Дружба народов № 7 1991 - Голосовкер Я.Э., Алешковский Юз, Кублановский Юрий, Лиснянская Инна, Котляр Э., Мрий А., Ром-Лебедев И., Собир Бозор, Гареев Зуфар, Гордеева Галина, Гесслер Алексей, Друц Ефим, Кан Александр, Руденко-Десняк Александр, Аннинский Л.

Автор: Голосовкер Я.Э. Алешковский Юз Кублановский Юрий Лиснянская Инна Котляр Э. Мрий А. Ром-Лебедев И. Собир Бозор Гареев Зуфар Гордеева Галина Гесслер Алексей Друц Ефим Кан Александр Руденко-Десняк Александр Аннинский Л.

Теги: журнал дружба народов

Год: 1991

Похожие

Меандр: Мемуарная проза

Тамиздат. 100 избранных книг

Солженицын и Бродский как соседи

Сочинения Иосифа Бродского. Том 7

Текст

JSSto4 0011-6756

Л. ЮКННА. Город Старнца (нз серии ссДреанне
И:t серии «Те, КТО piiДOM С HIIMH», ЛИСТ N2 13.

rорода»).

НЕЗАВИСИМЬIЙ
ЛИТЕРАТУРНО
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО
ПОЛИТИЧЕСКИЙ

Друнсба
7·®� ICipOgOII

ЕЖЕМЕСЯЧНИК

Учредитель - трудовой коллектив редакции «ДН»
Основан в марте
1939 zода

Редак цио н ная
Главный редактор

Адрес редакции:
121827 гсп
Москва. Г-69
ул. Воровского. 52.
Телефоны:
главный редактор
и первый заместитель
главного редактора 291-62-27.
заместитель
главного редактора
и зав. редакцией 291-62-49.
ответственный секретарь 202-52-03.
отдел прозы - 291-63-63.
отдел поэзии - 291-85-10.
отдел пvблицистики 291-63-54.
отдел критики
и библиографии - 291-05-09.
редактор приложений 291-64-50

Художественный редактор

Николай ПШЕНЕЦКИЙ
Технический редактор

Юрий
КАЛЕЩУК
Александр
АРХАНГЕЛЬСКИЙ
Евгений
БУДИНАС
Денис
ДРАГУНСКИЙ

Ответственный секретарь

Игорь
ЗАХОРОШКО
Наталья
ИВАНОВА
Наталья
ИГРУНОВА
Елена
МОВЧАН

Зам. zлавною редактора

Бронислав

холопов

Сергей
ЯКОВЛЕВ

Р е д а к ц и о н ный

с о в ет

Василь
БЫКОВ

Сдано в набор 08 04.91.
Подписано в печать
10 07.91.
Формат бумаги 70х 108 У!6.
Бумага кн.-журн.
Гарнитура «Тайме•.
Печать высокая.
Уел. печ л 22.4
Уел. кр.-отт 23.45.
Уч. из� л 27.02.
Тираж 177 000 экз.
Зак 1460.
Цена 2 р. 15 к.
Издательство
«Известия Советов
народных депутатов СССР•
103798. ГСП. Москва. К-6.
Пушкинская лл.. 5.
Ордена
Трудового Красного
Знамени
типография «Известий
Советов народных
депутатов СССР>>
имени
И. И. Скворцова-Степанова.
лл.

Александр
РУДЕНКО-ДЕСНЯК

Лев
АННИНСКИЙ

Анна СЕЛИВЕРСТОВА

Москва, Пушкинская

Первый заместитель
zлавноzо редактора

коллеzия

Альгимантас
БУЧИС
Юрий В.
ДАВЫДОВ
Тиркиш
ДЖУМАГЕЛЬДЫЕВ
Нафи
ДЖУСОЙТЫ
Иван
ДЗЮБА
Фазиль
ИСКАНДЕР
Грант
МАТЕВОСЯН
Геннадий

лисичкин
Евгений

попов

Кнут
СКУЕНИЕКС
Константин
ЩЕРБАКОВ
Атнер
ХУЗАНГАЙ

Выпускается малым предприятием «Редакц11я журиала «Дружба 11ародоn>>,
учрежде11иым трудовьш коллекТ!!Вом «дН», и Л11тепатуриым фондом СССР

1991 r.

ИЗ ЗАРУБЕЖЬЯ

Юрий Кул
б анов ский

Два триптиха

llосвя�ается Грузии
1
Риона шум и леса тень.
Плющ, виноград и цвет граната...
Смеются, что земля - корабль для дураков.
Мы пилиrримствуем, насмешников егоря.
Тропа спускается с вершин до облаков,
уходит в молоко и тонет в гальке моря.
Благословенный край!
Накрытые столы
под вечно шелестящим вязом.
Но волосы старух белы и тяжелы,
спеленутые черным газом.
С рожденья влажные покорные глаза,
там сразу гаснет полыханье.
Оранжевый гранат. Упругая лоза.
Сщюкупленье и закланье.
Уже промыт тархун и перетерт мускат
с дробленой косточкою сливы.
Баранина нежна. Кацо витиеват.
Снега и звезды терпеливы.
Мужчины за полночь расходятся, кренясь
на гулких лестницах, увитых колкой розой.
И повествует нам седых надгробий вязь,
что панибратский смех всегда чреват угрозой.
..

п
Кругом лесистые холмы.
Хребты, покрытые снегами ...
Здесь Пушкин проскакал однажды в Арзерум,
пронзительно взглянув на красоту грузинки
и вовсе не задев ее смиренных дум...
Петляют горные тропинки,
пугливо прячутся в голубизне травы,
Эпиграфы из стихотворения Я. П. Полонекого «В Имеретин» (1851 r.)

Юрий Кублаиовский . Два тр иnтиха
а то овечий холм опутают, как пряжа.
И нужен поворот не глаз, а головы,
чтоб охватить дугу пейзажа.
На рынках ратуют абхазец и менгрел,
громада зелени шумит над Кутаиси.
Но сердце ревностно глядит в иной предел,
где нет ни пропасти, ни выси .
. ..Немного пасмурно.
И ты теперь одна
меня, быть может, вспоминаешь
и серым камушком с серебряного дна
одна задумчиво играешь.
Давно разграблены алтарь и солея,
и вымыты дождем разбитые окошки. ..
Мои родимые озерные края,
добыча вологодекой мошки!

m
И мне уже определен
Бе звестный путь . .
Н а черном поясе серебряный кинжал,
- мечта поручика в опале,
который бы его с умешкой обнажал,
беря аджику и ткемали.
Но юношу унес вдогонку за княжной
скакун, растрачивая силы.
А ты остался тут - в Колхиде голубой,
краю� где розы и могилы.
Где телом с женщиной, а сердцем с праотцом,
где жмутся овцы в тесной клети,
и темнотравный склон горит прозрачным льдом
над дымной тучей на рассвете.
.. . Когда по осени в родимые края
вернусь, покрыт дорожным прахом,
и станет заживо сжиматься жизнь моя,
где радость смешана со страхом,
да вспомянет меня хозяин щедрый твой
как старцы вспоминают бьmи,
качая весело седою головой
и цепкою рукою держась за ствол бутыли.
1977

Памяти Копетаптипа Батюшкова
На Родину , в сей терем древний

1
Гейлесбергский герой, италшf'ский младенец
под прилуцким снежком.
Меж раскисших лаптей и резных полотенец
треуголка его пирожком
не казалась ли странной, спросить по секрету,
или не замечал,
прозревая под тиной пахучею - Лету
и веходя на причал.

Б.

Юрий Кvб.1ановский. Два триптиха
По сравнению с этим и на поединке
говорят по душам.
Хоть зачесывал волосы все по старинке
от затылка к вискам,
но, должно быть, не зря при скончании века
золотого , досуг
коротая в мольбе, словно Вологда - Мекка,
вспоминал он роскошного Мельхиседека
у медвежьих лачуг.
Ибо солнце пурпурово , небо имбирно
при рассветной косьбе.
Ибо темным червям и на севере жирно.
Ибо наша словесная вязь неотмирна
и сама по себе.
·

11
Столько-переплелось
снов и судеб, что даже
если б и не нашлось
что, то об этой краже
не горевал бы я
- и без того довольно.
Родина ты моя
вольно или не вольно.
Где с требухой пирог
царь завернул в газету,
точно единорог,
бриг уплывает в Лету,
падает стружка в гать,
не утолив печали.
Это ли благодать
та, о какой мечтали?
Хоть под землей лежит
множество порешеиных
и обернулся скит
домом умалишенных,
хоть упаду и сам,
будто единоличник
в больше ненужный хлам,
в кислый Шексны брусничник,
все же пока несут
ноги и горла дышат,
может быть, нас спасут
те - кто об этом слышат.
Кто возводил сей дом,
ставил кресты на главы
и пересохшим ртом
пел ради Божьей славы.

III
От иван-чая в глазах лилово
у мариинеких глухих куртин,
словно земля зазывает снова
Батюшкова: Константин! Константин!

Юрий Кублаиовски й . Два триптиха
Но с виноградни ков южной речи
он, и не спятив, вернулся б сам
в Вологду, чьи баснословн ей плечи
и сарафанней открыты нам.
Так не надейся, что все пропали
Те, КОГО ДОВОДИЛОСЬ ЗНаТЬ,
и не пиши, чтобы впредь не ждали:
алчные, не перестанем ждать.
Ибо у русских одна дорога к дому - что курицам на насест.
Ты , Шексна, или ты, Молога ...
И никого - кроме нас - окрест.
Тиной пахучей цветет канав�
с бревнами шлюза - вот водопой.
Неотменяемо крепостное право
над пятящейся душой.
С л о в а
1979

Юз Алешков с-кий

Синеньк и й
скр о.мныи
...

пл ат о чек
СКОРБНАЯ ПОВЕСТЬ

Широкий читатель имени Юза Алешкавекого до сих пор практически не знает, хотя фильм
по его книге «Кыш, два портфеля и целая неделя» видело не одно «nодрастающее поколение». а его
песня «Товарищ Сталин, вы большой ученый» на слуху у всех. Пока он жил в СССР, книжки
печатал только детские («Два билета на электричку», «Чернобурая лиса», «Кыш и н в Крыму»),
состоял в Союзе писателей, «nотаенные» свои рукописи давал читать с большим выбором и за
рубеж практически не выпускал: большинство из них увидело свет только после отъезда в
эмиграцию (с конца 1970-х Алешкивекий живет в США). В биографии не было той «изюминки», на
которую клюет книжный рынок, - родилен в 1929 году, отсидел несколько лет после войны на
Дальнем Востоке, работал шофером, стал детским писателем, - на что тут купишь читаю
щую публику? И потому (а не только по причинам цензурного свойства) возвращение его тамош
них публикаций в родные пределы задержалось до 1990 года. когда журнал «Искусство кино»
напечатал повести «Кенгуру» и «Ру-ру !Русская рулетка)», альмтшх «Весть» издал «Николая
Николаевича», «Рука» готовится к выходу в Эстонии, рассказы («Книга последних слов»), паве·
сти и романы - «Смерть в Москве», «Сло."!аннан собака» ждут пока своего издателя.
Читатель «литеfттурный». за редкими исключениями (впрочем. мал золотник. да дорог
среди ценителей прозы Алешкавекого и Андрей Битов. и Сергей Бочаров. и Константин Шерба
ков), при этом имени досадливо морщится. сплошное хулиганоhво Причем среди «супостатов"
Алешкавекого не только и не столько официальные начальники, которым на роду написано
относиться к нему с неприязнью, но и писатели с безупречной нравственностью и профессиональ
ной репутацией. Так, в недавно опубликованной «Литературной газетой» внутренней рецензии
старейшины прозаического цеха Олеzа Волкова на «Метрополь» все вошедшие в тот альманах
.материалы были разделены на хорошие, не очень и сплошное безобразие вроде Юза Алешкавекого
Не скрою: не была едина и редколлегuн «ДН», когда решала, печатать нам «Синенький скромный
платочек» или нет. Хотя «Скорбная повесть» вовсе не самое «крутоr;_" его произведение, между
тем как остальные книги пестрят лексикой из области «Материально-телесного низа». ·и даже в
названии издательства.

где сам себя печатает миддлтаунец Юз Алешковский.

подтекст убрано лихое неблагозвучие

в звуковой

'<Писатель-издатель-•

Кого-то возмущала неканоничность обращения к теме войны и "подвша советского народа·
в ней. Кого-то жестокая вольность обращения с ключевы.-IНI фигурtL'>�U ком�iунистuческой исто
рци. Лениным и Марксом, обретающимиен по воле автора в сумасшедшем доме
смущен как бы нелитературностью. «приблатненностью» ию110нtщии

Кто-то

fla са.чо,'>� де.1е все .это

fiы 7
11

принципиальная неканоничность авторской nозиции. и nоказная «нелитературносmlн• Алеишо
векого - звенья одной цеnи, ибо перед нами автор. заведомо настроенный враждеnни nu отноше·
нию

k л ю б о м у ."'ифу - историческому ли. философско,.tу ли. языкиюму ли - независи.1ю от

его «идеологического наполнения» и пото.'>�у расшатывающий литературные прикрытия .'>�ифило
гизированного сознания. Стоит ли удивляться после этого, что в наше насквозь политизирован
ное время многие прочитывают «Скорбную повесть» как памфлет?.
Есть миф о фронтовике

Персонаж Алешковского, участник войны Леонид Ильич Байкин

жил счастливо, пока совпадал с границами этого мифа Стоило ему из «границ" вьтасmь. черту
переступить, вспомнить о раздвоенности собственного сознания. о том. что прожил он чужую
© 1

Юз Алешковский.
Печатается по изд.. Юз Алешковский <<Синенький скромный платочек (Скорбная повесть)».

Chalidze PuЬlications. New York. 1982.

Отдельной книгой готовится 'к выходу в Редакционно-издательском объединении <<Весть».

Юз Алешковский . С ииенький скромный одаточек

жизнь, поменяв свои «замаранные» доку,иенты на «чистые» документы убитого на войне това
рища, как порушилась его внешне спокойная биография, но зато проснулась совесть, вернулась
независимость и чувство правды. Письмо, которое пишет он из дурдома брезиденту Прежневу
Юрию Андроповичу - свидетельство этого пробуждения от мифолошческого сна. Зато судьба
его «довоеююй» жены Нюшки, «утраченной» вместе с документами, являет пример противопо
ложный. Из «розовой, после баньки», живой и непредсказуемой деревенской девицы превращается
она в «женщину-мать», как бы встраиваясь в образ, отведенный ей идеологией.
Есть миф о революционном вожде. И пото.му, блистательно стилизуя ленинскую речь
(Маркс в этом смысле Алешкавекому удалея значительно хуже) и заставляя своего «Вл. Улья
нова», <<Влиуля» писать на обороте Марксовой истории болезни бесконечные революционные
обращения в Политбюро по бытовым, семейным и всемирно-историческим поводам, автор
«Синенького скромного платочка» расшатывает и эти <<устои»..
Но, нес.мотря на всю демонстративную неприбранность своих анти.мифологических
текстов, Алешковский на самом деле строит их по строгим, классическим литературным
законам. Сама тема дурдома автоматически пробуждает в ею сознании чисто книжные пере
клички - в первую очередь, естественно, с «Записками сумасшедшего» и «Палатой М 6>> (чита
тель без трудg узнает все параллели). Отсюда, как .мне кажется, та усиленная слезливость
«скорбной повести>>, на которую, конечно, все обратят внимание. Персонажи ее если не смеются,
то плачут; автор, очевидно, надеялся, что читщпель, о.мывшись в этих слезах, вспомнит прежде
всего о звуках .мещанской шарманки, деревенской «жалейки>> , а читатель вместо того вспоминает
финал гоголевских «Записок»...
«Матушка! Пожалей о своем больном дитятке!.. >> Больше
того, образ Ильича-первого появляется здесь не только по «идеологическиМ>>, но и по чисто
ассоциативным причинам. Тот, кто воскликнул: <<Вся Россия - палата М 6>>, рано или поздно сам
должен побывать в этой палате; тут уж никуда не денешься. Что же до <<заниженности» языка,
нахальном выворачивании «ВЫСОКИХ» те.м.. Антураж, он и есть антураж. Все это не что иное,
как способ литературными средствами с т и л и з о в а т ь нелитературность, <<ЖизненностЬ»,
неприкрытость реальности.
Вопрос в друю.м, - насколько, работая в рамках отечественной культурной традиции (а в
этом отношенИи Алешковский традиционалист до .мозга костей), возможно д е й с т в и
т е л ь н о до конца де.мифологизирдваться. Удачен ли тут опыт Юза Алешковского, не создает
ли он своим текстом новую .мифологию «Жизни как она есть>>, <<!iарода, освобождающегося от
идеологии>>, и т. д.? - будем разбираться позже, когда повесть окончательно войдет в наш
читательский обиход.
».

А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ,
член редколлегии no отделу nрозы

·памяти .матери отца и брата
,
Гражданин генсек, маршал брезидент Прежнев Юрий Андропович!
К вам регулярно в течение двух лет обращается Байкии Леонид Ильич с
криком чистосердечного признания и с просьбами о восстановлении справедли
•вости, то есть - лично я, обросший ложью с головы до ног и провонявший
страхом, как солдатская портянка периода окружения.
Ни ответа, как говорится, ни привета не имею, хотя лечащий враг, вот
именно не врач, не доктор, но враг не отказывает мне лично в бумаге и говорит:
- Пиши, Байкин, пиши, но не буянь. Читать интересно эту абракадабру. С
тобой не соскучишься. Я, - говорит, - докторскую скоро защищу по письмам
твоим и по истории твоей болезни.
Но этого письма-заявления Втупякину не видать! Не видать!
Знайте же: никакой я не Байкии Леонид Ильич, а Вдовушкин Петр, отче
ство забыл в наказание самому себе за давностью лет.
В этом месте слезы капают из глаз моих бесстыжих, обвожу ихние следы
неровными кружочками в соответствии с формою клякс.
Плачу, но перехожу к делу, потому что бумаги мало. На истории болезни
Каuла Маuкса пишv ввиду ротозейства проклятого оборотня Втупякина.

Юз Алеwковский. Синенький скромный платочек

Третьего дня созвали нас на конференцию безумных читателей. Силком
собрал, от телевизора оторвал лишением папирос-сигарет пригрозил.
- Вы, - говорит, - сволочи с манией преследования величия хлеб казен
ный тут жрете, советскую власть наихудшими помоями обливаете, на путь
выздоровления от диссидентства вставать не желаете, но про <<Малую землю» и
слышать не хотите!
Вот и я хочу начать свое откровенное признание с того, что никакой «малой
земли» на земле нету. Есть одна большая земля. Малая же земля - это луна,
которая вызывает приливы крови к голове моей и соответственно отливы мочи
сами знаете отчего.
Я воевал на земле, грешно жил на ней, натворил черт знает каких затей и
завсегда считал луну землею малой.
Луну же в один прекрасный момент оккупировали американцы, в резуль
тате чего мы были вынуждены высадиться в Афганистане.
Так втолковал нам на конференции, после читки вслух «Малой земли»,
Втупякин.
Название вашенекой книги надо переделать в интересах правды и назвать
ее «луна». Если же назвать «Большая луна», то это несправедливо будет, вроде
«Малой земли».
·

Ну, мы, конечно, вопросы задавали Втупякину насчет того, кто пишет за
вас эти книги. Втупякин заявил, что, nока не сломлен империализм и внутрен
ние диссиденты, ответ на такой вопрос является государственной партийной
тайной, но что ленинскую премию за литературу поделят поровну между вре
менно неизвестными писателями, наподобие того, как ее делят между космиче
скими конструкторами и деятелями атомных бомб. А потом придет время и
неизвестные писатели станут известными, чтобы народ наш узнал своих
героев ... Узнал бы! Узнал!
Тут я опять плачу невыносимо, потому что солдат-то неизвестный не я на
самом деле, Вдовушкин Петр, а Байкин Леонид Ильич, и славы его всенародной
не желаю, не хочу, настаиваю и протестую.
·

Жизнь прожита зря. Пора подводить итоги, маршал. Сдерживая слезы,
перехожу к самым что ни на есть обстоятельствам второй мировой войны, но
временно передаю перо Владимиру Ильичу, отлученному главврачом дурдома
Втупякиным от чистой бумаги. Его-то за что держат тут? Ведь если б не он, то
вся ваша шобла землю пахала, у станков стояла, делом занималась бы, а не
развалом сельско.rо хозяйства. Сосед по койке в корень смотрит. Передаю перо.
Сам иду курить, чтобы сузить сосуды и слезы сдержать.

Товарищ генсек! Товарищи члены политбюро! Прошу срочно собрать
экстренное заседание и разобрать чрезвычайное дело Вдовушкина Петра.
Архинелепо не доверять в наше время признанию изолгавшегося негодяя.
Товарищ Вдовушкин, находясь с 22 июня 1 941 года в рядах Красной Армии,
пытался скрыть сь.товнее родство с расстрелянным врагом народа ярым
кронштатцем Вдовушкины.м (sic!) С этой целью Вдовушкин-сын (курсив .мой.
В. Л. ) в смертельном бою обменял свои документы на документы Байкина
Леонида Ильича. Эрнст Мах .может краснеть, ибо народ .метко заклеймил
подобные штучки чудеснейшим глаголом «махнуться».
Священный долг коммунистов не только поддержать тов. Вдовушкина,
но и организовать решительное наступление на стратегические и сырьевые
интересы США во всех важнейших решонах .мира (см. посланные .мною еще в
июне на изнанке .молочного пакета январские тезисы). Только тупицы из
шайки Маха - Авенариуса не .могут понять, что закопанный в первичное,
эрга, в .материю, неизвестный солдат является Байкины.м Леонидом Ильи
чоJtt, а находившийся в идеалистическом состоянии Вдовушкин Петр - сын
злейшего крондштадца и тред-юнионаста Вдовушкина старшею.
С.м.ерmи подобно ослабление нашей титанической борьбы с .мировым обще
ственным .мнением - этим тусны.м служакой империализма. Оно (обществен
ное .мнение, при.меч. верно.- В. Л.) юсобы обоснованно (см. .мою докладную
записку XIV съезду. В. Л. ) считает нашу поддержку нац. осв. движения всего-

Юз Алешковскнй . Синенький скромный платочек

навсеzо стратегически хитрой .мотивировкой, фактически фиzовы.м листком
(курсив .мой.- В. Л.), прикрывающим геге.монистские неоимперские цели
родины социализма. Передайте большевистское .мерси советским композито
рам за их нечеловеческую .музыку. После нее хочется бить по головкам и
левых, и правых, и центристов. Всех! Должен признаться, -что чтение вашей
трилогии обнадежило .меня в то.м, что .мы придем к победе коммунистиче
ского труда в литературе над трудом одиночек, этих беспартLf;Йных снобов,
окончательно погрязших в болоте так называемого самовыражения.
Пусть ЦК обратят внимание на то, что я фактически лишен писчей
бумаги, а переписка с политбюро на истории болезни Карла Маркса- вопию
щий нонсенс. Чувствую себя хорошо. Питание преотвратнейшее. Хочется
временами чеzо-нибудь вкусненького. Пора завоевать общий рынок с ezo нес
метными продзапаса.ми. Жду свидания с Наденькой. Вот выпишусь и доспорим
с путаником Сусловым относительно опасности обуржуазивания партбюро
кратии совно.менклатуры. С ко.мприветико.м. Вл. Ульянов (Ленин).
P.S. Все разzоворчики о .моей .мании величия не что иное, как происки
господ отзовистов и часть плана ликвидации нашей партии.
P.S.S. Электрон практически неисчерпаем.
P.S.S.S. Надеюсь, что решение политбюро .о тов. Вдовушкине будет
положительным, поскольку советские профсоюзы - школа коммунизма.
Ваш Вл. Ленин (Ульянов)
Вот. маршал. и покурил солдат Вдовушкин. В сортире чего только не.
наслушаешься. Сразу тянет хохотать, а не плакать - слезы лить - о погибшей
понапрасну жизни.
В блоке нашем имеется пара душ диссидентов. Втупякин их называет по
медицински чокнутыми шизиками. Непонятно это, маршал. Непонятно. Люди
все правильно говорят, все до правдивости подчеркивают, от себя ни слова не
прибавляют, а их- в дурдом! Я своим крестьянским умом мало чего в социаль
ной жизни понимаю. Но я вижу простым незамутненным оком, что колхозы говно И хуже крепостного строя в тыщу раз, а рабочий - раб малооплачивае
мый и пьющий вусмерть. Что. вы сами что ли не видите? А верить в Бога
почему людям не велите? Верно люди говорят, что только в старом Риме
христианам было хуже, чем сейчас. Человек на Пасху в церкву пошел, а его
лягавые мало того, что не пустили, но еще и бока, сволочи, намяли, и безумцем
объявили, чтобы право отбить жаловаться прокурору на инвалидньrе побои со
стороны милиции. Какое уж тут право человеческое? У собаки и то больше
человеческих прав, чем у людей. Она хоть лает и куснуть в случае чего может.
Мы же - терпи и не гавкай, не то в дурдом - под электрошок, инсулин и
проклятую химию!
А ведь диссиденты все вежливые, культурные и внимательные, с Втупяки
ным в спор не вступают из-за поганой пищи и прочих многочисленных
мытарств. Душевные они люди. маршал, и народ свой русский любят, еврей
ский, татарский. украинский, армянский и литовский не меньше вашего. Вот
могли ведь сейчас в сортире ЛенИна поколотить, а не поколотили. Ведь он
приходит и говорит:
- Поставлю вопрос об экспроприации сигарет у врагов коммунизма и
революции! Курение, - говорит, - это никотин для юiрода!
Ну. Карл Маркс и набросился на Владимира Ильича с пеной на губах.
- Ты, - орет, - учение мое обдристал и меня с дерьмом смешал, а еще
молодому Марксу курить не даешь, большевистская рожа, сифилитик, садист!
Еле Ильича отняли у Карлы. ЕГо-то за что держат тут? А, главное, бороду
ему Втупякин не разрешает отращивать. Ты, говорит, вовсе не молодой Маркс,
а проходимец, кассу обокрал, основоположником теперь прикидываешься! Не
положена тебе борода никогдаr
А я так считаю: поскольку человек без бороды не похож, конечно, на
Карла Маркса, то надо разрешить ему отращивать бороду, а уж потом глядеть,
кто он таков есть на самом деле. Может, он даже не Карл Маркс, а Энгельс или
какой-нибудь Лев Толстой. Неужели, маршал, непонятно это?

Юэ Алешковский. Сииенький cкpollillый платочек

Я вот пишу, а когда слезы душат, историю Марксовой болезни читаю.
Никакая это не болезнь. Верно все человек говорит, верно. Ни в коем слу
чае нельзя в наше время пролетариям соединяться. У нас-то ведь в семнадца
том соединились они - тут всем им и крышка пришла. Прихлопнули их
Ленин со Сталиным вместе с ихней диктатурой как зайцев и теперь, как
говорится, ни бзднуть, ни перпуть измучецной душе.

Перехожу, однако, к своему делу. Как сейчас помню, башка на части
рвется, душа в пятки ушла, что делать, не знаем никто, снаряды с минами
рвутся, пули вжикают, вверху рев, с боков крики, стоны, каша кровавая,
только рядом человек был, старшина, смотрю - голова евонная в каске
лежит, как бы в миске глубокой, и ухмыляется, глаза на меня снизу вверх
/т.ак и таращит, а где сам, неизвестно. Не видать ничего в дыму. Где
фронт? Где тыл? Где фланги? Ничего не видать. Только комиссар орет: «За
Родину! За Сталина, сволочи, за власть Советов!» А я бы и рад,
может, за родину помереть, всем миром все же· помирали, но за Сталина
помирать, было в дуiпе такое мнение, ни за что мне не хотелось. Плевал
я на него сколько себя помню. Разве же не сумасшедшее это дело поми
рать за кровопийцу, который родителей твоих расстрелял и тебя самого
чуть не извел, спасибо бабка в деревню увезла? потом к тому же землю
отнял, в колхоз загнал, жилы все из нас вытянул, с Гитлером дружбу
завел. Мало того, что завел, скотину нашу на ливерную колбасу к нему
погнал. Мы же девятый хер без соли доедали, простите, маршал, за вы
ражение.
Так вот, как у.слышу «за родину», так вперед меня тянет, врукопашную,
страха нету ни в пятках, ни в дУШf<. Как добавит комиссар «За Сталина», так
словно кто подножку мне ставит и заворачивает силком в другую, значит, от
врага сторону. И со многими солдатами, по-моему, то же самое происхо
дило. Почему бы мы тогда отступали и отступили по самую Москву? Только
по этой причине. Других, по моим прикидкам, не было. Никакая сила, мар
шал, не помешает солдату помереть за родину. Верно?
А комиссаров у нас сменилось за месяц с начала войны - тьма. Им же
велено было вперед выбегать, «За родину, за Сталина» орать. Вот они и
выбегали лоначалу и орали. Тут их и подстреливали, безголовых, или в плен
брали, потому что летят они сломя голову с «ТТ» в руках, а солдаты на 180
градусов и снова - ничком в окоп, коленки в подбородки вжимать, Богу
молиться о спасении от муки смертной. Тогда приказ Сталин дал, чуял, сво
лочь, что солдат помирать за него не хочет, забегать комиссарам не вперед,
а назад, в тыл солдатам, и шпокать, без сомнения, в лоб каждог.о отступаю
щего. Тут комиссары пуще прежнего вопить. стали «за родину, за Сталина».
Глотки-то у них с семнадцатого года луженые и, главное дело, орать то одну
пустобрешину, то иную.
Что делать солдату? Гитлер на него танками прет, бомбы сверху на
него сыплет, пулями свет Божий прошил, нету мочи сопротивляться. С тылу
же комиссар гонит тебя, клонит, как травиночку, под косящую косу мосла
стой шкелетены, смерти то есть. Что солдату делать? Ежели помереть в два
счета, а это проще простого, что с Родиной-то станет? Может, Сталин с
Гитлером столковались, чтоб извести нас всех с лица земли, зажали с двух
концов, спереди танки-минометы, сзади - комиссары. Правда, к каждому
солдату комиссара не приставишь. Народу больше было, слава Богу, чем
ихнего горластого брата. И это решило судьбу войны. Сминал солдат комис
сара, назад откатывался, отступал, так сказать, жизнь спасая для будущего
боя, и зло лишь брало, что сталинскую рябую усатую харю спасал тем
самым вместе с Родиной.
Ладно, думалось, при, фюрер, при, зараза вол�ья, прите, крысы
фашизма. Заманим мы вас по-кутузовски в конце концов в таку.ю крысо
ловку, что кровью похаркаете почище, чем мы харкаем сейчас.
Победили мы? Победили. Сам ·солдат победил, гражданин генсек, а не
ваши комиссарски·е ГлотКи. Солдат победил всенародный, и я - русский

Юз Алешковский . С ииенький скромны й платочек

Иван в том числе, а не вы - маршал-генералиссимус с золотой сабелькой и
тремя «героямИ>>. Стыдно. Стыдно, генсек.
Ох, как зарыдал я тогда от стыда неимоверного, невыносимого, самой
смерти страшней который, как я тогда, Господи, зарыдал. Век не забуду.
Помните, генсе.к? Никиту вы скинули, сами к креслу приросли и, разуме
ется, постепенно зажрались. А своре вашей только того и надо. Облизывать вас
принялись, бесстыжие, на глазах всего честного народа. Одну звездочку герой
скую дали, затем вторую. Затем сабельку золотую на белых партийных ручень
ках поднесли. Вы ее приняли с важным видом. Затем маршала вломили вам.
Бриллианты на шею повесили, словно царю-батюшке, а вы и бровями не
пошевелили. Не проснулась в вас совесть, не обмерла от нахальства душа, не
сказали вы своим жополизам с серьезными партийными лицами: <<Буде, братцы.
Вы уж ... тово .. , перегнули слегка».
Не сказали, не взяли сабельку золотую и все ваши дармовые звезды с
бриллиантами, не отнесли их к Кремлевской стене на могилу Неизвестного ,
Солдата, не положили на красный мрамор рядом с синим огнем и не извинились
перед безмолвным навек прахом следующим образом:
- Прости, солдат. Прости. От души говорю. Зажрался. С вождями это
бывает. Твое это - все золото, бриллианты, сабли, ордена, медали, прости.
Может. не погибли, сидел бы ты сейчас на моем месте, а я лежал бы себе тут в
покое и тишине исполненного долга. Никакой я, конечно, судьбы войны не
решил, будучи кадровым комиссаром, а лишь печать ставил на партбилеты
после боя и выжившим их вручал, священнодействуя как бы. И не был я, солдат,
душою новороссийской операции. Прости. Но и пойми; не может народ без
чего-либо такого, что напоминает ему царя-батюшку, чтобы хоть повздыхал
народ, избывая тоску свою с семнадцатого года, глядя на грудь богатырскую
маршальскую, орденами увешанную. Народ - он что ребенок. Если батька
Помер - отчима ему подавай. Не для себя ЛlflliO вешаем мы на мундиры все эти
погремушки-побрякушки, поверь, а исключительно для народа, для веселия его
душевного и развлекательности зрения. Так что прости, солдат. Царство тебе
небесное!
Сделали вы так, генсек? Сказали вы так, маршал? Нет! А я сказал и сделал.
Гляжу на вас тогда по телику и чую вдруг: белеет лицо мое, не краснеет, а
именно белеет от смертельного стыда, растерзавшего разрывной пулей совесть
и душу.
Боже мой. Что я наделал? Как я жил?.. Рыдания враз затрясли меня,
почище инсулинового шока...
Бегу, не в силах жить на земле в прежнем образе, прямо на могилку
Неизвестного Солдата, то есть самого себя, вернее Вдовуткина Петра, но в
конечном счете Байкипа Леонида Ильича, каковым и числюсь по истории
болезни, приписанной мне Втупякиным - кандидатом сумасшедших наук.
Разъяснения потом. Все разъяснения потом, ибо, сдерживая слезы, стара
юсь изложить непременное и главное.
Прибегаю, реву не в голос, по-бабьи, а внутрях и стенаю так, что реб
рышко каждое холодной болью продувается, и чую некоторую предпоследнюю
опустелость, нечто вроде смерти, одним словом.
Падаю на колени перед негасимым синим огнем с розовым венчиком от
дождя осеннего, моросящего, падаю, ударяюсь о мраморный гранит кающимся
лбом и стенаю:
- Леня! Все сделаю. Все. Ты тут будешь лежать, а не я. Прости. Не надо
мне славы твоей посмертной. Я ведь думал, что живой - я, а ты - мертвый, но
все теперь наоборот. Прости... Исправлю такое положение.' Незамедлительно
исправлю. Все на свои места встанет. Жизнь доживу вполне откровенно, а у тебя
времени - до Страшного Суда, перед которым могу предстать хоть сейчас, ибо
отдаленность его для меня - пытка. Пытка. Прости, Леня!
Лечу, словно птица на одном крыле, обратно домой. Беру фанеры лист.
Палку к нему прибиваю. Пишу на фанере чернильным карандашом, как на
посылках в деревню временами:
"
ЗДЕСЬ НАВЕКИ ЗАХОРОНЕН ИЗВЕСТНЫИ
РЯДОВОЙ СОЛДАТ Л. И. БАЙКИН.

Юз Алешковскнй. Синенький скромный платочек

«Погиб смертью храбрых» не стал я писать, так как это было бы неправ
дой. Не было ни в нем тогда, ни во мне никакой храбрости, а лишь страсть' была
спасти солдатские наши, нужные Родине жизни от непростительной, дуракова
той смерти, на которую, маршал, жестоко и подло обрекли нас Гитлер со своим
дружком Сталиным.
Несу плакат на могилу, несу с легкостью необыкновенной, хотя корчусь от
въевшегося в душу стыда... Дождь льет. Ветер под дых колошматит, плакат из
рук выбивает и вырывает ...
Вбиваю его булыгой случайной с правой стороны могилы в землю. Крест
пририсовываю наш православный над фамилией и говорю:
- Хватит, Леня. Будь ты Байкиным теперь самим собою, а я принимаю
прежнее истинное свое имя Вдовушкива Петра. Прости.
С этими словами ухожу ... Дома радуюсь, ну прямо как маленький мальчик.
Чист! Чист! Главное - чист, а все остальное приложится: и возмездье за
злодейство многолетнее, и пользование чужой славой в корыстных целях, и так
далее и все такое прочее...
Хлобыстнул самогонки. Откуда у отечественного инвалида деньги на
водку, маршал? Нас каждый божий день не зовут в кремлевский дворец жрать
«столицу» и балыком ее же занюхивать. Мы самогонку гоним. И на том
спасибо...
Бесело мне, одним словом, в комнатенке моей бобьmевской. Соседи дрых
нут. На работу им завтра. А если и разбудил я их nьяной, ранней и радостной
своей nесней, то nоnробуй сделай мне в такой момент замечание. Боже уnаси!
Протезом враз отколошмачу.
Всю ночь пою, надрываюсь... «Идет война народная, священная война. 22
июня ровно в четыре часа... синенький скромный платочек nадал с оnущенных
плеч... и у детской кроватки тайком ты слезу вытираешь...»
Пою и плачу, как вот сейчас. Но сейчас нету радости в моей душе и
nросвета искуnления. Лишь гнев в ней, маршал, один гнев и обида на доnущен
ные издевательства над телом и совестью инвалида... Но ладно...
Сижу, значит, nою, видение лица жены моей законной Нюшки, Настеньки,
Анастасии усилием воли своей, покалеченной жизнью, nрогоняю. Протез снял.
Культя блаженно от него отдыхает. А сама нога моя nравая, знаете где,
маршал? Б могиле на площади Революции, рядышком с костями известного на
самом деле солдата, а не неизвестного, рядом с Байкиным Леонидом Ильичом,
другом моим боевым, верней, рядом с тем, что от него осталось... Плачу и пою
- собака одинокая и затравленная наконец-то мстительной судьбой ...

И то ли nримечталось, то ли приснилось, но явственно вижу себя на поле
того последнего моего боя, волокущего по грязище, по развозу осеннему Леню,
друга моего, который начисто потерял от ужаса, унижения отступления, от
заброшенности нашей солдатской желание nродолжать жизнь. Потерял и все.
Но во мне-то тогда' силенок было, маршал, на две-три жизни. Семижиль
ный был nарень, с руками, с ногами, с рожей веселой, с головой не тупой, с
добрым сердцем - нормальный, одним словом, русский человек, не до конца
еще припохабленный советской крысиной властью...
Ад дьявольский по сравнению с тем полем боя домом отдыха, думается
мне, был... На взрывы всякие, крики, стоны, пули, осколков свист, штурмови
ков вой я уж вниманья не обращал. Ибо такая запредельная тоска пронизывала
мне душу от того, что ползли мы по растерзанному, неубранному полю
побитой, вытоптанной, втоптанной в прах земли, выжженной ржи, что кроме
тощищи этой и настырной силы, внушенной свыше, ничего во мне не было.
Ничего.
- Леня, - хриплю яростно, - Леня, Бога побойся, пошевели ноженьками
и рученьками, пошевели, не то не выnолзем мы, даже в плен не возьмут нас такие жалкие мы и страшные небось, прлзи, родной, спастись надо, а то кому же
гнать обратно с поля нашего ржаного гадостное это воронье, фюреравекие
усики, сталинскую рожу рябую, nожалей, Леня, себя и меня..

Юз

Алешковский. Синенький скромный nлаточек

Немного оставалось нам до низинки, до деревцев, измочаленных жутким
железом ... От танка спаслись. Прямо на нас ·пер. Окопчик нас спас. Танк
дальше, в плоть земли нашей поперся, и вонища от него была, как от первого
моего в жизни трактора. Как сейчас помню. Приятная такая дизельная
вонища... Ужас вокруг, а душу захолонуло от страсти по мирному труду на
крестьянсt<ом nоле...
Окоnчик от танка нас cnac, но он же Леню и погубил.
Я уж думал: все - спасены... темнеет... до низинки дотянем, а там уж у
nенька какого-нибудь прикорнем ... черт с нею, с едой ... сон важнее человеку
любой еды... суток трое мы уже не спали... за что, Господи. такие дадены нам
Тобою муки ужасные?
В этот-то момент и рвануло-шарахнуло до полного оглушения. Даже не
знаю: усnел я услышать сам взрыв или не успел... Неважно.
Стряхаюсь от земли, промаргиваюсь, дыхание налаживаю. Жив я - окаян
ный. Леня, мой друг, рядышком лежит, словно спит, глаза закрыты. на губах улыбка ребеночка. Потормошил я его слегка, а тормошить-то было нечего.
Каша одна с t<остями от Лени осталась. Лицо лишь не тронуто. Весь взрыв на
Леню nришелся. Тем и спасен я был, но непоправимо ранен. Лежу я поначалу и
не ведаю: то ли жалеть друга. то ли радоваться за него. Не знает в такие времена
человек, что лучше. Но живым жить надо.
Дрыгнул одной ногой - на месте. Дрыгнул второй - нету у меня второй
ноги. Ясно это, причем без всякой в первые минуты боли. Мог бы ведь
безболезненно уснуть и кровью во сне истечь до смерти. А почему боли не было
- пускай Втупякин думает, на то он и кандидат наук. Может, еще тогда весь
мозг от взрыва раком nоставило. Не знаю, маршал.
Тянусь рукою к бедной ноге, неужели, думаю, по самую жоnу отхватило,
тогда хана... Но - нет. До коленки дотянулся - счастьем меня просто прон
зило: цела к�шенка. Цела, Господи, спасибо Тебе за муки и спасение с частич
ными потерями.
Пальца на три ниже колена отрыв nришелся. Накладываю жгут. остана
вливаю кровь, брезентовый ремешок nригодился. Городской человек на
моем месте сразу же или немного nогодя дуб.а врезал бы, а я - человек
крестьянский, - губа не дура, мудер был с малолетства. Сам противогаз,
как только обмундировали нас, выкинул я к едрене фене, а су�ку набил
жизненно важными nричиндалами. Бинты. Махорка. Чай. Соль. Иод. Суха
риков, правда, не осталось в сумке. Рубанули мы их с Леней ... Ну, и nрочая
мелкая штуковина была там вроде ножа, ложки, неважно, впрочем, все это,
маршал...
Обрабатываю культю йодом. Онемела культя от жгута. Не чую боли. Йод
не щиплет, совсем как вода... Может, контузило так, что стебанулея я?
Страшна, маршал, боль, но и без боли в таком происшествии тоже жутковато...
Перевязал. Весь бинт на культю ушел. Что грлова вся в крови - это я уже не
говорю. Это пустяковина.
В глазах черно, между nрочим, ночь в глазах, но не nридаю я этому
значения. А в ушах -тишина. Но бой идет. Чую лишь по сотрясению nочвы...
Беспамятство вдруг одолело меня, а может. кровищи потерял много и от этого
внезапно испекся ... Не знаю. сколько времени так прошло...
Очухиваюсь... Фу ты. Есть в глазах свет, в ушах Jвук, слава Тебе, Господи.
Хотя понимаю. что действуют глаза мои и уши не в полную мощь. А были они у
меня на удивление, как у собаки, кошки и птицы. Неважно. Лишь бы, думаю,
'
духом не изойти до конца.
Бой, кстати, все еще идет... Медсестер не видать нигде... ПоубИвало небось
сестричек, перебило деточек бедных ... Сколько времени, непонятно...
Танки немецкие вроде бы на}ад откатились. Это я из окопчика зыркаю.
Каску Ленину надел. Моя осколком пробита. Но спасла, однако, спасла...
Контратака наша бесполеJная, смотрю. пошла. Понимаю, что чуют сол
даты гибельную опасность такого боя, всю зряшность его.чуют, нету в них
духовитости ни на грамм. Какая уж тут духовитость? Одно лишь покорное
уныние.
Но Втупякин-то прет - комиссарище- - саади, за Родину! За Сталина!
·

IОз Алешкоnский. С и11е11ьки й скром11ый платочек

орет. н·а верную ведь смерть сволочь глуnая и тупая. думаю, гонит солдатиков.
На верную. На стопроцентную.
Косит фашиtт солдат. nросто аккуратно косит. ибо окоnаться усnел как
следует. Зачем ему своя атака. если Втуnякин гонит солдатиков. как скот 11а
советский мясокомбинат. nрямо на вражьи nулсметы и минометы?
Боже мой. сколь их на гла'Jах моих nолегло...
Вот '3авсрнул. согнувшись в три nогибсли. один солдатик обратно. Втуnя
кин с ходу - nулю ему в лоб... Еще двое ·3авсрнули. И их выводит в расход
Втуnякин. С тылу солдатского сnодручно ему это. Вот гадина. Сnереди немец
косит солдатиков, с·зади Втупякин бьет в лоб.
Беру. не раздумывая. винтовочку свою. номер вот забыл. векидыnаю и.
спасая от смерти брата своего - солдата. шпокаю Втупякина в сnину евонную.
портупеей комиссарской nерехваченную. Падает с копыт.
Солдаты. вся цепь, враз. как по команде. залегли. И немцы nримолкли. не
стреляют. Тишина. Словно совесть их взяла стрелять в форменных самоубийц.
А могли. могли nеребить всех начисто. Может. ждали, что в плен наши сда
дутся?r. Не знаю. Факт описываю.
Тут туча чернющая небушко застлала. Тьма адская nоле боя накрыла, но
дождь не пошел. Тошно ему как бы было разбавлять благословенной небесной
своей водицей грешную и несчастную человеческую кровь.:.
Тихо кругом. Ни выстрела, ни голоса. Притомились люди вместе с техни
кой, и сама собой ночь .пришла вскоре.
Зашевелились nрилегшие было солдатики. Грязь зачавкала. Ползком кто
куда откатились. Отступили. Спаслись для будущего победного боя.
О Втупякине я и думать даже не стал. Полезное в данный момент войны
дело сделал для Родины и для народа без сожаления и не сомневаясь ни на грош.
Потому что он - Втупякин - убийца был истинный, а не я.
Хотел я крикнуть, спасите, мол, братцы, рот побитый раззявил, а крика-то
в нем нету ни на единую буковку. Хрип какой-то один. Контузия, видать, не
простая. Глаза немного ожили, уши слегка отошли, а голос пропал.
Снова ору. Снова один хрип... Ну, и откатились солдатики без меня, а я в
окопчике один рядом с Леней остался. Так-то вот...
Пишу. маршал, по вечерам. Втупякин пьяный дрыхнет в процедурной. До
утра продрыхнет. если. конечно, ЧП не случится. Тут всякое бывает. Чаще всех
Ленин с молодым Марксом дерутся. Схватят· друг друга за грудки и орут,
яростно задыхаясь:
- Плевать я хотел на все базисы и надстройки. Я теперь - субъективный
идеалист. - это Карла Маркс орет. а Ленин взвизгивает:
Мы все равно придем к победе коммунистического труда.
Нет. Ни за что не придем.
А вот и придем, и придем, и придем.
Даже и думать нечего. Не nридем. И так уж дошли до ручки, герр
Ильич.
- Ликвидаторская рожа, - надрывается наш Ленин, - догматик и архи
мерзопакостный ревизионистишка.
- Жаль, Фридриха рядом нету. Мы бы тебя головой твоей в парашу
затолкали и на Красной площади выставили ногами кверху, как Гегеля, на
всенародное обозрение.
- Мелкобуржуазная образина. Ты - подлец и не выдержал испытания
времени. Ты сахар экспроприируешь у меня по ночам. Нонсенс. Скотина.
Курсив мой. Посмотри на расстановку сил на мировой арене, хулиган. Мы
дружной кучкой вместе с политбюро идем по краю пропасти, крепко взявшись
за руки. Из конфликта советской власти 11 партии с народом-победителем
выйдет партия и власть, а народ станет эффективным двигателем истории. С
кем вы, господин Маркс?
- С кровавой большевистской мразью и философией вшивоты я - Моло
дой Маркс даже какать рядом не сяду. Понял, сковородка картавая?
Тут Ленин прищуривается, ручки потирает, довольный, и пользуется самым
подковырочным своим оружием. Ехидно так напевает:
- Карл Маркс украл у Клары Цеткин кораллы, а Клара-то Цеткин украла
·

Юз Алешковский. Сииенький скромный платочек

у Карла кларнет... Вот- наша коммунистическая скороговорочка, батенька ...
Ха-ха-ха... Ты украл у Карлы Клару и кораллы и кларнет.
Это уже драка. Разнимать их приходится. Дадим, бывало, обоим по хребти
нам и спать уложим. Тошно нам порою от ихней классовой борьбы, провались
она пропадом ...
Вот - Ленин опять к перу рвется. Зазудело в нем. Ничего не поделаешь,
генсек, кроме как Марксовой истории болезни нету у нас бумаги, а письма,
которых я вам штук сорок уже написал. Втупякин к моей истории подшивает,
доктором, сволота, мечтает стать на чужой крови и судьбе, скорпионище
гадское...

Докладная записка М 345/678 рп.
Товарищ генсек, удивлен, что задерживается проведение экспертизы на
предмет идентификации проходимца, находящеюся в принадлежащем мне (см.
пост. ВЦИК от 2.2 1 924 г.) мавзолее. Мое заключение в ряде психиатрических
домов, эрго, отрыв меня от внутреннею строительства и оперативных
задач Коминтерна отрицательно сказывается на расширении сфер влияния
Советской власти во всем мире.
Ситуации во взрывоопасной Восточной Европе, равно как и на Кубе,
Эфиопии, Мозамбике, Анголе, Ливии и Никарагуа, нельза считать стабиль
ными (sic). Давайте посмотрим правде в глаза: многолетняя компрометация
идей социализма и особенно коммунизма практ_икой существования стран так
называемого соцлага требует от нас для достижения главной цели - уничто
жения старого мировою порядка - новых методов тактики в рамках органи
чески свойственной нашей программе глобальной стратегии и полнейшего
политического аморализма.
Объективно детант продвинул наше дело далеко вперед, но посижива
ние на лаврах - смерти подобно. История не простит нам заморажива
ния наших стратегических классовых активов. Мы обязаны пустить в
оборот все завоеванное нами с таким титаническим трудом и невероят
ные лишения рабочею класса стран социализма за долгие годы детанта
- этого начала конца традиционною политического мышления старою
мира.
В наших руках, благодаря логике истории, оружие неслыханной силы, а
именно: скотское желание всех народов без исключения МИРНО (курсив мой.
В. Л. ) жить в на части раздираемом противоречиями капиталистическом
мире.
Военное -превосходство плюс неослабеваемый шантаж угрозой ядерной
войны наряду с беспринципной борьбой за так наз. мир во всем мире, с
активным подрывом всех экономических, моральных, государственных и пра
вовых и прочих. структур, изумительно готовою к полному уничтожению
старого общества, приносят плоды на наших глазах.
Близок час, когда мы вымостим полы в сортирах золотом и бриллиан
тами чистой воды.
Считаю безотлагательным делом (см. июньские тезисы) строительство
.мемориальной европейской стены расстрелов и составление списков вырод
ков, подлежащих казни партии и народа, начиная с ведущих банкиров (не
забудьте цюрихских гномов. Ха-ха-ха-ха. Смех мой. Вл. ЛУ.) и глав монополий
и кончая более мелкой сощкой типа Коррильо, Берлингуэра, Леха Валенсы,
Барыщникова, Корчноzо, Солженицына, Рейгана, Максимова, Хейга, Абрама
Терца и вре.менно остающихся в живых Битлзов.
Heoбxoдu.irto на. все сто процентов использовать пораженческие настрое
ния господ западных либералов левою толка, с их дурацкими (относительно
нас. курсив мой. В. ЛУЛЬЯН.) розовыми идеями и декаденствующую интелли
генцию, невыносимо погрязzиую в утонченных сексуальных безумствах и наг
лом наркоманстве.
Существует, однако, опасность забвения предоктябрьского опыта рос
сийской истории, приведщею к свержению· царизма и недолговременному
установлению
диктатуры
пролетариата,
который
диалектически
·

Юз

Алсшкооский. Сииенький скромный платочек

перешел после десятилетий красного террора в диктатуру партии - ума,
чести и совести нашей эпохи.
Необходимо запомнить: никакое кокетство с объективно и субъективно
пораженческими кругами не помешает нам. выделить для них в ближайшее
время небольшой участочек Стены Расстрелов, сиречь стенки (примеч. верно.
В. УЛЬ). Воз.можно, это будут одни из последних расстрелов в предыстории
человечества. В коммунизме же, то есть собственно В ИСТОРИИ (курсив
мой. Вилич.) расстрелы уйдут в далекое и проклятое прошлое, оставшись
лишь единственным способом разрешения наших партспоров.
Если прискорбный и неслыханнейший акт отлучения меня от дел и более
чем полувековое заточение в дурдомах СССР не помешали победоноснейшему
шествию идей социализма и коммунизма по земному шару, то это - лучшее
доказательство жизненности учения пожилого Маркса, которое всесильно,
потому что оно верно, что бы ни болтал господинчик, прикидывающийся
нашим Прометеем. Ничтожество.
Привfт тов. Андропову - славному ученику Дзержинскою, Менжин
скою, Ягоды, Ежова, Берия и др. за принципиальное отношение к близоруким
иудушкам и прочим внутренним диверсснтам.
Необходимо, архинеобходимо для нашей политической мобильности раз и
навсегда пресечь разюворчики о пресловутых свободах слова, творчества,
совести, перемещений, манифестаций и критики в адрес партруководства этого коллективною разума нашею времени. Ваш в. Л-н.
Прошу управделами совнаркома выделить мне дополнительно 300 (курсив
мой. В. У.) грамм сахара для стимулирования высшей мозговой деятельности
и прекращения мною ряда вынужденных экспроприаций сладенького из тумбо
чек господ-диссидентов и прочих врагов трудового народа.
Я - за эксгумирование останков неизвестного солдата с целью нахожде
ния среди них правой ноги тов. Вдовушкина Петра. Во время взятия Зимнего
ею отец оказал партии ряд неоценимых услуг. Затем был расстрелян за
попытку навязать нам дискуссию о социальном перерождении партэлиты.
Трилогия тов. Брежнева - архиинтересная юшженция. До этого генсека
в нашей литературе даже меньшевика не было, не то что ликвидатора.
Просто- глыба. Матерый человечище. Скиньте к чертовой бабушке госпо
дина Достоевскою ..::.. этого трупопоклонника - с фронтона библиотеки,
заслуженно носящей мое имя, и присобачьте туда, батеньки, бюст нашего
партийного писателя М 1. Рекомендую присвоить Л. И. Б-У. звание вождя
современного литпроцесса. (См. мою работу <<Беспартийная мразь в литера
туре и очередные задачи красного террора в связи с его расширением в особо
важных регионах мира.)
Ваш Ичьлиульян.
Весьма удивлен, что тов. Брежнев въехал в Париж во время своего визита
во Францию не на броневике, который я, кажется, предоставил к услугам
партии и народа, а черт знает на чем, чуть ли не на <<кадиллаке». Нонсенс,
товарищи.
Ваш Чичь Нинел.
Бросыпе все средства на усиление конфронтации арабских стран с Израи
лем - этим уродливым порождениеАt бундовщины и гадкой исторической
плантацией опиума для народа. Не забывайте, что все абслолютно источ
ники нефти станут главным фактором организt�ции всемирного экономкризи
са, который позволит взять нам власть в свои руки в основных капстранах
мира.
Пора уже сказать. нефтяным шейхам всех мастей: шагом марш из-под
дивана. .. И дайте же мне наконец свидание с Наденькой, имманентно необходи
мое нашей сацячейке с 1 924 года.
Ваш Владимильичле.
_

Юз Алсшкоnский . Сиисш.кий скром11ый nлаточек

Долго больно nисал наш Ленин. генсек . Зря вы его держите тут бе·J
эксnерти·Jы . Очень "Jря . Видно ведь. что умный человек и говорит "J:.tнятно.
Может. верно. что если бы он лежал в Мав·юлее . а не какой-то другой хмырь
полуболотный. то давно бы уже всем войнам nришел конец. нееnраведливости .
каnиталистам . ·Jабастовкам в Польше . танцnлощадкам и npo•tcмy старому миру.
Кто Jнает? Так Jачем Втупякин. гадены ш . юдевастся над самым настоящим
Ильичом? Он что сказал . nьяная харя. третьего дня''
- Выдь-ка Ильич сраный. Ленин Jатруханный на балкон И'J моего каби
нета. Хватит тебе тут nрищуриваться и жилетку несуществующую большими
па,льцами растоnыривать Выдь!
Но Ленин-то наш не будь дураком отвечает:
- С детства боюсь высоты . эрго· на балкончик не выйду. батенька.
Сыграйте мне лучше сонату. nосле которой хочется умывать руки и гладить по
головкам.
- Вот я тебя. змей. и nодловил. - обрадовался Втупякин. - никакой ты
не Ленин, nотому что Ленин с балкона балеринки Кшесинской выступал . речугу
кидал народу и, заметь. не блеванул на него сверху вниз ни разу 'Эрго: не
Владимир ты Ильич Ульянов-Лени н . а мерзавец и симулянт. растративший
миллион казенных рупчиков в Сочи . Ялте . В ильнюсе . Москве и в Тбилиси . а
теперь голову морочишь здесь отечественной психиатрии - науке нового типа,
грудью вставшей на защиту советской власти QT дружков твоих по палате . Мы
вам. обезьянам. вернем человеческий облик. Что ты. что Маркс - одна сво
лота. Марш под душ Шарко.
Ну. Ленин наш. как всегда. в слез ы . но руку вперед выбрасывает с форсом
эдаким комиссарским и на весь дурдом орет:
- Мы придем к победе коммунистического труда. Мавзолей - не купе
бронепоезда. Вон из Мавзолея симпатичного грузина. Капитал растратил не я. а
Маркс . . .
Если в ы там у себя в Кремле считаете . что в Мавзолее настоящий лежит. а
не туфтавый Ильич, то чего же вы этого не расстреляете? Почему отпечатки
пальцев не делаете нашему по его же просьбе? Разве он стал бы просить
сравнивать свои пальцы. если бы не чуял, что он - эрзац-Ленин? Нет. Нико
гда. . . Или взять меня, маршал.
Почему я требую вырыть (можно втайне от простых людей доброй воли,
чтоб не расстранвались они) остатки друга моего Лени и среди них опознать мою
личную правую ногу? Потому что она там и негде ей больше быть. кроме как
там, с Ленею вместе . Вырой ты ее. и сразу тогда станет ясно. что не Вдовушкин
стал неизвестным солдатом, а Байкии Леонид Ильич. чью фамилию ношу с 1941
года ровно в четыре часа. Киев бомбили. нам объявили. что началася война . . .
Моя там нога. А иначе разве стал б ы я заваривать такую неприятную для всех
кашу? Я по совести желаю и по чести. Неужели же легче измьmаться тут надо
мною. лекарства венгерские и восточногерманские изводить на меня целую
кучу. электротоком трясти. на ветер его пуская кормить. лекции про «Малую
землю» читать и санитаров держать с тигриными рылами. чем на 11ару только
минут вырыть из земли мою оторванную ногу. анализы взять костей и
портянки. сравнить. одним словом. и- сомнений не осталось бы насчет того . кто
есть кто. И все . И никто передо мною виноват не будет. а буду виноват перед
всем миром один я за укрывательство своего имени. измену отечеству и перело
манную тем самым судьбу . . . Подумайте . . .

Лежу я . значит. маршал . в окопчике . Леню по чистому . холодному уже лбу
глажу
А боль вдруг засаднила в культе . притекла, зараза, наконец, хоть
вой как собака. непонятно кому жалуясь. Мочи моей нет, ровно не кровь те
чет от культи к мозгам через сердце и обратно, а боль. густая такая, сверебеж
ная боль.
Нет. думаю. от боли я помирать не желаю. От раны - пожалуйста, а с
болью я стыкнусь. Нам к боли не привыкать. В НКВД было дело, два месяца
держали шили попытку вымачивания картошки перед посевной с цел·ью убий
ства урожая для голода в Москве. Кар'J;'ошку дурак пьяный из рабочего класса,
. . .

Юз

Алешковский. Синенький скромный платочек

дубина райкомовская - Втупякин приказал вымачивать. ускорять nо·большеви
стски цикл роста упрямых растений . а меня за него день и ночь колошматили ,
признаваться велели подобру-поздорову. Втупякин сам и пытал меня с о своим
дружком из НКВД вместе . . . Бывало, в общем, и телу и душе побольней. чем в
окопчике. Выдюжил. В ы гнали. Прямо с печи с ребрами сломанными в поле
погнали остатки картошки той изуродованной убирать . . . ВтупякИну же , слух
пошел. расстрел вышел. сверху . . .
Не желаю о т боли помереть. Сильней я боли. Ползу и з окопчика. благо
луна выглянула на чуток и офицера немецкого различаю совсем рядышком . . .
Ползу к нему в надежде и мольбе . . . Шамонаю ранец офицерский. Про боль
забыл враз . . . В ранце - фляжка. жратва, медицина всякая. трофейных орденов
Ленина целая куча - на зубы золотые родственникам .в Берлине . . .
Отступаю на исходный рубеж. Боль снова забрала вдруг. да так. что в
беспамятство пару раз погружался . . . Нич�rо. Доnолз с Божьей помощью.
- Леня . - говорю. - как бы мы сейчас с тобой гужанулись. может, в
последний раз перед новым. смертельным для нас боем. Смотри. друг. Вот
коньяк. он не водка. конечно. клоnами отдает, но закосеть можно. Вот колбаса
наша любительская. врагом завоеванная. хлеб есть. Ленечка. сыр. масло . яйца,
смотри. как запасся офицерик несчастный. словно к бабе в гости шел, а не на
военную операцию. Отбили-таки мы у него кровную жратву нашу. Отбили. но с ·
большими потерями. Леня . . .
Погиб мой дружок. помалкивает. Но Душа его поблизости находится . чую я
это замечательно и поминаю вместе с нею Леню . . друга моего фронтового,
печально и светло поминаю. жахаю кон:ы1к йз горла.
Стихает боль. Слабо, но стихает . . . Ни звездочки на черном небе , ни звука
на поле боя, лишь сердце стучит жарко, боль тупо топчется в жалкой культе . . .
Один я , поистине один во всем мире, растерзанный проклятым военным желе
зом. рваными его кусками . . .
А зачем я , думаю, растерзан? З а что ногу я свою потерял? З а то, что
лобызались два бандюги, обнимались, а потом тот, который nоумней и позади
ристей, приделал к носу тухлую морковку скотине несусветной - Сталину? . .
Зачем я нахожусь в данный момент истории своей Родины не на кровати
двуспальной рядом с женой желанной, с красавицей моей розовой после баньки,
сам - чистый и сильный, а в углублении валяюсь могильном, разве что не
закопан только и нет мне помощи ни от врагов, ни от сnоих? Зачем? . . Что же
они - проклятые эти политики и вожди в игры нас свои кровавые замешивают,
сами в подземельях с бабами своими и дружками посиживают, по картам
смотрят поля боев, а мы тут отдуваемся по пояс в землю вбиты с оторванными
руками, ногами и головами. При чем здесь мы? . . По какому такому закону
жизни? . .
Глотнул еще маленько - мозги прочистить от заковырочных вопросов. Да,
говорю, Леня , видать, имеется суровый и глупый закон, по которому вожди
проклятущие ( nочему ихним батькам вовремя дверью в амбаре женилки не
прищемило?) кашу вожди кровавую заваривают. а нам - беднягам - ее
положено расхлебывать от века . . . На то мы, Леня . и солдаты . защитники. И
если бы не мы. то кто за нас Землю нашу невинную защищать будет? Вожди?
Они , Леня , обдрищутся пять раз со страха и захнычут: <<дорогие братья и
сестры». К нам - к народу обратятся за спасением и мы их . гадов, спасать
вынуждены вместе с Родиной, потому что в Родину несчастную они все как
клещи вцепились. особенно Сталин. и их уже никак от нее не оторвешь. А если
бы можно было оторвать. то я б ы , видит Бог. nоначалу до открытия военных
действий оторвал их, выкинул к чертям на необитаемый остров, и пущай они
там с жульверном фантазируют, суки. Вожди - они . Леня ты мой бедный. на
погибель и большую беду нам даден ы , а вот мы вручены им на ихнее паразит
ство и сшrсение. Тут уж ничего не поделаешь . . . Судьба это наша, а главное грехи наши тяжкие, как бабка говаривала, Царство ей Небесное . . . Повезло
таки старухе : перед самой войной померла . . . Вот мы лежим тут с тобой, колбасу
любительскую у врага отбив, а также сыр и яйца крутые и трофей взяв коньяк. И на нас, Леня, вся тяжесть сейчас. Выдюжить надо во что бы то ни
сталоt Сначала фюрера - глистопера усатенького к ногтю приделаем, а

Юз

Алешковский. Сииенький скромный платочек

потом, может, и за друга его возьмемся, чтобы запел он да кучу в кальсоны
наложил, где же ты моя Сулико?..
Тут, маршал, хочешь верь, хочешь не верь, засмеялся я, как дурачок, �
вдруг потрясло что-то душу мою грешную и бедную, веселье жизни ее, по всеи
видимости, потрясло, и запел я ни с того ни с сего, пьяный, разумеется, был:
«синенький скромный платочек падал с опущенных плеч... 22 июня ровно в
четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война. .. порой ночной
мы расставались с тобой. .. чувствую рядом любящим взглядом ты постоянно со
мной. .. »
Конечно, маршал, в песне про бабу говорится и как уходить от нее ночной
порой неохота, но на самом, конечно, деле песня эта про Родину, и не то что
«широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой
страны не знаю, где так вольно дышит человек. . .», а с душою, по правде сердца
и без всякой враки комиссарской. Не знаю, кому до войны вольно дышалось.
Небось только падле усатой и своре евонных молотовых, калиииных и Кагано
вичей, а нам даже в колхозе вольно дышалось лишь запершись в нужнике
·

собственном. . . Ну, это ладно...
Пою, ожил голос контуженый, горланю во все горло, слезы текут
прямо в рот, рыло стянуло грязью подсохшей, горе и боль разрывают все
нутро, но что-то неудержимо поднимает душу мою из этого окопчика,
страшно даже, чудесно даже, пою, однако, и пою, и внятно жаль мне Леню, и
небо чернющее, и себя-калеку, и Нюшку, Настеньку, Анастасию - жену
молодую, непробованную как следует, двух дней не дал пожить Втупякии военком проклятьiй, и гораздо больше, чем всех, жизнь мне вообще жаль,
всю жизнь,что мы люди, сволочи, делаем с нею, во что мы поле превратили,
зачем х:пеб несжатый с костями смешали мы, с кровью, с плотью, с землей,
зачем синенький скромный платочек, Господи, прости и помилуй, падал с
опущенных плеч. . . строчит пулеметчик за синий платочек.. . идет война
народная, священная война-а-а...
И что это? Слышу вдруг солдатское наше ура, да такое богатырское, что,
будь я врагом в тот миг, непременно обдристался бы от ужаса.
Во тьме кромешной, в ночи, когда вроде бы сами фрицы умаялись вусмерть
воевать, когда вроде бы судьбой самой выделено милостиво времечка маленько
для передыху, поднялись сол,цаты и поперли, и чую я, что не Втупякин их гонит с
тылу дулом в спины, а по личному почину «Ура-а-а!» горланят и прут на врага
уже неостановимо, потому что не дурак солдат «уракать» далеко от вражеской
позиции.
Поздно было клевавшему носом фрицу-фашисту гоношиться. Поздно.
Я и на слух понял, как там дело обернулось. Посочувствовал, грешен,
немцу, ибо не могу злорадствоваться, когда даже врагу моему штык в пузо
втыкают до кишок самых и изо рта его такой звук возникает смертный, что
зверь содрогнуться может, не то что живой человек. А если не один десяток
людей хрипит, стонет и крякает, попав на штык?.. Но и не лезь за чужим
добром, скотина, сам виноват, небось в ранце у тебя наша колбаска валялась
любИтельская, а не я за твоими сосисками с капустой поперся в Баварию...
хрипи теперь, гад, в последнем покаянии и вине твоей передо мной.
Отыгрались, чую, солдаты наши за прошедшие в отступлениях и смертях
страшные дни. .. «За Родину-у! Ура-а-а ! ! » «За Сталина» чтобы орали со,-ща
ты - не слыхать. Если б не комиссары, солдат про эту рябую, разбойную рожу
вообще бы на войне позабыл к чертовой ма.тери...
Я, конечно, ору им вслед: «Братцы-ы-ы... братцы-ы-ы .. >> Молчок. Ни
ответа-, ни привета. Вдогонку бросаться за ними на последней ноге - не было во
мне, маршал, такого героизма, виноват...
Бог с вами, думаю, валяйте, раз прорвали окружение, я для вас - верf!аЯ
обуза, ярмо на шее, веревки на руках, сам выкрутиться из лап смерти мосластой
попробую. ..
Солнце тут вышло. Заря. А от нее совсем поле боя чертовой багровой
жутью застлало. Все багровое - пушки, трупы, танки брошенные, рожь полег
шая. Земля, развороченная и выпотрошенная как бы до самого нутра, кровью
истекает бесполезной. . . Из культи сразу боль в душу мою поднялась,
.

Юз Алешковски й . Сииеньки й скромный платочек

один я - живая личность - на nоле боя кровавом, и nотом вдруг пришибло
меня от стыда и nозора.
Смотрю из окопчика на небо, на nоле и краснею, маршал, перед Всевидя
щим , как nацан nеред батькой , нашкодивши чего-то. Краснею, взгляда Его не
выдерживаю и чую, что наделали м ы , люди, оnять такого зла ужасного, оnять
наделали такого зла, непонятно, ради чего наделали и как это вообще могло
произойти, что только краснеть остается и возжелать сей миг сквозь землю
истерзанную nровалиться , лишь бы не видеть дел рук наших, непосильных для
уразумения. Наверно, если б вторую ногу оторвало мне тогда мино й , то легче
было бы во сто крат: понес бы я наказание, точно зная, за что несу его, и ,
может, душа н е скулила бы так безысходно . . . Вот как дело было н а Земле , а что
такое малая земля, я не nонимаю. Скорей всего - луна, где жизни нет, одни
оспины каменные, как на роже у Сталина . . . Но - ладно . . .
И вот со светом замечаю поблизости знакомую мне, родную вернее, ногу в
саnоге , раскуроченном взрывом. Добрый был сапог.
- Леня, - говорю, - сапог мой - вона.
Совсем тогда рехнулся , nозабыл, что Леня не откликнется , сколько его ни
аукай.
Хлебнул еще для душка из фляги, пополз, долго полз, вертаюсь с ногой
своей несчастной в руке. Все думаю, жить пора продолжать, других дел больше
нету, слава Тебе, Господи, отвоевался парень, что-то его дальше, болезного,
ждет? . .
Не знаю, как уж тогда башка моя скумекала, что надо махнуться с Леней
документишками - солдатскими книжками. Он ведь был один на белом свете,
сирота, и у меня, кроме Нюшки оставленной, тоже никого не было. Только вот
. биоГрафия моя, как говорится , тянула меня, ровно камень под воду. Отец с
большевиками в чем-то не столковался, учуял зверя, над народом нависшего,
хоть и сам был большевиком поначалу, в Кронштадте заварушку устроил, ну,
ленинцы-сталинцы его и кокнули.
В школе, сами, маршал, понимаете, жизни мне не было, травили , в техни
кум даже не взяли, не то что в ВУЗ , а я ведь учиться ужасно хотел , голова была
на плечах неплохая, толк бы вышел из меня. Не понимала этого дура зловред
ная - советская власть. . . В пастухах ходи, вражий выблядок, яблочко от
яблоньки недалеко упало . . .
. Нюшку я з а что полюбил навек? Выйти она з а меня не побоялась. Н а всех
харкнула с комсомолом вместе , с активистами, стенгазетами и прочей бодягой . . .
Вот какая баба была, маршал . . .
Бес, конечно, тогда меня попутал , потому что понял, зараза, что совестли
вый человек на поле боя и перед Господом Богом, глаза потупив, стоит, грехам
своим ужасаясь и людскому общему злодейству. Вот и надо его, следовательно,
или, как Ленин наш в ыражается - «эрго», под монастырь подвести. И подвел,
тад такой. Что ему стоит?
Я и взял размокший Ленин документишко, карточку сорвал. Свой же
засунул ему за пазуху. А бес, как сейчас помню, нашептывает: двух зайцев
сразу, дубина', убиваешь, советской власти пятачок поросячий к носопырке
приделываешь, и Леня будет у тебя вечно живой, вроде Ленина. Что с того, что
Вдовушкина как фамилию ты похоронишь? Сам-то ты ковылять будешь по белу
свету, хоть и на одной ноге. Леня же большое спасибо скажет тебе на том свете
за живучесть И..\1ени своего . . . Знаешь, сколько людей в петлю враз полезло бы,
если б пообещали им , что имена ихние переживут надолго их самих после
смерти, и не сумлевайся, Петя, Ленею будь . . .
Я и стал. Вот как было дело в натуральном виде, маршал, и я н и слова не
соврал . . .
Простилея с Леней, вернее уже с Петей, · с ногою своей простился,
портянку, правда, прихватил, чего добру зря пропадать, и так пол-России скоро,
судя по всему, немец отхватит сталинско� роже благодаря . . .
Присыпал окопчик землею. Могилку, как положено, соорудил. Каску свою
полоЖifл на нее, а Ленину на себя надел поверх пилотки. Изнутри касок
фамилии наши были в ыписаны.
Помянул затем друга. До гроба, - говорю, - теперь тебя не забуду, милый

Юз Алешковский. Сииенький скромный илаточек
мой, nрощай, прости, извини, может, так лучше для живого человека при
варварской власти будет? Царство тебе Небесное и моей uравой ноге тоже, куда
же ей теперь направляться, не в ад же кромешный? Прихвати, будь любезен,
Леня, и ее заодно с собою . ..
Еще раз помянул. Огляделся по сторонам, чтобы место это не запамято
вать. Ужаснулся вновь тому, что люди с землею натворили и с самими собой, и
пополз в низинку костыль какой-никакой из сука сообразить... Бой тем време
нем в стороне где-то идет .. .
Выжил, одним словом, чудом выбравшись �;�з окружения и самой смерти
мосластой еще раз хрена с отворотом показав.
Гангрена, по-моему, начиналась у меня. Думал - все, хана, лучше бы
прихватило тебя тогда вместе с Леней, хоть рядышком лежали бы до Страшного
Суда ...
Собака спасла меня, маршал. Такая же жалкая, бездомная, голодная и
затравленная тварь, как я сам . .. Отмочил я тряпки кровавые, загноившиеся от
культи, в речушке чистой, смотреть боюсь на то, что от ноги моей правой
осталось.. .
Вдруг собака подходит. Хвостом весьма печально виляет. Обнюхивает
осторожно и тщательно. Не немец ли? Убеждается собака, что русский человек
пропадает тут не за грош, и просто так, ровно форменная медсестричка какая
нибудь Машка, Танюшка, Нинка, Тамарка, Катька, Царство им Небесное веем,
примимается собака без долгих рассуждений, выполняя, так сказать, служебный
свой долг, зализывать культю мою саднящую и внешне ужасную до отвращения
и страха.
Шерсть на благородной псине в репьях, в грязище, брюхо подведено под
хребтину от голодухи.
..,.. Машка, - говорю, - накормлю я тебя сейчас, не боись, ежели выживу
- скорей подохну, чем брошу, верь Пете, верь Лене. Леня я теперь, Машка,
Леня, Леонид Ильич Байкин.
А она хвостом ободранным повиливает, глазами, как доктор из-под очков,
поглядывает на меня и зализЬrвать культю не перестает.
Чем бы, думаю, накормить мне Машку? Тащусь в лесок, потрепанный
боями. · Нога подгибается, башка кружится, подташнивает от слабости, но
тащусь. Не для себя же, в конце концов, стараюсь, а для собаки голодной.
Машка за мной робко тянется, поскуливает от тоски собачьей, nрипугнула,
чертова война, не на шутку тварь Божью . ..
В лесочке же ни вздоха живого ни на ветвях, ни под кустиками.
- Выходи, - говорю, - барсуки-суслики, из бомбоубежищ, пожертвуйте
собой ради человека и собаки. Галки - вороны - сороки - куропатки, куда вы
запропастились все? .. Тихо. Только комарики позуживают, на нервы, как само
леты, действуют.. . Беда . .. Война ... Смерть кругом. . . В двух гнездах упавших
птенцы полуголые, дохлые лежат, и глаза ихние прикрыты, как у людей,
посиневшими веками... Тошно было птенцов предлагать Машке, да она и сама
есть их не стала, только обнюхала издали и вздохнула от тоски так, что сердце у
меня ко всему прочему закололо... Что делать, как Ленин наш говорит, когда
ему жрать охота ... Брусника, ежевика и малинка в зарослях - не для Машки
еда... Хоть возвращайся в мясорубку на поле боя и неси собаке кусок челове
чины, елки зеленые .. . Это я так, от безвыходности подумал и от тоски. Были
такие собаки в войну, что бесстрашно околачивались около трупов, в ранцах
солдатских и офицерских жратву отыскивалИ, но Машка была иного рода
личность. Она войну по-человечески переживала. .. Погибала она на моих гла
зах от этого. .: Что делать? Знал бы, что встречу ее, придержал бы колбаски и
сыра с булкой ...
Но если Ленин при .таких обстоятельствах в уныние впадает и не знает, что
делать, то Машка распорядилась умнейшим образом. Села, нос кверху вытя
нула, облизывается и меня приглашает взглянуть туда же.
Там чуть не на макушке высоченной сосны сова сидела, дрыхла себе, как
всегда в дневное время, .. Не она ли над полем ржаным этой ночью носилась?
Лишнего страха нагоняла, стерва.
Снимаю из-за спины винтовочку свою. Помехой она, конечно, была для

Юз Алешкооски й . Синеньки й скромный платочек

меня, но и без винтовки на безобразие можно было нарваться при встрече с
нашими . . . Где твое боевое оружие, дезертирская харя? . . Такой у вас разговор
был , маршал , с несчастным солдатом, прорвавшим окружение . А вы его в
расход пускали за потерю винтовки, чтобы другим . не повадно было, по приказу
Сталина . . .
Снимаю винтовочку, а сил вскинуть ее , как некогда, словно пушинку,
прицелясь немцу прямо между рог, нету, чую, таких сил в слабых, мандражащих
руках . . . Кровушка-то потеряна . душа·от горя и страха истомилась в лоскуток, и
коленка единственная подгибается , да еще приходится , чтобы не завалиться на
глазах у Машки, равновесие придерживать, опершись о дрыну, из орешины
вырезанную.
Сажусь на пене к . . . Не промахнись, Петя, то есть Леня, не то слетит сова и
подохнет с голода подруга твоя фронтовая - Машка . . . Тяжесть в винтовочке,
как в болванке стальной, дрожат руки, глаз слезится, взрывом пораженный, но
стреляю в бешенстве от своего бессилия, мать его, маршал, разъети . . . Фу ты,
Господи, падает в траву сова, даже крылья от неожиданности не успев растопь�
рить . . .
Сова, конечно, н е гусь и н е курица. Тошно было е е ощипывать и потро
шить, но пришлось и через это в жизни пройти . . . Всего я в ней, честно говоря,
ожидал , но чтоб ощипывать сову? И по пьянке в голову не влазила такая муть . . .
Костер сообразили. Чего уж жрать сырое совиное мясо порядочной собаке?
Припалил я его как следует . . . Жрет благодарно. Пошикиваю, чтоб не давилась
от безудержной жадности . . И сам вдруг слюнки пускаю. Поделись, говорю,
Машка, жизнь и во мне надо срочно поддержать. Подносит в зубах. Я и заплакал
от жалкости нашей и полной невинности в происходящей с людьми и землею
нашей подлости, а также от ярости на двух немыслимых вождей .
Вот, говорю, Машка, Сталин н а м перед выборами говорил , что до комму
низма рукой подать, что расцветут скоро в пупках наших сытых вечные фикусы,
а мы не работать, в основном, будем, а петь, плясать, мечтать и помогать
другим закабаленным народам всего мира, чтобы и им как можно скорей дойти
до нашего чудесного состояния . . . Но что мы видим вместо фикусов в пупках?
Видим мы, что петь еще вроде бы можем, а плясать . . . на руках будем, дай
только с фашистом сладить. . . Совиным мясом сонной ночной птицы обернулся
нам с тобою, Машка, коммунизм рябой, отвратительной хари, приятного тебе
аппетита, сестрица . . .
Зря, думаю, ты собачью порцию, Петя-Леня, отполовинил. Все одно поды
хать тебе от гангрены антоновой. Генералы и то от нее подыхают как милень
кие, а ты и подавно загнешься. Мог бы и в чистом виде помереть, странным на
вкус мясом не оскверненный . . . Мало я верил в спасение, плоха больно культя
моя была, очень плоха . . .
Н о вот день один проходит, потом второй , третий , Машка сама время
процедур чуяла, неделя проходит, позуживает приятно культя моя, выглядит
гораздо приличней, жара нет во всем теле, опухоль с коленки спала, а еще дней
через десять стал я ровно в детстве по-пацански корочки с раны заживающей
отколупывать. . . Кость, главное, затянуло рваной моей кожей . . .
Машка, говорю , ты ведь н е собака, а хирург первого класса, Бурденко
четырехпалая, век тебя не забуду, жизнь тебе постараюсь, несмотря на тяжелое
положение Родины и народа, справить и письмо , пожалуй, накатаю Сулико вонючей мандавошке, чтобы собак на фронте не под танки бросали , толку от
этого все равно никакого нет, только Ворошилову тупому лишний орден Ленина
навесят , а чтобы вас в медсестры пристроили на крайний гангрепный случай . . .
Спасибо, дай поцелую тебя в бедный нос, псина . . . Залилась тут Машка откро
венно радостным лаем, а я замурлыкал, как всегда, «синенький скромный
платочек . . . »
В ы , маршал, не смущайтесь, что прерываюсь я иногда. Черти - Маркс и
Ленин к бумаге рвутся, в считалочку играют: кому первому писать.
«Троцкий, Сталин и Гондон сели все в один вагон и поехали в Тифлис
разводить там си-фи-лис. Раз, два , три - это будешь ты . . . »
Сейчас Марксу повезло, а я пойду покурю, отдохну, время три часа ночи,
тоска на душе мрачная, но и надежда ее не покидает, что установите вы в конце
.

Юз Алешковский . Сииенький скромный платочек

концов истину военного времени и дадите человеку побыть хоть немного самим
собой. . . Завтра церейду к заключительной половине моего темного дела . . .
поскольку выговорился и реже плачу от каменного невнимания к моим правди
вейшим заявлениям. Не плачу, но и не пою. Сил нету петь. Допелся суслик . . .

191 7-.м.у КОМИНТЕРНУ
Не ирония ли это, товарищи, что я вынужден драться за каждый листок
своей истории болезни, повторяющейся дважды: первый раз как трагедия,
второй - как нелепый фарс? Только провонявшие насквозь жигулевски.м.
пивом и советски.м.и сосисками бюргеры не пони.м.ают причины перерождения в
СССР святой ко.м..м.унистической доктрины в окостенелую структуру празд
ноzо существования партийной, военной и жандармской элиты и охрану ее от
недоумения народа. Если написание «Капитала» было трагедией, то перевод
этого труда на русский язык, который я начал было успешно изучать,
является несо.м.ненны.м фарсом. Если бы перевод назывался не <<Капитал», а
� Состояние», что соответствует психофизиологическому восприятию капи
тала вообще не быдловы.м., а аристократически.м. сознанием русскоzо чело
века, то развитие пресловутого движения за освобождение рабочего класса
России, безусловно, пошло 'бы други.м. путем. Чистые и романтические прин
ципы .молодого Маркса .мерзкая личность герра Ульянова ухитрилась выва
лять в кровавом дерьме настолько, что их реабилитация представляется .мне
при самых опти.м.истических протазах делом второzо цикла человеческой
истории... Состояние в себе, как таковое, безусловно, первичнее ·капитала для - нас. В че.м. глубочайший смысл польских событий? В гангрене власти, в
дошедшем до очевидной ручки противоречии интересов власти посредствен
ных тупиц и нравственных дпенератов с интересами широких трудящихся
.масс. Тем более в последнее время рабочему классу стало ясно, что ни о каком
превращении труда в капитал не .может быть и речи, если объективирован
ный труд не инъекцируется калорийными продуктами питания. Ины.ми сло
вами - для того, чтобы произвести прибавочную стои.м.ость, пролетарий
должен есть .мясо, .масло, .молоко и прочие продукты сельского хозяйства.
Ничтожный недоучка, безграмотный философ и некультурный параноик
Ленин просит Коминтерн признать вторичность продуктов питания в клас
совой борьбе ·с перенесением главного акцента вни.м.ания партии на вопросы
идеологии. Нет. В организме человека базисом является господин Желудок и
.мадам Печень, а надстройками - идеология, инстинкты труда и осознанная
необходи.м.ость искусства. Поэтому: пролетарии так называемых соцстран,
соединяйтесь в поддержке общенародных интересов рабочего класса Польши.
Господин У л ь я . . .
Лаврентий Э,д.м.ундович.
Не пора ли прекратить эту заразную игру в .меньшевистские бирюльки с
.молодым Марксом? Никаких послаблений. Ни в кое.м случае не гладить по
головкам этих господ, не выдержавших испытания вре.м.ене.м. Только бить,
бить и бить. В этом залог нашей победы над легальным .м.ладо-.м.арксиз.м.о.м.. .
И перестаньте вы, батенька, закупать у и.м.периалистов хлеб для нашеzо
рабочего класса. Неужели вам неясно, что разрешение объективно кризисной
ситуации внутри всего социалистического лагеря - не в ублажении желудков
разуверившихся в наше.м деле двурушников, а в активном развитии хаотиче
ских .моментов экономики Запада и Японии, а также в поддержке любого
терроризма (курсив .мой В. Уле.) дестабилизирующего и без того разболтан
ную структуру капобщества, в и.м.портuрованиu наркотиков, во всяческом
развитии оболванивающей пролетариев всех стран культуры, в провоцирова
нии роста преступности и расовых конфликтов, эрzо - расшатыщтии осно
ваний прогнившеzо общества насилия и эксплуатации.
Нам необходи.м.о перенять у поповщины практику перехода на постную
пищу вплоть до аскезы перед революционными праздника.м.и: Причем количе
ство этих праздников необходи.м.о диалектически увеличить вдвое и даже
.

Юз Алешковский . Сииенький скромный платочек

втрое. Постные дни, недели и месяцы существенно укрепят наши стратеzи
ческие наступательные силы. Почему мы продолжаем отдавать народ - эту
движущую силу истории - на откуп поповщине? Или всенароqный пост
спасет советскую власть, или недостаток мяса, масла и зерна ее погубит. Все
на борьбу с аппетитом, который, по словам великого Демокрита, приходит
необходимо во время еды. Прошу срочно переименовать «Правду». «На боевом.
посту» - лучшее название для данного ист.момента.
Ох, батенька, не нравятся мне эти польские настроеньица.
Поздравьте Хафеза Амина с приходом. к власти после Тараки-какаки (смех
мой. Влиуль. ) Очень симпатичный афганец. Просто - глыба. Матерый
человечище.
Правда ли, что Москва наводнена бандами ходоков, разбазаривающих
продукты рабочего класса столицы? Всех - под трибунал. Чем. меньШе
ходоков, тем меньше едоков. Неужели вы забыли простую арифметику клас
совой борьбы, товарищи? А zлавное, санитары регулярно бьют .м.еня по
головке, по головке, по головке, по рукам, по ногам, по настоящему, по
мудрому, по человечьему, по ленинскому, огромному лбу. Иногда хочется все
бросить к чертовой матери и лечь на свое место. Но мы дотянем., .м.ы
дотянем до конца предыстории человечества. Основное- наполнять нарко
тиками западный мир. Пусть пребывает под наркозом, пока .м.ы удаляем из
человечества раковую оn ухоль частного предпринимательства- этого мощ
ного тормоза на пути к коммунизму. Не забывайте, что до Него· социализм.
это - учет недовольных и инакомыслящих с последующей изоляцией их о т
общества. Дайте наконец �анкцию на ликвидацию Маркса. Ваш Ленул. ..
Бросьте. . .
\
Беда, генсек, (.; этими твоими деятелями. Фридриха и Сулико - однодель
цев ихних, только здесь не хватает . . . Маркс до чего дошел? Пасту зубную из
пяти тюбикон аыжа ·1, в к ужке развел чайком и хлобыстнул, не крякнул даже.
- Кайф, - r оворит, - очень сейчас хочется не переделывать мир, а
объединять и тискать алкоголический манифест. Ну, а если уж переделывать
мир, картавая сковородка, то не твоими грязными руками, а, по крайней мере,
силами сацпал-демократов и прочих партий народного благоденствия и защиты
традиционной морали. Чего ты, как хорек, возненавидел весь мир, если у тебя
братца ухлопали? За дело ведь повесили, а не просто за калмыцкий глаз, на царя
ведь, сволочь, руку поднял, а не на какого-нибудь поганого инструкторишку
райкома твоей дегенеративной, фантомальной партии . . . Об этом ли мечтали мы
ночами с Фридрихом. Какое счастье, что он не дожил до такого невыносимого
позорища. О, если бы можно было начать все сначала, пошли бы мы с ним
вместе совсем другим путем. Где моя молодость? Вот тут, маршал, начинается
главная катавасия. Мы за животы с диссидентами и с Колумбом от смеха
хватаемся, только Самосов сидит и как бы продукты людям отпускает. Мания
величия у него застарелая: директором Елисеевекого гастронома в Москве себя
воображает. А я думаю так: если бы он на самом деле был директором, то и
сидел бы в данный момент у себя в кабинете , а не на казенной коечке , как и я.
Потому что если б я был натурально Байкиным Леней, то я в земле сырой
находился бы и надо мной огонь негасимый горел бы синим пламенем с розовым
венчиком, и вдовы безутешные лили бы слезы по сгинувшим без вести мужи
кам, и матери старые-престарые, вьшлакавшиеся до душевного донышка, усти
лали бы мое каменное надгробие ромашками и колокольчиками . . . Ну, а Ленину
если верить, то когда бы выполняла партия все его мысли и мечты, то капита
лизма не было бы уже на всей планете и люди сытые и свободные гладили бы
друг друга по головкам, работая исключительно по желанию и беря в открытых
распределителях все, что душе твоей коммунистической угодно вплоть до пти
чьего молока. А на каждом столбе висели бы чучела бывших банкиров, зав.
корпорациями, монополиями , чучела Картера, Рейгана, Садата, Сахарова, Сол
женицына и прочих менее значительных врагов коммунизма, вроде перебежчи
ков балерунов и _шахматистов. И лИлась бы, не смолкая по ночам, нечеловече
ская музь1Ка советских композиторов из громкоговорителей и с тех же столбов.

Юз Алеwковский . Сииенький скромный nлаточек

Сам же он - Ленин - лежал бы на своем законном месте , где сейчас враги и
перерожденцы незаконно распластали труп проходимца какого-то . скорей
всего, по прикидкам Ленина, палача и сволочи гнусной Ежова Николай Ива
ныча, потому что пропал он в тридцать восьмом году бесследно и нигде . кроме
как в Мавзолее, не мог по распоряжению Сталина расnоложиться . . .
И у Маркса молодого - одна и та же песенка. Капитал надо nонимать как
состояние, и тогда не будет никакого в мире бардака и власти бескультурных
динозавров вроде тебя и твоих дружков, маршал. Мне эти слова непонятны , ибо
я не имел никогда ни капитала , ни состояния.
Одним словом: с обоими не соскучишься. Вот я пишу сейчас, а они сцепи
лись вновь. Теnерь Ленин в ответ вопиет:
- Ты приставал к Наденьке на пражской конференции ! Дело о твоих
пидерастских отношеньицах с Фридрихом было первым переанальным делом
нашей партии, но его скрыли от пролетариев всех стран. Нонсенс . . . Ты про
дался, подлец, сацпал-демократам за qечевичную похлебку . . . Ты ведешь из-под
койки провакационные радиопередачи в предательскую Польшу, чтобы про
клятые забастовщики - враги партии и власти - вспомнили про прибавочную
стоимость и права пролетариев . Прибазочная стоимость, батенька, кончилась, с
вашего позволения, в 1917 году, в октябре-месяце по-старому и отныне вся до
копеечки идет на развертывание народно-освободительных движений во всем
мире и дальнейшее наси.дьственное расширение сфер нашего влияния. Я тебя
теперь глушить буду, и плевали мы - большевики � на заключительные акты,
мудро подписанные нами в марионеточной Финляндии . . . Ву-у-у-у-вы-ы-ы-ы-ввв
а-ав-ав-ав-ав .
А Маркс наш запрещенным приемом пользуется. Тихо так и вежливо
заявляет:
- Нет, никогда мы, конечно, не придем к победе коммунистического
труда. Жамэ, месье Ульянкинд.
- Придем. Придем. Придем , - кулачонками Ленин по тумбочке забил и
ножками засучил очень нервно. Жаль даже человека. Лицо у него в такие
минуты становится больно несчастным и пацанским. А я думаю, что это за
зараза такая в головах у того и у другого с поражением всех остальных первона
добностей души? Что это за напасть такая дьявольская, что из-за нее ни нам,
русским, ни полякам, ни евреям даже и афганцам житья нету вот уж седьмой
десяток лет? На кой хрен нам все это надо? Почему кормят нас насильно
мерзопакостью этой, как диссидентов в голодовку, если мы уже из души выбле
вали и социализм и коммунизм, а желудкИ, животы наши такой тухлой требухой
не про кормишь . . .
Опять драка. Маркс - тот пасильней и помоложе. Пригибает голову,
промеж колен зажимает ее и «селедок» с оттяжкою выдает Ильичу по жопе
сохлой. Крик. Шум. Втупякин пьяный из. процедурной приперся. Гной в бессты
жих и жестоких глазенках . . . В карцер обоих . . . Чудом меня со стыренной
историей болезни не засекли. Думать страшно, что тогда было бы . . . Страшно .
А зачем шуметь из-за идейных разногласий? Н е надо .. У нас тут не то что на воле
- думай в любом плане и в любом разрезе, но режима не нарушай. Раз есть
такое право - не шуми , хотя это право выводят из нас разной нечистью в
таблетках и шоками . . .
Вот человек, сосед мой по койке, Степанов Ваня. Что ему Втупякин
толкует? Пока, толкует, не поверишь, сволочь, что советские профсоюзы школа коммунизма , а польские - махрового капитализма, не выйдешь отсе
дова, сгниешь с потерей диссидентской своей личности и обретения новой хорошей, любящей партию, правительство наше родное, КГБ и ВЦСПС. Такие
мрази, как ты, Польшу от нашего лагеря отторгают пятый раз за всю историю
этого блядского государства, норовящего укусить мать Россию в щедрую грудь,
брюхо свое шопены и мицкевичи всякие выше социализма ставят . . . Понял, гад
народа, медицинскую мою истину ? . .
.
Что же это такое, генсек? Все мы правды, только лишь правды добиваемся
здесь. Я - чтоб самим собой перед смертью стать. Ленин, чтоб его заместо
ежовекого чучела в Мавзолей, можно сказать, личныjf вернули. Карла желает
от души Гегеля своего с головы на ноги опять поставить, потому что они тогда с
. .

Юз Алеwковский. Синенький скромный nлаточек

Энгельсом ·погорячились и промазали слегка. Гегель-то, оказывается, на ногах
стоял , и перекантовывать его вовсе не следовало.
Или Степанов. Справедливо человек чешет, что нету у нас никакой дикта
туры пролетариата , что раб он, загнанный до скотства за 60 лет, и что все вы
там в Кремле и на периферии в обкомах и райкомах - кучка сумасшедших
туподрынов, изолгавшихся и заплесневевших в крепостях, охраняющих вас от
народного взгляда. Разве ж не так. генсек? . .
Или взять Гринштейна. Самолично книгу сочинил человек и в ней дока
зывает, что конституция наша - самая справедливая как бы в мире - нару
шается на каждом шагу. Факты у него в руках, а не трепня. Он же и тычет
вам вашей конституцией в носопыркалки и вежливо просит выполнять ее, и
ничего больше . Не прав он. что ли? Человек сам книгу сочинил от большой
души, болеющей за твою же советскую, по глупости, власть, а его - в дур
дом. тогда как вы сами наболтали всем давно известную историю про войну
бригадушке шабашников продажных и премию за это отхапали внаглую с
золотым оружием. Думаете, Ленин не раскрылся нам за сто грамм конфет
«вперед» , как оно дело было, как политбюронекая шобла целую неделю обра
батывала беспрецедентно своего скромного и простого Ильича, пока не дал
он согласие на премию вам в сто тыщ? Вы ведь самого Сулико в этом деле за
пояс заткнули. Тот уж на что охамел в сосиску, а премий сталинских себе не
присваивал, воздерживался, стеснялся, видать, народа и Черчилля с Тру
меном.
Это у вас, генсек, мания величия и преследования, если вы Степановых,
Гринштейнов и меня с Карлой в дурдом упрятали. Ну , Колумб - хрен с ним,
спятил действительно человек, доказывает. что он Америку открыл, но сооб
щить об этом в Москву, в ЦК не мог, так как тогда не было еще телеграфа. . . И
Ленин, на что идиотик, а прав, что если бы вы его захоронили, несчастного по
настоящему, на все века вперед, то не было бы в стране у нас никакого бардака в
тяжелой промышленности и в сельском хозяйстве . . . Ну, ладно. С вами насчет
этих дел болтать, что гороха нажраться - в брюхе бурчит, а правды нигде не
добиться. Вот как . . .

В общем, захоронил я тогда Леню и ногу свою правую. Как плакал над
ними - один Бог небось слышал . . . Салют, помню, дал из винтовочки, хотя
внимание привлекал вражеское . Плевать на вас, думаю, нельзя хоронить сол
дата и друга без воинской почести . . . Прощайте , Дорогие , вечная вам память,
вечная вам слава за все хорошее , что сделали вы для меня лично и для Родины
нашей, попавшей под два ярма - большевистское и фюреровское. Могилки
вашей век не забуду, не быть ей без цветочков, без яичка на Пасху и булочки
белой в Родительский день. Клянуся. . .
Собаку. кстати, что жизнь мне cri acлa, а главное - вторую ногу, я тоже не
забыл. При госпитале Машка кормилась. Променял я ради спасения живой
твари верность супруге своей Нюшке, Настеньке , Анастасии, променял. Вра
чиха одна пожалела из-за меня собаку.
Я ведь очень красивый мужик был. Очень. И неиспорченный, не то, что
ты, маршал, самолетных проводниц, Маркс рассказывал, невинности в тамбуре
прямо лишаешь. А я красивый был и благородный. Охочий до баб, не калека
ведь, но и не жадный. Так, на шашлык лишь бы, как говорят, посадить никогда
не старалс,я. Я все больше из жалости да из уважения имел бабенок. О любви
что говорить? Была любовь и сплыла . . . Тут плачу . . . не могу. . . плачу . . . кружоч
ками слезы свои опять обвожу . . . прости. маршал , на «ТЫ» давай, ничего·с собой
поделать не могу, аминазин не помогает . . . плачу . . . все загубил . . . славу Лень
кину и свою заодно: . . Нюшкину, Настасьи, Анастасии моей любовь . . . все . . . не
успокоюсь, пока Гегеля , как говорится, на ноги не поставлю с головы нынечr
ней . . . плачу . . .
Вот и:охраняла из-за меня врачиха Машку и , разумеется, прикармливала.
Раненые некоторые, калеки, до того обозлены были на весь белый свет, что
костылями огревали иногда ни с того ни с сего бедную собаку и сестрам нервы
выматьшали.

Юз Алешковский . Синенький скромны й платочек

Одним словом, вмазалась в меня врачиха. У самой , как говорится, одна нога
была короче , другая деревянная была, но лицом - ангел. Натуральный ангел.

Вижу: личность мою возжелала весьма, но млеет лишь неуве енно, трубоч
кой чаще, чем надо, грудь мою прослушивает, контузией, говорит, шибануло
ваш организм, Леонид. Массаж груди самолично совершает. Дышит с придыха
нием, волосы эдак вскидывает с форсом, вмазалась, одним словом .
Ну, поговорил с ней сначала о собаке , а потом в кабинете стали запираться
в ночные врачихины дежурства. Я и сам ожил немного от войны адской, хоть из
за измены жене своей сердечно терзался.
Разрывается просто сердце от вины и тоски . . . Немца меж тем от Москвы
отогнали еще дальше. Деревню нашу освободили. И вот тут первый раз сх ватил
меня страх и сожаление, что изолгался я донельзя. Надо ведь Нюшку вызывать,
пояснить ей все в открытую, она же поймет, что с моей фамилией дороги никуда
нету, но только в тюрьму, что Сталин, как разделается со своим лучшим другом,
так еще больше озвереет и за недосаженных примется, в чем я не ошибся, между
прочим.
Пишу письмо в сельсовет свой хитроватое . Так, мол, и так, друг я Вдовуш
кина фронтовой, который Петр из вашего сельсовета. Потерялись мы в окруже
нии, сам я р анен и теперь без одной ноги с контузией всего организма, иt-tею кое
что передать жене его Анастасии, ответьте, жду . . .
А врачиха притормозила меня в госпитале, хотя я уже прилично оклемался,
рыло разъел от гостинцев своей полюбовницы, ничего, думаю, война это,
Нюшка, не обижайся, я , может, мужика таким образом для семьи нашей
спасаю, чтоб не зафитилить окончательно, так как дистрофиком из окружения
вышел, случайный кусок хлеба или картошку Машке-спасительнице отдавал ,
иначе околела бы она.
Жалею врачиху. Девушкой она до меня была, думала, что по хромоте и
общей некрасивости фигуры так и не пройдет во век в дамки. Но вот прошла
же . . . ,Это я к тому, что надежды никогда терять не надо . . .
- Любишь, - спрашивает меня, - Ленечка миЛ ый? . . Как тебе, - отве
чаю , - сказать? Скорей всего, временно симпатизирую с уважением и фронто
вой лаской. Плачет врачиха, но целует меня до потери дыхания, спасибо,
говорит, за правду, Ленечка, спасибо и за то, что ты есть у меня на войне среди
горя, крови, подлости, мужества и безумия . . . Все, поверь, счастье мое - в тебе,
и жизнь без тебя я второю жизнью считать буду добавочной, умирать соберусь
'
когда - за одного тебя спасибо Богу скажу , е сли Он есть . . .
Есте ственно, попала врачиха моя. Доложила п о глупости и честности
начальству. Но и рада была до остервен�ния. Есть, - шепчет мне, - Бог, есть,
если посреди исторической скверны, в костоломке и воплях растерзанной народ
ной плоти, в слезах наших ,и бесконечной униженности зачинаем мы с тобою,
Леня, новую жизнь . . . Леонида Леонидыча тебе рожу и ни словом не упрекну в
вечной разлуке, радость моя случайная . . .
Ну, а Втупякин - начгоспиталя - аборт велит врачихе , имя я ее тоже
позабыл от контуженной памяти , срочно и безоткладно делать любыми сред
ствами. Расстрелом грозит, гад . . . Она - ни в какую. Здесь, говорит, рожу, на
рабочем месте , и на все меня хватит, на войну и на дитя любимого человека.
Война, говорит, не отменила жизни, а лишь изуродовала ее . . . как и советская
власть . . .
Последние слова, правда, она исключительно мuе говорила, в обнимку, в
холодном, врачебном своем кабинете, любя меня, жеребца беспардонного, вcerv
душою . . .
Давит Втупякин и н а меня и на нее по-фашистски, с человеческим смыслом
случая не желая считаться. Из себя выходит. Кишку у падлы защемило от того,
что счастлива баба, а мужик у ней очень красив даже· в безногом виде . Не
Гитлер у него, у сволочи , враг теперь. а бабенка и раненый солдат, не служеб
ные заботы насчет бинтов и ваты его одолевают, но ненависть какая-то глухая к
тому, что к жизни имеет касательство . . . Уймись, говорю, товарищ Втупякин,
Сталину все известно насчет фронтовых подруг, и не давал он приказа новое
поколение людей в абортах ликвидировать. За' аборты нынче из жопы ноги

Юз Алешковски й . С ииенький скромный пл аточек

выдирают у тех, кто на них nодталкивает. Понял? И не будь вредителем
'
материнства в нашей стране. . .
Отстал немного, на комиссии меня задергал, но сnасала меня от них врачиха
с анализами, хоть Втуnякин до nены в зубах крысиных доказывал мое мораль
ное разложение и что я здоров как бугай . . .
И вот тут-то телеграмма, что странно в военное время, приходит мне из
сельсовета. Вот какая ужасная телеграмма:
ОТВЕТ СООБЩАЕМ ВДОВУШКИН ПЕТР СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ СОГ
ЛАСНО ПОХОРОНКИ ВДОВУШКИНА АНАСТАСИЯ ПОГИБЛА ЭШЕ
ЛОНЕ ПЕРЕВОЗКЕ СКОТА ГОРОД ПОБЕДА НАМИ ПРЕДСЕЛЬСОВЕТ 1
'
ПОЛЯКОВА
Читаю телеграмму и валюсь на пол в корчах и истерике , бьюсь головою
обо что попало, nодохнуть желаю на месте, и нету снова в глазах моих света, а в
ушах звука - контузия вернулась. . . Связали. . . Лежу где-то в тишине и в
темноте , не помер ли, прикидываю. Очень уж похоже на смерть, как бабка
Анфиса обрисовывала. А она раз пять за свою жизнь помирала от всяких бед и
болезней. Очень похоже на смерть: болит то ли тело, то ли душа, а кругом
ничего не слышно и не видно . . . Потом руки врачихины почуял . . . Если б не они,
может, и загас бы я тогда от тягчайшего горя, словно свечечка на печальном
сквозняке . . . От рук врачихиных, как вода в горло, жизнь в меня тогда возвраща
лась. Оживало все в нутре и снаружи. . . Но как руки-ноги обмороженные
еверебят невыносимо при отогреве, так и душа ныла от возвращаемой жизни.
Невтерпеж . . .
Голос вернулся вновь, а в глазах забрезжило, звуки до ушей донеслись.
- Ковырни, говорю, пока не поздно. Я от тебя не отстану, проблядь
уродливая, - Втупякин это давить продолжал на мою врачиху.
- Аборта делать не буду. Хватит и без него смерти вокруг. Ясно? - это,
она ответила. Заскрежетал я зубами на Втупякина. Встать, на его счастье , не
смог . . .
Подходит тут она ко мне и радуется, что н е бессмысленный у меня вид . . .
Вечером в кабинете спирту она и з загашника достала, налила мне, пей, говорит,
Леня, что ж теперь делать? Война, родимый . . .
Ударила мне пьянь в голову, зло взяло, показалось, что возрадовалась
врачиха такому повороту судьбы с Нюшкиной гибелью и что я, следовательно,
теперь в руки к ней перехожу со всеми потрохами. Куда ж мне деваться?
Ну, я и психанул , сорвал зло на невинном человеке, как это всегда бывает у
обормотов вроде меня, сорвал . . . Много бы сейчас отдал, чтобы не было тогда
хамства этого с моей стороны . . . Я что, подлец, заявил , хоть и понимал , что сам
тому не верю? Ты, говорю, не лыбься. Думаешь, теперь я твой навек, если
вдовым остался? Выкуси вот и снова закуси. На чужом горюшке счастья не
выстроишь, врачиха . . . А ты прости меня, Нюшка, Настасья, Анастасия, прости
блуд прифронтовой и бессердечную измену супруга своего - подлеца высшей
меры, кобеля проклятого . . . Что ты, говорю, уставилась на меня, ровно давно не
видала? И не гляди в мой адрес, яду мне налей, чтоб заснул я и во сне отдал
концы, жить не хочу, кончилась сила жизни . . . Я тебя не люблю, а так встреча
юсь в шутку . . .
Н и слова в упрек не сказала врачиха, но побелела лицом и отстранилась от
меня душою. Почуял я тот холодок, спьяну отмахнулся от раздумий и еще
стакан чистого врезал , родил Именно в тот раз в себе алкоголика. Это точно. И
поплыл, повеселел, море - по колено, горя-беды не видать, синенький скром
ный платочек падал с опущенных плеч, чувствую рядом любящим взглядом ты
пщ:тоянно со мной . . .
Уснул в слезах и слюнях . . . Больше мы с ней никогда не спали. Она не
желала, а я не настаивал. Не тем душа была занята, маршал, не то что у тебя с
телефонистками и шифровальщицами . . .
Что же делает тогда Втупякин? Поначалу меня, сатана сущая, выписывает
и в колхоз направляет вместе с Машкой. Протез, говорит, почтой тебе пришлЮ,
кобель. Протеза калеке не дал , враг и палач народа, дождаться. Чем он лучше
Гитлера? Того хоть сожгли - и нет его. А ведь этого пакостника, эту мразь
ничем не изведешь.

Юз Алешковский . Сииеньки й скромный платочек

Простились с врачихой по-хорошему. писать. говорю, тебе буду. Не пиши,
отвечает. У меня у одной на все сил хватит, а любить, слава Богу и тебе, есть
кого: Только бы родить, Леня . . . прощай, не спивайся , спасибо тебе . . . прощай . . .
И тебе спасибо з а меня и собаку . . . Такой у нас разговор был . . .
Документишко мне чистый выправили, жратвы на дорогу дали, врачиха
четвертинку напоследок в карман сунула, и направился я в один обком за
направлением. Хотелось мне поближе к Лениной могилке. Для своей деревни я
теперь умер. погиб как бы смертью храбрых. Решил новую жизнь начать. как
говорится, с погоста . . . О ней немного погодя, маршал .
Пишу из колхоза письмо дружку по палате . Ему все, кроме руки левой,
оторвало и мотню задело . Приезжай. пишу. плюнь на свою бабу. раз она от тебя
такого отказалась. Значит. сука она, так и так, и все равно скурвилась бы от
тебя впоследствии. будь ты хоть с двумя парами рук и ног и с запасной женил
кой. Приезжай, друг. баб тут у меня под рукою - тыща, найдем порядочную и
неприхотливую. будь увере-н . Тут такие имеются вдовы. что им лишь запах наш
мужеский необходим. а на остальное начхать . . И как там врачиха моя? И что с
ней и с ребеночком в животе? Ответь, друг, я перед нею виноват душою . . . Пишу
другу. а сам от общей сиротливости плачу, как вот сейчас, и кляксы все обвожу
кружочками и обвожу . . .
Ответ вскоре приходит в треугольничке . . . Слушай, маршал, и сотрапезни
кам своим передай. может. обомрут они от немыслимого, от того1 от чего
сейчас гирями мне в затылок колотит и глаза затягивает гарью . . .
Вот что совершил Втупякин. Он бить стал врачиху мою в кабинете . Бил
сапожищами по брюху, по животу живому, палач, плода человеческого не
жалея нисколечко.
Волосы у дружка моего аж дыб,ом стали - так слезно молила врачиха
Втупякина остановиться и одуматься, неужели же нет в нем ничего душевного и
сердечного, ведь звери даже не позволяют руку свою поднять на мать и дитя . . .
Но где там? . .
Я . - орет дьяволина. - двух своих выбил так вот точно из своей бабы на
случай развода. чтоб алиментов не платить. а твоего изведу непременно. потому
что ко всему прочему, по науке . он безногий должен родиться . . . На фронте
кадров не хватает врачебных. сука кривобокая. туда же лезет с любовью, нам
дети прямые нужны. я тебе покажу любовь. шалава грешная . . .
Все это дружок мой слушал и другие калеки тоже, да что ж они могли
поделать без рук. без ног и все лежачие?
Конечно. и выкинула врачиха моя то Ю же ночью . . . Беда . . . Седая вся враз
сделалась. А может, и с ума сошла. Долго ли, маршал , с ума сойти от такого
зверства?
Подходит на другой день к Втупякину, обход был, и говорит:
- Фашизм надр уничтожать на фронте и в тылу . Смерть фашизму. «ТТ»
твердо держит врачиха моя в ненавидящей и справt:дливой руке .
Втупякин в ножки ей брякается. Исслюнявился весь от плюгавого страха:
- Помилуй . . . еще десять родишь. . . что с того . . . ради фронта я исключительно . . . я тебе и сам всегда могу . . . не сумлевайся . . . не стреляй . . . под расстрел
угодишь . . . жить, что ли. надоело? . .
- Фашист ты советский. мразь на нашу голову и проклятье за грех братоу
бийства и бунта . . . Смерть тебе, падаль, - говорит врачиха моя. Всю обойму
всадила в Втупякина, чтобы на пять пуль он поскулил и помучился. осознавая
зверство собственное, чтобы от шестой подох под «Ура-а-а !» солдатское , а
седьмую пулю в сердце себе выстрелила . . . Вот и все, маршал, по этом пункту . . .
Слезы даже течь перестали . В ытекли они полность:ю. Но уж что-что , а слезы
заново опять наберутся . . . и Ленин, как оглашенный, ручку рвет, мыслей
поднабрал . . . не терпится ему выговориться . . .
.

СРЕДНЕФЕВРАЛЬ СКИЕ ТЕТРАдИ
Считаю, что работа, проведенная нашими спецорганами по расколу
общественно го .мнения планет ы, близит ся к законо.м.ерно.м.у концу.

Мы - неискоре1щмые диалектики. Наш пря.мой философский дол1
nоощренщ• всячесл:ою расцвета либеральных движений вне страны. особенно в
ра.заитых до абсудра странах Общею рынк(J, и уничтожение, сиречь сведение
на нет, последних внутри соцлаш. Польша. Монголия, Ник(Jрагуа.
Господа либералы, а нt' мировой пролетариат, заевшиiiся на капхарчах,
являются в данный истмомt•нт повивальной бабкой мирового ХАОСА.
Они едва ли не единственная наша надежда в борьбе с активными
силами сопротивления коммунизму. связывающая им (силам. прим. верно.
ВУ) руки различной тепленькой чепуховино/1 и архирелигиозным отноше
нием к политической мор(Jли. Какая. спрашивается. можеr>J быть мораль в
том грязном аду. в котором мы ·вынуждены жить до его радикальной пере
делки?
Всячески поощряйте тех. кто по своей и.м.манентной тупости оказывает
сопротивление не нам - уму, чести и совести эпохи, а своим основны.м
институтам и законным правительствам. А также тем индивидам, которые
безошибочно чуят. чем чревато для них и их традицонных ценностей завоева
ние СССР (читай - КПСС. прим. мое. УЛВ.) мирового господства.
Поскольку дело это исторически решенное, необходимо уже сейчас разра
ботать ГОЭЛРО.
ГЛОБАЛЬНЫЙ О ТЛОВ ЭЛ ЕМЕНТОВ ЛИБЕРАЛИЗМА
РЕВОРГАНИЗАЦИЯМИ
Только .младенец, связанный пуповиной с .махизмом, не· понимает, что
после установления полнейшей, железной диктатуры партии над диктату
рой пролетариата и прочей люмпен-шушерой, основным ее врагом диалекти
чеки становится тот самый господин-либерал, с чьей помощью мы деморали
зовали силы сопротивления хаосу и коммунизму сначала в России, затем во
всем .мире. В господине либерале после перенесения исторических катаклизмов,
кровавой бани и полного крушения всех слюнтяйских розовых иллюзий, к
сожалению, просыпается чувство политической, нравственной и прочих
реальностей, что необходимо .мешает всей нашей благородной работе по
освобождению человека от власти эксплуататоров и переделке грязного ада в
светлое будущее.
Всемерно поощряйте западных либералов, особенно левого толка, к раз
валиванию гнилых структур их родных обществ.
Советская власть это - инвентаризация инакомыслящих и учет либера
лов с их последующим уничтожением если не физически, то политически, и никаких сентим.ентальных нюней и нюнешек.
Грудью вставайте на защиту партийности в литературе и в искусстве.
Немедленно поставьте наших .местных либералов в каторжные и даже в
скотские условия существования под знаком кнута и пряника.
Нет в .мире права выше прав большевиков переделывать мир. Поэтому
морите господ-правозащитников, как клопов.
Неужели, разделавшись беспощадно с десятками троцких, сотней бухари
ных и рыковых, а также с тысячей различных ициков феферов, партия и ее
славные органы не в состоянии ФИЗИ ЧЕСКИ (курсив .мой. Лувлич) обуздать
одного физика-психопата из лагеря разочаровавшихся в нас и сообразивших
наконец, как .мы ловко облапошили их, либералишек?
Он, очевидно, забыл, что электрон практически неисчерпаем?
Вперед к МИРОВОМ У ХАОС У. Предлагаю присвоить ему имя Маркса и
Энгельса.
Какой .мерзкой скотиной оказался Хафез Амин. Передайте .мой пламен
ный привет Бабраку Кармалю. Это же глыба. Матерый че.ловечище.
Немедленно начинайте демонстрацию военной мощи на границах так
называемой Польши. Как могло случиться, что пролетариат этой издревле
русской провинции начал поднимать голову? Бить надо по ней серпом, това
рищи, добивать молотом, а не сади111ься за стол переговоров с предателями
·

Юз Алсшковски й . С ииеньки й скромны й платочек

интересов .мирового пролетариата, стонущего под игом Фордов, Филuпсов,
Круппов, Арманов Хамеров и прочих беспринципных выродков человечества.
Кстати, не .мешало бы, не откладывая дела в долгий ящик, уже сейчас
позаботиться о том, чтобы ликвидация господ либералов во Франции и
Голландии, где они будут со временем представлять для нас весьма опасную
ввиду крушения амбиций и вспышек .мелкобуржуазных обид СИЛУ, была пору
чена товарищам Вышинскому и Дзержинскому. Относительно приговоров у
.меня с ЦК не предвидится никаких разногласий.
Почему бы товарищу Буденному не подумать на досуге о использовании
сексуальной революции в наших целях? Хватит отдавать ее на откуп .монопо
лиям. Порнография - не последнее оружие в борьбе народов за прогресс
.мирового хаоса. _ Что думает по этому поводу товарищ Поно.марев? Он
помнит, что .мне· регулярно недодают фосфора, сахара и делают все, чтобы
я, потирая ручки, не засмеялся довольный?
Шав Нинел. 1 8 термидора 1980 года еще не нашей эры. . .
Мы тут, маршал , н а днях подлечили немного Втупякина вместе с молодым
Марксом. Потому что тот окончательно вдруг оборзел. Когда въехал ты на
танке в Афганистан, у Втупякина прямо праздник был на вонючей душонке.
Ликовал. Прыгал от радости, сволочь. Еще, говорит, одних мазуриков к рукам
прибрали . Скоро на глобусе места для нас не . хватит. Всех к ногтю приберем,
вылечим капстраны от шизофренической любви к наживе.
Палату нашу вдруг уплотнил, прохода не оставил. Руки потирает, доволь
ный. И так похваляется:
- Есть прогноз с верхов, что Сахарова нам сюда подкинут. Палки чтоб в
колеса танкам нашим не вставлял в Афганистане и политбюро не дразнил
инакомыслием. Собой, сволочь, подменить пытается ум, честь и совесть нашей
э ш;>хи. Но я ему подменю. Я ему гипоталамус от мозжечка отсоединю, враже
ской морде . Я ему встану поперек дороги национально-освободительного дви
жения . . Я его манию величия превращу в любовь к Родине и КПСС, забудет,
чт.о академик, навек. Аппендикс совестu: народной и подлец из подлецов . . . Если
застану кого за разговорчиками с негодяем от науки, то не жалуйтесь Потом - я
вас коллективно под шок отправлю и так потрясу, что зубы выпадать начнут . . .
Как тебе это, маршал хренов, нравится?
Решетку в соседне й палат� покрасил заново Втупякин и намордник на окно
надел. Боялся , видать, что толпы народные демонстрацию устроят перед дурдо
мом . . . Завтра, говорит, привезут сюда в рубашке врага империи нашей, кото
рый водородной бомбы секрет продал китайцам за три пачки цейлонского чая.
Прижгу я ему нейрончики, прижгу, чернила из авторучки пить станет.. . Я ему
докажу, лысой бестии, что шизофрения - заразное заболевание, передающееся
через мысли на расстоянии. . . Как дважды два ясно мне это. Отсюда и первая
стадия такого шизо - инакомыслие. Откуда ему еще браться? Неоткуда.
- Архигениально, - завопил Ильич. - Нобелевку тебе вручим, товарищ.
Ленинку на сберкнижку положим. Матерый ты наш человечище. А сам на шею
внезапно кидается Втупякину и целует его в обе щеки, целует взасос, так что
Втупякин только мычит от ужаса и к дверям пятится и вдруг как заревет на весь
дурдом: «Мы-ы-ы-ы-ы-ррр».
Санитары прибежали, оттащили Ильича, Под дых как дали ему. Он и
провалялся в отключке целые сутки, только постанывал:
- Зарезервируйте , товарищ Цюрюпа, мой продраци<iJН до конца эссер
·
екого мятежа в Черемушках.
Ну, мы ждем , разумеется, когда привезут к нам честного гражданина
Сахарова. Сигарет для него выделили. Молодой Маркс кусок колбасы «доктор
ской» под кровать засунул. Плачет целый день и слова говорит, я тебе еще
передам их, генсек - главный врач сумасшедшей нашей страны . . . Ждем.
Втупякин в костюме новеньком х�дит и без халата, чтоб значок был виден
«отличник госбезопасности» и ордена с медалями прочими. Ручки, повторяю ,
потирает довольный. Ленина привязать велел н а три дня к коечке.
- Я тебе, стервеЦ, покажу, как лобызаться с медперсоналом клиники.
.

1 ДН М 7 ЭО

Юз АлеШI(овский. Сивенький скромный платочек

- Да здравствует советская психиатрия, - орет в ответ Ильич, - самая
квазигуманнейшая в мире во главе с товарищем Втупякиным. Дружно подсыпем
аминазина в продукты польским товарищам - этой змее на груди социализма . . .
Ура-а-а . . .
А Маркс, вроде меня, все плачет и плачет, и Фридриха на свиданку зовет,
Гегеля почему-то проклинае i и философию нищеты критикует.
Но тут узнаем мы, что ты, маршал, веJ•ел Сахарова в город Горький
выпереть ровно в четыре часа. Втупякин аж почернел от злобы. Тебя самого
лечить, говорит, надо от страха перед мировым общественным мнением, от
фобии, порожденной американскими сенаторами . . . Тебя-то он чехвостит почем
зря, а всю злобу на нас несчастных срывает. З верствует просто. Чай приказал
холодный выдавать и ноги по-йоговски за шею закладывать. Неслыханная
зверюга. Очень он, гаденыш, надеялся на всемирную славу, если б Сахаров в
руки ему попал. Бахвалился нам, что через неделю алфавит академик забудет и
имя вредной своей жены Елены, а тут ты его, маршал-писатель, здорово
подкузьмил, в натуральную величину, можно сказать, уши заячьи замастырил
паскуднику человекообразному.
Ворвался ни с того ни с сего в палату с санитарами, раскидал всех в разные
стороны, веревками побил, сигареты растоптал, свиданку с женой запретил
молодому Марксу.
Маркс и говорит мне:
- Слушай внимательно, движущая сила истории, я тебе сейчас идею
подкину, она тобой овладеет и станет материальной силой, но не ,в смысле
прибавки пенсии, а вот как. Я тут истолок аминазина и пертубанитромукодоза
лончика в порошок. Ты завтра подкинь его в пиво Втупякину. Только впри
тырку. Когда мы его маневром увлечем из кабинета. Понял?
- Не сомневайся, - говорю, - парень. Пора Втупякина с головы на ноги
прекантовать, иммунизировать чудовище в ранней стадии .
Вызывает меня Втупякин н а следующий день про родственников вспоми
нать и мои отношения со светилом-Луной. Поскольку выяснилось, что при
ущербном месяце я как-то странно мочусь и с задумчивьiм видом. И Втупякин
приказал в полнолуние сосуд ко мне висячий на ночь привязывать.
В общем, сижу у него, толкую всякую чушь от скуки про луну, а он пишет и
зубами скрежещет:
- Вы у меня, сволочи, попляшете от моей диссертации. По трупам пройду
в член-корреспонденты, гады ползучие !
Вдруг слышу грохот, треск, звон стекла и громоподобный голос молодого
Маркса:
- Я тебя, падаль картавая, на свалку истории кооптирую! Ради балеринки
Кшесинской позорную заварушку устроил в Питере. Развратник! Скотоложец!
Ты лошадь отбил у Буденного! .. Мразь брюменерская! . .
В;гупякин туда сразу помчался, ремень с себя н а ходу снимая . . Он очень
любил им нас поколошматить. Только бы повод был и без повода, например, на
выборы в Верховный Совет СССР.
Помчался он на шум, лиходей , а я ему в бутылку открытую-недопитую
порашок кидаю и размешиваю до приличной пены. Пива Втупякин ужас
сколько потреблял, а мочиться, что удивительно, никогда не мочился. В нем
пиво в печени сразу в желчь превращалось и разливалось в мозгах. Поэтому он
таким бешеным бывал.
- Немедленно сообщите товарищу Дзержинскому, чтобы он выделил
отрядик для ареста карлика-маразматика, - визжит Ильич, и только слышно,
как порет его Втупякин, ремнем. Вжик-вжик - по коже. Потом за Маркса
взялся, а диссиденты орут:
- За каждую царапину отчитаешься, садист.
- Рожа твоя всю мировую печать обойдет, свинья двурогая.
За стекло, грозится Втупякин, вычесть денежки из капитала Марксового.
Тот действительно хотел выкинуть Ильича на помойку. Хорошо, что не порезал
вождя нашего. Попало обоим.
Приходит Втупякин· в кабинет весь nотный, и пахнет от него нехорошо.
Дожирает пиво из горла. За стол опять садится и сникает постепенно. Носом
2 •дружба народов• Nl 7

IO:t

Алешковский. Синенький скромный платочек

клюет, сигаретой меня угощает, чего никогда раньше не случалось, в общем, на
глазах зверь в приблизительного человека воплощается.
- Иди, - говорит, - на сегодня хватит. Скажи там Марксу и Ленину, что
погорячился я слегка. И чтоб порядок был· во вверенном мне помещении. Не то
всех цианистым калием выведу, как антинародную моль. Пошел вон . . .
Целых три дня спокойный ходил Втупякин, про Сахарова совсем позабыл.
Палату нашу опять разуплотнил, но больше я е,му химии в пиво не подсьшал.
Маркс решил , что хорошего понемножку . . . Вот какие дела, а Сахаров все равно
поумней всего вашинекого политбюро и скоро вместо Косыгина сядет. Тогда,
может, и колбаски вдоволь пожуем . . .

