П. С. БОТКИНЪ
КАРТИНКИ
ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ
ЖИЗНИ
Издательство Е. Сіяльской
ПАРИЖЪ

П. С. БОТКИНЪ
КАРТИНКИ
ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО Е. СІЯЛЬСКОЙ
ПАРИЖЪ
Веп права сохранены ва аі,,,іороли
Соругі^Ьі 1930 Ъу ійе аиіког.
Вмѣсто предисловія
Съ тѣхъ поръ, что я себя помню, передо мною вста-
ютъ образы писателей, художниковъ, музыкантовъ,
артистовв и ученыхъ.
Я еще не умѣлъ ни писать, ни читать, когда я си-
дѣлъ на колѣняхъ И. С. Тургенева и слушалъ, ничего
не понимая, какъ Некрасовъ читалъ въ кабинетѣ моего
отца свои послѣднія стихотворенія. Ребенкомъ я ви-
дѣлъ такъ называемыхъ людей 60-хъ годовъ. Они раз-
дѣлялись на два лагеря — славянофиловъ и западни-
ковъ. Во главѣ славянофиловъ стоялъ Самаринъ, за-
падниками были Грановскій, Герценъ, Тургеневъ, Ва-
силій Петровичъ Боткинъ, Бѣлинскій и многіе другіе.
Когда В. П. Боткинъ, старшій братъ моего отца, скон-
чался, его пріятели перенеслись въ нашъ домъ. Отецъ
мой, тогда еще совсѣмъ молодой профессоръ Медицин-
ской Академіи, былъ душой цѣлой плеяды молодыхъ
русскихъ ученыхъ, которые собирались у него по суб-
ботамъ, вечеромъ, и засиживались до поздней ночи.
Поэты, музыканты, композиторы, драматурги и рома-
нисты смѣшивались на этихъ вечерахъ съ докторами,
химиками, физіологами и математиками и всѣ вмѣстѣ
за большимъ овальнымъ столомъ представляли изъ
себя въ высшей степени своеобразное сборище.
5
— Какъ это такъ произошло, — спрашивали мо-
его отца, — что вашъ пріятель профессоръ химіи Бо-
родинъ сдѣлался знаменитостью какъ композиторъ,
заслуженный профессоръ зоологіи Вагнеръ написалъ
прелестныя фантастическія сказки для дѣтей, а Цезарь
Кюи, читающій фортификацію въ Михайловской Ар-
тиллерійской Академіи, сочиняетъ романсы.
— Все это результаты субботнихъ вечеровъ, — шу-
тилъ мой отецъ. — Когда музыканты, литераторы и
ученые садятся за одинъ и тотъ же столъ и пьютъ чай
изъ того же самовара, происходятъ метаморфозы —
ученые становятся артистами и наоборотъ.
Отецъ мой самъ былъ большимъ любителемъ му-
зыки и игралъ на віолончели. Будучи чрезвычайно за-
нятымъ человѣкомъ, онъ не могъ отдавать музыкѣ мно-
го времени и потому техника его страдала, но музы-
кальное чутье было такъ развито, что онъ могъ на сво-
ихъ вечерахъ участвовать въ квартетахъ, не отставая
отъ большихъ артистовъ.
Я слышалъ Антона Рубинштейна прежде, нежели
могъ оцѣнить полностью его громадный талантъ, но
я помню, съ какимъ благоговѣніемъ внимали игрѣ его
всѣ наши гости; я вижу, какъ теперь, передъ собой
Рубинштейна, вдохновеннаго за роялью, съ головой,
напоминающей Бетховена, потрясающаго длинными
прядями черныхъ волосъ, при чемъ онъ слегка рычалъ,
какъ большая сенбернардская собака, ударяя по клави-
шамъ мощные аккорды. Онъ обливался потомъ, послѣ
всякаго большого музыкальнаго произведенія, какъ
напр., венгерская рапсодія Листа, и группа дамъ, все-
гда слѣдовавшая за нимъ, набрасывалась на него, рев-
ниво сохраняя за собой прерогативы ухода за музы-
кальнымъ геніемъ. Знаменитая Лавровская пѣла у насъ,
6
Стрепетова декламировал, віолончелистъ Давыдовъ
услаждалъ своимъ удивительнымъ смычкомъ, скромный
и застѣнчивый Балакиревъ былъ нашимъ учителемъ му-
зыки... всѣ они были частыми посѣтителями субботнихъ
вечеровъ. Мой отецъ обладалъ необыкновенной притя-
гательной силой. Всегда привѣтливый, радушный, онъ
вліялъ на здоровыхъ, какъ и на больныхъ чарующимъ
образомъ, чѣмъ и объясняется, что на его субботній
«огонекъ» стекалось все, что было въ то время въ Пе-
тербургѣ выдающагося. Въ атмосферѣ царила какая то
доброжелательная непринужденность, всѣмъ было какъ
то уютно, пріятно, весело... Артисты брались за свои ин-
струменты не потому, что ихъ просили играть, а пото-
му, что имъ самимъ хотѣлось дать удовольствіе со-
бравшимся вокругъ длиннаго стола гостямъ.
Я помню живописную лохматую голову проф. Мен-
делѣева и добродушный смѣхъ закадычнаго друга отца
моего знаменитаго физіолога проф. Сѣченова, и гроз-
ный кашель Салтыкова (Щедрина) и громкій голосъ Ли-
хачева (городского головы Петербурга) и остроты ад-
воката Унковскаго и разсказы Горбунова...
Когда Иванъ Федоровичъ Горбуновъ былъ особенно
въ ударѣ, онъ изображалъ изъ себя стараго отставного
генерала недовольнаго современными порядками. Гор-
буновъ усаживался у самовара, пилъ красное вино и рѣ-
шительно на все и на всѣхъ брюзжалъ и ворчалъ. Осо-
бенно доставалось молодому инженеру, Виктору Алек-
сандровичу Крылову, младшему брату моей матери.
Крыловъ неожиданно выступилъ въ качествѣ драматур-
га. Его пьесы съ большимъ успѣхомъ шли въ то время
на Александринской сценѣ и тотъ же Горбуновъ въ нихъ
игралъ.
— Ваше превосходительство, — спрашивалъ «гене-
7
рала» Горбунова мой отецъ, — что вы скажете про
новую пьесу Виктора Крылова «По духовному завѣща-
нію»?
— Чортъ знаетъ до чего мы дожили, — ворчалъ ге-
нералъ, — инженеръ-молокососъ полѣзъ на Император-
скую сцену дурь разводить и дураковъ плодить... Я бы
этого мальчишку подъ арестъ посадилъ и далъ бы ему
въ руки, вмѣсто пера, циркуль... пиши потомъ пьесы а
ля Сарду... корчи изъ себя Викторіена... намъ Сарды не
нужны... — и генералъ воспламенялся по мѣрѣ того, какъ
осушалъ одинъ стаканъ за другимъ, а всѣ вокругъ и
въ томъ числѣ мой дядя Викторъ Крыловъ хохотали до
упаду.
Иногда къ намъ наѣзжалъ изъ Москвы поэтъ Фетъ.
Настоящее имя его было Шеншинъ, помѣщикъ Афана-
сій Афанасіевичъ Шеншинъ, бывшій нѣкогда уланомъ.
Женившись на сестрѣ моего отца Маріи Петровнѣ Бот-
киной, Шеншинъ вышелъ въ отставку и зажилъ въ Мо-
сквѣ, а лѣто проводилъ въ своемъ имѣніи, Воробьевкѣ,
рядомъ съ Тургеневымъ, съ которымъ, какъ и съ гра-
фомъ Л. Толстымъ, находился въ тѣсной дружбѣ до кон-
ца. Шеншины не любили Петербурга, пріѣзжали толь-
ко по дѣламъ, останавливались у насъ и уѣзжали какъ
только могли. Пріѣздъ ихъ сопровождался цѣлымъ ка-
раваномъ деревенскихъ лакомствъ — особенная домаш-
няя яблочная пастила, варенія, наливки и т. п. Мы назы-
вали Шеншиныхъ «старосвѣтскими помѣщиками» или
«сосѣдями Лариныхъ» — ужъ больно они напоминали
намъ эпоху Евгенія Онѣгина. Жили они въ своей Во-
робьевкѣ дѣйствительно такъ, какъ должны были жить
въ то благодатное время сосѣди Лариныхъ, а въ Москвѣ
домъ Шеншиныхъ напоминалъ мнѣ домъ Фамусова изъ
«Горя отъ ума».
8
Однажды Афанасій Афанасіевичъ пріѣхалъ изъ Мо-
сквы въ сапогахъ работы графа Льва Николаевича Тол-
стого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара
сапогъ, но Шеншинъ ею гордился.
— Эти сапоги, — говорилъ онъ, — были заказаны
Тургеневымъ, но оказались ему не впору, а мнѣ какъ
по мѣркѣ. Я ихъ и купилъ и вотъ теперь ношу — отъ
этого цѣна ихъ только увеличится.
Писатель Д. В. Григоровичъ, очень остроумный и
живой человѣкъ, при этомъ воскликнулъ: «Позвольте,
Афанасій Афанасіевичъ, передъ тѣмъ, какъ будете са-
поги сдавать въ музей, позвольте мнѣ ихъ почистить —
отъ этого цѣна еще быть можетъ поднимется...
Раздалось рыканіе потревоженнаго льва. То былъ
Михаилъ Евграфовичъ Салтыковъ (Щедринъ), который
чертыхался и отплевывался.
— Тьфу, ты Господи, — ворчалъ онъ, — недостаетъ
еще къ этимъ сапогамъ пришпилить этикетку: «сапоги
іпилъ Левъ Толстой, примѣрялъ Тургеневъ, носилъ Фетъ,
чистилъ Григоровичъ, а оплевалъ Щедринъ», — вотъ
ужъ въ самомъ дѣлѣ будетъ тогда настоящая музей-
ная рѣдкость.
Я помню эту сцену какъ сейчасъ.
Сколько разъ я видѣлъ моею отца огъ души смѣ-
ющимся въ кругу своихъ друзей надъ чьей нибудь шут-
кой или удачнымъ словцомъ. Когда я подросъ онъ мнѣ
говаривалъ: «запиши, Пѣт ушекъ, эту прелесть, а то вѣдь
пропадетъ, забудется...», и я записывалъ, но всѣ мои
тетрадки, какъ и все, что у меня было въ Россіи, унесе-
но безвозвратно большевицкимъ ураганомъ. Трудно те-
перь по памяти возстанавливать эпизоды повседневной
жизни добрыхъ 50 лѣтъ тому назадъ.
9
Я не помню, когда я началъ писать. Я писалъ ребен-
комъ, мальчикомъ, юношей — я писалъ безсознательно,
писалъ потому, что вокругъ меня всѣ писали и я думалъ,
что иначе и быть не можетъ, что всѣмъ на роду написа-
но писать, но первыми проблесками литературнаго об-
разованія я обязанъ Фету, моему дядѣ Афанасію Афа-
насіевичу Шеншину.
Въ одинъ изъ его пріѣздовъ въ Петербургъ Шен-
шинъ заговорилъ какъ то о молодежи, которая теряетъ
много цѣннаго времени на писаніе.
— Пушитъ, пишутъ, — ворчалъ онъ, — а зачѣмъ они
пишутъ? Всякій, кто можетъ держать перо въ рукахъ во-
ображаетъ себя писателемъ. Гимназистъ, какъ студентъ,
берутся за все, думаютъ, что романы писаіь — это все
равно, что грядки копать въ огородѣ... Сколькихъ мо-
лодыхъ людей я уже обдалъ ушатомъ холодной воды,
сказавъ, что ихъ поэмы, драмы, стансы не стоятъ вы-
ѣденнаго яйца... А съ нихъ, словно съ гуся вода... Ни-
чего не дѣйствуетъ, продолжаютъ валять, не унывая...
Мнѣ не бумагу жалко, а ихъ самихъ. Вѣдь времени то
сколько загублено и какъ бы они могли это же время
употребить себѣ на пользу и на радость... Такъ нѣтъ
же, не слушаютъ старика. Вѣдь изъ тысячи только одинъ
пробьется, но каждый хочетъ думать, что онъ то и есть
этотъ тысячный. Ни время, ни неудачи, ни горькія разо-
чарованія его въ этомъ не разубѣдятъ... просто болѣзнь
какая то и ничего то противъ нея не подѣлаешь...
Я, конечно, и не претендовалъ быть писателемъ, но
я тоже, какъ многіе гимназисты старшаго возраста, ис-
пытывалъ потребность строчить, и мнѣ страшно хотѣ-
лось знать, что скажетъ Фетъ про мое «маранье», какъ
10
онъ выражался. Я рѣшился предложить подвергнуть се-
бя испытанію.
— Съ большимъ удовольствіемъ, — согласился
Афанасій Афанасіевичъ, — скажу тебѣ откровенно мое
мнѣніе. Садись и напиши что-нибудь коротко, все рав-
но что, какой нибудь пустякъ, что нибудь, что ты ви-
дѣлъ вчера или сегодня, но какъ написать я тебѣ не ска-
жу — самъ долженъ знать. Сюжетъ мнѣ безразличенъ,
но я по манерѣ передавать мысль, смогу угадать белле-
триста.
У меня еще сохранились въ старой папкѣ два листа,
на которыхъ я въ этотъ вечеръ нацарапалъ «Городское
Происшествіе».
Привожу разсказъ въ томъ видѣ, какъ онъ былъ
представленъ на судъ грознаго Фета.
ГОРОДСКОЕ ПРОИСШЕСТВІЕ
Картинка уличной жизни Петербурга
Въ Петербургѣ. Чудный весенній день. Ледъ прошелъ,
но сирень еще не расцвѣла въ садахъ. Воздухъ свѣжъ, но
солнце уже грѣетъ, и такъ свѣтло, прозрачно, легко и весело
кругомъ, а между тѣмъ.... съ Николаевскаго моста, среди бѣла
дня бросился въ воду человѣкъ.
Двѣ проѣзжавшія въ пролеткѣ дамы взвизгнули и уча-
стливо обернулись; нѣсколько человѣкъ подбѣжали къ пери-
ламъ и съ любопытствомъ и вниманіемъ устремили взоры
внизъ. На Невѣ видны были только расходящіеся круги и въ
центрѣ ихъ фетровая шляпа.
— Что случилось?
11
— Бросился... одинъ... вонъ и шляпа евонная...
— Ахъ!..
— Неизвѣстно, кто такой, — раздается дребезжащій
женскій голосъ, — порядочный или простой?
Въ это время изъ воды показывается человѣческая го-
лова. Утопающій барахтается на поверхности.
— Во, во, во... вотъ онъ, — обрадовались на мосту.
— Не принимаютъ, знать, тамъ, — замѣчаетъ мужичекъ,
— вотъ его назадъ и выперло.
— Что-жъ его не спасаютъ? — заговорилъ авторитет-
нымъ тономъ господинъ въ цилиндрѣ — скорѣй бросайте ему
буекъ, веревку, — командуетъ онъ кому то въ пространство,
а гдѣ городовой?..
Тѣмъ временемъ утопающій, взмахнувъ въ послѣдній
разъ руками, исчезаетъ подъ водой.
— Ахъ!..
— Да гдѣ же городовой?
Въ публикѣ оглядываются... А толпа на мосту станови-
лась все гуще и гуще. Тутъ стоялъ и мальчишка продавецъ
шведскихъ спичекъ и мальчишка — продавецъ бумаги и кон-
вертовъ и нѣсколько мальчишекъ безъ спичекъ и конвертовъ,
и чуйка, и картузъ, и дебелая кормилица въ красномъ бурну-
сѣ и кокошникѣ съ лентами, которую въ солнечные дни во-
дятъ по набережной, и нянька съ ребенкомъ, и разнощикъ съ
лоткомъ на головѣ...
— Да городовой то гдѣ? — раздается опять авторитет-
ный голосъ.
— Пришелъ, пришелъ...
Кто то съ портфелью подъ мышкой проѣзжая по мосту
останавливаетъ извощика. Съ дѣловымъ видомъ господинъ
въ золотыхъ очкахъ старается разсмотрѣть:
— Въ чемъ дѣло?... Упалъ кто?..
— Нѣтъ... а только вотъ человѣкъ бросился...
12
— Что же... вытащили?
— Нѣтъ... ушелъ.
Господинъ съ портфелью подъ мышкой и въ золотыхъ
очкахъ съ тѣмъ же дѣловымъ видомъ посмотрѣлъ на часы,
толкнулъ извощика и поѣхалъ дальше.
Прошло еще немного времени, какъ изъ подъ моста по-
казывается барка. Два мужика при помощи длинныхъ шестовъ
медленно двигали огромнымъ баркасомъ съ дровами.
— Эй, вотъ сюда, ребята, — кричатъ сверху, — скорѣй...
Барка подплываетъ къ мѣсту происшествія.
Нѣсколько голосовъ сверху закричало «здѣсь, здѣсь»,
особенной пронзительностью отличался голосъ курсистки,
которая, перегнувшись черезъ перила энергично мотала ост-
риженной головой.
— Нѣтъ, ужъ теперь, пожалуй, поздно, — замѣтилъ кто
то въ толпѣ.
— Именно, что такъ, а вотъ когда онъ выплылъ, ему ве-
ревочку протянуть или буечекъ выбросить...
Мужики на баркасѣ методично опускаютъ и вынимаютъ
изъ воды свои длинныя палки, смотрятъ вверхъ, что то кри-
чатъ, имъ что то отвѣчаютъ... наконецъ, они вылавливаютъ
шляпу утопленника, встряхиваютъ ее, осматриваютъ...
— Нѣтъ, имъ не достать... не достать... а вотъ водолаза
бы...
— Нѣтъ, да и для водолаза поздно.
Одна баба заохала, другая стала причитать: «Охъ, ты
бѣдненькій, ты... и чтой ты, прости Господи, грѣха не убоялся
ты... бѣдненькій... Господи помилуй»...
— Что это народъ смотритъ?
— Человѣкъ, говорятъ, утонулъ...
— Я то съ Васильевскаго Острова шелъ... смотрю на
мостъ, человѣкъ черезъ рѣшетку лѣзетъ... да такъ прямо...
13
’ 'ГЙвЙ'1- -І	--	-V
мх‘*гг'іх о*г>2 -: ».’	,{Шж4^';
п. 	• - , •	,ГТЯ
'АЛ Г	’ <ГТ •’Т”	' *"г "'
. ЛЧ  г 	•>	•*	.•	-*Д	'’•-»  ,> •
’ггйгёл .
"I	•’Ч'УЭ**"* ,/-	ГгУ'®’	*і*	:Ч*
Пт •	>» г;	л-.,-т-г- -» г г	, Д&т	• -А	г» А - -	-.; д
-ЧЧГ ’К"	?ТЙ ' ’И'Тх «»*' ’• •’	? ’ ?‘9ГТ!
•^Ж*’ 		Эл -.•••«- .......................... ж
•"7 .'^3
«*
♦
Т’ -	ч*1.	' 'I
ЙГіѴЯ -^->е- "т	лП
г»	-
-.. -5.Г,
 пщг -•;»₽. '} ................ •-	г •”• ’г
. •^г-'Г -т'		-	птг ’ у—4^" ?
Міт/'ІПГ ГТЯР ТТ-Д йТС	Ѵ’У'І--—₽Г СТтЦЭ.Г -	>
'	; *ГЧТ? Т'"	...........Д * »Л’?
І«ТЛ П’*ѴГЛ-	-« -
гг"	Г7-5 "^л Г л«'«П»ТЧч	Л”
--,г«и»«т«ПІ‘ - • гг.-" • '*' ;	--Л--	-П
♦* *'ХГ‘“"” • • ?’»п гг * ‘”»Л *
ѵ*--	:	Г^ГГ х •
НГ₽	'‘^ѵ*	М’ ?
’П-Ч*'
-&-І? "	ТГ^^ТЛ э<’Н*'Т г *» Л!Ч
^рд'Ч'П®- 'г^Ч'і Г ’ Т' лгг « 4^4-,гтч г-н 3*ргг >” ' •
.аТ.Г-’Н	•’ ЛГ ••и'»”
-3-П
Центральное вѣдомство
Поступить на службу въ Министерство Иностран-
ныхъ Дѣлъ простому смертному не такъ-то легко.
Я воображалъ, что всякій молодой человѣкъ съ
дипломомъ высшаго образованія и болѣе или менѣе
спеціально подготовленный для службы по вѣдомству
Иностранныхъ Дѣлъ, будетъ принятъ съ удовольстві-
емъ.
Я ошибался. Мнѣ пришлось въ этомъ убѣдиться
при первомъ знакомствѣ съ главарями этого учрежде-
нія.
Министерству, въ сущности, ни до меня, ни до мо-
ихъ дипломовъ ровно никакого дѣла нѣтъ; въ услу-
гахъ моихъ оно вовсе не нуждается, знать меня не зна-
етъ и знать не хочетъ.
Безпрепятственный доступъ въ министерство от-
крытъ лицеистамъ. Молодые люди изъ этого привил-
легированнаго учебнаго заведенія прямо со школьной
скамьи переходятъ въ Министерство, какъ изъ одной
комнаты въ другую. Это ихъ право. Для остальныхъ
никакихъ опредѣленныхъ правилъ не имѣется. При-
нимаютъ кого хотятъ. Образовательный цензъ въ раз-
счетъ не идетъ. Въ Министерство поступаютъ недоро-
сли, не окончившіе — а то и не начинавшіе — никако-
го учебнаго заведенія.
17
Какой то критерій, все же, существуетъ, въ силу
котораго одни любы, а другіе не любы. Одни жданные
и желанные, а другіе — непрошенные гости.
Я, очевидно, принадлежу къ послѣдней категоріи.
— У меня нѣтъ свободныхъ стульевъ, — сказалъ
мнѣ министръ, — очень сожалѣю... Приходите осенью,
— добавилъ Н. К. Гирсъ, любезно меня выпроваживая...
**
*
Я пришелъ. На лицахъ моихъ будущихъ начальни-
ковъ я прочелъ: «что ты къ намъ пристаешь? Мы тебѣ
сказали «приходите осенью», чтобы отъ тебя отдѣ-
латься любезной фразой, а ты, наивный глупецъ, во-
образилъ, что мы тебя въ самомъ дѣлѣ поджидаемъ».
Быть можетъ, я читалъ невѣрно на восковыхъ фи-
зіономіяхъ сановниковъ Министерства Иностранныхъ
Дѣлъ, но, судя по кислому виду цербера, отворившаго
мнѣ дверь въ это святилище, я долженъ былъ понять,
что я сюда не званъ.
Для того, чтобы быть зачисленнымъ въ качествѣ
«сверхштатнаго причисленнаго» къ одному изъ Де-
партаментовъ, нужно пройти еще черезъ одно испыта-
ніе: дается разобрать объемистое «дѣло» и предлага-
ется составить письменное «резюме» дѣла. Полагаю,
что это дѣлается для того, чтобы убѣдиться въ томъ,
грамотенъ ли поступающій на службу чиновникъ. По-
слѣ этой формальности остается еще выждать появле-
нія циркуляра Министерства.
Какъ только вышелъ «Приказъ» о моемъ назначе-
ніи, слѣдуя установившемуся обычаю, я облекся въ
виц-мундиръ, «расписался» у министра и обошелъ
всѣхъ начальниковъ. Каждый изъ нихъ говорилъ мнѣ
18
приблизительно одно и то же: «очень радъ»... «сади-
тесь»... и затѣмъ, черезъ двѣ минуты вставалъ и отпу-
скалъ меня. Одни произносили это ласковѣе, другіе
посуше, но въ общемъ я вынесъ впечатлѣніе, что при-
нимая меня, начальники исполняютъ скучную служеб-
ную формальность и рады отбыть ее поскорѣе. Толь-
ко одинъ обратился ко мнѣ съ вопросомъ: «хорошій
ли у васъ почеркъ?».
Въ первую минуту я подумалъ, что сановникъ шу-
титъ, но восковая физіономія его не дрогнула. Онъ смо-
трѣлъ на меня совершенно серьезно своими блѣдными
оловянными глазами.
— Разборчивый почеркъ, ваше превосходитель-
ство, — отвѣтилъ я, сохраняя тотъ же серьезно-дѣло-
вой видъ.
**
*
Итакъ, я былъ причисл иі> къ Азіатскому Департа-
менту.	" ™
Двѣ залы со шкапами, столами, бумагами и чи-
новниками. Въ одной изъ залъ помѣщается Ближній
Востокъ, т. е. Балканскій полуостровъ, въ другой, ко-
торая поменьше, — весь Дальній Востокъ, т. е. Персія,
Китаи, Японія и пр.
Я попалъ въ первую залу; точнѣе выража-
ясь, я нахожусь въ Турецкомъ столѣ. У меня
есть начальникъ, онъ называется «дѣлопроизводитель»
ѴШ класса, надъ нимъ есть еще начальникъ — дѣло-
производитель VII класса. Всѣ они подчинены «дѣло-
производителю VI класса, который вмѣстѣ съ тѣмъ
начальникъ всей залы. Онъ сидитъ по срединѣ залы
за маленькимъ столомъ и управляетъ всѣми нами. Его
называютъ начальникомъ отдѣленія., Въ слѣдующей
19
залѣ имѣется такой же начальникъ отдѣленія. Они пе-
реговариваются между собой, какъ капитаны двухъ
кораблей одной и той же компаніи. А мы всѣ, малень-
кіе чиновники, составляемъ экипажъ этихъ кораблей,
только вмѣсто палубы — у насъ столы, вмѣсто пару-
совъ, — бумаги, вмѣсто канатовъ — перья въ рукахъ...
Мы сидимъ за столами, пишемъ, куримъ и разговари-
ваемъ. Разговариваемъ больше, нежели куримъ, ку-
римъ больше, нежели пишемъ, а корабль тѣмъ време-
немъ плыветъ, медленно подвигаясь въ невѣдомое мнѣ
пространство.,..
Описанными двумя залами не заканчивается весь
Азіатскій Департаментъ. По другую сторону корридо-
ра, этой важной артеріи Министерства, въ маленькой
комнатѣ, выходящей на дворъ сидитъ какое то допо-
топное животное. Его называютъ вице-директоромъ
департамента. Мелкіе чиновники не имѣютъ съ нимъ
никакого прямого общенія и вообще онъ рѣдко появ-
ляется въ нашей залѣ, но его можно видѣть, проходя
по корридору въ открытую дверь его клѣтки. Гово-
рятъ, онъ большой работникъ. Охотно этому вѣрю,
потому что онъ всегда тутъ, въ своей берлогѣ, сидитъ
наклонившись грузной, безформенной массой надъ
письменнымъ столомъ и копошится въ бумагахъ...
Кромѣ вице-директора есть еще директоръ или,
какъ его называютъ, начальникъ департамента. Это со-
всѣмъ важная птица. У него — большой кабинетъ и
пріемная, Къ нему ходятъ всевозможные посѣтители,
начиная съ иностранныхъ пословъ и посланниковъ и
элегантныхъ дамъ и кончая черногорскими выходцами
и сербскими студентами.
Когда начальникъ департамента приходитъ въ ми-
нистерство, на порогѣ нашей залы появляется курьеръ
20
и произноситъ магическое слово: «-пришелъ». Тотчасъ
же оба начальника нашихъ двухъ залъ вскакиваютъ и
съ дѣловымъ и озабоченнымъ видомъ направляются
въ кабинетъ начальника. Они несутъ ему бумаги для
подписи, бумаги, которыя мы наканунѣ написали, пе-
реписали, записали въ журналъ и занесли въ архивъ...
, «Прошла бумага» или «не прошла» — вотъ тер-
мины, которые понятны всякому чиновнику. «Прошла»
— значитъ, бумага была подписана начальствомъ, «не
прошла» — значитъ бумагу снова придется переписать
— иногда изъ-за одного слова.
Я не скоро уразумѣлъ смыслъ оффиціальной пе-
реписки и позналъ всѣ чары бюрократическаго слога.
Мнѣ долго представлялось непонятнымъ, почему ад-
министративному механизму нужна такая масса бумагъ.
По разнымъ пустяшнымъ дѣламъ, одинъ Департа-
ментъ сносится съ другимъ «отношеніями», одно От-
дѣленіе переписывается съ другимъ, одинъ столъ пи-
шетъ другому столу... уже не говоря о томъ, что оф-
фиціальная переписка обставлена довольно сложной
процедурой и неизбѣжной потерей времени. Каждая
бумага имѣетъ свой черновикъ, черновикъ переписы-
вается, заносится въ журналъ, номеруется и остается
въ дѣлѣ, а переписанная бумага сдается къ подписи и
затѣмъ ужъ поступаетъ въ экспедицію для запечатанія
и отправки по назначенію.
Къ чему такая волокита, излишняя трата труда,
расходъ на бумагу и проч.? Казалось бы такъ просто
по нѣкоторымъ дѣламъ обмѣниваться устными сооб-
щеніями, по другимъ — замѣнить старый порядокъ
непосредственной передачей чиновниками тѣхъ или
иныхъ свѣдѣній въ формѣ краткихъ записокъ.
21
Я какъ-то рѣшился высказать мои соображенія по
этому предмету одному испытанному бюрократу.
— Вы это что? — произнесъ онъ, взглянувъ на ме-
ня съ недоумѣніемъ, — сокращать переписку вздума-
ли... а потомъ вамъ понадобится чего добраго еще
упразднить департаментъ?.. Потрясаете основы нашей
государственности, милостивый государь мой... рево-
люціонеръ! — добавилъ онъ полу-шутя, полу-серьез-
но.
Послѣ этого я больше этотъ вопросъ не затрагивалъ.
**
*
Рядомъ съ оффиціальной стороной, т. е. съ тѣмъ,
что на чиновничьемъ языкѣ именуется «присутствен-
нымъ мѣстомъ», протекала довольно оживленная жизнь
Министерства въ корридорахъ, на лѣстницахъ, въ чай-
ныхъ и пріемныхъ комнатахъ.
Темная лѣстница, темные, грязные корридоры, за-
ставленные шкафами, сѣрыя каменныя плиты... кажется,
не очень заманчивое зрѣлище, а какое движеніе по
нимъ, какое разнообразіе типовъ, національностей, сте-
кающихся сюда со всѣхъ концовъ свѣта., Всякій, имѣ-
ющій какое-либо касательство къ Министерству Ино-
странныхъ Дѣлъ, допускается въ корридоры и можетъ
по нимъ безпрепятственно разгуливать въ присутствен-
ные часы. Министерскіе корридоры — нѣчто среднее
между клубомъ и театральнымъ фойе.
Извѣстно, что всѣ новости исходятъ изъ темныхъ
угловъ корридоровъ, откуда они проникаютъ въ чай-
ныя комнаты и потомъ уже распространяются по горо-
ду. Какъ рождаются слухи, никто не знаетъ, никто за
нихъ не отвѣчаетъ, но всѣ ихъ передаютъ изъ устъ въ
уста, добавляя и искажая новость по усмотрѣнію.
22
Министерство Иностранныхъ Дѣлъ расположено
въ трехъ этажахъ громаднаго казеннаго зданія, постро-
еннаго полукругомъ на площади передъ Зимнимъ Двор-
цомъ. Выѣзжая изъ подъ арки съ Морской, извозчику
нужно сказать: «второй подъѣздъ направо».
Маленькое крыльцо, низенькая передняя, заставлен-
ная вѣшалсками, въ глубинѣ — лѣстница. Сколько разъ,
поднимаясь по этой лѣстницѣ, мнѣ припоминались пред-
смертныя слова Гете: «теЬг ЫсЫ». «Больше свѣту» —
какъ эти слова примѣнимы не только къ министерской
лѣстницѣ, но и ко всему Министерству!
Въ каждомъ этажѣ, кромѣ корридоровъ, есть еще
одно сборное мѣсто для господъ чиновниковъ — чай-
ная комната. Это учрежденіе болѣе замкнутое нежели
корридоры. Посторонніе туда не вхожи. Въ чайной со-
бираются чиновники одного и того же департамента.
Тамъ стоитъ неизсякаемый самоваръ и вокругъ него
бьетъ ключемъ министерская жизнь. Чай пьютъ всѣ, отъ
мала до велика. Департаменты пустѣютъ въ чайное вре-
мя. Тѣ, кто заняты какой-либо спѣшной работой, по-
сылаютъ курьера за стаканомъ чая и выпиваютъ его,
не отрываясь отъ стола.
Кромѣ чайнаго хозяйства, въ каждомъ департамен-
тѣ и въ каждой канцеляріи есть еще «чай у Министра».
Если вы зайдете въ Министерство послѣ четырехъ
часовъ и пожелаете видѣть одного изъ начальниковъ
этого учрежденія, курьеръ вамъ неизмѣнно отвѣтитъ:
«Придется подождать, они у министра чай пьютъ».
Къ чаю у министра собираются лишь высшіе са-
новники, такъ сказать, сливки нашего вѣдомства. Что
тамъ творится, намъ, мелкимъ чиновникамъ, неизвѣ-
стно. Мы только можемъ судить, въ какомъ настроеніи
23
вернулся послѣ чаепитія у министра нашъ начальникъ.
Въ хорошемъ — подписываетъ наши бумаги, едва чи-
тая, только понюхавъ ихъ; въ дурномъ — летятъ бума-
ги обратно для переписки.
Иногда, какъ крохи съ чайнаго стола министра,
намъ передаютъ новости: «Такой-то посланникъ при
смерти. На его мѣсто будетъ назначенъ Петровъ. Это
ему уже давно обѣщано, А на мѣсто Петрова — пред-
ставьте себѣ — Ивановъ, но вы не угадаете, кто полу-
чаетъ мѣсто Иванова? Подумайте только — Сидоровъ.
Сидоровъ. Да!.. Вотъ счастливецъ, но это чортъ знаетъ
что такое... такая несправедливость»...
Случается, что этотъ Сидоровъ находится тутъ же
въ корридорахъ и тѣ самые, которые считали назначе-
ніе «чертовски несправедливымъ», черезъ минуту под-
носили «счастливцу» добрую вѣсть, дружески пожимая
ему руку. Сидоровъ, обыкновенно, отбояоивался отъ
этихъ поздравленій «Перестаньте, господа», говорилъ
онъ, «здѣсь нѣтъ доли правды, — пустой слухъ, увѣ-
ряю васъ... Я объ этомъ въ первый разъ слышу».
Никто ему не вѣритъ и каждый въ душѣ дума-
етъ: «Такъ я тебѣ и повѣрю, что ты ничего объ этомъ
не знаешь... Самъ себѣ это устроилъ, интриганъ».
Справедливость требуетъ отмѣтить, что не всегда
распространяемые въ корридорахъ слухи о назначені-
яхъ Петрова, Иванова, Сидорова отвѣчаютъ дѣйстви-
тельности, но это не мѣшаетъ возникновенію новыхъ
слухоьъ о новыхъ перемѣнахъ въ составѣ Министерства.
Слухи эти всегда съ жадностью подхватываются, раз-
носятся по городу съ быстротою вѣтра и неизмѣнно
производятъ волненіе въ томъ мірѣ, который въ газе-
тахъ называется «дипломатическими сферами».
24
Чиновникъ Министерства Иностранныхъ Дѣлъ не
считается настоящимъ дипломатическимъ чиновни-
комъ, пока онъ не сдастъ дипломатическій экзаменъ.,
Только послѣ этого испытанія чиновникъ, такъ сказать,
достигаетъ своего служебнаго совершеннолѣтія и ста-
новится полноправнымъ.
Дипломатическій экзаменъ былъ установленъ еще
во времена князя Горчакова.
Злые языки утверждаютъ, что эта форма ценза
была изобрѣтена для молодыхъ людей съ «домашнимъ
образованіемъ», ибо — какъ я уже говорилъ — въ на-
ше вѣдомство принимаются недоросли, не продѣлав-
шіе никакой школы. Для нихъ, какъ и для тѣхъ, кто
ихъ опредѣлилъ въ Министерство Иностранныхъ Дѣлъ,
дипломатическій экзаменъ является въ нѣкоторомъ ро-
дѣ оправдательнымъ документомъ для дальнѣйшаго
движенія по службѣ.
