за цветов?
Выслушав его, Мирани убежала искать верховного жреца – их гостю явно
снова был нужен лекарь. Такой нашелся, и первым делом отругал жрецов за то,
что они так пеклись об излечении лихорадки, но совершенно не обратили внимания на раненое сердце белого юноши.
-Что, по-вашему, это только для красивого слова говорится? – Целительница выговаривала верховному жрецу как обычному храмовому служке. – Вы
наливаете воду в разбитый кувшин! Как можно давать ему настой змеецвета,
когда у него сердце надорвано?
Она сердито смерила жреца взглядом ярко-яшмовых глаз, откинула со лба
прядь вьющихся волос и указала на полку с лекарствами.
552

-Всё уберите. О, я вижу у вас там и тертый радужный жемчуг припасен?
Может, вы сразу дадите бедняге поносить ваше живое ожерелье? Так оно быстрее будет, и жемчуг изводить не придется. Мать-Змея, можно подумать, что для
вас ухаживать и уходить – одно и то же!
Жрец попятился к порогу, примирительно махая рукой и пряча улыбку.
Это была Найола, одна из лучших его учениц, единственная, осмеливавшаяся
спорить с ним. И никто не знал больше нее о сердечных недугах.
Найола, отдав распоряжения, подошла к сидящему у окна юноше.
-Когда одна хворь следует за другой, это изрядно утомляет. Но вам придется еще погостить у нас, Амадей. В таком состоянии я не отпущу вас в море.
Теперь я за вас отвечаю и клянусь Змеей, вы поправитесь. Но не скоро.
Амадею не оставалось ничего другого, кроме как согласиться.
-Я думал, что в это время уже буду плыть домой. Но не судьба. – Он тяжело вздохнул. – Раз так, я должен написать семье.
-Это разумно. – Найоле было достаточно посмотреть на стоявшего за порогом храмового слугу, чтобы тот сломя голову бросился исполнять пожелание
гостя. – Напишите им, что живы и гостите в Улар Саранге, это успокоит и их, и
вас. Мы отправим письмо с первым же торговым судном, которое отойдет из
торговой гавани.
Хотя Улар Саранг стоял на осушенных болотах дельты, по его каналам
можно было добраться до гавани на лодке за неполный день.
Амадей написал короткое письмо на особым образом выделанном пальмовом листе, запечатал его клейким древесным соком и передал жрецу, который
направлялся по делам храма в гавань. Это действительно успокоило его, он
словно прикоснулся к тем, кто был так далеко и кого ему отчаянно не хватало.
-Вам пришлось нелегко, друг мой. – Найола навещала своего подопечного
каждый день, и всегда приносила с собой что-то помимо обязательных лекарств, что могло вызвать хотя бы слабую улыбку на его лице. Это могла быть
забавная фигурка зверька, вырезанная из молочного нефрита, сладкий жареный
пирожок, перо замысловатой раскраски или причудливой формы морская раковина. – Вы от рождения разделены на две половины, и держать их в равновесии
не так просто. Вы предпочли свою человеческую часть, но вторая, нечеловеческая, от этого не исчезла. Она понесла утрату, и теперь плачет по ней и тоскует.
-Я отверг её. – Амадей, не поднимая глаз, крутил в пальцах вырезанную из
шелковистого сердолика фигурку ягуара. – Я даже не оглянулся, уходя навек. И
у меня нет слез для неё.
-Невыплаканные слезы тяжелее камня. – Найола смешала для Амадея лекарство и поставила перед ним деревянную чашу. – И все они – в вашем сердце.
Пейте, надевайте накидку и пойдем со мной. Пора приниматься за вас всерьез.
553

Амадей удивленно посмотрел на целительницу – за окном было уже темно,
ночь вступила в свои права, и обычно в это время она гнала его в кровать. Но
он не стал спорить, накинул на плечи легкую шерстяную накидку и пошел
вслед за ней.
Найола вела Амадея по переходам и коридорам, они поднимались по пологим лестницам, некоторые из которых были сделаны в стенах и открывались
далеко не каждому. Наконец, они вышли на небольшую площадку, расположенную на самой вершине храма; там не было ничего, кроме каменной скамьи
и каменной же чаши светильника, которая была пуста и холодна. Женщина
знаком указала Амадею на скамью, а сама встала позади него.
Юноша огляделся: перед ним расстилался весь город, еще не спящий и потому усеянный сотнями дрожащих огней, а над ним простиралось неоглядное
небо, также усыпанное огнями – только не теплыми рукотворными, но холодными вечными огнями звезд. Прохладный ветер с тихим свистом пролетал над
вершиной пирамиды храма, темнота окутывала его, пряча от времени.
-Не думайте ни о чем. Просто чувствуйте.
Найола сделала невидимый Амадею жест, и откуда-то снизу послышался
негромкий, хрипловатый звук обычной пастушеской свирели. Поначалу он не
складывался ни в какую мелодию, а просто подавал голос, будто здоровался с
тем, кто оказался так же, как и он, одинок в ночи. Время шло, и постепенно
протяжные ноты стали складываться в печальный напев. Целительница достала
из своей сумки высушенную коробочку плода хлебного дерева, в которой были
сложены только ей известные травы и корни, и неслышно положила ее на скамью рядом с юношей. Затем она высекла кресалом огонь и подожгла сухой стебелек, вложила его в коробочку и задула занявшийся язык пламени. Высушенная смесь затлела, над ней поднялся сизый завиток, потом еще один, и через несколько секунд Амадей ощутил запах – дымный, горячий и тревожный. Найола
тронула его за плечо.
-Вот, положите это в рот, но не глотайте, позвольте снадобью раствориться
постепенно.
Амадей послушно взял круглый леденец и его рот наполнился вкусом дикого меда, сладким, но терпким и покалывающим язык. Он дышал дымом, в котором отчетливо звучали ноты тлеющей на медленном огне древесной коры и
горячей смолы, сладость у него во рту сменилась острой горечью шаммахитского перца, а свирель и ветер пели уже совсем рядом, их голоса сплетались и
расходились, окружая его невидимой сетью.
Найола держала руку на шее Амадея, положив пальцы на бьющуюся жилку; уловив что-то в ее биении, она бросила в коробочку щепотку блестящего
порошка. Запахи дыма и коры стали исчезать, и юноша ощутил аромат согретой
554

на солнце женской кожи, в который был вплетен запах нераспустившихся цветов лесного ландыша – едва различимый, дразнящий; его рот наполнился вкусом родниковой воды, чуть сладковатой и холодной. Сердце Амадея зачастило
так, что Найола испугалась. Но перед ритуалом она дала юноше настойку кожуры черного ореха – её обычно давали умирающим, чтобы дать им силы для
последних часов.
Он вспоминал всё, что так старался забыть, всё, что было заперто в окованных железом сундуках и заперто на тяжелые замки. Теперь же их крышки
были подняты, и воспоминания поднимались из них легкими лентами тумана,
ложились Амадею на колени, на плечи, в ладони, и он гладил их, перебирал,
пропускал сквозь пальцы и целовал. Поначалу едва заметные в ночном воздухе,
постепенно ленты памяти побелели, по их краям засеребрилась вышивка, и вот
уже целый ворох белых с серебром лент лежал у ног юноши.
Целительница собралась с духом и положила в тлеющие травы всего один
сухой стебель; он занялся не сразу, но поднявшаяся от него струйка дыма погасила все витающие в воздухе ароматы. Это была полынь. Леденец во рту Амадея закончился на сердцевине, солоноватой и травянистой, похожей на кровь
травы. Смолкла и свирель, оборвав мелодию на тоскливой протяжной ноте.
Он сидел под невероятно огромным небом, обнимавшим весь мир, ветер
дул ему в затылок, холодя открытую, беззащитную шею. Запахи, звуки и вкусы
постепенно ушли, тишина и печаль затопили его тело. Внезапно сердце Амадея
почувствовало острый укол, будто кто-то немилосердно проткнул его толстой
штопальной иглой. Он задохнулся от боли, а стоящая позади женщина перевела
дыхание и стерла со своей нежной щеки слезу. Она ждала, пока боль отпустит
юношу, и сердце его снова забьется.
Ветер облетел вокруг площадки и с силой дунул Амадею в лицо, так что
его волосы разлетелись белым нимбом, подхватил серебристые ленты воспоминаний и понёс их в ночной небо, всё выше и выше, пока они не затерялись
среди звёзд. Амадей судорожно вдохнул ледяной воздух, и вслед за вдохом
пришли слова, и полились на выдохе, улетая вслед за ветром.
Как такое возможно –
Я умер, а ты жива.
И я один уплываю к землям иным.
И за меня отныне
С тобой говорит трава,
И вместо меня ложится к ногам твоим.
555