"Вот еще одного голубчика подбросили нам новенького. Койку в проходе
nоставили. Этот блаженный думает, что обезьяна он шимпанзовая .
- Неужто не видите , - говорит, -:- как я на ветке баобаба сижу, насеко
мых ищу? А сейчас банан лопаю. А-а-ак. Глядt�те, макаки, самка моя чеше т ко
мне с водопоя. Врублю я ей сейчас в тенечке . . .
- С этим все ясно, - говорит диссидент Гринштейн, - у него ярко
выражецный синдром политбюро: нервно принимает желаемое за действитель
ное с последующей ненавистью к демистификаторам.
А Обезьяна что делает? Онанизмом, маршал, на глазах у нас с большим
настроением занимается, нисколько не стесняясь даже Втупякина. Он лишь
лыбится и подшучивает:
- Руку менять не забывай. С ветки, смотри, не сорвись.
А Ленин, который сам по этому де:лу хороший специалист, протестует:
- В дни, когда весь мир радости<;> ожидает суда над американскими залож
никами, архипаскудно откатьщаться в нашу обезьянью предысторию. Стыдно,
товарищ Обезьяна, стыдно. Надо смирять реакционные желания.
- Помолчи, картавая сковородка, дай человеку кончить, - Маркс вмеши
вается.
- Карл Маркс украл у Клары Цеткин коралл ы , а Клара украла у Карла
Маркса кларнет, - возражает ехидно Ильич.
Нет, не придем мы к победе коммунистического труда, - говорит
Карла.
Придем. Придем. Вот и товарищ главврач подтвердит.
Это не за горами. Придем. Таблетки только, гады, не сплевывайте.
Шоками изведу. Имена свои забудете, - nодтверждает Втуnякин.
- М7да-а .. Над нашим прахом прольются слезы благодарных людей , возражает Маркс, и Втуnякин, ярясь, грозит ему:
- У тебя в квартире на обыске сочинения молодого Маркса вчера нашли с
пометками. Знаем теперь, где пахваталея ты этих цитирований, симулянтская
харя. Снимай свою личину, брось антисоветскую пропаганду под маркой мании
величия. Не пройдет этот номер. Не таких подонков раскалывал я здесЬ , двое
Александров Македонских, четверо Маяковских, несчетное количество Микоя
нов и Молотовых прошло через мои руки, и все фамилии, заметь, на букву «М»,
так что я и с Марксом к�к-нибудь разберусь. Сволочь. Симулянт.
- Убить меня мало, - назло ему сокрушается Карла, - разве можно
было русский перевод «Капитала» не назвать «Состоянием»? Неужели совет
ская медицина и психиатрия не исправит этой грубой политической ошибки?
господин Гельмгольц, вы представляете себе наши окрыляющие перспективы?
Диссиденты тут дружно хохочут, я тоже робко улыбаюсь, но в споры не
влажу . . . Не до того. Помог в тот раз из горла у Маркса зубную щетку вытаски
вать. Ленин туда ее засунул внезапно. Никто предупредить не успел.
- Я за чистоту наших рядов, - вопит Ленин. - В пасту томатную
превратим молодого Маркса.
Подходит санитар - человек без лица, просто никак не удается разглядеть
физиономию у этой фигуры. Как так можно без лица? . . Шприц всаживает
Ленину в руку, следующий укол Марксу. И тишина устанавливается.
Ужин хлиnкий несут. Таблетки на ночь. Телик вклюЧают: программу
«Время» смотреть, ума набираться, международное положение понимать в

103 AлemкoiiCIIJIЙ. Сввевьквй скроМIIЫЙ

маточек

нужном духе . . . Я же предпочитаю вздремнуть, чтобы встать посреди ночи и
продолжать свои для тебя объяснения, маршал. . .
Понял ты наконец, что В тупякии с врачихою моей сделал? Поня.и? . .
А в колхоз я следующим образом попал. Заявляюсь в райком партии.
Секретарем, там, конечно, Втупякин был. Я и не удивился. Сам приучал себя к
тому, что иначе быть не может до некоторых удобоваримых времен.
- Ну, что, раненый, скажешь? Небось на печи валяться задумал и на
лаврах достигнутого почивать? Не выйдет. Председателем идешь в Заветы
этого самого Ильича. Понял? . . Ты не из самострелов, случайно? Есть у меня в
районе и такие прохиндеи. Но не дождались они гибели нашей. Все силы - для
победы над врагом. Накормим фронт. Каждое зерно - государству, каждое
кило мяса - Сталину. Победа будет за нами. Справим на нашей советской улице
масленицу и на жидах напляшемся.
- Зачем, - спрашиваю, - на жидах плясать? Их ведь вроде Гитлер
изводит зверски.
- Больше нашей партии плясать не на ком чисто исторически. На татарах
и чеченах не напляше шься . Популярности у них в нашем народе мало. Лучше
пущай народ на жидах попляшет, чем на нас - на советской власти, которую он,
чую я это ежедневно, ненавидит по вредной политической. темени . . . Прислуши
вайся там к нему. На заметку бери. Ежеквартально должон ты, как председа
тель, под следствие ОТ]!.авать одного человека.
- За что? - спрашиваю.
- За воровство. Саботаж. Укрывательство скота. Разговорчики. Ненависть к Сталину и нашей щtртии. Отказ бурный подписаться на заем и вьщать
наворованное в фонд победы над врагом.
- Вдруг, - говорю, - преступлений таких не окажется?
Засмеялся Втупякин.
Так не бывает, чтобы их не оказалось.
- Всех пересажаем - работать кто будет? .
- Освобождающихся скоро начну тебе присылать. Все до одного - враги
народа.
- Значит, - говорю, - сажаем народ, а выпущаем врагов народа? Как
так получается? Прибьmи от этого никакой.
Задумался Втупякин. Даже слюни от натуги мозговой с губы свесились.
Ты не контуженый, случайно? - спрашивает.
- Немного, - говорю, - задело.
- Оно и видно. Тебя самого за сомнения провокационные брать можно. . .
Поехали в «Заветы Ильича». . . Почему в те места оросишься?
Воевал я там . . . Друга как раз возле Прохоровки захоронил . . .
Ф амилия друга?
Вдовушкив Петр.
Знакомое что-то . . . Поехали в «Заветы», чтоб они на хер были надеты.
Одни паразиты собрались там на мою голову . . .
Приезжаем. Название , конечно, у колхоза, думаю, дерьмо. С таким далеко
не уедешь . . . Собрание созывает Втупякин, видимость колхозной демократии
выставляет . . . Господи. В колхозе-то одни сплошные бабы, маршал. Бабы да
пацаны махонькие, от последней ночки, от мобилизации бабами рожденные. И
старухи. Старики померли и в партизанах сгинули. От мужиков - ни слуху ни
духу. Без вести мужики все до одного пропали. В плену небось, подумалось мне
тогда . . . Беда. . . Народная, кровавая беда . . .
- Работать, - говорю, - бабы, будем. Делать больше нечего. Возро
ждаться надо. Родина голодает. Победим скоро . . .
Проголосовали з а меня бабы. А работать, говорят, не н а чем. Ты же,
Втупякин, сам всех жеребцов на фронт приказал угнать. Буденный - дурак под танками угробил их без толку. Кобьmы одни остались. Бесятся в течку. От
меринов же ленивых жизни ждать не приходится. Трактор нам дай.
- Механизации вплоть до победы над враrом не ждите, бабы. Выписал я
вам сюда в подмогу ешака из Ташкерта, где жиды от крематория спасаются. В
пути ешак по наряду Совнаркома СССР. Он вам тут поиаделает

Юз �·--· Сае&кий cкpolltllr.JЙ·JIJiaтoчeк

жеребят. Ярый мужик, а не ешак. Всех· огуляет. Кобыл только успевай подста
влять, - говорит Втупякин... Посмеялись, за что люблю я лично свой народ,
маршал.
Самогонкой нас бабы с Втупякиным напоили. Картошки с салом изжарили,
вспомнм я горько и сладко, как Нюшка моя около печи гоношила всякую
всячину, а я в озорстве похлопываю ее и ооглаживаю.. . Вздыхаю от всего
сердца, где, ...,.. rоворю, - жить буду, бабоньки?
- Сегодня, - отвечает одна, - у меня заночуешь. Я бригадирша. Завтра
- у Плеханихи. График полюбовный составлен, чтоб никому обидно не было.
- Хихикают бабы похабно и весело.
- Как так, - говорю, - я не согласен. Что я вам- кобель гулевой, что
ли? .. И не нанимался.. . Может, я и не могу вовсе от контузии?
- Молчи, Байкин,- говорит Втупякин. - Выполняй волю женской части
народа. Не прикидывайся полом, вышедшим из строя. Вон ты ешак какой. Если
б не партийная работа, сам остался бы тут. Все мои председатели вдов веселят,
поскольку народу много на фронте полегло. Восстанавливать срочно его надо.
Приказ Сталина. Воля партии. За невыполпение - к стенке ... саботаж. ..
вредительство ... гуд бай, дорогуша.
Бабы же прямо по производственному выступили. Жизнь, мол, наша пропа
дает... Детишков хотим.. . головы без мужиков кружатся. . . Низ живота болит.. .
Ужас что снится по ночам . .. Нервы. .. И Сталин, сказьmали, гнушаться нами не
велел до самой победы ...
Чтоб, думаю, у этого Сталина по херу на пятке и на лбу выросло, пущай
помучается, штиблет шевровый натягивая и фуражку маршальскую на башке
пристраивая... Что мне теперь делать?
Не кочевряжся, председатель. Был женат-то?
- в·довый я... Погибла баба в бомбежку.
- Вот и помянем ее давай, а заодно и мужиков, которые грудью встали на
защиту социалистического отечества - друга всех угнетенных народов и наде
жды всей земли. Все - для победы над врагом. Наливай, - говорит Втупякин. . .
Н у , выпили. Патефон бабенка одна завела. Танцевать повела. Топчемся,
топчемся под «кукарачу» какую-то. Вальс кружим под «синенький скромный
платочек», но какие танцы с калекой? Одной рукой костыль прижимаю, другой
- бабенку. Что делать, думаю?
А делать было нечего. Я мужик не железный, я живой и к бабам жалостли
вый весьма, через что и потерпел в свой час... Заночевал у этой танцевальной
бабенки.
Лежу с ней, а сам о Нюшке мечтаю ... Прощай, жена . . . Будь ты жива - век
бы не скурвился . .. А так ... жизнь есть жизнь.. . И чья же это проклятая воля, чт.о
разметало всех нас по белу свету на погибель и муки, на унижение Земли нашей
и напрасное расточительство молодости?.. Прости меня, Нюшка, на том свете. . .
там с этим делом полегче, чем тут, в колхозе, тут жизнь продолжать надо как
никак, прости . ..
Но разврата, маршал, не было там у нас никакого. Все строго, чинно, по
графику и без смехуечков. В правлении график висел. Я ему и соответствовал
два-три разочка в неделю и по праздникам большим типа Первое мая и Седьмое
ноября, будь оно неладно ... Порядок бы определенный в этом деле. Банька,
рюмочка-стопочка, разговор по душам, слезы бабьи, «синенький скромный
платочек» . .. ну, идем, милая, не плачь, дура, возрадуемся, раз живы мы, хоть и в
беде по самые уши.. .
Но и имелась у меня бабенка особенная. Когда график ей ириспевал
ночевать, она так заявляла:
- Жду я Трошу своего. Поэтому лишь переночуем вместе, поцелуемся,
Леня, чтоб жить не страшно было, больно невмоготу без ласки, а кроме этого ни-ни, ничего у нас с тобою не будет, уважь, пожалуйста...
Я и уважал...
Живу в этом смысле, как царь персидекий или киноартист Николай Крюч
ков какой-нибудь, вроде Лемешева.
Работаем с утра до ночи. Тыл кормим. Фронт кормим. Сами еле-еле концы
с концами сводим.

Юз

Алешковский. Сииенький скроми�о1й платочек

Тут действительно по наряду Втупякина ешака из Ташкента к нам завезли:
Ревучий зверь, упрямый. Намаялись мы с ним. То он кобылку не желает, то она
его лягает обоими задними копытами и куснуть норовит. Откуда, думает,
образина такая взялась на мою голову длинноухая и нескладная? . .
Ешак; конечно, по глупости природы мелковатого роста был животное.
Пришлось мне мозгами пораскинуть слегка, рационализацию в жизнь провести.
Трибуну как бы выстроили мы для ешака. Ну, а дальше он сам соображал, что к
чему. Тут большого ума не требуется. Жизнь везде свое возьмет. . А мы с
бабами подержались тогда за животики. . .
Жеребчики вскоре от семи кобыл появились у нас. Мулами приказал
называть их Втупякин, мне медаль «За трудовые заслуги» самолично вручил на
собрании, а через неделю чуть не посадил, сволочь. Дура оДна из комсомолок
надумала телеграмму послать Сталину, что посвящаем ему всем колхозом в
фонд победы над Гитлером тягловое животное новейшего типа - полуешак,
полулошадь, желаем вам сто . лет жизни, дорогой друг, отец и учитель . . .
Телеграмму, конечно, НКВД перехватило и - на стол Втупякину, а он
меня дергает в райком и допрашивает:
- По чьей указке составляJ}ась телеграмма? Что вы этим хотели сказать,
мерзавцы? На кого намекаете? Забыли, в какое время живете? кому, как
говорил Ленин, это выгодно? Забыли, что у нас капиталистическое окружение и
бдительными надо быть даже в сортире на оправке? Вы здесь только жрете
пьете, а люди на фронте кровь за вас проливают.
Тут эта самая кровь в голову мне ударяет, замахиваюсь костылем, прибил
бы гада, но люстра, на мое счастье, помешала. Однако притих Втупякин. Такие
звери, как он, очень силу и бесстрашие уважают и с удивлением их порою
рассматривают, вроде чуда.
- Ладно, инвалид, садись, водки выпей, закуси и проваливай посевную
заканчивать. Как закончите, чтобы телеграфная писательница оформлена была
как антисоветчица и что мечтала по заданию гестапо, куда была завербована в
оккупации, испортить настроение товарищу Сталину в разгар контрнаступления
на врага. Ясно? . . И - не возражать. План НКВД - это план всего народа. Не
то сам пойдешь туда, где девяносто девять плачут, а один пляшет. Выполняй.
Донос чтоб через три дня был вот на этом столе. Скажи спасибо, что не
посадили за покушение на мою личность в военное время. Понял?
- Ничего, - говорю, - не понял. Пусть НКВД людей сажает, а мое де
ло - хлеб сажать да картошку. Не буду писать донесений никаких. Работать и
так некому.
- Выполняй, Байкин. Три дня даю сроку. Кругом - а-а-арш.
СозываJQ баб. Что делать, как говорил Ильич, спрашиваю, бабы? Как
быть? Насадили нам в наказание начальничков безумных и осатанелых, что за
зараза в них проникла? Неслыханные люди. И зачем ты, Пряжкина Лиза, на
свою и на мою головы телеграмму эту проклятую начирикала? Пиши теперь
всю правду, как есть, не то хуже будет. Раз пристало НКВД, то ни за что не
отстанет, пока не посадит. Миллион, если не больш((, таких краснолицых
комсомолок уже томится в каталажках. Коммунистов же - видимо-невидимо.
Телеграмму надо отцу с матерью посылать, а не начальству.
- Ладно . .. хорошо ... я подумаю, - говорит Лиза Пряжкина, а сама лицом
посерела вся и вообще осунулась . . . Втупякину дозваниваюсь.
- Осознала, - говорю, - отпусти ты ей грех несознательности молодой,
без нее пропадем, ешак никого больше не уважает, и мулят-жеребят любит
Лизка всей душой, в конюшне ночует.
- Выполняй, Байкин. НКВД не может простаивать без дела даже во время
войны. Раз нету жида для ареста и всякой белогвардейской сволочи, значит,
надо сажать своего человека. Он и в лагерях останется советским, не(;мотря ни
на что. Я в этом лично убедился, будучи в органах. Это говорит об объективной
силе сталинского учения, мать твою так, ты сам небось из недовольных? - орал
в трубку Втупякин. Плюнул я в нее со зла. Ничего отвечать не стал. Без толку
отвечать этим людям. Да и человеческого-то не осталось в них нисколько, новая
какая-то порода, вроде наших nол)lешаков. Только полуешаки работать будут
на люДей и полюбят нас, надеюсь, а Втупякины лишь ревут, глаза кровью
.

Юз i\JieшкoвcJЩii, СЩ1енький скромныii Jl!!аточек

налиты, нету для них большего удовольствия, чем засадить невинного человека.
От чужого горя, очевидно, понимание в них возникает, что сами они до таких
верхов добрались, откуда безнаказанно можно творить беззаконие отвратитель
ное, облизываясь, на людей за решетками глядючи. Подлецы, из говна соба
чьего в князи попавшие. Господи. ответь: за какие грехи, чтобы легче хоть
было немного, чтобы хоть покаяться бьmо ясно за что. Неужели ж такого мы
напакостили, что держишь Ты нас в неведении и контузии с потерей звука и
света? ..
- Живи, - говорю, - Лиза, спокойно, выкинь из головы сомнения, все
пройдет. Корми ешачков своих...
Являются через пару неде.nь двое энкэведешников в портупеях, сапоги
надраены, ровно тут бал у нас, а не всенародное страдание, паразиты окаянные.
Лизу арестовали. Обыск произвели в доме у нее и ночевать остались. Там же и
ночевали, сытые хари. Выпивал я с ними. Взятку за Лизу обещал крупную целого поросенка. Ладно, говорят, подумаем. Напились в драбадан. Я ушел. А
утром бабы прибегают ко мне: Лиза удавилась. Если б не пистолеты - разор
вали бы бабы псов и сожгли бы, как Дубровский в кино, псов этих троекуро
Бских там же в доме. Не знаю, как дело было, но ночью слышали соседи, как
кричала Лиза. Потом смолкла. Собака ее завьiла, за ней другие, и Машка моя
туда же, исскулилась вся, спать не дала с похмелья, стерва ... Ну, пришли бабы к
Лизе. Смотрят: псарня валяется пьяная в блевотине своей, с жопами голыми, а
Лиза в сенцах висит на красненьком шарфике. Изнасилована она, маршал,
была.. . Ну, как? Кто им директивы давал так поступать? Ленин? Сталин?
Берия? Микоян? Каганович?
Отбились кое-как от баб, сволочи. Еле ноги унесли, протокола даже
составлять не стали о самоубийстве ... Лизу же похоронили мы по-христиански,
грех на душу взяли, потому что не сама себя порешила она, а изглумились над
. ней" паршивые морды с асмодейскими лицами. Вот тебе и весь марксизм с
ленинизмом. Лиза бедная, чего ть1 там в нем нашла хорошего, что пуще отца с
матерью любила, тряпицами красными хари ихние на портретах разукраши
вала, песню пела: «Я· другой такой страны не знаю, где так вольно дышит
человек...»
Помянули мы Лизу. Рассоветовал я бабам жалобу Сталину писать. Сам он
такой, говорю. но вы этих слов не слышали, и выкормыши евонные так же
зловредны, подловаты и низки душою. Жаловаться бесполезно, лучше выпьем
давайте за победу и чтобы избавил нас Господь от всех паразитов и карателей.
Может, доживем до этого, если жить будем стараться, а не унывать. Помянули
Лизу от души. В следующий раз, думаю, Втупякин-падла, я тебе устрою дело. Я
тебя подведу. сука, под монастырь с твоими опричниками, сожгу своими руками
и ломучаю еще напоследок, чтобы ты признался бабам и мне, как планы вы тут
по посадке народа русского выполняете, видимость службы создаете, чтоб на
фронт вас, тварей беспардонных, не взяли из НКВД. Ради только этого и
стараетесь ведь, гады ползучие. Человека посадите, .дело пришьете ему и с
мордами занафталиненными в тылу околачиваетесь, пакостничая и в разврате...
Совершенно это мне теперь ясно, и знаю я, что за блевотина за вашими
красивыми словами... Конечно, устрашили вы нас до скотства, что ни пикнем
мы, ни чирикнем, когда вы творите произвол и оскорбление, молчим, ровно
тигры в цирке, но не можете вы не сгинуть с земли нашей в конце концов,
доживу ли до этого - не знаю, но молюсь, чтобы, перед тем как сгинуть, не
навредили вы ехидно людям последней пакостью, мором и гладом...
Такое было дело, маршал ... Вскоре и детишки начали вслед за мулЯтами
жеребятами появляться. Мальчики все один к одному, пятеро пацанов. Поиазы
вали их бабы в честь мужиков, в память по ним, Васьками, Кольками, Федями да
Иванами. Благодаря моей хозяйственной Жиле · имели мы трех неучтенных
коров для ребятни. Купил я их в городе у охранника за тридцать литров
самогона . .. Выпили с ним, я и говорю, что все ж таки есть польза от социалисти
ческой собственности. Есть хоть что воровать, а то подохли бы с голода давно
уже... Это верно, говорит охранник. Десять лет охраняю. На фронт вот не взяли
за такой стаж и опытность в охране. . .
,
Растут себе пацаны. Даже не ведают, что имеется на свете такая переона -

Юз Алешковский. Сииенький скромный одаточек

паnашка. Видят только мужика одноногого и nрикидывают, что самый главный
он здесь, раз nалка у него вместо ноги выросла.
Мулы nодросли тоже. В дело пошли. Работящая скотина, но печмьная
какая-то, какая-то нерусская, копытом не взбрыкнет и с огоньком , оком лука
вым не покосит, не nоиграет под тобою, не всхрапнет боевито, не заржет
родимый так, чтоб все твои поджилочки сладко замлели.
Тут войне· конец подошел. Являются двое из плена. Без вести с самого
·
сорок первого пропадали. Приглядываются к колхозной нашей жизни. пацанов
моих nрижитых начинают анализировать . . . Затем подкарауливают меня и при
нимаются ·3 верски мудохать за мое же милосердие и жалостливость души. В
поле мудохали ночью. Что я на одной ноге сделаю с ними? Ничего. До смерти
прибили бы. Бабы случайно спасли. Думал - nомру. Зубы nередние выбиты.
Нос поломан в сосиску. В глазах кровоизлияние, и кровью харкаю. Ребра, чую.
сломаны, и яйца, как говорится , всмятку. По ним метили. Сука, говорят, мы в
аду кромешном были. а ты тут на nечи бабье наше огуливал, хряк зажрав
шийся . . .
Сnасли меня бабы. Но мужики добили б ы меня как rmть дать, извели бы
вскорости. Однако явились вдруг те самые энкэвэдэшники, которые Лизу изна
силовали, забрали бывших пленных как предателей Родины по приказу Ста
лина. Жаловаться на них я не стал . Не лягавый я человек. Просто судьба такая.
Ну, а за могилкой Лениной, то есть как бы за моей , Петра Вдовушкина,
глядел st исправно . . . Изгородь голубенькая. Столб кирпичный со звездою крас
ной , потому 'iTO телеграмма пришла - крест могильный ликвидировать ровно в
двадцать четыре часа . . . Березка над могилою выросла . В скворечнике птицы
живут. Улетают, прилетают, улетают, прилетают и поют. Ради могилки этой я
ведь в здешний колхоз прибыл.
Зажили вскоре мои раны очередные . Тут Втупякин приезжает и говорит:
- Дорогие товарищи . Прах солдата Вдовуткина на nленуме обкома нашей
партии постановлено считать прахом Неизвестного Солдата, с перенесением в
городскую могилу, куда мы подводим вне плана Вечный огонь. Мрамор также
выдан для этого дела и немного бронзы отлить бумбетки. Большая вам оказана
честь, товарищи, и вы уж ответьте на нее легендарным трудом со сдачей
государству сверх плана зерна и мяса. Да здравствует родной и любимый
товарищ Сталин - корифей всех стран и полководец прогрессивных народов
доброй воли. Мы смели с дороги к коммунизму фашистские преграды, и теперь
нам открыта туда вечно живым Ильичом зеленая улица. Ура-а-а.
Я - на колени перед Втупякиным. Как же так? Какой же прах неизве
стный, если он вполне известен, как Вдовуткина Петра боевые останки. Это
фашизм какой-то - делать известное неизвестным. . . Чуть про ногу свою не
брякнул во гневе.
- Молчи, Байкин. не то посажу тебя за антисоветскую пропаганду и
агитацию. Молчи. Не вставай партии нашей поперек дороги . Скажи спасибо,
что мы этот не совсем наш прах по ветру не развеиваем. Отец-то. Вдовуткина
расстрелян был, докладывало мне МГБ. Но я лично настоял на захоронении в
качестве Неизвестного Солдата. В какой еще капиталистической стране , где
человек человеку волк, могло произойти такое душевное событие? А здесь мы
стройку начнем оздоровительного комплекса.
Ну, как тебе , генсек , твои коммунисты херовы? Что ты думаешь выстроил
Втупякин на месте моей , то есть Лениной могилки , на месте поля боя и
всенародной беды? Три дачи для обкома и для себя самого, разумеется. Вот что.
Какие же вы все-таки все бессовестные оказались, до власти дорвавшись. А-я
яй, маршал. Для этого, выходит, мы руки-ноги теряем и головы? . . Но ладно .
Живите , гуляйте. От ответа все равно не уйдете , если не на этом свете , то на
том. Поскрежещете зубами . Польши ничтожной по размерам вы перетрухнули.
а уж какую кучу в галифе натрясете , когда наша рабочая скотинка взбрыкнется ,
думать весело. А взбрыкнется она точно в свой час: не может у пуганых
перепуганных не лопнуть терпение. Недаром дурачок наш Ленин целый день
сегодня морзянку в Кремль отстукивал:
Борьба с пол ьским пролетариато.м это - борьба за наши собственн ые
шкуры , товарищ и, за святост ь Учения и укрепления власти правящей пар ·

Юз Але-оваwй , Синенький скромный uаточек

тии. Срочно расстреляйте десятка три особенно оголтелых профсоюзников,
чтобы другим неповадно было противопоставлять свою .мещанскую про
грам..му нам - уму, чести и совести нашей эпохи. Сегодня - Польша, завтра
- Венгрия и Ру.мыния, послезавтра - чехи и .монголы, а через год-другой
придется .мне на Путиловекий ехать, уговаривать смутьянов вернуться к
станкам и поточным линиям? . Сегодня наш лозунг - партаппаратчики, все
как один на борьбу с р•бочи.м классом социалистических стран. В этом залог
того, что мы с чест ью выйдем из нового, суровейшего исторического испытания, эрго: из периода предыстории.
Вот что он на морзянке отстукивал. Но ладно . . .
Раскопали вроде Ленин прах с лишней моей ногой. Бабы еще перепугались,
что там три сапога оказалось. . . Не могу об этом. . . Забился я в конуру свою,
никого, кроме Маа�ки, не подпускаю и пью горькую. Машка же скулит, потому
что одно дело гангрену у человека зализывать, а душу растерзанную зализать совсем другое. Попробуй залижи ее, если я запечалился, виноватый в Лениных
пертурбациях из родной могилы ку.н;а-то под мрамор с Вечным огнем.
В общем, как говорит Маркс, закономерно спился. Спился до чертиков, до
говорящих и разноцветных снежинок каких-то, до рубахи, превратившейся на
глазах моих в студень и слившейся с пле'l. Пью и. пою "синенький скромный
платочек. . . ровно в четыре часа . . . " Прогнали меня в город, в больницу на
излечение от алкоголизма.
Уж больно отвратителеt� был образ мой ,цля моих же растущих пацанов.
Плачет человек, пьет к людей к себе не допускает.· Как ни любили меня бабы, а
прогнали в больницу.
Полежал. Завязал на время. Сторожем устроился. Не могу возвращаться
туда, где надругательство над останками Лени - .��;руга моего к моей левой ноги.
Не могу - и все. Комнатушку дали мне сначала в общаге, потом в коммуналку
воткнули, когда ученого-еврея посадили и расстреляли за то, что на мухах
колдовал и пытался привить овсам, картошке и пшенице нежелание произра
стать на колхозных полях. Я, конечно, не дурак, понимаю, что невинного
человека в расход Втупякин вывел, но в комнатушке поселился. Один живу. Баб
не желаю видеть, не то что обласкивать. Обрыдли окончательно после моей
самоотверженной деятельности в годы войны и разрухи. Допрыгался. Но,
честно говоря, не переживал я, маршал, из-за этого дела. Спокойней даже как
то существовать стало. Это ты у нас боевой ешак, грузинка, говорят, растирала
тебе разные части волшебными пальцами, и ты сразу стюардессу развратил в
полете посреди облаков . . .
Н а могилку вполне известного мне солдата цветочки полевые летом
таскаю, мрамор протираю тряпочкой, окурки убираю, бумбетКII бронзовые на
цепях мелом. надраиваю, приглядываю, в общем, за могилкой.
•

Долго. я свое сознание обрабатывал по Части вины перед Леней и самим
собою, что загубил я судьбу, укрывшись за именем друга, долго. Но, когда
пришла пора - не удержать меня было, и во многом тебе, маршал, за это
солдатское мое спасибо. Насмотрелся я, как бы объелс� звездами золотыми,
брилльянтами маршальскими, драгоценным оружием и прочими холуйскими
подарками своих дружков и понял: жить так больше, Петя дорогой, никак
нельзя. Невозможно, более того, жить в прежнем лживом облике, держащим в
тени могилы многострадальное мое имя, данное мне матерью и отцом родным.
Кончено, слава Богу, с этим безобразием. Пусть знает народ, что в могиле
лежит известный солдат Леонид Ильич Байкин, скромно поtибший за Родину
без упреков кому бы то ни было и обид.
Пvсть мочит дождь фанеру и смывает вода чернильный карандаш. Я снова
буквы нарисую, пока не выдолблю на мраморе законное имя владельца роскош
ной могилы . . . Сейчас вот опять текут из глаз моих слезы чистой радости.
Легко, думаю, душу и судьбу загубить, но и спасти недолго, если ты
бесстрашен перед прошлым временем, настоящим и будущим. О замогильном
времени я уж не говорю. Оно поважней, кажется, прошедшего, и ты представь,
маршал, в сей миг, как разоблачат некогда твои самонаrрады, вранье позорное

Юз

��о i �lii ПJiаточек
Алеwковск8й. С����е�и.

насчет твоих подвигов военных и то, что ты премию огреб за тиснутую шабаш
никами книженцию, как говорит опять же Ленин. Представь. . . Не знаю, с каким
настроением рабочим будешь ты сходить за порог известности и представать
перед неизвестностью, где нет ни маршалов, ни солдат, но только Истинный
Свет и вечная бездна тьмы, в которой не сверкнут, не блеснут ни единой
искоркой золотые твои побрякушки и камешки, как будто и не было их вовсе в
природе с ·тобою вместе, выдуманным из-за неимения у ВтуRякина иного выдаю
щегося правителя для страны и народа... Но ладно ...
Чего я не досказал тебе? .. Сижу, значит, тогда. после водружения фа:керки
на могиле, синенький скромный платочек пою, чист душою, повинился перед
миром, ханки еще хлобыстнул, соседи, слышу, на строительство коммунизма
пробудились, рыла споласкивают, чай кипятят, у сортира толпятся, хреновину
какую-то порют насчет Лейбманов, которые в Израиль намылюrись. 12 человек
семья, ВКJiючая прабабку и прадеда.
Вот и шум идет: кому ихние две комнаты отой�т. Озверелые люди совсем
из-за жилплощади . а открой ты им, генсек, границу - половина разбежалась бы
враз. Конечно. потом запросилИсь бы многие обратно, когда пропили бы
имущество и обручальные кольца, потому что трудно русскому человеку после
какой-никакой, но однако ж шестой части света в Италии какой-нибудь замазку
колупать и "рябину горькую" выть от тоски. Трудно. Обратно бы запросились,
а ты бы их наверняка не пустил по партийной зловредности и чтобы они не
смущали своих соседей рассказами насчет порядка жизни у капитализма и какую
деньгу заШибает рабочий человек за свой честный труд, а также что он может
купить в магазине на заработанное, где живет и так далее, в общем. то, чего по
телику не услышишь и в газете не прочитаешь благодаря военwой тайне о ЖJ!зни
рабов капитала... Шумят соседи. Дружно претендуют на расширение жилья.
Драчкой запахло. На это дело мы мастера.
Только думал протезом их там шугануть, чтоб не зверели, может, и не
отпустят еще Лейбманов (умные и хорошие потому что они для страны .JIIюди,
особенно прадед Моисей, лучше него никто не починит дамскую туфельку), как
в дверь мою барабанят. Зло взяло. Кайф ломают, гады. Беру протез, открываю
дверь и первому же врезаю промеж рог с оттяжкой.
А это Втупякин, участковый наш, вредное и мелкозлобное животное.
Хорек... Смешно стало. Извини, говорю, думал - сосед прется.
Тут меня рыл пять в штатском подхватили под белы руки и - в отделение ...
маршал, слышал я от Ленина, ни разу не арестовывали. Ты сам всех в
тебя,
Вот
тридцать седьмом пересажал и на ихние места уселся со своей шатией-братией.
Русский человек - не человек, если ни разочка за свою жизнь в КПЗ не
побывал. Целина, так сказать. ..
Помял мне там кости Втупякин. Отыгрался сполна за то, что протезом
промеж рог получил. Раны даже мелкие открылись у меня, те, что после побоев
остались. Вот как помял. Ровно ковер от пьmи в выходной день выколачивал и
половицу выбивал. С большим удовольствием. Кого же ты бьешь, подлец,
спрашиваю. Инвалид-калека ведь в ногах твоих валяется. А он наступил прямо
на мой рот ногой обутой и крутит подошву на губах.. .
Не могу... не могу ... как тут не зарыдать от непрошедшей обиды. На боль
начхать. Обиды бередят, покоя не дают...
Потом допрос был. А у меня с похмелья и побоев в зрении черт знает что
творится. Штук пять Втупякиных в комнату набилось.
- Допился, свинья, - говорят - ... Над могилой Неизвестного Солдата
глумишься . дерьмо собачье ... От Вечного огня сигарету прикуривал "приму",
подлец, прохожий сознательный донес по телефону ... Сгноим тебя в дурдоме,
даже лагеря не увидишь. образина опустившаяся... Отрекайся от злодейского
хулиганства, рванина пьяная... От кого задание получил? ЦРУ небось и жиды
тебя спаивают. Родину нашу великую компрометировать? Солженицына
читал? .. В каких отношениях с евреями по квартире, урод? Когда завербован? . .
Что еще. кроме листовок. в протезе держал? . . Вот что ты. мразь, стекловатой
набитая, с протезом, щедро подаренным тебе страной, делаешь.
Отвечаю так. Я, мол, хоть пьяный и рваный, но нога моя тем не менее
захоронена вместе с Леонидом Ильичом Байкиным. Листовку же я нашел на

Юз Але wкшккий . Синенький скромный маточек

базаре , и в ней вся правда говорится. Не хрена вонючую Кубу кормить на восемь
миллионов в день и Африку завоевывать. Самим жрать нечего. Дети завистли
выми рахитами растут. Листовка сознательная, а моя фамилия - Вдовушкин
Петр, который считается неизвестным солдатом и захоронен под Вечным
огнем, неужели ж прикурить от него нельзя живому человеку, когда спичек нет?
Мне бы лично на месте Лени было только приятно. . . Желаю быть отныне

известным справедливости ради и совести.
Ну, и опять все эти Втупякины топтать меня начали. А я на своем стою, всю
правду выкладываю с самого начала войны. Если, говорю, не верите - выко
пайте Ленькии прах на экспертизу. Неужели сделать это для правды тяжельше,
чем Сталина на глазах всего света выковыривать из Мавзолея? Выкопайте. Там
сразу и ногу мою увидите правую. Мизинец у нее вкось, на большом пальце
ноготь сбит об корень сосновый, сапог 44-го размера, Вдовушкин, эрго, я, Петр.
Не будет ноги в могиле - под расстрел готов идти без суда, но и тогда прав буду
категорически . . .
- Отчество какое у Вдовушкина?
Ну, думаю, попался. Отчество вышибла из меня давно ещ� советская
власть. Что делать? Загляните, говорю, в приговор смертельный моего отца и
узнаете мое отчество, если оно вам очень интересно . . . А прах требую откопать
осторожно ради уважения к нему.
Куда там? .. Повязали меня и в дурдом воткнули. Хорошо, думаю, что
Машка моя вовремя дуба врезала. Оказалась бы сейчас бездомной псиной,
гонимой гнусно соседями по коммуналке, а я бы и впрямь «поехал» бы от горя и
бессилия помочь спасительнице своей верной . . .
Полгода первый раз держали. Током трясли. Химией кормили. Под гипноз
бросали. Унижали всячески, как шизофреника и алкоголика. Пенсию два раза
зажилили , а сказали, что выдали ее - мне , а я накупил на все деньги одеколона
«карменсита>> и жрал его вместе с однопалатниками .
Выгнали наконец. Даже не - помню, что я такого наделал и кто я такой
вообще, как я жил до этого дня, до праздника Победы, до Девятого мая.
Наощупь, так сказать, живу. Руки трясутся. В сортир ходить забываю, а из
школы Втупякин запретил присылать ко мне тимуровцев - порядок помогать
наводить в конуре инвалиду Отечественной войны. В зеркало гляжу - ничего в
нем не вижу. Пустое место. Нету меня и -'- все. Отсутствую в природе и
обществе. Стену вижу с голыми обоями, портвешком забрызганными, черный
громкоговоритель на ней и ремешок Машки покойной, а себя не вижу. Помню,
что это меня тогда вполне устраивало.
Успокаивало также . Есть я как бы, но одновременно нету такого человека.
Пальцем проведу по физиономии - нос, лоб, глаза на месте , уши топорщатся,
'
борода не скоблена суток пять, стену потрогаю на ощупь - голая стена в
зеркале без намека на мое изображение . . . Вот как лечат в советском дурдоме самом нормальном дурдоме на свете , как пишется в тамошней стенгазетенке «За
здоровье народа>> . Вот до чего доводят люде й , желающих установить жестокую,
трудную и раздражающую начальство правду, вот как заставляют по-фаши
стски вытравить из себя истинную личность до полной потери всех представле
ний о родимом теле и о многострадальной душе�. . .
Но вот, Девятого мая, в день Победы наметилось во мне просветление. Это
мой праздник и Ленькин, всех , кто жив, отвоевав, и тех, кто покоится в земле
сырой.
Все же власти отнеслись ко мне, хоть безумным психом и числился, как к
инвалиду. На митинг позвали, полкило колбасЬr отдельной выдал и , талон на
масло сливочное и кило свинины жирной с ананасом. Из Африки тот ананас
был. Завоевали мы его там. Спасибо, генсек , большое за заботу об инвалиде и
руководство внешней политикой. Спасибо, кормилец.
Ковыляю на митинг. Ц:ротез об голову Втупякина сломан. Но не танцевать
же мне с дамочкой в ресторане . . . «хоть я с вами совсем не знаком и далеко
отсюда мой дом>> . . . люблю весьма этот фронтовой вальс. Костыляю, в общем,
на митинг.
Стою перед Вечным огнем, перед синим пламечком и плохо соображаю,
что это за мрамор, что за огонь, что за высокая трибуна напротив и какое ко

Юз Алеwковский. Синенький скромный nmrroчeк

всему остальному я имею отношение? Не понимаю. Вот до чего химией набили
уроды человечества под маской бесплатной медицины . проститутки поганые. И
ни nри чем тут nроститутки. ЛЮбая «синяя птица>> на вокзале в тыщу раз
душевней, благородней и милосердней Втуnякина и даже в долг может дать с
заработка на бутылку . . .
В руках у людей плакаты: «НИКТО НЕ ЗАБЫТ. НИЧТО НЕ ЗАБЫТО . »
Оглядываюсь вокруг. Глазами ищу инвалидов. И совсем н е вижу. Ведь к тому
времени, когда ты, генсек, спохватился и постановление принял о кое-каких
поблажках для нашего брата, перемерли мы все почти к чертовой бабушке. Вы
ведь думали так: хрен с ними. с калеками, раз они без рук, без ног, с контузиями
глаз и ушей и так далее. С голоду не подыхают, не работают, у ворья вещи
крадены , случается . скупают, пьянствуют, граждан, психопаты, колотят косты
лями чуть Что, и нечего развращать их добротою внимания. Пусть во дворах
сидят и «Козла>> до отупения забивают, чем бесплатно в трамваях ездить и
поездах , спекулируя кофточками и прочим жалким дефицитом. Санатории
партийным товарищам нужны позарез, потому что на них страна наша великая
держится, а не на инвалидах войны. Родина, мол, не пассажир в такси, который
на чай дает за услуги. Жертвовать Родиnе �сем до nоследней капли крови священный долг каждого гражданина СССР. Именно так ответили мне в горис·
полком�. когда я nопросился в санаторий язву желудка залечивать. Но о вну
тренних болезнях я тут распространяться не желаю. Я лишь хочу заявить. что
война так сказываеТ(:Я, особенно на инвалидах, так она nерековеркивает все
нервишки организма и нарушает течение nоследующей жизни то в одном его
месте, то в другом, что врачи вообще ни хрена в нас не nонимают и диагноз
ставят исключительно следующий: nить надо, больной Байкин, меньше и заку
сывать nри этом не забывать . . . А что закусывать? Чем, я вас сnрашиваю,
закусывать? Мышью что ли дохлой nод nрипавком в гастрономе? Или ухо у
мясника - хари воровской - оторвать? Поляки вон из-за мяса шуметь начали, а
мы когда начнем? Когда на карточки хлебные пару недель веники березовые
.
выдавать будут? Или когда оnухнем от водянки, как самовары ? . . Не знаю.
Убили у нас в шестьдесят лет в рабочем классе гордость и хозяйское чувство
вместе со смелостью постоять за свои законные интересы и свой ишачий, псам
кубинским и воякам африканским под хвост вылетающий труд . . . Но ладно . . .
В толnе народа различил я все ж е фронтовиков с бабами, сыновьями и
внуками . . . И я мог вот так, думаю, стоять рядом с тою врачихой, если бы
душевно к ней отнесся и не плюнул в душу бессердечным хамством. И детеныш
наш уже отцом заделалея б ы , если бы, конечно, не спиЛся с рабочим классом . . .
Мелькнуло такое тоскливое сожаление . . .
Н а трибуну, разумеется, Втуnякин влазит и говорит так:
- А теперь позвольте , дорогие товарищи, зачитать вам Указ Президиума
Верховного Совета СССР, подписанный нашим дорогим и любимым Юрием
Андролычем Прежневым, который лично возглавил в тяжелый для Родины час
руководство главным участком фронта, что и решило исход мировой войны в
нашу пользу. и люди перешли к мирному труду по воз�едению светлого здания
коммунизма на территории нашего свободолюбивого государства - оплота
интересов трудящихся всего мира и грозе сионизма-империализма лично . . .

Все , конечно. как всегда. хлопают ушами и позевывают. Я не исключение
из этого правила. На кой. думаю, хрен сюда притащился? Сроду на митинги не
являлся ввиду ихней тошниловки и заскорузлой жвачки. Дурак старый ... . В
образах представляю от скукотищи, как жвачка, которую еще Карла Маркс
жевал на пару с Энгельсом . Ленину в рот перешла. Тот ее Троцкому в nасть
перекладывал, пока Сталин сам не принялся за разжевывание с запитнем этой
отвратительной жвачки нашей кровушкой и свободой . . . Втупякин жует ее,
слюни заглатывать не успевает. засранец . . .
Но что это я вдруг слышу?
- Присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и
медали «Золотая звезда>> посмертно рядовому Петру Семенычу Вдовушкину . . .
Тут у меня в мозгу что-то - щелк . . . щелк . . . щелк . . . и душа затрепыхалась,
силясь добраться до вечной памяти, но химия ее не отпускала так легко, зараза.
Втуnякин же продолжает свою речугу:

Юз Алеmковский. Синенький скромный платочек

- Никто, таким образом, не забыт, товарищи, поскольку русский солдат
Петр Вдовушкин в тяжелейшей для нашей пехотной дивизии, в безнадежной
почти ситуации, в окружении врага . . . командир и комиссар были убиты в
жест<;) ком бою . . . мужественно и весело запел прекрасную песню «синенький
скромный платочек падал с опущенных плеч», чем поднял на правый бой
остатки седьмой стрелковой дивизии . . . прорвали окружение . . . спасли от неми
нуемой гибели артиллерию. . . в ночном бою познал захватчик всепроникаю
щую до печенки мощь нашего справедливого штыка . . . негасимая ему слава . . .
Вечный огонь его храбрости и патриотизму, товарищи, поскольку многих из
вас не было бы в противном случае на этом торжестве солдатской славы
нашего оружия. Клянемся над могилой Неизвестной Солдата: Никто не забыт.
Ничто не забыто. Лично спасибо Родине за ее благородную память о своих
героях.
Трещит от услышанного моя лбина, ровно в невидимую стену я уперся, а
пробить ее не могу. Чую, однако, что за тою стеною источник для меня
существенный находится. Чую, алкоголик, калека, душой и телом пропащий,
добраться же не могу . . . Вот как мне мое возрождение давалось, маршал. Не то
что тебе. Носился в «ЗИСе» по стройкам и горло драл:
- Вперед, братцы-ы-ы. Коммунизм-то ведь не за горами. Неужто вам туда
неохота? Вперед.
Напрягаю все силы своей личности, чтобы уяснить происходящее вокруг
меня и отреагировать соответственно настроением на услышанное. Как в лесу
чувствую себя . . . Громко, от страха что-то заплутал, аукаю, а в ответ не слышу
ничего, кроме слабого звука от своего же «ау-у-у».
Втупякин же остальных воинов называет, вспомянутых по воле какого-то
бойкого начальничка по пропаганде в ЦК, потому что не жалость к калекам и
уважение к мертвецам подвинули его на это, а жвачка потребовалась новая.
Старая промеж зубов застряла. . . Кому орден, кому медаль посмертно объя
вляют. Живые тоже поднимаются на трибуну. Прикалывает им Втупякин
награды, но не могу я никак издали узнать своих однополчан, которых я же
поднял в атаку не по храбрости вовсе, а от отчаяния и боли по своей оторван
ной ноге и хлобыстнул трофейного коньячку. Митинг как митинг, одним
словом, и я уж облизнулся, подумав насчет отдельной колбаски и как я, продав
соседу талон на жирную свинину по причине бывшей язвы желудка, сковыляю
за «маленькой» , картошки пожарЮ на масле, выпью и , может, спою чего
нибудь да поплачу о сгубленной судьбе, о глупости своей и замечательном
легкомыслии . . .
Как вдруг Втупякин, рожа у самого вечно пьяная, наглая, негасимое, одним
словом, мурло, произносит:
- От имени нашей партии, Верховного Совета и лично товарища Юрия
Андропыча Прежнева вручаю награду Вдовушкива Петра Семе.н овича супруге
его, то есть жене Анастасии Ивановне, которая - гость нашего славного
города.
Сперва я за грудь схватился, ровно под дых мне вдарило и согнуло, потом
ковьiляю к трибуне, все сторонятся, память во мне враз ожила до мелочей ,
приник к ней, ору, башку задрав:
- Нюшка-а-а! Нюшка-а-а! Петька я твой!
Сердце же мое разрывается от горя и счастья жизни, и нога вроде правая
отросла, верь, маршал, стою под трибуной и ору:
- Жив я, Нюшка. Жи-ив. Синенький скромный платочек. . . в двадцать
четыре часа.
Н юшка моя уставилась на меня, сама в шляпе, на шляпе букет, лицом все
так же хороша, сытая, развезло ее, однако, с годами, в буфете небоtь работает
на мою удачу, шестимесячная не молодит только бабу.
Стою, воплю и костылем размахиваю. Нюшка тоже с трибуны свесилась,
выглядывает меня. Тут Втупякин наклоняется и что-то толкует Нюшке. Рукой в
мою сторону машет. Распространяется обо мне,,очевидно, как о пропащем для
планов партии, планов народа объекте.
На трибуну залезть не могу. Оцеплена трибуна цепью милиции непонятно
зачем. Не могли же они знать заранее, что мне необходимо будет на нее
·

Юз

Але1111шкк1Нi. Синеиыаrй скромный IIJiaтoчeк

взобраться . . . Заминка в митинге вышла из-за меня. Оркестр по чьему-то при
казу заиграл «синенький скромный платочек . . . Ты говорила, что не забудешь
милых и ласковых встреч».
- Нюшка-а, - ору, - родная ты моя жена, иди ко мне с высокой этой
трибуны.
А Нюшка скривилась, пот со лба платочком утерла , плечом повела, как
профурсетка городская, презрением и забвением меня изничтожая.
Тут Втупякин - участковый наш - зашипел мне в ухо и обидно плечо
рукой костлявой стиснул:
- Опять, Байкин, за старое взялся? Иди за мной по-хорошему . . . не ломай
церемонии, подонок общества . . . я тебя, гада, вышибу из города-героя в два
дцать четыре часа, хулиганье безо всего святого . . .
Как я мог такое стерпеть? Н е мог, ибо лозабыл начисто в тот момент, что
официально-то я - Байкии Леонид Ильич. Обида, тоска, гнев от несправедли
вости и косорылия Нюшкииого - все во мне враз взыграло � молотпул я
Втулякина вновь костылем промеж рог. Он - с копыт. Дыра в голове. Не
стискивай, говорю, гадюка, плеча героя лягавою своей рукой, не стискивай ни
ког-да. . . Оркестр еще громче пилит любимую мою nесню.
Последнее из всего, что видел, - Нюшкипа физиономия. Злая, ненавидя
щая, сплошное пелонимание и смущение . . . Коробочка красная с моею Звездой
золотой у Нюшки в руках, и не смотрит она в мою сторону, как будто вообще
нету меня на митинге и не был я никогда ее законным мужем . . .
Потом уж Втупякин - главврач объяснял мне, что орал я как бешеный и
требовал ногу сейчас же выкопать из-под Вечного огня Неизвестного Солдата,
который есть якобы Байкии Леня - друг мой фронтовой. Сам я этого не
помнил. Думается - оглоушил меня кто-то японским приемом, а может, кровь
сама к голове прилил а. Было от чего прилить . . .

Снова - дурдом, а я вроде рецидивиста в нем, с таким диагнозом, что
произносить его противно. Нет в диагнозе ни грамма правды . . . Вспоминаю
последнее видение с воли: волокут меня за руки и за ногу, кверху рылом, а надо
мною флаги колышутся и портреты. Втупякин на каждом лортрете с мордой
отретушированной, ласковой как бы по отношению к народу, прямо отец
родной, галстуки в горошек . . .
Первые дни сижу н а койке или ползаю по полу з а неимением костыля, об
втупякинский череп переломанный, другой заказывать не хотят мне назло,
как хулигану . . . Ползаю, плачу, скулю-наскуливаю «синенький скромный пла
точею) . . .
Слева от меня на этот раз н е изобретатель порошковой водки лежит, а сам
Ленин. Справа же вместо выдумщика машины для управления нашим сложным
государством Карлу Маркса положили молодого. Вполне душевный человек.
Веришь, спрашивает, что я есть Карл Маркс молодой и что я оду радости мечтал
пропеть всем людям, веришь?
Раз, отвечаю, ты веришь, что я Вдовушкин Петр Семенович, Герой
Советского Союза, то и я тебе всецело доверяю. Что таiСое, интересуюсь,
ода?
- Песня такая прошлого века, вроде твоего «синенького скромного пла
точка)), - говорит Карла.
Все мы тут своего добиваемся. Как обход, так Ленин заявляет, что враги
коммунИзма специально засадили его лысину волосяным покровом, дабы неуз
нанным он оставался для партии и рабочего класса. И террор умоляет усилить в
Италии, во Франции и в Израиле. Легче, мол, будет нам в мутной водичке
рыбоньку всемирной диктатуры ловить.
Я то верю, что его враги загримировали , но террор всякий мне лично, как
русскому человеку и бывшему крестьянину, кажется лишним. Лишнее это все,
лишнее . . Террор этот до такой заварухи и нас всех доведет, что думать
страшно : . . Террор, мать его так . . .
Карла Маркса молодой, наоборот, просит разрешения у Втупякина отра-

стить усы и бороду в седом цвете, чтобы ни у кого уже не оставалось сомнений,
что он это - он.
Пара диссидентов у нас имеется. Эти иногда требуют у Втупякина почитать
Конституцию СССР от скуки, чтобы лишний раз убедиться, что она нарушается
на каждом шагу и вообще служит дымовой завесой произволу, насилию и
полувековой трепне дорвавшихся до власти хамов и болванов. . . Диссиденты
никогда не плачут. Болтают. Записочки пишут. На волю ухитряются их переда
вать . . .
Ленин вот присел опять на пол, голый присел , халат на голову накинул, об
табуретку оперся локтем, как о пенечек, это он в Разливе, в шалаше себя
представляет и пальцем по табуретке водит: тезисы свои тискает насчет террора
и подавления польских забастовок. Вслух говорит, что один только шаг остался
до установления щ:емирной диктатуры большевиков, а тогда, потирая ручки, он
засмеется довольный и начнет гладить всех, кроме эксплуататоров, по головкам.
Маркс мешать ему начинает. Палец наслюнявит и по стеклу водит с мерз
ким звуком или оду свою р�остную ПQет. Потом обычно первый не выдержи
вает и орет:
- Шалашовка разливная. Прекрати тезисикать. Обдристал мои светлые
мечты. «Состояние» скомпрометировал. Пролетариат в рабство партии отдал.
Сифилитик. Недоучка. Блядь германская вагонная. От тебя у твоей Наденьки
глаза на лоб полезли. Бес. Слуга дьявола. Все мы здесь из-за тебя сидим,
пыхтим и правды добиваемся . . . Сковородка картавая.
Ленин зачастую внимания даже не обращает, не мешайте, мол, герр Маркс,
международному рабочему движению, которое с 17-го года ничегошеньки
общего не имеет с вашими идеальчиками и расчетами, потому что доnустили вы
непростительную для коммуниста ошибочку насчет обнищания пролетариата
капиталистических стран. Но мы покончим с тенденцией пропетарекого обур
жуазивания. Мы уничтожим власть с помощью максимального усиления власти
в мировом масштабе . Мы вам покажем, что такое диалектика нового типа и как
красть кораллы у Клары Цеткин, плевал я на ваш кларнет.
Маркс первый на Ленина всегда набрасывается, за ноги его с пола дергает и
на голову ставит, так как силой обпадает ужасной. Ленин и хрипит, извивается,
пока мы с диссидентами Степановым и Гринштейном не пожалеем его и не
отобьем у разъяренного Маркса. Зачем человека мучать, даже если в голове у
него безумные планы, как в газете «Правда» и в твоих речугах, генсек. Ленин
хоть трепется только, а вы натурально сошли с ума по прикидкам диссидентов, и
если б вас, по ихним словам, положить сейчас в дурдом на справедливое
обследование умственных способностей, жизненных целей, культурного уровня
и моральных установок, то оказалось бы, что вас это надо держать в психушках,
как бешеных собак и врагов спокойствия народов своих и чужих.
И непонятно всем нам, зачем держите вы в дурдоме своего Ильича, когда
он прямо выбалтывает все , что вы сами думаете, а главное, делаете? Вернули
бы вы его обратно в Мавзолей на свое законное место, а Ежова Ник9лая
Иваныча пошарить оттуда надо к чертям собачьим. И рассмотрите вы там, на
своем очередном съезде партии, вопрос о выкапывании моей правой ноги для
установления личности Петра Вдовушкина, если, конечно, я вам как живой
герой требуюсь, а не как истлевший . . . Но ладно . . .
Ползаю по полу и пою, скулю «синенький скромный платочек падал с
опущенных плеч, ты говорила, что не забудешь тихих и ласковых встреч». Пою.
Если б не пел, то умер бы точно. А Втупякин говорит так:
- Вот кончу про тебя докторскую и вышибу из твоих уст 'Этот синенький
скромный платочек, на котором зациклился ты препохабно. Забудешь не то что
платочек, но и что такое синий в природе цвет.
- Не забуду все равно, - отвечаю.
- Забудешь. Если я из Суслова Карла Маркса почти вышиб, если я Ленина
дал соцобязательство на ноги nоставить к XXVI съезду партии, а Гринштейна со
Степановым образцовыми сделать гражданами, то и ты у меня, пьянь, по
другому запоешь.
- Не запою вовек.
·

Юз Алешковский. Синенький скромный 11118Т0чек

- Запоешь, гад такой, и текст забудешь. Заnоешь.
-' Не запою. Выкусиinь.
- А я говорю - забудешь.
- Никто, - говорю твердо, - не забыт и ничто не забыто. - Сам не
выдерживаю и - в слезы, в надрывное рьщание. Втупякин же снова досаждает,
как садист:
- Успокойся, не то под шок пойдешь. Не саботируй работу советской
психиатрии, направленной на улучшение умственного здоровья �шрода и укреп
ление государства, где человек человеку друг и брат и где 'воплощены полно
стью мечтания Маркса, Энrельса, Ленина и Сталина.
- Ладно, - говорю, - прекращаю безудержный плач. Давай поговорим.
- В полнолуние охота тебе выкопать свою ногу или равнодушен ты к
положению спутника Земли на небосклоне?
- Луна, - отвечаю, - тут ни при чем. Мне не нога нужна как таковая, а
доказательство . Ну что вам стоит выкопать ее? Час-полтора всего трудов.
Судьба ведь в этом человеческая, и не надо тогда мудохаться со мною в дурдоме,
средства попусту изводить и душу мою терзать. Сталина-то, повторяю, выко
пали ради правды, а я таких преступлений не . совершал против народов, я
наоборот - Герой Советского Союза, верь, Втупякин.
- Ну, хорошо, - смеется, - выкопаем мы ноrу, сойдется все , что ты
порешь тут, диссертация моя погорела, два года работы - псу под хвост, а
дальше что?
- Дальше, - говорю, - Нюшка меня признает с великой радостью.
Вспомним мы с ней превратности судьбы, выпьем, объяснимся, и помру я от
счастья жуткого, похоронит меня жена по-христиански вместе с правой ногой, и
буду я с удовольствием лежать в своей собственной кровной известной могиле на
Аржанковском кладбище. На могиле же Незвестного Солдата напишут: ЛЕО
НИД ИЛЬИЧ БАЙКИН. РЯДОВОЙ. ПОГИБ ИЗ-ЗА ПОДЛОЙ ГЛУПОСТИ
'
СТАЛИНА И ЕГО КОМИССАРОВ.
- Ну, а дальше-то что, - не унимается змей, - что потом будет?
- Потом, - говорю, - хочу поносить немного геройскую звезду на
скромном пиджачишке. Билеты в кино и на хоккей без очереди и портвейн в
рыгаловке брать буду. Билеты на хоккей в десять раз дороже с рук идут. Из
пельменной, само собой, ниiСГо в шею теперь, при таком славном обороте
судьбы моей персоны, никто в шею не погонит. Известный инвалид, герой,
одним словом, всего Советского Союза. . . Разумеется, расскажу Нюшке за
стопочкой эпопею свою с самого ранения и потери ноги, ничего не утаивая, до
пробуждения стыда за притворство и О'I;Каз от собственной личности. Хотел,
скажу, по глупости сделать как лучше, а вышло, Нюшка дорогая, как нельзя
хуже, но все хорошо, что хорошо кончается.
- Так . . . С тобою у меня все ясно. ПроГрессирует твоя болезнь, Байкин.
Настоящее с будущим путаешь, переходишь из него в прошлое с уклоном в
автонекрофилию. Зря ты так, Байкин, зря. Героя Советского Союза заслужить
надо. Я думаю, что свихнулся ты из-за вины перед своей ногой скорее всего,
потому что допускаю предположение о намеренном членовредительстве в
период окружения с целью увиливания от защиты Родины и Советской власти.
Ненависть к товарищу Сталину тоже сыграла большую роль в твоей лжи и
дезертирстве. Будем бесплатно лечить тебя, используя весь арсенал советской
психиатрии, самой человеколюбивой в мире науки побеждать заблуждения ума.
Так-то вот, Байкин. Ну-ка, �ытяни обе руки.
- Я - Вдовушкин, - заявляю непоколебимо, - герой, фронтовой изве
стный певец и мировая умница без всякой мани величкиной и соньки преслед.
киной.
- Хорошо, - настырвичает Втупякин, - больной Байкия утверждает, что
он здоровый Вдовушкин. Давай сличим два фото. Идентификацией у нас такая
хреновина называется. Гляди . . . Похожи?
- Вот это, - говорю, - похоже на психиатрию самую человеколюбивую в
мире, не то что раньше. Поглядим . . .
Гляжу . . . Н а одном сниМке я как раз перед 22 июня ровно в четыре часа.
Красавец. Чубчик кучерявый. Кепчонка1 - шестнадцать клинышков. В глазах
'

Юз Алешковский . Сииенький скромный платочек

огонь негасимый сверкает. Улыбка - шесть на девять. Плечо каждое - под
пару коромысел. Шея - как труба у паравоза «ФД» , только белая , недаром
бабы млели, вешаясь на нее.
- Ну, что? Разве не разные здесь два человека? - вежливо так и вкрадчиво
·

спрашивает Втупякин.
- Да, - соглашаюсь честно, - не nохожи два эти человека. На второе
фото смотреть рядом с nервым страшно nросто-таки . . . но . . .
- Вот м ы и лечимся, - обрадовался Втуnякин. - Вот и хорошо, Байкин.
Думаешь, с гражданкой Вдовушкиной не идентифицировали мы тебя? .. Вот ее
заявление. Читай . . . Впрочем, глаза твои слезятся, я сам зачитаю. Вернее,
изложу своими словами . . . Так, мол , и так, хотела бы nризнать в этом прохиндее
Петра своего, но не могу сделать такового ложного nоказания, хотя исстрада
лась в розысках и в смерть мужа не верю . . . nрошу заnросить американские и
немецкие загсы на nредмет проживания его в тех странах nосле nленения и
nроnажи без вести . . . И так далее . Пояснила Вдовушкина, что ее законный муж
nьяни в рот сроду не брал , росто)'.1 был выше; глаза, уши, губы рядом с твоими
не лежали и что лечить таких надо бесnощадно, так как жалко смотреть на
сnивающийся народ, калечащий жизнь жен и детишек . . .
Тут я на полу в рыданиях забился и nою, хриплю от всей души: «ТЫ
говорила , что не. забудешь милых и ласковых встреч . . . по-о-орой ноч-ио-о-ой
мы расставались с тобой . . ��
Колотит меня, разрывает от чувств, а Втуnякин с важным видом что-то
nишет себе и пишет, на меня внимания никакого не обращает.
Как же , nлачу, узнать тут нас и сравнить? Уши мои морозом жизни
nрибило, как псине · шелудивой , бездомной, nообтер я их на сырой земле и на
нарах падлючих каталажек . . . Глаза мои , пара синих глаз, васильки nолевые,
выцвели ко всем чертям, наглядевшись на войну и мир настоящего, вымыты
одинокой слезой и оловянной водярой глаза мои, братцы. . . Чубчик ты мой
ржаной , не забыл я тебя, разневалея ты, чубчик, надо лбом высоким и упря
мым, всегда был на ветру, ныне же череn мой желт и гол, как горка ,ледяная,
обоссанная невинной nацанвой и жестоким народом . . . Перебиты, nоломаны
ноздри, nрости ты меня, нос мой расчудесный, что опух ты, засиреневел,
заплюгавел , nрости . . . Как же узнать мне щеки мои, Нюшка, когда морщин на
них nоболее, чем извилин в ленинской голове . . . А брови? Где вы, мои брови?
Нету вас над глазами вообще, не генсек ли изловил их, как nтиц, и расnро
стер над зенками своими? . . . Батюшки, губы мои розовые, жадные, добрые,
веселые губы, до чего же я вас обтрепал об края кружек окаянных, стаканов
стеклянных, горлышков зеленых, батюшки, до чего я вас изгунявил, истре
скал , злодей, в кровь разбил . . . Но я это, Нюшка, nлачу я, разве может одна
душа в такой миг выдать себя за другую, душа - не фамилия, ее не поменя
ешь, ты же не забыла меня, Нюшка, Настенка, Анастасия, двадцать второго
июня ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася
война . . .
С другой стороны , маршал, нет мне прощенья, должен я быть забыт, и
явление мое в мир тоже быть забытым должно. Я не умница мировая, а
натуральный подлец и кобель окаянный. Нюшка не узнала меня? Правильно.
Справедливо . Сам виноват. Нечего было советской власти бздеть. Следовало до
смертного часа оставаться Вдовушкиным Петром - сыном кронштадтского
врага троцкой сволочи. Все было бы мне воздано за долготерnение, муку души,
оторванную ногу, не человеческие пертрубацни - все . . .
Леня, друг ты мой фронтовой, что же я наделал? Как теперь кашу эту
расхлебать успеть до смерти? Хрен с нею , с геройской звездою, может, останься
я самим собой, а не тобой, то и Нюшку искал бы, пока не нашел, не успокоился
бы, и она обнаружила бы меня непременно, без страха явился бы я в деревню
родную , и все стало бы на свое место, Леня. Да и теперь хоть детишков рожать
нам с нею поздно, но и так пожили бы годочков десять, прижамшись к друг
дружке на широкой, на взбитой, на чистой постельке. Днем же пошли бы
пенсию мою получать и - в пельменную.
Варька, а ну-ка, стаканов пару. Герой Советского Союза с законной
женою страстно желает двести грамм хлобыстнуть под пельмень с горчице й ,
.

Юз Aлellllшвcки ii. Сииенький CJфOMRioiЙ платочек

под пельмень с маслицем, под пельмень с уксусом, костыль - под стол, палку по боку, садись, Нюшка, за все уплачено, никто не забыт, ничто не забыто . . .
Кстати , маршал, где пельмени? Куда девались наши пельмени и з пельмен
ной .N'Q 8 «Романтики>>? Где пельмени? В Афганистане? На Кубе? В Африке? В
космосе? В чем дело, маршал? Где они? . . . Пустыня в пельменной нашей. Как с
Христом конвоиры, вы с народом нашим в жизни поступили - один лишь уксус
в пельменной оставили. Макайте , мол , в него запекшиеся от крови и обид губы.
Все равно, скоты, в международном положении ничего не смыслите и не
понимаете исторических задач партии - ума, чести и совести нашей эпохи . . .
Может, в Польше сибирские наши пельмени? Нет. Н е басювал бы рабочий
класс при наличии от пуза сибирских пельменей в Гданьске , на верфи имени
Ленина. До чего же вы, генсеки, маршалы и Втупякин, довели русский народ,
если он пельменей запах забыл, но не проявляет благородного недовольства и не
то что не бастует, а плетется как миленький на обрыдлые митинги, на фарма
зонские выборы и мошеннические трудовые вахты. Это же сплошной депрес
сивный психоз. Шизофрения массовая. Бред страха. Мания возвеличивания
паразитов. Анемия. Амнезия. Мания дальнего следования.
Это я нахватался по медицине от Втупякина и диссидентов . . . Вот Ленин
опять бумагу рвет из рук . . . Ручки шариковые где, думаешь, берем? Нянечки. их
нам за деньги приносят. А деньги мы где и откуда � дурдоме достаем? Воруем,
маршал, потихонечку. Через окошко на веревке простынки вольным, нормаль
ным гражданам спускаем, стулья иногда, аминазин скопленный передаем ленин
ский. Он прикинул, что недовольных молодых людей много развелось и поэ
тому надо оглушать их наркотиками любого вида от хоккея до аминазина
включительно . . . Вчера фикус продали какой-то бабке за два флакона одеко
лона. День рождения жены Марксовой отгуляли. Портрет твой с орденом
Победы, который ты нагло нацепил на себя, не будучи Рокоссовским или
Жуковым, тоже мы с удовольствием пропили. Деньги, конечно, не за твою
физиономию были Получены, а за раму золоченую с финтифлюшками и бамбет
ками разными . . . Краску масляную подтырили, когда ремонт шел. Хватились ее
маляры, а м Ь1 говорим с Марксом, что вылили ее в сортир, чтобы не излучала
вредных для мозгов запахов. Чего с нас возьмешь? . . Портрета же твоего до сих
пор не хватились, вроде бы и не было его на стене вовсе . . . Ну, а уж лампочки
мы, где только можно было, повывертывали. На воле-то они вдруг пропали из
за того, что вы там в ЦК экономию решили навести за счет потери народом
вечернего освещения. Придет утром Втупякин, спросит: где лампочка сортир
ная, сволочи? Ленин говорит, что лампочка не сортирная, а Ильича и он делает
с ней, когда она перегорит, что заблагорассудится. Новые вворачивают лам
почки, а нам того и надо. Раз идет воровство на всех участках строительства
коммунизма, то и мы не в стороне, как говорится, от народа и руководящих
работников.

Докладная записка комиссии
партконтроля ЛIQ 234/59
Необходимо выжать Хомейни- этою .махровою .мракобеса и ярою врага
ко.и..муниз.ма, вознеешегася на вершину власти на гребне религиозного фана
тиз.itа, как губку. Смерти подобно игнорирование Ирана, как решающего
очага .t.tиpoвozo ХА ОСА. Вчера было рано, завтра будет поздно. Выход к
берегам Персидекого залива с экспроприацией нефтяных богатств у архираз
вратнейших шейхов и их наложниц позволит на.м наконец взять империализм
за горло без риска ядерной конфронтации с США. Мы - коммунисты просто исторически обязаны закончить zлобальнейшую драчку за нефть
задолго до перехода человечества на новые виды энергии.
Заигрывайте, где только .можно, не стесняясь НИКАКИХ СРЕДСТВ
(курсив .мой. Ульич.), с невеждами и хапугами .муллами. Сыграв свою историче
скую роль в интересах .мирового коммунизма, они будут убраны . нами без
лишнею шума со сцены истории и выброшены на свалку вместе с их идейными
братьями - попами, раввинами, брах.манам.и и римскими папами.
Передайте привет Кастро-Кадаффи. Это глыба. Матерый человечище.

Срочно переведите .молодою Карла Маркса в другую палату и спросите у
Андрапа Феликсовича, кто такая Кшесинская? Не она ли сбежала на поганы й
Запад в.месте с zруппой работников нашеzо партийноzо балета?
Что та.м сл ышно с внешней тор ювлей - этой веревкой, которую .мы;
затяне.м на горле картелей и трестов? Уберите Кар кса, убе. . .

Опять, маршал, дерутся вожди наши. Ведь Ленин больно часто сигареты из
карманов у нас ворует и по тумбочкам роется. Побьют его, а он вопит, что
Дзержинский ордер ему выдал бессрочный на обыски и убийство политических
провокаторов. Вот Маркс и говорит давеча:
- Если так, то ликвидируйте, герр Ильич, сексота палатного. Никакая он
не обезьяна, а стукач втупякинский, лезущий в мозг без мыла и пытающийся
разнюхать, где спрятан мой капитал. Типичная наседка. Уважаемые господа
диссиденты первыми заметили его обезьяньи нюхательные телодвижения.
Полотенце ему в рот и - вся готтская программа.
Обезьяна - на колени перед Марксом, клянется, что не сексотит, хотя
Втупякин предлагал ему за такие услуги карточки развратные с голыми бабами,
чтобы он онанизмом своим неизлечимым занимался, как интеллигентный чело
век . . . Не убивайте, товарищи, я до вас желаю доразвиться и быть отпущенным
на поруки матушки.
Пощадил его Маркс, от Ленина отбил и велел в другую палату проситься,
не то заткнем глотку полотенцем мокрым и скажем, что сожрать его хотел для
порчи казенного имущества. . .. Как ветром сексота сдуло после обхода . . .
И вот новый курс лечения выдумал для меня Втупякин, поскольку не
желаю я отказьшаться от исти!fного имени . . . Уколы колет, в горло таблетки
силком запихивает, шоками трясет неимоверной силы. Но я мало того, что
терплю, я таблетки выблевывать наловчился. Проглочу, водой запью, а сам в
сортир иду, мыла разведу попенистей, хлорки в него добавлю для отвращения
пущего и ем, давлюсь ужасно, пока не вывернет меня с таблетками вместе. Уже
легче. Личность сохраняю в труднейших условиях ее сопротивл�ния советской
человеколюбивой психиатрии.
Если бы диссиденты послушали меня, то и они бы выдержали химическое
надругательство над собою. А они говорят: ничего, в дурь немного побросает, а
потом с мочqй вон выйдет. И вот что получилось.

Приводит нас пятерых Втупякин в зал, похожий на танцевальный, с трибу
нами, как в цирке . На трибунах молодые люди сидят вперемешку с пожилыми.
Кто в форме с синими гэбешными кантами, кто в теннисках и пиджачках.
Зашумели смешливо, когда нас ввели с Марксом, Лениным, Гринштейном и
Степановым. Рожи у всех такие непотребные, как-будто оци родственники
Втупякина близкие. Весьма сходственные типчики. Блокнотами зашелестели,
сволочи паскудные.
А сегодня, дорогие товарищи повышенцы квалификации, произведем
наблюдение за двумя группами больных. Одна из них, говорит Втупякин,
откормлена . нами . . . хреноколеносоплягопердоширозинокомрадом . . . прости, .
маршал, за два дня это слово не выговоришь . . . вторая же группа пребывзет в
спонтанно-хроническом течении параноидального синдрома с манией величия и
бредом преследования. Вы можете задать вопрос как больному, считающему
себя Марксом в молодости и пытающемуся прикинуться певменяемым с целью
ухода от суда за хищения в особо опасных размерах, так и больному Худилину,
выдающему себя за настоящего Владимира Ильича вот уже много лет после
ХХ съезда нашей партии. В прошлом преподаватель марксизма-ленинизма в
училище акушерства и гинекологии имени Крупской. Затем перейдем на
группу , подвергнувшуюся воздействиям эффективных медикаментозов . . .
Прошу . . .
Ленин, конечно, ручку вперед выбрасывает и вопит: есть такая ·партия.
Втупякин на место его отталкивает и говорит, чтоб не лез без очереди. Смех в
зале. Хамло ведь на поедставление сюда собралось со всего СССР, чтоб опыта

Юэ Алеmковский. Синенький скромный илаточек

поднабраться в борьбе с теми, кто не желает по-скотски закрывать глаза на
вранье партийной казнокрадии и антинародных авантюристов. Смех.
- Как к симулирующему Марксу обращаться? - спрашивает один
идиот.
- Скажите, «больной» . . . и так датiее. Фамилий Маркса и Ленина вслух не
произносить, - поясняет Втупякин.
- Скажите, больной, - спрашивает из первого ряда баран какой-то, помните ли вы свое детское� младенчество в городе Симбирске?
Ну, Ленина хлебом не корми, но дай обратиться к народу. На стул хотел
забраться под хохоток повышенцев. Втупякин с Марксом удержали.
- Тут тебе не броневик, - говорит Втупякин. - Режим не нарушай.
Тогда Ленин закладывает ручки под бока, пальчиками барабанит по реб
рам, головку наклоняет, ровно воробей, глазки прищуривзет и картавит:
- В школе, сиречь, в гимназии, батенька, я никому не давал списывать
задания. Никому . . А когда братик мой Митя оказывался под диваном, я весело
•
кричал ему: шагом марш из-под дивана и, потирая ручки, смеялся, довольныи.
Если у меня разыгрывался люис, я оставался дома, читал «Диалек
тику природы» и «Вопросы ленинизма» , а также смотрел в окошко на грязный
ад, называемый жизнью . .. Вот Саша вышел из дому. И пошел другим путем
куда-то . . .
.

Повышенцы носы и рты зажимают от смеха, ну, хватит, шипит Втупякин, а
Ленин срывается:
- Товарищи члены «красных бригад». Вы - дрожжи мирового хаоса. Не
поддавайтесь на провокации буржуазного гуманизма, апеллирующего к пере
житкам ваших чувств. Сочетайте террор против слуг империализма с практикой
задержания политических и прочих заложников и шантажом всех nолицейских
институтов беременной гражданской войной Италии. Ваше мужество nринесет
плоды всем находящимся в рабстве у империализма. Превратим грязный ад в
светлый дворец мирового коммунизма. Вперед, товарищи.
....: Хватит,
рявкнул Втупякин, - заткнись, говорят. Теперь другой
маньяк ответит на ваши вопросы, товарищи. Давайте без смеха. Мы не в
театре.
- Позвольте пару слов в порядке ведения собрания? - не усnокаивается
Ильич.
- Заткнись, говорят, не то в карцер пойдешь отсюда.
Присмирел Ленин, на пол сел, вид делает, как на картине, которая в
приемном покое висит, как будто на приступочках съезда тезисы свои ти
скает.
- Скажите, больной, помните ли вы своего друга и как его зовут, вернее,
_,

как его звали?
- Я все помню прекрасно, - говорит Маркс, - но если кучка идиотов
задумала экзаменовать меня в этих стенах, то я не собираюсь быть nодопыт
ной лошадкой. Плевал я на вас, душители прибавочной стоимости в одной
отдельно взятой стране. Когда капитал переходит в грязные лапы патологи
ческих убцйц и социальных паразитов, мы имеем в наличии такую действи
тельность, которую ни я, ни несчастный Фридрих не могли себе вообразить.
Как вы кормите, сволочи, основоположника? Все мясо разворовывается еще
на пищеблоке.
- Товарищ Маркс совершенно прав, - брякает Ильич с места.
- Молчать. . . Вот , товарищи, небольшая иллюстрация к протеканию
мании у особо тяжело больных. Хотя второй больной находится у нас на
подозрении в симуляции. Различные экспертизы не подтвердили этого, но
интуция иногда поважней экспертиз. Есть еще вопросы к больным?
- Они что, считают себя всамделишными Марксо-Лениными, или, так
сказать . . . в эмпиреях эфира? - спросил бледный и весь в прыщиках повы,
шенец.
- Можно мне? - вырвался Ленин. Втупякин с улыбкой кивнул. - Без
эфира - э·той выдумки поповщины - я перед вами в натуральную величину,
тов'арищи, и пиджак мой хранит запах бальзама и сандаловых масел, приелаи
ных мне египетскими товарищами в 1924 году . . . В Мавзолее находится Нико-

Юз Алеmковский. Синев�>кий скромный маточек

лай Иванович Ежов . . . нонсенс . . . воляпюк, - тут Ленин захныкал , лицо скри
вил, я ему шепчу: будет, успокойся, не то на ларек денег не выдадут. Он и
притих.
Повышенцам интересно, конечно, такой цирк наблюдать. Ракраснелись,
глаза горят, ровно у детишек, когда некоторые живодеры кошку мучают или
собаку хитроумно пытают.
- Разрешите, товарищ военврач первого ранга, за мороженым сбегать? спросил один шустряк.
.
- Беги, валяй. ,. Иди сюда, Байкин.
Подхожу. Не ору, что я Вдовушкин. Пусть думает Втупякин обо мне, как о
поддающемся лечению и встающем вроде Гегеля на ноги. Втупякин и рассказы
вает мою историю болезни. Киваю, мол , все правильно. Но после вывода, что я
маньяк и манию величия Героя Советского Союза имею , не выдерживаю и
'
говорю:
- Если кто из вас раскопает могилу Неизвестного Солдата, то его глазам
предстанет картина моей правой ноги, и установить ее принадлежиость мне не
составит никакого труда, - стараюсь говорить вежливо и умно, как Маркс. Давайте , несите ее сюда, а потом поглядим, кто из нас прав и кого тут лечить
надо.
Хохот. Даже Втупякин закашлялся весело.
- Значит, - говорит, - намекаешь, Байкин, что меня надо лечить?
- Не намекаю, а заявляю с полной ответственностью.
Еще громче хохочут, а меня уже страх пробирает, как расплачиваться мне
придется за умные и упрямые речи. Молчал бы, мудило , в тряпочку.
- Какой же ты мне ставишь диагноз?
- Диагноз один у тебя на все века, - говорю ясно и твердо, - говно ты
есть смердящее и бесполезное для жизни на Земле.
Ну, тут уж весь зал грохнул, как по команде, а Втупякин, хоть я лыбится,
но зыркает на меня зло и многообещающе. И поясняет:
- Лечение больного Байкипа проходит последнее время успешно, но вы не
забывайте в нашей практике о возможных рецидивах болезни, о вспышках
немотивированной агрессии и разнузданного хулиганства.
- Эрго, опасности для общества, - вставляет Ленин.
- Сука, - говорю, вспыхнув, - бригады твои опасны, как гиены, а не я.
Шакал. Если б не ты вместе с ними, я бы землю сейчас пахал, а не рожи вот эти
разглядывал. Шакалище.
- Рекомендуется ли, товарищ военврач, мера карательного воздействия по
отношению к явно вызывающему поведению больного и хулиганско-антисовет
ским высказываниям?
- Наша психиатрия против репрессирования больных, но в каждом отдель
ном случае надо полагаться на интуицию и строгую избирательность мер,
варьируя их так, чтобы возбудить участки торможения коры головного мозга
больного с целью пресечения деятельности его первой и второй сигнальной
систем , включая лишение пользованием торгового ларька, что приносит боль
шой эффект в наших условиях. Больной Байкии прогрессирует как выздоравли
вающий от посталкогольного психоза, но мы с ним еще поработаем. Мы
должны рассматривать каждого больного как помощника врача по болезни и не
забывать, что психиатрическая больница - не исправительно-трудовое заведе
ние, где делают упор не на принудительное лечение, а на наказание. Не допу
скайте рукоприкладства да;ке по отношению к особо опас�ым диссидентам с
манией правдаискательства и навязывания нам либеральных реформ.
Химия дает более высокие результаты отворачиваемости от идеологических
мотивов поведения и возомпения себя умом, честью и совестью нашей эпохи с
бредом защиты Конституции. . . Перед вами больной Гринштейн, который
кандидат на выписку из больницы. . . Гринштейн, поди-ка сюда побли;ке . . .
тебя врач зовет.
Сердце болит глядеть на Гринштейна. Глаза пустые . Лицо отекло. Руки
повисли. Губы шлямкают. Втупякин книгу ему под нос подсовывает для опозна
-ния, Конституцию новую СССР. Что это, говорит, за книга? Узнаешь? Ты ;ке
уверял нас в анамнезе, что ты ее наизусть знаешь . . .
.

Юз A.lleШIКOBCI{HЙ. Сивенький скромный платочек

- Ы-ы-ы, - мычит Гринштейн несчастный, - ы-ы-ы . . . «Возрождение» . . .
«Малая земля» . . . «Целина» . . .
Тут Втупякин бурные аплодисменты срывает, как н а съезде партии ты,
маршал . Повышенцы мороженое лижут. Цирк у них тут.
- После усиленной блокады центров в умственной и идеологической агрес
сии у больных наступает положительная подавленность, переходящая затем с
помощью общественных организаций и контроля органов в уравновешенное
отношение к старым раздражителям, как то: политика нашей партии снаружи и
внутри, эмиграция, свобода слова и соблюдение Хельсинки, - поясняет Вту
пякин.
Затем Степанова демонстрирует. Этот не расплылся вроде Гринштейна, а
ссохся, почернел , постарел лет на тридцать, не преувеличиваю.
- Ну-ка, Степанов, расскажи нам, в чем задача советских профсоюзов? . .
Дел о в ·том, товарищи психиатры , что Степанов долгое время вел работу среди
заводского персонал а насчет создания профсоюзного контроля над прибаночной
стоимостью и жилищным строительством, страдая с детства манией обличения
руководства в злоупотреблениях и так далее . С чужого голоса пел . . . Как ты,
Степанов, теперь понимаешь роль наших профсоюзов?
- Вовремя взносы надо собирать . . . руки прочь от Ирана кричать, быстро так и озираясь проговорил Степанов.
- Вот и хорошо, дорогой. Скоро домой пойдешь, - Втупякин говорит.
Снова бурные овации. Но Ленин снова во зникает:
- Да здравствует интервенция в Польшу. Положим конец вмешательству
рабочих правокаторов в дело строительства польского государства . Защитим
интересы братского народа от вмешательства империалистических подголосков
типа Леха Валенсы в дела партии. Смерть крестьянам-кулакам, мешающим
росту колхозного сознания в середняцких массах . . . Ура-а-а.
Опять хохот о бщий в зале.
- Руки прочь, - орет Маркс, - от прибавочной стоимости, выродки,
оседлавшие вершины власти. Прочь. Привет молодому Марксу. Сл ава деньгам
и товару в продуктовом ларьке. Чего ржете, филистеры поганые?
А смех еще громче в зале. Втупякин постучал ключом от отделения по
графину. Марксу что-то сказал на ухо. Ленина одернул . Мне пал ьцем пригро
зил, чтобы самовольно не выступал. Но я и сам плевать хотел на эту гово
рильню . . . Не до них было . . .
На сегодня, товарищи, хватит. Н е забудьте о неразглашении впечатле
ний, а то и так шибко много утечки информации. А ведь мы решением прави
тельства приравнены к nочтовому ящику первой категории. Враг пытается
поставить себе на службу нашу паранойю, шизофрению и различные мании с
депрессивными психозами . . . Зачеты буду принимать в среду . . .
Увели нас. И стал меня Втупякин и з мстительности доводить химией и
шоками до критического к себе самого отношения. Диссидентов же до того
довел , что они на свиданке жен своих и матерей не узнали . Смотрят на них
остолбенело и не узнают. Только загадочно улыбаются. Это нам с Лениным
Маркс рассказывал; когда к нему баба приходила и передачу принесла . . .
Колет меня Втупякин, таблетками разноцветными пичкает и приговари
вает:
- Забывай, Байкин, свой дурацкий синий платочек, поживешь ведь еще на
пенсии инвалидной, покостыляешь п о парку культуры и отдыха, пивка по пьешь
с баранками и сухариками черными с солью, я тебе добра желаю, хоть ты и всех
ненавидишь, как крок одило в, чертяка безногая . . .
И начал я постепенно сдаваться духом. Унывать начал. Добились своего,
паразиты. Сижу целыми днями в сортир е , проклинаю себя за то, что с Леней
фамилиями махнулся , жизнь Нюшкину загубил , на муки ожидания ее обрек,
будучи живым и сравнительно невредимым, судьбу испоганил , отчество отцо
вское забыл , п ока на митинге не усл ышал , вот д о чего дошел, прохиндей . . .
Мимо пронесласъ геройская моя судьба, может, я певцом заделалея б ы вроде
Трошина и басил по радио с голубыми огоньками: «Подмосковные ве-е-е
чера . . » Мимо. Все мимо . . . Ужас. . . Ужас, маршал. Веревку из обивочных
шнур ов от дивана замастырил. Все, думаю, решено , фронтовой певец, мировая
..__

Юз Алеmковский. Синенький скромный 11J18Т0Чек

умница, кранты тебе приходят, не выдерживает пюя душа такого переживания
нечеловеческого, зарыл ты имя свое в землю сырую, теперь следом туда
полезай, никчемность и пьянь рваная, жена твоя в километре от тебя расnоло
жена, а ты до нее дотянуться не можешь. А если дотянешься, то права она
будет, что счет тебе предъявит за холостые годы и ожидания, когда ты баб
вдовых обслуживал по графику, дивизию целую безотцовщины наплодил, в
книжках такого гада шалавого не встретишь. Нет тебе места среди людей, даже
в такой пакости, как коммуналка, полная зловредных змей и гадюк . . . Умри,
ешак безродный и бесстыдный гость на земле. Прочь уходи, горе бестолковое . . .
Не могу больше переживать. С ума и взаправду сходить начал. Хватит.
Решился с некоторым облегчением принять к себе самые суровые меры. Время
выбрал. Умылся с утра первый раз за два ме�а. Зубы почистил. Бритву
«Спутник» у Втупякина попросил. Щетину заскорузлую сбрил . Поел. Завтрак
свой Ленину не отдал. А то отдавал от безразличия к пищеварению и с тоски.
Маркс тоже без супчика моего в обед остался. Умереть, рассуждаю, надо
всенепременно в форме и после оправки, чтобы все было в этот хоть момент
красиво и порядочно. День танкиста, кажется, был. Тебе, маршал, бесстыдник
ты все-таки, по телевизору еще одну бриллиантовую брошку навесили жопо
лизы старые. Ах, так, думаю. Тут свою кровную звезду Героя не вызволишь, а
ты себе присваиваешь награды погибших маршалов, генералов и солдат? Так?
Ухожу из жизни, чтоб только не видеть позорища такого несусветного и такой
неслыханной срамотищn, уйду обязательно. Вот день танкиста справим и уйду,
вручай тут сам себе без меня хоть короны царские и caб.rm наполеоновские.
Жаль, думаю, только, что не доживу я до исторического момента, когда тебя с
настоящей манией величия положат на мою коечку и Втупякин начнет выбивать
из твоей головы мысль насчет твоего значения для народа в войну, в возрожде
ние и в борьбе за мир. Жаль.
Тут Ленин откуда-то выпивку приносит. Муть в бутылке, но чувствуется в
ней весьма многообещающая дурь.
- Я, - говорит, - гульнуть сеrодня по шалашу с полНЪiм раз.11ивом желаю.
Вот вам спирт, кадетские рожи.
- Где вы достали его, Ульян ВладимьiЧ, - спрапnmает молодой Маркс и
добавляет: - Греческая философия закон'lилась бесцветной развязкой.
Так прямо и сказал тоже в большом почему-то унынии. Сели мы за стол.
Втупякии, как всегда в праздники , нажраться успел и в проце.цурной дрыхнет.
Ленин разливает муть в кружки u: поясняет:
- Я своевременно навел порядок в препараторской. Я выбросил с согласия
политбюро к чертовой бабушке на свалку истории заспиртованные мозги
Канта, Гегеля, молодого Маркса и Энгельса. Мы идем, крепко взявumсь за
руки, дружной кучкой по краю пропасти, и нет у нас головокружения от
успехов. Спирт же выпьем мы - творцы историй своих болезней, мы пегвопгоходцы, товагищи мои по конспигации.
Он иногда, входя в раж, картавить начинал. Маркс не унимается:
- А почему вы не выбросили на ту же свалку мозги Сталина, Хрущева,
Буденного, Ворошилова и бровастой жалкой марионетки военно-партийного
комплекса?
- Потому что, батенька, мозгов-то у них как газ не геквизигавали по
пmчине полного их отсутствия в че-ге-пах, - ответил Ленин и, потирая ручки,
засмеялся, довольный . . . Шарахнули грамм по сто для начала.
- Умнейшая настоечка, - крякнул Ильич.
- На ваших сифилисных полушариях так бы не настоялась, - nодъялдыкивает молодой Маркс. Диссиденты пить не стали. Они отошли слегка после
блокады психики и притихли. С умом начали действовать в отличие от меня.
Захмелел я от ленинской тошниловки, вонь от нее во рту и в брюхе
жжение. Подвожу в душе итог безобразной жизни, обросшей ложью. Страш
ный итог. Спившаяся голова, две праздных руки и неприкаянная одна нога.
Протез переломан об башку Втупякина. Верный костыль имеется и палка.
Перспектин же нет никаких, кроме втупякинских кулачин и ядов на воле и в
дурдоме. Слез и то на сегодня больше нет. Иссяк и�точник слез.
Последние минутки, понимаю, МJJe остаются. Обвожу вполне нормальным
·

Юз Алешковский . Сииенький скромный платочек

взглядом действительность. Одно уныние . С обезьяной , плевать на то. что он сексот-стукач-наседка. и то веселей было. Прыгает, бывало, с койки на койку и
наяривает на ходу свою женилку неутомимой волосатой лапой и орет:
- Мы-мы-мы-мы жи-жи-живем в пер-пер-первой фа-фа-фа-зе-зе коммуни
стической формации . . . разведем Крупскую пожиже-же-же , на всех хватит.
Смех один . . . А сейчас уныние. Диссиденты письмо на волю очередное
химичат. Маркс молодой под хмельком Ленину свою правду втолковывает:
- Чтобы народ развивалея свободнее в духовном отношении, он не должен
быть больше рабом своих физических потребносте й , крепостным своего тела . . .
- Польским профсоюзам плевать на этот ваш тезис, - говорит Ленин.
- Очень приятно, что наконец профсоюзы соцстран становятся врагом
тиранической партии. - вставляет тихо Степанов. Не вытравил из него Втупя
кин правого дела.
- Над нашим прахом прольются горячие слезы благодарных людей, а
мировой каnитал всегда шествует одной и той же поступью, - сказал Маркс и
вдруг горько, горько зарыдал . - Как я люблю свободу. Клюй, nроклятая nтица,
больную печень Прометея, камни выклевывай из нее . . . Ой вы гой еси члены
первого интернационала, да вы ударьте того орлика по головке, кликните
верных отчужденному труду пролетариев, пущай они блокаду аллахоловую
предпримут против птицы-хищника-злодея. Печень моя прометеевская стра
дает . . . А вы - усевшееся на Олимпе политбюро, погрязшее в развi'ате Зевса,
вы - развалившисся на вершине власти чушки с рылами неумытыми - дер- '
жите орла за ноги, выдерните у него крылья из гузна и оперения, поклонитесь
низко прибаночной стоимости, замолите грехи перед нею, и хватит небо штур
мовать, толку от этого нету никакого, а Демиург толечки и посмеивается да
заносит над нами дубинку возмездия страшного. Ой, что тогда будет, Фридрих
ты мой батюшка, Клавдия Шульженко - матушка, что тогда будет, завтрака
обеда-ужина не дадут, шприц полметровый в левую и в правую фракцию влепят,
nередачку отменят, на свиданку накажут, априорили мы, аnриорили, вот и
доаnриорились, говнюки, до всемерного развития самых ехиднолакостных спо
собностей человека в nравительственном аnпарате nсевдосоциалистических
стран и постеnенного обогащения рабочего класса под сладким игом капитала . . .
Уберите орла, уберите, всего Прометея отдаю з а здоровую nечень, дай, Ильич,
мозговухи рюмашечку, боль залить несусветную, харкнуть на предысторию
моей болезни, частной собственностью занюхать, Фридрих-Федя, друг бестол
ковый, мать твою ети в диалектику природы, плач мой младомарксовский
у<>лышь и все начнем сначал а , антикоммунизма святого и с Божеского nроисхо
ждения семьи и государства абстрагируясь от обезьяны полностью вnлоть до
седин моих, выбритых МВД, услышь плач мой титанический, Зеве, засратый до
nартбилета . . .
.

Тоска. Кажется, маршал , нет на земле человека, довольного своим местом
в жизни . . Я ведь nишу те.бе и для того еще, чтобы совесть в тебе проснулась от
nрочитанного, пока не поздно. Пока не предстал ты nереД Всевидящим и не
спросил он тебя:
- Всю, говоришь, отдал ты жизнь в борьбе ·за счастье советских людей,
неуклонно nроводя через них твердую линию марксизма-ленинизма, и за это
самое побрякушки сам себе навешиваешь на выnяченную грудь? Ну-ка, nогля
дим, какого ты им счастьица nодкинул , государь хренов.
И оглянешься ты и увидишь все как оно есть, а не как тебе докладывают
отдрессированные шестерки. Уши откроешь и услышишь nравды народной
рыдание, лживости вашей бесстыдной партийной чертовск ую хохотищу.
Ноздрей восnрянешь - не учуешь, маршал, душка nельменного с уксусом, с
маслицем, со см�таною , riopoxoм нынче, серою, nолем боя несет, гибелью
нашей nотягивает nоутру от твоего nролетарекого интернационализма . . .
Тыщу раз nрав Гринштейн Моисей, что если кухарка начинает руководить
·
государством , то кухаркины дети осатаневают и nревращают свою жизнь в рай
на земле, а нашу в ад кухонный здесь же .
Тоска . . . Вдруг Ильич на стол залазит. Руки - вперед и вопит:
- Все на демонстрацию, товарищи .
.

Юз АлешкОIIСкий. Сииенький скромный nлаточек

Диссиденты подушкой в него запустили, я куда подальше послал, а Маркс
вышеЛ . Качается, но как, бы участвует в демонстрации. Голый разделся, ходит
мимо Мавзолея, а Ильич с трибуны орет:
- Смело продолжайте дестабилизировать экономику Запада. Ура-а. Обру
бИм серпом руки, покушающихся на социалистические завоевания в Польше.
Ура-а. Афганистану - первую пятилетку. Афганцев - в колхозы. Шагом марш
из-под дивана. Да здравствуют советские профсоюзы - школа коммунизма . . .
Сотрем с лица малой земли Израиль. . . Повысим производительность труда до
неузнаваемости . . .
Тоска. Маркс окосел совсем, бормочет:
- Деньги-товар-деньги-товар-.в;еньJ:"и-товар-деньги. - И при этом «цыга
ночку» бацает. - Ух . . . ух . . . ух . . .
Ну, все, думаю, хватит, Петя, гулять по буфету, что тебе смерть? Есть
заварушки постратней смерти. Смерть все твои узелки развяжет и разрубит.
Пора. Воевал ты, как фронтовой певец и мировая умница, жил же, как вша в
неприличной прическе, чубчик пропил кучерявый, Нюшкину судьбу. сволочь,
разбил, лезь в петлю, солдат, поболтайся слегка между небом и землею,
семирамяда пропащая, Герой Советского Союза . . .
Плачу последний, п о моим прикидкам, раз. Последние слезки лью горькие
и сладкие от прошлого и будущего . . . Конец моего времени подпирает. Не могу
смотреть на действительность. Не могу . . .
Тут Ильич трясет меня з а плечо:
- Товарищ Вдовушкин, исполните-ка нам в честь танкистов, раздавивших
польского профсоюзного гада, свою нечеловеческую музыку на слова Кржижа
новского, буквьi Иоганна Федорова.
В ыслушал я всю эту белиберду ровно с того света, и взыграла во мне вдруг
солдатская совесть. Есть она у меня, есть, слава Богу. Неу)!<ели уж вот так, без
песни покинут., мне навсегда это унылое местожительство? Ужасная была бы,
Петя, ошибка, стратегическое, более того, поражение, жалкий плен в мосла
стых лапах смерти. Я петь желаю.
Беру расческу, бумажку папиросную прибереженную к ней прилаживаю,
вступление делаю и начинаю глоткою своей луженою, промытой алкогольной
мутью из-под мозгов Маркса, Энгельса, Канта, Гегеля, Буденного: двадцать
второго июня, ровно в четыре часа Киев бомбили нам объявили что началася
война синенький скромный платочек падал с опущенных плеч чувствую рядом
любящим взглядом ты постоянно со мной . . .
Н а одной ноге стою, без костыля и без пал101, потому что успел выкинуть в
окно их ввиду нена.цобности, пусть мальчики nодберут их и в инвалидов nои
грают, память обо мне на краткий миг nобудет безымянная. . . Долго ли, думаю,
до табуретки доскакать и башку непутевую сунуть в nетлю? Не долго.
Но вот стою, nою и чую, что каким-то чудесным образом я - Петр
Вдовушкин, без nяти минут самоубийца, оживаю. Оживаю в себе, как говорит
Маркс, когда ему жена nожрать по воскресеньям nриносит . . . Веселею. Не
может так быть, чтобы я сам этот жуткий клубок не расnутал беспощадно и
скромно. Чую, что чего-то не хватает мне для nовешения, nренебрегаю сме
ртью, nою, заливаюсь: синенький скромный платочек nадал с опущенных
плеч. . .
Помру, но не отстуnлю, nовоюю с Втупякиным, попытка - не nытка, елки
зеленые, Петя, певец ты мой фронтовой и мировая умница, - сколько заветных
nлаточков ровно в четыре часа . . .
Хлобыстнул еще от радости продолжения жизни nолкружки мозговухи
ужасной и смотрю - Ленин с Марксом на полу посинели, хрипят, согнулцсь в
три погибели от корчей . . . Батюшки . . . отрава.
Диссиденты от письма своего оторвались, пальцы им в горло вставляют,
чтоб сблевали, но, видать, крепко мужичков прихватило. Мне же хоть бы хны.
Я , как говорится, веселый и хмельной. Даже не мутит. Отрыжка только очень
зловредная и ненатуральная, иреисподней слегка отдает . . . А Ленин хрипит:
- Наденька . . . nомираю; . . политическое завещание . . . зачитать на «Голубом
огоньке» . . . nоследний и решительный бой . . . шагом марш из-nод дивана . . . про
кл.w:наю. . .

Юз Алеuuшвскuй. Синенький cкpoМIIIo!j илаточек

Скачу в процедурную, тормошу Втупякина. Тот пьяный в драбадан. Диссиденты вопят: «Ленин дуба врезает! Врачей! Маркс загибается!»
Снова тормошу Втупякина, а он орет невменяемо:
- Не мешай отдыхать, гад, не то вторую ногу из жопы выдеру. Прочь!
Ужас что творится. На помощь никто не приходит. Какая уж тут помощь в
День танкиста? Все в свое удовольствие живут. Спирта у санитаров хватает . . . у
Маркса на губах пена желто-зеленая, глаза на лоб от боли лезут. Тут здоровый
человек тронулся бы на моем месте. Что делать, спрашиваю Ильича, водой его
попаивая. Растерялся я.
- В Мавзолей . . . Ежова прочь . . . гроб дезинфицировать хлоркой . . . - про
должает хрипеть Ленин. Сам я вроде не поддаюсь отраве. Зачем ей меня брать,
если я сам ТУДА собрался (курсив мой. П. В . ) .
- Петя, поди к о мне , - зовет вдруг Маркс. По,��;хожу и наклоняюсь. - Я
тебе одному доверяю . . . больше некому . . . кончаюсь нелепо . . . передай во что бы
то ни стало жене . . . весь капитал. . . под девятой яблонькой слева . . . в саду у
тестя . . . запомни . . . не в нашем саду . . . в тестевом . . . поклянись надо мной . . .
выполни с честью и эту мою заповедь . . .
- Клянусь, - говорю, - если жив буду и волен, передать все как есть твоей
·

бабе.
- Хорошо . . . кончаюсь . . . над нашим прахом прольютех слезы благодарных
людей . . . Ленин - говно . . . отравил-таки . . . их бин глюклих . . . Петя . . . призрак
коммунизма бродит по палате . . . Я честно тебе скажу . . . Балабан я . . . Состояние
болит. . .
имею . . . от диктатуры спасал. . . не вышло . . . хрен с НliМ
Тут врач наконец прииерея дежурный. Еле на ногах стоит. Маркса почер
невшего приказал унести на промывание, а у Ленина пульс пощупал. Простыней
·

•••

его накрыл и говорит:
- Ленин мертв всерьез и надолго. Пусть до утра здесь возлегает. У меня
ключей нет от морга. Нечего дрянь жрать всякую.
Прикрыли мы Ленина казенной простынкой. Маркса, зашедшегося в
крике, на носилка;х утащили. Над Лениным Степанов, как батюшка, всю ночь
остальную молитвы читал. А мне уже не до смерти было. Петлю свою само
дельную, с нехорошим к ней чувством, выкинул в форточку. Под окном
костыль мой с палкой валяются. Пригодятся ведь еще, а я их, дурак, выкинул,
мудрости нету во мне ни на грош.
С историей болезни Марксовой поступил зато своевременно в предчувствии
шума и генерального шмона. Тут я был мировой умницей, маршал.
А шум был из-за истории великий. Втупякин просто посерел до прозелени
на физиономии, когда хватился. И стращал он нас, выпытывая, где история, и
заманивал, и короба гостинцев сулил, только отдали бы обратно, если стырили
по несознательности. Никто из нас не раскололся. Хорошо, что Ленин вовремя
дуба врезал. Этот продал бы всех наJIЛучшим образом. Не раз продавал по
пустякам, потому что у него, видите ли, от партии нету никогда никаких
секретов . . . Все же я его жалел. Он, как-НJiкак, первый поверил, что я не Леня, а
Петя Вдовушкин, Петр . . .
Уперлись м ы все на одном: нам своих историй болезней хватает. На хрена
нам еще чужие? Мы что, сумасшедшие , что ли?
Особенно диссидентов пытал Втупякин. Сгною, говорит. сволочи, всех до
конца, сами себя узнавать перестанете в зеркале. В ЦРУ решили переиравить и
в Израиль? Кроме вас, некому было стырить секретную документацию , я вас в
органы передам, манию величия преследования пришью на веки вечные, чтоб
Америка вас, психов, к себе не пустила, на Родине, скоты, до гроба загорать
будете, век свободы не видать, отдайте, три литра водки принесу . . . А Грин
штейн со Степановым, к большой моей радости, отвечают:
- Ты сам продал, скорей всего, сверхсекрет истории болезни нашего
Прометея английской разведке • следы заметаешь. Врачи, соблюдавщие клятву
Гиппократа как зеницу ока, они никогда не теряют истории болезней. Сам
расхлебывай теперь кашу, а .мы жаловаться будем и голодовку объявим за все
твои угрозы. Конституцию соблюдай хотя бы, свинья тупая с вымазанным
нашим здоровьем ru�тачком . . .
Как НII странно, примолк Втупякин. Осунулся; Калечить нас прекратил и

Юэ Алешковски й. Синенький скромны й илаточек

вышел из положения очень ловко. Новую историю целую неделю писал ночами
с двумя повышенцами. Ведь Маркс выжил в конце концов. но ослеп от мути
алкогольной из под чьих-то мозгов напрочь. И пошел слух по дурдому . что
Втупякину жена Маркса взятку дала приличную. типа десяти тыщ новыми. 3а
комиссование мужа. Втуп�кин созвал консилиум под своим руководством. и
решили Маркса освободить на поруки родственников как тихого и слепого
безумца. Вот как, маршал, дела свои надо устраивать. Тут я Втупякина не
осуждаю. Ему тоже жить как-то надо, не таскать же с кухни помои для поросят в
портфеле , как это наловчились санитары поступать ввиду отсутствия мяса на
прилавках.
Повеселел Втупякин. Помягчел слегка от самодовол ьства и наличия круп
ного капитал,а. Снова за свою диссертацию, то есть за меня, принялся. Я и делаю
тогда резкое заявление:
- Ты хоть и Втупякин, но не мировая умница, и тебе меня не перегнуть ни
шоками, ни химией, раз я уцелел от смертельной мути из-под чужих мозгов,
только свет помрачился в глазах. Раскроется рано или поздно, что я - Вдовуш
кив Петр, Герой Советского Союза, фронтовой певец, ныне калека, страдаю
щий за свое же раскаяние души и лукавые помыслы ума. И ты погоришь тогда
со всеми потрохами, ибо тебе генералы и маршалы не простят глумления над
памятью страшной битвы и страдания народа. Не перегнуть тебе меня все
равно, если я не то что совсем, как Маркс, не ослеп, но и не подох, как Ленин.
Говорю так смело, потому что желаю сделать основное заявление для новей
шего доказательства натуральности своей личности и ничего не боюсь. Слушай
и передай дальше : в целях спасения личного состава дивизии от безумных
приказов комиссара, гнавшего всех на верную и бесполезную смерть, я выстре
лил в него из боевой винтовки , номер ее забыл, виноват, и сэкономил сотни
солдатских жизне й , прорвавших затем окружение , отстояв честь Родины и
жизнь на земле как таковую . . . Что скажешь?
- Фамилию комиссара помнишь, Байкин?
- Во-первых, - отвечаю вежливо, - не Байкин, а Вдовушкин, а во-вторых, фамилия комиссара была Втупякин. Хорошо помню.
- Очень интересно , - обрадовался Втупякин . - Умница. Ты у нас прямо
гений паранойи. Большую задачу помогаешь мне разрешить и кое-что повернуть по-новому. Спасибо тебе.
- Стараемся, - говорю, - как можем. Правда - она всегда концы с
концами свяжет, - смутился я, как человек прямодушный, от втупякинской
похвалы, не дошла до меня его радость.
- А теперь поясни - какую ты цель преследуешь таким решительным
nризнание м?
- Хочу, - говорю, - предстать перед любым судом во имя правды всей
этой истории. Доказать желаю, что это я, а Леня это Леня, мой друг, и что нога
моя правая закопана вместе с ним. Почему он должен числиться неизвестным по
моей вине и оттого, что на месте нашей законной могилы Втупякин дачу
выстроил для своего паразитекого семейства?
- Кто построил дачу? Повтори, пожалуйста.
- Втупякин . - повторяю. - Секретарь обкома тогдашний. Теперь в ЦК
небось перекочевал.
- Очень хорошо. · Конфетка у нас с тобой получается , а не картина
заболевания. Ну. а дальше что, Вдовушкин?
Веришь, маршал, вновь заплакал я, услышав от Втупякина родную фами
лию. Прошибаю все ж таки стену эту толщенную, непрошибаемую вроде бы.
- Дальше , - говорю , - могут отобрать у меня геройство за ликвидацию
комиссара. По уставу не положено было убивать его в бою. Готов держать
ответ за это недоразумение. Я не ради Золотой Звезды стараюсь, не за побря
кушку борюсь. Желаю перед жеtюй предстать таким, каков я есть на очной
ставке . Суда ее желаю. Убедительно об этом прошу. Враз меня Нюшка приз
нает родным супругом. Надо только нашатыря припасти на случай кондрашки.
У баб от таких дел ноженьки nодгибаются и дух пропадает . . . Тут и конец твоей
диссертации, доктором станешь, nивка попьем на хоккее.
Ручки потирает Втупякин и смеется, довольный.
·

Юз

Aлeшl'!l!fiNIЙ. Сиие!!ЬКИЙ cкpo!!МfJI!i DJ18точек

- Занятно. Комиссара нцкакоrо ты, конечно, Байкин, не убивал. Это у
тебя бешеная ненависть к партии и правительству, остроумно под болезнь
замаскированная. Ведь ненавидишь ты кх вполне разумно? Не бойся гово
рить, под следствие ты с этим диагнозом все равно не попадешь. Ненави: дишь?
1
- Разумеется, - говорю откровенно, - яюбви мне к ним питать нечего
ни за свою судьбу и жизнеустройство, ни за распорядительство хозяйством,
снабжением и прочей народной жизнью. Не за что мне их любить, но и я от
них к себе лично любви не требую. Не унижусь, хоть и дошел я до последней
жалкости и распиздяйства, извини за выражение. Я лишь прошу по закону
раскаяния не затыкать мне в глотку правду моей судьбы и ложь заблуждения.
Раз ты есть государство, то восстанови право гражданина на обретение похо
роннога имени, а прожить я и без твоей ласки и заботы проживу, в гардеробе
театра устроюсь пальто подавать и с биноклей гривенники сшибать. Так-то
вот .
.- За откровенность лишнюю котлету велю дать тебе сегодня, - говорит
Втупякин. - Ну, а скажи со всей откровенностью: настроений и мыслей ты у
Степанова с Гринштейном нахватался? Ихнюю музыку повторяешь.
- Они, - говорю, - сопли еще глотали, когда я горя помыкал из-за
фамилии и колхозной отвратительности, для крестьянина почти невыносимой.
Я и. сам поучить могу десяток дисссидентов настроениям и мыслям. Так что
дав�й бери ближе к очной ставке с моей женой� а то я Сахарову письмо
накатаю.
- Сахарова ты скоро на психодроме увидишь. Там и потолкуете о бесша
башных претензиях к нашей Родине. . . Добьюсь, чтоб перевели его к нам из
Горького . . . А насчет Нюшки так называемой . . . Устроим вам очную ставку по
линии научного эксперимента. Отчего не устроить? Ты ведь · в руках совет
ской психиатрии, а не зарубежной. Женщина сама просит повидать тебя. Сму
тил ты хамством жену героя. Ради нее на это иду. А если расскажешь, кто
стырил историю Карла Маркса, я тебя раньше времени выпишу и в санаторий
помещу хороший. Укол могу сделать, чтобы желание половое в тебе просну
лось. По рукам?
- Насчет желания - не боись. Проснется, когда надо будет, не прос
пит . . . Болезнь же, то есть историю� Ленин сжевал. Странички вырывал, на
кусочки мельчил и ту самую муть мозговую ими закусывал. Глотал, пока не
помер. Унес с собой, как говорится, в могилу всю историю. Такие дела.
- Ну, иди, скотина. Чтоб через два дня бритый был, не вонючий от
мочи и не оборванный. Штанину подверни поизящней и культю свою не
демонстрируй. На ставке , при эксперименте, не вздумай беситься. Я тебе
потом так побешусь, что дерьмо собственное за конфету «Мишка на севере»
примешь, выть две недели под сеткой будешь и железо кровати кусать.
Понял?
Я
в слезы от безумной надежды. Снова открылся от радости ихний
источник.
- Спасибо, - говорю, - доктор . . . спасибо. . . век не забуду . . . спасибо. . . все
ж таки какой ты ни на есть злодей ученый, а русская в тебе под халатом
теплится душа . . . спасибо . . .
- Души нету в нас, дурак. Есть лишь душевные болезни ума , - говорит
Втупякин без бешенства обычного.
Отковылял я в палату вприпрыжку, рыдая от счастья. Близок мой день,
близок. Ничего не боюсь. Сгорю от tтьща, вины и позора, но возро)f,()'сь.
Непременно возрожусь, за убийство комиссара готов срок отволочь, хотя 11: не
жалею, что убрал его с поля боя, самоубийцу очумелого и погонялу казенного,
прости Господи, грех вынужденный, ради солдатских жизней и победы принял я
его на душу, прости . . . Свет ведь засиял в мрачной nещере моего последнего
времени. Есть для чего и для кого жить тебе, Петя, сын Родины и, как
говорится, враг народа . . . Много света, маршал, просто глаза режет, невмочь,
ничего не вижу, руками ощупываю себя, койку, диссидентов обоих и еще
какого-то нового мужчину в палате, а в глазах - лишь свет с искорками, ровно в
кино или по телику, застлало глаза.
-

60
- Это у тебя, Петя, от ленинской бормотухи слепота пошла. Взяла нако
нец. Не нервничай. Ты мужик дюжий. Терпи. Может, еще прозреешь. Так
бывает.
Степанов так меня успокаивал, а новый мужчина руку мою взял и целует с
ласковыми словами:
- И не сумлевайся, подпиши наряд на три скрепера, а мы тебе железа
листового подкинем и шарфов мохеровых три кило. Уважь, Данилыч.
- Уважу, - говорю, - милый, уважу, не береди себе душу говном вся
ким. Что нам стоит дом построить? Лишь бы по праздникам на работу не
гоняли.
Отвлекла меня на чуток от своих мытарств чужая беда. Даже полегче
стало, да и новый сосед привязался ко мне, за какого-то министра принимает
важного, который наряды на бульдозеры в Москве подписывает. Чиркаю на
бумажках подпись - Вдовушкин. Не глядя, чиркаю. Вспомнила рука, как буквы
по трудодням выводила и протоколы допросов подписывала в НКВД . . . В сортир
меня водят люди по очереди и на прогулку. А я, l'le переставая, терзаю себя: вот
тебе и ход судьбы тухлым конем, Петр Вдовушкин, фамилия твоя больно пе
чальная.
Затих во тьме уныния. Неужели за комиссара выпало мне такое нэказание?
Больше не за что. Остальное я себе только поднаваливал, себя казнил и
подводил под монастырь. Больше я никого не обижал. Баб жалел. Сам голодал,
а Машке последний кусок подкидывал . . . Или за врачиху карает меня Господь? . .
Может, если б не холодный тот разговор с презрением и обидой, не равнодушие
мое к любящей твари женского рода, и осталась бы в живых она, разродившись
ребеночком? . . Кто знает? . . В темноте видней вроде бы становится отдаленная
жизнь, маршал, и ничто не мешает разобраться в ее непоправимостях . . . Затих я.
Не было в моей ·жизни бедовее минут, часов и дней. Порешил бы себя, если бы
не свидание.
А Втупякин изгиляется:
- Поделом тебе, пьянь, не будешь гадость казенную глота1;ь. Как же ты
теперь жену свою опознаешь? Пощупать пожелаешь? Пропил зыркалки?
Умираю от этих слов, умираю, не могу . . .
- Мы напишем жалобу генеральному прокурору, - заступился за меня
Гринштейн. - Это садистическое издевательство над инвалидом и глубоко нес
частным человеком.
- Да, да. Именно - глубоко несчастным человеком, - заявляю.
-· Лечить не нас надо, а таких уродов племени людского, как вы , - кричит
Степанов, а новенький мужчина об стену лбом забился и повторяет нервно:
- Дайте нам бульдозеры . . . дайте нам олифы . . . дайте нам джема клубнич
ного . . .
- Так, значит, - говорит Втупякин, - опять забунтовали? Подновим бло
каду. - Крикнул санитаров, паскудник. Вяжут, чую, диссидентов со строитель
ным человеком, рты им заткнули, мычат они невыносимо, к койкам ремнями
пришвартованы. Меня в этот раз в покое оставили. Без глаз я, без ноги, без
костыля и палки - полный калека. Язык бы еще отнялся, думаю , к чертовой
матери и - совсем был бы как статуя в парке , пацанами оболваненная . . .
Но, с другой стороны, в темени сплошной как б ы отдыхаю я от долгой
неправильной жизни, в память ухожу все глубже и глубже , назад, так сказать,
покатился, ровно обрубок войны на тележке с колесиками с асфальтовой
горки . . . Мамашку и папашку только вспомнить ·не смог, потому что кутенком
еще слепым был, когда ваша зловонная1власть разлучила их со мною жестоко и
по очереди . . . Бабка Анфиса . . . деревушка . . . рыбалка . . . телок в сенцах зимних
теплым и кислым дышит мне в нос . . . пауков в летнем сене ловлю, косикосино
жек . . . ноги им отрываем и гогочем . . . каково пауку без ног, Петя, . понял
теперь?. . вот она - гармонь моя с малиновыми колокольчиками. . . волна в
руках, а не инструмент. . . ты сыграй страдание , Петя . . . Нюшка это просит
голосом своим небезразличным к чубчику моему . . . Господи . . . жизнь ведь была у
меня, несмотря на втупякинскую власть . . . была, потому что сильней она Втупя
кина, и будет жизнь, если не для меня, то для других женщин и мужчин, сколько

Юз

Алешкомскuй . Синенький скромвый платочек

бы ни отвлекал от нее Втупякин горловыми, натужными зазывами вперед - в
пропасть зловещую . . . по краю пропасти дружной кучкой идут, крепко взявшись
за руки, Ленин с дружками безумными.
Как бы, думаю, остановить их вежливо и обратить к другому, менее
рискованному для людей делу? . . И как же скончавшийся от мути Ленин мог
заглядывать в пропасть, если он высоты терпеть не мог? . .
Ковыляю, прыгаю от койки к койке, водицы подношу братишкам привя
занным, кляпы изо ртов вынул им, успокаиваю, ухаживаю, одним словом,
слепой, но вольный сравнительно человек . . . Два дня продержали бедняг в путах
с замками . . .
Еще одного нового привели, вместо Маркса, очевидно. Священник, как
понял я и з разговоров. Голос мягкий, веселый и спокойный поразительно. Как в
палате дома отдыха после обеда, когда размор забирает полдневный. Дайте,
говорит, мне лист бумаги, и я с карандашом в руке докажу вам, как дважды два,
что в патриархию проникло КГБ с погонами под рясами. Православные люди
всей планеты обязаны изгнать сатанинское отродье из лона Святой Апостоль
ской Церкви. Как можно считать безумцами тех, кто лишь указывает на
очевидные факты и разумеет их смысл? Молюсь за исцеление гонителей и
лжесвидетелей . . . Степанов заспорил с ним:
- От Бога советская власть или нет?
- Не мучьте меня, голубчики, - тихо и весело взмолился бедный, сомневаться и я в этом изволяю - грешен. Должно быть, приятная душе власть
- нам в утеху, поганая же советская - в наказание, в испытание . Сказано:
всякая власть от Бога. Но если кто полагает, что он ни в чем не повинен, а
терпит измывательство и удушение сердечных стремлений с покушением вла
стей на Дар Божий - на Свободу, то я дерзну сказать следующее, открыв вам
свои сокровенные уразумения. Если выпало нам счастье и радость унаследовать
ЖИЗНЬ, то как же , унаследовав ее, оставить себе в долю лишь сладкие
милости, а накопленные за долгие грешные века неприятности отделить от
судьбы частной и общих судеб? Не отделишь, сколько бы ни рыпался, милок.
Принимай сладость с горечью, свободу с неволей , свет со тьмою. . . - примолк
батюшка, ибо понимаю, что на меня он в данный момент глядит с испугом и
сожалением.
- Мне , - говорю , - не горько от ваших слов, а наоборот . . . светло.

- Помоги тебе ГоспоДь, милок. Я вот помолюсь за твое исцеление.
- Спасибо, батюшка. Исповедуй меня до обеда. Давно не исповедывался . . .
А таблетки выблевывай обратно. Я тебя научу. Лучше тело вывернуть наиз
нанку, чем душу и имя.
- Хороший совет. Непременно выблюю. Не поддамся адской отраве.
- Нет, отец Николай, - вдруг после рассудительного молчания- говорит
Гринштейн , - советская власть - не власть вовсе. Вот в чем дело. Она выродок идеи власти. Произвол она гнусный кучки морального, бескультур
ного, безликого отребья , присосавшегося к нашим душам и шеям. Вот и все.
·�

Тут Втуп'Iкин заявился .
- Ну, - говорит, - приготовляйся , Байкин. З автра рандеву я тебе устрою,
чтобы от мании ты избавился и остаток слепых дней провел в преетарелом доме.
Хамств не позволяй. Вдова всю жизнь, можно сказать, на ожидание мужа
ухлопала, а ты хамишь при вручении ей наград законного героя. Если бы не
диссертация, ни за что не устроил бы такого дела. Понял?
- А ты, милок, вообрази на одну лишь секундочку, всего лишь на одну
единую, что сосед наш не ошибается, но правду сущую открывает, - говорит
батюшка. - Разве в науке отменен метод предположения, �аким бы парадо
ксальным он ни казался смущенному разуму?
- Умничаешь, Дудкин. ЕсЛи я как советский врач-психиатр предположу
такое, то всех вас надо шугануть отсюдова, а меня заключить на ваше место для
принятия курса активного вмешательства в пораженную безумием психику.
Фрейдизм пущай предполагает. Мы же - медицинские большевики - и впредь
намерены исключительно утверждать.
Все трое почему-то в смехе, закатились безудержном над Втупякиным.
·

Юэ Алешковский. Сивенький С!J!ОМВЫЙ платочек
- Посмейтесь, посмейтесь. Завтра я вас приторможу слегка. Попла
чете, '- говорит Втупякин и снова в какие-то рассуждения о здравом смысле
пускается.
Не прислушиваюсь. Уходит душа моя в единственную пятку от безумного
страха и еще более безумного восторга. . . Ты действительно представь и себя,
маршал, в моей страдающей шкуре хоть на минуточку, если способен еще
представлять что-нибудь, кроме премий, бриллиантов и сабелек. . . Лежу, ослаб
ший от искреннего нежелания принимать пищу . . . Лежу, молодость свою припо
минаю и как задыхался от одной только мысли о Нюшке. . . жена моя,
Настенька, Анастасия, что же я с нами обоими наделал, подлец . . . и - тьма в
глазах, лишь слезы тьму подчеркивают, ровно звезды июньскою ночью в
четыре часа. . . Киев бомбили нам объЯвили, что началася война. . . чем же
занимался я, когда ты, ни за грош пропадая, баба красивая и молодая, Петра
своего, любимого больше жизни. . . ты говорила, что не забудешь. . . ждала,
Господи, прости, вот она, кара небесная, за все грехи мои пришла, сил нету
выносить, порази меня, Господи, убей или исцели хотя бы частично . . . как же не
учуял я Нюшкипой жизни, чудом спасенной . . . с целым колхозом спал, пацанвы
наплодил видимо-невидимо, все голубоглазые, кровь с молоком и щеки крас
ные, теперь уж сами небось в отцах ходят, отчего же не с тобой я их прижил ,
ешак блудливый . . .
Лежу н а койке дурдомовской, мечтаю во тьме, как все у нас с Нюшкой
могло быть иначе, красивей и со счастьем, спирт проклинаю ленинский из под
чужих мозгов умалишенных, загубил он фронтового певца. Пули не взяли
человека, осколки не взяли, Бог его миловал чрезвычайно, и Ангел Хранитель
берег, а Ленин доконал-таки, проказа . . . Зачем такому человеку жить? Смо
треть на него страшно, сам же он никого и ничего уже не видит. Тьма . . . Однако
самоубиваться не рассчитываю почему-то. Достичь жажду бережка правды, а
там авось во благо какое-нибудь по-новой вынесет . . .
Побрили меня диссиденты. Приодели. Ободрили. Н и в ком сомнения нет,
что случай мой натуральный, а не мания преследования величия. Батюшка
молитву вознес за меня:
- Господи, прости рабу Твоему Петру тяжкий грех лжи, убийства и
подобострастья с пребыванием в чужой личине, не ведал, дурак, что творил,
прости и помоги, Отче наш . . .
- Ну, пошли, - говорит Втупякин, - хамить, повторяю, не вздумай, пощу
пать не стремись. Она сама не слепая. Не ошибется.
- Это верно, - говорю, - я ведь узнал ее, и она должна не промахнуться,
что с того, что много очень лет прошло . . .
Костыль сует мне новый Втупякин. Выкинутый мальчишки утащили для
игр военных. Разорилось родное правительство на костыль инвалиду, калеке·
войны, на палку, видать, не хватило, все в космос ушло . . . Ладно. . .
Идем куда-то по коридорам. Прихожую дурдомовскую миновали . . . Налево.
Наnраво . . . Дышу с трудом . . . На костыле обвисаю . . . Сил нет ни в ноге, ни в
сердце . . . Тьма . . . Зуб на зуб не попадал бы, если б таковые имелись . . .
- Ну, садись, Байкин, и сиди спокойно. Воды вот попей. - В тупякии это
сказал. К стулу меня подтолкнул. Сел я. Водички попил. Валерьянка в ней
была. Сижу. Жду. Сейчас, думаю, Нюшку введут, по шагам узнаю ее, помню,
как летала по хате , половица не скрипнет, только ветерком тебя обдает. . .
Дождались свиданки. Какой я ни на есть развалюха, а все же живой человек, не
мертВый, вроде Лени и Ленина . . . Преетишь л� ты мне, жена, тех бабенок
колхозных, несчастных вдов и горячих во вдовьей безысходности су
ществ? Простишь ли грех, обрекший двух родимых людей на вечную почти
разлуку?
- Кто тебя мерзостью этой напоил? - спрашивает с интересом Втупякин.
- Ленин , - отвечаю с охотой поговорить, потому что невмочь молчать в
ожидании свиданки.
- Одни пили или еще кто с вами был?
- Маркс еще молодой бьш, но не надо меня Байюmым называть при жене.
Не назьшай больше

IO:.J t\.lleWJ(0114:КИЙ.

Сииеиький С:КRQМQЫЙ платочек

- Не ON это. Не он, - сквозь слезы выкрикнула JJдpyr женщина JJ помеще
нии этом. - Ни ростом, ни лицом, ни фигурою не вышел . . . Уведите вы его,
несчастного больного человека, ради Бога. Сил моих нету.
- Хорошо присмотрелись, Анастасия Константиновна?- спрашивает ВтуWIКИН, а я ушами продолжаю хлопать.
- Чего уж тут смотреть. . . горе одно . . .
- Слышал, Байкин?
Я-то слышал, но не признаю Нюшкииого голоса за дав.ностью в тридцать с
лишним годочков. С мыслями s;обираюсь ошалелыми. Если б не химия, я бы
быстрей распорядился , не прилоздал бы тогда.
- Господи. На что только в жизни не насмотришься, - говорит напротив
меня женщина, и волнение такое вдруг потрясло сердце от того, что ЕЕ это
голос, ЕЕ, что сорвался я с места ей навстречу, но санитарекие и втупякинские
<JугуNные руки пригвоздили меня к месту.
- Нюшка! - ору , - Нюшка! - Но издаю, маршал, к ужасу своему мыча
ние, коровье мычание и ничего больше, как на поле боя после контузии и еще
пару раз после белых горячек.
- Не мучьте его . . . уведите Христа ради . . . если нету у него никого, вот . . .
денег возьмите на всякую прибавку . . .
-! Нюшка, помнишь, как сказал я тебе, чтоб подумала выходить з а сьщка
расстрелянного? Помнишь? - говорю это и еще 'JТо-то из знакомого нам обоим,
губами шевелю с выражением, но мычание лишь безнадежное вырывается изо
рта моего, напрягшегося до предела.
- Ну, пошли, Байкин, пошли, будет, успокойся, - подталкивает меня.
Втулякин.
- Помнишь, Нюшенька, загашник я тебе оставил - три монетки золотые,
царские червонцы? - ору и понимаю, Что мычу я, мычу и мычу, не могу
остановиться. - Я Петька твой. Петька. Признай меня. Прогони их из ком
наты . . . я тебе ночь нашу первую от души припомню . . . не уходи только . . . только
не уходи навсегда. . .
,
_

- Да уведите вы наконец человека. Что вы мучаете его? - вскрикнула моя
жена, я рванулся к ней снова, но тут подхватили меня под руки и поволокли
прочь, рот затыкшот, как всегда в таких случаях, чтоб не мычал. Укол какой-то
прямо ца ходу воткнули, гадюки, бьюсь у них в руках, вырываюсь, потом
'
провалился в певменяемость. . .

. . . Сижу потом в курилке, курю и думаю с терзанием: как эrо я не учуял, что
сидела она в комнате, когда мы заявились туда с Втулякиным? Как же я дал маху
такого непростительного? А все сослепу. Глаза не видят, значит, никого как бы
и нет рядом . . . С неделю лежал я в отключке, пока не очухался . . . Прозревать
начал постепенно, но радости от этоГо не чую никакой. Зачем мне все это дело с
жизнью на земле?
- Толь�о, Петя, в уныние не впадай, - увещевает ласково батюшка. - Все
наладится у тебя. Терпи. Выйти отсюда - твоя задача. А там через СЛОВО
образуются так или иначе ваши отношения. Ты уж немало бесов одолел, от дури
ленинской спасся, неужто теперь сдашься на милость сатаны? Обводи змея
вокруг пальца. Мы, Петя, живучими должны быть непобедимо до самого конца,
за пределом сил нас самих попросят сложить руки на груди и глаза прикрыть
упрямые, не беспокойся, милок.
- Дело, - о'J'Вечаю, - говоришь, батюшка. - Будь по-твоему. Но сам ты
ни в коем случае химию не глотай, не то они вытравят из тебя все святое и в
мычащую скотину превратят . . . Вон - диссиденты, послушались бы меня с
самого начала и не продемонстрировали бы со сцены тупость личности перед
повышенцами. Хорошо еще, что вовремя спохватились. Тут главное - идиотом
вылеч�шимся придуриваться, а быть себе на уме. Теперь я и поведу такую
политику отступления перед хитрым маневром, я ведь, как ни говори, дивизию
целую спас и дух победы внушил унылым вооруженным силам. Крестьянским
умом ворочать надо, а не комиссарским
Хорошо как, братищJЩ по несчастью,
•..

Юэ Алешкоасюri. Сииенький счомиый платочек

видеть ваши мужественные лица . . . спасибо вам . . . после Лени и Машки с врачи
хой не было у меня в жизни верных друзей . . .
- Слушай, Байкин, - говорит Втупякин, - ежеЛи ты лечению не
поддашься, то сгниешь в дурдомах как социально-опасный урод общества.
Выбей усилием воли наподобие Николая Островского дурь из головы. Прими
помощь химии и советской медицины. Партия зрение тебе вернула, подлецу,
хотя и не следовало таким, как ты, возвращать некоторых органов чувств. Я из
за тебя диссертацию с хорошим концом никак не защищу.
- Спасибо, - говорю, - доктор, полегчало мне после свиданки значи
тельно. Перестаю быть неизлечимым жиn.отным, распад личности превозмо
гаю. Никакого коми�сара я на войне не убивал . Проклинаю алкоголическое
прошлое своей заклиненной жизни . . . контужен, одним словом, спасибо . . .
Подозрительно глянул на меня Втупякин, но рад. П о два часа, бывает, в
кабинете держит, расспрашивает, анализы проводит, фотографирует, ручки
потирает, довольный, а я смеюсь про себя, когда прикидываю, что будет с
втупякинской харей, когда выпишут меня и найду я Нюшку, и никуда она не
денется от признания своего мужа. . . Придем мы в дурдом, вызовем в приемный
покой Втупякина, а на груди у меня геройская звездочка безо всякого ордена
Ленина. Этот орден мне не нужен. Я из него сделаю зуб золотой. И скажу я
Втупякину так:
- Лишать тебя докторской диссертации мы не желаем, потому что, кроме
нее, у тебя, свиньи, ничего нету за душою. Жаловаться не собираюсь. Некому
жаловаться. Такие же мерзавцы тупые окружают нас, как ты сам, ll нечего
зависеть от них нашему достоинству и жизнелюбию. И вылечить мы вас не
можем, ибо не такие самоуверенные коновалы, как вы. Убивать тебя я больше
не собираюсь. Живи, гад. Мы же подождем, у нас времени много, пока не
изведетесь вы сами, вроде динозавров, несовместимых с дальнейшим прожива
нием на земле и с продолжением рода человеческого . . . Живи, но пусть тебя
смущает содеянное , так чтобы пришел к смертной минуте без покоя в душе . Это
и будет казнью твоею, которую, даже если очень того поЖелаешь, никак уже не
отвратишь. Живи . . .
- Когда выпишут тебя, - говорит Втупякин, - каждую неделю являться
будешь за лекарствами. Без них ты долго не протянешь. А водки не пей. Не то
укол сделаем, от которого алкоголики помирают прямо под столом. Иди в
палату. Забывай все, чего ты от врагов общества наслушался, и не вздумай
разглашать.
- Не собираюсь, - говорю, - и без меня все известно.
- Умничай поменьше. Видишь, до чего умничанье доводит таких, как
Гринштейн, Степанов , поп Дудкин и Маркс с Лениным? Иди и вели всем на
просмотр хроники идти, чувства реальности набираться . . .
И что ты думаешь показывают нам, маршал? Тебя нам показывают в
красном уголке. Всего вроде бы успел нахапать, но золотой медали Карла
Маркса тебе не хватило, спать, наверно, не мог спокойно без нее.
Ну и похохотали мы все , ровно Чарли Чаплина нам показывали , когда
начальник Академии наук вылез и такую выразил похвалу:
- Это высшая награда . . . присуждена вам, выдающемуся деятелю мирового
коммунистического и рабочего движения, за ваш исключительно большой
вклад в развитие теории и практики марксизма-ленинизма в условиях современ
ности.
Не сговариваясь, грохнул весь красный уголок вместе с санитарами и
врачами. Чего уж они не удержались, не знаю. Смеху трудно сопротивляться,
маршал . Ты ведь и сам небось домой причапал после обмыва медали за научную
разработку актуальных проблем развитого социализма и с бабой своей обхохо
тался lfaд перепугаJсiными до смерти и потери лица академиками, над выжив-·
шими из ума жополизами и вралями. Ты же лучше их знаешь, что ты за
теоретик и грамотей.
Как простому человеку не задуматься над всем этим кино-цирком, если
здоровых держат в дурдоме , а на воле такое сумасшествие происходит с вашей
общей манией величия и преследования, что только хохотать остается, тем

2 ДН М 7 ЭО

Юз Алешковский. Синенький скромный nлаточек

более что Чарл и Чапл и н . говорят, умер, а смешно го с каждым днем станови�ся
меньше и меньше.
И брось ты это дело , маршал, пока не поздно. Вы г нал нас и з красно го
у гол ка Втупяк и н , к телев и зору не велел п од п ускать цел у ю неделю в наказан и е
за откровенный с мех. На врачей и сан итаров наорал . злоде й со стажем.
Вот и к ончается истор и я болезн и молодо го Маркса . П оследняя остается
стран и чка . маршал , которую у потребляю на просьбу о проч и х неви нных и
здоровых людях , заточенных в наш дурдом и дру гие пси хушк и .
Сн и м и со все х постов и отовс юду Втупяк и на. Без это го всем нам - людям и
Род и не нашей России - вы п адет неслыханная беда . . . двадцать второ го и юня
ровно в четы ре часа К и ев бомб ил и нам объяв ил и что началася война порой
ночной мы расставал ис ь с тобой си� ньк и й с кромный платочек п адал с о п ущен
ных плеч ты говор ила что не з абудешь т и х и х и лас ковых встреч . . . плачу ,
маршал , , пл ачу и сле '3 ы с во и . кл яксочк и ф и олетовые . кружочкам и дрожащи м и
обвожу . . .
Миддлтаун. 1981

г.