Экзаменъ этотъ по программѣ своей не мудреный,
но на самомъ дѣлѣ онъ довольно коварный. Его ковар-
ство заключается въ томъ, что, хотя онъ обставляется
Очень торжественно, въ дѣйствительности, представля-
етъ изъ себя пустую комедію. На этихъ экзаменахъ
проваливаются тѣ, кого почему - либо хотятъ прова-
лить, и, наоборотъ, экзаменъ выдерживаютъ молодые
люди, не сумѣвшіе отвѣтить ни на одинъ изъ предло-
женныхъ имъ вопросовъ.
Много анекдотовъ сложилось о дипломатическихъ
экзаменахъ и каждый новый экзаменъ даетъ обиль-
ную пищу корридорнымъ краснобаямъ.
Я нашелъ, что обстановка экзамена нѣсколько те-
атральная. На застѣнчиваго она должна производить
25
впечатлѣніе. Экзаменующагося вводятъ въ кабинетъ
товарища министра, гдѣ за большимъ столомъ сидятъ
сановники въ вицъ-мундирахъ со звѣздами. Это — эк-
заменаціонная комиссія.
Когда я сидѣлъ передъ этимъ блестящимъ ареопа-
гомъ, мнѣ было какъ-то совѣстно смотрѣть на сановни-
ковъ. Я боялся, что они прочтутъ на моемъ лицѣ то,
что я о нихъ думалъ. Не знаю, кто передъ кѣмъ дурака
ломалъ — я-ли передъ сановниками, или сановники пе-
редо мною, — во всякомъ случаѣ, экзаменъ мой не
долго длился. Я былъ отпущенъ съ комплиментами.
«Благодарю васъ, — сказалъ мнѣ мой главный началь-
никъ, вы блестяще поддержали традиціи Азіатскаго де-
партамента».
На слѣдующій день я поставилъ большой пирогъ
въ чайную департамента. Это тоже наша традиція. По-
слѣ экзаменовъ, какъ и послѣ назначеній, пасхальныхъ
наградъ и т. п., нужно заказать пирогъ у Берена и по-
слать его въ чайную. Именинники тоже поставляютъ
пироги, проигранное пари зачастую заканчивается пи-
рогомъ, такъ что рѣдкая недѣля проходитъ у насъ безъ
угощенія.
*♦'
Лѣтомъ, мой департаментъ принимаетъ болѣе сим-
патичный обликъ.
Во первыхъ, открывается дверь на балконъ и въ
затхлую атмосферу, насыщенную бюрократически-
ми микробами, врывается струя свѣжаго воздуха. Во
вторыхъ, лѣтомъ, департаментъ пустѣетъ, большая часть
чиновниковъ разъѣзжается — кто въ отпускъ, кто вь
деревню, кто на дачу. Начальства не видать. Курьеры
съ важнымъ видомъ развозятъ наши бумаги по заго-
26
роднымъ резиденціямъ начальниковъ. Въ городѣ оста-
ются лишь рабочія руки.
Какъ это ни кажется парадоксально, но работа лѣ-
томъ идетъ какъ-то скорѣе, нежели зимой, когда мы
въ полномъ составѣ. Общая судьба и работа сближа-
ютъ остающихся лѣтомъ чиновниковъ. Они больше ви-
дятся между собой, зачастую проводятъ вмѣстѣ вечера
въ опустѣвшемъ городѣ и отъ времени до времени со-
бираются другъ у друга «повинтить».
Лѣтомъ точно спадаетъ всякая бюрократическая
маска, дышется привольнѣе и сами чиновники становят-
ся людьми со всѣми человѣческими качествами, слабо-
стями и недостатками.
Поступая въ министерство, я воображалъ, что ми-
нистерство представляетъ изъ себя нѣчто единое, крѣп-
ко сплоченное. Министръ иностранныхъ дѣлъ рисовал-
ся мнѣ какъ капельмейстеръ, управляющій стройнымъ
оркестромъ.
Не тутъ то было.
Если можно министерство уподобить оркестру, то
нельзя сказать, чтобы среди музыкантовъ царила гар-
монія.
Во первыхъ, дирижера въ сущности нѣтъ. Ми-
нистра мы никогда не видимъ. Онъ гдѣ-то тамъ, за за-
крытыми дверями, охраняемый министерскими собака-
ми — курьерами. Къ нему имѣютъ доступъ лишь на-
большіе нашего вѣдомства, а съ набольшими у насъ,
маленькихъ чиновниковъ, тоже мало общенія. Во вто-
рыхъ, общественное положеніе и интересы нашихъ чи-
новниковъ до такой степени разнородны, что трудно
о'ыло бы заставить ихъ пѣть въ унисонъ. Каждый де-
партаментъ живетъ болѣе или менѣе своею жизнью и
27
имѣетъ мало касательства съ прочими частями мини-
стерства. Рѣдко министерство бываетъ въ полномъ
сборѣ. Разь въ году у министра «раутъ», на который
приглашаются «чины вѣдомства», но на этихъ свѣт-
скихъ собраніяхъ большинство чиновниковъ министер-
сі ва играетъ роль толпы на театральныхъ сценахъ. Они
болѣе или менѣе стушевываются передъ прочими при-
глашенными, имѣя лишь декоративное значеніе, какъ
казенная мебель въ министерскихъ палатахъ.
Кромъ раута у министра, министерская «семья» со-
бирается еще на такъ называемыя «казенныя» панихи-
ды. Когда умираетъ заграницей одинъ изъ нашихъ
представителей, въ министерской церкви заказывает-
ся панихида. Чиновники приходятъ въ вицъ - мунди-
рахъ, старшіе становятся впереди и принимаютъ гру-
стно - сосредоточенный видъ. Остальные располагают-
ся сзади, какъ попало. Всѣ имѣютъ видъ, что исполня-
ютъ служебную обязанность, но мало кому какое дѣло
До почившаго. Въ заднихъ рядахъ идетъ шопотомъ
разговоръ: «Кто бы сказалъ? Развѣ онъ былъ боленъ?..
Я ничего не зналъ... говорятъ, его уже давно считали
отпѣтымъ... слышали, кого на его мѣсто прочатъ?., да
нѣтъ, вы шутите... не можетъ быть... увѣряю васъ... да
вѣдь ему давно это обѣщано»...
Я не знаю ничего болѣе леденящаго этихъ гказен-
ныхъ» панихидъ. Отъ нихъ вѣетъ холодомъ, какъ отъ
каменныхъ плитъ министерскихъ корридоровъ.,..
*
Трудно дать характеристику нашего чиновнаго со-
става — ужъ больно элементы разнообразные. Есть
чиновники дѣльные и способные, а есть и никуда не
28
годные, есть работящіе и ничего не дѣлающіе, есть
бѣдные, есть и богатые, есть образованные, а есть и
круглые невѣжды.
Вообще говоря, чиновниковъ можно раздѣлить на
двѣ группы: на сыновъ и пасынковъ. Однимъ легко жи-
вется на службѣ, другимъ туго приходится. Однимъ ба-
бушка ворожитъ, другіе — въ потѣ лица пробиваютъ
себѣ дорогу и далеко не всегда успѣваютъ.
Почему одни чиновники — сыны, а другіе пасынки,
я не съумѣю сказать. Предпочтеніе, оказываемое на-
чальствомъ однимъ передъ другими, сказывается пре-
имущественно въ движеніи по службѣ чиновниковъ.
Строго говоря, существуетъ принципъ старшинства
и его какъ будто старается придерживаться наше началь-
ство, за исключеніемъ тѣхъ случаевъ, гдѣ «интересы
службы» требуютъ отступленія. Кромѣ «интереса служ-
бы», указываютъ и на постороннія вліянія, нарушающія
нормальный ходъ службы.
Я знаю, что многихъ коробитъ предпочтеніе, ока-
зываемое однимъ передъ другими, но служба наша та-
кова, что дѣйствительно нельоя не считаться съ лич-
нымъ и спеціальнымъ характеромъ ея вь щекотливомъ
вопросѣ о назначеніяхъ чиновниковъ, въ особенности
на заграничные посты. Весь вопросъ сводится къ тому:
чѣмъ именно руководится начальство въ выборѣ чи-
новниковъ для назначенія на тотъ или другой постъ?
Сдается мнѣ, что здѣсь переходъ отъ мудраго ра-
зумѣнія къ беззастѣнчивому произволу весьма леюкъ.
Другими словами, надъ соображеніями дѣлового ха-
рактера зачастую беретъ верхъ фаворитизмъ и капризъ
начальства.
Все это, однако, не такъ то легко уловимо потому,
29
что даже самый отчаянный фаворитизмъ всегда можно
болѣе или менѣе маскировать «интересами службы»,
«требованіями извѣстнаго момента», «полиитческими со-
ображеніями» и т. п. чреватыми фразами, которыя за-
частую приходится слышать въ министерствѣ.
Итакъ, принципъ старшинства остается принци-
помъ для движенія по службѣ чиновниковъ. Отступле-
нія отъ этого принципа часты. Они всегда обоснованы,
но далеко не всегда убѣдительны и обыкновенно воз-
буждаютъ чувства недовольства среди служащихъ. Не-
довольными являются, во первыхъ, тѣ, кто считаютъ
себя «обойденными», во вторыхъ, тѣ, которые нахо-
дятъ, что они имѣютъ столько же правъ на то или дру-
гое мѣсто, какъ и тотъ счастливецъ, которому оно до-
сталось.
Частыя нарушенія старшинства породили между
чиновниками соревнованія — нѣчто вродѣ скачки съ
препятствіями, всякій разъ, какъ освобождается какой
либо постъ. Чѣмъ постъ представляется желательнѣе,
тѣмъ болѣе на него конкуррентовъ. Въ корридорахъ ми-
нистерства и въ чайныхъ комнатахъ держатъ пари за
того или другого кандидата. Выигрываетъ скачку толь-
ко одинъ, остальные же пополняютъ ряды недоволь-
ныхъ, обиженныхъ, озлобленныхъ...
Разумѣется, все это ненормально, но какъ положить
конецъ такому порядку вещей?
Нельзя, въ самомъ дѣлѣ, требовать отъ начальства
безусловнаго подчиненія принципу старшинства, но съ
другой стороны какъ гарантировать служебный людъ
отъ произвола начальства?
По моему, есть только одно средство: установить
конкурсную систему для движенія по службѣ, но если я
30
осмѣлюсь выступить съ подобнымъ предложеніемъ, ме-
ня, по всей вѣроятности, заѣдятъ... Опять скажутъ:
«подрываете основы» и т. п.
Есть еще много другихъ ненормалньыхъ явленій
на нашей службѣ. Напримѣръ, распредѣленіе труда: по-
чему одни работаютъ, а другіе ничего не дѣлаютъ. Од-
ни надрываются надъ работой, другіе бьютъ баклуши.
Почему такая неравномѣрность? Почему молодые лю-
ди съ высшимъ образованіемъ изъ года въ годъ перепи-
сываютъ однѣ и тѣ же пустыя по содержанію бумаги?
Почему ихъ не знакомятъ со всѣми отраслями министер-
ства, а держатъ привинченными къ одному столу? По-
чему ровно ничего не дѣлается для серьезной подготов-
ки будущихъ дипломатовъ?..
Насколько я могу судить, все дѣло, вся работа на-
шего вѣдомства держится въ рукахъ двухъ-трехъ лицъ.
Остальные или заняты механическимъ трудомъ — пе-
репиской, шифрованіемъ, составленіемъ бумагъ по из-
вѣстному шаблону, или же просто ничего не дѣлаютъ.
Конечно, все это неправильно поставлено, невѣрно
ведется, все это ждетъ мощной руки реформатора. При-
детъ-ли онъ? Во всякомъ случаѣ я его не поздравляю
— придется имѣть дѣло съ невѣроятно сильнымъ тор-
мазомъ, который именуется «бюрократической рути-
ной»...
♦♦
*
Я пробылъ въ министерствѣ ровно три года въ
скромномъ положеніи «причисленнаго» къ Департамен-
ту чиновника. Наконецъ, выпало и на мою долю полу-
чить штатное мѣсто. Открывалась ваканція «дѣлопро-
изводителя VIII класса» и по старшинству моему въ
31
департаментѣ мнѣ можно было надѣяться получить
это высокое назначеніе.
Но вышло гораздо лучше. Случайно узналъ я, что
гдѣ-то далеко, за морями, и долами, есть свободное
мѣсто второго секретаря скромной миссіи. Никому это
мѣсто не было «обѣщано», не было какъ будто и охот-
никовъ на него...
Я подумалъ: разъ я могу считаться кандидатомъ на
постъ «дѣлопроизводителя», пожалуй наши наболь-
шіе не сочтутъ дерзновеннымъ съ моей стороны, ести
я попрошу быть назначеннымъ младшимъ секретаремъ
нашей миссіи въ Вашингтонѣ.
Къ удивленію моему никакихъ препятствій я не
встрѣтилъ. Меня выслушати болѣе или менѣе равно-
душно: мѣсто въ Вашингтонѣ дѣйствительно было сво-
бодное и никто, повидимому, на него не зарился.
Одинъ изъ моихъ начальниковъ, когда я откровен-
но высказалъ ему свое желаніе, взглянулъ на меня сво-
ими блѣдными глазами и произнесъ: «Подумали ли вы,
что вамъ предстоитъ вскорѣ получить штатное мѣсто въ
центральномъ вѣдомствѣ? Другой, очевидно, принимая
къ сердцу мою судьбу, захотѣлъ дать мнѣ добрый со-
вѣтъ: «Подождите, сказалъ онъ, не торопитесь. Въ ско-
ромъ времени освободится постъ второго секретаря въ
Бернѣ. Быть можетъ вамъ удастся получить это назна-
ченіе. Бернъ — скучное мѣсто, но все же въ центрѣ Ев-
ропы, а не на краю свѣта, какъ Вашингтонъ».
Странно, какъ у насъ не любятъ отдаленныхъ по-
стовъ. Америку особенно избѣгаютъ... «Помилуйте, го-
ворятъ, вѣдь оттуда письма въ Россію приходятъ толь-
ко черезъ три недѣли!»... Кромѣ того, Америки боялись
изъ-за дороговизны жизни. Есть и еще одно соображе-
ніе чисто служебнаго характера, которое такъ рельгф-
32
но высказалъ одинъ мой пріятель - чиновникъ: «Ѣхать
въ Америку — вѣдь это все равно, что добровольно от-
правляться на тотъ свѣтъ. Кто разъ туда попалъ —
крышка! Оттуда не выберетесь, голубчикъ мой. Пиши
пропало. Забудутъ!»...
**
*
Департаментъ далъ мнѣ «прощальный» обѣдъ у
Кюба. Противъ обыкновенія обѣдъ былъ оживленный,
потому что высшее начальство отсутствовало. Собра-
лись только «свои», т. е. ближайшіе сотрудники по служ-
бѣ — весь мой Ближній Востокъ и кое-кто изъ Даль-
няго.
Старшій изъ всѣхъ насъ Гартвигъ, милѣйшій, сим-
патичнѣйшій Николай Генриховичъ. Онъ былъ осо-
бенно въ ударѣ въ этотъ вечеръ. Когда начались то-
сты и всѣ мы были болѣе или менѣе весело настроены,
Гартвигъ спросилъ бумаги и карандашъ. Подложивъ
тарелку подъ листъ бумаги, онъ сталъ быстро что-то
записывать.
— Что это? — спросилъ кто-то, — стихотвореніе?
— Да — экспромптъ — «напутствіе Боткину —
слушайте:
Ужъ нѣтъ въ столѣ турецкомъ тріо,
Нашъ Боткинъ ѣдетъ въ Вашингтонъ,
Кто нынѣ дастъ намъ камертонъ
Винта у Никонова съ бріо?
Да, Боткинъ, смѣхъ твой и веселье
Отрадой были въ дни невзгодъ...
33
Дай Богъ, чтобъ ты и въ новосельѣ
Не зналъ ни горя, ни заботъ.
Пропускаю куплеты болѣе интимнаго характера.
Бокалъ шипучій поднимая,
Желаемъ здравья, добраго пути,
Тебя сердечно обнимая,
Воскликнемъ радостно: прости, люби.
Долго мы еще въ этотъ вечеръ пировали...
Дней черезъ десять я садился въ Гаврѣ на фран-
цузскій транслантическій пароходъ «Сазсо^пе».
Добрый старикъ Боголюбовъ, нашъ знаменитый
маринистъ, проживавшій тогда въ Гаврѣ, пришелъ ме-
ня проводить.
Обнимая меня, онъ сказалъ: «Прощаюсь съ однимъ
человѣкомъ, а поздороваюсь, когда вернетесь, съ дру-
гимъ».
— Какъ такъ? — спросилъ я.
— Да очень просто. Кто ѣдетъ въ Америку, пере-
рабатывается тамъ на американскій ладъ. Я еще не ви-
дѣлъ человѣка, побывавшаго въ Америкѣ, который не
носилъ бы на себѣ заморскаго отпечатка. Жизнь въ
Америкѣ такъ или иначе отражается на нашемъ бра-
тѣ, европейцѣ...
Когда «базсощіе», разобщившись съ берегомъ,
стала медленно, плавно и безшумно двигаться вдоль
мола, я вдругъ почувствовалъ себя отрѣзаннымъ отъ
старой Европы, и мнѣ сдѣлалось до нельзя жутко, бо-
34
лѣзненно тоскливо, точно въ самомъ дѣлѣ во мнѣ что-
то оборвалось.
На самомъ концѣ мола я увидѣлъ Боголюбова.
Онъ сидѣлъ на скамейкѣ въ обычной своей позѣ, за-
ложивъ ногу на ногу, и дѣлалъ набросокъ съ моего па-
рохода, выходящаго въ море. Онъ мнѣ его потомъ
прислалъ въ Америку. Въ ту минуту мнѣ страшно хо-
тѣлось перескочить съ парохода, подсѣсть къ старому
другу, хорошенько наболтаться и весело провести ве-
черъ на старой землѣ, но «Оазсо^пе», усиливая ходъ
все отдалялась дальше и быстрѣе отъ земли. Скоро
отъ Европы осталась только узкая полоска на гори-
зонтѣ, а впереди на безконечномъ небосклонѣ гдѣ,
казалось, что море сливается съ небомъ, что то невѣ-
домое, сильное влекло и манило меня въ новый міръ.
Перевернулась послѣдняя страница перваго тома
моей жизни — я стоялъ передъ неразрѣзанной кни-
гой второго тома.
35

Сѣренькій человѣкъ
Онъ самъ себя такъ называлъ. Строго говоря, та-
кого выраженія нѣтъ въ Толковомъ Словарѣ Влади-
міра Даля, но оно существуетъ въ разговорномъ язы-
кѣ.
Сѣренькій человѣкъ — означаетъ заурядный, про-
стой человѣкъ, не выдѣляющійся изъ сѣрой буднич-
ной массы.,.. Даль говоритъ о сѣромъ волкѣ, о сѣромъ
зайцѣ, сѣрякѣ, о сѣромъ, простомъ, грубомъ мылѣ, о
сѣромъ мужичкѣ... Но не одни только волки, зайцы и
мужички бываютъ сѣрые.
Сѣрые люди среди насъ кишмя кишатъ... Сѣрень-
кими людьми міръ держится, но жизнь ихъ незамѣтна,
какъ жизнь муравьевъ въ муравейной кучѣ.
Иногда сѣренькій человѣкъ выскакиваетъ нару-
жу изъ общей массы, но не всегда себѣ на радость.
Какъ звали моего сѣренькаго человѣка? Не все ли
равно? — Петровъ, Ивановъ, Сидоровъ... Назову его
Андреевымъ.
**
*
Бываетъ такъ вп время странствій — проснешься
и не знаешь гдѣ... Это случилось со мной послѣ первой
ночи въ Вашингтонѣ. Я провелъ 6 дней на морѣ, при-
37
выкъ просыпаться утромъ въ моей каютѣ и покачи-
ваться на койкѣ, а тутъ вдругъ — твердая почва, ком-
ната, большая постель... Гдѣ я? и тутъ мнѣ вернулся
разумъ — я въ Посольствѣ, пріѣхалъ вчера вечеромъ.
Добрѣйшій посланникъ Кириллъ Васильевичъ Струве
меня встрѣтилъ, обласкалъ какъ родного, пригласилъ
остановиться у него... Мнѣ тутъ хорошо, уютно, со-
всѣмъ, какъ дома... Лежу въ полузабытьѣ на мягкой
кровати и наслаждаюсь музыкой. Кто-то въ залѣ иг-
раетъ на роялѣ, играетъ прелюды и фуги Баха и какъ
играетъ!.. Чтобы такъ съ утра упражняться надъ Се-
бастьяномъ Бахомъ, нужно быть заправскимъ музы-
кантомъ... Кто бы это могъ быть?.. Посланникъ вдо-
вецъ, живетъ одинъ въ Посольствѣ, онъ не музыкантъ;
его четыре дочери воспитываются въ Петербургѣ...
Камердинеръ принесъ мнѣ утренній чай.
— Кто играетъ такъ хорошо? — спрашиваю.
— Мистеръ Андреевъ.
Мнѣ эта фамилія ничего не говоритъ. Андреевъ.
Мало ли Андреевыхъ на свѣтѣ?..
Въ назначенный часъ являюсь къ моему начальни-
ку въ кабинетъ.
— Ну вотъ, — говоритъ добрѣйшій Кириллъ Ва-
сильевичъ, — я васъ теперь проведу въ канцелярію...
Вы познакомитесь съ Андреевымъ.
— Кто такой, Андреевъ?
— Андреевъ... ахъ, какой музыкантъ!.. Онъ по-
палъ сюда фуксомъ. Его прислали изъ Петербурга для
ревизіи консульствъ, а въ это время при мнѣ никого
не было... вы еще не были назначены, а 1-й секретарь
былъ командированъ въ Нью-Іоркъ управлять кон-
сульствомъ. Вотъ я и задержалъ его у себя съ-согла-
сія Министерства. Здѣсь онъ въ большомъ ходу. Его
38
приглашаютъ, наслаждаются его игрой... дѣйствитель-
но піанистъ изумительный. ..
Въ канцеляріи я нашелъ маленькаго человѣчка
лѣтъ сорока, довольно невзрачнаго на видъ, мѣшкова-
таго, съ круглой плѣшивой головой и длинными рѣд-
кими усами, торчащими, какъ у морского котика —
Андреевъ.
Познакомились. У Андреева было пріятное выра-
женіе лица, доброе и робкое.
— Вашъ пріѣздъ для меня тяжелый ударъ, — ска-
залъ онъ мнѣ полу-шутя, полу-серьезно. Мнѣ придет-
ся уѣхать, вернуться въ Министерство и засѣсть за бух-
галтерію, скучную, одуряющую, механическую рабо-
ту...
— Мнѣ надо было потонуть въ океанѣ?
— И это бы не помогло, продолжалъ онъ тѣмъ же
тономъ. Прислали бы другого секретаря. Дни мои во
всякомъ случаѣ были сочтены. Я вѣдь здѣсь только
временно, мое мѣсто въ счетномъ отдѣленіи, въ верх-
немъ этажѣ Министерства Иностранныхъ Дѣлъ.
— Да вѣдь вы же не прикованы къ вашему мѣсту.
Если вамъ здѣсь нравится, попросите, чтобы васъ сю-
да назначили или прикомандировали.
Андреевъ замахалъ руками.
— Немыслимо... Я къ дипломатической службѣ
вовсе не приспособленъ, я и экзамена не сдавалъ, да
у меня и средствъ достаточныхъ къ тому нѣтъ.
— Это не бѣда, — сказалъ я, — холостой можетъ
справляться, живя на жалованіи секретаря...
— Такъ то такъ, но для жалованья секретаря нуж-
но имѣть постъ секретаря, а кто возьмется назначить
меня секретаремъ Посольства? Если я только заикнусь,
мнѣ сейчасъ же заткнутъ глотку: «вы — бухгалтеръ»...
39
и кончено. И дѣйствительно, я занимаю штатное мѣсто
въ Министерствѣ, прилично оплаченное... Я завишу
отъ этого мѣста — у меня на рукахъ старушка-мать,
которая меня воспитала... бросить ее я не могу. Нѣтъ,
ужъ мнѣ не судьба быть дипломатомъ, а только, что
и говорить, карьера ваша завидная. Немного я вкусилъ
этой жизни, а не забуду никогда — мнѣ кажется, я
здѣсь провелъ лучшіе дни моей жизни...
**
*
Мы очень скоро подружились съ Андреевымъ. По-
сланникъ былъ правъ — Андреевъ въ Вашингтонѣ
былъ въ большомъ спросѣ. Онъ былъ заваленъ при-
глашеніями. Обыкновенно, послѣ обѣда хозяйка дома
подходила къ нему и просила сыграть что нибудь. Ан-
дреевъ не ломался. Садился за рояль и игралъ. Игралъ
много и долго Репертуаръ у него былъ громадный и
очень разнообразный. Онъ не обижался, когда послѣ
Вагнеровскаго цикла Нибелунговъ его просили играть
вальсъ изъ модной оперетки или къ нему подбѣгали
барышни и, дѣлая очаровательныя ѵлыбки, «о, ми-
стеръ Андреевъ», щебетали онѣ, «вы такъ хорошо иг-
раете, продолжайте — намъ такъ хочется потанце-
вать»... —
И Андреевъ, обтирая потъ съ лоснящагося черепа,
снова садился за рояль и игралъ вальсы до изнеможе-
нія.
Конечно, въ обществѣ всѣ ему были благодарны
— кто за музыку, кто за танцы — и всѣ дамы сыпали
ему комплименты, посылали ему любезныя записки съ
приглашеніями, сами заѣзжали въ Посольство или по-
сылали за нимъ свои кареты.
40
Андреевъ былт^ въ восторгѣ. Ничего подобнаго
онъ раньше не переживалъ. На вечерахъ Андреевъ сіялъ
въ полномъ смыслѣ этого слова.
Временами, однако, на него находила тоска. Лицо
вытягивалось, и онъ становился задумчивымъ и молча-
ливымъ. Однажды, возвращаясь съ какого то вечера,
гдѣ его особенно чествовали, Андреевъ внезапно впалъ
въ мрачное настроеніе.
Мы шли пѣшкомъ по красивой Массачусетсъ Аве-
ню.
— Въ сущности, никому до меня никакого дѣла
нѣтъ, — проговорилъ онъ, какъ бы разговаривая самъ
съ собой. Нужна музыка, а не я. Я являюсь только тѣмъ
проводомъ, черезъ который идутъ звуки, я просто не-
избѣжный атрибутъ рояля — вотъ и все.
— Какъ вы можете такъ говорить, Андреевъ, —
старался я его ободрить, вы же видите, какъ васъ
здѣсь всѣ любятъ. Конечно, музыка играетъ роль, у
васъ громадный талантъ — разумѣется, это притяги-
ваетъ къ вамъ людей и увеличиваетъ число вашихъ
друзей. Со всѣми такъ бываетъ — кто что даетъ об-
ществу, за то ему и воздается. Одинъ получаетъ мень-
ше, другіе — больше. Вы много даете и вамъ стори-
цей воздается.
— Такъ то такъ, но воздается таланту, искусству,
музыкѣ, а не мнѣ лично — я остаюсь въ сторонѣ.
— Какіе пустяки, да талантъ то — это вы сами, а
никто другой.
— Нѣтъ, — грустно замѣтилъ Андреевъ, — самъ
по себѣ, безъ рояля, я — сѣренькій человѣкъ и боль-
ше ничего.
41
По случаю пріѣзда П. И. Чайковскаго въ Вашинг-
тонъ, нашъ посланникъ далъ большой музыкальный
вечеръ.
Чайковскій былъ приглашенъ Бостонскимъ Филар-
моническимъ Обществомъ на музыкальное торжество,
устроенное въ честь его. Въ программу празднествъ
входило посѣщеніе Президента въ Бѣломъ Домѣ и
вечеръ въ Русскомъ Посольствѣ. Посланникъ поручилъ
музыкальную часть вечера Андрееву, а хозяйственную
и церемоніальную — мнѣ. Вечеръ удался на славу. Ан-
дреевъ игралъ, между прочимъ, тріо Чайковскаго, по-
слѣ котораго композиторъ обнималъ исполнителя по
русскому обычаю передъ всѣмъ Вашингтономъ.
Это былъ апофеозъ Андреева. Онъ былъ на седь-
момъ небѣ. Послѣ ужина, одинъ изъ крупнѣйшихъ му-
зыкальныхъ антрепренеровъ въ разговорѣ съ Андре-
евымъ сказалъ ему, что былъ-бы счастливъ заключить
съ нимъ контрактъ на артистическую поѣздку по Аме-
рикѣ.	,
Хотя Андреевъ принялъ слова антрепренера за лю-
безную шутку, ему все-же хотѣлось узнать, во сколько
его оцѣниваетъ этотъ знатокъ музыки.
— А какія ваши условія? — спросилъ онъ шутя.
Антрепренеръ съ дѣловымъ видомъ опредѣлилъ до-
вольно крупную цифру за столько-то концертовъ въ
такихъ то городахъ въ теченіе такого то срока.
— Конечно, вы позволите упомянуть въ афишѣ, —
добавилъ онъ, — что концертантъ — членъ Россійскаго
Посольства въ Вашингтонѣ — это очень важно для пу-
блики...
— А безъ этого?
42
— Безъ этого... совсѣмъ не то, — нѣсколько скон-
фуженно пробормоталъ антрепренеръ. — Вы знаете са-
ми, какое значеніе у насъ имѣетъ реклама.
Андреевъ ничего не отвѣтилъ, но когда мы остались
наединѣ, онъ далъ волю своимъ чувствамъ.
— Вотъ видите, что это за люди... для нихъ толь-
ко ярлыкъ, этикетка имѣютъ значеніе... Червонецъ за
піаниста — секретаря Посольства, мѣдный грошъ за
того-же піаниста - не дипломата... Пустой и пошлый
снобизмъ, ничего общаго съ музыкой не имѣющій...
**
Вскорѣ послѣ отъѣзда Петра Ильича я замѣтилъ
въ Андреевѣ нѣкоторую перемѣну. Онъ по прежнему
цѣлыми утрами упражнялся надъ Бахомъ, но въ канце-
ляріи былъ разсѣянъ, нервничалъ и передъ завтракомъ
таинственно куда-то исчезалъ. Въ своей внѣшности онъ
тоже измѣнился: подстригъ свои торчащіе усы. Пере-
сталъ походить на морского котика, за то пріобрѣлъ
зубную щетку надъ верхней губой. Адонисомъ онъ отъ
этого не сдѣлался, но все же имѣлъ болѣе подобран-
ный видъ въ новомъ пиджакѣ и свѣтломъ галстукѣ.
Слѣпой случай натолкнулъ меня на открытіе: Анд-
реевъ за кѣмъ-то ухаживалъ и въ кого то влюбился. Я
это узналъ благодаря оплошности цвѣточнаго мага-
зина. Тамъ перепутали счета — вложили въ мой кон-
вертъ мѣсячный счетъ Андреева — такимъ образомъ,
мнѣ стало извѣстно, что Андреевъ каждый Божій день
выписываетъ изъ магазина маленькій букетъ фіалокъ.,..
для кого?
Здѣсь, въ Вашингтонѣ, въ обычаѣ, чтобы молодые
люди посылали цвѣты дамамъ и барышнямъ, въ до-
43
махъ которыхъ они часто бываютъ — это въ сущности
одна изъ формъ свѣтской учтивости. — Въ этомъ нѣтъ
ничего предосудительнаго, напротивъ, обычай этотъ
поощряется... дамами и барышнями, разумѣется.
Цвѣты обыкновенно посылаются прямо изъ мага-
зина съ карточкой молодого человѣка, но когда цвѣ-
ты отправляются на квартиру молодого человѣка или
онъ самъ за ними заходитъ, дѣло принимаетъ болѣе
серьезный оборотъ, а когда тотъ-же букетикъ показы-
вается на счетѣ каждый день — ужъ это становится по-
дозрительнымъ. Очевидно, есть что-то, что молодой
человѣкъ желаетъ сохранить въ неизвѣстности. Это что
то есть то, что не въ одной только Америкѣ прозыва-
ется «флертомъ», а флертъ — понятіе очень растяжи-
мое... Мое намѣреніе было сохранить тайну Андреева.
Я хотѣлъ отослать его счетъ въ контору магазина, но
Андреевъ предупредилъ меня. Сконфуженный подо-
шелъ онъ ко мнѣ въ канцеляріи.
— Мнѣ прислали по ошибкѣ вашъ счетъ изъ цвѣ-
точнаго магазина, — пробормоталъ онъ, — не получали
ли вы случайно моего?
И, когда, передавая Андрееву счетъ, я бѣгло взгля-
нулъ на него, онъ покраснѣлъ, какъ провинившійся
школьникъ.
Ясно — Андреевъ былъ влюбленъ и хотѣлъ сохра-
нить это въ тайнѣ.
**
♦
Было половина седьмого вечера, когда я вышелъ
изъ англійскаго посольства, гдѣ у насъ было засѣданіе
по поводу какого то благотворительнаго вечера. Идти
домой, одѣваться къ обѣду было еще рано — передо
мной были свободныхъ полъ часа. «Отличный случай»,
44
подумалъ я, «зайти къ миссисъ Хомстэдъ», которую
мнѣ нужно было за что поблагодарить.
Семейство Хомстэдъ пользовалось большой попу-
лярностью въ нашей дипломатической средѣ.
Миссисъ Хомстэдъ поселилась въ Вашингтонѣ по-
слѣ смерти своего мужа, американскаго дипломата. У
нея было двое дѣтей, двѣ очень милыя и красивыя со-
бой барышни — одна, постарше, хорошо играла на ро-
яли, а у младшей, совсѣмъ молоденькой, былъ пріят-
ный меццо сопрано. Обѣ дѣвицы не походили на про-
чихъ американокъ. Большую часть жизни онѣ провели
въ Европѣ, говорили свободно по-французски и по-нѣ-
мецки и принимали съ большимъ радушіемъ молодыхъ
иностранныхъ секретарей посольствъ. Ихъ домъ былъ
настоящимъ благодѣяніемъ для нашей холостой моло-
дежи, въ особенности для вновь пріѣхавшихъ и чувству-
ющихъ себя чужими въ Новомъ Свѣтѣ. Миссисъ Хом-
стэдъ заботилась о нихъ, какъ о собственныхъ дѣ-
тяхъ, находила имъ квартиры, ходила за ними, когда
они хворали, снабжала добрыми совѣтами, знакомила
ихъ съ мѣстнымъ обществомъ и т. п. Хомстэды были
люди небогатые, но чрезвычайно гостепріимные. Го-
степріимство однако касалось только иностранцевъ.
Американскихъ молодыхъ людей я у нихъ рѣдко встрѣ-
чалъ. Послѣдніе на нихъ за это дулись и обижались.
, Однажды, въ разговорѣ съ Оливіей, старшей до-
черью миссисъ Хомстэдъ, я ей сказалъ:
— Не мое дѣло давать вамъ совѣты, — мы всѣ
здѣсь живемъ вашими совѣтами, но какъ другъ вашъ,
я хотѣлъ бы поставить васъ въ извѣстность, что ваши
американскіе молодые люди очень недоволньы, что вы
ихъ къ себѣ не пускаете и даете намъ, иностранцамъ,
предпочтеніе.
45
— Не люблю я американцевъ, — отвѣчала мнѣ
Оливія, — всѣ они на одно лицо сдѣланы. Вы, евро-
пейцы, можетъ быть полны недостатковъ, но вы ин-
тересны, своеобразны и разнообразны, тогда какъ аме-
риканцы, быть можетъ, и безъ недостатковъ, но за то
другъ отъ друга не отличаются и всѣ адски скучны.