Как такое возможно –
Мне горе застит глаза.
Как я посмел тебя оставить одну?
И тебя теперь ни позвать, ни обнять,
И ни проснуться рядом с тобой, ни уснуть.
Как такое возможно –
Спутан мыслей клубок,
Я не помню себя, вижу сны наяву.
И признаться себе
Я так и не смог:
Это ты умерла. А я – зачем-то живу.
-Плач покинутого живого. – Прошептала темнота в спину юноше. –
Скорбь того, кто ещё по эту сторону.
Найола дождалась, пока все слова будут сказаны, и положила к травам
тонкий, свернутый свитком кусок коры. Он согрелся, и от него потянулась
вверх лента золотистого дыма. В воздухе запахло мокрым после дождя деревом, свирель несмело подала голос и запела нежно и тихо, а осколок леденца во
рту Амадея растворился сладким теплом. Запах набирал силу, к деревьям присоединялись травы и листья, влажные звериные шкуры и мох, и вскоре вокруг
юноши задышала сама земля – чистая, вечная, любящая. Он дышал и не мог
надышаться, а Найола, убирая пальцы с его шеи, впервые за все время довольно
улыбалась.
После этого Амадей спал трое суток без снов и тревог. Прошло еще две
недели, и снова Найола навестила его в неурочный час, на этот раз незадолго до
рассвета. Они поднялись на вершину храмовой пирамиды, Амадей сел на каменную скамью и зябко укутался в шерстяную накидку: предрассветные часы
прохладны даже в Нильгау.
Все вокруг, камни и небо, было серым и как будто стёртым, невнятным,
как в первый день творения. Целительница вновь зажгла травы и протянула
Амадею леденец. Когда он открылся первым вкусом – это были незрелые лесные ягоды – зазвучала музыка. На этот раз это был неизвестный Амадею инструмент, он не звенел и не пел, а шуршал и постукивал так, будто в деревянной трубе перекатывались шелковистые ракушки и камешки. Немного погодя к
нему присоединил свой голос барабанчик, говоривший негромко и по делу. В
воздухе уже отчетливо пахло свежескошенной травой и прохладой десяти белых цветов. Амадей поёжился под накидкой и запахнул её ещё плотнее.
556

Самый край земли, видный с вершины пирамиды, порозовел; в сером воздухе зажглись золотые искры, между ними протянулись тонкие сияющие нити,
а запах травы сменился на аромат зрелых плодов, сладкий и теплый. Леденец во
рту Амадея обернулся сгустком вишневой смолы, липнущей к языку, а потом
жареными орехами. Ритм, отбиваемый барабанчиком, ускорился; в голосе другого инструмента слышался рокот океанских волн у скалистого побережья.
Ягодно-розовая полоска все ширилась, наливалась спелым цветом, и вот от
края земли отделился золотой диск и поплыл в небе, рассылая тепло и свет во
все края. Воздух стал прозрачным, он почти звенел, белые струйки дыма тянулись ввысь и таяли.
Солнечные лучи согрели Амадея, и он сбросил накидку. Целительница,
дождавшись этого, осторожно добавила в тлеющие травы высушенный в тени
корень, напоминающий человечка. От него потянулись ввысь прозрачные
струйки жаркого воздуха, пахнущие чистотой и силой, и когда этот запах окутал Амадея, его леденец взорвался оглушительным вкусом муравьиной кислоты, слегка смягченной горной мятой. Барабанчик стрекотал как цикады в траве,
камешки постукивали иноходью резвого коня, и к ним добавились переливы
серебряных бубенцов. Юноша встал, расправил плечи и вдохнул полной грудью. Его сердце билось ровно и сильно; пережитая боль закалила его, полученные шрамы стали ему доспехом.
Найола приблизилась к Амадею и набросила на его плечи накидку из птичьих перьев. Это была тонкая, ювелирная работа: мастера подбирали перья разных оттенков и цветов, складывали из них причудливые узоры и затем с помощью клея, который не сушил и не окрашивал перышки, закрепляли их на легкой хлопковой основе. Такая накидка была легкой, переливалась на солнце тысячами бликов, играла при малейшем ветерке и казалась живой; стоила она как
хороший дом с садом и слугами. Накидка Амадея была зелено-бирюзовой с
угольно-черными и алыми узорами.
-Мать-Змея, я возвращаю в сей мир твоего сына здоровым и полным сил. –
В голосе целительницы звучала скорее радость, чем гордость, хотя она имела
на неё полное право; но такова уж была Найола. – Амадей, живите, и пусть ваши дни на земле будут долгими.
Через семь дней после утреннего ритуала в Улар Као прибежал запыхавшийся храмовый слуга и сообщил, что в гавань на побережье, принадлежащем
детям Змеи, вошел корабль.
-Твои родичи прислали за тобой целый флот, - эту новость Амадею сообщил Шайт. – Флагман и шесть сопровождающих военных кораблей. Внушительное зрелище, я полагаю. А ты и вправду важная персона.
557

Юноши рассмеялись.
-Завтра к полудню они будут в Улар Саранге. Для них уже приготовили
самые быстрые лодки и искусных гребцов. Быстрее была только та, с которой
приплыла новость об их прибытии.
-Я прошу вас троих – тебя, Мирани и Бату – встретить послов вместе со
мной. – Амадей поклонился Шайту. – Я ведь так и поблагодарил вас как должно за то, что вы для меня сделали. Я даже не видел, как вы сражались, а тела
жрецов и то, что вы с ними сделали, заставляют меня сожалеть об этом еще
сильнее.
-И я сам немного разглядел, - признался Шайт. – Но вот как ты отрубил
Калима голову – видел. И не забуду до конца своих дней. Здесь нет Мирани, и
никто не треснет меня по голове за мои слова, так что я скажу тебе, сын Змеи, ты достоин памяти своего отца. Ты бился против того, чьи силы были много
больше твоих, и не убоялся. Ты был готов умереть, но не уступить. Я расскажу
об этом своим детям и внукам, чтобы они помнили, какая честь выпала их роду
– сражаться рядом с белым сыном Змеи.
Юноши обнялись и потом довольно смущенно отступили друг от друга,
пряча глаза.
В полдень все улицы, все берега каналов на подступах к Улар Као были
запружены жителями города, всякому хотелось своими глазами увидеть посольство из далеких северных земель. И когда из-за поворота выплыли три
длинных остроносых лодки, толпа заволновалась как заросли тростника под
ветром. Лодки остановились у храмового причала, из них вышли люди и в сопровождении жрецов направились к храму.
Амадей стоял, окруженный жрецами и знатью Нильгау, одетый согласно
их обычаям – сандалии, набедренная повязка и ожерелье, а поверх этого та самая накидка из птичьих перьев, переливающаяся на солнце как горсть драгоценных камней, и узнать его можно было только по белизне волос и кожи, да
еще по тому, что он стоял впереди даже тшуа улар. По широким пологим ступеням к нему поднимались Рейнар Бреттиноро и его спутница Дакини, сопровождаемые несколькими важными лицами Эригона и маленьким орочьим войском. Последние ступени Рейнар преодолел одним прыжком и, оказавшись рядом с Амадеем, стиснул его в объятиях, наплевав на все условности и церемониалы.
-Ах ты, счастливый пройдоха! – Рейнар так стиснул Амадея, что у того ребра хрустнули. – Да чтоб тебя!