3 «Дружба народов• :11- 7

ар Г
ае
в
Зуф
ре

Па р

РА С С КА З

О РАССКАЗЕ ЗУФАРА ГАРЕЕВА
У сестрицы Клязьмы загнулась ресница,
Оттого на Яузе утка плывет

О. Мандельштам
Среди мноючисленных литературных и фольклорных реминисценций, мелькаю
щих в рассказе Зуфара Гареева «Парк», - то очевидных, то прикровенных, то лобо
вых, то изысканных, то развернутых, то беглых - есть одна, появление которой
должно насторожить и озадачить читателя.
В самом деле, .когда начинают звучать былинные завывания, понятно: прозаик
вникает в архаические пласты культуры, привычно сополагая их с подсознанием
героев; когда в финале появляется юголевский Вий, тоже понятно: устойчивый образ
неведомого ужаса вполне закономерно настигает очередного сомнамбулического героя;
когда читают Дрюона, тоже ясно· кто же не читал в 1980-е годы этою <<дефицит
ного» автора, соперника, как сказано у Гареева, <<Дюма-Буссенара», <<nроклятого
короля» макулатурных изданий. И так все время - чужой текст становится то
знаком культурных предпочтений героев, то <<мифологической» отмычкой, то ирони
ческим паролем (знаю, мол, что такое описывали, и вы, милые читатели, знайте
тоже). «Литературщина>• - может скривиться строгий читатель, видимо, не заме
чающий, насколько «олитературен» внутренне наш ежедневный серый изматывающий
быт, те самые «сумерки областного значения>>, что воцарились над городом и Парком
Зуфара Гареева. «Перебор! - скажет другой читатель. - Ладно Дрюон, ладно Горь
кий, ладно стереотипы «героическqгО>> кинематографа (<<про партизан, про войну»)
или празднично-живод�рского гротеска в духе Бориса Виана. Но все равно перебор! Ну
зачем нужен Гарееву Роберт Музиль? Какое отношение к его заурядным персонажам
имеет « Человек без свойств»?»
Реплика резонная, ибо дурашливое упоминание еще одной престижной книги,
возникающее в конце рассказа, когда разнонаправленные блуждания героев все ближе к
странному финалу, действительно озадачивает и заставляет притормозить если не
персонажей, ползущих· или летящих по своим путям, то читателя, во что бы то ни
стало жаждущею получиmь от прозаика ответ на все жизненные вопросы. Притормо
зим и мы.
«Хороший, должно быть, книжка, - погладила етраницы столетняя бабка, мудрый книжка . . . » Далее все семейство поварихи Керимановой, только что с аппети
том поглощавшее уворованную хозяйкой и властительницей казенную пищу, претерпе
вает ошеломительную метаморфозу. И сама повариха, и ее ближние под магическим
воздействием несколько раз повторенного названия становятся на мгновение «Людьми
без свойств», утрачивают те внешние составляющие (социальные, семейные, возра
стные, культурные и т.п.), что до сих пор определяли · их лица с исчерпывающей
точностью. Только старуха, почувствовавшая потаенную мудрость незнакомой
юtиги, не утеряла свойств - «она была так стара, что как бы не имела их давно».

Зуфар Гареев. Парк

Счастливая «nустота», волtиебным образом настuzнувtиая «нuзменных» героев, оказа
лась куда «nолнее» ux прежнего устойчивого бытия, . бытuя «свойств» u «функций»,
говорящuх фамилий u соцuальной uepapxuu, в котором не было места для самого
человека. «Пустота» позволяет прuтtшвшейся дytue вырваться uз бренной оболочкu u
полететь, воспарuть, закружuться, отдаться до конца мечте, сну, вдохновению,
пьяному экстазу, с тем 'lтобы потом, после космuческого полета, «кuнmиного»
подвша uли Jротu'lеского торжества, вновь вернуться в фующионально-органuзован
ный мuр, где каждый равен не самому себе, но набору определенных свойств.
Удачлuвый •uuювmtк, неудачливый чuновнuк, лupu•tecкuй балбес, злая уборщсща,
посредственный 1111СШ11ель, хулuган, ворюга, обсцественнсща, мuлuцсюнер - как раз J/1111
доттино выmtсанные «реалuсти•tескuе» тшшжu 11 оказываются только карнаваль
НЫМ// маскамu, скрывttющuмu «людей без свойств», прuшедшuх в Парк З.vфара Гареева.
Но гремит музыка, крутuтся в Зеленом театре кино, шумят аттракцuоны. булышет
алкоголь - u героu, казалось бы, подчuненные прuвычным страстtникам, впадают в
транс, сон, поэтuческое безумие, открывают не только бездны пространств, но u
бездны собственной дytuu. Пр.остое, «одноклеточное», как выражается провuнцuаль
ный писатель Скурдыбаtиев, оборачивается эксцентрuчным, мноzоцветным, неуловu
мым; «сложное» оказывается более чем примитивным. Когда милuцtюнер становuтся
собственной статуей, знаком сороковых годов, это еще не страшно! Когда т. Кромеш
ный после всех cвotix подвигов, высмотренньiх в фильмах и.з жuзнu разведчиков, обора
чивается Вием, это куда ни шло. Когда очередь с перекличкой выстраuвается, а нам
неведомо, зачем и за чем стоят люди, вовсе привычно. В конце концов «милuционер» устойчивый и наглядный символ эпохи расцвета <<nарков культуры 11 отдыха uменu
кого-нибудь», сама фамилия Кромешный отсылает к демонuческому пантеону, а в
очередях неизвестно зачем и за чем мы и сами стоим или стоять готовимся.
Куда труднее понять, как это смоz писате.(lь Скурдыбmиев пойти в парк с плака
том << Человек - это звучит сложно»? Ну в самом деле, как моz он, автор <<длuнных
рукописей», перенасыщенных <<желтыми листиками, осенним дождем, неудачной любо
вью», докатиться до такой <<одноклеточности»? Он, создатель <<плеtииво-затасканной
рати камерных людей», от которых «тянуло стuха.шt и рефлексией», uз-за дvрацкой
ссоры с тещей превратился в плакатоносца? Разве осенне-алuментная печаль, чадящая
мудрость мноzозначностu u утомленная грусть длuнных рукописей может втиснуться
в короткuй лозунг? А выясняется, что очень даже может, более того - только на то u
потребна. Потому что стандартизированное «откровение» бытописца, гордящегося
своей умудренностью и печаj1ью, - такое же навязанное «свойство», как прuвычка
поварuхu уносить казенный продукт домой, страсть уборщицы .Толубеевой к преследо
ванию панков или жажда подвига во имя порядка, обуревающая т. Петрова. И, может
быть, лишь в тот момент, коzда «кухонная» рефлексия сжалась в комический, пародий
ный плакат, писатель Скурдыбашев перестал быть <<nисателем», <<зятем», <<мужем» и
т.п. и, разумеется, побежал · в Парк навстречу опасностям и злоключениям.
Антитеза прuхотливой цгры и заземленного быта в публикуемом рассказе броса
ется в глаза, од11;ако это лшиь поверхностный слой, под которым пульсирует ядро,
пожалуй, всего точнее определяемое слово.м <<тайна». Парк в замусоренном пространстве
(при всей двусмысленности этого символа) важен писателю не сам по себе, но как
выявление сокровенной, почти мисти ческой тайны, по Гарееву. всегда соприродной
бытию, а потому и необходи,иой его прозе Отталкиваясь от более или .-�<tенее устойчи
вых стереотипов литературы и культуры последних десяти.1етий. Гареев хочет вда>. ·
нуть непредсказуемое, веяние хаоса в то. что. cпpaReд.7llfiO uли несправед.1uвп. кажепн н
ему излишне объясненным. Отсюда реJкость в обрuсовке С кvрдыбашева. < воеобраJньш
счет к той прозе, которую мы, за неимением лvчшего слова. uмен �·е.11 <• горпnпшй "
Скурдыбашев - незадачливый эпигон не то Трифонова. не то Мш;;аншш ( а.ная н еоnрl'
деленность знаков пародии снимает существенную для культ.vры 11. вuди.и о. неuнтерес
ную для Гареева противоположность этих писателей - возникает общий контур
психологии без тайны, с которой борется, забавляется, разбирается Гареев.
В <<П(lрке» прием проведен с фельетонной форсированностью, в друшх рассказах
- с прикровенным лукавством. Так тuповой сюжет <<деревенской прозы» - конфликт
стариков-сельчан с «городской» дочкой - аранжирован все той же нервной таинствен
ностью (<<Когда кричат чужие птицы». «Новый мир». 1989. .М12). Так <<пэтэушная
чернуха» становится исходным материалом для <<Аленького цв'еточка» (рассказ вошел
в маленький сборник Гареева <<Про Шекспира», и.зданный «Московским рабочим» в

Зуфар Гареев. Парк

1990 г . ), а <<'tернеющие» мотивы повести о школьниках внятны в « Каникулах» (<<Новый
мир». }990. М 8). Гареев умело ttмитирует чужое мировидение, читателю может
показаться, что он имеет дело со знакомым и понятным - на самом же деле имитация
чревата травестией, повторение апробированных ходов - скрытой иронией над
старыми решениями. И tlсихолошзм, условно говоря, трифоновекой tиколы, и обра
щенность «деревенской прозы» к бытийственным ктiстантам и антш1сихологизм
нового натурализма растворяются в воздухе несфокусированного r?овествования,
вроде бы о чем-то, а приглядшиься - вовсе не о том - не о деревне и городе, не о
чиновниках и чудаках (рассказ «Цро Шекспира»), не о проблемах молодежи, которой
себя девать некуда. Эти определения через отрицания, иногда данные лшиь намеком,
- роковая и не всегда выиzрьииная особенность прозы Гареева, как, впрочем, н любого
писателя, одновременно мечтающего о новом слове и не желающего (это важнее, чем
просящееся на язык: не способного) забыть, что <<все слова сказаны».
Отнюдь не новая, с эпохи романтизма насущная, проблема эта от почтенного
возраста не утратила своей мучительности. Здесь возможны разные пути - разные
пути и выбирались «старtиими братьями» Гареева по литературе, писателями, удоб
ства ради объединяемыми под общей крьпией «друzой» словесности: В. Пьецух ради
кально рационализирует повествование, превращая метафизику Достоевского («Новая
московская философия») или сащиру Щедрина («История города Глупава в новое и
новейtиее время») в инструментарий (и читатель понимает, с чем имеет дело) для
разрешения своих задач; М. Харитонов подключается к освященной опытом Томаса
Манна традиции гуманистического мифотворчества; Е. Попов заставляет «реалии»
своей прозы впитывать энергию прежде проговоренных определений.
Последнее имя особенно интересно. Гареев может показаться подмастерьем
Попова не только потому, что тот был «ответственным за выпуск» книжечки
младtиего коллеш. Есть и стилистическое сходство - обольщаться им я, помня об
имитационном даре Гареева, не советую. Конечно, оба писателя не довольствуются
«nрямым» отношением к вещному и природному миру, социуму, человеку, оба смотрят
на действительность сквозь призмы «чужих слов», оба склонны к иронии (в «Парке»
она приметнее, в других опубликованных сегодня рассказах - тоныие и, может быть,
ядовитей) - результаты же глубоко различны: у Евгения Попова - .многомерность
единого мира, у Зуфара Гареева - прорыв (или имитация прорыва?) в инобытие либо
его вторжение в привычный_ обиход. Неясности, '!удачества, абсурдные ситуации в
nрозе Попова углубляют перспективу; всякое «чужое слово» - по-своему осмысленно,
даже если оно насквозь лживо, как иные из газетных вырезок, вмонтированных в
«Главы из «романа с zазеmой>>, который никогда не будет начат и закончен». И
подзаголовок, и тем более основное название («Прекрасность жизни») этой книги
Попова программны, если не сказать - декларативны: жизнь прекрасна и бесконечна,
она никогда до конца не будет осмыслена, но движение к этому смыслу совершается в
каждом рассказе, эпизоде, слове, подобно тому, как составляющими жизни предстают
каждое лицо или событие.
У Гареева - иначе: жизнь идет помимо смысла, важны не поступки или события,
но тайна, глубокая,· запредельная, как тот омут, в который чуtnь было не шагнула
героиня рассказа «Когда кричат чужие птt/ЦЫ». Какая-то бездна манит героев Гареева,
вдруг начинает диктовать нечто с виду бессмысленное и рассказчикам «Аленького
цв�точка» и «Каникул», и отцу с дочерью· в «деревенской истории», и посетителям
Парка (заметим, что в двух последних рассказах, а также в рассказе «Про Шекспира»
возникает мотив утопления; <<водяная» природа инобытия - мотив мифолога-архаи
ческий). Что это за запредельность, обусловливающая тайновидение героев, их стран
ное внебытовое взаимопонимание, их загадочную влюбленность, никак, впрочем, не
реализующиеся в здешней жизни? Что это за пустота, в которую попадают «люди со
свойствами»? Плывуще-уклончивым ответом может послужить название публикуе'
мого рассказа - Парк.
Именно Парк творит то жестокие, то веселые Ч)!деса с обывателями города Т.
Причем действует на них еще до того, как герои соберутся под «сень струй», забегают
по аллеям, разбредутся по увеселительным заведениям, готовые меняться обличиями
(так злополучная пивнушка похожа на неописанный Гареевым, но непременный атри
бут всякого уважающего себя Парка - павильон кривых зеркал). Разве не Парком
бредит в постели Коля Степанчиков, с волшебных превращений и эротических снов
которого начинается рассказ? Разве не Парк пьянит <<Земную жеюцину Полину Скур-

�уфар Гареев. Парк

дыбшиеву», расположившуюся на балконе u выглядывающую юнца, тайно стоящею в
деревьях? Разве не Парк вытворяет .чудеса с nшtшuей и сыном Бураковыми: взбрендило
Бур(!Кову-старtиему про «цветочки» почитать. а книга Дрюона открывается в руках
Буракова-младtиеzо исключительно на страницах типа: «Секс! Импорт-супер», такие
вот «цвето'IКtt», от которых не укроешься учебником ботаники для пятого класса!
Гареевекий Парк всемогущ. потому что он, если уюд!tо, Парк без свойств,
открытое 11 влекущее пространство, способное обернуться и Эдемом, и лесом испыта
ний волtиебной сказки, и царством пьяной свободы, и сверхрегламентированной моде
лью правильного мuра (доска почета и спортплощадка). Парк дарует героям то, что
таится в их подсознании - он одновременно архаичен и ультрасовременен. Парадо
ксальным образом в примелькавtиемся со сталинских времеР определении - «культура
и отдых» - заключена едва ли не важнейшая смыслаобразующая антитеза, открытая
и исследованная гуманитарной мыслью ХХ века: <<культура и природа».
Было бы неверно видеть в Гарееве апологета <<nриродною» начала - в самом деле
«nолеты» его персонажей, отрешившихся от стереотипов среднестатистического
<<областного» бытия, ни в какой мере не похожи на существование «естественного
человека» (как известно, сам <<естественный человек» - изобретение культуры, при
чем высокоразвитой). Пройдя миг преображающей пустоты, гареевекие персона:ж:и
оказываются в мире мечты, в какой-то мере соприродной их земному бытию: кто в
сказке, кто в газетной передовице, кто в романе из красивой жизни принцесс и королей.
Кстати, имя счастливой обладательницы книжки Музиля - АЮIСелика - вряд ли
может восприниматься как чисто «бытовое», дескать, модны у представителей
мусульманскою этноса в СССР имена изысканно европейские: слишком-хорошо рифму
ется оно с <<Дюма - Буссенар - Дрюоновскими» мотивами. Есть, однако, некая общая
тональность, звучащая в описании блужданий самых разных героев, их снах и видениях.
Более того, тональность эта превалирует и в тексте рассказа в целом.
, Подвиги, кошмары, исчезновения, метаморфозы, реализации метафор, свобода
смещающейся <<nлавающей» авторской точки зрения, наконец, конкретная обстановка
Парка - все это заставляет вспомнить тот род искусства, без которого не предста
вишь себе ни нmией жизни, ни нашей мечты, ни наших Парков.
Мы, как и герои Гареева, - люди, которые ходят в кино, сравнивают с фильмами
свои сны и случайно подсмотренные жизненные сценки, благодаря «волшебному
фонарю» узнают мир и себя. «Интересное кино!» - говорим мы, столкнувшись с чем
то непредвиденным, раздражающим или оrиеломляющим. Кинематограф, стоящий на
грани масскульта и эзотерической ассоциативности, способный показать <<Как в
жизни» то, чею и нет на белом свете, а то, что есть в повседневности, обернуть
грезой или миражам, самое массовое и самое загадочное искусство властно диктует
свои законы прозе Гареева. Отсюда - ассоциативность, разрывы причинно-следствен
ных связей, превалирование лейтмотивов, перемиzивание смыслов, символическая пере
груженность, не всегда поддающаяся интерпретации и нередко в ней и не нуждаю
щаяся. Парк - рай, Парк - ад, Парк - военный лес, Парк - фавнова роща, не
знающая, что человек по фамилии Фавнов стоит в очереди рядом с этим Парком,
Парк - наваждение и Парк - проклятъе, Парк - убийца и Парк - целитель, Парк
культуры и отдыха, куда мы завтра все пойдем. . . Такое бывает только в кино и в
нашей жизни. И те, кто завтра ворвутся в Парк «С задоринками и лукавинками»
молодежного телевещания или «свирепой окаянной радостью» бунтаtиной архаической
стихии, не минуют зеленою театра, кинематографического балагана, своего рода
Парка в Парке, где и получат свою дозу <<электрическою сна наяву» (Блок).
Только на фильм по рассказу Зуфара Гареева пусть не рассчитывают. Потому
что эти вибрации, эти почти юродивые наивные интонации, эти волшебные превра
щения пошлости в мечту, а мечты в обыденность, эта пересортица культурного сора
живет только в виртуозной словесной технике писателя, очень мноzо читавшего,
очень старающегося сказать, что все уже сказано, знающего, что так не бывает,
догадывающеюся, что ею ирония понятна, и все равно иронизирующего и так далее до
бесконечности, до закрытия Парка, который утром опять откроется. Именно
потому, что Гареев «кинематографичен», он не доступен экранизации, а следова
тельно, не дожидаясь заведо.ио обреченных опытов нatuux режиссеров, пойдемте вслед
за Зуфаром Гареевым в ezo Парк.
АНДРЕЙ НЕМЗЕР

Зуфар fареев. Парк

Утром нашего дня юноша Коля Степанчикав лежал в постели и испытывал
совершенно бессмысленную нежность и к теплым простыням, и к веселым
занавесочкам на окнах, и к обоям в розовый цветочек. Словно маленькой
кошечке , Коле Степанчикаву хотелось нежно прижаться к чему-либо, поте
реться щекой о что-либо пушистое или гладкое; и это вызывало в нем какую-то
глубокую заботу, хотя уловить, в чем же заключалась ее суть, было трудно.
Потому что, подумав, почему бы мне не потереться гладкой щекой о подушку , а
потом хорошо бы потянуться и как-то так глубоко и проникновенно изогнуться,
чтобы хрустнула косточка, он заочно, минуя стадию опыта, обнаружил, однако,
что ни тd, ни другое , ни даже третье не исчерпает и не пояснит сути его
волнения. А тревожная радость все нарастала в его душе. Он был похож, говоря
фигурально, на клушку, которая чувствует вызревание яичка.
Кстати , была курица. Непоседливая и торопкая. Предчувствуя минуту
выкатывания яичка, она во весь дух мчалась через двор, чтобы скрыться под
крыльцом, но никогда не- успевала. Яичко выкатывалось в середине пути, что
всегда курицу как бы удивляло , а может быть, даже возмущало. Она настигала
катившееся яичко, останавливала его лапкой и начинала над ним заполошно
вопить: ко-ко-ко !
Вот на такую клушку был похож Коля Степанчиков. Что-то внутри Коли
как бы поднатужилось в родильном усилии, и из него выкатилось радостное
яичко-стихотворение - к приятному изумлению самого Коли Степанчикова:
Я смоТрю на те бя удивле нный:
Как твой профиль н нежен, и чист!
И твой рот - угол е к раскале нный,
И твой локон так мило волнист!

Коле Степанчикаву еще больше захотелось изогнуться, а может быть,
даже свернуться клубочком.
Наконец он радостно взвизгнул , как щенок, и даже тявкнул на обойный
цветочек, вообразив себя вдруг бабочкой на нарядном лугу, но неожиданно
прямо перед его кроватью возникла плотная женщина, на челе которой был
начертан продолжительный список бытейских забот. По сути дела, она даже
немножко агрессивно вдвинулась в лирическую среду; она как бы ожидала, что
ее rут же примутся выталкивать посредством полемики. Коля Степанчикав в
обратном порядке из бабочки превратился в щенка, потом снова в Колю
Степанчикова. «Творог! Творог!» - произнесла мамаша. Коля тупо посмотрел
на свою родительницу. А та, как всякая хорошая, любящая маманя, тут же
всполошилась и сказала:
- Ах, не сходить ли мне самой?
- Вот именно! - заулюлюкал и заверещал Коля Степанчиков, немножко
превратившись в порося. Маманя, заткнув уш�, в первобытном страхе метну
лась к авоськам , потом к вешалкам, стукнула в прихожей дверью.
Коля вновь прикрыл глаза. Теперь уже ничто не мешало ему. Потихоньку
он снова начал утекать и парить тонкой поэтической струйкой над цветочками и
лужками. В цветочках бродила некая темноволосая девица.
Она была в образе классической русалки: то есть совершенно неглиже и в
задумчивости. «Во дает! - хмыкнул Коля и хихикнул. - Баба-то голая . . . »
Лирический трепет охватил прыщики Коли Степанчикова, душа его снова
начала радостно беременеть яичком стихотворения, _ как вдруг вновь явилась
родительница, полны цепкие руки не только творога, а и других продуктов, при
взгляде на обилие которых существо Коли Степанчикава вздрогнуло, яичко
стихотворения вдруг затрещало, лопнуло и погибло. И наверно, навеки, ведь
вдохновенье - известное дело . . .
И тогда Коля Степанчикав решил принять ванну.
А наша повесть будет двигаться дальше.
В то время как Коля Степанчиков, намылив заковыристую голову, входил в
воды душа, в противоположной части облас;тного города Т. выдвинулся другой
герой нашей повести - т. Кромешный Г. Г . , рассказ о котором можно будет
назвать
«Тревожное утро т. Кромешного Г. Г.»
·

Зуфар rарссв. Парк

По сути дела, много еще других людей, способных стать эпизодическими
героями нашего дня, выдвинулось из пятиэтажных коробок в той части горо
да Т. Автор с удовольствием возложил бы на любого из них приятные функции
выправить его начало, пущенное наперекосяк Колей Степанчиковым. Но иде
альным героем, тенденциозным в хорошем смысле . этого слова , являлся
т. Кромешный. Он был как бы средоточием озабоченности по поводу кой-каких
веще й , которые по3воляло себе народившееся легкомысленное поколение.
Много работы предстояло на этом участке борьбы, много.
Т. Кромешный с выражением мужества на своем несколько лошадином
л и це , с книгой <<Наставления по проюводству инструктажеЙ>> в правой мускули
стой. 3аскорузлой руке, пересек улицу перпендикулярно ее магистральному
направлению. втиснулся в переполненный автобус . Здесь сл ы ш а 1 ис�. ра t H \ зд<:Jн
ные речи вроде :
- Чего ты лезешь?
- Сама хамка!
- Не шипи !
. Кроме речей в ход пускались и другие сrед ..·тва H I H И H ' I И H,t H И '>f ,,", 1 I Н > Ч\ 1\ И
тумаки , подтычки , навалы , выпирания. И даже кто-то сорвал с дp; rom w,IЯII) и
со словами «А я вас все равно заставлю сойти на следующей останСiв к е ' » швырнул ее в окно. С изумлением т. Кромешный обнаружил , что это e r o
шляпа.
Замутилось в душе т. Кромешного от такой современности. потому что он
любил жить в перекличке с веками . Он переложил книгу наставлений из правой
руки в левую и широкими шагами стал удаляться в одиночество. Все сумрачнее
становилось лицо его, все упрямее , суровее. Как бы черная тень лежала теперь
на его волевых чертах, _как бы суровый ветер бил в его топороподобное , в
хорошем смысле, лицо. И в эту минуту солнце как бы исчезло с голубого,
похожего на зеленый стадион неба. Как, впрочем , и само небо. Низкие , свинцо
вые тучи эпох поплыли над головой т. Кромешного, слегка, впрочем , приплюс
нутой плешью, потому что века не старели, а человек - известное дело. И под
тучами он выступал навстречу бдительности и обдумывал крепкую мысль. Он
как бы разговаривал сам с собо й . Он говорил:
- Ну что, т. Кромешный, одолела тревога?
И как бы отвечал:
- Ничего, вытерпим, не впервой: где надо, товарищи поддержат . . .
- Ну, а как нету тебе товарищев , т . Кромешный, а? Что-то не слышится в
твоем голосе прежнего задора, т. Кромешный . . .
- На внешняк горлопанистый н е хочу бить, бойкость мельтешиная н и к
чему мне. Пора пришла раздумчивых, как бы философских побед. Громкость
бойковистую молодым оставим, а у нас - нутряк, нутряное . . .
- А победим , как думаешь?
- Всенепременно победим. Должны. Только несуетно надо бороться, неторопко . . .
И свинцовые тучи еще ниже опустились над головой т. Кромешного, как
бы удавливая его нутряное в совсем уж философскую глубь. Но теперь он
уверенно шагал в низкосдавленном пространстве: приземисто, широко-убе
жденно разворачивая плечи по левому и правому фронту.
А мы приступаем к следующей главке нашей повести .
Она называется
«Рассказ об уборщице Толубеевой, содержащий
необходимые предпосылки появления т. Петрова
в качестве почти что главного действующего
лица нашей повести>>
Работница Зеленого театра областного парка культуры уборщица Толу
беева втемяшится в наше повествование в качестве отрицательного персонажа,
с целью оттенить совершенство т. Петрова.
Внешне уборщица Толубеева походила на бугор земли, слабо оформлен
ный в человеческую фигуру; характер Толубеева имела молчаливый, но упор-

72 '

Зуфар Гареев. Парк

ный. Ее негромкая философия жизни, увы; не напоминала вольную, быструю
nтицу или звонкую песню. Ее мысли представляли из себя мельничные жернова,
которые старательно перетирали даже самые абстрактные понятия в муку
практических нужд. Она еще .проявит себя в эnюоде с Колей Степанчиковым.
Но в минуту, когда хороший летний день как бы '3амер, предвосхищая появление
т. Петрова, она, наяривая в фойе шваброй, логлядывала на двери зала, в
котором грохотало и лязгало одно из огненных произведений искусств, и
думала: <<Ишь, культурные какие ! Цацы ! Думаете, не видали мы таких?»
Дальше мысли ее - брюхато, тяжело - проnолзали сантиметра два-три, и в
голове ее рождалось замечательное соображение. Суть этого соображения
заключалась в том, что о н и с а м и только и боятся того, чтобы уб. Толу
беева ненароком не разбогатела. Тогда уб. Толубеева живо отвечала им: <<Да не
хочу я богатеть-то! Нешто с 5 -20 рублев прибавки могу разбогатеть я?»
Дальше она размышляла: <<чем я хужее их? Ишь, ёптыть, пришли да сел и! А тут
всю-то жизнь горбишьси, горбишьси - и ни nо чета тебе, ни уважения , ни
прибавки! О н и с а м и небось в руки швабру не возьмут! Не больно им охота
зашибундыривать ой да зачебундычивать, зачебундычивать да офуяривать по
семи верстов ( погонных) полов окаянных, ой да казенных, душе немилых, душе
постылых , как я каждодневно делаюю-юу-уу-уууу-уууу . . . »
И венчал этот монолог некий вздох-выдох: эхма! о-ох! Этимологически вздох
этот произрастал из глубины фольклорного прошлого. Как бы вырисовывались
за тучной спиной уб. Толубеевой некие отблески, зарницы, горящие гумна.
Мужики в поддевках и бабы в кокошниках бежали к подожженной усадьбе с
вилами и граблями наперевес. Убьем, мол, кровопивцу проклятого, ох, убьем!
Как? Каким таким образом в областном парке культуры могла распростра
няться атмосфера намеков на репрессии и физические расправы?
«Не терпит отлагательства этот участок! - напряженно размышлял нака
нуне т. Петров. - Я, как интел-т и рукраб, разве могу остаться в стороне, о ,
прекрасность борьб ы ? ! Вышеизложено: никак не могу!»
Конечно, не следует думать, что т . Петров окажет неnосредственное воздей
ствие на уб. Толубееву. Не подойдет он к ней, не начнет ее скл онять к иному
образу мыслей . Но очистительная идея в образе т. Петрова все равно схлестнется
с ее нигилизмом. Произойдет это под вывеской <<Пиво-воды». Чрез это заведение
т. Петров будет пытаться воздействовать косвенным путем и на другие пессими
стические дыры нашей жизни, он будет метиться как бы сразу в нескольких
зайцев. Верно, например, он разгадает, что обитатели ложно мал оалкогольного
заведения и уборщuца Толубеева есть одно действующее лицо нашей жизни. А
именно - духовная нищета.
В течение дня это еще успеет произойти, тем более что солнце только
только подкрадывалосъ к зениту. Т. Петров вышел из дому и - он намеренно в
воскресный день не заказал машины - отправился в парк. Он образцово сме
шалея с шествующими туда же толпами горожан. По ходу дела он перекидывался
с трудящимися веселой шуткой, в толпе слышался его задористый смех , и солнечный день обещал пройти с огоньком.
А у нас появилось свободное время - так сказать, прореха, в которую я хочу
поместить
·

<<Рассказ о покатившемся вагончике , иллюстрирующий
хорошие качества личности т. Петрова»
Также он послужит усугублению мрачно-душного впечатления, должного
возникнуть у читателя от знакомства с уборщицей Толубеевой.
Появился этот вагончик в центре пар ка культуры потому, что было необхо
димо проложить новую широкую дорожку с целью пустить по ее бокам тучные
флаги и новую доску Почета. Хороших горожан в городе год от году становилось
все больше и больше, и одной доски на всех уже не хватало. Вагончик с
железными колесами стоял поодаль массазатейных пятачков. Он как бы специ
ально располагался на возвышении, чтобы в один nрекрасный день взять да и
nокатиться. И он покатился. В ту зловещую минуту, когда он тронулся и устре
мился по наклонной главной аллее вниз, на ее просторах, и вблизИ и в перспек
тиве, находились:

Зуфар Гареев. Парк

1 . Кречмар Т. Г. - комбайнер колхоза «Урожай» е женой и тремя детьми,
приехавший в гости к родной сест.ре Кречмар (ныне Романовой) А. Г.
2. Бородунько Д. К. - nенеионер с женой-nенсионеркой Борадунька Д. К,
3. Тураев М. Н. - хлоnковод, nочетный· гость города, в окружении коррес
пондентов.
4. Групnа nередовиков соцсоревнования с женами и детьми, сестрами и
братьями, общее количество которых достигало 30 человек.
5. Также много других отдыхающих, а также гостей : с женами, сестрами,
детьми и братьями.
Где же находился в ту роковую минуту т. Петров?
Прослушав лекцию <<Мы и дельфины>> , он nпд звуки nесни «Бананы,
бананы 1 >> nереместилея в одну из беседок . где было представлено собрание
nроизведений . nосвященных 55-летию со дня рождения Мочаленка Б. М . , неод
нократного героя колхозных эnопей. Петров, одинокий в хорошем , лирическом
смысле слова, прогуливалея в беседке и с наслаждением вдыхал героическую
атмосферу жизни Мочаленка Б. М. Вдыхал как бы символически, ибо через
несколько мгновений ему тоже предстояло совершить нечто. достойное внима
ния искусства. Наконец он остановился перед триптихом «В ВЕЧЕРНИЙ ЧАС
(Мочаленко Б. М. в кругу семьи)>>. Картина была успокоительного содержания,
что как бы ослабляло мужественно-бдительное напряжение в нем. И действи
тельно, очень даже дородная супруга Мочаленка Б. М. с пышными, как крас
l:lые яблоки, щечками пробуждала в Петрове затаенно теплую мысль. Что-де
собственная супруга Тlетрова не так по-кустодиевски прекрасна, как супруга
Мочаленка Б. М. Да-да, и всякие другие мечтания в том же духе , потому что
Петров стал сладко жмуриться, а глазки у него сделались маленькими, на губах
выступила улыбка, похожая на розовое сердечко. Улыбка эта была, несом
ненно, личного содержания, потому что Петров думал, что хоть и хороша
супруга т. Мочаленка Б. М . , а вот сам он, Мочаленко, как будто кривоват, да и
вообще неказист , на вид, в то время как он, Петров, куда как недурен собою и
даже не то чтобы недурен собою, а так-таки просто хорош собою, как моло
денький петушок и даже куда. как хорош собою, что хоть сейчас прямо бери его,
Петрова, да на портрет вместе с Мочаленка Анной ,Борисовной помещай, прямо
рядом с щечками, словно два ломтя арбузных, что лежат на столе перед нею
самою, рядом с губками, красненькими словно фантик, словно две дольки
помидорные , что тоже выглядывают озорно из-под пирожков крутобоких.
Такие мысли, конечно, не могли способствовать сохранению внутри
Петрова состояния боеготовности. Но, с другой стороны, Петров, хоть и
являлся исключительной и руководящей личностью, на самом деле ею как бы не
был. В каком-то смысле Петров был еще и обыкновенным гражданином, и
только исключительная собранность и любовь к народу помогли ему совершить
героический поступок.
В ту минуту, когда раздались испуганные крики, в голове т. Петрова
мелькнуло: «Беда!>>. И он побежал. Кстати сказать, в неверном, а точнее в
совершенно противоположном направлении, потому что, несмотря на физиче
ское здоровье , был на 20% глуховат и в первую минуту не разобрал, где кричат
и что кричат. Ветки хлестали Петрова по лицу, а он все бежал и бежал, как
вдруг заметил, что отдыхающие бегут в совершенно противоположную сто
рону. «От беды бегут!» - горько подумал он. И еще подумал : плохой пошел
народ. Выбежал на окраину парка и обнаружил, что она пуста совершенно.
«Бананы! Бананы!>> - вертелась в голове Петрова песня.
«Назад!>> - осенило его, и он почти что прыжками, как животное кенгуру,
риwулся в противоположную сторону, ломанулся в какие-то кусты и тяжело и
долго бежал в них, как лось, круша на пути эти самые кусты. Вскоре он догнал
людей. И благодарно подумал: к беде бежит наш народ, к беде. Ветки хлестали
Петрова по лицу, в животе кололо, а он все обгонял и обгонял людей. Главное,
первым успеть, думал он. Он выскочил на главнуКУ аллею. Женщины хватали
детей и тащили их,. оглупевших от страха, торопливо семенили пенсионеры,
разбегались мужчины, словно курицы. А зеленая громадина вагона приближа
лась, готовясь нагородить горы трупов.
Петров выхватил из кустов цепкий сук, бросился наперерез. «Успеть бы!»

Зуфар Гареев. Парк

- мелькнула в нем мысль. Он быстро. словно конь, персбежал аллею, метнулся
под тучн ыми флагами по тротуару вверх. словно nантера , и стал р;нворачивать
сук nоперек, а потом оттягивать нюад, чтобы в последний момент сунуть его в
стуnицу левого колеса. напрягшись жилами багровой шеи. И он успел . Ре'3ко
Петров подалея вперед и сунул сук в колесо. Но е го ждала беда. Сук вывернуло,
и Петрова шмякнуло по голове , да так сильно. что и·3 головы е го хлестнул в
воздух фонтан крови.
Он дико юревел, как '3верь в клетке , и ломанулся было, круша кусты , куда
то. Но , стиснув от боли 3уб ы , снова схватил сук и, когда сук стало вы ворачивать
вместе с колесом, крепко уперся в землю.
- Кирпичев ! - кричал о н , хриnя кровавой пеной , как конь. - Кирпичев
давай под колесы , ратзявы ! Эх, ядрена копоть!
Сук треснул , вагон снова покатился , как бы для того, чтобы подвиг
_

Петрова не ·3акончился так быстро.
«Это все . >>
как-то отрешенно подумал Петров. Но он вспомнил ребят с
"Jавода своей юности и ска'3ал себе: <<Не сдавайся ! >>. Петров забежал вперед
вагона. уперся . Он взревел . как штангист. Птицы на окраинах парка сорвал ись с
ветвей и В'3Метнулись в тревогу неба и туч.
- Кирпичев давай, кирпичев! - ревел о н . хрипя . - Эх, ядрена копоть!
И победа nришла.
Радостны й , весел ы й народ широкошумной , привольной толпой окружил
остановл е н н ы й вагон и героя текущего дня. Но Петров быстро скрылся в гуще
деревьев, прокрался к выходу и удалился .
. .

. . . И вот он вышел сегодня на центральную аллею и ахнул . f:'олубая кар
тина массового отдыха киnела перед ним. Она полыхала. как галстуки на
майском ветру! к;олон н ы трудящихся . наполняя сол нечное пространство кра
сками и -звуками , растекались по местам активного отдыха. Другие колонны
трудящихся весело входили в двери буфетов, ломясь к прилавкам с пирожками
с повидлом и с банками минтая. А третьи колонны ломились к газетным
киоскам, чтобы почитать свежие газеты. В целом над парком стоял восклица
тел ьны й гуд: оп-л я ! ы ы-ых! ас-са! ур-ра! э-ге-ге ! о-го-го ! выше! быстрее !
дал ьше , больше !
Это, несомненно, характеризовало атмосферу как оздоровительную. На
широких площадках отдыхающие агрессивно (в мирном смысле) боролись за
единоличное первенство: прыгали в высоту, в длину, крутили на турниках
всякие финтифлюшки . Многие отдыхающие в разномастных трусах устремля
лись к беговым площадкам и занимались приседательными упражнениями.
Д ру ги е nоддерживая животы , бегали небольшими группами кривоватыми кру
ж о ч к а \4 и . Совсем рядом разворачивались пляски под ядреную гармошку. В
перс п е к г и ве . 3а подnрыгивающими головами были лотки с пирожками ,
oвottl н t. I V1 И котлетами. галантереей . А дальше, распугивая стада гусей и уток,
1щ н . н . • к.1 ' и в о 1еrю лодки . Это другая групnа отдыхающих каталась по воде от
:
, l 'l r , , " ,-,, pe r:y . В одной лодке пара мальчишек лупцевала друг дружку rю
t . l vl . L .I < H � н o гы квс нки . головам. Между прочим, в этой лодке находились
К.>кошникРв \1 Р и его супруга Анна . Они были соседями Петрова по лестнич
н , > й площадке . Он не утал их, хотя, увидев , как Петька с Васькой колошматят
друг д ру ж к у по тощим mловенкам и орут от дикой бол и , как будто б ы насторо
жился . В голове Петрова . словно ленивая рыба, nроnлыла какая-то мысль,
вернее . обломок какой-то мысл и : обломок проплыл , погрузился в тину забве
ния . И зря. Было бы интересно т. Петрову понаблюдать за лирически взволно
ванной женщиной Анной. От любовного общения с природой щеки ее стыдливо
рдели , а в душе проснулось какое-то цветистое, кудрявое чувство к собствен
ному супругу. Она как б ы чувствовала себя девицей и даже завизжала от
девичьего страха в ту минуту, когда Васька так звезданул по головенке Петьку,
что лодка накренилась и чуть не перевернулась. Она завизжала и со стыдливой
любовию посмотрела на супруга и даже подумала: не упасть л и мне в воду, для
того чтобы быть спасенной?
- Не визжи, Анн а , - басовито сказал супруг Кокошников. - На природе,
·

. ••• .

Зуфар Гареев. Парк

и в особенности на nоверхности воды, необходимо дружить с дисциnлиной и
nорядком! . .
А потом взял весло и так хрякнул Ваську по тыквенке, что тот кувыркнулся
в воду, сверкнув nятками. И сказал:
- Не сnасай его , Анна! Пусть он станет добычей рыб . . .
А мстительный Петька сверху обрушил н а братца такой мощный удар, что
тот ушел под воду и больше не всплывал.
За nрудом, на мощных площадках соревновались в поднятии штанги и гирь,
а рядом на nлощадках были организованы битвы с мешками.
Эх, спорт!
Товарищ Петров скинул штаны, быстренько отвалял 500 метров, прыгнул в
высоту, обрадовав голубые небеса вольностью полета, метнул гранату, съел 500
штук русских народных блинов в соревновании «Кто больше?», влез на столб ,
слез с о столба с холодильником в руках и под крики «ура!» получил значок
«Готов к труду и обороне тоже ! » И только хотел было устремиться к штангам,
чтобы и здесь проявить свое несомненное лидерство, как глаза его вдруг
обнаружили на недалеком пятачке заведение. Оно было дырой. Возле этого
заведения чудесное-расчудесное пространство, полное ликования и здоровья,
начинало искривляться, скособочиваться, замухреживаться, хиреть - в общем,
извращаться в тлен и загнивание. Конечно, назвать это заведение просто пив
нушкой и на этом закрыть тему легче всего. В Петрове ударил колокол этиче
ской работы. Он с саднящим чувством спросил себя:
- Товарищи, как же это так получается? Какая же диалектика в том, что
одна часть трудящихся культурно отдыхает после трудовой недели, а другая,
поглядывая по сторонам, хмыкая, наливает в кружки вовсе даже не тот напиток,
название которого значится на вывеске: под желтой кружкой, полной кудрявой
пены?
Петров некоторое время смотрел на мужиков, и в душе его шевелился
вопросительный знак, слегка похожий на символический крюк, как бы предназ
наченный заетропять самый фундамент диалектических внутренностей жизни.
Застропить, перевернуть и как следует встряхнуть.
И здесь необходимо прерваться и втиснуть в образовавшуюся брешь одну
«Историю нехорошего, пьяного содержания>>
Был некто сторож Потемкин. Однажды , возвратившись с работы - а
было это около десяти часов утра, - он обнаружил, что в квартире душно и,
как следствие, психологически сперто. И с целью проветрить помещение
открыл окна. А сам в это время сел в кухне и стал пить пиво, подливая туда
понемногу другой жидкости. «Для веселья» - сказал сам себе сторож. А
через час почувствовал в голове крепкопосаженную умственную тяжесть,
интеллектуальный застой, какой-то осоловелый гуд. В таком состоянии ст.
Потемкин провел минут двадцать. Но веселья не наступало, хотя для бодро
сти Потемкин попробовал пуститься в пляс. Состояние осоловелости стало
обретать тучность и оседать внутри Потемкина перекормленной свиньей.
После получаса глядения в тарелку, в которой покоилея тусклый, как зевок,
кусок мяс�, он стал для разнообразия поглядывать в окно с целью задать
какую-либо пищу уму. Но ничего не обнаружили за окном его глаза, хотя они
стали даже выкатываться из орбит именно с целью как можно пристальнее
всмотреться в окружающую действительность. Но не было в ней предметов,
способных осмысляться Потемкиньtм. Тогда сторож Потемкин с любопыт
ством стал смотреть в потолок. К концу пятнадцатой минуты нижняя челюсть
сторожа начала отваливаться, рот превращаться в букву О. В носу сторожа
меж бурных волос родилась тонкая, свистящая музыка и как бы даже пре
красная: пара мух юркнула в ноздри сторожа и сквозь буйну поросль наблю
дала рождение музыки.
Сторож чихнул и подумал: «Черт знает что такое . . » Он изобразительна
пошевелил пальцами в воздухе. Объем заключенного в них воздуха мыслился и
как некоторый куб, и как шар, и даже как конус или даже цилиндр, но и как б ы
ни то, ни другое, ни третье, а к а к бы именно самое и более всего очевидное черт
знает
что
такое.
И
тогда
ст.
Потемкин
гаркнул
с
седьмого
.

Зуфар Гареев. ПаJЖ

этажа в открытое окно «А вот посмотрим!», как бы борясь с силами абсурда. И
весело, бодро взревел, как невиданное животное:
- А вот мы кисленького! . .
Вскоре явился общественный инспектор Кузькии и сказал , во-первых:
- Отчего ж вы, т. Потем\(ин, в прекраснобушующем , яростном пространстве , украшенном разноцветными флагами в честь дня такого-то и такого-то,
широкошумные полотна которых видятся и з окошка вашего?
Во-вторых, он молвил:
- Отчего ж вы, т. Потемкин, нагло игнорировав приказ супруги вашей о
снесении белья грязного в место соответствующее , о чем было извещено в
записке, суя которую под глаза вам, сам стыдливой краской покрываюсь за вас,
ибо туман стит вам очи и в усил_ии прочесть написанное потом жарким вы
обливаетесь, а в усилии осмыслить прочитанное зеленее травы становитесь,
труд беря на себя сизифоравный?
В-третьих, он продолжал:
- Отчего ж вы, т. Потемкин, нормы и законы нашего общежития поза
бывши, пытаетесь претендовать на малопочетную роль коросты на здоровом
теле коллектива нашего?
И в-четвертых, он заключил:
- Отчего же вы, коротко говоря, пьяным сделались?
В ыложив такой вопросец, Кузькии встал в выжидательную позу. Смысл ее
был такой:
- Дай-ка посмотрю я на тебя, гуся этакого! С утра наханьхабычился, как
зюзя, и завывания на всю квартиру устраиваешь? И думаешь, нам нет до тебя
дела? Ошибаешься, брат! Ты вот сейчас пьяный в квартире сидишь, а через
минуту выйдешь на улицу и убийство человека, опасность уголовную устроишь!
А инспектор Кузькин, скажут, не усмотрел ! Скажут: где инспектор Кузькии
находился? Чем занимался?
Тут в голове у Кузькина как бы возник строгий образ т. Кромешного.
Увидев пьяного, т. Кромешный коротко бросил: «В проработку! »
- Так вот , - продолжал Кузькии уже своей мыслью, - лучше будет загодя
тебя ирепроводить в профилактику, как бы на корню тебя, Потемкин, заду
шить . . .
Но как претворить план в жизнь? Ведь для того, чтобы отправить Потем
кина в проработку, необходимо было изъять его не из квартиры , а из общественного места.
И тогда Кузькии стал выманивать сторожа на улицу.
- Эх, душа! Брат! - кричал Кузькии и обнимал Потемкина.
- Брат! Душа! - мямлил Потемкин, задушевно вскидывал очумелую
голову, бдительно всматривался в новоявленную родню. А потом от радости
гаркнул: «А вот мы кисленького-о-о-у-у . . . » Кузькии же в это время подпихивал
его к двери, пока наконец не очутились они в лифте. А .выйдя во двор, Кузькии
пустил зигзагапетлявшего сторожа в самостоятельный путь, засвистел в белый
свисток и немедленно задержал .
·

. . . Итак, Петров стоял перед воронкообразной дырой с весьма плотной
утекательной характеристикой, имея в голове плохую историю про сторожа
Потемкина. Крохотный рассказ о женщине Коробковой вполне убедит
читателя в том, t:коль коварна была эта дыра. Крупногабаритная женщина
Коробкова - покамест как бы символизировавшая здоровье , неподмочен
ные начала жизни - как раз в эту минуту тоже стояла отважно перед
дырой. И сделала к ней шаг, полный борьбы и песни. Она вышла на пята
чок перед пивнушкой в платке цвета алой зари и, как матриархат, сурово
вскинула козырек ладошки к глазам своим, ко лбу своему. Свирепое выра
жение ее лица говорило как бы о том, что сейчас она зычным голосом
кликнет какого-нибудь подкаблучного мужичонку Петьку-Леньку-Ваську и
развернет перед его мировоззрением тумаковозаталдачный монолог. Де
скать:
- Опять пиво! Мы для того с тобой пришли в природу, чтобы ты с

Зуфар rарсев. Парк

мужиками трескал пиво?! r. душитель! А я таландаюсь с детями как пенелопа
гну!
И уведет за собой к спорту, как бы вырвав .из рук зла.
Женщина Коробкова вошла в невидимые стойла пиво-воды и больше не
возвращалась. Более того, послышался ее легкомысленный смех, и зла в мире
стало как бы больше ровно на одну женщину Коробкову.
Петров ахнул , сердце Петрова спасательски сжалось.
Он пересек условную границу. Он улыбался одной из своих самых блиста
тельных , неопровержимых улыбок - улыбкой, похожей на Почетную грамоту
и графин с водой.
Шаг Петрова был уверен, он был как бы всхожен на богатом навозе
неторопкой полемики: дескать, себе же хуже делаете. Товарищ Петров, стало
быть, не собирался тенденциозными средствами деформировать этот вонючий
уголок нашей жизни, усмотрев в существе этого грубого акта порок, глубоко
чуждый его демократической натуре . Целью Петрова было иное воздействие ,
приглашающее полемизирующую сторону как бы самим убедиться в противно
сти сQвершаемых деяний. Не торпедой оптимизма вьщвигался , крякнув, как
после стопки водки, товарищ Петров. В дырявое пространство он вьщвигался
живым, как бы даже болевым центром интеллектуальной борьбы. В добром
смысле выпячивая идею спортсменства, иллюстрируя бойцовские качества
внешней личности, Петров шагнул к пивнушке, в то время как из всех расщелин
его богатой внутренней личности грянул громабарабанный треск литавр. Он
сделал еще один шаг и стал , как белый парус, призывать пивнушечных мужи
чоиков и крупногабаритную женщину Коробкову обратить на него, на т.
Петрова, внимание. И для этого, как бы иллюстрируя безопасное радушие и
задушевность, вместе с первым шагом распахнул объятья и широко улыбнулся
улыбкой, похожей теперь не на протокол, но на занятия гимнастикой.
Но тут же т. Петров убрал с губ улыбку и сделал шаг назад, якобы
усомнившись в легкой победе, якобы говоря себе:
- Нет, мне еще не удалось одержать победу, пусть сладость борьбы длится
более, пусть не дряхлеет мускул моего грозного сердца!
- Э, нет , - далее сказал Петров внутри себя, - сделаю-ка я шаг назад, чем
шаг вперед. И в насмешливом образе друго й , выставленной против меня,
товарища Петрова, идеи водвигнусь в опытное пространство , этим как бы
осведомляя пивную оппозицию о том, что товарищу Петрову известна их алкоидея, которую исповедуют они. . .
.
И Петров, изобразив на своем лице кайф, балдеж и расслабку, длиною в их
забубенную жизнь, снова начал втискиваться в гнусную дыру, раздвигая ее края
налево и направо мускулом. Его лицо изображало сейчас:
а) веселье удалое
б) загуляли мужики
в) гульбу забубенную на грани песняка.
'
Со вторым шагом Петров пошел вприсядку, но и шаловливо тряс пальчи
ком: э, дескать, знаю все, сам когда-то такой был, не проведешь, сам русский
мужик, сам когда-то в низах ФЗУ кончил, а потом в МТСах первый был ! И даже
бренчал воображаемой балалайкой, дескать: и в полях бродил, и косьбу знаю, и
про березки наши знаю. Как, бывало, шапку скинешь с головы своей окаянной,
как взревешь в роще: эх, мол, березки-сережки! Все это выглядело весьма
живописно и, конечно, убедительно. Некто забубенный смахнул слезу, вытума
нился из заетольно-селедочных лабиринтов и, скинув небритапомятую фурагу,
вскрикнув «ЭК, мать-перемать, да ядрена копоть! » , пустился навстречу Петрову.
Пространство наполнилось полифонией, диалогом. Теперь Петровых было как
бы двое. Один Петров был с щечками цвета новой зари, будто бы прошедший
трудный путь эволюции из проклятого прошлого в спортивное настоящее. А
другой - еще не начавший этого пути. Вдвоем они принялись размашисто
присядочно пластать пространство. Но как вдруг вышел кто-то третий, доста
точно интеллигентный, и, живописуя идею согбенного под бременем проблем
философа наших мелких дней, пообтрепанного этими днями, набычившись,
безоглядно-обидчиво ринулся вперед, проломился в спортивно-турниковую даль
и утек в неизвестность.

Зуфар Гарt.-ев. Парк

- Ага! - вскричал Петров, и голос е го был цохож на рельсы магистра
лей , - ушел в амбивалентность! И амбивалентность '3наю, как же , не думай!
Так сказал он и, изображая множество, перестал прыгать вприсядку, а
поплыл как бы величавой лебедушкой , а потом встрепенулся как бы джигитом
на коне , а потом как бы стал стучать в бубен. Но все это рюнообрюие наконец
он завершил '3накомым маршеобрюным шагом. Он вскинул правой рукой, и тут
же взлетела в небо армада ракет, и устремилась в космос, и покорила е го ;
вскинул о н левой рукой, и в небе возникли отряды самолетов, и п о земле
ринулись трактора , и шагнули белые фермы. Вскинул он левым глазом - и
брызнул из него луч люера, ударил в дно Марианекой впадины , нащупал там
какую-то тварь невиданную и дал ей названье и класс. Сверкнул он правым
глазом - и в пустыне вырос цветок.
- То-то же ! - вскричал Петров радостно, - не пущать амбивалентность!
И заштопав дыру, гордо ушел в перспективу, где толкали штанги.
Между прочим , уб. Толубеева видела т. Петрова. Как раз в этот момент,
когда действительность еще не успела истечь кровью, она вышла из здания
Зеленого театра с мрачно-заземленной идеей стяжательства, с ведром в руках,
зачебуньдыкала к мусорному контейнеру. Метафорически сказать, она не ведро
несла в мусор, а саму себя она несла туда, в отходы жизни - впрочем, утло и
крепко еще держась широкими, матерыми ступнями за землю, по ,которой шла в
данный момент жизни.
А повесть наша продолжается.
Как только т. Петров скрылся в перспективе , как только произошло
первичное. визуальное влияние Петрова на уб. То.nубееву - что давало наде
жды на ее перевоспитание , - в парке появился юноша Коля Степанчиков,
полный стихов и бабочек в кудрявой голове. Само собой разумеется , что эта
часть нашего повествования должна называться
«Второе появление Коли Степанчикова»
Коля Степанчикав тут же столкнулся со следами оптимистических деяний
т. Петрова. ' Возникнув в окрестностях пивнушки, Петров, как бы по закону
Архимеда. вытеснил из нее двух хороших мужиков. Прихватив закусочные
причиндалы , те усочились в близлежащие кусты. Они долго окликали друг
друга в дебрях заблудившегося сознания, прежде чем встретились. Теперь они
колотили друг друга в грудь и вопили, как перед последним прощанием:
- Дружок ты мне забулдыжный или враг комсомольский?
- Друг я тебе кирзовый, фурагопомятый : небритая рожа, не глажа рубаха,
не стира трусы! Вот кто я тебе!
Они сидели в окружении белоснежных кашек и одуванчиков, между ними
была газетка с рыбешкой - обглоданной , впрочем, до символа. «Дела-а!» радостно , удивленно подумал всем своим неразумением Коля Степанчиков.
Душа его была похожа на восклицательный знак. Холодное дыхание окружаю
щего мира, некая невидимая репрессия с его стороны, которую он ощущал , как
ощущает всякий мыслящий человек, у которого в голове прекрасные цве
точки, - все это внезапно исчезло, и открылось другое. Здесь был пир дружбы и
любви. А рядом в кустах легкомысленно хохотала женщина Коробкова.
- Здравствуйте , мужики ! - стилизованно для пользы дела сказал Коля. И
хотел было вклиниться в эту компашку. хотел было при сесть. но . . .
Рассудить логично. упомянутого <<НО>> . помешавшего Коле Степанчикаву
подключиться к массовому отдыху . не должно было возникнуть. Все дело было
в бутыл ке . Пузырь с остатками проклятой зюзи как бы контрапунктом стал
маячить в этом небольшом кол,1ективе. Как только в задубелых перепонках
мужиков раздался задорный голос чужака. они, не открывая глаз - ибо не было
в этом никакой необходимости . - стали шарить паническими руками в траве,
как бы пряча остатки пира. <<На хвост хотит сесть!» - подумали мужики, но не
протрезвели, чтобы агрессивно воспрепятствовать этому, а, схоронив пузырь,
трупами ловалились на землю, слились с молчанием травы , притаились.
Докричаться до них Коле не удалось, отчего он вздохнул.
На пруду во всю мощь ревели трубы - это прощалась славянка с отсут
ствием солдат, которых вообще никогда не было в городе ; тащили в фургон

Зуфар fареев. Парк

ты квенкой вперед утопленника Ваську, пела песню любви женщина Анна,
высоко вскидывая перед мужем Кокошниконым голову и стыдливо рдея. И
песня высоко летела над прудом, уходила в небо, и как бы в вечности заnечатле
валея герой ее - муж Кокошников. Визжала в легкомысленном смехе в кустах
Коробкова, как будто жизнь ее щекотала в крутые розовые бока; крутилась
карусель, ходил милиционер, бдительно всматриваясь в отсутствие преступника
вокруг; прыгали пляски; веселый народ шумной толпой, бодрясь шуткой и
посЛовицей, входил в магазины и палатки и растекался, хватая с прилавков
гвозди, молотки, грабли, а такЖе имnортные монгольские nерчатки и тюль в
ржавчинку местного производства. Только Коле Степанчикаву не было места в
этой прекрасной кутерьме, удовлетворенный гул которой плотно висел над
парком и час от часу набирал в весе. Коля хотел было nойти в кафе покушать
блинчиков, встал в очередь, но в Зеленом театре грянули литавры, народ из
палаток повалил в театр, закружив с собою Колю. В театре на сцену выехал
танк, рванули снаряды, вздыбилась земля, и сразу умер полк солдат, каждый из
грохота что-то nрокричал навстречу вечности; потом выехал комбайн, поехал
было по ржаному nолю, но ретроспективно превратился в танк, снова рванули
снаряды, и комбайнер, который хотел было беззаветно отдаться мирным буд
ням, nрокричал «Нельзя отдаваться!» и превратился в солдата, сел в танк и
рванул вперед. Коля Степанчикав вскричал, потому как показалось ему, что
цветочки в его голове будут раздавлены танком и комбайном, который хотел
быть комбайном, да не пускал его танк. Жалея цветочки, Коля Степамчиков
вышел из театра.
Уборщица Толубеева, заметив это, бдительно выпрямилась от ведра и
швабры. Она насторожилась. И дураку было ясно, что паревек готовился
совершить деяние. Она пересекла nустое фойе и пустилась за Колей в профи
лактический путь. Она точно знала, что хулиган по выходу из театра намерен
вытащить из кармана мел и нарисовать на стене что-нибудь вроде «МЯСО» или
«КОНЮШНЯ» или «ЗДЕСЬ СГОЯЛ И ПЛЕВАЛ ВАСЯ».
И удивилась, когда этого не произошло в ту же· секунду, когда Коля вышел
из театра. «Ага!» - сама для себя смекнула Толубеева.
А Коля Степанчиков, кстати, сам взвинтил ситуацию. Он почему-то воро
вато обернулся, и это его выражение на лице «Не идет ди кто?» определенно
подкормило пресекательную мысль Толубеевой. «Ага! - наконец докумекалась
она. - Панк! Панк он и есть!>> Более всего на свете уборщица Толубеева боялась
почему-то именно панков. «Уж я-то знаю, какой ты план затеял, пацанишка
этакий!» - подумала она и логрозила пальцем.
Пространство, разделяющее антагонистов, легко телепатизировалось, и
сторожевой поток мыслей, бывший достоянием Толубеевой, перетек в неразум
ную голову Коли, набычился черной тучей над голубыми цветочками. Отчего
цветочки зачирикали, защебетали:
- Ничего криминального я совершать не собираюсь, мо)!(ете не волно
ваться, дорогая Домна Петровна . . .
И Коля, сама невинность, как турист, задрал голову в небо и немножко
изменил маршрут. С фотоаппаратным выражением лица он стал перемещаться
к статуе «Девушка с веслом». А уборщица Толубеева, движимая застрявшим в
голове обломком мысли, выкралась вслед за ним. Она выдвинулась за Колей из
за статуи «Тревога и тучи», предстамявшей из себя некого сурового бдителя
мужского пола. Он всматривался из-под мохнатых бровей в вероломную даль.
Голова бдителя была обрамлена каменными тучами. Уборщица Толубеева,
следовательно, выдвинулась в направлении Коли как бы из атмосферы тревоги,
несомненно, однако, ею же и являясь. Выражение ее лица стало волевым. А в
приземистой, труднодоступной для какой-либо пластики наружности даже поя
вилась какая-то сноровка, нечто «К а к в м а ж у, даже какая-то упругая стать.
Коля отходил от «Девушки с веслом» , а Толубеева приближалась к «Девушке с
веслом» - то есть как бы оставляя фазу тревоги и переходя в фазу решимости.
Вследствие чего всякое испуганное сознание могло бы предположить, что
близится секунда, когда мимическое усилие решительной воли, заря которьй
восходила·на лице Толубеевой, будет в точности соответствовать мощной реши
мости, написанной на лице «Девушки с веслом». Несомненную опасность, ко- '

Зуфар Гареев. Парк

нечно, представляла первая, но в соединении с психологическим давлением
второй в воздухе вдруг стала создаваться атмосфера избиений. Физическая
расправа ! Сердце юноши Коли Степанчикава дрогнуло и торопливо заходило
туда-сюда в узкой грудной клетке . «Господи! » - подумал он. Пятачок перед
зданием театра был аморально пуст. Впрочем, отчетливо слышались из здания
театра ободряющие звуки хора, а в небе пока светило солнце . Можно было
сколотить метафорическую коалицию. Сознание Коли стало крепнуть, и он
произнес:
- Вы тревожно думаете , что я того . . . ээ . . . вы что, действительно профи
лактически волнуетесь?
Вероятно, это был лишний вопрос; в формальном пространстве он прозву
чал безнадежно. Но уборщица Толубеева, как ни странно, откликнулась.
- Я что? - молвила она. - Я-то ничего. А вот ты здесь чем надумал
заняться, а? Ты думаешь здесь . . .
Толубеева переложила швабру и з правой руки в левую:
- . . . ты думаешь здесь, в храме, в галерее искусств, в сокровищнице
областной культуры можно того . . . то самое . . . мокрое дело, какое задумал ты,
мальчишка поганый, кобелек несмышленый .. .
В душе ее от высоких чувств к искусствам, которые собиралс� оросить
Коля Степанчиков, родилась песня. Нет, это была былина. Ее торжественно
угрожающий слог соединился с хором в театре, голос Толубеевой звучал
сольно:
А уж вот я тебя! А уж вот-ко я струечку
�вою серебристую. серебристую, ой да
серебренькую, в лучах солнца шаловливо
играющую, резвую да кувыркалистую,ой да как перебью, сзади по мягкому месту
вдаривши! Ой да попочке твоей ро�овенькой,
словно две младенческие пяточки, вдаривши!
Ну и вдарю-то я!
Да как чебану!
Шмякну!
Так уж точно струйку свою серебристую
прекратишь,
ой да оборвешь, коб�лек ты мой глупенький.
да несмышленый,
дитя ты мое махонькое,
мальчонка ты мой тонюсенький,
словно былиночка!
Несомненно, было и то, что Толубеева, синкретически погрузившись в
фольклор веков, покачивалась в такт.
Не враждебно была бы я к тебе настроена,
но на службе я нахожусь. милашечка.
И необходимо мне. угрожающую позу на лицо
натянув. ринуться, швабру схвативши наперевес ,
словно винтовку, - упреждая пальцев твоих
бег озорной-шаловливый по гульфика сомкнутости,
чтобы чрево его не разомкнулося и постьiдство
бы не прыснуло на виду у прекрасности
Девушки с веслом!
Ринуться к месту, где глупенький
'

ребенок
хиппачонок малоденький, панк-панкчонок,
висок выбриченочек,
нанести хотел пощечину
вкусу общественному!

.ЗуФар Гареев. П!!рК

Ринуться да и арестовать!
Засвистеть соловьем. колоколом, совестью.
тотчас чтобы милицьонеры явились бравые
да и акт составили,

ой да nротоколушко!

да нарядные.

И тогда Коле показалось, что в театре не хор гремит, а поет хоровод
милиционеров в белых кителях до колен , играя полосатыми палочками:
Штраф - оно такое дело . . .
Штраф - дурак. м ы nрямо скажем:
Всякий может залететь!
Без амбиций nотому ты расnлачив<�йся!

Коля Степанчикав испуганно крикнул:
- Вам чего, Домна Петровна?
Хриплый, испуганный его голос ушел в грозную утробу Домны Петровны,
как огонек бикфордова шнура. Ситуация зловеще зашипела.
- Давай, иди своей дорогой , - сказала Толубеева. Она присовокупила
мысленно: ишь, прыткий, словно петушок, через поколенья хочет перепрыг.
нуть. . .
Перепрыгнуть, таким образом, через поколенья не удалось, и Коля Степан
чикав, вздохнув, пошел своей дорогой. Он вышел к пруду, хотел было вклю
читься в дружину спасания на водах, но передумал. Вышел на поляну. На поляне·
была беседка с надписьЮ
«Уголок греческой мудрости»
За ширмой сидел студент Фомушкин и поглядывал сквозь дырочку стекается ли народ. Студент подрабатывал в парке Сократом. Народ скапли
вался.
- Как жадно наши люди тянутся к знаниям! - на всякий случай патетиче
ски воскликнул студент, как б ы не имея других мыслей . Рядом с ним был
водопроводчик. Хотя он был глухой , но от силы чувств Фомушкина вздрогнул и
что-то радостно замычал и, как бы обезумев, в добром смысле слова, конечно,
собрался было радостно куда-то бежать, как бы не имея других чувств, кроме
радостных. Студент подложил подушку под рубашку, надел лысый парик и с
кипой книг вышел под искусственный платан. В это же самое время глухой
водопроводчик (он же и дворник, а также слесарь и сторож) включил кран.
Раздался вокруг шум ручья. Студент был бледный, работать было трудно,
потому что люди хотели знать все: задавим ли Америку, если пойдут войной,
сколько может съесть утка, как будет по-английски «любс5в ь» , посадили ли
Темакова и сколько дали и многое другое. Студент молчал, как бы приглашая
вопрошающих самих участвовать в познании, как бы приглашая в коллективном
усилии родить истину. И потому вопрос жарко обсуждался в очереди и в
совместном усилии все рождали истину: Рейгана задавим, хотя придется подтя
нуть пояса, утка ест много, а Темушкива посадили, дали семь лет, но он уже
вышел, потому как прошло ровно семь лет с тех пор, как посадили.
Сегодня очередь начиналась с громадного экскаваторщика. В его рыжем
чубе как бы щурилось солнце, а в глазах топорщилась глубокая рабочая и
жизненная закваска. Он вытащил тетрадь в клетку и прочитал такие стихи:
Рабочие пошли на nерекур.

с экскаватора спустился

И в небо голубое nосмотрел.
Эх, и хороша жизнь, как Пушкин говорил !

Студент ядовито оживился, желчь заиграла на его одухотворенных щеках.
В первый раз он решил ответить на вопрос сам. Дело в том, что студент учился
на филологическом факультете.
Каково? - .спросил экск�ваторщик и протянул руку для знакомства. Федя.

82.

Зуфар fapeea. Парк

Студент внутренним своим существом, не приспособленным для жизни, как
бы уже умер, но тело умирать не хотело, и студент задумался.
- Каково? � повторил Федя.
- Не мешай! - одернул кто-то Федю. - Видишь, думает . . . Имеет право
пять минут подумать . . .
- А Чего думать? Это бьет в лоб и навсегда. Неотразимо. Потому что хочу
говорить с людьми как с современниками.
Помолчали.
- Плохо, - сказал студент, - бездарно . . .
Кто-то хихикнул:
- Ишь чего захотел, три минуты, и писатель . . . Иди-ка лучше повка
лывай . . .
- Кто? Я? Да я четыре нормы в смену даю!
- Ну и давай дальше. Без тебя в писателях обойдутся, тоже мне Пегас
выискался, Пиндар . . . Так каждый дурак сможет . . .
- Кто сказал, что я дурак?
Помолчали. Стали смотреть по сторонам. Как бы тот, кто сказал, сказал и
в кустах скрылся.
Экскаваторщик стал неотвратимо надвигаться на какого-то пенсионера.
- А что , - сказал пенсионер, - неплохие стихи . . . Про жизнь, понимаешь,
нашу трудовую . . . С огоньком, понимаешь, с задоринкой. . .
- З а жизнь сказал! - стали поддерживать оробевшего пенсионера.
Глубоко копнул . . . продрал . . .
- А он, лысый, нашенских стихов не признал. И чему учат? А еще древний
грек называется . . . - Толпа стала надвигаться. - Ишь, книг набрал . . .
Студент молчал. О н задыхался, он открыл книгу и вдохнул в себя, будто в
последний раз, живительную силу знания.
Говори! - гаркнул экскаваторщик.
- Сыпь!
- Поливай! Не держи народ!
Студент ударил Федю по голове Большой советской энциклопедией и упал
в обморок. Его облили холодной водой и поставили на ноги. Рядом рьщал Федя:
- Простого гражданина во мне ты можешь убить, а поэта - никогда!
- И не стыдно? - корила студента толпа. - Еще и дерется, нет чтоб
доброе слово сказать . . .
:.... Достоевский! - закричал студент. Его хватил белый кошмар, о н запел
«Инт.ернационал»> и вновь упал в обморок.
Немой и глухой, и водопроводчик, и сторож, и дворник, и слесарь вздрогнул
и, как бы обезумев, помчался в дер�вьях, оглашая парк низкосдавленным
мычанием, которое не могло вырваться к небу. Тогда он, телом превратившись
в вопль, сам сиганул в него ·по деревьям и оторвал его, таким образом, от земли
одним рывком. Он первобытно, как Тарзан, сидел в кронах и хищно сверкал
очами.
Студента снова отлили водой , и тогда он забормотал:
- Движение авторской мысли совершается не в ограниченной камерной
среде , чем грешат многие молодые авторы. Нет, автор эпически направляет
пытливое сознание по вселенскому кругу извечных проклятых вопросов бытия.
И потому акт идения рабочих на перекур - это не просто факт из трудовой
жизни народа. Эта маленькая картинка полна на самом деле символической
глубины. Мы видим в ее перспективе индустрию заводов и фабрик, видим
широкие , привольные поля, а на них тучную живность. Герой Федя, злобой дня
приобщаясь к трудовой жизни, приобщает и нас - вот какова сила искусства!
Мы сопереживаем Феде, радуемся его обретениям, учимся размышлять о кра
соте родной земли и бесконечной доброте тружемика-народа, перед которым
мы все с вами в красивом лирическом долгу! . .
- Это ты правильно, - одобрительно загудела толпа, - нашенские, пони
маешь, стихи, куда уж там грекам!
- Продрал ! - зарыдал кто-то. - Глубоко копнул, в сердцевинку, ядрена
вошь!
Федя ахнул, бросил студенту 700 рублей и рявкнул в воздух:

Зуфар Гape�."'l. ПаiИ'

- Ну теперь я им покажу!
И он ломанулся сквозь кусты на дорогу судьбы. Он как бы был уже и Пегас,
и всадник собственного Пегаса одновремеtшо. И потому он был как бь1 кентавр.
В кустах затрещала, заохала и жалобно взвыла жизнь. Это Федя в крупном беге
своротил беседку с дремлющей бабкой. Из-под левой ero ноги взвилась пыль, а
из-под правой ударил камень и пробился холодный ключ , целебно реанимировав
бабкины мощи для дальнейшей жизин. «Ух, я и-и-и-м! . »
еще раз зловеще
пронеслось над парком и скрылось за горизонтом.
Студент упал и больше не поднимался. Его погрузили в фургон вместе с
утопшими, и машина, жалобно ревя и сверкая синим оком, выехала из парка .
.

. . . Между тем т. Петров радостно шел под уставшим, вечереющим небом.
Как вдруг ои увидел т. Кромешного. Кромешный шел по аллее в направлении
пятиэтажных коробок, которые он покинул утром, и пел суровую песню,
которую ему подарил горизонт. Он возвращался в жизнь, неся над своей голо
вой из вечности свинцовость неба.
- Т. Кромешный! - окликнул его Петров.
- Беги ко мне через мою атмосферу, - ответил Кромешный , - встретишь
трудности - не останавливайся; упорством проявишь любовь ко мне , и это
учту, когда окончательно стану в песняка уходить . . .
Петров затрусил н а кренделеобразных уютненьких ножках, поддерживая
руками . неприличность животика.
Стали возникцть овраги и буреломы, огонь и дым, который вползал в
легкие , пот и гарь лихоманных лет. Причем лихолетье, по мере того как Петров
бежал, сгущалось и разрасталось. И вскоре не было отдельно ни оврагов, ни
буреломов, ни скал , ни ям, а было что-то одно огромное , одна ревущая,
раскореженная стихия. Так что можно было сказать, что Петров бежал по
оврагам, по скалам, равно как и по крутосклонам и крутоярам, а также по
крутогорам и лихоярам в дыму, в копоти, в пламени и огне, в молниях и в гари.
А кругом все ухало и щеперилось, гикало и возносилось, а также падало и
стонало, хрипело и скрежетало. А в самом центре, сбросив пиджак, засучив
рукава, обгорелый и клочкастый стоял т. Кромешный.
- Лихая година ! - закричал Кромешный, - горячие денечки! Иди,
Петров, встань оплечь мне! Ничего, выдюжим: где наша не пропадала !
- Есть! - гаркнул Петров, и вместе они в единоборческам усилии, муску
лами спин, шеи и плеч стали вваливаться в какой-то железный ржавый люк.
Крышка не поддавалась, но вдруг поддалась, и они ухнули куда-то глубоко, но
не навсегда, как испугался бьmо Петров, хотя бь1л не робкого десятка. Тут же
вскочили, навалились на хрипящего врага. Петров схватил то ли лом, то ли
какую-то заложку, то ли кувалду и хрякнул кого-то по спине. Тот захрипел, из
под бока его вырвалось новое пламя, новый дым, и где-то рвануло так, что
затрещало в ушах. Кромешный с Петровым исчезли в копоти . Полезли сквозь
груды щебня, потом поползли сквозь темное логово, цепкими руками душа
'
насмерть чьи-то шеи.
Тут, кряхтя, откуда-то взялась Толубеева и молодцевато гикнула:
- Ух, люблю я мужскую стать и энергию т. Кромешного!
- Добре ! - гаркнул Кромешный. - Подсоби-ка, товарищ женщина!
В идишь - лихоманка навалилась . . .
- Вижу, как же не вижу ! - Толубеева выхватила швабру и среди огня и
дыма принялась за привычное терпкое дело.
- Погонны метры уж я ух зашимундычиваю . . . - бормотала она по доб
рому горячо и сердечно, а также по-особенн6му строго и весело.
Кромешный воскликнул , подмигнув Петрову:
- А чего ты, баба, моешь в гарь-то такую, а? Посмотри, во дворе какое
столетие яrостное . . .
Глянула Толубеева в о двор - точно, лихое там стqлетие пузырится да
ярится. Но была она не очень смекливая, зато гордая.
Полы . . . - буркнула она.
- Так ведь нету полов! - подмигнул Кромешный Петрову.

Зуфар Гареев. Парк

Как же нет! - озлилась Толубеева горячо. В столетье от лишнего огня
ровно на одну уборщицу Толубееву стало жарче. - И швабра в руках у меня
есть, и загугуниваю я погонны метры, глаз не разгибая к солнцу, а полов ить и
нету? Врешь, товарищ Кромешный!
- А погляди-ка, баба, кругом гарь, копть, огнь да полымя; где же полы
необъятные?
Глянула Толубеева зорче: точно, холмы и кругом дымят, пролески коптят,

проселками извензелеванные.
- А ить нету, точно! - бормотнула она и с конфузом удалилась в Зеленый
'
театр.
Между тем Кромешный перевязал голову бинтом, всхрипел , взъярился, как

бык, и стал с новой силой вваливаться ·в дым.
- Даешь! - хрипел он и душил невидимого врага крепкой рукой.
Петров тоже ввалился, двинул кого-то в мясистую челюсть, кого-то проко
лол и штыком, и ножом, а потом и просто вострым суком , который знакомо
случился под рукой, зарычал, вырвал из земли огромный камень и ухнул его в
какую-то яму, а сам побежал векось и вниз, ничего не видя и не слыша, таща
ковылялистую ногу. Уж где-то занималась заря или умирал закат, а тут была
уже ночь или еще утро, не было ни снега, ни травы так, что т. Петров бежал по
черной земле, под черным небом, глотая черный воздух, и бежал он то ли
летом, то ли зимой, а может быть, весной или даже осенью.
Страшной силы удар' в челюсть свалил его с ног. Он успел увидеть только
спину Кромешного и локоть его, нанесший этот самый удар. «Предатель!» застdнала гаснущая мысль Петрова, и, все померкло.
Очнулся он через полчаса.
Кромешный схватил лощадь под уздцы , вскочил и только было хотел
помчаться, как лошадь умерла от бесконечных ран· и долгих дорог.
- Эх, кудрит твою репку! - закричал Кромешный и схватил автомобиль,
но в бензобаке рвануло. Кромешный тучно вывалился из дверцы и захрипел из
кювета:
- Мотоциклу давай, Петров, чего стоишь. . . Седлай мото, ехай в Ферапон
товку, доложи обстановку Потапову, пусть людей пришлет!
- А ты как же? - вскричал Петров, простив Кромешному оказию в виде
выбитых зубов.
- Ехай! - взревел Кромешный. В бензобаке снова что-то рвануло. И з
клубов дыма вывалилась Толубеева, схватилась за задки мотоцикла, запричи
тала:
- А ить и меня возьмите!
- Не можно! - Петров оседлал сиденье и резко дал газу, но мотоцикл,
прикрепленный к тяжелой, заземленной Толубеевой, лишь взревел и встал на
дыбы.
- Уйди, баба! - Петров изловчился и лягнул Толубееву в бесконечную
rрудь. Она стала оседать в черном тумане , свободной рукой ловя воздух,
которого в атмосфере не было для ее груди. В эту минуту ударил шторм вместе
со зловещими молниями и на мгновенье все сокрыл под бурыми волнами океана.
- Да ить одно дело делаем ! - Толубеева уже очнулась, притянула к себе
вздыбл�нный мото и ловко взъярилась на задки.
- Эх, баба! - заплакал Петров от высокого, важного горя . - Да ведь не
везет нас мото, тяжела ты, матушка моя закровавленная!
- А газу поддай! - ревел Кромешный из огня, как восьмая стихия при
роды. Он в ывалился и крупно пошел на задкИ мото, на бугристую спину
Толубеевой. И мото рванул.
- Передай мой светлый огненный привет Потапову! - хрипел Кромеш
ный . - Пусть помнят меня и наше общее дело!
А уж огонь, вода и гарь несусветные объяли его тело, скрутили , пригнули к
земле. Петров стал мчаться в наши дни, везя нам привет. А на задках сидела
Толубеева, суровыми чертами тревожно вглядываясь в близость спины Пе
трова.
Тут грянула долгожданная хорогромная песня. и Кромешный стал спешить,
чтобы запечатлеться в ней. Кромешный рисковал не успеть к ее концу. Он

Зуфар Гареев. Парк

сделал nервый шаг в nесню. Левая его нога, рука, грудь тут же стали гранит
ными и брон3овыми , как, вnрочем, и левый глю. Он аскетически .гро3НО
восnарил в суровом наnряжении над Петровым и уборщицей Толубеевой, отчего
те юдрогнули , а Толубеева 3арыдала:
- Корми-и-и-и-лец . . .
Н о Петров 3Ыркнул , и Толубеева смолкла.
А в левой руке у Кромешного уже был стальной самолет, nотому что эта
рука Кромешного уже была в эпохе и ей не надлежало там висеть пустой, а
надлежало быть предельно 'Загруженной смыслом.
- Что ж? - крикнул Петров. - Уходишь, т. Кромешный?
- Ухожу! - громыхнул каменными губами Кромешный . - Боюся в песню
не посnеть! Ну, давай, жми в Ферапонтовку ! - загрохотал Кромешный в
последний раз. В последний раз над ним сверкнул огонь, в последний раз под ним
рвануло и чудовищно лязгнуло, и он ушел в песню, поспев к самым последним,
самым крылатым ее словам:
. . .люди беды и пожара!
И грандиозно застыл. В правой его рук� возник атом, заэллипсованный
орбитами электронов, в глазах космически заблестели лучи лазеров, а в паху
вырос белый цветок, чтобы :жскурсовод мог ткнуть указкой в любую часть тела
т. Кромешного и везде бы было или величаво, или просто прекрасно.
Страницы нашей повести в связи с чудесной, как бы долгожданной мета
морфозой т. Кромешного на некоторое время тоже застынут в не котором
величии, в мечте.
Каменные ракеты и самолеты в хватистой руке т. Кромешного, осененные
мечтой, дрогнули и полетели в космический век. В ракетах и самолетах сидел
Петров, держа в руках барельеф с собственным изображением, чтобы доста
вить его в уголки мирозданья, сидели также люди, ведомые им. Они летели и
поглядывали в окна, как вдруг Петров отдал приказ своему сердцу выйти в
космос на радость человечеству.
- Позовите мне слесаря! - велел Петров, кряжисто подпоясываясь бечев
кой, чтобы не улететь к звездам.
Пришел слесарь. Он вытуманился из слесарской, он выкачался сизым
бессмысленным глазом к Петрову.
- Имею приказ собственного сердца выйти в космос, - сказал коротко
Петров.
- Это дело! - одобрил слесарь и незаметно закусил луком. Он пошел
отвинчивать люк. Но крышку перекосило, болт заклинило. Слесарь качнулся в
руках с ключом и, очевидно, оказался более чем пьян.
- Мать твою, ядрена пипетка! - ругнулся Петров; вместе со слесарем они
стали наваливаться на люк .
.- В будущем ведь живешь .
кряхтел Петров, - людей иди зови, челове
ческим фактором навалимся. Он нам сподручнее на все времена . . .
Слесарь стал уплывать под потолок, чуть не лягнув Петрова в челюсть.
Он плыл, упираемый в ягодицы приказом и контрольным зреньем Петрова,
он плыл, блекло освещая себе путь сизым глазом, в котором было мало
смыслу:
Петров с людьми навалился на косой люк, потом кувалдой хватил по болту,
отчего в каменной ракете пош€л гуд и космос в округе дрогнул и шарахнулся.
Сизый крупный глаз вновь возник перед Петровым. В невесомость изо рта
слесаря вывалился пузырь зеленозмийного цвета. То был пузырь дремы и
легкого xparta.
- Спишь! - рыкнул Петров. - Спишь, мать твою за ногу! Спишь среди
бела дня, в разгаре дела, в самое его кипенье !
Слесарь проснулся и сказал :
- Так ведь ночь уже, чего ж в космосе ночью делать?
- Ночь, ишь ты! Да в космосе всю жизнь ночь, по географии не проходил
.нN: дурья башка!
''�ут слесарь задумался и вместе с людьми стал наваливаться на Петрова, а
nетр в опять трудом плеча - на люк.
.

•.

�

Зуфар Гареев. Парк
- Давай, давай! - хриnел он. Плечи людей слились теснее , головы
тоже, - снизу навались, снизу кувалдой ахни!
Снизу ахнули кувалдой, образовалась дыра, и в ней заверещал звездами
космос.
- Затычку давай! - крикнул Петров, натянув скафандр. Он сунул
затычку, проложив ее тряпочкой.
- Эх, не быть мне в космосе сегодня ! - кручинился он, nочесывая заты
лок; он вновь взял в руки барельеф.
- К завтрему, - сказал слесарь , - к завтрему выйдем, план сердца все
равно дадим, не бойсь, Петров. . .
Через некоторое время они прилетели на другой конец Галактики и Петров
обнялся с братьями по разуму. Они ничем не отличались от людей. У них тоже
были города и веси, луга и пашни. В канавах скособоченно стояли·трактора, под
ними дрыхли трактористы, накрывшись кудрявыми, забубенными чубами. Вда
леке хромали хиленькие хозяйства , уходили в хроменькую перспективу вкривь
да вбок столбы, в небе жирно тучились неурожайные облака, плыли над косыми
дорогами.
Из-за спины Петрова вышел слесарь земной и обнялся со слесарем инора
зумным, и вместе они ушли починять жизнь, вглядываясь друг в друга сизыми,
помятыми зрениями.
- Эх, хорошо! - закричал Петров, открывая митинг. - Мы людей вам на
подмогу бросили, будем вместе к коммунизму мчаться!
Земные люди обнялись с братьями по разуму и, шуганув небеса песнями и
звонкими мечтами, принялись вместе с Петровым пластать иноземную жизнюху
- засучив рукава.
Вот как эпически размахнула нашу повесть рука т. Кромешного. Однако не
упустили ли мы лирической волны жизни?

. . . В то время как Петров, ведомый �аменной мыслью т. Кромешного,
летел в космосе, земная женщина Полина Скурдыбашева в шестом часу дня
прохаживалась в коробке своей квартиры. Полина Скурдыбашева была женой
областного писателя-неудачника Сергея Петровича. Она была рыхлой девицей ,
было ей более восемнадцати лет, н о не было еще сорока. У нее были яркие губы
малиновым фантиком. По выходным дням она любила разгуливать по квартире ,
слегка томясь в пеньюаре цвета розового поросеночка. Иногда выходила на
балкон и строила глазки всяким мужчинам, почитывая журналы «Америка» и
«Англия�. В шестом часу вечера она грызла семечки и строила , в отсутствии
настоящих мужчин, глазки какому-то подростку, который тайно стоял в дере
вьях. Взбудораженный первой любовью прыщавый дитятя кусал в деревьях
локти и потел, издавая естественную для такого возраста вонь нечищень�
зубов, немытых ушей и сальных волос. Полине стало скучно. Ей хотелось чего
то романтического. Она захохотала, громко взвизгнув от девичьего восторга.
Полина представила, как бы вдруг она взяла сейчас и сиганула певменяемо
прямо в даль голубую, прямо в пеньюаре цвета розового поросеночка, у кото
рого и попка поджарая, и хвост завитком, и желтая горчичка рядышком. Но в
деревьях уже мчался и глухой, и немой, и слесарь, и повихнувшийся, и дворник,
и фамилию которого уже давным-давно никто не помнил. Потому романтичная
Полина осталась на балконе и, пригретая солнцем и мечтами, стала засыпать, и
ей стал даже сниться какой-то глубоко-психологический сон. Однако в квартире
запищал ребенок. Она, спросонья подумав, что это и есть тот розовенький
поросеночек цвета ее пеньюара, стала соображать: а хорошо бы ему бестолко
вую голову смазать хреном. Подумав так, она нечаянно уnала со стула и лежала
некоторое время в беспамятстве, устремив н даль неба глаза, в которых вре
менно не было смысла. В деревьях подросток ударил по струнам гитары и
завопил молодежную песню .
. . . Крик произошел оттого, что писатель Сергей Петрович Скурдыбашев
стал громко ссориться с тещей.
.
Человек, как известно, звучит гордо. Но Сергей Петрович не всегда З"'УЧал
гордо. Ближе к итогу жизни, когда на голове Сергея Петровича стала обр;азов ы-

Зуфар Гареев. Парк

ваться умудрительная плешь, он пришел к выводу, что человек - это звучит
сложно. В комплексе. Иногда вовсе даже не звучит, а просто поскрипывает,
попискивает да вздыхает. Он долго крепился внутри себя, щпому что пришел в
противоречие с классиком , но сегодня он сообщил об этом теще. Теща с давних
пор не обожала Сергея Петровича, о жизни не размышляла так труДно, как он,
а в школе была застрельщицей собствещюй интересной и тревоЖной юности.
- Человек, знаете ли, Пелагея Карповна, звучит сложно . . . А порой нео
жиданно, - так скюал Сергей Петрович и, побледнев от собственной дерзости,
упал в кресло, стал судорожно пить воду.
Теща вспомнила ужа, семилетку и сказала:
- Нет, Сергей Петрович, человек звучит гордо. У меня по литературе в
школе все гда была пятерка . . .
И она, подслеповато вглядываясь вдаль, задумчиво-назидательно продекла
мировала:
Над nолями. над лугами
Гордо реет буревестник . . .

Я вас пытаюсь развратить полнотой жизни, Пелагея Карповна, вот уже
который год . . . - сказал Скурдыбашев и невидимо-тонко, но по-своему назида
тельно, вздохнул.
- Ах, мама! - сказала Полина. - Зачем вы спорите с Сергеем Петрови
чем . - Она мещаночно стала стесняться своей мамаши . - Он писатель, а вы
кто?
- А когда же он выйдет в роман-газете? - выкатила неуничтожимый,
неубиваемый вот уже в течение двадцати лет аргумент теща.
- Ка.к вы не понимаете , мама, - сказала Полина, - его не будут печатать
в массовых изданиях. Он тонкий, камерный, так сказать, писатель . . .
- Вот, вот , - буркнула теща всей своей жизнью и судьбой, - скоро точно
будет в камере . . .
. - Каков юмор! - зарыдала Полина и упала в кресло.
А Сергей Петрович мысленно крикнул героев своих длинных рукописей .
Они, как ночлежку, пожизненно оккупировали его сердобольную душу. Это
была плешиво-затасканная рать камерных людей. Вместе с ними пришел жел
тый листик, осенний дождь, неудачная любовь. От камерных людей тянуло
стихами и рефлексией , все они были холосты или разведены, носили в портфе
лях многолетние сорочки и запасные башмаки, над каждым моросил про
мозглый дождь вечной осени, тоски и расставаний. За их спинами маячили
пожизненные алименты, чадились кухоньки, занавешенные пеленками и подгуз
никами . . .
Сергей Петрович вместе с ними предалея сладкой щемящей грусти, из
влажного е го , хлипкого глаза выкатилась мутная слеза.
«Зачем я, собственно, в полемике с собственной тещей, от страданья
внутренне не -гощей , но предающейся хорошей жизни все толще и толще?» подумал Сергей Петрович не вольными стихами. «Надо , - решил он, - жить в
вечности и трудиться согбенно рядом с вечной свечой, а я унижаюсь до спора . . . »
И областной писатель Скурдыбашев ушел в кабинет, к книгам, чтобы
успокоиться среди ценностей. Но мысль зудилась в нем . Он взял большой
бумажный транспарант и написал на нем; красным фломастером мучительно
сокровенное про человека, про «сложно» и решил выйти в саму жизнь. Уже
занимались сумерки областного значения. Сергей Петрович , боясь быть неус
лышанным и _неувиденным, решил идти туда, где огни, где светло и празднично
от искусств и музыки, - в парк.
Придя в парк, он стал красться в жиденьких сумерках мимо заведения
«Пиво-воды». Он крался напряженно в гуще действительности, она была как бы
опасна, Сергей Петрович казался себе отчасти знаменитым степным волком. В
противовес его лозунгу в пиво-водах, в их пене, одномерно купались уже
знакомые нам люди. В кустах поодаль повизгивала от непонятного удоволь
ствия женщина Коробкова. На пруду, ревя всеми своими медными трубами и
грохоча тарелками, прощалась славянка, в кафе ели блинчики. На окраине

Зуфар Гареев. Парк

города мчалась в Фераnонтовку уб. Толубеева , сурово вглядываясь в кромеш
ную близость сnины Петрова, ел дома творог Коля Стеnанчиков. Ничего в мире
не жаждало сложных заявлений, все nол3ло или летело по своим путям. не
завязываясь в гордиев узел с человеком Скурдыбашевым. «Ах. какая однокле
точная жизнь!» - подумал мрачно Скурдыбашев и стал крепче Держать в руках
древко. Смысл плаката полыхал над е го nлешью хоть и одиноко, но яро и
праведно.
В одних кустах его наконец окликнули:
- Дядя, чего так тяжело несешь?
Это он выбрел на тех двух мужиков, которые уснули после краткого
знакомства с Колей Степанчиковым. Теперь они nроснулись. Скурдыбашев
отвечал:
- Тяжелу несу . . . Несу странный смысл.
- То есть несешь несомое , - поняли мужики и вздохнули почему-то. И
словно знакомая вечность nрошелестела, словно nерешеnнулись между собой
горб человеческий. и спиногрызовый крест на нем, - все мы несем несомое,
печалью весомое . . .
- А nочитать н е хотите? - сложный человек Скурдыбашев как бы
шагнул в широкие массы.
Не хотим! - кратко ответили мужики.
- Как же так? - обиделся Скурдыбашев . - Для вас же писал!
- Для себя в первую очередь . . . - был ответ из мудрых кустов. - И это
все детали. А вот если желаешь фаньфаньски послать все к чуечосовым
хуньлухам и обдрыжисто вытянуть ноги на обочине вечера, предварительно
умастив смысл хуньхунябистой вызни пмачным слевком; просим! Бросай
свой транспарант, давай три рубля, и справим праздник вечно задумчивой рус
ской• души . . .
- А почему для себя в первую очередь? - спросил Скурдыбашев.
- А потому что несомое, в вечности весомое, несут в этих днях тихо,
никого не трогают, чтоб без вони было . . . Так что закрой очи своему ужасному
транспаранту и давай к нам: мы тебя организуем, как гонца в четыре вечерних
конца, и задринькаем и несомое , и весомое . . .
Такого поворота Скурдыбашев никак не ожидал.
- Я вечности гонец! - гордо сказал он и стал красться в следующих
кустах.
Именно в следующих этих кустах его поджидала опасность. Но откуда она
взялась?
Примерно в то же время, когда Скурдыбашев пытался развратить собствен
ную тещу широтой жизни, некто Бураков тревожно ходил по квартире , озабо
ченный педагогическими упущениями по части младшего подрастающего поко
ления. Бураков в собственной квартире хмурился тяжелыми, густыми бровями:
гнильцой припахивало от поколения люде й , идущих вслед за Бураковым. Они
беспечно виляли молодежными задами, над ними: светило инфантильное сол
нышко, травка, по которой шли они, была кудрявой , как барашек, везде на
деревьях висели конфеточки да прянички . . .
От досады Бураков пошел в о двор и забил с мужика�и козла девяносто раз
подряд, но вернулся в квартиру и стал испытывать к Буракову-младшему педа
гогический тумак.
Если Коля Степанчикав представлял из себя юношу робкого и мечтатель
ного, с голубыми, протяжными глазами, то Бураков-младший был как бы
угрюмой копией Буракова-старшего и в свои шестнадцать лет мало чем отли
чался от него, как бы символизируя крепкую, слаженную традицию жизни.
Бураков-младший имел такие же тяжелые, чешущиеся кулаки, низкосдавлен
ный лоб и добротные, короткие мысли в нем.
Бураков-старший выпил четыре бутылки пива, почитал книгу Дрюона, сел
за стол и призвал к себе Толяма.
Садись, - мрачно кивнул на стул подле , - куришь?
- Бывает, - буркнул Толям и посмотрел на родителя удивленно.
- Пьешь?
Толям гоготнул во всю лопатистую ширь крепких зубов:

Зуфар Гареев . Парк
- Бывает, старик, с устатку . . . А ты ••то, кто тебе сегодня хвост при
щемил?
- Как с отцом рюговариваешь? Кто старик? -. стукнул кулаком по столу
родитель.
Помолчали. Два насупленных молчания уперлись друг в друга, как два
барана. Бураков укюал на книгу Дрюона и прикюал :
- Читай! Хочу, чтобы в институт поступил . Громко читай. при мне ,
проверю твои по3нания . . .
Толям стал читать по складам:
- «Королева прикрыла глюа. Франсуа приник жадными губами к ее груди
и стал , играя , покусывать цилиндрические. упругие соски . . »
Толям 3амолчал и гоготнул:.
- Во дает! Секс! Импорт-супср!
Бураков смутился:
- Ну-ка переверни страниц десять. там где-то про цветочки. помню,
было . . . Ну, типа того: идет лугом, а вокруг природа всякая . . .
Толик перевернул страниц десять и стал читать:
- «Евгения сняла последнее , что скрывало ее красоту. и обратила к Жану
зовущие глаза. Жан стал жадно, впиваясь, целовать ее голые ноги, принцесса
стонала от счастья . . . »
- Ы-гы-гы , - гоготнул Толик , - кайф, старик!
- Тьфу! - ругнулся Бураков. - Про цветочки же всякие было! Сиди! коротко приказал он Толяму. А сам пошел в кладовку, долго рылся в инстру
ментах и шурупах и принес потертый учебник ботаники за пятый класс. - Чтоб
все прочитал от корки до корки, такой мой приказ. . . Будешь в институт
поступать . . . Образование дать тебе хочу.
- Батянь, ты упал, что ли? - присвистнул Толик.
Помолчали. Долго молчали. И тогда Бураков для острастки тяжело опу
стил кулак педагогизма на темя сына, вследствие чего Толика голова стала как
бы еще приземцсте е , лоб ниже , мысли крепче и короче.
- Ты чего дерешься, батяшка? - как ни в чем не бывало спросил он, - я
ведь тоже могу . . .
Мысль его на этом кончилась, · и он, прицелившись, двинул Буракова в
скулу с такой силой, что Бураков только ахнул и упал под стул с вывороченным
подбородком. Толям тупо посмотрел на отсутствие родителя. Поскольку все его
мысли кончились, ничего не щщумал , кряжисто хмыкнул . В дурном настроении
он вышел из дома и пришел в парк, держа в кармане кулак, который агрессивно
чесался. Он вошел как раз в те кусты, где в эту минуту возился Скурдыбашев.
Бураков стал всматриваться в плакат, вникать в смысл фразы «Человек - это
звучит сложно» . Потом тяжело опустил кулак на голову писателя и снизу сильно
поддал в челюсть. Скурдыбашев камнем упал на землю, а плакат рухнул ему на
голову. С развороченной челюстью он лежал в кустах параллельно горизонту.
Горизонт долго печалился над его участью и вскоре пошел густой , кровавой
краской. Это вплотную приблизилась ночь. В небе хищно блистал месяц кривой, как сабля басурмана, коварный, как сережка восточной красавицы, на
которую воззрился глаз разбойника. Рядом со Скурдыбашевым храпели
мужики. На пруду перестали реветь трубы, в кафе уже не кушали блинчики.
Повихнувшийся и глухой , и немой, и водопроводчик, и слесарь , и дворник, и
сторож, выхватил из ослабших рук Скурдыбашева древко и тяжелым, сопатым
бегом побежал под кровавой луной. В этом мире он не являлся больше ни
сторожем , ни дворником, отпала также надобность и в его фамилии, которую и
без этого давным-давно никто не помнил , а пуще других - сам сторож. Правое
безумное его око запечатлело мертвого студента Фомушкина, а в левом его
глазу задралась наискосок к горизонту челюсть Скурдыбашева. Он выбежал на
пятачок, где кончались последние танцы. Женщины брызнулИ врассыпную, а
мужчины , засучив рукава, вышли навстречу опасности . . .
Глухонемой снова бежал . . .
О н остановился около беседки с надписью «Стариковские посиделки» и
маячил около , нее , сверкая очами и мыча, чем чуть было не повихнул двух
старушек-подружек в беседке.
.

Зуфар fареев. Парк

Он снова бежал сквозь глубокий вечер, он бежал в ночь, тяжело ухая в
кустах, ломая окаянной головой ветви, топча тяжелым шагом клумбы, которые
еще сегодня утром сам же заботливо поливал , весело оглашая пространство
пар ка громкими, бодрыми звуками: «Ы-ыэ . . . Ыы-ыэ . . . » Толубеева часто велу
шивалась в эти звуки и философски говорила:
- Ишь, поет . . . Немтырь, а любит петь . . .
Между тем приспело время костров, дежурств и перекличек. Последние
люди, отдохнувшие и загоревшие , набившие авоськи и сумки , валили из парка и
становились в длинную очередь, чтобы начать ночную жизнь, словно ночи и
природе трудно было обходиться без них.
Костры разложили на третьем, восьмом и одиннадцатом километре . У
парка, на восьмом километре, костром заправляла женщина Филимонова.
Неугомонно орудуя в огне вострым суком, который знакомо случился под
рукой, она совсем не ведала того, что повесть наша близится к концу, что
ранним утром завтрашнего дня состоится тихое разговорчивое
«Чаепитие под баранку в кругу уборщицы Толубеевой
и присмиревшего Скурдыбашева»
Она вторую ночь ждала переклички, которая двигалась со вчерашнего дня
и шаг за шагом приближалась к парку. Сегодня в семь часов вечера Филимонова
вышла за город к малиновому горизонту, всмотрелась вдаль и радостно прошеп
тала, утирая слезы:
- Идут . . .
Люди взбодрились, ближе к полуночи лица у всех стали бдительнее с
целью, чтобы gто-то лишний не проник в очередь. Филимонова запалила
боЛ ьшой костер, достала паспорт, в котором было написано, что она, Филимо
нова, есть Филимонова, а не подставное лицо. «Как же, - неторопливо рассу
ждала она, в отблесках костра вглядываясь в собственную фотографию, - все
без обмана, точно. И в жизни я Филимонова, и в паспорте сама . . . » И на душе у
нее потеплело. «А вот потеряй я паспорт , - думала она, - как бы доказала я ,
что Филимоновой являюсь? »
И она, во-первых, равноправно, а во-вторых, е щ е с каким-то особенным
чувством стала заговаривать с милиционером Никитой Михайловичем:
- А хороша сирень в нашем парке, Никита Михайлович . . .
Н о тут перед очередью возник глухонемой с транспарантом. В отблеске
костра он возник как видение , громко при этом мыча. Филимонова прочитала
плакат и буркнула, будто бы немой покусился на ее достоинства и честь:
- Смотрите, чего еще придумал . . . Смотрите-ка, Никита Михайлович,
балуется Журавлев . . . - И закричала: - Уходи! - И стала показывать паль
цами: - в ЖЭК пойду, ругать будут, собрание, мучать, жена плакать, премии
нет, конфеток нет, дети плакать. . . Вы бы, Никита Михайлович , пригрозили ему
- чего он в жизни нашей балуется?
Милиционер стал полосатой палочкой показывать движение налево и на
право.
- Ух, как мне иравилась давно стать и одурь военной формы , - потеплела
Филимонова, стала ломать сирень и одиноко бродить под деревом, а также
тихонько затянула песню: вот, мол, лютики, брожу в полях и лугах, и все-то
одна их рву, все-то одна . . .
Никита Михайлович крякнул и скромно сказал:
- Да, наша служба и опасна, и трудна. И все женщины нам жены, сестры и
матери . . .
Он продолжал палочкой указывать налево и направо и даже сощурился,
вглядываясь в даль проспекта.
Между тем в толпе возник непорядок. Некто Фавнов, болезненный и
сложный, сказал морщась:
- Товарищи, кто поел чеснока? Вонь нестерпимая, разве не слышите?
Очередь молчала, а пуще всего молчал тот, кто поел чеснока, и только
Филимонова, оскорбленная, сказала:
- Какой нашелся! Если неудобно, надо в такси ездить . . .
Тут у Фавнова замутилось в душе:

Эуфар fареев. Парк

- Я спрашиваю, кто поел чеснока, глядя на ночь?
Филимонова отвечала за всех:
- Ну поели и поели, чего уж теперь?
- Дышать невозможно!
Все стали доказывать:
- Ничего, дышим . . .
--:- Нет, я в глаза этому хаму хочу взглянуть! - сказал Фавнов и беспомощно заплакал. А потом в ярости стал вгрызаться в толпу:
- Кто пожрал чесноку!
Тут Филимонова покраснела:
- Ах, отчего он такой аллергический? . .
И тогда Фавнов сказал в зловещей тишине:
- Енюхайтесь в нее , у меня носа до нее не хватает!
Голос его был такой силы, что Филимонова взвизгнула:
-;- Не ела я чеснока!
- Нюхайте ее ! .:.... закричал Фавнов.
- А вот проверим! - закричали люди.
- И проверять нечего! Идете на поводу у придурка! Остановите хама!
- Подзакрепилась! Чесночишкой!
.
- Да он в очередь к нам пробраться хочет! - осенило Филимонову, и она
на правах блата и связи проговорила по-домашнему тепло и лично:
- Никита, смотри-ка . . .
Люди насторожились. Филимонова спросила :
- А вы в каком месте очереди будете, Фавнов?
Лица плотно надвинулись на Фавнова, они стали как бы кошмарнее . Лица
стали влазить в глаза Фавнова, как селедка в бочку, и мучать орбиты. Лица
были носатые, подбородистые , ушастые, лобастые, глазастые , неоригинальные
с точки зрения вечности, но каждое было подсвечено конституцией и каждое
имело право на существование без поправок на то, что Фавнов в этот миг
вздрогнул. А востренький носик Филимоновой, словно пика возмездия, пригото
вился вонзиться в трепыхающегося Фавнова. Фавнов, вздрагивая, куталея в
лохмотные одежды собственного смысла жизни и своих странных деяний на
земле. Он влез на гипотетическую стремянку и высоко сказал:
- Соотечественники!
- А мы пьяных не слушаем! - прервала его Филимонова.
- А вот если бы . . . - пытался встрять в ее жизнь Фавнов, но не смог,
кубарем скатился вниз.
Фавнов лежал на обломках своей разбитой жизни. По левую сторону от
него блистали горнии, в которых водились только гордые орлы и профиль
Фавнова; по правую тоже - горнии, орлы и Фавнов. Фавнов лежал в долине
жизни, грудь его была прострелена нездешней, высокоумной раной.
- Отвратите ему ладонь! - приказали люди.
Отвратили люди немощную ладонь Фавнова, Филимонова быстренько
стрельнула глазом цифру и вскрикнула:
- Тысяча триста семнадцатый!
Это прозвучало как клич. Люди надвинулись грудями, шляпами, пиджаками
и стали отпихивать Фавнова назад, кое-кто исподтишка, под общий шумок
принялся странного Фавнова колотить:
- Тут трехзначные, а ты четырехзначный . .
И тогда Фавнов разоблачительно крикнул :
- Эх, Филимонова, а любовь-то у тебя ненастоящая!
Филимонова схватилась за паспорт и вновь пережила себя и свое отражение
в. паспорте:
- Как же ненастоящая? !
- А милиционер твой и з сороковых годов!
Никита Михайлович поднял палочку и стал показывать налево и направо.
Фавнов снял с него фуражку и громко прочитал:
- Вот, пожалуйста . . . «Выпущено в декабре 1940 года».
- Это ни о чем еще не говорит, - закипятилась Филимонова: уж очень ей
понравило�ь сирень ломать и песню про лютик негромко петь, как бы в
.

Зуфар Гареев. Парк

ожидании пиджака, который кто-то набросит ей на плечи. - Может, он просто
аккуратно фуражку носит . . . Бережет . . .
- Н о китель-то! Белый, д о колен, словцо юбка!
Филимонова ахнула:
- Никита Михайлович, что же он всякое несуразное придумывает про вас?
- Никак ни в чем не могу возразить товарищу Фавнову в его законном
притязании, - ответил Никита Михайлович.
Тут Филимонова взяла из рук Никиты Михайловича газету и прочитала:
- Июль, 1 940 год . . .
Филимонова всплакнула, спрятала паспорт, равнодушно теперь относясь к
вопросу соответствия себя в бумаге. Она заплакала:
- Как же вы так, Никита Михайлович . . . А мы в вас верили, считались с
вами, корректировались на вас, поглядывали ласково на фигуры вашей стать и
одурь . . .
- Я , Марья Федоровна, фактически могу заверить вас, что действительно
являюсь членом тысяча девятьсот сорокового года. . . Нечаян.н.о подзадер
жался . . . Приношу извинения . . .
Он шагнул шаг в сторону и превратился в белоснежный памятник.
- . Эх, и здесь нет порядку, - вздохнула Филимонова.
Между тем Сергей Петрович Скурдыбашев наконец очнулся. Он вправил
челюсть в овал физиономии и, пошатываясь, побрел сквозь деревья. Он проле
жал в кустах часа два и хотел есть, он очень хотел есть. Его сложный дух сейчас
как бы превратился в однозначный желудок.
Он выбрел к стеклянному кафе, где заметно в поздний час ужинало семей
ство поварихи Кернмаиавой Сизигды Саляховны. Это были: муж Ахмет, брат
мужа и сестра с мужем, тетя, бабушка, а также дети - Ричард и Анжелика.
Ричард подавился было, но Керяманова стукнула его по спине:
Не давись!
Каша-то казенная, всякое попадается. . .
Зато бесплатно . . . Ахмет, ешь!
Может, я дома?
Ну вот еще, тараканов разводить!
- Уф, аллах. . . - сказал боязливый, в каком-то смысле честный Ахмет, накладывай . . .
Скурдыбашев, увидев , что накладывают, стал Ломиться в запертые двери:
- Откройте , пожалуйста . . . Тарелку щей, единственную!
Керяманова вышла на порог:
- Уж ночь упал на город, звезды спят - ты что, пьяный? Счас милиций
позову . . .
«Да кого ж ты позовешь, - вдалеке подумала Филимонова, - о н в памятник
превратился, любовь моя·, Никита Михайлович . . . »
- Да едят же , хоть и ночь, - захныкал Скурдыбашев.
- Это муж мой ест! Это брат мой ест! Это дети мой едят! Это бабушка. Где
видишь, что едят?
Ахмет грозно встал:
- Я муж ей!
Керяманова подтвердила:
- Сейчас муж мой выходит! Наподдает! А нет - милиционера вызываем . . .
- О , господи, господи . . . - заплакал Скурдыбашев , - я сейчас лягу возле
порога и умру . . .
И Скурдыбашев лег н а пороге.
Ахмет боязливо сник:
- Уф, аллах. . . Может, налить ему тарелочку . . . Умрет ведь от голода . . .
Керяманова засомневалась:
- Жди, умрет, как же . . .
- Жалко все-таки . . .
- Ну с какой стати ! Я сама сэкономила на свой страх и риск, а тут чужому
наливай! - Она дала затрещину от всей своей матерой души . - Бы.Лыбалар
кулукбюлюк кырыгынды коротали Иисус Христос курсята
пяташ тарабурмук!
·
Молчи, не мучай 'меня, в грех не вводи!

ЗуФар Гареев. Парк

Ахмет стукнул кулаком по столу:
- Я муж е й ! Счас наподдам! А нет - милиций вызываем!
Тут возник глухонемой с плакатом. Ахмет боязливо замахал рукой:
- Уф, аллах, убери плакат. . . Нехороший плакат, плохой . . .
Мимо сторожа прошел Толям Бураков с мрачными и короткими мыслями,
что хорошо бы было и глухого «замочить» . «И немого тоже . . . » - подумал он
минут через двадцать, потому что в первый раз у него не хватило мысли, чтобы
в один заход объять существо вопроса в целом.
Керимановы, поев, вышли полны сумки на улицу. В ночи задорно звучали
их голоса:
- В сумку загляни, Ахмет. Хлеб взяли? Масло взяли?
Ричард докладывал :
- Торт взяли. Колбасы взяли.
- А дефицитный книжка взяли Дюма-Буссенар?
- Забьmи . . .
Кериманова метнулась:
- Они с ума меня сведут! Семья идиотов! Все я одна - все волоку на себе,
как буйвол. Тьфу! - сплюнула она, плевок попал в тетю. - Прости, тетя, душа
горит . . .
Тетя смиренно утерлась:
- Ничего, ничего . . . В народе говорят: большому орлу - большой полет . . .
Кериманова вернулась с книжкой:
- Не зря говорят: ученье свет, а неученье тьма . . .
- А вот я сегодня купил дефицитный книжка!
сказала Анжелика, -"закачаешься . . .
Она достала книгу и прочитала:
- Музиль. «Человек без свойств».
- Хороший : должно быть, книжка, - логладила страницы столетняя
· бабка, - мудрый книжка . . .
- «Человек без свойств» . . . - священно повторила Кериманова.
И как бы смысл названия стал входить в нее . Она как бы превратилась в
этого странного человека без свойств. Точно так же, вникнув в эту фразу,
утеряли свойства их Ахмет и Ричард, и Анжелика. А столетняя старуха не
утеряла их, - она была так стара, что как бы не имела их давно. Ахмет, утеряв
свойства мужа, подумал о собственной жене, как будто бы та не была Керима
новой: «Уф, аллах, ну и мымра . . . » А подросток Ричард, утеряв свойства брата,
игриво ущипнул Анжелику за спину и в свойстве абстрактного любовника стал
думать, что хорошо бы ее . . . того самого . . .
Все вместе Керимановы без привычных свойств Керимановых продолжали
двигаться в окружающем мире вперед с сумками в руках, как бы не зная, откуда
они в мире взялись и куда они идут. Непонятно, куда бы они ушли, но свойства
тихонько возвратились к ним потому, что Анжелика больше не повторила
названия дефицитной книжки. Их головы, ничего не содержавшие до этого,
вновь наполнились памятью, и Керяманова надежно подумала о себе: вот, мол,
я, Кери'манова, вновь вернулась к себе, к Керимановой - и теперь я являюсь
Керямановой в окончательном смысле.
А семье она назидательно сказала так:
- Не зря в народе говорят - только продукты питания вечны. А все
остальное - тьфу! Пошли._,
Между тем Скурдыбашев решил не умирать.
Он встал во весь свой рост и решил убежать из нашей повести, которую в
данную минуту плотно населяли Керимановы , прочно подкрепленные, однако,
и Бураковым, и Филимоновой, и Толубеевой и многими другими людьми,
сделавшими атмосферу парка и нашей повести как бы непроходимой.
- Я дитя солнца и разума! - отчаянно вскрикнул Скурдыбашев и лома
нулея сквозь нагруженный караван Керимановых. Он дышал тяжело, над ним
идеалом гуляла в вольном беге луна. Она была прекрасна, она шептала Скурды
башеву, что ему не надо умирать. Скурдыбашев бежал сквозь спину Керимано
вой, сквозь ее мечты, сквозь ее квартиру и смысл жИзни; и хотя он бежал только
через Кериманову лично, но получалось, что он бежал через народ и по стране.

ЗуН Гареев. Парк

Я дитя солнца! - вопил он.
Мне котлетки ваши, Кериманова, не нужны!
А вот посмотрим! - игриво '3асмеялась Ксриманова. Спина ее и '3атылок
е е , и квартира, в которую она шла, и караван других Керимановых вдруг
расширились до бесконечности , и Скурдыбашев стал карабкаться в этой беско
нечности, 3адыхаясь. Он остервенело шептал свои какие-то клятвы, глю его
агрессивно nоблескивал в сnинах, головах Керимановых, время от времени
мутно высвечивая их содержимое.
Только nроломился он скво% Ксримановых и выбежал '3а угол жюни. и
встречный ветер только было надул его рубаху как napyc. как втникла Толу
беева и бесконечной грудью, в которую, в свою очередь, бе'Jуспешно лЯ гнул
Петров, когда оседлал мото, nошла на Скурдыбашева, расставив руки. Беско
нечная эта грудь ее пела песню . материнства, поле·зной нужды и высоких
страданий. Мир груди Толубеевой был широк и бесконечен.
- Не пущу ! - гаркнула Толубеева и пошла на Скурдыбашева.
- А уйду ! - хохотнул Скурдыбашев. В осклабленных его челюстях мелькнуло поэтическое бе'3умие. Он, как цыган, вскочил на лошадь и поскакал .
Петров силой заскорузлой руки схватил лошадь под уздцы, опрокинул
животное вместе со Скурдыбашевым и нечаянно лягнул Скурдыбашева в
челюсть, вследствие чего она приняла наклонное положение относительно
деревьев, уходящих вверх.
- А уйду! - со скошенной челюстью Скурдыбашев пустился кувырками
по земле.
- А и нет! - Филимонова любовно обняла его в свои руки, словно он был
милиционер Никита Михайлович, словно была на нем стать и одурь военной
формы. Скурдыбашев с тоской и страхом стал бежать в кругу ее рук, всем своим
существом устремляясь в небо, вследствие чего временно превратился в трости
ночку, выскользнул наконец из объятий Филимоновой и, оставив ее окаянны
руки полны пустоты, забился в какую-то щель и как бы сменил ракурс зрения на
мир. Теперь он наблюдал его снизу, как наблюдает берег рыба со дна водоема.
Мир, оставленный им, был двумерный и по преимуществу состоял как бы из
ног, женских трусов и куполов юбок, концами своими уходящими высоко, куда
то в невидимые талии.
- А где же он? - сказала Толубеева, и междуножье ее, обрамленное
фланелевыми трусами морковного цвета, остановилось прямо над мизерным
лицом Скурдыбашева. «Ишь, как высоко . . » - почтительно думал Скурдыба
шев, задирая голову от корней ног Толубеевой, вырастающих из стоптанных
каблуков. Каблуки - кривоватые , скособоченные - дымились ярой пылью
погони.
- Руки мои окаянны полны пустоты . . . - сказала Филимонова, подошла к
Толубеевой, и высоко над лицом Скурдыбашева, заслоняя Большую Медве
дицу, распласталась материя трусов Филимоновой в рюшечку, в прекрасный
малиновый цветочек.
- Кромешного ведите ! - закричала Кериманова. - Приведите Кромеш
ного!
Все бросились за Кромешным. Раздался отдаленный грохот, в небе засвер
кали молнии, заклубилась огненная гарь, ударил гром. Кромешный шагал,
высоко уперев каменную голову в свинцовые тучи и как бы даже слегка
шкрябал их. Шаг его был печатен, металлически грохотал над парком.
Скурдыбашев похолодел. Кромешный остановился метрах в десяти от
щели. Кромешный метнул из левого глаза мирный огненный атом, а из правого
- звонкую песню. Трава, в которую она упала, задымилась, и в мире временно
как бы наступило лихолетье.
- Вставьте мне глаз! - громыхнул Кромешный в облаках.
- Вставьте ему глаз! - повторили на земле.
- А где глаз твой есть? - закричала Филимонова.
- У Петрова в кармане глаз мой есть!
Глянул Петров в карман - точно, в нем железный глаз Кромешного с
надписью: «Бди и ночью, и дне м ! »
.

Зуфар fареев. Парк

- Давай глаз!
И Филимонова, клубя nыль дороги из задницы, вдарила
вверх по лестнице к голове Кромешного и вставила глаз - и nодняла лязгающее
веко. Тяжелое, мутное око безошибочно уnерлось в Скурдыбашева. Кромеш
ный закричал, ткнув каменным nальцем:
- Вот он! Держите его! Ха-ха-ха!
И все бросились на Скурдыбашева, поймали его в объятья, дали тычка и
nосадили за стол, и стали nить чай. Все вместе со Скурдыбашевым были теперь
каждый на своем месте жизни.
- А душистый какой! - nриговаривала Толубеева.
- С бараночкой на-ка, Толубеева , - nриговаривала Филимонова.
Так они пили чай до утра в тесном кругу, nока не грянул летний рассвет. И
толnы людей с nеснями, с задоринками и лукавинками вошли в парк. В их ярых
глазах сверкала свирепая, окаянная радость . . .

Н. Э.

ер
оло совк
Г

Сожженн ы й р оман

ПРОЛОГ
Юродом
В апрельскую пасхальную ночь, в годы Нэпа, в Москве, из Психейнога
дома таинственно исчез один из самых загадочных психейно-больных, записан
ный в домовой книге под именем Исус. Его настоящее имя и фамилия, если
таковые у него когда-либо имелись, не были известны ни пожизненным жиль
цам, ни обслуживающему персоналу, т.оже пожизненному, этого высокого по
своему культурному содержанию Дома. Дом именовался «Юродом» , т. е. дом
юродивых. «Психейным домом» окрестили его многозначительно сами обита
тели дома, и лукаво-добродушно - народ. Считался исчезнувший жилец самым
молодым и самым таинственным среди почетных обитателей Юродома: не поэт,
не писатель, не философ, - а так: некто и нечто - духовидец на материальной
почве. Всегда замкнутый и безмолвный, он не участвовал в общей духовной
жизни прочих психейно-больных, редко выходил при других на прогулку, и даже
пищу ему носили в его палату-келью, называемую алтарной и расположенную в
верхнем приделе здания.
Это была старинная церковка, у скрещения двух переулков недалеко от
Кремля, переделанная уже трижды или четырежды, если не более, из первона
чальной старинной домовой церкви при боярском доме времен Бориса Годунова.
XVIII-ый и ХIХ-ый .века приложили к ней свои руки, расширяя ее и пристраивая
к ней новые части, но все решительнее отделяя от нее жилые помещения. Зато
ХХ-ый век понял свою задачу по-своему и, заручившись всей решительностью
революции, обратил церковку в жилое помещение для жильцов особого
порядка. Начиная от глубоких каменных подвалов до самой колокольни она
была разбита на отдельные малые палаты, служебные и сборные помещения,
вроде столовой , сцеltы , библиотеки, аудитории и других культурных необходи
мостей, в том числе и ручной типографии. Канцелярии в здании не имелось. Оюi
помещалась где-то на стороне. В этой церковке, теперь внутри двухъярусной,
внизу исстари было нескоЛько приделов с алтарями. Третий же, небольшой
алтарь сохранился наверху. Он-то и считался самым старинным и именно в нем
находилась та палата-одиночка, откуда исчез психейно-больной по имени Исус.
Церковка помещалась за высокой острозубой железной оградой с неиз
менно запертой калиткой , вооруженной огромным висячим замком и ржавой
цепью. Над оградой тянулись рядами железные тернии 11роволоки. Рядом с
калиткой - сторожка с собачьей будкой, где проживали пожизненно безногий
сторож-звонарь-на-культяпках с Другом - неизвестного возраста лохматым,
когда-то рыжим, теперь бурым, хрипящим псом. Друг был строг: на входящих
Редакция в ыражает признательность С . О . Ш мидту за предоставление рукописи «Сожженный
роман », .

.1 ДН М 7 ЭО

Я. ,Э. Голосовкср. Сожженный роман

не лаял - лаял только на выходящих и никого не выпускал обратно за ограду,
будто он знал строку из <<Божественной комедии» Данта
«Lasciate ogni speranza voi ch"entrate».
«Оставь надежу навсегда ».

Несомненно, Друг понимал Данта. Он был цепным псом, но цепь вольным
концом ни к чему не прикреплялась. а свободно волочилась за ним, когда он
выходил торжественно на прогулку приветствовать <<основоположников>> и
«сменщиков» Юродома.
Юродом представлял собой автономную республику.
Жильцы Юродома пользавались полной - и не относительной, а даже
абсолютной свободой - в пределах ограды, но за ограду. т. е . за пределы
автономной республики, выход для них открывался только в почетную урну. И
когда наступал день почета, Друг серьезно принюхивался к телу, удостоенного
такого почета. и затем, круто повернувшись, отходил, как бы вычеркивая в
своей памяти уже ненужный ему обонятельный образ. Погодя, он также
серьезно принюхивался к новому жильцу, пришедшему на смену выбывшего и
именуемому в отличие от жильцов о с н о в о п о л о ж н и к о в - с м е н щ и к о м . Таким сменщиком и был исчезнувший жилец. Его исчезновение, небыва
лый выход за пределы мира ограды, но не в урну, Друг, хотя никто ему об этом
не сообщал , как-то по-собачьи, нюхом ощутил и сидел сконфуженный. Он
дважды поднимался вместе со звонарем-на-культяпках в алтарную палату для
обследования, тщательно обнюхивал фреску с изображением явления воскрес
шего Христа ученикам, - о которой еще речь впереди, - и подняв морду,
жалобно выл , обводя понимающими глазами не понимающих чего-то главного,
вокруг него столпившихся людей. Казалось, он один догадался, как и куда исчез
таинственный жилец алтарной палаты.
По вызову знаменитого психиатра, поставленного · во главе Юродома, при
были в алтарную палату лица чрезычайной и даже самой чрезвычайной бди
тельности, явно чуждые кунктации, но догадаться, как исчез таинственный
сменщик, не смогли. Зато вечером Друг, беседуя по-своему, очевидно по это:му
же самому поводу со звонарем-на-культяпках, такое сообщил ему с завыванием,
что звонарь, закрутив козла, просыпал махорку и трижды всплеснул руками,
высказавшись чрезвычайно уважительно по отношению к псу:
- , Ишь ты, рыжая тварь, чего понял ! Так оно и есть, и не иначе: ушло
тело, гуляет.
И когда после этого жильцы в его присутствии заводили меж собой разго
вор о неведома куда канувшем обитателе Юродома, звонарь-на-культяпках
неизменно повторял то, что истолковал ему Друг:
- Ушло тело. Гуляет.
Трижды в день звонил звонарь в церковный колокол: к утреннему завтраку,
к обеду и к вечерней трапезе. И когда на культяпках он поднимался на коло
кольню, его обитые Железом коленные дощечки сперва гулко звенели о камен
ные плиты ступеней, ведущих к порталу, а затем о железные ступеньки витой
лестницы, и уже весь Юродом знал, что на колокольне скоро ударит колокол ,
называемый психейно-больными «комrдiн-бИ:ло>> , и тогда хрипло залает, приветствуя колокол , Друг.
Психейно-больные Юродома, как уже сказано, были людьми особого
порядка, отчасти человеками бывшего искусства, или, лучше сказать, Челове
ками бывшей возвышенной мысли: поэты, философы и прочие мудреные писа
тели, именуемые исключительно для вечности, то символистами , то мистиками,
то иными, некогда возвышенными, а ныне не совсем приличными словами,
каким, например, являлось в те годы слово «дух>> . Потому-то жильцы Юродома
и числились, как психейно-больные, под рубрикой «духовидцы».
Но случилось и так, что звонарь-на-культяпках поднимался по лестнице
заполночь, к Заутрене, и звонкий стук его дощечек по железным ступенькам
лестницы будил жильцов или, верне е , nугал и заполнял тревогами их бессон
ницу. Тогда весь Юродом вздыхал ..и казался жилищем духов, вызываемых в
ночной полет над красной Москвой.
4 •дружба народов• Н. 7

Я. Э. fолос:овкер. Сожженный роман

И вот, в час ночной тишины, звонарь ударял в колокол, возвещая о
наступлении новой эры человечества, и тогда все психейно-больные понимали
глубокое и роковое значение этих торжественных и торжествующих ударов,
пробуждающих дремных и спящих. Происходила эта ночная месса не по регла
менту, а неожиданно, - по вдохновению звонаря-на-культяпках, потерявшего
когда-то на войне ноги, которыми ходят по земле. Юродомовцы чтили вдохнове
ние и понимали святость этих ночных ударов в колокол.
В такие ночи, когда все слова лживы и только звуки колокольной меди
возвещают всем понятную, но никем не досягаемую правду, звякая и цепляя за
ступеньки цепью, поднимался на колокольню вслед за звонарем Друг и лаял с ее
высоты в промежутки между ударами колокола.
В ночь исчезновения жильца алтарной палаты, именно в эту ночь, звонарь
на-культяпках и Друг поднялись далеко за nолночь на колокольню. Над
Москвой стоял колокольный перезвон и никто не расслышал в общем гимне и
плаче колоколов слабого голоса колокола Юродома и тревожного лая Друга.
Когда знаменитый психиатр расспрашивал звонаря, nЬчему он в эту пасхальную
ночь поднялся на колокольню, что было не в его обычае, звонарь-на-культяnках
пояснил:
- Позвало.
Кто или что «позвало», допытываться было тщетно, ибо позвать его могло
только «оно», а «ОНО» с точки зрения науки есть бред. Уход звонаря и Друга от
калитки никак не мог способствовать бегству психейно-больного, записанного в
домовую книгу под именем «Исус». Замок и цепь калитки, шипы колючей
проволоки над оградой, железные решетки в окне алтарной палаты, и запертые
входные двери портала исключали уход из Юродома путем общечеловеческим.
Других же , не общечеловеческих путей, как известно, не бывает. Это знамени
тый психиатр знал , как таблицу умножения. Усомниться во всемирной правиль
иости таблицы умножения могли психейно-больные, за что они и попали в
автономную республику Юродома. Но знаменитый психиатр, возглавляющий
Юродом, в ней усомниться не мог.
Однако во всем этом загадочном происшествия с бегством из алтарной
палаты было одно обстоятельство, которое будто должно было полностью
раскрыть тайну исчезновения жильца и которое как раз особенно запутывало
и сбивало с толку всех обитателей Юродома, как самых ясновидящих, так и
самых здравомыслящих, так сказать, логиков. К их числу по-видимому при
надлежал и знаменитый психиатр, возглавляющий Юродом. Обстоятельство
это состояло в том, что на столе алтарной палаты после взлома двери была
найдена рукопись под крупным заголовком, написанным ярко-красным каран
дашом:
«ВИДЕНИЕ ОТРЕКАЮЩЕГОСЯ»
Очевидно, автором рукописи был исчезнувший жилец. И в Рукописи
(будем писать это слово с прописнqй буквы) один из двух ее центральных
героев, некий Орам, был представлен , как обитатель той самой алтарной
палаты, в которой проживал ее автор, и по ходу фабулы романа герой
романа тоже исчезал из этого же Юродома и при этом потайным ходом,
точно указанным в Рукописи и тем не менее не найденным в действительно
сти. События поэзии и действительности совпали. Для проверки действитель
ности пришлось бы ломать капитальную каменную стену верхнего алтаря, теперь палаты-одиночки, - ту самую, на которую рукой какого-то старин
ного замечательного мастера, несомненно, опасного еретика или сектанта,
была написана фреска, дышущая всей прелестью. итальянской школы, с изоб
ражением Явления воскресшего Христа ученикам, ·которое отнюдь не отве
чало каноническому Евангелию. Конечно, исчезновение героя романа могло
быть выдумкой бредового воображения психейно-больного или же обычной
творческой выдумкой автора фантастического романа, так сказать, поэти
ческим вкладом воображения, на что автор, е5собенно если он жилец Юродома,
имел полное право. На последнем положении, на выдумке творческой, поэти
ческой, убедительно настаивали «духовидцы», жильцы дома, на первой же
догадке, т. е. на бредовом воображении, настаивал знаменитый психиатр, как
бы там ни было, но мысль разбить для проверки стену, т. е. фреску, вызвала

Я. Э. Голосовкср. Сожженный роман

общий nротест юродомовцев. Исключение составлял только Друг, бурый пес,
считавший в данном случае гиnотезу - истиной, а поэзию - действительно
стью.
Стену не разбили, но она все же nодпала nод nодозрение, так как образ
Исуса, наnисанный на стене, играл решающую роль в оставленной автором
Рукоnиси.
Сnерва, на nереднем nлане фрески, nолуотвернувшись, nочти спиной к
зрителям, так что лицо было видно только в профиль и то не вnолне , стоял во
весь рост в белом покрове , с босыми ногами, Исус. Его глаза устремлены в
левый угол горницы, где в испуге с приnоднятыми руками, обращенными
ладонями к Исусу, сбились в кучу аnостолы, его ученики, как бы закрываясь и
отводя от себя видение воскресшего Учителя. Сnрава на заднем nлане бросалась
в глаза отдернутая в сторону и nолусорванная занавеса, открывающая полукруг
лый вход в темный коридор, словно во мрак туннеля. Оттуда , из мрака, отчаян
ным усилием рвется к Исусу полуобнаженная женщина, - Магдалина, с nротя
нутыми к нему руками. На ее груди, властно ее обнимая, лежит сильная с
растоnыренными nальцами темно-коричневая рука: она гнет женщину обр(lтно
во тьму. Над плечом Магдалины nолуотчетливо видна мрачная тускло-рыжая
взлохмаченная мужская голова - Иуды. Очевидно, Иуда удерживает Магда
лину от светлого воскресшего Исуса и тянет ее к себе во мрак.
Фреска немного поблекла и в одном месте была выщерблена, скорее всего
ногтем какого-то любоnытствующего скептика-колупателя. На картине царил
великий покой, присущий стенной живописи и завершенности. Но ощущение
какого-то проникающего ее трепета, скорее мысли, чем жизни, какого-то
неисчерпаемого трагизма, невзирая на полное спокойствие кисти мастера, не
позволившего себе никакой недоделки, никакого декоративного красочного
эффекта, никакой излишней детали или узорчатости, оставляло у зрителя такое
впечатление, что раз увидя эту картину, он уже никак не мог ее забыть, но
видеть ее вторично почему-то не стремился. Потому ли, что он боялся при
вторичном рассмотрении что-то потерять от первого впечатления или потому,
что его безотчетно пугала какая-то тайна, скрытая в картине этой старинной
церковки, ставшей Психейным домом, местом любопытным, но все же
несколько жутким и странным, - разрешить этот вопрос нелегко, но одно было
несомненным, а именно то, какое непрерывное потрясающее впечатление
должна была произвести эта фреска на человека, nостоянно живущего вместе с
нею и видящего ее непрерывно перед глазами и при этом неустанно переживаю
щего трагический замысел художника, столь изумительно и вольнодумно истол
ковавшего древнюю легенду.
Какова же сила впечатления от фрески должна была оставаться у человека
еще вдобавок психейно-больного, страдающего весьма серьезно духовидением.
Последнее обстоятельство было в письменной форме подтверждено знамени
тым психиатром и не отрицалось иными из обитателей Юродома, страдающими
порой или хотя бы только отчасти тем же недугом. Замечу, что этот недуг
вызывал у них втайне даже скрытое высокомерие, иногда под маской унижения.
Несомненно , что не одно только впечатление от замысла художника, но и
еще какой-то особый секрет, скрытый во фреске и не открытый следствием, но
зато ставший известным жильцу, определил его исчезновение.
Было еще одно загадочное явление или некий факт внутри здания, который
издавна интриговал его обИтателей и хотя получил объяснения на достаточном
основании, - о чем ниже, - но все-таки будоражил умы психейно-больных и
поневоле навязывался на сближение с наличием фрески и с происшедшим в
Юродоме событием, т. е. с бегством обитателя алтарной палать1. Здесь имеются
в виду хоры с балконом, высоко нависающим над одним из притворов церковки.
Тот притвор был теперь перегоражен и превращен в театральную сцену. Эти
хоры находились как раз вблизи палаты-кельи сбежавшего жиль�а. Хода на
хоры не имелось ни снизу, ни сверху, и даже во времена, когда еще в церковке
служили, - а это было совсем недавно, - хоры все же неизменно пустовали и
вызывали удивление у молящихся и любопытных. Никогда не доносилось
оттуда пение певчих, и не nоявл.si:лась над барьером балкона неведомая особа,
имеющая на хоры особый достуn.