***
Итакъ, я подходилъ къ уютному домику миссисъ
Хомстэдъ. Войдя въ палисадникъ,, я разслышалъ звуки
фортепіано въ гостиной. Я пріостановился. Кто то иг-
ралъ Бетховенскую сонату, такъ называемую сонату
«лунной ночи». Я прислушался: сомнѣній не могло
быть — то былъ Андреевъ. Никто, кромѣ Андреева, не
могъ съ большимъ чувствомъ передать то, что геніаль-
ный композиторъ вложилъ въ гармонію звуковъ, такъ
удачно, такъ прекрасно передающую чувства любви. Да,
то былъ Андреевъ и при томъ Андреевъ влюбленный,
преобразившійся Андреевъ. Итакъ, вотъ его секретъ,
вотъ объясненіе ежедневнаго букетика фіалокъ, вотъ
почему онъ разсѣянъ и такой нервный сталъ за послѣд-
нее время. Андреевъ влюбленъ въ Оливію Хомстэдъ.
Ну, что-жъ, подумалъ я, въ добрый часъ... Я дослушалъ
до конца чудную Бетховенскую сонату, но въ домъ
Хомстэдъ не вошелъ. Мнѣ не хотѣлось быть помѣхой...
Я искренно порадовался за своего пріятеля.
***
Въ тотъ вечеръ, на обѣдѣ у испанскаго посланника,
я встрѣтилъ миссисъ Хомстэдъ.
— Мнѣ нужно съ вами поговорить, — сказала она
мнѣ, — я даже собиралась сегодня послать за вами...
46
— А я шелъ къ вамъ. Часа два тому назадъ я стоялъ
у вашего дома, я былъ на вашемъ крыльцѣ, чуть не
позвонилъ...
— И что же?
Я разсказалъ, почему я не вошелъ.
— Напрасно не вошли, — проговорила она, не безъ
нѣкотораго раздраженія въ голосѣ. Именно по поводу
вашего пріятеля Андреева и я хотѣла васъ видѣть.
Она отвела меня въ сторону и, когда мы усѣлись
на отдаленномъ диванѣ:
— Я буду съ вами, — сказала она, — какъ со ста-
рымъ другомъ, говорить съ полной откровенностью и
ожидаю отъ васъ того же. Скажите мнѣ — кто Андре-
евъ?
— Какъ, кто Андреевъ? Вы его знаете также хоро-
шо, какъ и я, если не лучше. Андреевъ мой сотруд-,
никъ по посольству, отличный чиновникъ, милѣйшій,
добрѣйшей души человѣкъ, а ужъ что касается музыки,
что я могу сказать, послѣ того, какъ онъ идеально иг-
ралъ у васъ Бетховенскую сонату не дальше, какъ два
часа тому назадъ?
— Вы не понимаете, — я хочу знать, кто такой Ан-
дреевъ, потому что я вижу, что онъ ухаживаетъ за мо-
ей дочерью, повидимому, влюбленъ въ Оливію и того
и гляди сдѣлаетъ предложеніе. Должна же я знать, кто
тотъ чужой, тотъ иностранецъ, который приходитъ въ
мой домъ и собирается увести мою дочь... Я ничего не
знаю: кто онъ, какія его средства, положеніе... Только
вчера совершенно случайно я узнала, что Андреевъ во-
все не секретарь посольства. Здѣсь всѣ его считаютъ
старшимъ секретаремъ посольства, а онъ оказывается
— даже не состоитъ на дипломатической службѣ.
47
— Не все-ли равно... Во-первыхъ, Андреевъ здѣсь
исполняетъ обязанности секретаря, а во вторыхъ, онъ
завтра можетъ сдѣлаться настоящимъ секретаремъ.
Андреевъ дѣльный чиновникъ Министерства Иностран-
ныхъ Дѣлъ, на отличномъ счету — этого довольно, мнѣ
кажется...
— Вовсе не довольно, молодой человѣкъ...
Она собиралась сказать еще что то непріятное, но
въ этотъ моментъ двери столовой раскрылись, насъ
позвали къ обѣду.
Я сидѣлъ на противоположному концѣ стола и
радъ былъ, что, такимъ образомъ, отдѣлался отъ не-
скромныхъ вопросовъ миссисъ Хомстэдъ. Я не могъ не
замѣтить, что миссисъ Хомстэдъ, принимающая ино-
странныхъ дипломатовъ съ распростертыми объятіями,
Андреева держала на извѣстномъ разстояніи и чего-то
въ немъ не одобряла... Что именно, я не зналъ, но ин-
стинктивно догадывался, что она смекнула, что Андре-
евъ — сѣренькій человѣкъ.
Миссисъ Хомстэдъ, несмотря на все свое пристра-
стіе къ иностранцамъ, дѣлала между ними различіе, и
такіе люди, какъ Андреевъ, несмотря на его прекрасныя
личныя качества и музыкальный талантъ, не произво-
дили, очевидно, на нее того впечатлѣнія, какого они
заслуживали.
Пока Андреевъ игралъ въ четыре руки съ ея до-
черью и давалъ ей изъ любезности уроки музыки, она
находила его пригоднымъ, но, когда учитель музыки
вышелъ изъ рамки педагога и показалъ, что онъ обла-
даетъ и иными чувствами, онъ сразу сдѣлался чужимъ,
неизвѣстнымъ и т. п., словомъ, нежелательнымъ.
Мнѣ, вчужѣ, досадно стало за бѣднаго Андреева,
48
*
Послѣ обѣда въ испанскомъ посольствѣ былъ ве-
черъ. Много народу. Танцевали. Среди молодежи я за-
мѣтилъ обѣихъ барышень Хомстэдъ. Красивыя и изящ-
ныя, онѣ выдѣлялись въ группѣ вашингтонскихъ дѣ-
вицъ. Пригласилъ Оливію на туръ вальса. Пока мы
плавно скользили изъ одного конца залы въ другой, по-
слушно слѣдуя ритму упоительной музыки, я невольно
любовался моимъ партнеромъ — какая она легкая, слов-
но перышко, несмотря на высокій ростъ, какая стройная,
какъ граціозна, какъ дивно танцуетъ...
Мы оба молчали, наслаждаясь бостономъ; по вре-
менамъ, однако, глаза наши встрѣчались и тогда она
дарила меня едва замѣтной ласкающей улыбкой. Я
ждалъ, что она заговоритъ объ Андреевѣ, но она не об-
молвилась ни полъ словомъ. Мнѣ показалось, она была
не въ духѣ.,
, Утромъ мнѣ подали записку. Она была отъ Оливіи.
«Милый Питеръ», писала она, «я уѣзжаю сегодня
утромъ въ Нью-Іоркъ, къ моей теткѣ. Вѣроятно, надолго.
Пріѣзжайте меня навѣстить. Мнѣ тамъ будетъ очень
скучно, къ тому же мнѣ нужно съ вами кое о чемъ по-
говорить. Итакъ, не забывайте, что я васъ жду въ Нью-
Іоркѣ».
О чемъ ей нужно было со мной говорить? Разу-
мѣется, объ Андреевѣ, но что именно? Раздѣляетъ-ли
она чувства матери своей къ Андрееву или чувство Ан-
дреева къ ней? Я не зналъ, но почему-то мнѣ казалось,
что страсть Андреева остается безъ взаимности.
Съ самаго пріѣзда моего въ Америку я былъ съ
Оливіей въ добрыхъ пріятельскихъ отношеніяхъ, какъ
это нерѣдко бываетъ въ Новомъ Свѣтѣ между молоды-
49
ми людьми. Никакого флерта между нами не было.
Она была моихъ лѣтъ, но относилась ко мнѣ покрови-
тельственно, какъ старшая сестра къ младшему брату.
Она журила и пилила меня за всякую глупость, какъ
будто мое свѣтское воспитаніе было ей поручено. Зва-
ла меня по имени и научила, между прочимъ, танцевать
американскій бостонъ, за что я ей бытъ безконечно
благодаренъ.
Когда я вошелъ въ канцелярію, я засталъ тамъ Ан-
дреева въ дурномъ настроеніи духа. Онъ читалъ Нью-
Іоркскія газеты, нервно мялъ листы и бросалъ на полъ
то, что его не интересовало. По временамъ, онъ задумы-
вался, смотрѣлъ куда то въ даль, затѣмъ снова брался
за газетные листы и снова кидалъ ихъ на полъ.
— Какіе мы болваны, — заговорилъ онъ наконецъ,
— сидимъ здѣсь, въ Вашингтонѣ, и даже не слѣдимъ
за тѣмъ, что творится въ Нью-Іоркѣ, всего въ 4-хъ ча-
сахъ отсюда... Посмотрите, однихі концертовъ сколь-
ко, а опера... что за опера... Нигдѣ въ мірѣ вы ничего
подобнаго не найдете... Мнѣ бы очень хотѣлось по-
слушать девятую симфонію Бетховена съ хоромъ на
слѣдующемъ филармоническомъ концертѣ... У насъ, ка-
жется, теперь нѣтъ ничего спѣшнаго въ канцеляріи, вы
одни справитесь съ работой, а я съѣзжу въ Нью-Іоркъ
на недѣльку... Посланникъ навѣрное ничего не будетъ
имѣть противъ...
На слѣдующій день Андреевъ уѣхалъ въ Нью-Іоркъ,
а еще черезъ день послѣ того я получилъ записку отъ
миссисъ Хомстэдъ. На конвертѣ стояло крупными бук-
вами «спѣшное».
50
... «Мнѣ нужно васъ видѣть», писала мать Оливіи.
«Зайдите, если можете, передъ завтракомъ»...
Нахожу ее въ угрожающей позѣ съ телеграммой въ
рукахъ.
— Я уже раньше догадывалась, — обратилась она
ко мнѣ, не безъ нѣкоторой торжественности, а теперь
больше не сомнѣваюсь, — вашъ Андреевъ — не
джентльмэнъ.
— Итакъ, вотъ для чего вы меня отрываете отъ го-
сударственной службы, — отвѣтилъ я, смѣясь.
— Мнѣ не до шутокъ. Читайте телеграмму:
«Какъ несносно. Онъ здѣсь появился. Не хочетъ или
не можетъ понять. Попросите Питера вразумить его.
Оливія».
— Что вы на это скажете?
— Скажу прежде всего, что вы ошибаетесь. Андре-
евъ, смѣю васъ увѣрить, джентльмэнъ чистѣйшей во-
ды, но влюбленный джентльмэнъ. Влюбленный все рав-
ѣо, что слѣпой, онъ не видитъ куда идетъ. Возможно,
что Андреевъ надоѣлъ Оливіи, но самъ онъ этого не
видитъ... Онъ любитъ, а когда человѣкъ влюбленъ по
уши, онъ утрачиваетъ сознаніе чувства взаимности, онъ
какъ въ чаду...
Миссисъ Хомстэдъ перебила меня.
— Мнѣ вовсе не интересно слушать ваши повѣст-
вованія о любви, проговорила она сухо и рѣзко, —
приберегите вашу лекцію для другого случая, а теперь
вотъ что: разъ мистеръ Андреевъ не понимаетъ элемен-
тарныхъ правилъ приличія, то вы должны объяснить
ему, что гостепріимство наше вовсе не даетъ ему ос-
нованій претендовать на руку и сердце моей дочери и
что намъ желательно, чтобы онъ насъ оставилъ въ по-
коѣ...
51
— Пріятное порученіе, нечего сказать... Андреевъ
можетъ мнѣ сказать, что я вмѣшиваюсь не въ свои дѣла
и, пожалуй, будетъ правъ. Мнѣ кажется, что вамъ и
Оливіи гораздо легче поставить его на мѣсто.
— Ставили, но ничего не помогаетъ. И я, и дочь
моя неоднократно высказывали ему, что мы рады ви-
дѣть Андреева музыканта, но не Андреева — аспиранта.
— Бѣдный Андреевъ, — произнесъ я, — какъ мнѣ
его жалко.
— Я ему нисколько не соболѣзную. Онъ забылъ
свое мѣсто. Когда у человѣка ломаннаго гроша нѣтъ
въ карманѣ, онъ не имѣетъ права жениться... вѣдь онъ
не можетъ даже содержать свою жену, не говоря ужъ
о томъ, что онъ въ Россіи не имѣетъ никакого положе-
нія. Я теперь все знаю: вашъ Андреевъ — простой бух-
галтеръ. Онъ живетъ въ Петербургѣ у своей матери въ
скромной квартиркѣ на 5-мъ этажѣ. Отца его никто
никогда въ глаза не видалъ и вообще мистеръ Андре-
евъ происхожденія самаго скромнаго, чтобы не сказать
темнаго. Вотъ, кто вашъ Андреевъ...
Я былъ ошеломленъ не столько разоблаченіями,
сколько циничнымъ снобизмомъ моей собесѣдницы.
— Откуда у васъ эти свѣдѣнія? — спросилъ я.
—Изъ прямыхъ источниковъ. Я запросила амери-
канскаго консула въ Петербургѣ, котораго лично знаю,
и вотъ на дняхъ получила отвѣтъ.
Я вышелъ отъ миссисъ Хомстэдъ подъ непріят-
нымъ впечатлѣніемъ.
— Вотъ, что такое снобизмъ, — думалъ я. — Жен-
щина, которую я видѣлъ чуть не обнимающей Андре-
ева, когда она наслаждалась его музыкой и вообража-
ла, что имѣетъ передъ собой знатнаго боярина, теперь,
провѣдавъ, что Андреевъ заурядный чиновникъ М. И.
52
Д. и притомъ бѣдный, она не только не хочетъ его
знать, но еще въ претензіи на него за то, что онъ смѣлъ
Ьлюбиться въ ея дочь... Мнѣ особенно больно было,
что и Оливія повернула спину бѣдному Андрееву. Не-
ужели и она тоже, какъ мать...
Пришла петербургская почта и между прочими бу-
магами предписаніе министерства Андрееву вернуться
въ департаментъ.
— Ну вотъ, — сказалъ добрѣйшій посланникъ, —
такъ лучше вышло. Самому мнѣ было бы непріятно
сказать Андрееву — уѣзжайте, вы мнѣ больше не нуж-
ны, — а министерству и книги въ руки. Миссія выполне-
на, чиновникъ возвращайся къ мѣстослуженію. Мнѣ
жалко Андреева, онъ былъ такъ счастливъ здѣсь, но что
же дѣлать — служба — службой.
Въ воскресенье я долженъ былъ ѣхать въ Нью-
Іоркъ, гдѣ я принималъ дѣятельное участіе въ свѣт-
скомъ благотворительномъ спектаклѣ. Меня очень за-
нимала въ то время постановка живыхъ картинъ. Я за-
дался цѣлью воспроизвести въ живыхъ картинахъ тво-
ренія нашихъ художниковъ — свадебный пиръ Кон-
стантина Маковскаго, между прочимъ. Задача была не
легкая. Типъ американской красавицы вовсе не подхо-
дитъ подъ типъ русской красоты, какъ его изобразилъ
Маковскій въ своей знаменитой картинѣ. Сарафаны ви-
сѣли на хорошенькихъ американкахъ, какъ на вѣшал-
кахъ. Мнѣ пришлось каждую изъ нихъ набивать по-
душками и футболями, чтобы преобразить худенькихъ
53
стройныхъ англо-саксонокъ въ русскихъ дебелыхъ
красулекъ... много было забавы съ этими живыми кар-
тинами...
Я воспользовался моимъ пріѣздомъ въ Нью-Іоркъ,
чтобы повидать Андреева и за одно посѣтить Оливію,
какъ я ей обѣщалъ.
Бѣдный Андреевъ... Его я нашелъ въ скромной го-
стиницѣ, въ самомъ, что ни на есть мрачномъ настро-
еніи. Онъ похудѣлъ и осунулся. Своего романа онъ
больше не скрывалъ отъ меня и повѣдалъ плачевный
финалъ — да, онъ сдѣлалъ предложеніе Оливіи и по-
лучилъ отказъ, отказъ въ самой категорической, даже
рѣзкой формѣ, не допускающій никакой аппеляціи.
Бѣдняга сидѣлъ надъ коротенькой запиской, напи-
санной знакомымъ почеркомъ, и какъ будто еще не могъ
постигнуть сущности ея содержанія.
— Вѣдь это отказъ?.. Не правда ли? Разрывъ? —
бормоталъ онъ, протягивая мнѣ дрожащей рукой за-
писку Оливіи.
— Конечно, отказъ, — отвѣтилъ я, — но не прида-
вайте ему такого грознаго значенія. Да, отказъ, ну
такъ что-же? Свѣтъ не клиномъ сошелся. Скажите себѣ,
что все къ лучшему и больше не думайте о ней.
Тутъ мой бѣдный Андреевъ залился тихими слеза-
ми.
— Вѣдь я ее такъ любилъ... самое для меня тяжелое,
что я больше не могу ее видѣть. Мнѣ больше не доступ-
но то, что любому возможно — видѣть ее, быть съ ней...
я самъ въ этомъ виноватъ... Зачѣмъ я ей сдѣлалъ пред-
ложеніе? Я потерялъ голову — такъ я ее любилъ... въ
простой вѣжливости и любезности хотѣлъ видѣть что-
то другое... Дуракъ, я забылъ, что я... сѣренькій чело-
вѣкъ...
54
1
— Ну, полноте, Андреевъ, утѣшалъ я его, не горюй-
те. Право не стоитъ. Въ жизни столько чарующей пре-
лести, что нечего останавливаться на горькихъ мелочахъ.
Конечно, было бы лучше, если бы вы воздержались отъ
предложенія, но все равно, рано или поздно, разочаро-
ваніе должно было наступить... Оливія, при всѣхъ ея ка-
чествахъ, весьма разсчетливая и холодная американка,
и при томъ преисполненная снобизмомъ...
Тутъ я нашелъ умѣстнымъ заговорить о предписа-
ніи министерства. — Андреевъ отнесся скорѣе сочув-
ственно къ перспективѣ отъѣзда изъ Америки.
— Да, сказалъ онъ задумчиво, — это выходъ изъ
моего положенія. Пожалуй, такъ лучше... Только я отъ
этой встряски не оправлюсь никогда...
Между репетиціями и спектаклемъ у меня было
очень мало свободнаго времени. Ъхать къ теткѣ Оли-
віи, проживавшей у чорта на куличкахъ, мнѣ было не-
возможно, но мы сговорились по телефону встрѣтиться
въ кондитерской Мальяръ, куда весь Нью-Іоркъ захо-
дилъ пить шоколадъ и сливочное мороженное въ со-
довой водѣ (ісе-сгеаш-8О(іа), любимѣйшій напи-
токъ американокъ.
Мальяръ былъ переполненъ знакомыми. Я сразу
замѣтилъ Оливію; она оживленно бесѣдовала съ неиз-
вѣстными мнѣ двумя барышнями и какъ будто не за-
мѣчала меня. Я тоже дѣлалъ видъ, что не вижу ее; пе-
реходилъ отъ одного стола къ другому, любезничалъ
съ дамами, шутилъ и сдѣлалъ такъ, что мы столкну-
лись какъ бы случайно.
— Какъ? Вы здѣсь? — спросила она удивленно, —
а что же репетиція спектакля?..
55
Мы отошли въ сторону.
— Какая вы жестокая, — проговорилъ я чуть слы-
шно, — вы погубили человѣка.
— Вы такъ думаете? — отвѣтила она, ласково улы-
баясь и глядя мнѣ прямо въ глаза, — знаете, милый
другъ, любовь — не страшная болѣзнь. Проходитъ безъ
'слѣда и забывается, какъ морская болѣзнь на твердой
почвѣ.
—Вы говорите по опыту?
— Можетъ быть. Тутъ очаровательная улыбка пе-
решла въ веселый смѣхъ, — раздвинулись губы, обна-
ружились два ряда чудныхъ, холеныхъ зубовъ. Оливія
хохотала отъ всей души.
— Вашъ пріятель, — продолжала она, — совершен-
но напрасно свалялъ дурака и испортилъ хорошія отно-
шенія, установившіяся между нами. Сколько разъ мы
его охолаживали, а онъ только пуще воспламенялся...
право это не особенно остроумно для человѣка его
лѣтъ и положенія.
— При чемъ тутъ положеніе?
— Какъ при чемъ?.. Да положеніе — это все: и
деньги, и счастіе.
— По вашему что же? Деньги нужны для счастья?
— Да разумѣется, мой милый, деньги необходимы
для счастья. Я не хочу сказать, что въ деньгахъ счастье,
но безъ денегъ нѣтъ счастья. Люди нашего класса, из-
балованныя, какъ я напримѣръ, отъ бѣдности бѣгутъ.
Какъ вы хотите, чтобы я была счастлива, ютясь гдѣ-
нибудь на чердакѣ?.. То, что вы называете любовью, — а
по моему пустая блажь — не кормитъ и не грѣетъ. Нѣтъ
такого Адониса, который могъ бы преобразить чер-
дакъ въ царскіе хоромы, а что касается поэтовъ, вос-
56
пѣвающихъ любовь на крышѣ, то они просто врутъ и
издѣваются надъ наивными читателями...
— Если для васъ любовь — блажь, то чѣмъ же вы
руководствуетесь для брака?., исключительно разсче-
томъ?.. Въ такомъ случаѣ, если бы Андреевъ совсѣмъ
такой, какимъ мы его знаемъ, былъ бы не Андреевъ,
а несмѣтно богатымъ княземъ и вмѣсто того, чтобы
прозябать мелкимъ чиновникомъ въ Министерствѣ
Иностранныхъ Дѣлъ состоялъ бы Императорскимъ По-
сломъ въ Вашингтонѣ, — вышли ли бы вы за него за-
мужъ?..
— Я бы сначала посмотрѣла вокругъ себя, нѣтъ-
ли болѣе пригляднаго и молодого князя и посла, и ес-
ли-бъ на горизонтѣ ничего другого не оказалось, весь-
ма возможно, что вышла-бы замужъ за князя Андре-
ева...
— Оливія, — воскликнулъ я, — отъ васъ вѣетъ хо-
лодомъ, какъ отъ альпійскаго глетчера...
— Какъ вы еще молоды, — разсмѣялась она и сно-
ва подарила меня милымъ ласкающимъ взглядомъ, до
нельзя меня озадачившимъ, — ужъ больно онъ про-
тиворѣчилъ образу мышленія и словамъ этой очарова-
тельной, но холодной и разсчетливой дѣвушки.
Андреевъ собрался въ недѣлю времени и укатилъ
домой. Онъ не хотѣлъ прощаться со своими знакомы-
ми. Мы поэтому ничего не говорили до его отъѣзда, а
на слѣдующій день я разослалъ, согласно его указанію,
его карточки и нѣсколько писемъ.
Мотивомъ спѣшнаго отъѣзда Андреева мы дали
настоящую причину — Андреевъ былъ вызванъ по дѣ-
57
ламъ службы въ Петербургъ. Андреевъ только насто-
ялъ на томъ, чтобы я говорилъ въ обществѣ, что онъ
былъ вызванъ по телеграфу, по важному и спѣшному
Дѣлу.
Бѣдный сѣренькій человѣкъ хотѣлъ сохранить за
собой нѣчто, вродѣ ореола важнаго дипломата...
Я проводилъ его до парохода. Онъ былъ сильно
удрученъ, но больше не плакалъ, по крайней мѣрѣ. Я
думаю, что удерживался изъ-за меня, потому что я
какъ-то устыдилъ его.
— Приберегите ваши слезы для настоящаго горя,
— сказалъ я ему, — теперь вы только воображаете се-
бя несчастнымъ, а на самомъ дѣлѣ вы избѣжали ката-
строфы... васъ можно поздравить. Ну, скажите пожа-
луйста, что бы вы стали дѣлать въ Петербургѣ въ вашей
квартирѣ съ такой избалованной женой? Вѣдь она бы
бѣлугой завыла, тоскуя по Вашингтону...
— Пишите мнѣ, — наказывалъ мнѣ Андреевъ, пе-
редъ самымъ отходомъ парохода, пишите все, что дѣ-
лается въ Вашингтонѣ, пишите, въ особенности про нее,
всякая мелочь меня интересуетъ... вѣдь для меня эти
полъ года, здѣсь проведенные — лучшее время моей
жизни... Я жилъ здѣсь жизнью, о которой до сихъ поръ
читалъ только въ романахъ и то, что здѣсь пережилъ,
останется у меня въ памяти, какъ свѣтлый лучъ въ мо-
ей тихой и скучной сѣрой будничной жизни.
**
*
Внезапный отъѣздъ Андреева не произвелъ въ Ва-
шингтонѣ большого впечатлѣнія. Мнѣ приходилось
изощряться въ моихъ письмахъ Андрееву, чтобы онъ
не почувствовалъ, что отсутствіе его незамѣтно. По
правдѣ сказать, его скоро забыли. Вашингтонъ привыкь
58
къ перемѣщеніямъ дипломатовъ, и обыкновенно, прі-
ѣзжающіе возбуждаютъ большій интересъ, чѣмъ от-
бывающіе.
Вскорѣ прслѣ отъѣзда Андреева дипломатическій
корпусъ обогатился новымъ членомъ — то былъ Ба-
варскій графъ съ громкой фамиліей, чрезвычайно эле-
гантный и красивый малый. Разумѣется, онъ былъ при-
нятъ, какъ и всѣ мы съ распростертыми объятіями въ
семействѣ Хомстэдъ. Кстати, онъ оказался музыкан-
томъ.
Графъ обладалъ баритономъ, но не слухомъ, пѣлъ
деревяннымъ голосомъ и жестоко фальшивилъ. Это не
мѣшало, однако, его успѣху. Барышни Хомстэдъ съ
восторгомъ аккомпанировали пѣвцу и млѣли передъ
нимъ. Высокій, худощавый, породистый графъ былъ
полнымъ контрастомъ съ Андреевымъ. Насколько по-
слѣдній былъ скроменъ и застѣнчивъ, настолько графъ
былъ развязенъ и высокаго мнѣнія о себѣ.
Одна дама какъ-то при мнѣ попросила графа спѣть
серенаду Тости — вѣдь это вашъ конекъ, неправда-ли?
спросила она.
Графъ снисходительно улыбнулся.
— У меня много такихъ лошадокъ на конюшнѣ къ
вашимъ услугамъ, сударыня, — произнесъ онъ, при-
чемъ ловкимъ движеніемъ праваго глаза спихнулъ
свой монокль. Монокль повисъ на шнуркѣ и закачался,
какъ шалый маятникъ на бѣломъ фонѣ безукоризнен-
наго пластрона его накрахмаленной рубашки.
Прошло нѣсколько лѣтъ. Меня давно уже не было
въ Вашингтонѣ. Слѣдуя капризамъ и неожиданностямъ
дипломатической службы, я перелеталъ изъ Новаго
59
Свѣта въ Старый, изъ Европы въ Африку и снова въ
Америку и опять въ Европу...
Андреева я болѣе или менѣе потерялъ изъ виду.
Наѣздомъ въ Петербургъ встрѣчалъ его въ Министер-
ствѣ мимоходомъ на лѣстницѣ или въ корридорѣ. Мы
обмѣнивались короткими банальными фразами.
— Ну, что? Какъ? — спрашивалъ я, крѣпко по-
жимая его руку.
— Да ничего, по маленечку, — отвѣчалъ онъ кон-
фузливо.
О Вашингтонѣ онъ не заговаривалъ и я не заикался
не желая растравлять старую рану.
Однажды, на мой вопросъ: «Ну, что? Какъ?», Ан-
дреевъ, разстроенный и удрученный, повѣдалъ мнѣ, что
матушка его очень плоха и что онъ опасается, что зимы
не переживетъ. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя — я на-
ходился тогда въ Лондонѣ при нашемъ посольствѣ —
получаю отъ Андреева письмо съ траурной каймой.
'Бѣдняга потерялъ свою мать, жизнь въ Петербургѣ ему
опостылѣла до нельзя и онъ мечталъ о назначеніи за-
границу — все равно куда, лишь бы получить мѣсто
консула въ какомъ-нибудь захолустьѣ. Какъ быть? Ан-
дреевъ сознавалъ всю трудность для чиновника цент-
ральнаго вѣдомства его калибра попасть на загранич-
ный постъ.
«На всякую ваканцію, — писалъ онъ мнѣ, — масса
кандидатовъ, которые, какъ голодные шакалы, готовы
съѣсть живьемъ всякаго кто позарится на то, что они
почему либо намѣтили себѣ. У каждаго кандидата свои
покровители, которые за него распинаются и горой сто-
ятъ. У меня нѣтъ никого, кто бы за меня замолвилъ сло-
вечко. Мой ближайшій начальникъ не хочетъ мнѣ по-
мочь. Онъ привыкъ къ моей работѣ и обѣщаетъ мнѣ
60
золотыя горы, если я останусь на мѣстѣ. Но что такое
«золотыя горы» министерства? Какихъ нибудь лишнихъ
500 рублей «наградныхъ» на Пасху?..
На что они мнѣ, когда я здѣсь буквально задыха-
юсь въ затхлой департаментской атмосферѣ и въ гла-
захъ у меня рябитъ отъ цифръ и отчетовъ... Будь нашъ
милѣйшій Кириллъ Васильевичъ Струве въ живыхъ, я-
бы васъ не безпокоилъ, но безъ него у меня нѣтъ нико-
го въ министерствѣ, на кого опереться, кромѣ васъ.
Знаю я, что вы далеко не «персона грата» у нашего на-
чальства, но все же они васъ хоть и не долюбливаютъ,
но все же съ вами считаются. Можетъ быть, имъ даже
понравится мысль заслать вашего «протеже» въ цент-
ральномъ вѣдомствѣ куда нибудь подальше на міровую
окраину, а мнѣ только этого и нужно. Чѣмъ дальше,
тѣмъ лучше. Право, ваша рекомендація можетъ мнѣ по-
мочь»...
Я написалъ кому слѣдуетъ.
Мѣсяца черезъ два, просматривая министерскіе
приказы, мнѣ бросилась въ глаза фамилія Андреева.
«Назначается — читаю я — дѣлопроизводитель VI
класса департамента личнаго состава и хозяйственныхъ
дѣлъ коллежскій совѣтникъ Федоръ Андреевъ — кон-
суломъ въ Вальпарайзо» (Чили).
Ну, вотъ, подумалъ я, слава Богу, бѣдный Андре-
евъ пробился таки наконецъ...
*♦*
Прошло еще года два. Пріѣзжаю я какъ-то въ Пе-
тербургъ изъ Танжера. Я состоялъ тогда посланникомъ
при Мароккскомъ султанѣ. Обхожу начальство, какъ
это полагается — вхожу въ кабинетъ одной изъ мини-
61
стерскихъ шишекъ и вижу, какъ передъ нею подобо-
страстно расшаркивается сіяющій чиновникъ въ вицъ-
мундирѣ и Станиславомъ на шеѣ.
— Вы не знакомы? — спросилъ меня министерскій
сановникъ, пальцемъ указывая на стоящій передъ нимъ
вицъ-мундиръ. — Нашъ новый консулъ въ Вальпарай-
зо. Счастливчикъ — назначенъ въ Чили, а ѣдетъ въ
Нью-Іоркъ для усиленія личнаго состава при Генераль-
номъ Консульствѣ...
— Вальпарайзо, — проговорилъ я, когда вицъ-мун-
диръ, отвѣсивъ свой послѣдній поклонъ, исчезъ за две-
рью, — позвольте, да развѣ Андреевъ тамъ больше не
консулъ?..
— Андреевъ?.. Что вы, батенька, да вашъ Андреевъ
уже полъ года, какъ скончался... Да, отъ діабета, гово-
рятъ... Жаль, хорошій былъ человѣкъ, отличный чи-
новникъ, музыкантъ удивительный... но въ послѣднее
время сильно сдавать сталъ, музыку забросилъ... Діа-
бетъ доканалъ... Ну, а у васъ что въ Танжерѣ творится?
Читалъ вашу депешу касательно Агадира. Вотъ такъ ин-
цидентъ!.. Мы здѣсь одно время опасались, какъ бы
французы не сцѣпились съ нѣмцами...»
***
Бѣдный Андреевъ, думалъ я, спускаясь по мини-
стерской лѣстницѣ, ушелъ незамѣтно, еще немного и
будетъ окончательно забытъ... Сѣренькій человѣкъ!..
Андреевъ не единственный. Имя имъ — легіонъ. Сѣ-
ренькіе люди несутъ на своихъ плечахъ весь механизмъ
государственнаго строенія. Когда силы имъ измѣняютъ,
они исчезаютъ безслѣдно въ водоворотѣ администра-
тивной жизни. Исторія не останавливается на сѣрень-
кихъ людяхъ...
62
Ангелъ смерти
Прошло болѣе тридцати лѣтъ, а я помню этотъ слу-
чай, какъ будто онъ вчера произошелъ.
Я былъ въ то время молоденькимъ секретаремъ
посольства въ Вашингтонѣ и предавался больше спор-
ту и свѣтскимъ удовольствіямъ, нежели работѣ въ кан-
целяріи. Начальникъ у меня былъ удивительно милый,
добрѣйшей души человѣкъ, Кириллъ Васильевичъ Стру-
ве. Я жилъ у него въ зданіи нашего посольства, какъ у
Христа за пазухой и жизнь мнѣ представлялась въ са-
мыхъ радужныхъ краскахъ.
Въ Америкѣ все для меня было ново, заниматель-
но, интересно, весело, съ ногъ сшибательно... Я катался
какъ сыръ въ маслѣ, перелетая изъ Вашингтона въ
Нью-Іоркъ, Бостонъ, Филадельфію, Балтимору и воз-
вращался обратно въ свое гнѣздо, въ Вашингтонъ, гдѣ
свѣтская жизнь въ зимнее время била ключемъ.
Милѣйшій Кириллъ Васильевичъ относился сни-
сходительно къ моимъ отлучкамъ. Онъ требовалъ
только, чтобы я оставлялъ ему мой точный адресъ, хо-
тѣлъ знать, куда именно я ѣду, и бралъ съ меня тор-
жественное обѣщаніе, что я вернусь немедленно, лишь
получу отъ него телеграмму, что есть спѣшная работа.
63
Но въ тѣ добрыя, счастливыя времена ничего спѣшна-
го, обыкновенно, не появлялось, и я могъ беззаботно
порхать по Америкѣ, какъ птица небесная.
Однажды, зимой, пріѣзжаю я какъ-то въ Нью-
Іоркъ, гдѣ мнѣ предстояло вечеромъ дирижировать ко-
тильономъ на одномъ великосвѣтскомъ балу. Захожу
позавтракать въ Никкербокеръ Клубъ, гдѣ въ то время
собирался весь цвѣтъ Нью-Іорка.
Въ дверяхъ встрѣчаюсь съ молодымъ, талантли-
вымъ адвокатомъ, моимъ пріятелемъ.
— Не хотите ли со мной позавтракать? — обратил-
ся онъ ко мнѣ, — у меня маленькое дѣло на самомъ
краю города, поѣдемте туда и тамъ же позавтракаемъ.
Я вамъ покажу такой ресторанъ, какого вы навѣрно, въ
жизни не видали и нигдѣ не найдете.
Мы спустились подъ улицу и покатили по подзем-
ной электрической желѣзной дорогѣ въ другой міръ —
«Нижній» городъ.
Хотя Нью-Іоркъ и расположенъ на ровной плоско-
сти, но американцы раздѣляютъ его на «верхній» и
«нижній». Въ «верхнемъ» они живутъ, въ «нижнемъ» —
работаютъ. Въ «верхнемъ» городѣ — театры, музеи,
клубы, магазины, скверы, парки и проч., въ «нижнемъ»
— биржа, банки, пристани, склады, конторы и проч.