558

Голос Рейнара предательски дрогнул. Амадей, не ожидавший такой силы
от довольно изящного Рейнара, и сам неимоверный счастливый видеть рыжего
королевского кузена, не сразу нашелся, что ответить.
-Ты заставил нас перевернуть каждый булыжник в мостовой и пересчитать
все звезды в поисках твоего величества! - Рейнар отступил на шаг, вглядываясь
в лицо друга. – Но, похоже, тебе тоже досталось. О боги, как же я рад видеть
тебя живым и здоровым!
-Я тоже рад тебе, друг мой. – Амадей перевел дыхание и смог улыбнуться.
– Я тоже. – Он сделал шаг в сторону, поклонился и сделал приглашающий
жест. – Добро пожаловать домой, Дакини.
Когда закончились все положенные случаю церемонии, перешедшие в пир,
Дакини в сопровождении Шайта, Бату и Мирани ушла в Улар Као, а Амадея и
Рейнара оставили одних в покоях, отведенных рыжему вельможе.
-Прежде чем я начну вытрясать из тебя подробности, которые ты предпочел замолчать, скажи одно – кто. – Рейнар сидел в низком кресле, вытянув
длинные ноги на половину комнаты. – Кто навел на тебя детей Леса?
-Не знаю. – Мрачно ответил Амадей. – Как рассказал мне тшуа улар, у них
был осведомитель в каждом городе, часто не один. Они покупали его молчание
каким-то весьма действенным способом, во всяком случае, за сотню лет никто
не предал их доверия. Но кем бы тот человек ни был, теперь он остался не у
дел. Храм Калима разрушен, сам он мертв, жрецы его рассеяны по Лесу и нескоро придут в себя настолько, что смогут хотя бы сплести хижину из веток.
Доносить теперь некому и незачем. И я подозреваю, что это самая малая из потерь доносчика. Дети Леса умудряются совмещать в себе милосердие и извращенную жестокость, и вряд ли доверились чужаку без мер предосторожности.
А каковы они, я даже гадать не хочу.
-Что ж, быть посему. – Рейнар отпил вина из забродивших плодов, поморщился, но отпил еще. – Ты расскажешь мне, как все было?
-Сначала ты расскажешь мне. – Амадей пристально посмотрел на собеседника. – Как Филлис?
-Жива и здорова, и когда мы отплывали, еще не разрешилась. Но когда мы
вернемся в Эригон, ты уже будешь папашей, это уж точно. Так что выдохни и
слушай дальше.
Амадей погрозил рыжему кулаком и приготовился слушать.
-Ты сделал воистину королевский выбор, друг мой, женившись на этой девушке. Эригон только успел подумать о том, чтобы взбрыкнуть, как она надела
на него стальные удила и натянула поводья так, что город даже пискнуть не
мог. А потом дала ему шпоры в бока, и он сначала встал на дыбы – причем
559

именно по её воле! – а потом припустил галопом так, что любо-дорого. Ты женат на королеве, Амадей. – И, подняв хрустальную чашу, Рейнар выпил за здоровье той, о ком говорил.
-Я знаю об этом. – Амадей улыбнулся. – Больше всего я боялся за неё, но
сквозь этот страх мне сияла уверенность в том, что она справится с Эригоном,
и, возможно, даже лучше чем я.
-Она справилась, видят боги. – Серьезно подтвердил Рейнар. – Она не
оставила ни одного твоего дела, не уступила ни одному противнику. Да, ей помогла сестра, но и сама она была хороша. Глава гильдии юристов ест у неё с
руки, как домашний питомец, и смотрит на неё как на любимую внучку. Другие
старшины либо кровно заинтересованы в её власти, либо пока еще не поняли
своей выгоды, но уж мы постараемся её до них донести. Биржа строится. Порт
расширяется, новые доки будут даже больше манорских. Этот твой парень из
Одайна со своим книгопечатным станком работает в две смены, днем и ночью;
кстати, он неплохо подружился с гномами, оказалось, что они льют лучшие литеры, да и наборщики превосходные.
-А что госпожа Кадисса?
-Живее всех живых, - хохотнул Рейнар, - она играет на людях как на спинете, и я видел слезы в её глазах только один раз – когда в дом принесли письмо от тебя, пропащая ты душа. Одним словом, дом Мираваль стоит крепко и
высоко. И, похоже, собирается взобраться еще выше. – Рыжий бросил на друга
острый взгляд зеленых проницательных глаз. – Сдается мне, это была твоя затея. А твоя супруга не побоялась ее озвучить.
-Вот как. – Лицо Амадея просияло торжеством. – Кого она выбрала первой
целью? Манору?
-Да. – Кивнул Рейнар. – Филлис просто не дала городу опомниться, как он
уже начал приготовления к войне. По большей части денежные, поскольку войско нынче проще купить, чем содержать. Никто не ждет, что ты лично его возглавишь и отправишься подставлять свою белоснежную голову под пушечные
ядра, но на семейном совете решили без тебя не начинать.
-Благодарю тебя, Рейнар Бреттиноро. – Амадей посмотрел в глаза другу. –
За добрые вести. И за то, о чем, ты не рассказываешь, скромник. Что ж, теперь
моя очередь.
И он налил себе вина, выпил его и начал свой рассказ; он продлился до
поздней ночи.
Накануне своего отъезда Амадей пришел в Улар Као и попросил Мирани
отвести его в сердце храма.
560

-У меня есть еще одна просьба, - сказал он. – И если мне откажут здесь, я
больше никогда не повторю её.
Не спрашивая ни о чем, Мирани отвела Амадея к алтарю в тростниковой
хижине и оставила одного.
-Я пришел просить вас о помощи и покровительстве. – Слова юноши звучали тихо, он говорил с заметным присвистыванием и шипением. – Я потерял
своего друга. Он погиб, защищая меня. Мне одиноко без него. Я прошу вас
прислать не замену ему, ибо такого, как он, больше не будет. Но если найдется
тот, кто захочет занять его место и быть мне новым другом – прошу, отпустите
его со мной.
-Здравствуй, сын Змеи. – Волнистые узоры на плетеных стенах дрогнули и
поплыли в неторопливом танце. – Мы с радостью даруем тебе то, о чем ты просишь. Многие из наших отпрысков желали заменить тебе утраченного друга, и
нам стоило труда выбрать самого достойного. Подойди к гнезду.
Амадей шагнул к алтарю и увидел лежащее на нем яйцо – совершенно
черное, блестящее, будто выточенное из оникса.
-Возьми его.
Яйцо легло в ладонь юноши тяжело, словно и вправду было из камня;
только оно было не холодным, а горячим, и внутри него шевелился кто-то живой.
-Наш сын будет служить тебе верой и правдой. Дай ему имя и доверься
ему, и он примет тебя все сердцем.
Скорлупа яйца треснула, распалась на десятки мелких острых осколков –
она и изнутри была черной, и на ладони Амадея оказался новорожденный. Это
был обсидиановый аспид, которого уже давно не видели живущие в Обитаемом
Мире. Прежде такие змеи обитали в землях Арр-Мурра и были ужасом для всех
охотников за дарами оазисов. Их называли говорящими с солнцем – за то, что
они могли часами греться на самом свирепом солнцепеке в полуденные часы и
не сводить своих красных глаз с раскаленно-белого светила, и таящимися в
тенях – за то, что по ночам они сливались с темнотой, и их невозможно было
различить на тропе. Они появлялись из ниоткуда и так же неуловимо исчезали,
будто растворяясь в холоде ночи. У обсидиановых аспидов не было ни ярких
полос, ни погремушек на хвосте, предупреждающих об опасности, они были
неумолимы и непостижимы как сама смерть, а их укус убивал в считанные
мгновения. Черное матовое тело, лишь в нескольких местах отмеченное блестящими чешуйками, и красные глаза, перерезанные тонким лезвием зрачка, –
таков был новый фамилиар Амадея.