100

Ц. Э. [олосовкер. Сожженный роман

Пояснение всему этому делу, т. е. наличию хор, давал безногий сторож
звонарь-на-культяпках, но пояснение такое, что оно скорее походила на затем
нение , чем на разъяснение. Лестница на хоры, - по словам безногого, существует, но как он слыхал еще от отца и деда, а nоследний от своих предков,
она при nерестройках была некогда замурована в очень широкообъемном,
четырехугольном столпе, еще и ныне nоддерживающем церковные своды.
Внутри столnа было пусто и в этой его пустоте , как в nолости, и дремала века
лесенка на хоры боярской церковки. В доказательство истины звонарь стучал
палкой в массивную стенку столпа:
- Гул ходит. Пусто там. Все равно как в трубе слышно.
Оспаривать такой факт никто не решался, тем более что возможность
нахождения в этом месте лестницы на хоры не была исключена с точки зрения
зодческой. Но смущало неожиданное добавление безногого, утверждавшего,
что «Он», т. е. исчезнувший жилец, там на хорах бывал и что видел его безногий
на этих хорах даже nосле его исчезновения. Никаких дальнейi,IIИХ объяснений
звонарь-на-культяпках не давал, да их и неоткуда было брать. Он только
добавлял в качестве аргумента:
- Спросите Друга, он знает.
На что Друг снисходительно вилял хвостом, что случалось с ним не часто.
Знаменитый психиатр имел по этому nоводу со звонарем особый разговор с
глазу на глаз, что также бывало не часто, однако результаты этого разговора не
были преданы гласности, если не считать nрезрительного замечания знамени
того психиатра:
- Бред!
- Однако бредовое состояние было обычным не только для всех психейнобольных , высоко ценящих вдохновение, но q для всего nерсонала Юродома,
высоко ценящего диагнозы.
Я забыл уnомянуть, что найденная Рукоnись была nрочитана nочти всеми
жильцами и nерсоналом Юродома и вдобавок была тщательно изучена особой,
тут же образованной, редакторской комиссией из комnетентнейших и даже в
свое время весьма nрославленных знатоков мысли и пера, ныне числившихся
nсихейно-больными. Ни одна деталь, ни один намек таинственного сочинения не
ускользнули от их внимания, в том числе и исnользованная автором старинная
легенда о существовании подземного хода, ведущего из одной из башен Кремля
nод дном реки путанными nереходами куда-то за город в овраги, где некогда в
речном затоне были скрыты всегда готовые для бегства или для тайного
поручения суДенышки. Связь между фреской, между одиноко nовисшими на
высоте хорами и nодземным ходом была в Рукописи выражена неясно, быть
может даже нарочито неясно, но тем не менее она существовала , хотя с действи
тельностью никак совпадать не могла и, по мнению знатоков, была введена
исключительно с целью заинтриговать читателя. Ибо какая связь, в самом деле,
могла существовать между кремлевским Подземным ходом nод дном реки и
стоящей в стороне старинной церковкой - с ее фреской , хорами и лестницей ,
скрытой в столпе, - да еще в нынешнем ХХ-м веке после Октябрьской
революции? - Существовать могла только романтическая связь - для завлека
тельности романа, в то время как в данном случае от автора требовалась бы
строго научная документальная историческая проверка такой связи на археоло
Гической почве. Ведь исторический роман по своей сути является той же
научной , только образно выраженной диссертацией , а не никчемной фантасти
кой, да еще nсихейно-больного. Признаться, я подозреваю, что в этой точке
зрения Редакторской комиссии юродомовцев был скрыт некоторый сарказм, и ,
так сказать, уступка науке и революции. Впрочем, такого рода подозрение,
конечно, несущественно.
Найденная Рукопись была nомещена Редакционной комиссией внизу, в
библиотечной комнате, на особом столике , где она постоянно и лежала. Читать
Рукоnись можно было только за этим столиком, перед которым справа и слева
были поставлены визави два удобных кресла. Уносить Рукопись к себе в ком
нату воспрещалось, и это решение было принято безмолвным вставанием на
особом заседании всех жильцов Юродома. И до сих никто ни разу запрета не
нарушил . .

Я. Э. rолоrовкер. Сожженный роиав

101

В эти, самые тревожные для чувств и ума дни, и разразилось событие, столь
неожиданное и столь потрясающее для всего Юродома, а пожалуй, и для всего
мир�. - если таковым считать мир читателей, - что это событие, действи
тельно, можно сравнить разве только с землетрясением И Лиссабона, и Мессины.
На место, освободившееся от одного психейно-больного, удостоенного
почетного переселения в урну, в его палату-одиночку въехал новый психейно
больной жилец, еще не старый, художник-маринист, последователь замечатель
ного художника Чурляниса, необычайно сильно изобразившего расщепленный,
в виде зигзага молнии летящий по воздуху обломок деревянного креста, вырван
ного вихрем из могилы. Новоприбывший считался тем не менее русским само
родком. Бьm он человеком новой эпохи, но старой эрь1. Такое сочетание в годы
Нэпа возникало нередко. Может быть поэтому он и оказался психейно-боль
ным. Во всяком случае, новоприбывший представлял собою явление. Явление
бьmо крайне костляво, геометрически прямоугольно в плечах и походке, с
несгибающимися длинными ногами, и щеками до того впалыми, что их вообще
как бы не существовало: только скулы торчали на необычайно узком лице с
губами более чем тонкими . От углов рта - сплошь складки и при этом сплошь
по вертикали, и по ним коричневатые пятна на серо-зеленом фоне: больная
кожа, мертвая, словно с того света.
Удивлял в художнике его очень высокий, интеллектуальный, тоже геоме
трически прямоугольный, словно кем-то приставленный лоб с продольными,
резко врезанными морщинами и множество мелких •морщинок, тоже продоль
ньiХ, между ними. Прямые склеенные поседевшие волосы словно прилипали
пробором к черепу со срезанным затьmком и тоненькой шеей при торчащем
зобе. Из-под лба по-скифски, щелками - колючие зеленые и глубокосидящие
гляделки, очень зоркие, со злой точкой посредине. Когда он всматривался в
человека, всегда будто со стороны, тайком, и к нему обращались неожиданно с
вопросом, губы художника растягивались в нехорошую черту, а пергамент его
щек образовывал от губ и носа до подбородка гармошку или некое «Гофре». И
улыбался он при этом как-то весьма двойственно - пренебрежительно и вместе
с тем подобострастно: двойной человек - из скв ажины .
Болел о н туберкулезом, - притом окончательным, хотя в баночку не
плевал. Говорить почти не мог, во всяком случае, чрезвычайно затруднялея и
при этом покашливал: кхекал. Лопатки и ключицы у него торчали и весь он
казался окостенелым.
Новый жилец постоянно зяб и в его палатке-келье сложили времянку,
весьма жаркую, возле которой он обычно грелся, потирая с улыбочкой ладонь о
ладонь. Слушая чей-либо рассказ или разговор, он бывал необычайно серьезен,
как следователь, хотя, кто его знает, слышал ли он что-либо ·из того, что
рассказывали. Когда же он сам пытался что-либо рассказать, то у него это
вьiХодило крайне косноязычно, причем он вдоб�вок тихонько хихикал и хмекал,
как будто думая про себя что-то совсем не то.
История с таинственным бегством жильца алтарной палаты, особенно
история с находкой рукописи его чрезвычайно заинтересовала, равно как и сама
личность исчезнувшего предшественника по имени Исус. , С ним будто бы он
когда-то встречался - не то у себя в мастерской, не то не у себя, хотя печени у
них, - по словам художника, - бьmи разные : у исчезнувшего печень была как
будто добрая, а у художника - злая. Однако, кем был этот исчезнувший по
имени Исус и какого он рода-племени, художник не знал.
Все это казалось далеко не достоверным: скорее всего это было высказано
для отвода глаз. Рукописи он сам не читал. Ему, как больному вдвойне , - по
законам природы, и по законам общества, - ее прочли вслух, и он ее всю
выслушал не шевелясь, безмолвно, так сказать, не моргнув глазом и не двинув
бровью. Зато после этого он часто останавливался у столика в библиотеке, где
лежала Рукопись, подолгу простаивал перед нею, не отрывая от нее взгляда, и
при этом опять-таки непрестанно потирал руки. В алтарную палату не подни
мался и посмотреть фреску отказался наотрез:
- Знаю ее, ....,.. говорил он и вел себя так, будто он на самом деле ее когда
то видел и навсегда запомнил .

102

Я. Э . Голоrовкер. Сожженный роман

Катастрофа, как это ей И свойственно, разразилась и на самом деле ката
строфически слепо. Однажды утром Рукописи на ее обычном месте не оказа
лось: столик был пуст. Перерыли весь Юродом , рассnросили всех и каждого: в
особом порядке и в неособом, - а так, вообще , между прочим, что иногда дает
лучший результат. Но розыски и расспросы оказались тщетными: Рукоnись
исчезла так же таинственно, как и ее автор, жилец алтарной палаты. Юродом
был в тревоге, в панике, даже в ужасе . Психейно-больные распсиховались на
.этот раз более чем когда-либо. Некоторые даже пришли в экстаз. Других
охватил небывалый энтузиазм. (Как известно, экстаз и энтузиазм, в научном
смысле - вещи разные: при экстазе - полностью выходят и з с е б я - (экс ! ) ,
как бы взрываются и куда-то вырываются, а уж затем воссоединяются со
всеобщим; при энтузиазме - как раз наоборот: в х о д я т в с е б я - (эн ! ) , и
все в себя вовлекают, т. е . опять-таки воссоединяются, но уже не снизу вверх,
как при экстазе, а сверху вниз).
Такое чрезвычайное состояние психейно-больных не мог не заметить
обслуживающий персонал: поэтому сам переопал психовал больше всех. Даже у
знаменитого психиатра возникло в голове именно то крайнее возбуждение, как
бы некий шиворот-на-выворот, который он именовал, весьма осуждающе , бре
дом и которое никак не должно было возникать. Одним словом, весь Юродом
бредил .
И было с чего. Все разашлись по палатам додумывать и раздумывать, а
вернее всего, восчувствовать, чем напрасно у нас пренебрегают, и что даже
презирают, ввиду отсутствия у многих этого «Восчувствования» и умения им
пользоваться.
Предположения и догадки о том, кто мог похитить или утаить, или куда-то
заложить Рукопись, сбились буквально с ног, перегоняя друг друга в головах у
наиболее изобретательных и остроумных из юродомовцев. Самой правдаподоб
ной догадкой представлялась, как всегда, самая маловероятная, а именно та, что
Рукопись забрал обратно не кто иной, как сбежавший жилец, т. е . автор романа
«Видение Отрекающегося».
Разгадка последовала той же ночью.
Поздно за полночь внизу запахло гарью, как будто горела бумага и, оче
видно, горела уже не мало времени. Многие из психейно-больных поднялись из
постелей и как-то, вместе с прибежавшим по случаю запаха псом, Другом,
оказались у двери новоприбывшего сменщика. Чад, запах горелой бумаги, шел
оттуда, из-за двери. Это подтвердил и Друг, который, мотая головой и чихая,
требовательно цараiJался коrтя�и в дверь психейно-больного художника.
Художник дверЬ не отворял. Тогда двое из самых высоких юродомовцев, приг
нувшись, подняли на плечах третьего, легковесного. Тот заглянул сквозь узкое
верхнее дверное стекло, защищенное изнутри железными прутьями - и увидел:
художник, сидя на скамеечке для наг· перед времянкой, сжигал в печи исписан
ные листы. Сомнения не было: это была она - Рукопись. Дверь пришлось
.
выломать. Однако слишком поздно: Рукопись была уже сожжена. В ыхватить и з .
огня успели только отдельные недогоревшие листики. Но почему-то две разроз
ненных главы романа и еще отрывок какой-то другой главы б е з у м е ц сохра
нил. Их нашли у него под матрасом с водяными следами на бумаге: то были
следы слез. Он плакал, читая эти страницы, и на время отложил их казнь.
Конечно, просто сказать в объяснение: «душа не позволила сжечь». Но тут
было нечто более сложное: очевидно, что-то жестокое, даже зверское, в сочетании �илением.
.
Мне по этому случаю вспомнился рассказ об одном каторжанине, старике
татарине, на Сахалине, осужденном на пожизненную каторгу за убийство уже не
помню скольких, - 19-ти, что ли, - беременных женщин на сносях. Он не
грабил, не насиловал , а убивал умиления ради: разрезал женщине живот, нечто вроде кесарева сечения ей делал, - усаживалея перед ней на корточках и
любовался с умилением тем, как лежит младенец во чреве матери, и даже от
умиления плакал, до того казалась ему трогательной поза младенца. Очевидно,
старик татарин испытывал при этом такое духовное наслаждение, что оно
вытесняло в нем все человеческое или, быть может, именно проявляло это
человеческое в самой его исступленно-жестокой форме, которая любого тигра-

Я. Э. rолосовкср. Сожженный роман

103

людоеда привела бы в трепет. Рассказывая об этом, татарин казался добро·
душным скромным стариком.
Безумца уложили в постель. Он тотчас повернулся лицом к стене и натянул
на голову одеяло. На вопросы не отвечал. При нем попеременно дежурили
двое - из числа мэтров духовиденья, имена которых обычно с уважением
называл знаменитый психиатр и даже цитировал им иногда, для приятности,
строки из их былых сочинений. При этом он многозначительно добавлял:
«Жизнь все выдержит, sic!»
Остаток ночи и все утро почти до самого завтрака к преступнику входили то по одиночке, то по двое или по трое, - жильцы других палат, как к
явлению удивительному и на что-то явно д е р з н у в ш е м у . Подобно герою
древней трагедии, он переступил дозволенную смертному черту и теперь был
во власти рока. Хотя юродомовцы ходили в туфлях на войлочной подошве,
безумец, очевидно, удавливал иногда их шаги и тогда из-под одеяла разда
вался тяжелый вздох. Иногда он даже стонал: но для себя - а не для других,
потому что тотчас подавлял стон. Все понимали, что он мучился, мучился
жестоко, скрытно, про себя, тайком, т. е. той мукой, помочь которой может
только большая любовь. Но такой любви не было. Когда кто-то при нем
сказал с намеком: «Герострат!», он тотчас высунул голову из-под одеяла
и фыркнул, как кот:
- Пфф � Брысь, брысь!
В часы завтрака, после того как прозвонил колокол, он лег на спину с
открытым лицом и натянул до �одбородка одеяло. Пищи не принимал. Его
губы были плотно сжаты, мышцы лица жестоко напряжены, глаза зажму
рены. Только о но веко чуть-чуть подрагивало и иногда полуоткрывалось,
чтобы выразить nрезрение. Но ирезрения не выходило. Он вел себя так, как
будто после долгой борьбы, сомнений и усилий выполнил какую-то чрезвы
чайную миссию - высокую, одному ему предназначенную и посильную, до
которой не доросло понимание других, и в то же время чувствовалось и даже
замечалось, что он порой испытывал ужас от чего-то им совершенного, и боялся
этого ужаса, и гнал его от себя, забронировавшись от него сознанием
им выполненной миссии.
По записке, им заранее посланной, какая-то старушка просунула сторожу,
т. е. звонарю-на-культяпках, сквозь щель полуотворенной калитки, через цепь,
бутылку кагора, попросив передать жильцу, что это вино: «Бывшее церков
ное - целительное».
Звонарь подумал минуту и сказал:
- Лекарственное! - Такое можно.
И передал.
С этого дня безумец больше не вставал. Еды ему не требовалось. Твер
дую пищу он уже глотать не мог. Только отпивал изредка скупыми глотками
кагор, рюмку в день, и делал при этом хитрое лицо, - но опять-таки, для
себя и мира своего, а не для окружающих. Психейно-больные не досаждали
уходящему в урну назойливыми визитами. Они уважали у х о д , потому что
считали его частью жизни, но отнюдь не лучшей, вопреки мнению знамени
того психиатра, который считал ее лучшей частью жизни и наиболее подлин
ной, с точки зрения микробиологии. Знаменитый ученый не любил обманы
ваться.
И безумец ушел почетно в урну, не открыв своей тайны: зачем он сжег
Рукопись.
Догадок об этом «зачем» у психейно-больных родилось не мало и многие из
них были близки к истине, т. е . были верны, как верны человеческие идеалы.
Одна догадка гласила: «Религиозная мания». Другая: «Вендетта инакомысля
щему». Третья гласила: «Зависть к гению». Четвертая была кратка: «Гад».
Знаменитый психиатр также определил свою точку зрения: «Маниак на почве
алкоголизма», - и сам выпил в этот день у себя в кабинете двести чистого
спирту, сказав: « Sic transit . . . ))
И никто не догадался, как это выяснилось много позже, что акт сжига
ния Рукописи был местью умирающего свету грядущей жизни. Но одновре
менно, это была жестокая, низкая, черная и тупая любовь к якобы u,,;кор-

Я.. э, Голосовкер. Сожженный

104

роман

бленному Исусу: он мстил от злобы , не nостигая всей великой любви. таящейся
в сожженной им Рукоnиси. Примирить nротиворечивость чувств у убийцы
Рукописи задача наnрасная и ненужная .
Как бы там ни было, юродомавекий Герострат сжег Рукоnись и nроз
вище «безумныЙ>> , данное ему nсихейно-больными. означало ту nропасть,
которая лежала между ним, темным, и ими , хранителями .и благовестителями
света.
Редакционная Комиссия юродомовцен тщательно собрала и с благогове
нием nоместила в особую nапку все остатки сожженной Рукоnиси, и тут же
nриняла решение, одобренное всеми nсихейно-больными. самим изложить
основные мысли nервой части nрочитанного ими романа «Видение Отрекающе
гося>> , и по возможности изложить основные события романа , имевшие место в
течение трех nасхальных ночей хождения Исуса по нэnмановской Москве и
завершившисся е го Исходом. В Рукоnиси (<Исход» кончался уходом из Юродома
героя романа. Орама, столь совnавшим с исче·шовением из ,Юродома самого
автора оставленной в алтарной nалате Рукоnиси.
В этом совnадении скрывалась тайна и эту тайну надо было разрешить.
И вот среди сnоров. nрозоров, логических выводов и алогических интуи
ций возникла одна увлекательная мысль или. скажем. одно далеко идущее
nредложение: совокуnно отдаться nри реставрации самой сути Рукоnиси на
волю воображения, удержавшего в nамяти фабулу и смысл сожженного
романа , и таким образом , мысля, как мыслил его автор. и воображая. и
nерсживая так, как воображал и nереживал . создавая роман, сам автор. nрийти
к тому же выводу и к развитию тех же nостуnков или к той же заключитель
ной мысли, к которой nришел автор соЖ{Кснной Рукоnиси. Пусть само вооб
ражение выведет их . реставраторов, к истине , если не только в мире. но и в
голове nоэта-творца существуют законы, по которым воображение создает и
· творит.
Такая мысль была восхитительна: п о з н а в а т ь
в о о б р а ж е н и е м.
Действител ьно, если воображением nознают, то nознают и они. юродо
мовцы . Психейно-больных охватил тот высокий восторг. который создал чело
веку искусство и nредугадал величайшие идеи знания. Кому , как не им, духови
дцам, разрешать такие задачи . Они нашли свою родину.
В Юродоме среди психейно-больных настал nраздник.
Только два жильца Юродома занимали здесь скептическую nозицию и
иронически улыбались: знаменитый nсихиатр и рыжий, теперь бурый, пес Друг. Не знаю, как насчет улыбки знаменитого nсихиатра, - но Друг умел
улыбаться и знал nочему.
,
Энтузиазм юродомовцен был столь велик, что к работе над рукоnисью
решили приступить безотлагательно. Было заранее известно , что по мнению
знаменитого nсихиатра, - а оно было весьма и весьма авторитетно, - исчезнув
ший психейно-больной страдал р а с щ е п л е н и е м
л и ч н о с т и. Психейно
больные Юродома высоко чтили «личность>> , как таковую и столь же высоко
чтили ее расщепление на две личности и никогда не путали «расщепление
личности>> с «двуличием>> , т. е . с обладанием двух личин при полном отсутствии
какого-либо лица. хотя бы даже двусмысленного. Обе расщепленные личности
исчезнувшего психейно-больного, записанного в домовой книге Юродома под
в его
именем «Исус>> , воnлотились, - по мнению знаменитого nсихиатра,
сожженном романе , где одна личность именуется О р а м , а другая - тоже
Исус.
Однако не все обитатели Юродома разделяли мнения знаменитого психиа
тра. Как это ни странно, они имели свои собственные мнения о мире и людях и
не признавали людей-без-своего-мнения лучшими людьми в мире, что, по
видимому, и послужило началом их психейной болезни. Наоборот, они любили
различия во мнениях, споры за мнения и видели в этом нечто такое, что иному
человеку даже дороже жизни: с в о б о д у . Поэтому республика юродомовцев и
обладала полной автономией, т. е. свободой внутри ограды.
Тем не менее, наличие двух героев по имени «Исус)), т. е. Исуса, автора
романа . бе глеца из Юродома и другого Исуса, героя сожженного романа,
nорождало недоумение у Редакции, разрешить которое могло бы только B('r.·

105

Я. Э. rолосовкер. Сожженный роман

становление nервой части nогибшей Рукоnиси. И силой вдохновения жильцов
Юродома, лсихейно-больных, nервая часть рукописи - под заголовком «Виде
ние Отрекающегося» - была восстановлена.
Отмечу кстати, что по мнению Редакции Орамом именовал себя, конечно,
про себя, не только герой романа, но и сам исчезнувший жилец алтарной
nалаты, заnисанный в домовой книге под именем «Исус».

ЧАСТЬ 1

В идение Отр е кающеrося
Орам шагал из угла в угол своей кельи, nалаты-одиночки, изредка бро
сая взгляд на фреску. Уже несколько дней, с самого начала страстной
недели, его беспокоил образ Исуса. Ему казалось, что фигура Христа на
картине слегка колеблется и даже как-то изменила лозу. Голова Исуса как
будто чуть-чуть отвернулась от апостолов, сгруппированных в левом углу
фрески, и теперь обращена в сторону окна за железной решеткой и стоя
щего под ним стола, - т. е. как бы повернулась немного к Ораму. Это
почти нелриметное колебание фигуры Исуса и поворот его головы, кото
рые приметил Орам, изумляло и волновало его. Предчувствие чего-то нео
бычайного даже для психейнога дома, в котором необычайности не такая
уж редкость, продолжало тревожить и глубоко потрясать его, и чем глубже
за окном вечерело, и чем темнее и загадочнее, как это бывает при наступ
лении сумерек, становилось в комнате, тем все сильнее охватывала его тре
вога. Ожидание не только необычайного, но и чего-то чрезвычайно важ
ного и решающего для всей его жизни как-то неудержимо обращалось в
уверенность, что э т о произойдет именно сегодня. Но что именно произой
дет, он еще точно не знал, а только осязал незримыми щупальцами души и
мысли.
Стемнело быстро. Мгла вливалась в палату неуловимо, неощутимо, но с
той спокойной уверенностью в своей необходимости, хотя, быть может, и
ненужности, с какой протекает жизнь иного очень умного и даровитого чело
века, даже, пожалуй, ему на горе, слишком умного и даровитого, - (что
пошляки всех мастей часто называют заумием), - и оттого несчастливого,
независимо от его удач и неудач. Такие случаи бывают во все эпохи · историй,
именуемые переходными, которые всегда почему-то переходят и никак не могут
до конца перейти и организоваться для длительного гармонического существо
вания. Впрочем, до сих пор таких гармоничных эпох земля, в сущности, не
знала. Она их только чаяла.
Орам пытался незаметно, угоЛком глаза, следить за фигурой Исуса на
картине, чтобы улавливать неуловимые изменения в ее положении и как
бы, в пекотором смысле, оживлении. Последнее могло, конечно, объяс
няться неровностью полусвета и игрой светотени, которая появляется в
помещении, когда на улице еще ранние сумерки и почти светло, а в ком
нате уже наблюдается растворение последнего света в зыби оседающей
мглы.
Орам присел на полувольтеровское кресло, полагающееся каждому из
обитателей Юродома и пригвоздилея глазами к железной решетке окна ,
выходящего в безлюдный переулок. Сколько времени он там просидел и
который был сейчас час, он не помнил, но ощущение какого-то изменения
в комнате, словно присутствие какой-то ему неведомой силы, к о г о · т о, хотя он никого пока не видел, - до того настойчиво овладевало им, что
он встал и начал пристально вглядываться сквозь лолутьму палаты в напра·
влении фрески. Фреска тонула во мраке, но перед ней что-то словно мая·
чило в виде вертикально поставленного длинного блика, пока еще не при·
нимая определенных очертаний. Орам взял машинально со стола продолго
ватый предмет и также машинально положил его обратно, с легким бро
ском, чтобы услышать какой-нибудь звук. Он вслушивался, пока звук не
отзвучал. В отдалении зазвонили колокола. Сперва звоны доносились как-

106

Я . Э. fолосовкер. Сожженный роман

то одиноко, то с одного, то с другого края Москвы. Но вскоре колокола стали
переговариваться меж собой вполголоса, как бы стесняясь сумерек , в ожидании
света уличных фонарей или сверкания звезд на ночном небе.
И вот тогда-то замеченный Орамом блик стал отделяться от фрески и
медленно, оnлотняясь, приближаться к Ораму.
Орам выnрямился. Он уже знал: сейчас произойдет то, что должно было
nроизойти в эту страстную ночь, - их встреча. Она неминуема. Ждать дольше
нельзя. Надо решить.
Они стояли друг против друга: Исус в белом покрове и Орам в белом
больничном халате, nохожем на балахон, оба - одного роста, одного возраста,
пытливо и глубоко всматриваясь друг в друга, еще не произнося ни слова, но уже
понимая, что главное свершилось.
Ты звал меня? - послышалось Ораму.
Звал. Не отрекаюсь: з в а л.
Я вышел, чтобы выслушать тебя.
А разве ты заранее не знаешь, что я Тебе скажу? - спросил испытующе
Орам.
И вновь ему послышалось:
- А ты сам знаешь? То ли ты хочешь мне сказать, что скажешь? - И Исус
печально посмотрел на Орама.
Знаю. То.
Знаешь? - спросил Исус. - Так говори. - И все тот же печальный
взор.
Скажу. Но ты не вправе так смотреть на меня, как ты сейчас смотришь.
Не жалей. Ведь и я тебя не пожалею. Ты оскорбляешь твоей жалостью. Уж
лучше ненавидь. Ах, если бы ты умел ненавидеть! Тогда бы я не сказал тебе:
«Ты или Мы?»
Орам помолчал, все также прямо смотря в глаза Исусу:
- Ты должен все узнать, - сказал он, - Ты, великий Ребенок. Иные дети
пришли в мир. Не для себя - для них, для новых детей и только ради них я
вызвал тебя.
И снова послышалось Ораму:
- Не для себя? Ты это твердо знаешь, что не для себя, а только для них? И снова с той же жалостью и грустью Исус · посмотрел на Орама.
- Только для них. Я, мы теперь - уходящие. А может быть, мы уже ушли.
Орам нахмурился:
- Оnять жалеешь! Неужели не понимаешь, что твоя жалость сегодня
смешна. Так слушай.
Он чуть отступил от Исуса.
- Ты хотел и ты обещал человеку истребить зло добром. Ты уверил
челове·ка в том, что несмотря на все его злодейства, свирепость, глумление над
добрым и добром, он все же по природе добр и полон любви, даже тогд�, коГда
топчет любовь ногами, и плюет ей в сердце, и гадит на все, что любит и любил
человек. За твое добро и любовь тебя распяли. Теперь об этом вспоминают со
скукой и даже не хотят больше вспоминать, до того превзошли люди твою
Голгофу и крест такими голгофами и сверхголгофами, что твой гефсиманский
сад, и чаща скорби, и гвозди вбитые в тебя, кажутся невинным капризом
детской фантазии по сравнению с этими новЬrми сверхголгофами гуманности
сегодняшнего дня. Тебя распяли. Но все же многие тогда уверовали в твое
слово, в твое добро, и в то, что сам человек добр по природе, и две тысячи лет
гибли и губили во имя твое и твоего добра. Какие только личины не одевали на
себя nоверившие в твое добро и свою доброту, чтобы проповедовать его,
обманывая себя, и как беспощадно расправлялись они со всеми, кто пытался с
них сорвать их обманные личины или хотя бы только указать на эти личины,
усомниться в их доброте. Уязвленное самолюбие доброго, когда усомнятся в его
доброте и высокой цели добра, намного страшнее задетого самолюбия злей
шего-из-злейших. Оно мстило и еще как!
Были среди последовавших за тобою и нежнейшие из душ человеческих.
Они думали, как ты, не умея победить зла добром. И многие из них запутались и
уже сами не знали: где добро и где зло.
·

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

107

Ты смотришь на меня безмолвно, как будто все это знаешь и даже зна
ешь еще нечто большее. О, это твое большее! Сколько раз оно спасало тебя
в душе •1еловека, уже отчаявшегася в тебе и понявшего всю тщетную чудес
ность твоей мечты о добре и добром человеке , - но только мечты. И когда
он это понял , он, отчаявшийся, решил, что земля, родив человека, родила
только и н т е р е с н о г о
з в е р я , самого интересного из всех зверей на
земле, который вовсе не хочет никакого добра, и никакого зла, и вовсе не
хочет их борьбы, а хочет только интересно жить, жить и жить, ликуя и
смеясь жизни, - и это все. Он даже не прочь поохотиться на другого инте
ресного зверя и если бы мог, охотился бы даже на самого себя, как это
ни смешно. А впрочем, кое-кто на себя же и охотится: ведь встречаются же и
такие, которые сами себя подстреливают.
Но он не смог так жить, как хотел . Жить только интересно, вне добра и
вне зла, потому что среди его породы возникали звери еще интереснее, чем
он, которые изобретали еще более интересные земные забавы, чем прежние,
и среди этих забав особенно интересной оказалась забава «добро», и даже
забава «В веру в добро»: сначала - детская, прелестная, а затем самая крова
вая забава. Эти забавы были так занимательны и так нравились, что все
другие забавы становились по сравнению с ними скучными. Это вызывало
ненависть и опасение у ставших скучными. И тогда эти с к у ч н ы е, быв
шие интересные, стали охотиться на новых интереснейших зверей, играющих
«В добро». Таким интереснейшим зверем был и Ты, «человеколюбец» , ставший
богом.
Ты прибавил к игре «В добро» еще любовь - к человеку, которая могла
увлечь за собой тьмы человеков. И вот тогда-то бывшие интересные звери,
ставшие скучными, сговорившись, превратили твою «живую любовь» в «жер
ТJJенную любовь», в новую забаву для человека, - и распяли тебя.
Так решил про себя отчаявшийся в добре.
Я знаю, что ты не был забавником, что ты на самом деле хотел истребить
зло добром, не постигая всей хитрости охотников на интересного зверя. И что
же! - за 2СЮО лет ты этого не сумел, - пусть не ты, пусть это христианская
культура не сумела истребить зла добром. Но она наскучила, эта христианская
культура, и человек отвернулся от тебя и твоей жертвенности. Теперь человеку
остался в т о р о й
путь. Забава ли это или новая попытка всерьез - но
человек от сего дня спросил себя:
« Е с л и з л о н е и с т р е б и м о д о б р о м, т о н е л ь з я л и
з л о
и с т р е б и т ь
з л о м?»
О, это желание «истребить зло злом», стало сегодня его мечтой и он решил
эту мечту осуществить.
Он решил: если преодолением зла добром руководила л ю б о в ь , твоя
любовь, - то истреблением зла злом должна руководить н е н а в и с т ь . И на
лбу ХХ-го века - как каинова печать, загорелась заповедь - страшн:Ьхй девиз,
лозунг новой эры, эры высшей гуманности:
Н е н а в и д ь ,
е с л и
т ы
ч е л о в е к.
Разве здесь в слово «человек» не вложена высшая гуманность и надежда!
Эта ненависть врывалась по-разбойничьи в умы, вползала в сердце и впускала в него свой яд. Она лежала, притаившись в темных углах нищеты и
коек больниц, скользила под теплое одеяло будуаров, ворочала тела в мягких
постелях и таилась вором под кроватью. Она валялась под заборами с пьяным
выкриком охрипшей глотки, всходила на кафедры и амвоны, гудела в фаб
ричных гудках и паровозах, свистела свинцовыми наконечниками плеток и
дубинок. Она захлестывала петлей виселиц горло· и взрывалась бомбой под
лимузином. Мириадами микробов она вселялась в бумагу, принимая обличие
букв и слов, шепталась на явочных квартирах и в ночь гремела по лестницам
под звон шпор сапогами. Она вспыхивала пожарами усадеб и целых деревень,
обрушивалась на вековую скорбь глаз, века ждущих избавителя, белыми клы
ками набрасывалась на черные тела и черными и коричневыми кулаками на
белые, и тот, кто все это совершал, кто умел так ненавидеть, считался
ч е л о в е к о м . Она была непобедима, потому что вооружилась с самого
начала оружием, сильнее и страшнее которого на земле нет:
И д е е й.

108

Я. Э. fолосовкер. Сожженный роман

Именно,
Ид е я
гуманности:

и вырезала на своем щите тот девиз - лозунг высшей

Ненавидь, если ты человек!
и потребовала от человека воплотить этот девиз в жизнь - но воплотить
зл о
з л о м.
целесообразно: и с т р е б и т ь
Вот она, та И д е я, которая покорила сегодня человека.
И пришли те, которые эту целесообразность восторженно приняли и стали
целеустремительно осуществлять.
Но для осуществления нужна власть. Ты сам знаешь, что наибольшей
властью над человеком, над его умом и душой, обладает сила, которая таится в
надежде. И та надежда живет в мозгу человека, именно, в его И д е е , о
которой я тебе только что сказал. Она, эта Идея - чудовище, и нет в мире
чудовища жесточе, беспощаднее и кровожаднее И д е и. И чем она кажется
возвышеннее, жертвеннее и святее при своем зарождении, и чем большее число
голов идет под ее знаменем, тем больше у нее рабов и тем кровожаднее
становится она в своем триумфе. Впрочем, где тебе, Великому Ребенку, знать,
что величие Идеи измеряется на земле трупами и тот, кто оставил позади себя
наибольшее число трупов, тот в глазах человека наиболее велик.
Да, они это знали, но они знали и то, что человек самое слепое создание на
земле и что ему нужна Идея для того, чтобы прозреть и в свое прозрение
поверить. На самом же деле она нужна ему, чтобы ослепнуть до конца. Разве
твоя любовь не ослепила до конца человека слепой верой в то, что добро
победит зло? Ты сам не имел идеи: Ты просто любил. Но те, кто овладели твоей
любовью, те ослепили человека «идеей любви». Но живая любовь и идея любви
не одно и то же. Знай же, не ты - а твоя любовь, как идея любви, победила, и
2000 лет длилась якобы ее победа, но человек не стал ни более любящим, ни
более зрячим, а стал намного более слепым, чем был до тебя. И в слепоте своей
он сокрушил ту земную красоту, которая была зрячее и умнее его ума: языче
ство Эллады.
Теперь пришли те новые, все это знающие - истребители твоей любви.
Они сказали, что сегодня Идее еще нужно особое знание: з н а н и е - о т
у м а, и что такая вооруженная знанием-от-ума Идея есть та идея, которая
сделает слепого зрячим. Они назвали это особое знание законами истории и
решили эти законы осуществлять.
Впрочем, что тебе законы!.
Орам задумался.
- Видишь ли, - сказал он, - кроме их знания есть еще иное знание,
неразложимое на их законы истории: знание п о н и м а ю щ и х. Ты тоже бьm
п о н и м а ю щ и м, но ты nонимал только сердце человеческое, а те п о н и м а ю щ и е понимают ум человека: самый ум, а не только его идеи, - и не
только понимают ум человека, а и ум вещей всего сущего. Но это одиночки, и
осуществлять знанием добро, которое они называют истиной, могут только для
очень немногих и то по-смешному. Поэтому о пути понимания и понимающих я
умолчал, хотя для истребителей зла злом они опаснее других и некоторых из их
числа даже истребляют в корне, но только тихонько. Ибо истребители зла злом
хотят nобедить, но nри этом не · прослыть злыми.
Они положили скота во главу угла и по-скотскому творят суд и расправу.
Были до тебя и после тебя равные им по жестокости. Но то были только
забавники, а эти - целеустремительны в мировом масштабе для конечной-из
конечных целей. Они экспроприировали все, что уворовали одни у других за
века и века, и отдали добычу этому чудовищу, созданному мозгом человека И д е е. Сегодня эта идея носит имя «Г о с у д а р с т в О», завтра она nерсме
нит имя и будет называться иначе, но суть ее останется та же: все пожирать и
властвовать.
Может быть так и нужно:
Они провозгласили собственность воровством и экспроприировали ее,
отдав ее во власть этого государства, этого самого прожорливого дракона,
какого породил панический страх человека перед человеком. Но собственность
- это пустяк по сравнению с другими сокровищами. На самом деле, они

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

109

экспроприировали совсем другое : а именно - и д е а л ы
ч � л о в е че с т в а, самые его высокие солнечные чаяния, все целиком, до последнего: в
том числе и т в о ю
л ю б о в ь. О, они хитры, очень хитры!
Они провозгласили любовь-к-человеку своей неотъемлемой и им един
ственно принадлежащей моральной собственностью и лозунгом, а всех прочих,
не-своих, изобличили как не любящих человека и подлежащих уничтожению. И
во имя этой своей «И д е и
л ю б в И», а вовсе не ж J1 в о й
л ю б в и , твоей
«любви», они готовы терзать, убивать, уничтожать тысячи и миллионы людей,
якобы мешающих им любить человека и основать царство одних только любя
щих друг друга. Пойми же , что Ты сейчас гол , что ты ноль, что ты сейчас
«безыдеен».. То «твое», что составляло некогда тебя, у тебя взято, по-скотски
взято, но все же взято. Правда, оно взято только как «Идея» , но объявлено,
будто оно взято как «живое». Это несправедливо - но зато сильно. Да, быть
может, справедливость на земле и можно только добыть силой несправедли
вости.
Они положили скота во главу угла и по-скотскому творят суд и расправу, но
держат перед собою щит, где сияют все идеалы человечества, ограбленные ими
у веков, и вместе с ними там сияет твоя любовь к малым сим - простым
человекам. Зная, что человек жаждет ослепления, чтобы во что-нибудь верить,
они ослепляют его сиянием идеалов на своем щите, чтобы он уверовал в то, что
зло можно истребить злом, уверовал так, как когда-то уверовал в то, что зло
истребимо добром. Не мешай им. Дай им завершить свое дело. А вдруг им
удастся то, что тебе, человеколюбцу, не удалось со всей твоей всечеловеческой
любовью. Может быть, ты слишком рано пришел и слишком рано стал идеалом
Совершенства, нестерпимым для земли.
Может быть, только неумолимым, скотам удастся осуществить то неосуще
ствимое, что не удалось нежнейшим-из-нежнейших и тончайшим-из-тончайших
созданий, чтобы после могли существовать на земле эти нежнейшие и тончай
шие - самые уязвимые ангелы земли, вознесенные мечтою в небо.
Я до этого не додумался и Ты тоже . То, что ты не додумался, это понятно.
Но я ! - я бы мог додуматься. Я - тоже экспроприатор.
Орам необычайно оживился:
- Знай, я не мешаю им. Пусть выполняют. Пусть . . .
Но для намерения человека истребить зло злом имеется еще и сегодня одно
,
препятствие. Это - камень преткновения - Ты: твой образ Совершенства,
совершеннейшего человека. Пусть гуманность ХХ-го века отбросила от себя
христианство, пусть твой образ Спасителя утратил для многих, - а их уже тьмы!
- свою героику и святость, пусть вообще образ «святого» стал карикатурой, но
и д е я
тебя, Исуса, Спасителя человеков, самый идеал «совершеннейшего-в
любви» еще живет в сознании культуры и мешает осуществить новую высокую
цель: истребить зло злом. И поскольку твой образ Совершенства есть последнее
препятствие на пути истребления зла злом, то его надо вырвать из сознания
человека. ,Однако уничтожить этот образ Совершенства, ставший голосом
совести в человеческой душе, не в силах никакая наука, - только Ты, только
Ты сам в силах истребить себя, свою любовь, свою веру в то, что зло истребимо
добром: истребить свой тысячелетний смысл Спасителя. Эта вера, хотя в нее
уже как будто никто не верит, тем не менее все еще живет - бессмысленно , но
неискоренимо. И Ты сам должен искоренить ее, угасить свой образ Совершен
ства. Может быть, когда-нибудь, когда зло уже истребится злом, ты сможешь
вернуться и вернуть человеку свою любовь, если она еще понадобится ему. А
сейчас - уйди.
,
- Ответь: Ты уйдешь?
Орам ждал . Ответа не было. Он продолжал говорить:
- Ты по-прежнему стоишь безмолвный и смотришь мне в душу. Я знаю, ты
видишь в ней все. Иначе Ты бы не вышел ко мне. Пойми: я пока не искушаю
тебя . Я сам ужасаюсь своим словам. Но Ты знаешь п р а в д у
человека, а я
о человеке, и эта истина сегодня говорит: « О т р е к и с ь
знаю и с т и н у
о т
с в о е й
л ю б в и
к
ч е л о в е к у». Отрекись от любви к ближним.
Она мешает сегодня истребить зло злом. Может быть, без нее удастся, может
быть . . .
.

1 10

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

Орам безотчетно присел на край стола и опустил голову, словно не в силах
был высказать видению Исуса то, что было самым важным, но невыносимым и
до того тягостным, что наступило мгновение, когда слова уже не смеют звучать,
не смеют высказать себя, а оно, то самое ваЖное , зверина кричит в уме
человека мыслью, страшным воплем мысли, которая требует голоса и слов.
Орам снова встал перед Исусом.
.
- Я выскажу, - выговорил он , - я не могу не высказать этого тебе, и Ты
знаешь, что я не могу не высказать, но не знаешь, не можешь знать, ч т о я
скажу тебе. Я буду искушать твою любовь и ничем иным, как твоей же
любовью так, как никто еще не искушал тебя. Я буду , я должен это делать ради ненависти, нужной сегодня человеку. Я сказал тебе , что никто и ничто не в
силах истребить тебя: только ты сам можешь себя убить в человеке. Для этого
ты должен всей своей правдай признать свое бессилие любящего и доброго
человека в опыте двадцати веков - и сам совершить з л о: убить любовью свою
любовь - у б и т ь не символически, а фактически. Ибо современному чело
веку для убеждения нужно не слово: ему нужен а к т. Только убив сам, сам
пролив кровь, убьешь ты свою любовь человеколюбца - свой смысл , самого
себя, как идеал совершенства. О, не смотри на меня с таким нестерпимым
состраданием. Перестань жалеть и - у б е й !
Он прошептал это слово, н е отрывая глаз от Исуса, в ужасе и восторге, и
повторил еще раз:
У б е й!
Убей, - повторил он, - все равно кого и за что, хотя бы даже меня, вот
сейчас, - и тогда Ты сам убит, и навеки избавлен от тебя человек. Только сам,
только ты сам это можешь.
Исус, как бы защищаясь от жестоких слов Орама, ·протянул вперед уди
вленно-недоуменно правую руку ладонью вверх. Но Орам, распахнув халат, уже
обнажал перед Исусом грудь и нащупав в полумгле левой рукой посреди стола
им недавн� брошенный туда предмет - старинный испанский , очень узкий нож,
служивший ему для разрезания бумаги, положил нож на ладонь Исуса острием к
себе:
- Убей,- повторил еще раз Орам , - едва шевеля губами, почти нес
лышно, но исполненный какого-то исступления , - сюда, сюда, - указывал он
пальцем себе на сердце, - сюда! .. Ах, да разве ты можешь. . . убить, ты, с твоей
бесконечной жалостью! Хорошо, не убивай совсем, до конца. Ты только
кольни, чуть-чуть, самым кончиком . . . только прикоснись ко мне им, - � тебя
уже нет, и ты уже не образ Совершенства, И ты уйдешь из сознания и сердца
живых.
- Ну же, посмей, - молил он Исуса, -:- сожми пальцы . . . чуть-чуть . . . во имя
твоей любви к человеку. Полюби же еще сильнее, чем ты любил до сих пор. Ты
еще мало любил , дав убить себя. Теперь ты сам убей, - и вот тут-то я и поверю в
твою великую любовь к человеку и в подвиг твой.
Образ видения�в-белом не шевельнулся.
- Не хочешь? - выпытывал Орам у Исуса. - Послушай, разве так трудно
пролить одну крохотную, совсем неприметную каплю крови? Подумай, ведь
ради тебя, во имя твоей любви столько крови было пролито за века. Знаю, Ты
не хотел ее , не предвидел. Ты сам принял такие муки! Так прими же еще одну:
самую большую, самую страстную , вот сейчас, в эту секунду, - Ты только
двинь рукой, - вымаливал он, весь дрожа, у Исуса. - Пожалей человека и
истреби себя сам.
И Орам почти вплотную приблизил свою обнаженную . грудь к кончику
лезвия ножа:
- Покусись на меня, покусись!
Спазма сдавила ему горло. Он задыхался.
Из-под плинтуса пола, из норки под фреской, выбежал, может быть впер
вые, маленький, голенький, еще совсем розовый мышонок. Он повел розовым
носиком по сторонам и уставился бусинками глаз на что-то поблескивающее в
полумгле комнаты на очень большой дЛя него высоте.
Нож лежал на протянутой бледной ладони Исуса, и казалось, что ладонь
недоумевает: зачем лежит на ней такой странный человеческий предмет, и

111

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

также, по-прежнему недоуменно, смотрел н а него сам Исус. Невольно его рука
чуть наклонилась ребром ладони книзу. Поблескивающий предмет косо сколь
знул по ладони и звонко ударился о каменный пол. Розовый мышонок вздрог
нул , весь сжался, на мгновение замер и юркнул испуганно обратно в норку nод
nлинтус.
Нож, е ще слегка подрагивая, теnерь поблескивал у ног Исуса, а Орам, с
обнаженной волосатой грудью, вцеnившись nальцами в отворот разодранной
рубашки, стоял и велушивалея в тонко замирающий звон от падения ножа.
- Не можешь? - снова одними губами nрошептал Орам. И тут он увидел,
как образ видения-в-белом стал медленно отступать от него, пятясь к стене,
теряя очертания и плотность, и коснувшись фрески, безмолвно снова вошел в
картину.
- Не хочет, - шептал Орам , - Он не может. Он любит.

Наступила следующая ночь - страстная суббота, и Исус снова вышел из
картины и предстал перед Орамом, и снова послышалось Ораму:
- Я пришел к тебе.
- Сегодня я не звал тебя, - сказал Орам , - но я знал, что Ты придешь. Ты
не мог не придти. Ты убежден, что. Ты нужеt� человеку: а раз так - значит, Ты
нужен и мне.
Он сложил крестом на груди руки и отступил на шаг от Исуса:
- Вчера я молил тебя всем двухтысячелетt�им страданием человека не
мешать Сильным и Нужным истреблять на земле зло злом. Но Ты предпочел
остаться с твоим ненужным добром и твоей бессильной любоврю. Вчера я
потребовал от тебя, чтобы Ты отрекся от твоей любви к человеку. Ты не
отрекся. Ты мне не поверил. Хорошо, пусть я не прав, а прав Ты, как знающий
больше. В ыйди же отсюда и узt�ай: нужен ли Ты сегодня человеку. Пройди по
улицам, войди в дома. Испытай и убедись, и испытав и убедившись, возвратись
снова ко мне и расскажи мне все, что Ты познал. Я буду ждать тебя здесь. Я сам
хотел выйти отсюда к человеку. Но мне нужно, чтобы Ты вышел nрежде меня и
и с п ы т а л. Я подожду. Иди и nомни: только Ты сам . . .
О т редакции
После исчезновения Видения-в-белом, т. е. после отказа Исуса от самои
стребления и его, быть может, выхода на улицы Москвы, начиналась вторая
часть сожженного романа: хождения Исуса п� мукам, его Испытания и мытар
ства или «История Ненужного», озаглавленная
«3 а п и с ъ Н е и с т р е б и м а я».
Тут-то и возникало смущение умов, так сказать, психейпая путаница по
причине смещения плана идеального и реального - т. е. выхода на улицы
Москвы образа Исуса из фрески и такого же выхода на улицы Москвы Исуса,
беглеца из Юродома, т. е. автора романа , - причем оба плана, как идеальный,
так и реальный, оказались по-существу воображаемыми, т. к. Рукопись была
сожжена.
Согласно Рукописи, прочитанной членами Редакционной Комиссии, Исус
выходил каждую пасхальную ночь из Юродома, чтобы испытать: нужен ли он
жизни. Орам же оставался в алтарной палате и ждал возвращения Исуса теперь - Ненужного. Ход событий романа распределялея по эпизодам хожде
ний Исуса. Всякий раз , по завершении ночных эпизодов, Исус возвращался к
Ораму в Юродом и всякий раз, выслушав рассказ Исуса о событиях этой ночи,
Орам предлагал ему осознать свою ненужность и отречься от любви к человеку.
Эти ночные встречи Орама и Исуса носили в Рукописи заголовок «А н т р а к Т». Хождения же назывались - «Э п и з о д ы>�.
Согласно же, так сказать, историческому ходу вещей в первую пасхальную
ночь Из Психейнога дома исчез не образ Исуса, изображенный на старинной
фреске, и не Орам, герой романа, .а ·исчез психейно-больной по имени Исус,
который оставил на столе алтарной палаты Рукопись, возможно, свой Дневник с
описанием своиХ же собственных хождений по Москве, и не только по Москве.

я Э. rолосовкер. Сожженный роман

1 12

Выходил он из алтарной палаты таинственным путем и также таинственно
возвращался обратно, пока не исчез совсем.
Юродом волновался. Перед Редакционной Комиссией юродомовцев стоял ,
таким образом, двоякий образ Исуса: галлюцинаторный образ Видения-в
белом, вышедшего из картины и образ психейно-больного беглеца, дублирую
щего образ «Видения» в глазах людей, живущих в эпоху Нэпа.
Кто же бродил по улицам Москвы: герой романа, Видение-в-белом или же
автор романа - сбежавший психейно-больной? Кто же из них двоих - вообра
жаемый образ и кто реальный?

ЧАСТЬ 2

Запись неистре бимая
(изнанка)
Эпизод l·й
Первая пасх8Jiьиая ночь

1
По переулкам Москвы по ночам шаги прохожих четки. Редко цокнет
подкова, редко взвоет машина и прошипит мимо.
Есть переулки, где шаг гулко звучит, как набат, сам с перепуга пугая
стекла. В домах все окна спят, но одно не спит. И то одно окно, всегда только
о д н о - слепым желтым глазом сторожит шаги. И тот, кто живет за этим
окном всегда тоже о д и н: бродит по переулкам Москвы из ночи в ночь.
И в эту первую пасхальную ночь под гуд колоколов по nереулкам Москвы
проходил некто один, для иных, н и к т о, кому имя было Исус. Быть может не
тот, и никак не он, но каждый, увидя его в эту nасхальную ночь, подумал бы так
или иначе о Нем.
Исус шел, и рядом вдоль стен домов скользила тень Исуса, выбегая вперед,
убегая назад - впереди короткая, позади длинная, и вместе с Исусом его тень
ныряла в туман.
По тротуарам Москвы отдавался звонко стук деревянных сандалий Исуса.
Моросил дождь и в сетке дождя Исус казался видением. И тот, кто верно знал,
что Он бьm , и тот, кто еще вернее знал, что Он не бьm, слушали звон колоколов
над красной Москвой . Колокола заглушали шаги Исуса.
Кто-то столкнулся с ним, кто-то задел плечом, кто-то наступил ему сослепу
на ногу, кто-то ахнул, наткнувшись на него, протер глаза - и отмахнулся,
буркнув: «Чорт!» И тут же обиделся на фонарный ·столб.
Исус или кто бы он ни был, вышел на площадь к Иверекой и как раз из-под
Иверских ворот, где часовня, выбегала к .Охотному ряду орава мальчишек, а за
нею залпом парни. Налетев на Исуса, орава гикнула на лету и метнула в него
метко частушку:
Как у Иверских ворот
Сам Исус Христос
Выnивает водки штоф
Положительно.

Мальчишки причастились частушкой и запрыгали, заерничали вокруг него,
заглядывая в самое лицо Исусу, и с гиком и гоготом унеслись. А за ними парни. И тут же прошуршало, им наперерез черное авто к Кремлевским воро
там - одно, и другое.

1 13

Я. Э. rолосовкср. Сожженный роман

2
Эпизод 1-ый
Рассвет - расстрел
Смертник сидел сгорбившись, сцеnив nальцы рук меж коленей. Вечерело
Он не думал . Он знал: до рассвета ждать - и все. В камере высоко под
потолком - окно в железе. Поиск выхода тщетен: значит, все. Звон колоколов
доносился и сюда: глухо, но все-таки. Что-то вспомнилось, зашевелилось в
далеком, в забытом. Удлиняло ненужно время, как бы сжатое до мига, в точ
ку - пальцами меж коленей:
- Волю! в железо взять волю! Не сдаваться ! Волю! - Нависающая полум
гла странно закачалась nеред глазами. Под звон колоколов замерещилось
детство:
- Не ющо детства!
И все же что-то рванулось из души криком:
- На волю! На волю! _
Заключенный подалея телом вnеред. Что-то маячило nеред ним в nолумгле: что-то . . . кто-то. . . приближался . . . в белом - в халате - длинноволосый . . .
Смертнику послышалось, как из его гортани вырвалось само собой:
- Кто? Поп? .. А! Попался . . . тоже . Как ты сюда попал? Привели?
И смертник криво улыбнулся .
Исус приблизился еще на шаг.
- Ты? - в необычайном удивлении почти выкрикнул он, откинувшись 01
видения туловищем назад . - Да разве ты был? . . Морока! Это не ты! Вздор!
Подстроили спектакль. Это они могут, комедианты!
Он вскочил с койки и встал во весь рост перед Видением-в-белом. Бледное
лицо Исуса оказалось на уровне его лица.
- Я к тебе, - сказал Исус.
- Ко мне? Зачем ко мне? Ведь тебя не было. Я это твердо знаю.
Исус молчал.
- Не было, не было! Фарс! Тебя не могло быть. Это научно доказано. Ты
- выдумка рабов, жрецов, - для отвода глаз, чтобы nо корять и властвовать .
Впрочем, разве ты поверишь науке? Ты - мечта, фантом!
Смертник снова сел на койку и сЖал руками виски:
- Позор! Слабость. Галлюцинирую. Как это постыдно. Детские бредни
вспомнил. Все это проклятый колокольный звон, такой же как в детстве .
замутил мне голову.
Он протер глаза. Глубоко вдохнул в себя воздух. Видение оставалось на
месте. Смертник снова вгляделся в него и напрягая дергающиеся мышцы лица.
вдруг ставшие тугими, глухо спросил :
- Кто тебя подослал?
- Я сам пришел , - сказал Исус.
- Сам? Странно. Так ты что ли вnравду был? И даже телерь здесь? Не
может быть. И это перед тем самым . . . финалом . . . на рассвете? Вnрочем, такое
на многих находит, когда finita la commedia. Но ведь я неверующий , nонимаешь,
не признаю, не признавал и никогда не признаю тебя.
Вдруг он хлопнул себя по лбу:
- А! .. Понимаю, понимаю , - тебя, как когда-то к Джордано Бруно . для
исповеди ко мне подослали - оттуда. Ловко. Даже смешно. что ты в белом, а не
в красном:
«Он не был больше в ярко красном» , как в «Балладе Рединrской
тюрьмы».
Смертник попытался засмеяться , но не смог.
- Впрочем , еще целая ночь впереди, так сказать, ве чность - до рассвета
Что ж, есть время: можно высказаться . Давай . что ли?
Он чуть отодвинулся на койке.
- Что же ты стоишь? Ты сядь. Вот здесь , - указал он Исусу место .
Садись.

Я. Э. Голосовкер. Сожженныii роман

!14

Исус шагнул и �ел рядом со смертником.
- Гха ! - гортанным звуком вырвалось из горла у смертника , - с попом
помир51ть веселее, говорит народ.
- Я не поп , - сказал Исус.
- Это сейчас неважно. Извини меня. Это я так, по привычке говорю, как
многие другие: историческая необходимость словаря .
Они помолчали.
- А ты что: плоть? - спросил , приглядьшаясь к Исусу, смертник и
коснулся рукою колена Исуса. - Да, плоть. А ну ка, дыхни. - Дышит. Ну что
ж, очень хорошо. Значит, вместе . . . до рассвета? Это камера смертников.
Других сюда не сажают. И вообще, в одиночflую камеру перед самым тем
фактом не принято впускать к смертнику чужого. Может быть помещений
не хватило?
Он помолчал.
- Ты по какому делу сюда nопал? Ах, да, всnомнил: по этому, голгоф
екому, что ли? Да, да, что-то такое у меня в nамяти мерещится, но я детали
nозабыл. Впрочем, это тоже сейчас не важно. Важно другое, совсем другое:
только сформулировать сейчас не могу. Ты меня nонимаешь?
Исус кивнул головой.
- Странно, как это я не заметил, когда тебя сюда вnускали, раз ты nлоть.
Ты же не смог войти невоЗможным сnособом? или ты . . . ?
- Я nроник, - сказал Исус.
- Факт. Тем хуже для фактов. Но раз ты nроник, то ты для чего-то nроник.
Быть может, ты не знаешь, кто я?
Он отодвинулся от Исуса на самый край койки.
- Я - анархист, террорист. Подготовлял взрыв - с жертвами. По банко
вскому делу: банк ограбить хотели - государственный. Это - не для тебя дело.
Ты - тихий. Хотя . . . - и анархист даже nоднял nалец кверху - помнишь, как
ты мытарей, так сказать, финансистов из храма выгонял. О тебе много наврали,
что ты тихоня.
- Много, - сказал Исус.
- Ну и я такой же, как и ты. Только я в nорядке эксnроnриации. И
зарвался. Меня выдали - твои, Иуды. Пускай. Теnерь все равно. Это тоже
деталь. Тебя тоже nредали. История nовторяется. Легенда тоже nовторяется.
Все nовторяется. Факт ! - по сnирали заворачивается. Или nо-твоему: это не
факт, а фатум. Факт и фатум сейчас одно и то же. Пускай, фатум! Сейчас для
нас двоих это уже неважно. Так все же, зачем ты nроник сюда ко мне? Ты же
неорганизованно nроник, сам от себя, так сказать, самотеком или как кустарь
одиночка. Но я - атеист, т. е . не верую на научном основании: Древе, Ренан,
Бакунин, Эльцбахер и nрочие . . . , как анархист, nонимаешь? Ах, да, - сnохва
тился он, - ведь ты тоже анархист, тоже антигосударственник. Теnерь все ясно.
Не совсем - но ясно. Значит , - до рассвета? . .
Смертник nосмотрел н а окно и с тоской обвел глазами камеру.
Были nолные сумерки.
- Тебе не кажется, будто немного стемнело? Вnрочем, это естественно,
даже более, чем естественно. Теnерь мне все, все nонятно - до конца.
Исус тоже оглядел тревожно сумрак камеры и nригнувшись к смертнику,
положил ему на колено руку.
- Убери, убери руку! - весь вздрогнув , закричал заключенный. Я смертник, я - S!Нархист. Ты •восnользовался моей минутной слабостью. Ты не
имеешь nрава класть на меня руку. Я
не твой. Я Иду - «анти» Тебя.
Понимаешь: анти!
И сбросил со своего колена руку Исуса.
- Вnрочем, извини за грубость. Я даже тыкаю тебе. Быть может это
не следовало бы, посколько я иду nротив тебя. Еще, nожалуй, nригруппи
руют тебя ко мне: группа, мол , - и тоже привлекут за взрыв: на этот раз,
за взрыв мирового банка идеалов, т. е. тоже за экспроприацию. А ведь это
было бы замечательно! - два анархиста, ты и я, сгруппированы По двухты
сячелетнему признаку - з а э к с п р о п р и а ц и ю и д е й: крест и бомба
вместе. Вот бы такой факт, - да в кино! И nредставить нас мировому зри-

Я. Э. Голоwвкер. СоJЮКенный роман

115

телю на этой же самой койке: Ты да я - перед рассветом. . . Так и назвать
сценарий: «Двое перед рассветом», или еще лучше: «Рассвет - расстрел».
Исус встал и прошелся по камере , к чему-то прислушиваясь. Потом осто
рожно коснулся концами пальцев противоположной стенки камеры, как будто
нащупывая что-то рукой, и снова прислушался.
- Ты что ? - спросил тревожно смертник. - Обиделся? Уйти хочешь? Я не
хотел тебя обидеть моим «Ты». Это с моей стороны не пренебрежение. С
револю.цией все друг друга тыкают, т. е. тыкаются. Да, да, все на всех и на все
тыкают. Ведь это у нас черта народная, русская. Так ближе к правде, к природе.
Ведь звери на «ТЫ» друг с другом. Вот ты, как известно, космополит. Скажи,
разве лай собачий бывает на «Вы»? Даже заграницей, где все на «ВЫ» , - и то
там собачьего лая на «ВЫ» не бывает. Впрочем, ведь и ты привык к «Ты»: это я
с детства помню, что ты всем говорил «ТЫ» . Почему же ты обиделся? Вежли
вость не для распинаемых и распинающих. И после распятия когда воскресают,
тоже не «В ы к а ю Т» - а «тыкают». Зачем же тебе уходить? Знаешь, мы здесь
с тобой не надолго и менять обращение уже не стоит. Я даже как-то сжился
здесь с тобой немного . . .
Его голос JЗНезашю снизился:
- Что, идут?
Смертник сорвался с места и впился в дверь камеры глазами.
Он ошибся: никого.
Исус уже возвращался и снова сел рядом с опустившимся на койку смертни
ком. Оба долго молчали. Зато примолкшие было колокола возобновили перез
вон. Полночь миновала.
- Тебе пора, - сказал Исус. - Подул ветер ночной. Встань и иди.
- Что? - изумился, еще не понимая, смертник. - Как это: «иди»? Куда
идти?
- Мы сменимся одеждой. Ты выйдешь отсюда, - сказал Исус. - Один ты
пройдешь: тем же путем, что и я.
- Каким, тем же? А ты?
- Я . . . здесь.
- ·Вот как, - очень медленно прошептал смертник. - Здесь останешься?
Так, так. А я выйду - выйду вместо тебя . . .
Исус уже распахнул одежду, похожую н а белый больничный балахон и стал
ее сбрасывать с одного плеча, высвобождая левую руку.
- Не смей! - как-то воплем выкрикнулось из смертника, вскочившего
разом с койки и ухватившего Исуса за полы балахона. - Ты не смеешь так со
мною! . . Хочешь опять повторить то, что тогда там: снова на крест и муку ... за
меня? снова - жертвенно? А я-то как после этого жить буду, приняв твою
жертву? Ты об этом подумал? - В подлецах, в трусах жить, как те тогда, ка�
твои фарисеи!
Он дрожал от негоАования, от злобы, от стьща, от нестерпимого оскорбле
ния, нанесенного ему этим неведомо откуда явившимся спасителем, ему, терро
ристу, его совести революционера, готового своей кровью ответить за чистоту
грядущей правды.
- Так вот ты какой человеколюбец, - бросал он уже с ненавистью в
лицо Исусу, - своей любовью мне в лицо плюешь. Я тоже, как и ты: «За
человека». Но что же скажу я человеку, если спасусЬ, подставив твою
голову под пулю, под петлю? Скажу: <<Лес рубят - щепки летят». Тебя-то
причислю к щепке, а себя - к очистителю-топору? Да ведь человек мне за
это в лицо плюнет. Ты что же думаешь: что ты чист, а я не Чист? Я бы сам
убил и тебя, и себя, если бы знал, что великая анархия свободы от этого
восторжествует во всей своей высокой чистоте. Да разве я грабитель? Бан
дит трусливый? Негодяй? Разве я жажду власти и соглашусь кровь твою
пролить, чтобы только . .
Я
анархист, я ненавижу власть. Она мне
не нужна. Но ненавижу сейчас и тебя за то, что ты пришел искусить меня
своим самопожертвованием ягненка. Уйди! Уйди! Ты любишь жалко, не
умея ненавидеть. Я - всей ненавистью моей люблю
мир, человечество и
может быть потом . . . и тебя.
Смертнвк на мrиовение умолк.
.

116

Я. Э; Голос:овкср.- Сожженный роман

- Да что же это! исповедуюсь перед тобой, что ли, - выкрикнул он в
гневе:
- Уйди! Ты не нужен мне такой. Ненужный ты! Ненужный! Прочь! Прочь!
Прочь!
Смертник упал лицом на койК;у и сжал локтями голову.
Еще долго стоял в безмолвии над смертником Исус, снова натянув на себя
балахон. Перезвон колоколов не умолкал. В окошке за железом решетки мгла,
фиолетовая от ночного света, стала как будто сереть. В камеру проникала
бледность. И с этой бледностью слилось видение-в-белом. Его не стало.
Смертник, приподнявшись, присел на койку. Там, в конце коридора, где
железная дверь без ручки вела к железной витой лестнице , послышались приг
лушеиные шаги. Шаги стихли у двери. Что-то звякнуло: приклад или ключ в
замке.
За окном рассветало.

Эп изод 2-й
За дарма
(«Кафе» на Тверской)
Дым сизыми спиралями поднимался от столиков к потолку, загадочно
nовисал вопросительными, даже очень воnросительными, знаками в воздухе,
качаясь, носился туда и сюда клубами и ниспадал сверху завесами, рождая в этом
подвале-притоне под низкими сводами мир призраков, некое подобие шабашу
бесов и ведьм средневековья. Там собиралась с вечера лихая Москва деляг и
шпаны, нужных и лишних: и та, что валом валит по улИцам и прет из вагонов, и
та, что пробирается в одиночку с оглядкой и разом шасть за угол, и та учрежден
ская, что только приступила и вскоре врастет и обретет личину и штамп
словарь, и бывшая-былая наполеоновская - из последышей , и нонешняя хаме
леоновская, попугаечная, и та шопотная, черно-биржевая мозговая, и та, что
басит с хрипцой и икает, и утробно гогочет Тут она вся ,
Не разбой-гол ова ,

А линяй -трава , -

- тут и люди стародавние, ныне брандохлысты-тотоiПНики, потому что некуд�
податься , тут и на-все-наплевисты, передовики , и просто трынь-трависты, И
парни с балалаечкой: у кого в руке, у кого в голове, только бы бренькало.
А кругом за столиком такие дамочки, и просто девки, и Махно-маруси, и
такая дуся под шалью, и такие у нее губки в помаде, что прямо на поцелуйную
выставку . И рядом черная вуаль на-пол-лица: прежде Алочка, а теперь Алка, и
тут же всякие интеллектуалоч ки, - и те, что только любознательны и никак не
больше, ни-ни, и перерожденки, в особом смысле до конца обсоветизирован
ные , в доску, потому что совесть выдумана, а стыд - отсталость; тут и те, что в
первый раз, на риск, и тут же еще одна - такая, что все отдай и то мало, и
другая: носик распухший , кокаин в ноздре шариком, синева лод глазами коле
сами, лицо - матово-бледное, и - вдруг матом с опухших губок: княжна! А
рядом такие бока!
- Ишь, сало, на два стула расселась. Бедра убер�;�! - свирепел один в
смокинге не по плечу. А другой, во френче, с ухмылкой - в ее защиту:
- Не тронь мамашу. Она дочку привела.
Когда кто-либо с улицы входил в это <<Кафе>> по Тверской, - почему-то
«Кафе » , а не кабак, - у него перед глазами все кругом ползло и расползалось в
дыму, и выныряло на мгновение из дыма хохочущими головами, и тонуло
обратно, и вновь выныряло - многотелое , многоголовое. Оно проглатывало
запрокинутыми ртами рюмки, разрывало, зверея глазами, птичьи тела - ножки
цыплячьи, сквозь соломинку тянуло, словно из души тайну, прохладительное
всякие гренадины , и ломая соломинку в зубах, орало, визжало, галантереяло,
похабило, донага раздевало душу, и без того уже раздетую и , отъедаясь за всю

1 17

Я. Э. Гол�овкер. Сожженный .роман

свою волчью голодуху былых годов. пожирало м г н о в е н и е
все равно,
кто: спекулянт. бандит. примазавшийся ловкач . агент или сотрудник чего-то
государственного, или просто оголтелый малый, или мира шалый преобразова
тель.
И в это «Кафе» , именно в это, вошел Исус.
Он мелькнул видением-в-белом в дыму большого зала. скользнул непри
метно, призраком. среди прочих призраков эпохи или дня , и прошел за
портьеру, где скромно укрывалась одностворчатая дверь в коридор с кабинети
ками для особо солидных или важных гостей. А за кабинетиками - номерочки в
пристройке барачного типа с выходом во двор - для с в о и х , завсегдатаев.
Там в номерочках спальный диван у досчатой перегородки. На перегородке
обои лоскутьями свисают и она щелится: приложишь глаз и все видно, что там
разделывают. Зато есть задвижка на дверях и вдобавок крючки дверные.
Как раз перед тем, как Исус вступил в этот коридор с затемненными
краской лампочками, в один из номерков вошли двое видных мужчин и с ними
девчонка с улицы, беспризорница, лет одиннадцати или чуть-чуть побольше:
глаза широко распахнуты, в волосах с рыжим пламенем своя республика:
расчеши их - гребенку сломаешь, - носик вздернутый, веселый, с веснуш
ками, ножки - еще веселее, рот дерзкий - сдачи даст без запинки и зубами,
гляди, вцепится. Зато взгляд звериный, но опытный, с детства взрослый: будто
он уже все знает, все понял. А вся она в целом - Муська. Поманили ее пальцем,
и пристала доброволь!:ю к тем двум важным, к дядькам.
Исус вошел в приоткрытый темный чуланчик, когда-то для чайников при
буфетной, а теперь для посудного лома, тут же кучей наваленного на полу. Свет
в чуланчике не горел, но сквозь щель проникал из соседнего номерка, где
сошлись те двое и Муська.
Муська засунула в рот узкую плитку шоколаду, что ей один из дядей дал , и,
сидя вразвалку на низком мягком стуле , болтала ногами, будто равнодушная, а
на самом деле вся исходя любопытством к роскошным мужчинам. А те двое,
навалившись на диванные пружимы и сблизив головы, шептались о чем-то очень
деликатном.
Исус слышал о чем.
Из какого-то кабинетика и из других номерков доносились голоса и отдельные восклицания . Кто-то восторженно Вltiкрикивал:
- Ах, ты, скалапендра! Ну, поцелуй, босячка.
И в ответ - кокетливый хохоток, почти буфетно-салонный:
- Ах, нет!
И потом, после паузы, так же кокетливо:
- Совсем задушили.
Из-за другой двери доносился разговор весьма приличный, общественный:
- Смотри, Степа, настоящая она кивй-кивй. Все, - дрыг-дрыг, дрыгдрыг . . .
И женский голос:
- А вот вы и,не знаете, что такое кивй-кивй.
- Как это не знаю! У нас мерин был, все головой кивал. Его и прозвал
ветеринар, весьма образованный дохтор: кивй-кивй.
- А кивй-кивй - австралийская птица, а вовсе не мерин, - париравал
•

женский голос.
- Вот и врешь, что птица. Уткунос - то птица австралийская, а кивИ-ки
вИ - мерин. И не спорь, а то осерчаю. Ученого учит, заноза. Сразу видать, что
ты за птица. У тебя все «контра». Только и знаешь: дрыг-дрыг, дрыг-дрыг . . .
Потом послышался женский визг и голос, задыхающийся от смеха:
- Отпусти ногу! Совсем вывернешь, чорт пузатый ! Ай!
и мужской голос:
- Дери ей, Степа, вторую. Мы из нее кивй-кивй сделаем. Гаси свет!
Двое за. перегородкой продолжали шопотный разговор. Говорил, соб
ственно, один, тот, который был помоложе , подчеркивая чистосердечным приз
нанием и мимикой свое благородство. Другой, который был постарше , ограни
чивалея репликами для уточнения позиционных преимуществ, прикрывая невоз-

118

Я. Э. Голос:овкер. Сожженный роман

мутимостью тревожные мысельки и кой-какие подозрения. Тот, который был
помоложе, заразился дурной болезнью, здесь же, в одном из номерков «Кафе»:
сам не помнит от кого. Женщин было много. Устроили хлыстовское радение во
тьме, вповалку. Потом обнаружилось. Благородство потерпевшего, заключа
лось сейчас в том, что он заботливо предупредил приятеля о факте, с выводом,
что тот с Муськой будет nервым: не то еще схватит от него через Муську чего
нибудь такого . Поэтому сам благородный решил быть вторым: по крайней мере
совесть у него чиста будет.
Тот, кто был постарше, принимал благородную жертву заботливого прия
теля, но все же подозревал здесь лукавство: ведь девчонка еще мала; ясно, тот с
себя, на него, как на первача, вину спихнуть хочет, если невзначай какой-нибудь
казус возникнет: мало ли что бывает. Может быть про свою болезнь тот все и
выдумал . Но выхода не оставалось: а вдруг он и на самом деле болен? Быть
вторым тут никак не годится.
О Муське из них двоих никто не подумал. Девчонка не в счет.
Муська из шопотного разговора ничего не расслышала .
Слышал только Исус.
Удачливый мужчина вытащил из кармана вторую, слегка уже размягчен
ную от тепла шоколадку и поманил Муську к себе на диван:
- Давай-ка сюда, - сделал он ей рукой знак и протянул девчонке шоко
ладку, но так, что та достать ее це могла и подмигнул ей:
- Тебя как звать: Лизка?
- Муська! . . Ишь какой, «давай-ка ему сюда», - чуть обидчиво и насмешливо передразнила его Муська. - А как порядились, ты, дядька, позабьm? - И ,
н е вставая с места, нацелилась н а шоколадку, чуть пригнувшись туловищем
вперед.
- Пойдешь в кино, пойдешь, - ласкательно сказал удачливый мужчина,
отдавая ей шоколадку. - Не забыли. - И указал глазами заботливому прия
телю на бутьтку наливки и рюмки, стоявшие на столике рядом с бутылкой
ситро. Тот вскочил и, обойдя девочку, стал наливать в рюмки апельсинового
цвета жидкость. Муська, чуть повернув голову к столику, следила за процессом
наливания.
Момент был удачец, и удачливый мужчина, улучив его, ухватил с дивана
Аевочку у локтя и притянул ее к себе, ласково спрашивая:
- Любишь сладенькое, любишь? Ты такую пила?
- Видала, - бесшабашно брякнула Муська и попыталась вывернуться из
рук роскошного мужчины, нd оказалась неожиданно у него на коленях.
- Пей, - поднес ей рюмку наливки заботливый виночерпий, опуская
глаза: - сладкое.
Но Муська вдруг ловко боднула рюмку головой, облила себе лоб и лицо
пахучими струйками и, вырвавшись из рук ласкового дяди, отпрыгнула на
середину комнаты:
- Усыпить хотите, а после драла, как усну. Хитрые. Вперед плату давай
те, - звонко выкрикнула она и сли1нула языком и пальцем несколько капель
наливки со щеки у рта, а после слизала и с пальцев.
Виночерпий рассерженно пригнулся к выскочившей из его рук на коврик
рюмки, а ласковый расхохотался и явно зажженный девчонкой , порывисто
двинулся к ней и, ПОДI:IЯВ на воздух, отнес ее на диван не совсем уверенными
шагами.
Муська на мгновение от неожиданности притихла. И тут кто-то сильно раз,
другой, дернул дверь. Дверь держалась на крючке.
Муська и мужчина на диване обернулись. Дверь снова задрожала и
несколько раз подряд дернулась. Кто-то рвался в камнату.
- Чего там? - спросил сердито благородный. - Тут занято.
- Отпустите девочку, - раздался голос. - Отворите. - И дверь снова
несколько раз дернулась.
Благородный, встав с колен, подошел к запертой двери и навалившись 11а
нее всем телом, пытался запереть ее дополнительно на задвижку. Но язычок
задвижки не попадал в петлю.
Муська теперь стояла коленками на диване, вся как кошка, настооожеяная,

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

1 19

НО ОТНЮДЬ не выражая жел а ния бежать. Она даже чуть nрижалась к сидевшему
мужчине и вовсе не как к врагу , а скорее как к 3ащитнику. Ее лицо выражало
острое любоnытство.
- Отдайте девочку, - раздалось вторично за дверью.
Голос был четкий и в·зволнованно-требовательный.
Мужчины nереглянулись.
Кое-где уже отворялись двери номерков. Слышались восклицания:
Кто скандалит?
- Надо официанта вьввать.
- Тут не официант, тут врач нужен. Не видите, что ли?
Скандал в <<Кафе» дело обыч·ное и для завсегдатаев не новость. Но на этот
раз завсегдатаи и даже гости из кабинетов были явно заинтересованы чем-то для
них неожиданным, так как говор и шум нарастали. Что за странность! Пер�д
дверью сnиной к зрителям стоял человек-в-белом и требовал вернуть ему
девочку. Они не видели его лица, но весь образ человека и голос вызывал
удивление и тревожные вопросы.
Удачливый мужчина привстал с дивана и, оставив Муську , тоже шагнул к
двери.
- Отвори, - сказал он, нахмурившись, и нажал кнопку электрического
звонка, сигнализируя официанту.
И в то самое мгновение, когда первый из мужчин вынимал, крючок из
петли, дверь сама распахнулась от резкого рывка и перед двумя завсегдатаями и
стоящей коленками на диване Муськой предстал неведомый им человек в белом
балахоне. Такого никто не ожидал. Гости, столпившиеся у порога своих кабине
тикон и номерков, в одиночку и группами, поспешно подходили к отворенной
двери. Толпа нарастала.
Исус, заметив Муську, вошел в комнату. Но Муська при виде невиданного
дяди в белом халате, ловко спрыгнула на пол и, обежав кресло, спряталась за
спины мужчин, высунув из-за их спин голову. Она не приняла вошедшего ни за
санитара, ни за повара, ни за кондитера. Те тоже в белом, но они были совсем
другими - не чуднЬ1ми. А этот для глаз и мысли Муськи был чудным.
Уже из зала «Кафе» к центру события бежали гости растревоженного мира
призраков и официанты. Все столпились у двери номерка, еще не понимая в чем
дело: кто тут такие и кто на кого, - когда для всех ушей так четко прозвучал
голос Исуса, обращенный к девочке:
- Пойдем со мной.

Муська метнулась в сторону, в надежде выскользнуть из комнаты, чтобы
уйти от чудн6го монаха или кто его знает кого, но дверь была забаррикадиро
вана телами людей, и она не успела. Невольно девочка оберрулась лицом к
Исусу, зная, что где нельзя бежать, там надо нападать, - и все же, не напала.
Исус, пристально смотря ей в лицо, в самые. ее широко распахнутые глаза, и
подойдя к ней вплотную, взял ее за руку:
- Пойдем, Мария, - сказал он.
Имя «Мария» ее удивило и поправилось ей, - даже польстило. На мгнове
ние она от гордости даже задрала нос. Но странный облик и наряд человека-в
белом Муська принять не могла. Он показался ей опасным, и выдернув руку из
руки Исуса, она ухватилась за рукав ласкового дяди и огрызнулась:
- Чего тебе до меня?
- Уйди от них, - сказал Исус. - Иди со мной. И снова протянул к ней
руКу, чтобы увести Девочку от беды.

- С тобою? - подозрительно переспросила Муська, окидывая глазами
Исуса с ног до головы. - Ишь ты! С ним идти. Они богатые, они мне на билет в
кино дадут. А ты - белохалатник.
И уже вовсе вызывающе посмотрела на Исуса:
Идем, - еще раз повторил странный человек-в�белом. - Я не покину
тебя.
Не надо мне тебя, - отрезала Муська и с ирезрительной гримаской,
оглядывая его рваную туфлю на странной подошве, бросила:
- Ишь, какой! За дарма хочет! Босота!

120

Я; Э. Голоrовкер. Сожженный роман

И вдруг выражение ее лица изменилось, и разжав ладонь другой руки, в
которой совсем размяк огрызок шоколадки, неожиданно nротянула ег� царственным жестом Исусу:
- Конфету хочешь? . . На, ешь, - и всунула огрызок шоколадки ему в руку,
запачкав белизну балахона.
Толпа теперь заполняла почти всю комнату , с любопытством наблюдая за
диковинным поединком человека-в-белом с беспризорной девчонкой и за ее
явной победой. Двое видных мужчин, зачинатели действа, почти затерялись в
массе сбежавшихся зрителей, хлынувших из «Кафе » , куда проникли слухи о
необычайном происшествии. Мир призраков дымного царства ожил и засуе
тился . Образ челрвека-в-белом обсуждался , оценивался , истолковывался. О его
взаимоотношениях с девочкой строили предположения, так сказать, гипотезы
разных уровней и оттенков: от возвышеннейших до самых низких. Но личность
самого Исуса оставалась неприкосновенной.
Первым нарушил неприкосновенность официант на пружинных ногах,
видавший всякие виды. Он потянул Исуса за рукав балахона и, сохраняя ту
особую наглость вежливости, свойственную вышколенным лакеям, которая в
любой момент может перейти в жест вышибайлы и в утонченную корректность
дипломата . предложил ему выйти в коридор:
- · Пожалуйте-сь, - говорил он, используя в то же время напор толпы,
чтобы незаметно вытеснить, как бы само собой, неведомого и явно исподходя
щего посетителя из номерка в коридор - поближе к выходу. И пока Исуса
вытесняли, со всех сторон выскакивали вопросы и ответы:
Девчонка, - дочь его что ли?
Какая там дочь! Она уличная.
Наша и есть.
Карету бы скорой помощи вызвать. Видать, что он того, больной.
Не больной, а святой в ад попал, - сострил кто-то.
- В очередь за грехом встал , да чорт грешить не дает, - переигрывал его
остроту другой.
А девчонка-то малолетка. Привел в вертеп не напрасно.
- Не он привел - он спасать вздумал.
- Он или не он, а милицию вызват,ь надо.
- Вызывай! - послышался голос. - Пошли с нами, духовный товарищ, а
то сцапают, - и расталкивая плечами толпу, двое кудрявых направились в
сторону зала в мир призраков, приглашая жестом Исуса следовать за ними.
Однако Исуса, выте�ненного в коридор, публика не зажимала, как других
толпившихся гостей. Наоборот, каждый пытался хоть немного отстраниться от
него, как от чего-то инородного, а также в силу безотчетного чувства, что это
не свой брат, а нечто иное и при этом необъяснимое .
Оказалось, что за милицией уже nослали раньше. В коридор через внутрен
ний вход со двора вступил молодой милиционер и, протискиваясь сквозь толпу,
подстуnил вплотную к Исусу.
Толпа чуть раздалась, освобождая в каком-то фокусе пространства малень
кую арену для нового поединка: теперь уже между властью и духом . Исус и
милиционер оказались центром зрелища, того мирового значения, которое
неведома как и почему обретается в каждой , даже самой забубенной душе
человека.
- Нарушаете? - строго произнес авт0матически милиционер. - Ваши
документы.
Исус обвел глазами толпу людей в nоисках девочки и, не найдя ее, посмо
трел на милиционера.
- Документы есть? - еще автоматичнее вторично спросил милщ.1,ионер, не
имея пока никакой точки зрения на Исуса, но инстинктивно nонимая, что . тот
начало особое, существующее вне инструкции.
Исус не отвечал.
Этот человек-в-белом имел такой вид, как будто для него нет ни этих
любопытных зрителей, вынырнувших из призрачного дымного мира, ни мили
ционера, ни самого «Кафе>> , словно он здесь один и вокруг него никого.

121

я . Э. Голсковкер. Сожженный роман

- Паспорт при тебе? Предъявите. - уже упрощенно, сменяя «ТЫ>> на «ВЫ>>
и обратно, спросил милиционер, осознавая себя .властью. ввиду молчания при
опросе, что превращало Исуса из человека в обвиняемого. И он окинул взгля
дом всю фигуру виновного.
Сбоку в кармане балахона что-то слепо выпячивалось. Милиционер нащу
nал пальцами твердый предмет и. немного неуклюже засунув руку в оттопырен
ный карман, вытащил оттуда маленькую книжку, формата записной, в переп
лете. Зрители вытянули головы. Кое-кто встал на цыпочки.
Милиционер поднял книжку на уровень глаз, и все, кто мог, увидели на ее
голубеньком переплете вытесненный крест.
- Вот и пасnорт нашелся, - отметил какой-то субъект и фыркнул, - для
прописки в царствии небесном.
- Ваша. что ли? - спросил Исуса милиционер.
- Его, его, а то чья же, - за·3ву•1ало с раJных сторон. Голоса nовеселели.
Сам писал .
- Я не nисал этой книги, - просто сказал Исус. - Я не знал ее.
Его серьезный и сnокойный ответ еще сильнее раззадорил толпу.
- Где проживаешь? - спросил уже строго милиционер. - На бирже труда
зарегистрирован?
- Да где ему жить по документу! Он - безработный плотник. - выско
чило как-то само собой изо рта у одного из зрителей первого ряда с актерским когда-то лицом. а теперь физиономией .
Коридор захохотал . Милиционер н е выдержал и тоже усмехнулся:
- Факт. - сказал он .
- Отправить его надо. - пренебрсжительно посоветовал один из тех
вышколенных молодчиков. без которых государство во все времена лишается
той тонкости слуха. которая обычнр приводит после к опасной для него глухоте.
Милиционер повел глазом в сторону молодчика и решительно сказал Исусу:
- Ну. пойдем. Там выяснят.
Он повернулся . даже не взяв Исуса за локоть, скомандовал: Следуйте . - и
направился к выходу из коридора во двор, очевидно. вполне уверенный в своем
пленнике. Поединок власти и духа явно был выигран властью.
Исус молча последовал за ним. Они вышли со двора на Тверскую и заша
гали по тротуару вверх. Ночь была лунной, но хмурая туча закрыла луну. Улицу
не оживляло, как встарь. праздничное ликование и вольная легкость движе
ния. когда с сердца и мысли сброшен и гнет веков. и тяжкая забота дня и
когда трагедия проUiлого превращается в радость освобождения духа
человека.
Что-то прощальное, словно грусть воспоминания о том, что больUiе не
вернется , чувствовалось на лицах. в словах и встречах людей. И хотя иные
улыбалИСЬ, ПОЗдраВЛЯЛИ друг друга С празДНИКОМ, перебрасывалИСЬ ПОСПеUI
НЫМИ словами. связанными с этим тысячевековым. по традиции радостным
днем, или бродили сильно навеселе. горланя надрывно песни, чувство подавлен
ного вздоха ощущалось во всем человеческом этой пасхальной ночи.
Милиционер и Исус UIЛИ молча и не cпeUia. Неожиданно милицио
нер завернул в узки й , темный, кривой переулок и. пройдя Uiагов трид
цать, круто повернулся к Исусу . Оба разом остановились друг !JPO·
тив друга: одинокий человек-в-белом и парень · в темной Uiинели с
кобурою у пояса.
словно два мира. которые могут столкнуться и
могут
пройти
мимо,
не
соприкоснувUiись.
Милиционер
реUiитель
но всунул книжку, которую вынул прежде у Исуса, ему обратно в
карман балахона, но так неловко, что она застряла боком и теперь торчала
углом наружу. Он коротко сказал: - Иди. Тебе туда, - и подтолкнул безработ
ного плотника, не зарегистрированного на Gирже труда, немного вnеред. туДа, вдаль темного переулка.
ПовернувUiись по-военному, он заUiагал . не оглядываясь, nрочь от Исуса-.
обратно к Тверской и исчез за углом дома.
Милиционер смутно понял: безработный плотник был не ф а к т.
·

122

Я. Э. Голосовкср. Сttжженный роман

Эп изод 3-й
На пусrыре
По пустырю, где городские огороды, меж рекой Москвой и монастырской
стеной ночью в эту пору года редко проходит человек в одиночку.
Есть кое-где за пустырем жилье: домишко, навоза куча, ветхий сарай, а
иногда и забор. Поздно в ночь не светится в домишке огонек. Зато лает пес, и
если ночь ветрена, то ветер свистит, и вот только и есть жизни, что пес да
ветер.
И бывает так, что не на шаг человека, и не на гул города, и не на гудок
паровоза, а именно только на ветер лает из домика пес. И уже другой пес,
отзываясь, лает на лай из дворика ·при другом домике, а за ним третий пес, и
еще, и еще, и пойдет далеко по пустырю лай на ветер:
- Ооу! Ооу - Ооу! Ооу!
А ветер - на псов:
- Уоб! Уоб! Уоб! . .
В эту пору года в пасхальные ночи бывает холодно, и человек н е катается
по реке, и грузов не возят меж двух речных запруд. Потому, когда кто идет
берегом и ночь лунная, - одиноко ему и жутко идти: оглядываться надо на
кучи песку, на бревна, сложенные на берегу, на безлюдный простор: а вдруг
кто!
Только на том другом берегу кто-то проедет, 'пройдет, промелькнет и голос
подаст: перекликнется для форсу.
Да еще поезд товарный пройдет, гремя версту, другую, по насыпи и нагудит
на сто верст. Но и поезд редко проходит. Пуст далекий пустырь, как воспомина
ние о любви, когда-то чудной и оболгавшейся больше всех богов на земле. И
тогда сердце человека - такой же пустырь.
В эту вторую пасхальную ночь вышел сюда на пустырь меж рекой
Москвой и монастырской стеной человек - Исус. Он шел в белом балахоне ,
простоволосый, под встречный ветер с реки, не зная, куда, на чей зов, и рядом,
словно зная куда, шагала, качаясь под месяцем в бледности ночи по пустырю
его тень.
Неслышно шагал Исус, не тревожа псов, вдали от домишек. Лишь изредка
дребезгнет у него под ногой обрезок жести или обломок коробки от консервов ,
- да мало ли о т чего. Былq н а том пустыре свалочное место, и дети, и псы
растаскивали оттуда отбросы города - кто куда.
Исус шел. Уже далеко от него монастырь и древний огляд с башен со стен,
уже далеки и домишки, - только гряды с гнилью овощей и прелый запах, и
нигде кругом не видать человека: один Исус.
И вдруг крик в ночи. Не обман, - крик: живой, прямо от берега, высокий,
. человеческий - вопль о помощи: женщина кричит. Она крикнула раз, другой,
третий, все пронзительнее, потом глуше, как-то взвизгнула, застонала, - и
снова криком зовет:
- Спаси-и-те !
И уже ветер выхватил у берега громкий покрик мужской, передрягу голо
сов, хохот и брань и бросил эту симфонию на ликование псам. Псы залились.
Крик не умолкал. На берегу шла борьба. Человек звал на защиту от звер�
человека.
По пустырю, но загаженным грядам огородов, затрепетал под ветром
белый балахон и рядом заскакала гигантом впопыхах тень - туда, на зов о
помощи, к реке Москве: Исус бежал, - зовут.
Их было четверо, - цет, пятеро - на берегу, на влажном песке апрельской
ночи: пятый бежал куда-�о в сторону и кричал истошно:
- Сичас приведу! 1 А трое бороли женщину, зажимая ей ладонью рот·.
Они барахтались на земле все четверо, - такие забавники ночные ! - Отдав
шись с упоением игре, где трое сильных парней распластывают на земле
женщину; и непременно на спине, и непременно оголенную, - а женщина,
сильная девушка, им не дается: она пытается приподняться, сгибает ногу в
колене, поворачивается на бок, вся извивается, выскальзывает, - а ее
•

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

123

тискают, мнут. срывают с нее nальто. терзают nлатье на груди. даже одну
ботинку уже стянули с ноги и сотнями щуnов вnиваются в ее тело: расnластали,
- и вот уже победоносно навалились на это тело тремя соnящими мясами, а она,
задыхаясь, стонет и кого-то из трех за руку зубами . . .
Тут-то и возник nеред ними лунный nризрак с взлохмаченной головой:
человек-в-белом.
Исус заnыхался от бега. Слова не выговаривались. Он только вытянул руку
к девушке , к клубку тел . Бледный nод бледностью месяца , с глазами-пещерами,
в гриве нависающих на лоб и на nлечи волос, стоял он с этой вытянутой рукой, и
губы Исуса дрожали.
А nарни?
Они не сразу заметили его. Только девушка, уловив смутно чей-то образ,
сл о вчилась еще раз высвободить голову из обхвата локтей и nростонала окрова
вленным ртом:
- Помогите . . . .
На мгновение в том стоне глаза Исуса и глаза насилуемой встретились. Но
он увидел не глаза, а две огромные дыры, будто два жерла вулканов, давно
выдохнувших весь огонь и лаву и теnерь застывающих черными кратерами, и в
тех кратерах-дырах так же , как тела на земле, склубились: гнев, оскорбление,
стыд и дурман � тусклом ужасе желания.
И как ра-з в это же мгновение один из nарней выдрал nобедно у девушки
nовыше голого колена что-то разодранное, клок - длинный лоскут с кружевом,
белый, как одежда Исуса, быть может послеДнюю преграду, - и полуобнажа
ясь, победитель прохрипел:
- Я! -:
Но это «Я» перебилось выкриком другого борца, тоже пария-победителя,
nоднявшего голову, чтобы глотнуть воздух:
- Га, глянь!
Головы глянули: над ними с вытянутой рукой стояло какое-то чудило в
бs;лом. И парни онемели: как так? - но только на миг. И уже тот, кто
выкрикнул «Глянь», вскочил , дал телом в сторону и с рукой наотмашь, головой
тараном вперед, подскакивал к Исусу, чтобы долбнуть его под грудь и . . . и не
долбнул . Парень, лежавший на девушке, предупредил его криком:
- Брось, Ванька! Не видишь, что ли . . .
И тоже вскочил.
Ванька застопорил. Всмотрелся дельно в бледное видение и веско высказал
свою Ванькину правду:
- С Канатчикиных дач сбежал.
Исус и два пария-насильника, втроем, стояли, словно вскочив с разбега на
исполинский пружинный трамплин и, казалось, доска трамnлина nод тяжестью
прыжка вот-вот слетит вниз, чтобы вновь с силой распрягающихся пружин
взлететь вверх ,и метнуть куда-то толчком замершие тела Исуса и nарией.
Третий паренек, с виду подросток, не nоднимался. Распаленный страстью,
он лежал ничком, вцепившись в ногу девушки и, всасываясь губами в мякоть
тела, не отnускал ноги, а девушка судорожно глотала воздух, открыв месяцу,
ветру, реке и любым глазам опушенный рыжеватыми волосиками девичий
стыд. Так лежала она перед Исусом. Внезапно по ее ногам пробежала дрожь.
Девушка дернулась, села и так ловко сразу до крови хрястнула параишку в лицо
под челюсть:
- Гада!
Оба поднялись рывком на ноги, еще не отпуская друг друга, двумя мгновен
ными ненавистями, с обидными словами на губах, чтобы тотчас уставиться, как
1
и те два прежних пария, в Исуса: кто это? что за явление?
И тут вторично глаза Исуса и девушки встретились. Казалось, она вот-вот
поймет т9го, кто ее спас, кинется к нему, к спасителю , и тогда увидится ею та
адамантовая нить, та незримая вековая связь меж царапиной у ее чуть разодран
ной губы от ногтя зажимавших ей рот пальцев - и человеком-в-белом, - и вот
тогда капелька крови у зазубрины на нежной щеке девушки откроет ей древ
нюю тайну и смысл этого явления-в-белом. Но девушка не кинулась к Исусу, и
прочь не побежала, оглашая воплем nустырь, где жути уже заползли nод
·

124

Я. Э . Голосовкер. Сожженвый роман

лунные блики . будто так ничего и не случилось на том обнаженном пустыре у
берега Москвы-реки. А Москва-река захотела как раз быть большой серебри
сто-чешуйчатой рыбой-угрем: так перепивалась река серебром под луной.
Насильники переглянулись.
То были обычные встречные парнишки - те же , что вчера у Иверской,
тесно, звеном, валили во всю ширину тротуара. напирая на пасхальную ночь, на
Исуса, и им, веселым, скуластым, вольным уступил тогда Исус тротуар - сам
соступил на мостовую. Двое из них стояли сейчас без кепок. Кепки тут же
черными грибами росли на песке рядом с брошенной ботинкой девушки, рядом с
лужей и женским распластанным пальто.
Только у третьего. с виду подростка, с носом-вопросом, того самого, что в
ногу вцеплялся . кепка nриnлюснулась ко лбу и эта кепка, расщепляя оторопь
обалдевшего nарнишки, выбросила как бы от себя:
- А ну, ребята!
И уже снова Ванька мимически скривился, готовый долбнуть тараном
головой Исуса nод грудь, и уже шептал ему на ухо предостерегающе второй
паренек:
- Может он бешеный: укусит? Ты смотри, у них сила припадочная. Гляди,
Ванька.
Вдруг nослышался гомон, тоnот ног, свист и зык толпы. Вдоль по берегу во
главе с тем nятым . убежавшим парнем. что кричал истошно: «Сичас приведу»,
неслась гурьба новых парией-кеnок, но не просто кеnок, а фертов, и кто-то из
них на берегу орал:
- Шпарь ее . недотрогу! подскочил и встал столбом, а за ним и вся банда. встала, уnершись глазами в
Исуса:
- Фу!
Исус с девушкой очутились в живом полукольце. Полукольцо в десятка
полутора nарней тревожно сомкнулось. отороnев, как те трое nрежних , при
виде Исуса, чтобы тотчас заброс�ть наnеребой воnросами этих троих по поводу
явления-в-белом:
Кто такой?
Кончили?
Не дал.
Который?
Да этот.
Парни были свои. Глаза жищ>го круга исnодлобья наnряженно гл,янули на
Исуса, на nрепону их делу, и один из них: быколобый, с разинутым ртом силище . ножище . кулачище - уже ждал нужного возгласа, жеста, обоснования
не писаному nраву, - и тут бы он двинулся, чтоб двинуть, а за ним бы и Вась
ка, - фью!
Уже кто-то толкнул девушку nлечом, уже заметно нажимали на нее и
другие, вздваивая круг. уже сзади бодрили, nока еще неуверенно, голоса:
- Чего стали ! и ночные жути в ожидании уже высунули безголовые nлечи из-под лунных
бликов: не пора ли?
Тогда человек-в-белом nриблизился на шаг к девушке и его рука легко
легла ей на nлечо:
- Отпустите ее. -'- сказал Исус.
Он оказался лицом к лицу с парнем, идеалом валяй-nарией , будто выско
чившим из овала тех самых разменных. всем ну.жных, шуршей-бумажек, име
нуемых «чем-наши-хуже-ваших» , и физиономия у nария - квадрат квадратов,
совершенство: скулы - граниты , бровь рассечена nод nрямым углом, глаза щелки с nрищуром . губы - зажимы. углами вверх. и складки у губ воловьи,
только держись ! - и nодбородок - карэ, твердь, - nарень что надо для
nустырей - во!
Квадраты . угл ы . складки на лице пария наnряглись, еще жестче отвердев
от слова и движения Исуса. Ноздри пария чуть дрогнули, а сбоку быколобый,
как бы hайдя то. что искал : основание для . . . - повел вnраво и влево бычьей
шеей и рыкнул скошенным ртом:
·

Я. Э. Голосовкер. Сожженный роман

125

- А! Дивчат наших трогать!
и мгновенно уже не девушка, а Исус стал тем делом, для которого прибежали
сюда ночью на пустырь за городом эти парнишки в кепках. Его· образ лунного
призрака, чудила, которого не след трогать, затмился и в сознании парней
выперся иным: препоной их ()ЗОрной правде, и эту препону надо снять. Что он
им за препона! Что за рука на плече у девчонки! А ну-ка . . .
Но девушка разом сместила фокус их вывода . Безмолвная пока, она не
кинулась к Исусу под защиту и не бросилась бежать. Движением плеч она
сметнула с своего плеча руку Исуса и мотнув веселым золотом змеек на голове,
таким ангеловым ореолом пушистых волос, удивленно, даже чуть презри
тельно-жалостливо бросила Исусу:
- А ты тут зачем? Тоже спаситель !
И расхохотавшись, просунула ладонь и локоть под руку парию с лицом идеала
валяй-парней и прижалась к нему плечиком. Упавшая рука Исуса недоуменно
повисла. А девушка, заметив эту смущенно nовисшую руку, словно устыдилась
безжалостности своих слов и, всей горстью стягивая на груди разодранную в
борьбе блузу, изъяснила как бы в свое оправдание Исусу:
- Это наши парнишки - не чужие.
И еще раз окинув взглядом фигуру лунного видения, прибавила:
- Какой тощий!
А шiрнишки, «наши», сразу поняв, что ихняя правда, настоящая, взяла верх
и что, значит, она выше правды исусовой, этого чудила, радостно гигыкнули , и
nарень квадрат-квадратов, теперь новый защитник девушки, надменно усмех
. нулся и по-приятельски подмигнул Исусу: вот, брат, каково наше дело, - и тутже, уже начальственно, приказал:
- Не трожь его! Пусть идет . . . Тиn !
Он сказал «Идет» , а не «катится», отличая этим Исуса от прочего брата. И
все разом переменилось.
Жути смылись. Быть может, они nоскакали в .воду, темную у глинистого
берега, или уnолзли в гниль грядок, nодальше, к болотцу за монастырем, или
еще дальше - в душу вдруг завывшей на луну собаки.
· Парнишки меж тем затеснились вокруг избранной пары, nовернувшись
сnиной к Исусу и слегка отталкивая его в сторону, как помеху, уже неинтерес
ную им, готовые сорваться с места:
- Айда, ребята! когда снова прозвучал голос Исуса и вернул к себе внимание ватаги:
- Юноши, - сказал Исус, - и я nойду с вами.
Это слово «юноши» прозвучало как «уноши» и оказалось смешливейшим из
всех слов жаргона парнишек. Ватага зычно зареготала и сразу даже настроилась
добродушно к Исусу. «Уноши» - nовторяли регоча парнишки, «уноша» : .....: ну и
чудило человек! - назвать их, фертовых nарией, «уношами» ! И nошли острить,
разряжая былое напряжение:
- Да он, ребята, в нашу девчонку втюрился.
- Жених!
- Влюбленный!
И новый взрыв регота.
-; Ты кто такой будешь: nоэт, что патлатый такой?
- Стой! да он член общества «Долой парикмахерей», ой, мамонька!
Ватага задыхалась от хохота. Последняя острота выбила у парней всю их
досаду из души и даже последки вражды и страха. Парни nросто качалисъ от
смеха. Тут захохотала и девушка. О пасность, что вдруг опять ее начнут валить
на землю, лопалась смеховыми пузырями, выскакивая наружу и вскакивая
.
смехотою в рот от одного к другому:
- Володька скажет!
Тут никто не хотел оскорбить Исуса, тут своя правда-радость выскакивала
наружу по случаю такого момента,
и больше ничего.
Реготал во всю и быколобый и, не зная, как выразить свое полное одобре
ние моменту, ткнулся в девушку благим советом:
- Морду-то оботри. Кровь у тебя из губы. Разодрали, сволочи!
�

126

Я. Э. Голосовмер. С�енный роман

На что парень, кавалер девушки, грозно глянул на доброжелателя-совет
чик а:
- Айда, к девчатам! Нас у монастыря ждут, - скомандовал он . - Пошли.
И парнишки, гогоча и повторяя слово «уноши», повалили." Только один из
них оглянулся и, потянув Исуса за рукав, стал шептать, поясняя ему вдобавок
дружеским жестом и мимикой и маневрируя при этом пальцем в воздухе :
- Там, там, Канатчикины дачи , там - и указав п у т ь Исусу, побежал догонять ватагу, издалека еще раз тыкая
указательным пальцем в воздух и крича Исусу:
- Таам! . . . Салям алейкюм!
И руки к груд� прижал по-восточному с поклоном.
Исус остался на пустыре один - с ветром и лаем растревоженных псов. Он
смотрел во след веселой, вовсе не страшной ватаге. Видел , как задорно откинув
голову, шла девушка под руку с парнем, накинув на одно плечо пальтишко, с
дерзко открытыми миру глазами: чего бояться ей! Ну, конечно, чего бояться
девушке в жизни! И хотя, тому мгновение , ее насиловали свgи же парни, и еще
целая банда бежала сюда, чтобы и ей, банде, принять участие в торжестве
ликующей молодости, она все же пошла с парнем-насильником, а не со спасите
лем Исусом, хотя она была еще девушкой, числилась на каких-то краткосроч
ных курсах и тайно томилась по какому-то ловкому мальчишке.
Парни шли весело , вольно, и только Ванька, с головой-тараном, поотстав
от ватаги, искоса зло поглядывал на избранника с лицом квадрата-квадратов, и
еще другой, тот, что видом походил на подростка, подождав его, буркнул,
подзадоривая Ваньку, как Яго - Отелло:
- Трюфель-то какой упустил ! Эх, ты, трюшка!
Исус все еще стоял на пустыре. Его никто не оскорбил. Только свою правду
ванькину, петькину, володькину - явили миру, и дело Исуса - (ведь он
девушку спас от поношения!) - оказалось ничем. Все решила какая-то малень
кая песчинка, паутинка и квадрат-квадратов , ощутивший гордость избранника.
Бледным лунным видением застыл Исус на берегу.
Долго почему-то молчавшие монастырские колокола снова затрезвонили.
Далеко у моста затарахтела телега:
так-и-так, так-и-так, так-и-так . . .
И е й навстречу, будя тревогу, властно загудела сирена: кто-то ехал на автомо
биле. С луны сползло облако, и тень человека-в-белом легла, вытянувшись в
веtfсту, на пусты ь.

Эпизод 4-й
Человек на стене
Слух о явлении человека на Кремлевской стене сперва смутно и шопотно
возник год или два спустя после смерти Ленина в разных уголках Москвы: в
деревянных флигелях с садиком близ застав, за первозданными перегородками
старинньiх особняков в глубине двора Замоскворечья, - в тупике, бог знает
куда закрутившегося, заарбатского переулка, и в других самых тихих и затаив
шихся , - с виду провинциальных и в то же самое время самых столичных,
оазисах еще н е порушеиной старой Москвы. Этот слух обсуждали тишком и
весьма сдержанно: и ученые книжники, и коллекционеры, знатоки раритетов, и
мастера-из-мастеров, древообделочники по красному дереву, и чудесноокне
девушки, у которых одна тетка жила в Новодевичьем, а другая с племянницей,
которая с красноармейцем гуляет, жила возле самой Бутырки и стирала белье у
жены самого-из-самых, что на машине с собакой впереди ездит, а ботинки у него
рыжие, не чищеные и чистить их никому не позволяет, а знает п р о т о все.
Говорили о том самом меж собой многозначительно передовые астрономы с
космическим провидением, чуждые всяческих суеверий, но зато верующие в
уравнения, на которых вся наука и мир стоит. Перебрасывались о том меж
собой мимоходом, у ларьков с пивом, сезонники и спасители примусов, когда те
пыхтят, чадят, но не горят: люди паинужнейшие и жизнь понимающие. Недаром

Я. Э. fолосовкер. Сожженный роман

127

к ним очереди всегда. Перешоптывались о том самом и две подружки, две
горячие головы, тоже передовые : одна с косой, другая <<Стрижка», но говорили
очень и очень промеж себя, чтоб их только не сочли за отсталых. Говорили о
том самом и другие, люди светлые умом и темные умом, высшие и низшие,
пылающие, и усмешливые. но разговоры были капельные, не в шутку и не
всерьез, а так, между прочим, как бы в ракурсе к событию.
Слухи из Москвы перебежали в Подмосковье, где терялись за изгородями и
огородами, и переносились поездами дальнего следования в заповедные места
России, на Урал и в Забайкалье, и еще дальше в глубь Сибири и где-то тонули в
ее лесах и снегах. А затем переносились издалека обратно в Москву, уже в
растерянном и растрепанном виде, как нечто неясное и зыбкое, еще не связан
ное в легенду и не оплотнившееся в быль: что за человек на стене? кто?

Его имя не произносилось.
Однако как-то само собой постепенно пробивалась в умах молва, что на
Кремлевской стене гулял ни кто иной, как С а м.
Имя С а м о г о еще тогда прозвучать не могло, как явно неподходящее
для такого дела, одним своим звучанием разрушающее почву · суеверия и
умственной мглы.
Имя С а м о г о обозначаЛо ясность и определенность, а никак не такое
темное и туманное событие, о котором повествовала молва.
Но одно в этой глухой молве обрело устойчивость, а именно то, что бродил
по Кремлевской стене все же ни кто иной, как С а м .
Этот <<С а М», бродивший по стене, проник в сознание и весьма окреп и
осел, как завязь легенды. И тогда уже легко возник тот первый повод к ее
объяснению, откуда и пошел слух о человеке на Кремлевской стене.
Говорили, - будто часовые у внутренней стены Кремля как-то в полночь
приметили издалека человека, проходившего меж башен по стене, как раз по
той стене, которая тянется вдоль Москвы-реки. Шел он медленно, не таясь, и
смотрел на светящиеся окна кремлевских дворцов. Часовые дали сигнал. Бли
жайшие подбежали к месту, где О н шел. Но человека на стене не нашлось.
Привиделся.
·

Кто из часовых увидел Е г о первым, дознаться не смогли. Как будто не то
двое, не то трое сразу. Такое <<сразу» в жизни бывает: ошибка зрения.
Но и на следующий день на Кремлевской стене заполночь, уже в другом
месте, возник вдалеке тот же самый человек и на этот раз, как-то само собой его
и� было шопотом произнесено:
Л е н и н!
Так оно и пошло:
по Кремлевской стене в полночь гуляет покойный Ленин.
Быть может, этого хотело сознание тех, в ком Ленин жил: оно не соглаша
·
лось на его смерть. Быть может, этого хотела непостижимая душа народа,
рождающая легенды о том, кого она вечно чает и вечно теряет. Быть может,
здесь проявился неведомый науке закон: рождать и оживлять воображением то,
что ушло, не стало достопамятным в истории - с т а л о б ы т ь.
Но и на этот раз на стене никого не оказалось.
Последующие две ночи новые часовые, взбудораженные окрепШей молвой
и ожиданием, а также специальные Iщблюдатели, трезвые и твердые, чье
сознание не затуманит мечта, и даже кто-то из близко знавших е г о, встрево
женные таинственным самозванцем, следили за стеной задолго до полуночи. Но
по стене никто не проходил.
И только на третью ночь О н вновь появился и его узнали: <<Л е н и н»,
как будто и впрямь Ленин: его nоходка, его жест рукой.
Несомненно, это было ослеnление, игра встревоженного мозга, самовну
шение, обман глаз. Ведь лицо nроходившего по стене нельзя было явственно
различить. Все nодсказала фантазия.
Однако видели и те, у кого нет и не может быть фантазии. Он будто даже
махнул рукой перед тем, как исчезнуть.
И на этот раз на стене опять-таки никого не нашли.
Рассказьшали, - хотя все это слухи, - будто на следующую ночь по верху

128

Я. Э . fолосовкер. Сожженный роман

Кремлевских стен были расставлены часовые. Но человек на стене не поя
влялся. и во все nоследующие дни его больше ни разу не видал и .
Все это рассказывалось так или иначе. н о никем J:! e проверялось и обладало
сомнительной достоверностью. Однако легенда о покойном Ленине, гуляющем
по Кремлевской стене, как бы закутавшись в nокрывала и таясь, неnриметно, то
здесь, то там, сама вновь рождала себя.
Рассказывал и, будто кто-то из ближайших сподвижников, кое-что мимо
летно о ней услыхав. потер на ходу ладонью лоб, вздохнул и, махнув второnях
рукой. бросил слово : «фольклор!» - и вскоре обо всем позабыл.
Казалось. леге нда и на самом деле заглохла. Возможно, что кто-то, где-то,
что-то о ней записал . - но после се замело . Слишком громки и грозны были
ленинские дела в действии и истории. и слишком стремительная была сnешка
событий, чтобы окунаться в легенды. Но дым истории не скоро рассеивается.
Под вторую nасхальную ночь, когда Исус вновь вышел из Юродома на
улицы Москвы для новых исnытаний; в пору заката солнца, как раз тогда, когда
кремлевские окна горят багрянью, и тени ложатся на стены и мостовую Кремля,
и когда галки играют над Кремлем в вороний грай, и nылают купола соборqв,
как раз тогда на Кремлевской стене в том месте, где часовые когда-то впервые
увидели nокойного Ленина, снова возник на стене ч е л о в е к: на этот раз человек-в-белом. Он шел от Потайницкой башни, сложив на груди руки крестом
и смотрел на пламенеющие соборы и стены зданий.
Часовые дали тревогу.
Двое подбежали к стене, близ того места, где О н остановился, повернув
шись лицом к дворцу . Его узнали. Должны были узнать: кто с малолетства не
видел его образ? Ему предостерегающе что-то крикнули снизу.
Уже подбегали новые часовые. Кто-то на бегу уже крепче сжимал ложе
винтовки, еще держа ее дулом книзу. Рука готовилась, но мысль еще удержи
вала руку . В ней, в мысли, слились воедино два образа: С а м о г о , который
тоже гулял по стене и Е г о, того, который сейчас. И часовой не решался, хотя
устав nозволял .
Ему крикнули еще раз nредостерегающе, вразноголосицу:
- Кто такой? Стой! Куда?
Но Он опять шагнул.
Уже в горле у часрвых персхватывало дыхание, уже наливалась свинцом
голова, уже злоба от непонятности я в л е н и я и необходимости действия
зазвучала в окриках:
- Стой!
Уже рука обретала свой мозг и сама собой управляла точно и неотвратимо.
Но О н теперь стоял неподвижно.
Зарево заката кровавым потоком пролилось на его белую одежду и окрова
вило ее.
На мостовой Кремля глаза, ноги, винтовки и звуки в горле часовых за
мерли:
На стене стоял К р а с н ы й И с у с.
Он воздел к небу руки в ниспадающих широких окровавленных рукавах: не
то будто благословляя кровью Красный Кремль, не то являя ему свою кровь ,
и ладони Е г о были красны . Казалось, что н е закат, а э ти истерзанные ладони
заливают кровью Кремль.
Книзу внутри Кремля из чьей-то груди вырвалось хриплое:
- Ааа !
Исус, не опуская рук, разом повернулся и зашагал, мелькая меж зубцами
стены , обратно к башне. Кое-кто кинулся туда. Грохнул как-то само собой
выстрел - без прицела. Пуля ударилась об край зубца стены, шаркнула по
кирпичу, взбила красную пыль и отлетела рикошетом в сторону. Солнце затми
лось грозовой тучей и закат обернулся мглой. Часовые выскочили на стену.
На стене никого не оказалось.
Исус исчез.
. . .

Публнка11.ия и подготовка текста Н. В. БРАfИНСКОЙ
4 ДН .Nе 7 ЭО

Н. В.

Брагинскан

Пепел

и ал.маз

Один мудрец посоветовал запереть огромные ворота маленького города, чтобы город этот не
мог через них убежать. По прологу «Сожженного романа» можно было бы - не так ли? - ожидать
болыпего. Но как сказал однажды А. Кушнер! отсутствие в России интеллектуального романа
успешно восполняется крепким сюжетом реальных судеб наших поэтов, ученых и мыслителей.
Судьба Голосовкера из этого ряда. Она тесно переплетена с историей ега гибнущих и воскресающих
из

пепла рукописей.

Имя Я. Э. Голосовкера (1890- 1967) помнят по читаиным в детстве или детям «Сказаниям о
титанах» (1955 и 1957), по книжке «Достоевский и КаНТ» (1963), в ширящемся потоке возвращаемых
сочинений замечена его <<Логика мифа» (1987); Голосовкера знают как персводчика греческой и
римской поэзии, Гельдерлина, в скором времени, вероятно, можно будет прочесть в его переводе
полный текст «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше. При жизни опубликовано было немного, и то с
великим трудом.
Рожденный в последнее десятилетие прошлого века, он принадлежал к самому, быть может,

творческому поколению российских гуманитариев ХХ века - стоит посмотреть на даты рождения
нанболее известных. Творчество для этих людей не работа, не служба, не аскеза и не карьера, не
служение и не специальность, вообще не часть жизни, но она вся, сама ее

стихия

и, распорядок

одновременно. Преграды, воздвигнутые творчеству Великой Октябрьской Разрухой, сами по себе
не страшны. Настоящая угроза - всасывающая бездна Невоплощення, вошедшая следом. Мсти
тельное небьггие, дух разрушения, разгулявшийся на простерах нашего отечества, в «Сожженном
,

романе» представлен художником, уничтожившим перед смертью рукопись романа. В этом персо
паже заключена и загадка истории текста романа .
. . . В 1925- 1928 годах Голосовкер пишет роман под названием «Запись неистребимая>>. Один
экземпляр этого произведения он nередает в Париж, своему двоюродному брату Иосифу Владими
ровичу Биллигу, второй, вместе с другими рукописями, доверяет художнику Митрофану Михайло
вичу Берингову: 1 О судьбе nарижского текста ничего не известно, и это оставляет надежду его
разыскать; второй экземпляр бьm сожЖен. «В первый год моей каторги 1937 - инфернальный
художник, хранитель моиХ рукописей, собственноручно сжег их перед смертью. Безумие ли, страх
или опьянение алкоголика, или мстительное отчаяние, та nрисущая погибающим злоба-ненависть к
созданному другими, или же просто ад темной души руководили

им

- итог один: вершинные

творения, в которых выражены главные фазы единого мифа моей жизни, погибли>>2 •
Я. Э. Голосовкера арестовали в 1936 году, когда еще бьmи в ходу так называемые <<детские>>
сроки. Вернувшись в 1939 г. из лагеря, Яков Эммануилович начинает восстанавливат� погибшие
сочинения. «Сожженный роман>> - новое название «Записи неистребимой>> . Неизбежно возникает
вопрос - насколько идентичны «Запись неистребимая>>, которая вопреки своему гордому названию
погибла, и <<Сожженный роман>>, который воnреки своему - существует. Особенно интригует,
конечно, фигура художника,, спалившего со слезами умиления роман Орама-Исуса. Кто кого
nородил? Романный художник - реальный поступок Берингова? Или же Берингов - прот(\>ТИП
героя? Погибала ли от огня Рукопись в тексте 20-х годов? Бьmа ли там соответственно Редакционная
комиссия, творившая по законам воображения? Если да, то <<Запись>> содержала предсказание
собственной судьбы, а если нет, то каким тогда бьm сюжет <<Записи>>, непредставимой без всей
коллизии исчезновения сначала автора рукописи, а затем и ее самой? И можно ли в таком случае
говорить, что «Сожженный роман>> есть воестановлепная nод новым названием «Запись неистре
бимая>>?
Конечно, литература не чужда пророчествам, и странные бывают совпаденья. Писатели,
особенно поэты, могут накликать себе и раннюю гибеl!ь, и самоубийство, и потерю рассудка.
Голосовкер кончил жизнь в «юродоме>>, который описал с таким сочувствием, а еще в начале 20-х
1 (29.X/14.XI 1889- 16/III 1937) . - СМ. «Художники народов СССР. Библиографический сло
варь. М. 1970. Т. 1, с. 378. - От редакции.
2 Голосовкер Я. Э. ,Миф моей жизни. Вопросы философии. М 2. 1989. с. 1 10.

5 .дружба народоD» Н. 7

130

Н. 8. Брагинская . Пепел

алмаз

сочинил книгу стихов от имени вымышленноrо nоэта . · которому дал судьбу nогрузившегося в
безумие гения. И героями

Я. Э. и авторами - теми. кого он переводил и о ком писал. были

Гельдерлин и Ницше, сорвавшисся со своих высот в душевную болезнь.
И все же скорее всего Художник объявился в романе

вслед ')а Беринговым. а не ему в

упреждение. Так и булгаковекий Мастер сжег свой роман об Иешуа уже после того. как сам
Булгаков сжег свой - о Дьяволе (правда, в nисьме в <<Инстанции>> он объявил о сожжении сочинения
nрежде, чем сжег на деле). Вместе с тем даже если «Герострата» вообще не было в nервоначальном
тексте , рукоnись Орама об Исусе или. вернее, Орама-Исуса об Ораме и Исусе все-таки. видимо.
сгорала по ходу сюжета <<Заnиси неистребимой». И вот nочему мы можем так думать.
В автобиографическом сочинении <<Миф моей жизни» (1940) Голосовкер фактически опускает
описание второй из трех <<фаз>> этого мифа, связанной, по его собственным словам, с <<романом
эпопеей>> «Заnись неистребимая>> и ее первой частью «Видение отрекающегося>>. Но в архиве
писателя сохранились несколько обильно правленных страничек с нумерацией с 11 по 17 и тремя
заголовками: «Вторая фаза мифа моей жизни>> - один. «Запись неистребимая (роман)>> - второй,
СОЖЖЕННЫЙ РОМАН - третий (написано сверху красным карандашом). Эти странички скорее
всего представляют собою часть одного из вариантов «Мифа моей жизни>>, изъятые из этого
сочинения и переозаглавленные. В дальнейшем я буду называть этот текст «Триждыозаглавленный
фрагмент>>. На нескольких его страницах излагается замысел и основной сюжет романа, комменти
руются его идеи, а сцена бесеnы Орама и ВИдения-в-белом почти совпадает с той же сценой в
опубликованном нами тексте. Часть «Триждыозаглавленноrо» пошла также на постройку рассужде
ний Редакционной комиссии и на «От редакции>> - фрагмент, который в нашем романе отделяет
первую часть от второй. Если сцена в алтарной палате скорее всего была восстановлена в 1940 году и
соответствует той, что была в погибшем в

1937 году тексте, то «От редакции>> - текст не

восс.тановленный, а новый. «От редакции>> - это не имеющая прототипа в «Записи>> часть «Сожжен
ного романа>>, для создания которой Голосовкер nереработал «Триждыозаглавленный фрагмент» .
Причем то, что служит в этом последнем описанию более не существующего сочинения Голосов
кера, во фрагменте «От редакции» перенесено на сочинение Исуса-Орама, погибшее не только
реально, так сказать, «вместе>> с сочинением Голосовкера, но и по сюжету <<Записи неистребимой>>.
Чередование «Антрактов>> и «Эпизодов>> и· завершающая глава «Исход>> в «ТриждьюзаглавленноМ>>
характеризуют композ11цию уничтоженного Беринrовым произведения Голосовкера, но здесь нет и
намека на подобный Берингову персонаж - на Художника; а в «От редакцию> «Антракты» и
«Исход>> - части Рукописи Орама-Исуса, сгоревшей в буржуйке у Художника. Голосовкер не
восстановил ни «Антракты>> , ни «Исход>> , включив в ткань «Сожженного романа>> только рассказ о
них.

По тону, по модальности фрагменты «Триждыозаглавлеиный» и «От редакции>> противопо

ложны: первый растолковывает (не всегда успе!Шю), второй принципиально энигматичен. «Слож
ность восприятия поэмы в том - поясняется в «Триждыозаглавленном», - что пред нами двоякий
образ «Исуса>>: галлюцинаторный образ видения, вышедшего из картины, и реальный - беглеца из
Юродома, таннственным путем попадающего на улицу и дублирующего Исуса. Казалось ли ему все,
что происходит с ним на ушщах и в домах, действительностью, описанной в эпизодах романа, или все
это было только плодом его безумного воображения (воплощенным в Рукописи «Запись неистреби
мая••) - на это ответ читателю мог бы дать только роман. Но он сожжен. (Поэтому книга и носит
заголовок «Сожженный роман>>). Последняя фраза приписана, вероятно, тогда, когда автор решил
переименовать роман. Она, как и все, что дано нами в скобках, приписана карандашом 1 • Из этого
написанного начерно и не вполне поиятиого рассужде- тем не менее с необходимостью следует,
что Рукопись была сожжена и это обстоятельство должно было примирить читателя Голосовкера с
неразгадываемой тайной ее автора. Однако в «От редакции» перед тайной останавливаются чита
тели не Голосовкера, а Орама, т. е. читатели-персонажи: «Перед Редакционной комиссией стоял
таким образом двоякий образ Исуса: галлюцинаторный образ Видения-в-белом, вышедшего из
картины, и образ психейно-больного беглеца, дублирующего образ «Видения>> в глазах людей,
живущий в эпоху «Нэпа>>

И несколько ранее: «тут-то и возникло смущение умов, так сказать

псиХейпая путаница по причине смещения плана идеального и реального

.,..

т. е. выхода на улицы

Москвы образа Исуса из фрески и такого же выхd'да на улицы Москвы 'Исуса, беглеца из Юродома,
т. е. автора романа, - причем оба плана, как идеальный, так и реальный, оказались по существу
воображаемыми, так как Рукопись бьmа сожжена>>. Была ли в первоначальном тексте Редакционная
комиссия - сказать трудно. «Триждыозаглавлениый фрагмеНТ» упоминает только читателей Руко
писи исчезнувшего обитателя алтарной палаты. И заведомо там не бьmо той инстанции, от имени
которой написано «От редакции». Гибель текста стимулирует создание текста о погибшем тексте , а
1

Кроме того, все после тире взято в скобки красным карандашом.
Желающие могут попытаться отличить «ТО, что казалось действительностью. оnисанной в
романе», от «плодов воображения, воплощенных в Рукописи».
2

131

Н. В. Брагинская. Пепел и алмаз

также «инстанций», которые берут на себя роль рассказчика о несуществующем nовествова
нии. Реальная гибель архива Голосовкера в конце 30-х (еще один nожар ожидал его рукописи
и в 1943 году). видимо, дала иГре отсутствием текста новый имnульс · И сказалась в поэтике
нового названия1 •
Игра нулевым текстом и лакуной сама по себе заслуживает внимания как nроблема лите
ратуроведческая и не только. GРрагментарность дощедщих до нас древних текстов становится в
восnриятии частью их nоэтики. Это очевидно. Но есть авторы, пищущие <<Сразу•• фрагменты,
преднамеренно эксnлуатирующие эффект лакуны и отрывка. Принциnиальная незаверщенность
-

намек

на

возможность б6льщего,

nредвестье соверщенства.

Такой

nрием

исnользовали

романтики, Голосовкер отстаивал его ка111 nредnочтительный в философскьх трудах.
Конечно, страницы романа Мастера, включенные в <<Мастера и Маргариту», наnисаны
сильно.

Но nредставить себе

роман об

И:ещуа целиком в его несгоревщей целостности и

отдельно от обнимающего его романа <<ИЗ современности» как-то не хочется. То, чему nриnи
сана nредельная ценность, еще ценней, если nогибло, проnало, мелькнуло и исчезло, любовь
это или книга. Конечно, у гибели романа Мастера или редакции романа Булгакова вполне
социальные nричины. Каверин всnоминал, как в арестные годы он смотрел с Тыняновым на
вис�ую в воздухе двора мелкую nепельную nьmь: каждую ночь ленинградцы жгли nисьма,
дневники, фотографии. Так nогиб, вероятно, и архив Голосовкера. Но эти житейские или
социальные - как их ни называть - обстоятельства не отменяют ни того, что тягу в этих
nечках обесnечивал

Дух аннигиляции,

завистливого и

мстительного

небытия

(который для

Голосовкера воnлотился в Берингове) , ни того, наконец, что образ соверщенства лучше всего
nередается фрагментом, увиденным краем глаза, а утраченное - местоблюститель абсолют
ного. Возьмем иной бестселлер, с которым, как и с <<Мастером и МаргаритоЙ>> , роману Голо
совкера не тягаться, созданный в совершенно иных условиях, -

«Имя розы» Умберто Эко.

Читатель Эко увлечен nоисками таинственной рукописи: nоnытки добраться до нее губят
одного за другим множество людей, наконец, герой и следящий за погоней читатель награжда
ются небольщим фрагментом найденного сочинеЮ!Я Аристотеля о комедии. И тотчас все ска
зочное книжное собрание и сам монастыр1. nожирает чудовищное

nламя.

Раскаляя детективную

жаровню, Эко бросает в огонь славу Аристотелева имени и особенно сильное <<чувство клада».
(Книга знаменитого древнего философа, считавщаяся nогибщей и вот найденная, это, конечно,
<<клад>>). Но не сочинять же в самом деле за Аристотеля! Отсутствие текста и отсутствующий
(утраченный,

утрачиваемый)

текст

становится

важнеЙU!им

элементом

nоэтики,

сюжета

жанра. Но то, что у Эко художественный nрием, вроде незакрашенной nоверхности в завер
шенной картине, у Голосовкера и Булгакова - nодчинение себе стихии уничтожеЮ!Я: оседлать
черта! пусть он замки строит! Этим мотивом, конечно, не исчерпаны nереклички <<Сожжен
ного романа>> и двух названных знаменитых книr о сгоревших драгоценных Рукописях2

Кли

ника Стравинского, rде сnасается Мастер, и монастырь Эко как бы объединены у Голосовкера
в

юродоме, размещенном в церкви. Герой Булгакова и герой Голосовкера nишут роман о

1 Окончательная ясность в вопросе о соотношении первоначального и восстанокnенного
текста недостижнма, ибо сведеЮ!Я об этом nротиворечивы.