— Ресторанъ, въ который я веду васъ, — сказалъ
мой пріятель, выходя на свѣтъ Божій изъ подземелья,
— особенный. Въ немъ всѣ служащіе — воры, мошенни-
ки, разбойники, убійцы. Всѣ — начиная съ поваровъ,
которые — кстати сказать — первоклассные — ино-
странцы разныхъ національностей и классовъ. У всѣхъ
64
этихъ подозрительныхъ личностей, на душѣ есть зата-
енный грѣхъ, который они ни за что не выдадутъ. Они
здѣсь прячутся отъ правосудія подъ фальшивыми име-
нами; предпочитаютъ всю жизнь мыть тарелки, неже-
ли сознаться въ преступленіи или проступкѣ, ими со-
вершенномъ. Не подумайте, что я васъ веду въ вер-
тепъ. Напротивъ, прислуга здѣсь гораздо благообраз-
нѣе публики, посѣщающей ресторанъ. Вотъ увидите.
Мы вошли. За маленькими столами въ большомъ
залѣ, сидѣли неприглядныя фигуры. То были завсег-
датаи — шкипера, подрядчики, странствующіе комер-
санты, капитаны торговыхъ судовъ и разные комиссі-
онеры - прикащики, съ фальшивыми брилліантовыми
пуговицами на цвѣтныхъ рубашкахъ.
Зато лакеи были всѣ, какъ на подборъ — одинъ
другого благовиднѣе и величавѣе. Они очень важно
разгуливали по ресторану и съ большимъ достоин-
ствомъ уносили въ кухню грязныя тарелки. Несмотря
на фраки и салфетки въ рукахъ эти люди, однако, не
походили на настоящихъ лакеевъ.
— Точно какіе-то принцы, сошедшіе со ступеней
трона, — замѣтилъ я моему пріятелю.
— Вы шутите, но на самомъ дѣлѣ вы сказали прав-
ду, — отвѣтилъ онъ. — Между ними есть члены са-
мыхъ знатныхъ старинныхъ фамилій различныхъ наці-
ональностей. Не надо думать, что каждый изъ нихъ
принцъ крови и непремѣнно совершилъ какое нибудь
загадочное убійство на почвѣ любви; совсѣмъ нѣтъ,
большинство здѣсь изъ за пустяка, но такъ у васъ въ
Европѣ сильно чувство чести, долга, такъ еще крѣпки
традиціи сохраненія добраго имени семьи, полка, что
люди предпочитаютъ исчезнуть съ лица земли, неже-
ли запятнать себя на всю жизнь приговоромъ. Въ та-
65
кихъ случаяхъ люди иногда стрѣляются, но вѣрующіе
на себя руки не накладываютъ, да и вообще говоря,
покончить съ собой не такъ то легко, какъ кажется.
Большинство предпочитаютъ начать новую жизнь, пол-
ную лишеній и униженій, тяжелую жизнь, но жизнь.
Такова, очевидно, натура человѣческая.
Мы здѣсь, въ Америкѣ, смотримъ сквозь пальцы
на этихъ несчастныхъ. Для насъ они не носятъ на себѣ
той печати позора и осужденія, которыми они заклей-
мены въ Европѣ. Здѣсь они — новые люди, подозри-
тельные — да, но имъ дается возможность въ новыхъ
условіяхъ возродиться и загладить, если возможно,
скверное прошлое. Ихъ будущность отъ нихъ самихъ
зависитъ. Одни успѣшно выгребаютъ изъ этого поло-
женія, съ теченіемъ времени добиваются американской
національности, не подъ своимъ, конечно, именемъ, и
кончаютъ жизнь добрыми американскими гражданами,
а другіе попадаются въ проступкахъ или преступле-
ніяхъ, вродѣ тѣхъ, какіе они совершили у себя на ро-
динѣ, и тогда дѣло принимаетъ дурной для нихъ обо-
ротъ: раскрывается ихъ прошлое и — пиши пропало...
***
За нашимъ столомъ приелѵживалъ бѣлокурый мо-
лодой человѣкъ замѣчательно красивой и привлека-
тельной наружности.
— Посмотрите на него, — сказалъ я моемѵ пріяте-
лю, — какой красавецъ... совсѣмъ геоой изъ Вагнеров-
скихъ оперъ... можно подумать — Зигфридъ во фракѣ.
Какая нимфа Рейна загнала его въ э'>у дыру? Желалъ
бы я знать, что таится за этими задумчивыми грустны-
ми голѵбьіми глазами
— Не воображайте ничего романическаго. Въ боль-
66

шинствѣ случаевъ подъ этой интересной внѣшностью
скрывается самый заурядный мошенникъ.
Я вамъ разскажу случай изъ моей адвокатской
практики. Мнѣ его напомнилъ именно этотъ молодой
человѣкъ, намъ прислуживающій: нѣсколько лѣтъ то-
му назадъ одна барышня изъ нашего общества, дочь
крупнаго капиталиста, влюбилась по уши въ молодого
лакея изъ этого самого ресторана. Зашла она какъ то
сюда позавтракать съ отцомъ и какъ увидѣла своего
Лоэнгрина во фракѣ... кончено — подавай ей этого
Адониса, да и только. Отецъ рвалъ и металъ, но вы са-
ми знаете, какъ безсильны у насъ отцы передъ взрос-
лыми Дочерьми — въ этомъ случаѣ особенно: единст-
венная дочь у вдоваго отца, красавица... она буквально
изъ отца веревки могла вить. Скрѣпя сердце, отецъ со-
глашался на бракъ. Меня позвали въ виду затрудненій
изъ-за бумагъ Лоэнгрина. Собственно говоря, у него
ихъ вовсе не было — ни паспорта, ни даже метрическа-
го свидѣтельства, ничего. Жилъ онъ подъ вымышлен-
нымъ именемъ и пробылъ въ Америкѣ меньше года; о
принятіи американскаго гражданства не могло быть и
рѣчи; какъ быть? На видъ молодой человѣкъ былъ
очень приличный, держался скромно, почтительно, съ
большимъ тактомъ вошелъ въ роль жениха милліонер-
ши, но своего настоящаго имени не выдавалъ. Что онъ
по этому поводу наговорилъ своей невѣстѣ, я не знаю,
только она за него горой стояла.
— Не разспрашивайте его, говорила она мнѣ, онъ
не можетъ сказать вамъ своего имени. Это было бы не-
благородно.
Такъ мы изъ этого тупика не выходили.
Прошло мѣсяца четыре. Я, по правдѣ сказать, уже
позабылъ о таинственномъ Лоэнгринѣ, какъ вдругъ
67
ко мнѣ въ кабинетъ влетаетъ дочь милліонера — взвол-
нованная и разстроенная. Такъ и такъ, говоритъ, я уз-
нала его имя и поручила компаніи Пинкертона (детек-
тивы) справиться о прошломъ моего жениха. Оказа-
лось, что онъ ни принцъ, ни графъ, ни даже баронъ,
что никакая принцесса изъ за него не отравлялась, ни-
какое высокопоставленное лицо съ нимъ не дралось
на дуэли. Онъ просто мелкій нѣмецкій офицеришка,
промотавшійся и выгнанный изъ полка.
— Я бы могла многое ему простить, — прибавила
она, — но онъ мнѣ солгалъ, солгалъ самымъ низкимъ
образомъ, когда, вѣря въ его порядочность, я готова
была отдать себя и свое имя... Видѣть его я больше не
желаю. — И съ этими словами она вынула изъ своего
мѣшечка чековую книжку и быстро написала чекъ на
мое имя.
— Вотъ, — сказала она, протягивая мнѣ чекъ, —
дѣлайте, что хотите и какъ знаете, но только, чтобы
духу его здѣсь больше не было...
Ну, отдѣлаться отъ этого господина была задача
не трудная. Я вызвалъ его къ себѣ въ кабинетъ.
— Господинъ такой-то, — я назвалъ его настоящимъ
именемъ, — вы обнаружены и все ваше прошлое извѣ-
стно.
Молодой человѣкъ покраснѣлъ до корней волосъ.
— Согласно конвенціи о выдачѣ преступниковъ,
вы подлежите и т. д., но вмѣсто конвенціи, не угодно
ли вамъ сейчасъ выѣхать изъ Нью-Іорка, покинуть Аме-
рику и больше здѣсь не показываться.
Приставилъ къ нему детектива, который вывезъ
его въ Мексику, гдѣ онъ и по сейчасъ пребываетъ. Ес-
ли не ошибаюсь, онъ поступилъ опять лакеемъ въ ка-
кой то ресторанъ въ Вера-Круцѣ.
68
— Какъ видите, — закончилъ свой разсказъ адво-
катъ, — исторія что ни на есть банальная. Большин-
ство въ томъ же родѣ, но есть среди нихъ и личности изъ
ряду вонъ выходящія, но какъ ихъ распознать? Сами ни-
когда не разскажутъ правды... Многое въ жизни усколь-
заетъ не только отъ правосудія, но и вообще отъ ог-
ласки и наблюденія... Сколько остается на этомъ свѣ-
тѣ неразгаданнаго, таинственнаго, окутаннаго въ не-
проницаемый для насъ туманъ... Сколько!..
**
*
Я возвращался съ бала усталый, но въ самомъ что
ни на есть пріятномъ настроеніи духа. Котильонъ про-
шелъ необыкновенно оживленно. Я былъ въ ударѣ и
мое настроеніе передавалось танцующимъ, а отъ нихъ
и всѣмъ другимъ. Было непринужденно весело, что не
всегда случалось мнѣ наблюдать на большихъ балахъ
въ Нью-Іоркѣ.
Было 4 часа утра, когда мой кэбъ — тогда еще не
было автомобилей — подвезъ меня къ гостинницѣ
Валдорфъ Асторія. Я мечталъ взять ванну, освѣжиться
душемъ и заснуть въ чистомъ бѣльѣ мягкой кровати,
но мечтамъ моимъ не суждено было осуществиться.
— Изъ госпиталя Св. Луки три раза звонили,
справлялись о васъ и просили немедленно пріѣхать къ
тяжело больному русской)'.
Этими словами встрѣтилъ меня ночной швейцаръ
гостинницы.
— Какой такой русскій? — спрашиваю.
— Не знаю, только, повидимому, умирающій хо-
четъ передать что то важное русскому консулу, но кон-
сула нѣтъ въ городѣ, а ваше имя видѣли въ газетахъ...
69
ну вотъ и обратились къ вамъ... умирающій молитъ,
безпокоится недожить...
Нечего дѣлать, пришлось ѣхать. Сѣлъ обратно
въ кэбъ, изъ котораго только что вылѣзъ, и покатилъ
въ госпиталь, ѣхалъ долго, до госпиталя далеко. Прі-
ѣзжаю, меня встрѣчаетъ дежурный докторъ:
— Больной — вашъ соотечественникъ, — гово-
ритъ онъ, — русскій князь, но мы не можемъ разо-
брать фамиліи... Дѣло въ томъ, что его хватилъ пара-
личъ и рѣчь становится все менѣе ясной. Онъ проситъ,
чтобы тѣло его сожгли, а пепелъ отправили на родину.
— Но вѣдь при немъ долженъ быть паспортъ, бу-
маги... — замѣтилъ я.
— Въ томъ то и дѣло, что по бумагамъ онъ зна-
чится американскимъ гражданиномъ и прозывается
Николаемъ Андерсономъ и подъ этимъ именемъ при-
нятъ въ госпиталь, но онъ утверждаетъ, что онъ не
Андерсонъ и не американецъ. Онъ — русскій, русскій
князь. Это мы всѣ ясно разслышали, но какое имя —
не понимаемъ.
Вхожу въ палату. Вокругъ постели умирающаго
копошилось нѣсколько человѣкъ. Больной, пожилой
господинъ русскаго типа съ сѣдой бородкой, лежалъ
пластомъ тяжело дыша и тараща на меня мало подвиж-
ные, тусклые глаза. Я подсѣлъ къ нему.
— Говорите, — сказалъ я ему, — я васъ слушаю...
Какъ васъ зовутъ?.. Будьте спокойны, что все будетъ
исполнено согласно вашему желанію...
Умирающій заволновался, хотѣлъ что то сказать,
но отяжелѣвшій языкъ плохо повиновался, между тѣмъ,
какъ изъ гортани раздавались совершенно непонятные
звуки. Я пробовалъ письменно получить отъ него какія
нибудь указанія, но карандашъ вываливался изъ его
70
немощныхъ пальцевъ. Больной продолжалъ тяжело ды-
шать и казалось впадалъ все больше и больше въ то
состояніе равнодушія или безучастности, которое обык-
новенно предшествуетъ концу. Чувство притуплялось,
сознаніе покидало человѣка — онъ отходилъ и ничто,
никакія вспрыскиванія не могли удержать неизбѣжна-
го — смерти.
Я стоялъ около кровати умирающаго и безсильно
сознавалъ, что вмѣстѣ съ жизнью этого человѣка, ис-
чезала какая то тайна, которую онъ, очевидно, таилъ
до послѣдней минуты. Этотъ неизвѣстный здѣсь нико-
му князь, вѣроятно, попалъ въ Америку, какъ тѣ лакеи,
которыхъ я видѣлъ въ ресторанѣ... Кто онъ и что онъ
сдѣлалъ?.. Узнаемъ ли мы когда нибудь?.. Говорить
ужъ онъ больше не могъ, только дышалъ все тише и
тише.
— Раскройте окно, — сказалъ кто-то.
Вставало солнце, издали доносился гулъ пробужда-
ющагося города - колосса, а ворвавшійся въ палату
свѣжій живительный воздухъ точно затушилъ угасаю-
ную свѣчу... умирающій пересталъ дышать.
Среди гробового молчанія я вдругъ услышалъ уди-
вительно мелодичный женскій голосъ, произносившій
слова молитвы, которую обыкновенно читаютъ надъ
мертвыми. То была одна изъ сидѣлокъ съ изумительно
милымъ, вдохновеннымъ лицомъ, напутствовавшая
отошедшаго въ вѣчность человѣка.
Я впослѣдствіи узналъ, что ее звали въ госпиталѣ
«ангеломъ смерти».
Утромъ я вызвалъ консула и поручилъ ему занять-
ся дѣломъ о таинственномъ соотечественникѣ. Преж-
де всего надлежало выяснить, кто онъ такой.
Что онъ русскій — въ этомъ нельзя было больше
71
сомнѣваться. Въ его скромной квартирѣ нашлось не
мало русскихъ бумагъ, замѣтокъ, записокъ, личныхъ
счетовъ — все на русскомъ языкѣ, но нигдѣ никакого
намека на его происхожденіе. Его знали въ Нью-Іор-
кѣ около 40 лѣтъ за Николая Андерсона и никому изъ
соприкасавшихся съ нимъ и въ голову не приходило,
что Андерсонъ — русскій. Служилъ онъ въ какой то
торговой конторѣ, мало съ кѣмъ знался и велъ оди-
нокую, однообразную, скучную, въ высшей степени
скучную жизнь мелкаго служащаго въ большомъ тор-
говомъ предпріятіи. Такихъ, какъ онъ — десятки,
сотни тысячъ въ необъятномъ морѣ торговаго міра
Нью-Іорка.
Единственный документъ, въ которсмъ покойный
высказалъ свою волю, была коротенькая записка, оче-
видно, написанная имъ передъ тѣмъ, какъ онъ свалил-
ся съ своего рабочаго кресла на службѣ. Она была на
англійскомъ языкѣ. Вотъ ея текстъ:
«Я скажу русскому консулу, кто я. Во всякомъ слу-
чаѣ, я — русскій. Если что со мной случится, прошу
тѣло предать сожженію, а пепелъ перевезти въ Рос-
сію семьѣ моей».
Записка подписана: Николай Андерсонъ.
У
По возвращеніи въ Вашингтонъ, я вошелъ въ ко-
лею обычной дипломатической жизни и вскорѣ поза-
былъ о таинственномъ покойникѣ, котораго принялъ
на свое попеченіе.
, Какъ то съ утренней почтой потучаю очень акку-
ратную черную металлическую коробочку съ надписью
печатными бѣлыми буквами на черномъ фонѣ: <Ни-
72
колай Андерсонъ, скончался въ Нью-Іоркѣ тогда-то».
При посылкѣ бумаги съ черными печатями, удостовѣ-
ряющими, что въ посылкѣ пепелъ Андерсона, сожжен-
наго тогда то, въ присутствіи нашего консула, такихъ-
то и проч. Формальности всѣ были соблюдены. Отъ
меня требовалась только росписка въ полученіи остан-
ковъ Андерсона.
Я думалъ, что эта посылка мнѣ обойдется дорого,
такъ какъ всѣ расходы по смерти неизвѣстнаго сооте-
чественника я взялъ на себя, но оказалось, что аукці-
онъ его вещей покрылъ почти сполна “всѣ траты кон-
сула. Осталось только исполнить сго волю, перевезти
его пепелъ въ Россію и предать эти останки землѣ.
Въ виду моего скораго отъѣзда въ отпускъ, я
взялся это исполнило.
Сначала я поставилъ черную коробочку на свой
письменный столъ въ канцеляріи, но скоро замѣтилъ,
что она меня смущала. Пепелъ то пепелъ, но все же это
останки человѣка. Покойникъ все время представлял-
ся мнѣ, какъ я его видѣлъ при послѣднемъ издыханіи,
и мѣшалъ работать.
Я заперъ коробку въ несгораемомъ шкафу по-
сольства. Какъ нарочно, въ это время было много ши-
фрованныхъ телеграммъ изъ Петербурга и мнѣ прихо-
дилось постоянно открывать несгораемый шкафъ и вы-
нимать оттуда шифры. Всякій разъ покойникъ смот-
рѣлъ на меня укоризненно изъ своей черной коробоч-
ки, которая стояла на полкѣ шкафа, словно могильный
памятникъ въ миніатюрѣ. Мой отъѣздъ все задержи-
вался то по той, то по другой причинѣ.
Наконецъ, когда настало время укладывать чемо-
даны, я былъ въ большомъ затрудненіи, куда мнѣ по-
ложить Николая Андерсона.
73
Я, право, не могъ его помѣстить въ моемъ дорож-
номъ мѣшкѣ, вмѣстѣ съ зубными щетками, губками,
мыломъ и пр. Мнѣ казалось непристойнымъ втиснуть
его въ кожаный чемоданъ съ сапогами, ботинками и
ракетами для игры въ теннисъ. Думалъ я положить его
въ сундукъ съ моимъ платьемъ и бѣльемъ, но и тутъ
мнѣ непріятно показалось, чтобы останки Андерсона
покоились рядомъ съ моими рубашками и носовыми
платками... Никакъ я не могъ найти ему подобающа-
го мѣста. Наконецъ, мнѣ пришла счастливая мысль.
Былъ у меня кожаный футляръ для моего цилинд-
ра. Цилиндръ я оттуда вынулъ, подарилъ его моему
конюху-негру, а черную коробку съ пепломъ Андер-
сона, завернувъ въ бумагу, вложилъ въ кожаный чемо-
данчикъ.
*
Была лѣтняя пора. Пароходъ отходилъ изъ Нью-
Іорка биткомъ набитый. Много знакомыхъ, масса наряд-
ныхъ дамъ, у всѣхъ веселыя лица, праздничное настрое-
ніе. Я подъѣхалъ къ пристани за 10 минутъ до отхода.
Пароходъ уже далъ первый гудокъ, а на палубѣ ор-
кестръ игралъ популярный маршъ.
— Скорѣй, скорѣй, — кричатъ мнѣ.
— А гдѣ мои вещи?
— Не безпокойтесь, все въ вашей каютѣ, спѣши-
те.
Пожимаютъ руки, хлопаютъ по плечу, обнимаютъ,
кругомъ смѣются, толкаютъ, незнакомые заговарива-
ютъ:
— Сейчасъ снимаютъ трапъ, бѣгите, довольно вамъ
прощаться, лучше возвращайтесь назадъ поскорѣе...
Только что я вошелъ на палубу, пароходъ, медлен-
74
но, чуть замѣтно сталъ отодвигаться отъ пристани. Съ
берега раздались пронзительные крики и возгласы про-
вожающихъ:
— Прощайте, до свиданія, счастливаго пути, не
забудьте... поклонитесь... вспомните...
Гостепріимный народъ американцы. Я вошелъ въ
мою каюту, цвѣты, коробки конфектъ, корзины съ
фруктами, книги на дорогу, иллюстрированные журна-
лы... чего тутъ не было, точно я какая актриса или тан-
цовщица.
Что ни говорите, ни въ одной странѣ такъ не прово-
жаютъ друзей. Что я имъ? Чужой молодой человѣкъ,
случайно попавшій въ ихъ среду, а они со мною, какъ
съ роднымъ обращаются. Въ сколькихъ домахъ за ко-
роткое время пребыванія въ Америкѣ я себя чувство-
валъ, какъ дома? Ну, въ какой странѣ Европы возмож-
но что-либо подобное... Конечно, всюду находятся дру-
зья и всюду, послѣ нѣкотораго пребыванія и совмѣст-
ной жизни, устанавливаются интимныя отношенія съ нѣ-
которыми лицами, но нигдѣ это не происходитъ такъ
легко, такъ просто, съ такимъ довѣрчивымъ радушіемъ,
какъ въ Америкѣ.
**
*
Каюта мнѣ досталась хорошая, большая, съ ванной
и окнами, выходящими на главную палубу. Рядомъ со
мной, за стѣной раздавался женскій смѣхъ и болтовня.
Я слышалъ гдѣ то этотъ голосъ... навѣрное знакомые.
Выходя изъ каюты, когда позвонили къ завтраку,
я столкнулся носъ къ носу съ моей сосѣдкой — малень-
кая, прехорошенькая, элегантная американочка, сзади
нея шелъ высокій, худой старикъ — ея отецъ. Амери-
75
канка мнѣ поклонилась, подаривъ очаровательной улыб-
кой, старикъ приподнялъ шляпу, взглянувъ на меня
рыбьими глазами.
— Кто такіе? — подумалъ я. — Ее я знаю, это не-
сомнѣнно, но гдѣ я ее видѣлъ?.. Не припомню.
Вечеромъ, передъ тѣмъ какъ лечь спать, я вышелъ
на палубу прогуляться и подышать свѣжимъ морскимъ
воздухомъ. Я стоялъ облокотившись у борта и любо-
вался отраженіемъ луны въ пучинѣ морской, когда кто-
то осторожно дотронулся до меня.
— Мистеръ Боткинъ, а вѣдь вы меня не узнали?..
— и прежде, нежели я обернулся, я уже зналъ, кто го-
воритъ со мною.
— Ангелъ смерти, — пробормоталъ я. — Конечно,
я тотъ-часъ же узналъ васъ по вашему дивному голосу.
Прелестная, какъ распустившаяся роза, словно фея
изъ волшебной сказки, стояла передо мною бывшая
сидѣлка изъ госпиталя Св. Луки. Она была въ бѣломъ
бальномъ платьѣ съ ниткой жемчуга на безукоризнен-
ной шеѣ и крупными брилліантами въ маленькихъ ми-
ніатюрныхъ ушахъ.
— Ахъ, пожалуйста, милый мистеръ Боткинъ, за-
говорила она, не называйте меня ангеломъ смерти. Это
было и прошло. Я больше не ангелъ и о смерти и слы-
шать не хочу. Я жажду жизни, я люблю жизнь и на-
слаждаюсь жизнью...
Мы разговорились. Оказалось, что старикъ, кото-
раго я принялъ за отца, на самомъ дѣлѣ ея мужъ, То-
масъ Гудсонъ, извѣстный богачъ Томасъ Гудсонъ, ке-
росиновый вице-король.
Какъ она вышла замужъ — исторія простая и она
мнѣ ее разсказала въ двухъ словахъ. Гудсона привез-
ли въ госпиталь для серьезной операціи, какъ разъ въ
76
тотъ день, когда скончался русскій князь. Сильвію —
я такъ буду звать жену Томаса Гудсона — приставили
ходить за больнымъ. Когда Гудсонъ выписался, онъ
взялъ съ собой Сильвію, которая была ему нужна для
врачебнаго ухода, а когда Гудсонъ окончательно вы-
здоровѣлъ, Сильвія осталась въ домѣ милліардера, т.
е. Гудсонъ упросилъ ее остаться навсегда. Она вышла
за него замужъ всего 10 дней тому назадъ и вотъ они
плывутъ въ Европу... свадебное путешествіе. Она ни-
когда не была еще въ Европѣ. Ей хочется видѣть Лон-
донъ, Парижъ, Версаль и многое другое...
— Мой мужъ меня обожаетъ, — добавила Сильвія,
— онъ безконечно счастливъ, я... довольна и всѣмъ
отъ нашего брака будетъ только хорошо. Ну вотъ, те-
терь вы все знаете. Забудьте ангела смерти и будем-
те друзьями...
Она протянула мнѣ свою миловидную руку съ до-
рогими кольцами на холеныхъ пальцахъ.
— Видите, я васъ не забыла... до сихъ поръ смѣ-
юсь, вспоминая: ждали русскаго консула къ умираю-
щему, думали, войдетъ серьезный господинъ почтен-
ныхъ лѣтъ и вдругъ дверь отворяется и въ 5-мъ часу
утра, вваливается молодой человѣкъ во фракѣ и бѣ-
ломъ жилетѣ, прямо съ бала, весь увѣшанный банти-
ками, бутоньерками и разными котильонными бездѣ-
лушками... Такой это былъ контрастъ съ атмосферой
смерти въ палатѣ, такой диссонансъ... вы себѣ предста-
вить не можете... Вошла жизнь и ушла смерть...
— Я тоже васъ не забылъ... не могъ забыть вашего
голоса, въ немъ было столько неземной прелести, ко-
гда вы читали молитву... Пораженный, я тогда и не ду-
малъ о неумѣстности моего костюма... Я хотѣлъ знать,
кто вы, а мнѣ отвѣтили: — мы ее называемъ «ангеломъ
77
смерти» — такъ я вашего настоящаго имени и не уз-
налъ. А скажите, если это не нескромно съ моей сторо-
ны, почему васъ прозвали въ госпиталѣ ангеломъ смер-
ти?
— Ахъ, пустяки... Просто я навострилась, служа въ
госпиталѣ, по внѣшнему виду больного опредѣлять его
судьбу — выживетъ или не выживетъ и какъ скоро вы-
здоровѣетъ или умретъ. Я угадывала довольно вѣрно,
и сидѣлки сдѣлали мнѣ репутацію какой-то ясновидя-
щей, такъ что даже доктора полу шутя, полу серьезно,
передъ трудной операціей справлялись у меня и спра-
шивали, что я думаю о паціентѣ? Конечно, въ госпита-
ляхъ, гдѣ приходится имѣть дѣто съ больными и за-
частую съ тяжело больными, я больше давала смерт-
ныхъ приговоровъ, нежели выздоровленій... оттого
меня и прозвали ангеломъ смерти.
— Но вы на самомъ дѣлѣ ясновидящая...
— О, нѣтъ... Это слишкомъ громкое слово. Я не
знаю, какъ это выразить: я вѣрю въ предразсудки и
преисполнена предчувствій. Если къ этому прибавить
извѣстную наблюдательность, выходитъ, что можно
болѣе или менѣе вѣрно загадывать впередъ то или дру-
гое происшествіе и сообразно съ нимъ поступать въ
жизни... Вотъ и все...
— Какъ, «вотъ и все» ? — воскликнулъ я, — да вѣдь
это очень много, — знать впередъ, что съ вами можетъ
случиться! Это громадный даръ Божій, который можетъ
оберечь васъ отъ невѣрнаго шага и лихого глаза... это
настоящая благодать, искра Божія, которая не многимъ
дана...
— Не преувеличивайте, милый мистеръ Боткинъ,
ничего тутъ нѣтъ особеннаго и потомъ я вѣдь не непо-
грѣшима, я тоже могу ошибиться. Увѣряю васъ, что я
78
не колдунья какая... Отъ одной этой мысли мнѣ жутко
становится.
Я замѣтилъ, что этотъ разговоръ не былъ
пріятенъ Сильвіи, и мы съ легкостью перескочили на
другія темы.
Болтали долго и непринужденно. Стемнѣло, спря-
талась луна, палуба опустѣла.
— Пора расходиться, — сказала Сильвія, — позд-
но. Ну не странно ли это: вижу васъ второй разъ въ
жизни, а мы точно старые друзья... А, кстати: что вы
сдѣлали съ вашимъ таинственнымъ соотечественни-
комъ. Мнѣ помнится, его отправили въ крематорій, а
потомъ?
— Потомъ я получилъ его пепелъ.
— А потомъ?..
— Потомъ, я взялся похоронить его останки на ро-
динѣ.
Лицо Сильвіи сдѣлалось вдругъ сосредоточенно оза-
боченнымъ.
— Что вы хотите этимъ сказать — вы везете на
этомъ пароходѣ его останки?..
— Да. А что?
— Да вѣдь перевозить мертвыхъ по морю прино-
ситъ несчастіе... Я на этотъ счетъ страшно суевѣрна.
Какъ ни какъ, вы везете покойника. Пепелъ... Что та-
кое пепелъ? Это конечный результатъ того процесса,
который начинается съ момента нашей смерти. Сожи-
ганіе лишь ускоряетъ этотъ процессъ, но не мѣняетъ
сущности — пепелъ мертвеца все же мертвецъ, что ни
говорите. Вы путешествуете съ мертвецомъ... И зачѣмъ
только нужно перевозить умершихъ и тащить ихъ че-
резъ океанъ?.. Хоронили бы тамъ, гдѣ умираютъ, за-
чѣмъ ихъ тревожить?..
79
Послѣднія слова Сильвія произнесла не безъ от-
тѣнка нѣкотораго раздраженія въ голосѣ.
— Но вѣдь такова была воля покойника, — попро-
бовалъ я оправдаться.
— Я знаю, но развѣ вы не могли его послать по поч-
тѣ, чѣмъ возить съ собой?
— По почтѣ?., все равно посылка не миновала бы
парохода.
— Такъ то такъ, — произнесла Сильвія съ непод-
дѣльнымъ волненіемъ, но фактъ остается что рядомъ
со мною, рядомт съ моей каютой... покойникъ...
— Позвольте, — взмолился я, — а я то?
Сильвія взглянула на меня и покатилась со смѣху.
Она смѣялась весело, хорошимъ раскатистымъ смѣ-
хомъ, широко раскрывая ротъ и обнаруживая цва ряда
великолѣпныхъ ровныхъ зубовъ.
— Что съ вами? — спросилъ я ее.
— Нѣтъ, ничего, такъ... Я не могу забыть, какъ вы
вошли къ умирающему во всѣхъ вашихъ котильонныхъ
доспѣхахъ и мнѣ стало смѣшно... Долго ли будетъ еще
это странное сожительство — вы и вашъ спутникъ...
жизнь и смерть?
Мы спустились внизъ и подошли къ нашимъ каю-
тамъ. Когда я отворилъ дверь и вошелъ въ свою каю-
ту, Сильвія стояла на порогѣ и, какъ мнѣ показалось,
жадно осматривала ее. Ея глаза — такъ мнѣ показа-
лось — пронизывали мой шляпный чемоданъ, точно
она видѣ ла насквозь то, что тамъ покоилось. Лицо ея
сдѣлалось опять серьезнымъ и встревоженнымъ.
— И вамъ не страшно? — спросила она меня полу-
шепотомъ.
— До сихъ поръ не было страшно.
Мы распростились.
80
— Спокойной ночи, — сказала она уходя, — но я
бы не могла спокойно спать...
На слѣдующій день погода испортилась. Я про-
снулся утромъ отъ сильной качки. Первое, что мнѣ
бросилось въ глаза, былъ мой шляпный чемоданчикъ,
соскочившій съ комода и катавшійся по полу изъ сто-
роны въ сторону. Мы, очевидно, попали въ сильный
штормъ, какихъ обыкновенно не бываетъ въ лѣтнюю
пору.
Океанъ, весь бѣлый отъ пѣны, вздувался, какъ
молоко на горячей плитѣ. Было что-то сердитое въ
этихъ грозныхъ волнахъ... Нашъ гигантскій трансат-
лантикъ казался маленькой сигарой, среди разбушевав-
шейся стихіи, а мы всѣ, пассажиры, сидѣли внутри этой
сигары, герметически закупоренные. Не только нельзя
было выйти на палубу, но и окна всѣ были наглухо за-
крыты. Всѣ какъ-то присмирѣли. Пароходная жизнь
остановилась. Не слышно было веселыхъ голосовъ, ни
музыки. Люди сидѣли, вѣрнѣе лежали — по угламъ,
блѣдные, зеленые, неразговорчивые, унылые, иные съ
испуганными глазами... а сигара трещала подъ удара-
ми жестокихъ волнъ, гнулась, дрожала всякій разъ,
когда винтъ парохода вылѣзалъ изъ воды, но все шла
впередъ, стараясь выбраться изъ «чертовой ямы» —
такъ моряки называютъ середину Атлантическаго оке-
ана.
— Что за чертовщина! — подумалъ я, глядя на
болтающійся на вѣшалкѣ чемоданчикъ, неужели въ са-
момъ дѣлѣ покойники приносятъ несчастіе на морѣ?..
А ну какъ эта махина въ самомъ дѣлѣ пополамъ слома-
ется... Чѣмъ чортъ не шутитъ? Помощникъ капитана
говорилъ мнѣ, что единственная, по его мнѣнію, опа-
сность крушенія является всякій разъ, когда корма и
81
носъ судна стоятъ на двухъ волнахъ, а корпусъ оста-
ется, такъ сказать, въ воздухѣ, внѣ воды... Вотъ въ та-
кіе моменты, судно можетъ сломаться. Чѣмъ больше
судно, тѣмъ оно опаснѣе въ этомъ отношеніи... Непрі-
ятно объ этомъ думать во время шторма, когда сигару
бросаетъ, перебрасываетъ и треплетъ какой-то злой
духъ, разъяренный противъ предпріимчивости чело-
вѣчества, дерзающаго съ нимъ тягаться.
Сильвіи я больше не видѣлъ съ самаго того вечера...
Она не выходила изъ каюты. Ея мужа я встрѣтилъ
только одинъ разъ. Онъ пробирался не безъ труда въ
аптеку.
— Ваша жена больна? — спросилъ я.
— Она не переноситъ качки, — сухо отвѣтилъ мнѣ
керосинный вице-король и холодно посмотрѣлъ на ме-
ня стеклянными глазами.
Сильвія не выходила изъ моей головы. Мнѣ было
страшно совѣстно передъ ней, зная ея предубѣжденіе
противъ мептвыхъ. Я не могъ не сказать ей правды, а
между тѣмъ сколько тревоги и страданій эта правда мо-
гла ей причинить...
Такъ думалъ я, переходя съ большимъ трудомъ изъ
одного салона въ другой, въ тщетной надеждѣ встрѣ-
тить мою сосѣдку по каютѣ.
**
*
Но вотъ вдругъ буря какъ будто начала стихать.
Рѣже сталъ винтъ работать надъ водой, слабѣе стано-
вились удары волнъ по кораблю, сигара меньше тре-
щала. Мы очевидно выходили изъ сферы шторма или
штормъ отъ насъ удалялся.
— Мы вылѣзли изъ «чортовой дыры», — громо-
гласно произнесъ капитанъ и судно сразу оживилась.
82
Пассажиры, какъ тараканы повыползали изъ всѣхъ
щелей и снова возстановилась оборвавшаяся на нѣко-
торое время пароходная жизнь. По мѣрѣ того, какъ мо-
ре стихало и дѣлалось снова гладкимъ, настроеніе пас-
сажировъ мѣнялось — изъ придавленнаго оно обраща-
лось въ шумливое и радостное. Опять пошла музыка,
игры, танцы и въ такомъ приподнятомъ настроеніи мы
подошли къ берегамъ старой Европы. Трансатлантикъ,
снова обратившійся въ морского гиганта, бросилъ
якорь въ Шербургскомъ рейдѣ. Подошли тендеры и
таракановъ начали спускать на землю.