561

-Здравствуй. – Амадей приблизил к лицу ладонь с тихо лежащим змеем. –
Я буду тебе другом. И дам тебе имя. Тебя будут звать Шатари, чтобы ты помнил о своей силе и о том, что несешь с собой.
Аспид открыл глаза, и в мгновение ока его голова оказалась у лица Амадея, буквально нос к носу. Амадей улыбнулся.
-Тебе нравится?
-Очень. – Голос аспида отозвался одобрительным шепотом в углах. – Мне
досадно, что бирюзовая девчонка первой услышала от тебя слова дружбы, а я
был только вторым. Но ты выбрал хорошее имя, поэтому я тебя прощаю.
Амадей засмеялся вместе со змеями, танцующими на стенах.
-Ах ты, мой хороший. Что выбираешь, шею или руку? А впрочем, не спеши. И тебе совершенно необязательно сидеть на одном месте.
Юноша склонился в глубоком поклоне и покинул Улар Као, унося с собой
нового фамилиара, который обещал стать не менее сварливым и преданным,
чем прежний.
После сердечного прощания и сто раз данной клятвы посылать вести в
Улар Саранг Амадей и его спутники покинули город на лодках ранним утром и
уже к вечеру были в гавани, где их ждали корабли Эригона. Через час после отплытия Амадей подошел к капитану.
-Мессер, сколько времени мы потратим, если по дороге зайдем в Кантин?
Кантин был крупным и довольно необычным торговым портом Суртона:
многие торговые фамилии держали свои представительства на свайных домах,
расположенных прямо в море.
-Неделю, возможно, днем-другим больше.
-Хорошо. Меня там ждет товар, который я не могу не забрать.
-Зачем тебе понадобилось лично посещать этот плавучий рынок? - Недоуменно спросил Амадея подошедший Рейнар. – Да и времени у нас лишнего
нет.
-Вот только тебя не спросил, - довольно невежливо ответил другу Амадей.
– Я заказал его месяц назад, и он уже ждет меня в доме семьи Хо Лин.
-И что это за товар такой? – У Рейнара от любопытства загорелись глаза.
-Мог бы и сам догадаться. – Амадей стоял у борта корабля, глядя вдаль. –
Это можно купить только в Суртоне. Этого дважды достойна моя Филлис. Этого никогда не было в Эригоне, но ты видел это у себя дома.
-Постой-постой, – прервал его Рейнар, - ты хочешь сказать, что собираешься своими руками купить эту тварь и привезти ее домой?!

562

-Не тварь, - поправил его Амадей, - а королевского циморила. У каждого
короля или королевы Обитаемого Мира есть свой циморил. Значит, он будет и
у моей жены.
-Возможно, ты прав. – Помолчав, сказал Рейнар. – Династии начинались и
с меньшего. А ваша обещает стать… – и он смерил Амадея взглядом –
…примечательной.

Далеко от морского побережья, в нильгайском Лесу, мальчик лет десяти,
не так давно бывший младшим служкой при самом последнем из жрецов Калима, пробирался сквозь заросли. Он с рождения жил в Лесу, поэтому на его худом теле почти не было порезов от лиственных лезвий и укусов от колючек.
Мальчик не был ни напуган, ни голоден, но ему было тоскливо одному и хотелось найти себе подобных. Пару раз он встречал бывших жрецов Калима, но
они тронулись умом от пережитого в Храме, и мальчик предпочел обойти их
стороной.
День уже перевалил за половину, когда мальчик вышел на небольшую поляну, поросшую карликовыми пальмами. Обрадовавшись, он принялся осматривать их, и вскоре нашел всего один, но довольно крупный, похожий на жареный в меду пончик, плод. Плод покрывала скользкая маслянистая кожица, и поэтому ничего удивительного не было в том, что он выскользнул из пальцев
мальчика. Тот принялся ворошить траву вокруг пальмы, но вместо обеда нашел
нечто совсем другое – тростниковую дудочку.
Мальчик поднял ее, покрутил в руках и поднес к губам; в ответ на извлеченные из дудочки звуки у его ног за считанные минуты выросло несколько
ростков, вытолкнувших из чрева земли крупное, размером с гранат семя в твердой, словно лакированной скорлупе. Мальчик взял его – оно было теплым и едва ощутимо пульсировало. Поразмыслив, бывший храмовый служка сунул и
дудочку, и семя за пазуху изодранного балахона и отправился своей дорогой,
искать еду и людей, перед которыми он мог бы похвастать дарами Леса.

563

Глава четырнадцатая, последняя в истории Амадея Белоцвета
Путь домой всегда короче – эту старую истину Амадей не уставал повторять себе каждое утро, просыпаясь в каюте своего флагмана, «Серой цапли»,
следовавшей в сопровождении шести военных кораблей, носивших имена хищных птиц: «Сокол», «Кречет», «Скопа», «Ястреб», «Гриф» и «Орлан». Встреченные в море корабли такую эскадру осмеливались разве что провожать завистливыми взглядами или салютовать холостыми выстрелами, выражая свое
почтение. Зайти в порт Кантина оказалось делом десяти дней, и после его посещения в каюте Амадея появился еще один жилец: маленький циморил одного
года отроду, почти все врямя спавший в ивовой корзине на пуховой подушке в
расшитой хризантемами шелковой наволочке. У него были завязаны глаза даже
когда он ел или пил. По правилам повязку с глаз циморила снимали так, чтобы
первым он мог узреть именно своего хозяина, поскольку первый увиденный
становился для зверька объектом вечного обожания. Всех остальных он просто
терпел.
На исходе третьей недели терпение Амадея иссякло, он часами простаивал
на носу корабля, высматривая, когда же покажется эригонская гавань. Из последних сил он ждал, когда увидит её – полукруглую, гостеприимно распахивающуюся перед кораблями, будто сам Эригон раскрывал свои объятия возвращающимся странникам.
-Последние минуты ожидания самые тяжелые, - понимающе сказал Рейнар, глядя на мающегося возле приготовленных намного раньше времени сходней Амадея.
-Ничего не говори, - отозвался тот, - сил моих больше нет!
Он кутался в теплый плащ, подбитый мехом рыси, поскольку январский
Эригон хоть и не был холоден как северные земли, где даже в мае мог снег пойти, но с Нильгау его было не сравнить. Привыкший за последние месяцы обходиться самой легкой одеждой Амадей ежился от каждого порыва ветра, обдающего корабль ледяными солеными брызгами. И будто ему этого было мало,
ветер притащил с собой тучу, которая принялась сыпать мокрым снегом, перемешанным с дождем. Рейнар подождал несколько минут, пока холод не пробрал его до костей, и обратился к спутнику.
-Ты можешь стоять тут хоть до вечера, пока мы не причалим. Только дай
мне обещание, что не бросишься в воду и не отправишься до гавани вплавь. Я
согласен разыскивать тебя на краю света, но только если там тепло. Но нырять
в январское море – увольте, ищи для этого другого друга. Я собираюсь пойти в
каюту и там дожидаться, пока не загрохочет якорная цепь. А потом можно и на
палубу выйти, послушать приветственные крики толпы аж в пять человек.
564

-Почему именно пять? – Поинтересовался Амадей, с трудом отводя взгляд
от горизонта.
-Ну шесть. Самое большее десять. Твой дед, комендант порта, капитан
стражи, городской судья, госпожа Гиола, пара-тройка из гильдейских. Не думаешь же ты, что весь город разбежится тебя встречать, да еще в такую погоду. А
Кадисса не оставит твою жену, которой не позволит выйти за порог теплого
дома. Мудрейшая женщина! – Ветер как следует размахнулся и швырнул в лицо Рейнару целую пригоршню мокрых снежных хлопьев. Тот вздрогнул, тщательно вытер щеки кружевным платком и натянул капюшон почти до подбородка. - Всё, ты как хочешь, а я пошел отсюда. Найдешь меня в капитанской
каюте.
-Эй, я еще не дал тебе обещания не бросаться до города вплавь! – Крикнул
ему вслед Амадей, но Рейнар только махнул рукой – мол, охота тебе – плыви,
все равно тебя не отговоришь.
Следующий час ожидания был в итоге вознагражден – Амадей сначала
услышал крик матроса, сидящего в корзине высоко на мачте, а потом и сам
увидел, как сквозь снег и дождь впереди проступают очертания эригонской гавани. Оставалось совсем недолго.
-Скоро будем дома, - тихо сказал он кому-то, наклоняясь к левому плечу.
-Здессь всссегда так хххолодно? – Раздалось оттуда недовольное шипение.
– Запахххни плащ, мне дует!
-Ох, прости, - и Амадей тщательно укутался, - не доглядел. Нет, дружочек,
не больше двух месяцев. Январь на исходе, еще пара недель – и начнется весна.
Фамилиар в ответ буркнул что-то неразборчиво и сполз на предплечье, подальше от продуваемой шеи.
-О боги, дайте мне сил дождаться, - Амадей подставил лицо ветру, - больше ни о чем не прошу. И пусть она будет жива и здорова, а до остального мне и
дела нет. Только сохраните моего ребенка, кроме этого, мне ничего не нужно. Я
всё сделаю сам, а где я не властен – будьте благосклонны к тем, кого я люблю.
Словно отвечая на его слова, ветер дунул с такой силой, что тяжелая туча,
похожая на промокший мешок с дешевой шерстью, разорвалась, и в прореху
выглянуло солнце. На пронзительно синем небе просияло бело-золотое светило, протянуло к холодному морю горячие руки, рассыпало по волнам тысячи
сверкающих бликов. Амадей рассмеялся, ловя ладонями нежданное тепло, не
обращая внимания на причитания фамилиара, оказавшегося без защиты мехового плаща. Дождь прекратился. Впередсмотрящий матрос заорал что-то веселое со своей мачты, ему отозвались другие, бегущие по местам, боцман что
есть сил дунул в свой свисток, капитан отдал первый приказ, – «Серая цапля»
565