Судя по краткому изложению, Исус путеществовал не только по Москве, но и по Ленин
граду, по нему, nоверженному на мостовую, <<Веселыми ногами>>, как в nасхальном nесноnении,
nроходили, не замечая его, nионеры; уже в Прологе, а не во втором эпизоде, как в нашем
тексте, Исус отказывался от Евангелия, говорил, что не знал этой книги и не nисал ее.
В составленном в 1940 г. сnиске nогибших рукоnисей значится: <<1 <<Заnись неистребимая»
роман-поэма. Проза 11 Пролог юродом. 2. 1. ч. Видение отрекающеrося. 2 ч. запись Орама

1925- 1928.

11 Юродом. Больщой пролог к роману.>>
К последнему слову этой заnиси примечанне в сноске: «Эскизно восстановлен мною в
форме Пролегомен в 1940 г. <<На роль «Пролегомен>> мог бы претендовать <<Триждыозагла
вленный фрагмент>>, ведь он (как и весь <<Миф моей жизни») тоже наnисан в •1940 году, но
вещи с названием <<Пролегомены>> в архиве не найдено. Остается неясным и что было восста
новлено эскизно: весь роман-nоэма или только <<Больщой пролоr>> , римское 1 или 11? И как
относится <<Пролоr юродоМ>> к <<Юродом. Больщой nролог к роману>>?
В 1956 году Голосовкер решил наnечатать один из эnизодов романа в качестве отдельной
новеллы и соnроводил ее небольшой справкой, rде было сказано, что это глава из второй
части романа «Запись неистребимая>>, что действует в ней герой, сбежавший из nсихейноrо
дома, а сам nсихейвый дом описан-де в «Большом прологе к роману>>. Но и это свидетельство
тоже не дает ясной картины: бьm или нет <<Большой npoлor>> в каком-либо смысле отдельным
произведением?
2 Подробное соnоставление <<Мастера и МаргаритЫ» и «Сожженного романа» см.

М. О. Чудаковой «Исус и Иei!IYa»

при.м. ред.).

статw

132

Н. В. Брагинская. Пепел и алмаз

евангел�ком герое, причем и там и там затронута тема Евангелия как со•шнения чужого. а может
быть, и чуждого его главному персонажу. Исус в одном случае, Сатана -

другом путешествуют по

злачным местам нэпмановской Москвы, и даже своего рода «Тейхоскопия» - взирание нн город с
высоты, с Кремлевской стены входит в оба романа. Таинственная лестница, замурованная в стену
или столп, закономерностями детективной «ГОТИКИ» втянута и в «Сожженный роман•• и в «Имя

розы». Как поведал Умберто Эко, французская <<Мастерская потенциальной литературы» уже

составила таблицу всех возможных детективных ситуаций и выводит мораль: «существуют навязчи
вые идеи, у них нет владельца; книги говорят между собой . . . » 1 •
С <<Именем розы» произведение Голосовкера роднит фигура ценителя и погубителя рукописи.
Слепой книжник Хорхе губит оберегаемую им вторую книгу Арнетотелевой «Поэтики» и гибнет
сам; <<Инфернальный художник», обладатель «злой печени•• и чахотки сжигает Рукопись Исуса
Орама, обливаясь слезами, и умирает. И тот и другой, подобно пушкинскому Сальери, видят в себе
исполнителя некоей миссии. Интересно, что тень Аристотеля возникает у Голосовкера сразу вслед
за рассказом об умильном зверстве художника. Эко рисует Хорхе - экзальтированного мистика и
мрачного аскета, коллекционера апокалипсисов: слепой человеконенавистник, усматривающий в
знании соблазн, nротивопоставляется автору сочинения о смехе, воплощенному здоровью и мощи
духа, Аристотелю, полному приязни и острого любопытства к миру. У Голосовкера сразу после
рассказа об уничтожении Рукописи следует микроновелла о старике-каторжанине, убивавшем
беременных; сама микроновелла nредставляет собою модернизированный и распространенный
парафраз описания звероподобных натур в <<Никомаховой этике>> Аристотеля. Голосовкеру в связи с
его «Хорхе», т. е. художником, тоже пришло на ум сочинение Аристотеля, причем то его место, где
нравственно здоровый автор говорит о максимальном нездоровье человеческого начала. <<Мне
вспомнился . . . »

начинает Голосовкер рассказ о старике татарине. Это единственное место, где

возникает авторское «Я>>. Его появление указывает на <<инстинктивную» работу ассоциативной
мысли, а вместе с тем прячет источник - древнего философа, с которым автор тем самым до
пекоторой степени отождествляется. Именно автор, показавшийся на миг из-за кулисы, есть
антипод художника-герострата. В реальности Берингов обращает в ничто мысли и слова Голосов
кера, в романе ироническая речь автора противопоставлена угрюмой немоте художника. Лириче
ского же героя в романе нет.
Конечно, среда психейно-больных, автономная ресnублика <<человеков бывшей возвышенной
мысли» с диагнозом <<духовидение» - это среда самого Голосовкера. В реальности она воплощалась
в «салоне», существовавшем в населенных «бывшими» кельях Новодевичьего монастыря. Ночной
путь Исуса по пустырю, по Девичьему полю в эпизоде <<На пустыре» не раз пройден и автором.
Голосовкер мог передать Рукописи, оставленной исчезнувшим больным, крупный заголовок ярко
красным карандашом - он любил сам оформлять так титульные листы своих сочинений. Но идея
Орама - доказать неиужиость Исуса - не есть идея самого Голосовкера. О своем замысле он
оставил свидетельство, автокомментарий: <<Как искушение, но отнюдь не как разрешение вековой
nроблемы в поэме (Голосовкер иногда называет роман так.

Н Б. ) поставлена теза: если зло не
.

истребимо добром, то нельзя ли зло истребить злом?» Христианская культура не истребила зла
добром, и остается попьrrать второй nуть, руксводимый ненавистью - истребление зла злом. Этому
мешает образ совершенного человека Исуса, присутствие его в сознании культуры, где, собственно,
и nроисходит беседа Исуса с Орамом. Хотя Орам провозглашает иенужиость Исуса в настоящий
исторический миг, а Исус в ней <<убеждаетсЯ>> в своих nутешествиях, Орам - этр одновременно и
«Исус», беглец из юродома, следующий заветам двухтысячелетней древности; он последний
любящий Исуса, уходящий за ним, исчезающим в фреске после своего никем не замеченного
nришествия.
Борьба со злом

тема,

конечно, вечная, как и тема насилия в этой борьбе. И все же нам

кажется, что и теза, и интонация,

пафос, и синтаксис речей Орама и несколько как будто

анахронический образ благородного революционера-разбойника (эпизод <<Рассвет-расстрел») возни
кли при влиянии (осознанном или не вполне) вышедшего в

1925 году сборника писем Егора

Созонова. Знаменитый убийца Плеве незадолго до своего освобождения покончил с собой, чтобы
nривлечь внимание к жестокому обращению с другими ролитическими. В nредисловии к сборнику
Егор Созонов назван человеком, <<ВО имя любви принявшим на себя кровь». Своим родителям
староверам Созонов писал из тюрьмы: «Потому-то я и совершил дело, что я чувствовал, что моя
совесть, моя религия, мое евангелие, мой бог - требовали этого от меня. Мог ли я ослушаться?. .
Да, родные мои, мои революционные и социалистические верования слились воедино с моею
религиею. . . Я считаю, что мы, социалисты, nродолжаем дело Христа, который проповедовал
братскую любовь между людьми и призывал
1

Эко У. Имя розы.

М. 1989, с. 467.

себе всех труждающихся и обременениых и умер, как

Н. В. Браr�tнская. Пепел и алма:�

133

политический преступник, за людей. . . но- вы ·скажете, что Христос не убивал, а nрощал своих
врагов. В том-то и ужас, что люди не доросли до христианских· истин и, несмотря на nример и уЧение
Христа, по-прежнему остаются зверями. Мало того, они исказили, запачкали своими грязными и
окровавленными руками чистейшее учение Христа. . . Те, которЬ1е называются служителями Христа
и которые вечно должны повторять народу: <<любите друг друга», учить его, чтобы человек каждого
человека любил как самого себя,- эти-то лживые учителя оправдывают всю неправду на земле.
Требования Христа - ясны; кто их исполняет? - Мы, социалисты, хотим исполнить их, хотим,
чтобы царство х;ристово настало на земле» 1 .
Через два десятилетия, прошедших с о времени написания этих строк, идея о пролитии крови
ради любви к людям получает уже иное звучание. Став властью, прежние ревоЛюционеры успели и
запачкать учение Христа, и «оправдать всю неправду на земле». И вот Орам искушает Христа
сделаться социалистом - nринять на себя кровь во имя любви. Для чего? Чтобы социализмом
nоnрать социализм?
Конечно, это самоискушение. Сцена в алтарной палате - событие, так сказать, «внутрипси
хейное» - диалог души с собой и поnытка убить в себе «ненужиое>>. Через nопытки увидеть в
революции осуществление если не справедливости, то справедливого возмездия, смириться с новым
nорядком на историософской nочве, признать власть извративших идею любви к слабым и унижен
ным неизбежным этапом прошли многие из тех, кого Голосовкер именовал «человеки не согласные
с бытием без духа». Часовые, стреляющие в уходящего по стене Исуса, дошли до нэпа из <<Двена
дцати» Блока (а «Скифы» в романе цитируются). Вместо красного стяга, которым машет Христос у
Блока, в романе к р а с н ы й, как бы окровавленный Исус. Не все литературные источники романа
так бл.изки по времени и так лежат на nоверхности, как Блок или <<Легенда о Великом ииквизи
торе?>2.
Разговор с оживающим изображеннем относится к очень древнему типу текстов, nричем в
античных такого рода диалогах человек часто беседует именно со статуей божества. Генезис этих
бесед восходит к nосвятительным ритуалам, мистериям и т. п.
На первый взгляд в романе по старииному рецепту романтиков письмо патетическое сочета
ется с ироническим. Но в то же время Голосовкер осваивал уже и специфический «советскИй
абсурд>>, Не• берусь описывать здесь это явление, назову только несколько деталей, где он проявля
ется. Пес на цепи, которая ни к чему не привязана; звонарь, будящий обитателей юродома время от
времени, без расписания, а в nамять о нем и т. п. ,;Советский абсурд>> - область, разработанная и
освоеииая концептуалистами 70-х - 80-х. Интересно, что мнинатюра Голосовкера «Дамба>> была
атрибутирована «Экспертами>> как nроизведение Дмитрия Александровича Приrова.
Чтобы nоказать «веселого>> Голосовкера, Голосовкера абсурдиста, приведем все сочинение
целиком . .
«Д а м б а
(веселая рукопись по социальному заказу)
Дамба? Дамба? Какая дамба?
- Дабма. Так, дамба. Дамба, а не nфифма. Пфифма совсем другое. Пфифма в бурсе. О
пфифме рассказано в литературе. Пфифма воронка, пфифма воронка с бумажной начинкой.
Пфифму в нос заnускают, nфифму зажигают и через нос огнем и дымом в мозги дуют - а то дамба,
Дамбу в нос не запустишь. В дамбу не nодуешь. О дамбе ничего не сказано в литературе': Дамба есть
дамба или, как твердо и навсегда установлено, именно установлено философом: она есть то, что она
есть, т. е. дамба. Дамба - лоб, дамба - пуд, дамба - сорок пуд, дамба гроб и чтоб и хлоп, дамба
вдоль, дамба поперек - куда пфифме до дамбы! А если дамба, как наша дамба - лоб с лоб дамба то это уже дамба. О! Это дамба! Разбить дамбу? Покуситься на дамбу? Покусись ...
Откус!Шlь кусок Дамбы - выnлюнешь.
Откус!Шlь другой - выплюнешь.·
Откус!Шlь третий - выплюнешь.
А nотом пойдешь плевать:
плюешь, плюешь, плюешь - а ей бы что! - дамба. Как есть дамба! Нет, пфифма совсем другое.
О дамбе говорить можно-следует-должно. Но! чтобы IЩаномерно, чтобы на год планомерно,
чтобы на пять лет планомерно, чтобы на десять лет nланомерно, чтобы на сто лет, на тысячу лет, на
мириад лет планомерно и чтобы оnять-таки основательно, до корня основательно, до центра
основательно, до протоцентра основательно, до центрацентра основательно, до . . . в центре-то что?
дамба? в центре-то цеитродамба, в центре-то из дамб дамба. Ооо, там даамба! О дамбе говорить
Письма Егора Созонова к родным. 1895- 1910. М. 1925, с, 83-85.
В «Триждыозаrлавленном фрагменте» Голосовкер сам «указывает пальцеМ» на использова
ние им самим выражения «На стогны града», куда идет Исус, как аллюзию на «Легенду». «Там, пишет он,- выход на стогны - конец мытарствам, здесь: - начало мытарстВ»,
1

134

Н. В. Брагинtкая. Пепел и алмаз

можно-следует-должно. Но! Чтобы не заподщрили в фантастике. в мистике. в лингвистике. да! в
лингвистике. в лилипутизме. в знакомстве с Гулливером. в незнакомстве с Кап�rrа ...
- Что ! ! ! ?
С капи . . . с капи . . . с . . . с . . . с . . . с

ка . . .

с капитаном. - Н е с Куком капитаном. а с Копейкиным

капитаном - в незнакомстве с Копейкиным капитаном. чтобы не заподозрили в подозрении их
подозрения, в подозрительности к их подозрительности. чтобы не потянуло запахом вымысла.
домысла. т. е. мысли, не просто мысли. а вообще мысли. в таком смысле мысли - вот и смысли!
(Потому - дамба, как мыслит?).
О дамбе говорить можно-следует-должно, но чтобы с ликованием, чтобы с великанами. с
урарарарараками, говорить о дамбе должно, чтобы не достигло до окон акрополя, до мозгов
акрополя - не мозкакрополя, где в Москве акрополь? мозг акрополя (А разве есть?). Чтобы не ..
- Стой! Стой! Стой! Куда?! Стой!
Да я и так стою, как столп стою, ст6пором стою, оглоблей стою, акрополем стою, дамбой стою. .
- Ааа. . . дамбой? Это можно. Дамбой можно. Дамбой вообще можно.
Стой дамбой!!!
А вы: пфифма! Нет, как хотите, а пфифма совсем другое.»

•

Веселость и твердость должны иметь опору. Верующим в обычном смысле слова Голосовкер
не бьт, но он различал не только «нужное» и «ненужное», но и «ненужное-однако-необходимое»:
«Стемнело быстро. Мгла вливалась в палату неуловимо, неощутимо, но с той спокойной уверенно
стью в своей необходимости, хотя, быть может, и ненужности, с какой протекает жизнь иного очень
умного и даровитого человека, даже, пожалуй, ему на горе, слишком умного и даровитого ... »
Эстетическое кредо автора упрятано в ироничное по'тону, как бы <<дежурное» описание смены
времени суток. А между тем здесь сообщается, что ставшее ненужным, как и Иисус не нужен
советск�й столице, существование слишком умных или даровитых людей обладает необходимостью
и непреложностью, подобной смене дня и ночи - nриродных и космических явлений.
Чем дольше Голосовкер жил, тем более делалея «дореволюционнъiМ>> не только относительно,
но и абсолютно. Борода, которую он отстоял в лагере, из детали внешнего облика стала символом
не только для окружающих, но и для самого ее обладателя. Тем, кто знал Якова Эммануиловича в
50-е годы, запомнился облик седого загадочного старца, экстравагантного и <<бывшего». Этот образ
был перенесен К. Зелинским в его воспомннания о Луначарском в

1919 году, когда Голосовкеру не

было еще тридцати. Любимым оппонентом Луначарского сделан старец и <<динозавр античности»
Я. Э. Голосовкер. <<Ходит по Москве седобородый последний символист» - в таком контексте я
впервые услышала

имя

этого человека. Символистом Голосовкер не был, а такая аттестация,

видимо, обозначала что-то вроде пометы <<устар.», нечто песовместимое с общепонятным и обще

nринятым. Нереалистичен и облик босого философа Якова Голосовкера 1! стихотворении С. Лип
кипа, nосвященном похоронам Пастернака. Босиком Голосовкер не �одил, но арх"!ичный образец

его жизнеповедения каждый оnределял в меру своего nонимания: то ли символист, то ли киник, то
ли колдун, <<Паи», как у Мартынова1 •
Мне уже nриходилось писать, что .двукратная гибель рукописей в огне и работа n o их
восстановлению заставляла Голосовкера двигаться в наnравлении, обратном току истории, и как-то
иреобразила его внутреннее время. Голосовкер не только жил nрошлым, как любой историк и
филолог, он старался удержаться в собственных 20-х и 30-х годах, когда довоенные и долагерные
годi>I были психологически невозвратней, чем теперь.
Я уже говорила о центральной идее <<Имагинативного абсолюта» - идее о высшем инстинкте
культуры, о «nобуде» к бессмертию, nостоянству, совершенству, абсолюту, nроявляющемся в
творческой и познающей имагинативной способности человека. Культура едва ли не обожествля
ется Голосовкером. Это то, что не изменяет, то, что было, есть, будет. . . Но главным образом все
таки было. На фоне nочти безраздельной уже малограмотности Голосовкер, чей Мир был населен
писателями, философами и ге_роямн литературы, и самому

�бе

казался музейным эксnонатом

даже .подписывался <<древний, как Хронос, автор».
,
Экзистенциальное соnротивление Голосовкера бьmо стойким. Твердый, уnрямый, бескомпро
миссный человек. Свое nротивостояние уnлощенности нового мира и той знаменитой силе, что как
.глянет, все вянет, Голосовкер осмысливал как nротивостояние художника, творца (хотя- люди
искусства, как известно, далеко не всегда обладают алмазной твердостью, сnособностью к подвиж1

Л. Мартынов. Черты сходства.

М. 1982.

Н. В. Брагинская. Пепел и алмаз

135

ничеству и даже просТо психологической выносливостью). На образе себя как творца держалось у
Голосовкера самосознание, самооценка, понимание своего предназначения. Непризнанность же в
условиях несвободы не дискредитирует, но возвышает. (Мы знаем уЖе о шоке «ВтороЙ>> культуры,
1шгда начинает исчезать <<первая», и видели, как блекнут на свету шедевры подполья).
Художественное творчество выполиало слишком важную роль для Якова Эммануиловича
Голосовкера, чтобы он мог оценить реальные размеры своего дарования. Он был полон огромных и
чрезмерных каких-то замыслов, множеством <<Идей>>, составлял <<сюжетники>>, <<темники>> , сборники
«Голых мыслеЙ>>, писал по нескальку предварений, вступлений и введений к одной небольшой
работе, его пролог к <<Сожженному роману>> занимает почти треть книги. Эпопеи мерещились там,
где хватило бы новеллы. Но и то, что он создавал, не публиковалось, и груз рукописей заставлял
вместо нового творчества без конца перекомпоновывать старое. Из готовых вещей Голосовкер так
и этак составлял сборники («авторские кииrи>>; как он их назьmал) из

эссе ,

переводов, стихов, прозы

и автокомментариев. Но какое-то чувство недостатка органической силы у Голосовкера все-таки
было. Мистерию <<Великий романтиК>> он предписывал сопровождать музыкой, причем в самых
патетических местах текст должен был уступать ей место полностью. Свой стихотворный сборник
'
«Песни Атаны>> представил как фрагменты и черновики, часть великого замысла потерявшего
рвесудок поэта, чьи рукописи утеряны или уничтожены. Обстоятельства пошли навстречу тому, в
чем Голосовкер нуждался - во внешней мотивации несовершенства. Он, вероятно, преувеличивал
количество и - несомненно - качество уничтоженного. <<Я достиг, воплотил, - но злость, мета
тельность, самовлюбленность, зависть, трусость, самолюбие приспособившихся и безразличных
пустоцветов не только не захотели спаств, но наоборот захотели уничтожить то, что было создано
вдохновением, страданием, любовью, напряженной мыслью и трудом для них же. Остался пепел пепел моего дела, пепел того, что уже не принадлежало ни мне, ни им , принадлежало всем человечеству, человеку, векам» (<<Миф моей жизни». С.

III).

В «Имаrннативном абсолюте» Голосовкер различает realia и realiora

«реальное и более

ре3.11ьное». ГИбель созданного сделала этн творения воображаемыми. Но воображаемые рукописи
не горят, они бессмертны и совершенны. Голосовкер стал сам для себя образом уничтоженной, но в
высшем, имаrннативном смысле <<еще более существующей>> культуры. Не здесь ли тайна ero
гордости, неукрощенноств советской жизнью? Алмаз и пепел, пепел и алмаз . . .

Мариэтта Чудакива

Исус

Иешуа

Быть может, самое таинственное свойство этого сочинения - поразительное ощу

щение его внутренней связанности с романом Булгакова «Мастер и Маргарита», столько

лет казавшимся его увлеченным читателям единственным в своем роде , ни на что не
похожим - будто вообще возможно появление ни на что не похожего сочинения. Это

мы

обычно уже не знаем того, на что оно похоже, - исчез фон, исчезло литературное

окружение, из которого естественным образом шли импульсы, и не того, кто выдвинулся
впоследствии
ников.

далеко

Ощущение

фразы.

этой

вперед,
странной

кто
тем

оставил

не

менее

за

спиной

близости

своих

возникает

современ

с первой же

«В апрельскую пасхальную ночь . . . » да еще и в <<Москве>>, да еще <<ИЗ Психейного

дома>> (которому соответствует у Булгакова <<дом скорби>> - клиника Стравинского)

исчезает больной. Мало того, что имя его - Исус (так пишут имя Иисуса Христа
староверы - то есть, мы видим, как и у Булгакова,

вариант написания

Имени Божьего) ,

но возникает еще и <<домовая книга>> , в которой он записан под этим именем. Так и в

<<Мастере и Маргарите>> больной герой перед исчезновением из больницы беспокоится,

что его хватятся, - и в руках Коровьева возникают <<какие-то бумаги и книги>> , то есть

такая же <<домовая книга>> дома скорби, хоть и не названная так, а тут же вслед - и
<<домовая книга>> застройщика, в подвал которого возвращается Мастер.

<<Настоящие имя и фамилия>> героя <<Сожженного романа» также никому не изве

стны, как и имя Мастера (<<У меня нет больше фамилии. . . я отказался от нее, как

вообще от всего в жизни>>).

И кто же исчезнувший больной в повести Я. Голосовкера? <<. . . Не поэт, не писатель,

не философ, - а так - духовидец на материальной почве . . . »

Позволим себе привести здесь (чтобы не пересказывать другими словами) фрагмент
из статьи 1977 года (где рассказывалось о круге знакомых Булгакова в тогдашней Москве
и высказывалось предположение о том, что Б. И. Ярхо был прототипом одного из героев
ранней редакции романа, - героя, впоследствИИ' замененного, по нашей гипотезе , Масте

ром): <<В 1918 г. Б. Ярхо составил и перевел с латыни сборник <<Средневековые видения

от

VI до XII

в.>> В предисловии он писал о жанре видений: <<Цель их - открыть читателю

истины, недоступные непосредственному человеческому познанию», и среди формаль

ных признаков жанра называл <<образ ясновидца>> , <<посредника между автором и читате

лем» - <<лица, при посредстве коего содержание видения становится известным чита
телю» ( . . . ). Напрашивается параллель между этим жанром и тем романом, который
пишет герой последних редакций <<Мастера и Маргариты>>1• В романе Я. Голосовкера
будто

названо

то, что в романе Булгакова остается иеназванным и только предложено

внешнему аналитическому описанию.

Вспомним и вопрос Иванушки при первом появлении незнакомца в его палате -

<<Вы - писатель?» - вопрос, гневно отвергнутый собеседником (<<Гость потемнел лицом
и погрозил Ивану кулаком. . . »). Повествование <<Сожженного романа>> будто досказы

вает, разъясняет заключенное в романе Булгакова. Но заметим при этом, что вся линия

Мастера появилась только в рукописях 193 1 - 1932 гг. - в первой редакции - 1928 года
- такого героя в романе еще нет, сюжет его проще, однослойней . . .
Зато пес, воющий после исчезновения ·больного,

будто забежал в роман

Я. Голосовкера из первой редакции <<Мастера и Маргариты>> - с тем, чтобы исчезнуть
затем из романа Булгакова Rавсегда: <<Тут санитар

вильнул

хвостом, длинным,

как змея,

повернулся

перекрестился. Пудель. . дернулся,
спиной к санитару
и эавьm глу.

•••

1 Ч у д а к о в а М. О. Оnыт реконструкции текста М. А. Булгакова. Памятники культуры.
Новые открытия 1977. М. 1977, с. 101.

137

Марнэпа Чудакова. Исус и Иешуа

1
хо • Именно в эту ночь. насколько позволяют судить сохранившисся обрывки ранней
редакции, из дома скорби исчез только что помещенный туда поэт Иван Бездомный . . .
В иные и з ночей стук звонаря в рукописи Я . Голосовкера «будил жильцов или,
вернее, пугал и заполнял тревогами их бессонницу. Тогда весь Юродом вздыхал и казался
жилищем духов, вызываемых в ночной полет над красной Москвой>>.
В первой редакции булгаковекого романа: «К часу вочи сумасшедший дом совсем
<ЗаТИХ> успокоился. В палатах стали засыпать несчастные. Окна (?) громадного здания...
горели разными огнями - некоторые белыми, другие таинственными зелеными; во всех
коридорах были зажжены слабые ночники в колпачках. Сонные видения (заходили)
стали сходить на всех скорбящих. Хрип и стоны взмывали временами в. . . круглых
камерах, где сидели буйные люди, сознание которых отказалось служить ИМ>>2 •
Про
<<ночной полет>> нечего и напоминать читателям Булгакова.
Персонажи <<Сожженного романа>> размышляют над тем, как сумел выйти больной
из дома, поскольку запертые двери «Исключали уход из Юродома путем общечеловече
ским.

Друrнх же, не общечеловеческих путей, как известно, не бывает»
последняя
из повествова·
тельного потока первой главы <<Мастера и Маргариты>>.
-

фраза и содержательно и даже интонационно кажется будто вынесенной

Примечателен и один из главных фабульных ходов <<Сожженного романа>> - после
побега больного найдена рукопись, автором которой он, видимо, был , и <<один из двух се
центральных героев, некий Орам, был представлен как обитатель той самой алтарной
nалаты, в которой nроживал ее автор, и по ходу фабулы романа герой романа тоже
исчезал из того же Юродома» - и точно указанным потайным ходом. <<События поэзии и
действительности совnали>>, - заключает автор. И снова перед нами - будто программа
романа Булгакова, того сближения линии Иешуа Га-liоцри и Мастера, автора романа о
Иешуа (Мастер исчезает из дома скорби, из самого города и из земной жизни), которое, в
свою очередь, порождало еще одно сближение - жизни и судьбы Мастера с находящейся
за пределами текста романа жизнью и судьбой автора романа о Мастере (Булгаков также
уходил из жизни, доnисывая роман и оставляя рукопись своей жене).

Упоминается фреска

<<С

изображением Явления воскресшего Христа ученикам ,

которое

отиюдь не отвечало каноническому Еванrелию» - и снова это кажется досказы·
ваннем того, что лишь да�тся понять читателям известнейшего романа.
Когда жильцы Юродома размышляют, бьmи ли детали Рукописи (она пишется с
большой буквы - это оговорено автором «Сожженного романа>> , опять-таки будто
предрекающим этим особое значение

рукописи

в романе Булгакова) <<Выдумкой бредо

вого воображения nсихейно-больного или же обычной творческой выдумкой автора

фантастнческоrо романа

•••

» - человек, знакомый с рукописями Булгакова, не может не

вспомнить, что, возвращаясь в 1932 году к воплощению замысла романа, сожженного в
1930 году, Булгаков напишет на первой странице, nоверх нескольких вариантов заго
ловка <<Фантастический роман>> . . .
<<Двигательное и речевое возбуждение . . . бредовые интерпретации . . . >>
<< . . . если

не считать ирезрительного замечания знаменитого психиатра: - Бред!>>

Не сразу и определишь, из какого из двух романов какая взята цитата.

А сооружение Рукописи - и даже оставленные две главы и «отдельные недогорев
А <<следы слез» на уцелевших главах? Сжегший рукопись <<плакал, читая

шие листики>>?

эти страницы . . . >>. Не возникают ли тут же в nамяти строки другого романа: <<Держа на
коленях испорченную огнем тетрадь . . . Утирая слезы, Маргарита Николаевна оставила
тетрадь . . . >> Не палимпсест ли перед нами, и какой из текстов погребен под другим,

просвечивает

через него?

Сооружеf!ие чужой рукописи <<безумцем>> - nодчеркнуто значимый акт, и другие
жильцы смотрят на этого человека как на

«дерзнувшего>>.

У Булгакова рукопись сжигает

сам автор, но он одновременно и безумен в момент сожжения и , однако, совершает нечто
значимое,

роковое:

переступает

«Черту•>

и,

переступив,

оказывается

<<ВО

1 Цитируем нашу реконструкцию (1969- 1971 rr.) сожженной Булгаковым первой редакции
романа (выделены уцелевшие фрагменты текста); подробно о содержании восстановленных нами
одиннадцати глав и о методике реконструкции �.: Ч у д а к. о в а М. О. Архив М. А. Булгакова:
Материалы для творческой биографии писателя. 11 Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 37. М.
1976, с. 63-80.
2 Т а м ж е.

138

Марнэnа Чудакова . Исус и Иe!ll)'!

власти рока» (мы пересказываем Булгакова, но цитируем при этом «Сожженный
роман»).
И вот <<Психейные больные>>, собрав остатки сожженной Рукописи, принимают
решение: самим изложить <<основные мысли первой части>> романа - и далее «изложить
основные события романа, имевшие место в течение трех пасхальных ноttей хождения
Исуса по нэпмановской Москве и завершившиеся его Исходом>>. Но в Рукописи этого
хождения не было - совпадение Орама и самого Исуса было лишь в самом факте их
Исхода.
В отличие от Ивана Бездомного, так и не сумевшего связать меж собой и дополнить
части сожженного в последнем огне сочинения Мастера, им это удается.
В восстановленной жильцами Юродома Рукописи описывается знаменательнейший
момент жизни человечества - момент замены JJЮбви к человеку как морального прин
ципа, нравственного закона - ненавистью к нему. Мы говорим о человечестве вполне
nравомерно - это происходило все-таки на шестой части планеты.
Автор «Сожженного романа>> устами Орама связывает коммунистическую идею с
религией, nоказывая, что новые властители России (а впоследствии, возможно, и значи
тельной части мира) <<экспроприировали (. . . ) и д е а л ы ч е л о в е ч е с т в а>>, доказы
вая, что «любовь-к-человеку>> - только их моральная собственность (речь идет о том,
что разным nоколениям наших сограждан знакомо под наименованием «социалистиче
ская гуманность>>), экспроприировали самые высокие <<солнечные чаяния>> человечества,
«все целиком, до последнего: в том числе и твою любовь>>, Со всей возможной определен
Iюстъю указано, что большевистской идеологии удалось воздвигнуться именно на фунда
менте христианства и многовековой традиции народных утопий (что и обесnечило - в
совокуnности со все ужесточавшимися мерами принуждения, конечно, - многолетнюю
прочность этой новой идеологии в России).
Орам предлагает Исусу (продолжая, конечно - как бьmо ясно любому предпола
гаемому автором тогдашнему образованному читателю, - искушающий разговор Вели
кого Инкв.изитора с Христом) дать новой власти проделать эксnеримент до конца - и для
этого nризьmает Исуса: <<Отрекись от любви к ближним. Она мешает сегодня истребить
зло злом>>. Для этого нужно, по мысли Орама, действие: <<Ибо современному человеку
для убеждения нужно не слово: ему нужен акт>>, Он предлагает ему совершить акт
убийства (нельзя не вспомнить всю совокупность идеологических борений в <<Бесах») как навсегда отрицающий идеал христианской любви: «Убей ( . . . ) и навеки избавлен от
тебя человеК>> ( . . . ) <<сам убей - и вот тут-то я поверю в твою великую любовь к человеку
и в подвиг твой». На глазах читателя мысль Орама nоnадает в порочный круг (надо
думать, очевидный и для автора).
Исус «Выходил каждую пасхаль.ную ночь из Юродома, чтобы исnытать: нужен ли он
\
ЖИЗНИ».
Едва ли не дословно nовторяется это в истории Мастера, после завершения им
романа, рассказанной Ивану Бездомному в «доме скорби>>: «И я вышел в жизнь, держа
его в руках, и тогда моя жизнь кончилась>>.
Вопрос, который задается в <<Сожженном романе>> в комментарии «От редакции»:
<<Кто же бродил по улицам Москвы: герой романа, Видение-в-белом, или же автор романа
- сбежавший психейно-больной? Кто же из них двоих - воображаемый образ и кто
реальный?>> - мог бы быть nереадресован роману <<Мастер и Маргарита>> - в поздних
его редакциях.
Бродя по улицам Москвы, Исус приходит в камеру смертника (революционера
анархиста). Тот не принимает его жертвы: «Ты любишь жалко, не умея ненавидеть. Я
всей ненавистью моей люблю - мир, человечество и, может быть, потом . и тебя».
Исус попадает и в подвал - забегаловку на Тверской (<<Дым сизыми спиралями
nоднимался от столиков к потолку>>, рождая <<некое подобие шабашу бесов . . . >>) , называвшийся <<почему-то <<Кафе>>, а не <<КабаК>>, замечает повествователь, будто имея в
виду ресторан, «носивший дикое название <<Шалаш Грибоедова>> из первой редакции
романа J?улгакова, где точно так же <<Сизый табачный дым вился над столиками>>
(цитируем нашу реконструкцию уничтоженной автором - в печке, как он сам оповестил
правительство СССР в письме ; 1930-е годы - рукописи <<романа о дьяволе>>).
Следует очередная неудачная попытка сnасения человека. (Надо ли обращать
внимание читателя, что к Исусу предлагают вызвать <<Карету>>, - так же, как в nервой
редакции булгаковекого романа после появления Ивана в белом в <<Шалаше Грибоедова»
и его речей следовало: «- В nсихиатрическую скорей звоните! - кричали всюду». Иван
·

Мариэ1Та Чудакова. Исуt и Иешуа

139

Бездомный будто повторяет путь Исуса по Москве . . . Наконец Исус попадает в руки
милиционера, обнаруживающего в е го кармане «маленькую книжку. формата записноЙ>>,
на «голубеньком переплете>> которой вытиснен крест. Происходит диалог, знаменатель
ность которого остается неявной зрителям сцены: « - Ваша, что ли? - Его, его . . . Сам
писал>>, - шутят зрители, а Исус дает «серьезный и спокойный ответ>> : << - Я не писал
этой книги . . . Я не знал ее>>. Мотив путаницы. внесенной в учение Исуса Христа последо
вателями (об этом шел разговор и в камере смертника: << - О тебе много наврали . . . Много, - сказал Исус>>), также заставляет нас вспомнить роман Булгакова.
После 3-го эпизода, также малоудачной попытки спасти девушку от насилия (он и
здесь оказывается ненужным - довольно топорно, надо признать, декларируется при
надлежиость девушки к своему слою новой молодежи), разворачивается последний
эпизод - финал романа.
Легенда о Ленине, гуляющем после смерти ночами по Кремлевской стене, сливается
с вИдением часовым на той же стене Его. «Его узнали. Должны были узнать: кто с
малолетства не видел его образ?>> Часовой не решается стрелять, «хотя устав позволял>> .
Рука часового готовится, но мысль ее удерживает: «В ней, в мысли, слились воедино два
образа: С а м о г о, который тоже гулял по стене. и Е г о, того, который сейчас>>. И ,
наконец, в лучах заката н а стене становится виден К р а с н ы й И с у с . О н стоит, то ли
благословляя кровью Красный «Кремль>>, то ли «являя ему свою кровь>>. Знаменательна
рукописная авторская вставка - «Казалось, что не закат, а эти истерзанные ладони
заливают кровью Кремль». Он поворачивается и уходит - по-видимому, навсегда.
Так на протяжении нескольких финальных страниц на глазах читателя под пером
более философа-публициста, чем художника, проясняются три фазы мифологии новой
эпохи. Сначала - возникает Л егенда вокруг Ленина, имя которого пока еще в этой
легенде неназываемо, как <<Одним своим звучанием разрушающее почву суеверия и

умственной мглы>> . Потом, уже после того, как

имя

Ленина названо, а легенда на какое

то время заглохла, в ее же раму вплывает забытый образ Христа. Молодые часовые,
ровесники Ивана Бездомного (в первой редакции булгаковекого романа Иван легко.
воспроизводит прутиком на песке с детства знакомый лик - он сочиняет стихотворную

ПОД

подпись

карикатурой на Христа в журнале «Богоборец») , узнают его: еще не

сменились поколения . . . И тут же возникает новая фаза - еще более кратковременная,

чем тот момент революции, который породил «Двенадцать>> Блока с Христом впереди

красногвардейцев. Это миr перехода, миг раздвоения, когда Иисус Христос видится
красным. Три значения слова <<красный» (красная кровь, красный флаг, Красная пло

щадь и стена) сливаются. И сразу же вслед наступает новая фаза - Исус покидает
Москву, христи;U!ство отступает со стогн города, вплывающего в новый, нехристианекий
период. Наступает время революционного мифа с Лениным в центре - свято' место пусто
не бывает . . .
Обратимся к последней (будущей печатной) редакции романа Булгакова, дописы
вавшейся в конце 1930-х годов ( 1937 - 1940). Сложная игра соответствий Иешуа Мастер, затеянная автором после 1930 года, осталась в романе до конца и усложнилась,
пожалуй, подчеркнутостью одного из толкований судьбы Мастера как оставшегося
неузнанным жителями красной столицы Второго Пришествия (это прочтение финала и
эпилога романа бБmо впервые предложено нами в малоподходящей для дискуссий на эту
тему ситуации 1974 года1 и повторено в печатных работах начала 80-х).
Попытки обнаружить Ленина среди героев романа пока кажутся нам малоубеди

тельными: это место в 30-е годы прочно занято в жизни страны и в романе другой
фигурой.
Гораздо эффективней вернуться к сочинениям Булгакова 1923 - 1924 гг. - к тому
времени, в атмосфере которого вырастал и замысел романа Я. Голосовкера.
Напомним, что часовые в этом романе заприметили человека, «проходившего меж
башен по стене, как раз по той стене, которая тянется вдоль Москвы-реки».
Именно перед ней оказывается молодой китаец в рассказе Булгакова «Китайская

ИСТОрИЯ>> (1923),

- «ЗаГадОЧНЫЙ ХОДЯ», КОТОрЫЙ «ПрОЛСТСЛ, КаК сухоЙ ЛИСТИК, НССКОЛЬКО

тысяч версТ и оказался на берегу реки под изгрызсяной зубчатой стеной>> . Рядом со
стеной

течет

«дьявольски

холодная,

чужая

река.

В докладе на nервой конференции «Достоевский

Ф. М. Достоевс"ого в Ленинrраде.

Позади

ходи

была

пустая

мировая культура>> в Доме-музее

140

Мариэтта Чудакова. Исус и Иешуа

трамвайная линия, перед ходсй
ноздреватый гранит>>, за ним - лодка на откосе , за
лодкой
эта самая. проклятая река . . . ( . . . ) <<Дурацкая река зачем-то затекла в самую
середину города>>.
Старый китаец упорядочивает для молодого новый, неведомый ему и потому
хаотический мир: пунктиром диалогических реплик он рисует мифологическую топогра
фию современной Москвы - центра Новой России: <<Ленин - есть. Самый главный
очень есть. Буржуи - нет, о нет! Зато Красная армия есть. Много - есть. Музыка? Да,
да. Музыка, потому что Ленин. В башне с часами - сиди, сиди. За башней? За башней Красная Армия».
После порции опиума молодому китайцу видится хрустальный зал под огромными
часами, где его принимает и награждает <<Ленин в желтой кофте, с огромной блестящей
тугой косой, в шапочке с пуговкой на темени». С балкона Ленин показывает китайцу
Красную Армию, в каковую тот вскоре и вступает, становится неожиданно для себя и
других первоклассным пулеметчиком и погибает неизвестно за что, успев перебить также с неизвестной ему самому целью - десятки, а может быть, и сотни юнкеров.
Спустя менее чем год Булгаков пишет очерк <<Часы жизни и смерти (с натуры)>>
наблюдения над очередью прощающихся с Лениным.
Обратим внимание , что очерк начат и закончен часами (на Спасской башне) , как бы
продолжающими «ленинский» мотив <<Китайской истории>> : «Стрела на огненных часах
дрогнула и стала на пяти>> и <<Горят огненные часы» (напомним и название: <<Часы жизни
и смерти»).
Повествование бесстрастно и безоценочно. Личное отношение автора корреспон
денции к описываемому им факту, казалось бы, отсутствует - это протоколирование
увиденного, не более: диалоги в очереди, поведение конной милиции.
Довольно стертый тон повествования мешал, по-видимому, до сих пор обратить
внимание на одно загадочное место очерка: <<Все ясно. К ЭТО!\:!У гробу будут ходить
четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным
�

дорогам желтых пустынь земного шара, там, где некогда, еще при рождении человече
ства, над его колыбелью ходила бессменная звезда». Кажется, говоря словами автора
очерка, <<все ясно».
По-видимому, это все-таки та самая звезда: «звезда, которую видели они на востоке,
шла перед ними. . . пришла и остановилась над местом, где был младенец>> (Матф. , 2; 9),
звезда, по которой волхвы нашли младенца Иисуса.
О <<новых волхвах» не раз говорила поэзия двадцатых годов. Случайно сохранив
шесся (опубликованное только в 1970 ГQду) стихотворение Мандельштама 1920 года: <<Где
ночь бросает якоря» со строками <<Вам чужд и странен Вифлеем и яслей вы не увидалИ>>
(концовка - <<Не вам, не вам обречены, А звездам веЧные нароДы») современные
исследователи (0. Ронен, Е. Тоддес) справедливо, по-видимому, переадресовывают от
«Красных» к <<белым», резонно замечая, что <<Подобный упрек по адресу заведомых
атеистов был бы бессодержателен и приобретает смысл, будучи адресован тем, кого
автор считает плохими христианами. Мандельштамовскос уподобление вполне сравнимо
с появлением Христа во главе красногвардейцев в поэме Блока» (Е. Тоддес. Поэтическая
идеология Мандельштама. - <<Литературное обозрение» М 3. 199 1 ) ; имеется в виду то
толкование блокевекого Христа, которое подразумевает и известные слова Блока <<а
н адо, чтобы шел другой»).
,
В очерке о смерти Ленина, таким образом, Булгаков, по нашему предположению,
свидетельствует, что отношение к Ленину сменило - и не только в России! - христиан
ские (а может быть, и иные религиозные . . . ) представления, при этом надстроившись над
ними, их же и использовав как строительный материал.
Таково представление Булгакова середины 20-х годов, близкое, как видим, к
замыслу <<Сожженного романа».
Замысел романа Булгакова о Боге и Дьяволе мы относим к осени 1924 года - ко
времени завершения работы над повестью <<Роковые яйца», где недаром события отне
сены к апрельской ночи: мы считаем весьма примечательной ошибку в первой публика
ции повести, где есть расхождение между первой фразой (<<16 мая 1928 года . . . » заметим, что это день рождения автора!)' и концовкой («открытой им в апрельскую
ночь . . . »), в следующем издании выправленное.
Выскажем напоследок несколько равнозначных, возможно, предположений, а вер
нее - соображений о «странных сближениях» двух романов.
Роман Я. Голосовкера всплыл со дна непе<tатноff литературы 20-х годов - того дна,

Марнэпа Чудакова. Исус и Иешуа

141

немало сближений,
где похоронсно - большей частью навсегда, меньшей на время
составлявших живую ткань, творческой жизни времени. ткань, затвердевшую впослед
ствии в скудную структуру советского печатного литературного процесса. Мы не обере
жены .от находок еще более удивительных и убедительных.
В двадцатые годы продолжалась богатейшая жизнь идей русского романа второй
половины XIX века, в первую очередь романа Достоевского, - сверялись «часы>>
тогдашних художников с «часами» нового исторического бытия, причем совершалось это
на фоне активного вытеснения всей философеко-художественной Проблематики конца
XIX - начала ХХ вв. в печатной советской литературе. Это сообщило творческой мысли
особую напряженность, толкая разных авторов как бы в одну сторону.
Сам слом замысла будущего романа «Мастер и Маргарита» в 1930 - 1931 годы,
однако, слишком примечателен. Тому были веские субъективные, биографические осно
вания (не будем повторять высказанного нами на этот счет в других работах). Новые
структуры романа, со все большим и большим усложнением и приближением Мастера и к
Иешуа, и - косвенно - к самому автору, - рождались в течение 1932- 1936 годов. Мы
не .исключаем знакомства Булгакова с рукописью Я. Голосовкера - и инициирующего
воздействия ее на поздние редакции романа.
Но будем иметь в виду, что для всех нас уже потеряна возможность nрочесть эти
сочинения в обратном порядке - сначала Голосовкера, а потом Булгакова. . . Быть
может, впечатление было бы иным.
О самом авторе <<Сожженного романа» в Москве, оказалось, тоже ходила своя
легенда.
Лев Владимирович Горнунг рассказал нам: «Голосовкер - такой был ученый еврей
с очень длинной бородой . . . До пояса! Она была известна по всей Москве. И ходил
анекдот, что его поймали какие-то молодые люди и остригли его бороду. Не знаю,
правда ли это. . . »

Бо зо р Со б и р

Обла сть бол и .м оей
и любв и...
С таджикскоtо.
Перевод
Аfихаила Синельникова

Вновь я вижу, как птицы летят на закат,
На границу небес и земли,
1
Как, подобные бейту , построившись в ряд,
Исчезают во мгле журавли.
Я увидел, следя их полет в вышине,
Детство давнее, пыль кишлака,
И тропинка нагорная вспомнилась мне,
Как потерянная строка.
Захотелось вернуться в родное село,
Где - цветенье и дождь проливной,
К тем цветам
их так много теперь расцвело,
К тем колючкам, к соломе родной.
-

Стать водой и с потоком уйти на полив,
Стать колючей травой пустырей.
Разве лучше мне сердцем черстветь, позабыв
Об отчизне крестьянской своей? !
Бессловесен я стал от словесной игры,
Опостылели мне письмена.
За прочитанным скрытые вижу миры,
И душа непрочтенным полна.
Как вода, я хочу что-то молвить без слов,
С ней свое ощущаю родство!
Забывая слова, взять у ветра готов
Краеноречье немое его.
·

Вот я ветром равнинным подхвачен, повит
Вместе с ним я лечу по холму.
В тех ущельях, где плач водопадов звучи\,
Я растроганно вторю ему . . .
Вижу я , в небеса поглядев невзначай:
Реет стая в закатной крови,
И несут меня птицы в заоблачный край,
В область боли моей и любви!
1 Б е й т (араб. )

двустишие в арабо-, nepco- и тюркоязычной поэзии.

Бозор Собир. Область боли моей и любви...

Дождь
Звеня колокольцами, лился дождь,
Цепочками, кольцами вился дождь,
Улицы м6я, резвился дождь,
Струясь бахромою, явился дождь.
Жемчугом ув.е нчанный, блестел дождь,
Вея женщиной, летел дождь,
Женские косы имел дождь,
Женским голосом пел дождь.
Лукавить, как женщина, умел дождь.
Проворен, гибок, звонкоголос,
Он в кружеве шел, он кружево нес,
Рассылав по стану волны волос.
Шел дождь, умываясь в брызгах дождя,
Туголукие брови чуть-чуть подводя.
На женщину обликом нежным похож,
Сияньем зубов белоснежных похож,
На ту, что легка, белогруда, похож,
На тысячи тайн и на чудо похож,
На пышноволосую был он похож
На женщину с косами был он похож.
По миру дождя, по тверди стекла
Прозрачная музыка тихо текла,
�елодия белого хрусталя
Текла, захлестывая тополя,
Как белый сон, затопляя поля.
Ветку тополя я пригнул,
Руку белую прИтянул,
Услышал женского голоса гул.
Прозрачного ливня вволю хлебнул ,
Женского голоса в поле глотнул . . .
Звеня колокольцами, дождь прошел,
С цепочками, с кольцами дождь прошел,
С юным веселнем дождь прошел,
Горя ожерелием , дождь прошел,
В блеске изменчивом дождь прошел,
Подобно женщинам, дождь прошел.
В воздухе дождь - услада сердцам,
Ливень - целящий сердца бальзам.

143

И. Ро м-Л
дв
ебее

Се.м.ьл
Буряко в ых
ИЗ ЦЪIГАНСКИХ РАССКАЗОВ

С Драбаркой я встретился уже после войны, поздней осенью сорок шестого
года. За традиционным чаепитием я расспрашивал ее о всех послевоенных
цыганских делах.
- . . . Ну, что тебе сказать, - с грустью начала Драбарка, - у городских
цыган, хоровых, мало что изменилось . . . Те, кто работал в ансамблях, рестора
нах, они по-прежнему живут, по-прежнему работают в тех же ресторанах, на
эстраде - поют, пляшут . . . А вот таборные! . . Те уже не живут, а доживают .
. . . Многих из них фашисты поубивали: . . целыми таборами сничтожили. . .
Были и такие, что молча в землю
дили. Те же цыгане - партизаны,
солдаты. . . Они из кибиток уходили. . . Похоронки на них не присьmали. . . Адре-'
сов нет! Таборные . . . Так что кочевых цыган сейчас редко где увидишь . . . И то
две-три кибитки - вот и весь табор.
- Ну и как же они теперь живут? - спросил я. - Добывать надо.
- . . .Думать приходится . . . Сам знаешь, сколько дорог, по которым мы до
войны кочевали, сгинуло, опустело . . . Едешь, а вместо деревень или сел - одни
трубы да бревна горелые . . . А сколько городов покалечено? . .
- Ну, и куда же они деваются?
- Куда? ! . . Многие из кибитки павылазили - кто потянулся в села, в
колхозы, а кто - в города . . . Там себе дело нашли.
А молодые, так те вообще бегут из таборов. . . ищут другой жизни. . . учиться
идут . . . Так что . . .
Вот, к примеру наш табор уже рассыпался. , . Когда последняя кибитка
свернула от моей в какой-то колхоз , у меня сердце захолонуло . . . Ну, думаю, все . . . Откочевала! . . Пора помирать.
- Да что уж вы так? . .
- А как же? ! . . Мне сидеть в четырех стенах?! . . Одна тоска изведет. Нг
счастье, были у меня сродственники, дальние-предальние, костромские
цыгане . . . Семья Буряковых . . . Такие кровные цыгане, такие заядлые! . . Пона
деялась я на них - думаю, уж они-то из кибитки не вьmезут. Подалась к ним - в
Кострому.
При ехала, а эти заядлые разъезжать-то разъезжают, только не в кибитке,
а с вокзалов . . . Вот так! . . Всей семьей катят в поездах. И в мешках у них не
шатры, а палатки . . . Туристские ! С окошечками. Доходит до тебя? . .
- Еще бы! - засмеялся я. - Дело ясное .
- Я их спрашиваю: - Что же вы, цыгане, изменили, значит, кибиткам? . . В другую веру перешли?! - А-а! - машут руками. - Теперь табором
далеко не уедешь! . . Оtтановят.

�

И в а н И в а н о в и ч Р о м · Л е б е д е в (1903 - 1990) - знаток культуры и быта цыган,
известный и популярный мастер устного рассказа об их nрошлом и настоящем, один из основателей
театра <<РОМЗН»,

145

И. Ром-Лебедев. Семья Буряковых

- Ну, погоревала я малость, а что делать? . . Не сидеть же на одном месте,
как старой сове в дупле?. . К тому же жизнь-то у них вроде таборная. . . И
. палатки, как шатры, на полянках раскидывают, и костры жгут. . . Из одного
котла ложками черпают . . . Так же, как в таборе, весной колесить начинают . . .
Места разные видят : людей . . .
И прилепилась я к этой семье.
Командовал нами Ефим, по прозвищу Борзо. Нос у него был действи
тельно, как у борзой собаки . . . За тысячу верст чуял, где сытное место, где какое
дело можно провернуть . . . И жена у него, Веня, такой же масти была . . . Отчаян
ная цыганка! . . Козырная! . . При этой паре жили еще: Щербако - отец Борзо, и
Гундя - мать Вени . . . Уже в годах, но еще пружниистые цыгане .
. . . И напоследок, крутилась в этой семье девчонка . . . Дочка Борзо от первой
жены . . . Ее и Фиской и Феской звали . . . Ну, это, скажу тебе, - вылитый бес! . .
Только ее одну и видно, и только одну и слышно. Секунды н е постоит н а месте.
То скачет, то крутится . . . Сама себе что-то напевает . . .
- Способная?
- У-у-у! .

В три года уже норовила плясать.

Тут вот недавно увидела в телевизоре артистку в белой юбочке, коротень
кой до пупа, руки ловко так изгибала и на носочках плясала. . . Какого-то лебедя
изображала. . . Так Феска враз ее перепяла - и руками замахала, и босая на
пальцах засеменила - быстро, быстро . . .
И стинны й бес девка. И ведь н е маленькая, уже в невесту выровнялась. В
эту зиму ей стукнуло семнадцать. . . Красавушка такая! . . Стройненькая, боль
шеглазая . . . А глазищи синие-синие, как васильки . . .
- Грамотная?

.
- А как же! Четыре зимы в кос омской школе прошла . . . Четыре! . .
Считай, научно-ученая.
В семье ее любили, от сглазу берегли . . . Тайком жениха стоящего подыски
вали . . .
. . . Так вот, об этой Феске, да и обо всех них, я и хочу тебе рассказать. Ст6ят
они, чтоб о них помянуть.
Драбарка налила себе полную чашку еще не остьmшего чаю, отпила
немного и вновь начала:
- Да и семья-то была . . . теперечная . . . И насмеешься с них, и наплачешься .
.. . Начальствовала над Феской - Гундя, бабка, значит. . . Оборотистая
цыганка . . . Таборных кровей . . . Родителям-то некогда - целый день в бегах . . . А
Гундя норовила из нее сделать цыганку стоградусную! . . Какой она сама была
когда-то. Чтоб могла козла за корову сбыть . . .
. . . Были у нас три палатки туристские . . . У Борзо с Веней - желтая, у деда и
бабки - синяя, у меня с Феской - зеленая.
Хорошие палатки, лучше шатров! . . Легкие, удобные .
Где н и поставим, никто н е трогал, никто к нам н е придирался, одно слово туристы! . .
. . . Раскидывали мы свои палатки у самого города или местечка какого и с
утра начинали гонять . . .
Борзо то по магазинам _бегал, то по базарам - чего-то покупал, чего-то
менял, продавал . . .
Веня сбывала какие-то украшения: серьги, ожерелья, перстенечки . . . Тор
говала галстуками . . . Еще чем-то . . .
Гундя гадала. . . Я тоже карты раскидывала. И Феска пустая с базара не
приходила, выплясывала тут же или на бульварах . . . Девчонка, что с нее взять!
Выглядела она лет на тринадцать . .
Дед Щербако, - тот, значит, сторожил палатки .
.. . Так мы и существовали.
Вечерами у костра . . . Разговоры были одни: что завтра купить, что продать,
куда еще заглянуть . . . Песен не было.
Только дед Щербако иногда мурлыкал себе поД нос что-то такое, что и не
поймешь . . . Ну и Феску, конечно, черт корежил перед палатками, что-то себе
надумывала . . . Скучно ей . . . Потом располззлись по палаткам - и . . .
.

тР

146

И . Ром-Лебедев. Семья Бvряковых

Так проходили наши разъездные дни. Я уже скучать начала, тосковать по
настоящей таборной жизни . . . Простой, природной.
Для себя , я так считаю, деньги нужны всем . . . И городским, и таборным, и
вагонным цыганам, но жить ради этих бумажек да копеек . . . Да провались они
пропадом! . . И стала я подумывать, не поискать ли мне какой-нибудь табор,
пусть самый завалящий . . . Есть же, наверно, такие . . . Еще бродят. . . И решила
покатаюсь ·с семьей Буряковых до зимы, а там, новой весной, видно будет.
И вот как-то пронюхал Бор;зо, что хорошо живется на больших стройках . . .
Где выросли важные заводы, дельные фабрики: «Туда, - говорил , - все теперь
'
пихают, и вещи хорошие, и еду всякую . . . В Москве , дескать, такого нет».
Прознали они с Беней о таком городке, где он стоит, и как зову:г его . . . Я
раскинула карты - вышла удачная дорога . . . Все, значит! . . Надо ехать . . .
Тут же купили билеты и всем гуртом кинулись н а вокзал.
Поезд уже стоял. Мы с ходу протиснулись в вагон, кой-как разместилисъ.
За Феску не платили. Она забралась на третью полку. Прикрылась узлами - ее
и не видать. . .
. . . Продремали ночь . . . На следующий день, уже к позднему вечеру, подка
тили к этому городу - Светлогореку . . . Так, значит, он назывался . . . Слезли,
огляделись. . . Куда деваться - не знаем. Темно уже. В домах окна засветились.
Борзо покрутил носом, принюхалея и решил:
- Пошли вот туда! . . К елочкам, кустикам - до утра перебудем.
Я беспокоилась:
- А можно ли там?
- Нам все можно, - отмахнулась Беня. - Мы - туристы!
Ну перебрались к елочкам, поставили палатки и разлеглись .
. . . Утро� слышим: кто-то будит нас:
- Эй, товарищи! Покажитесь! - Мы высунулись, смотрим: стоят возле
наших палаток двое . . . Один чернявый, в годах, другой - парнишка, такой
белобрысенький, приятный лицом . . . На рукавах - красные повязки . . .
Тот, что в годах, строго так:
- Вы что? Не знае'I'е , что тут стоять нельзя?
Мы молчим. А он повышает голос:
- Это же привокзальный сквер! . .
В этот самый момент из палатки высунулась голова Фески, всклокоченная,
вся в засохших цветах, ленточках . . . Посмотрела , значит, сонными глазами на
этих двоих, поморщилась, потом окинула взглядом с ног до головы белобрысого
- и показала ему язык.
Тот оторопел и спрашивает у старшего:
- Иван Васильич , вам не кажется, что это цыганка?
А Борзо ему вдогонку:
-. Бывшие! . . Теперь - туристы! . .
- Так как ж е в ы так? - удивлялся старший, - туристы, а порядок не
знаете! . . Это же сквер!
Борзо оправдывался, разъяснял: мы же, дескать, ночью приехали - ничего
не видноl
- А фонари? . . - вскинулся белобрысый. - Фонари-то светят! Видно, что
сквер.
Гундя не выдержала:
- Что ты, золотой, привязался со своим сквером? . . Что мы его съели . . .
Сквер, сквер . . . Вот он! . . Целуй его ! . .
- Фофа - дурачок, - вдруг вякнула Феска.
- Ць�ть! - прикрикнул на нее Борзо.
- Спать-то нам надо? - не унималась Феска.
- Цыть, говорю! - заl'Iустил в Феску ком земли Борзо.
Феска исчезла.
- Ну, ладно! - примирил всех старший. - Собирайтесь, товарищи
цыгане , быстренько и переходите вон в ту рощицу, - показал он рукой за
город, там, мол, и речушка есть!
- Вот спасибо! - повеселел Борзо. - Мы это мигом! . .
Все разом засуетились, ринулись убирать палатки, собирать вещи. . . А

147

И. Ром·Лебсдеа. Сем.,и Бурикоаых

Феска прилипла к этому белобрысику и выламывалась перед ним . . . Пляску
лебедя показывала . . .
Гундя увидела и на Феску:
- Эй, девочка ! . . Не крутись зря!
А Феска хоть бы что! . . Доплясала, потом протянула руку к парию:
- Конфеты есть? - спрашивает. - Шоколадные? . . Давай!
А тот закраснел:
- Извините, - лепечет, - знал бы - захватил.
- Теперь знай, - наказывала ему Феска, - захватывай! . . Приходи завтра!
засмеялась и убежала.
. . . Через час мы уже устраивались в рощице. Место и впрямь хорошее березки, речка. . . Беня и Борзо сразу же полетели обнюхивать городок: чем,
значит, он живет, чем дышит. . . Ну, а мы занялись костровыми делами: сушня·
ком, водой, после разлеглись в тенечке . . .
Гундя вое Феску донимала:
- Ну, что, мол, девочка, искрутилась вся, извертелась, а хоть копейку
добыла? Глядеть на тебя было тошно.
- А ему не тошно! .. Я знаю . . Я все знаю . . . Он мне конфеты принесет.
- Как же! - засмеялась Гундя. - Держи рот пошире! Ты бы, чем
выпендриваться nеред голоштанным сосунком, прошвырнулась на вокзал показалась людям . . . Здесь такую, как ты, еще не видели . . . Вот там и покрути
лась бы - поплясала . . . Глядишь, и добыла на пирожки. Сама пожевала и нам
принесла полакомиться.
Щербако вдруг как закипел:
- Куда ты ее посьmаешь? Девчонка учится! Понимаешь, телячья голова? . .
Учится! А ты е е . . .
- И я е е учу! . . - схватилась с дедом Гундя. - Уму-разуму! Е й жить надо! . .
И н е суйся! . . Н е делай из нее барыню-сударыню! . .
Ну, и сцепились они! . . И смех и грех . . . Гундя, значит, с подковыркой, со
смешком, с ехидцей наступала на деда, а тот правильными словами старался ее
допечь: «Ты, - кричал , - уже из кибиток вылезла, в вагоны перебралась!>> - а
все , дескать, таборную песню тянешь . . . Пора, мол, новую запевать, - тепереш
нюю. - А Гундя ему в ответ: «Разве ты цыган? . . Самоед! » - плюнула в его
сторону и ушла в палатку.
Умора! . . Мы с Феской захватили ведра и пошли в рощу за грибами .
.

. .. К вечеру подошли Борзо и Беня . . . Довольные - будто клад нашли . . . И
то-то есть, и то-то есть! . . Все магазины облазали, все базары оббегали . . . Борзо
только руки потирал. Наметили уже , значит, что завтра купить, что продать. . .
Ну, сели з а ужин . . . Только чайку попили, смотрим: являются те, двое с
повязками - Иван Васильевич и этот Белобрысик. В руке у него коробочка красной ленточкой перекрещена.
Поздоровались. . . Иван .Васильевич к нам:
- Зашли мы, товарищи туристы, узнать, как вы устроились?
Ну, мы, конечно, и место хвалили и городок.
Ну, а Белобрысик подошел к Феске, протянул ей коробку - вам, дескать! . .
А Феска наша, как дурочка - глазам н е верила:
-;- Что это? - спрашивала.
Пирожное , мол.
Та взяла коробку и тут же опять;
- А где конфеты?
Я сердилась на Феску, подсказывала ей, скажи, мол, сперва спасибо чело·
веку, глупая! . .
А ей, хоть б ы что. Раскрыла коробку и тычет: «Раз . . . Два . . . Четыре . . . Тут,
- говорит, - пять пирожных, а нас шесть! » - Одного, дескать, не хватает.
Белобрысик заемутился и достал еще из J(уртки кулечек с конфетами.
Феска выхватила у него кулек, взвизгнула и понеслась в нашу палатку.
Гундя разом ее удержала:
- Куда кинулась, девочка?! Положи под мою подушку!

И . Ром-Лебедев. Семья Буряковых

148

А дед опять вскинулся:
- Неси, - кричал, - неси к себе ! . . Тебе дарено!
Иван Васильич все тут же перевел на разговор:
- Вы, - спрашивал, - конечно, в отпуске?
- Да-а! - заверил его Борзо. - У нас . . . отпуск. . .
- А где вы, извините, работаете? . . - продолжал допытываться Иван
Васильич.
Борзо не терялся, у него на все был ответ: в хору, дескать, в цыганском . . .
Разъезжаем п о всей стране .

. . . В то время, пока велся разговор с Иван Васильичем, я приметила, как
Феска с Белобрысиком уселись в сторонку и о чем-то болтали, смеялись. Феска
вся изламывалась . . . То вскакивала, то плясала, то чего-то ему на ухо шептала . . .
Гундя тоже и х засекла и вся извелась, потом н е выдержала и позвала ее:
успокойся, мол, девочка, остепенись! .. «Распали костерик, угости гостей
чайком!»
Тут же Иван В асильич поднялся и стал с нами прощаться, дела, дескать,
ждут . . . Пообещал еще зайти.
Гости ушли .
. . . Поздно вечером сели пить чай . . . Феска принесла коробку и кулечек . . .
Раздала всем п о nоловинке nирожного и п о полконфетки.
Гундя поучала е е : ты, мол, девочка, тяни с него, дурачка, тяни, nока он за
nодолом твоим гоняется . . . «Пусть носит . . . Пусть дарит - любовь свою показы
вает . . . Но сама к нему не лепись! .. Держи себя строго! . . Цену себе знай . . .
Цыганка ведь!» . .
. . . После чая все разошлись n o палаткам.
На второй день Борзо и Беня, захватив рюкзаки, ринулись в городок
обшаривать магазины, а мы с Феской пошли на базар за своим счастьем.

Мне повезло - прямо с ходу подвернулась бойкая бабешка: муж от нее
сбежал.
Чувствую, что возьму с нее , что хочу . . .
. . . Затянула я е е з а ларек, раскинула карты . . .
А Феска пошла в молочные ряды. Через какое-то время слышу свисток,
какие-то крики - узнаю Фескии голос . . . Испугалась - не с ней ли что! . . Тут же
схватила с бабы пятерку и заторопилась туда . . . Так и есть! . .
Привязался к ней тот самый, вчерашний кавалер - Белобрысик. . . На
рукаве повязка. Тащит Феску за руку в этот, значит, ихний штаб . . . Дружин
ный . . . Феска упирается - колотит его. А тот позеленел от злости . . . Тащит ее и
шипит: «Вот ты какая туристка? . . » - Втащил Феску в дверь. Я, конечно, за
ним. Вошла, отбила ее от него - накричала: что же ты, дескать, обманный
кавалер, вчера пирожные ей дарил, конфетами угощал, а сегодня - волочишь,
как волк овечку?
Тот застучал кулаком no столу и закричал : «Я не хочу, чтоб она у сметаны
плясала ! . . Деньги выпрашивала». - Феска даже взвизгнула: «Что-о?
Не
хочешь?!» - «Да-да! . . - кричал на нее Белобрысик. - Не допущу!» - Тут моя
Феска вскинулась, схватила его за воротник и завопила: «Ты кто такой?! Да я
тебе нос откушу! . . . » - и залязгала зубами.
Я на.силу оторвала ее от парнишки - вижу: зашлась девчонка, - и впрямь
откусит. Развела их, усадила.
. .

Феска сидела и всхлипывала . . . Белобрысик подсел к ней, стал утешать:
nойми, мол, мне за тебя больно. «Я не хочу, чтоб ты себя позорила» . . . Я�
дескать, потому и накричал, что не мог видеть, как ты унижаешься. И потом,
укорял он ее, зачем ты людей оскорбляешь.
- Каких людей? - удивилась Феска . . . - Ту психованную, что ли? Так она
nервая обозвала меня «дерьмоедкой».
- Дармоедкой, - nоnравил ее Белобрысик.

И . Ром-Лебедев. Семья БуряковьiХ

149

- Все равно, - защищалась Феска, - я ее и ругнула : ну и что? . . Я же поцыгански. . .
- Это моя . . . мама, - тихо сказал он.
Феска даже ойкнула от неожиданности, потом прижалась к Белобрысику,
обняла его:
- Не сердись, родненький, я же не знала, - и тут же протянула руку: Давай конфеты, будем мириться.
Тот даже опешил: «Ты, -: говорит, - прямо колдунья !» . . . - вынул из
куртки три хороших конфеты , сунул ей в руку. Та, конечно, и спасибо не
сказала, а только спросила: - «Для меня приготовил, да?»
Тот - отмалчивался. А Феска - давила на него:
- Скажи уж, не стесняйся . . . Мне надо знать . . . Надо!
Белобрысик засмущался: взял, дескать, на всякий случай . . .
А Феска засмеялась: �<Фофа, ты - дурачок, зачем ты таишься? Тебя ж, как
стеклянного, наскрозь видно! . . - Ладно, успокойся - ни плясать, ни ругаться,
здесь, на базаре не буду>>.
И позвала его - <<Приходи вечером . . . к нам». Белобрысик мотнул головой .
. . . Мы за версту обошли базар и направились к палаткам. Решили ничего не
рассказывать нашим.
·

Вечером, когда уже все наши собрались, Белобрысик принес Феске пирожков с мясом и ОДНИ только палки от мороженого. Растаяло, пока шел.
Феска все вылизала, что осталось в пакете.
Белобрысик смотрел на нее и смеялся.
После �еска быстро огляделась, чмокнула Белобрысяка в щеку и побе
жала разносить пирожки по палаткам.
Через какое-то время явился и Иван Васильич .. :
Ну, опять все собрались у костра . . . Иван Васильич эдак весело спросил, ну,
как, мол, вы, товарищи туристы, долго ль будете у нас отдыхать?
Борзо ему: «Да нет! Денечка через три подадимся в другие места!»
. . . Мы думали Иван Васильич нас уговаривать будет, чего, дескать, вы
поспешаете? А он обрадовался, вскричал: <<Правильно! . . »
Борзо даже обиделся, почему он так от нас открещивается, а тот свое:
«Правильно! . . Подавайтесь, подавайтесь - пора! . . »
Тут уж. и Борзо, и все мы забеспокоились: «0 чем, дескать, разговор?»
. . . Вот тут Иван Васильич все нам и выложИл . . . Все наши карты разгадал
каки�, мол, мы туристы, он уже понял, и зачем мы сюда прикатили, тоже
понял . . . Так что, сказал:
- Собирайте палатки, и - айда! . . Не уедете - беду себе наживете.
С тем поднялся - и ушел.
И осталисt мы, будто раздетые догола . . . Сидим, друг на друга не смотрим. . .
Один Щербако веселился. Что, мол, голубчики? . . Нахлестали вас?! «Я �
говорил вам, тупоголовым - нахватаетесь, наторгуетесь . . . »
И представь, никто ему не ответил, никто не огрызнулся . . .
Одна Гундя яростно сплюнула в костер: «Пришел! . . Обрадовал!» - вскQ
чила и ушла в палатку . . . Следом за ней поползли, как побитые собачонки, - и
Борзо, и Веня. Забыли и про Феску и про Белобрысика. . . Дед Щербако
поплелсЯ за Гундей , я пошла в свою палатку . . . Улеглась - и вдруг слышу какие
то голоса, кто-то хихикает, шепчется тут же, рядом со мной . . . Прислушалась: а
это Феска с Белобрысяком прптулились сзади моей палатки и шушукаются . . .
Мне все слышно . . .
Не хотелось, а пришлось слушать. Да и слушать то было нечего. Дети и
есть дети.
Наша попрыгунья все допытывалась, почему он к нам ходит, гостинцы ей
носит - «Почему?». Доконала его до того, что тот вдруг спохватился, что ему в
дружинный штаб нужно.
Феска побежала его провожать . . .
. . .Н е успела я трубку выкурить, как прилетела моя девЧ онка обратно . . .

150

И. Ром-Лебедев. Семья Буряковых

Раскраснелась, глаза сверкают . . . И давай выкручиваться, выплясывать передо
мной . . . Чувствую, что ее что-то куражит, распирает.
- Ну, говори уж, - подсказала ей, - не мучься ! . .
А она, эта бесовская девка, оттанцовывала и напевала: «А меня в кино
позвали! . . А меня в кино позвали! . . Завтра! . . »
- Он? - спрашиваю.
- Ага! - напевала. - Фофа - дурачок.
Я ей:
- Хватит, мол, выламываться! Садись!
Она села у ног. Я спросила:
- Пойдешь?
Девчонка чуть не заплакала:
- Так не пустят меня . . . Одну не пустят.
Я спрашиваю:
- А хочется?
Она:
- Как же? .. В первый раз позвали . . . Пустят, не
стят - все равно сбегу . . .
Я ей:
- Обожди! Тут надо по-иному. . . Отец с матерью с утра собирались в
городок . . . В каком-то магазине должны давать дубленки . . . Они туда, а мы - на
базар. Кино-то рядом, поняла? Ты, значит, туда, а я по своим делам . . . Найдешь
меня возле овощных ларьков.
Она обрадовалась, размечталась: «Новую юбку надену. . . Возьму у мамки
одеколон, обольюсь вся . . . ». Потом спрашивает:
-- А ботинки одевать?
- А как же? - говорю. - Пойдешь босая?
- А что? . . Сейчас тепло . . . - Слушать ее, смотреть на нее - умора!
Тут Гундя прервала наш разговор, послала ее воды в котел набрать.
Феска убежала.
На следующий день - это значит на третий - Борзо и Беня с утра
побежали к магазину очередь занимать.
Дед Щербако возмущался: «Опять на охоту?! . Только вчера их предупре
ждали». Ну, дескать, и люди! . . Хоть кол на голове теши.
Гундя тут же вспыхнула и ко мне - погляди, мол, на великого праведника:
«Скоро молиться будем на него . . . Цыгане хотят свои дела закруглять, а у него
печенка горит . . . Весь закипятился».
Щербако продолжал бурчать . . .
В это время с речки появилась Феска . . . намытая, начесанная . . . В волосах
три ромашки . . . И в новой юбке - цветастой, широкой, с оборкой. Картинка!
Гундя, как увидела, обомлела: «Куда новую юбку напялила? . . А ну,
w'
снимаи . . . »
Феска запротивилась: «Что я должна перед людьми задом сверкать?!»
А та на нее: «Сверкай - не барыня!»
Дед на Гундю: «Не qщеряйся! .. Командуешь тут! .. - И повелел Феске: Надела - иди!»
Феска вприпрыжку понеслась в городок.
Я поспешила за нею.
У базара мы разошлись. Феска пошла в кино, а я к ларькам .
. . . Долго я прождала ее. Уже стала тревожиться, как вдруг бежит. Довольная! Запыхавшаяся: «Ой, что было! Что было! . . Идем, расскажу по дороге».
Сунула я ей трешку - перед Гундей оправдаться, заработала, мол . . .
Она тут же купила деду табаку, мороженого на всех - и мы пошли .
. . . Ну, и начала она рассказывать, что встретил он ее возле кино, а там уже
началось, опоздали . . . . Он ей и говорит: «Пойдем ко мне ! . Я вот тут, рядом
живу . . . Дома никого нет . . . Мать ушла . . . Чаю Попьем . . . У меня и конфеты есть,
и печенье . . . »
А Феска забоялась:
- Це, - сказала ему, - одна не пойду! - У нас, дескать, так не положено.
Тот на нее напустился: «Что я тебя съем? . . Посидим до нового сеанса . . . » И тут вспомнил , что у них вчера гости были - полторта ОС'!)авили, и потянул ее
за руку.

пУ

�

И. Ром-Лебедев. Семь11 Буриковьrх

151

Феска упиралась, а самой так хотелось . . . Потом решила: «Ладно! Чуть что
- ухвачу его зубами за ухо - взвоет . . . Сам от меня сбежит».
Пошли они . . . И правда, дом-то рядом . . .
. . . Вошли. Феска встала на пороге, входить в комнату боялась . . . Чистота! . .
Полы блестят . . . Занавески на окнах беленькие-беленькие.
А тот ей: «Заходи, заходи! . . Чего ты?!»
Она ему: «Обожди, дай дух перевести . . . Если наши узнают, что я была
здесь: я и ты - вдвоем ! . . Ой! . . »
Белобрысик опять ее за руку потянул: «Заходи, заходи! Не будь дикаркой!»
Феска вошла, взглянула на стенку, а там какой-то солдат висит с ружьем.
Спросила Белобрысика: «Кто это?»
Тот засмеялся: «Не узнала? Это мама! .. В войну такая была».
Феска к порогу, дескать, придет, увидит ее здесь - пристрелит. Захныкала:
«Уйдем отсюда! На улице погуляем». - А он: «Не дури! . . Сейчас чайник
поставлю . . . Садись сюда, за стол».
А на столе - с��::атерка чистенькая-чистенькая, в синюю клетку, а на ней
конфеты, и печенье, и ' торт, прикрытый бумажкой - все, как он обещал.
Она и за стол боялась садиться . . . А Белобрысик включил радио, чтобы ей
не бьmо скучно, и ушел на кухню .
. . . И заиграла музыка.
- Ты знаешь какая? - обратилась Драбарка ко мне. - Та самая, под
которую плясала артистка в белой юбочке лебедя . . .
. . . Ну, Феска вспомнила - и давай! Ходила н а цыпочках, махала руками . . . А
Велобрысик вошел 11 смотрел на нее . . . Когда кончилось, он сказал: «Тебе
учиться надо! У тебя - талант! Тысячи людей на тебя будут смотреть!
Хочешь?»
А наша дурочка ему: «Тысячи - много! . . БоюсЬ».
Тот смеялся . . .
- Ладно, - ·говорил, - садись за стол - сейчас чайник закипит.
А Феска ему: .
- Ты знаешь, о чем я сейчас подумала? . . Ведь к кому другом-J я бы ни за
что не пошла, а к тебе . . . Почему это, а?
Тот только пожал плечами: спроси, дескать, у себя.
Феска на него наседала:
- А зачем, - спрашивала, - ты меня в кино позвал? Больше некого
бьmо?
Белобрысик ей:
- Почему . . . wекого?
Феска допытывалась:
- А зачем тебе я?
А он отговорился:
- Захотелось та��:: ! - и все. - Садись за стол! - и ушел опять.
Села, значит, она за стол . . . Вот так, перед ней - коробка конфет, чуть за
ней - ваза высокая, стеклянная. В ней печенье, рядом, на блюдце - торт.
видать, вкусный. Она отколупнула кусочек, чуть с пальцем не съела! . . После
открыла коробку, а там - конфеты разные-преразные! . . Шоколадные . . .
Попробовала одну - разом проглотила. . . Потянулась з а другой, подняла
коробку, а под ней . . . У нее даже в глазах потемнело . . . Деньги! . . Двадцать п�ть
рублей! . . Она же такие деньги в руках не держала . . . Ей сразу представилось, как
бы она вертела их перед носом у Гунди. . . Та бы ее на руках носила. Двадцать
пять рублей! .. Сердце у нее заколотилось . . . Феска сама с собой начала спо
рить . . . Знала, что нехорошо, а рука потянулась, схватила и спрятала их - вот
сюда, за ворот.
Ну, и сидела теперь как на иголках: «Уйти бы скорей!»
.
А Белобрысик, значит, принес чайник, поставил все, как надо, налил ей
чашку - и угощал: бери, мол, ешь, что хочешь!
А у нее руки дрожали . . . БояЛась - подымет коробку, а денег нет.
Он удивлялся:
- Чего ты тaiUUI? Нервничаешь? . .
Она ему:
•

152

И . Ром-Лебедев. Семья Буряковых

- Боюсь . . . Придет твоя мамаша . . . Лучше пойдем, а то опять пропустим
кино.
Он успокаивал:
- Успеем . . . А мать - на совещании.
А Феска - одно: идем да идем. Все равно в рот ничего не лезет. И отошла к
двери. •
Белобрысик видел, что она не в себе:
- Ну, ладно, - сказал. - Идем, если ты уже так. - Подошел к ней: Пошли!
А у Фески ноги не двигались. «Поднялась, - рассказывала, - что-то в
сердце . . . » - И вынула она из кофты деньги и бросила их под ноги Белобрысику:
- Бери! - кричала. - И не бросай их где попало! . . Двадцать пять рублей.
- И заплакала . . .
О н сначала опешил, а потом, наверное , понял все - и к ней:
- Что же ты ревешь? Может, тебе нужны деньги? .. Так возьми!
А Феска еще пуще заревела:
- Не надо мне, - визжала, - ничего! Никаких денег! . .
Визжала, а самой досадно было, что не берет . . .
Белобрысик обнял, значит, е е и поцеловал в лоб: - Ты, - сказал, молодец! - И еще раз чмокнул ее в голову и тут же подскочил к радио,
включил, а там веселая музыка - быстрая, быстрая. Он ее схватил и давай
кружнть. - Танцуй! - кричал . . .
Феске было так радостно, что о н е е простил, что и она пошла в пляс . . .
- Плясали, - хвалилась, - мы здорово ! Н а ура!
И вдруг услышали, кто-то выкрикивает: - Откуда это?! Что это?! - Оберну
лись, а у порога мамаша и Иван Васильич . . . Брови у них на лоб вскочили .
Белобрысик схватил Феску и вытолкнул в окно . . . И сам следом за ней
выскочил . . .
Феска после говорила: «Хорошо, что первый этаж».
Неслись они - ой! . . Белобрысик летел рядом с ней и кричал: «Не бойся! . . Я
тебя в обиду не дам! » .
Опомнились о н и н а каком-то бульваре, отдышались. Феска пошла искать
меня, а Белобрысик в свой штаб дружинный . . .
Так Феска кино и не видела.
Я ее спрашивала :
- Чего ж т ы ревела, глупая? Деньги ты же - отдала? . .
А она мне:
- Жаль было. . . двадцать пять рублей . . .
- Ну, что с ней говорить? . . - Засмеялась я на нее и тут же приметила . . .
Сбоку нас, чуть левей идут Борзо и Беня . . . Усталые, злые, машут руками видно, бранятся.

За ужином только о делах: проклинали магазины, плевали на городок.
Оказывается, дубленки мимо их носа проскочили. Было всего три, и продали их
заводским и то по каким-то бумажкам.
К концу ужнна Борзо заявил: «Завтра укатываем! . . День - на укладку . . .
После ужина на вокзал».
Щербако ему напомнил : ты, мол, собирался дня через три?
Борзо аж засердился: «Нечего зря время терять! Кое-что схватили - пора и
уматыватЬ».
Тут же они с Беней поднялись и ушли в палат!\у.
Щербако - ко мне:
- Вот так и живем, туда-сюда , туда-сюда. . . Бегут! Намозолили людям
глаза, почуяли, вот-вот их схватят - и на вокзал!
Гундя разом вскипела, покасилась на Щербако:
- И ты человек! . . И ты разговорился! . . Лежи колодой, зарастай травой! '
поднялась и ушла в палатку.
Щербако повернулся спиной к костру и застыл.

153

И. Ром-Лебедев. Семья Буряковых

Я взглянула на Феску . . . Она как бы вдруг повзрослела . . . Сидела встопорщенная: «Не тронь меня, укушу>> .
- Ты чего? - спросила.
Она не сразу мне ответила . . . Помолчала, потом сказала как-то устало:
- Надоело все ! .. Надоело . . . Вагоны . . . Базары . . . Опять вагоны . . .
Я взяла ее за руку и отвела к нашей палатке.
Только мы уселись возле , как появился Белобрысик . . . Веселый, в руках
коробка конфет и какая-то вещичка. Подошел к нам и протянул Феске подарки.
А та вдруг словно взбесилась:
- Не надо! - заорала и чуть не выбила из его рук гостинцы.
Белобрысик опешил, не поймет:
- Возьми, - сказал, - это тебе!
А та на него и не глядит:
- Не к чему! - орет. - Завтра уезжаем!
Белобрысяка словно кнутом хлестнули. Он молча смотрел то на нее, то на
меня.
- Я не хочу, чтоб ты уезжала, - тихо проговорил он.
- Уеду! . . Ночью, - продолжала огрызаться Феска.
- Так запросто? . . Уедешь - и все?! - опять же тихо спросил Белобрысик.
- Увезут!
.:.._ Я люблю тебя, - еще тише сказал он.
Феска словно осатанела . . . Она затрясла кулаками, закричала на него:
- Не говори мне этого! . . Не говори! . . Уходи ! . ,
Вскочила и убежала в палатку.
Белобрысик крикнул ей вслед: «Завтра приду!»
Никто не отозвался. Он положил возле меня подарки и ушел .
. . . Когда я вошла в палатку, Феска лежала ничком на полу и плакала.
Я села рядом, погладила ее по голове и спросила:
- Ты любишь его?
-:- Добрый он, Фофа-дурачок. . . хороший, - еле ответила она, и еще горше
заплакала .

. . . Весь следующий день мы снимали и укладывали в рюкзаки палатки,
собирали и увязывали пожитки, готовили еду . . .
Гундя покрикивала н а нас, командовала.
Щербако сидел в стороне, курил трубку и ворчал: «Носит нас нелегкая! .. »
Наступил вечер . . . Все уже было сложено, собрано, увязано. Все мы сидели
у потухшего костра - допивали чай.
Борзо, Беня и Гундя составляли планы: куда ехать, где можно товары
продать и всякое такое . . .
Феска, та, значит, сидела вся в себе, пригубливала из кружки и нет-нет, как
бы невзначай, поглядывала на дорогу. . . Я чувствовала - ждет.
Белобрысик - не пришел.
Не пришел и когда мы пошли на вокзал, и тогда, когда тронулся поезд.
Я, чтобы утешить, шепнула Феске:
- Qбиделся! . .

А она вдруг рассмеялась:

- Ну, и что? - Дернула эдак головой, как норовистый конь, и бросила
мне: -. А кому он нужен? . . Черт с ним! - и отошла в сторону.
Я, конечно, подивилась, а где-то не поверила ей . . . Это, думала, от гордости

ВСе. . .

Ну, м ы понемногу улеглись спать.
Утром прикатили в какой-то город, сейчас уже не помню, в какой . . . Надо
слезать. Гундя оглядела всех и спрашивает:
- А где эта девочка?
А мы только от ее слов увидели, что Фески-то нет! Забеспокоились.
Прошли по вагону, прокричали - нет! .. Сунулись к проводнице, а та на нас

удивляетаr·

И. FJtм:jdмef_, (АмьА БYPIIKDBЬIX

154

- Разве вы не знаете?! Она же слезла . . . Еще ночью. С nарнишкой,
nриятным таким. - Мы остолбенели, а nроводница дальше:
- Такая веселая . . . Танцевала возле вагона . . . Да так здороl.ю! . .
. . . Феска сбежала.
Я сразу смекнула - с кем и куда, но nомалкивала.
Догадалась и Гундя - и начала. Проклинала Светлоrорск, этого Белобрысяка - «бесштанногО>> , - . . . кидалась на всех . . . Особенно на Щербако: Это ты,
дескать, ее распустил! .. Ты ей волю даЛ ! . . . Щербаlш, как мог, отбивался,
кричал: «Телячья твоя голова!>> Не от нас, дескать, сбежала, от жизни такой! . .
Скоро и я, мол, сбегу!»
Уж тут Гундя рассвиреnела . . . Удержу нет . . .
- Беги, - кричала . . . Беги, как рысак! . . Подтяни штаны - и скачи! . .
. . . Я на них - на обоих:
- Чего кричите? ! Тут не кричать надо, а что-то делать! . .
Ну, понемногу nриtnли в себя и порешили сдать вещи в багаж, а сами катить
обратно - в Светлогорек - востребовать Феску .

. . . Дом ихний нашли сразу . . . Вошли, застали Иван Васильича, Белобрысяка ·
и мамашу . . . Фески не бьmо.
Борзо - nрямо с порога:
- Где Феска?!
А Белобрысик его поnравил:
- Анфиса Ефимовна?
- Да-да-да ! - задакал Борзо. - Феска!
- Ее нет, - тихо ответил Белобрысик.
- Как нет?! - в три голоса завопили Борзо, Беня и Гундя.
- В нашем доме она не была - сюда не заходила, - подтвердила мамаша.
Вот и весь разговор.

. . . Нашли мы ее на вокзале . . . В скверике . . . Ждала нас. Мы кинулись к ней.
Оиа даже не шелохнулась . . . Сидела и смотрела в сторону.
Щербако сказал: «Сгиньте! . . Не докучайте ей! .. Не сnрашJШайте . . . Видите
- не в себе девчонка . . . >>
Мы пошли за вещами . . .

. . . После, когда все уже утихомирились, когда почувствовали, что Феска уже не Феска, что той Фески - плясучей, игручей - уже нет, я спросила ее:
«Что случилось в ту ночь?>> А сама жду, дескать, зажмется, затаится в себе, а
она вся раскрылась . . . Говорила, будто исповедывалась .
. . . В общем, так . . . Спать в вагоне она не могла . . . Когда все уснули, вышла в
коридор, встала у окна. . . Смотрела на дорогу и мучил ась. Вспоминала, как
обидно она обошлась с Белобрысиком. . . Он пришел такой добрый, хороший,
счастливый . . . подарки nринес. . . А она ненавидела его, вроде как он виноват во
всем. И такая тоска одол�вала, хоть выскакивай в окно и беги к нему . . .
Белобрысику.
Такой он вдруг стал ей родной, дорогой. Упала бы перед цим на колени и
молила простить . . .
И вдруг словно в сказке - он! Стоит рядом .
. . . Оказываетеся, ехал в нашем вагоне . . . Провожал Феску . . .
Ну, сам понимаешь, много ли слов надо, когда люди любят друг друга? . . Он
и сказал: «Я - за тобой! » - И все! . .

. . . Когда они вернулись в Светлогорск, Феска не пошла к нему, а потянула
его в рощу, где стояли наши nалатки.
До вечера они гуляли - веселились, nели, плясали. . . Он бьm счастлив, она

И. Ром-Лебедев. Семья Буряковых

155

тоже . . . Потом она rоворил·а, будто не знает, как они очутились в густой чаще . . .
Устали . . . присели, 'Потом прилегли . . . Он, значит, рядом с ней . . .
И-тут она говорит, что: «Смотрела я на него, счастливого, улыбающегося,
и думала, что больше мы никогда не увидимся . . . » И стало ей так его жалко, да и
' себя тоже . . . Не выдержала девка - и прижалась к нему . . .
. . . После, когда они уже вроде стали мужем и женой, эта девка сказала ему:
- Оставь меня одну . . . Уйди, ради бога . . .
Белобрысик никак· не ждал этого, он было что-то хотел сказать, но она не
дала ему и слово вымолвить:
- Иди, - повелела, - домой.
- Нас ждут . . . Иван Васильич . . . И мама ждет. . . - объяснял ей Белобрысик.
- Я приду, - заверила его Феска.
Иди!
Белобрысик не уходил. Молча смотрел на нее. В глазах его блестели слезы.
- Я приду, понимаешь? .. Приду, - еще раз сказала Феска и поцеловала у
Белобрысяка руку. - Жди!
Белобрысик поднялся и, не глядя на Феску, поплелся к себе.
- Слушай, - окликнула она его.
Он остановился. Не оборачиваясь, ждал.
- Если я не приду, - крикнула Феска, - не ищи меня. . . Слышишь? .. Не
ищи! . . Умоляю! . .
Белобрысик ушел.
Переждав время, Феска пошла на вокзал.
- Что ж она так? - пожалела я Белобрысика. - Жестоко. . .
- А что е й делать? . . Она же знала, что в семье Белобрысяка н е уживется. . .
Н е т а натура! Родилась в таборе . . . Родилась уже плясуньей . . . Вольной цыган
кой! . . Такой и выросла. Работать не могла, не хотела . . . Талант ее к другому
тянул .
. . .Да ·еще думаю: она его по-настоящему не любила . . . Жалела ! . . Очень
жалела. . . А может, и любила. . . кто ее знает!
- Что-нибудь слышала о ней? . . О семье Буряковых? . .
- Сказывали цыгане: Феска от своих ушла. В Москву уехала. С какими-то
артистами работает . . . Пляшет . . . Вроде она как бы положила почин . . . В ту же
осень откололся от семьи и дед Щербако. . . Подалея в Светлогорек, к Иван
Васильевичу . . . Определили его сторожем при складе . . . Дали ему хату, деньги
выплачивают . . . Еще и ружье дали. . . Так что полное доверие ему оказали . . .
Говорят, и Гундя не утерпела, подалась к нему в Светлогорск. . . Что ж , к коням
привыкают, а они сорок лет вместе прожили. Считай, что от семьи Буряковых
остались только Борзо да Веня . . . Будто крутятся еще по базарам, по магазинам,
но уже не так резво.
- Может, и вы теперь угомонитесь? Накочевались вдоволь, по.ра и успоко
иться.
- Мне? . . Что ты? Как весной дохнет, поеду в Калинин . . . Слышала, есть
еще там любители - кибитки две-три наберется . . . Может, в последний раз . . .
Давай-ка лучше я оживлю самоварчик, - вдруг засуетилась Драбарка, отогреем души . . .
-·

Алексанр,р

НЕСЕНТИМЕНТАЛЬНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Рур,енко-Десняк

Дом вдали о т дома
УКРАИНЦЫ В США И КАНАДЕ

Рубрика, как известно, обязывает, и автор этих заметок сделает все от него
зависящее, чтобы они отличались напористостью тона и, по возможности, тонКим
скептицизмом: пусть. знают, что приехавшие отсюда не хуже живущих там. В интеллек
туальном и духовном смысле, разумеется: больше нам сравниваться не в чем. Американ
ских записок, отмеченных именно такой тональностью - пропасть, так что на этой
утоптанной дороге необременительного журналистского разбоя можно чувствовать себя
вполне комфортабельно.
Если же и проскользнет вдруг робкий намек на мысль, что люди - независимо от
места их рождения - имеют право на человеческую жизнь, без кошмаров светлого
прошлого, настоящего и будущего, nрошу отнести досадную оговорку на счет сугубо
украинской чувствительности и беспочвенного национального же романтизма.
А вообще, до чего же приятно чувствовать, что не ты первый с блокнотом в
кармане вступаешь на американскую почву! Как сейчас помню, показывали по телевиде
нию очередной аналитический фильм Валентина Зорина о безобразиях того образа
жизни. ГЛубоко, вдохновенно бурил публицист, вгрызаясь в противоречивую буржуаз

ную действительность, и достиг уже , видимо, тех ее слоев, где коiЩентрируются вовсе
отходы труда и быта, и почувствовал это, потому что - для контраста - воскликнул под
кадр, снятый через стекло мчащегося автомобиля: «А дороги у

Них

действительно,

ничего не скажешь!>> Тем самым я хочу подчеркнуть, что плюрализм, даже внутри одного
человека, зародился в нашем обществе давно и вовсе не является доСтижением одного
лишь новейшего времени.
Теперь, кажется, можно приступать к основному nовествованию.

Мое знакомство с Америкой началось с Бостона, с Гарвардекого университета,
расположенного в американском Кембридже, ближнем бостонеком nригороде. Тем
самым оnровергается распространенное мнение о фатальном украинском невезении.
Был я гостем работающего nри Гарварде Института украинских исследований.
Нынешний его директор - Григорий (Джордж) Грабович - человек весьма молодой,
внешне вполне соответствующий представлениям о гарвардеком профессоре. О встречах
с Грабовичем - чуть ниже.
А сейчас об Омеляне ПрiЩаке , основателе института, многие годы руководившем
его с�оеобразной деятельностью.
- Обязательно надо написать, какая Прицак колоссальная фигура в науке, внушал мне знакомый историк из Москвы, nроходивший стажировку в Гарварде . Но как
это сделать? Я видел двухтомник научных трудов, подготовленный коллегами и учени
ками

Прицака к его шестидесятилетию (сейчас ему за семьдесят), - так сказать, венок,

почтительно возложенный на чело юбиляра (позволяю себе этот тон, noтol\f)' что
Омелян Йосипович мало чувствителен к формальНОI\f)' этикету). в частности, в этом
юбилейном издании, согласно информации сведущих людей, - цвет мировой тюркоЛо

гии . РаЗговаривая со мной, Прицак

числе своих учеников назвал Ричарда Киннока,

гарвардекого историка с немаJ!енькиМ именем. Это о чем-нибудь свидетельствует? А то,

что академик Прицак бьm членом Нобелевского комитета по науке?
Мне nроще сказать о человеке, с которым я Познакомился недавно и который

Александр Руденко·Десняк. Дом вдали от дома

157

незаметно вошел в мою жизнь. Это будет некая версия Прицака, ибо многие смотрят на
него другими глазами и он с его характером легко наживал и наживает себе недругов. И
то, что он говорил мне , интересно, по-видимому, не как истина в последней инстанции,
ибо она принадлежит небесам. а как живая реакция 'lсловска на события его собственной, долгой и удивительно насыщенной жизни.
Сейчас, <<на эмсритуре» (на пснсии) , в комнатушке на верхнем этаже все того же
старого деревянного особняка Украинского института, ему не очень весело. Однако он
знал и знает, зачем живет. Заглянем в себя и задумасмся, многим ли дано это знание.
Во время поездки мне приходилось слышать о Прицаке много и разного. При этом
ни один из моих собеседников не забывал . спохватившись, подчеркнуть, что речь идет о
личности, занимающей особое место во всем современном украиноязычном мире.
Кос-что объясняется тем, что, говоря языком светским, дипломатичность не самое
сильное качество Омеляна Йосиповича. Есть славная история о том, как Прицак когда
то собирал пожертвования на свой институт. Он выстуnал перед внушительной аудито
рией, состоящей из украинских эмигрантов, и расска;зывал о целях и задачах Института.
А потом, увлекшись, перешел к оценке достоинств присутствующих, их вклада в куль
туру и т. д . И сделал это так замечательно, что его чуть не побили - в самом
примитивном, не научном смысле слова . . .
Мне не приходилось встречать более неакадемичного академика. Хоть б ы какой
нибудь оттенок вальяжности! Торопливая походка, резкие жестЬ!, чуть ли не сбивчивая
речь. Если Прицак сидит за столом, нога непременно подрагивает, он, похоже, готов
вскочить в любую минуту. Что же касается одежды . . . Пиджак песочного nриблизи
тельно цвета, темная клетчатая рубашка из фланели и зеленый галстук - это, конечно,
надо видеть. Добавим еще ботЮJки на несносимой толщины подошве, фермерской
добротности. Может, мне не повезло, но в принциnиально другом виде я Прицака не
видел. Спокойное наnлевательство по отношению к внешней стороне быта? Или вечная
готовность к путешествию, к nередвижению, когда удобства куда важнее внешнего
лоска?
И все это не где-нибудь, а в Гарварде, где давно сложился свой профессорский
стиль: невозмутимость бесед, трубок, nодбородков или бород, отутюженных сорочек и
галстуков-бабочек.
Ритм Гарварда ощутим почти физически, как и ресnектабельность его каменных
зданий, газонов и манер. Мне приходилось встречать там своих соотечественников. Дома
они снисходительно поглядывали на окружающую действительность, теперь окружаю
щая действительность с мало эмоциональной снисходительностью логлядывала на них.
Вид они имели какой-то nоблекший, вылинявший, заметный тем более, что они стреми
лисЪ держаться с невозмутимым, nринятым в здешней местности достоинством. Не
исключено, это было зеркало, в котором я мог при желании увидеть самого себя.
На nесочном nиджачке и летящей nоходке Прицака отдыхал глаз.
Простота, принятая Прицаком для повседневного обихода, сnецифического свой
СТJЩ. Вы сидите с ним за столом, немножко пьете, закусываете и болтаете, он с
удовольствием участвует в болтовне, забавно пошмыгивая носом. Но вот вас заносит на
безбрежное и коварное nоле рассуждений об истории; шмыгание все громче, и Прицак
начинает бесnощадно расправляться с вашим дилетантизмом. Пусть уж простит меня
Омелян Йосиnов'ич, но я, кое-что познав в нем, не раз провоцировал его на эти вспышки.
Особое удовольствие - nопадать nод тугую волну подлинного, формулировочно чистого
знания.
Думаю, он без труда разгадывал эту нехитрую игру.
Его легко может занести в разговоре. Генетический романтизм не миновал и
академика: бывает, он с большей радостью обещает что-нибудь, чем выполняет обеща
ние. И при том делает очень много, помогая тем, кто нуждается в его помощи - научной
ли, бытовой, какой-то еще. Старая школа! И сказанное Прицаком удивительным ' обра
зом остается в памяти, даже если заходит речь о вещах вовсе незначительных.
Мы ехали к нему домой (<<Село, где стоит мой дом, называется Уэлсли>>), выбрались
из Бостона, и Прицак, цепко держа баранку и так же цепко поглядывая по сторонам, по
мере сил гасил мое умиление, возникавшее при виде ухоженных коттеджей:
- Что такое чиновник от науки? Поработает в оффисе, а дома возится в саду или
играет с Детьми. Я так не могу . . .
Был День Благодарения, nоистине американСКJ!Й праздник. Вся страна впала в
каникулярную эйфорию, а мой хозяин и сам не расслаблялся, и другим не давал. <<В день
·

158

Александр Руд�нке-Дееtt!IК. Дем ВАали от дома

индюка будете у меня!>> - фыркнул он вскоре после мое го приезда. И вот мы дви
жемся к праздничной индюшке, за стеклом машины - череда звездно-полосатых по
лотнищ.
- Американцы, похоже , любят вывешивать флаги?
- Это у меня нет никакого флага, - напряженно сопит Прицак, вертя баранку.
Ни американского, ни желто-синего, ни сине-красного.
Да, с патриотизмом у Омеляна Йосиповича плоховато.
Едем, беседуем, не скучно проводим время.
Хозяин развлекает гостя.
- Вам моя жена передавала иголку с ниткой . . . Я знаете что вспомнил? В соро

ковом году во Львов, где я учился в университете, приехал академик Крымский. Он
остановился в гостинице, где бывал раньше , за много лет до этого. В «Народном
доме>>, кажется. В другой отель не захотел . . . Мы с ним встретились. В ыяснилось,
жена поручила ему привезти «с ЗападноЙ>> иголки и нитки. Дефицит, как у вас сей
час . . . Двинулись мы по Львову, по лавочкам, тогда их много было. Крымский цити
рует всякие древние тексты. По- арабски, по-турецки, по-персидски. Заставляет пере·
водить на у�раинский и называть авторов. Нитки все же купили. . . Я поехал потом в
Киев - по приглашению Крымского сдавать экзамены в аспирантуру при украинской
Академии наук. Так немецкий я знал лучше, чем мой экзаменатор! - Мне показалось,
что Прицак чуть nодпрыгнул от удовольствия при этом воспоминании пятидесятилет
ней давности. - После немецкого спрашиваю, когда сдавать эи:замен академику
Крымскому. А мне отвечают, что академик Крымский уже поставил «отлично>>. Еще один ликующий смешок.
Научной идиллии <<учитель-ученик>> не получилось. Уже когда началась война,
Прицак, успевший побыть красноармейцем довоенного призыва, узнал, что академик
Крымский арестован и исчез бесследно. Рассказывая мне впоследствии об этом, Оме
Йосипович старательно избегал и тени упрека (мысль о некоей причастности

лян

людей отсюд.а к разнообразным свершениям державы так или иначе живет в эмигрант
ском сознании) . А все же глаза отводил в сторону. Может, случайно.

Однако давайте лучше про веселое. Ни в машине, ни в доме у Прицака мы не
вели унылых nолитических дебатов, по части которых накоплен богатейший отече
ственный опыт. Праздник есть праздник, тем более когда xoзЯJDI не часто позволяет

себе отвлекаться от дел. Праздничное оживление не покидало нас и 11 пути, и тогда,
когда мы вкатились в гараж под прицаковским домом, и в тот момент, когда он
пригласил гостя в свою библиотеку, расположенную в подпольных же недрах особ
няка. Мы шли вдоль стеллажей и полок, и Прицак вежливо информировал, что
библиотека сугубо научная, в ней десять тысяч томов. Тюркология, украинистика,
русистика, история . . . Тома «Еврейской энциклопедии>>. Китайские иероглифы на
корешках книг.
Китайское для славянской души - миф, сказка, венец непознаваемого. Непроиз
вольно тянет шутить.
- А по-китайски . . .

- То, что мне нужио - д о семнадцатого века, читаю, - и е унижается д о юмора
Прицак.
- А книгам не сыро в подвале?

- Вот этот прибор - для регулировки влажности. Здесь есть приборы, следящие за в�ем, что нужно, - еще одна бесстрастная информация.
У выхода из библиотеки - особый стеллаж. Там кииги из университетских хра
нилищ.
- Книг много, надо читать, - это не реплика - вздох.
А за обедом, как и положено, все вежливы и милы. Я представлен хозяйке дома,

Нине Михайловне, мы движемся к праздничному столу,
рует с креслом для дамы.

Прицак галантно манипули

- Видите, это исключительно благодаря вам, - нетороплкво произносит Нина
Михайловна. Речь ее старомодно грациозна, - о /Прелести эмигрантсткого выговора
сказано и написано много.
�
На кухне едим, - сопя, разрушает светскую атмосферу Прицак.
кресла на колесиках, двигать легк1> . . .

- Там

Мы сидим в столовой-гостиной, так, наверное, можно быЛо б ы иазвать эту боль
шую светлую комнату, лишенную каких бы то ни бьшо излишеств. Простая мебель,

Алс"са11др PXдc""o-Дccllll"· дoll! llдiiJI!I от дo!lla

159

простые металлические светильники. ковры и коврики на nолу. камин. нспрцвычные дш1
нашего глаза стены из кирпича, выкрашенного белой краской. За окнами - оголенные
ноябрем деревья. Очень тихо. И - нсяркос свс•1ение бело-лиловых цветов у одного из
окон. Это кактусы.
День Благодарения. поджаристая индюшка и вино на столе. Чинная беседа. Нина
Михайловна - дочь генерала царской армии Козловского (я видел фото в деревянной
рамочке - nредставительный муж•шна в зполетах), Омелян Йосипович из трудящихся
слоев бывшей Галиции. Дом в пригороде интеллектуального Бостона. Своеобразие
нашего общения в том, что хозяйка говорит исключительно nо-русски, хозяин - по
украински, гость - и так. и здак. в зависимости от ситуации. И при зтом, по меткому
выражению одной моей старой приятельницы, все очень хорошо себя чувствуют.
Когда мы уже везвращались с Прицаком в Бостон, автомобиль надолго остановился
·
у одного из светофоров. И тут nоследовала неожиданная дорожная баллада:
- Он врезался в меня как раз здесь. И моя машина превратилась в гармонию . . . А
рядом, сnрава, стояла машина «Амбуланс>>. Меня сразу спеленали и отвезли в госnиталь.
Несколько часов проверяли, один ли я кусок. Потом уже nозвонил Нине: <<Забери, а то у
меня нет машины>>. Хорошо, что сразу не сообщил. Она бы несколько часов волнова
лась . . .
Что касается праздничноrо обеда, о н завершился вnолне ожидаемо. М ы попили
кофе, nосмотрели телевизор, на экране которого крепкие nарни сидели с пивными
банками nод каким-то навесом. Это были американские солдаты из частей , готовившихся
к войне с Ираком. Они выступали перед камерами Си-Эн-Эн, и нельзя сказать, что их
речи отличались особой воинственностью.
Мы договорились с Прицаком, что я запишу его на магнитофонную ленту, и он
нетерпеливо ерзал, сидя у телевизора. Наконец пошли к нему в кабинет, он сел в кресло
под направленным металлическим светильником и стал походить не то на пациента
зубного врача, не то на жертву дружеского допроса с пристрастием. Однако покончи�ь со
всем этим можно было, только быстрее начав, и вскоре лента тихо зашуршала в
маленьком «Панасонике».
С некоторыми результатами этой пытки, затеянной в День Благодарения, вы сейчас
познакомитесь. А я, расшифровывая записи, все возвращаюсь и возвращаюсь к малень
кому, nочти реnризному эпизоду из довоенной жизни Прицака, собственно, к двум-трем
фразам, тоже попавшим на ленту.
- я познакомился в Киеве с одной девицей. Представьте, СИДИМ мы на Владимир
ской горке, все очень лирично. И вдруг она говорит: «Ну скажи, Омелян, как ты ко мне
относишься? Всерьез или по-украински?>>

И академик Прицак шмыгнул носом чуть сильнее обычного. И какое при этом
сверка!fие во взоре!
Он говорил в магнитофон напористо, быстро, много смеялся, вреr.!Я от времени
обращая мое внимание на некую забавность сказанного.
Что тут и в какой мере забавно, судить вам. Естественно, мы возвращались и
возвращались к главному - Институту украинских исследований Гарвардскоп� универси
тета . . .
И з рассказа Омеляна Прицака

Все в этом деле скомплектовано, поэтому начну издалека.
Моя украинизация началась в начале тридцатых годов. Тогда интересовался
историей и физикой. Отец мой был физиком, погиб в девЯ!;пнадцатом zоду, участвуя в
освободительном движении против Польши. Меня воспитывали как поляка. А .в
тридцать втором - тридцать третьем году я открыл, что украинец, отсюда тяга к
истории. Мне было четырнадцать лет, читал «Историю» Михайла Грушевскою под
углом освободительной борьбы Украины и украинцев. Учился в то время.: в тернаполь
ской гимназии. До тридцать шестого года.
И вот начал задумываться: почему у официальной исторической науки такой
однQсторонний взгляд на прошлое? Получается - Восток и Юг были населены чужими
народами. А кто они? Гунны, хазары, татары, вообще тюрки? Пытался образовы
ваться самосильно. Благо, можно было получить необходимые учебники из Германии.
С тридцать шестого - студент Львовского университета. Штудировал исто-

160

Александр Рудепко-Деспяк. Дом вдали от дома

рию Восточной Европы и востоковедение. Кстати. до тридцать девятого года Льво
вский университет был одним из лучших в мире. Он выполнял специфиче<;кую роль:
участвовал в полонизации украинцев после первой мировой войны. Профессорские
силы подобрались первоклассные.
И особо нужно сказать о ль.вовских книжных магазинах. Книги присылались
всего мира. Недалеко

от

со

ратушной площади, на улице Русской, располагался магазин

Научного общества имени Шевченко. Продавзлись даже киевские и харьковские изда
ния. А напротив кафедрального собора, в книжной лавке Губерновича, всегда были
новинки из Парижа и Лондона . . . Эти магазины создавали особую атмосферу, в кото
рой мы росли.
Осенью тридцать девятого

года,

очевидно

(любимое слово О. Прицака.

А. Р.-Д.,)пришла Красная Армия. И возникла дилемма: оставаться или уйти за реку
�
Сан, в Польшу. Было интересно, как выглядят большевики, и я остался. В сороко
'
вом году академ ик Крымский пригласил меня в аспирантуру.
После окончания военных и прочих дел - а был уже сорок шестой год - попал
в университет в Геттингене. . .

Я попытался вмешаться в эту заанкетированную речь, вернуть собесеДJШКа к
годам войны, но Прицак не отреагировал.

Через два года я защитил диссертацию по истории средневековой Средней Азии
и остался преподавать в университете. Чтобы стать доцентом, написал еще одну
диссер

�ационную работу. . .

В Геттингене был один видный венгро-немецкий ученый,

он издавал очень важный в международном отношении журнал << Uпgarische Jahrbиche»
и хотел расширить круг его публикаций, включать исследования всех так называе·
мых алтайских, то есть горно-алтайских и уральских языков. Действовало междуна
родное общество алтайских исследований с участием и советских ученых. Я был
редактором журнала, секретарем и президентом этого общества и так далее.
Почему говорю об этом? . Моя работа над алтайскими, среднеазиатскими про
блемами была чисто научной, нейтральной в политическом отношении. Если я зани
мался делом, о нем знали специалисты и в США, и в СССР.
Есть международная организация, и ею руковожу я.

Последовал веселый смешок.
Из Геттингена пригласили в Гамбург. Приглашали и другие университеты. Ну,
а затем - Гарвард, с шестьдесят четвертого года по сегодня. Это особая история.
Все равно получилось суховато. Я попросил деталей. Особенно в том, что каса
ется войны и послевоенного времени
«Сложное дело, много пережнваний>>, - бросил Прицак. А потом вдруг ожи
вился, явно ожи.вился.
Крк-то я разговаривал с .московскими друзьями и выяснилось, что в Красной
Армии из всей компании

был

один я. . . Несмотря на все протесты академика Крым

ского, меня призвали - в сороковом году. Тогда вместо Ворошилова пришел Тимо·
шенко. Каждому военному хочется быть Суворовым. При Тимошенко появились спе
циальные училища для призывников со средним образованием. А вот что делать со
мной,

моей академической аспирантурой, никто не знал .. И посылали .меня в несуще

ствующие школы, которые

были

только на бумаге. Получилась бесплатная поездка

по Советскому Союзу. Стерлитамак,
тьева,

iде расстреляли

Уфа, Muacc, Свердловск

императорскую фамилию).

(был

в доме Ипа

Окрестности Вятки-Кирова,

наконец, Белая Церковь, где и застала меня война.
Сталин издал приказ, чтобы солдат с Западной Украины на фронт не посы
лать, оставлять в запасе. Я был артиллерист и вычислитель. Комендант (так в
оригинале.

А.Р. ..Д.) полка меня о(:mавил. Возле Проскурова немножко ранен, попал
знал немецкий язык. . .

в плен. Сбежал, потому что

дн ]'Е 7 эо

161

Александр Руденко-Десняк. Дом вдали от дома

«Голодно и холодно>> , - сказал Прицак о своих дальнейших скитаниях. И опять был
немецкий лагерь, и снова - удачное бегство, и: <<Дал поймать себя, чтобы отослали на
работу в Германию». Берлин, работа «у какого-то Цайса».
Ну, а основной жизненный сюжет? Он, как ни удивительно, тоже развивался.

Еще с довоенных времен у меня были св.язи с германскими востоковедами. В
Берлине я связался с университетом, с известным арабистом Рихардом Гартманом и
иранистом Гансом-Генрихом Шейдером. Они постарались взять меня в университет.
Но требовалось разрешение от рейхсштудентенфюрера. Оно п:ак и не было получено.
Пришлось учиться нелегально. Очень сильно в то время бомбили. Ночью наносили
визиты гости от Черчилля, днем - американцы. Уже в сорок четвертом году в
Берлине невоз.«ожно стало вести научную работу. Биб.;;tиотеки были или разгромлены,
или вывезены. Профессор Шейдер, у которого я писал диссертацию, отправил меня в
командировку в Прагу. Поработал там, вернулся в Берлин. Возникли проблелtы со
здоровьем. В марте сорок пятого года уехал из Берлина, оставаться там было явно
, нельзя. Окончание войны встретил в Баварии. А�tериканцы освободили. А они собира·
лись, похоже., превратить Германию в хлеборобскую страну, как раньше немцы
Украину. Никаких университетов! Встал вопрос: что делать? И передо мной, и перед
другими студентами-украинцами (это были ·дети живших в Германии эмигрантов).
Мы были людьми без всякого будущего. Я входил в руководство украинской студенче
ской организации. Решили добыть какие-нибудь стипендии или вообще - что-нибудь.
Но как? Путь лежал один - в Швейцарию. Выбор пал на меня. Маршрут предстоял
такой: французская зона оккупации Германии (мы оказались именно там) - француз
ская зона Австрии, там заработать швейцарские франки, получить расписание поез
дов, перейти Альпы, сесть в поезд, отправиться в Цюрих или Женеву. Это удалось. Но
на обратном пути, поскольку австрийская власть уже дошла до гор, меня поймали,
отдали французам, а те посадили меня в концлагерь. Концлагеря же все похожи друг на
друzа. . .
Недостающее - швейцарское - звено повествования Омелян Йосипович восстано
вил на обратном nути в Бостон. Было уже довольно поздно, огромный город затихал к
ночи, и о�нь ясно представилось, как студент несуществующего университета , тайком
перейдя границу и · добравшись до Цюриха, дивится вечерним огням после мрачной,
темной, разбитой Германии.
Оставаться на вокзале бь!ло опасно, и Омелян решил сесть на трамвай, доехатыдо
конечной остановки. Попал в пригород, Ёлликон. Ходил от виллы к вилле, звонил.
Иногда дверь открывалась и нарушителя спокойствия отчитывали. Но вот в одной двери
появилась женщина. Отчаявшийся Прицак вставил ногу в дверь, завязался разговор.
Женщина сказала, что ее муж, судетский немец, погиб, она с двумя детьми живет в доме
отца. Отец чех . . .
- И потому, - философски заметил Прицак, продолжая шоферить, - любил все
русское . Тогда . . . Женщина посоветовала: «Скажи, что ты русский>>. На шум вышел
хозяин. Я представи.riся . «А, славянские братья ! >>
Отдохнув, Омеляп отправился в Женеву. Посетил президента местного Красного
Креста. Нанес визит ректору политехники, исполнявшему обязанности министра просве
щения. Принимали Прицака как представители Советской Украины. С помпой, по его
словам. Потом как-то неожиданно выяснилось, что он беженец. Разговор пошел другой.
«Где паспорт?» - спросил и. о. министра. - <<В отеле» . - «В каком?>>, Прицак бодро
называет отель. «Послушайте, я не из полиции. Будьте 9ткровенны>>. Пришлось все
рассказать. Ректор заметил: «Там, где вы переходили границу, моя вилла. Могли, между
прочим, в ней переночевать>> .
Чудны твои швейцарские дела, о Господи!
Между прочим, беженец с незаконченным университетским образованием добился
двадцати стипендий в швейцарских университетах для украинских студентов. И ему
предложили стипендию. Но не бьmо тогда востоковедения в системе швейцарского
просвещения, и Прицак в конце концов вернулся в разбомбленную Германию.
Но сначала он еще раз побывал в Цюрихе. Неожиданно на вокзале его встретил чех,
так уместно продемонстрировавший славян�кую солидарность. Он сказал, что другая его
дочь, которая замужем за офицером таШJ:ой полиции - Fremden Polizei
6 «Дружба нароJiов• Н. 1

сообщила о

Александр I•YJ•cнкo-Дet'IIЯK- Дом BJЩJJH от дома

162

беглеце . и муж-офицер с пол и цейск и м и ждут его у 1\J,JXtщa . r l pи l(aкa 11ровсли пругим

ходом. нссколhко дней ему rrришлос1. скрыватr,ся . . .
H v . а 'lyтh

rннжс

францу-�е к и й конщ•агср1• .

В л а г ере UXJIOIIНIIKШI!/1 былu ,иароккшщы. Они tюл v•шлu 11/I CI•.мa 1 1. 1 !)OAt V, но npoчu
mamь ux не Аюглu по щщ •mне неграмотноспш. :Знаете. ка� у 111/Х 1ш родшu•� Hm)o •mю
то напuсать, uдetuь на рынок, там тtсец-кшпиб. Пилучатель mкыш тшк<' 1/()ет

рынок, к своему катибу. Тогда все обстояло как раз так. .

И II0/11 однажды

я услышал

разговор марокканцев: не знали, что делать с /1/tсьмами. Я отважился вА1ещаться, хоть
и не знал их диалекта арабского языка, специализировался на египетском. Вот, мол,
могу пр'очесть. Мне не noвepuлu.

ПотоА1 все же дали mtсыю. Я приблизителыю

изложил его содержание. Главное, наавал u.мена, и Ашрокканцы дрогнули . Нет, нет, я не
фантааирую. . . Для меня воаникла крайне приятная ситуация. Вместо того чтобы
валить лес или строить дорогу, проводил время в кругу марокканцев. Они давали
консервы, хватало и коллегам.
Вскоре марокканцы начали готовиться к знаменательному событию. Должен

был приехать султан Мехмед V/

проведать своих отважных жолнежей1

Среди

марокканцев появился офицер, ему сказали, что в лагере есть турецкий араб. Дело в
том, что мои друзья-охранники спрашивали, откуда я знаю язык. Сказа./i, что учил в
университете. Они не знали, что это такое, и тогда мне прutилось сочинить исто
рию, что моя мать - арабка

из

Еитта, отец - немец, родители погибли. Я хотел

вернуться на родину .матери, но меня поймали французы. Я был легендой . .

Как оы вы повеJш себя на моем месте? Воскликнули: <<Тысяча и одна ночь!>> Что я и
сделал .
Да, пришел ко мне офицер. Я xopmuo знал наизусть свою историю, и она была

записана офицером. Султан не приехал, но меня освободили по требованию'мароккан
цев. Мне предстояло ехать в Марокко, а оттуда - в Египет, к родственникам. Все
эти дела исчерпали запас моих нервов, желудок не выдержал, и я оказался в тюремном
госпитале. Потом в другом, не тюремном. Друзья-марокканцы навещали, но .появились
среди них новые люди, и постепенно обо мне забыли.
Все же я узнал, что университеты в Германии ecinь.

моего проф,ессора -

кафедра в Геттинzене. В апреле сорок шестого года получил пропуск в Германию.
А встрийцы были счастливы отделаться хотя бы от одного иностранца. . . В день
рождения, седьмог о апреля, прибыл в Геттинген. Мои авантюрные приключения
коНЧились, началась нормальная научная карьера.
Там и познакомился с Ниной. Она училась русскому языку и литературе, впослед
ствии преподавала их в университете в Киле. . . Мои предметы - во-первых, иранистика
и тюркология, во-вторых, исламистика. Третьим предметом стала славистика.
Сорок шестой - сорок восьмой годы были очень тяжел ыми. Никакой стипендии.
денежная реформа еще не прошла. Я был «дипи>>, перемещенное лицо, официально жил в
лагере. Там получал какие-то пайки - сигареты, консервы, тому подобное. Снял
комнату, плата - пачка сигарет в месяц. Отопления и света не было. Пользовался
свечой или коптилкой. Главная забота, чтоб карточки, которыми я пользовался в
работе, не загорелись.

Чернила замерзали (Смех). Надевал на себя все, что было,

включая рукавицы. Библиотеку из Геттингена, английской зоны, вывезли в Марбурz, в
американскую .зону. Ездил туда, гостил у знакомых, иногда приглашали на тарелку
супа. Так и существовал.
Защитив диссертацию в сорок восьмом, стал доктором востоковедения. Штат
ных мест в университете не было. И тут повезло. Была создана кафедра славистики.
Среди кандидатов на пост заведующего оказался Максимилиан Браун, сын известного
слависта Федора Брауна. Мой профессор, Шейдер, заявил, что он поддержит кандида

туру Брауна, если тот возьмет лектором Прицака. Я преподавал польский и украинский

языки и литературу. А тут у моего профессора по политическим мотивам произошел

конфликт с английскими властями. Ему .запретили преподавать Мне пришлось вести
исламистику, арабский и персидекий языки. Денег кафедра Шейдера не имела, пршилось
функционировать за счет славистики. В общем, на два фронта. . . А в пятьдесят
первом году писал как раз доцентскую ди<:сертацию. Помните, про урало-алтайскую
1

Солдат (польск

Александр Руденко-Десняк. Дом вдали от дома

163

аферу под руководством декана Юлиуса фон Форкаша? Диссертация была zотова за
четыре месяца. Жил я так. В восемь тридцать начинались лекции. В семь вечера
возвращался домой. Ужинал, час отдыхал. Всю ночь работал. Утром отдавал секре·
тaptue бумащ на перепечатку. Шел спать каждую третью ночь . . . Стал доцентом опять проблема. Из-за отсутствия tитатов оказался приват-доцентом. Через год
перетеЛ в Гамбургский университет на востоковедение. В пятьдесят седьмом профессор. Гамбург был разрушен, но все же нам с Ниной удалось найти двухкомнат
ную квартиру. Нина приезжала из Киля в конце каждой недели. Родилась дочь. . .
Откладывали одну зарплату на новое жилье, но, как только собирали необходимую
сумму, оказывалось" что нужно еще несколько тысяч.
Если бы я был немцем, жил бы только в Гамбурге. . .
В принципе, я воспитан в немецкой науке. И еще: в сороковые годы единственная
страна, где молодой человек без родины, ученый мог чего-то достичь, - это Герма
ния. Да, так. Я был знаком с Владимиром Федоровичем Минорским, выдающи.мся
востоковедом. Он называл себя первым учеником академика Крымского, меня последним . . . В царские времена Минорекий работал в Министерстве иностранных дел,
в двадцатые годы эмигрировал во Францию, занялся чистой наукой. И вот в Париже он
так и не смог получить постоянной должности. Когда он жил в Кембридже, я гостил у
него, и кое-какие теоретические возможности для .меня там открывались. Предлагали
мне и стипендию в Испании, где, кстати, арабистика на очень высоком уровне. А
потом? Никаких шансов получить работу. В Германии, правда, мне нужно было
работать лучtие немца, зато я мог рассчитывать на такую же карьеру.
Сложно все это. Я благодарен моим немецким учителям. Это с одной стороны. А
с другой, большинство моих близких, живших под Дрогабычем и Самбором, стало
жертвами гестапо, расстреляны во время войны. Не знаю, за участие в О УН или еще за
что. Так что. . .
И такой .момент: в Германии я н е мог создать украинские с т у д и и1.
В сороковых годах я оказался в Мюнхене, в Свободном украинском университете.
Это были остатки знаменитого университета с тем же названием, работавtиего
раньше в Праге, плюс библиотека Украинского научного института, создаююга в
Берлине гетманом Скоропадским. В таком слиянии виделся не.малый резон: в Европе
оказалось много людей с прерванным образованием. Но в сорок девятом году началось
массовое переселение украинцев в США и Канаду, за два года уехало болыиинство и
професеорав и студентов. Снижение критериев оказалось неизбежным. Кончилось
тем, что немцы ввели специальное понятие: доктор украинского университета.
В самом начале семидесятых я разговаривал с одним профессором Мюнхенского
университета о том, что, может быть, есть смысл организовать системные украино
ведческие исследования в университетских рамках. Он ответил: «Мы вообще расцени
ваем помощь Свободному университету как нашу плату коЛлаборантам. Чем быстрее
его работа сойдет·на нет, тем лучше. Платить не надо». Меня это страшно задело,
мы навсегда прервали отношения. Но проблема - есть.
Козаковать в науке нельзя. Научный институт в Берлине существовал при
университете и был серьезным учрежденИем. Свободный университет в Праге так или
иначе наладил постоянные отношения с чешским университетом, студенты СУ зани
мались в его аудиториях и так далее. Поступали субсидии от Масарика. Я очень боюсь
научных институций, не связанных со стабильной структурой. Если, особенно в
случае с эмиграцией, патриотические критерии возобладают над научными, это очень
опасно. Смешение науки и политики опасно вообще, а в данном случае - тем более.
Видите, мой путь в Америку был почти неизбежен.
И замечу вот что: Америка любит приелекать «Звезд», где бы они ни появились,
в экономике, в науке. Особенно это было заметно до начала семидесятых годов.
Случай хотел, чтобы меня пригласили именно в Гарвард, сначала - как гостя,
затем на постоянную работу. Здесь, на Востоке, средоточие интеллектуалыюй
жизни Америки: Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия, Вашингтон. Но здесь же и интел
лектуальные центры украинской эмиграции.
В Гамбурге, ясное дело, не было украинской жизни. А в Америке я активно в нее
включился - с научной точки зрения. Действовали УВАН ( Украинская Вольная Акаде·•

1 Слово «студии>>, часто употреблявшееся Прицаком, многозначно и nрямого nеревода на
русский не имеет: это и углубленное изучение ';!его-либо, и учреждение, занятое научной работой.

А. Р. -Д.

1(14

Алекс.·:шдр Руденко-Дес:ttяк . До и nдалн от дома

.мия наук) 11 НТШ1 (Научное общество 11.мени Шев•tенки ), а в .тшх opumu.Jm(инx н
состоял еще, так сказать, со Львова. И 11илу•mлись так: npen()()mшл, с�<;а.ж·е.Аt, урttло
алтайскую филологшо, или у•mл сравтипельны.м гра.м.Аtшmtка.м, или •uтшл Лl'КЦШI 110
11сторtш, допустим, стеtmых 11.мперий, а 11араллелыю работал ши) щюбле.А/l/.М/1 укршm
ской ucтopuu, в частности <·редневекивой. Меня всегда занu.мала и зшш.Аtщ•т шти·ллек
туалышя uсторuя, .много занu.мался укртtнский исторtюсофиеii. Изучал дрешше свн.т
.между степью и Восточной Европой, Европой вообще. ИстОfтя - одпа. Чтобы
понять историю Укрtшны или Турции, надо знать французскую историю. . .
В Нью-Йорке действовал тогда так называемый «Круглый стол", созданный
украински.мu uнтеллектуала.мu 11 полuтика.мu. Приезжали на заседания «стола» Драч,
Павлычко - кого вьтускали. Шли дuскуссии, разные политuческие груп11ы стре.милuсь
испечь свое. . . Пригласили как-то и .меня, в .марте tuестьдесят седьмого года. Стоял
вопрос, как поставить, как создать украинские студшt. Я представил свой проект.
Говорuл, что идеального решен!IЯ нет ни в а.мерuканской системе образования, ни в
европейской. Надо создать новую структуру, использующую самый разнообразный
опыт, включая советский и опыт науки в царской России. И создать ее в одном
университете, в лучшем. В другом - нет смысла. Моzло показаться достаточным (и
такие .мнения высказывались), если в каком-то универсиmете один преподаватель
станет читать нечто украинское и для каких-то украинских студентов. Все не так
просто. То, что делается в американском университете, должно делаться на том же
уровне" что и так называемые американские дисциплины .. Ваша дисциплина должна
быть общепризнана и признана этим университетом.
Коzда Грушевский создавал кафедру во Львове на основе польско-украинского
соzласиения, австрийский .министр просвещения сказал: «Rиteпische Geschichte ist keiпe
Geschichte», - русская, то есть галицко-русская история не есть наука. Грушевскому
пришолсь доказать, что она суtцествует в действительности. Так и тут, вокруz
украинских дисциплин сложилась в американских научных кругах не очень хорошая
отtния. К то;.tу же некоторыми политиками усиленно муссировалась .мысль об украин
ском антисе.митиз.ме, а в научном ареопаzе Штатов того времени было .мноzо евреев.
Непростая ситуация. . . Надо было перебороть все возникающие препятствия. И начи
нать с zлавной американской научной твердыни - Гарварда.
Вот это и есть счастливый случай, что Гарвард приzласuл .меня сам, что для
.меня создали кафедру тюркологии.
Мой план сводился к созданию при одном университете трех украиноведческих
кафедр: филолоzии, литературы и истории. В'основу - гуманитарно-общественные
дисциплины! Экономика - прекрасно, но она уже не является дисциплиной украин
ской. . . Параллельна с кафедрами создается научно-исследовательский институт типа
.малой Акаде;.ши наук. Выпускники кафедр остаются в нем работать. Он занимается
научной и издательской деятельностью. Объединяющее звено - семинар украиновед·
ческих исследований с участием студентов, сотрудников института, zостей-ученых.
Так появится необходимый научный климат, будет закладываться серьезная научная
база. Требовалось не.мноzо: добиться согласия университета и собрать средства.
В то время основать одну университетскую кафедру стоило tиестьсот тысяч
долларов (итого - .миллион восемьсот тысяч), да на институт кое-что. Итоzо
.миллионов семь.
Знаете, в А.Аtерике университеты двух типов: государственные (при городах и
штатах, федеральных нет) - они зависят от бюджета - и частные. Если частный
университет престижен, вьтускники его, став директорами банков, президента.ми
кштаний и то;.tу подобное, жертвуют своей аль.ма-.матер оzро.мные деньги. Гарвард
очень богат. Ezo основной капитал - три с половиной .миллиарда долларов. А
расходуется всего двадцатая часть полученных процентов. Это очень разумно, ибо
университеты, не считающиеся с инфляцией и рискующие потратить не часть капи·
тала даже, а все проценты с неzо, .моzут попасть в трудное положение. И хорошо, что
тут, в Гарварде, оперируют финансами опытные старые янки.
. . . Ну, изложил я на «Круzло.м столе» свои соображения, предъявил расчеты.
В се это излагалось сухо и быстро , но нет , явно не остыл и прежние страсти ,
1

УВАН и НТШ сыграли особую роль в культурной жизни украинцев за рубе жом и сохране нии
национальной культуры. Возможно, со време нем удастся рассказать об их сnецифической, много
гранной деятельности.- А. Р. ·д.