Часть пассажировъ, тѣ, которые ѣхали въ Парижъ,
сходили на берегъ въ Шербургѣ, остальные, которые
ѣхали въ Англію, оставались на пароходѣ. Я зналъ, что
Гудсоны отправлялись въ Лондонъ, мой же путь ле-
жалъ черезъ Парижъ и Берлинъ, въ Петербургъ. Силь-
віи я такъ больше и не видѣлъ.
Въ Парижѣ я задержался цѣлую недѣлю, въ Бер-
линѣ пробылъ три дня и только по прибытіи въ Пи-
теръ раскрылъ я впервые чемоданчикъ, гдѣ я сохранялъ
останки неизвѣстнаго мнѣ соотечественника.
Раскрылъ... и обомлѣлъ. Металлической коробоч-
ки съ пепломъ Николая Андерсона въ немъ не было.
Чемоданчикъ былъ пустъ. Тщетно, похолодѣвшими
руками рылся я въ оберточной бумагѣ, наполнявшей
чемоданъ — коробочки въ немъ не было, но на днѣ че-
модана лежало письмо на мое имя.
Почеркъ былъ мнѣ незнакомый, но я догадался
отъ кого письмо, прежде, нежели вскрылъ конвертъ.
... «Да, — писала Сильвія, это я сдѣлала. Я выбро-
сила за бортъ вашего мертвеца... Я долго терпѣла, но
когда во мнѣ созрѣла мысль — скажу болѣе — увѣ-
ренность, что мы потонемъ, что судно сломается попо-
83
ламъ, я вошла въ вашу каюту. Вы крѣпко спали. Я не
захотѣла васъ будить по причинамъ, которыя вы по-
нимаете. Чемоданчикъ болтался на вѣшалкѣ, а ключи
лежали на столѣ. Остальное нечего описывать. Я дол-
го молилась за Николая Андерсона, а подъ утро, улу-
чивъ минуту, бросила его въ пучину. Я видѣла своими
глазами, какъ черная коробочка исчезла въ бѣлой пѣ-
нѣ — вашъ неизвѣстный соотечественникъ получилъ
морское погребеніе... Не прошло и часа послѣ того,
какъ буря стала стихать, а утромъ помощникъ капи-
тана насъ поздравлялъ — мы вышли невредимы изъ
чертовой дыры... Если вашъ соотечественникъ совер-
шилъ когда-то что-то злое, а онъ мнѣ представляется
большимъ грѣшникомъ, — да простятся теперь тяго-
тѣвшія надъ его душой прегрѣшенія. Вмѣсто двухъ
тысячъ неповинныхъ жизней, наполнявшихъ пароходъ,
чертова яма получила прахъ лишь одного грѣшника.
Согласитесь, что это правильнѣе. Я хочу надѣяться, что
вы на меня не посѣтуете за то, что я сдѣлала. Во всякомъ
случаѣ, я не буду спокойна, пока не удостовѣрюсь въ
этомъ. Не пишите мнѣ ничего, прошу васъ, но при слу-
чаѣ пришлите мнѣ пачку чайныхъ розъ, мой любимый
цвѣтокъ. Я пойму и мы никогда больше не будемъ
вспоминать ни объ этомъ кошмарѣ, ни объ Ангелѣ
Смерти.
**
*
Я долго сидѣлъ передъ открытымъ пустымъ че-
моданомъ, перечитывая письмо Сильвіи и размышляя...
Конечно, виноватъ я, что проболтался ей, что везу ос-
танки человѣка, но съ другой стороны, не скажи я ей
этого, мы можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ пошли бы ко
дну? Какъ знать? Провѣрить не возможно..
84
Предразсудки, предчувствія... хорошо надъ ними
смѣяться, когда сидишь у себя въ кабинетѣ и ничѣмъ
не рискуешь, но въ морѣ, въ ненастную погоду, не до
шутокъ. Не даромъ говорятъ, кто въ морѣ не бывалъ,
тотъ и горя не видалъ... Кто въ морѣ не бывалъ, тотъ
Богу не молился... У каждаго изъ насъ, даже у тѣхъ,
кто отрицаютъ предразсудки, есть предчувствія. У
всякаго человѣка есть хоть маленькая доля ясновидѣ-
нія. У иныхъ она мало развита, у другихъ больше, од-
ни видятъ дальше и глубже, нежели другіе... Сильвія
въ этомъ отношеніи показалась совершенно исключи-
тельной личностью... Нельзя ей не вѣрить... Когда по-
думаешь, сколько погибло судовъ въ пучинѣ морской
и никто никогда не узналъ, какъ это произошло... Про-
падали безъ вѣсти и трансатлантики... могъ погибнуть
и нашъ гигантъ, если бы... если бы Сильвія не выбро-
сила останки неизвѣстнаго намъ человѣка въ чертову
дыру. Какъ знать?.. Эта тайна такъ и останется нераз-
гаданной, какъ и настоящее имя Николая Андерсона и
то, что онъ натворилъ болѣе сорока лѣтъ тому назадъ
и за что наказалъ себя столь жестокимъ остракизмомъ...
На слѣдующій день я заказалъ въ Казанскомъ Со-
борѣ заупокойную обѣдню и отстоялъ панихиду по
«боляринѣ Николаѣ».
Не стану скрывать отъ читателя, что Сильвія по-
лучила букетъ чайныхъ розъ, а что касается чемодана
для цилиндра, мнѣ пришлось его бросить... Для меня
онъ не былъ больше чемоданомъ, а гробомъ, пустымъ
гробомъ, но все же гробомъ.,..
85
7
«
>11 -П. НЗГ5Ч
Мѣстничество
Знаменитый фокусникъ Гофманъ пріѣхалъ въ Ва-
шингтонъ. Милѣйшая миссисъ Хауландъ, одна изъ сим-
патичнѣйшихъ хозяекъ въ этомъ гостепріимномъ го-
родѣ, имѣла счастливую мысль позвать насъ на ужинъ
съ Гофманомъ. Насъ было человѣкъ 40. Все свои, близ-
кіе. Обворожительныя американки, веселыя и изящныя,
нѣсколько молодыхъ дипломатовъ разныхъ національ-
ностей, два-три посланника и престарѣлый англійскій
посолъ, лордъ Паунсфотъ, — словомъ, то, что въ газе-
тахъ называется сливками Вашингтонскаго общества.
Было очень забавно. Гофманъ былъ въ ударѣ.
Продѣлывалъ необыкновенные фортели съ тарелками,
изъ ананасовъ вылетали канарейки, дамскіе браслеты
и кольца то исчезали, то находились въ карманахъ го-
стей, но самый удивительный номеръ былъ со стака-
номъ пива. Кто-то спросилъ пива. Пива въ домѣ не ока-
залось. Шампанское лилось рѣкой.
— Я вамъ дамъ пива, — сказалъ Гофманъ, вытаски-
вая изъ фрака одного изъ гостей большой металли-
ческій кранъ. Кранъ былъ приставленъ къ довольно
толстому американцу. Подставили стаканъ, открыли
кранъ и стаканъ наполнился холоднымъ пивомъ. Мы
всѣ его пробовали. Пиво, какъ пиво, пѣнистое, словно
изъ бочки. Мы отъ души потѣшались.
87
Когда гости разъѣзжались, посланникъ подозвалъ
меня.
— Вѣдь намъ съ вами по дорогѣ, Боткинъ, — ска-
залъ онъ, — садитесь въ мою карету, я васъ подвезу.
Какъ только дверца безукоризненнаго купэ по-
сланника за мною захлопнулась, добрый старикъ раз-
разился градомъ упрековъ.
— Вотъ до чего мы дожили, — волновался онъ, —
это просто чудовищно! Чортъ меня попуталъ принять
приглашеніе на этотъ вечеръ, ноги моей больше не
будетъ въ этомъ домѣ...
— Что случилось? — спрашиваю я въ недоумѣніи.
— Какъ, что случилось? Да развѣ вы не замѣтили?
— Нѣтъ, ничего. Вечеръ былъ очень удачный, пре-
восходный ужинъ, а что касается Гофмана, то онъ былъ
безподобенъ.
— Вы ничего не видѣли... Ну, вотъ и разсчитывай-
те потомъ на молодое поколѣніе, чтобы оно держалось
установленныхъ традицій, чтобы оно отстаивало наши
права и преимущества и съ должнымъ достоинствомъ
относилось къ возложенной на насъ миссіи. Вамъ толь-
ко подавай хорошенькихъ американокъ, а на остальное
у васъ и глазъ нѣтъ...
Добрый старикъ былъ внѣ себя отъ раздраженія,
которое возгоралось еще больше отъ того, что я не
могъ его понять. «Что случилось? — повторялъ онъ
мою фразу, — случилось то, что фокусникъ, скоморохъ,
сидѣлъ направо отъ хозяйки, а англійскій посолъ —
налѣво. Вотъ, что случилось, государь мой, а вы этого
даже не замѣтили».
Къ счастью, въ каретѣ было темно и посланникъ
не могъ видѣть, что я съ трудомъ удерживался отъ то-
88
го, чтобы не расхохотаться, но мнѣ было жаль старика
и я прежде всего хотѣлъ его успокоить.
— Миссисъ Хауландъ, навѣрное, не желала никого
обидѣть, — заговорилъ я, послѣ нѣкоторой паузы, —
вы сами знаете, какая она милая и что для нея нѣтъ
большаго удовольствія, какъ угощать и развлекать сво-
ихъ друзей. Въ каждой странѣ свои особенности. Здѣсь,
какъ вы знаете, въ ходу давать обѣды въ честь того
или другого заѣзжаго лица, — будь то странствующій
принцъ, музыкантъ, иностранный писатель, художникъ,
актеръ или фокусникъ. Въ этихъ случаяхъ почетному
гостю дается первое мѣсто...
Посланникъ не далъ мнѣ договорить.
— Фокусникъ — почетный гость, — воскликнулъ
онъ съ негодованіемъ. — Этого еще не доставало!
Нѣтъ, слуга покорный, я предпочитаю не принимать
участія въ банкетахъ, гдѣ фокусники являются почет-
ными гостями. Я не забываю, что я посланникъ и пред-
ставляю моего монарха и мое правительство въ той
странѣ, гдѣ я аккредитованъ въ качествѣ посланника.
Дома ли, въ гостяхъ или на улицѣ, я — посланникъ и
долженъ смотрѣть за тѣмъ, чтобы мое мѣсто остава-
лось за мной, а не становилось достояніемъ любого
шута гороховаго. Въ Бѣломъ ли Домѣ, или въ гостяхъ
у американскаго милліонера, я могу и долженъ ожи-
дать соотвѣтствующее моему званію и рангу мѣсто.
Кого это не устраиваетъ, можетъ не звать меня, но разъ
я приглашенъ, я долженъ сидѣть тамъ, гдѣ мнѣ подо-
баетъ, а не на третьемъ мѣстѣ, послѣ какого-то фиг-
ляра или акробата.
Карета остановилась передъ моимъ крыльцомъ.
Егерь посланника отворилъ дверцы, и мы распроща-
лись.
89
Я смотрѣлъ вслѣдъ удаляющемуся экипажу и мнѣ
было невыразимо жалко бѣднаго старика. Онъ навѣрно
проведетъ безсонную ночь и плохо переваритъ съѣден-
ный имъ ужинъ, потому что фокусникъ сидѣлъ напра-
во отъ хозяйки, а я не только этого не замѣтилъ, но,
по правдѣ сказать, мнѣ рѣшительно все равно, гдѣ си-
дѣлъ за столомъ забавлявшій насъ фокусникъ.
Строго говоря, посланникъ правъ, но стоитъ-ли
изъ за того, что совершенно неумышленно былъ нару-
шенъ этикетъ, портить себѣ кровь и становиться на
дыбы? Хорошо стоять за свои права и преимущества
въ тѣхъ случаяхъ, когда отъ того есть польза и выго-
да государству, которому служишь, но отъ того, что
въ частномъ домѣ за ужиномъ фокусникъ будетъ воз-
сѣдать на почетномъ мѣстѣ, дипломатическій ореолъ
отъ этого, право, не умаляется.
Простая истина, но не всѣ дипломаты ее уразумѣли.
90

Дипломатическіе права
и преимущества
Я возвращался съ прогулки верхомъ и былъ еще
далеко отъ города, когда мнѣ повстрѣчался бродяга
въ лохмотьяхъ на велосипедѣ,
— Боткинъ, — окликнулъ меня бродяга.
Я оглянулся и узналъ въ лицѣ бродяги молодого
аташе посольства одного изъ маленькихъ государствъ
въ Европѣ.
— Что съ вами? — воскликнулъ я, — Боже, въ ка-
комъ видѣ!.. Вы упали, расшиблись?..
Аташе находился еще подъ впечатлѣніемъ силь-
наго потрясенія и въ полномъ смыслѣ слова дрожалъ
отъ гнѣва.
— ... Дикая, некультурная страна, — бормоталъ
сквозь сухія губы онъ, — во времена Майнъ-Рида здѣсь
было лучше... Имъ нуженъ урокъ, хорошій урокъ, и они
его получатъ отъ меня... да. отъ меня! Пора Америкѣ
знать, что такое дипломатъ и какъ съ нимъ обращаться.
Аташе былъ весь въ синякахъ, съ кровоподтека-
ми, но видъ у него былъ скорѣе смѣшной: въ разор-
ванныхъ штанахъ , съ оголенной шеей, безъ галстука и
съ волосами въ живописномъ безпорядкѣ.
Я сошелъ съ коня, досталъ изъ сѣдла походную
91
аптеку, намочилъ платокъ и принялся промывать раны
несчастнаго дипломата.
Я его совсѣмъ не зналъ до этого происшествія.
Онъ жилъ какой-то другой жизнью, въ обществѣ не
показывался. Его можно было только видѣть на ули-
цахъ Вашингтона всегда на велосипедѣ или на боль-
шихъ оффиціальныхъ пріемахъ въ Бѣломъ Домѣ, ку-
да приглашается весь дипломатическій корпусъ. На
эти пріемы онъ неизмѣнно пріѣзжалъ на своемъ вело-
сипедѣ во фракѣ, причемъ фалды фрака онъ тщатель-
но засовывалъ въ карманы штановъ. Разсказываютъ,
будто однажды, аташе предсталъ въ Бѣломъ Домѣ пе-
редъ президентомъ, позабывъ вытащить фачды фрака
изъ кармановъ, но я этого самъ не видѣлъ и думаю, что
это относится къ разряду анекдотовъ. Американцы лю-
бятъ поострить на счетъ иностранныхъ дипломатовъ.
Мы расположились на лужайкѣ, подъ тѣнистымъ
деревомъ, невдалекѣ отъ дороги и тутъ аташе повѣдалъ
мнѣ свое горе.
Вотъ, что случилось — я передаю разсказъ моло-
дого дипломата въ точности, выпустивъ только всѣ
его жалобы и крѣпкія слова по адресу мѣстной поли-
ціи, американскихъ нравовъ и порядковъ и нареканія
на федеральное правительство.
Аташе катался на своей бисиклеткѣ въ окрестно-
стяхъ Вашингтона. Ему захотѣлось утолить жажду и
закусить. На пути стоялъ кабачекъ и аташе вошелъ въ
кабачекъ, переполненный грязнымъ народомъ, въ чи-
слѣ посѣтителей котораго были и негры. Аташе не
успѣлъ еще выбрать себѣ мѣсто, гдѣ бы расположить-
ся, какъ кто-то закричалъ: «У меня украли портмонэ».
Произошло смятеніе. Женщина продолжала вопить: <у
меня сейчасъ украли портмонэ». Хозяинъ бросился къ
92
дверямъ, затворилъ на замокъ, затѣмъ подошелъ къ
телефону и вызвалъ полицію. «Никто отсюда не уйдетъ,
всѣ будутъ обысканы», — сказалъ онъ, обращаясь къ
почтенной публикѣ. Публика была смущена и разно
проявила волнующія ее чувства. Аташе сдѣлалъ не-
осторожное движеніе по направленію къ выходу. «Дер-
жите его» — нервно закричалъ кто-то, — «джентль-
мэнъ собирается дать тягу, держите его крѣпко». Нѣ-
сколько рукъ вцѣпились, какъ клещи, въ аташе. Чѣмъ
больше онъ старался отъ нихъ отдѣлаться, тѣмъ крѣп-
че его сжимали клещи и тѣмъ больше являлось охот-
никовъ содѣйствовать задержанію подозрительнаго
субъекта. «Оставьте меня, — вопилъ аташе, — вы не
имѣете права меня трогать»... Слова эти только пуще
разожгли страсти посѣтителей кабачка. У аташе оста-
вались свободными только ноги и онъ сдѣлалъ впол-
нѣ понятный, но крайне опасный въ данномъ положе-
ніи жестъ — онъ сталъ отбиваться ногами. Тутъ про-
изошло нѣчто ужасное: «Джимъ, Джакъ»... — кричали
грубые голоса, онъ брыкается, хватайте разбойника
за ноги, валите его, вотъ такъ, вотъ такъ его разбойни-
ка... зачѣмъ лягаетъ»... Никто больше не стѣснялся ни
въ выраженіяхъ, ни въ дѣйствіяхъ. Дымъ стоялъ коро-
мысломъ. «Я дипломатъ, — оралъ во все горло аташе,
— я членъ дипломатическаго корпуса», — но никто его
не слушалъ. Подъ предлогомъ задержанія «разбойни-
ка?, ему рвали платье, издѣвались надъ нимъ, въ то
время какъ какая-то чернокожая мегера, пользуясь су-
матохой, нещадно щипала его въ самыя мягкія части тѣ-
ла.
Появленіе полиціи положило конецъ испытаніямъ
несчастнаго дипломата. Клещи моментально разомкну-
лись. Всѣ притихли.
93
— Гдѣ воръ? — спросилъ полисмэнъ.
— Вотъ онъ, — въ одинъ голосъ отвѣтила груп-
па хулигановъ, указывая на аташе, — онъ собирался
бѣжать, мы его задержали.
Тутъ аташе совершилъ капитальную ошибку. Онъ
обратился къ полисмену съ требованіемъ арестовать
«этихъ негодяевъ», напавшихъ на него и назвался по
имени: «Я такой-то, членъ дипломатическаго корпуса».
Весь кабачекъ разразился дикимъ, неудержимымъ
хохотомъ. Даже и полисмэнъ улыбнулся.
— Такъ я и повѣрю, что ты дипломатъ... — произ-
несъ полисмэнъ. Я, братъ, всѣхъ дипломатовъ въ Ва-
шингтонѣ въ лицо знаю, меня не проведешь. А гдѣ твои
бумаги?
Никакихъ бумагъ на аташе не было.
— Съ него и начнемъ, — сказалъ полисмэнъ хозя-
ину.
Предстоялъ обыскъ
— Вы не смѣете меня трогать, — хорохорился
аташе. Справьтесь по телефону въ моей миссіи. Я —
экстерриторіаленъ.
Никто разумѣется этого термина въ кабачкѣ не
понималъ, но упорство аташе потѣшало хулигановъ,
которые отъ души покатывались и предвкушали еще
больше удовольствія отъ столкновенія иностраннаго
мошенника съ полисмэномъ.
Неизвѣстно, чѣмъ бы кончилось дѣло, если-бъ не
раздался женскій голосъ изъ угла: «Я нашта свое порт-
монэ. Вотъ оно».
Какая то женщина, ирландка, съ виду прачка, вы-
ступила впередъ съ грязнымъ портмонэ въ рукахъ. «Я
уже давно сказала, что нашла его, только за шумомъ
не слышно было».
94
Произошло замѣшательство.
— Напрасно безпокоили полицію, — замѣтилъ по-
лисмэнъ. Простое и пустое недоразумѣніе.
Но аташе не унимался. Онъ настаивалъ на наказаніи
напавшихъ на него лицъ, требовалъ, чтобы былъ со-
ставленъ протоколъ, но полисменъ медлилъ, а хулига-
ны тѣмъ временемъ пользовались, чтобы незамѣтно
одинъ за другимъ исчезать. Аташе протестовалъ и уг-
рожалъ полисмэну пожаловаться на него за нерадѣніе
и неоказаніе помощи члену дипломатическаго корпуса.
— Идите своей дорогой, — посовѣтовалъ ему по-
лисмэнъ, — вы видите, ничего не произошло, фактъ
воровства не установленъ, маленькое недоразумѣніе и
больше ничего.
Закончивъ свой разсказъ, аташе, весь пылая гнѣ-
вомъ, прибавилъ:
— Но я этого дѣла не оставлю. Полисмэнъ долженъ
быть наказанъ, Федеральное Правительство должно
принести извиненія моему посланнику; кромѣ того, они
отвѣтственны за нанесенные мнѣ матеріальные убыт-
ки...
Я далъ аташе выложить все, что у него накипѣло,
и когда онъ нѣсколько успокоился, отведя душу, «зна-
ете, — сказалъ я ему, — на вашемъ мѣстѣ я бы бро-
силъ это дѣло.
Происшествіе непріятное, что и говорить, и вы по-
терпѣли совершенно невинно, но надо хорошенько ра-
зобраться въ послѣдствіяхъ того или дрѵгого образа
дѣйствія. Если вы сейчасъ вернетесь домой, скажете,
что ѵпали съ велосипеда и высидите у себя, пока не
заживутъ ваши синяки и царапины, никто ничего не
95
будетъ знать и дѣло канетъ въ воду. Полисмэнъ врядъ-
ли на васъ донесетъ, хотя вы и имѣли неосторожность
дать ему ваше имя и званіе. У васъ сохранится только
воспоминаніе объ отвратительной сценѣ въ кабакѣ —
ну, что жъ... въ другой разъ не пойдете прохлаждаться
въ такихъ вертепахъ. Если же вы станете жаловаться
вашему посланнику и онъ напишетъ ноту Федерально-
му Правительству, самое большое, чего добьетесь, это
то, что полисмену сдѣлаютъ выговоръ, а подумайте
сколько непріятностей вы рискуете имѣть изъ-за огласки
это-го дѣла. Не воображайте, что передъ вами будутъ
извиняться за то, что въ какомъ то загородномъ каба-
кѣ неизвѣстные хулиганы васъ помяли и разорвали ва-
ше платье. А ужъ если печать, всегда склонная къ шови-
низму, ухватится за этотъ инцидентъ... повѣрьте мнѣ,
что будете жалѣть о томъ, что заварили кашу.
— Нельзя же оставлять этого вопіющаго насилія
безнаказаннымъ, — возразилъ аташе, вовсе не убѣж-
денный моими доводами. — Уже не говоря о томъ, что
я не вправѣ скрыть такое дѣло. Вѣдь здѣсь затронутъ
принципъ нашей неприкосновенности — честь дипло-
матическаго корпуса...
— Громкія слова, но какая имъ цѣна? Я понимаю,
что если бы васъ обидѣли при исполненіи вашихъ обя-
занностей, но въ данномъ случаѣ ваше оффиціальное
положеніе не при чемъ. Вѣдь вы же не какъ аташе По-
сольства находились въ кабакѣ?..
— Гдѣ бы я ни былъ, я — аташе Посольства. Въ
Бѣломъ Домѣ или въ кабакѣ, я — аташе Посольства
й не долженъ позволять наступать мнѣ на ноги. Мы
имѣемъ наши права и преимущества, которыя должны
охранять. Здѣсь, въ Америкѣ, это больно часто забы-
вается. Пора напомнить...
96
— Ну, смотрите, какъ бы это напоминаніе не обо-
шлось вамъ слишкомъ дорого. Помните одно: здѣсь,
въ Америкѣ, нашему брату, дипломату, никогда не нуж-
но ставить себя въ смѣшное положеніе, но разъ попалъ
въ такое положеніе, то надо его принимать съ улыб-
кой на устахъ и самому надъ собой посмѣяться, но ни-
какъ не цѣпляться за свои прерогативы въ разодранныхъ
штанахъ.
Аташе со мной не соглашался. Онъ не видѣлъ ни-
чего смѣшного въ своемъ положеніи. Есть же люди на
свѣтѣ, лишенные всякаго юмора. Маленькій аташе былъ
переполненъ чувствомъ собственнаго достоинства и
опирался на дипломатическія прерогативы, какъ на ка-
менную гору. Онъ въ самомъ дѣлѣ воображалъ, что
дастъ урокъ Федеральному Правительству.
Мы вышли на большую дорогу. Я сѣлъ на лошадь,
аташе — на велосипедъ и направились въ городъ.
•в
♦
На слѣдующій день я уѣзжалъ во Флориду и могъ
только по газетамъ и частнымъ письмамъ слѣдить за
происшествіемъ въ кабакѣ, принявшемъ размѣры
крупнаго скандала.
Аташе пожаловался посланнику. Послѣдній всту-
пился за него, послалъ ноту въ министерство иностран-
ныхъ дѣлъ, требовалъ наказанія виновныхъ. Виновнымъ
оказался одинъ только полисмэнъ, непочтительно обо-
шедшійся съ дипломатомъ. Онъ подвергся какому то
маленькому взысканію, которое не удовлетворило ни
аташе, ни его посланника. Тѣмъ временемъ происше-
ствіе съ аташе попало въ печать. Репортеры газетъ,
какъ голодные волки, набросились на него и принялись
97
раздувать. Появились въ газетахъ заголовки жирнымъ
шрифтомъ: «Дипломатическій инцидентъ», «Недоволь-
ный аташе», «Ультиматумъ изъ за драки въ кабакѣ»,
«Нареканія на нашу полицію», «Дипломатическая не-
прикосновенность» и т. п. Подъ вліяніемъ статей, а от-
части изъ за безтактности нѣкоторыхъ дипломатовъ,
общественное мнѣніе высказалось противъ аташе и ди-
пломатическихъ привиллегій вообще. Одна газета даже
открыла подписку въ пользу пострадавшаго полисмэ-
на. Собрали крупную сумму. Полисмэнъ могъ бы побла-
годарить аташе за неожиданную популярность. Нако-
нецъ, заговорили послы и посланники. Оборотъ, ко-
торый приняло дѣло, имъ не нравился. Хорошо стоять
за прерогативы, но нужно знать и мѣру. Аташе осужда-
ли всѣ. На него, какъ на бѣднаго Макара, всѣ шишки
валились. Даже его начальникъ, испугавшись размѣ-
ровъ скандала, отъ него сталъ отбояриваться. Онъ да-
же посовѣтовалъ ему уѣхать въ отпускъ,
Словомъ, когда я черезъ мѣсяцъ вернулся въ Ва-
шингтонъ, я нашелъ на своемъ столѣ визитную карточ-
ку аташе, на которой онъ написалъ карандашемъ: «До
свиданія, гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ». Въ Америкѣ
онъ больше не появлялся.
Я слышалъ, что онъ вскорѣ послѣ того оставилъ
дипломатическую службу.
Вотъ какія послѣдствія принимаютъ иногда самыя
пустыя приключенія.
Что и говорить, сладки и пріятны дипломатическія
прерогативы, но нужно знать, когда и какъ ими поль-
зоваться.
98
Гостепріимство
Мы расположились у камина въ большомъ залѣ
нашего клуба, гдѣ обыкновенно молодежь собирается
послѣ вашингтонскихъ обѣдовъ передохнуть и побол-
тать передъ тѣмъ какъ разойтись по домамъ. Разго-
воръ зашелъ о гостепріимствѣ, о томъ, что надо ра-
зумѣть подъ настоящимъ гостепріимствомъ? Среди
насъ сидѣлъ одинъ убѣленный сѣдинами, испытанный
дипломатъ.
Кому и судить о гостепріимствѣ, — заговорилъ
онъ не безъ авторитета, — какъ не нашему брату, дип-
ломату. Исколесивъ весь міръ, побывавъ и въ дикихъ
и въ цивилизованныхъ странахъ, я составилъ себѣ по-
нятіе о гостепріимствѣ. Не думаю, чтобы оно вполнѣ
согласовалось съ вашимъ представленіемъ. Вы, напри-
мѣръ, воображаете, что обѣдая, завтракая и танцуя на
вашингтонскихъ балахъ, вы пользуетесь широкимъ го-
степріимствомъ американцевъ. На самомъ дѣлѣ это
не совсѣмъ такъ. Здѣсь въ обычаѣ приглашать ино-
странныхъ дипломатовъ. Обѣдъ не обѣдъ, если на немъ
нѣтъ дипломатовъ. Дипломатъ въ данномъ случаѣ яв-
ляется необходимымъ аттрибутомъ обѣда, какъ цвѣты,
фрукты, дессертъ. Зачастую дипломатъ приглашается не
за то, что онъ есть на самомъ дѣлѣ, а за то, что онъ пред-
99
ставляетъ. А ужъ, что касается баловъ, такъ здѣсь, какъ
вы знаете, такая масса дамъ и въ особенности барышень
въ свѣтѣ, что мѣстныхъ молодыхъ людей не хватаетъ и
на половину. Безъ дипломатическаго корпуса нельзя и
бала дать. Сенаторы, съѣзжаются въ Вашингтонъ
съ многочисленными семействами, но кого мы ви-
димъ изъ этихъ семействъ? Только женъ и дочерей, а
сыновья всѣ или въ школахъ, университетахъ, или ра-
ботаютъ гдѣ нибудь въ большихъ центрахъ банковыхъ
или мануфактурныхъ. Такимъ образомъ, господа, выхо-
дитъ, что вы — холостая молодежь — необходимый
элементъ мѣстной свѣтской жизни. Вы, такъ сказать,
тотъ партнеръ, который нуженъ для бриджа, безъ ко-
тораго нѣтъ партіи. Американны это отлично сознаютъ.
Еще недавно одна изъ самыхъ «гостепріимныхъ» ва-
шингтонскихъ хозяекъ, узнавъ о томъ, что въ моемъ
посольствѣ открылась вакансія секретаря, такъ откро-
венно мнѣ и выложила: «Пожалуйста напишите въ ваше
министерство, что бы ни въ какомъ случаѣ не присыла-
ли женатаго секретаря. Намъ съ женатыми нечего дѣ-
лать; одна возня — лишняя женщина, у насъ и такъ
ихъ слишкомъ много»...
Такимъ образомъ, вы видите сами, что спросъ на
васъ объясняется мѣстными условіями свѣтской жизни,
а гостепріимство здѣсь не причемъ. Я, однако, не отри-
цаю, что американцы — народъ гостепріимный, но со-
всѣмъ не въ томъ смыслѣ, какъ вы на это смотрите.
— Что же вы называете гостепріимствомъ? —
спросили мы стараго дипломата.
— Настоящее гостепріимство, по моему, должно
быть безъ всякаго интереса, совершенно безкорыст-
ное. Американскіе обѣды не подходятъ подъ эту руб-
рику. Въ нихъ чувствуется какой то молчаливый до-
100
говоръ между хозяиномъ и гостемъ, договоръ, осно-
ванный на принципѣ — ііо иі (Іеэ. Хозяинъ открываетъ
свой домъ и поставляетъ угощенія, а гость расплачи-
вается, такъ сказать, своей персоной, своимъ поло-
женіемъ, знаніемъ или личными качествами и салонны-
ми талантами. Это не есть настоящее гостепріимство.
Дипломатъ отхлебнулъ изъ стоящаго передъ нимъ
стакана, закурилъ сигару и продолжалъ.
— Когда я былъ молодъ, какъ вы, вопросъ этотъ
— гдѣ я найду настоящее гостепріимство — меня очень
занималъ. Я придумалъ такого рода пробу, которую
имѣлъ терпѣніе повторять во всѣхъ странахъ, гдѣ мнѣ
приходилось пребывать по службѣ.
Въ обѣденный часъ я звонилъ къ людямъ мнѣ ма-
ло знакомымъ и спрашивалъ хозяина или хозяйку. Я
давалъ мою карточку прислугѣ и ждалъ, что изъ это-
го выйдетъ. Реакція была различная. Въ однихъ го-
сударствахъ мнѣ говорили, что никого дома нѣтъ, въ
другихъ, что хозяинъ очень извиняется, обѣдаетъ,
принять не можетъ, иногда прибавлялось: «просятъ
зайти послѣ обѣда» или «просятъ написать»... Иногда
случалось, что хозяинъ выходилъ въ переднюю, тща-
тельно закрывая за собой дверь, и спрашивалъ меня,
что случилось. Мнѣ оставалось отдѣлываться какимъ
нибудь предлогомъ, заранѣе придуманнымъ, и ухо-
дить не солоно хлебавши.
Только въ двухъ странахъ меня задержали и пред-
ложили отобѣдать запросто — въ Россіи и въ Амери-
кѣ... Васъ это удивляетъ? Да, Америка и Россія — ка-
залось бы государства противоположныхъ укладовъ и
обычаевъ, въ своемъ родѣ антиподы, а между тѣмъ,
на гостепріимствѣ американцы и русскіе сошлись, хо-
101
тя оно выразилось у тѣхъ и другихъ въ совершенно
различной формѣ.
— Разскажите, какъ это произошло.
— Въ Америкѣ... это было много лѣтъ тому на-
задъ. Я постучался въ домъ мнѣ совсѣмъ мало зна-
комыхъ людей, какъ разъ въ моментъ, когда хозяева
садились за столъ. Я видѣлъ съ улицы освѣщеніе въ
столовой. Человѣкъ ввелъ меня въ маленькую гостин-
ную и пошелъ обо мнѣ докладывать.
Прошло минутъ пять. Я слышалъ, что въ домѣ
произошло маленькое замѣшательство; кого-то звали,
кто то быстрыми шагами проходилъ по прихожей, кто
то поднимался по лѣстницѣ, кто то спускался, кто-то
давалъ спѣшно и шопотомъ какія то приказанія.
Наконецъ, дверь отворилась и вошелъ хозяинъ.
Онъ извинился, что заставилъ меня ждать и заговорилъ
о погодѣ. Я говорю «.о погодѣ», потому что не помню,
о чемъ совершенно неважномъ завелъ рѣчь хозяинъ,
очевидно, желая выиграть время.
Я только что успѣлъ извиниться, что зашелъ въ
столь неурочный часъ, какъ дверь снова отворилась и
вошла хозяйка. Она была мило одѣта въ домашнее пла-
тье и, привѣтливо улыбаясь, протянула мнѣ руку.
— Какой пріятный сюрпризъ, — заговорила она,
— мы только что съ мужемъ садились за столъ. Я на-
дѣюсь, что вы никуда не спѣшите и сдѣлаете намъ удо-
вольствіе съ нами отобѣдать. Я такъ рада васъ видѣть.
Я остался. Мы вошли въ столовую. Мой приборъ
уже былъ накрытъ по правую руку отъ хозяйки. Видно
было, что столъ былъ наскоро приведенъ въ тотъ видъ,
какой надлежитъ имѣть, когда гости въ домѣ. По сре-
динѣ стола сюяла ваза съ цвѣтами, около каждаго
прибора серебряное блюдечко съ соленымъ миндалемъ,
102
хрустальные стаканы и рюмки и пр. Хозяинъ реко-
мендовалъ свой особенный портвейнъ, а хозяйка по-
слѣ каждаго блюда обращалась ко мнѣ со словами:
«Возьмите еще пожалуйста, у насъ больше ничего
нѣтъ, очень легкій обѣдъ». Но за послѣднимъ блюдомъ
экспромтомъ являлось еще другое и т. д. Кухарка ста-
ралась отличиться и прислуга, какъ и хозяева въ мол-
чаливомъ единеніи дѣйствовали заодно. Въ каждой
подробности, въ каждомъ движеніи, я точно читалъ:
«Вотъ мы какіе, вотъ какъ это у насъ... ты зашелъ не-
взначай, случайно, а у насъ все такъ устроено, какъ буд-
то мы тебя только и ждали.