готовилась войти в родную гавань. Вслед за нею двигались шесть кораблей с
именами хищных птиц.
Корабль уже подошел к пристани так близко, что можно было разглядеть
камни мостовой и вывески портовых трактиров.
-Надо мне было поспорить с Рейнаром на его белого жеребца насчет того,
кто будет встречать нас в порту, - негромко произнес Амадей, - уж очень этот
конь мне нравится.
-Надо было. – Подтвердил неслышно подошедний Рейнар. – Но поздно,
доверчивый мой. Кроме того, я поклялся, что подарю его тебе, если привезу тебя целым и невредимым. Так что возрадуйся, ратман Эригона, Амадей Мираваль. И добро пожаловать домой.
На мокрых камнях набережной гавани стоял весь цвет Эригона, и высоко
стоящее солнце играло на золотых цепях, драгоценных ожерельях, парче и мехе. Люди смотрели на «Серую цаплю», бросившую якорь, оживленно переговаривались и указывали друг другу на стоящих у сходней прибывших. Амадей
сделал первый шаг, и толпа взорвалась приветственными криками, которые
стали вдвойне громче, когда он, оказавшись на твердой земле, опустился на колени и поцеловал серые камни мостовой. Его тут же окружили орки-охранники,
вежливо, но неумолимо теснившие любого, подошедшего слишком близко.
Амадей пожимал протянутые к нему руки, целовал растрогавшихся до слез
дам, а подойдя к деду, стоявшему, опираясь на трость, обнял его и замер,
наслаждаясь теплом и любовью. Город встретил его как родного сына, утраченного и возвращенного. Это было непохоже на праздничный триумф, радость
была сдержанной и даже щемящей, и вся она сходилась на нем одном.
Амадей усадил деда в карету, устроился рядом, и они покатили по городу,
провожаемые радостным гулом. Всю дорогу до дома дед и внук не сказали ни
слова, они только иногда смотрели друг на друга и улыбались, не желая расплескивать драгоценное счастье. И вот наконец карета остановилась, слуга опустил подножку, и Амадей вышел, подал руку Лотару, и они вдвоем направились
к дому. Позади шли Рейнар и Дакини, и все остальные, доставившие наследника дома Мираваль в родные пенаты.
Огромный холл встретил их теплом и светом; не одну сотню свечей зажгли
ради такого случая, не пожалели и оранжерейных цветов, и драгоценных драпировок, и нарядных одежд. Посреди залы стояла Филлис, держащая в руках
белое пуховое одеялко, свернутое уютным коконом. За ней стояли Кадисса и
Лионель, обе торжествующие как никогда, рядом с ними с ноги на ногу переминался верный Крапивник. Амадей перешагнул порог и на секунду остано566

вился, словно желая продлить этот миг и запомнить его навеки. А потом ноги
сами понесли его к жене.
Она держала на руках их ребенка и улыбалась; все печали и тревоги покинули её, осталось лишь нетерпеливое желание поделиться всей своей радостью
– а эта радость мирно посапывала в теплом и мягком одеяле, даже не подозревая о происходящем.
-Это твой сын. – Тихо сказала Филлис и протянула ребенка Амадею.
Он взял его, боясь потревожить, едва дыша, и заглянул ему в лицо. Словно
почувствовав этот взгляд, младенец вздохнул и открыл глаза – серые, как нильгайская замша. Амадей растерянно улыбнулся, не зная, что сказать или сделать,
он был потрясен этой невесомой ношей. Подошедшая Кадисса осторожно забрала правнука и подтолкнула Амадея в спину.
-Поблагодари жену за такой подарок, а уж потом и я тебя расцелую, дорогой мой.
Амадей послушно опустился на колено, почтительно целуя руку жены, но
потом встал и подхватил ее на руки, отчего она рассмеялась, а вслед за нею и
все остальные. Радость вернулась в дом Мираваль; гости, домочадцы, слуги –
все возбужденно переговаривались, обнимались, ахали и вытирали слезы. Дом
наполнился счастливой суетой, зазвенели бокалы, кто-то бежал подкинуть дров
в камин, слышались приветствия и пожелания. Вспомнив о своем подарке,
Амадей поставил Филлис на пол, поцеловав её вдогонку, и сделал знак слуге,
держащему в руках закрытую корзину.
-Милая, я привез тебе подарок. Вернее, много подарков, но этот самый
важный.
Слуга поставил корзинку на стол у окна и отошел.
-Ты должна сама открыть корзинку и снять повязку с его глаз.
Собравшиеся зашушукались, сгорая от любопытства. Филлис сразу поняла, о ком идет речь. Она подошла к столу, осторожно сняла крышку, погладила
притихшего циморила по спинке и сняла с его глаз шелковую ленту. Зверек
поднял треугольную голову, навострил огромные уши, сел и открыл глаза.
Увидев лицо Филлис, он почти что улыбнулся, и по его мордочке разлилось
выражение заслуженного удовлетворения. Циморил лизнул руку хозяйки и
вновь улегся на подушку с видом исключительно важной персоны.
-Вот оно как. – Кадисса одобрительно посмотрела на внука. – Циморил в
доме Мираваль.
-Говорят, проще завоевать королевство, чем сердце циморила, - сказал
Амадей, обращаясь к жене, - но ты способна и на большее, любовь моя. Я так
горжусь тобой, - и он поцеловал её руку.
567

На следующий день в доме Мираваль состоялась церемония наречения
имени новому члену семьи. В присутствии избранных гостей сын Амадея и
Филлис, рожденный в день зимнего солнцестояния, был назван ими в честь отца Амадея, старым фамильным именем Риго. Об этом были сделаны записи в
документах и памятных книгах, и когда была поставлена последняя печать,
младенец получил из рук своего деда новенькую серебряную погремушку, сделанную лучшим ювелиром в мастерской семьи Крэддок. На ней был выгравирован четырехлепестковый клевер, а ручка была из янтаря.
-Как ты назовешь своего циморила? – Поздним вечером Амадей сидел у
камина напротив Филлис, наблюдая за Крапивником, ставящим корзинку
зверька поближе, но не слишком к огню. Карлик добровольно взял на себя попечение о цимориле, проникшись силой его характера.
-Мицар. Судя по приложенной родословной, он родился под этой звездой,
- ответила Филлис, допивая свое горячее молоко. – И у него чудесные зеленые
глаза, а на старошаммахитском мицар – это изумруд.
-Прекрасное имя. – Амадей смотрел на Филлис и улыбался. – Напомни, я
уже благодарил тебя за всё, что ты сделал от нашего имени?
-Да, и не раз. Но я с удовольствием послушаю ещё.
-Это подождет. – Амадей увернулся от брошенной в него подушки, и продолжил. – У меня было слишком много времени на раздумья и поэтому я начал
сомневаться насчет войны. Так ли она нам нужна?
-Город уже купил себе армию. – Филлис поставила невесомую фарфоровую чашку на столик и повернулась к Амадею. – И без дела она не останется.
Шаммах воспользовался нашим замешательством после твоего похищения, и
осадил Манору. Так что нам остается либо выступить на её защиту и потом
прибрать к рукам, либо отдать ее шаммахитам и посмотреть в сторону Одайна.
-Манора к нам ближе, - задумался Амадей, - и она побогаче будет. Так что
прочь сомнения, - он хлопнул ладонями по подлокотникам кресла, - освободим
бедняжку от ужасных шаммахитов.
-Завтра ты снова примешь пост ратмана, - напомнила Филлис мужу, - и,
если у тебя еще остались сомнения по поводу принятых мною решений, говори
о них сейчас или молчи вечно.
-Ни одного нет. Ты рождена, чтобы править, и я рассчитываю на то, что ты
и впредь не оставишь меня и мой город.
-И ты вот так спокойно займешь место принца-консорта при властвующей
королеве? – Поддразнивая, спросила Филлис.
-Я женился на принцессе, - развел руками Амадей, - на что ещё я мог рассчитывать?
568