которым оказался вовсе не ••ужд респектабел ьный нау•1ны й мир.

И только ли в академи

ческих страстях дело?

. . . На меня посмотрели просто как на ненормалыюго. «Отцы народа» ска.залu,
что .мой проект осуществить невозможно, потому что мы - эмиграция бедная и надо
идти в неболыиой университет. Короче, создавать очередную лавочку. . . К счастью, у
меня нашелся союзник, магистр Сте��ан Хе.л.ич, возглавлявший тогда Союз украинских
студентов Америки. Именно в этом Союзе лет за шесть до того родилась идея открыть в каком-нибудь американском университете украинские студии. Былu соб
раны и деныи, триста тысяч долларов, - от дома к дому. Степану Хемичу и выпало
22 января 1968 юда, в пятидесятилетнюю годовщину провозглашения независимого
украинского государства, подписать доювор с администрацией Гарвардекою универси
тета. Хемич выступал от имени созданного в те дни и действующего сегодня Фонда
кафедр украиноведения, организации, финансово обеспечивающей украиноведческую
работу в Гарварде.
А до этой торжественной церемонии, с привлечением большого числа лиц и
общественных организаций, пришлось проверять другие, не гарвардекие варианты,
убеждать коллег-историков, как важна отдельно взятая история Украины, изучав
шаяся до этоzо в русле общей российской истории, искать поддержку в департаменте
славистики Гарварда, ломать сопротивление тех профессоров, которые заявили, что
украинские студии появятся в Гарварде только через их труп. Это сейчас мой бьtвший
ученик профессор Киннок возглавляет департамент исторИи. И хотя он специалист
по истории московскою государства, очень хорошо говорит и пишет по-украински. У
нас научился (Смех) . . .
Триста тысяч собранных студентами денег стали своею рода задатком. Сумму
же, требуемую для создания трех украиноведческих кафедр института, по договору
предстояло собрать в течение пяти лет. И она была к намеченному сроку! То, что
наши студии создавались при Гарварде, просто наэлектризовало украинскую обще
ственность.
Каждую неделю два-три дня я был в дороге, ездил по Штатам и Канаде, пропаве
довал кафедральную веру. Это щ так просто - собирать деныи на науку. Я говорил и
писал: нам нужна точная наука. Без политики и прочего, что можно разменять на
мелкую монету. Украинские дисциплины требуют такого же уровня, как и любые
другие.
Вот где пригодилась моя праистория, когда я старался вести алтайские исследо
вания только в международном контексте.
Собрали деныи (в январе семьдесят третьего года), и встала проблема: как
подготовить н о в у ю генерацию ученых? Кою приzлтиать на кафедры? О Советской
Украине и речи не было. . . Началась весьма тяжкая борьба с патриотами, В эмиграции
находилось немало профессоров, но они, в основном, свою научную карьеру закончили в
тридцать девятом году и большинству было больше шестидесяти лет. У нас же
шестьдесят - потолок. Даже Эйнштейна, если он старше, нельзя оформить штат
ным профессором.
Конечно, приглашали и эмигрантов, но университетских профессоров, как, напри
мер, Олександра Оглоблина из Киева. На время по нашему приzлашению приезжали
преподаватели ·из Германии, Израиля, Польши, Франции. Выискивали молодых талан
тливых людей, давали им стипендии. Двадцать студентов готовили диссертации.
Теперь в университетах США и Канады много наших выпускников.
Легко ли угадать в человеке исследовательский талант? Тут из пяти может
добиться результата один. Игра, покер! Больше всего проблем с филологией. Неверо
ятно трудная наука! В этом году кафедра будет занята полноценно, но не украинцем
- соответствующей кандидатуры нет. . .
Скажу откровенно: до того разговора как-то не приходилось задумываться над тем,
что гуманитарные науки могут быть таким беспоЩадным и даже жестоким делом.

Мне очень помогали Игорь Шевченко, великий, я убежден, византолог, историк
Ричард Пайпс, литературовед Виктор Вайнтрауб. При Гарварде соадали Комитет
украинских студий. Возглавлять его до_верили мне. А поскольку руководить Комите
том должен был специалист, мне пришлось официально принять не только кафедру

Александр Рудемко-Десняк. Дом вдали от доШ�

166

тюрколоши, но и кафедру украинской исторtш. До этого же момt;нта, кстати, я
читал историю Украины как дополнение к тюрколоzи•tеским лекциям. Чтоб не тра
тить деныи с украинской кафедры . . . Что касается моего руководства двумя кафед
рами, платили, no гарвардекому правилу, все равно за одну. Так - до neнcuu (смех).
Видимо, потери энерzuи должны были компенсироваться полученным удовольствuем.
Приходилось срщвить на ноги буквально все. Постепенно nополнялась библио
тека института, в том числе за счет антикварного рынка. Разворачивалось изда
тельское дело. Возник международный журнал «Harvard Ukrainian Sшdies» - «Гарвард
ские Украинские исследованця». К восемьдесят восьмому году выtило одиннадцать томов.
Я счастлив сказать, что у журнала оказалось пятьсот сотрудников, из них только
семьдесят - украинцы no происхождению. Украинские студии стали международными!
При этом институт не мог находиться в стороне от актуальных общественных
потребностей. В nреддверии тысячелетия христианства на Украине - Руси ко мне
обратился секретарь конфедерации епископов украинской католической церкви,
поnросил nредложить какую-нибудь проzрамму. Так родился план из четырех частей.
Первая - международный котресс. Он прошел в Равенне - тогда, в восемьдесят
восьмом году, в Киеве было нельзя. Приехали ученые во всего света. С Украины один
академик Толочко, хотя приzлашения послали нескольким ученым . . . Равенна - рядом с
Болоньей, а в Болонье, в университете, декан историко-филолоzическоzо факультета
- мой близкий приятель. Поэтому половину денег на конгресс, двести пятьдесят
тысяч долларов, дали итальянцы (смешок).
Вы видели том, в котором собраны материалы конгресса. Публикация сделана на
пяти языках, а это не так просто.
Вторая - издание всею корпуса украинскою письменною творчества, от древ
нейших времен до Котляр.евского. Намечены, так сказать, три раздела: ориzинальные
тексты, переводы на английский язык, переводы на украинский. С последним разделом
- бюрократические проблемы. Мы можем издавать тысячу экземпляров, но теперь
эти тексты можно публиковать и на Украине, и резонно издавать их хотя бы по
пятьдесят тысяч. Переговоры на этот счет пока не закончены.
Третья - подготовка -анциклопедии украинского христианства в трех томах,
работа над первым завершена.
Четвертая - системное изучение украинской религиозной мысли. Сейчас этим
занимаются два студента, украинец Будяк (он грека-католик) и Цыбульский из
Польши (он православный).
Весь этот проект стоит приблизительно семь миллионов долларов.
Трудности, конечно, есть. На нас набросились крайне правые, боясь лишиться
дойной коровы - общественных денежных фондов. Эти деятели ведут отсчет укра
инской науки с восемнадцатого столетия, они ругали нас за обработанный том
Мелетия Смотрицкою, а теперь опубликованы летописи, и спорить с нами стало
труднее.
Знаете, что самое важное? Деныи на науку дают преимущественно не миллио
неры. Чтоб вышел один том, надо двадцать пять тысяч долларов. Есть двадцатипя
титысячники, около сотни, есть и такие, что дали средства на два и три тома. А
ведь кто-то из них даже не прочтет этих книг.
Когда я предложил свою програ.мму, меня посчитали сумасшедшим; как - семь
.миллионов?
Все повторяется. не правда ли?

Но дело такое, создан комитет, надо идти по-апостольски . .
Кmда идет речь о публикации ориzинал.ьных текстов, м ы держим курс на воспро
изведение старопечатных книг, старых изданий и рукописей, избегая перепечаток.
Задумывалось приблизительно сорок томов. Теперь думаем о ста. Это же хозяйство
без хозяина. Никто не знает даже, сколько есть того добра. Новые авторы обнаруживаются! Открывается новый мир.
Факсимильные издания с научным·предисловие.м и библиографией дороги, но необ
ходимы. В наше время библиотекам наносится непоправимый ущерб - вспомним
киевскую и ленинградскую истории. . . А источники у нас разные. Кое-что есть в
Париже, например, рукопись Захария Копистянскоzо «Полиподия» (это 20-е zоды XVII
•

Александр Руденко-Дссняк. Дом вдали от дома

167

века) - своеобразная тысячестранu•mая энцuклопедuя православной церквu. Слу
чайно нашел лучишй варшmт той же рукопuсu в библиотеке Мuчuганского универсu
п;ета. Как она туда попала, неuзвестно, может, �-:огда-то вы.менялu f/{1 трактор, были
такие обмены . . . Изданы не только 1Юлемичес1ше вещи С.мотрицкого, но 11 второй то.м Учшпельное евшаелuе». Авторспiво доказано профессором Дейвидо.м Фриком l/3 универ
сшпета БеркJш в Калuфорншt. А ведь « Учительное евангелие» написано f/{1 хорошем
украuнском язы�-:е, в то время как другие труды С.мотрицкого - f/{1 1юльско.м.
В библuоте�<.·е польской Акаде.ющ наук .мне удалось обнаружить полный экзот
ляр работы католика Льва Кревзы «Оборона однqстu цeprCвll», изданной в Вильно и
имевшей отношенuе к дискуссrш .между православными и католиками в 1617 году.
Этот труо nо.мещен в одно.м томе с трудо.м Захария Котtстянского.
У нас uздается новая версия «Киевского патерuка», написанная 1щевсюt.м .митро
политом времен Хмельницкого Сильвестром Косовым.
И особое дело - издание в трех томах трудов гетмана Пuлипа Орлика. Он
�<того mteaл и оставил «ДиариЙ», ежедневные записки, которые велись на протяжении
.многих лет в первой трети XV1/l века. Его сын Григор стал известным политиче
ским и военным деятелем во времена Луи XV. «Диарий» был обнаружен в парижеком
архиве знаменитым украинским исследователем Илько Борщако.м. Издание этого
памятника началось в Варшаве, первый том вышел в тридцать вось.мо.м году. Сохра
нилось всего несколько экземпляров. Дальше - война . . .
Ни одна культурная нация н е .могла себе этого позволить - двести пятьдесят
лет не издавать тексты одного из своих самых выдающихся политических и куль
турных деятелей. В третьем томе Орлика конец дневников и панегирики - гетман,
помимо всего прочего, был известным панегиристо.м. Эти ezo произведения упо.мина
лись в литературе, но никто их не видел.
В разных архивах - Стокголь.ма, Парижа, Дрездена, Москвы - я собрал поли
тические произведения Орлика: его знаменитую «Конституцию» и разного рода про
екты. Оригинал «Конституции», хранившийся когда-то в гетманской генеральна
войсковой канцелярии, в середине XVIJI века перевезен в Россию. Он обнаружен в
ЦГАдА, в отделе государственных преступников, и теперь совершенно доступен. . .
Очень интересно письмо Орлика к .митрополиту Яворскому, .местоблюстителю
патриаршего престола, - о МаЗепе и его отношениях с Карлом Xll. В ЦГАдА я
нашел и не имеющее датировки послание гетмана к крымскому хану, посвященное
решению политических пробле.м Восточной Европы.
Политические взгляды Орлика .могут нравиться или нет, но он был фигурой
интереснейшей. Его политическая .цысль находилась на завидной высоте. Он пре
красно владел латынью и французским. «Конституция» написана по-латыни и по
украински. У нас идет факсимильный украинский текст .
. . . Что же касается древних летописей, они впервые издаются в украинской
редакции.
Исходим из того, что текст,· созданный когда-то на территории Украины,
является частью национальной культуры. Это очевидно и нормально. Называется
серия: «Гарвардская библиоlпека древнеукраинской литературы». Предисловия - на
украинском и английском языках.
Кстати, о переводах f/{1 английский, они касаются и самого летописного свода. В
работе - произведения разных периодов. В частности, переведеf/{1 автобиография Паи
сия Величковскоzо, который был интересным теоретиком .МОf/{/стырского общежития.
Известно, что в православном культурном круге жанр автобиографии не имел распро
странения. Те.м важнее Зf/{/ко.мство англоязычных ученых с трудом Величковского.
<<

Жаль , что рамки журнальных заметок не позволяют воспроизве сти весь наш раз
говор , который с одной , то есть прицаковской , стороны нередко носил глубоко концеп
туальный в научном смысле хара ктер.

Перед нами все та же проблема: укреплять универсальность украинских дисццп
лин. Вся история Украины связана с .миром. Осознание этого овладевает учеными в
разных частях света, и это нормально, если работавший у нас профессор Токийского
университета Казу_о Накаи хочет создать у себя украиноведческую кафедру.
Бывают и неожиданности, связапные с нашими занятиями. Одf/{/Жды появилась у

168

меня

Александр 1'уденко-ДесJIЯК. Дом вдали от дома

.м сгшtm1юя

Olpoci/Лa, 1/f!

•tерная да.ма,

1/fJIIJ.tCi.t

npeдcmtumлacь

как дпшu ymюepcшm·ma в Лусаке 11

д/1 J.tЫ t't' t)оюпоршmш. Ока.юлось, 011 tl llt tt em t)l/ccepmaцшo,

стJср

жащую сратшmелы t ы й ucmop u •t ecюt й шюлtt.J: «ЗaJ.t fiuя под влтJычеспию.\1 А uгл ии u

Укршuш под влады чеспuюJ.t Pocct/11» ( lfiOJ.tlo:uй cJ.tcx) . . .

На кaкoJ.t -mo ,)11!ll/ll' во.т и кла J.tысль о ncofixoдuJ.tocпш

J.шющихся YKfJlllfi/Oвct}чccюtJ.Ill tkЛliJ.III.

ofiъef)Шtemtя y•u•uыx, .ютt

fl 11/l'CI/l/U)eCЯ//lbll' гm)Ы Я 1/ОдtJсрJЮ//ШЛ llh"/111/(J//ble

контакты с OpecmuJ.t Зслшtскu.lt , maлшtmл tmeii ш uJ.t ou·цt шлucmoJ.t lto yщ){fш tcкoii фоль
клорttстике

XVI- XV11 веков. Ou mворил своего рода fiO.JpoжtJcuнe на Закарпаmской

Укранне, но 1/ 0l ll б J.юлодыJ.t npu .загадо•mых обсmояmельсmвах. BnpoчeJ.t,

.тю

уже

особая uстория . . . Орест. как 11 я, был горячuJ.I C/1/0{Юiflfl/KOJ.t со.и)ш mя J.н•ждyuapoдuoii

ассоцнацuu украинистов. Ей nредстояло роднться 1ш кmupecce слаtшсmов в Праге в
щестьдесят восыюJ.I году .

И вот

о11яmь стршtности судьбы .' Я наход ился на Блuжне111

Востоке, собttрался из Каира лететь в Прагу, каuрские .з1шко.\tЫе накорJ.ШЛ/1 .меня
какимu-то фруктами. А там .знаете. какие 11роблемы с водой. В общеJ.t , и.звестно,
какой народный термин определяет то, что случилось с моим желудкоАt. Врач в отеле
совето6ал мне .забыть обо всех планах u во.звращаться прЯJ.ю в Бостон. Что я и сделал. А
на

конгрессе делеzация от Украины выстуnила против создания Аtеждународной ассоциа

цuи украинuстов, да u закончuлся он тем, что в Прагу вotu:лu советские танки.

В се это говорилось бе з особых э мо ций. По-пре жнему побл ес кивал и просте нькие
оч ки П рицак а. попадая в л уч напр авл е нного рабочего св етил ьник а .
О н не изме нил своей с короговорке и тогда , ко гда р ассказ ы вал , как в семьдесят
пер во м году . на ходясь в И спан ии . узнал о смерти м атери . как принялся хлопотать о визе .
Но в американском посол ьстве в М адриде ему настоятел ьно ре коме ндовал и воздер
жаться от пое зд ки .
Очередная эта история была изложе на П рицако м вне всякой связи с другими
исто риями.
Но идея ассоциацzш не умuрала.
Италия, как вы знаете, все-таки страна рuмлян, а р!1Мляне, что ни говори, творцы европейской культуры. Они на практuке осуществили то, о чем ду.1шли
древние греки. У uтальянцев есть чувство, что они отвечают за лшровую культуру.
Самый известный итальянскuй славист Рuкардо Пuккио (вы с ншt познакоJ.щлuсь
в Киеве) - J.tOй очень бл изiшй приятель. Некоторое время он работал в Риме, потом в
США , теперь в Неаполе. Находясь в Америке, и.з Нью-Хейвена приезжал на все наши
семинары, читал доклады, участвовал в дискуссиях. А-fы считали ezo одним из столпов
нашеzо института. С Рикардо и начал ра.здумывать, как вернуться к тому, что
прервалось в шестьдесят восыюм году. Времена уже были друше, и киевский коллега,
возражавший в Праzе против создания ассоциации, волею судьбы перестроился. Так
что началuсь деликатные беседы в треугольнике Гарвард - Киев - Неаполь. Рикардо
переговорил со своими властями, университет в Неаполе взЯл на себя создание ассоциа
цzш,

пригласили представителей международной украuнистики,

пртили соответствующие переговоры.

а в

Геркулануме

Международная ассоциация украинистики

есть, а без Гарварда ее не было бы!
Состоялся и первый международный конгресс· МА У в Киеве. Вы были тaJ.t.
Республика, несмотря на все трудности, создала первоклассные условuя для работы.
И самое важное - атмосфера конгресса. Каждый чувствовал себя совершенно сво
бодно . . .

Как гость кон гресса. свидетельствую : все было име нно так. В зал е и аудиториях
семина ров царило воодуше вл е ние . я вно в ыходящее за ра мки а кадемич е ской науки .
П ре з иде нтом М АУ был избран преемн ик П рицака в Гар ва рде Джорж (Гри горий)
Грабов ич .
Такая, коротко, сага. Полтора года назад мне исполнилось семьдесят лет и, ясное
дело, пршилось уйти.

Ч его-то м не в этом дол гом разговоре все-таки не хв атает .
Тогда я зада ю наивн ый вопрос:

АлскС".шдр а•удсiiКО·Дссняк. Дом RJjaiiH от дома

((t9

- Ом..:�ян Йоонюви•t. вы · 1анимали..:t. тюркологи..:й всю ЖИ'JНЬ. 'Этого аfiсолютно
достато•tно для у•t..:ного. Что же втянуло вас в эти многолетние хлоnоты . свя·шнныс с
украинскими д..:лами'?
Он отв..:ча..:т. стараясь не рюдражаться:
- Я 1111 разу не пичуtкmвовЕtЛ себя .J.AШlfU/1/IIIO.AI,

нu дня не был без работы. никогда
нu о •tot - для себя - не просил . . .
Дело npocmoe. Всю жuзнь я CЧ/1/IutЛ, •tmo главное мое дело - украuно.:ая ucmopuя.
И <хандинавсюмш прибле.лш.лш, 11 источниками я занимался, чтобы лучше понять
интересующие .лtеня пробле.лtы.
На .лtеждунttродной арене есть престижные науюt и е::ть науюt, престшка не
u.лtеющие. Наука об Украине его не и.лtела, u я отдал ей свой престиж тюрколога с
мировы.лt и.лtенем. Как и репутацию презиоента авторитетной .международной органи
зации. Теперь в научно.лt мире украинскuе дисциплины выглядят так же, как тюрколо
гия или анzликанистика.
Если б я всю жuзнь заюiМался украинuстикой, нuчеzо бы не было. Ни Гарварда, ни
всего остального.
Есть мировой рынок. Сегодня вы можете продавать мыло, завтра - колбасу,
потом - башмаки. Были бы установлены связи . .
1i11коги

О н улыбается - не без сарказма. М ы готовимся уходить. я прощаюсь с Ниной
Михайловной. День Благодарения подходит к концу.
Потом, вспоминая часы. проьеденные вместе с Омеляном Прицаком, я ловил себя

на мысли, что сказанное им при всей своей ясности нуждается в какой-то трудной и
· кропотливой расшифровке. Говорим об одном и том же. имеем в виду разное . . .
Это ощущение н е раз приходило к о мне в о время поездки.

С Григорием Грабовичем мы познакомились в Москве - встретились после теле
фонных перезвонов у вахтангевекого театра, пришли ко мне домой, сели ужинать на
кухне. Гость, судя по все �у. уже не удивлялся принятым у нас кухонным посиделкам. Из
того разговора запомнилось больше всего, что Грабович сильно удивлялся отсутствию в
Москве украинистики как науки. Его старательно отсьшали из одного высокого научного
учреждения в другое . а когда отсылать стало уже некуда, посоветовали отправиться в
Киев. «Это нормально» , - сказал я. <<Что нормально?>> - вскинулся Григорий . Тогда я
рассказал, как много лет назад ездил по нашей стране вместе с коллегой из Праги и тот
все огорчался причудам отечественного сервиса и очень остро реагировал на отсутствие
заказанных гостиничных номеров или несвоевременную подачу заказанных в ресторане

блюд, а я успокаивал его: <<Это нормально», - и он страшно сердился: <<Что нормально?»
и я, не забыв поругаться с обслугой. добавлял : <<Для нас нормально», - и в конце концов
пражанин стал смеяться вместе со мной . . . Грабовмчу история понравилась, и он тоже

засмеялся.

Мне пришлось наблюдать, как Грабович выступал в Институте литературы в
Киеве. Аудитория принимала его тепло. с оттенком трепетности, характерным для
первого периода перестройки. Он демонстрировал весьма свежий взгляд на вещи, да и
был для слушателей - очки в тонкой золотой оправе. ухоженная профессорекая бородка
с проседью. галстук-бабочка и по-джентльменски сдержанная ирония - живым олице
творением далекого и ослепительного Гарварда. вдруг ставшего как бы ближе в резуль
тате нового nолитического мышления. Похоже, к чувствам аудитории Грабович отно
сился с дружеским пониманием.
Таким же - элегантно-вежливым - он был и в президиуме первого конгресса
Международной ассоциации украинистов, состоявшегося в Киеве ранней осенью прош

лого года, и несколько месяцев спустя, когда я увидел его за председательским столом
конференции. шедшей в Институте политологии имени Д. Кеннеди , входящем в Гарвард

ский университет. В последнем случае безупречный серый костюм Грабовича был
дополнен галстуком-бабочкой и платком несколько необычной расцветки: серый фон и
Ж(':)П'Ыit сорошек, но общего ансамбля это никак не портило.
Мы �стречались несколько раз - в Украинском институте на Массачусетс-авеню ,
Кембридж, был я и в доме Григория . притом п о стечению обстоятельств дважды. В
первый раз поздно вечером - на приеме, устроенном в честь участников конференции.
где текли темпераментные беседы между ВЫШ\ВКОЙ и едой и состоялись даже танцы, и

1 70

Алекса11др Рудеllко-ДсСIIяк . Дом вдали от дoll',

радостно было видеть тан цующих украинских rrарламснтарисв. в и·шсстном смысле
перссекающих границу между царством нсоfiходимости и царством своfiоды. Нсмажi
украсили пра'3Дник и двое гарвардских студентов. малr,•rик и девочка южн<нr ·шатского
вида. под3арабатывавшис на жюнь, - они сверкали улыбками и очень старались.
хозяйничая в домашнем импрови3ированном барс. но . скорее всего, ·3анима;rись этой
работой впервые в ЖИ3НИ и обращаться с многочИсленными бутыл ками решительно не
умел и.
Григорий и жена его, Оксана, тоже, кстати. ученый человек, поспевали ко всем

гостям . . .

А несколько дней спустя я воспользовался «зеленоЙ>> линией бостонекой подземки.
вышел на последней станции. и Григорий повез меня к себе. Малол юдство на улицах
пригорода, респектабельность домов бросались в глюа, и Грабови•r охотно подтвердил
к а ч е с т в о здешней жюни. Мы подъехали к его дому, и теперь. при дневном свете
стала особенно заметной внушительность двухэтажного здания и участка с крепкими
дубами , стоящими уже без листвы . Идя по дорожке , ступая по темным. хрустким
листочкам, я настраиnалея на элегический позднеосе нний лад. но хозяин вернул меня к
действительности. Оказалось, листва - большая проблема, ее непременно нужно соб
рать в специальные мешки и сдать специальным сборщикам. Очень хлопотное дело!
Всюду жизнь, всюду проблемы.
В доме было по-американски прохладно (по моим nонятиям . стоял собачий холод.
но такие отечественные слова к этой обстановке неnрименимы). Тяжелые· рамы картин,
непременный камин в гостиной , в nомещении тиnа закрытой веранды на первом этаже
небольшой зимний сад. «Царство Оксаны>> , - пояснил Грабович еще во время вечернего
приема. Именно в этом зеленом царстве являли свой энтузиазм студенты-помощники,
смуглые мальчик и девочка. . . А сейчас Григорий показывал небольшую коллекцию
занятных вещичек - серебро, камень, - оставшихся от Америки прошлого века;
особенно запомнились крохотные альбомчики в бархатных переплетах: из них глядели
американцы в сюртуках и американки в чеnцах, а на одном старом дагерротипе размером
nриблизительно два на три сантиметра оказался Авраам Линкольн. Хозяин сиял, nоказы
вая гостю свои находки , куnленные по случаю и nотому имеющие для собирателя особую
ценность. Я заnисывал на ленту эти комментарии, да вот беда: nодвел <<Панасоник>> ,
куnленный в Бостоне, и заnиси этой у меня нет. Но ощущение мое запомнилось; в этом
американском с виду доме создавалась вполне американская среда повседневного оби
тания.
К счастью. другие заnиси оказались удачливее. и, хотя эта часть заметок вышла
короче. чем я nредполагал, хочу предложить некоторые фрагменты.
Из бесед с Григорием Грабовичем
- Профессор, я nривык видеть вас в амnлуа сугубо гуманитарном. И вдруг -

американо-украинская конференция по nроблемам экономики, вы - сопредседате!Iь.

- Мы стараемся стать более современным и более оперативным учреждением,
откликаться на процессы, идущие в СССР. Доzоворились с Политологическим инсти
тутом имени Кеннеди об осуществлении общей проzраммы: <<Исследование процессов
демократизации на Украине». Соединяются усилия экспертов института и украини
стов из разных стран Европы, США и Канады.
Кроме того, что эта экономическая конференция дает оценку ситуации на
Украине и предлаzает некоторые проzнозы, она открывает возможность получить
фонды на наши исследования.
- Ваши впечатления от докладов, прочитанных гостями с Украины?

- Да, приехали депутаты Верховною Совета Украины, советники <<РУХа>>,
деловые люди. Нтии взгляды в общем совпадают. Нынешняя украинская экономиче
ская система распадается на глазах. Это не новость. Нация не имеет возможности
хозяйствовать на своей собственной земле. Нет ни собственной эмиссии денег, ни
прочей экономической суверенности. Грядет полная пауперизация.
- А практические результаты конференции?

. . - .•.". . .
.•..

- Украинцы увидели, сколь велики трудности перехода к рынку, идет ли речь о
собственной валюте, или, скажем, налоговых структурах.
Американцам открылась реальность экономической ситуации на Украине, они в

171

Александр Руденко-Десняк. Дом вдали crr дома

какой-то мере 1/ОНЯЛ/1, что за помощь требуется. И, что немаловажно. увидели: теш
есть люди, с которыми можно сотрудничать.
На конференции выступали всем хорошо uзвестный Джордже Сорос, специалист
110 менеджменту Богдан Гаврилщиин (украинец, постоянно живущий в Швейцарtш),
крупные ученые Яноtи Корнаи, Лоренс Соммерс. . . Соорz(тизатор конференции профес·
сор-экономист Вильям Хоzен сказал: «Бывают времена, когда действие важнее, чем
раздумья по его поводу. Если совершится ошибка, лучше ее потом исправить. . .
"

Какую-то часть заседаний

я застал. Одни говорили, как есть. другие - как может

быть. Мне nоказалось. что обе стороны были несколько растерянны , - так бывает nри
всякой чистосердечной попытке соединить воду с �tаслом.
Естественно, это впечатление дилетанта, ни на что не nретендующее.
- Что-то меняется в мире

хотя и очень медленно. Какой видится вам роль

Института с<:rодия, имея в виду обновляющуюся Украину стремление нации к объеди
нению?

- Не посчитайте меня нескромным, роль эта велика. У нас - важный опыт.
Институт существует дольше, чем перестройка. Мы вросли в структуру Гарвард
ского университета. Украинистика в широком плане достигла весьма высокою
уровня. В нашем распоряжении - важные контакты.
Наш опыт нужен Украине, если говорить о восстановлении нации, в частности,
гуманитарных и общественных наук. Ситуация там, особенно в гуманитарной обла
сти, скверная. Собственная, национальная культура была табуизирована. Это нечто
совершенно ненормальное. И, кроме того, долгое время не выращивались необходимые
научные кадры.
Мы в состоянии помочь в воссоздании определенных структур. Речь идет об
организации при Киевском университете украиноведческоzо института.
В наше вре,ия меняется роль эмиграции в целом. Раньше ее не брали в расчет,
теперь ·она - важный фактор нациоНального возрождения. Наша же функция специ
фична: быть украинским аванпостом в мировой науке. Или хотя бы посредником в
соединении научных сил . . .
- Б ы удивлялись когда-то, что в Москве нет украинистики. Как обстоит дело

сейчас?

- Она начала у вас развиваться. На международном конгрессе оформилась рус
ская ассоциация украинистов. Прерседатель - Людмила Сафонова. Заметны усилия
Юрия Лабинцева. Но это проблема не единиц, а определенных структур. Универси
тета, Академии наук. Пока приходится говорить о любительстве. . .
- И о трудном восстановлении самой репутации национальной культуры, ее nре
стижа, ее, по-современному, имиджа . . .

- Его всячески унижали. На научном, художественном, политическом уровне.
Свободный диалоz мнений - вот что нужно. И одновременно - ответственность
каждого человека, приходящеzо в культуру. Беспрерывное самосовершенствование.
Ведь на Украине мноzие научные труды не содержат ссылок на иностранные источ
ники - просто пото,fdу, что авторы не знают языков. Горькие плоды самоизоляции!
Чтобы сам имидж украинской культуры стал привлекательным, он должен быть
открытым, звать к тому, что называется chleпgiпg- интенсивный спор и диспут. И
проблематика дискуссии должна отличаться сложностью, чтобы выявить разные
способы мышления, а не так, когда все заранее расставлено по свош1 углам. Тоzда и
украинистика станет привлекательной.
- Сейчас украинская нация, как и другие нации, делает свой выбор в новых
исторических условиях. Требуется сознательность и взвешенность. Бот участники эконо
мической конференции с Украины воочию увидели другую систему ценностей . . .

- И осознали сложность положения, в котором находятся . . .
- Что поделаешь, время разрушения мифов. И сквернь!х , и утешительных, и
прекрасных. Думаю, мифологических представлений о
стороны.

о й стороне хватало по обе
,

- Мало что в мире можно назвать бесспорным добром. Если оно и есть, это самопознание и стремление к осознанному действию.
- Б первом номере вышедшей .на Украине « Народной газеты» была ваша статья.
Если в одной фразе - об украинской ме<нтальности, так? Бы крайне сдержанно оценили

172

Александр Руденко-Десняк. д«.м IIДaJJИ от дома

состояние украинского национального духа и утверждали, •tто нужно nройти немалое
расстояние . чтобы народ Украины вернулся в семью цивишпованных народов. Как
видится эта nроблема сейчас, с учетом нынешней открытости национальной жи·ти?

Очень интересный вопрос. Но какой публике я отвечаю?
-

В данном случае - читателю ••дружбы народов».

- Жанр очерчивается аудиторией. А каждый тtсатель - я себя тоже за•mсляю в
писатели, - крайне чувствителен к жанру. В XV/1 веке каждая книга, выходящая в
Речи Посполитой, содержала в конце эпиграмму на Зоила, древнегреческого злостного
критика. Вы с Оксаной - мои Зоилы. Но Зоил, что ни говори, нужен для поддержания
формы.
Процессы в современном украинском обществе идут крайне неравномерНJJ. Темп
этого движения трудно осознать. Все интеллектуалы и политические лидеры захва
чены политической ситуацией. А подготовленных к ней практически нет.
У нас не существует интеллектуальной традиции как таковой. Сартр сказал,
что первая задача интеллектуалов - быть постоянными критиками, ничего не
принимать на веру, на слово. Такой общественной ситуации на Украине нет. Сегодня
мы говорили в нашем кругу о статье Адама Михника, посвященной Леху Валенсе. Злая
статья . . . На Украине что-то подобное невозможно. Общество слишком боится того,
что критика лидера вооружит чужие, враждебные силы:. .
Отсутствует осмысление широкого контекста, в котором идут общественные
процессы. Идет только складывание информативной мозаики. ОпЯть приходится
возвращаться к науке. Не еложились традиции политологии, а как без нее?
С большим. опозданием (это должно было случиться лет сто назад, как в России,
или двести, как в Германии) украинцы становятся нормальной нацией; не только на
атнической, но и на государетвенно-территориальной почве. Если это должна быть
плюралистическая страна, готовая действовать при участии меньшинства, вклю
чаться в европейские политические структуры, без сдвигов в интеллектуальном
жизненном измерении ничего не получится.
Только теперь начинают осознавать значение этой проблемы. Как решать
вопросы экономики, рынка и так далее, не думая о полноценности самой нации? Но, по
моему, такая точка зрения на Верховном Совете Украины выражалась слабо.
Нормально, когда существует консенсус по-разному думающих интеллектуалов.
О нем могла бы позаботиться республиканская Академия наук, если б она не была
вернqподданническим, колониальным учреждением.
Мало кто из политических лидеров осознает тот факт, что для полноценного
государственного существования недостаточно иметь свои деныи и посольства,
нужна еще интеллектуальная традиция, определенные стандарты интеллектуальной
жизни. Я, говоря метафорически, очень люблю вышитые сорочки, но нельзя оста
ваться на их уровне.
Все упирается в вопрос адекватности институций. Институционность - пере
ход общества из одного состояния в другое. У нас на Украине в XVII веке появились
братства. Это была попытка соединить широкие народные· массы с корпоративными
институциями. Переломный момент: в 1616 году гетман Петра Конашевич-Сагайдач
ный записал в Киевское братство все заnорожское войско. За!fладывалось государ
ственное мышление - шли навстречу друг другу просветительски религиозная и
военная институции. Однако при хмельнитчине эта тенденция не развивалась долж
ньtм образом. . . Показательно, что во времена гетманщины украинские духовные санов
ники проявляли лояльность не к гетману, а к царю. Такая уж наша история. Нацио
нальные институции никак не могли соединиться, не было такой возможности. Теперь
она вдруг появилась.
История Полыии, к прttмеру, прерывиста, но для поляков никогда не угасала
ведущая идея - национального государства. Она радикально изменилась, - если идти
от Речи Поспалитой XV/l-XV111 столетий к Польше, возродивсиейся в ХХ веке, но
сохранила свою основу.· Есть государство, есть государственная структура.
И то и другое может быть достижимым и для нас.
Очень зна.иенательно для меня: я даже не ожидал, что естественно пробудив
тийся национальный дух так потянется к событиям 18- 19-го годов, связанных с
УНР. к это.«у политическому .«атершtЛу, даже его символике. Флагу, гербу. Года два назад
они не казались необходимьtми, теперь кажется, что все так, как и должно быть.
- Григорий, немножко - о другом. Мы говорили, что украинцам сегодня мало

Александр Руденко-Десняк. Дом вдали от дома

173

свойствен критицюм в отношении к самим себе. Если это так. то в чем дело? В
национальной nсихологии? В национальной истории? В общем состоянии нации? В
слабой сnособности смотреть на себя со стороны?

- Не .знаю, во.злшжен лu одuн ответ. Отсутствuе крuтtщu.зма в uнтеллектуаль
ной среде непродуюпuвно, но зто же качество в плане чuсто бытовом может быть
вполне .здоровы.м 11 свuдетельствовать о жажде самосохранения . . .
Я люблю такой npuлtep. Существует u.звестная группа английскuх колшксов (ее
проzралtлtы есть 11 по ТВ, и на вuдео), которые выс.меивают все на свете. Для fl!IX нет
нuчеzо святого - нu церкви, нu королевы, нu Шекстtра. Глава ацглuканской церкви
выступает у нuх в обличье полицейского. Лорды - недоумки, не способные свя.зать
двух слов. Ни.зший класс - дебилы, для которых пройти прямо - неразреишмая
задача, и они все время натыкаются на деревья. Беспрерывная самопародия!
Они издеваются над национальными святынями, ибо их культура накопила такой
запас ценностей, что его не убудет. Вот и декламирует Шекспир свои стихи, забыв
надеть брюки . . .
А попробуйте хотя бы покритиковать Грушевского или Шевченко. Не говоря уж
об улыбке. Впрочем, умению смеяться над собой нас вряд ли обучатп и ближайшие
соседи, русские и поляки. Что-то я не помню пародий на Мицкевича или Пушкина.
Я кратко рассказал Грабовмчу, что творилось в истовой части отечественной
литературной прессы, когда были напечатаны «Прогулки с Пушкиным>> Андрея Синя
вского.

Если в Америке станут пародировать Линкольна, Вашингтона или Уитмена,
никто даже не оглянется. Главное: остроумно - не остроумно. Политический смысл
отсутствует. Это признак уверенности в себе и целой нации, и определенных Кдассов.
Между прочим, интеллектуалов.
В Восточной Европе, среди восточных славян интеллектуалы не ощущают права
на существование, на бытие. Они в своем роде .маргинальные люди. Они не уверены,
что собственное общество ценит и способно достойно оценить их работу. У францу
зов и англичан - это есть. У евреев есть. Еще в XVJJ веке в местечке .мог жить раввин,
чьU:М единственным занятием было - думать о каких-то .метафизических проблемах.
За это е.му платили общинные деныи. Ничего не делал - только думал.
А у нас - кто даст деныи на это?
Зря Грабович вспомнил о былой деятельности раввинов. Все присутствующие - и
жена его Оксана, и обедавший с нами приятель, и я закричали в один голос: «Где это
местечко? Где дают деньги за то, чтобы ничего не делать и заниматься исключительно
осмыслением жизни? И сколько будет претендент()в на такую замечательную работу?
Кто станет следить за этой очередью?»
- Нужно было не только думать, а и много чего знать, - внес ясность Гри горий. И
народ сразу успокоился.

Само понятие интеллектуальной деятельности не должно быть формальным.
Возь.ме.м понятие салона. Не частною, а институции. Скажем, существует парижекий
журнал для небольшой группы интеллектуалов. Это общественно-литературная еди
ница.
Вопрос стоит так: .может ли быть признана обществом группа людей - не
всенациональная, не охватывающая все социальные слои, а сугубо интеллектуалышя.
Речь об элите.
Полноценность нации и связана с появлением в ней элиты.
- А как, по-вашему, элит� соотносится с государственными структурами?

- Не в подполье же вести научную деятельность! Конечно, сосуществование
элиты с юсударственными структурами просто f{еобходимо. Так учит история.
Видимо, нам придется начинать историю сначала . . .
-

Теперь такой момент. До определенного времени. как я понимаю, украинская
эмиграция жила с ощущением своего духовного мессианства: есте ственные культурные

процессы на Украине давно перестали быть таковыми, и требовалось сохранить и по
возможНости приумножить фундаментальные ценности нации. И вот - новая ситуация.

174

Александр Руденко-Дссняк. Дом вдали от дома..

Культура. создаваемая на одном языке в разных государствах и ра·3ных •шстях света это одна культура?

- Лет пять - десять назад я считал, что есть две украинских литературы:.
эмигрантская, то есть настоящая, и застойная. Однако, судя по всему, эту точку
зрения нужно скорректировать. В глубиююм смысле шел один литературный процесс,
разны.шt были ezo ответвления. Иначе образавались бы две отдельные литературы.
На одной языковой основе. Существует ведь достаточно убедительный пример
Южной Америки.
И тут с неожиданным комментарием выступила Оксана Грабович:
- Американская система ценностей - футуристическая. Традиция. история второ
степенны. А украинцы , как и русские , как китайцы, ориентируются на прошлое. Чтобы
существовать сегодня и продвигаться вперед.
В сознании украинца - параллельные ценностные системы. Он стремится приспо
еобиться к американской и - третье nоколение эмигрантов переходит на анГлийский
язык.
Бурно идет взаимное познание - «Материка>> и эмиграции. Новая эра? В чем
она?

Вопрос вопросов. Украинцы здешние получили возможность дойти до нацио·
нального корня. Собственными глазами увидеть Киев, Львов, Чернигов. Осознать
tиироту, мноzоаспектность и целостность национальной культуры. Что ни zовори, а
эмиграция - это сужение жизненной реки, в конце концов, патоло211я .
- Самосохранение! - воскликнула Оксана.

Я в том смысле, что не может быть эмигрантской Украины. Украина - одна.
Еще замечание Оксаны.
- Вопреки моей концепции, люди из эмигрантов, особенно молодые, и коренные
украинцы довольно легко нашли контакт. Эмигранты, в частности, готовы делать
инвестиции в украинскую экономику. Это внушает некоторый оптимизм.
- Три последние года наши контакты с эмиграцией действительно активизирова
лись. Украинские гуманитарные науки - что-то взяJrи они из эмигрантского опыта?
Опубликованы на Украине или пришли в зарубежных изданиях многие научные и
литературные тексты. Что это за процесс?

- Он, как вы понимаете, закономерен. Но пока мы имеем дело с сырым знанием
предмета. Публикация разных неизвестных текстов еще не означает овладения новой
методикой, нового способа мышления, новых теорий. Напечатаны Хвылевый, Винни
ченко, Драй-Хмара, другие, по выражению оптимистов, полузабытые имена, однако
это всего лишь материал. Надо учиться осмыслять по-новому, на ином уровне не
только Хвылевоzо с Винниченко, а и Стельмаха с Загребельным.
Я не фетишизирую теорию. Но, если тот же структурализм и перейдет в нечто
друzое, мы все равно должны его знать.
Такие научные подходы, судя по всему, на Украине еще не созрели. . .
В науке укоренился авторитаризм, иерархия чинов, фетишизм державности. А ей
нужна какая-то рыночная свобода. Свою роль призвана сыграть личность, едшшца.
-

Застой привел к вульгарной политизации науки и культуры. А сейчас, когда

национальное сознание так политизировано в ином качестве . . .

- Это очень бо;1ыиая опасность. Прекрасно, что так быстро уничтожаются
все шта.мпы, давившие ту же историю. Что реабилитирован не толыю Грушевский,
но и Мазепа. Увы, те, кто этим занимается, как правило, любители, агитаторы, но
еще не ученые. Разрыв между национальным чувством и объективной ис!Jlорической
правдай може,т оказаться губительным. Нельзя работать на убежденных. Нельзя
писать историю для одних национальных патриотов. Она ведь призвана убедить весь
остальной мир.
Не надо добавлять лет Киеву. Он и так древний город. Не надо фантазий о
восхождении украинского рода к временам Аттилы и маниакальных утверждений,
что человечество началось с украинцев. Ко мне на Украине часто приходят доброже
лательные и пылкие энтузиасты, которые рассказывают несусветные вещи о <<Слове
о полку Игореве».

•..

a11t•

Рудешш-Дес11як . Дом вдали от дома

175

Чем снлыtее подш�лнло<"tr IIIIЦIIOIШЛыюe ч vвство, те.м бол ьше maJ..·ux знтузиасти
•t<'Сh·их

в.1рывm�.

1\aJ..· их и)<'fiJII'amь, зависiim от IIIIC. ученых.

- Однажды я �:хал в rю�:·щ�: . и мой сосед по куnе. жител ь Брянска. nоведал . как по
просьfk м�:стных власт�:й щ:торики •<Округлили» дату во>Jникновсния города . Вес исхо
днл и

И3

самых благих нам�:р�:н и й : к дате ••круглой» можно было nолу•шть доnолнитель

ные 'ассигнования на городсксх благоустройt-тво. История nросто-наnросто прила rалась
к асфальтированию городской nлощади.

- У

нас, если бы
дискуссия

началась бы

- И

конгресс

h'/110 нибу

дь объявил о новой дшпе рождения города, тут же

не

утвердил

бы

новую дату своим nостановлением.

Конечно.

смешно . . . Ну. ладно. Поnробуем отвлечься от тотал ьных категори
й . Что такое украинец
·
в Америке для вас самого?

- Разное - в разное время.
Мы приехали с родителями из Германии. Я рос в Нью-Хейвене. С одной стороны американская щкола, потом хай-скул, с другой - украинская община, воскресная
tuкола, церковь. Два этих мира показались мне несоединимыми. В�нее, чувствовал
зто. И, чтобы встать в полный рост, начал инстинктивно отходить от всего
украинского. За ним .мне виделось гетто.
И - парадокс. Отойдя от общественной национальной жизни, стал заново
открывать украинскую литературу. Без учителей, без подска;зки и школ. Изучал
англиканисттсу в Йельском университете. Познав Милтона и Шелли, иначе посмотрел
на Шевченко. Заинтересовался славистикой, от нее открылся путь к украинистике.
Не знаю, на счастье или на беду, мой отец был римо-католико.м. Украинцы
принимали его с трудом. Наtиа нация так травмирована, что не мржет выработать
щирокого подхода к вере. Бывает, по религиозной принадлежности определяется настоящий украинец или не очень. И одно дело входить в национальное общество как
рыба в воду, совсем другое - со всякими сложностями. Не исключено, что так
интереснее для личности.
- Для каждого человека, оказавшегося за границей, простейший из открываю
щихся nутей - ассимиляция. Почему все же люди соnротивляются ей? Из желания
сохранить корни?

Это вещь запрограммированная.
Индивидуальная , - возразила Оксана. - Первое эмигрантское поколение стра
ной пребывания не примимается до конца, второе бежит от отцов; третье - возвраща
ется к дедам.

- Да, такова статистическая модель. Но играют роль и причины экзистенци
. альпого порядка. Для меня ассимиляция - не выход из положения, а капит:)lляция. Это
естественно - бросать вызов обстоятельствам.
Что ж, это было не худшее напутствие. имея в виду мою дальнейшую nоездку по
украинской Америке.
П р од о л же н и е с л е ду е т

Марк Фурман

Записки конвоира

Волею судьбы, мне. восемнадцатилетнему мальчишке послевоенной поры. дове
лось, призвавшись в 1954-ом, прослужить три с половиной года в войсках МВД СССР.
Понятно. в то время солдаты отдельного конвойного взвода охраны не подозревали, что
за людей они охраняют и за какие грехи их узники с колоссальными сроками лишения
свободы находятся в лагере рядом с небольшим затерявшимся в лесах поселком.

Впервые я поднялся на вышку в ранних осенних сумерках. Помню. иду наверх по
скрипящей шаткой лестнице, машинально отсчитываю ступени, а навстречу уже распах
нулась дверца, и в проеме виден темный силуэт часового. В узком пространстве разой
тись невозможно, сменяемый посторонился, пропуская меня внутрь. Делаю nоследний
шаг. Пол, сбитый из дв'ойных толстых досок, nокачивается под ногами, сильные порывы
ветра бросают сооружение из стороны в сторону. Дерево скриuит, и звуки сnлетаются в
тревожную тоскливую мелодию.
Сменяемый - солдат из соседнего отделения - выбросил окурок вниз. Мерцающая
точка едва успела скрыться в nолутьм�:, как послышался голос начальника караула:
Вы что там, заснули?
- Пост сдал , - nроизнес часовой.
- Пост принял ! - набрав в грудь холодного воздуха, выкрикнул я.
- Ответ слышу, - раздалось снизу. - Только не надо так кричать. Ну, ни пуха. . .
Т ы ведь, Фурман, впервые , вроде как именинник.
Винтовка сменяемого стояла где-то в углу. Он шарил по доскам, отыскивая ее,
нащупав , схватил и , едва не коснувшись поблескивающим штыком моего лица, шагнул
вниз. Лестница часто задрожала ,. посльiшались голоса и шаги уходящего развода.
Оставшись один, я огляделся. Во влажном воздухе закрытой с трех сторон вышки
nахло мокрой древесиной и табаком. Внизу, метрах в десяти, жирно nоблескивала мокрая
земля, ярко освещенная лучами двух nрожекторов, закрепленных на крыше вышки.
Всмотревшись, я разглядел ровные линии проводов, и под ними тройные ряды колючей
nроволоки.
Прямо передо мной - вытянутые низкие прямоугольные строения, стоящие рядами
на равном расстоянии друг от друга. За ними - в отгороженном забором пространстве -ррехэтажный корпус с двумя высокими трубами. Еще дальше, на фоне низкого сумрач
ного 'неба, угадывался лес. И лишь протерев стекла очков да сощурив глаза, я смог
разглядеть между скупо освещенными бараками одинокие фигурки людей .
. . . И потянулись дни. Я уже привык к тому, что в графиках нарядов на службу, как

раньше в классном журнале , вижу свою фамилию. Постов было восемь, и дежурства на

них чередавались непредсказуемо, словно в калей�;�оскопе . Вскоре я ,. как и другие соЛ
даты, стал предпочитать первый, второй и восьмой посты, расположенные вблизи от
лагерной прохоДной. Когда наступала ночь, начальник караула, его ' помощник или
контролер направлялись из проходной в пекарию и столовуЮ. Бросая проверяющий
взгшщ вверх, они сквозь жар прожскторов угадывали темную тень часового. С обхода
они возвращались с пышным� буханками горячего, только что испеченного белого хлеба
и бидонами молока. То, что оtтавалось , кто-то из троих нес часовым ближайших постов.
Журн альный вари ант.

.л

Фурман. Запиекq конвоира

177

С высоты территория лагеря напоминала вытянутый прямоугольник, отгорожен
ный от остального мира колючей проволакой и так называемой контрольно-следовой
полосой шириной метров в семь.
- Ну что за <<сигналка». - пренебрежительно сплевывал сквозь редкие широкие
зубы Иван Терешкин. по прозвищу Кирзубый, персведенный к нам из логранвойск за
какую-то провинность. - Да через нес хорошему спортемсну и перспрыгнуть ничего
не стоит. Тут е е плугом рыхлят, а у нас специальный трактор работал, брал метров на
пятьдесят в ширину, не меньше.
Терешкин любил поговорить, особенно в строю, !(jогда очередной наряд выстраи
вался у здания казармы, но разом смолкал, заслышав бас старшины Мишурина:
- Прекратить разговорчики ! . .
Старшина, коренастый, в шапке-ушанке и в расхристанной гимнастерке прохажи
вался в серых просторных валенках-бурках вдоль короткой шеренги. Желтоватые , в
красных прожилках глаза зорко вглядывались из-под взъерошенных седоватых бровей
в лица солдат. От нас Мишурин требовал неукоснительного соблюдения уставов.
Минут двадцать он подтягивал ремни, застегивал воротнички, проверял, начищены ли
пуговицы и сапоги, после чего произносил краткую речь:
- В ы назначаетесь в наряд по.охране заключенного контингента с в9семнадцати
до двадцати четырех . Обстановка в лагере спокойная, без существенных изменений.
Регулярно поддерживайте телефонную связь с начальником караула. Службу нести
бдительно, не спать и не дремать. При курении соблюдайте правила противоnожарной
безопасности. Заряжай!
После команды следовало приелонить винтовки к деревянному брусу с восемью
- по числу nостов - прорезями для стволов. Из подсумков извлекалась обойма

длинными желтыми nатронами - в караульной службе конвойных войск еще исполь
зовалась видавшая виды винтовка-трехлинейка. Мишурин, nрохаживаясь вдоль строя,
следил , как солдаты заряжают оружие .
(Помнится случай, когда, как на грех, один из патронов выскользнув из пружины
обоймы, упал в свежий пушистый снег. Пока я в запотевших очках шарил по земле,
Мишурин отыскал патрон и обтерев о штанину, сунул его в мою замерзшую ладонь:
- Держи. снайпер. Похоже, что за обедом ложку ты не уронишь. После смены
доложи командиру отделения, чтобы он потренировал тебя в зарядке оружия. А мне
сдашь экзамен по всей материальной части, иначе до стрельб не доnущу. )
Проводив взглядом уходящую к лагерю цепочку солдат, Мишурин извлекал из
кармана галифе кисет с махоркой , скручивал из газетного листа «козью ножку>>, заку
ривал и, припадая на правую ногу, вразвалочку шел к казарме отдыхать.

11
Окончательца освоившись и застуnая в наряд, я ставил винтовку в самый надеж
ный угол вышки. Главное, чтобы она не nроваЛилась в щель, как случилось однажды
на четвертом nосту. Доска деревянного пола незаметно отошла, и образовалась узкая
длинная щель. Спохватился я - нет винтовки. Взглянул на светящийся циферблат
часов и стало не по себе. До смены оставалось каких-нибудь двадцать минут. Догады
ваюсь, .что трехлинейка там, на земле . Сбросив тулуп на пол , стремительно спускаюсь
вниз. Поиск завершается успешно, в темноте нащупываю холодный гладкий приклад.
Едва усnеваю забраться наверх, как вдали показываются огоньки. Идет смена.
·
С тех пор я не просто ставил винтовку в угол, но даже привязывал ее специально
прибереженным nрочным черным шнурком. Мало-помалу приобретался кое-какой,
нужный ·в столь необычных условиях опыт.
Впрочем, опыт мы начали приобретать еще в учебном взводе. Начальник учеб
ного пункта седоватый грузный майор Арпяшкин прочел нам вводную лекцию, если
память не. изменяет, под названием: <<Обесnечение охраны заключенного контингента
силами и средствами конвойных войск>>.
С указкой в nухлой руке майор медленно прохаживался вдоль развешанных на
стенах разноцветных таблиц. На схемах черными квадратами обозначались бараки, а
красными кружками по периметру - точки внешней охраны. Все это составляло

--.
. Марк Фу!JМ311. Записки кtli\,.,_

1711

··•

контингент лагеря. Это длиннос слово с лишней букной. рюом превращающей ·шакомос-·
со школы гсографи•1сскос понитис - континент в не•1то '3JЮ11ещее и онаснос. и несколJ,ко
pa·J nроюнее про ссби.
- Заклю•1снныс сnособны на нсе. - проюнее Арnишкин. 3аглянув в толстую
общую тетрадь. МалсНI,кис rла'3ки его нщ:тороженно вематривались в лица солдат. Позтому конвоир не имеет права ни на секунду терять чувстна бдительности. Вас будут
и·3учать •шсами. многими сутками. И •1уть расслабитесь - nобег. Это самое nрсnакостнос
в нашем деле. Поэтому. ·3астуnая на nос..-т. вы должны быть nредельно qтмобили·юван ы .
Следуст хорошенько отоспаться. чтобы не заснуть в карауле.
После лекции Арnишкин nровел нас во двор и открыЛ ·3амок. висевший на дверях
бревенчатого сарая. где были собраны разли•шыс nредметы . в основном самодельные крючья. nил ы . лоnаты. даже монтерскис лаnы. которые исполыовались nри совершении
nобегов.
- - Это лишь небольшая часть того. что мы изъяли у них. - взмахнув потной
ладонью. сказал майор. - О. среди них встречаются разные умельцы и фантазеры.
М ечтатели и мастера. - он явно сбился на романтический лад. Но тут же вдохновенье
покинуло его: - Ты и ты. nомогите мне.
Палец его ткнул в меня и солдата, стоящего рядом. Вместе с Арпишкиным мы
подошли к лежащему на полу толстому бревну длиной метра в четыре. Неуклюже
размахнувшись, майор ударил носком сапога в его середину. Оно тут же распалось на две
равные nродольные части. В каждой nоловине были вырублены продолговатые углу
бления.
- Ложись! - властно скомандовал начальник пункта, подтолкнув меня к бревну. Я
не понял, чего он от меня хочет, и замешкался, тогда майор нагнулся к бревну и показал
на углубление. Пришлось лечь на спину, вытянуть ноги. Внезапно наступила темнота, я
понял, что сверху nоложили вторую половину. Откуда-то сверху доносился глуховатый
бас:
- Вот так заключенные вывозят своих из лесоповалов в лесу. Бревно укладывается
на вагонную платформу или машину. а там ищи ветра в поле.

111
Люди из неволи убегали по-разному. Были побеги дерзкие, совершавшисся вне
запно. без подготовки, когда . к примеру. в зоне внезапно отключался свет. И хотя
часовые удваивали бдительность, хотя мгновенно высылались дополнительные наряды,
гарантировать в таких экстремальных условиях, что ЧП не случится, было нельзя.
Рассказывали о таком случае . . .
Н о прежде следует описать систему охраны на лесоповалах. основном месте тяж
кого труда заключенных. Выбирался участок леса, подлежащий вырубке, в форме
прямоугольника или квадрата метров шестьсот в длину и столько же в ширину. Затем по
всему периметру участка прорубаются широкие просеки, образующие длинные просма
триваемые коридоры. Бригаду из двадцати-тридцати человек охраняли три солдата начальник конвоя и двое бойцов. Первый конвоир находился на одно(� из вершин
прямоугольника и просматривал сразу две просеки, сходящиеся под прямым углом.
Второй располагался по диагонали. на противоnоложном углу и тоже, в свою очередь.
держал под наблюдением две просеки. Прибыв на место, начальник держит бригаду в
лесу, пока солдаты не займут свои места. а затем впускает заключенных внутрь «Ква
драта». Он все время считает, считает, считает. проверяя, все ли заключенные нах6дятся
на местах. Оружие свое, находясь среди них. обязательно оставляет у караульных. К
концу рабочего дня ритуал повторяется: вся бригада собирается у одного из постов, а
минут через десять-пятнадцать по сигналу начальника снимается с противоположного
поста и присоединяется ко всем второй конвоир.
В общей сложности лаГ'ерь охраняло человек сорок·, и когда иной раз из-за болезней
или по иным причинам солдат недоставало, командование отправляло в конвой всего
двух бойцов. из которых один вазначался старшим. В таких случаях люди собирались у
одного из постов. а второй солдат шел на свое место. И лишь затем заключенные
приступали к работе. В течение всего светового дня - зимой семь-восемь часов, а летом
и часов двенадцать - конвоиры не видели друг друга. Разве что обедали вместе, когда по
их приказу бр'игада к полудню собиралась у назначенного заранее угла прямоугольника.

179

�урман . Заnиски конао11ра
_

Тяжел и изнурителен труд заключенных на лесоповале. Много об этом уже расска
зано и написано. Не буду повторять сказанного другими. все-таки я находился по ту
сторону ограды и вряд ли смогу даже теперь преодолеть психологию конвоира. Замечу.
что и нам нелегко было нести службу в полном уединении. когда несколько длинных до
бесконечности часов не видишь ничего и никого кроме сплошного лесного массива , и
глаза постоянно спотыкаются об уродл ивые кривые пни наспех вырубленной просеки . . .
Нам постоянно внушали. что nобег может произойти именно сейчас, в любое
мгновение . любую минуту. Не раз казалось, что из густой чащи за тобой следят чужие
настороженные глаза. Постепенно, однако, это чувство притупилось. Со временем у
некоторых солдат стали появляться знакомые среди заключенных, а то и «земляки», к
которым они испытывали чувство симпатии, совершенно не зная человека и не ведая, за
что он, собственно угодил сюда. Впрочем, вообще можно ли говорить о каком-то
дружелюбии в столь не равных условиях . . .
Так вот о nобеге. Случилось это у соседей, лагерь которых находился в десяти
километрах от нас, в начале пятидесятых годов, еще до смерти вождя. Двое заключенных
решили бежать зимой с дальнего лесоповала. Оба матерые уголовники-рецидивисты с
большими сроками. В тот вьюжный морозный день бригаду вывели лишь два конвоира.
В nолден ь солдат-первогодок, гревшийся у костра , увидел , что из леса выбежал человек.
Он каталея по земле, держась за ногу, и умолял помочь снять разорванный в клочья
окровавленный валенок и оказать помощь.
Возможно, парень колебался, как ему поступить. Выбрал, однако, наихудший
вариант: оставив автомат у костра, он направился к <<травмированному>> . Молниеносная
подсечка сбила его с ног. Из лесной чащи выскочил второй заключенный. Несколькими
минутами спустя беглецы накрепко привязали солдата к дереву, забив ему в рот кляп.
Вскоре в чаще прогремела короткая очередь - второй конвоир был убит на посту. Его
автомат тоже оказался у преступников.
Накинув простыни, заранее припасеиные для маскировки, беглецы на широких
самодельных лыжах из обыкновенных досок ушли в неизвестном направлении. Пока
растерянная бригада развязывала и отогревала полузамерзшего солдата, пока добрались
до ближайшего поселка, пока дозвонились до лагеря, прошло более четырех часов.
Много бед наделали тогда уголовники. Цепочка грабежей и убийств тянулись за ними. В
конце концов оба погибли при перестрелке в старом заброшенном доме на окраине села.

IV
Окрест нас, как грибы в лесу урожайным летом. располагались лагеря разных
режимов. Время от времени у соседей случались побеги, и мы, как водится, высылали
группы усиления. Провожая солдат, старшина Мишурин трижды крестился, оборотя'сь
лицом к зоне и бормоча вполголоса:
- Добро - не у нас, господи! Пронеси . . .
И з нашего лагеря никто не бежал . Объяснялось это н е строгостью охраны, не
каким-то особенным режимом, либо, наоборот, льготными условиями содержания. Дело
в ином: почти весь контингент, за небольшим исключением, составляли люди особого
склада и трагичнейтих судеб - политические заключенные, узники печально известной
пятьдесят восьмой статьи. Всего в зоне находилось около 1200 человек. Слухи о тех, кого
охраняем мы с товарищами, ходили самые различные. Начальство информацией нас не

баловало. Считалось, что в лагере находятся опасные преступники, «Враги народа>>. От
сержантов-сверхсрочников и надзирательского состава, с которым мы постоянно обща
лись, доводилось слышать о том, что большинство · заключенных в nрошлом были
агентами-вредителями, диверсантами, шnионами, либо людьми, сотрудничавшими с нем
цами в годьr" войны.

Я, рядовой солдат, не знал и не понимал, что происходит в стране и что за люди

находятся по ту сторону колючей проволоки. Сейчас, читая и перечитывая нынешнюю

литературу, могу лишь сожалеть о том, что судьба свела меня с ними в подобных
обстоятельствах. Я долго думал , пытаясь nонять, почему они не пытались бежать? Н о
сейчас могу лишь гадать об этом. Э ти люди, несшие свой крест с истинным человеческим
достоинством, были тогда страшно далеки от нас, мальчишек, стерегущих их с оружием в

руках.

Марк Фурмщt. З�tпнски к

1110

Иное дело - мои товарищи IIO службе. О них. и о том. чем мы '3анимал иi'Ь.
постараюсь откровенно написать.
К тому времени прошло всего девять лет после окончания войны . И·3 нашего ювода
лишь двое солдат - Сергей Кобуладзс ю Гру·ши да я имели десятилетнес обра·юванис.
Остальные окончили в основном семь классов. но встрс•Jались ребята. у которых за
спиной было всего 'Iстырс-пять классов. В части МВД набирали со всех концов страны.
однако вес же прсдПО'\ТСнис отдавали срсднсюиатским республикам и северу России.
Тому. похоже. было свое объяснение. Сибиряки. уроженцы Архангельска и Воло
годчины (вспомним печально знаменитое <<вологодский конвой шутить не любит») . с
детства привыкшие к холоду и длительным переходам. довольно легко переносили
тяготы конвойной службы. Ведь если лесоповалы находились в пяти - семи километрах·
от лагеря и машины туда не шли. бригада с охраной добирались до места за полтора-два
часа. Туда да обратно. в день набегало по пятнадцать - двадцать километров. Однако
шестичасовое пребыванис на вышке было куда утомительнее для тех же северян.
Часовой кружит всю смену на двух квадратных метрах замкнутого пространства, словно
волк в клетке , и время тянется так медленцр. что кажется неподвижным, как бы
застывшим на месте .
Южане, наоборот, не любили конвоирования: длительные переходы на морозе
утомляли их. Зато легче несли караульную службу, которая казалась им менее тяго
стной. С покорной стойкостью нематривались они вдаль шесть, а то и восемь часов (и
такое случалось).
Сержантский состав считался рангом повыше часовых и конвоиров. Служба их
была полегче физически, но более ответственная. Именно они следили за тем, как
рядовые бойцы исполняют требования устава. Раз в день. в ночное время каждые два-три
часа начальник караула или его помощник обходили зону. проверяя посты. Зимой шли на
лыжах. Когда начальник приближался к вышке метров на пят�десят, часовой обязан был
«ПОДаТЬ ГОЛОС»:
- Стой! Кто идет?
Получив ответ, проверяющий шел дальше, от поста к посту, обходя снаружи весь
лагерь. Грубейшим нарушением дисциплины считался сон на посту. Такое случалось и в
нашем nодразделении. Но поскольку обстановка в зоне считалась благополучной, на зто
смотрели сквозь пальцы. В худшем случае любитель вздремнуть получал от Мишурина
пару нарядов на кухню, либо отстаивал двойную смену.

Приступил к этим отрывочным воспоминаниям я довольно давно, в середине шести
десятых, в пору недолгой «оттепели>>, и не дописал, не сумев связать воедино то, что
довелось увидеть на службе, и то, о чем говорилось и писалось в то время. Но стоило ли
вообще браться за эти записи? . . Не тщеславие мной руководило, а убеждение , что
необходимо высветить как можно больше подробностей былого, чтобы оно не повтори
лось. И избежать при этом схематизма, одностороннего восхваления или обличения. Это
я к тому, что в лагерных воспоминаниях, рассказах и стихах, хлынувших на страницы
журналов и книг, выработался определенный штамп солдата-конвоира, жестокого, без
душного исполнителя, которому чуждо все человеЧеское. Таких действительно было
большинство, но были и другие. Справедливости ради не следует забывать, что на вышки
и в конвой посылались рядовые, восемнадцатилетние парни, не по своей воле попавшие в
войска МВД. И мне хотелось рассказать о том, что пережил один из них.
Совсем иное дело те, для кого охрана заключенных стала ремеслом. Начав работать
над записками, я задумал отыскать хоть нескольких прежних своих командиров. Не
рядовых,· не своих прежних товарищей (что было бы гораздо проще. сохранились
некоторые адреса), а именно офицеров, на худой конец - сержантов-сверхсрочников.
Ведь о том, что происходило в сороковых и пятидесятых, о быте и судьбах осужденных
по пятьдесят восьмой статье , они знали неизмеримо больше любого из самых осведо
мленных рядовых. Несколько фамилий я помнил, но через адресное бюро мне удалось
найти лишь одного из бывших офицеров.
Живет он в Горьком, и вот в ближайшую свою поездку туда я нашел нужный дом и
не без волнения позвонил в дверь. Хозяин, предупрежденный по телефону, уже ждал
незваного гостя: Удивительно, но он узнал меня.
В тесной. трехкомнатной <<Хрущевке>> обычная вечерняя суета, жена хлопочет на

IHI

Марк Фурма•�:. Записки ко nnоира

кухнt: · дЧ.'!r, накрываt:т стол для чая. а 11ятилсптя внучка ·3а(Jралас1, на колени к нсду . с
Щ<)(){�iТытством рассматривая нс·3накомого человека.
Я намеренно не на·Jываю фамилию моего (Jывшсго командира . полагая. что это не
столь важно. а также

И'3

уважения к дсйствитст,но хорошему чсJювску. nрошедшему всю

войну. Мы ш,см крепкий ароматный чай·и ра'3Г<)варивасм на о(Jщис темы. Он интересу
ется моей судь(Jой nосле армии. одоf>ряст то. •по вы(Jрал я медицину. Внешне х<ня ин
выглядит неплохо. он довольно крепок. однако по врачс(Jной nривычке рассnра шиваю
его о щоровьс . даю какис-то советы. П отом не о•1снь ловко nерсвожу ра·3говор в нужное
русло. ближе к пятидесятым. Поясняю. •по. '3анимаясь журнал ИСтикой. начал nисать
материал о службе в конвойных войсках.
- Об этом много сейчас говорят. пишут. .

Чего только по тслсвИ'3ору не насмо-

тришься. - говорит мой собеседник.
Ну и как. достоверно?
Прямо и откровенно? - отвечает он вопросом на вопрос
Конечно. Ина•1с не стоило бы начинать разговор.
Во всем этом ни крупицы правд ы !
Признаться . н е ожидал такого поворота. Помолчал. спрашиваю:
- А как вы относитесь к личности Сталина? Справедливо ли считать е го виновни

ком всех репрессий?
- Никаких репрессий не было! Всех осуждали по заслугам и по закону.
Уже понимая, что расспросить ни о чем не удастся, что собеседник мой не знает
того, что я хотел у него знать, все-таки говорю :
- Вот в ы военный человек. О Великой Отечественной войне знаете н е понас
лышке, имеете ордена. награды . . . Вы сами видели , как начиналась война. какие потери
несла страна. Не расстреляй Сталин перед войной таких людей. как Тухачевский. Якир.
Уборевич. Смушкевич. сотни других офицеров, разве мы не быстрее добились бы
победы?
- Их вина не вызывает сомнений. Кстати, это не только мое мнение. но и многих
товарищей , с которыми как ветеран почти ежегодно встречаюсь и поныне. Да. не
вызывает сомнений, - твердо и убежденно, словно вбивая упрямый гвоздь. повторяет
человек, сидящий напротив.
И тут я окончательно понял бессмысленность затянувшейся вечерней беседы.
Узким полуосвещенным переулком выйдя к остановке , поймал такси. и через двадцать
минут был уже на вокзале . И хотя я вначале намеревался задержаться по делам еще на
сутки , но не смог противиться внезапно накатившему желанию уехать отсюда прочь.
Заполночь. проведя несколько бессонных часов в душном купе скорого поезда. сошел во
Владимире и лишь тут сообразил. что давний приятель. у которого всегда останавлива
юсь в Горьком, напрасно прождал меня весь минувший вечер.

v
До смены караула остаются считанные минуты. И вот уже с ближних постов глаза
различают фrtгурки солдат у казармы. Дежурство подходит к концу. Еще шесть длинных
часов осталось позади. За несколько месяцев вышка стала моим вторым <<Я». Одиноче

ство казалось бесконечным и психологически выматывало куда сильнее .. чем любая
физическая работа.

Мне помог случай. Еще в школе я начал заниматься тяжелой атлетикой. Как-то
одноклассник затащил меня в крохотный· динамавекий спортзал на тихой кишиневской
.
улице.
За два года тренировок я значительно окреп . к девятому классу осилил второй
взрослый разряд . . . В нашей части штанги, к моему огорчени ю . не оказалось. Зато в
комнате для чuстки оружия стояли две двухпудовые гири. которыми я баловался в
свободное время. чтобы окончательно не потерять силу.
Как-то ранним утром. перед разводом за этим занятием меня застал командир
взвода Трохи н . Невысокий . ладно скроенный взводный был волевым. даже жестким
человеком. Его пристальные серые глаза - такие принято называть стальными холодно и беспощадно смотрели на мир. Замечу. что такого леденящего взора я больще
ни

кого

жизни .не

встречал.

Спорт

силу

Трохин

уважал .

Сам

отлично

�

Марк Фурман . �.:'_писки ко11вонра

182

играл в волейбол. мог с десяток раз прокрутить ?бороты на турн ике. у•,'.?�� вовал в
v··

соревнованиях по лыжам.

•,

Стоя спиной к двери. я не видел командира. Подняв двухпудовики на грудь И
лружиня ногами. короткими резкими рывками выталкивал их вверх. Оnустив гири на
пол . я обернулся и вдруг увидел Трохина. Он не произнес ни слова. повернулся и ушел, но
i\1\

в холодных и бесстрастных глазах его что-то промслькнуло. Вnрочем. возможно, мне
просто nоказалось.
Этот утренний эпизод имел, однако. nродолжение. Днем, nривычно взглянув на
расписание нарядов. я не увидел своей фамилии под номерами караульных постов. Она
стояла в списке солдат. назначенных в конвой.
Конвой.

Тепло и ладно одетые . - в овчинных полушубках, ватных стеганых

брюках и валенках с автоматами ППШ на шее и двумя запасными дисками nатронов,
после зарядки и плотного завтрака мы шли в сизом сумраке к освещенному тусклым
светом лагерю

Переговаривались, курили. Вспоминали вчерашние солдатские дела и

строили планы на предстоящий свободный вечер. Перед запертыми воротами между тем
скапливались люди. Мы их не видели, но уже слышалисЪ глухие голоса, отдельные
фразы и выкрики. Народ nрибывал сбивалея в толпу. Шум нарастал, усиливался, и тут
над воротами J!Jазом всnыхивали nрожектора. Так начинался день бригад, уходящих на
лесоnовалы
Вот и наша бригада. около тридцати человек. Путь относительно близкий километров nять лесом до ближайшей вырубки. Начальник конвоя о чем-то nереговари
вается с бригадиром, затем следует команда.
- Бригада, разберись!
Люди разбиваются 11а nары. Наверное как в детском саду или школе, они nредпочи
тают выбирать товарища по душе, и вот уже двойная шеренга вступает на лежневку,
своеобразный тротуар из прочных широких досок (такими были многокилометровые
лагерные трассы, nредназначенные длЯ ходьбы и лередвижения транспорта).
Позади остается просыпающийся поселок. Начальни!{ конвоя предупреждает по
инструкции:
- Бригада! В пути

соблюдать дистанцию. Курить, громко разговаривать и

останавливаться запрещено. Шаг влево, шаг вправо, и огонь будет открыт без предупре
ждения!
Не лрипомню, сколько раз и мне доводилось nроизносить Э'ГИ жестокие леденящие
слова. И если бы бьmи сделаны эти шаги - no неосторожности. ошибке или действи
тельно при поnытке к побегу оружие nришлось бы nрименитъ и нам тоже. К счастью,
ничего nодобного все-таки не nроизошло.
Иду nередним конвоиром. Колонна движется не очень быстро, но заключенных в
отличие от тепло одетых солдат nодгоняет мороз. Они ускоряют шаг. Слышу за сnиной
короткое nрерывистое дыхание блиЖ}{ей пары. Оборачиваюсь и, не nрерывая движения,
иду спиной вnеред. Одновременно командую:
- Бригада! Уже шаг Наnравляющим остановиться!
Приказ действует - nередние притормаживают. Через несколько минут колонна
уже не идет

медленно тащится. Заключенные nерсбрасываются словами с соседями,

кое-кто достает nриnасеиную козью ножку со скверной дешевой махрой, nьrrаясь тайком
закурить. Начальник конвоя, заметив потерю темnа, подбегает к заднему ряду. Следует
противоположная команда:
Не растягиваться ! Подтянитесь. Бригада, шире шаг!
Вдохнув поглубже ускоряю шаг. Почти бегу

И легко

отрываюсь от идущих сзади

заключенных. Спиной чувствую их. Как только удаляюсь от них больше допустимого,
nритормаживаю, потом - опять вnеред. Так мы добираемся до лесоповала.
На расчищенной nлощадке разбросаны черные обугленные головешки от вчераш
него костра. Наезженная колея делает здесь большой полукруг - след вывозящих
древесину автомашин. Мы расходимся по своим «диагоналям». Едва успеваю настрогать
перочинным ножом березовой коры и достать из кармана смятую вчерашнюю газету для
разжигания костра, как из-за деревьев слышится низкий, вибрирующий в воздухе звук
бензопилы. Трудовой день заключенных начался.
Так я и стал заправским штатным конвоиром.

Человеком не лучшей в мире

профессии. Одно утешало - временность этого вынужденного бытия. Пройдет срок
службы, а там попробую поступИть

n институт,

начнется иная жизнь.

Самая первая моя зима выдалась суровой. Когда морозы переваливали за тридцать,

Марк Ф!��1ан. З и
аа ска квn•оира
_,.,4 ">-

183
1

��'и гады

в лес не nыrю�или. Прсдосторожностr, была не лишней: nлохо одетые noлyro

у солдат

.. лодныс л юди •r асто оfiмораживались. их мучили nростудныс ·3аfiолсв;шия . nнсвмонии. А
такие cnofio�ныc от служfiы радо<..-тныс дни rюявлялось лишнее время. Однако

Мишурин. колдовавший над графиками нарядов. старался нагружать нас до упора.
Должно fiытr,, у тех. кто fiудст •rитать эти восnоминания. нсвольно во3никнст
чувство ра·ю•rарования: о •rсм тол ько не говорится в 3аnисках. а о главном - о жи'3ни
заключенных. ofi оfiщснии с ними охранников нет ни слова. А ведь именно это было бы
интереснес всего. Но n 'jTOM nовинен не автор. а условия служfiы . которые сохраня ются и

ПQнынс, в л юбом лагере , при любых режимах. И это нсудивитсл ьно: ведь каждый род
человеческой деятельности . иревращаясь в Профессию. обретает специфические . только
ему присущие •rерты. Особенно при таком неблагодарном деле. как профессия тюрем
щика.
Если изобразить отношения между охраной и заключенными в виде условной
nирамиды. на nикс се окажутся начальник лагеря. его заместители. начальники отделов
- оперчасти. спецчасти. по режиму и т. д. Потом следуст надзорсостав . Обычно это
сверхсрочники - сержанты . старшины, nерестуnившие порог зоны совсем молодыми.
после службы в армии. Жс.нившись на местных девчатах, они оседали в поселке . обзаво
дились хозяйством и верно служили режиму вnлоть до ухода на nснсию. Надзиратель безмолвный и послушный исполнитель. Круг его обязанностей строго очерчен разнооб
разными инструкциями, где нет места личной инициативе, эмоциям и симпатиям. Он
должен стать вторым «Я>>, тенью своих заключенных, не оставляя ни на минуту без
присмотра вверенных ему людей. Обычно несколько надзирателей назначались на один
барак, который они и «вели>>: поднимали бригаду на работу, принимали ее вечером.
обыскивали на входе и выходе,. выдавали nисьма и nосылки, ходатайствовали перед
начальством о поощреюш, либо, наоборот, наказании строптивых.
Надзиратели - вот те люди, которые могли б ы nоведать немало о жестокостях
режима и произволе в сталинских лагерях. Но разговорчивые и общительные в повсед
невном быту, особенно среди своих, изъясняющиеся на особой смеси своего собственного
и лагерного жаргона, циники, любящие шумно порассуждать о женщинах, выпивке.
прочих мужских утехах, они становились молчаливыми и угрюмыми, когда кто-то из
посторонних интересовался их nрофесеней и работой. Об этом они nредпочитали не
.
распространяться.
Следующее звено составляли наши неnосредственные начальники - командир
взвода охраны, замполит, старшина, сержантский состав, наполовину из сверхсрочников.
наnоловину из солдат. Именно они обесnечивали охрану лагерей .
. У nодножья гигантской nирамиды находились рядовые солдаты. Наше общение с
заключенными не выходило за рамки , nредnисанные уставами. Это утренние разводы,
общение nри конвоировании и перевозке людей на этапах. Упомяну еще об одном
мероnриятии. Мы помогали надзорсоставу в обысках личных вещей заключенных для
обнаружения недозволенных nредметов. Для этого летом обитатели бараков выводились
наружу, зимой - отводились в определенное место, и мы обыскивали nустое nомещение.
Все же остальные отношен ия между «НИМИ>> и «нами>> рассматривались как грубейшее
нарушение воинской дисциплины и выражались формулой «связь с заключенными>> .
Под этой короткой зловещей фразой могло nодразумеваться что угодно. И сигарета
или коробок сnичек, которые солдат nередал зеку, и раннее снятие оцеплениjj в лесу в
жестокий мороз, свежая газета или карандаш, несколько слов участия, а то и просто ни к
чему не обязывающаJ! ободряющая улыбка.

На втором году службы , nосле ОЧ'ередной демобилиз·ации «стариков», Мишурин
перевел меня из конвоя в контролеры КПП. Это было несомненны�1 повышением. В
дежурства на вахте назначались грамотные и опытн.ые солдаты либо те, к кому благово
лило начальство. Служба эта в теплом nомещении была нетяжелой, но требовала
nостоянного внимания

известной бдительности. Утром на разводе, вечером nосле

окончания работ за пределами зоны мы отnравляли и принимали людей, осматривали в
воротах автомашины с грузами. К вечеру настуnало затишье, исключая дни, когда
nриходилось отnравлять и nринимать этаnы.
При отnравке или nоступлении новой партии заключенных, на вахту поступали
nакеты с личными делами. До сих пор nомню большие конверты из светло-коричневой
nрочной бумаги, оnечатанные сургучными nечатями, в которых находились тонкие

Марк Фурма11 . З:�n11с��� конвоира

1 1!4

nапки с десятком машинописных страниц. После приема людей от конвоя по с•1 с 1 у .: а м
надлежало убедиться. •по именно тот или иной 3аклю•1енный прибыл в л а гср1,. Н�
ИСКЛЮч алась

ВО'3 МОЖНОСТЬ

ПОДМСНЫ. особенно НОЧЬЮ.

КОГДа

этаnы

принимаЛИСЬ

сnешке и суете . Чтобы исклю•1ить ошибку. нам рюрсшалось вскрывать дела. в которых
nомсщались фотографии осужденных. снятые в фас и профиль.
Пользуясь этим правом. контролеры вскрывали nо•пи вес конверты и·3 nростого
л юбоn ытства: хотелось ·3нать. ••то же ·3а люди nостуnают в ·юну. Опср•шсть. куда утром
передавал ись документы . относилась к этому снисходител ьно. поэтому искл ю•1снис из
правил стало обычным делом. Много самых разных людей nрошло nередо мной в те
ночные часы. Но ни один отчетливо не заnомнился. вес словно на одно лицо.
Псрс••снь <<прсстуnлсний>> напоминал скудное меню nровинциального ресторана.
Вредител ьство на заводах и фабриках. нарушения техники бс·юпасности с авариями и
пожарами. антисоветская и шпионская деятельность. вооруженные разбои . . . Вес изло
жено предельно скупо. бездоказательно, часто без указания причиненного государству
ущерба. Статья всего лишь одна - nятьдесят восьмая

со

всеми се пунктами и подnун

ктами. Зато сроки самые что ни на есть максимальные - редко когда меньше десяти ,
чаще от пятнадцати до двадцати пяти лет л и шения свободы.

Сейчас, годы спустя, эти люди длЯ 'меня как бы обретают лица. Читая и перечиты
вая наnисанное о сталинских лагерях, я восхищаюсь теми, кого видел лишь издали ,
сквозь колючую nроволоку - восхищаюсь их мужеством , стойкостью, благородством, с ·
каким они несли свой тяжкий крест. Тогда они были совсем рядом . . . И вместе с тем очень
далеко - разделявшая нас зона отпечаталась и в наших душах.
Помнится, после армии, уже будучи студентом, приехал в Кишинев на свои первые
каникулы и встреtил на улице дядю моего школьного товарища, известного в городе
архитектора. Его обвинили бог знает в чем 'и осудили в конце сороковых по пятьдесят
восьмой статье. Оказалось, что он лишь пару недель назад вернулся из лагеря. Мы
столкнулись лицом к лицу. Я знал, что он сидел, а он знал: что я служил в конвойных
войсках.
- А, начальник . - нарочито весело приветствовал он меня. Слово, которое я уже
начал забывать, резануло как ножом . Он тут же осекся , заметив мое разом окаменевшее
от обиды лицо. Все-таки постояли , поговорили. стараясь не касаться деликатной темы нашего недавнего прошлого. Впоследствии nриятель сказал , что его дядя ничего против
меня не имеет, он все понимает и я могу бывать у них дома, как прежде . Но всегда что-то
останавливало меня, едва я приближался к знакомому с де:rства двору. Издали завидев
деревянные двустворчатые ворота. старался обойти их стороной, чтобы не встретиться с
архитектором. И ему. и мне не хотелось ворошить минувшее. Прошло немало лет. пока
постепенно, в бюрократической тиши застойного времени. выветрилисЪ из nамяти лагер
ные впечатления. Разбуженные сегодняшним днем. они опять стучатся в душу, тревожат,
напоминают о себе.

Vl
И все же солдаты от случая к случаю встречались с политзаключен ными во
внеслужебной обстановке. Кое-кого из них мы знали только по именам. Но не будет
преувеличением . если скажу. что они. вряд ли ведая об этом, оставили свой след в наших
юношеских душах.
За пределы зоны выводили . как правило. заключенных из так называемого обслу
живающего персонала: парикмахеров, стригших одной машинкой и зеков и солдат,
фотографов, художников, портных, чтобы сшить выходной костюм кому-то из началь
ства или наряд для их жен и дочерей. Художественну ю самодеятельность части вел
музыкант Крымов. а секцию бокса - мастер спорта Чижиков, окончивший Московский
авиационный институт.
Крымову. в прошлом профессиональному пианисту, пришлось сменить концертны й
рояль н а немецкий трофейный аккордеон . Несколько раз в неделю , по вечерам он менял
арестантскую форму на поношенный. не со своего плеча, но все-таки штатский костюм.
Сохранилась у меня пожелтевшая фотография. На ней смешанный хор: восемь
солдат, девять девчат из поселка. один сержант-сверхсрочник и трое заключенных. На

м�_.$�'j;;щш. Записки KOIШttИpa

IN5

lн:рвом плане Крымон и снсрхсро•1 н и к

Па·1ухин с а к кордионам и . '3а ними еще один

'3акл ю•!снн ы й . солист В и ктор. ofiл:щaтcJII, нысокого краеиного тенора. rннади
остаJI I,н ыс. Одеты кто
кофто•tках или

110 • tто .

ll еt·трс н ько м

Мы

три ряда

оfiы•шой армейской форме. девушки в бел ы х

tюслсноснtюм сит•шке. '3ато те трос. •1то и·1 ·юн ы . в костю

м а х . снстл ы х руfiашках и при галстуках. В трсп,см ряду нторой сnрава - еще один
В и ктор. парикмахср. Тогда ему fiыло

Hl'

мс н ын с сорока. Он коре нн о й москв и ч . чслонск

бс·1удержного юмора и какой-то от•tаянной энерги и . Нсисn рав им ы й анекдот ч и к . Для
каждого и·1 сол да т но врсмя стрижки у него находилосt, острос сл он цо .
Помнится . кто-то и·1 над юрсоста на . кажется П;оух и н . ск;вал :
- Уж fio11 1.нo fiocк 11арикмахср на Я'!I.IK. Вот и сел '3а ане кдот.
Тогда я

это не nонсрил . переспросил . П<оухин не стал вдаваться в nодроfiности. но

'>амстил. 'ITO та к и х . как В и ктор. в лагере х ватает. Тепе рь я не сомневаюсь в истинности
его слов.
Что касается Крымова. ему. наверное. было полсг•1с. чем товарищам. Худощавы й .

нсбольшого роста . с гладко зачеса н н ы м и назад светл ы м и волосами. о н иногда за всю
репетицию nроизносил не более двух десятков слов: <<А теперь дружно>> , <<Повторим!>>,
«Взяли выше» и т.

Репертуар нашего хора был составлен в духе того времени - вес

номера абсолютно стсрил ьны. ни•tсго лишнего. Исполняли мы не более десятка песен.
Помню лишь три: << Партия - наш рулевой>> , <<Сул ико» ( по слухам. одна из любимых
песен Сталина ) , <<Два сокола» - песня о Ленине и Сталине. Было еще что-то из
<<Кубанских казаков», модной. казавшейся нам тогда совершенной кинокомедией.
Рояля в поселке не было, и Крымов долгое время не мог показать свое мастерство,
пока не приехал вольнонаемный инженер руковрдить производством л агерной зоны,
который среди прочего домашнего имущества привез с собой старенькое пианино. По
приказу начальства Крымов дал для избранных несколько концертов, о них говорили с
восторгом. В те дни на репетициях Крымов выглядел , если уместно употребить это
слово, даже счастливым. Но видели у него и слезы на глазах во время игры.
В зоне солдаты бывали не часто. Пошлет начальство за какой-то хозяйственной
мелочью на склад, старшина - в мастерские, либо при обыске бараков командир
подбросит пяток бойцов в помощь надзорсоставу . . . Я же получил допуск в зону из-за
своей неутолимой страсти к чтению.
Никогда и нигде в последующие годы, включая учебу в мединституте и работу над
диссертацией . я так много не читал . Отправляясь на пост, прятал под гимнастеркой ,
перетянутой широким солдатским ремнем, два, а то и три тома. Когда Мишурин обходил
наряд. я втягивал живот, чтобы его цепкий взор не заметил спрятанных книг. Старшина
обращал внимание на разные мелочи, словно готовил нас к параду, но ни разу не
удосужился проверить, что находится под гимнастеркой и бушлатом.
Поднявшись на вышку, я прежде всего освобождался от затруднявших движение
книг, после чего принималея за чтение . . .
Теперь, конечно. смутно помню, что тогда читал. Это и неудивительно, ибо осили
вал за три-четыре часа том в триста страниц, одной книги часто не хватало . Глотал все
без разбора, листая полузамерзшими пальцами мятые страницы. Лишь бы было инте
ресно и приближалСя час, спускающий меня с тягостной вышки на землю.
Однажды набравшись смелости, хотя и без всякой надежды на успех, я обратился к
замполиту с необычной просьбой: попросил разрешения пользоваться библиотекой
зоны. Однако замполит оказался в хорошем настроении. Подумав, он позвонил началь
нику оперчасти. Тот тоже не возражал . Однако они поставили условие: не чаще раза в
nеделю и в строго определенное время .
До сих пор помню, с каким удивлением , близоруко сощурившись, меня разглядывал
пожилой библиотекарь сквозь тусклые .. в щербинках, стекла очков в старой металличе
ской оправе. Солдат, пришедший за свежими литератУ.Рными журналами, верно, пока-.
зался ему пришельцем с далекой планеты. Звали его Михаилом Сергеевичем, и он
отнесся ко мне крайне внимательно, разрешив обойти все помещение и осмотреть книги.
Библиотека, размещавшаяся в нескольких смежНЬ!Х комнатах просторного барака,
оказалась собранной со вкусом и знанием дела. Книги читанные-перечитанные , с пожел
тевшими потертыми страницами, были тем не менее аккуратно подклеены, многие
переплетены в самодельные обложки из картона. Было видно, что они не залеживались
на полках. Это вызвало у меня некоторое удивление, хотя, как я теперь понимаю, ничего
странного в этом не было: ведь в лагере образованные люди составляли большую часть
контингента.

1116

Мар" Фурман. Запнскн�ii(Щ!'оира

Получив вожделеннос ра·зрсшснис. я регулярно nосещал библиотеку. и вскоре
заметил. что се хозяин. Михаил Сергеевич. лоначалу дсржавшийся отчужденно и насто
роженно. на•шнаст nроявлять ко мне не которое f!НИМанис. Он от кладывал свежие
номер:� журналов. подбирал книги. которые. по его мнению. могли бы ·ззинтсрссовать
меня. Обычно в :sонс я находился не более nолучаса. задержка в лагере неминуемо
nривле кла бы внимание. О чем мы тогда разговаривали? Ныне трудно восnроизвести
nодробности тех коротких бесед. но nомню. что библиоте карь интересовался. откуда я.
кто мои родители. чем увлекаюсь? Казалось бы. самые невинные воnросы. Лишь nозже.
читая nовесть А. Солженицына «Один день Ивана Дснисови�а», я вдруг nодумал . что
интересовался он мной ка к челове ком с той стороны. отчасти даже врагом. пусть и
вынужденным. по воле случая исполняющим свою нсправсдную службу.

Я его ни о чем не сnрашивал и не знал. за что он осужден. хотя и было любопытно
узнать что-нибудь об этом человеке. Ка к-то однажды зашла в нашу солдатскую библио

те ку Катя. девуш ка не намного старше меня. служившая в оперчасти. Мы встречались в

клубе на танцах и пели в х9ре, ее-то я и спросил о Михаиле Сергеевиче. Несколькими
днями спустя она с казала. что прочла его личное дело.
- Там приговор на полстраницы. Он был в плену , - сообщила Катя. - Дали
nятнадцать лет. А сидит с соро к nятого года по пятьдесят восьмой статье . Да у нас
вообще немало бывших военнопленных, сотни полторы, пожалуй, наберется . . .
Взяв книги, она собралась уходить, н о приостановилась и вдруг сказала:
- Что-то у нас происходит . В nоследние месяцы часть документов затребовали
Москва и Горький. Пачками отсылаем. Кстати , твой библиотекарь тоже есть в послед·

нем списке . Его дело уже подготовлено к отnравке.
Несколько дней я думал над Катиным сообщением. С казать о нем Михаилу Сергее
вичу или не говорить? Ведь это прямое нарушение всех инструкц.:#! - <<связь с за ключен
НЫМ>>, которой нас так nугали . Останавливало и короткое, траrхчески зловещее слово
плен.
И все же я решился . . . Сказал. Михаил Сергеевич взглянул на uеня, кивнул, сделал
самокрутку, нервно закурил, глубоко и быстро затягиваясь.
- Да, что-то происходит. И мы надеемся . . . Сталин умер, Берии - нет, - он
произнес это обыденным будничным тоном, как бы подводя черту под прошлым и
настоящим, в котором жил. Точно помню: он сказал «МЫ>> , а не «Я», как бы подчеркивая ,
что он не одинок в своей трагедии.
Слова эти показапись мне резкими, несправедливыми. Разве можно ставить рядом
имена Сталина и Берии! СталИJJ умер два года назад. Портреты вождя еще висели
повсюду, хотя о нем редко упоминали на страницах газет. С Верией все казалось ясным:
шпион, прово катор , интриган и клеветник. Помнится, я возразил Михаилу Сергеевичу,
наивно считая, что в_ те кущей политике разбираюсь достаточно хорошо. Он не стал
спорить с самоуверенным юнцом попросту ушел от разговора.

Vll
.К началу моей службы в лагере Сухобезводной зоны прошло менее года после
падения и казни нашего бы!!шего министра Берии. Во взводе провели три политзанятия,
на которых в основном повторили то, что было напечатано в газетах. Ныне известно, что
Лаврентий Берця считал конвойные войска, входящие в состав МВД, своей <<гвардией» и
не с купился на содержание охраны. Рядовой конвоир получал в те годы о коло трехсот
рублей в месяц (старыми деньгами). Сержанты и старшины - на сотню больше , тогда
как солдатам других родов войск выплачивалось тридцать рублей. Об офицерских
став ках ничего сказать не могу,. но, без сомнения, они тоже были куда более высокими,
чем в других местах.
Эту немалую для солдата сумму у нас использовали по-разному. Одни, чаще всего
призывинки из среднеазиатских республи к , Армении, Азербайджана, поступали наибо
лее мудро - копили деньги, О!кладывая их на сберкнижку. Отслужив, они уезжали
домой с весьма значительными деньгами. Другие - в основном русские ребята - как
правило, все спускали на водку . либо, приобретя гражданскую одежду, хранили ее у
местных красавиц и в свободное от службы время щеголяли в штатском. Делом это
считалось обычным , и наши командиры смотрели на это сквозь пальцы.
Сам я больше года получал эти неожиданные для меня «левые>> сотни. Половину

��урман. Запнекн конвоира

187

отсыл:ш домой - семье нашей жилось нелегко. - а остал ьнос прогуливал

глядя на

товарищей. Вnервые в жи·ши водку поnробовал осенью 54-го. когда и·3 учебного nодра·J
дслсния Сухобс'3водноrо был nерсведен в конвойный в3вод. где и выnла•1ивалась «нарко
мовсюtЯ>> ·3арnлата.
Не удивительно. ••то редкая неделя проходила бс'3 ЧП и у нас. и у соседей. Помню.
как однажды . во3вращаясь с лесоповала на грровиках. встретили по лесной дороге двух
солдат из чужого nодра'3Дслсния в нсвмснясмом состоянии. заблудившихся и бредущих
неведома куда. Под смех и шутки заключенных втащили их в кузов автомашины и.
сделав изрядный крюк. довезли до дома.
В другой раз часовой Мармышов. заступив на пост пьяным, ночью открыл из
автомата огонь по приближающсмуся начальнику караула.

Сержанта спасло то. что

Мармышов из-за опьянения никак не мог поймать цель на мушку в темноте

с перслугу

палил одиночными, к счастью, не персведя оружия на автоматическую стрельбу
Лишние деньги развращали солдат

Помимо частых выnивок случались самоволь

ные отлучки. иные добирались даже до Горького Так продолжалось до самой отмены
бериевекой надбавки для конвойных войск

Vlll
Как-то в середине июля 1956 года наш взводный Ломов вызвал меня к себе и сказал
- К нам приехало начальство из Москвы. Предстоит серьезная nроверка лагеря,
условий быта и труда заключенных. Прибыли они в трех вагонах. Один - сnальный,
другой будет исnользоваться для работы, в третьем - столовая С сегодняшнего дня и
ежедневно с nяти вечера тебе надлежит застуnать на nост по охране вагонов. С рассве
том, часа в три возврашайся в часть, на отдых . . - Он сделал nаузу, почему-то перейдя на
«ВЫ>> :

- Мы рекомендуем вас как серьезного дисциплинированного солдата, к тому же со

средним образованием. Если будут о чем-то расспрашивать, отвечайте. Но, разумеется, в
пределах возможного, сор из Избы не выносить. Потом докладывайте об этом лично мне
Постарайтееь опрятно выглядеть, - Ломов остановил взгляд на моей выгоревшей гимна
стерке и сбитых сапогах: - У старшины получите новое обмундирование

Есть во

просы? . .
Три вагона, о которых говорил командир взвода, я уВидел в тупике железнодорож
ного пути на окраине поселка. С одной стороны сюда примыкали склады, по друГую,
сразу же за насыпью, начинался лес. Место для комиссии выбрали удачнос - тихое и
спокойное.
Обойдя вагоны и оглядевшись, я ·решил оборудовать пост для наблюдения Вкатил
две старые автомобильные шины на бетонную площадку перед складами, соорудил некое
подобие сиденья и расположился на нем, nрислонясь спиной к массивной деревянной
двери с большим висячим замком. Первый день ничего nримечательного я не увидел
Приехавших насчитал восемь человек, все в штатском. Они прогуливались около ваго
нов, ходили в березняк за грибами. Играли на nоляне в волейбол. Заметив мой непод
дсльный интерес к игре , пригласили и меня. Не без колебаний решил , что не нарушу
устава - раз начальство зовет, надо идти. К восьми часам всех позвали на ужин в вагон
столовую. Оказалось, что для обслуживания и приготовления nищи привезли двух
девушек-поваров, а также секретаря-машинистку. Из всего этого я заключил, что комис
сия приехала к нам для чего-то серьезного, основательно и надолго.
Тем давним летом и теплой грибной осенью я мог лишь смутно догадываться, чем
же все-таки занимались эти люди. Трудились они плотно, с девяти утра до nолуночи
почти без отдыха, с редкими выходными. Два-три раза в неделю на машинах подвозили
дела заключенных. Я помогал девчатам таскать кипы папок, перевязанных шпагатом, в
деловой вагон с отдельными купе-кабинетами, который вскоре окрестили <<Канцеля
риеЙ>>. Иногда доставляли сюда и людей из лагеря. Обычно привозили одного, реже двух
человек. Разговоры в вагоне велись долго, иной раз до темноты. Люди из комиссии
вскоре привыкли ко мне, здоровались, угощали сигаретами. Заметив страсть к л_итсра
туре (я частенько, особо не таясь, читал , привалившись спиной к теплой двери склада).
давали что-то из своего взятого в дорогу.
Так буднично, постепенно смывались ложь и позор. Не ведаю, сколько таких
комиссий работало тогда в стране. Наверное , сотни, столько же , сколько было лагерей . . .
Как-то раз я увидел Михаила Сергеевича выходящего и з «канцеляриИ>>, и вскоре

Марк Фурма11. Записки кili.!��

11!1!

довелось встретиться с ним в библ иоте ке . Он выглядел лучше. чем обы•1но. nод темной
арестантской курткой видпелась белая рубашка. Персдавая мне. как обычно. свежие
журнал ы . он вдруг ска3ал:
- А ведь я вас 3амстил у вагона в лесу. Почему вы отвсрнулись?

Ч увство стыда охватило меня. Ощущение его стерлось лишь с годами. но сам этот
. миг запом�ился навсегда. Не знаю. заметил ли Михаил Сергеевич мои покраснсвшие
щеки. После пау3ы. стараясь быть откровенным. ответил :
Сделал это нсвольно. ·чтобы не навредить вам.
-

И себе тоже? - резко спросил он.

- Нсвсрное. Вы ведь знаете, что грозит солдату, который вступает в псуставные
юаимоотношен ия . . .
- Да, связь с заключенным . . . - о н не окончил . - Я н е осуждаю вас, только
спрашиваю.

Кстати,

вами уже интересовались и старший оперуполномоченный, и

начальник режима. Правда. меня ни о чем не спрашивали, узнал от других.
Это была новость. которую требовалось осмыслить. Впрочем, в чем начальство
могло меня обвинить? В том, что с десяток раз бросал письма библиотекаря в ящик на
станции или покупал ему хорошие папиросы и сахар в поселковом магазине? В

то

время и

этого было достаточно. Впрочем, будь, что будет: особой вины за собой я не чувствовал.
Вечером следующего дня, когда самый молодой из членов комиссии вышел перед
сном подышать свежим воздухом, я спросил его о Михаиле Сергеевиче. Он внимательно
юглянул на меня. но не отказал , лишь уточнил фамилию и скрылся в вагоне . Минут
через десять окликнул меня.
- Ты библиотекарем интересовался? - спросил он. - Верно, книги у него берешь?
Так вот, многого не скажу. Списки еще в Москве предстоит утвердить. Но после Нового
года он, возможно. будет освобожден .
Когда я передал услышанное Михаилу Сергеевичу, он помолчал и вдруг быстро
ушел за книжный стеллаж. Минуту спустя вернулся, дрожащей рукой выбил из пачки
папиросу.
- Я и мои товарищи знаем о том, что пересматриваются наши дела. Хотя га3еты
молчат. но происходят какие-то важные перемены. Хочется верить, что справедливость
все-таки существует, Не скрою, мне не терпелось узнать эту новость как можно скорее.
Большое спасибо, Марк.
Назвав меня впервые по имени, он произнес запомнившуюся на всю жизнь фразу:
- Поверьте , я лично ничего плохого не совершил . Воевал , имел награды, но, по
несчастью .. раненый попал в плен. Так за что же такое наказание?
Поздней осенью, уже после праздников , в конце ноября, получив в дежурке оружие ,
я отправился на знакомое место. Однако железнодорожное полотно оказало�ь пустын
ным, без ставших привычными трех темно-зеленых пассажирских вагонов. Вероятно,
днем их отогнал в Сухобезводное специально присланный паровоз. Я несколько раз
обошел склады, вороша ногами опавшую осеннюю листву, припорошенную свежевыпав
шим липким снегом. Теперь лишь куча мусора за строениями, веревки, протянутые
девчатами между деревьями , да зола вчерашнего костра напоминали о более чем трехме
сячном пребывании комиссии, уехавшей столь внезапно и неожиданно.
Тогда я, конечно. не предполагал, что когда-нибуДь в конце восьмидесятых уже
пятидесятилетним человеком буду rтрокручивать в памяти, как старую документальную
ленту, эти давние события. Сожале ю лишь о том, что мало знал, не все видел, многое
позабыл о тех вне всякого сомнения исторических днях.
А потом пошли этапы. Но не ставшее привычным движение людей за колючую

проволоку. а нечто прямо противоположное - движение на волю. Люди уходили десят
ками, сотнями. К середине января зона почти опу<:тела. В ней осталось не более
пятидесяти - шестидесяти политзаключенных и

OKOJIO

сотни арестантов с другими

судимостями .

IX
Какое-то время лагерь казался вымершим. Ходили слухи, что его вообще расфор
мируют. сократят и конвойные войска. Нас, солдат, это не тревожило. скорее радовало.

Я например, еще надеялся послужить в настоящих воинских частях. Иное дело командование лаг-ерей; сверхсрочный состав впервые рисковал остаться без работы.

�-'Фур
ма11. Записки к01шоира
,. -

11!9

Тогда nрощай налаженная. обсспс••снная и сытая жи·.ть. ведь иной nрофессии у них не
было . . . Но вес это - лиuн, видимая сторона соfiьrтий. То. что таилось ·3а ними. вскоре
дало о сс6с '3Нап,.
Именно тспср1, начали ска ·�ы ваты;я 1юслсдстния амнистии. о6ъявлснной после
смерти Стал ина. Осно6одившисся в ! lJ53 году уголовники. надслав немало бед. после

скорых судов внош, потянулис1, в ла�срJ,. Мне как контролеру К П П донелось соприкос
нуться и с этим процсссом, Спокойная ЖИ'3НЬ кон•1илась, Опять пошли ночные этапы,
Пока внов1, nрибывших рюмсщали по 6аракам. мь1 nросматривали их ли•шь1с дела, Зона
nоnолнялась матерым уголовным контингентом - бандитами. у6ийцами. насильниками

и грабителями. Сроки были. конечно. поменьше. чем у осужденных по пятьдесят
восьмой стать�. но тоже внушительными,
Старшине Мишурину и нашим командирам не приходилось теnерь напоминать
часовым и конвоирам о бдительности , Каждый солдат nонимал . •1то побег может прои
зойти в любое время дня и ночи.

И побеги действительно начались. Уголовники.

исnользуя слабости охраны. действовали дерзко и неожиданно.
Расскажу об одном из самых дерзких в истории лагеря nобегов. Обнаружился он
около пяти часов утра. незадолго до очередной смены. когда начальник караула начал
обходить зону. Оледеневшая и nрипорошенная снегом тропа буквально разверзласЪ под
ним, и он оказался в снежной яме. Заподозрив неладное, сержант обследовал воронку и
обнаружил nодземный ход. идущий из лагеря. Он бьш начат из небольшоrо склада, со
всевозможной рухлядью. где жил одинокий ТИ]ШЙ старик. одновременно сторож и кла

довщик. Метрах в тридцати от сарая расnолагался пост, ход коnали непосредственно nод

вышку, вне nоля зрения часового, с учетом так называемого «мертвого nространства».
Прокопав узкий лаз в оледеневшей земле и выведя его за контрольно-следовую
полосу, заключенные nосле полуночи, дождавши�ь последнего обхода зоны, <<ШЛИ>> уже
под снегом. И ес.rщ подкоп в земле занял около трех недель тяжелой изнурительной
работы, то хоД в рыхлом глубоком снегу беглецы пробили за час с небольшим и
выбрались в лес за внешнее ограждение. Они добрались до станции, через которую
проходили товарные составы. Укрывшись в пустом вагоне. прямо на полу разожгли
костер из отодранных досок. иначе они не продержались бы и двух часов. К утру, когда
поднялась тревога, они оказались вне наших перекрытий.
Как только обнаружился подкоп. надзорсостав проверил людей по спискам. И тут
обнаружилось то, что не енилось лагер ному начальству и в самых кошмарных снах: из

зоны ушло около пятнадцати человек, все - отпетые уголовники, осужденные на
длительные сроки. В первые сутки удалось задержать лишь шестерых, некоторое время
спустя стали поступать телефонограммы о поимке из разных мест. Мне запомнились две

такие точки\ - Белая Церковь и, кажется, · Свердловск. Всего удалось разыскать около
десятка беглецов , остальные к концу года при подведении итогов так и числились в бегах.

х
Еще не улеглись страсти. как в начале февраля произошло очередное ЧП.
Надо сказать, что уголовники и политзакл юченные всегда относились друг к другу
враждебно. С молчаливого согласия Берии и его аппарата делалось все , чтобы обострить
эту вражду, причем на местах тюремные и лагерные власти за редкими исключениями
поддерживали уголовный элемент. После реабилитации сотен людей в отдельном бараке
нашего лагеря собрали всех оставшихся осужденных по nятьдесят восьмой статье . Тако
вых набралось около шестидесяти человек. И)( не освободили по разным причннам: из-за
отсутствия нужных документов, в спорных случаях (когда трудно было установить,
виновен ли человек - не следует забывать. что действительные изменники и предатели ,
например. бывшие полицаи . проходили п о той ж е статье) ·и , наконец. и з перестраховки

лучше попридержать. даже без серьезных обвинений , чем вiшустить. Воспользовавшись
нестабильностью обстановки в зоне. домыслами, слухами и самой обыкновенной зави
стью, уголовники решили устроить собственный суд, скорый и · <<справедливый>>. Огонек
взаимной вражды , nостоянно поддерживаемый свыше, тлел годами, и массовое ос�обо
ждение оказмось искрой, вызвавшей взрыв.
Эта февральская ночь тоже вошла навечно в памят�. Еше до настуnления темноты
от осведомителей nоступили сведения о накаленной обстановке в зоне. Уголовники
готовили расправу, и потому всех политзаключенных перевели в изолятор. Поясню, что
/

Марк Фурмаи. Записки кou'U�Np�

190

�

лагерный изолятор - это специальное помещение, отнюдь не больничн го типа. Это
зона в зоне. здание, обнесенное собственным забором, со своей автономной, усиленной
охраной. расположенное в стороне от прочих бараков. Изоляторы используются при
чрезвычайных ситуациях или для наказаний.
То ли не подошли спецвагоны, то ли руководство оказалось недостаточно растороп
ным, но отпраf!ить политзаключенных за пределы лагеря не успели. Однако охрану
усилили: на две вышки изолятора поставили пулеметы, подключили дополнительнос
освещение. Усилили и вооружение солдат. Еще летом вместо надежных, но архаичных
трехлинеек для охраны поступили ППШ - автоматы военной поры, списанные из
регулярных армейских частей. Помимо двух положенных дисков - свыше семидесяти
патронов - часовым в ту ночь выдали два дополнительных.
Во взводе, как обычно, в половине одиннадцатого провели вечернюю поверку.
Однако впервые каждый из нас спал со своим табельным оружием, все автоматы и
пистолеты были разобраны из пирамид. Около часа ночи прозвучал сигнал тревоги, в
небо с КПП взлетели красные ракеты. Телефонная связь с караульным помещением
зоны бездействовала. Скорее всего, ее сознательно вывели из строя. Дежурный и его
помощник подняли взвод <<В ружье>>.

Все наши тренировки на учебке (одна минута - подъем, сорок пять секунд отбой) бледнеют перед лихорадочной суетой, охватившей меня и моих товарищей. В
считанные секунды натягиваем одежду, наспех, на хоДу застегивая пуговицы, устремля

смея к выходу. Хватаю с тумбочки автомат, сую в карман бушлата ТТ - свое табельное

оружие при дежурствах на КПП. В грохоте ·сапог устремившихся к выходу солдат
слышны лишь отдельные возгласы. Уже на улице ощущаю, что сапог на левую ногу одет
без портянки. Сорокоградусный мороз моментально дает о себе знать. По узкому
деревянному тротуару цепочкой, друг за другом бежим к зоне. Благо, до нее от казармы
недалеко, меньше километра.
На фоне черного неподвижного неба с холодными яркими звездами сплошной
мрачной стеной высится зона. С вышек ледяное пространство режут узкие лезвия
прожекторов.

Сейчас зона притягивает нас подобно мощному магниту:

быстрее,

быстрее , надо успеть . . . Ворота лагеря заперты наглухо. Снаружи и изнутри их подпи
рают ряды грузовиков-лесовозов с включенными фарами. Чувствуется, что напряжение
нарастает с минуты на минуту. По распоряжению начальника лагеря солдаты с оружием
проходят внутрь зоны. Такое бывает крайне редко. Но сейчас как раз такой случай - в
лагере восстание, настоящий бунт.
Все бараки во тьме. Часовые пытаются проложить к ним световые дорожки, двигая
на вышках негнущимися пальцами обжигающие тяжелые корпуса прож<'iкторов. В
полумраке различаются у бараков кучки заключенных. Поначалу кажется, что их нем
ного.
Пока мы переговариваемся, пытаемся согреться на ходу, заключенные спешат к
широкому свободному пространству в центре лагеря и вскоре образуют толпу - темную
массу озлобленных и разъяренных людей. Редкая цепочка из тридцати солдат J;Iрегра
ждает им путь. Сбоку, чуть впередl:f остальных, наш взводный с автоматом на шее и
пистолетом в руке. Слышу его лихорадочные короткие фразы:
- Оружие применять разом, только по моей команде! Вначале залп короткими
очередями поверх голов. Ребята! Мы должны их остановить! И остановим!
Уголовники однако не слышат слов Ломова. Их заглушают команды, звучащие по
лагерному радио и через мощный мегафон:
- Расходитесь по баракам! Расходитесь по баракам! Администрация согласна рас
смотреть ваши требования. Будьте благоразумны, расходитесь по баракам! В случае
неповиновения охрана применит оружие на поражецие без предупреждения.
Между тем темная стена медленно движется на нас. Остается шестьдесят, пятьде
сят, сорок метров . . . Метры и секунды отделяют солдат от этой неумолимой надвигаю
щейся злобной силы. Мгновенье - и мы сольемся с ними. Почему нет команды? Слышно
тяжелое дыхание толпы , отдельные разъяренные выкрики.
Звучит тонкий произительный голос Ломова:
- Взвод, слушай мою команду! По бунтовщикам и нарушителям режима - огонь!
Поднимаю автомат вверх, жму на спусковой крючок. Затвор, добросовестно смазанный, ползет вперед и . . . медленно останавливается на nолпути. З имняя смазка загу
стела на сильном морозе ! То же

и у других. Тишина. Мне внезаnно становится

191
жарко на л ютом мор(НС . И тут •tсрнос нcfio прорс·Jаст цсtю•tка трассирующих пуЛI•.

'JIIY' I ИT нсдру ж н ы й оруже й н ы й хор - короткая o•tcpcдt• . С вышки ударяет п уле мет .
ПарадоксаЛI.но. но готовым к t.-тpeЛ I.fic о к юал ся лишь один ;щтомат и·J тридцати у самого нер;щи 11ого солдата . того. кто вооfiщс не ема·Jал свое л ич ное оружие. Однако и
единственной о•tерени ока·шлосt. доt.-таточно. Тол па 'Jастыла на месте . У головн ики не
tюдо·Jревал и .

••то

редкая цеtю•tка сщщат oкa·Jamtct. фактически tiе·юружно
й . Т:.�к •шстая
·

сл у • t а йноt.-т t. сп асл а н аш и ж и·т и .

Свои дейt.-твия я смог осмыслить nотом. когна мьt отогревались в nереnолиенной

сушилке и сма>JЬtвали какой-то ма·Jью отмороженные ру к и. Но в те мгновенья я не кото
рое время не видел о·Jверевшсй толпьt.

Помню. как судорожно. не чувствуя бол и.

вытащил 'Jатвор и тер его о брюки и бушлат. отдирая предател ьски загустевшую смазку.
Наконец вдвигаю затвор на место. а nотерявшие •1увствитсльность руки сую nод гимна
стерку к груди. nодм ышкам. животу. стынущему. но nока теnлому телу

Вnрочем. мороз сковал не только солдат. но и тех. кто стоял nеред ними. Уголов
ники не рсшались идти вnеред. nонимая . что озлобленная замерзшая охрана будет
стрелять на поражение. К счастью. вес обошлось без крови и жертв. Заключенные
nостеnенно начали расходиться no баракам. Сменяя друг друга и отогрсваясь в карульном
помещении. до рассвета нес ночную. бесконечно длинную вахту наш взвод. Утром
наконец прибыло подкреnление из горьковекого конвойного nолка. К этому времени
всех политзаключенных уже вывезли за пределы зоны отправив их в другой лагерь
.
срочным внеплановым этапом.
С той памятной ночи в лагере не осталось ни одного осужденного по пятьдесят
восьмой статье. Администрация выявила зачинщиков бунта их nорознь. поодиночке
переправили в другие достаточно отдаленные места.

Сейчас, спустя два с лишним десятилетия, вспоминая эти события. я с удивлением
подмечаю, что с годами жизнь иногда кажется полнокровней и ярче, чем в молодости . Я
вдруг понял. что теперь уже не сожалею, как в юности, о том . что когда-то довелось
служить в конвойных частях. Впечатления тех дней с их суровым солдатским укладом,
рельефными и грубыми понятиями добра и зла осели в глубине души, выпали в осадок на
самое дно и расходуются скупо, по крупицам, лишь при острой нужде и, верно. ()Станутся
нетронутыми, если суждено дожить до грядущей старости.
Сознаю, что мне здорово повезло. Я ни разу ни в кого не стрелял {разве что по
бумажным мишеням на стрельбищах) , никого не ударил , и более т�го - ничего подоб
ного на моих глазах не случилось ни разу. Да, мне здорово повезло. Ибо все это могло
произойти в любую минуту вне зависимости от моих желаний и принципов. Впервые я
увидел, как наносится жестокий бессмысленный удар, уже в зрелом возрасте, когд·а
дежурный по райотделу милиции, высоченный верзила с туповатым сытым лицом, желая
продемонстрировать перед вызванным на происшествие судмедэкспертом «достоинства>>
'
недавно полученной новенькой служебной дубинки, внезапно нанес гибкой резиновой
палкой удар по спине ничего не подозревавшему подростку, едва вошедшему в помеще
ние. Мальч�:�шка был задержан за какое-то мелкое правонарушение, и. конечно же, не
заслужил столь страшного наказания. Прошлое всколыхнулось. и я тут же доложил о
пронешедшем начальнику милиции. Дело т-огда попросту замяли. Но этот подлый удар,
нанесенный лицом, состоящим на службе (употребить простое слово - человек - язык
не поворачивается), до сих пор тревожит меня и не дает покоя.

Xl
После этих событий обстановка частично нормализовалась, но, с другой стороны,
значительно усложнилась. Никакого противоречия тут нет - как только последний
политзаключенный покинул nределы зоны, взвод полностью перешел на охрану уголов
ников.
Солдат всегда остается солдатом. Устав в армии един для всех. Будь зорок, слу
·
шайся , соблюдай дисциплину. Куда сложнее шел процесс перестройки для наших коман
диров, оперативного и надзирательского составов, столкнувшихся с непривычной.

Марк Фурман. Записки к�!',!!!Ш!

192

........ . .

для них прежде наглостью, цинизмом И жестокостью, обычными в среде уголовников·
рецидивистов.
В лагере стало процветать воровство, издевательство над слабыми, появились
«Воры в законе>> . Они отказывались от любого труда, но тем не менее питались вnолне
сносно за счет работяг. Получила широкое распространение карточная игра с самыми
немыслимыми ставками. Играли' на все - на лайку хлеба на ужин и завтрашний обед, на
лосьтки из дома, неповиновение начальству, на добывание запрещенных вещей - чая
для чифира (это крепчайший чайный настой, вызывающий опьянение), наркотиков,
спиртного, на отказ от работы, на физическую расправу над неугодными. Обыски в
бараках проводились каждые два-три дня. И для предотвращения возможных побегов, и в
поисках запрещенных вещей - карт, острых предметов, чая, тетрадей с записями
блатных песен и стихов.
Наступила весна. Начались побеги. В одном случае опасный рецидивист попытался
выехать из зоны на грузовике в кузове с отходами из мастерских. Контролер КПП,
проверяя машину, просовывал между обрезками досок узкий металлический щуп и
угодил спрятавшемуся зеку в ногу. Несмотря на глубокую рану бедра, тот стерпел боль,
но щуп вернулся назад окровавленным, что и предопределило судьбу беглеца.
Давая оценку этому и иным эпизодам, командование постоянно призывало нас
удвоить, утроить бдительность, предупреждая, что грядущие побеги не за горами. Тогда
то поползла по взводу жестокая фраза, сказанная кем-то из командиров или сержантов
сверхсрочников:
- Кровь, ребята, кровь, ох как нужна ! Подстрелить, в крайнем случае, ранить
кого-нибудь из зеков - разом все мечтать о свобод� перестанут. Их только пуля да
очередь может остановить. Не во зле , а для вашего же блага советую. Но действовать
надо с умом, по уставу. Не те нынче времена . . .
Н е предполагал я, насколько близко коснутся меня эти советы, которые внушал
молодым солдатам «желающий всем добра» сверхсрочник.

Xll
Произошло это в ненастный ноябрьский день. Порывы ветра гнали по небу низкие
темные облака, из которых низвергалея нудный холодный дождь, изредка сменяемый
хлопьями мокрого снега. Была суббота и танцы в поселковом клубе. Почти все ребята,
свободные от службы, собрались здесь. Веселье в самом разгаре. В углу невысокий
блондин с задорным белобрысым хохолком задумчиво перебирает струны гитары. Это
Женька Кириллов, родом из Архангельска. До армии Евгений успел поплавать на
рыбацких судах, побывал даже в загранплавании.
Внезапно дверь распахиваетсЯ. Вбегает дежурный по части. С мокрой плащ-палатки
сбегают струйки воды.
- Тревога ! Все во взвод!
Клуб разом пустеет. Минут через пятнадцать выстраиваемся в узком коридоре
казармы. Звучит короткая тревожная информация Ломова:
- Около полутора часов назад из зоны ушли двое заключенных. Перекрываем все
дороги, берем под контроль ближайшие населенные пункты, железнодорожную стан
цию. Две группы преследования с собаками уже приступили к работе. Дополнительные
сведенья получите на месте .
Мы с Кирилловым бежим к маленькой железнодорожной станции со странным
названием Постой. Да какая там станция! Около десятка домов и ветка узкоколейки. До
Постоя около четырех километров. Кругом сплошная темень. Узкая тропа, петляющая
лесом, размокла, стала незаметной. Евгений бежит впереди. Зрение у него отличное , мне
же то· и дело приходится протирать мокрые запотевшие очки. Стараюсь не отставать,
ориентируясь по шлепанью t:апог да по коротким отрьmистым фразам. Я считаюсь уже
опытным солдатом, «стариком>> , позади два года службы. Постепенно лес редеет. Где-то
вдали, кажется, на самом краю земли, мерцают одинокие огни. Станция уже близко, вот
и совсем рядом.
Дождь не утихает. Кажется, ему не будет конца. Саnоги соскальзывают с неширо
кой деревянной лежневки, нога оказывается в вязкой, почти до колена грязи. Вода

6 дн .N'!! 7

Марк

�'jрман. Записки конвоира

193

�роnитала nлащ-nалатку. сырость дошла до бушлата. Портянки насквозь сырые. Тоска.
да и тол ько.
Со стороны леса nослышался вначале едва уловимый. потом постеnенно усиливаю
щийся треск. Вот он стал от•tетливее. мы поняли , что это мотоцикл , и пошли настречу.
Водителем окюался украинский хлопец, Володя Донченко. тоже• из старослужащих. Из
под топорщащегося на груди nлаща выглядывает ствол автомата.
- Неужели nоймали? - обрадовался я . , Это означает конец патрул ированию.
Теплая уютная сушилка, nотом столь желанный сон. На мотоцикле можно уехать и
втроем . . .
Мои мысли nрервал голос Донченко:
- Вот вам, ребята, еда в пакете да фонари. А мне · еще три точки объехать треба.
Слушайте оперативные данные. Значит, так. убежали двое. Один высокий. с меня
ростом. Другой. наоборот - низкий. коренастый, из бывших спортсменов, говорят.
сильный мужик. Срока большие , рецидив.

высокого nятнадцать лет за убийство,

третья судимость. Напарник его сидит второй раз, десять лет за изнасилование . Взвод
ный велел передать - преступники опасные, способны на все . Так что глядИте в оба.
Мотоцикл с Донче�;�ко растворился во мраке. Мы решили продолжать обход стан
ции совместно. Шел третий час ночи. В темных окнах давным-давно погасли огни.
- Давай на станцию зайдем , - предложил Евгений . - Хоть темно в окнах, но там
дежурный, телефонистка . Ничего, что разбудим. Перекурим, подсушимся. Может, и
чаем угостят.
Я заколебался. Разве что и в самом деле заглянуть на станцию? На каких-нибудь
полчаса. Но потом подумал - зайди мы туда, из тепла уж не выберемся , просиднм в
разговорах до утра. Все-таки я старший, мне и решать.
- Если бы побег случился не у нас, еще куда ни шло. Но свои же на вышка�
загорают. Давай дотерпим до рассвета.
Кириллов не стал _возражать. Конечно, он не хуже меня знал, что при побегах весь
наш наличный состав идет на перскрытия и в группы преследования. Тогда солдаты
сутками не слезают с вышек. Им приносят еду, подменяют на считанные минуты для
туалета. Замена часовых становится возможной только в двух случаях: или прибудет
усиление, или будет задержан побег. Без лишних ·слов мы решили: несмотря ни на что,
шагать до утра. Потом можно дежурить поочередно, хватит и одного человека.
Мы стояли за штабелем бревен, как раз посредине станционного поселка. Сбоку,
метрах в сорока от нас, как в шторме на неуправляемом судне, раскачивался под
порывами ветра единственный на всю округу фонарь. Тусклы й мигающий луч выхваты
вал пядь мокрой земли да косые струи дождя. Остановились мы затем, чтобы разделить
пополам твердый как камень сухарь. который Евгений отыскал в кармане. Вдруг. когда
порыв ветра чуть поутих , мне послышался неясный звук. Пожалуй , я первый его
услышал: не то шорох, не то чьи-то осторожные шаги. Сжимаю руку Кириллова, но он
без слов понял меня.
Надо сказать. что глаза наши уже давно привыкли к темноте. Мне , конечно, очень
мешали запотевавшие очки. которые я время от времени протирал мокрым, сваляв
шимся в ком платком. Прошло несколько долгих томительных секунд. И вот в неясном
свете фонаря мы одновременно увидели размытые силуэты двух человеческих фигур.
Высокую и низкую. Еще не различая одежды и лиц, поняли - они!
Теперь поспешность ни к чему. Пусть подойдут поближе, тогда и надо действовать
- внезапно и решительно. Между тем онемевшая правая рука непроизвольно, с некото
рым усилием медленно и плавно, почти бесшумно отводит назад затвор автомата, ставя
оружие на боевой взвод . . .
Неизвестные вышли н а дощатый тротуар. Нас разделяют каких-нибудь двадцать
метров. Пора! Разом включаем висящие на груди фонари. Яркий свет <<Даймонов»
действует ошеЛомляюще. Преступники застыли на месте . Перскрывая шум дождя,
звучит громкий, как на корабельной палубе . бас Евгения:
- Руки вверх! Вы окружены! В случае неповиновения оружие применяем без
предупреждения!
Приглядываемся к задержанным. Вне всяких сомнений, это они, дрожащие от
холода и сырости фигуры в лагерной одежде. Но сделано лишь полдела. До лагеря
шагать лесом во тьме еще четыре километра. Поэтому без колебаний действуем п о
инструкции - предлагаем снять брюки. Жестоко? Возможно. Но иного выхода в такой
ситуации просто нет. Отброшены в стороны обувь и брюки. Евгений быстро подходит к

7 .дружба народа"" .l'i 7

194

Марк Фурман. Запнскн·�t-онвонра

одежде и обрезает на брюках пуговицы . снимает матерчатые ремни. Задержанные
одеваются. и мы трогасмся в обратный путь. Не пройдя и половины пути. слышим
голоса. Навстречу идет поисковая группа из трех 'ICJ!OBCK со служебной собакой. Рюом

спадает напряжение . мы среди своих.

Все возбуждены . товарищи поздравляют нас. Еще бы. задержать побег в столь
сложных условиях . . . Тут-то и произошло то. ради чего. собственно. я и затеял столь
подробное описание той. канувшей в прошлое ненастной ночи. Старший группы. сер
жант-сверхсрочник Николай Пелипенко отозвал меня в сторону .
- Вес отлично. Марк. - начал он. - Надо бы поставить последнюю точку.
Я вопросительно взглянул на него. не понимая. о чем говорит сержант.
Пелипсяко разом открыл карты:
- Нужно скосить или хотя бы ранить одного из них. Вдарь очередью по ногам.
Впрочем, можно и одиночными. меньше шума. Сделаем аккуратно. как при попытке к
бегству. Это мигом остановит всех в зоне. Побеги прекратятся надолго.
- Он дело говорит. - поддержал его кто-то из солдат. - Ты старший по ликвида
ции побега, ты и решай. Сомневаешься, так давай я начну. без всякого предупреждения.

И чего жалеть? Урки. срока большие. словом. уголовные элементы . . .
Меня обдало жаром, кровь тревожно застучала в висках: как же так, стрелять в
спину?! Ведь это подло, не по-людски!

К счастью, услышав возбужденные голоса, Кириллов спешит на помощь. Евгений
сразу же ухватывает суть разговора, безоговорочно принимая мою сторону:
- Если бы они бежали, сопротивлялись. мы без раздумий применили бы оружие.
Но этого нет и в помине. А раз так, доведем, как есть. Пусть командование и суд
разбираются с ними. Мы свой солдатский долг исполнили .
- ТеперJ> отпуска у нас в кармане , - говорит Кириллов , когда, отоспав добрых
двенадцать часов, мы идем ужинать. - Вот повезло так повезло. Жаль только, поедем в
разные стороны, я в Архангельск, а ты в Кишинев.
Но отпуска мы так и не дождались. Наш замполит, старший лейтенат. Березов,
угрюмый пожилой человек, часто появлявшийся даже на службе в серых стоптанных

ва.ценках, напрямик объяснил , в чем тут дело:

- Вы,

товарищи бойцы, помните совет Пелипенко? Он ведь и опытнее вас, и

старший по званию. Предлагал весьма резонный, я бы сказал , необходимый вариант.
Второго такого случая не будет. В ы , на мой взгляд, поступили неразумно, даже эгои
стично. А армия сильна коллективной дисциплиной . . .

Не сразу. постепенно. с годами я заметил . как между прошлым - моей армейской
биографией и настоящим - телерешней моей работой протянулись незримые связываю
щие нити. После армии я закончил медицинский институт. через десять лет защитил
кандидатскую диссертацию по судебной медицине. Специал ьность свою - профессию
судебно-медицинского эксперта избрал , как мне казалось. совершенно случайно.

только сравнительно недавно осознал . что то давнее соприкосновение с уголовным

миром пробудило во мне нечто большее. · чем стремление к справедливости , чем просто
убеждение, что зло и жестокость должны быть наказуемы. Незаметно для меня самого
во мне крепло желание и �амому противостоять злу. рожденному престулностью. Это
желание и привело меня в судебную медицину.
Предвижу, как усмехнется какой-нибудь скептик: для бывшего конвоира и меди
цины-то не нашлось иной, кроме судебной. . . Мне на это нечего ответить - на себя со
стороны не взглянешь. Но разве только мы, бывшие солдаты со сторожевых вышек,
лоражены невидимой «радиацией>> , которую излучали лагерные зоны, расположенные
где-то вдали от городов и сел. Нет. облучению тайной несправедливостью и ненавистью
за долгие годы существования сталинских лагерей подверглось все наше общество, и по
сей день мы не можем оправиться от страшного влияния, которое оказала зона на все
стороны нашей жизни.

И эхо ГУЛага долго будет еще звучать не только для тех, кто вышел на волю из его
лагерей, не только для тех, кому выпала судьба стоять на вышке и ходить в конвой, но и
для всех, кто никогда не бывал в неволе, но живет под одним небом с бывшими узниками
и бывшими конвоирами.