Разставаясь, хозяйка протянула мнѣ обѣ руки и
съ очаровательной улыбкой произнесла: «Вы намъ сдѣ-
лали въ самомъ дѣлѣ большое удовольствіе», и когда
я разсыпался въ извиненіяхъ, благодаря за оказанное
мнѣ гостепріимство, — «не извиняйтесь, ради Бога,
сказалъ хозяинъ, вы насъ этимъ только конфузите —
вы всегда желанный гость».
Въ Россіи обстановка была нѣсколько иная, но
сущность та же. Я позвонилъ у квартиры знакомыхъ,
у которыхъ никогда не бывалъ. Встрѣчалъ я ихъ въ
обществѣ; гдѣ то вмѣстѣ ужинали однажды, раза два
играли въ карты... вотъ и все. Горничная мнѣ отворила
и я изъ передней въ открытыя двери увидѣлъ все се-
мейство за длиннымъ столомъ. Было шумно и дѣтскіе
голоса покрывали взрослыхъ. При появленіи чужого
въ передней, на минуту всѣ притихли, но послѣ момен-
та смущенія хозяинъ, узнавъ меня, замахалъ салфет-
кой. — «Здравствуйте, добро пожаловать, — голосилъ
онъ, вставая и идя мнѣ навстрѣчу, — здравствуйте. Въ
первую минуту не узналъ васъ... быть вамъ богатымъ,
не узналъ, потому, что никакъ не ожидалъ. Ну,
103
садитесь, будьте милымъ гостемъ... вотъ такъ порадо-
вали...»
— Прошу извинить меня, — бормоталъ я, — мнѣ
право совѣстно васъ безпокоить въ обѣденный часъ.
— Какія тамъ извиненія, — заговорила хозяйка, —
что за церемоніи... свои люди... у насъ все запросто:
пришли, ну и садитесь. Федя, подвинься...
И мнѣ тотчасъ же очистили мѣсто рядомъ съ хозяй-
кой. Произошла маленькая перестановка приборовъ,
но все довольно быстро пришло въ порядокъ. Не ус-
пѣлъ я сѣсть за столъ, какъ какая-то полная дама, не
то гувернантка, не то экономка, ставила передо мною
полную тарелку пылающаго борща.
— Гдѣ пирожки? — воскликнулъ хозяинъ. — Не-
ужели всѣ съѣдены?., ахъ, дѣти... настоящая саранча!..
— Сейчасъ ватрушки принесутъ, — послышался
сзади меня женскій голосъ, и передо мною гора ватру-
шекъ.
— Берите сразу три, — посовѣтовала мнѣ хозяй-
ка, видя, что я положилъ на тарелку одну ватрушку, —
а то блюдо пойдетъ теперь по столу и неизвѣстно, что
на немъ останется, когда оно вернется.
Блюдо передавалось сидящей молодежью изъ
рукъ въ руки и гора ватрушекъ дѣйствительно быстро
таяла.
— Оставьте и намъ хоть что нибудь, — замѣтилъ
хозяинъ... — прожорливы они у меня, словно акулы...
Всѣ покатились со смѣху. Одна дѣвочка лѣтъ 12-ти,
ротъ которой былъ полонъ творогомъ, проговорила
едва понятно:
— Папа, не безпокойся... я сейчасъ на кухнѣ была...
сама видѣла... у повара еще такое же блюдо съ ватруш-
ками...
104
— Ты бы сначала проглотила то, что у тебя во рту,
Вѣра, — сказала мать. Снова раздался дружный смѣхъ
молодежи.
— Я никакъ не ожидалъ, — заговорилъ я, обра-
щаясь къ хозяйкѣ, — что у васъ такое многочисленное
семейство.
Новый взрывъ хохота.
— Моихъ только трое, — улыбаясь произнесла хо-
зяйка, — но тутъ еще семья моей сестры, которая жи-
ветъ въ Таганрогѣ, а эти двѣ взрослыя барышни — до-
чери старшаго брата моего мужа. Отецъ ихъ на Кав-
казѣ командуетъ дивизіей, а я здѣсь вывожу ихъ въ
свѣтъ...
— И все это живетъ у васъ? удивился я.
— Ну да, конечно... А то какъ же? Это васъ удивля-
етъ?
— По правдѣ сказать, — да. Я недоумѣваю, какъ
у васъ для всѣхъ нашлось мѣсто въ квартирѣ?
— Мѣста?.. — засмѣялась хозяйка, — потѣсниться
— всегда найдется мѣсто. Какъ за столомъ: вотъ вы
вошли и сейчасъ же нашлось мѣсто. За этимъ дѣло не
станетъ. Мы говоримъ, -квъ тѣснотѣ, да не въ обидѣ».
Непринужденно веселое настроеніе не прекраща-
лось до конца обѣда. Было что то необыкновенно теп-
лое и уютное въ атмосферѣ этого семейнаго сочетанія.
Когда я всего лишь часъ тому назадъ звонилъ въ
эту квартиру, я былъ совершенно чужой человѣкъ —
да еще иностранецъ. Довольно было раздѣлить ихъ
трапезу, чтобы чувствовать себя не только своимъ въ
домѣ, но и роднымъ. Дѣти-подростки вставали изъ за
стола, крестились, цѣловали руку хозяину, обнимали
хозяйку, довѣрчиво подступали ко мнѣ и исчезали. На
концѣ длиннаго стола появился дымящійся самоваръ
105
и та самая полная особа, которую я принялъ за эконом-
ку или гувернантку, священнодѣйствовала, разливая
чай...
И долго еще мы сидѣли и болтали непринужден-
но, какъ будто другъ друга знали давно. Два раза я
вставалъ, но меня не пускали.
— Куда вы?., такъ рано... Да подождите... посиди-
те...
Когда я, наконецъ, окончательно собрался уходить,
вся семья вышла за мною въ переднюю.
— Ну, вотъ, — сказала хозяйка, — теперь-то, что вы
знаете дорогу къ намъ, надѣюсь, будете часто заходить.
Мы всегда въ обѣденное время дома.
Вотъ это я называю настоящимъ гостепріимствомъ,
воскликнулъ старый дипломатъ, — гостепріимство безъ
всякой задней мысли, безъ какого либо разсчета... Го-
степріимство, такъ сказать, отъ души... Все остальное
—банкеты, званые завтраки и обѣды, дипломатическіе
пріемы и т. п. ничто иное, какъ различныя проявленія
оффиціальной или свѣтской жизни... все это только
условія взаимныхъ обязательствъ, добровольно приня-
тыхъ на себя обществомъ и оффиціальнымъ міромъ, но
не гостепріимство въ своей чистой идеальной патріар-
хальной формѣ...
106
Законъ линча
На балу «Холостяковъ» — самый веселый балъ Ва-
шингтонскаго сезона — ко мнѣ подходитъ итальянскій
посланникъ.
— Скажите, — говоритъ онъ, — кто эта прелестная
барышня, съ которой вы только что танцевали?
— Ее зовутъ миссъ Линчъ, — отвѣчаю я, — она не
здѣшняя. Пріѣхала изъ Ричмонда на сегодняшній вечеръ.
— Миссъ Линчъ? Вы сказали, миссъ Линчъ? Пожа-
луйста представьте меня миссъ Линчъ.
— Съ большимъ удовольствіемъ. Вы мнѣ даже ока-
жете услугу, если пригласите ее танцевать. Миссъ Линчъ
почти никого не знаетъ въ Вашингтонѣ.
Я былъ однимъ изъ распорядителей на балу Холо-
стяковъ и сокрушался, видя преобладаніе женскаго эле-
мента на нашихъ балахъ.
Черезъ минуту состоялось знакомство.
— Счастливъ, очень счастливъ съ вами познако-
миться, — разсыпался старый дипломатъ передъ хоро-
шенькой американкой, давно искалъ случая представить-
ся вашему отцу. Надѣюсь, вы меня познакомите съ
нимъ...
Миссъ Линчъ нѣсколько смутилась.
— У меня нѣтъ отца, — сказала она, — я сирота.
107
Дипломатъ сдѣлалъ удивленное лицо.
— Простите, я думалъ, что вы дочь Верховнаго Су-
дьи Соединенныхъ Штатовъ.
Присутствующіе посмѣялись, посланникъ считался
очень остроумнымъ, но мнѣ показалось, что шутка его
была неумѣстная и не понравилась миссъ Линчъ. Она од-
нако мило улыбнулась и, погрозивъ ему пальчикомъ:
— Подождите, господинъ посланникъ, — произне-
сла она, — придетъ день, когда судья Линчъ и до васъ
доберется... Онъ постоитъ за свою дочь и отвѣтитъ на
вашу насмѣшку...
**
*
Какъ нарочно, не прошло и недѣли со времени бала
^Холостяковъ» какъ въ Новомъ Орлеанѣ были линчи-
рованы 11 итальянцевъ. Происшествіе это произвело
громадное впечатлѣніе какъ въ Америкѣ, такъ и въ Ита-
ліи.
Возбужденіе было большое въ Италіи противъ аме-
риканцевъ, въ Америкѣ противъ итальянцевъ. Печать и
тамъ и тутъ подливала масла въ огонь.
Въ краткихъ словахъ вотъ сущность дѣла. Населе-
ніе итальянцевъ, весьма значительное въ Новомъ Ор-
леанѣ, давало не мало работы мѣстной полиціи. Борь-
ба противъ злоумышленниковъ затруднялась въ особен-
ности вслѣдствіе существованія тайнаго общества Ма-
фія, покрывавшаго злодѣевъ и скрывавшаго всѣ концы
въ воду. Начальникъ мѣстной полиціи Генесси, человѣкъ
энергичный и ловкій, изучилъ и выслѣдилъ всѣ тайны
Мафіи и намѣревался наложить свою мощную руку на
главарей этой преступной организаціи. Въ одинъ пре-
красный вечеръ кто то изъ-за угла его убиваетъ на ули-
108
цѣ. Подозрѣнія падаютъ, разумѣется, на итальянцевъ.
Нѣсколькихъ человѣкъ апестуютъ, судятъ.
Недостатокъ ли уликъ и доказательствъ, или какія
дрѵгія причины, воздѣйствовавшія на присяжныхъ, ко-
торыхъ итальянцы страіцали подобной же местью, при-
вели къ довольно неожиданному въ Америкѣ результа-
ту: итальянцевъ оправдали. На другой же день, на од-
ной изъ площадей Новаго Орлеана собрался многочи-
сленный митингъ. Одинъ изъ пожилыхъ гражданъ го-
рода, нѣкто Паттерсонъ, произноситъ рѣчь; въ которой
горячо порицаетъ «позорное дѣло» — оправданіе убійцъ
доблестнаго Генесси.
— Я не хочу ни имени, ни славы, — говоритъ Паттер-
сонъ, — я простой американскій гражданинъ и желаю
исполнить свой долгъ въ данномъ случаѣ.
—Принести ли намъ наши ружья? — спрашиваютъ
его изъ толпы.
— Да, да, — отвѣчаетъ Паттерсонъ, — идите за ва-
шими ружьями и соберетесь въ скверѣ Конго.
Его слова привѣтствуются громомъ апплодисмен-
товъ и черезъ полчаса времени вооруженная толпа въ
большомъ порядкѣ движется по направленію къ тюрь-
мѣ. Безъ большого сопротивленія толпа проникаетъ
въ тюрьму, находитъ итальянцевъ, которые, послѣ оп-
равданія были спрятаны на женской половинѣ изъ опа-
сенія Линча. Въ нѣсколько минутъ — 11 жертвъ: одни
итальянцы повѣшены, другіе прострѣлены множествомъ
пуль. Затѣмъ порядокъ вскорѣ снова возстановляется.
Новоорлеапская катастрофа породила большое ди-
пломатическое затрудненіе между Соединенными Шта-
тами и Италіей.
Подъ первымъ впечатлѣніемъ тогдашній американ-
скій министръ иностранныхъ дѣлъ Блэнъ, телеграфиро-
109
валъ г. Никольсу, губернатору Луизіаны, что президентъ
чрезвычайно недоволенъ и признаетъ этотъ случай Лин-
*іа непростительнымъ, но, по мѣрѣ того, какъ общество,
и пресса — всѣ въ одинъ голосъ высказались одобри-
тельно въ пользу линчистовъ, Блэнъ измѣнилъ свой
взглядъ. Обострившіяся отношенія съ Италіей привели
къ полному разрыву. Ничего другого не оставалось, какъ
отозвать посланника изъ Вашингтона. Такъ и случилось.
Баронъ Фава, — какъ говорится на дипломатическомъ
языкѣ, — потребовалъ свои паспорта.
Въ день его отъѣзда, мы всѣ, дипломатическій кор-
пусъ, собрались на вокзалѣ, чтобы съ нимъ простить-
ся.
Послы и посланники стояли вокругъ отъѣзжающаго
нѣсколько смущенные, не зная, что сказать. Всѣхъ боль-
шіе былъ смущенъ итальянскій посланникъ, хоть онъ и
хорохорился, что очень счастливъ вернуться домой, ку-
да ему во всякомъ случаѣ нужно было пріѣхать по раз-
нымъ дѣламъ.
Это не было искренно. На самомъ дѣлѣ посланникъ
вовсе не собирался домой и если-бы не этотъ злополуч-
ный случай Линча, продолжалъ бы порхать въ Вашинг-
тонскихъ салонахъ. Внезапный отъѣздъ ему еще тѣмъ
болѣе былъ непріятенъ, что онъ не былъ увѣренъ, какъ
его приметъ маркизъ Рудини, тогдашній итальянскій
премьеръ, получитъ-ли онъ другое мѣсто или останется
за штатомъ. Такъ каъ посланникъ былъ довольно зрѣ-
лыхъ лѣтъ, всего больше онъ опасался, что министер-
ство используетъ инцидентъ ново-орлеанскаго линча,
чтобы просто на просто выставить его въ отставку.
Передъ самымъ отходомъ поѣзда посланнику пода-
ли телеграмму. Онъ нервно распечаталъ ее и на лицѣ
ПО
его выразилось недоумѣніе. Протянувъ мнѣ измятую
бумажку:
— Это, кажется, ваша протеже, Боткинъ? — спро-
силъ онъ меня.
Я прочелъ: «Счастливаго пути и скораго возвраще-
нія. Вирджинія Линчъ».
— Да, — сказалъ я, — это та самая барышня, съ ко-
торой вы познакомились на балу Холостяковъ.
Всѣ вспомнили шутку посланника и отвѣтъ миссъ
Линчъ, но никто не обмолвился. Наступило неловкое
молчаніе.
—Будемъ надѣяться, — сказалъ я, — что любезное
пожеланіе миссъ Линчъ вскорѣ осуществится.
—Да, да, — заговорили въ одинъ голосъ диплома-
ты, — скораго и счастливаго возвращенія...
Но на самомъ дѣлѣ никто не надѣялся, что старый
дипломатъ вернется въ Вашингтонъ и всякій въ тайникѣ
души радовался, что не съ нимъ самимъ произошла эта
катастрофа.
Поѣздъ тронулся.
— Прощайте!., нѣтъ до свиданія, до свиданія, до
свиданія...
**
*
Вирджинія Линчъ оказалась хорошимъ пророкомъ.
Съ отъѣздомъ итальянскаго посланника изъ Америки
и американскаго изъ Италіи, напряженное настроеніе
сразу упало. Всѣ успокоились, и о линчѣ въ газетахъ
не было больше и помину.
Черезъ 6 мѣсяцевъ итальянскій посланникъ былъ
уже обратно въ Вашингтонѣ. Онъ вернулся изъ Рима,
торжествующій, словно одержалъ какую-то побѣду.
111
Между Квириналомъ и Бѣлымъ Домомъ происходилъ
обмѣнъ любезностей, шла рѣчь о возведеніи посланни-
ка въ послы и о преобразованіи итальянской миссіи въ
посольство.
—Вотъ видите ли, юный другъ мой, — говорилъ
мнѣ, прогуливаясь по Вашингтонскимъ бульварамъ ста-
рый дипломатъ, — судьба наша, современныхъ дипло-
матовъ, поставлена въ зависимость отъ цѣлаго ряда слу-
чайностей...
Вы можете съ неба звѣзды хватать и вмѣстѣ съ тѣмъ
такъ оскандалиться, что исторія пригвоздитъ васъ къ
позорному столбу и, наоборотъ, пѣтый дуракъ можетъ
прослыть за тонкаго дипломата, если въ извѣстный мо-
ментъ окажется на мѣстѣ или будетъ отсутствовать. Все
зависитъ отъ обстоятельствъ, въ которыхъ мы, дипло-
маты, совершенно неповинны...
Вспомните для примѣра исторію Ново-Орлеанскаго
линча... Вѣдь дѣло чуть не дошло до вооруженнаго
столкновенія... Въ Италіи подъ вліяніемъ печати люди
были так ънаэлектризованы, что требовали войны, го-
товы были наброситься съ ножами на американскихъ ту-
ристовъ, довольно было одной спички, чтобы возгорѣл-
ся пожаръ и бѣдствія были бы неисчислимы... изъ за
чего? изъ-за 11 линчированныхъ хулигановъ. Къ сча-
стью правительства Соединенныхъ Штатовъ и Италіи
догадались разорвать сношенія и отозвать представите-
лей.
Къ счастью также, что это случилось какъ разъ во
время, когда такая мѣра могла удовлетворить обѣ сто-
роны, но самъ итальянскій посланникъ въ этомъ дѣлѣ
112
былъ вовсе не при чемъ. Онъ послужилъ только козломъ
отпущенія — вотъ и вся его заслуга, за которую его те-
перь чествуютъ и здѣсь, и дома... Козелъ отпущенія и
больше ничего... равно какъ и случай линча послужилъ
лишь предлогомъ для разжиганія страстей, но линчъ
самъ по себѣ, судъ линча здѣсь ровно не при чемъ...
Случись то же самое въ другой моментъ и не подхвати
газеты этого инцидента, Ново-Орлеанская расправа
прошла бы безъ послѣдствій.
Такъ-то, мой юный другъ, зарубите себѣ это на умъ:
— современный дипломатъ есть козелъ отпущенія. Хо-
рошо, когда обстоятельства складываются въ его поль-
зу, а если нѣтъ — ничего не подѣлаешь: пиши пропало.
113

Оклаваха
или
ПОѢЗДКА ВО ФЛОРИДУ
Хотя я былъ молодъ и крѣпокъ здоровьемъ, но
американскій сезонъ оказался и мнѣ не по силамъ.
Всю зиму я, какъ мячикъ на теннисѣ, перелеталъ изъ
Вашингтона въ Нью-Іоркъ и обратно. Въ то время не
было ни автомобилей, ни аэроплановъ, приходилось
довольствоваться ночными поѣздами и спальными ва-
гонами, чтобы не пропускать утреннихъ канцелярскихъ
часовъ въ Посольствѣ и въ то же время обѣдать въ
Нью-Іоркѣ, наслаждаться оперой, дирижировать котиль-
онами, ставить живыя картины, участвовать въ благо-
творительныхъ спектакляхъ и т. п.
Сколько разъ прямо изъ театра въ Нью-Іоркѣ, во
фракѣ, я спѣшилъ на поѣздъ, бралъ ванну въ моемъ от-
дѣленіи слипинга и ложился спать, чтобы рано утромъ
въ Вашингтонѣ прямо со станціи скакать за городъ на
конную охоту, а ужъ въ 10 часовъ я былъ въ Посоль-
ствѣ и работалъ, не разгибая спины часа два съ поло-
виной. Затѣмъ слѣдовалъ завтракъ, званый завтракъ у
одной изъ вашингтонскихъ хозяекъ, съ завтрака опять
на станцію. Въ Нью-Іоркъ пріѣзжалъ какъ разъ во вре-
мя, что бы переодѣться и ѣхать обѣдать, а послѣ обѣда
— театръ, на балъ, а тамъ опять въ поѣздъ и т. д.
115
Кругъ моихъ знакомыхъ до того расширился, что
я въ полномъ смыслѣ слова былъ заваленъ приглаше-
ніями, большую часть которыхъ не былъ въ состояніи
выполнить.
На нѣсколько недѣль впередъ всѣ мои дни были
разобраны. Сколько времени уходило на одну перепи-
ску, посылку телеграммъ и писемъ въ отвѣтъ на при-
глашенія, — я и сосчитать не могу.
Конечно, такая жизнь была утомительна, но, какъ
говорится, я втянулся въ нее и по своему наслаждался
ею. Когда, однако, насталъ постъ, я почувствовалъ не-
обыкновенную слабость, головокруженія и непреодо-
лимую жажду отдыха. Мнѣ захотѣлось уѣхать на югъ,
лежать на берегу моря, ни о чемъ не думая, ничего не
дѣлая и никуда не спѣша.
Но куда ѣхать? Всюду знакомьте, приглашеній не
занимать стать, а меня тянуло на лоно природы, отдох-
нуть въ одиночествѣ. Мой выборъ остановился на Фло-
ридѣ. Тамъ, у берега моря, есть живописное мѣстечко,
городокъ Св. Августина, основанный испанцами еще
въ 16-томъ вѣкѣ, тамъ, слышалъ я, недавно, открылась
новая гостинница, Понсъ де Леонъ. Мѣстечко еще не
успѣло сдѣлаться моднымъ, поѣду туда. Кстати, отъ
Св. Августины рукой подать до рѣки Оклавахи, до ко-
торой я уже давно добирался. Оклаваха, насколь-
ко я могъ себѣ представить по описаніямъ, изображала
изъ себя Америку Майнъ-Рида, непочатый край, ди-
кость природы во всей своей прелести — поѣду туда.
Добрѣйшій посланникъ легко отпустилъ меня на
недѣлю, я быстро собрался и вылетѣлъ изъ Вашинг-
тона, какъ птица небесная изъ золотой клѣтки.
Мнѣ не удалось, однако, уѣхать совершенно одно-
116
му. По свойственной мнѣ общительности, я столько бол-
талъ о путешествіи во Флориду, что самъ того не подо-
зрѣвая, соблазнилъ трехъ коллегъ: одинъ англичанинъ,
одинъ испанецъ и одинъ французъ вызвались меня со-
провождать. Не успѣли мы доѣхать до Св. Августи-
ны, какъ обнаружилось, что всѣ мы ѣдемъ съ различ-
ными цѣлями. Секретарь англійскаго посольства за-
пасся рекомендательными письмами къ американскимъ
милліонерамъ, прибывшимъ на открытіе великолѣпной
гостинницы «Понсъ де Леонъ» въ собственныхъ ваго-
нахъ. Англичанинъ такъ и завязъ въ этихъ роскошныхъ
пульманъ-карахъ. Испанецъ, прекрасный игрокъ въ тен-
нисъ, сгоралъ желаніемъ сдѣлаться чемпіономъ и вы-
играть призъ «Понсъ де Леонъ» на состязаніи. Въ потѣ
лица своего онъ работалъ, какъ волъ съ утра до вечера
на теннисѣ, а что касается французскаго атташе, то съ
нимъ на слѣдующій же день по пріѣздѣ въ Св. Августи-
ну произошло маленькое приключеніе съ неожиданными
послѣдствіями.
Дѣло въ томъ, что въ первый же вечеръ чортъ
насъ попуталъ пойти въ мѣстный кафе-шантанъ. Взяли
ложу, заказали шампанское. Сначала все было какъ
будто прилично, но вдругъ на сценѣ появилась францу-
женка изъ Монмартра. Ужъ не помню, что она была —
пѣвица или танцовщица — кажется и то, и другое —
во всякомъ случаѣ, она со сцены перепрыгнула въ ло-
жу, какъ ни въ чемъ не бывало и объяснила этотъ
жестъ удовольствіемъ увидѣть своихъ, европейцевъ.
Вела она себя до крайности развязно, шампанское пи-
ла, какъ зельтерскую воду, а американцевъ ругала на
чемъ свѣтъ стоитъ.
Французикъ нашъ воспрянулъ:
117
— Какое наслажденіе, — говорилъ онъ, — распо-
ясаться, послѣ чопорнаго Вашингтона. — И тутъ же, въ
ложѣ, пустился танцевать канканъ съ соотечественни-
цей. Къ счастью, кто то догадался спустить занавѣску
въ ложѣ, а то бы американскіе репортеры прошлись
на нашъ счетъ.
Какъ бы то ни было, французскій атташе на слѣ-
дующій день бѣжалъ изъ Св. Августины. Передъ отъ-
ѣздомъ онъ зашелъ ко мнѣ сказать, что никогда не
видѣлъ Новаго-Орлеана. Я понялъ. Въ тотъ же вечеръ,
француженка изъ Монмартра была снята съ афиши ка-
фе-шантана. Надо полагать, что и она не видѣла Нова-
го-Орлеана.
Я остался одинъ въ «Понсъ де Леонъ». Гостинница
была переполнена народомъ, въ особенности, много
было дамъ, барышень и подростковъ, съ утра до вече-
ра разодѣтыхъ въ пухъ и прахъ. Я не зналъ никого, но
онѣ, благодаря безтактности репортеровъ, узнали, кто
я, и тотчасъ же со мною перезнакомились. Я созналъ,
что разъ мое инкогнито нарушено, ни о какомъ отдыхѣ
въ Св. Августинѣ и рѣчи быть не можетъ. Не долго ду-
мая, я тоже уѣхалъ и скрылся въ дебряхъ сѣверной Фло-
риды, на берегахъ рѣки Оклавахи.
Я не ошибся. Я своими глазами увидѣлъ наконецъ
ту Америку, которая до сихъ поръ существовала толь-
ко въ моемъ воображеніи, я увидѣлъ на яву Америку
моего дѣтства, Америку Майнъ-Рида.
Я высадился на берегахъ Оклавахи, въ мѣстечкѣ
подъ названіемъ Палатка. Точно русское названіе, мѣ-
стечко дѣйствительно такое дикое, что дома походили
скорѣе на палатки, нежели на настоящіе дома. Въ Палат-
кѣ я долженъ былъ сѣсть на пароходъ и плыть по Ок-
118
лавахѣ вплоть до такъ наз. Серебряныхъ источниковъ.
Пароходъ совсѣмъ особенный, приноровленный для
плаванія по маленькой, но глубокой и изгибистой рѣ-
кѣ. Пароходъ небольшой, коротенькій и высокій, въ
три палубы. Еще мы не отошли отъ Палатки, какъ я
былъ пораженъ чуднымъ запахомъ пахучаго тропиче-
скаго лѣса, окружавшаго берега Оклавахи. Никогда я
еще не видѣлъ такого множества и разнообразія водя-
ныхъ растеній и цвѣтовъ... Нѣкоторыя изъ нихъ, живу-
щія на поверхности воды, подымаются фута на два въ
высоту. Какъ прекрасны морскіе гіацинты... Впечатлѣ-
ніе такое, будто пароходъ вошелъ въ дѣвственную об-
ласть, будто онъ первый проникаетъ въ непочатый
край... Приходилось постоянно останавливаться, давать
задній ходъ, расчищать себѣ путь отъ погрузившихся
въ воду громадныхъ деревьевъ... А животныхъ то сколь-
ко... крокодиловъ, черепахъ, змѣй и т. п. Они преспо-
койно грѣются на солнцѣ, точно знаютъ, что охота здѣсь
запрещена и ничего то имъ не угрожаетъ. Только пти-
цы пугаются парохода и его шума, перелетаютъ потре-
воженныя съ одного берега на другой.
— Это что за животное? — спрашиваю я, при видѣ
неуклюжаго, безобразнаго чудовища, напоминающаго
нашего индюка.
— Его такъ и зовутъ водяной индѣйкой, — отвѣ-
чаетъ мнѣ дѣвочка лѣтъ 16-ти, повидимому хорошо зна-
комая съ мѣстностью. Цѣнная птица, она питается змѣ-
ями, уничтожаетъ намъ этихъ ядовитыхъ пресмыка-
ющихся...
Дѣвочка заинтересовала меня. Такая она была ра-
зумная, взрослая и вмѣстѣ съ тѣмъ такой ребенокъ съ
чистыми, словно прозрачными глазами, естественно
119
вьющимися волосами и загорѣлымъ личикомъ, до ко-
тораго ни пудра, ни какая краска никогда не прикаса-
лись. Казалось, она точно олицетворяла собой тотъ не-
початый край, черезъ который протекаетъ Оклаваха
Ьо всей своей дѣвственной красотѣ. Всѣ ее знали на па-
роходѣ и звали по имени «Миссъ Пегги». Пароходная
прислуга, все черные, относились къ миссъ Пегги съ
большимъ почтеніемъ. Она распоряжалась здоровен-
ными неграми, какъ большими сенбернардскими соба-
ками и всѣ ее слушались безпрекословно. Самъ капи-
танъ, тоже типъ не далеко ушедшій отъ временъ Майнъ-
Рида, не проходилъ мимо Пегги, не проронивъ любез-
наго словца по ея адресу.
Когда мы остановились передъ примитивной при-
станью на живописномъ изгибѣ рѣки и пароходъ сталъ
грузиться апельсинами, я понялъ изъ разговоровъ, что
іиы находимся вблизи плантаціи миссъ Пегги, я понялъ,
что плантація была кому то продана и что миссъ Пег-
ги пріѣхала въ эти края ликвидировать дѣла своего
отца. Негры на пристани шумно привѣтствовали ее,
нѣжно улыбаясь, при чемъ толстыя, черныя сочныя гу-
бы ихъ раздвигались до ушей, обнажая красныя, какъ
арбузъ, челюсти съ бѣлыми, какъ слоновая кость, зу-
бами. Пегги съ простотой заправской королевы здоро-
валась съ каждымъ негромъ, удостаивая нѣкоторыхъ
любезной фразой, затѣмъ она вступила въ серьезный
разговоръ съ плантаторомъ. О чемъ они говорили, я
не слышалъ, но плантаторъ горячился, его громадная
соломенная круглая шляпа тряслась на его головѣ, а
Пегги все время оставалась спокойной и серьезной.
Вечерѣло, нагрузка кончилась, апельсины изъ трю-
ма выглядывали, словно раскаленные угли, Пегги, на-
120
конецъ, договорилась съ плантаторомъ и обмѣнявшись
нѣсколькими любезными словами съ чернокожими,
взошла на палубу. Пароходъ отчаливалъ, между тѣмъ,
какъ группа негровъ на берегу затянула грустную пѣ-
сню. Пегіи долго стояла на кормѣ, махая платочкомъ
поющимъ неграмъ. Пристань уже давно скрылась за
густой растительностью и поворотомъ рѣки, а мы все
еще слышали мелодичные аккорды напутственной пѣ-
сни негровъ.
Я не могъ оторвать глазъ отъ Пегги — такая она
мнѣ казалась особенная. Въ этомь маленькомъ, почти
дѣтскомъ тѣлѣ было столько величія, увѣренности, от-
ваги и красоты, а въ нѣжномъ личикѣ столько чистоты
и дѣтской наивности...
Пегги полулежала въ палубномъ креслѣ неподале-
ку отъ меня, погруженная въ думы, а я сзади любовал-
ся, испытывая страстное желаніе заговорить сь нею.
Прошло не мало времени — языкъ мой не поворачи-
вался. Все, что я могъ спросить мою сосѣдку, казалось
мнѣ пошлымъ, банальнымъ, глупымъ, а еслибъ я ска-
залъ ей то, что я думаю, это могло бы показаться дер-
зостью по отношенію къ дѣвушкѣ, совершенно мнѣ не
знакомой.
Такъ проходило время. Пароходъ медленно подви-
гался впередъ по изгибамъ Оклавахи. Стемнѣло, на
мачтахъ зажглись факелы. ИСивописные берега каза-
лись еще болѣе дикими и таинственными. По временамъ
большія птицы — испуганныя цапли, пеликаны и злые
орлы налетали на нашъ пароходъ и въ ужасѣ отлетали,
ослѣпленные факелами. На кормѣ начался концертъ —
запѣла хоромъ пароходная прислуга. Пассажиры разо-
121
шлись. я оставался одинъ на верхней палубѣ съ Пегги,
продолжавшей неподвижно лежать въ креслѣ.
— Ну, теперь я заговорю съ ней, — думалъ я, а
между тѣмъ, оставался нѣмъ. — Неужели я застѣнчивъ?
— спрашивалъ я себя, — неужели?.. Почему, съ какой
стати?., передо мною взрослый, милый ребенокъ, вотъ
и все, я хочу его что то спросить... Ну, что же?.. — но
дальше дѣло не шло.
Вдругъ Пегги всѣмъ корпусомъ повернулась въ мою
сторону и вся улыбающаяся, съ смѣющимися глазами:
— Да говорите, что вы смущаетесь, — произнесла
она ласково, — такой большой, а точно мальчикъ...
— Какъ вы угадали, что я жажду съ вами загово-
рить?
— Взгляните на себя въ зеркало, — отвѣтила она,
— у васъ это на лбу написано.
— Вы, однако, лежали задомъ ко мнѣ и видѣть ме-
ня не могли.
— Но развѣ нужно видѣть, чтобы чувствовать?..
А, кстати, о чемъ, собственно, хотѣли вы со мной гово-
рить? — спросила Пегги, глядя на меня въ упоръ сво-
ими смѣющимися глазами.
— Обо всемъ, что васъ касается.
— Не трудно удовлетворить ваше любопытство: я
пріѣхала продавать свиней и только что совершила
очень удачную сдѣлку съ плантаторомъ, отчаяннымъ
жмотомъ. Онъ хотѣлъ меня провести, но это ему не уда-
лось. Теперь я на пути въ другое мѣсто, тоже по свини-
нымъ дѣламъ, — прибавила Пегги серьезно.
— Вы продали вашу плантацію?
— Да, мой отецъ долженъ былъ продать все, что
имѣлъ въ этихъ краяхъ. Мы не выгребали. Хозяйство
122
наше было слишкомъ маленькое, а денегъ нѣтъ, чтобы
поставить дѣло на широкую ногу. Мы — люди, разо-
ренные междѵусобной войной и съ тѣхъ поръ поднять-
ся не могли. Ну, вотъ, — прибавила она бодро, — теперь
начнемъ новую жизнь.
— И вамъ не жалко бросать все это?..
— Коненчо, жалко, тѣмъ болѣе, что я ничего дру-
гого, какъ Флориды не видѣла и не знаю, я естественно
привязана къ этой природѣ. Что я стану дѣлать въ го-
родѣ, я себѣ и представить не могу. Вѣдь я совсѣмъ ди-
кая, едва чему училась. Мать моя умерла, когда я была
ребенкомъ, мой бѣдный отецъ такъ былъ занятъ рабо-
тами на плантаціи, что не имѣлъ времени мною зани-
маться, а братья служатъ каубоями въ Тексасѣ. Я ро-
сла одна среди черныхъ и была счастлива, т. е., мнѣ
кажется, что я счастлива, потому что я всѣмъ довольна
въ жизни. Я изучила досконально жизнь крокодиловъ,
черепахъ и змѣй, но пригодятся ли мнѣ эти знанія, разъ
я не буду больше жить во Флоридѣ — сомнѣваюсь...
Мы разговорились объ охотѣ. Тутъ я убѣдился, что
имѣю дѣло съ большимъ знатокомъ и любителемъ
природы и животныхъ. Пегги осуждала современные
способы охоты на крокодиловъ.
— Это не охота, а бойня. Крокодиловъ — вѣрнѣе
сказать, алигаторовъ — гипнотизируютъ электриче-
скимъ фонаремъ, подходятъ на лодкѣ совсѣмъ вплотную
и выстрѣливаютъ изъ ружья въ упоръ, прямо въ глазъ.
Ружье обыкновенно бываетъ обрызгано крокодиловы-
ми мозгами. Противно смотрѣть. Дѣвченкой и я охо-
тилась на алигаторовъ — вѣдь здѣсь ихъ, на рѣкѣ, ви-
димо невидимо — но наша дѣтская охота была все же
благороднѣе, нежели охота взрослыхъ. Братья влѣзали
123
въ воду съ длинными желѣзными прутьями и тормоши-
ли алигаторовъ, дразнили и щекотали ихъ съ цѣлью
заставить вылѣзти на берегъ, а разъ на сушѣ, я быстро
затягивала ихъ челюсти веревкой. Крокодилъ съ пере-
тянутой глоткой почти безвреденъ, покоренъ, какъ яг-
ненокъ... Злое, но и глупое же животное...