Прошло несколько недель. И в городе, и в доме ратмана всё улеглось, заняло привычные места и лишь изредка прерывалось запоздалым удивлением,
что всё сложилось именно так. В Эригон пришла весна; воздух потеплел, на закате он становился розовым и пах цветущими садами. Море уже не пело сердитыми голосами, оно стало приветливым и ласково покачивало корабли, которые
еще недавно швыряло на скалы. Наемники Эригона освободили Манору, и глава гильдии юристов вместе с Филлис трудился над новым союзным договором,
согласно которому Манора переходила в вассальную зависимость, но так красиво оговоренную, что отказать она не могла никак. Амадей вновь чувствовал
себя ключом от всего Эригона, открывающим замки и заводящим часы. Город
жил, дышал, в нем постоянно что-то происходило: строилось, ломалось, чинилось, тратилось и зарабатывалось. В середине лета магистрат получил первую
годовую ведомость о правлении нового ратмана. Вопреки опасениям Эригон
уже сейчас заработал больше, чем потратил, и, хотя конца расходам не придвиделось, появлялись все новые источники дохода и интереса.
Единственно, кого не слишком жаловали в городе, – так это нильгайцев, их
даже не выпускали с кораблей без приставленных городских стражников, следящих за каждым их шагом. Таких визитов было всего два, и оба закончились
очень быстро: разгрузка, передача товара, оплата – и всё, уходите подобрупоздорову. К приплывшему второму кораблю из Нильгау с помощью чуда и
очень больших денег смог пробраться некий горожанин довольно болезненного
вида, Ратто Лендини. Поднявшись на корабль, Лендини нашел капитана и, затащив его в каюту с силой, неожиданной в таком доходяге, принялся сулить золотые горы за хотя бы один плод красной лианы.
-Даже если вы пообещаете мне мешок алмазов, я откажусь, - капитан с
трудом оторвал от себя руки Ратто и усадил его на скамью, - никто не сможет
выполнить вашу просьбу.
-Но почему? – Простонал Ратто, стирая трясущимися руками холодный
пот со лба. – Почему?
-Потому что красная лиана росла в единственном месте, и этим местом
был храм Калима. – Нильгаец вздохнул; это был сын Леса, и его вздох был печальным. – Храма больше нет, он уничтожен, на его прежнем месте даже трава
не растет. Теперь это проклятая земля. Бесплодная. Такого не было в Нильгау
от начала времен.
-Неееет, - промычал Ратто, раскачиваясь на месте, а потом вдруг завопил
так, что капитан отшатнулся от него: - Да чтоб вам сдохнуть вместе с вашим
Лесом!
И тут же заискивающе залопотал, заглядывая капитану в глаза:
569

-Уважаемый, а может вы ошибаетесь? Разве лианы редкость в ваших лесах? Хоть росточек, да где-нибудь и сохранился, а? А может, у кого-нибудь
есть запасец этих чудных яблочек, я бы не пожалел денег, поверьте мне…
-Прекратите, - остановил его капитан, - подобными запасами ведали жрецы
Калима, и я готов съесть свои сандалии, если во всем Нильгау остался хоть
один. Они ни с кем не делились и все держали при себе. Так что все их сокровища сгинули вместе с ними.
По изжелта-бледному лицу Ратто текли слёзы, в глазах горела бессильная
злоба. Он не желал верить в то, что спасение приберегли для более достойных,
чем он. Вот уже более трех месяцев Ратто Лендини скупал содержимое аптек и
знахарских лавок, не брезгуя никакими снадобьями, из чего и как бы они ни делались. Он делал заказы во все города Обитаемого Мира, изрядно истратил
свои капиталы, но остановиться не мог. В последний месяц кроме страха его
подгоняла боль. Чревоточец проснулся и приступил к своей долгой трапезе.
Это лето выдалось мягким как шаммахитское шелковое покрывало, в которое Филлис укутывала сына, вынося в сад на вечернюю прогулку. Мальчик
рос как самый обычный человеческий ребенок, взгляд его серых глаз оставался
удивленным, и неделей раньше он впервые улыбнулся – и не кому-нибудь, а
своей прабабке, отчего Кадисса растрогалась настолько, что даже простила
горничной незаглаженную складку на своем головном покрывале.
-Завтра у нас праздник, - напомнил Амадей жене, - помнишь ту свадьбу в
Арзахеле, когда мы танцевали в свадебном хороводе?
-Помню, - отозвалась та, и щеки ее заалели.
-Я пригласил немногих, праздновать будем в нашем саду, и я уговорил Дакини станцевать для нас. А потом будет большой хоровод, и я рассчитываю на
хотя бы один твой поцелуй, милая, - и Амадей посмотрел Филлис в глаза, не
замечая, какую смешную рожу состроил Крапивник, передразнивая его.
Обещанный праздник удался на славу: немногочисленные гости ели, пили,
смеялись и расточали вполне искренние похвалы дому Мираваль. Ближе к вечеру сад озарился светом многочисленных факелов и жаровен с щедро добавленными в горящее масло пряностями. Дакини, сидевшая возле Рейнара, поцеловала его и ушла, чтобы переодеться к выступлению. Она вернулась настолько
преобразившейся, что гости не удержались от восклицаний, выражающих восхищение. Девушка была одета в длинную, разрезанную на множество полос
юбку и короткий лиф, украшенный сверкающими подвесками, сплетенными из
серебряных нитей и хрустальных бусин. Юбку украшал широкий расшитый пояс, волосы удерживала лента. Дакини не стала прибегать к помощи поющего
570

кристалла, вместо этого она привела музыканта, игравшего на инструменте, который Амадей когда-то видел у Орахи – два металлических выпуклых диска,
соединенных в одно целое. Инструмент удивительным образом звучал и как
ударный, и как поющий; орки называли его ханг.
Дождавшись, пока гости налюбуются и обсудят ее наряд, Дакини вышла
на освещенное место; после танцев гости уже не все сидели за столом, многие
устроились в креслах, на садовых скамейках, на краю каменной чаши фонтана.
Зазвучала музыка, и гости, прерывая свои разговоры, повернулись к стоящей на
мягкой траве Дакини. Она выдержала паузу и начала танцевать.
Движения девушки поначалу были плавными и неспешными, она словно
пробовала танец на вкус; Амадей смотрел на нее и вспоминал, как впервые
увидел Дакини танцующей в трискелионском притоне. Та Дакини была более
откровенна со своими зрителями, она сразу показала им своё настоящее лицо, а
эта пока что пряталась, скрывалась за сотканной из текущих движений завесой.
Ханг протяжно пел в руках музыканта, вторя танцовщице. Танец постепенно разворачивался, как волшебный свиток, на котором были изображены
невероятные диковины. Люди смотрели на Дакини и видели лениво текущую
реку, где плавали извивающиеся, похожие на мурен рыбы, хватающие своими
острыми зубами мелких разноцветных рыбешек. Внимательные глаза замечали,
как колышутся тростники, заполонившие речные берега, как остороносые лодки раздвигают их шуршащие стебли, и тростниковые заросли вновь смыкаются,
скрывая все следы. Танцовщица всецело завладела вниманием гостей, и, почувствовав это, она улыбнулась, отчего ее лицо стало неожиданно пугающим.
«Дочь Змеи», – подумал про себя Амадей и успокаивающе сжал руку жены.
Дакини танцевала, и перед зрителями возникал нильгайский Лес: вставали
похожие на колонны древесные стволы, от них отходили ветви, вздрагивающие
под ветром, дрожала листва и текли лианы. Её сомкнутые пальцы раскрывались, и ладони становились удивительными цветами. Но вот танцовщица замерла и неожиданно прыгнула в сторону, припав к земле и оскалив белые зубы
– сидевшему неподалеку гостю показалось, будто на него с дерева мягко обрушилась черная пантера, он в ужасе схватился за сердце – никто из присутствовавших даже не улыбнулся, поскольку все были одинаково напуганы. А Дакини
отступила, снова улыбаясь наводящей жуть улыбкой, и, замерев на вытянутой
ноге, раскрыла руки парой изящных крыльев – и люди увидели в ней журавля,
танцующего на болотистом берегу реки.
Зачарованные танцем люди не отводили от девушки взгляды, смотрел на
неё и Амадей, отгоняя непонятные опасения, которые звучали все громче и
громче. Он не мог понять, что не так с танцем Дакини, и все её искусство не
могло отвести ему глаза. Девушка скинула широкий расшитый серебром пояс,
571