------ -------

А. Мрий

Ра сск а з ы
С·белорусскоzо.
Перевод
И. Киреенко

Неир о ст ой чел овек
Пилип поправил сиденье, подсадил на телегу финагента Со�рона Телицу,
причмокнул кобыле. и колеса тихо затарахтели по мягкой земле.
Была весна. Дороги начинали подсыхать, хотя в воздухе висел легкий, по
весеннему сырой туман .
За местечком потянулась· деревня. Агент видел, как пастух первый раз
. выгонял коров в поле. Они мешкотно потягивались всем своим истощенным, с
подтянутыми боками телом, нюхали воздух, воду в колдобинах, обнюхивали
одна другую. Свиней пока что не выгоняли в поле, и они с меланхолической
озабоченностью плюхали по улице , еще грязной и, на городской взгляд, мерзо
стной.
Телица последнее время жил в городе и теперь с интересом наблюдал за
проявлениями сельской жизни.
Вон замерла неподвижно свинья. Закрыла глаза и дремлет, а по хребтине ее
важно расхаживает сорока. Что-то ищет клювом.
.
- Ах, чтоб тебя нечистая взяла! - агент привлек к ней внимание воз
ницы . - Вот тебе и симбиоз! Жаль, что не взял своего Алешку. Вот обрадо
вался бы .
- Сынок ваш?
- Да, семь годков !
Телица вспомнил свое детство в деревне, у отца - тогда о н был вплотную
связан с этой жизнью. Но вот уже лет пятнадцать не заглядывал туда. Позабыл.
Оторвался. Вроде передовым человеком стал. В душе насмехается даже над
этим убожеством и голытьбой. А на словах - нет! Нельзя!
Муторно �хать на Пилиповой колымаге. Все внутренности вытрясает. В
местечке на базарной площади полно было подвод. Лошади все сытые, дюжие,
А сколько попадалось еврейских фурманов ! Кагалом обступили агента. Каждый
тянет на свой воз. Телица же остановил выбор на Пилипе с его лахудрой
кобылкой. А почему? Агент бережет каждую копейку. У него кроме лепехи
жены (так он обзывает ее под злую руку) есть еще трое скелетов-детишек.
Неведомо, по какой причине детки не позаимствовали в наследство от родите
лей здоровье, которому теперь только завидовать. Надо их пичкать лаком
ствами да врачам показывать. На все нужны деньги, деньги и еще раз деньги.
Ну, а с Пилипом недорого столковался.
- Кобылка еле тащит. И ничего удивительного. Телица пудов семь весит да
Пилип - самое малое пудов пять. Клячонка часто останавливается, словно бы
по нужде , и тогда Пилип начинает аккомпанировать ей, насвистывая какую-то
специал.ьную для такого дела мелодию. Постояв и переведя дух, она неожиданно
дергает телегу, и агент запрокидывается, проклиная дорогу и Пилипа, который
не воспитал как следует кобылу.
·

1 А. Мрый (1893- f943) - Андрэй Антонавiч Шашалевtч. Апавяданнi. Няпросты чалавек.
Камандзiр (белорус.).
•

196

Правда, настроение агента оставалось nо-nрежнему веселым. Все эти
штуки только nотешали городского человека. Не менее любопытным казался
ему и хозяин кобылы Пилил. Некое новое создание. Таких раньше не встречал
на селе.
Пилил - дюжий мужчина под тридцать. Румяный. Лицо как булка. Кровь
прямо брызжет. Он тщательно выбрит, на английский манер, оставлено лишь
два кустика рыжеватых усов. Серо-голубые глаза смотрят с неким плутовато
сладеньким блеском. Широкая спина, выпяченная грудь, а руки будто лапы
медвежьи. На плечах болтается какой-то обносок, весь в заnлатах. Штаны в
обтяжечку и тоже залатаны во многих местах. Все тело так и прет из одежды.
Так и кричит: «Держи меня, а то вырвусь!»
В ыехали в поле, Пилил не спеша развязал торбочку, достал сотку водки,
ломоть белого хлеба и толстую, лоснящуюся жиром селедку. Собрался nолдни
чать.
Агенту вусмерть захотелось этой селедки.
Но как сказать? Жена всего припасла ему в дорогу, не забыла обеспечить
путника даже настойкой и пузатенькой бутылочкой рому, чтоб он мог сдобрить
чай . . . Но все это не то. Селедка так вкусно пахнет на свежем воздухе - может с
ума свести.
Телица с завистью следит, как Пилил расправляется с селедкой. И сам
принимается выкладывать �вою поживу, затем, внешне оставаясь ранодушным,
предлагает Пилипу:
Бери, если желаешь, мою, еду, а мне дай селедки!
- Может, и горелки испробуете?
- Что ж, пей мою, а я твоей свежей попробую.
Ели молча. Пилип - уставясь на хвост кобылы, который ритмично пома
тывался у самой телеги, а Телица - в могучую спину и бычью шею возницы.
Агент завел свой обычный разговор, который затевал, когда случалось
говорить с крестьянами.
- Как поживаете? Немножко лучше стало? Как видно, еще не наладил
хозяйство?
- Нет еще! - Пилип повернулся к нему лицом с явной готовностью
выложить все. Очевидно, давала себя знать водка, а быть может, и мягкий
вкрадчивый голос седока. - По правде сказать, живу тут недавно! А еще
сказать, я не совсем простой человек!
- Ну? А кто же ты? Не из панов ли?
- Я городской. А тут сделался индустриальным человеком , землей мало
занимаюсь.
- Я так и подумал! Кобыла твоя еле тянет. Наверно, доглядаешь не так,
как надо . . . А чем ты занимаешься?
- Делаю самопрялки . . . Вот отвез на рынок, продал и еду теперь домой.
- Что ж, дело хорошее! - nроизнес Телица, чтоб только не молчать.
И Пилил стал рассказывать:
- Раньше я в городе жил , а тут - всего лет пять, не больше. Как пошел я
туда с шестнадцати лет, так только теперь снова' сюда явился, проnади оно
nропадом!
- Что, хочется обратно в город?
- Тянет меня туда, как магнэсом! Что за жизнь! Чисто все, антилигентно.
, Умные люди окружают, и эта самая индустриали:щция . . . Будь то зима, будь то
лето - все шумит, гудит . . . А тут как начнется осень или весна, так одна утопия,
по пузо в грязи плывешь!
- Зато в деревне сnокойнее, а лето - ниг�е нет лучше. Вот я сам до
nятнадцати лет жил у батьки в деревне, "Теперь опять хочется туда.
Пилил скеnтически взглянул на Телицу и не спеша, помахивая кнутом ,
продолжал:
- Вот как! Что вы говорите? А я так никогда бы не рвался из города. Чего
сюда лезть, когда там у тебя есть место. . . Мой батька еще жив. А у яего
сыновей было, как гороха. Троих на войне убило - двоих на царской да одного
на нашей войне. Всего двое нас, братьев, осталось. Еще, nравда, три девки
живы, ну да что с них возьмешь? Их никто не nоубивает, не ходкий,

.t.

Рас:сказа.t

197

'3нач ится , товар. Вот перед войной, когда мне было шестнадцать, батька и
nослал на 'Jаработки в город. А там был один наш человек, он и втолкнул меня
на работу .
- На '3аводе был?
- Нет, не пришлось! Месил да пек баранки, булки, всякие там Кренделимендели. А был я, прюнаться вам, фартовый хлопец. Просто вулканизация, а не
хлопец, как ска'3ал один приезжий. Ну вскоре дали мне повышение!
- Чин? Какой?
- В конфетньiй цех перевели . Ну, понятно, тут мне лучше стало. Гроши
появились. Оделся по-городскому, хожу, посвистываю, как свободный час
улучу . . . Начал паnиросами попыхивать, портсигар себе завел.
Телица засмеялся, вспомнив, как сам он начинал карьеру в городе, - вел
себя в точности так же, как Пилип.
- А 3доров я был - ничто ко мне не приставало! Все только диву
давались. Цельный день на ногах - и ни капельки не уставал. К тому же был я
правильным человеком, чужого не брал. Для хозяина я, понятно, находка,
золотые руки. ноги и голова. Куда ни пошлют меня, что ни прикажут - все
огнем горит, смолой пенится . А за девками ни-ни! Борань боже! . .
- За девками ни-ни? !
- Ну, слава про меня пошла. Зэлик (хозяин мой) не нахвалится. Нахваливает меня, а я еще больше выкладываюсь. Понятно, дурак был, не думал, на чье
пузо ломил .
Телица смачно сплюнул: о себе и не дума,'!!
- Понятно, на Зэлика ломил! Наверно, теперь не пошел бы к нему?
- Теперь плюнул бы в морду, если бы встретил. Говорят, убрался в
Москву и успел уже в тюрьме посидеть за какие-то гешефты . . . Теперь одно
тряпье ношу, да сам себе царь. А тогда гнулся на эту самую капитализму. Вы
знаете «Савойю»?
<<Савойю»? :Как же! Несколько раз останавливался! Может, и тебя там
видел !
Может, и видали. да� верно, видали, раз останавливались.
Ну?
,
Часто я ходил туда по делам от Зэлика. А хозяин <<Савойи» и приметил
меня. Умел я ему угодить. Иной раз и гостинец сунет в руку. Ну и звонит он мне
раз по телефону: <<Пилип, - говорит так в телефоне, а я слушаю и на ус мотаю,
- зайди, - говорит, - ко мне, дело есть!» Да ведь Зэлик не пускает. Догадыва
ется, в чем тут дело и какая тут загвоздка! Говорит мне: «Не ходи к нему!
Мишугенэ будешь, коли пойдешь! Он тебя съест и потрохов не останется. : . Уй,
это ж такой - обдерет и ощиплет! Оставайся у меня, я тебе еще пятерку накину.
Где мое не пропадало? ! >>
- И ты пошел?
- А я улучил минутку да - в «Савойю>> . Хочется мне знать, что там за
дело. А там говорят мне: <<Оставайся за номерного, а на Зэлика плюнь да
разотри. Вот тебе тридцать рублей на всем на готовом, да гостинцев будешь
иметь от проезжих>> . Уговорили меня. А Зэлик ни в какую, и руками и ногами
машет перед самым носом. Захватил мои манатки, под замок их да еще, падла,
судом грозит, что я в убыток его ввел. Тут я как разошелся, как шумнул на него:
<<Не хочу больше возиться с твоими пирожками! Давай расчет!» А он: «Я тебе
ничего не заплачу, ни копейки горелой !>> А я: <<Не заплатишь - судом вытяну
или задавлю, на бисхоим молиться пошлю и всем расскажу, что ты кладешь в
пирожки свои>> .
- А что он клал?
- Ай! Самую тухлятину возьмут, подсмалят, приправят, а паны едят да
нахваливают. Ну как запугал я Зэлика, тот и сбавил тон. , Перешел я в
<<Савойю>> , Вот где жизнь пошла, такой и во сне не видел. Днем и ночью все
вертится. Тут и распутство началось и шальные деньги. Тут уж я не был
правильным. Приедет какой-нибудь купчик из самыя Москвы, тут ему, как
мартыха, угождай: поставь, прибери, сходи туда-сюда, а иной раз скажет:
возьми фурмана да привези паненку . . .
- И этим занимались?

198

А. М ий.

•

--�··

А как же? Да еще накажет, чтоб в шляпе быпа. под зонтой ходила да
ttroб молодая, чтоб глаза горели, чтоб было тут и там. (Пилип рукой дополнял
свои слова. ) Ну, наЦелуется, намилуется купчик, десятку какую-нибудь сунет в
зубы, и катись колбасой. Отвозишь ее на пристань, а перед тем еще к себе
затащишь и, чтоб ценила доброту твою, сам с ней утешишься.
- Эйш, брат! Ловко ты придумал !
- А что? Наука недолгая. Они знали, абы какую не возьмешь, с улицы не
приведешь, ну, одним словом, от меня зависит.
- Весело тебе жилось, - качнул головой Телица : не привелось ему
испытать кабацкой жйзни. Пошел в чинодрал ы, да еще рано женился . Не знал
других женщин.
- Не шибко весело! Работы было много, особенно когда поставили стар
шим над номерными. Тут я совсем свихнулся. Работаю, работаю, бегаю, бегаю,
а как вьшадет свободный день - вытворяю неведомо что. Завалюсь куда
нибудь с милашками, nьем, всего nопробуем , а к утру денег как и не было.
Деьки полонили меня - не вЬ1рваться из этого nекла. Да сами лезли как на
рожшt.
- А может, за деньги?
- Может, и за деньги. А деньжата водились. Но батьке редко посылал.
Так, какую-нибудь трешку на старость отправишь. Распутство все деньги съе
дало. А распутство было - и не знаю, есть теперь такое или нет.
- Есть и теперь, только меньше. Закон карает.
- А рабочего сознания не было! Да где ему быть, nодумайте сами! Покрутишься возле nанов, насмо'tришься их nаскудства, так и сам засмердишь, и сам
начнешь на своих сверху глядеть.
- Ну, теперь не так!
- Не знаю, только во't недавно был' я в городе, видел своих старых
офищшнтов - они и теперь не хуже живут, а то и вольнее . На меня и глянуть не
желают. Что я? Лаnотник! А nодачки, как и раньше, берут, вьюнами крутятся.
Верно говорят: наша лакейская групnа до социализма тупа.
- Так тебя туда не взяли?
- Я и не просился . Как-то противно начинать сызнова. А тут уже хозяйстtю, женку завел, детей народил . По nравде сказать - земля затянула . . А
тогда . . . тогда молодой был, горячий. Как у рыбы молочайника было. Ну и
растрачивал свое здоровье, кому надо, кому нет.
- Теnерь угомонился?
- И теперь еще не могу сnокойно смотреть на баб. А тогда был первый
смутитель. Хотите верьте, хотите нет . . .
Пилиn неожиданно стушевался и досказал уже шепотом. Телица даже
завертелся на телеге. Любил он такие хмельные разговоры, хотя и казалось
ему, что заливает Пилил. Спросил:
- А сам нарвался хоть раз?
Пилип не понял вопроса.
- И мне доставалось иногда ! За одну холеру чуть было в тюрьму не
улеклй. Связался с ней , девка ничего была, можно сказать, даже красивая. А
веселая, значит, - не приведи и упаси боже. А деньги любила еще больше, чем
меня. Ну и подвернулся ей купчик. . .
- И з самыя Москвы?
- Лет, из Клинцов!
- Гулящая была?
- Нет! Только начинала свое мадонство. Привез ее как-то раз к купцу . . .
Начал он сманывать е е в Клинцы. Меня злость взяла.
А тебе что? Жениться думал, что ли?
Нет! Да как же! Можно сказать, в люди вывел ее, обогатил . . .
Зато и с пути сбил .
Ну. что было, то было! После меня крутилась она. Мне что: крутись,
как ветряк. А тут поперек горла встал буржуаз этот. Дышать не могу, как·
подумаю, что енюхалась она с ним, да еще и замуж за него собирается.
Не взял?
- А вот представьте себе, взял ! После революции уже. Теперь вместе с
.

�- ·

а.

Мрий. Рассказы

1 99

нею нэпом 3аворачивает. А nравду скюать. девка была огонь! Без нее трудно
стало жить, когда тот связался.
- Этим вес и кончилось?
- Нет! Как подкатила мне к сердцу '3лость, как ворвался я к ней ! Захватил
их на самом, как говорят. саботаже . Он меня вытал кивать. кулаками угрожать.
А я - не тут-то было: схватил за шкирку буржуя, тормошу его и кричу как
бешеный: «1' кем ты связываешься , гад? Я ж тебя растер3аю, как мыша ! >> И
растерзал . Одну ноГу вывернул да на морду печать nриложил. И ходу. Отле
жался он в больнице да бах на меня в суд . . . А тут война. мобилизация, так и
'3амариновалось все . «Савойя» каким-то обра3оМ умасл ила. Только штраф '3ап
латил.
- На войне не был?
- Был , ну недолго! Ранили. Вот тут наскво3ь прохватило. Месяца два
nролежал бе'3 движения. В своем же городе в госnитале лежал. «Савойя» и тут
меня '3ащитила. Очень нужен был я. Дали мне белый. Доктора меня '3Нали . А с
войной что тут творилось ? ! Офицерье да генералы nонаехал и . Бабы какие�то
новые , намюанные налетели . Работы было много. Как перед погибелью
шалели . «Савойя» ресторан открыла. На мою долю рублей двести в месяц
перепадало.
- Все прахом пошло?
- Как nришло все махом, так и ушло прахом. Сами подавились и меня
придушили .
- Интересно т ы говоришь! Давай еще немного выпьем. У меня есть.
Телица вынул бутылку, глотнул ю горлышка и nередал Пилипу. Тот жадно
допил. Это была не водка, а что-то тягучее, сладкое, вкусное - такого он давно
уже не пробовал , даже вкус позабыл.
Кобыла пошла в гору. Напрягалась изо всех сил, таща воз, но седоки не
обращали внимания на ее муки. Увлеченно разговаривали.
- Как ты из города попал сюда?
- Да когда началась разруха и вторая война, в городе жить трудно стало.
Меня , Правда. на войну не забрали, у меня белый да еще ранение. На это и
нажимал. А есть нечего. Паны куда-то убрались, будто помелом вымели боль
шевики. В голове у меня тоже какая-то разруха. Новьtй режим - на митинги
бежим. СлуШаю все, а думаю про бульбу да хлеб. Думаю: как бы к батьке
перебраться? Сперва в столовку затесался. А что там? Ели такое, что и собакам
лучше жилось. Да еще эта вивальвация срывала курс. Ничего нигде не стянуть.
Каждый над куском дрожит. Армия и та подыхает, не только Я·. А в довершение
ко всему вскоре меня сократили, когда узнал и , где и как я раньше работал . . .
Остался я голый и босой, как апостол. Случилось так, что сбыл все свое добро
или, как говорят, предметы экипировки. А работы нет. Все считают меня
примазанником буржуазии. Ну я и подалея к батьке.
- Тогда только в деревне можно было кое-как жить.
- И я так 'мыслил. А приехал - не по душе мне. Грязь, утопия, живых
людей нет. Все думаю про город. Там приду на квартиру, на белую ложу лягу,
хоть голодно, да чисто. А у отца свиньи, теленок в хате . Да и меня гонит вон.
- За что?
- Говорит, чего приехал, шалыган? Что ты привез мне? А я ему ничего не
привез . Не так батька злится, как брат. Б атька перед этим женил его, так он
думает, что я его долю отбираю. А мне завидно. Подходят годы, что и самому
надо племя иметь. Тут и вышла облигация.
.
- Ну?
- Брат мой не фукультяпистый , а женку короваху взял, мертвеца и тогq
поднимет. Женка - что твоя яишенка, а брат -'- скелет да еще полусвет - на
один глаз видит. Хоть и правду говорят, что мужик гладунцом,не бывает, а я еще
не шибко !fЗГолодался. Кровь клевала во как! Ну и вышла подпольная ситуация!
- Не понял !
- А то, что подкатился я к братииной женке. С этого все и загорелось.
Прогнал меня батька. Не хотел я с ними судиться . . . Горе таl(ое было, хоть
благим матом кричи.

200

А. Мрин.

Расск11���

- Батька тебе НИ'Iего не дал'?
- Его худобы я и не взял б ы . У него ничего не было, а мне ко всему взяли
да присудили алименты одной дсв<tхе.
- Ну, брат, и хват ты ! Таких я не видывал.
- Был грех! Да без этого разве обойдешься? Была одна деваха. И звали се
Суклета Самец . . .
- Так и 3вали?
'
- Если не верите , я вам и двор ее покажу. Как рю подъе3жаем . . . Ну.
грешным делом, было у нас с этим Самцом. Только не один я был у нее . были и
другие. Ну, и появliлся у ней плод л юбви несчастной. Родители ее в суд на меня.
А я не дурак. Бах - заявление : родители, пишу, о3наченной девицы Самец
наводят на меня панику и дают мне моральную пощечину. И далее пишу, что
зачинщиком и 'Застрельщиком в этом деле я не был.
- Вышло что-либо?
- Не. ничего. Присудили мне . А только дите скоро померло, и я ни при
чем остался. Что мне было делать: батька прогнал , все искоса смотрят . . . Был
тут один - самопрялки мастерил , я к нему, начал пособлять и скоро сам
научился делать это бабское причелье. А потом кампаньоном стал . Сколотил
немного деньжат, да и купил в совхозе амбар за сто двадцать рублей. Ну,
выиграл на этом - пока перевез тот амбар к себе , так двести рублей взял за
один кирпич . Хату строю на две половины. Ну, женился. Вот и вся моя
волокита .
Издали, из-за пригорка, в ысунулась церковь.
Это и есть наши Проскурки, - заметил Пилип.
- А! Так у вас и церковь есть. А ты хоДишь в церковь, признаешь бога?
- Некогда в церковь ходить, а к попу иногда заглядываю. Он через улицу
живет, на самом конце села. Ну и хитрющий, скажу я вам. Ч исто живет, хоть и в
хату затурыли. Умеет жить на чужом горбу. Да и то сказать - заработки
легки е . Отшалдакал , отбалдакал и греби денежки или хлеб .
- А народ ходит в церковь?
- Церковь не пустеет, а поп наш передовой, умеет подъехать. Уж так
смиренно живет, что даже заявления пишет селянам и ничего за это не берет.
Зато на другом, по своей специальности, сдерет, как полагается. Мне инте
ресно, что он делал б ы , если бы церковь запустела. А то , как пост - народишко
такой-сякой валит, правда , все старики. Много этих самых гавенников.
- Ну, а ты гов<:л?
- Да нет! Мне неловко. Я же все-таки городской человек!
Подъезжали к деревне. По обе стороны от нее , к самому шляху, подступали
сады и парки, очевидно, бывших панов. Пилип, указывая кнутом, пояснял:
- Тут был маёнток Бекендорши. Вон в той комнате, где огромные окна,
паиекая ложница была, а теперь ячейка. А тут был другой маёнток. Панок
пожил, а сын оказэттся невезуч, ну. а на баб даже остер.
Как и ты?
Теперь в тюрьме сидит.
За что?
У него хотели оттягать землю и дом, но все выкручивался. А вот уже
года два . как выселили. Н у, ему не По нутру . мстить хочется. Подговорил дурилу
одного . тот и подпалил его бывший дом . А тут была девка. с которой он
обшархался, а появился ребенок - не захотел женить�я. Говорит ей: «Мне с
тобой не жить. Кто ты? Я тебя и знать не знаю! Да женился на другой. А первая
и об ;..явила все. Его, голубчика. и забухали в тюрьму. А все из-за того, что в
моду вошло это самое многоженство , или политеизм . как rоворит наш поп .
Кобыла, завидев деревню, пошла трусцой . и вскоре Телица подкатил к
новой, еще не отделанной хате. Навстречу вышла хорошая собой молодица с
высокой пруживистой грудью. Принялась распрягать кобылу, а гостя пригла
сила в хату.
Хата оказалась чисто убрана, но очень уж бедно все выглядело. Единствен
ным украшением была добротная дубовая кровать, застланная расписным

Л:' Мрий . Рассказы

201

одеялом и 3аваленная горой nодушек. да еще верстак. на котором ' Пилиn
мастерил «бабское причсльс » .
- Видите . какая окюия. Хата эта нам боком вылюит. Прошикались на
нее . что и сеть нечего. Люди скоромятину едят. а мы одну бул ьбу. нечем и .
угостить вас. Тут еще корова. нехай ее огни высмолят. отелилась. теленка
продали. а доиться не даст. Хоть вой ! Поссорился с женкой - вздумала шеnтуху
к корове пригласить!
- Ничего. Пустяки! - молвил Телица. - Вот деньги. достань где-нибудь
яиц да молока. да еще что найдется . Вместе и nообедаем.
Пилиn юял деньги и вышел.
В хате было трое детей. Старшему мальчику лет семь. а двое совсем
маленькие.
«Наврал Пилип. а я и уши развесил. Говорил . что женился лет nять назад.
не больше. а ребенку лет восемь>> , - nодумал Телица.
Вскоре яичница жарилась на сковородке. а кроме того. Пилиn принес nива.
Телица спросил:
- Ты мне скюьшал , что живешь тут всего nять лет, а у тебя уже трое
дете й . Что-то больно скорый ты !
- Старший хлопчик не мой , это ее , - укюал он на жену. которая тотчас
же вышла из хаты.
Пилиn приблизился к Телйце и как лучшему nриятелю признался:
- С дитем я взял ее. Говорили мне все - вертушка она, не бери. А мне
понравилась, все равно как городская. Ну и что же? Женку я не виню. С
низовыми органами ничего не поделаешь. А она была молодая, красивая.
- Ого. она и теперь малина!
- Подвернулся тут один гад, вот и вышло это приключение, - Пилиn
указал рукой на мальчика.
- Где же он теперь?
- Куда-то на край света умотал . Был агентом продкома. Мадамист был .
Говорят. на Кавказе теперь эта перелетная птица, женился там . . . - Пилип
поднял глаза на вернувшуюся хозяйку. - А женку я люблю и зла не помню. И за
что люблю - искусница она готовить . Мой гарнизон очень переборчивый, но
она умеет сдобнички печь, было бы только из чего!
В хату вошла старая женщина с тихим голосом шушукалы. Подмигнула
хозяйке и вместе с нею. вышла во двор.
Это шептуха Авдотья . о .которой я вам говорил, - сообщил Пилип.
- Корову заговаривать будет?
- Женка считает: нехай попробует, а то молоко перегорит.,. . Про Авдотью сл ава на всю округу. Говорят, умеет лечить даже от неправильного живота.
Телица с Пилипом тоже вышли взглянуть на корову.
Жена Пилипа держала ее за рога, корова дико таращилась, упиралась.
Шептуха искоса взглянула на незнакомого человека. Но Пилиn успокоил:
- Не бойся, это свой. Я с ним в городе жил.
АвДотья принялась ощупывать вымя, ноги, пах, брюхо коровы. Нашепты
вала какую-то молитву. Приезжий разобрал только часть ее, и она засела в
голове, как итог всего дня:
Не дай ей, господи, красульке.
Ни ложного лягания,
Ни хвостового махания,
Ни рогового бодания!

Ко.манд ир
Ого! Теперь я присмирел, теперь я весь вышел! Что я теперь? Самый
тихий человек в округе. Жена, дети, живу подобно растению! Осел на земле и
сосу ее, как теленок корову. А когда-то я бьщ герой. Чего смеетесь? Что? .. Был

А. Мрий.

202

Pacck'i."!'�•

ли я на войне? На какой? На нашей был ! С восемнадцатого года. а было мне
тогда двадцать два года. тютелька в тютельку . . .
Путник помолчал , подбросил щепок в огонь, не сnеша свернул козью
ножку, запыхтел крепкой махрой и начал свой рассказ.
- Я и теперь. если что произойдет, первым в nекло nопаду. Меня, видите
ли, командиром сделали.
Ночлежники захохотали. Грязная крестьянская рубаха . выnачканная коло
мазью свитка , сморкается самотужным сnособом . . . Командир! . .
- А как это вышло? Рассказать, так не nоверите ! Было это, когда немцы
захватили наше местечко. Стали они мне поnерек горл а ! Не могу смотреть на
них, не желаю ходить nод ними, храnоидами. Взял да и драnа дал от них. Еду
себе в Бобруйск. А там немецкие каnиталисты имnериализм разводят. Я еще
дальше двинулся, а они вслед по nятам , ну прямо некуда деться.
Приезжаю в Клинцы. Что ты скажешь - и тут они ! А со мной ехал один
nистолет, по фамилии, как я, Винник . . . Только меня Хведор по прозванью, а его
Мартын. Теперь нет его на свете. Погиб в завирухе и косточек не nокинул .
Добрый был хлоnец, хоть и брательником мне доводился.
Рассnросили мы про наших. Говорят нам: гварДейцы тут неподалеку стоят,
а дальше немцы уже не nойдут.
<<Посто й ! - говорит мне Мартын. - У меня канбенация! » - «Какая?» сnрашиваю. «Идем, запишемся в гвардейцы» - «Что ты, очмурел? Мы ведь не
знаем, что такое винтовка! На смех, что ли, идти?»
А мы с ним до сих пор грузовики таскали, с винтовкой ни бэ, ни мэ не
умели . «Ничего, - говорит Мартын - За спрос не бьют в хребет. Люди им
нужны>>.
Пошли мы искать наших. Видим ....!. деревня. Зашли в одну хату. Правда,
гвардейцы сидят, а лохматые, мурзатые, как медведи. Сидят в красных шарова
рах, играют себе в карты . На нас и глазом не ведут. Своим делом заняты. А у
стены винтовки стоят.
Мартын мой будто рехнулся . Цап за винтовку и давай ее щуnать, давай
вертеть, кулупать, давай ею лязгать, что и как.
Гвардейцы всnолошились. Кто такой? Откуда? А, немецкие nристебаи? За
мурмалку нас - и nотянули на расстрел . .
- Ну, может, не на расстрел , а так . . . nошутить.
.

- Вижу я: дело, конечно, дрянь. Давай выпутываться , городить что
попало. Авторитетно заявляю, что могу быть командиром дивизии, а меня на
расстрел толкают. Насмешил их. Тут и Март�ш осмелел , и он свои слова
вставляет. Хохочут гвардейцы, а nотом вдруг говорят: «Ты будешь командиром
третьей роты>>. Это на меня так. «А ты, - говорят брательнику, - будешь
командиром первой разведки>>.
Так и произвели нас в чины. А мы, знаете , ни бэ, ни мэ! Ни отче наш, ни
богородицу. Правда, матом забористо крыли. Шесть месяцев были мы лиnо
выми командирами. Сперва очень смеялись надо мной. Я и сам констатировал:
какой из меня командир? Не знал даже . как винтовку держать, а о командах или
маршах и не спрашивай! Но хоть и смеялись, да nривыкли ко мне. А чего было
смеяться? Человек за их рабочее дело идет. Некоторые из них понемногу стаJш
учить меня, подравнивать. Так с грехом пополам держусь, но боюсь, как бы за
ширинку не выкинули.
А тут, на тебе, чехословаки! Меня фурть на тот фронт со всей моей
басатерией. И Мартына тоже . Еду, а сам думаю себе, как я там буду воевать,
как буду командовать. Это ж не шутка! Сунут орудия, пулеметы, что я буду
делать? Не сплю ночи наnролет. пока еду в телятнике. Все думаю: провалю
революцию!
- Провалил ай нет?
- Не провалил ! Стреляем по чем попало! Какая там команда ! Где все;там
и я! Глаза у меня острые, как у орла! Увижу, как крадутся белые , и командую
по-своему: Ото-то ! Ото-то! Вон, вон! Лупцуй его! Клей ему в . . . Вон еще ползут!
Переноси огонь туда ! А сам авангардом лезу на рожон.
Одним словом , не был тришкой! Весело было хлопцам со мной.

203

Однаждь1 ободрали мы некоего пана. Поотнимали у него все начисто, что
надо и что не надо! Наша часть собрала двенадцать гр амофонов. А тут белые
наседают. Мы поставили грамофоны на телеги , запустили их да в атаку. Во
смеху бьiЛо! Белые аж остолбенели, глядя , как мы с грамофонами тарарахали.
Дали деру они. Все я был заводилой. Мартын так и дразнил меня <<грамо
фонщик>>.
А еще скажу вам, из лиnового командира я вышел в красные офицеры.
Может, меня надо было тогда ликвидировать. Натворил бесчинств, ой-ей-ей!
Цел ый кодекс nорушил, под костел много кого nодвел . Тол ыщ nожалели меня
за мои молодые лета да послали nоучиться.
Путник окинул юглядом всех. кто сидел у огня, будто желая убедиться .
внимательно ли его слушают, зате м , глядя на костер, заговорил :
- Встали под Кунгуром, бились несколько дней. а как nерешли его, то
дали нам два дня оnравиться . Одна бесnартийная баба, лет nод семьдесят будет.
шепнула мне : тут неnодалеку маенток генерала Уварова. А стоит он в nуще
дремуще. И там можно того-сего добыть. Ну. nервым делом взялись мы прове
сти там канализацию: все кони у нас были анулированы, так мы надумали
забрать генеральских.
И что же? Смело двигаем туда. Валим nрямо на конюшню, и без всякого
доклада . А какой-то nриставной самосуй не дает нам nройти. Говорит: « Идите к
генералу, а я тут ни при чем !>> Мы на него как цыкнули: <<Что ты . лупи твою
пресвятую, чужое добр� стережешь! Стражник нашелся?>> В хребет его . Тот
кувырком отЛетел да драла от нас.
Только стали брать лошадей, а генерал этого и ждал . Свистнул в свисток, и
откуда ни возьмись собаки - давай нас резать, давай шматовать. Аж перо летит
с нас. Мы отбиваться . Да где там?! За самые нежные места хватают . . .
А было это под вечер. Сам генерал вышел на крыльцо, смеется , а усмешка
у него просто как у акулы империализма. Что нам делать? Хоть круть верть,
хоть верть круть, все равно больно выходит.
Кричу я не своим голосом: «Душу твою распетушу, если не уймешь своих
волкорезов>> . А он злорадно ухмыляется и кричит нам, как в трубу трубит: «Вы
мне свободно можете не указывать, хамуйлы ! Вы чего тут? Вон отсюда! Это
мое добро !>>
Взорвала меня эта паиекая процедура. Выстрелил я в генерала. Не попал!
Скрылся он в доме, затаился у окна и с револьвертом подстерегает. Видим:
оnять дело дрянь! Опять у нас компотное настроение! А собаки в клочья
разнося'Г нас, без детей оставляют. . . Давай мы их чистить да патроны на злодеев
тратить. Насилу разогнали , а которых nеребил и . Но троих из нас креnко
порвали - в госпитале отлеживались.
·'

Принялись мы за генерала. Ворвалщь в его логово. Пан дрожит, как в
лихорадке, чует, злодей, что несдобровать ему.
СкрутИли ему руки . . . Как теnе р ь вижу генерала этого . И погоны и все на
нем было. Видно, не успел убежать. Клусный был , как кабан, лицо красное ,
глаза маленькие, злющие, колючие, как у осы , да еще тройной nодбородок.
Залепил я пану затрещину , аж щека nокраснела . Потом слегка отдышался
и сказал ему слово крепкое: <<Слушай ты , антимония чехословацкая ! Слушай
ты , гадово яйцо! Мы ничего тебе не сделали, обошлись бы конк ретно 11 дели
катно, если бы ты не хотел сгубить революционеров. А ты волкорезов травил
на нас, начал нас саботажничать» . Обложил его раза тр11 матом. Душа из меня
парастолпом в ыходила от злости. В конце кр ичу ему: «Будет вам, паночкц!
Наерзались вы на нас, наерзаемся и мы на вас. Сухопутные вы черви! Раздавим
вас без жалости>> .
Схватил я генерала за холку да изо всей силы стук его об землю .
.И тут вдруг входит генеральская дочь. Братки мои ! Что со мной сделалось!
Потемнело в глазах. Такой красоты я не видывал. Вся в бе.цом, как малинка, а
глаза ярые-ярые , блескучие! С презрением смотрит на нас. У меня и язык
отсох. - Говорю ей: «Мы 1:1е хотели вам зла причинять, · а ваш генерал-отец
неблагародную структуру затеял , и мы не можем этого так оставить. Генерал
ваш ответит перед революцией и нами. Не умрет он своей скорой смертью».

204

А. Мрий. р�с�

Панснка вся задыхается. «Вы бандисты ! - кричит. - Что вам тут надо?
Чего вы ворвались в наш дом?>> - и топает на нас ногами.
А я. как командир, галантере йно говорю е й : «Дом ваш теперь уже наш, и
все ваше будет наше>>. Давай ей политграмоту читать. Но она не слушает. а все
буржуйское трубит. И с каждым словом жало выпускает да задевает нас за
живое. Понятно. змеиный выползок. вот и жгает.
Гляжу я на нее и любуюсь. Глаза горят и манят к себе. как смерть или
пропасть. Собирался я всыпать генералу, да дочка понравилась.
Приказываю своим хлопцам: « П осадите генерала в какую-нибудь каморку
да на замок закройте, чтоб не выдрался, а завтра мы будем судить е го судом
революции и смерти>>. Потом мое войско разместилось по комнатам , где два , где

три человека. А комнат много было.
Сам же я пошел с генеральской дочкой осмотреть все вокруг. И что же?
Она, сжав зубы, показывает мне , объясняет, что и где положено . Меня и в сон
не клонит. Гляжу на нее и любуюсь ее молодостью . ее статной фигурой . Повела
она меня в сад. Правда, я с револьвертом иду: а может, западня какая на меня
уготована. Нет! Ходим мы по стежкам. А на траве много ивановых червячков.
Она все поглядывает на светлячки и что-то думает. На меня не смотрит. А я весь
в огне. Чую даже , как кровь булькает, горячим комом подкатывает к сердцу.
Все тело напруживается. Но держу себя в руках и веду политическую беседу.
Начинает и она ронять слова. Спрашивает меня. где живу. в каком месте и
большое ли протеже от моего дома.
Но все слова свои переводит на то, чтоб мы с ее отцом ничего не сделали. Я
ей заявляю: «Если вы так просите , то можно сделать снижение � дать три или
четыре года смерти в тюрьме , так как ничего не присудить нельзя».
Видя, что я поддаюсь, она все еще просит, а глаза уже приязненно, обе
щающе смотрят на меня. У меня сердце так и екнуло. Застучало , как мотор .
«Удача его, что вы так говорите . Если б не вы, пропал бы шiш батька.
Беру паненку под руку и продолжаю: - Только знайте. каждый по своим
мыслям схватит, и вы должны это запомнить>>.
А она, не дав мне досказать, перебивает: «Идем в дом - будем пить чаЙ>>.
Что ж, мне и не хочется, но идем.
Заходим в ее комнату Служанка приносит чай . Все так чисто, красиво ,
стакан nодает н а блестящем подносе.
Выпили мы чаю. Я снова завожу политический разговор. Откуда и слова у
меня берутся. Интересуюсь: «Нет ли у вас Емели Золя почитать? Я очень
люблю освежиться литературой». Она усмехается: <<Нет! Емели Золя - такого
не слыхала. А что вы читали его?» А я, братцы , ей-богу, ничего не читал ,
никаких литератур. Покраснел, ну не больно.
Разговариваем с ней таким образом. И страшно мне хочется любезничать с
ней, гладить ее, пискленка. Такая красивая была, нарядная! Под конец некая
шайтанекая сила взяла верх надо мной. Ничего не могу поделать с собой
взыграло во мне желание
А было уже поздно. Люди поуснули. Самый сон. Тихо вокруг.
Я и подвинулся к ней. Паненка ни боже мой, кричать хочет, отбивается , как
махнет белой ручкой - все по лицу мне попадает. Возился я, возился с ней.
Вижу - не взять мне по-доброму. Подмял ее под себя да нахрапом добился
своего. Совсем изнемог, аж запыхался. Ничего не знаю, где я и что со мной. Все
тело томное, и живот томный. Лежу как неживой.
А паненка плачет, ревет волчицей. Вдруг трах - разорвала на себе
сорочку, накинулась на меня, кусается, статуями швыряется в меня: Я успокаи
ваю: «Что ты сшиманела , девочка? Зачем сорочку изорвала? Люди смеяться
будут! Шустрая ты, паненка! Хочешь с печи свалиться и сиделки не побить.
Так по-мужски и говорю ей. - На то революция, говорю. Не только мы
страдаем, а и вы, папочки, жизни будете не рады. Не будь сердуньей
переходи
к нам. Будем жить с тобой, а нет, так все равно заставим через наш кий
прыгать».
Паненка дико захохотала, глаза налились. «Никогда этого не будет! Осла
вил ты меня, и я отомщу. Не жить тебе, х.амуЩ!:а!»
Хоть и ругает меня, а жалко мне паненки. Успокаиваю ее: <<Будет тебе!
-

д_·. Мрий . Рассказы

205

Или ты еще не нарвалась? Подумаешь, великий вред причинил я тебе ! Все
пройдет, а мы останемся. Сделанного не вернешь. Такова моя природа. Сам не
знаю, как nроштрафился. Мужчина я , а ты такая красивая>>.
Снова начал с нею шуры-муры.
Она молчит, только слезы тихо катятся, может, все и обошлось б ы . Но тут
вышла катастрофа. Генерал выдрался из каморки, кто-то выпустил его. Летит
прямо к нам . Как увидел все да в чем дочка его - страшно передернулся,
изломало всего, жутко смотреть. А nотом выхватил револьверт да бац в меня. В
руку мне загрел. А я и забыл, куда девал свой револьверт, пока бегал за
паненкой. Баба кому хошь голову закрутит. Отчаяние на меня нашло. К инулся я
к nану, бац ему головой в nузо, а рукой за оружие, да ловко отнял. Паи
вывернулся и оседлал меня. Здоровенный был кабан. Подмял меня под себя и
хлоп да хлоп по лицу, садит, как капусту. А сам пышет, как жеребый волк.
Тут и доченька подскочила, лупит меня таnком по лицу, по пузу, по чем
попало. Избивают на котлеты. Компотное у меня настроение. Никакой дина
мики у меня. Револьверт не отдаю, а взвести собачку нет возможности. Но как
то напрягся из всех сил и выстрелил. Пана в ногу чиркнул. Тот на мгновение
отскочил , а я еще раз - да промазал . Счастье мое, что хлопцы услыхали, да
двое из них подскочили на выручку.
Скрутили мы генерала , связали веревками, а дочка убежала, схватив мой
револьверт. Где она его нашла, не знаю.
Когда связали пана, хорошо я посмеялся над ним. Прищурил один глаз и
говорю ему: «Что, не по носу пришлось, что мужик твоей дочкой попользо
вался? Только не хотел я этого. Она сама. (Говорю так, чтобы больше позлить
его . ) Природа, пане , - ничего не поделаешь. Ты сам виновен в этом» .
Так говорю ему. Пан аж синеет от злости. Даю ему еще фигуру советскую
под нос, чтоб только насолить.
Руку мне перевязали. Ноет проклятая - кость, видно, зацепил.
Окружили мы весь дом, давай наводить порядок. А дочка его залезла в
комнатку с окошком на коридор и стреляет в нас оттуда - не подступиться.
Будто рехнулась. Двоих из наших, что первыми сунулись, уложила на месте. А
патронов при моем оружии было штук сорок . Ну, вижу, дело дрянь. Взял я
. гранатку семифунтовую да бэнц в окошко. Там от нее мокрое место осталось.
Правда, когда убил я ее, все внутри у менЯ похолодело, как будто оторва
лось что. Такая была красивая, молодая.
Прихожу к генералу. Дежит связанный по рукам и ногам, плюется кровью.
Говорю: «Дочка твоя анулирована! Теперь твоя очередь. Поведем тебя в подзе
мельный отдел».
Хлопцы как кремзапули пана, из того и дух вон. Как в песне поется: «Труп
его свежий зарыли в тую зловещую ночь». Ну только это было, когда разяид
нело. Солнце выкатывалось.
Начали м,ы допытываться, кто выпустил пана, откуда у него оружие.
Дознались: прислуга была замешана, особенно та остроносенькая, что нам чай
подносила. Взяли мы ее за горло. Спрашиваем, где она в то время была, ну а она
отвечает: «Это моя душевная тайна».
Ну мы и ее не пощадили. Да еще двоих-троих обидели.
Одним словом, натворили бесчинств. Конечно, кто в этом повинен? Коман
дир? Убедились: командир без всякого кредо, только подрываю авторитет
рабочей и крестьянской армии. Скинули с командирства, посадили в тюрьму,
осудили. Суд, видя мои молодые годы, помиловал, вернул в часть. А там
направили на курсы , где я понял, какой гад бы:Л и что неправильно понимал все.
Теперь меня уже не подденешь.
Вот так было со мной. А вам кажется, что я тихий человек?
Огонь потухал. Невдалеке в деревне послышались петухи. Никто не отве
тил Вин.нику на его вопрос.
·

--------�- �--

Э. Котляр

Клеймо
ИЗ ИСПОВЕДЕЙ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ

Когда я стою на Новодевичьем кладбище у скромной могилы. зажатой с двух сторон
величественными обелисками крупных военачальников. минувшее снова и снова отда
ется глухой, неутоленной болью. Отец . . . Его арестовали при необычных обстоятеш.
ствах. Накануне в субботний вечер родители уехали в подмосковное местечко «Зелено
градское>> , где в конце сороковых годов располагался уютный дом отдыха управления
делами ВЦСПС. В городской квартире остались двое, я - студент первого курса и
старенький. немощный дед.
В ту ночь нас разбудил резкий стук. Плохо соображая спросонья, приоткрыл
входную дверь. она тут же вырвалась из рук - меня отбросило к стене. В квартиру
стремительно ворвались люди. Не включая свет, ослепляя фонарями, они рассьшались
по комнатам и, никого не обнаружив, окружили меня со стариком:
- Документы! Где отец? Почему его нет дома? Где телефон?
От страшной догадки я помертвел: пришли за отцом!
.- Родителей нет. куда-то уехал и , они ничего не сказали мне . . .
Между тем один и з пришедших быстро докладывал п о телефону:
- Никого нет, только молодой. Так, понятно, а что с ним делать? ПонЯл . . .
О н повесил трубку и извиняющимся голосом сказал:
- Ничего особенного, проверка паспортов, и iцем тех, кто живет без прописки.
Простите за беспокойство.
Ушли. У меня не попадал зуб на зуб. Я отлично понимал, что все это значит.
Роковое кольцо вокруг семьи сжималось уже несколько месяцев. С тех пор как в
конце

1948 года прекратил существование советский антифашистский еврейский коми

тет, обстановка накалялась с каждым днем.
В годы войны этот комитет играл большую роль в международном движении.

Он

был рупором жуткой правды о том, что творили на нашей земле фашистские оккупанты.

Тесно сотрудничая с радикально настроенными кругами США и Англии, комитет оказы
вал Родине немалую помощь в деле мобилизации общественности этих стран в поддержку
Красной Армии. В работе комитета принимали участие известные советские артисты
Михоэлс, Зускин , замечательные писатели и поэты: Эренбург, Квитко, Маркиш, Фефер,
Нусинов, Бергельсон. государственные деятели: Лозовский, Брегман, многие военачаль
ники. герои войны, ученые. Работал в комитете и мой отец - С. О. Котляр, член КПСС с

1918 года. участник красногвардейских отрядов, в прошлом первый секретарь четырех
крупных обкомов КПСС, ответственный инструктор ЦК КПСС, в течение многих лет
председателЪ ЦК Союза госучреждений.
В послевоенное время деятельность комитета успешно продолжалась. Еще не
остыли ладони от дружеских рукопожатий на советеко-американских встречах. Ветерок
похолодания только начинал сквозить в коридорах дипломатических служб, но в общей
атмосфере поиижении температуры пока не ощущалось. Комитет укреплял обществеи
ные связи. его представители за рубежом вели большую щ:�опагандистскую работу.
Создание государства И зраиль в то время рассматривалось как одно из следствий победы
антифашистской коалиции. В те годы трудно бьrло предположить, что новорожденное
государство станет со временем цитаделью сионизма. В ООН советские представители
поддержали право еврейского народа на государственнуЮ самостоятельность.
В честь первого израильского посла в СССР - Голды Меир в помещении комитета
на Кропоткинекой улице состоялся торжественный вечер. Потом последовали печаль
ные

события.

Вскоре

под

колесами

грузовика

погиб

Михоэлс.

Прекрасный

Э . ,!,<.':.тляр. Клей мо

.-·

актер. основатель еврейского театра в СССР. крупный общественный деятель. пользо
вавшийся в мире большой популярностью. Незадолго до гибели он вернулся из большого
турне по Америке. В сообщениях газет его смерть туманно связывали с действиями
иностранных развсдорганов. 7то событие переnолошило людей, долго не смолкали
псрссуды .. и тут поднялась волна арестов. Тревожные вести одна за другой. Исчезали
мастера культуры. ответственные работники. Газет ждали со страхом. Тенденциозно
подобранные факты подавались в фельетонах двусмысленно.
Каждый вечер у нас в квартире раздавзлись тревожные звонки.
- Слышали? Забрали такого-то . . .
Сжималось сердце. А рассудок отвергал вероятность личной трагедии - никто в
нашем кругу не ощущал за собой вины. Мучительно искали причины арестов - безре
зультатно.
Арестовали заместителя министра госконтроля РСФСР С.Л. Брегмана. человека
мягкого. интеллигентного. безупречно. до фанатизма nреданного делу партии. в рядах
которой он состоял с дореволюционного времени. - вряд ли его можно было заnодоз
рить в измене стране. На протяжении многих лет Брегмана связывала с моим отцом
близкая дружба. Подавленный его арестом. отец встретился с Лозовским. В годы войны
С . А .Лозовский возглавлял Совинформбюро, в послевоенное время работал заместите
лем министра иностранных дел у Молотова. Лозовский сказал: все , что творится, трагическое недоразумение. nроизвол отдельных лиц, которым придется за это распла
чиваться. Вся надежда - 'На Сталина. который из-за нехватки времени не мог лично
вмешаться в события.
Через несколько дней после этого разговора - оглушительная новость: арестован
Лозовский . . .
И вот, как видно, наступила очередь отца. Что делать? Как сообщить, что за ним
приходили? На часах половина второго . . . До <<Зелено градскоЙ>> больше сорока киломе
тров. Принимаю решение: с первой же электричкой, в половине пятого, во что бы то ни
стало - туда! Увы, не пришлось! В половине четвертого снова постучали в нашу дверь.
На этот раз предъявили ордер на обыск и сообщили, что отец арестован. Как <<враг
народа>>.
Когда за окном Забрезжило утро, с первым пригородным поездом в Москву верну
лись перепуганные мать и старший брат. Отца арестовали в доме отдыха, нагнав страха
на его обитателей. Когда его уводили , брат крикнул в догонку:
- Отец! Будь и там членом партии, каким мы тебя знали всю жизнь.
Началось трудное для всех нас время. Отца переводили из тюрьмы в тюрьму. Когда
раз в месяц в окошке принимали разрешенные для передачи тридцать рублей, мы
замирали в ожидании казенного рокового ответа:
- Такой среди заключенных не числится.
Подобный ответ мог означать разное. В одних случаях надо было ждать оповеще
ния о решении таинственного и могущественного ОСО, в других - искать родного
человека среди направленных в больницу при Бутырекой тюрьме , где , кстати, закончил
свои дни Брегман. Иногда приходили и более страшные вести.
ВокруГ - пустота, безлюдье. Многие из тех, кто вчера был другом, сегодня nри
встрече норовили спрятать лицо, перейти на другую сторону дороги. Быть родственни
·

ком <<врага народа>> в 1949 году тоже было непросто.
После того как окончательно расстроились отношения со Штатами , а Израиль увяз
в палестинском вопросе , Сталин решил внутри ликвидировать <<сионистскую агентуру».
Ее форпостом и был намечен ан�ифашистский еврейский комитет. По существу, разгром
комитета стал сигналом. Развернутая в газетах кампания подогревала страсти. В вузах процентпая норма. Неприкосновенны были только те, кто работал непосредственно в
оборонных отраслях.
О деле антифашистского комитета прямых публикаций в прессе не было 1 • Однако о
<<деле врачеЙ>> публикаций было столько, что опасно стало появляться на ули�е . Некото
рые евреи, которых коро§ило от хулиганских выходок в общественных местах, ,помалки
вали, делали вид, что ничего, собственно, не происходит - никто не хотел

1 В прессе не было также и сообщений о том, что именно послужило прямым толчком к
развязыванию антиеврейской кампании. Теперь это известно из мемуаров Н.С. Хрущева: до И.В.
Сталина дошли сведения о планах создания еврейской автономии в Крыму. Поразительно, что даже
сын видного деятеля Еврейского антифашистского комитета ничего не знал об этом. Страдания .
людей и их неведение идут в ту эnоху рядом. - Прим. ред.

208
л ишних осложнений. По Москве поползли слухи о готовящемся выселении всех евреев;
говорили, что пробная репетиция уже состоялась в 1юдмосковном местечке Давыдковс .
В этих условиях чувствовать себя причастным к человеку, репрессированному за сиони
стские убеждения (а воспринималось это именно так). было страшно. Трудно забыть,

как дворник дома, где мы жили, облокотившись на скребок, провожал '!ас долгим
взглядом, прожигающим одежду.
В ту сумрачную пору, конечно, каждый опасался за собственную шкуру и. в
общем, для этого были основания. Случайный разговор с нами мог повредить. И все же
находились люди, чьи поступки можно рассматривать как героизм, люди огромной
честности. вызывающие мое восхищение до сих пор. Один из них - Ф.Т. Фомин, член

партии с 1917 года. один из первых чекистов, соратник Ф . Э . Дзержинского. начальник
ОГПУ в Пятигорске (где мой отец возглавлял окружную партийную организацию).
Отца потом перевели секретарем сначала Выекипекого райкома партии под Нижний
Новгород, затем первым секретарем Вологодского, затем Оренбургского , а затем

Орловского обкомов. А Фомин получил назначение заместителем начальника Ленин
градского ГПУ. Расстояние не ослабило дружеских уз, и отец по-преЖнему поддерживал

Фоминым товарищеские отношения.
Случилось так, что во время убийства С . М . Кирова в Ленинграде /Iачальник упра

вления Медведь отсутствовал и его заместитель Запорожец тоЖе. На месте в тот
ужасный день был Фомин. Он снял первый допрос с невменяемоrо Николаева. Бук
вально на второй день после прогремевшего в Смольном выстрела Ягода затребовал
Николаева в Москву вместе с протоколами первых допросов. После чего он был скоро
палительно казнен почти без следствия. Фомин рассказывал. что в Ленинград прибыли
Сталин, Ворошилов, Ягода. Сталин лично допрашивал срочно вызванного в город
Медведя, допрашивал и Фомина. Запорожца, в чьи обязанности входила охрана секре
таря, так и не вызвали из Хосты, где он в то время проводил отпуск. Как ни странно,
тогда судьба оказалась милостива к Фомину, жестокие испытания ему только пред
·стояли . Медведя и Фомина отозвали в Москву, здесь они nолучили назначение: первый
- начальником лагерей в Казахстан, второй - в Магадан на такую же должность.
Тревожные дни, пока решалась его участь, Фомин жил у нас.
В 1937 году Фомина срочно вызвали с Колымы и арестовали . Следствие велось

жестоко. Закаленный ·В гражданскую войну, Фомин отчаянно сопротивлялся, отказыва

ясь признать измену Родине. Держали Фомина в <<Сухановке>>, бывшем Сухановеком
монастыре, построенном для монахов, истязавших свою плоть. Теперь сюда попадали
особенно <<трудные>> подследственные. Везли их по Москве в автофургонах. замаскиро
ванных под машины продтранса. На бортах красавались окорока и колбасы, лукавый
поваренок, облизывая ложку, подмигивал прохожим: <<А я ем повидло и джем ! >>
Несколько раз Фомина выводили на расстрел - имитировали казнь. Но, что
удивительно, за все время ни разу не попытались связать выдуманный на следствии
«шпионаж>> с убийством Кирова, - видимо, к тому делу решили не возвращаться.
Фомин был осужден и провел в лагерях на Крайнем Севере около десяти лет.
После войны его освобождению nомог Круглов , тогдашний министр внутренних дел.
Работая еще молодым человеком в Ленинградском ОГПУ в nодчинении у Фомина,
Круглов, видимо, на всю жизнь сохранил к нему уважение, и при первом же удобном
случае, надо это отметить к его чести, сделал все, чтобы спасти Фомина. В 1948 году,

досрочно освобожденный, но не имеющий права жить и находиться в больших городах,
Фомин все же несколько раз побывал в Москве . Каждый раз его укрывал у себя на
квартире сам Круглов. В один из таких приездов Фомин навестил нас. Словно предчу
вствуя грозящую опасность, отец жадно слушал горькие рассказы старого друга. В
следующий приезд Фомина отец уже был под арестом, - квартира опечатана; мы
принимали гостя в небольшой комнате, где ютилась семья.
- НаДо обратиться к Микояну. Он ведь хорошо знал Котляра, - посоветовал
Фомин матери.
Положение самой матери тоже было очень серьезным. Член партии с 1919 года,
она имела все основания опасаться за себя лично и за сыновей. В тот период жены часто
делили с мужьями ответственность за несовершенные преступления. К тому же неза
долго до нашего разговора с Фоминым была арестована Полина Жемчужина - жена
Молотова (в свое время она принимала участие во встрече Голды Меир). Мать хорошо
знала

Жемчужину;

факт

ее

ареста

не

укладывался

сознание.

После

этого

q,.,. .
···-о.

Котляр. Клей мо

надеяться на вмешательство Микояна п редставлялось делом безнадежным. Но ничего
другого не оставалось.
В моей памяти с детских пор сохранилисЪ наши давние nоездки с отцом в Зубалово,
где находилась дача Микояна. С семьей Микоянов наша семья была связана с двадцатых
годов. На Северном Кавказе. в Пятигорске , у подножья Машука, Микояны и Котляры
делили один дом и жили дружно и весело. Ежедневно бывали в зтом доме и суnруги
Уборевичи (в то время И. Уборевич командовал войсками Северо-Кавказского округа,
жил он в Пятигорске ) . Здесь часто гостила семья Шаумяна, бывал и брат Микояна Артем
Иванович , будущий авиаконструктор. До сих пор в семейном альбоме хранятся фотогра

фии тех л ет , где все они, молодые, жизнерадостные, задорно улыбаются, не зная своего
будущего. Дружба с семьей Микоянов nродолжалась практически всю жизнь. С младшим
из детей - Серго. моим одногодком, мы учились в одном классе , и, продолжая традиции
отцов. сохранили отношения до сих пор. Особенно тесно были связаны мать и Ашхен
Лазаревна - жена Микояна. Общая жизнь в Пятигорске сроднила женщин.
Но дозвониться к Ашхен мать так и не смогла. Номера телефонов изменились.
Посланные письма тоже , наверное, попадали «не к тем» адресатам. Впоследствии, уже в
конце пятидесятых, Артем Иванович сказал матери: вряд ли Анастас Иванович был в
силах что-либо изменить. В то время они сами каждый день с тревогой ждали : вернется
ли он с работь1 !
Несколько человек не порывали с нами, и это оказывало нам большую поддержку,
не давало заглохнуть вере в совесть и порядочность. Люди пытались нас обнадеживать,
сочувствовали нашей беде, и это придавало нам сил.
По ночам было особенно тяжело. В квартире раздавались звонки. Мать, бледная,
снимала трубку, а в трубке - зловещее молчание. Сидя на кровати, мать шептала: «Это
оттуда. от отца!>> Как выяснилось много позже, во время ночных допросов следователь
набирал наш домашний номер и предлагал отцу слушать голос матери. Видимо, таким
образом он добивалея nсихологического воздействия.
В летние ночи в старом районе между Кропоткинекой и Остаженкой царила
тишина. И каждый раз нас tковывал страх, когда, разрывая тишину, в переулке слыша
лось урчанье автомобильного мотора. Казалось, сейчас постучат в дверь и мы уже
больше никогда не увидим нашу маму.
Ежемесячные передачи денег в тюремное окошко - условная ниточка, связываю
щая нас с .отцом. Примимают деньги, значит, он жив; знак и для него: деньги передали,
значит - семья существует. Каждый раз, как захлопывается окошко, мы уходим со
слабой искоркой надежды: вдруг кошмар кончится и отец вернется? У окошка - люди
обреченные , понимающие друг друга без слов, по глазам.
Новости скорбные. Расстрелян Давид Бергельсон. Сборники его повестей , вьmу
щенные сразу после войны, изъяты из всех библиотек. Расстреляны Маркиш, Квитко,
Фефер. Лозовский. Рассказывали жуткие подробности суда над Лозовским . При оглаше
нии приговора он крикнул Абакумову, мцнистру ГБ: <<Я умру, но и ты, пес, не долго
протянешь!» И не протянул - расстреляли .
Квартиру И . Эренбурrа долго обыскивали, содрали все обои со стен . Обыск длился
больше суток. Из всех работавших в комитете только Эренбург и Губельман, брат
Емельяна Ярославского, избежали ареста.
Воспитанный в семье старых большевиков, следуя привитым традициям политиче
ской честности, я подал заявление об аресте отца в комсомольское бюро факультета.
Секретарь посмотрел на меня сразу ставшими прозрачнымИ глазами и, обдумав что-то,
'

еле слышно процедил:
- Ты понимаешь, какой себе выносишь приговор? Забери это чертово заявление и
запомни: я ничего не читал и не знаю . . .
Трудно сказать. как б ы развернулись события в моей жизни, если б ы не тот
факультетский секретарь. В институт я продолжал ходить, но денег не хватало . . . Стипен
дия была крошечная, по ночам ездил в химкипекий порт, разгружал баржи с солью. За
ночную смену можно было заработать рублей пять (на нынешние деньги) , что, конечно,
было хоть каким-то подспорьем. После такой работы на лекциях клевал носом.
Б старом зДании Ленинской библиотеки на Моховой размещался общий читальный

зал. По существу, здесь был студенческий клуб. Б курилках спорили до хрипоты. Какие

мировые проблемы тут не обсуждались! Знакомились, создавали кружки по интересам.

��
Э . Котляр. Кл М,)

210
·

А сколько студенческих пар благословил на счастье старый Пашков храм! Молодежь
горячо персживала происходящсе. Арестовали студентов философского факультета:
они собирались по вечерам под зеленым абажуром (отсюда и на-зван И е кружка «Зеленая лампа>>) и вслух читали запрещенных тогда русских философов рубежа
веков. Шепотом персдавали друг другу историю ареста профессора Москалева и всех
е го аспирантов. До некоторых доходили письма <<оттуда>>, их псрсска'3ЬIВали. леденя
душу подробностями.
Однажды у нас не взяли деньги для отца. На запрос пришел ответ из военной
прокуратуры: за измену Родине осужден по 58Ja. с отбыванием 10 лет в лагерях
строгого режима , с конфискацией ·имущества, ограниченным правом персп Иски и т.д.
Как nотом рассказал отец, это nроисходило так. От отца добивались признания в том,
что его завербовал американец, Голдбсрг. корресnондент газеты , зять Шолом-Алсй
хема. В годы войны этот челове к, горячий сторонник нашей страны, много сделал для
помощи Красной Армии. После nобеды его пригласили совершить поездку по nамят
ным местам, где жил и работал всемирно известный nисатель. Сопровождал его в этой
nоездке по поручению комитета мой отец . . .
Измученный бессонными ночами, отец упорно отказывался подnисать обвинение.
Следствие затягивалрсь. Отца перевели в Лефортово, потом вернули. Однажд�I его
долго вели по коридорам, потом втолкнули в комнату - там за письменным столом
сидел человек в генеральских погонах, перечеркнутых синей молнией. Отец стоял
перед ним, держа за спиной руки. Человек вскинул глаза, коротко сказал:
- А, Котляр, садись. Можешь чувствовать себя свободно.
Отец nрисел на краешек стула. Генерал nисал еще некоторое время, затем отложил ручку.
- Ну, Котляр, здравствуй. Не узнаешь? . .
Отец вгляделся, но ничего н е мог вспомнить.
- Да, много времени утекло с тех пор. Не трудись, вижу: не вспомнишь . . . А ведь
интересно устроена жизнь! Тогда я был по ту сторону стола, а теперь поменялись с
тобой местами . . . Вспомни, Котляр, Вологду, бюро обкома. что ты вел тогда . . . Ну.
теперь nриnоминаешь?
И тут отца озарило. Этого человека исключали из партии за какие-то, отец уже
не мог точно восстановить в nамяти, какие именно, неблаговидные дела, и бюро
утверждало решение. Да, дело nринимало скверный оборот . . . Отец старался унять
дрожь в коленях.
- Что же , Котляр, - наслаждаясь замешательством отца. нетороnливо рассу
ждал хозяин кабинета - вот так-то . А как семья? Ведь, nомнится, ты всегда бьш
nримерный муж и отец.
Отец молчал.
- Знаешь, я nознакомился с твоим делом. Тебя я nомню как nреданного больше
вика. Но ты nойми - помочь тебе сейчас уже никто не может. Ты виноват уже хотя
бы nотому, что находишься здесь. В нашей работе брака не бывает. В твоем деле
есть, между nрочим, интересные документы - еще в 1936 году был готов ордер на
твой арест. Иосиф Виссарионович тогда не утвердил . . . Как же это тебе удалось вте
реться в доверие к вожщо? Ну, ладно . . . Знаешь, единственное, чем можно тебе облег
чить участь . . .
он вдруг перешел на товарищеский тон и в голосе nоявились мягкие.
доверительные оттенки. - По статье, по которой ты прохоДишь, тебе грозит высшая
мера с конфискацией, с высылкой семьи, а при смягчающих - 10 лет строгого, 5 лет
высылки, конфискация остается, зато семья будет в порядке . Я подумаю об этом . . . А
сейчас иди.
В камере отец впал в полную растерянность. Что же это такое? Может, с ним
хотят расквитаться за прошлое? Показать, что теперь от росчерка пера зависит вся
жизнь, и не только его, но, что самое ужасное, близких ему людей. А может быть,
чувства , с которыми не всегда удается совладать, взяли верх в душе этого человека.
Природа остается природой, невзирая даже на генеральские погоны.
Вскоре отца вызвали для .объявления решения «тройки>>, и хотя оно не было для
него неожиданным, об;затно в камеру его вели под руки - ноги отказзлись nовино
ваться.
Следователь, задетый за живое тем, что в дело вмешались сверху и ему не уда
лось завершить свою работу громким приговором, - nоnытался взять реванш. Перед
отnравкой отЦа по этапу он предложил ему свидание с женой.
_,.

�Котляр. Клеймо

211

- Я ведь '3 Наю - ты очень любишь жену. Бсрусь устроить тебе перед отправкой
встрс••у с ней. Кто знает. может. это последняя ваша встреча.
Искушение увидеть мать было огромным. Потребовалось немало воли. чтобы
трезвость одержала верх. Оrсц выдавил из себя:
Не надо! Не хо•1у.
- Почему?
- Пусть меня запомнят таким. каким я ушел от них. Мой нынешний вид вызовет
лишние страдания. а им без того достается.
- Ну и хитер ты. Котляр! - злобно произнес следователь.
Он никак не предполагал . что коварный расчет будет разгадан. По словам отца. в

тот момент cwy потребовалось гигантскос напрs.жснис. •1тобы заставить мозг провести
молниеносную аналити•1сскую работу. Чем может обернуться для матери даже пятими

нутная встрсч;,1 с «врагом народа»? - рассуждал отец. - ведь она, возможно. еще в рядах
партии !
Отца отправили. Некуда больше было носить деньги. Раньше мысль. что он рядом.
согревала . давала надежду. Теперь повеяло смертельным холодком.
Непостижимым образом удалось узнать. что этап направляется на север. в Коми.
Там . в краю вечной мерзлоты и полярной ночи. раскинулись огромными муравейниками
лагеря для особо опасных преступников.
·
Неожиданная весточка пришла из семьи поэта Галкина: он в Вологодекой тюрьме.
Жена носхала туда, добилась свидания и узнала, что с Галкиным сидит и наш отец.
Теперь. чтобы отдать должное необ ь1чайным обстоятельствам, в которые иногда
ставит нас жизнь, позволю себе процитировать небольшой отрывок из личных воспоми
наний отца, бережно хранимых в нашем семейном архиве:
<<Это было в начале двадцатых годов. Тогда я работал первым секретарем Волагод
екого губкома РКП(б). На очередной сессии ВЦИКа в персрыве между заседаниями меня
встретил тов. Терехов из секретариата М. И. Калинина и сообщил , что Михаил Иванович
просил зайти к нсt.!)'
Калинина

во

время обеденного перерыва. В назначенное время я застал

кабW!ете. Михаил Иванович поднялся , протянул руку, предложил сесть.

Потом он раскрыл табакерку и неторопливо начал закручивать самокрутку. Я достал
папиросы, ко ои отказался, объяснив, что подготовка к курению помогает собраться с
мыслями:
- Это теnерь вошло в привычку - прежде, чем приступить к разговору с посетите
лем, все тщатель:ио обдумать. Работа такая, что приходится придерживаться пословицы:
<<Семь раз отмерь - один отрежь!»
В разговоре Михаил Иванович дал много полезных советов - как лучше наладить
хозяйство и промьшшенность Вологды и, кстати, вспомнил о тяжких условиях , которыми
печально прославилась в царское время Волагодекая перссыльная тюрьма.
- По возвращении посмотрите хозяйским взглядом на состояние тюрьмы. Уж
больно жаловались ссыльные революционеры ка Волагодскую пересыльную, - напут
ствовал он ка прощание.
Помня о наказе Михаила Ивановича, бюро губкома на первом же заседании обсу
дило вопрос о переоборудовании тюрьмы. Межведомственная комиссия во главе с
председателем исполкома два раза в месяц докладывала на бюро о том, как идут дела по
·
переоборудованию перссыльной тюрьмы. Тюрьма помещалась в старинном монастыре .
'
Теперь ее благоустроили, построили второй этаж - светлый. снабженный современ
ными удобствами и оборудованный больничными койками . По замыслу - основная
масса заключенных должна была содержаться в новом достроенном помещении, и
только для отдельных, особо опасных, неисправимых преступников был сохранен мрач
ный подвал с узкими кельями.
Через год Вологодский губком рапортовал ВЦИКу, что перссыльная полностью
переоборудована
сти

вчк

вцик.

nерестроена. За это губком и облисполком удостоились благодарно

Как я к предnолагал, в Вологодекой перссыльной всех, кто в этапе проходил по
58-й статье , посадiШ14 в нижний этаж для особо опасных преступников. Наша камера
вместила 12 человек, люди спали вповалку на цементном полу. Здесь можно было
встретить кого угодно, от известного журналиста до бендеровца.
В тюрьме

неожиданно получил продуктовую посылку без обратного адреса. От

кого она могла nоступить? Ведь родным неизвестно мое местонахождение. Через
несколько JIHeй

все

выяснилось. Со мной лично захотел познакомиться начальник

е��о
Э . Котляр. Кл

212

тюрьмы. Он участл иво расспрашивал . получил ли я продукты и не отняли ли их в
камере. где находилось много уголовников. Оказалось. старые большевики, живущие в
городе еще с тех пор, когда я здесь был секретаре м . каким-то образом узнали о моем
прсбывании в тюрьме и направили депутацию начальнику с просьбой оказать помощь>> 1 •
Первое письмо мы полу'шли и з Абсзи. Отец писал скупым. странным я·3 ыком. из
письма нел ьзя было понять. каково состояние отца. в чем он нуждается. Отныне рю в
шесть месяцев мы посылали набор разрешенного продовольствия и теплые вещи. Жить
становилось все труднес - мать работала в Химках. ежедневно ей приходилось доби
раться Д службы на четырех видах транспорта. Чтобы хоть ка к-то ей помочь. я не

отказывался ни от какой работы.

Квартиру нашу «распечатал и>> ; у нас появились

соседи. Ордера выдавали людям. чье жилье прсдназна<�алось на слом. Они искренне
удивлялись. въезжая в пустые ком!fаты: их уверяли. что они въезжают в бывшую
квартиру <<Сионистского агента>>, где их ожидает готовая мебель, утварь, вещи - брать
с собой ничего не придется. К нам они относились враждебно, потребовалось немало
времени, чтобы жизнь постепенно растопила подозрительность и недоверие.
При окончании института мне выдали свободный диплом: комиссия по распределе
нию не хотела никому рекомендовать <<Подмоченный кадр>>. Я должен был самостоя
тельно искать место. Повсюду отказ. Если по телефону проявляли интерес. то при
личной беседе находился благовидный предлог для отказа. <<Пятый пункТ>> действовал
четко. Поиски работы растянулись на несколько месяцев. Наконец неожиданно
повезло: после долгих колебаний меня взяли на небольшой заводик, недалеко от Загор
ска. Чтобы попасть туда к началу работы, приходилось выезжать из Москвы первой
электричкой.
В один майский день 1952 года я позвонил в дверь после долгой дороги, усталый и
запыленный. Отворила мать, бледная , с неестественно расширенными зрачками.
- З а тобой несколько р аз приходил милиционер! Объясни , что происходит.
Я ничего не понимал:
- Это какая-то ошибка!
- Но он приходил несколько раз!

Я терялся в догадках . Едва успел устроиться за столом - звонок. Явился участко
вый. Проверив мой паспорт, потребовал немедлс:;нно отправиться с ним в отделение.
Мать - с нами. Твердо заявила, что не покинет помещение, пока ей не объяснят, в чем
виноват ее сын. Дежурный объяснил :
- Вы не знаете своего сына. он государственный преступник !
. . . На втором этаже коренастый человек в темном плаще , наскоро предъявив м н е
удостоверение, разложил на столе фотографии.
- Назовите , кого вы знаете .
Внимательно рассматриваю снимки и вдруг действительно узнаю одного из читате
лей Ленинки -

Мирона Этлиса. Студент-медик. До того, как его 3-й мединститут

перевели в Рязань, часто посещал общий читальный зал. Несколько раз мы вместе
уходили из библиотеки и, помнится, как-то обменялись телефонами. Так вот в чем
дело!
- Что и когда вы слышали от него о руководителях партии и правительства?
Знаете ли профессора Белкина или кого-нибудь из его окруженИя? Известно ли вам о
готовящихся покушениях на государственных лидеров?
Я ничего такого не знал и в антиправительственных заговорах не участвовал. С
Мироном мы вели разговоры о модном тогда <<Новом искусстве>>. Молодежь увлекалась
импрессионистами и авангардом. Все это было практически запрещено. Между

те1 в

Ленинке по чьему-то недогляду можно было получить в открытом _доступе монографи
ческие издания из любой области искусства. Мы буквально упивались этими изданиями,
сидели до закрытия библиотеки, когда на длинных столах начинали гасить светил ьники.
Человек в синем плаще слушал меня кисло. Это было совсем не то, ради чего он
покинул

свой служебный

кабинет. Два часа он

настойчиво требовал

припомнить

подробности политических высказываний медика и упорно убеждал . что я не могу не
знать профессора Белкина и связанных с ним заговорщиков. Ничего не добившись, он
сунул для подписи листы протокола и угрожающе предупредил :
·
-

Учтите, следующее наше свидание состоится уже при других обстоятельствах.

К счастью , больше свиданий у нас н е было. Времена менялись. Вскоре аресто'lали
1

Из

архива С.О.Котляра.

1'7. #

·�
Э�·�К
�т�л�Я�Р�·�К
·й�м�«�
------------------------------------------------�213
l -----���
�л�с�
-----Берия. Тот,ко вот не 1ювс·то студентам
вел и

И'3

медицинского: когда 3-й мединститут перс

Ря·JаНJ,, там немедленно сфабриковали свое ·<<еврейское дело» , на этот раз в

национал ьном ;�кстрсм1пмс обвинили молодых. Профессора Белкина расстрелял и . его
учеников. в том числе 11 моего '3накомого. - отправили в Караганду добывать угол ь. дав
им по двадцап, лет.

С приходом Хрущева на•1алась реабилитация осужденных в тридцатые годы.

Пришла бумага о посмертной реабилитации в семью моей тетки: се муж. Григорий
Судаков. друг Александра Фадеева. соратн ик е го по nартизанской войне в Приморье,
был ·1астрслсн на первом доnросе . а сама тетка больше года nровела в Бутырекой тюрьме
бс·J всякого следствия. П р и шел к нам с новостью товарищ моего детства Феликс Сурта. В
конце тридцатых он л ишился родителей. и жизнь его nокатилась по детским nриютам. В
nятидесятые годы Феликс нслегально nриехал в Москву. ухитрился поступить в Иняз.

Ночевал. в основном . у '3Накомых . а иногда на чердаках. Частенько мать nодка мливала
его . . . Грустны й . он показал документ о nолной реабилитации родителе й . . .

Но к нам судьба оставалась неумол има. Н а вес заnросы и з военной прокуратуры
nриходили лаконичные и жесткис отказы : реабил итации не nодлежит! Каждый день мы
замирали в ожидании ювсстий. Кончился еще один резиновый год. Настуnил 56-й .
. . . События этого дня незабываемы. как и арест отца. Меня подняла с дивана
nовелительная телефонная трель. В трубке - нсзнакомый мужской голос:
- Квартира Котляра? Где сам?

У нас давно уже выработался рефлекс на подобные вопросы:
- В командировке.
- Говорит Барабанов, начальник секретариата Анастаса Ивановича М и кояна. Он
'

интересуется Котляром и положением семьи.

Перед глазами nошли круги. в ушах зазвенело. Потребовалось время, чтобы взять
себя в руки. Захлебываясь словами и поминутно теряя смысл, я начал выкладывать все,
что было пережито в течение невероятно долгих семи лет.
Отца мы встречали на Ярославском вокзале. Из вагона вываливалась на платформу
серая человеческая масса - в разодранных ватниках и штанах, неестественно высоких,
набитых песком тряпичных ушанках (чтобы в случае удара лопатой уберечь голову пояснил потом отец), в самодельных, повязанных веревками опорках.
Вот и отец! Стоит на площадке и смотрит на нас. Все так буднично и просто, как
будто две с половиной тысячи дней, наnолненных болью и горечью, унижением и

страхом , - чья-то несерьезная шутка, прихоть - ну, nодумаешь, стоит ли сердиться, в
конце концов, бывают ошибки . . .

. . . И з тех, кто обвинялся п о делу антифашистского еврейского -комитета , вернулись
немногие. До сих пор кажется, что эта история окутана завесой молчания. . . Почему?

Без

АО·ма

флага

Среди .множества народов, населяющих нашу

словам Т. Кттбергенова, ·без дома tt флаи1•,

пока еще един ю страну, есть нащш, давшие

причем cpeдtt них есть и этносы весмш

ШIЯ союзным uлu автоноАmым республикам.

многочuслтные, с многовековой культурой 11

Есть народы, обладающие государственностью

дралштической uсторuей.

на уровне автономных областей и округов. Но

народов мы хотим рассказать на страницах

судьбах 11 эт/Lf

есть еще народы - tt их неАшло - жuвущuе, по

нашею раздела.

Александр Квн

Возвращение домой
Когда я поступал в Московский физико-технический институт, я впервые стол
кнулся с анкетой, формализующей статус советского гражданина. Одцой из граф была
графа «Национальность>> , и ее-то, помнится, больше всего касались какие-то странные
толки и пересуды всезнающих родителей, вывезших своих детей завоевывать столицу.
Впрочем, была еще одна графа - о наличии родственников за границей, и по обеим я
выпадал из общего строя коренJIЫХ жителей страны: отец мой жил за границей, и
национальность моя б�:>ша, прямо скажем, не типичной. Ходили зловещие слухи о том ,
что «евреев не берут>> и прочих, подобных мне, экзо/Гического происхождения, тоже. Вот
тогда я впервые задумался над тем, к т о
я.
Прошло немало лет, я окончил другой институт, в том ж е городе, н о с несколько
иным режимом зачисления, отработал положенные три года и, побыв некоторое время
на распутье - свобода или протоптанный путь научной карьеры, - предпочел первое, не
зная твердо, чем такая затея окончится. И пришел я работать в Корейский театр, быть
может, еще не понимая, что натолкнуло меня на поиски того этимчески питательного
социума, который именуют <<малой родиноЙ>>.
Я намеренно подвел свой рассказ к Корейскому театру, точнее к эстрадному
коллективу «Ариран», в котором мне довелось работать. Думается, что ряд вопросов,
которые я собрался здесь затронуть, удачно иллюстрируется гастрольной деятельностью
этого ансамбля: не касаясь этой деятельности как таковой, хочу поразмыслить о вещах
более общих, о проблеме к о р е й с к о г о в различных ее. преломлениях.

Поступая в институт, я входил во множество кабинетов, •И именно этот процесс,
nроцесс в х о ж д е н и я , отчетливей всего отложился в моей памяти. Я словно вступал
в некое чужеродное пространство, в котором помещалось множество людей, лица
которых я от страха не успевал отмечать, и более всего мне , <<выпавшему>> на середину
комнаты , хотелось затеряться в их безликом ряду. С годами это ощущение укрепилось и
уже в разъездах в составе <<Арирана>> приобрело новую окраску , оседая в душе чувством
горечи и бессилия.
Представим себе, к примеру, начало гастролей: сойдя с траnа самолета где-нибудь в
России , мы входим большой группой в здание аэропорта. Тут же замечаю реакцию

_ftqteкcaнii,P Кан. I�UЭBp!UIIeiQie домой

215

окружающих: интерес. оторопь. удивление, презрение . . . Люди <<другой» масти, навер
ное, всегда приалекают внимание , тем более когда их много: они как бы суммируют свои
отличительные Пf}ИЗНаки . Невольно сравци вал : если ранее, блуждая на столичных лро
сторах. я вллавл!IЛСJI

российский интерьер как единичная инородносп,. то теперь

казался себе этаким гигантским ••удовищсм с множеством рук, ног, лиц, помеченных
глазами. носами и губами особенной формы. Стоически выдерживая хозяйские взгляды,
я цдруг ловил cet;>11 на мучительно неосущсствимом желании исчезнуть с глаз долой,
сократиться ,1,0 размеров nесчинки. пылинки. уже не сnособной привлекать 'IЬе-либо
внимание. Назовем это. скажем, комnлексом уродца . Не говоря уже о моих коллегах, это
ощущение. я бы ,цаже сказал , мироощущение. было свойственно, осмелюсь nредnоло
жить, и всем корейцам (я рассуждаю как малое, являющееся частью большого ) , депорти
рованным в тридцатые годы. и той группе творческой корейской интеллигенции, котора�
вынуждена была остаться в Советском Союзе

rю

известным nолитическим причинам. И

здесь, думается, nравомерно говорить уже о комплексе социального уродца и о тяжести
социального взгля.ца, который приходилось <<ловить на себе>> инородцам. Не суть важно.

чт6 этот хоз11йский взгляд ц себе содержал , - сочувствие или презрительное снисхожде
ние шовинистического толка: история знает немало примеров как приятия инородного.
так и его отторжения. зачастую узаконенного государством . - закрытие корейских
школ. депортация, неизгладимые последствия политики подозрительности к целым наро
дам. В�но. что wиородность, вечное чувство гостя закрепилось в этнической группе и
стало неотъемлемой частью ее мироощущения. Быть может, Казахстан и вообще Сред
няя

Азия стали в этом смысле для корейцев <<благодатным>> регионом именно потому, что

расовое отличие от местных жителей здесь бьшо менее заметно.
Рассматривая последствия подобного социального комплекса, я рискнул бы гово
рить о точечном сознании не только отдельного человека, но и всей национальной
группы, и даже более того - любой днаспоры применительно к советским условиям.
Проблема имеет и художественный, и научный интерес, но это , конечно же, предмет
отдельного разговора. Здесь же меия интересует другое - как осуществлялось в чело
веке

у ж а т и е

оозиания или, оперируя геометрическими образами, с каким углом

наклона выстраивалея конус его исчезающего сознания.
Первое. Веег,��;а есть выход в том, чтобЬJ цолностью nереключиться на труд как
способ выживаНWI. Труд может быть и совершенно неинтересным, монотонным, зача
стую бессмыслеwным, чем-то вроде рытья <<котлована>>, тут уж, простите, не до выбора:
социальный уродец готов на все, лишь бы как-нибудь оnравдать свое существование на
клоч�Се вечно чуж.ой ,II;J'IЯ него земли. Для примера можно вспомнить о работе корейцев в
сельском хозяйстве , об этом тяжелом ручном многомесячном труде, который стал
потомственной <<nрюоилегиеЙ>> для нескольких поколений корейцев, не получавших осо
бой помощи со стороиьi прочих этнических групп. Но в конце концов любой труд являлся
для инородца спаектельной возможностью <<реабилитировать>> себя в глазах общества.
Тем более что это у,11а чно сочеталось с врожденным трудолюбием корейца и с христиан
ской веками вnить&аемой моралью непротивления злу - с некоторыми этническими
поправками. Коресв;, получая удар по щеке, уверен, не будет подставлять другую,
скорей, он опустит глаза и будет продолжать работу. Вообще поза смирения с низко
опущенной головоri, но стоически прямой спиной есть характерная для корейца поза,
будь то крестышин тринадцатого века или младший научный сотрудник двадцатого.
Второе . Сущесп�уст иной способ выживания. Это род социальной мимикрии, интер
национальнаJII форма существования, не имеющая определенной этнической окраски,
хотя, судя по всему, процент избравших себе этот удел среди различных этнических групп
разновелик. Имеется в виду класс советских номенклатурных работников, а также
верхние эшелоны

любой области - науке, культуре, производстве. В каком-то смысле

это игра ва-банк, подрыв инородческой точки сознания - игра, связанная с такими
человеческими качествами, как активное , «трассирующее>> лицемерие, авантюризм,
даже риск и в основе всего - нравственная мобильность. Инородцы, достигающие
успехов на этом поприще, действительно неординарны и обладают особым <<даром>>
работать локтями - ведь на пути к вершине им приходилось намного тяжелее, чем
представителям коре11Ного населения.
Третий выхо,��; : пополнить когорту неудачников. людей неплохих, но спабых, неспо
собных прео;з;олеть в себе прочные препоны совести во имя относительно пристой-

216

Алексанцр Каи. Возвраще11ие цo�t•J�

ного существования. Таких. как nравило. среди корейского населения немного. И глав
ным образом nотому. •rто кореец. nоставленный в экстремальные условия . уже не
сnособен. генетически не с n особен сдаваться бс3 борьб ы .
И . наконец. четвертое - nуть легкой наживы 3 а счет рюнообразных государствен
ных заведений, работники которых имеют во·зможность бс·збсдно существовать в усло
виях вечного дефицита на фоне р ыхлой государственной экономики. Здесь nравомерно
говорить о nолном исчезновении в •rсловскс не только объемной фигуры сознания. но и
самой точки. вершины конуса. результатом •rcro является чисто ·заматсриали·юваннос
существование людей. лишенных духовности и какой-либо самостоятел ьной мысли.
Отсюда nоявление духовных мутантов. нетоnырей - феномсна вненационального существ устойчивых на земле и бесформенных с этико-эстсти•rсской то•rки зрения.
существ. агрессивно-уродливых. чуждых устремле нности ввысь. к небу. Пс•rально. но
число их неостановимо и ужасающе растет в обществе . в том числе и среди корейцев.
Я намеренно не nривожу никаких социологических данных,. цель у меня другая:
лишь обозначить тенденции социально-культурных сдвигов в корейской днаспоре и
nопытаться их осмыслить, отталкиваясь от изначальной теоретической посылки: судьба
советских корейцев сродни судьбе народа. вдруг выпавшего в черную дыру. где темен&
лишь уnлотнилась за прошедшие более чем семьдесят лет. дыра же разверзлась. достиг
нув глубин мировоззрения всей национальной группы.
Мы начали с комплекса инородца. с нестерпимого его желания изничт6житься,
собраться в точку в nлотно обступающем его вечно чуждом nространстве. но. вспомним.
все началось еще раньше - с залов ожидания. с вокзалов и аэропортов - с путешествия
гастролирующих артистов корейского ансамбля . И вот наконец гостиница. Легкая
уборка при ненавязчиво-агрессивном сервисе . раскладка вещей. Кипятильники и плитки
- в сеть, и есть уже nодобие дома, некая иллюзия его. а если накрыт стол . то это,
несомненно, дом, ибо стол на фоне зловещего быта гостиничных номеров всегда олице
творяет собой рай. За столом до рассвета ведутся разговоры обо всем на свете - о ценах,
о политике, о Западе. о Востоке, об искусстве , о культуре. Поговорим и мы о культуре и
искусстве за нашим столом.

За недолrое время своей жизни я успел поработать могильщиком на кладбище,
проводником поездов дальнего следования, грузчиком , монтировщиком в театре, убор•
щиком в ресторане . учителем физики в школе. младшим научным сотрудником и так
далее. В плане постижения к о р е й с к. о г о был. как я уже говорил, театр. а после я
работал официантом в корейском кооперативном кафе. В очередной раз обретая новую
профессию, я понял. что это уже определенный стиль жизни, позволяющий постигать
многообразные стили жизней чужих.
Любопытно наблюдать за корейцами во время больших торжеств. Катится по
столам, неостановимо нарастая. волна патриотического пафоса. З ачинается она обыкно
венно кем-нибудь из «авторитетных>> людей достаточно пожилого возраста, достигшим
по советским канонам достойного места в обществе. В застольных речах, как правило,
вспоминают о родном языке, культуре, даже об искусстве - словом, обо всем том, чего
современный советский кореец фактически лишен. Все это искренне декларируется,
светлым заветом посылается в будущее, потомкам, но nри этом ораторы как-то невинно
забывают, что именно н а долю их поколения выпало пережить окончательный разрыв с
культурными традициями и родным языком, не говоря уже об искусстве . Именно им и их
отцам пришлось вынести ,на своих плечах всю тяжесть политики социальной подозри
тельности, и м ы , конечно же, не вправе винить тех, кто смиренно опустил в свое время
головы и принял правила установленной игры. Известно, что были люди , пошедшие по
другому пути, - они отсидели и умерли в тюрьмах.
Совершенно очевидно, что можно уже говорить о существовании некой закономер
ности в процессе насильственного генетического отбора или , иными словами , о nракти
ческом претворении принципов «советской евгеники>>. К примеру, ныне живущие поко
ления советских корейцев по большей части являются прямыми или косвенными наслед
никами людей. распорядившихся своей совестью не самым лучшим образом . Впрочем,
это опять же вненациональная проблема.
Однажды я услышал историю о неких ныне многоуважаемых лицах, пытавшихся в
свое время вернуться на историческую родину. Ступив на родную землю, они кинулись
судорожно лобызать ее , покаянно бились о нее головой д даже запихивали ее горстями в

�сксандр Кан . Во:.вращснис домой

217

рот. Однако •1ере·3 некоторое . совсем небольшое время под давлением тоталитарного
режима им пришлось покинуть тик и не обретенную родину. Ступив на старую новую
«родную» ·3смлю. они бросились совершать тот же ритуал и совершали его столь же
продолжительно и д�:монстрати вно. В этом. как мне кажется . проявилось глубокое
нравственнос юродство. вьпск<.�ющес из комплекса социал ьного уродца, о котором мы
говорили выше. и оно. конечно же . вы3ывиет самое искреннес сострадание. Но вернсмея к застол ью.
Несколькими часами позже . в прямой зависимости от количества выпитого. волна
патриотического пафоса стихает. люди становятся развязнее, в каком-то смысле живее и
совсем забывают свой вечно неполноценный корейский язык. Так же стремительно
угасает память о заветах старших. общение опускается на уровень шуток. анекдотов,
прибауток, взаимных. с битьем в грудь откровений. Возможны разборы и драки. И все
вдруг прерывается

нсмедлснным.

на удивление дружным

желанием спеть какую

нибудь . . . русскую песню - <<По Дону гуляет>> , например. О, вечная хвала исконно
русским песням, которые всегда отвечают порыву души, вдруг высвобождающейся из
под контроля рассудка, тянущейся вглубь и вширь, в необъятность российских просто
ров, на волю, на вечную волю . . . Вечная им хвала! Вот здесь-то и надо <<ловить» корейца,
не в душной официозности псевдопатриотических речей, а в душевном разгуле человека,
перешагнувшего те психологические рамки, в которые он обыкновенно себя ставит.
Кажется, все слились душевно в зовущей на волю песне, но какая-нибудь бабушка
непременно сидит за столом с ничего не выражающим лицом и слабо шевелит губами.
Вглядимся в это морщинистое лицо, вслушаемся в шепот.
Корейские бабушки есть никем доселе не изученный феномен эстетического харак
тера, некая загадка, ускользающая неразгаданной на наших глазах. С неподвижными
испещренными складками лицами, они всегда поражали меня фатальной невозможно
стью установить с ними полноценный контакт. Во-первых, языковой барьер, во-вторых,
какая-то магическая, завораживающая неподвижностъ лиц, лиц мумий, уносящих с собой
в небытие тайну целого народа. Я глубоко убежден, что остатки культуры, фольклора,.
преданий, осколочки когда-то разбитого зеркала' искусства несут в себе именно они - в
складках лиц, одежд, ладоней, в черных щелках глаз, в которых, увы, уже трудно что
либо разобрать. Эти глаза - прорези маски, сквозь которые еще глядят на тебя
исчезающие История и Культура . Они передают нам свою сжатую энергию лишь через
предметы бытовой или кухонной утвари, через пищу - словом, через то, чем они могут
нам конкретно помочь: накормить, вылечить, успокоить. Это насыщенное до предела
молчание, которое никогда не высвободится в слове .
Увы, мы долгое время <<творилИ>> культуру на кухнях, в тесных квартирках с
зашторенными окнами, намеренно сужая ее понятие до буднично используемых откры
ток, скатертей и занавесок, исполненных в восточном стиле, - мы придавали ей
декоративно-прикладной характер. Когда же пришло время выйти на улицы, нам нечем
было размахивать, оповещая о себе· как о пропавших без вести и вдруг восставших из
катакомб времени, кроме как бабушкиными веерами, уже истлевшими от старости. Но
это не самое страшное, страшней другое: инородцы , вдруг получившие за последние
годы больше прав, вынесли с собой из тьмы, из сырости и пыли собственную узость
взгляда и мировоззрения - ту щель сознания, сквозь которую они глядели на мир в
течение долгих лет правовоrо беспросвета. Не забудем и об оттоке творческого и
интеллектуального потенциала диаспоры: все были вынуждены заниматься сельским
хозяйством, чтобы выжить. Когда же люди задумались об искусстве, они уже ничего не
могли, кроме как пытаться скроить на скорую руку подвенечное платье для Искусства,
дабы обручить его с народом. Браки-то происходят, но как бы фиктивные, и платье
разлетается по швам. Если советская корейская литература, прежде всего поэзия, неnос
редственно исходит из стоической верности социалистическим принципам и несет на себе
тоталитарное мировоззренческое клеймо, то театральная деятельность, в частности и
концертная деятельность <<Арирана» , менее идеологизированная, никак не может прео
долеть уровень эклектичной и художественно алогичной самодеятельности. Кстати, это
прямой результат сотворения культуры на кухнях: взятые за основу принцилы классиче
ского танца и музыки при механическом их соединении кажутся неуместными, тяжело
весными догмами.
Что касается русскоязычной корейской прозы, то любой ее представитель непре
менно подвергается нападкам со стороны ревнителей родного языка по вечному вопросу
- чей он писатель, корейский или русский. У литераторов старшего поколения, на чье

218

АлексаНАР f(ан. ltoзapaщt.'ffиe AOмoit·-

время как рю и пришлось полнос ра·3рушснис культурных традиций. сущсетвуст устояв
шийся шаблон. корейский писатель должен писать о корейц«х на корейском

Я%1КС.

Требование более чем странное. если вспомнить. •по эти люди сами-. подстрuиваясь под
существовавший режим. лишали своих детей какого-либо национал �оного эстетического

воспитания. Таковы судороги памяти нескольких поколсний. · потсрмв шх ориентацию в
пространстве и времени.
Так называемая «молодая про"Jа» представляет собой очень немногоч исленнос соб
рание нсисправимо одиноких искателей, где каждый блуждает по одному ему и·шсстн ым
тропкам. Быть мЬжст. это не так уж и плохо, ибо истину �сгда ищут в одиночку.
Последняя мысль верна в прямом направлении, но , увы. не в обратном. Мне бы хотелось
отмстить, что и в молодой прозс - болезнь пробралась и сюда - существуст реальная
возможность у с

н и я творческого сознания до точки, опасность торжества глухого

мировоззренческого провинциал изма, что непременно сведет - или уже сводит? - про"Jу
малых .народов к «маленькой прозс» национальных меньшинств.
На этом мы и закончим наш «застол ьный» разговор. Скорей в дорогу. После
вереницы отработанных концертов - в самый приятный, обратн ь1й путь - nуть домой.

Лод Челябинском была бесконечная однообразная степь. Мы возвращались домой,
и за окнами автобуса проплывали безжизненные «лунные>> пейзажи. Я вспоминал остав
шиеся позади гостиницы, концертные залы, людей и среди них лица моих соотечествен
ников, приходивших аккуратными групnками на наши выступлеЮ!я. Я видел , как напря
женно вглядывались они в закрытый занавес, как загорались их глаза. когда представле
ние начиналось - точно какая-то невидимая портьера распахивалае�. и

в и,х

зрачках, как

радовались они свету, музыке, движению. Потом опять шорами прижимались к вискам
степи - ровные, выхолощенные небом до чахлых травинок. Они проникали в меня,
разглаживая_ мои воспоминания, и вдруг отчетливо всплывало пониманне того, что,

сущности, сознание человека давно выровнено каким-то чудовищным прессом, стара
тельно приведе но к состоянию лунного мертвого' ландшафта, что любой росток жизни в
нем поражает чудом своего возникновения. r1отом начиналисЪ какflе-то поселки, ожи
влявшие пейзаж робкими вертикалями, в поселках жили люди, не всдаJI о моем существо
вании, и казалось уже , что та степь за спиной, та плоскость, та стратща исчезающего на
гJtазах сознания была исписана всего лишь неверными и уже бессмысленными знакам11,
что, nерелистав ее, я непременно увижу новую, что главное - каконец добраться,
добраться до своего Дома, до первого знака на этом чистом листе .

Ефим Друц,
Алексей Гесслер

Цыгане
Давайте зададимся естественным и на первый взгляд простым вопросом: сколько
народов, народностей, национальных групп. отличающихся по языку и культуре , про
живает на огромной т.ерритории нашего государств� ? Этот вопрос, в частности, возник
на заседании Совета по малым народам Советского фонда культуры, посвященного
проблемам переписи населения. Ответственный чиновник из Госкомстата весьма нео
хотно произнес цифру: где-то порядка 840.

Его нежелание «признаваться» вполне

поиятно, ибо перспись проводит обсчет лишь по 128 народам СССР. Но даже неофици
альная цифра 840 на поверку может оказаться заниженной. Приведем близкий нам
пример. Когда мы ознакомились с госкомстатовским реестром народов СССР, то нашли
следующую умилительную запись. В графе <<Цыгане>> стояло: «Национальный язык цыганский». Это почти так же нелепо, как утверждение, будто индусы говорят на
индийском языке, югославы на югославском и т. п. Существует ряд цыганских языков,
на которых говорят представители большого числа (около двадцати) цыганских этно
графических групп. Языки эти отличаются настолько, что цыгане разных этногрупп не
понимают друг друга. Незнание этого очевидного факта нами, нашими высокими
чиновниками само по себе убедительно доказывает, до сколь низкого уровня дошло
дело культурного строительства. Против этого «восстает>> даже коренное население
целых республик. Так что же говорить о тех народах, само название которых - помимо
них самих - знает лишь с десяток людей в Союзе?
Но прежде чем перейти к печальным результатам подобной политики, давайте
попытаемся ответить на вопрос: кто же такие цыгане и откуда они к нам пришли.
Gамое раннее упоминание о цыганах на территории нашей страны относится к
середине V века нашей эры. У великого Фирдоуси в поэме «Шахнамэ>> го!!орится, что
подданные шаха Бихрама направили правителю послание, жалуясь на то, какой безра
достной жизнью они живут.

Потешила шаха nослания суть,
Отправил коня быстроходного в путь.
К Шеиголу гонца своего отрядил:
«0, царь-избавитель,- в письме говорил,
Обоеrо nола сто сотен лури
Бербетом владеющих нам отбери . »
..

Лури - так в то время называли цыган в Средней Азии: Конечно , можно отно
ситься скептически к информации, взятой из столь древнего художественного произве
дения. Но то же самое описывает позднее, в Х веке, историк Хамза Исфагани. Только
·
речь у него идет уже о 12 тысячах музыкантов, называемых зоттами, - тоже одно из
местных названий цыган. Конечно, и историк Х века мог позаимствовать сюжет у поэта,

жившего за полтысячи лет до него, да и вызьmает сомнение в рбеих «информациях» число
приелаиных Шенголом, одним из мелких индийских князьков, музыкантов - десять, а то и
двенадцать тысяч человек, пусть вместе с членами их семей. Но это означает лишь,

что

Шенгол решил «ОТделаться>> от всех музыкантов, проживавших в его владениях.
Я хочу nодчеркнуть сам феномен исторической выживаемости этого народа,
народа без собственной родины - в узком, географическом понимании этого слова. Они
граждане тех стран, где nроживают, своей собственной родины у

них

фактически нет.

Так вот, уже в оnисанные Фирдоуси времена на земле Индии цыган ничто не
удерживало, и когда появилась угроза их существованию, они «двинулись>> и ушли в поисках
безопасности туда, где, по их мнению, можнЬ бьmо

нескольких

столетий

после

исхода

из

жить

ИНдии

так, как они привыкли. В течение
одна

ветвь

цыган-кочевников

Ефим Друц, Алексей Гесслер. Цыгане

220

прошла чсрс3 Северную Африку и достигла Гибралтара. а те. что пришли в Закавка"3Ьс,
добрал ись затем до Византии . Прошл и еще века. и цыганскис таборы мощным потоком
хлынули на южнорусские 'Земли, nроникая туда чсре·3 nридунайскис области. Начало
этого проникновсния относится к XV веку. Думается . это были бе глецы и·3 ра3орснной

турками Византии.

Цыгане - очень гибкос и легко трансформирующссся в любой ситуации племя.
которое мгновенно реагирует на отношение к нему со стороны. И религию они всегда и
везде исnолыовали как щит, в целях самосохра нения. Сегодня сеть цыгане почти всех
вероисповеданий, повсюду, вплоть до Африки и Латинской Америки. Но верне мся к
«вторже нию>> цыган в Россию. О появлении их в nределах нынешней заnадной части

нашей страны сообщает документ, датированный 1 50 1 годом , - акт литовского князя

Александра. А еще лет через сто они прочно обосновзлись на украинских землях.
Следующий мощный nоток цыганской эмиграции хлынул в Российскую империю при
мерно в середине XVI I I века, где-то в 1 73 1 - 1733 гг.

В одной из московских рукописей XVII века можно прочитать: <<Цыганы сеть люди

в Польши, а поидоше от немец, на татьбу и всякое зло хитры>> . Что ж, хоть н и
преступных, ни святых народов нет, но неизвестные, непонятные люди, отличающиеся
образом жизни от окружающих, всегда вызывали подозрительное отношение. Разве и в
наши дни мы не встречаем такого отношения к цыганам? А ведь с той поры прошло
почти 250 лет. Цыгане, пришедшие в центр и на север России , со временем сформировали
особую этногруппу, которую и стали называть севернорусскими или русскими цыганами.
В их языке было много заимствований из немецкого и по}! ьского языков.
Указы русских властей по отношению к цыганам были суровы. Так в именном указе
императрицы Елизаветы Петровны от 16 августа 1759 года говорилось: «Цыган в Санкт
Петербург и близ оново отнюдь не пускать, и въезду им не дозволять>> .
Их побаивались и - хотя бы. поэтому - не очень им доверяли. Тут-то и заложены
- хочется верить, все же не навсегда - причины отторжения цыган от местного
населения. А потом власти надумали собирать с них дань.
В течение довольно-таки продолжительного времени между чиновниками казны и
цыганами шла борьба из-за недоимок, которые пытались получить первые и отказыва
лись платить вторые . Победа , конечно же, осталась за цыганами. Способ их борьбы был
беспроигрышным: они просто ухрдили от чиновников и терялись на просторах России. И
от них отстали. Но, надо сказать, есть документы, подтверждающие, что в Смоленской
губернии, в селе Киселевка, уже тогда совершенно добровольно осел табор. В та�,�:ошней
округе с цыганами дружили , и лошади, кстати, ни у кого не пропадали , поскольку
осевшие и сделавшисся земледельцами цыгане стали вести себя естественно по отноше
нию к

постоянным

соседям. Вообще на территории России к цыганам в целом относи

лись довольно терпимо в отличие от Европы, где их карали беспощадно, вешали и жгли
на кострах. И исторически - в не столь уж далекие времена - это, безусловно, было
одной из причин• их массового исхода из Европы. Длился он долго, уже в начале нашего
века в Россию из Румынии пришло большое число кэлдэрарских цыГан.

С первых десятилетий нашего века в цыганских таборах, , кочевавших по России,
началось обособление. Это своеобразный процесс: они начали оседать, но не на одном
месте, а в отдельцом регионе, скажем, на Украине, по которой и двигались, не выходя за
ее пределы (благо территория довольно обширная). То же наблюдалось и в других
местах. Мы бы сказали, что цыганские таборы стали группироваться , совершая регио
нальные, а не <<Всероссийские>>, как раньше, кочевья. При этом, как правило, каждый
цыган владеет двумя-тремя языками, так что язык для них не является непреодолимым
барьером.
Что же представляют из себя сегодняшние цыгане? Предварительно вспомним, что
по заниженным, на наш взгляд, данным переписи 1979 года их насчитывалось 209 тысяч
человек, а это, по грубым прикидкам, означает, что сегодня их не меньше 300 тысяч.
Цифра, как видим, не такая уж маленькая. Думаем , ни для кого не секрет, что подавляю
щее большинство прекрасной половины цыганского населения занимается извечной
цыганской профессией - гаданием . В последнее время эту профессию - в силу падения
спроса - начинает вытеснять, если с�азать помягче , мелкая коммерция . Само по себе
гадание не является криминалом в юридическом смысле, но повсеместно вызывает
активное сопротивление местных властей, да и вряд ли «Приятно>> тем жителям стран�!,
которые (зачастую вполне справедливо) считают его заурядным шарлатанством. Так или
иначе, но в этой связи цыганское гадание у нас зачастую начало принимать уродливые (а

ЕФим Друц, Алексей fесслер. Цыгане

221

стало быть. уже криминальные) формы вымогательства. грубого обмана и даже воро
вства. Но давайте посмотрим на это с другой стороны и зададимся элементарным
вопросом: а чем прикажете 'Заниматься этим цыганкам? Бытие определяет сознание эту справедливую формулу жизни волевым решением не отменить. А бытие цыган за
полвека почти не изменилось. если под этим подразумевать ситуацию в культурной
жизни народа. а не механическое его переселение из шатра в избы зимой 56-го - 57-го
годов. проводившссся в насильственном порядке. Но об этом мы скажем позже. А пока
ограничимся невесслой констатацией. что для цыганской женщины выбор заключается
лишь в том, предпочесть ли ей традиционнь:й уклад, где она в известной степени
защищена средой с ее круговой порукой, или покинуть среду - со всеми вытекающими
из этого последствиями. Причем выбор этот должен быть сделан уже в раннем возрасте.
В 14- 15 лет цыганки выходят замуж, и семья начинает быстро расти.
Впрочем, почему мы ограничиваемся разговором о цыганских женщинах? Та же
ситуация и у мужчин. Разве только с той разницей, что психологически им выбор сделать
легче, а потому они чаще покидают табор и попадают в город. Иногда везут с собой
семью, иногда вступают в смешанные браки. Такие случаи по сей день - исключение из
правила, как и те, когда отдельные цыганские семьи, отбиваясь от табора, оседают в
сел�кой местности. Когда мы говорим «Табор>>, то под этим вовсе не подразумеваем
временное поселение кочевых цыган, ряд цыганских палаток, дым костров и пляски под
бубен и гитару. Табор - это прежде всего жизненный уклад, набор стойких традиций,
сложившийся веками способ хозяйственной И духовной жизни. И неважно, кочует табор
или живет оседло, не столь важно, как это может кому-то показаться. И уж, безусловно,
табор - это не клан, как пытаются представить некоторые исследователи, ;хотя суще
ствование кланов в цыганской среде оспаривать не приходится. Напротив, таборные
законы противодействуют возникновению кланов внутри среды, и они появляются как
раз помимо табора. Таборное существование - это единственная для цыган возможность
препятствовать «растворению» в окружающих народах, альтернатива реальной угрозе
ассимиляции. :И: если таборная замкнутость, это <<национальное упрямство цыгаю>, заде
вает чувства других народов, так подобную ситуацию надо понимать как беду, но не вину
самих цыган.
· Реакцию цыганской среды в те моменты, когда общество поворачивается к ним
лицом, особенно наглядно можно увидеть в наши дни. Пресса последних лет то и дело
обращает наше внимание на то, что в стране повсеместно образуются цыганские ремес
ленные кооперативы. Что это? Откуда же всплыло на поверхность столько цыганских
ремесленников? Почему это <<вдруr>> все они нормально вписались в хозяйственную
жизнь? Чудес, как известно, на свете не бывает. Все нынешние цыганские кооператоры
ремесленники преспокойно работали и раньше, да только nолулегально. Когда еще в
.стране не была узаконена индивидуальная и кооперативная деятельность, цыгане отнюдь
не nереставали заниматься своим исконным ремесленным трудом, они лудили , кузнечили
и т. д . , невзирая на законы. И , дабы не nротивоnоставлять остальному обществу целый
народ (а запрети ремесло - цыганам осталось бы только воровать, чтобы выжить) ,
местные власти смотрели на подобные занятия как бы сквозь пальцы, выдавали таборам
патенты, взимали налоги, на том и успокаивались. По принципу: вы нас не трогайте, а мы
вас не тронем. Такие соглашения nринято называть «джентльменскими>>, а истинных
джентльменов среди nредставителей местных властей у нас хоть и много, но не очень.
Вместо тысячи джентльменов лучше один хороший закон. Пришел этот хороший закон,
и все встало на свои месm. И не кланы - они-то как раз проиграли, - а народ выиграл
от этого закона, ибо этот закон в одночасье nревратил огромное количество цыган из
<<марсиаю> в нормальных граждан страны. Одним росчерком пера табор с неба спокойно
спустился на грешную землЮ, и никому от этого не стало худо.
Вернемся на землю и мы и продолжим рассмотрение текущего момента. С хозяй
ственной жизнью цыган все более или мене:: ясно. Проблема «вписывания» в общий ряд
не цыганская и зависит только от мудрости nолитики, хотя она nредnолагает определен
ную помощь народу и поворот власти лицом к его нуждам (не <<по-джентльменски», а по
людски) . Обнадеживающие сведения с этого <<фронта» не должны давать повод для
благодушия. Теперь относительно набившей оскомину темы криминальности цыган.
Очень коротко. У нас нет под рукой статистики (если таковая вообще есть) о преступно
сти в цыганской среде, но думается, что эти вероятные цифры вряд ли могут превысить
подобную же статистику среди других народов, если отбросить те виды <<преступлений»,
какие нынче таковыми не являются, или те, которые благодаря нашим эмоциям и

Ефим дm, AAei(Ct!Й ГettJtep. ЦLiгане

222

вопреки закону мы сами включиЛи в этот печальный список. Закою.r же таборной среды
гораздо более суровы. чем наши УК и УПК. В таборе nрсступность nрактически
отсутствует. Почему же она имеет место вне е го? В силу оnять-та ки сложи11шс йся веками
двойной нравственности цыган: <<Чего нсл ь·.�я у нас. то nо'3волсно у них>>. И таkая двойная
нравственность будет существовать, nока живет в со'3нании людей антицыганюм. В

основе любого «анти>> лежит невежество, вес «анти>> nрсбывают сугубо в эмоциональной
сфере. Проще всего этот «анти>>-настрой вmбуждастся посредством дезинформации,
которая на «аНТИ>>-настроснных людей действуст почище оnиума на наркомана. Немного
nомечтав, можно nредставить себе. что когда-нибудь люди усnокоятс11 и nоймут. что есть
народы, которые живут по-другому. не так. как мы, что они· хотят так жить. что зто их
святое право и в этом нет ничего nредосудительного. В этот момент исчезнет двойная
нравственность у цыган. Сама по себе. А как быть сейчас с криминалом? Да так же . как и
обычно: любое престуnление должно быть наказано по закону. Тем более что. повто
рим, цыганский закон гораздо строже.
Перейдем теnерь к самому nечальному аспекту текущего момента - состоянию
культуры в среде цыr-ан . Увы, и здесь официальная статистика безмолвствует. Пусть
читатели поверят нашему богатому опыту общения с цыганами. При декларированном
всеобщем среднем образовании считанные единицы из цыганских детей у нас имеют
таковое. Обычный удел не городского цыганского ребенка - это 4-5 классов школы.
Тому есть ряд причин. Первая - ранние браки, традиционные для восточных народов
вообще

и. для

цыган в частности . Вторая - раннее взросление. Сначала в детях культиви

руется чувство ответственности, которое выражается в детской круговой поруке. У
цыган традиционно старшие дети отвечают за младших. Кроме того, цыгане с детства
приобщаются к труду, с тем Чтобы к моменту образования семьи человек быЛ вполне
самостоятелен и мог зарабатывать деньги. Таковы объективные причины. Но есть и
другие: отсутствие цыганских школ, преподавания на цыганском языке и, наоборот,
необходимость учиться в смешанных классах с преподаванием на языке , не употребляе
мом в повседневной жизни. Нынешнее молодое поколение цыган зиает русский язык
несравненно лучше своих отцов и дедов. А вот так ли хорошо знают они цыганский?
Печально, что язык начал «затираться>>. В тех местах, где цыrа11е соприкасались с
окружающими народами сравнительно долго, цыганский язык (его дJiаЛекты) на грани
исчезновения - например, в Средней Азии и в Закавказье .
В свое время у цыган была узаконенная письменность. Сейчас ее как бы не
существует, потому что ей нет никакого применения. Язык существует лишь как сред
ство устного общения. Впрочем, хоть и крайне редко, но на прилав!U!-Х пm:жных магази
нов появляются книги на-.цыганском языке. Что зто за книги? Как правило - сборпики
цыганских народных песен. Пользующееся всенародной любовью цыганское искусство
исподволь «прорубает дорогу>> и языку. Правда, лишь диалекту русских цыган, который
и называют «цыганским языком>>. Если же взять другие издательства страны, то, по
нашим сведениям, за последние 40 лет в СССР на цыганском языке вышло две книги, из
них только одна (объемом в 0,5 листа) чисто цыганская, другая же - двуязычная. За
указанный период на цыганском языке не издано ни одной кни:ги цыганских писателей.
Между тем (парадокс! ) в СП СССР имеются два писателя-цыгана, а еще два-три активно
публикуются в печати. Под первыми двумя мы имеем в виду драматурга И. И. Ром
Лебедева и поэта Н. Г. Саткевича. Цыганская драматургия теперь вся русскоязычная.
Раньше было иначе , а теперь только так. Скажем больше . Реестр Госкомпечати ярко
очерЧивает трагикомизм положения литературных языков народов СССР, где не чис
лится цыганский язык (о диалектах и вспоминать не хочется). Вот так: писатели есть, а
языка нет. Говорят, что бухгалтерия одного издательства голову сломала, размышляя,
как оплатить поэту Н. Саткевичу вышедшую книгу персводов его стихов. Разве можно
переводить с несуществующеrо (по мнению Госкомпечати) языка? Можно nожалеть
несчастных бухгалтеров, но не лучше ли пожалеть народ? Ве,ць его единственным
культурным завоеванием остались лишь театр <<Ромзн>> да нескол•ко десnков эстрадных
ансамблей, разъезжающих по стране.

Естественно, встает вопрос о позитивной проrрамме, о путях выхода из тупика.

Выход на удивление прост. А главное - он давно найден . Позитивная национальная
политика шла у нас по нарастающей где-то до 29-го года, далее до 34-го процесс с легким

убыванием продолжался как бы по инерции, до 38-t:o года ощущался заметный спад, а в
38-м - полная остановка, обрыв, торжество, триумф сталинизма. Что же в эти годы
происходило

культурной жизни цыган?

� Друц, Алексей Гесслер. Цыrане

223

К сожалению. npecca тридцатых годов. особенно их второй половины . не может
служить в качестве исто'JНика объективной информации. ее явное тяготение к мажору
затушевывает реальную картину жизни. Но. по счастью, сохранились воспоминания
некоторых непосредствснных участников событий культурной революции в среде цыган.
в частности поэта и nросветителя Н. А. Панкова. которому мы предоста�им здесь слово.
В качестве документа официальной статистики мы будем использовать статью Е. Попо
вой и М. Бриля <<Цыгане в Союзе ССР>> , опубликованнуЮ в журнале «Советское строи
тельство» (N�2. 1932). Оба автора работали в Отделе национальностей ВЦИКа и занима
лись среди прочей работы и цыганами.
Надо сказать, что цыгане, несмотря на свою чуть ли не поголовную неграмотиость
и абсолютную политическую инертность. воспринялИ революцию положительно. Она
сулила им благоприятные перемены. как и всем отсталым и социально угнетенным
народам.
<<В 1924 -25 годах , - пишет в своих воспоминаниях Н. А. Панков , - небольшая
группа культурных трудящихся цыган из разных мест Союза встретилась в Москве . Эти
люди понимали, что цыганские массы не должны оставаться в стороне от широкого
общественного движения по переустройству жизни на новых началах, что цыгане также
должны принять в этом участие , что надо создавать движение среди цыган. Обстановка
была благоприятной. Газеты и журналы того времени горячо поддержали нашу мысль, и
в 1925 году в Москве возник Всероссийский союз цыган, поставивший своей целью
организацию кочевых цыганских масс для перехода на оседлость и труд. Это была
великая дата в истории цыганского народа, но волнения организационного периода
умаляли торжественность минуты. Вспоминается кочевание , происходившее как бы по
иронии судьбы из одного помещения в другое: союз цыган то в помещении Латышского
клуба на углу Б. Дмитровки и Страстного бульвара, то в помещении Еврейского клуба н а
Тверской , т о на Ильинке в Пассаже, т о в Зарядье с видом и з окна на собор В асилия
Блаженного . . . >>
Правление Всероссийского союза цыган (ВСЦ) состояло из

23 человек, преимуще

ственно очень молодых. Его председателем был А. С. Таранов, а секретарем - ныне
известный драматург И. И. Ром-Лебедев. ВСЦ просуществовал лишь Три года и был
ликвидирован постановлением НКВД от 15 февраля 1928 года.· Сейчас бесполезно искать
причины ликвидации ВСЦ, говорить о правовой основе подобной акции со стороны
НКВД. Три года - это не тот срок, который дает основание для оценки деЯтельности
какой бы то ни было организации, начинающей работу с нуля, тем более для такой, как
ВСЦ. Но за эти три года был заложен фундамент будущей работы. К счастью, деятель
ность актива ВСЦ не прекращалась и после его ликвидации, а потому в качестве рубежа
мы не будем принимать вышеупомянутую прискорбную для цыганского народа дату.
Итак, что же удалось сделать ВСЦ и его активу?

1 октября 1926 года выходит Постановление Президиума ЦИК и СНК Союза ССР, в
котором предложено ЦИКа и СНК союзных республик принять меры к первоочеред
ному наделению землей цыган, желающих перейти к оседлому образу жизни . В ·этом
постановлении цыгане приравнивались к переселенцам и им предоставлялись льготы.
Положения этого документа получили развитие в Постановлении Президиума ВЦИК и
СНК РСФСР от 20 февраля 1928 года <<О наделении землей цыган, переходящих к
трудовому оседлому образу жизни>>. По этому постановлению предусматривалось

не

только внеочередное наделение цыган землей, но и выдача им из государственных
средств безвозмездных ссуд на землеустройство из расчета от 500 до 1000 рублей на
семью.
Приобщение цыган к земледельческому труду шло невероятно сложно. Полное
отсутствие опыта работы в сельском хозяйстве , необеспеченность инвентарем, отсут
ствие помощи со стороны местных властей и окружающего населения, стойкие кочевые
традиции и многие другие причины приводили к тому, что время от времени возникавшие
цыганские колхозы через год неудачной практики ведения хозяйства распадались, а
цыгане возвращались в кочевье . Нередки были и случаи, когда цыгане обращались

с·

заявлениями лишь с целью получения денег, после чего благополучно возвращались в
шатры. Единственным путем, дававшим результаты, была постоянная и кропотливая
работа актива ВСЦ среди сельского цыганского населения. К сожалению, такая работа
велась силами чрезвычайно малочисленного отряда наиболее передовой части цыганской
интеллигенции , таких цыганских подвижников, как А.

Таранов, И. Токмаков и М .

Безлюдский. Обычно эти люди приезжали Б а места и на некоторое время вставали во

Ефим Друц, Алексей Г«�лер. Цьtf!IHe
главе

того или иного цыганского колхоза. Так. наnример, сферой действия М . Безлюд

ского был Северный Кавказ, а И. Токмакова - Смолснщина. Именно в этих районах
страны цыганскис колхозы были наиболее креnкими.
По данным Е. Поповой и М. Бриля, к 1 932 году в СССР имелось 25 цыганских
колхозов, объединявших 490 семей.

Цифра. безусловно. нсбольшая. однако. сели

помнить, о ком идет речь, она покажется достаточно вnечатляющей. К середине 30-х
годов, когда цыганскис колхозы стали креnнуть, начали служить nритягательной силой
для кочевников, число их и размеры значительно увеличились. Так. к 40-м годам в СССР
существовало уже 52 цыганских колхоза. Но к этому времени национальная nолитика
nартии претерnела резкий поворот. А довершила все Великая Отечественная война. Все
8,ыганские колхозы оказались в зоне оккупации и в прилегающих районах. были уничто
жены фашистами и разорены. Цыганские колхозники в большинстве своем погибли на
фронтах войны и в nартизанских отрядах, попавшие же в окружение были поголовно
уничтожены карателями. Считанным единицам удалось избежать горькой участи. Часть
нз них после войны ушли в кочевье, а другие не нашли в себе сил начинать все с начала.
Вполне по сердцу пришлась цыганам идея промышленной кооперации. Здесь
сыграли роль и извечная тяга к ремеслам, и привычка к артельному труду, и, как это ни
покажется странным, полное согласие правил кооперативного труда с законами табора.
Актив ВСЦ провел большую работу по вовлечению городского цыганского населения в
промкооперацию. Е. Попова и М. Бриль приводят следующие данные по Москве: в 1930
году здесь работали 4 цыганские промышленные артели, а в 1931 году число их возросло
до 28. В артели вошли 1351 человек, а с членами семей - 3755 . Это уже весьма солидный
показатель.
Открывзлись цыганские артели и в других городах. Не знаем, существует ли по
этому повоДу какая-либо статистика, но ясно одно: количество их в конце 30-х годов
исчислялось многими десятками. К концу 30-х годов кооперативное движение было
ликвидировано в масштабе всей страны. В этом отношении цыгане стали одними из
последних жертв. Затронула их и полоса сталинских репрессий. Можно упомянуть в этой
связи процесс над артелью, носившей несколько вычурное и явно песозвучное времени
название <<Румынский иностранец>> , объединявшей кэлдэрарских переселенцев из Румы
нии. Эти цыгане семьями бьши направлены в, лагеря как <<враги народа>> .
Особого разговора заслуживает тема бурного роста цыганской культуры в первые
два десятилетия после революции. И здесь огромную роль сыграл ВСЦ. Обратимся снова
к воспоминаниям Н. А. Панкова:
<<Для организации культурной работы Союз привлек векоего гражданина (Евгения
Платоновича Иванова. -

Е. Д. ,

А.

Г.),

принадлежавшего к типам, отошедшим в преда

ние. Это - старый москвич с внешностью развязного самодовольного не то барина. не то
поповича. В начале революции он увлекалея модными тогда диспутами по вопросам
религии и церкви , собирал книжные редкости на Ильинской толкучке, тяготел к этногра
фии и археологии, именовал себя профессором, не имея кафедры . . .
В 1926 году о н пышно устраивает организационные собрания, созванные им в
научно-исследовательской секции при Союзе. Вскоре появилась в печати столь же
пышная информация о состоявшемся заседании и организации семи научно-исследова
тельских секций под председательством Е. П. Иванова. На этом его деятельность и
закончил ась.
На заседании, организовавшем научную работу в Союзе, после напыщенного всту
пительного слова организатора научно-исследовательской деятельности почему-то пер
вое слово бьшо предоставлено разного рода специалистам или, как их тогда называли,
<<спеЦам>> . Развязный и легковесный тон их тяжело подавлял , чувствовалось, что то была
отстоявшаяся муть упразд�енных торговых рядов. За ними выступил А. · В . Герман
(цыганский писатель. -

Е. Д. , А. Г.).

Тогда я еще не был с ним знаком, но мне о нем

говорили как о культурной силе: он, по словам этих товарищей, играл большую роль в
литературных кругах своего областного города (имеется в виду Орел. -

Е. Д. , А. Г.),

сейчас выразил готовность помогать цыганам на их литературном поприще своими
знаниями . . .
В о второй части выступали те, кто должен бьш выступать первыми - настоящие
специалисты-ученые. Здесь мы увидели профессоров Н. Н. Новоеадского (Ленинская
библиотека) и В . К. Клейна (Исторический музей),, скульптора Меркулова и, наконец,
Максима Владимировича Сергиев!=кого . . . »

Пр<)фессор М . В. Сергиевский, бу ущий проректор МГУ, сыграл огромную роль в

ДН

.N'2 7 Э О

Ефим Друц, Алексей Гесслер. Цыrаие

225

становлении зарождающейся цыганской культуры. Он возглавил секцию языка при
ВСЦ. Первым важнейшим шагом. предпринятым этой секцией. бьlла разработка цыган
ского алфавита на базе русского шрифта. Представленный в Наркомпрос проект был
рассмотрен и утвержден. о чем свидетельствует письмо в ВСЦ от 10 мая 1927 года за
подписью А. В. Луначарского. Назовем тех. кто входил в секцию языка при ВСЦ. ибо их
имена навечно вписаны в историю цыганского народа. Это М. В. Сергиевский. его
аспирантка Т. В. Вентцель. Н. А. Панков, Н. А. Дударова и Н. А. Рогожев. Всего за год
М. В. Сергневекий подготовил работу «Из области языка русских цыган>> , опубликован
ную в 1929 году, и книгу «Цыганская грамматика», вышедшую в свет в Центроиздате в
1Q31 году.
Практические результаты деятельности группы Сергневекого проявились момен
тально. Уже в 1927 году вышел в свет первый номер цыганского журнала «Романы зоря»
(«Цыганская Заря>>). Второй номер вышел в следующем, а третий и четвертый - в 1930
году. Затем стал выходить более регулярно новый журнал на цыганском языке - <<Нэво
дром>> («Новый путь>>). С августа 1930 по 1932 год вышло в свет около 20 номеров этого
журнала. С 1927 по 1930 годы были выпущены букварь для школы, букварь для малогра
мотных и ряд учебников. В июле 1930 года при Центроиздате была организована
цыганская секция, готовившая к изданию литературу на цыганском языке.
Начала бурно развиваться цыганская литература. В числе первых цыганских писа
телей мы видим Н. Панкова, О. Панкову, Г. Лебедева, М. Безлюдского, А. Германа и
многих других. Кроме оригинальных произведений издавались переводы на цыганский
Пушкина, Толстого, Мериме, Короленко, Горького, а также произведения для детей А .
Барто, Б. Житкова, Л. Кассиля, З. Александровой и других. Выходил в свет альманах
цыганской литературы. При РАППе организовалась цыганская группа.
В тридцатые годы в связи с бурным ростом национальных культур большую
активность проявило Государственное издательство иностранных и национальных слова
рей. В это время бьши изданы десятки словарей малых народов , до сих пор являющихся
уникальными. В 1938 году вышел цыганеко-русский словарь на 10 тысяч слов. Сталин
щипа перерезала жилы, едва начавшие питать цыганскую (и многие другие ! ) культуру.
С конца двадцатых годов начинается активная просветительская деятельность

цыганских массах. Начинают открываться цыганские детские сады, школы, детские
дома, заработал цыганский техникум, готовивший педагогов, для цыrав открьшись двери
рабфаков. Цыганских начальных школ с преподаванием на цыгансJСом языке только в
Москве бьшо по меньшей мере три -

Пролетарском районе, в Марьиной роще и в

Замосковоречье. Они не бьши самостоятельными и числились в качестве отделений при
обычных русских школах. Условия преподавания бьши скверными. Так, замоскворецкая
школа находилась в подвале русской школы. Тем не менее это был серьезный шаг в деле
культурного возрождения народа. Примерно в 1932 году (или годом раньше) во Всехсвят
ском (где-то между нынешними станциями метро «Аэропорт>> и «Сокол>>) было открыто
цыганское отделение педтехникума им. Тимирязева с подготовительным отделением,
куда принимали с пятиклассным образованием. За шесть лет существования техникум
подготовил около 120 цыганских педагогов. Иструдно представить, что буквально через
два поколения с невероятным трудом налаженная система народного образования у
цыган могла бы дать прекрасные плоды. Но вновь мы упираемся в злосчастный 1938 год:
цыганское отделение педтехникума расформировано, педагоги уволены, и ни один из 120
выпускников не направлен для обучения цыганских детей.
«Я работаю

Думиннчеком районе Смоленской области, село Маклаки, в НСШ ,

пишет своему наставнику Н . А . Панкову бывший студент Александр Меньшиков.
Преподаю в двух 5-х классах русский и литературное чтение1 в этих же классах немецкий
и рисование (один раз в пятидневку), еще рисование в 6-м классе. . . >>
Письмо писано в ноябре 1939 года, а через два года Саша Меньшиков погибнет
мученической смертью от рук фашистских палачей. А вот отрывок из письма к Н. А.
Панкову бывшей студентки Дарьи Рупенко. Здесь акценты расставлены более откро
венно:
« . . . Мы с Антоном (брат Д. Рупенко. -

Е. Д. , А. Г.) уехали в Одессу, в очень плохих

материальных условиях окончили 3-й курс, и потом нас назначили в Одесскую область на
Украине работать в школе. Николай Александрович! Не стану описывать подробно, как
я здесь работаю в селе, но одним словом скажу - очень плохо. И материально, и
морально. . . Вы не можете себе представить, как мне здесь надоело быть. Машкир
гаджендэ дрэван пхарЭс одолестыр, со енэ на полэна (среди нецыган очень тяжело

8 •Дружба народов• Jli 7

226

ЕФим Друц.

оттого, что они не понимают.-

Е. Д

.•

А.

Г.).

Алек�й fесслер. Цыrаие

Мне кажется, если бы я увидела коrо

нибудь из студентов, с которьtми училась. или из учителей. мне бы казалось, что я в
раю . . . >>
С 38-го года прошло более · полувека. Были ли предприняты попытки хоть как-то
изменить сложившуюся ситуацию? Да, были, и не единичные. Тот же Н. А. Паиков
(святая щшвность! ) по меньшей мере дважды писал Сталину, а после его смерти
П . Н. - Поспелову и Н. С. Хрущеву. Последнее письмо датировано 14 марта 1956 года. а

5 октября выходит в свет печально знаменитый Указ Президиума Верховного Совста
СССР «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством» , так называе
мый ворошиловекий указ, отличавшийся от аналогичных указов всех русских царей,
начиная с Анны Иоановны, не только своей жестокостью (5 лет ссылки в соединении с
ИТР за кочевье), но и лживостью констатирующей части. Вчитасмея в нее:
<<В результате мер, принятых Советским государством по трудоустройству кочую
щих цыган, улучшению условий их жизни, повышению культурного уровня, большин
ство из

них

перешло к трудовому оседлому образу жизни. Однако до сих пор искоторая

часть цыган продолжает заниматься бродяжничеством, ведет паразитический образ
жизни и передко совершает преступлення».
И это о народе, который к тому времени почти на 20 лет бьm отстранен от
возможности нормального культурного развития и в результате этого чуть ли не пого
ловно ушел в кочевье. Указ этот впоследствии был отменен и отразился в фольклоре
курьезной песней «Указ», рефреном которой послужили «классические» строки: «Наш
народ за партией идет>>. Умилительная, не правда ли, возникает в воображении картина:
впереди - партия, а за ней, громыхая кастрюлями и утирая глаза ревущих детей, идет
цыганский народ. Все это было бы смешно, когда бы не бьmо так грустно.
И вновь возникают все те же вопросы: что делать? с чего начать? Пока историки

разбираются

со сталинщиной, надо жить дальше. Начинать, безусловно, придется с

самих себя. Надо забыть все свои претензии к цыганам и другим малым народам,
культура которых нам малопонятна и чужда. Пусть они сами разбираются, как им

жить.