— А какая разница между крокодиломъ и алигато-
ромъ?
— Да почти никакой. У крокодиловъ носъ болѣе
заостренный и нравомъ они хуже алигаторовъ. Кроко-
дилы теперь рѣдки стали, все больше алигаторы. Мнѣ,
однако, достался однажды крокодилъ длиною въ 10
футъ; я ему быстро затянула его злоядный ртина про-
стымъ платкомъ, у меня подъ рукой не было веревки,
а потомъ мы могли съ нимъ дѣлать, что хотѣли.
— А ваши братья развѣ не рисковали, идя въ рѣку
за крокодилами?
— О нѣтъ! Во первыхъ, съ длинными жердями имъ
нечего близко подходить къ животному, а, во вторыхъ,
алигаторъ не такъ то скоро продвигается съ мѣста на
мѣсто. Необходимо только на эту охоту идти въ длин-
ныхъ кожаныхъ сапогахъ, потому что въ тѣхъ мѣстахъ,
гдѣ алигаторы любятъ прохлаждаться, вода мутная,
грязная и изобилуетъ водяными змѣями. Змѣи кусают-
ся, когда ихъ безпокоятъ, но водяныя змѣи вообще не
такъ опасны, какъ тѣ, которыя встрѣчаются въ лѣсахъ...
Хуже нѣтъ змѣи, какъ гремучка. Ихъ слѣдовало бы
всѣхъ истребить. Я рада, что могу сказать, что на сво-
емъ вѣку уничтожила нѣсколько штукъ... А вотъ отно-
сительно охоты на черепахъ, такъ я этому спорту не
сочувствую... Черепаха глупа, спору нѣтъ, но она ни-
кому не мѣшаетъ и вреда не чинитъ. Человѣкъ за ней
124
охотится исключительно съ цѣлью наживы. Охотники
выжидаютъ, когда большія черепахи приходятъ грѣть-
ся на солнце. Въ водѣ съ ними ничего не подѣлаешь, а
вотъ на сушѣ ихъ переворачиваютъ на спину, тогда не-
счастное животное въ вашей полной власти. Перевернуть
ся и снова стать на ноги самостоятельно черепаха не мо-
жетъ. Обыкновенно, поваливъ черепаху на спину, охот-
ники уходятъ отдыхать, потому что перевернуть боль-
шую черепаху не такъ то легко, требуется большое уси-
ліе взрослаго человѣка... Сердце разрывается слышать
какъ плачутъ черепахи, лежа на спинѣ. Плачутъ, взды-
хаютъ, рыдаютъ, совсѣмъ, какъ люди... Сколько разъ
дѣвчонкой я приходила въ отсутствіе охотниковъ и ста-
ралась отпустить эти несчастныя животныя на волю.
Трудно мнѣ это было, но иногда удавалось, надо было
также прятаться отъ охотниковъ, а то бы еслибъ меня
поймали, худо бы пришлось. Меня спасало отъ подозрѣ-
нія то, что никто бы не повѣрилъ, что такая маленькая,
какъ я можетъ своими плечами поставить на ноги боль-
шую черепаху.
— А что дѣлали черепахи, когда вы ихъ переверты-
вали?
—Да ничего, что можетъ сдѣлать такое неуклюжее
животное? Когда они становились на ноги, тотчасъ же
безъ оглядки ползли въ воду. Тамъ они чувствовали се-
бя цѣлыми и невредимыми и, видимо были довольны.
Пегги мнѣ еще много наразсказала о жизни на
плантаціяхъ, подъ аккомпанементъ поэтическихъ пѣ-
сенъ негровъ. Наконецъ, мелодичные звуки затихли,
жизнь на пароходѣ застыла, стало совсѣмъ темно и
свѣжо.
— Пора спать, — проговорила Пегги.
125
— А мнѣ бы тутъ хотѣлось остаться на всю ночь,
— замѣтилъ я.
— Да разумѣется, на палубѣ, я никогда въ каюту
и не схожу. Только ваше кресло вовсе не приготовлено
на ночь. Я васъ научу.
И въ два - три пріема Пегги изъ моего кресла сдѣ-
лала постель. Тоже она продѣлала и со своимъ кре-
сломъ. Затѣмъ она сняла свою соломенную шляпу и
собранные подъ нею локоны распустились, живописно
обрамляя лицо. Пегги походила на ангела. Нисколько
не стѣсняясь моимъ присутствіемъ, она продолжала го-
товить себя къ ночи. Замѣтивъ, что у нея не было ниче-
го теплаго съ собою, я предложилъ Пегги мой плэдъ.
— Ночь будетъ холодная, — сказалъ я. — ау ме-
ня, какъ видите, и пальто, и кашнэ и пр.
Пегги колебалась.
— Знаете, — пооизнесла она, — мнѣ пришла от-
личная мысль. Мы оба можемъ воспользоваться вашимъ
плэдомъ. Подвиньте ваше кресло къ моему, — командо-
вала она съ серьезнымъ видомъ, — вотъ такъ, совсѣмъ
вплотную. Теперь ложитесь. Ложитесь, я вамъ говорю.
Она развернула плэдъ и постелила его, какъ одѣ-
яло надъ моимъ и ея кресломъ, затѣмъ она сама легла
подъ плэдъ и очень уютно и удобно прикрылась имъ
на ночь.
— Вотъ такъ хорошо, — проговорила Пегги, — и
вамъ довольно и мнѣ за глаза... Какой я прекрасный
день прожила... удачно свиней продала... васъ встрѣти-
ла и такъ мы пріятно время провели... неправда пи?
Пегги разсмѣялась:
— А вы еще боялись, стѣснялись со мной загово-
126
рить... — Прошло еще нѣсколько минутъ. — А я васъ
не спросила, какъ васъ зовутъ?
Я назвался по имени.
— Питеръ, — проговорила она, — вы не амери-
канецъ.
— Нѣтъ, я — русскій.
— Русскій... какъ это далеко. Я едва знаю, что та-
кое Россія, такая я невѣжественная... Навѣрное, у васъ
нѣтъ ничего подобнаго Оклавахи?
— Оклавахи нѣтъ, но есть другія достопримѣча-
тельности. Во всякой странѣ есть свои...
Наступило молчаніе.
— Питеръ, — прошептала Пегги, — вы не спите?..
Я хотѣла васъ спросить, — вы не собираетесь здѣсь
поселиться и завести плантацію?
— По правдѣ сказать, — нѣтъ. А почему вы спра-
шиваете?
— Потому, что тогда я вамъ продала бы моихъ
свиней. Смотрите, не проспите восхода солнца на Окла-
вахѣ... онъ такъ хорошъ... Оклаваха, — шептала она, —
это мое царство, меня здѣсь даже дикіе звѣри слуша-
ютъ...
— Спите, милый Питеръ... Какъ хорошо, я ужъ на
пути въ рай...
Я слышалъ, какъ она прошептала слова молитвы и
черезъ три минуты спала, спала безшумно, какъ ребе-
нокъ Я могъ только разслышать тихое и мѣрное ды-
ханіе.
Не могу сказать, чтобы я спалъ спокойно. Все вре-
мя я пробуждался, испытывая нѣкоторую неловкость
лежать рядомъ подъ однимъ одѣяломъ съ этимъ невѣ-
127
домымъ мнѣ очаровательнымъ существомъ, но Пегги
спала, какъ ни въ чемъ не бывало, не размыкая глазъ.
Ея каштановыя кудри въ безпорядкѣ обрамляли тонкій
овалъ ея дѣтскаго лица, а пріоткрытый ротъ придавалъ
маленькимъ пухлымъ губамъ какое то особенно нѣжное
точно вопросительное выраженіе. Нельзя было не лю-
боваться этой очаровательной живой картиной.
— Пегги, — говорилъ я себѣ, — это какой то са-
мородокъ во всей чистотѣ ея красоты, но кромѣ внѣш-
ней красоты, она обладаетъ необыкновенной внутрен-
ней силой и я самъ сознавалъ, что находился подъ гип-
нозомъ этой силы. Я не могъ только уяснить, что та-
кое Пегги — малый ребенокъ или женщина?.. Ангелъ,
сошедшій съ небесъ, или Мадонна, задержавшаяся на
землѣ?..
Восходъ солнца не разбудилъ Пегги и мнѣ при-
шлось одному любоваться дивными колоритами, залив-
шими небосклонъ.
Рано утромъ мы подошли къ Серебрянымъ Источ-
никамъ. Предстояло высаживаться. Я долженъ былъ
перейти на паровой катеръ и идти осматривать
Серебряные Источники, какую то подводную рѣку и пр.
Я зналъ, что Пегги оставалась на пароходѣ, гдѣ у нея
были назначены еще свиданія съ дѣловыми лицами по
поводу продажи плантаціи, ее, слѣдовательно, нечего
было будить, тѣмъ не менѣе, мнѣ хотѣлось, чтобы она
проснулась. Но Пегги продолжала спать непробуднымъ
сномъ. То она свертывалась въ клубочекъ, то раскиды-
валась такъ, что мнѣ приходилось нѣсколько разъ на-
крывать ее моимъ плэдомъ. Пегги не просыпалась.
Катеръ съ туристами долженъ былъ отваливать съ
минуты на минуту, а я все ждалъ. Наконецъ, я осторож-
128
но всталъ, покрылъ Пегги моимъ плэдомъ въ послѣд-
ній разъ и тихонько спустился по трапу.
— Зачѣмъ будить?—подумалъ я,—не лучше ли со-
хранить ее въ воспоминаніи, какъ загадочную спящую
царевну дѣвственнаго царства сказочной Оклавахи?..
И мы отошли отъ парохода прежде, нежели Пегги
проснулась.
*♦*
Я видѣлъ много замѣчательныхъ вещей въ этотъ
день, но ничто не могло изгладить во мнѣ впечатлѣнія,
произведеннаго чудной незнакомкой. Все время обликъ
ея стоялъ передо мною.
Серебряные Источники оказались цѣлымъ озеромъ,
на днѣ котораго клокоталъ потокъ воды, вытекающій
изъ нѣдръ земли. Вода изумительной чистоты и про-
зрачности, каждый камешекъ виденъ, какъ на ладони.
Я видѣлъ подъ водой на глубинѣ 85 футъ окаменѣлые
остатки какого то допотопнаго морского чудовища въ
90 футъ длины, я видѣлъ лучше нежели въ какомъ ли-
бо акваріумѣ жизнь рыбъ на днѣ Серебряныхъ Источ-
никовъ, я катался по лагунамъ рѣки Санъ Жуанъ и
послѣ цѣлаго ряда испытаній, которыя казались мнѣ
скучными и утомительными, къ вечеру я добрался до
Джаксонвиля, въ штатѣ Георгія, какъ разъ во время,
чтобы поймать вечерній скорый поѣздъ въ Вашингтонъ.
Спальное отдѣленіе оказалось свободнымъ, я тотчасъ
же какъ вошелъ въ поѣздъ, завалился на боковую.
Несмотря на большую усталость, я долго не могъ
заснуть. Должно быть переутомился.
Мнѣ мерещилась Оклаваха съ ея фантастическими
берегами, водяными цвѣтами, тропической раститель-
ностью и затонувшими кипарисами... Мнѣ казалось, что
129
я вижу Пегги передъ собой... она плыла на спинѣ боль-
шой черепахи среди водяныхъ гіацинтовъ, а я шелъ
сзади на катерѣ, пробираясь сквозь дебри Оклавахи,
какъ бы влекомый магнитомъ... плылъ и никакъ не до-
стигалъ Пегги, а она все возлежала на черепахѣ и спа-
ла, крѣпко спала, небрежно развалившись, на слегка за-
кругленной спинѣ неуклюжаго животнаго.
Дивная музыка звучала въ моихъ ушахъ. Мнѣ ка-
залось, что я слышу что то напоминающее мнѣ балетъ
Чайковскаго «Зеленый Островъ», но нѣжныя мелодіи
Чайковскаго сливались въ изумительной гармоніи съ
сильными Вагнеровскими мотивами. Такой музыки я въ
жизни не слыхалъ. Среди дивныхъ аккордовъ я слышалъ
арію Лоэнгрина на лебедѣ, но ни лебедя, ни Лоэнгрина
не было, а все та же черепаха, со спящей Пегги на спинѣ,
при томъ съ такой чудной музыкой, о которой ни Чай-
ковскій, ни Вагнеръ понятія не имѣли.
Вотъ она дорога въ рай, о которой, засыпая, про-
шептала Пегги, вотъ она — и я погружался въ пахучую
чащу, отбивался отъ тростниковъ и бѣлыхъ лилій, отст-
ранялъ экзотическіе листья и топилъ гіацинты, все время
слѣдуя за Пегги и все время нагоняя ее...
Мое вниманіе было поглощено этой необыкновен-
ной скачкой. Я сознавалъ, что нахожусь на пути въ рай и
что ворота рая мнѣ откроются, когда я настигну Пегги,
когда я возьму ее въ мои руки, когда царевна Оклава-
хи откроетъ глаза и улыбнется, улыбнется той очаро-
вательной улыбкой, которую я видѣлъ на пароходѣ и не
могъ забыть.
Лихорадочно, въ какомъ то трансѣ, я мчался за
черепахой, испытывая жажду и какое то невѣдомое
наслажденіе въ достиженіи цѣли, я уже выскочилъ изъ
130
лодки, барахтался въ водѣ, поймалъ черепаху за зад-
нюю ногу, съ неимовѣрнымъ усиліемъ вскарабкался на
ея скользкую спину... Я дрожалъ отъ волненія — я былъ
передъ спящей царевной... бережно дотронулся я до
спящей Пегги, приподнялъ ее, наклонился и мнѣ каза-
лось, что дивныя губы ея задрожали и уже скла-
дывались въ улыбку... сейчасъ, черезъ секунду я увижу
рай...........................................
Ослѣпленный моимъ счастіемъ, я закрылъ глаза...
Когда я ихъ открылъ, передо мною стоялъ черный, ло-
снящійся негръ-буфетчикъ въ бѣлой курткѣ.
— Извините, сэръ, — сконфуженно произнесъ онъ,
—я осмѣлился побезпокоить васъ, сэръ, чтобы спро-
сить, не желаете ли вы, чтобы я вамъ сюда принесъ ко-
фе со сливками или же вы пожалуете въ вагонъ-ресто-
ранъ?
Не сразу понялъ я, въ чемъ дѣло. Прошло нѣсколь-
ко секундъ, прежде нежели раздался крикъ моего серд-
ца:
— Несчастный, — воскликнулъ я, глядя съ чувст-
вомъ глубокаго разочарованія на черную, какъ смоль,
голову, — ты помѣшалъ мнѣ войти въ рай...
Озадаченный негръ бормоталъ извиненія. Онъ ка-
зался до крайности смущеннымъ. Тѣмъ временемъ, я
уже совладалъ съ собою.
— Принеси мнѣ кофе въ отдѣленіе, — и негръ ис-
чезъ.
Тутъ только полное сознаніе мнѣ вернулось.
Грезы, чудныя грезы, отошли совершенно, и дѣй-
ствительность во всей своей неприглядности предста-
ла предо мною. Дѣйствительность — вотъ она: желѣз-
ная дорога, а не гонка за черепахой на Оклавахѣ... Див-
131
ная музыка? Гдѣ она? Я слышу только шумъ паровоза.
Дорога въ рай?.. Путь въ Вашингтонъ... Сегодня вече-
ромъ я буду тамъ. Что сегодня? Раутъ въ англійскомъ
посольствѣ... опять фракъ и бѣлый галстукъ!
Какъ скучна и однообразна дѣйствительность въ
сравненіи съ восхитительными, полными таинственной
прелести грезами...
Дорога въ рай!.. Хоть и во снѣ, хоть и въ вообра-
женіи только, но я видѣлъ ее — я коснулся воротъ рая...
О, Оклаваха, какъ я тебѣ признателенъ!..
132
Борисовъ
Я назвалъ его Борисовымъ, хотя имя его было иное.
Читатель пойметъ изъ разсказа, почему я не упо-
мянулъ его настоящей фамиліи. Прошло много лѣтъ, бо-
лѣе четверти вѣка, а перебирая бѣгло набросанныя ка-
рандашемъ мои впечатлѣнія того времени, я точно сно-
ва переживаю кошмаръ, охватившій меня тогда.
Это было въ Вашингтонѣ, гдѣ я занималъ постъ 2-го
секретаря Посольства. 1-й секретарь, баронъ Шиллингъ,
уѣхалъ въ отпускъ и болѣе не возвращался. Я былъ
одинъ при Посланникѣ князѣ Григоріи Львовичѣ Кан-
такузинѣ.
Прихожу какъ то утромъ къ моему начальнику съ
бумагами, а онъ мнѣ молча протягиваетъ только что
полученную служебную телеграмму изъ Петербурга:
«Первымъ секретаремъ назначенъ Борисовъ».
— Знаете вы его? — спросилъ меня князь.
— Нѣтъ, но слышалъ, что есть такой на нашей
службѣ.
— Я даже и этого не зналъ, — произнесъ Послан-
никъ нѣсколько обиженнымъ тономъ. Обыкновенно,
Министерство освѣдомляется о томъ, желательно или
нѣтъ Посланнику такое или иное назначеніе. Могли бы
хоть изъ учтивости запросить...
133
Князь былъ, видимо, недоволенъ назначеніемъ, но
я возрадовался. Мнѣ было скучно одному въ канцеляріи.
Кромѣ того, мнѣ не сидѣлось на мѣстѣ. Я былъ молодъ,
хотѣлъ разъѣзжать по Америкѣ, а не сидѣть въ четырехъ
стѣнахъ.
— Ну вотъ, — думалъ, — будетъ насъ теперь двое
въ канцеляріи... Можно будетъ чередоваться и, пользу-
ясь любезностью Посланника, мнѣ удастся съѣздить въ
Калифорнію, посѣтить Національный Паркъ съ дики-
ми животными, разгуливающими на свободѣ въ дѣв-
ственныхъ лѣсахъ, увидѣть своими глазами Америку
временъ Майнъ-Рида...
**
♦
Съ такими радужными мыслями ѣхалъ я на вок-
залъ встрѣчать моего новаго сослуживца.
Поѣздъ изъ Нью-Іорка безшумно подошелъ къ пер-
рону, и пассажиры стали быстро вылѣзать.
Ну, какъ я узнаю Борисова?.. На что онъ похожъ?
Вдругъ сердце мое екнуло. Въ дверцахъ одного пуль-
манъ-кара показалась фигура высокаго, мертвенно блѣд-
наго, худого человѣка въ черной мягкой шляпѣ и длин-
номъ дорожномъ черномъ пальто.
Это онъ. Что то говорило мнѣ, что это онъ, Бори-
совъ.
Я стоялъ, какъ вкопанный, глядя какъ медленными
шагами ко мнѣ приближалась безжизненная фигура.
Подойдя ко мнѣ вплотную, Борисовъ, глядя на меня
стеклянными черными глазами, чуть слышно произ-
несъ: «Вы Боткинъ?».
Мы поздоровались. Онъ протянулъ мнѣ холодную
костлявую руку — это прикосновеніе мнѣ было непрі-
134
ятно. Я пригласилъ Борисова остановиться у меня, пока
онъ не пріищетъ себѣ помѣщеніе. Равнодушно онъ по-
слѣдовалъ за мною въ карету. Дорогой былъ неразго-
ворчивъ, мнѣ даже пришло въ голову, что можетъ
быть ему вовсе не хочется ѣхать ко мнѣ въ гости.
— Вы можетъ быть предпочитаете остановиться
въ гостинницѣ или въ Клубѣ? — спросилъ я Борисова.
— У насъ при Клубѣ есть удобныя комнаты для холо-
стыхъ членовъ.
— Нѣтъ, нѣтъ, ѣдемте къ вамъ... потомъ увидимъ.
— И онъ снова погрузился въ молчаніе.
Видя, что Борисовъ въ глубокомъ траурѣ, я во-
образилъ, что онъ находится подъ впечатлѣніемъ тя-
желой потери и не докучалъ ему больше разспросами.
**
♦
Я жилъ тогда на Коннектикутъ Авеню, этой глав-
ной артеріи свѣтскаго Вашингтона, напротивъ католи-
ческаго женскаго монастыря. Квартира моя, свѣтлая и
веселая, помѣщалась надъ кондитерской Рошэ, гдѣ до-
брая половина Вашингтона заказывала свои обѣды и
въ особенности мороженное и сласти.
Больше другихъ искусствомъ Рошэ, добраго эль-
засца, пользовался я, его единственный жилецъ. Я да-
же установилъ изъ моей спальни прямое телефонное
сообщеніе съ магазиномъ и наслаждался каждое утро
кофеемъ съ битыми сливками и превкусными сладки-
ми булками и пирожками.
Всѣ, кто у меня гостили, цѣнили эти преимущества
моей, во всѣхъ отношеніяхъ пріятной и уютной квар-
тиры, но Борисовъ остался равнодушенъ и холоденъ.
Мы сѣли пить чай въ моемъ кабинетѣ. Когда я
135
спросилъ его «съ лимономъ или со сливками», Бори-
совъ отвѣтилъ: «Все равно».
Онъ выпилъ, однако, четыре чашки, одну за дру-
гой, и когда я наливалъ пятую, Борисовъ спросилъ:
— Которую чашку я пью?
— Я не замѣтилъ, — сказалъ я.
— Я тоже, — произнесъ Борисовъ, и видно было,
что онъ говорилъ правду, потому что онъ пилъ и ѣлъ
какъ-то безсознательно.
— Вы любите верховую ѣзду? — спросилъ я моего
гостя.
— Нѣтъ, не могу сказать.
— Вы, вѣроятно, играете въ теннисъ?
— Никогда ракеты въ рукахъ не держалъ.
— У насъ здѣсь, въ Клубѣ, превосходные игроки
въ вистъ... Есть и покеръ для желающихъ...
— Я въ карты не играю.
— Сегодня вечеромъ танцуютъ у миссисъ Хауландъ.
Я предупредилъ о вашемъ пріѣздѣ, и любезная хозяй-
ка просила меня привести васъ послѣ обѣда.
— Но я не танцоръ...
— Это ничего. Посмотрите, какъ мы бостониру-
емъ. Я васъ представлю вашимъ коллегамъ и кое кому
изъ здѣшняго общества.
— Нѣтъ, ужъ вы меня извините. Я сегодня усталъ
съ дороги... въ другой разъ какъ нибудь...
Я не настаивалъ, видя его одѣтымъ съ ногъ до го-
ловы во все черное.
Въ эту ночь я вернулся домой довольно поздно.
Увѣренный, что Борисовъ давно спитъ, я тихонько во-
шелъ въ квартиру, не звоня.
Каково же было мое изумленіе — чтобы не ска-
зать болѣе — когда на порогѣ слабо освѣщенной го-
136
стинной я увидѣлъ... привидѣніе. То былъ Борисовъ
ѣъ длинной до полу ночной сорочкѣ, похожей на са-
ванъ.
Онъ стоялъ, безмолвно глядя на меня своими сте-
клянными глазами съ чуть замѣтной саркастической
улыбкой на блѣдныхъ губахъ. Должно быть лицо мое
изображало нѣкоторое смущеніе, потому что Борисовъ
заговорилъ:
— Мнѣ не спится... вотъ я и разгуливаю по комна-
тамъ. Я вамъ не мѣшаю?..
Я предложилъ ему выпить со мной стаканъ свѣжа-
го лимонада и сталъ разсказывать о пріятно проведен-
номъ вечерѣ, но Борисовъ меня слушалъ разсѣянно,
продолжая ходить по комнатѣ.
— Ну, — сказалъ я, — пора и на боковую. Завтра
мнѣ рано вставать. У насъ верховая охота въ Рокъ-Крикъ
Паркѣ. Оттуда я прямо проѣду въ посольство. Канце-
лярскіе часы отъ 10 до 12-ти. Приходите въ канцелярію
и не забудьте, что посланникъ ждетъ васъ къ завтраку.
Завтракъ въ половинѣ перваго, но лучше, если придете
пораньше, чтобы познакомиться съ посланникомъ и,
кромѣ того, — долженъ васъ предупредить, — послан-
никъ не любитъ, когда опаздываютъ.
Въ канцелярію Борисовъ не пришелъ. Въ 12 ча-
совъ я забѣжалъ домой, чтобы привести себя въ поря-
докъ передъ завтракомъ.
— Ну что, господинъ Борисовъ? — спрашиваю мо-
его камердинера.
— Съ трудомъ его добудились мы. Теперь чай
пьетъ у себя въ комнатѣ.
Я постучался къ нему. Смотрю, лежитъ на кушеткѣ
полуодѣтый, мертвенно блѣдный.
137
— Вы нездоровы? — спрашиваю.
— Нѣтъ, ничего, я такъ прилегъ...
— Спѣшите, черезъ полъ часа мы завтракаемъ у
посланника.
Я успѣлъ взять душъ и переодѣться съ ногъ до го-
ловы. Вхожу къ Борисову, а у него еще не въ шубѣ ру-
кава.
— Пора идти, — говорю, — а то опоздаемъ.
— Ничего, — отвѣчаетъ онъ, — вы ступайте, я
васъ догоню.
Онъ опоздалъ на четверть часа. Конечно мнѣ за
это досталось отъ князя. Завтракъ былъ неудачный,
вслѣдствіе натянутости и неразговорчивости сидѣв-
шихъ за столомъ. Посланникъ былъ не въ духѣ, дочь
его, молодая княжна, дѣвочка лѣтъ пятнадцати и ея
гувернантка, смотрѣли испуганно на новаго гостя.
Борисовъ лѣниво отвѣчалъ короткими фразами на
обращенные къ нему вопросы.
Словомъ, разговоръ не клеился, и я былъ радъ,
когда встали изъ за стола, и я спустился въ канцелярію.
Я сдѣлалъ попытку познакомить Борисова съ мѣ-
стнымъ обществомъ. Повелъ его въ домъ одного аме-
риканскаго сенатора, у "отораго было три дочери, од-
на другой красивѣе и милѣе. Двѣ старшія выѣзжали
въ свѣтъ и пользовались большимъ успѣхомъ. Родите-
ли очень гостепріимные люди, много принимали и жи-
ли широко. Всегда было у нихъ весело , и я себя чув-
ствовалъ тамъ, какъ рыба въ водѣ.
Приходимъ. Изъ прихожей неслось веселое щебе-
138
таніе молодежи въ гостинной, но лишь только мы съ
Борисовымъ переступили порогъ, наступило молчаніе,
на лицахъ — недоумѣніе.
Старшая изъ дочерей, какъ только Борисовъ усѣл-
ся рядомъ съ нею, вдругъ вспомнила, что ее гдѣ-то
ждутъ, чтобы разливать чай на какомъ-то благотвори-
тельномъ базарѣ. Вторую, послѣ двухъ-трехъ минутъ
позвали къ телефону, и больше мы ее не видѣли. Хо-
зяйка вела принужденный разговоръ съ Борисовымъ
и по временамъ бросала на меня взгляды, какъ будто
спрашивая: «Откуда ты досталъ это чудовище?». Я за-
мѣтилъ, что изъ сосѣдней комнаты, библіотеки, загля-
дывала въ гостинную, третья дочь, молоденькая, 16-ти
лѣтняя, живая, очаровательная дѣвушка..
— Бесси, — позвалъ я ее, — милая Бесси, войдите
сюда, я хочу вамъ представить моего новаго сослужив-
ца.
Бесси протянула Борисову руку, но лишь прико-
снулась она до холодной костлявой руки моего прія-
теля, какъ вздрогнула, и на прелестномъ подвижномъ
лицѣ ея я прочелъ плохо скрываемый испугъ и ужасъ.
Когда мы откланивались, Бесси отвела меня въ сто-
рону и съ возбужденіемъ проговорила:
— Что это такое? Еще одна изъ вашихъ шутокъ?..
— Какая такая шутка? — недоумѣвалъ я, я васъ не
понимаю...
— Да развѣ вы не видите, что вы сдѣлали? Кого
вы къ намъ привели? Вѣдь это не живой человѣкъ, а
мертвецъ. Съ какого кладбища вы достали это приви-
дѣніе? Если это шутка, то очень нехорошая шутка...
Съ мертвыми не шутятъ...
Повернулась и ушла, не простившись.
139
Дебютъ Борисова въ свѣтѣ былъ неудачный, что
и говорить, но я не унывалъ. Видя, что онъ не ищетъ
знакомствъ и не интересуется свѣтской жизнью, я во-
образилъ, что Борисовъ человѣкъ кабинетный и что
онъ окажется для меня цѣннымъ помощникомъ въ кан-
целярской работѣ. Я старался заинтересовать его на-
шими текущими дѣлами, знакомилъ его съ политиче-
скимъ архивомъ... Борисовъ слушалъ меня съ какой-то
странной презрительной улыбкой, которая говорила
— какъ мнѣ тогда казалось:
— И охота тебѣ этими пустяками заниматься?.,
вѣдь все то, о чемъ ты болтаешь, не стоитъ выѣденнаго
яйца.
Борисовъ приходилъ, однако, въ канцелярію до-
вольно аккуратно. Онъ ложился на мягкій диванъ, бралъ
въ руки номеръ иллюстрированнаго журнала, все одинъ
и тотъ же номеръ, случайно попавшій въ канцелярію,
и недвижимый могъ оставаться часами. Онъ не читалъ
журнала, страницъ не переворачивалъ, но и не спалъ.
Глаза его были открыты, и всякій разъ, какъ я обо-
рачивался на Борисова, я встрѣчался съ холоднымъ
мертвеннымъ взглядомъ его стеклянныхъ глазъ, Ино-
гда Борисовъ вставалъ, прохаживался медленно по ком-
натѣ, останавливался у моего стола и, наблюдая, какъ
я усердно строчу, ласково дотрагивался до моего пле-
ча, приговаривая:
— Прилежаніе есть добродѣтель.
Я отпросился у посланника на недѣлю въ Нью-Іоркъ,
куда меня тянули безчисленныя удовольствія этого гро-
маднаго центра — скаковыя испытанія, балы, обѣды,
изумительная итальянская опера и т. п. Передъ отъ-
140
ѣздомъ я еще разъ повторилъ Борисову, гдѣ что ле-
житъ и что нужно имѣть на готовѣ для посланника.
Пріѣзжаю обратно, спрашиваю Борисова:
— Ну что?.. Какъ?.. Все благополучно?..
— Да, — отвѣчаетъ онъ, — какъ будто все въ по-
рядкѣ. Сначала посланникъ нервничалъ безъ васъ, но
потомъ успокоился.
Вхожу въ канцелярію. Боже! Бумаги разбросаны
по всѣмъ столамъ, незарегистрированныя, другія хоть
и занесены въ журналъ, но входящія бумаги носили ис-
ходящіе номера... Все перепутано. Словомъ, мнѣ по-
требовалось битыхъ три часа, чтобы привести все въ
порядокъ.
Когда я пришелъ къ князю съ бумагами для под-
писи, онъ спросилъ меня:
— Вы, кажется, собирались въ Калифорнію? Очень
сожалѣю, но я не могу васъ отпустить. Мнѣ нужно,
чтобы кто нибудь занимался въ канцеляріи дѣлами. Я
думаю, что вы меня понимаете...
И больше ничего не было сказано.
Зимній сезонъ въ Вашингтонѣ былъ въ полномъ
разгарѣ, и я не на шутку вообразилъ себя самымъ за-
нятымъ человѣкомъ въ городѣ.
Съ ранняго утра я былъ на моемъ конѣ, въ 10 ча-
совъ — въ канцеляріи, затѣмъ завтраки, завтраки, зав-
траки...
Въ Вашингтонѣ, кажется, нѣтъ дома, гдѣ бы не
давалось завтраковъ. Между 3 и 5 часами мнѣ удава-
лось сыграть двѣ-три партіи въ теннисъ, когда погода
позволяла.
141
Если не было ничего спѣшнаго въ посольствѣ, я
забѣгалъ передъ обѣдомъ въ клубъ, чтобы просмотрѣть
вечернія газеты и телеграммы, а затѣмъ нужно было
спѣшить домой, одѣваться къ обѣду. Вечера были у
меня заняты на двѣ - три недѣли впередъ обѣдами, ба-
лами, концертами и театральными представленіями.
Въ этомъ водоворотѣ свѣтской жизни, перемѣшан-
ной съ занятіями въ посольствѣ, я совсѣмъ не замѣ-
чалъ Борисова. Онъ продолжалъ жить въ моей квар-
тирѣ, но я такъ мало бывалъ дома, что его присутствіе
меня вовсе не стѣсняло. Я даже привыкъ, возвращаясь
поздно съ баловъ, находить его разгуливающимъ по
комнатамъ въ ночной сорочкѣ, съ чернымъ шелковымъ
носовымъ платкомъ въ карманѣ своего савана, у самаго
сердца.
Съ неппивычки Борисовъ могъ показаться страш-
нымъ въ такомъ одѣяніи. Но я уже пристрѣлялся. Вы-
пивалъ свой стаканъ лимонада, отъ котораго Борисовъ
всегда отказывался, болталъ всякій вздоръ и дѣлился
моими впечатлѣніями. Сонъ у меня былъ богатырскій,
но съ тѣхъ поръ, что Борисовъ у меня гостилъ, мнѣ
случалось среди ночи просыпаться. Мнѣ казалось, что
кто-то находится въ моей спальнѣ у моей постели: я
повертывалъ электрическую кнопку и видѣлъ въ от-
крытую дверь, какъ Борисовъ въ своемъ саванѣ пере-
ходилъ изъ гостинной въ мой кабинетъ.
— Борисовъ, это вы? — спрашивалъ я, и мнѣ до-
носился въ отвѣтъ его слабый, протяжный голосъ:
— Мнѣ не спится...
— Пожалуй, маленькая Бесси права, — дѵмалъ я,
— Борисовъ въ самсмъ дѣлѣ смахиваетъ на привидѣ-
ніе, но долго я не задумывался и погружался снова въ
сладкій сонъ до утра.
142
Въ Бѣтомъ Домѣ былъ большой пріемъ. Супруга
президента давала чай въ честь дипломатическаго кор-
пуса, и всѣ мы, разумѣется, дэчжны были явиться въ
сюртукахъ и цилиндрахъ.
Борисовъ превзошелъ себя въ сочетаніи чернаго
:ъ бѣлымъ. Черный сюртукъ, черный галстукъ, но бѣ-
лый жилетъ съ черными пуговицами, бѣлая, совсѣмъ
сѣдая голова и черные, какъ смоль усы, черные брюки
и бѣлыя гетры съ черными луговицами на черныхъ ла-
кированныхъ ботинкахъ.
На рукахъ у него были черныя перчатки, причемъ
на четвертомъ пальцѣ лѣвой руки въ перчаткѣ была сдѣ-
лана дырочка, изъ которой выступала довольно круп-
ная бѣлая жемчужина
Такое одѣяніе не могло пройти незамѣченнымъ.
Дипломаты, разумѣется, судачили, американцы и аме-
риканки диву давались.
Ничего подобнаго они до сихъ поръ не видѣли и
понять не могли, что это такое. Борисовъ, самъ того
не замѣчая, произвелъ въ Бѣломъ Домѣ сенсацію.
Когда мы разъѣзжались, посланникъ по обыкно-
венію предложилъ подвезти меня домой. Въ каретѣ
князь далъ волю своимъ чувствамъ:
— Такихъ заграницу не вывозятъ, — горячился
онъ, — мы скоро станемъ посмѣшищемъ всего Вашинг-
тона. Можно ли такъ одѣваться...
*
Вскорѣ послѣ пріема въ Бѣломъ Домѣ, Борисовъ
объявилъ мнѣ, что нашелъ кваотипу и завтра переѣз-
жаетъ. Онъ самъ выразилъ желаніе отпраздновать но-
воселье.