и под ним оказались уже знакомые Амадею изогнутые ножи. Дакини держала
их, вывернув кисти так, что острые концы лезвий касались её локтей. К блеску
хрустальной бахромы лифа добавились блики отполированных лезвий; кружащаяся девушка разрезала ножом расшитую ленту, удерживающую ее волосы, и
они упали на ее плечи и спину волной черных прядей. Зрители тихо ахнули,
словно увидели восход черного солнца над вечным Лесом. Дакини кружилась,
быстро переступая босыми ногами.
«Змея! Ни одной не было в её танце!» - успел подумать Амадей, когда танцующая девушка оказалась напротив него. Сильный удар в грудь пошатнул его;
еще ничего не понимая, он опустил глаза – из его груди торчала серебряная рукоятка ножа в виде едва приоткрывшего лепестки цветочного бутона, и вокруг
неё по белоснежному полотну рубашки расплывалось алое пятно крови. Он
поднял глаза на девушку – она больше не притворялась Дакини. Дочь Леса
улыбнулась Амадею и, держась за рукоятку второго ножа обеими руками, вонзила его себе в обнаженный, нежный живот. Время остановилось.
Танцовщица перевела дыхание, пошатнулась и упала навзничь; от торчащего в её животе лезвия уже тянулись черные нити гниения и распада. Оно было отравлено, поэтому девушка умерла быстро, выполнив то, ради чего была
рождена. Одна из немногих уцелевших жриц Калима, сохранившая и рассудок,
и любовь к своему богу, она сумела с помощью оставшихся последователей добраться до Эригона, изменив облик, спуститься на берег и проникнуть в дом
Миравалей. Убив вошедшую в свою комнату Дакини, девушка надела её наряд
и с радостью в сердце отправилась навстречу смерти, которая была лишь малой
ценой за совершившуюся месть.
Не дыша, люди смотрели на упавшую девушку, не принимая происходящего за реальность. На их глазах Лес дотянулся своей бесконечно длинной веткой до них, показал своё могущество и тут же оступил, оставив лежащее на
траве юное, красивое и нежное тело. Никто даже не посмотрел на Амадея, пока
он не схватился рукой за спинку кресла, делая шаг назад. Время опомнилось и
вновь отправилось в путь.
Рядом с упавшим на землю Амадеем первой оказалась Филлис. Она стояла
на коленях и держала его руку, глядя на возлюбленного глазами, полными ужаса и любви. Она молчала, умирая вместе с ним. Кадисса, бросив короткий приказ охране, опустилась на траву и осторожно уложила голову внука себе на колени. Рейнар был рядом, так же, как и Лотар и рыдающая Лионель.
-Вот мы и встретились снова, мальчик.
572

Из сада вышла женщина, с которой Амадей столкнулся в башне Вороньего
Клюва, когда завоевывал арзахельскую принцессу-невесту. Она ничуть не изменилась, шелковое шитье на её платье мягко светилось в свете факелов, бронзовые кудри ложились на белоснежные плечи и улыбались полные губы.
-Я надеялась, что это случится не так скоро, но с судьбой не поспорю даже
я. Тебе пора уходить, Амадей Мираваль.
Смерть остановилась возле еще дышащего Амадея и протянула ему руку.
-Не спеши, госпожа. Повремени минуту.
Ветви живой изгороди расплелись и образовали арку, в которую, наклонив
голову, вошел Остролист, король страны-под-холмами. Он подошел к Смерти,
поклонился ей и только после этого посмотрел на лежащего на траве внука. В
глазах хогмена, обычно холодных как камень его королевского ложа, засветилось нечто, очень близкое тому, что переполняло сердца окружавших Амадея
людей.
-Возможно, мы сумеем с тобой договориться.
-О чём, король-мертвец? Наш с тобой договор в силе, мы оба соблюдаем
его, а на большее ни ты, ни я не способны.
-Как знать, моя госпожа. Что, если я предложу себя взамен этого юноши?
Смерть посмотрела на Остролиста и глаза ее сверкнули.
-После стольких лет? Я думала, ты уже привык быть частью этого мира.
Ты не сделал этого даже ради неё… - Смерть замолчала, переведя глаза на
Амадея. – И захочет ли этого он?
-Захочет. – Филлис смотрела на Смерть, не отводя глаз. – Умоляю, не сомневайтесь. Он захочет!
Смерть покачала головой.
-Ты не знаешь, о чем просишь. Я все равно заберу его человеческую половину, на этот раз по-настоящему и навсегда. И он будет обречен вернуться в
страну-под-холмами, занять место Остролиста и стать новым королеммертвецом.
-Пусть так. – Филлис моргнула, и слезы потекли по ее лицу. – Лишь бы он
жил.
-Вот видишь, госпожа, мы все тебя просим. – Остролист оперся на свой
посох, трава вокруг него покрылась седым инеем. – Я готов передать свой договор Белоцвету с тем, чтобы ты забрала меня и отпустила его.
-А что скажет Он? – Смерть все еще сомневалась, глядя на редко и тяжело
дышащего юношу.
-Я согласен.
573

В темном ночном воздухе возникла светящаяся тропа, по которой сходили
двое – высокий эльф и невысокая женщина, за ухом у которой красовался алый
амариллис. Воздух искрился под их ногами, и все присутствующие ощутили
горький запах полыни.
-Богу Смерти не так часто доводится уступать живущим, и я радуюсь каждому такому случаю. – Глазами эльфа вечность смотрела на застывших людей,
большая часть которых впала в беспамятство, не выдержав присутствия сил,
обравшихся в саду дома Мираваль. – Тем более что вами движет её сила, - и он
поцеловал руку своей спутнице.
-Тогда и я выражу свое согласие. – Смерть отвела глаза от Амадея.
Она подошла к Остролисту и, взявшись за оперение стрелы, торчащей из
его груди, выдернула её и уронила на траву. Король-мертвец тяжело вздохнул,
опустил голову и закрыл глаза, а когда он открыл их, то уже стоял за спиной у
эльфа. Смерть кивнула ему и направилась к Амадею. Она вновь протянула ему
руку. Кадисса и Филлис помогли Амадею подняться, буквально держа его на
своих плечах.
-Я забираю тебя, Амадей.
Смерть прикоснулась к серебряному цветку, расцветающему в груди юноши, и рядом с ней из ниоткуда возник мальчик лет десяти – беловолосый, худой, одетый в бедную драную одежонку и дырявые башмаки. Он молчал и во
все глаза смотрел на происходящее.
-Ты будешь жить, Белоцвет, король-мертвец, пока сам не решишь, что с
тебя хватит. Страна-под-холмами отныне твоя, а ты – её.
Филлис почувствовала, как безвольно повисшее тело её возлюбленного
налилось новой, холодной силой, как он твердо встал на ноги и снял с её плеча
тяжелую руку. Рядом всхлипнула Кадисса, отступая на шаг от своего внука.
-Я принимаю наш договор, госпожа. – Белоцвет поклонился Смерти.
Когда он выпрямился, то увидел, как Остролист, стоявший позади эльфа,
поманил к себе беловолосого мальчика, и тот, не раздумывая ни секунды, побежал к нему. Лицо Остролиста на сей раз светилось настоящей, теплой любовью, не омраченной ни завистью к ещё живущему, ни королевской гордыней, и
сердце Белоцвета успокоилось. Он больше не боялся за Амадея. Новый корольмертвец обратился к паре божеств Обитаемого Мира, молча наблюдавших за
ним.
-Я рад снова увидеть тебя, госпожа Любовь. И благодарю тебя за согласие,
господин Смерть.
Боги ответили ему молчанием, в котором было намного больше всех слов
мира; и когда они уже повернулись, чтобы уйти, та, у которой за ухом сиял
амариллис, негромко сказала Белоцвету:
574