Для всех един УголовнЬIЙ кодекс, а десять заповедей у цыган преломялись в строгих
нравственнь� законах табора. Что же касается национальной политики в реальном
преломлении, то, повторим, не будем изобретать велосипеда: возрождение языка, лите
ратуры, предоставление свободы выбора хозяйственной деятельности, образование, воз
никновение органов национального самоуправления и многое, многое другое. Свобода
выбора при данном состоянии культуры подразумевает то, Что предстоит пройти весьма
протяженный по времени путь. А стало быть, надо запастись немалым терпением, ибо
перестройка в национальной политике поеложнее люб� экономических преобразо
ваний.

Галина Гордеева

За

и
тина

что ?

СОЧИНЕНИЕ Нд НЕВОЛЬНУЮ ТЕМУ

Запретный вопрос

то там - это, может быть, и другие, но
сегодня и эдесь - это ведь, наверное, мы.

Среди множества совпадений - этому
ли, столь обычному, удивиться? Что с
того, что почти в одночасье сошлись на
страницах нескольких изданий и в привыч
ном уже, как бы не беглом, чтении «Обла
ва» Василя Быкова, «Дезертир» Георгия
Федорова и фрагменты из

книги

Евфроси

нии Кереиовекой «Наскальная живопись>>?
Вроде бы ничего не значащая игра изда
тельских случайностей, и только. Но при
столкновении этих именно текстов сквозь
их страницы для меня проступил и уже не
может быть смыт, затуманен, отодвинут
наивный, простодушный, совсем детский
вопрос - ЗА ЧТО?
Вопрос этот на зарешеченных , обнесен
НЪIХ

колючей проволокай «просторах» Ар

хипелага считался неприличным, глупым,
более

того

бессмысленным.

Свиде

тельств тому много, больше чем достаточ
но. Вот и Солженицын с горькою насмеш
кой изображает ошеломленного аресто
ванного, только и умеющего по-ягнячьи
проблеять свое «За что?» и, конечно, не
получающего ответа. Куда там, обязанно
го перед следовательским столом самому
придумать, «За что>> его, ни в чем таком не

А завтра, не дай Господи, - не наши ли
дети? . .
Ох, н е к о времени, должно быть, писать
про такое. При том количестве неразре
шенньiХ вопросов и первоочередньiХ про
блем, которые сейчас обступают со всех
сторон, снова напоминать о существовании
вопроса н е р а з р е ш и м о г о; еще од
ного из ряда тех, что издавна считаются
«проклятыми», - надо ли? Умно ли? Уме
стно ли?
Этот вопрос не Просто неразрешим. Это
вопрос, который так и должен остаться
вопросом, на который не может и не долж
но быть ответа. Потому что любой ча

СТНЪIЙ и частичнъ1й (а он неминуемо толь
ко таким и может явиться) ответ на него
ничего не разрешит и послужит лишь ми
нутному успокоению совести. Вопрошание
«за что?» вечно, как соловецкий камень, и
неотменимо, как Аральское море , исчез
нувшее с карты, но соленой язвой разъе
дающее жизнь гибнущего без него народа.
Как море - б ы л о, и этого не изменишь,
так вопрос «За что?>> - есть, и этого не
отменишь.

повинного, оторвали от теплого дома, лю
бимой семьи, свежего воздуха, унизили,
Мне легко возразить: мол , обобщения

оскорбили, измучили . . .
Так оно и бьmо. Но мы-то - мы уже

такого рода необоснованны и поспешны,

(или пока? Бог весть . . . ) не в тюрьме . Не в

надо же уметь различать. . . Надо. И если

лагере. Не в ссылке. Мы на свободе, сколь

ответы типа «За подготовку террористиче

бы ни была она урезана, мннутна и- сомни

ского акта>>, «За подозрение в IШiионаже>> ,

тельна. Мы-то можем и обязаны понять,

«за

что этот вопрос д о л ж е н

быть задан:

агитацию>> или за «измену РодИНЪ!» (имен

вредительство>>,

«За

антисоветскую

не только о себе, но и о других, не только

но так формулировалось обвинение !) в са

другим, но и себе. Потому что вчера и где-

МЪIЙ момент паявпения своего преврати-

Галина Гордеева. За что'!
лись в прах, ибо рождены ложью и суть

Эта земля была нашей

ложь, то другие. . . Найденные ценой ду
шевных мук. напряженным и беспрестан

. . . Художественные достоинства повести

ным трудом мысли. ответы эти принадле

Василя Быкова <<Облава» меня здесь зани

жат историкам и философам. социологам

мают не слишком. Не потому. что их нет

и психологам и просто так отброшены

или они менее очевидны. чем в предыдущих

быть не могут. Ведь правда же, что <<ле

его произведенИях. А потому лишь.

нинская гвардия» и «железные чекисты>>

<<Облава>> мне важна как свидетельскос nо

'ITO

сами выковали и взлелеяли свою погибель.

казанис в великой цеnи свидетельств о неиз

расnлатились за слепоту и жестокость, за

бывной нссправсдливости. А то. что nри

бессчетные преступления против истории,

надлежит это свидетельство перу одного из

страны, человечества и человечности -

самых стойких привсрженцев реализма в

еще бы не правда! .. И правда. что интелли

нашей литературе. только придает ему до

генция

счету

стоверности. И дает право напрямую сопо

истории не только за добровольную слепо

ставить повесть Быкова с воспоминаниями

ту (вдвойне непростительную!). себялюбие

Керсновской, писавшимися явно без всяко

платила

по

неумолимому

и двоедушие, но и за то. что терпела, <<чего

го художественного задания . а наnисавши

терпеть без подлости не можно>> . И правда,

мися (как можно nоиять даже по одной оnу

что возмездие настигает и тех, кто сам и

бликованной части) на уровне если не «Ар

мухи не убил , но не вступился за оклеве

хипелага ГУЛАГ>>, то уж на уровне всеми

танного, не возразил лгущему. не приютил

признанного и давно ставшего классикой

- хоть на час - бездомного; да просто -

этого жанра <<Крутого маршрута>> - точно.

перестал здороваться с женой арестован
ного друга. А уж если обрадовался беде

При

параллельном

чтении

два

этих

разноприродных произведения негаданно

зажиточного соседа или, того пуще, лите

явили собой полнообъемлющую картину

ратурного врага! ..

странно вывернутого в пространстве и вре

Ведь от этого греха

мени мира. В самом деле . . . При заданной

даже Булгаков не спасся.
Вот мне и ответ на проклятый вопрос,

э т и м пространством и э т и м временем

да к тому же самый что ни на есть <<Обоб

общности сюжетов (работа на земле -

щенныЙ>>: за грехи. За грех небывалый,

разорение - ссылка - лесоповал - ги

непрощаемый. За то, что, Получив неоце

бель малых и сирых - побег . . . ) содержа

нимый дар - свободу выбирать между доб

тельное наполнение их как бы разведено

ром и злом, между Богом и сатаною, -

по полюсам. В центре быковекой повести

выбрали зло. За то, что могли стать людь

- мужчина, белорусский крестьянин Хве

ми, а стали - кто на миг, кто навек -

дор Ровба, полуграмотный , едва-едва на
чавший поднимать свое хозяйство и ниче

нелюдями. Не так ли?
Так. Но вот как с теми быть, кто зла не

го, кроме своей деревни да ближней окру

выбирал. не делал и не желал; кто, как

ги,

глумливо заметил Воланд, <<Не успел нагре

векой

шить>>? Их-то - за что? Может быть, ска

Евфросиния Антоновна, дворянка, «Поме

по-настоящему не знавший. У Кереио
же

центре

женщина,

сама

жем себе, что вот, мол , невинные жертвы

щица», знающая девять языков, повидав

и, значит. вопроса этого здесь и задавать

шая мир, сумевшая за краткие годы соз

нельзя. <<Ни за что>> - и тем удовлетворим

дать маленькое, но образцовое хозяйство.

ся, поклянемся (кто на чем), что «больше

Ровба - семейный, Керсновекая одинока.

не будем>> . и вернемся к своей трудной жиз

По отношению к Ровбе Керсновекая -

Нам ведь тоже

южанка, он же по отношению к ней -

надо быть людьми, да быть ими сейчас, и

северянин. Земля, которая так неотврати

покоя и радости нам надо, а прошлое изме

мо тянет Ровбу к себе - скудная, скупая,

нить ведь не властен никто, и мы менее

рожь да картошку родящая, да и то не в

ни.

насущным заботам.

всех . . .
Подождите . Может. перелистаем еще

избытке. Земля, зовущая к себе Керсно
вскую, щедра, обильна, <<течет молоком и

несколько страниц. узнаем или вспомним

медом». Ровба смирен, покорен, терпелив,

еще что-нибудь? Не бойтесь: здесь страх

послушен, доверчив до того, что лишь не

не должен подавать совета. Нас ведь учили

доброе чудо спасает его в первом побеге от

- количество переходит в качество. Толь

участи «кабана>> (два уголовника берут его

ко вот не сказали, что не само собою оно

с собой в побег, чтобы . . . съесть, когда

переходит, а переходя, по колена в крови и

кончится взятый с собой запас!). Ровба -

слезах. через нашу - собственную, един

истинно невинная жертва, и вопрос «за

ственную, бессмертную - душу.

что» ему эта мука, раз возникнув в его

Гали11а Гордеева. За что?

229

исстрадавшсйся душе . заполняет се до кра

века, сухим летом . случился пожар. Гово

ев. но так и бьется у границ сознания . не

рят. брат поджег избу родного брата из-за

прс вращаясь ни в понимание. ни в бунт. И

ревности. но погиб и сам. а участок тайги

вполне в соответствии с этим Быков ведет

- 250 х 130 верст - полностью выгорел.

свой траги•1сский рассказ о Хвсдорс. по

То ли по причине «Каинова проклятия», то

обыкновению. в третьем лице. строго со

ли по какой иной причине, но ни лес на

блюдая самому себе предписанные преде

этом месте не возобновился, ни пни обго

лы: внутренней речи героя отданы воспо

релые не сгнили. а постепенно вся эта

минания и псреживания. вес остальное уви

«гарь>> превратилась в бескрайнюю тряси

дено авторским взглядом извне. А объяс

ну: 300 ручьев туда впадает и . . . ни одного

нений нет. потому что нет у Ровбы слова.

не вытекает. А черные смолевые пни так и

разрешающего давящие его душу вопросы.

стоят поныне. И каждая группа пней похо

Так он и гибнет безмолвно. зная темной

жа на людей, сцепившихся не на жизнь, а

глубью души. но не умея ни понять, ни

на смерть. Ни зверь туда не забежит, ни

выразить - «За что» .
Керсновекая

другая . ' Попав

поло

жение жертвы , она никак не жертва по
сути своей. Она горда и самостоятельна,
она всему ищет и многому находит объяс
нение. Она· надеется, как и в той, отнятой

птица не залетит, а человеку там J1 подавно

делать нечего. А если случайно кто и попа
дет, то . . . не вернется>>.
К

нему

птица · не

летит,

тигр

нейдет . . .
Боговизна,

Великая

Гарь

образ

' жизни, только на себя. И опять же, в по

размаха почти библейского, хотя вряд ли

лном соответствии с характером героя, а

думали об этом Керсновекая и Быков. Но

не только по безразличным к этому харак

- одна поминает, почти непроизвольно,

теру законам жанра, ее повествование ве

«Каинов грех>> , а другой говорит: <<потоп и

дется от первого лица, от <<Я>> . Это «Я>>,

погибель>>. И в один голос оба - ирокля

растущее,

тое место, нечего там человеку делать. И

осознающее,

внимательное

миру и людям, сильное и непокорное, быть

верно: человек, Хведор Ровба, находит в

может, самое важное в <<Наскальной живо

той гнилой бездне желанную уже , оттого

писи>>. Не для автора - для читающих.

что неизбежную, смерть. А загоняет его

Ровба, бедняга, мучится; Керсновская, му

туда предавший, отрекшийся сначала от

чаясь, думает. Мысль ее не находит легких

Бога, а затем и от отца и самого отцова

ответов, их нет, но зато находит трудные

имени сын Миколка, при звуке голоса ко

вопросы, ставя под их немигающий свет

торого, задохнувшись, думает Ровба: сча

всю как бы не подлежащую сомнению ре

стливая Ганулька. она уже не услышит и не

альность - гнетущую реальность смрадно

увид>J:т сына таким. А Ганулька - Хведору

го вагона, тяжкого труда, неведомого пути

жена,

из Сибири, из гиблой Суйги . . .

Вот какое счастье досталось ей и какое

И вот тут в обеих книгах вырастает
до символа (это у реалиста-то Быкова! у не
ведающей вымысла Керсновской ! ) могу

Миколке-Иуде

f!есчастье

переполнило

мать покойная.
чашу

Ровбиной

жизни, да так, что захлебнулся он . . .
Керсновекая же Великую Гарь - одо

изначально

лела! Молитвами ли за нее спасенной мате

бессловесный и до жути реальный образ:

ри, силою ли собственного духа, но одоле

щественный.

погибельный.

начи

ла. Да и на нее нашелся же невдолге иуда,

налась Боговизна, слывшая среди здешних

много его расплодилось в ту пору по земле,

жителей особенным, почти дьявольским

и тем он был страшнее, что сам не зна.п о

Болото. Вот оно - у Быкова:

<< . . . тут

местом . . . То был людьми и Богом прокля

себе, какого он семени: <<Здесь, в какой-то

тый край - многие версты непролазной

захолустной деревеньке, имени которой я

трясины и болотных омутов с за ослями

даже не запомнила, закончился мой поход.

чахлого ольшаника, камыша, аира, места

И закончился самым плачевным образом:

ми на кочках буйно разрастался лозняк.

меня задержала. . . какая-то плюгавая дев

Люди испокон веку обходили эти места, а

чонка. Рыжая. Слабосильная. Из тех комсо

если кто ненароком и забредал сюда, то

молок, которые ни за что не станут рабо

потом спасу не было от темных страхов ,

тать, а предпочитают корчить из себя на

испуганно кричал по ночам . . . Там трясина

чальство. О таких говорят:

и топи , летом туда не сунешься. Туда и

шибешь» . . . И по нынешний день не пойму,

зверь не ходит, не то что человек. До са

что заставило меня подчиниться? .. >>

мых морозов там потоп и погибель>>. Вот

Боговизне

<<. . . соплей

закончился

пере

крестный

оно - у Керсновской: <<Я слышала расска

путь Хведора Ровбы. Великая же Гарь стала

зы. о Большой или Великой Гари. Это что

лишь еще одним испытанием на крестном
пути Евфросинии Керсновской, да еще не

то вроде легенды . . . В JJачале прошло=-о

230
самым страшным А до той земли. кото
рую каждый и·з них ·�вал своею. даже доб
равшись. даже увидев се. желанную. не
ДОШЛИ ОН И оба.
И Быков. и Керсновекая свидетель
ствуют· те. что отняли у человека его зе
млю, от его трудов рожавшую. - прсступ
ники непростимые . грешники. «О которых
уже забывает Бог» А были они - не толь
ко пришлыс начальники, были они - со
сед да сын. да мальчишки-солдаты. да дев
•юнки слабосильные
Им-то за что выпа
;ю этим грехом согрешить? И опять ведь объяснить можно ответить - нельзя

Дети - наше богатство
У. кого не персхватывало горло от га
личевского «Кадеша» тот пусть. . Хотела
написать пусть не читает последующих
страниц Но нет - совсем не так пусть
именно тот и орочтет Пусть хотя бы по
пробует А потом возьмет и поставит пла
стинку ведь теперь это разрешено, это м о ж н о. Помните, как в шварцевеком
<<Драконе>>. ведь любовь к дочери - это
ничего? это можно? Поплакать - это те
перь можно, это «ничего не значит>>. На
самом деле я хочу другого. Я хочу, чтобы у
той женщины, что в вечернем метро убе- ·
ждала меня, что, мол, «Сталин был, конеч
но, жестокий, но нужен же порядок . . . >>,
разорвалась наконец-то в мозгу противое
стественная связь между жестокостью и
порядком. Вряд ли эта статья попадется ей
на глаза, да и не поправить этого страшно
го дела никакими статьями, но - есть же у
людей воображение. Вот разве что на это
понадеяться.

. . Дети - наше богатство . . . Так звучит
один из подзаголовков. выбранных Керс
иовекой для начальных главок своего пове
ствования. Нечеловеческий контраст ме
жду первоначальным смыслом этого лице
мерного лозунга и бесстрастными (по ви
димости) рассказами о детях в арестант
ском вагоне: о мальчике, ежедневно без
всякой помощи бьющемся в эпилептиче
ском припадке ; о недоношенной девочке,
рожденной в <<вагон-заке>> и две недели
преющей в окровавленных нестираных
тряпках; о девчурках, взятых nрямо с вы
пускного бала и дрожащих крупной неоста
новимой дрожью под лучами южного май
ского солнца, - этот контраст может быть
прокомментирован (да простится мне хо
лодное слово! ) только горячечными реча-

Галина Гордеева. За что?
ми Ивана Карама·юва
я хотел ·загово
рить о страданиях человечества вообще
но лу•1шс уж остановимся иа страданиях
одних детей. . О больших я и потому еще
говорить не буду. ••то. кроме того ••то они
отвратительны и любви не заслуживают у
них сеть и возмездие они съели яблоко и
познали добро и зло и стали «ЯКО бози••
Продолжают и теnерь есть его Но деточ
ки ничего не съели и пока еще ни в чем не
виноваты.. Если они на земле тоже ужас
но страдают, то уж. конечно. за отцов сво
их. наказаны за отцов своих. съевших
яблоко. - но ведь это рассуждение из дру·
гого мира сердцу ·же человеческому здесь
на земле непонятное
Иван не пересказал брату Алеше и со
той доли тех историй о «деточках» что
мучили его воспаленный. отказывающий
ся принять этот мир мозг Мне эта задача
тоже не под силу - не объять отравленное
море уже известных и еще неведомых фак
тов, не справится никакая типография, не
выдержат нервы Но кое-что. уже напи
санное и напечатанное, я просто выпишу
- из того, что под рукой. Так сказать
дайджест - оно ж ныне и принято.
«Шестилетняя Олечка как раз надела
новые валеночки, осенью скатанные для
нее в местечке. Всю зиму девочка берегла
их, обходясь старенькими, латаными-пере
латаными отопками, которые бьmо реше
.но доносить до весны и выкинуть. Но когда
стали собираться в эту дорогу, мать велела
ей надеть новые. Олечка послушалась, на
свою беду, и nеред самым отъездом стояла
на затоптанном крыльце в ладных черных
валеночках. . Бросились эти валеночки в
хищные очи уполномоченноГо . . . и тот что
то приказал Сокуру Ивану. Сокур помял
ся, передернул бритым лицом, но подошел
к девочке и передал приказ. Оля послушно
сняла валенки и осталась на снегу в одних
рваных чулочках>>. Это - Василь Быков,
«Облава>>
«На лавке сидел и всхлипывал пятилет
ний мальчишка. На ногах его были но
вые, еще не разношенные серо-белые ва
ленки с красными узорами на голенищах.
Ведерников оглядел их и спросил: - Баш
маки есть у тебsi, мальчик? - Он робко
взглянул. - Есть. . . - Лелька ласково взяла
мальчика за плечо. - Ну-ка, мальчик, ски
дай валенки. Вот у тебя башмаки какие
хорошие! Довольно с тебя. - Маnьчик по
корно снял валенки и стоял босиком. . .
Юрка сидел н а облучке груженых саней . . .
Вдруг усльШiал сбоку: - Дяденька! - По
глядел: рядом с санями, босиком по талому
снегу, бежал голубоглазый мальчишка.
,,

Галина Гордеева. За что?
�==�ю=����

------

----------

Дяденька! Отдай валенки! . .

Мальчик не

отставал . Вязнул ногами в талом снеге,

"31
------�
-.�

---

Ведь не бьют, не мучают, не игрушки
даже отнимают - вещи . . .

останавливался в раздумьи и оnять бежал

Тогда поnробуем nо-другому.

следом, и повторял, плача: - Дяденька!

Слова Достоевского

Отдай валенки!>> А это - Вересаев, за
ключительные

страницы

романа

«Се

стры>>. Писано в 1928- 1931 годах.
Впечатляет?

Нет?

Конечно,

«слезинке

ре

бенка>> , ценою которой Иван Карамазов
(да, оnять он) отказывается nокупать гря
дущую гармонию, входят сейчас, как ни

это

романы да nовести, мало ли что приду

кощунственно

В!>Iмолвить,

джентльменский

цитатник>> ,

<<малый

используе

мать можно, вон у Шолохова в «Поднятой

мый чуть не каждым пишущим. А вот ча

целине>> тоже есть такое (не единственная

сто ли

ли честная сцена?) . . . Хорошо - теnерь
буде:r не из романа.

го

<< . . . Не то было с шестилетней девоч

всnоминают

цитирующие ,

гд е

была пролита та «слезинка>>? Из к а к оужаса возносилась она, неотомщен-

ная, к Богу? Не помните? А вот: « . . • в хо

кой - Ленчиком! Ей - младшей в семье

лод, в мороз запирали ее на всю ночь в

- никогда не доставалось никакой обно

отхожее место, и за то, что она не проси

вы; ей приходилось всегда донашивать об

лась ночью. . . - за это обмазывали ей все

носки со старших. . . - десять раз переши

лицо ее калом и заставляли ее есть этот

тое и nерелицованное. А тут вдруг. . . стар

кал . . . >> Вот откуда - из <<зловонной кону

шей сестре Кате . . . поручили сшить шесть

ры>> летели эти <<неискупленные слезки>>.

детских рубашонок: с кружевами, с обо

Это садисты, это они родную дочь так, и

рочками, с ленточками . . . И вдруг. . . надо

вообще это опять-таки в романе?

уходить из дому. Без рубашечек - ее на
рядных, первых в жизни <<СВОИХ>> рубаше

Значит,

опять

послушаем

Керсно

вскую: << . . . в «телячьем вагоне>> . . . в стене

чек! . . Она кинулась к тем чужим дядям,

прорезано отверстие с вделанной в него

что выгоняли ее из дому, и закричала: -

деревянной трубкой, которая и станет н&

Отдайте мне мои рубашечки, мои новень

шей первой пыткой - хуже голода и жа

кие красивые рубашечки! На мне - сов

жды, так как мучительно стыдно будет

сем старенькая, рваная! . . - И она подня

пользоваться такого рода <<нужником>> на

ла свое ситцевое застиранное платьице и

глазах у всеХ>> . А вот что из этого вышло

показала, что надетая на ней рубашонка

- и, как нарочно, тоже с девочкой, хоть и

- от ворота до подола - разлезлась . . .

побольше: <<. . . очень хорошенькая и кокет

Мать· схватила е е за руки и потащила к

ливая ученица старшего класса. . . в доро

выходу. Девчонка вырвалась из ее рук и

ге . . .

вцепилась в притолоку двери: она просто

ла. . . испражняться на глазах у всех, осо

ошалела от горя - кусалась, как звере

бенно у кузена, которому она иравилась и

сильно болела, так как никак не мог

ныш, и продолжала вопить истошным го

который за ней ухаживал еще в Сороках . . .

лосом:

эта бедная девочка . . . чуть не погибла, так

Мои рубашечки! Мои новые,

красивые рубашечки!>> Это - уже не бел

как получилось что-то вроде спастическо

летристика.

го паралича сфинктеров . . . >> Современный,

Это

воспоминания

Керсно

так сказать, вариант Ромео и Джульет

вской. Весна 1940 года.
А

впрочем. . .

дочка . . .

Все

же

«помещичья>>

Балованная, должно

быть,

вон

ты . . .
Когда

мы

знали,

из

к а к о го

сора . . . - простите, Анна Андреевна! Ко

какой крик подняла - из-за тряnок . . .
Хорошо. Тогда еще: уже без всякого

гда бы мы знали, за что люди пропущены
не только через кровь и слезы, не только

крика.
завернут

через <<огнь поядающиЙ>> при жизни, а че

ребенок, один из активистов взял за край,

рез э т о - грязь и кал , смрад и гниль,

<<Одеяльце ,

которое

был

выкатил из него ребенка на оголенную

через низкие муки тела, которому не то

кровать и бросил в общую кучу вещей,

что насытиться, но даже и опорожниться

отнятых у семьи>> , - это не казачья сотня

не позволено по-людски . . . И безгрешные,

усмиряет

Это

яблока райского не евшие (и настоящего

крестьянские

беспорядки.

представитель народной власти распреде

тоже !) детки, и взрослые грешники - все,

ляет по справедливости национализиро

все у одной <<деревянной трубки>> , врезан

ванное одеяльце черниговской колхозни

ной в вагонную стенку. Вот на эту ча

цы (свидетельство Х. Волович) . Приведе

ст�ость, на эту деталь - как ответишь?

но журналистом Глебом Павловским в его

Да так, чтобы нравственное чувство удо

статье «Три дня в феврале» (<<Век ХХ и

влетворить? Можно о б

МИр» .М

Вот теперь

ъяс

н и т ь, по

чему у женщин в лагерях усыхали груди и

12. 1989).
хватит. Да хватит ли?

прекращались

месячные,

nочему выnада-

23:Z

ли зубы и пухли ноги - для медицины тут
загадок нет. Но вот за что у людей отни
мали пол - какая наука на это может
ответить? Не nридумано еще такой науки.
Много написано и расскюано о муке
душевной и нравственной. об унижении
интеллекта и духа (хотя по сравнению с
тем, что было. - нссоизмсримо мало).
Но не одна душа - тело людскос тоже
творенье рук Божьих. и даже так. •по пре
жде сотворено оно. Спаситель. исцеляя
слепых и расслабленных. воскрешая Люа
ря. учил . •по в человеке свято и неприкос
·
новенно вес. Богом данное. А нам. мало
душным. не хватает ни воображения. ни
мужества. чтобы сели не понять. то ощу
тить хоть. что это мы. наша плоть. наши
мышцы и кости были низведсны - не до
земли. не до пыли. нет. - до гноя и дерь
ма. И что детей - в ту же поганую яму . . .
Нет, мы лучше Мамлссва будем читать.
обсуждать и рецензировать, а то без его
выдуманных худосочных ужасов пресно
как-то живется 1 •
Пытка
стыдом.
Пытка
грабежом
(валенки снять с шестилетнего - это ина
че называется?). Пытка холодом - и не
нарочно. а с самой доброй целью - спря
тать ребенка от чужих глаз, чтобы не раз
лучили с отцом. Отец. Хведор Ровба, по
сле смерти жены вынужден был брать
дочку с собой на плоты. а это не разреша
лось. Вот и сидела девчушка в холодной
осенней воде. только макушка светлая
торчала. А уполномоченный ходил по
плотам. ходил . . . Спасибо. не дошел до
того места. где ребенок держался за плот.
Да все равно - разве пощадит осенняя
река. если люди не пощадили; с реки-то
какой спрос? Ей не крикнешь - «за что?»
Похоронил Ровба и дочку.
Пытка голодом. . . И ведь тоже - не
специально. а если взрослый 400 грамм

1 Тут. 'я вижу, надо объясниться. Мамлеева я
приnлела не по злобе и не потому, что я nротив
издания его книг - уnаси меня Боже от любых
заnретительских поnолзновений! Но меня жжет
стыд: в огромной стране не нашлось бумаги и
полиграфических мощностей. чтобы издать
книгу Кереиовекой целиком. в согласии с волей
автора ! При публикации фрагментов ее в
«Огоньке» (было это. помнится, чуть не лолто
ра года назад) Виталий Шеиталинекий горестно
сетовал, что нет ну никакой возможности из
дать этот уникальный «семейный альбом>> на
шей истории: и объем непомерный - шестьде
сят с лишним листов (аж два тома! - а трех
томник-то отмеченного сахаровекой пощечиной
Н. Н. Яковлева? .. ). да еще рисунков более се
мисот. да они в школьных тетрадках, да цвет
ными ученическими карандашами сделаны, да
страницы гнутые . . .

Галина Гордt.-сва. За что?
хлеба в ' день получаст. так малому. нсра
ботающсму - ему ж меньше положено?
Еще картинка. и тоже ю Ксрсновской: го
лодная девочка приняла рукавицы из сы
ромятной ов•шны. положенные Кереио
векой на подоконник. за . . . пироги. И не
бросилась. не схватила. не вцспилась. а

стала. качаясь от голода. вежливо. нсрс
шитсльно nросить. . . И Ровба . голодный.
не мог взять картошку из бурта. а - толь
ко нсубранную. забытую. никому не нуж
ную. А ведь голодному и Бог простил бы
воровство ради спасения жизни. Нет. не
могли.
А те. кто рубашечки и одеяльце отни
мал. - те могли. И о прощении не проси
ли. И до сих пор не просят.
«Пожалуйте. сударыня,
nерестаньте
рассказывать о том. что возмущает чело
вечество>>. - <<Вот. матушка. ты и слушать
об этом не хочешь, каково ж было тер
петь . . ?>> �та фонвизинск� цитата через
посредство Достоевского - из того, уже
помянутого набора цитат. Да только
опять - не до конца цитируем. А речь у
Федора М ихайловича о том, что мы все и пусть читатели не обольщают себя наде
ждой. что это к ним не относится; мы все
- это не привычная фигура речи. это дей
ствительно в с е. «изнемогающие>> под об
валом «негативной информацию> и вопию
щие о том в прессе, в очереди, на лекции.
дома у себя над скудным столом, - так
вот. м ы в с е уж очень оберегаем свою
<<оранжерейную чувствительность>>, однов
ременно ею гордясь. Как же: ведь мы та
кие сердобольные. жалостливые, ночей не
спим. прочитав десяток ранее запретных, а
ныне снисходительно разрешенных стра
ниц (ну, не десяток - три тома, ведь тяже
ло-то как!) . . . Да запас-то оказывается не
велик. и вот уже заработали защитные ме
ханизмы. и вот мы уже (ох, бессмертная
Софья! ) хнычем: перестаньте рассказы
вать о том, что возмущает человечество!
дайте передохнуть! все это прошло, а мы в
этом не виноваты, нас тогда не бьшо! . .
Но грозен вопрос <<за что?>> и неотсту
пен. и висит над нами тучей , которой не
суждено пролиться благодатным облег
чающим дождем. Нам под этой тучей
жить. И зна.ть. что она стоит над нами. Над
нами - либеральными, свободомыслящи
ми, интеллигентными, кроткими . . . Инно
кентий Анненский сказал это нам, тонким
ценителям поэзии и тем, кто стихов вооб
ще не читает, еще на заре века: <<Сnите
крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь
друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты
кроткий, ты тихий, в целом мире тебя нет

Галина Гордеева. За ч-n1?

233

виновнсй!» И назы вается это стихотворе

дый народ. те же окруженные лесом хуто

ние - «Старые эстонки>>. Только книгу

ра - полная •шша. домовитых хозяе к . свя

раскрыть. только

то

nрочитать. . .

Нет.

не

слышим. не nомним. не знаем.

блюдущих

обы•rай

<<жсмайтийской

каши>>. из-за которого в Л итве невозможно
было умереть с голоду. Увидел солдат. на
силующих монахинь в алтаре: увидел <<ком
составских>> жен. сметающих прилавки в

«Синеrлазенький!»

день денежной

реформы.

Увидел

лито

. . . Появление <<Дезертира>> Георгия Фе

вскую мадонну: <<се маленькие. нсразби

дорова в журнале <<Даугава>> . к:валось бы.

тые. некрестьянские ноги были заnылены.

nонятно и закономерно: именно этот еже

на лице застыло выражение безнадежно

месячник •rуть ли не nервым на•rал nеча

сти

тать материалы . связанные с насил ьствен

ТОСКИ>>.
еще

ему

привелось

увидеть

вот

ным nрисоединением nрибалтийских госу

что: <<Рюдался зал п . Сережа уnал на све

дарств к Советскому Союзу. Так •rто <<за

жий

nискам оккуnанта » . как nокаянно нювал

Уnал. не подогнув колени . наюни•1ь. на

свой мсмуар Г. Федоров. там вроде бы

сnину. Только с одного бока слегка nодте

самое место. Но для меня тот факт. что

кло. Мертвые . широко раскрытые глаза

эти <<'3аnиски>> не счел нужным или не смог

его nродолжали смотреть в небо. которое

чистый

снег.

мягкий.

как

псрина.

оnубли ковать ни один центральный жур

в этот солнечный мартовский день было

нал. выходящий в отличие от региональ

такого же цвета. как и глаза>> . . . Этого

ной <<Даугавы>> миллионным тиражом. -

мальчика он понял себе - братом . Братья

источник стыда. nри·шак нсраскаянности.

ми они и были: парнишка. ска'3авший одно

равнодушия . да просто нсдальновидности.

единственнос слово «тоска>> . и <<библ иоте

Конечно.

кто очень

хотел . тот прочел

карь и историограф славного полка>>, мно

историю двух нсвольных оккупантов - ра

го nозже сумевший написать: << . . . меня как

финированного московского универсанта и

по лицу

синеглюого

этих

nреступность того. что мы делали здесь в

двоих. которые не хотели убивать. - и в

Литве. вес горе. которое мы принесли и

орловца-<<дсзсртира>> .

ударила

вся

несnравсдливость.

малодостуnной <<Даугавс». Мне и самой-то

nродолжаем nриносить людям. весь идио

nоказали номер с <<Дезертиром>> аж в Чебо

ТИ'3М и мерзость наше го армейского быта.
А ведь и вnравду - тоска>>.

ксарах . где ни латыше й . ни литовцев. а вес
больше чуваши. И все же . . . Не нашлось

Неужели

это

наnечатано

больше

места для этих нескольких страничек ни в

года назад? А написано ведь еще раньше?

молодежном. ни в воинском журнале. Не

Когда же это прочитано? И nрочитано ли?

знак ли это - "Нак беды? Впрочем . о чем

Или ничего не могут сделать буквы и слова

я...

против танков и автоматов?

А вот о чем . Судя по этому тексту.
московский

грамотей.

будущий

доктор

исторических наук и крестьянский nарснек
ю

российской

глубинки

одинаково

чу

Вчитываясь

январской

ночью

1991

года в суховато-точные. бесстрастно-откро
венные строки <<Заnисок оккупанта». неожи
данно всnомнила я рассказ Лавренева <<Со

вствовали неnравсдность своего вооружен

рок первый>>. вес эти годы то ли по недосмо

ного nрисутствия· на чужой. нсзнакомой.

тру . то ли в циничной уверенности. что nо

нсродной земле. У студента были слова

ймут его. как вслсно. рскомсидовавшийся

для выражения этого чувства . но не было

для школьного чтения и даже дважды экра

силы что-нибудь изменить в своей судьбе.

низированный.

У крестьянина Сережи было только одно

остров. пропахший рыбой и соленым ве

Вспомнила

затерянный

темнос слово: «Тоска>>. но зато хватило ре

тром. Вспомнила болтающийся на волне «СИ

шимости дважды уйти. убежать. Он сделал

ний шар]'!К>> - глаз возлюбленного. выби

это . зная. что в случае неудачи ему

тый метким <<сорок nервым>> выстрелом нес

позорная смерть. Убежал - оттого ли. что

частной

так тянуло домой: оттого л и . что невмого

всnомнила: <<Синсглазснький! . . » Не вынесла

убийцы

Марютки.

ту было сносить шепот за спиной <<окку

таки

nант» и знать: правда. правда это . . . Долж

nрорвалась наружу криком любви. да nо

но быть. �ичего не успел этот Сережа уви
деть на литовской земле . кроме щелястого

и нелеnо сnрашивать. как жила она после

барака. офицерского мордобоя да разоряе

того выстрела. что было у нес в душе. Что

человеческая

душа

вопль

се

надругательства .

здно. Марютка - литературный псрсонаж.

мых хуторов. Г. Федоров увидел больше:

было

нормальную жизнь - достойную и в достат

рова.

после

душе

ке. миролюбивый. доброжелательный и гор-

зснькиЙ>>

солдата

того.

как

упал

навзничь

Георгия

другой
на

Федо

«синсгла

мартовский

234

Галина Гордеева. За что?

снег, мы теnерь благодаря е го честному
nокаянию знаем.
А вот что теnерь в душе у того водите
ля, чей танк nереехал девочку страшной
январской но'!Ью 1991 года в Вильнюсе?
Не знаем. И не узнаем? . . А сам-то он знает ли? Что слышит за спиной, за окном,
за дверью? . .
Вон в Германии сын одного и з самых
страшных нацистских преступников Мар
тина Бормана, поняв, кто был его роди, тель, сначала и фамилию поменял ; да вер
нул потом - не из гордости , а чтобы
смыть, стереть, вытравить Каинову пе
чать. Благотворительностью занимается,
госпитали строит, от людей не прячется. . .
И н е о н один. Потомки монстров и чудо
вищ не виноваты в том, что родились от
этих, страшно сказать, отца с матерью;
они растят и хранят в себе человеческий
образ. Без личной вины подпав под власть
вечного закона: отцы ели кислый вино
град, а у детей на губах оскомина, - они
несут этот груз и знаfОт: не искупить вовек, а искупать надо - каждый день.
Стыдно бывших врагов в пример приво
дить? Может, и стыдно. Только вот что-то
не приходилось мне слышать, чтобы внук,
допустим, )Кданова (да подставьте другое
имя
от следователя Хвата до судей и
тюремщиков, сгубивших Анатолия Мар-

чснко; вот тут у нас выбор богатый)
отслюнивал ежемесячно десятку на дет
ский дом или богадельню. Но в •1ужую
совсеть не вскочишь .
. . . Псрсонаж чеховекого «Крыжовника»
хотел . чтобы за двсрьfО каждого счастли
вого человека стоял человек с молото•J
ком, напоминающий неумолчным стуком о
существовании обездоленных. Сейчас ЛfО
дсй, могущих, не обинуясь, назвать себя
счастливыми, вряд ли больше, чем во вре
мена Чехова. Но и за дверьми тех, кто
склонен и имеет горькое nраво считать
себя несчастным, все равно стоит - дол
жен стоять - этот «человек с молоточ
ком>>. Он выстукивает: «за что?>>, «за
что?>>, как будто идут часы, как будто само
время вопрошает нас, обладающих даром
слова и сострадания: за что?
За что сгинул в болоте белорусский кре
стьянин? За что легли в землю и дочь его, и
жена? За что стал мечеловеком его сын?
За что сломана, искалечена, растоптана
жизнь Евфросинии Керсновской, само имя
которой обещало радость? За что смотрит
мертвыми глазами в небо паренек из тургс
невских мест?
За что - миллионьt невспомненных,
неописанных, не названных по имени? Не
ответить нам. Тут не ответ, быть может,
нужен. Память? Искупление? . .

Инна Лиснянекэя

Та йна музыки
«ПОЭМЬ/ без герОЯ>>

Тайна рождает тайну
Останься пеной, Афродита
И слово в музыку вернись
Мандельштам
Самое таинственное на общий взгляд, а

потому тайновдохновенное , на мой взгляд,

заклинать душу вернут�ся в оболочку (что

почти ·невероятно), затаиться в музыке,

произведение Ахматовой - <<Поэма без ге

облечь в нее и чувGГва и мечты свои. Вид

долго будут биться литературоведы, ка

зии изрекалось из облака-музыки, сквозь

фу или строку А разве стихи из Ветхого и
Нового заветов толкуются богословами
однозначно? Не богословы ли своими по

ясь и предметной, не так оголена, не так
ОДН@Мерна, чтобы быть ложью.

нам

нос - вернула Слово в музыку. Да еще в

роя>>. Над этим триптихом бились и еще

ждый по-своему толкуя ту или иную стро

рой

разноречивыми

но, хотел Мандельштам, чтобы слово поэ
музыку, тогда и мысль изреченная, остава

И великая Ахматова, как бы по завеТ)'

толкованиями дают

Мандельштама, сделала почти невероят

Душа?
А что тогда Музыка? Не вообще музы
ка, а музыка слова. Не знаю, но когда

скую по музыке строфу, <<неизвестную Зо

понять,

что

Слово

есть

незримая

шепчу про себя стихи наимузыкальнейше
rо Мандельштама: <<Останься пеной, Аф

какую! Поместила свое слово в магиче

лотому веку русской поэзии да и началу
Серебряного>> , как думал К. И. Чуко
вский1 . А разве то, что возвращено в музы

вслед за прельстительной пеной язычества

ку, может бьrгь не многослойным по мыс
ли, не загадочным по содержанию? В од

рил с Моисеем и до сих пор говорит со

облаку применила эпитет «сквозное>>

ты мира роковые. А путь поэта, выражаю
щего роковую минуту, т. е. свою эпоху,

свою очередь, внушила творительвице нес

ванную и одновременно жертвенно-муче

НИ>> , где прошлое , настоящее и будущее

родита, и слово в музыку верннсь», то
вижу Облако, из которого Господь гово

своими детьми-пророками-поэтами в мину

йсегда Исход и з рабства в свободу обето

ном из своих стихотворений Ахматова к
Но

даже и в <<сквозном>> облаке не так-то лег

ко увидеть лицо Слова, и не музыка ли, в
лыханного дотоле триптиха <<ритм Време

ническая дорога на Голгофу, даже в тех

сами по себе - Триптих, подарила музы

Так, по крайней мере, думается мне, в дан- '
ном случае всего только набожной чита

зыкальный ящик гремел>>), позволила
или, вернее , вынудила сдваивать, а чаще

<< . . . Останься пеной, Афродита, и слово в
музыку вернись>> - две строки из стихо

вого мелоса, и Ахматова это понимала,

редких случаях, когда поэта не распинают.

кальную шкатулку с тройным дном ( <<му

тельнице поэзии.

страивать прототипов.

творения

<<Silentium>>

безусловно

неспроста Мандельштам взял названИе для

этого стихотворения у Тютчева, сказавше
го в своем <<Silentium'e>>: <<Молчи, скрывай

ся и таи и чувства и мечты свои>> . Похоже ,
что Мандельштам заклинал Слово вер

нуться в музыку так, как только можно

Поэма как жанр непременно требует но

как очень немногие из поэтов, и часто в

разное время говорила об этом . Например,
в ноябре 1965 года в беседе с критиком Д.
Хренковым: « . . • в представлении многих
поэма как жанр очень канонизирована. А с

Журнал <<Москва>> N2 5, 1964 r
Главы из книrи. Журнальный вариант

236

И 11на Лнсня нская. Тай11а муз ыки <<Поэмы без героя»

поэмой происходят вещи поразитсльныс .
Вспомним первую русскую поэму <<Евге
ний Онегин». Пусть нас не смущает. что
автор назвал се романом. Пушкин нашел
для нес особую 14-ти строчную строфу.
особую интонацию. Ка·ылось бы. и строфа
и интонация, так счастливо найденные .
должны были укорсниться в русской поэ
зии. А вышел «Евгений Онегин>> и вслед за
собой опустил шлагбаум. Кто ни пытался
воспользоваться пушкинской разработкой.
терпел неудачу. Даже Лермонтов, не гово
ря уж о Баратынском . Даже позднее Блок
- в «Возмездии». И только Некрасов понял, что нужно искать новые пути . Тогда
появился «.Мороз, Красный нос». Понял
это и Блок, услыхав на улицах революци
онного Петрограда новые ритмы, новые
слова. Мы сразу увидели это в его поэме
«Двенадцать» . . . я убеждена, что хорошую
поэму нел ьзя написать, следуя закону жан
ра. Скорее , вопреки ему».
(Мне близка эта мысль Ахматовой, но
мне нелегко согласиться с тем, что «Евге
ний Онегию> - первая русская поэма. А
что же тогда «Фелица» Державина?)
« . . . Останься пеной, Афродита, и слово в
музыку вернись . . . >> - возвратил слово в
музыку и дивный Михаил Кузмин (еще до

Ахматовой), и, что примечательно, с по
мощью почти той же уникальной по свое
му мелодическому очертанию строфы. Я
имею в виду «ВтороЙ>> удар из цикла стихов

«Форель разбивает лед». И не потому ли
необъяснимо тайновдохновенны м

самым

мнится мне именно Второй удар:
Кони бьются, храпят в испуге,
Синей лентой обвиты дуги ,
Волки, снег, бубенцы, пальба!

Что до страшной , как ночь. расплаты?
Разве дрогнут твои Карпаты?
В старом роге застынет мед?
Полость треплется, диво-nтица;
Визг полозьев - «Гайда, Марица!»
Стоп. . . бежит с фонарем гайдук. . .
Вот какое твое домовье:
Свет мадонны у изголовья
И подкова хранит порог ,

Галереи, сугроб на крыше,
За шпалерой скребутся мыши,
Чепраки, кружева, ковры!
Тяжело от парадных спален!
А в камин целый лес навален,
Словно ладан шипит смола . . .
ОтЧего ж твои губы желты?
Сам не знаешь, на что пошел ты?

Тут о шутках, дружок, 3абудь!

Не богемских лесов вампиром Смертным братом nред цел ым миром
Ты нювался , так будь Же брат!

А ·3ако11ы у нас в остроге .
Ах nривольны они и строги:
Кровь ·с�а кровь, 3а любовь - любовь.

Мы берем и даем по чести,
Нам не надо кровавой мес:rи:
От зарока рювяжет бог,

Сам себя осуждает Каин . . .
Побледнел молодой хозяин,
Резанул по ладони вкось . . .
Тихо капает кровь в стаканы:
Знак обмена и знак охраны . . .
На конюшню ведут коней . . .

Н о ведь н е одна только музыка объеди
няет ахматовскую <<Поэму без героя» и куз
минскую «Форель разбивает лед». Эти дв�
столь разных по мироощущению, эстети
ке, да и по масштабу произведения внешне
связаны и темой. К обоим авторам прихо
дят в гости, в память, в души герои-люди
призраки. Более того, в обоих произведе
ниях, как известно, происходит самоубий

ство. В обоих произведениях, как легко
установлено, одно и то же действующее
лицо: поэт-самоубийца Князев, с той раз

ницей, что у Кузмина он <<гусарский маль
чик с прострелеиным виском», а у Ахмато

вой <<Драгунский поэт со стихами и с бес
смысленной смертью в грудИ>>. И более
того: в обеих вещах живет Судейкина, у
Ахматовой - откровенно, у Кузмина толь

ко как портретный намек в Первом ударе
<<Форели» : <<Красавица, как полотно Брюл

лова . . . Не поправляя алого платочка, что
сполз у ней с жемчужного плеча>> . Возмож
но, если бы не Ахматова, мы бы и не

догадались, кто эта красавица. То. что эта
красавица и есть Судейкина, Ахматова по
дтверждает крайне похожим на кузмин
ское описанием внешности своей <<Колом
бины десятых годов», разве что платочек
не алый, а кружевной: <<Кружевной роняет
платочек, томно жмурится из-за строчек и

брюлловским манит плечом>>. И еще нема
ло можно найти словесных совпадений,
вплоть до самого существенного единства

времени действия: новогодняя ночь.
У Кузмина в Двенадцатом ударе <<Входит

в двери белокурый, Сумасшедший Новый
год>> . У Ахматовой: <<И с тобою, ко мне не
пришедшим, новогоднее пью вино».

Все это настолько очевидно, что даже
такой тонкий исследователь, как Р. Д . Ти
менчик, в свое в}:>емя не ушел от соблазна

!1ИИ'а Л иснянс:кая . Тайна музыки «Поэмы 6ез rероя•

237

и. пере•rислив ряд перекли•tск. добавил:

мой брачующийся с нею стих: «Разве я

<<Из «Форели>>, по-видимому. заимствован

других виноватсй?>>, на мой взгляд, куда

с некоторыми вариациями и рисунок стро
фы «Поэмы . . . >> 1

В качестве эпиграфа к своему докладу
Тименчик взял строку из «Решки>>. «Так и
знай, обвинят в плагиате>> . О, какая прсль
стительная. какая приманчивая строка! И
на эту изготовленную автором откровен
ную приманку-улику легко клюнуть и сде

существенней.
Нет ли у Ахматовой и Кузмина некоего
общего источника. общей оболочки-музы
ки и общей отправной точки сюжета? Нет
ли третьего произведсния. так тесно свя
завшего Поэму с «Форелью>>? Нет ли тре
тьего лица. которое так и просится создать

лать се отправной точкой анализа. А ме

своеобразный

жду тем следующий за этой строкой и риф-

това?

триптих:

Х-Кузмин-Ахма

Новогодняя ночь
Теперь с китежанкой
Никто не пойдет,
Ни брат, ни соседка,
Ни первый жених,
Лишь хвойная ветка
Да солнечный стих,
Оброненный нищим
и поднятый мной.
Ах.матова
Ах, я счастлива, что тебя даря,
УдалЯiось нищей.
Цветаева
Так случилось, что ночь с 1979-го на 1980
год я встречала в своей комнате в обществе
. nоэт�в. чей прах в земле, а дух в книгах. У

так же nравомерна, как народная муд
рость - банальность .
А в эту ночь я читала Мандельштама, и

меня как у читательницы есть свой ритуал

вдруг, всnомнив, что он заявлял: «Я -:

nоклонения любимым nоэтам - каждый

антицветаевец!>> , -

вечер в час назначенный, nеред сном, я, к

трагически

nримеру, читая Ходасевича, обязательно

ность цветаевекой души. Наугад раскрыла

решила открыть ему

наступательную

беззащит

читаю и по одному стихотворению. из дру

Цветаеву (всегда раскрываю наугад) и -

гих мною обожаемых nоэтов, чтобы нико

хотите верьте, хотите - нет, раскрыла

го не обидеть, потому что б6льших ревнив

именно на стихотворении, под которым

цев, чем nоэты, я не встречала. И хоть

стояло: 31 декабря 1917 г. - канун Нового

надеюсь, что nосмертная их жизнь (конеч

года! - и nрочла:

но, в раю) nроходит в любви и согласии,
все же, nамятуя о «загробной ревности>>
(Ахматова, «Каменный гость>>), люблю,
когда Пастернак внимает Мандельштаму,
nотому что знаю из восnоминаний Ахмато
2
вой , как сетовал Мандельштам: «Я так
много думал о нем, что даже устал. Я уве
рен, что он не nрочел ни одной моей строч

КИ>>. Или nытаюсь убедить Ахматову: Есе

нин настолько национален , народен, что

Кавалер де Грие! Напрасно
Вы мечтаете о прекрасной,
Самовластной, в себе не властной,
Сладострастной своей Manon.
Вереницею вольной, томной
Мы выходим из ваших комнат.
Дольше вечера нас не помнят,
Покоритесь.- Таков закон.

уже по одному этому nризнаку никак не
может быть мелким nодражателем Блока,
и

его

nоэзии

«банальность>>

1 Р. Д. Т и м е н ч и к. Конспект доклада: К
анализу <<Поэмы без героя>> в сб. <<Тартуский
Государственный университет. Материалы XXII
научной студенческой конференции. Тарту,
1967.
2 <<Листки из дневника».

Мы приходим из ночи вьюжной,
Нам от вас ничего не нужно,
Кроме ужина - и жемчужин,
Да, быть может, еще - души.
Долг и честь, Кавалер , - условность.
Дай вам Бог - целый полк любовниц!

Инна ЛисияисiWI. Тайна МПЬIКR «Поэмы 6е3

238

за

кровь,

за

ИзъiiВЛяя при сем rоrовность. . .

Кровь

Страсrно любящая вас Т.

Мы берем и даем по чести.
Нам не надо кровавой месrи:
От зарока развяжет Бог ...

Прочла и обомлела: почему я прежде не
замечала этого стихотворения? Как прош
ло мимо моего слуха то, что всегда завора
живающий меня Второй удар и никогда не
отпускающая <<Поэма без героя» мелоди
чески. да и фабульно выросли из этого
цветаевекого стихотворения?
Я-то думала . . . Мы-то все думали. . . Сно
ва перечитала: да, и время действия - вер
нее, день рождения <<Кавалера>>, но также
действия - Новый год, и вереница гостей
из ночи вьюжной, да и вечно ионеволе
неверная Коломбина-Манон (не Ахматова
ли в Поэме Судейкину, не Кузмин ли в
<<Форели>> Киязева нарисовали ' сладостра
стными, в себе невластными?). Не Ахма
това ли оттолкнулась и от сюжета? - У
Цветаевой: <<Мы приходим из ночи вьюж
ной . . . Мы уходим из ваших комнат. . . >> , у
Ахматовой: к ней врывается в новогоднюю
ночь вереница ряженых незваных гостей и
к ней приходит ожидаемый ею гость: <<И с
тобой, ко мне не пришедшим, Новогоднее
ПЬЮ ВИНО>>. У Кузмина В <<ФореЛИ>> ТО К
нему приходят, то приходит он сам.
А облако-музыка! Итак, Цветаева дарит
две музыкальные оболочки. Точнее, две
модели одной и той же музыкальной обо
лочки, одну - Ахматовой, другую - Куз
мину. Первые две строфы <<Кавалера>> музыкальный подкидыш - Ахматовой.
Сравните:

Эта строфа своей мелодикой точь-в
точь повторяет две первые цветаевские строфы. И построение строфы
- по сути - то же, лишь внешне ее
Ахматова соеди
очертание другое
няет два четверостишия воедино, рас
полагая строки своеобразной лесен
кой . А главное , что само по себе почти
невероятно , один и тот же ритм! Один
на троих .
А вот две последние строфы <<Кава
лера» Цветаева предлагает Кузмину.
Сравните с ними строфу из Второго
удара:
А законы у нас в остроге, .
Ах,

nривольны они и строги:

любовь - любовь.

И вот что примечательно: генетические
свойства музыки проявились даже на не
большом пространстве кузминской стро
фы: «А законы у нас в остроге. ах. при
вольны ОНИ И стрОГИ>> ИЛИ «МЫ берем И
даем по чести>> звучат как запрограммиро
ванные музыкой ответы на цветаевекие
строки: <<Покоритесь. - Таков закон.»
<<Нам от вас ничего не нужно>>, <<Долг и
честь. Кавалер, - условность>>.
«Долг и честь, Кавалер. - условность»
- этой строке Ахматова возразит в Поэме
со всей силой своей неукротимой совести,
всей своей нелюбовью к условности конкретностью, к сожалению, нами еще не
разгаданной по-настоящему. Да, музыка вещь нешуточная, и если она так много
надиктовала содержанию 2-го удара, так
как же она вольничает на большом трех
створчатом зеркальном полотне <<Поэмы
без героя>>? Так, что <<И отбоя от музыки
нет>>! Не Цветаевой ли скажет Ахматова в
части первой Триптиха: <<Не обманут при
творные стоны, Ты железные пишешь за
коны>>?
С Кузминым более или менее ясно: кри
тики и читатели, во-первых, до появления,
как мне кажется, мощной симфонии Ахма
товой, если и очаровьшались звучанием
<<Кони бьются, храпят в испуге . » , то, во
всяком случае, не искали родословной див
ного метра. Во-вторых: �ихотворение
<<Кавалер де Грие! Напрасно . >> рассматри
валось, только как навеянное кузминским
стихотворением <<Надпись на книге>>, что
- верно, но, к моему огорчению, без об
ратной связи.
Естественно, что Кузмин не мог не знать
<<Кавалера>> как отклик на его <<Надпись на
книге» . Возникла у меня и еще одна смут
ная догадка: почему цветаеведы, , а быть
может, и сама Цветаева, прозевали новый
мелос блистательно-изящного стихо�воре
ния: есть слабый повод рассмотреть его и
как «заготовку-черновиК>> для цветаевеко
го исступленного. полного отчаянья и на
дежды стихотворения <<Тебе - через сто
лет», продолжающего в 1919 году тему:
<<Моим стихам, как драгоценным винам,
настанет свой черед>>, и адресованного обратите внимание - Гостю из БуДущего!
это
стихотворение
Заканчивается
строфой:
.

Крик петуший нам только снится,
За окошком Нева дымится,
Ночь бездонна и длится, длится Петербургская чертовня. . .
В черном небе звезды н е видно,
Гибель где-то здесь, очевидно, /
Но бесnечна, пряна, бесстыдна/
Маскарадная болтовня . . .

repd?!!,

Сказать?

Скажу!

Небытие - условность.

Ты мие сейчас - стр!I!Ш'ейший

из

гостей ,

Инна Лнtнянская. Тайна му:tыки «Поэмы 6е3 repo,.,.
И ты откажешь перлу всех любовниц

239
Да. подняла найденыша и удочерила. на

сытила пищей времени. отдала в игрушки

Во имя той - костей.

Куда скромнее о себе напишет Ахматова
в <<Решке»:

вес свои сокровища - от шкатулки, кото
рую заочно. как и «лазурную шаль>> , пода
рила Ахматовой Цветаева (не отсюда ли

И тогда из грядущего века

строка в «Решке»: ,,у шкатулки ж тройное

Незиакомого человека

дно>>?) до ожерелья из черных агатов. а

Пусть посмотрят дерзко глаза.

главное - вдохнула душу. не только соб

И он мне. отлетевшей тени.

ственную, как это сделал Кузмин. а душу
Эпохи.

Даст охапку мокрой сирени
В час. как

эта

.
Поэтому я nозволяю себе со всей дерзо

минет гроза.

стью и со всей ответственностью перед со

(Гроза здесь - эпоха).
Но вернемся к цветаевекой строфе из
стихотворения «Тебе - через сто леТ>>
Как

видите .

необычная

ассонансная

рифма: условность - любовниц, - пере•
кочевала из <<Кавалера>> в <<Тебе - через
сто лет>>! и ушла от кавалера де Грие к
Гостю из Будущего! Из этого, пожалуй,
следует, что Цветаева, богатейшая метра
ми, не придала должного значения музыке
<<Кавалера».
Новая в поэзии музыка, не заполненная
новым словом, легко может остаться неза
меченной. А стихотворение «Кавалер де
Грие! Напрасно . . . », при всей мелодиче
ской, да · и словесной прелести, будучи
своеобразным литературным эхом на куз
минское «Зарыта шпагой не лопатой», не
дает нам не только нового слова, но и
сколько-нибудь нового осмысления лите
ратурного

первоисточника

«�анон

Лееко».
Да, на этот раз Цветаева забыла или не
заметила, что Бог посылает поэту новую

музыку в минуты мира роковые (в данном
случае этой «минутой>> был 17-й год) для
того, чтобы поэт вдохнул в музыку Слово
Эпоху.
Это за Цветаеву сделала Ахматова и
тоже, как известно, в минуты мира ро
ковые.
Ах, какой легкомысленно-расточитель
ной оказалась

Цветаева.

Впрочем,

она .

сама охарактеризовала эту свою расточи
тельность

пророчески

трагических

стихах:

вестью утверждать: строфа трехчастной
ахматовекой симфонии, хотя и заимствова
на у Цветаевой, называется, да и будет
назьmаться во веки веков, ахматовекой и
только - ахматовской.
То, что это - ахматовекая строфа, по
дтверждается и народной мудростью-ба
нальностью: не та мать, что родила, а та
мать,

что

восnитала, и тем фактом, что

ахматовекой строфой никто уже не мог
восnользоваться:

<<, . .

Вышел

«Евгений

Онегин» и вслед за собой опустил шлаг
баум,

кто

ни

пытался

воспользоваться

nушкинской «разработкой», терпел неуда
чу>>. А за <<Кавалером>>, как мы уже убсди
лись, путь не был nерекрыт.
Да, подобрала Ахматова своеобразный
нотный черновик для Слова-Эпохи, бли
стательный nодкидьпп, и как бы открещи
ванием от его родительницы - <<Ты в Рос
сию пршпла ниоткуда» - началась писать
ся Поэма, началась с отрьmка, который
Ахматова в ее «Вместо предисловия>> к
<<Поэме без героя» сравнивает с «вестни
ком». Я его так и буду называть: <<Ве
стник». Так, значит, «ниоткуда>>? Тут я по
зволю себе усомниться. В 60-х годах Ахма
това вспоминает:

«. . .

Симфония. Опреде

лить, когда она начала звучать во мне,
невозможно. То ли это случилось, когда я
стояла на Невском (nосле генеральной ре
nетиции «Маскарада>>), а конница неслась
по мостовой, то ли, когда я стояла уже без
моего сnутника на Литейном мосту, в то
время, когда его неожиданно развели сре
ди бела дня

(случай

беспрецедентный),

Каждый стих - дитя любви,

чтобы пропустить к Смольному минонос

Н�ий незаконнорожденный,
Первенец, - у колеи
На поклон ветрам - положенный.

1917 г.). Как знать?!>>

Вот и удочерила Ахматова на поклон
ветрам положенного цветаевекого подки
дыша. О, как взывал к мимоидущим этот
блистательный музыкальный первенец:
Нам от вас ничего не нужно,
Кроме ужина и жемчужин,

Да, бьггь может, еще - души.

цы для поддержки большевиков (25 окт.
Да разве могла такая музыка, зазвучав

шая в Ахматовой в 17-м году , не вырваться
наружу аж до конца 40-го? Конечно, мог
ла, - творчество - дело таинственное. И

все-таки мне думается , что названные даты
- не что иное, как «проговорка>> , самоза
щитная описка, желание Ахматовой пер
венства. Если бы не это, я бы еще - прав
да, с большой натяжкой

- могла себе

240

Инна Лпспяпская. Тайна музыки «Позмы без rероя»

nредставить, что в nоэзии могут быть два

лендариого времени действия - новогодней

нсnорочных за•штия: та же музыка . то же

ночи, не преодолев даже ритма. Однако и

время действия, та же отnравная точка сю

эта малость явилась тогда для меня боль

жета. О великос лукавство великого Поэ

шой и будоражащей неожиданностью, и я с

та и вместе с тем - великое, почти детскос

нетсрпсньсм дожидалась утра, чтобы подс

простодушке Поэта! Ну что бы не назвать,

литься своей «НаходкоЙ>> -с Липкиным, кото

скажем, роковую минуту - 14-й год? Нет

рый, миновав кризис пнсвмонии, спокойно

же! Называст 25 февраля и 25 октября 1917

проспал новогоднюю ночь в своей комнате.

года, из чего следует, что Цветаева наnиса

Утром же, поздравив Липкина с Новым

ла своего «Кавалера>> уже nосле того, как в

годом, много хорошего напожслав ему. на

музыка Триптиха.

поив и накормив, рассказала о своей «на

Ну до чего же действительно по-детски

ходке>> и прочла <<Кавалера>>. Липкин, не

Ахматовой

зазвучала

слукавила. И для - кого? Наверное. для

скрою, был лоначалу горячо изумлен, но

потомков, для какого-нибудь дотошного

тут же, несколько поостыв, сказал: «Это

читателя вроде меня (ведь более двадцати

твое маленькое открытие , и заслуживает

лет при жизни Ахматовой никто и не заи

одной-двух страничек>>. Задумался и доба

кался о «Кавалере>> в связи с мелодикой

вил: «А впрочем, это такая мелочь пред

Триnтиха). Если учесть свидетельства На

грандиозностью

дежды Мандельштам (Книга третья. 1987

Добавил и начал вспоминать со свойствен

г., Париж), то музыка Поэмы зазвучала в

ной лишь ему манерой медленно и въедли

ахматовекой

«Поэмы>>

Ахматовой именно в 1940 году, и никакие

во впечатывать в слух собеседника каждое

попытки совладать с нею или заглушить ее

слово: «Я долго и восторженно говорил

не удались Ахматовой : <<Она рассказыва

Анне Андреевне о ее <<Поэме без героя>> , и

ла, как бросилась стирать белье, хотя от

она слушала с радостным вниманием, но

хозяйства всегда отлынивала, она сейчас

когда, в конце высказывания, я заметил,

была готова на все , лишь бы унять тревогу

что

и шум в ушах>>.

ны у Кузмина, Ахматова побарабанила по

<<Ты в Россию пришла ниоткуда . . .>> А зна

ритм и построение строфы заимствова

столу пятью пальцами, и тень нсдоволь

ла ли Ахматова наперед, что не только <<И

ства пробежала- по ее лицу>> . <<Позже , -

отбоя от музыки» не будет, но и то, что

продолжал Лиnкин,

удочеренная музыка с самого начала и по

сама и неоднократно с раздражением гово

- Анна Андреевна

мере роста будет навязывать приемной ма

рила мне, что ее собеседники, высказыва

тери свой генезис (nочти языческое неисто

ясь о Поэме, упоминают Кузмина». Раз

вство, чего ни до, ни после Ахматовой не

дражение это Липкии воспринял так. <<На

было), цветаевекие слова-символы , да · и к

писана грандиозная вещь в та"ие трагиче

тому же потребует хотя бы не прилюдных

ские годы, а к ней, к Ахматовой, лезут с

свиданий с бросившей ее на поклон ветрам.

какой-то чепухой». (Это липкинекое вос

Предполагаю, что чувствовала, иначе

поминание я привожу с его разрешения).

бы и не открещивалась: «Ты в Россию

И в самом деле - чепуха, мысленно

пришла ниоткуда>> , а главное, не было бы,

соглашалась я, ну какая мне забота, кто у

наверное, и строф, подтверждающих, как

кого и что взял, если русскую поэзию я

мне кажется , колебания Ахматовой подоб

воспринимаю как единый организм с сооб

рать ли подкидыша или пройти мимо:

И вот уже славы
Высокий порог,
Но голос лукавый
Предостерег:
<<Теперь с китежанкой
Никто не пойдет,
Ни брат, ни соседка,
Ни первый жених, Лишь хвойная ветка
Да солнечный стих,
Оброненный нищим.
И ПО ЯТЫ Й МНОЙ
ДН
. >>

щающимися между собой сосудами - кро
веносными-мысленосными-словоносными.
Но теперь, когда я вновь и по-новому пере
читала все, что Ахматова написала о Пуш
кине и все - о «Поэме без героя>> , когда я
увидела, какое огромное значение прида
вала Ахматова музыке Триптиха, то вспо
миная, когда она впервые начала в ней
звучать, то определяя роль музыки в Поэ
ме: <<Рядом с ней, такой пестрой (несмотря
на отсутствие красочных эпитетов) и т о
н у щ е й в м у з ы к е (разряд�а моя.

И. Л.)

шел траурный «Реквием>>, то - рев

ниво «Проговариваясь>>: «Похоже, не то,

В ту ночь я набрела лишь на самую ма

что я пропустила все лучшее, уступив его,

лость: Кузмин и Ахматова заимствовали у

скажем, музыке, и написала все худшее, но

Цветаевой музыкальный облик строфы,

лучшее продолжало тесниться и проры

оттолкнувшись от нехитрого сюжета и ка-

паться в печатный т.екст,

н е с я

с с о -

Инна Л мн11иска11. Тайма музыки «Поэмы без героя»
б о й

тс н

м у з ы к И>>

жсствлсньс). сравните. и вы увидите рядом

( 1 7 мая 1 96 1 г. Комарово ) , - 110т тут-то я и

с любовью к Ахматовой почти в каждом

призадумалась, и призадумалась надолго.

стихотворении и напряженнос сопсрничс

С одной стороны. мне начинало казаться ,

ство и великую ревность к <<Горбоносои

п р и з р а к

241

•rто в последние годы жизни Ахматову уже

чей смертелен гнев и смертельна - ми

тяготила тайна - псрвоисточник музыки,

лость>> и т.п. Да, и - соперничество, да, и

и она как бы сnециально nроговаривалась.

- ревность.

называ" се тенью,
стороны,

призраком. с другой

невозможно

забыть,

какой

А что Ахматова? Что - кроме двух ею
nосвященных

фразы начинаются «Заметки к << Поэме без

ГДС

Цветасвой

стихотворений,

nервом (<<ПОЗДНИЙ ОТВеТ>> ) МЬI ВИДИМ

гсро">> : <<Триптих н и ч с м не связан ни с

тол ько страстное сочувствие . а я еще вижу

одним произведением 1 0-х годов, как хо

тайный знак благодарности за бесценный

чстс" оомым четвероногим читателям>> Но

nодарок-музыку. а во втором (<<

музыка Триптиха. - это не ничто. а многое

пилась я щесь от всего>> ) - только любя

И отсту·

- и в 10-х - уже прозвучала, как нам

щую память Но Jато в самой <<Поэме без

теперь известно. Значит. Ахматова nрими

героя>> прикрыты музыкой соnерничество

рилась с версией. Кузмин - Ахматова, и

и та же ревность, и насмешливое неприя

хоть отослала нас особенно в <<Решке>>) к

тие

Кузмину

сама же

крайне раздражалась

этой версией. Может. наша всеобщая глу

и признание

Чувства

Цветаевой

распахнуты

ее

творчестве , что во многом и обусловлива

Ахмато

ет тягу к распахнутой и круто выходящей

ву? Не знаю. Если - та�е, то на досаждаю

из традиции форме. Чувства же Ахматовой

щие разговоры о строфическом родстве с

в ее стихотворном мире - всегда напря

хота-недогадливость

возмущала

Кузмииым Ахматовой nроще всего было

жеиио-сдержаииы . что и обусловливает не

бы ответить вопросом: «А вы читали Цве

сразу бросающиеся в глаза взрывы внутри

таеву и

традиционной формы. и именно поэтому .

ее

стихотворение

«Кавалер де

Грие! Напрасно . . . >>? И вопрос туr же бы

как это ни парадоксально. музыка <<Кава

превратился в ответ. Но Ахматова никому

лера» - и есть «Собственный сад>> для Ах

этого вопроса-ответа не задала, по всей

матовой - новое в традиционном nони·

очевидности. Из этого уже твердо следует,

мании.

что верскю Кузмии - Ахматова она прем
ного предпочла версИII Цветаева - Ахма
•

това,

была совершеино права по всем

Прони�ая острым лучом аналитическо
го ума в творчество и в жизнь Пушкина
Ахматова в своих работах о Пушкине осве

законам тайновдохновляющей музыiШ (но

щала этим лучом и свою поэзию, и свою

вой

гармонии,

внутреннюю жизнь. свои комплексы, ко

стн)

тайиописк,

многослойно

ин в чем не пoвiUUia , потому что:

. . . иоэтам
Вообще не иристали rрехи.
<<Ты явилась ко мне иоткуда>>. Новую
мы

торые в стихах, в отличие от Пушкина, она
глубоко затаивала. В работе <<О

стро

фе второй главы «Евгения Онегина>>) - о
мании преследования (хандре),

посвяще

нии в шпионы (о мнимой дружбе) и о пер

уже убедились, не содер

вом слое стихотворения <<Вновь я nосетил»

жащую в себе нового слова, и заимство

(<<милые южные дамы>>)>> - Ахматова пи

мелодию, как

вать можно и ут�ить лег�ео. Но от кого

шет: «Вот что

легко утаить? - от читателей, стиховедов,

лезнью (поэт говорит о послеодесском пе

но не от самой себя! И не могла от- себя

риоде):

называю пушкинской бо

утаить совестливая Ахматова, чью музыку
она удочерила, и не прощала этого ии себе,
ни - Цветаевой (даже после трагической
развязхи в Елабуге), - и без того сложные
отношения между двумя велиКIIМИ женщи
нами-поэтами еще более усложиились.

Я зрел враrа в бесстрашном судии,

Изменника в товарище, подавшем
Мне руку на пиру - всяк предо мной
Казался мне изменник или враr

Принято считать, что молодая Цветаева
обожала Ахматову, а та ее недооценивала.
Раз и прочно припятое - становится ле

Нам кажется, что такоrо Пушкина нико
гда не было - мы такого не знаем, но ведь

гендой, а легенду, как правило, редко кто

он лучше знал самого себя.

подвергает. сомиению. Внимательно вчи

вый слой, который поэты скрывают почти

Это тот пер

тайтесь в «Нездешний вечер>> Цветаевой и

от самих себя>>

в ее цикл стихотворений к Ахматовой.

В статье о «Каменном госте>> , стараясь

сравните со стихотворениями , обращенны

установить до сих пор не установленные

ми

комплексы Пушкина: <<боязнь счастья. то

к БлоJСу (где - то.11 ько обожаиъе, обо-

Ивиа Л иmивская. Тайна муэыки «Поэмы 6еэ rерои•

242
есть

потери его (то есть неслыханного

жизнелюбия) и загробной верности - за

мо (см.

«Ответ анониму>>). Спрятать в

ящик с двойным, нет, с тройным дном . . . >>

гробной ревности>> Ахматова писала: «Как

Не есть ли это третье дно, то самое третье

глубоко Пушкин запритал свое томление

дно ахматовекой шкатулки, тот первый

по счастью, своеобразное заклинание судь

слой, который Ахматова скрывала почти

бы и в этом кроется мысль. так люди не

что от самой себя и где следуст искать

найдут не будут обсуждать, что невыноси-

<<тень, призрак музыки» - Цветаеву?

Срочный ответ
Я сама не иэ таких,
Кто чужим подвластен чарам,
Я сама. Но, впрочем, даром
Тайн не выдаю своих
Ах.матова
Ты проходишь на запад солнца,
И метель заметает спед.
Цветаева
Не удивительно, что ни в зеркалах, ни в
окнах Триптиха никому не могло прийти на

казать, что в «Поэме без героя» своими
«двойниками» Ахматова считала главным

ум искать Цветаеву Еще бы, ведь они до

образом поэтов, и не потому, что, рассмо

июня

трев вt:е метры Ахматовой за

1941 года и знакомы не бьmи, да и

1940 год, я

какое имела отношение москвичка Цве

установила, что лишь «Поздний ответ» на

таева к литературно-артистической среде

писан анапестом («Поэма без героя» в ос

10-х годов? Но тогда почему в

новном построена на анапестическом доль

Петербурга

одном из вариантов «ЛИбретто балета» из
<<Заметок к <<Поэме без героя» Ахматова

нике), но и для того, чтобы еще раз убе

диться самой и убедить читателя: не толь

пишет· <<. . . На этом маскараде бьши в с е

ко за каждой строкой, но и почти за ка

(слово

ждьrм словом в поэзии Ахматовой (а в

«Все>> выделено Ахматовой.
И.Л ) , отказа никто не прислал. И не напи

савший еще ни одного любовного стихо
творения, но уже знаменитый Осип Ман

Поэме особенно) стоит конкретная реаль
ность - от предметной до исторической.
Полностью привожу стихотворение:

дельштам («Пепел на левом плече»), и
приехавшая из Москвы на свой «Нездеш
ннй вечер» и все на свете перепутавПiая

Поздний ответ

Марина Цветаева. >>? Обратите внимание,
что ДЛШЦIЫЙ перечень гостей начинается с

двух героев «Поэмы . .>> ЗаПiифрованного

Белорученька моя, черно�С��ИЖНИЦа.

Мандельштама и глубоко затаенной Цве
таевой.

М. Цветаева

И почему вдруг не позже и не раньПiе, а
именно вслед за поэмой «Путем всея зе
мли>>

16 марта, когда ПIЛО обдумывание

Невидимка, двойник, nересмешник,
ты

музыки для «Поэмы без героя», и, может

Что

быть, уже началась работа над ней, Ахма

То забьешься в дырявый скворечник,

товой написано стихотворение «Поздний

То мелькнешь на погибших крестах,

ответ>>

который

про

себя

называю

«срочным>> и рассматриваю, как тайный
знак благодарности за нанредчайший пода
рок - му�ыкальный подкидыПI, нотный
черновик, о бесценности которого щедрая

прячешься в черных кустах,

То кричишь иа Маринкиной башни:

<<Я сегодня вернулась домой,
Полюбуйтесь, родимые nашни,
Что за это случилось со мной.

дарительница и не подозревала. Мне со

Поrлотила любимых nучина

верПiенно необходимо разобрать это сти

И разрушен родительский дом»
Мы с тобою сеrоцвя, Марина.

хотворение не только для того, чтобы до-

Инна · Лисияискаи. Тайна музЬJI(и «Поэмы 6еэ rерои•
тым Триптих. а только высветляют время

По столице полночной идем.
А за нами таких миллионы.

в Части первой.
Иное дело - открытый «Реквием>>, где

безмолвнее шествия нет.
А вокруг погребальные звоны.
Да московские дикие стоны
Вьюги. наш заметающей след.
И

Ахматова -

как бы двойник всем, кто

толчется в очереди у тюрем: «И ненужным
привеском болталея Возле тюрем своих
Ленин град>>.

Первая строка - «Невидимка. двойник.

А что - «Пересмешнию>? Это «Птица

пересмешник» - сразу останавливает мое

семейства воробьиных. передразнивающая

разгоряченное зрение и как имеющая не-

голоса других птиц>>. В одном из толкова

посредственное отношение к «Поэме без

ний этого слова у Даля сказано: <<это чело

героя>>,

метафора-характеристика

век. способный представпять других в ли

Цветаевой. Легче всего объясняется «не-

как

цах». В данном случае пересмешник-птица

видимка>> - не были знакомы. но есть и

не может звучать для Цветаевой обидно.

второй смысл-замысел-предчувствие: дол-

Скорее это глубокое . хоть и иронически

го. а может, и вечно будет жить Цветаева

выраженное.

недоуменное

сочувствие:

невидимкой в Триптихе. А как понимать . ., как. дескать. могла Цветаева так передраз
.<<двойник>>? Не имеет ли <<двойниК>> из <<По-

нить ахматовскую судьбу? Ахматова <<пе

зднего ответа>> прямого отношения к стро-

ресмешником>> как бы говорит Цветаевой:

ке из Поэмы - <<ТЫ ОДИН из моих двойни-

<<0 Господи. Марина Ивановна, неужели

ков>>? В самом начале моих размышлений

Вы т а м

над музыкальным генезисом, с одной сторо

з д е с ь и позволили своей дочери повто

не знали о жутких репрессиях

ны. а с другрй - над тайным желанием

рить судьбу моего сына, неужели и о Вас

Ахматовой поселить Цветаеву в Триптихе

можно сказать как о «глупом мальчике»

двойником-невидимкой. я спросила у Ли

Князеве:

дии Корнеевны Чуковской по телефону о
<<двойниках>> в <<Позднем ответе>>. Впервые

Он не знал, на каком nop6re
Он стоит, и какой дороги
Перед ним откроется вид . . .

в жизни я услышала от нее нелогичное:
<<Марина Ивановна никогда не была двой
ником Анны Андреевны, как Ахматова не
была двойником Цветаевой>>. <<Но ведь Ах

С. И . Липкин более точно объяснил мне

матова в стихах почему-то назвала ее двой

недоумение

ником>>, - открыла я было рот, но вовре

<<Как могла Марина Цветаева, воспевшая

мя

остановилась. Конечно, можно <<двой- .

Ахматовой,

сказавшей ему:

белое движение в <<Лебедином стане>>, вер

НИК>> понять как метафору: у Ахматовой

нуться сюда, где убивают вообще ни

сын в концлагере, у Цветаевой - дочь. Но

что?>>

за

тогда - миллионы людей <<двойники>> , тем

Но есть и прямое прочтение пересмеш

более что из стихотворения видно, что <<за

ника-человека. Ахматовой было глубоко

нами таких миллионы>> . И все-таки это

чуждо перевоплощение в своего героя, что

объяснение было бы поверхностным. Мне

Цветаева в своем творчестве делала очень

думается, что хоть и ее <<поведано словом>> ,

часто с присущей ей неукротимой фантази

своим <<двойником>> в Триптихе Ахматова

ей и с фантаст�ческим дарованием поэта

называет только поэта, да и не всякого, а с

актера в

трагической

судьбой.

Как ..в

«Позднем

нанвысочайшем смысле этого

слова (то она Марина Мнишек, то цыган

ответе» <<двойниК>> - это явно поэт, так и в

ка, то царица и т. д.). Исключение со�та

герметической <<Поэме без героя» - <<ТЫ

вляет, на мой взгляд, только <<Поэма без

одна из 'Моих двойников» тайнописно обра

героя», где Ахматова в нескольких местах

щено к Цветаевой, а в Эпилоге Триптиха

соединяет себя с действующими лицами.

к Мандельштаму:

Но если это, например, <<Лотова жена>>, то
написана она в третьем лице, а черты ахма

за лроволокой колючей,
В самом сердце тайги дремучей,
Я не знаю, который год,
Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идет.

товекой судьбы угадываются читателем
внутри этого стихотворения. Разные поэ
ты - разные системы, как в Галактике.
То,

что

для

Цветаевой

подлинная

жизнь, для Ахматовой - актерство. (По�
тому определение «актерка» в строке из
Поэмы: <<петербургская кукла, актерка»,

И даже не напечатанные ранее строфы

вполне может быть применено не только к

из <<Решки»: «Ты спроси у моих современ

Судейкиной, но и к родительнице музыки

ниц. . . » и т. д., - не делают более откры-

Цветаевой. Тем более что издревле

Инна Л нснянская. Тайна музыки «Поэмы без rероя»

бродячие «актерки» •rащс. чем кто-либо,
бросали

своих

детей

<<На

поклон

ве

зумсвала Ахматова в Поэме. когда в 1960
году <<Я надеюсь. нечистого духа Вы не
смели сюда ввести» заменяет на:

трам>> ) .
Строку <<что т ы прячсшься в черных ку
стах» можно было бы просто отнести к
свойству птицы-пересмешника, но траги
ческая подоплека первой строки требуст
иного тол кования, и его следуст искать в
<<Медном всаднике>>, где сеть такое место :

. . .Там ни былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхой. Над водою
Остался он. как черный куст,
Его прошедшею весною
Свезли на барке. Был он пуст
И весь разрушен . . .

Однако
Я надеюсь, Владыку Мрака

Вы не смели сюда ввести?
Маска это. череп. лицо ли Выражение злобной боли.
Что лишь Гойя мог передать.
Общий баловень и насмешник,
Перед ним самый смрадный грешник Воплощенная благодать. . .
Тогда и самый смрадный грешник Петр? Возможно. Действительно, перед
'" Владыкой Мрака - Сталиным - вопло
щенная благодать. Но есть второе прочте

стихотворения

ние, не менее, а более существенное для

<<Что ты прячешься в черных кустах>> пря

диалога между Ахматовой и Кузминым в

мо

«Поэме без героя».

11так,

вторая

связана

строка

9- 1 0 строками

<<Позднего

В общем баловне и насмешнике и даже в

ответа>> :

самом

Поглотила любимых пучина
И разграблен родительский дом.
Получается, что Ахматова криком Цве
таевой из <<Маринкиной башни>> говорит о
сталинской эпохе как о стихийном бед
ствии русского народа, о русском потопе
наводнении. Такое понимание нашего на
родного горя невероятно глубоко по исто
рическому двойничеству петровской и ста
линской эпох. Не случайно из-за пристра
стия к конкретному изображению как нео
душевленной вещи, так ,и одушевленного

смрадном

грешнике

мне

видится

Кузмин, которого Ахматова в «Решке» на
зовет: «Сам изящнейший сатана». Но допу
СПIМО ли, чтобы такой крупный художник,

как

Ахматова,

петербургского

поэта

грешника, пусть человека, которого она не
любила, сопоставляла с чудовищем, унич
тожившим

миллионы

людей,

залившим

кровью нашу страну? Возможно ли Кузми
на назвать Владыкой Мрака, как, обижа
ясь на Ахматову за Кузмина, думает заме
чательный

американский

славист Джон

Мамстад?
Я полагаю так: в первой редакции Поэ
мы слова <<Нечистый дух» могли отно

предмета - человеческого характера, его

ситься и к Кузмину. Но постепенно в соз

приверженности тем или иным идеалам, в

нании великой Ахматовой образ менялся,

семнадцатистрочном

наращивался, и она пришла к Владыке

<<Позднем

ответе»

Ахматова отдает пятистрочную трибуну

Мрака - Сталину. Так меняется и нара

башню Цветаевой:

щивается в

Поэме

многое,

впитывая в

себя выстраданную злободневность, но не
Я сегодня вернулась домой,

Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной,
Поглотила любимых пучина
И разрушен родительский дом.

поступаясь категориями Вечного време
ни. Как же понять три последнце стиха
этой строфы? Думаю, что здесь рудимент
«нечистого

духа»

из

первого

варианта

Поэмы. Понимаю спорность моей мысли,
но иначе объяснить эти строки не могу.

Общеизвестно , что Цветаева не л,обила

Напомню только, что строфа о Владыке

Петра Великого, попросту говоря , стояла

Мрака введена в Поэму в годы так назы

на стороне Софьи (<<Как Петр-Царь, през

ваемой оттеnели.

рев закон сыновний, позарился на голову

Кстати, <<Черный куст>> , вырванный из

ТВОЮ>> ) .
Здесь смутное время. как и у других поэ
тов. Н<\Пример, Волошина и Цветаевой, пе

почвы контекста , мною зрительна воспри
дет происходить в «Либретто балета» ,

рекликается с трагической русской совре

намек на этот пожар уже есть в Поэме:

менностью.
Кем разрушен родительскИй дом?
11 мне мерещится, что Сталина подра-

нимается как знак пожара, котор)>IЙ и бу
,а

<<Ветер рвал со стены афиши, Дым плясал
вприсядку на крыше . . . >> .
Но вернусь к <<Позднему ответу». По-

Инна Лнснянская. Тайна музыки << Поэмы без героя»

245

еле <<ЧТО ты прячсшься в черных кустах»

ве11оминастея здесь русская идиома - ко

идут строки:

ломенская верста . Не отсюда ли <<полоса
той наряжен верстоЙ>> в Поэме?

То '3абьешься в .и.ыр!!ВЫЙ скворечник,

То мелькнешь
Покамест я

Ни на одно слово нет и не может быть

н а по г ибши х кре стах .

монополии. Размноженные Цветасвой ах

состоянии объяснить эти две

матовскис <<башни» свидетельствуют о дав

строки. раскры11 их как две метафоры, ибо

ней словесной нсявной связи между Ахма

почти уверена. что и

ними есть конкрет

товой и Цветаевой. И если пол иоваться

ность - либо историческая. либо литера

термином <<обратной связи», то в <<Поэме

3а

турная. Да вот же она - <<Он будет рюру

без героя» цветаевскис слова-знаки служат

шсн. высокий Приамов скворс •шик>>, - из

для меня как бы дорожными указателями,

Мандел ьшта ма. А погибшис кресты? Не

расставленными

те ли это колокол а , которые Петр персп

чтобы не потерять своей родител ьницы.

удочеренной

музыкой,

лавлял на пушки? Не те ли это колокола и

Наконец, миновав <<башню>> , я стре ми

кресты, которые были сброшены с храмов

тельно выхожу на широкий скорбный про

вармрами ХХ столетия в адскую плавиль

стор московской зимней п о л н о ч и << По

ню? Однако Ахматова даже иносказание

зднего ответа>>, где:

подкрепляла зрительной конкретностью.
Может быть, порывшись в ахматовекой

Мы сегодня с тобою, Марина,

или не в ахматовекой <<укладке>>, я еще

По столице полночной идем,

узнаю, о каких именно погибших крестах

А за нами таких миллионы,

идет речь в <<Позднем ответе» 1 • Тем более

И безмолвнее шествия нет,

что сле,.;ующая его строка <<ТО кричишь
из

Маринкиной

башни>>

еще

А вокруг погребальные звоны,

раз дока

Да московские дикие стоны

зывает, что возможное иносказание Ахма
това

подкрепляет

зрительной

Вьюги, наш заметающей след.

реально

сп.ю.

<<Реквием>> Ахматовой

Этой строке , в частности , <<башне>>, я
должна уделить еще не одну страницу

данной главе. Начну с замечательного по

(II

самое высшее

хотворения. И все-таки мимо некоторых
частностей я не могу пройти.

своей краткости и достоверности коммен
тария Лидии Чуковской

прочтение этих последних семи строк сти

Например, час действия. Полночь. И ка

том <<Записок

кая - вьюжная. И опять вспоминается из

об Анне АхматовоЙ>>): <<МаринкиноЙ>> име

цветаевекого <<Кавалера>> : <<Мы приходим

нуется одна из башен Коломенского Кре

из ночи вьюжноЙ>>. Значит, музыка-подки

мля; по преданию там была и скончалась

дыш уже начинает надиктовывать свое. И

Марина Мнишек. Обр.аз Марины Мнишек

неудивительно: последние пять строк уже

- один из образов, нередко встречающих

настолько близки к ритму и к строфе Поэ

ся в поэзии Цветаевой; а припомнить Ко

мы двуМя спаренными стихами с женскими

ломенский Кремль, говоря о Цветаевой,

рифмами, что могли бы войти в Поэму.

тоже естественно: Марина Ивановна про

<<Поздний ответ>> - напоминаю - анапест,

вела детство и юность в Тарусе (тогдашней

а не его трехчастный дольник, которым

Калужской губернии ) , неподалеку от Ко

написаны почти все строфы Триптиха. Но

ломны. Для Ахматовой же <<Маринкина

встречается совершенный анапест, напри

башня>>

совершенная

реальность:

мер,

уже

июле 1936 года она посетила Коломенский

из

Кремль и повидала <<Маринкину башню>>.

штаму:

приведеиные

Эпилога,

выше

относящиеся

строки

Мандель

Все мне по сердцу в этом примечании: и
ТО, ЧТО И звука не произнеся О метафоре,

Л. Ч. ее приводит, упоминая Марину Мни
шек (метафора-исторwя - черта творче
ской биографии

Цветаевой),

и то,

что

<<Маринкина башня>> для Ахматовой - наг
лядная

реальность.

еще

поневоле

Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идет.

Сравните :
А вокруг погребальные звоны,
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающей след.

1 Нашла, нашла! - через пять лет, -

Где кресты твои святые? - Сбиты.
- Где сыны пюи, Москва? - Убиты.
1 декабря 1917 года
·
СтроК!! второго стихотворения из цветаевекого
цикла <<Лебединый стан».
�

Думаю, Ахматова не случайно повторя
ет здесь ритм <<Позднего ответа>>. Еще раз
убеждаюсь:

главные двойники автора в

Поэме - Мандельштам и Цветаева.

Инна Лнс:нянс:кая. Тайна музыки «Поэмы без rероя..

246

Вспоминается также в связи с последней

Так

что «вьюгу» ,

заметающую «наш

строкой и стихотворение Цветаевой. вы

след>> , я воспринимаю и как псрскли•1ку

полненное

анапестического

тайную с цветаевекой метелью. замстаю

дольника. обращенное к Блоку. но чей

щей след. и как ахматовскую «описку>>. Но

ритм. заметьте. не напоминает ни ритма

пора мне закруглят�я. И ..акругляюсь я.

помощью

«Кавалера», ни ритма <<Поэмы без героя» .

вернувшись к первой строке: «невидимка.

Вот первая

двойник. псрссмсшнию>, которая по рече

строфа и з этого стихотво

вому стилю ведет меня к строке той ахма

рения:

товекой строфы. · что не вошла в Поэму:

Ты проходишь на запад солнца.
Ты увидишь вечерний свет.
Ты проходишь на запад солнца,
И метель Jаметает елец.

«институтка. кузина. Джульетта». в свою
очередь напоминающую амбическую ман
дельштамовскую:

«Россия.

Лета.

Ло

релея.

Поздние ответы
Стихи растут, как звезды и как розы.
Цветаева

Когда б вы знали. из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда.
Ах.матова

Известно, что Цветаева не только nосвя
щала Ахматовой стихи - любящие, льстя

Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

щие. соперничающие, ревнивые, - но и
писала Ахматовой немало писем. А полу
чала ли на свои письма ответы? Кажется,
да, если верить А. Саакянц, которая в сво
ей книге о Цветаевой nишет. что в 20-х

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене. .
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.

годах они nереписывались. Почему бы мне
ей не верить? - Однако Саакянц приводит

Цветаева:

выдержки только из цветаевских nисем . . .
Зато мне как читательнице известно, что
тайную, одностороннюю nереnиску-поле
мику с Цветаевой Ахматова вела в своих
стихах. особенно в сороковые годы. когда

Стихи растут. как звезды и как розы,
Как красота - ненужная в семье
А на венцы и на апофеозы Один ответ: - Откуда мне сие?

спорила не только с выбором творческого

пути. с цветаевекой эстетикой, но гораздо

раньше и с выбором жизненного пути.

Ответы на стихи Цветаевой были обычно
поздними

ответами,

оnределяющимися

длинными временными интервалами. Так.

Мы спим - и вот, сквозь каменные
плиты.
Небесный гость в четыре лепестка.
О мир, пойми! Певцом - во сне - открыты
Закон звезды и формула цветка .

стихотворение Ахматовой. наnисанное 21
января 1940 года, я рассматриваю, как по

Оба стихотворения, необычайно крат

здний ответ-полемику со стихотворением

кие и емкие, имеющие не один смысловой

Цветаевой ( 14 августа 1918 г.). Приведу

пласт, - полярны по своей эстетике , по

оба стихотворения.

методу, по тем условиям, которых требует

Ахматова:

творчество. Наину свой «анализ>> с цветае
вского: «Стихи растут, как звезды и как

Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне в стихах все быть должно
некстати,
Не так. как у людей.

розы . . . >> Стихи, растущие, как звезды и
как розы, оказывается

есть - красота,

ненужная в семье. Почiму «красоту>> я не
отношу к сравнению стихов с розами И
звездами, хотя Цветаева ясно пишет: «рас
тут. как звезды и как розы, как красота>>?

Когда б вы знали. из какого сора
Растут стихи. не ведая стыда.

Последнее <<как красота>> - это уже горь
кое сетование на то, что высшие символы

Инна Лнснянская. Та йна музыки «Поэмы без rероя»
красоты. 3СМной и небесной. по мнению
Психси-Цветасвой

семье

не

нужны.

Из

247

растут вовсе не из звезд и роз.

из прозы

жизни. обращаясь к своей адрссатке не без

кого состоит семья? Та часть человече

затаенной иронии: <<Когда б вы знали. из

ства. предпочитающая плоть духу. практи

какого сора Растут стихи. не ведая сты

чески необходимые для быта. а не для Бы

да . . . >> . Дальше мы видим . что это за сор.

тия предметы. «А на венцы и на апофеозы

Нет. не садовая ухоженная роза. нет. не

- оди_н ответ: - Откуда мне сие?>> Этот

далеко мерцающая звезда. - а - одуван

ответ-вопрос сеть изумление поэта: откуда

чик. лопухи. лебеда. то есть сорняк жизни.

мне сие. то есть признание моей поэ3ии.

что выпалывается в засеянном хлебном

сели общество предпочитает практическое

поле. Очень непрост тот сор. из которого.

непрактическому. явное - сновидеиному

по Ахматовой. растут стихи. 29 мая 1939

( <<сновиденное>>
Цветаевой ) .

излюбленное

И дальше.

слово

развивая мысль

года Л. Чуковская записывает со слов Ах
матовой

том <<Записок . . . >> ) : <<Перечиты

чувство. Цветаева доказывает. что усло

ваю Салтыкова. Замечательный писатель.

вие творчества для поэтов - сон. и только

Современная идиллия - перечтитс. Вот.

так

иррациональное

стано

говорят , бедняга. вынужден был эзоповым

вится законом. И не зря во второй строфе

языком писать. А ему эзопов язык шел на

местоимение

<<Я>>

предвидение

Цветаева

заменяет на

множественное число - <<МЫ>>

�

поэты:

пользу, создавал его стиль» . Здесь. мне
кажется, она и применила этот необходи

<<МЫ спим - и вот. сквозь каменные пли

мый,

ты, небесный гость в четыре лепестка>> .

язык. С одной стороны, понимаем. что

Как неоднозначно это <<МЫ спим>> рядом с

стихи растут из nрозы жизни, а с другой?

особенно

подцензурное

время,

<<Каменными плитами>>. Казалось бы. веч

- Что есть сор в данном стихотворении?

ным сном спим, и поэтому <<небесный гость

Неужто всякая чеnуха? О нет! Здесь, по

четыре

лепестка>>

очень

напоминает

мне,

трагическая

аллегория:

<<сорняК>>

крест. Но возвращаясь к <<МЫ спим>> , - все

здесь то, что на протяжении всей эпохи

таки ясно. что мы спим и нам снятся камен

выnалывалось властью . на поле русской

ные плиты и небесный гость в четыре ле

словесности. Это, в первую очередь, дух

пестка. Это подтверждают последние две

русского народа - русская интеллигенция,

строки: <<О мир, пойми! Певцом - во сне

которую то и дело сравнивали с сорняком,

- открыты Закон звезды и формула цвет

nлесенью и т. д. Это мое nрочтение между

ка>> . Хочу заметить, что «nлиты>>, по-види

строк, вернее, между слов, nодтверждает и

мому, непрочные, и эту их непрочность

следующая строфа (nредыдущая могла б ы

как бы nодтверждает Ахматова в Поэме:

вnолне кончиться и на запятой, звучать как

«значит, хруnки могильные nлиты, Зна

nеречисление): «сердитый окрик, дегтя за

чит, мягче воска гранит. . . >>
Для Цветаевой очень многое обозначает

nах свежий . . . ». Согласитесь: неожиданно,
что вдруг к невиннейшим одуванчикам, ло

слово «закоН>> , но об этом речь вnереди. А

nухам, лебеде как бы nрибавляется и <<сер

пока не устаю восхищаться тем, как сфор

дитый окриК>>, и деготь. Этq - картина

мулировала Цветаева иррациональное на

реальной жизни.

чало творчес,:гва·. Говоря по совести, и к
моему с1:.ыду, вnервые всерьез вчитываюсь

Но вернусь к уже менее бросающимся в

глаза nризнакам nолемики с Цветаевой.

в Цветаеву и вижу, как логична она в своей

Первую строку <<Мне ни к чему одические

nоэтике, находящейся теnерь для меня ме

рати» можно отнести к ахматовекому раз

жду землей и небом, между явью и сном. Я

дражению Цветаевой , которой так были

и не nодозревала, всегда любя ее только

свойственны оды в начальном nериоде ее

раннюю, в основном «Версты>>, <<Психею>>,

nоэзии. Цветаева nодтверждает это стиха

<<РемеслО>> , и, как выяснилось, не глубоко,

ми, наnример, 1920 года - отказом от сво

- что Цветаева так иррационально-логич

их од:

на и так близка мне как читательнице .
Ахматову же, так, во всяком случае, мне
казалось, я знаю гораздо лучше, ибо всегда
читала и перечитывала, любила и люблю
все периоды ее стихотворного великоле

ПJIЯ. И логика Ахматовой - иная, далеко

Сей рукой , о коей мореходы
Протрубили на сто верст окрест,
Сей рукой, в ночах ковавшей - оды,
Как неграмотная, ставлю - .крест.

не иррациональная, но, однако. и не желез

Полемична по отношению к цветаевекому

ная, nоверяющая алгеброй гармонию. И с

«певцом во сне открыты Закон звезды и

высоты своей логики, своего поэтического

формула цветка» и строка Ахматовой «та

метода Ахматова страстно, но спокойно

инственная плесень на стене». Кто из нас в

сnорит с Цветаевой, доказывая, что стихи

часы бессонницы не рассматривал стены,

Инна Лнснянская . Тайна музыки «Поэмы i�ез героя•
узорные оnои, nлесень на них, nятна сыро

ком стоял Есенин, нравившийся как широ

сти, обдумывая свою жизнь? Ахматова как

ким массам, так и знатокам. За редчайшим

бы доказывает Цветасвой, что вовсе не

исклю•1снисм для

сновидснность - уеловис для вдох новения,

пишущих стихи кррифси nредреволюцион

интеллигентной части

а ночное ожидание «Музы с дудочкой в

ные . оставшисся в СССР - Сологуб, Ку"J

руке » , что не во сне, а в часы бессонницы,

мин. Ахматова, Мандельштам - постепен

«когда вес оживают брсды» , даже в плесс

но отходили на второй план. переставали

ни можно разглядеть и лица, и маски, и

се

жизнь - шкатулку с тройным дном.

несмотря на свою эмиграцию. восприни

Но вот две строки:

интересовать.

Вот nочему

Цветаева,

маемая как nоэт левого наnравления, была
важней и интересней для этой ( большей)

По мне в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей

части nишущих и знатоков, чем Ахматова.
Этому сnособствовало и то, что '3арубеж
. ные рукоnиси и книги еще доходили до

Поначалу мне показалось, что они не име

читателей и nишущих стихи. Дошли и та

ют никакого отношения к той, всегда попс

мошние

речной судьбе

<<Психея. Романтика>> , и <<Разлука>> , и <<Ре

«бесноватоЙ>> , у которой

<<Версты>> ,

<<Царь-девица>> ,

действительно в жизни вес «Не так, как у

месло>>

людей>>

но было быть Ахматовой. рано узнавшей,

Однако, 3адумавшись, я догада

Как же невыносимо больно долж

лась что «не так как у людеЙ>>, как это ни

•1то «От счастья и славы Бе"Jнадежно дрях

nарадоксально

леют сердца>> - как бы вообще не быть,

имеет отношение к Цве

тасвой

стать неким анахронизмом , забытым nо

В творчестве Цветаевой, коли nоглядсть

чти на два десятилетия теми многими, кто

на него с точки зрения ахматовекой эстети

еще недавно восторгалея се талантом и

ки, вес было, «как у людей>>, то сеть как у

славил этот талант.

большинства поэтов и стихотворцев 20-х -

<<Мне ни к чему одические ратИ>> Ахма

30-х годов, ломающих традицию и ищущих

това nрочла Л. Ч. 23 января 1940 года (<<За

новизну не внутри традиционной музыки, а

nиски>> ) . Через день nосле его наnисания,

в ее деформации.

4 ноября 1 962 года Ахма

не в пример отрывку из Поэмы - <<Ты в

това, уже всеми nризнанная, царственная,

Россию nришла ниоткуда>> , а тем более

говорила Марии Петровых и Лидии Чуко

срочному <<Позднему ответу>> . Когда Лидия

вской: «В 20- 30-х годах было такое nоко

Чуковская впервые услышала это хресто

ление,. которое меня и знать не желало.

матийное стихотворение , последние стро

Как. «Она тоже пишет какие-то стихи?>>

ки звучали так: <<На радость вам и на муче

Было такое nоколение, которое проходи

нье мне>>. И очень обдуманно и верно убра

ло сквозь меня, как сквозь тень. Какие-то

ла Ахматова в этой строке <<На мученье>>

там старые тетки любили когда-то какие

Редко, когда рожденные nоэтом стихи -

то се стишки'

И все ждали, что вот-вот

на радость и читателю, и автору, - автору

явится новый nоэт, который скажет новое

почти всегда на мучение. Но и столь самоу

слово>> При этом упомянула модного тогда

веренной в своем даре Ахматова никогда

комсомольского nоэта Джека Алтаузена

не бывала, чтобы сказать. <<На радость вам

дескать, вот кого сейчас любят. Но о том,

и мне>> Так, скорее , могла бы заявить Цве

как боготворили в те же годы ценители

таева. Но если учесть, что это ее с Цветае

nоэзии nишущие стихи Пастернака и Цве

вой спор о том, как р а с т у т стихи , то <<На

таеву Ахматова ничего не сказала, а мог

радость вам и мне>> звучит победительно

ла бы.

иронически. В том же 1 940 году, который .

Хотя все, что сказано в «Первой

части» о поколснии 20-х - 30-х справедли
вейшие слова Ахматовой.
Действительно, что творилось с поэзией

Ахматова назвала своим <<самым урожай
ным годом» и который мы называем ахма
товекой болдинекой осенью, ею было на

в те годы? Мы видим две групnы. С одной

писано еще одно стихотворение . кажущее

сторон ы , очаровывающая молодежь про

ся мне поздним ответом-полемикой с Цве

дукция комсомольских поэтов: Безымен

таевой. наnисавшей в 1920 году:

ского, Жарова, Уткина, Светлова, с другой
- поэзия ле вого эксnеримента, очаровы
вающая знатоков, пишущую братию; nоэ
зия, возглавляемая Маяковским и nредста
вителями его школы: Асеевым, Ссльвин
ским, Кирсановым. К этой же груnпе не

И если все ж - плеча. крыла. колена
Сжав. - на погост меня дала увесть.

То

лишь

затем.

чтобы . смеясь над тленом.

Стихом восстать иль розаном расцвссть.

дальновидно, хотя и не без основания, от

Собственно, мысль этого четверостишия

носили и Пастернака, и Цветаеву. Особня-

не нова, могла бы nринадлежать и другим

Инна Лнснянская. Тайна музыки «Поэмы без героя»
nоэтам , нсрсдко обещающим в своих сти
хах nеревоnлотиться в то или иное явление
nрироды. И вес-таки я думаю. что именно с
Цветасвой связано nредуnреждение:

249

nотому. что <<Психея возвращалась в мой
nредел>>, а не <<самозванка>> и не <<слу
жанка>>.
Не буду я людей смущать
И сны чужие навещать

Но я nредуnреждаю вас,
Что я живу в nоследний раз.

Неутоленным стоном. -

Ни ласточкой, ни кленом,
Ни тростником и ни 'Jве·щой ,

это, видимо, ответ на еще одно стихотво
рение Цветасвой из цикла <<Даниил>> , наnи
санного nочти во след стихам . nосвящен
ным Ахматовой, и возможно, втайне ей
адресованнос

Ни родниковою водой.
Ни колокол ьным звоном Не буду я л юдей смущать

сны чужие навещать

Неутоленным стоном
Соnерница,

Почему же я nолагаю. что это также .nоле
мика с Цветаевой? Угадываю Цветаеву и в
ласточке (из цветаевекого цикла <<ПсихеЯ>>
стихотворение N2 1 ) :
Н е самозванка - я nришла домой.
И не служанка - мне не надо хлеба.
Я страсть твоя, воскресный отдых твой,
Твой день седьмой, твое седьмое небо.

я к тебе nриду

Когда-нибудь. такою ночью лунной
Когда лягушки воют

женщины

от

на nруду

жалости безумны

И , умиляясь на биенье век
И на ревнивые твои ресницы,
Скажу тебе, что я - не человек,
А только сон, который только снится.
И я скажу: - Утешь меня, утешь,
Мне кто-то в сердце забивает гвозди!
И я скажу тебе, что ветер '- свеж,
Что горячи - над головою - звезды.
8 сентября 1916

Там, на земле, мне подавали грош
И жерновов навешали на шею.
Возлюбленный! Ужель не узнаешь?
Я л а с т о ч к а твоя - Психея!
Узнаю - и в многочисленных ее коло
кольных звонах, а что касается· ласточки
Психеи, то она заживет своей тайной жиз
нью и в «Поэме без героя>>. Кроме того, не
отсылает ли к строке «Позднего ответа>>
«неутоленный стон»: <<И московские дикие
стоны>> , и к строчке из Поэмы - «Не обма
нут притворные стоны», хотя эnитеты к
этим «стонам>> никак не отождествляемы?
Как бы в ответ на <<Не самозванка - я
пришла домой», мнится мне, и надпись на
книге <<ПодорожниК>> (это стихотворение
датировано 18 января 1941 года, когда Поэ
ма уже писалась). Привожу только нуж
ные мне строки:
Совсем не тот таинственный художник,
Избороздивший гофманекие сны, Из той далекой и чужой весны
Мне чудится смиренный nодорожни к
.

Он всюду рос, им город зеленел,
Он украшал широкие ступени,
И с факелом свободных песнопений
Психея возвращалась в мой предел. . .
Последние две строки и з второй мною nро
цитированной строфы ведут к музыке Поэ
мы, музыке-подкидышу, а не только к са
мому сюжету Поэмы . Это, как я думаю,
.

Сравните с циклом стихотворений к Ахма
товой и вы увидите , что есть меж ними
связь.
Думаю, я достаточно привела примеров
тому, что Цветаева была не только глубо
ко читаема, но и являлась для Ахматовой
адресатом-невидимкой, которая так оnре
делила себя как поэта:
Высоко несу свой высокий сан
Собеседницы и Наследницы.
Но был кроме срочного <<Позднего отве
та>> и еще один срочный ответ - по поводу
выбора жизненного пути. Таким срочным
ответом мне представляется стихотворе
ние-письмо, которое Ахматова написала 22
июля 1922 года как бы вдогон Цветаевой,
покинувшей Россию 11 мая того же года.
Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.
Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.
А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,

Инна Лнснянская. Та йна музыки «Поэмы без rероя:�

250
Мы ни единого удара

ахматовскос стихотворение 1 922 года << Не с

Не отклонили от себя.

теми я, екто бросил земл ю», кажется мне
еще и ответом на цветаевскос стихотворе

И знаем,

'!ТО

ние, которое не могло не оскорбить <<бес

в оценке nоздней

Оnравдан будет каждый '!ас . .

слезную. надменную, простую» пстсрбур

Н о в мире нет людей бесслезней,

жанку:

Надменнее и проще нас.
Не отстать тебе. Я

Некоторые знатоки Ахматовой счита

острожник.

Ты - конвойный. Судьба одна.

ют, что это стихотворен не обращено к Ан

И одна в nустоте nорожней

репу, который в 1917 году перед отъездом

Подорожная нам дана.

уговаривал

Ахматову

эмигрировать.

(В

скобках замечу, что художник-мозаичист

Уж и нрав у меня сnокойный!

Анреп был далек от политики и вполне

Уж и

благоустроен - и в материальном и в мо

Отпусти-ка меня, конnойный,

ральном плане, и горечь чужого хлеба он,

Прогуляться до той сосны!

О'IИ

мои ясны!

26 июня 1 9 16

скорее всего, не изведал, тогда как жизнь
Цветаевой с самых первых дней отъезда за
границу была полна житейских невзгод,

Нет, не одна подорожная! - как бы возра

скитальчества и горечи. Так же была по

жает Ахматова, - да и судьба у нас не

лна горечи эмигрантская жизнь Артура

одна.
Есть и еще одно объяснение, и это, по

Лурье, гораздо более близкого к ахмато
векому кругу. Он также покинул Россию

жалуй,

весной 22-ro года, и есть исследователи,

вской от 13 ноября 1 940 г . ) :

(цитирую

запись

Чуко

<<Потом прочла о кукле и Пьеро. Я рот

считающие, что <<Не с теми я, кто бросил

открыла от изумления, до того это на нее

землю . . . » обращено к композитору Арту
ру Лурье. Однако доводы, кто и как жил в

главное

не похоже.

эмиграции, не существенны хотя бы пото

- А между этими двумя будут <<пятна

му, что Ахматова не могла знать, как сло

дцатилетние руки>>, - объяснила Анна Ан

жится жизнь Лурье или Цветаевой в тече

дреевна. (Позже это стихотворение будет

ние такого короткого срока. А вот предви

называться «Мои молодые руки>> -

деть могла. Даром ли еще в пятнадцатом
году Axlljaтoвa написала: <<Громко кличу я
беду: Ремесло мое такое>>. Предвиденья,

И.Л. )

- Это у вас какой-то совсем новый пе
риод, - сказала я.
Она сидела уже не на диване, а

своем

предчувствия как своей, так и чужой судь

ободранном кресле, грустно и трогательно

бы у Ахматовой удивительные. Всем, ду

раскинув руки. Заговорили почему-то и о

маiо, понятно, что третья строфа стихо

Мицкевиче. Я сказала, что гневные стихи

творения «Не с теми я, кто бросил землю>>

Мицкевича против Пушкина, в сущности,

имеет непосредственное отношение в пер

справедливы, и Пушкину, чтобы ответить

вую очередь к Данте.

с достоинством, только и оставалось, что

Почему это стихотворение - такое важ

отвечать с надзвездной высоты.

ное для меня по своей идее - никогда и ни

- Вы не правы, - сказала Анна Андре

за что не покидать родину - я так уверен

евна, - Пушкин вел себя гораздо лучше,

но адресую Цветаевой, а, скажем, не Арту

чем Мицкевич. Пушкин nисал, как рус

РУ Лурье? Может быть, оно обращено ко
всем эмигрантам? - Уже в своих главах

ский, а Мицкевич звал поляков на бой, а
сам сидел в Германии и разводил романы с

«Ложный след>> и «Срочный ответ>> я пыта

немочками. Это во время восстания!»

лась доказать, что «Разве я других винова

В недоуменном <<Почему-то заговорили о

Лидии

теЙ>> может быть обращено не ко всем поэ

Мицкевиче» угадывается удивление

там, а лишь к определенному лицу. Это

Корнеевны. Почему сразу от прочитанно

первая причина. А вторая - я как бы гла

го отрывка «ВестниК>> Ахматова перешла

зами

к разговору о Мицкевиче?

Ахматовой

перечитываю

стихи

Мне же ,

знающей теперь, · на чьем музыкальном

действительно нахожу в них - наряду, на

черновике Ахматова писала свой Триптих,

письма,

адресованные

ей Цветаевой.

пример, с тревогой за Ахматову, - и «гру

знающей, что Психея-Цветаева являлась

бую ЛеСТЬ>> . Хочу В ЭТОЙ СВЯЗИ упомянуть

тем комплексом, который поэт скрьmает по

цветаевскую запись 1917 года, широко из

вестную: «Все о себе, все о любви . . . Какой

чти что от самого себя, ассоциативный пе
реход от «Ты в Россию пришла ниоткуда>> к

трудный и соблазнительный подарок п о э -

Мицкевичу ничуть не удивителен. Даже за

там

кономерен.

Анна Ахматова!» Третья nричина:

По-видимому .

Ахмата-

Инна Лнснянская. Тайна музыки «ПО".)МЫ без rероя•
ва читая_ ••Вестник>>, думала о Цветаевой.
которая до 1939 года жила в эмиграции и в
••Лебедином станс>> nри·3ывала на бой
(nравда. еще живя в России ) . да и «романы
ра·3водила» - очаровываясь и стремитель
но разочаровываясь.
Обдумывая сказаннос и наnисаннос Ах
матовой о Мицксви•tс. вnору вывести от
ношение
Пушкин

Ахматова

Мицкевич

Цветаева

Но разве это вражда? Это - любовь-вра
жда! Отношения между Пушкиным и Миц
кевичем давно. хотя и смутно. освещены в
нашем литературоведении. тогда как взаи
моотношения Ахматовой и Цветасвой
остаются закрыты
еще nо-настоящему
ми для читателей. Неразрывность любви
вражды. неразрывность-разлука куда силь
нее. чем любовь взаимная. и куда плодо
творнее для творчества

251

Итак. задумавшись над неизбежным
диктатом музыки и се тайновдохновляю
щей силой. я на•tала было искать Цветаеву
в отдельных. настойчиво только ей nрису
щих словах-знаках-символах (наnример:
верста. плащ. Психея) и меж строк <<Поэ
мы без героя>>, да увидела се и в посвяще
ниях. и в двойниках. да что там в двойниках
- и в строенных фигурах. так как тайна.
чудом позволившая однажды кясй прикос
нуться. оказывается. не только рождает
тайну. но и распеленывает ее. А моим са
мым близким друзьям. думающим. что я
«Пытаюсь бросить тень на великую Ахма
тову» . я отвечаю: разве можно бросить
тень на Бессмертие? И уж коли меня. гово
ря строкою Ахматовой. «бес попутал в
укладке рыться». то хочу сказать ее же
словами: «На всякий случай я решила запи
сать мои находки. потому что они . могут
пригодиться кому-нибудь в работе>>. (см.
<<Пушкин в 1 928 г.>>)

Объяснение рубрики
Наверное , легче наnисать в задуманной рубрике все , что ·задумано. чем объясниться
nредварительно ло ловоду ее замысла.
Сказать, что это <<Индивидуальная колон ка», •по она должна б�о1ть отмечена nеча
тью авторского сти;1я и отражать сугубо личную ло'Зицию? Т<tк сейчас это уже не бог
весть какая новость, и лотом я вообще склонен думать. •по когда nишешь. то нсзависимо
от рубрики К·аждое слово должно быть отмечено nечатью ли•1 ного стиля и личной
nозиции.
Об этой позиции. то сеть о сверхзадаче 'Задуманного мной комментария. тоже не
скажешь «вообще» : такая сверхзадача реализуется nрактически, она ,цолжна быть видна
из каждой строки , из каждой интонации; в сверхзада•1е я и не <<волен»; она вытекает из
моего оnыта и не существует «отдельно>>; объяснять ее 'Заранее как-то даже и неловко.
Объяснить можно не сверхзадачу, а <<предзада чу>>: жанровое условие и принцип
отбора материала.
Жанровое условие ясно из слова ЭХО. Можно было бы·лри,11.умать еще что-нибудь в
том же духе. Например, ЗОНД. То есть: заметки о наших достижениJ!х. Или так: заметки
о наших трудностях, с превращением <<зонда>> в ЗОНТ. Очен1о было бы соблазнительно:
ЦСК - цитаты с комментариями. Ну, пусть будет ЭХО. Что означает: это хочется
откомментировать.
Что я буду комментировать?
Вот вопрос, в нынешней ситуации действительно нетривиальный . Ибо при такой
гласности, как т�перь, мы еще не ж;или. Почему и требуются нрвые рубрики, колонки и
прочее. Все прежние каналы литературной информации под вопросом; традиционные
формы чтения и оценки (рецензия, критическая статья, обзор) срабатывают плохо;
огромное число новых изданий (и даже новых ТИПОВ изданий) , нащупывание новых
путей духовного взаимодействия делает ситуацЙ:ю в нашей культуре неожиданной, а то и
непредсказуемой. Надо крутиться, поворачиваться .
Вот это я читател ю обещаю: крутиться и nоворачиваться. Я не знаю, от чего
оттолкнусь в очередном комментарии: от новой книги или от старой киноленты, от
радиопередачи или от читательского письма, от случайного разговора или от статьи в
энциклопедическом словаре. Я постараюсь оттолкнуться от того, чего мой читатель,
может быть, не успеет сам прочесть. увидеть и услышать в сутолоке нашей гласности.

Я не обещаю ответов на вопросы , мучающие нас всех, - я их не знаю; я могу только

вместе со всеми искать эти ответы, ибо в окончательные решениJ! не верю, а верю в
бесконечный труд жизни.
Я обещаю тебе искренность, мой читатель.
Если же я слукавлю, то. . . Помнишь, что сказал Акутагава

<<Стране водяных>>?

когда премьер врет и вся страна знает, почему он врет, так это все равно, как если бы он
говорил чщ:тую правду.
Если я слукавлю. то так. чтобы ты, мой читатель,, почувствовал , почему я это
сделал.
Л . АННИНСКИЙ

Общий язык
Глеб Рар, обозреватель с радиостанции <<Свобода», касаясь нашего всесоюзного
референдума (быть или не быть Советскому Союзу?) ; высказал ряд интереснейших
замечаний, которые я записал по радио на слух, но за смысл сказанного ручаюсь. И за
тон, который постараюсь передать поточнее. И за фактуру, то есть за используемые
Раром реалии.
Глеб Рар спросил невинным и доброжелательным голосом:
1

Это хочется откомментировать.

Эхо

253
- А nочему в Центре уверены. что сохранять нужно именно СОВЕТСКИ Й Союз?

А сели nервой nрорвет круг тотал итарюма Россия и вырвется вnеред по nути демокра
тии. то зто уже будет Сою'3 РУССКИЙ? А если вnереди окажутся украинцы. то зто
будет. так ска'3ать. Русь КИЕ ВСКАЯ? А сели тон станут '3адавать татары . то . . .
Так комментирует наши nроблемы Глеб Рар. и н и один логично мыслящий человек
е го не осnорит: логика и динамика nредмета именно таковы. Л огику Глеба Рара можно
только nодхватить. nродолжить. nоnробовать nерснести на nредметы . ему более бли'3кис. и на -земли, ему более родные по nричине дислокации радио «Свобода•• . Например.
сnросить:
- А если в Германии вырвутся вnеред живущие там турки? А если арабы. 'Заnолнив
шие юг Франции. пойдут дальше других в деле освобождения от диктата Парижа? А сели
в Англии -захотят -задавать тон индусы? А если в США яnонцы . . . Надеюсь, друзья в
Америке оценят мою щепетильность: я молчу о неграх . . . но если такая выйдет безде
лица. что яnонцы купят в Калифорнии какую-нибудь радиостанцию или телеком панию.
или киностудию . . . естественно. с тем кусочком -земли, на котором стоит оная, то как нам
с Глебом Раром называть отныне этот кусо<Jск: зто вес еще Америка или это уже
Япония? И эти живущие в Калифорнии яnонцы к кому должны тянуться душой? К
Конгрессу Соединенных Штатов? Или к имnератору <<всех японцев»'?
Вы скажете : да nричем тут душа?! Есть законы, и ими все регулируется. А душу
лучше оставить для домашнего уnотребления. Хочешь говорить дома nо-яnонски говори на здоровье. Хочешь nо-китайски - nожалуйста. Можешь жить в Чайна-тауне .
Можешь жить в Little Italy и есть nиццу. Можешь жить в Брайтоне и слушать одесские
анекдоты. Но когда ты выходишь в АМЕРИКАНСКУЮ действительность: в бизнес, в
политику, в федеральные сюжеты и nросто в жизнь стран ы , будь добр вести себя по
американски. И говорить будь добр на английском языке. Желательно на nравильном
английском. С поправками на американское произношение.
Ну, а как же нам все-таки быть, когда любой из нас выходит в действительность . . .
сказал б ы «советскую>>, да боюсь, меня не так nоймут . . . ну, скажу в духе академика
Сахарова, предложившего называть нас: союз республик Евроnы и Азии, - в действи
тельность «евразийскую>>? Или, иначе говоря. в ту самую, которая досталась нам от
госnода бога и наших предков, собиравших эти земли воедино. Собирать их воедино
диктов(\Ла им география. И исторические обстоятельства. География сильно не измени
лась, но обстоятельства меняются сильно. Возможно, что старые формы все устарели
начисто. Но я о языке. На каком языке нам объясняться? Каждый будет на своем? Или
договоримся о каком-то языке общения? Может, возьмем эсперанто, чтобы никто не
обижался? Или - английский , раз уж он все равно такой мировой? А может, китайский
- все ж и географически поближе , и граница общая? А может, раз так много народа в
этой Евразии все равно уже знает русский, его оставим? Как говорил один философ,
можно же ДОГОВОРИТЬСЯ, какой язык принять в качестве межнационального. Не
национального и чужого , подчеркиваю , а межнационального и общего. Без обид. И без
того, чтобы дразнить людей, меняя слово <<советскиЙ>> на слова <<русскиЙ>>, <<украинский»
или <<Татарский».
Помимо я;зыков национальных есть еще язык интонаций. Есть еще язык такта.
Когда его освоим, то наверняка найдем общий язык даже с острым на язык Глебом
Раром.
Л .А .

Читайте в 1992 zоду:

«УДАКИ»

такое странное,

эпатирующее название дал Ев2ений Попов
своей новой повести.

В ней персонажи zopoдc�olo фольклора,
распивая бутылку, все решают,
решают, решают и никак не .мо2ут решить
фантас.ма2оричёские пробле.мы
своеzо тоталитарно2о бытия,
целико.м определяющеzо

их

сознание.

СОДЕРЖАНИЕ

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

ЮРИЙ КУБЛАНОВСКИЙ

Два триптиха.
Стихи.

ЮЗ АЛЕШКОВСКИЙ

Синенький скромный платочек.
Скорбная повесть. Вступительная заметка А Архан·
гельского

ЗУФАР ГАРЕЕВ

Парк.
Рассказ. Вступительное слово А. Немзера

А. Э. ГОЛОСОВКЕР

Сожженный роман.
Публикация и подготовка текста Н В. Брагинской
Аослесловие Н. В. Брагинской и М. Чудаковой

БОЗОР СОБИР

И. РОМ·ЛЕБЕДЕВ
А. МРИЙ

Область боли моей и любви•••
Стихи. С таджикского. Перевод М. Синельникова

142

Семья Бураковых.
Рассказ

144

Рассказы.
С белорусскоrо. Перевод

И. Кириенко

195

ПУБЛИЦИСТИКА

АЛЕКСАНДР РУДЕНКО.ДЕСНЯК

Дом вдали от дома

156

МАРК ФУРМАН

Записки конвоира

176

Клеймо

206

НАЦИЯ И МИР

Э. КОТЛЯР

Беэ дома и флаrа
Возвращение домой

214

Цыrане

219

Г�А ГОРДЕЕВА

за что?

227

ИННА ЛИСНЯНЩЯ

Тайна му3Ыки •Поэмы 6еэ rероя"

235

АЛЕКСАНДР КАН
ЕФИМ ДРУЦ,
АЛЕКСЕЙ ГЕССЛЕР

КРИТИКА

эхо

Л. АННИНСКИЙ

252

Объяснение рубрики

НА ОБЛОЖКЕ:
на второй странице-

на третьей странице -

Л. ЮКИНА.
Город Старица (из серии «Древние города")
Из серии «Те, кто рядом с нами,. лист N2 1 3
Л . ЮКИНА.
Страшная тень.
Офорты из серии "Те, кто рядом с нами ..

К СВЕДЕНИЮ �ТОРОВ
Редакция не рецензирует рукоnиси, а только сообщает о своем решении.
Рукоnиси менеа двух nечатных листов редакция не ВО3ВР1о'.l.',!!ет.
·
Во всех случаях полиграфического брака в экземnлярах журнала о6ращ•'ПоW в тиnоrрафии
изrотовители, указанные в выходных сведениях журнала.

дн

.N'2

эо

В МАСТЕРСКОй ХУДОЖНИКА
ЛЮБОВЬ ЮКИНА
Художница
Любовь
Юкнt;tа закончиnа художественно-rрафн
ческнн
факультет
Московскоrо
nоnнrрафнческоrо
ннстнтут1.
Занимается
книжным
н
журнальным
дизайном; с конца
70-х
rодов работает в технике станковоrо офорта, цветнон nнноrравю·
ры н nнтоrрафнн. В nоследнее время

особое место в ее творче·

стве стаnа занимать
текстнnьnnастнка: ато н объемные тканевые
комnознцнн, н кукnы-скуnьnтуры (серня ''Хомо-тряnненс»).
Пусть
своеобразным
ко.мментарнем
к
''кошаченu
сернн
Л. Юкннон станут несколько строк, которые nосвятнnа художнице
Светлана Соnоженкнна: ««Как nнннн уверенны н rнбкн! С кувшином
рядом кошка н сама nохожа на кувшин... Н мы с уnыбкон rnяднм
на смесь нанва н ума. Художнице не хуже нас известно, что мы
жнвем в тревожный, сnожнын век. Но без уnыбкн жнть - ненн
тересно, без доброты - бесснnен чеnовек!»

•

Ожидание.
Страшная тень.
Офорты

Н3

сернн

«Те, кто р11дом с намн».

Индекс 70250

2 р. 1 5 к.

К НАШИМ ЧИТАТЕЛЯМ
Журна.1 во второй половинl! /991-го и в нача.1е

!992 юда предполагает

011 \'0,1111\0(U//11 ь:

ПроJа
С. АЛЕКСИЕВИЧ. Родиться убитыми. (Голоса Чернобыля).
Юз АЛЕШКОВСКИЙ. Синенький скромным nлаточек. Скорбная nовесть.
В. БдРКд. Желтый князь. Роман. Перевод с украинского.
Я. ГОЛОСОВКЕР. Сожженный роман. (ссХристос nокидает Москву..).
Л. ГЕНИУШ. Исnоведь. Перевод с белорусского. Предисловие В. Быкова.
М. ДЖАВАХИШВИЛИ. Квачи Квачантирадзе. Авантюрный роман.
Р. ИВдНЫЧУК.. Орда. Повествование из времен Петра и Мазеnы.
•
Т. КОНВИЦКИИ. Б6хинь. Роман. Перевод с польского.
Ю. МИЛОСЛдВСКИЙ. Укрепление города. Из жизни диссидентов в Москве и Иерусалиме.
Е. ПОПОВ. Удаки. Фантасмагория тоталитаризма.
Э. РАДЗИНСКИЙ. Дилогия сеДев царя». Часть 1: «Жизнь и смерть Николая 11>�.
М. ХАРИТОНОВ. Линия судьбы, или Сундучок Милашевича. Философский роман.
Л. ШОРОХОВ. Сын. Узбекский роман.
В. ПЬЕЦУХ. ссГадание на кофейной гуще>�; рассказы Л. Невзорова (СШд), д. Айвазяна.
Проза новой генерации: П. дЛЕШКОВСКИЙ. ЧаАки. Интеллектуальный антидетектив;
д. ДМИТРИЕВ. Рассказы.
Для нас работают наши nостоянные авторы: д. БИТОВ, В. БЫКОВ, Ф. ИСКАНДЕР,
Г. МдТЕВОСЯН, Б. ОКУДЖАВА.

Поэ.тн
Стихотворения, переводы, nоэтические циклы Ираклия АБАШИДЗЕ, Беллы АХМАДУ·
ЛИНОЙ, Иосифа БРОДСКОГО, Улдиса БЕРЗИНЬШд, Ивана ДРдЧд, Аркадия ДРдГОМО·
ЩЕНКО. Александра ЗОРИНА, Мамеда ИСМдИЛд, Инны ЛИСНЯНСКОЙ, Семена ЛИПКИНд,
Михаила КРЕПСд, Юрия КУБЛдНОВСКОГО, Александра КУШНЕРА, Алексея ПдРЩИКОВд,
Яниса РОКПЕЛНИСд, Нонны СЛЕПдКОВОЙ, Йонаса ЮШКдЙТИСд и других известных поз·
тов страны и зарубежья. Стихи неизвестных поэтов, открывающие читателю новые школы
и наnравления.
Из литературного наследия Бориса СЛУЦКОГО, Тициана ТдБИДЗЕ.
Псалмы царя Давида в переводах Н. ГРЕБНЕВд.

J
lyllлllцucmu�.;a
Статьи и очерки д. СТРЕЛЯНОГО, Г. ХдНИНд, Б. ЧЕРНЫХ, Л. ПИЯШЕВОЙ, Л. ЛИСЮТ·
КИНОЙ. В. ПЕРЕВЕДЕНЦЕВд, Г. ЛИСИЧКИНд.
В. И. ВЕРНАДСКИЙ. Дневники. (Конец зо-х - начало 40-х годов).
Записки длимхана - nоследнего бухарского эмира.
,.
Мусульманство в России. Из неоnубликованных работ М. ГдСПРИНСКОГО.
М. ДЖИЛдС (Югослав.Кя). Свобода вечная и nреходящая.
М. БЕРНШТдМ (СШд). Проклятый воnрос о цене идеи.

/o..fJllllltllal
Авторы этой рубрики: д. АРХАНГЕЛЬСКИЙ, П. БРдЖЕНдС, Г. ГОРДЕЕВА, И. ДЕДКОВ,
Н. ДЖУСОИТЫ, И. ДЗЮБд, д. ЗОРИН, Н. ИВАНОВА, В. КУРБАТОВ, И. ЛИСНЯНСКдЯ,
д. НЕМЗЕР, Б. СдЧЕНКО, К. СКУЕНИЕКС, д. СТдНЮТд, Ю. ТОМдШЕВСКИЙ, В. ТУРБИН.
Новые рубрики: ссЭхо». nостоянным комментарий Л. дНnИНСКОГО. ссНесентимен·
тальныв nутешествия».
Расследования «ДН»:
Кишиневекии логром 1903 года (свидетельства Б. Копржаева-Лурье, В. Короленко, св.
Иоанна Кронштадтского и других современников). Феномен басмачества: корни, противо
речия, человеческие судьбы.
При редакции создан общественный институт по изучению межнациональных отно·
шений. Первые темы исследований:
Путь к независимости и nрава личности.
Судьба национальных меньшинств.
С 1992 года в «ДН» появля�тся новый большой раздел: nубликации для семейного
чтения. Рубрики: «Зарубежный роман» (Клайд Льюис. ссКосмиче-::кая трилогия»); «Время,
назад» (ушедшие быт и нравы); «Из наших и ненаших архивов»; «Что ни народ, то норов»;
..современные нравоучени�» и др.
В числе обсуждаемых проблем: как выжить в условиях рынка.

.,...