-Тебя ждут в стране-под-холмами: старые друзья и ещё тот, о ком тебе не
дали узнать. Ты не будешь одинок, Белоцвет. А теперь прощайся и уходи, пока
боль не обрушилась на тех, кого ты оставляешь.
Белоцвет оглянулся. Филлис смотрела на него с такой любовью, что его
пронзенное серебряным ножом сердце вспомнило, каково это, когда сквозь тебя
течёт горячая живая кровь. Кадисса и Лотар стояли прямо, держась за руки;
фундамент дома Мираваль был крепок и намеревался сохранить оставшееся.
Рейнар сидел на траве, ни на кого не глядя, и просто плакал, даже не пытаясь
этого скрыть.
-Прощайте. – Белоцвет не пытался улыбаться, потому что знал – эта печаль
с ним надолго. Он надолго остановил на Филлис взгляд уже синих глаз, который ощутимо холодил её лицо. – Я любил вас и был счастлив каждый день,
проведенный с вами. Прощайте.
Первыми ушли боги, забрав с собой тех, кому пришел срок. Вслед за ними
удалилась и Смерть, волоча по траве шлейф шелкового платья, украшенного
богатой цветочной вышивкой. Последним ушел Белоцвет, канув в провал цветочного портала. Остались только люди.

Ты оставил за спиной мир привольный и простой,
И спускаешься в подземье, в вечный сумрак золотой.
Там не ведает забот твой причудливый народ,
Беспредельны эти земли – ни порогов, ни ворот.
Там рассвет приводят в ночь, и мешают, чтоб помочь,
И забавы ради могут воду в ступе истолочь.
Там, прохладно-зелена, вечно царствует весна,
Та, что слышит тишиною и глядит глазами сна.
Вечно рядом «да» и «нет», ночи мрак и солнца свет,
Сохранит в зелёном сердце Амадея – Белоцвет.

575

Эпилог

Мальчик лет семи стоял в саду возле огромной цветочной клумбы, изображавшей солнце. На ней кругами были высажены пышные цветы разных оттенков оранжевого, желтого и лимонно-белого. Мальчик что-то сосредоточенно
разглядывал в траве, постукивая по ноге палкой. Наконец, он наклонился и
поднял нечто длинное и блестящее – это оказался бирюзовый поясок, похожий
на сброшенную змеиную кожу. Он сунул его за пазуху дублета и направился в
сторону лабиринта, хотя туда ему вход был строго-настрого запрещен. Но не
нашлось ещё такого запрета, который Риго Мираваль не нарушил бы, если им
двигало любопытство и желание узнать, что же там такое, в этом запретном месте. В поместье Серебряные Ключи он гостил уже не первый раз, но тайные и
запретные места в нем все ещё оставались.
Он вошел в лабиринт и сначала просто бродил там, сворачивая без цели и
толку, пока не услышал где-то рядом плач. Судя по звуку, плакала какая-то
девчонка. Наверное, тоже зашла сюда без спросу и заблудилась. И Риго со всех
ног бросился ее спасать.
Выбежав за третий по счету поворот, он наткнулся на девочку, идущую
вдоль плотных зеленых кустов, опустив голову и размазывая по щекам слёзы.
-Ты чего ревёшь? – Довольно невежливо спросил ее Риго.
Она подняла голову. У нее было очень красивое, хотя и довольно зарёванное личико, большие фиолетовые глаза и темные волнистые волосы, в которых
запуталось несколько цветков наперстянки. Лет ей было столько же, сколько и
мальчику. Вот только одета она была несколько иначе, чем он привык: вместо
камизы, платья с пристегнутыми рукавами и чепчика на ней было платьице из
легкой ткани темно-зеленого цвета с широкими рукавами и шлейфом.
-Я не реву. Я огорчена и поэтому проливаю слёзы. – Девочка смотрела на
Риго как на недоросля, не умеющего себя вести.
-Кто тебя огорчил? – Риго мысленно выругал себя за то, что забыл поклониться по всем правилам, и постарался быть приветливым. – Меня зовут Риго
Мираваль и это мой дом. Я могу тебе чем-то помочь? – Он немного подумал и
добавил: - О прекрасная незнакомка.
Он слышла эти слова от дяди Рейнара, когда он читал его маме какие-то
скучные стихи. Девочка наморщила носик и неожиданно засмеялась.
-Сам ты незнакомец. Меня зовут Наперстянка, но папа зовет меня просто
Цветочек. Но для тебя я Наперстянка, - поспешила уточнить она.
-Рад нашему знакомству, моя госпожа, - и Риго отвесил поклон.
576

Тут его будто что-то кольнуло, и мальчик достал из-за пазухи найденный
поясок.
-Ты случаем не это ищешь?
-Ой! Ты его нашел!
Девочка выхватила поясок и повязала его вокруг талии. Слезы ее высохли,
платье развевалось само по себе, а змеиный поясок в какой-то момент показался мальчику живым.
-Это мне сестричка Хасси подарила. – Наперстянка посмотрела на Риго
уже гораздо дружелюбнее. – У тебя есть сёстры?
-Нет. Я один у мамы.
-И я тоже одна. Только у папы.
Дети переглянулись, взялись за руки и пошли вместе, нимало не заботясь о
том, куда заведет их лабиринт.
-А друзья у тебя есть? – Риго палкой отстранил от девочки пропущенную
садовником нависшую ветку, чтобы та не задела её волос; если бы он помедлил
немного, то увидел бы, как изогнется ветка, уступая ей дорогу.
-Есть. Горча со мной с самого начала, и Живоглот тоже. Живоглот – это
наш охотничий пёс, - пояснила девочка, - а Горча папин воспитатель. Теперь он
меня воспитывает. Бедный.
-А меня дядя Рейнар. Он был папиным другом. – Риго вздохнул. – Я своего отца не успел запомнить, и это очень грустно.
Девочка согласно кивнула. Они шагали, разговаривая, о чём придется, радуясь нежданному знакомству. Дорожка, устав петлять, вывела их вопреки всем
страшным предсказаниям тети Лионель к выходу. Дети остановились.
-Пойдем в сад? – предложил Риго. – Я знаю места, куда взрослые не ходят,
там трава не подстрижена. Бабушка Кадисса садовника изо всех сил ругает, а
он все равно напивается и забывает про траву.
-А зачем её стричь? – Девочка недоуменно приподняла бровки. – Правду
тётушка Терновник говорит: вы, люди, странные. Подумать только – траву
стричь! А воду резать вы не пробовали? – И Наперстянка засмеялась.
Риго пропустил мимо ушей замечание тетушки со странным именем и потянул девочку за руку.
-Пойдем, пока меня к ужину не позвали.
И они пошли. И замечательно провели время за играми, пока в саду Серебряных Ключей не зазвучали голоса служанок, разыскивающих Риго.
-Ну все, - с досадой сказал мальчик, бросая палку, которой только что отбивался от Наперстянки, которую он учил фехтовать, - явились, горгоны ползучие.
-Они вообще-то летучие, - поправила его девочка, - крылья у них что надо.
577

-Да хоть дремучие! – Риго скорчил рожу. – Ничего не поделаешь, придется
идти. Ты еще придешь сюда? Не знаю, как ты сюда пробралась, тут орки на
охране все время стоят, но если надо – я тебя проведу.
Девочка фыркнула.
-Не надо. Я и сама могу. Я приду, Риго. Мне понравилось с тобой играть.
-Вот здорово, - обрадовался мальчик. – Значит, увидимся. Ну, я побежал.
До свидания, госпожа Наперстянка.
Он поклонился с достоинством, как подобает наследнику дома Мираваль,
и, поднырнув под свисающие до земли ветви ивы, побежал на голос матери,
вышедшей в сад на его поиски. Девочка посмотрела ему вслед и повернулась в
другую сторону, где та же ива сплела из веток круглый проход.
-До свидания, Риго. Скоро увидимся.

Конец

Июнь 2021

578