143
Обѣдать съ нимъ я не могъ, но мы сговорились
поужинать въ клубѣ. Борисовъ позвалъ еще двухъ
иностранныхъ дипломатовъ, съ которыми былъ рань-
ше гдѣ то знакомъ. Я ихъ вовсе не зналъ. Они принад-
лежали къ той категоріи дипломатовъ, которые ни-
гдѣ не показываются. Недостатокъ ли средствъ или
незнаніе языка, или же врожденная застѣнчивость и
равнодушіе къ спортивнымъ играмъ держали ихъ въ
сторонѣ отъ свѣтской жизни.
Я пришелъ къ ужину съ веселаго обѣда, но когда
вошелъ въ столовую клуба, гдѣ Борисовъ располо-
жился со своими коллегами, меня обдало холодомъ и
тоской.
Мое обычно веселое настроеніе совершенно не со-
отвѣтствовало господствовавшей вокругъ стола сум-
рачной атмосферѣ. Борисовъ былъ, какъ всегда, без-
надежно равнодушенъ и разсѣянъ, а что касается дру-
зей его, то одинъ изъ нихъ оказался саркастическимъ
слегка озлобленнымъ человѣкомъ, а другой — просто
угрюмымъ.
Разговоръ зашелъ о карьерѣ, какъ обыкновенно,
когда сходятся дипломаты. Оба пріятеля Борисова на-
ходили, что дипломатическая служба — самая что ни
на есть неблагодарная и тяжелая.
— Всю жизнь приходится торчать чортъ знаетъ гдѣ,
зачастую въ дурномъ климатѣ, вдали отъ родины, —
говорилъ озлобленный. — Для того, чтобы побывать
дома, нужно отпускъ брать, за который у васъ еще вы-
читаютъ изъ жалованья. Извольте при такихъ услові-
яхъ жениться... Начальство вамъ довольно недвусмыс-
ленно даетъ понять, что предпочитаетъ холостыхъ се-
кретарей, а когда придетъ ваша очередь быть посланни-
комъ, вамъ говорятъ: «Намъ нуженъ посланникъ же-
144
натый, чтобы въ миссіи была хозяйка, чтобы принима-
ла, давала обѣды и пр... Вотъ подите, угодите имъ...
Угрюмый рукой махнутъ. «Ужъ какой то тамъ
бракъ», заговорилъ онъ. Оставаясь долго на службѣ,
всюду становишься чужимъ и лишнимъ человѣкомъ.
На родинѣ отъ васъ всѣ отвыкаютъ; у каждаго свои
интересы, своя жизнь, въ которой вы никакой роли не
играете. Къ чужимъ не пристанешь, а отъ своихъ от-
станешь, вотъ вамъ и дипломатическая служба.
— А вѣдь есть дураки, — замѣтилъ озлобленный,
— которые намъ еще завидуютъ... Воображаютъ, что
дипломатическая карьера — привилегированная... Ха, ха
хороша привилегія.
Послѣ третьей бутылки шампанскаго стало какъ-
то оживленнѣе.
Не помню какимъ образомъ разговоръ зашелъ о
смерти. Тутъ обнаружилось, что озлобленный и угрю-
мый, оба невѣрующіе, причемъ угрюмый болѣе убѣж-
денный атеистъ, нежели озлобленный.
— ... Со смертью все приходитъ къ концу, — го-
ворилъ онъ, — нечего себя ласкать дѣтскими бредня-
ми о какой-то будущей жизни... Нашъ конецъ наступа-
етъ постепенно, задолго до самаго момента смерти.
Вскорѣ, послѣ нашего расцвѣта, нашего физиче-
скаго совершеннолѣтія, мы начинаемъ гнить. Процессъ
гніенія длительный, отъ каждаго изъ насъ зависитъ,
продлить его или ускорить... все зависитъ отъ того, ка-
кого рода жизнь мы ведемъ, но мы неизбѣжно гніемъ
и разваливаемся, органы наши изнашиваются, портят-
ся, кровообращеніе становится затруднительнымъ и,
наконецъ, останавливается. Наступаетъ то, что мы на-
зываемъ смертью, послѣ чего процессъ гніенія ускоря-
145
ется, и въ концѣ концовъ мы обращаемся, въ землю,
въ пыль, въ ничто. Вотъ вамъ и жизнь...
— Но что меня больше всего возмущаетъ, — съ
жаромъ подхватилъ озлобленный, — это то, что я про-
изведенъ на этотъ свѣтъ... Зачѣмъ, позвольте васъ
спросить? Съ какого права? Я никого объ этомъ не
просилъ. Оттого, что два существа — въ данномъ слу-
чаѣ мои родители — провели пріятно время, я дол-
женъ явиться на этотъ свѣтъ, жить, роста, страдать,
болѣть... и въ концѣ-концовъ умереть. Позвольте васъ
спросить, на какомъ основаніи? Вѣдь это вопіющая не-
справедливость. Ужъ разъ я живу, то не угодно-ли оста-
вить мою жизнь за мной. Это моя собственность, я дол-
женъ ею располагать, а никто другой. А тутъ, изволите
ли видѣть, кто-то такой, какое-то высшее существо,
Божество, какъ его называютъ, рѣшаетъ вашу судьбу...
Однихъ жалуетъ, другихъ травитъ, однимъ даетъ дол-
гую жизнь, другимъ ее сокращаетъ...
— Вы значитъ признаете, — замѣтилъ я, — что
есть надъ вами высшая власть, Божество-
Озлобленный задумался.
— И да, и нѣтъ, — произнесъ онъ наконецъ. — Съ
одной стороны, я не могу не признавать, что есть надъ
нами какая-то стихійная сила, противъ которой мы без-
сильны, съ другой стороны я не понимаю и протестую,
почему эта сила всевластна и можетъ распоряжаться
какъ хочетъ... моей жизнью, напримѣръ.
— Да почему вы воображаете, что жизнь ваша —
ваша собственность? — замѣтилъ я. -— Оттого, что вы
располагаете вашей жизнью, это еще не значитъ, что
жизнь вамъ принадлежитъ. Ваше появленіе на свѣтъ
есть чудо, которое никто объяснить не сможетъ. Толь-
146
ко сверхъестественная Божественная сила можетъ со-
вершать то, что не доступно нашему разумѣнію и что
мы называемъ чудомъ. Мы живемъ въ атмосферѣ чу-
десъ. Жизнь, которая намъ свыше дается, вовсе не наша
собственность, отъ насъ только зависитъ, какъ ее ис-
пользовать.
Мы свое счастье носимъ въ себѣ. Люди въ однихъ
и тѣхъ же условіяхъ жизни могутъ быть счастливыми
и несчастными — все зависитъ отъ того, какъ мы по-
нимаемъ нашу жизнь. Вотъ для примѣра хотя бы взять
насъ двоихъ. Я безконечно счастливъ и благодарю Соз-
дателя за все то, что Онъ далъ мнѣ испытать и пережить
въ жизни.... А вы, находясь почти въ одинаковыхъ усло-
віяхъ, какъ и я, изводитесь въ безсильной ярости про-
тивъ Провидѣнія... Вы его упрекаете въ несправед-
ливости, а сами не сознаете, какъ неосновательны
ваши упреки... Вѣдь если бы всѣ люди жили на
свѣтѣ безконечно, ужъ давно бы не было свободнаго
мѣста на земномъ шарѣ.... Даже если бы намъ былъ
свыше намѣченъ предѣлъ, котораго мы въ нашей жизни
не достигаемъ, — скажемъ 150 лѣтъ — то мы были бы
несчастными созданіями, приговоренными къ смерти...
Каждый годъ мы бы отсчитывали, какъ преступники,
ожидающіе казни.... Въ неизвѣстности часа нашей смер-
ти есть наше счастіе, потому что неизвѣстность въ дан-
номъ случаѣ — иллюзія безконечности... Вотъ она бо-
жественная гармонія міра, недосягаемая нашему разу-
мѣнію...
Вы ругаете службу, а знаете - ли вы, что безъ служ-
бы, т. е. безъ работы вы бы съ ума сошли отъ скуки.
Работа намъ нужна, какъ соль для ѣды. Безъ работы
жизнь не жизнь. Здѣсь тоже мы видимъ недосягаемую
нашему разуму чудесную гармонію Провидѣн’я...
147
— Все это очень хорошо для тѣхъ, кто вѣруетъ, •—
замѣтилъ угрюмый.
— Да кто жъ вамъ мѣшаетъ быть вѣрующимъ —
сказалъ я.
Неожиданно заговорилъ Борисовъ.
— Вы всѣ ходите вокругъ да около... Жизни, соб-
ственно говоря, нѣтъ. То, что вы называете жизнью,
есть не что иное, какъ одинъ изъ фазисовъ смерти...
— Вотъ тебѣ разъ! — воскликнулъ озлобленный.
Это показалось смѣшнымъ. Даже угрюмый раз-
смѣялся. Шла седьмая бутылка шампанскаго. Кто-то изъ
насъ спросилъ Борисова: «Что же, по вашему, мы всѣ не
живые люди, а привидѣнія?....
— Да, если хотите, привидѣнія.... живые мертвецы-
— За живыхъ мертвецовъ, господа... Выпили еще
по бокалу. Остановились на 9-й бутылкѣ. Было поздно.
Рѣшили проводить Борисова до его новой квартиры пе-
редъ тѣмъ какъ разойтись по домамъ. Впереди шелъ
Борисовъ, за нимъ я, а сзади меня угрюмый и озлоблен-
ный. Всѣ молчали.
— Какое это новоселье? — подумалъ я, идемъ слов-
но хоронимъ кого...
У крыльца распрощались.
Утромъ, когда я раскрылъ глаза, мнѣ показалось,
что вся кондитерская Рошэ собралась въ моей спаль-
нѣ. Съ удивленіемъ взиралъ я на встревоженныя лица
моего окруженія. Хозяйка, мадамъ Рошэ, неистово те-
ребила меня, приговаривая: «да проснитесь же, мосье
Боткинъ, вставайте скорѣй», и прямо въ ухо мнѣ про-
кричала: «мосье Борисова сейчасъ убили»....
148

Я не сразу понялъ. Какъ убили? Кто убилъ? Что
такое?... Мнѣ казалось, я только что съ нимъ простил-
ся.
Какая-то незнакомая мнѣ женщина, оказавшаяся
горничной въ домѣ, куда переѣхалъ Борисовъ, высту-
пила впередъ. — «Я поставила на его ночной столъ ста-
канъ молока, — говорила она въ сильномъ волненіи. —
Было 7 съ половиною часовъ. Мистеръ Борисовъ не
спалъ. «Принесите мнѣ газету», — сказалъ онъ. Я пошла
на уголъ улицы купить газету, а въ это время его убили.
Возвращаюсь... а онъ какъ былъ въ постели, такъ и ос-
тался. Выстрѣлъ былъ въ високъ, никто не слыхалъ въ
домѣ, двери были раскрыты настежь... Мы позвали по-
лицію. Идите къ намъ скорѣе»...
Наскоро одѣлся; прибѣгаю къ Борисову. Открыва-
етъ дверь полисмэнъ.
— Убійство?... спрашиваю.
— Самоубійство.
Гляжу — лежитъ мой бѣдный Борисовъ въ крова-
ти, какъ живой съ спокойнымъ лицомъ, со столь зна-
комыми мнѣ стекляными неподвижными глазами.
Полисмэнъ осторожно приподнялъ одѣяло, и я уви-
дѣлъ черный револьверъ Борисова въ бѣлой костлявой
рукѣ. Изъ виска выступали окровавленные мозги.
— Смерть послѣдовала мгновенно, — замѣтилъ по-
лисмэнъ.
Я долго стоялъ, не отрывая глазъ отъ покойника.
Его всегда мертвенное лицо мнѣ казалось живымъ, и
вмѣсто обычной саркастической улыбки было что-то
величавое въ выраженіи его спокойнаго лица. Онъ слов-
но отдыхалъ послѣ чего-то труднаго, тяжелаго.
Мнѣ вспомнились его слова, произнесенныя вчера
149
за ужиномъ: «Жизнь есть не что иное, какъ одинъ изъ
фазисовъ смерти... Жизни собственно говоря нѣтъ».
Если по его разумѣнію, жизнь есть смерть, зачѣмъ
же онъ съ собой покончилъ? недоумѣвалъ я, зачѣмъ ему
нужно было выстрѣломъ изъ револьвера сократить то,
что онъ считаетъ однимъ изъ фазисовъ смерти?....
И чѣмъ больше я всматривался въ его мертвое ли-
цо, тѣмъ больше казалось оно мнѣ живымъ....
♦♦
*
Я оставилъ полисмэна въ квартирѣ Борисова, а
самъ бросился въ посольство доложить посланнику о
случившемся.
— Князь беретъ ванну, — сообщилъ мнѣ камерди-
неръ.
Пришлось подождать.
Посланникъ встрѣтилъ меня сухо. Черезъ прислугу
онъ уже былъ освѣдомленъ о самоубійствѣ Борисова.
— Такія вещи дѣлаются дома, у себя, а не за-грани-
цей, гдѣ мы на службѣ, — сказалъ онъ мнѣ не безъ нѣ-
котораго раздраженія, какъ будто я былъ виноватъ въ
томъ, что случилось... — Полное отсутствіе сознанія
Служебнаго долга... Ну, скажите пожалуйста, съ какой
стати было пріѣзжать изъ Южной Америки въ Вашинг-
тонъ, чтобы наложить на себя руки... Во-первыхъ, са-
моубійство есть актъ трусости...
— Борисовъ, — покойникъ теперь, — робко замѣ-
тилъ я.
— Ну такъ и займитесь вашимъ покойникомъ, —
сказалъ князь. — I Іадо его похоронить здѣсь, вещи его
запечатать и отправить въ Петербургъ, а въ министер-
ство пошлите сейчасъ же телеграмму: «Борисовъ ско-
150
ропостижно скончался» и больше ничего. Потомъ мы
имъ пошлемъ донесеніе, а я поблагодарю ихъ какъ слѣ-
дуетъ, за такого секретаря посольства.
Когда я спускался по лѣстницѣ, князь въ халатѣ
вышелъ на площадку и крикнулъ сверху: «Не забудь-
те, Боткинъ, что вы у насъ завтракаете сегодня полови-
на перваго... не опоздайте»...
♦ *
*
У Борисова въ квартирѣ я засталъ судебнаго слѣ-
дователя и полицейскаго доктора.
— Посланнику было бы желательно, — сказалъ я,
— чтобы фактъ самоубійства не былъ оглашенъ.
— Разумѣется. Мы это предвидѣли... Вотъ свидѣ-
тельство о смерти. Изволите видѣть: неосторожное об-
ращеніе съ огнестрѣльнымъ оружіемъ.
Когда они ушли, я подошелъ къ письменному сто-
лу Борисова, и тутъ только замѣтилъ двѣ записки, ос-
тавленныя имъ. Одна была на мое имя, на другой его
четкимъ почеркомъ было написано одно только слово
— «роднымъ». Обѣ записки лежали въ незаклеенныхъ
конвертахъ на самомъ видномъ мѣстѣ посреди стола.
Борисовъ, очевидно, написалъ ихъ наканунѣ вечеромъ,
послѣ ужина. Въ запискѣ ко мнѣ все тѣмъ же ровнымъ
крупнымъ почеркомъ всего три строчки.
«Слишкомъ тяжело носить въ своемъ тѣлѣ мерт-
вую душу — посему себя уничтожаю».
Записка роднымъ была еще короче — всего три сло-
ва: — «прощайте, простите, забудьте».
Я былъ ошеломленъ.
Итакъ, вотъ разгадка его равнодушія къ жизни, его
151
траура, его полной безучастности ко всему окружающе-
му...
Вотъ объясненіе его теоріи о томъ, что жизнь есть
только одна изъ формъ смерти... Какое горе, какое не-
преодолимое горе довело несчастнаго до сознанія, что
душа его, которую онъ все же признавалъ живой, умер-
ла.... Какимъ непрогляднымъ кошмаромъ должна была
быть жизнь этого человѣка....
Люди скажутъ, что Борисовъ былъ не въ своемъ
умѣ... Конечно, онъ не былъ нормальнымъ человѣкомъ,
но фактъ этотъ не избавляетъ его отъ страданій....
Такъ я размышлялъ, читая между строками то, че-
го не было въ двухъ лаконическихъ запискахъ само-
убійцы.... Бѣдный, несчастный Борисовъ....
Похороны Борисова были холодные.
Всѣ исполнили свой долгъ, но вотъ и все.
Изъ Нью-Іорка прибылъ нашъ архимандритъ, на от-
пѣваніи присутствовали, кромѣ дипломатовъ, американ-
скіе чиновники министерства Иностранныхъ дѣлъ.
Отъ дипломатическаго корпуса на гробъ покойнаго
былъ возложенъ великолѣпный вѣнокъ; всѣ послы и по-
сланники, въ знакъ соболѣзнованія, оставили свои кар-
точки въ нашемъ посольствѣ....
Все было сдѣлано, какъ полагается въ подобныхъ
обстоятельствахъ, но затѣмъ сейчасъ же жизнь поте-
кла по прежнему, и никто больше о Борисовѣ не ду-
малъ. Случилось то, чего онъ самъ желалъ — его забы-
ли. Не могъ забыть Борисова только я.
152
Прежде всего нужно было разобраться въ его бу-
магахъ, запечатать ихъ въ конверты и вмѣстѣ съ его
вещами послать на родину.
Кромѣ двухъ записокъ, написаныхъ передъ смер-
тью, я не нашелъ никакихъ другихъ указаній или рас-
поряженій покойнаго. Архивъ его былъ хоть и объеми-
стый, но мало содержательный. Поразила меня только
одна фотографія, снятая гдѣ -то въ Бразиліи, фотогра-
фія Борисова въ гробу.
Живой онъ лежалъ въ гробу во фракѣ съ мертвен-
нымъ лицомъ. Онъ имѣлъ гораздо болѣе мертвый видъ,
нежели когда я его видѣлъ въ самомъ дѣлѣ мертвымъ
въ гробу.
Можно было подумать, что фотографія была сня-
та постѣ самоубійства... Признаюсь, непріятно было
смотрѣть на изображеніе, подъ которымъ Борисовъ
своимъ четкимъ крупнымъ почеркомъ написалъ —
«Меіпепіо шогі».
Борисовъ былъ погребенъ на живописномъ кладби-
щѣ Арлингтонъ въ окрестностяхъ Вашингтона. Я зака-
залъ большую бѣлую мраморную доску, на которой чер-
ными буквами было высѣчено его имя и день кончины.
Тяжелая мраморная доска легла надъ землей, въ ко-
торой зарытъ былъ гробъ съ тѣломъ Борисова, но душа
его, которую покойный считалъ давно умершей, про-
должала витать и слоняться по моей квартирѣ, не на-
ходя себѣ покоя.
Да, я не былъ одинъ у себя дома. Это сознаніе тя-
готило и преслѣдовало меня. Когда я переступалъ по-
рогъ моей квартиры, меня непріятно поражалъ запахъ
духовъ Борисова, специфическій запахъ чего-то крѣп-
каго. Сколько мы ни открывали окна, никакъ отъ это-
го запаха отдѣлаться не могли.
153
Вечеромъ, когда я возвращался поздно домой съ
баловъ и обѣдовъ, уже подходя къ дому, я чувствовалъ
себя не по себѣ.
Мнѣ все казалось, что Борисовъ разгуливаетъ въ
саванѣ по моимъ комнатамъ. Когда я былъ въ кабине-
тѣ, я его слышалъ въ гостиной, когда я сидѣлъ въ го-
стиной, онъ едва слышно ходилъ по кабинету. Доволь-
но мнѣ было потушить электричество въ одной изъ ком-
натъ, какъ изъ темнаго угла, мнѣ казалось, выдѣляется
бѣлая фигура....
Первое время я думалъ, что я галлюцинирую подъ
впечатлѣніемъ недавней смерти Борисова, но вскорѣ об-
наружилось, что вся прислуга въ домѣ, не исключая и
самого хозяина, кондитера Рошэ, переживали болѣе или
менѣе тѣ же ощущенія, что и я. Мадамъ Рошэ въ су-
меркахъ видѣла, какъ Борисовъ подымался по лѣст-
ницѣ въ мою квартиру. Мой конюхъ, негръ, утверждалъ,
что всякій разъ, какъ онъ приводилъ мою лошадь къ
крыльцу, Борисовъ выглядывалъ изъ окна своей ком-
наты. Горничная Полли нашла однажды черный шелко-
вый платочекъ Борисова на полу въ гостиной. Всѣмъ
въ домѣ этотъ платочекъ былъ хорошо извѣстенъ. На-
хожденіе платка, благодаря болтливой Полли, подлило
масла въ огонь. Сложились легенды, будто каждую ночь
Борисовъ приходитъ и бродитъ вокругъ дома, стараясь
проникнуть внутрь. Его видѣли у витринъ кондитер-
ской, пытающимся войти въ магазинъ, его видѣли сто-
ящимъ у моего подъѣзда глубокой ночью въ ожиданіи
моего возвращенія. Старая миссисъ Джемсонъ, служив-
шая въ домѣ экономкой, совѣтовала мнѣ не тушить
электричества до утра...
Сознаюсь, мнѣ этотъ моментъ перехода отъ свѣта
къ мраку былъ непріятенъ, но я всегда ложился въ по-
154
стель до такой степени усталый, что довольно мнѣ бы-
ло положить голову на подушку и закрыть глаза, и я
уже спалъ, спалъ крѣпкимъ, здоровымъ, непробуднымъ
сномъ вплоть до утра...
Смутно я, однако, чувствовалъ, что не спроста всѣ
въ домѣ — и я въ томъ числѣ — находимся въ состоя-
ніи какого-то гипноза, ощущая такъ или иначе постоян-
ное присутствіе среди насъ Борисова... смутно я чув-
ствовалъ, что и я увижу когда-нибудь Борисова, что
что-то должно произойти.... что-то страшное, таинствен-
ное, какъ и все, что относилось къ памяти этого зага-
дочнаго человѣка.
**
Однажды ночью я вдругъ проснулся. Что-то холод-
ное, какъ мраморъ, давило меня съ лѣваго бока. Я по-
нялъ, что я не одинъ въ моей широкой постели, и вско-
чилъ, какъ ужаленный.
При блѣдномъ свѣтѣ чуть зарождающагося утра я
разглядѣлъ, что въ моей кровати параллельно со мною
лежала длинная человѣческая фигура ьъ бѣломъ сава-
нѣ съ чернымъ платочкомъ на груди....
— Борисовъ, — вскричалъ я въ ужасѣ, — вы?...
И тутъ я замѣтилъ, какъ блѣдныя губы мертвеца
исказились въ знакомую мнѣ саркастическую улыбку,
между тѣмъ, какъ самъ онъ продолжалъ лежать на моей
постели неподвижно, какъ мраморный.
— Живой мертвецъ, — промелькнуло у меня въ го-
ловѣ, между тѣмъ какъ по всему тѣлу пробѣгали му-
рашки, я обливался холоднымъ потомъ, а кровь, слов-
но молоткомъ, стучала въ виски.
155
Какъ ни невѣроятно можетъ показаться подобное
видѣніе, но въ ту минуту я не сомнѣвался, что бѣлый,
мраморный, холодный Борисовъ лежалъ передо мною
на моей постели, смотрѣлъ на меня своими стеклянными
глазами и презрительно улыбался, видя мое крайнее за-
мѣшательство. При бѣломъ освѣщеніи еще не вставшаго
солнца я ясно видѣлъ его совсѣмъ такимъ, какъ на
смертномъ одрѣ.
— Оставьте меня, — прошепталъ я и, подбѣжавъ
къ окну, растворилъ его настежь...
Вмѣстѣ со свѣжимъ воздухомъ что-то необыкновен-
но живительное и вмѣстѣ съ тѣмъ успокаивающее ду-
шу, чудно красивое и звучное хлынуло въ открытыя ок-
на моей квартиры.... то были мощные звуки органа и
стройное пѣніе монахинь католическаго монастыря на
противоположной сторонѣ улицы.
На монастырскихъ часахъ пробило шесть. Бори-
совъ исчезъ... Я стоялъ, какъ очарованный, жадно при-
слушиваясь къ дивной музыкѣ, доносившейся изъ-за
монастырской ограды.
Я не знаю, какъ выразить то, что я испыталъ, но я
знаю, что въ атмосферѣ было что-то особенное, чув-
ствовалась увѣренность въ себѣ. Я точно вдыхалъ въ се-
бя бодрость, силу и крѣпость, и вмѣстѣ съ умиротво-
реніемъ ко мнѣ возвращалось чувство жизнерадостно-
сти.
Воспоминаніе о Борисовѣ отошло на дальній планъ.
Я былъ увѣренъ, что больше не увижу его никогда, и я
снова чувствовалъ себя свободно и легко, какъ поисти-
нѣ счастливый человѣкъ, преисполненный благодарно-
ности за все, что свыше ему дано въ этомъ мірѣ испы-
таній, треволненій и чудесъ.
156

Теодоръ Рузвельтъ
Я знавалъ Рузвельта еще маленькимъ человѣкомъ,
слишкомъ 30 лѣтъ тому назадъ, во время президентства
Гаррисона, когда Рузельветъ засѣдалъ въ Комиссіи по
гражданскимъ дѣламъ (Сіѵіі Вегѵісе Сотшіявзіоп)
въ Вашингтонѣ. Рузвельтъ уже тогда слылъ за человѣ-
ка высоко образованнаго и блестящаго оратора, но ни-
кто еще въ немъ не предугадывалъ будущаго Президен-
та Республики и столь крупнаго государственнаго дѣя-
теля. Мы сошлись не въ обществѣ, гдѣ онъ показывал-
ся рѣдко, не на политической почвѣ, гдѣ онъ только на-
чиналъ проявляться, а на спортивной аренѣ бокса.
Рузвельтъ былъ большимъ любителемъ и знато-
комъ этого спорта и не пропускалъ ни одного состяза-
нія. Встрѣтивъ меня однажды въ одномъ гимнастиче-
скомъ клубѣ на боксерскомъ вечерѣ, Рузвельтъ поса-
дилъ меня рядомъ съ собой въ первомъ ряду подъ самой
эстрадой. Мы были такъ близко отъ борцовъ, что за-
пахъ пота ихъ обнаженныхъ тѣлъ непріятно поражалъ
мое обоняніе, а сами они, гоняясь другъ за другомъ на
небольшомъ пространствѣ, огороженномъ канатомъ,
насѣдали одинъ на другого, обмѣниваясь отчаянными
ударами. Только и видны были въ воздухѣ кулаки ок-
ругленные перчатками, набитыми войлокомъ. По вре-
157
менамъ борцы сцѣплялись, перегибались у самаго ка-
ната, того и гляди сваливались на насъ.
Рузвельтъ внимательно и страстно слѣдилъ за хо-
домъ борьбы. Вся зала находилась въ состояніи како-
го-то дикаго напряженія. Люди кричали, махали рука-
'ми, вскакивали со своихъ мѣстъ, ободряли то того, то
другого борца, неистовствовали, когда послѣ затрещи-
ны одинъ изъ борцовъ падалъ на землю и еще больше
галдѣли, когда онъ вставалъ и съ кулаками лѣзъ на про-
тивника...
Рузвельтъ, весь красный, тоже что-то кричалъ, по-
крывая своимъ громкимъ голосомъ другіе голоса. Его
ротъ широко раскрывался, при чемъ обнаруживались
его крупные, крѣпкіе зубы. Онъ былъ страшенъ.
Каждыя три минуты бой пріостанавливался и бор-
цамъ дазалась одна минута передышки. Ихъ обмахи-
вали мокрыми полотенцами, обмывали ихъ раны губка-
ми, пропитанными спиртомъ, между тѣмъ, какъ зала не
унималась.
Въ одинъ изъ такихъ минутныхъ антрактовъ я за-
мѣтилъ на аренѣ человѣка, который ползалъ на колѣ-
няхъ, быстро подбирая какіе-то красные гвозди, какъ
мнѣ показалось.
— Что онъ дѣлаетъ? — спросилъ я Рузвельта.
— Это дантистъ, онъ собираетъ вышибленные зу-
бы, — равнодушно замѣтилъ мой пріятель. — Онъ на-
дѣется ихъ обратно вправить. Кажется это возможно.
***
— Вы любите боксъ? — спросилъ меня Рузвельтъ
послѣ состязанія.
— Откровенно говоря, — нѣтъ, не люблю. Я даже
не понимаю хорошенько, что можетъ прельщать людей
158
любоваться такимъ побоищемъ; почему тысячи людей
увлекаются боксомъ, милчіоны имъ интересуются и
бьются объ закладъ, рискуя цѣлыми состояніями?... Не
понимаю.
— Подождите, — сказалъ Рузвельтъ, — вы еще не
знакомы съ правилами бокса и потому не можете по-
нять. Боксъ — благородный спортъ. Онъ развиваетъ
въ человѣкѣ силу, ловкость и отвагу. Три хорошихъ ка-
чества нашей природы.
— Боксъ также развиваетъ страсти, — замѣтилъ я.
— дикія страсти.
Рузвельтъ добродушно разсмѣялся:
— Знаете, — сказалъ онъ, — это не такъ предосу-
дительно, какъ вамъ кажется. Эта самая страстность по-
казываетъ, что въ жилахъ нашихъ течетъ кровь, здоро-
вая кровь, а не какая-то сыворотка.
Рузвельтъ подарилъ мнѣ картинку-рекламу только
что вышедшей тогда въ свѣтъ книги о боксѣ. Громад-
ный, здоровенный парень, полунагой съ бритой физіо-
номіей англійскаго кучера изображенъ на картин-
кѣ опирающимся толстыми ногами на маленькій зем-
ной шаръ. Подъ рисункомъ лаконическая надпись:
«Джонъ Сулливанъ — чемпіонъ міра».
Вся Америка понимала, что это означало. «Непобѣ-
димый» Джонъ Сулливанъ, гордость и слава Бостона,
одна изъ популярнѣйшихъ личностей въ Соединенныхъ
Штатахъ, въ продолженіи 12-ти лѣтъ признававшійся
первымъ боксеромъ въ мірѣ, написалъ книгу подъ за-
главіемъ «Воспоминанія гладіатора XIX вѣка».
Не думаю, чтобы Сулливанъ самъ писалъ эту кни-
159
гу. Вѣроятно, она написана со словъ его какимъ-нибудь
бойкимъ журналистомъ, но во всякомъ случаѣ книга
очень своеобразная, въ своемъ родѣ интересная, изда-
на тщательно и содержитъ нѣсколько портретовъ авто-
ра и разбитыхъ имъ противниковъ. На всѣхъ рисункахъ
«гладіаторы XIX вѣка» изображены со сжатыми кулака-
ми, натянутыми мускулами и поясомъ вокругъ обнажен-
наго тѣла. Поясъ для боксера имѣетъ большое значеніе:
какъ капельмейстеру оркестра почитатели подносятъ
дирижерскую палочку, такъ боксеру-чемпіону жалует-
ся поклонниками почетный поясъ. Сулливанъ тоже по-
лучилъ поясъ, изображеніе котораго находится въ кни-
гѣ его воспоминаній. Поясъ золотой, украшенный 397
брилліантами, подаренъ былъ ему почитателями.
Я прочелъ книгу Сулливана внимательно, но мнѣ
все же оставалось непонятнымъ увлеченіе англо-саксон-
ской расы боксомъ и легкость, съ которой любители
этого спорта выступаютъ на арену, чтобы получать тя-
желовѣсныя затрещины, обезображивающія ихъ на всю
жизнь.
Въ своей книгѣ Сулливанъ, описавъ побѣды
надъ знаменитыми боксерами, разсказываетъ,, между
прочимъ, о «серіи пикниковъ», которыми онъ услаждал-
ся, путерешествуя по Америкѣ. Эти пикники заключа-
лись въ томъ, что Сулливанъ вмѣстѣ съ нѣсколькими
приставленными къ нему коллегами-боксерами разъѣз-
жалъ изъ города въ городъ, давая каждый вечеръ пред-
ставленіе, т. е. ухлопывая въ лоскъ своихъ пріятелей
къ вящему удовольствію публики. Эти артистическія
«турнэ» сдѣлались еще болѣе интересными, когда Сул-
ливанъ объявилъ, что обѣщаетъ дать сто долларовъ
всякому, кто сможетъ устоять противъ него въ четыре
круга. Нашлось таки 59 охотниковъ, которые попробо-
160

вали свое счастье и всѣ были, разумѣется, разбиты или
«наказаны», выражаясь языкомъ боксеровъ.
Мнѣ особенно понравилось, какъ Сулливанъ въ
своей книгѣ старается доказать, что удары, которыми
онъ такъ щедро награждалъ своихъ противниковъ, во-
все не такъ болѣзненны, какъ можно думать.
«Самое вѣрное средство повалить противника, —
говоритъ онъ, — это — ударить его кулакомъ въ подбо-
родокъ. Доктора говорили мнѣ, что это мѣсто находит-
ся въ связи съ спиннымъ хребтомъ. Сухой ударъ по
подбородку, повидимому, на время парализуетъ мозгъ.
Чувство, ощущаемое при этомъ, должно быть вродѣ то-
го, какое испытывается при усыпленіи эфирнымъ нар-
козомъ. Мысли неясны, чувствуется головокруженіе и
легкая тошнота. При этомъ боли почти нѣтъ никакой,
но весь организмъ остается въ состояніи оцѣпенѣнія,
мертвенности».
Благодарю покорно за такое внимательное отно-
шеніе къ жертвамъ. По мѣрѣ чтенія книги Сулливана
мнѣ стало досадно за всѣ разбитыя имъ физіономіи и
понемногу во мнѣ закралось чувство непріязни къ это-
му самоувѣренному силачу, злоупотребляющему своимъ
физическимъ превосходствомъ.
Мнѣ хотѣлось, чтобы насталъ конецъ этой гегемо-
ніи кулака. Я ждалъ, чтобы проявился новый болѣе мо-
лодой и искусный силачъ, который уложилъ бы Сул-
ливана и отомстилъ однимъ ударомъ за всѣ его съ ногъ
сшибательныя затрещины.
Я не ошибся. Такой новый чемпіонъ появился въ
лицѣ Калифорнійскаго боксера Джима Корбетта, моло-
дого и красиваго малаго. Бой между нимъ и Суллива-
номъ произошелъ въ Новомъ Орлеанѣ, въ томъ самомъ
Новомъ Орлеанѣ, гдѣ двѣнадцать лѣтъ назадъ Сулли-
161
ванъ разбилъ и чуть не ухлопалъ до смерти знаменита-
го Района. Корбеттъ уложилъ Сулливана. Всякому чем-
піону своя очередь.
**
Мнѣ довелось присутствовать на этомъ состязаніи.
Это было въ сентябрѣ 1892 года. Длинное и далеко не
комфортабельное путешествіе во Флориду окупилось
мнѣ сторицею крупнымъ пари, которое я выигралъ, по
бившись объ закладъ за Корбетта. Многочисленные по-
клонники Сулливана никакъ не могли допустить, что
насталъ его конецъ и всѣ держали пари за него. У Кор-
бетта было сравнительно мало сторонниковъ. До сихъ
поръ не могу забыть этого зрѣлища.
Я пріѣхалъ въ Новый Орлеанъ наканунѣ въ обще-
ствѣ нѣсколькихъ американскихъ друзей. Съ большимъ
трудомъ удалось намъ отстоять благодаря Рузвельту
заказанныя нами комнаты въ самой старинной гостини-
цѣ Новаго Орлеана. Въ столовой хозяинъ гостини-
цы подошелъ къ намъ и съ оттѣнкомъ нѣкоторой гор-
дости произнесъ: «Въ этомъ залѣ было убито больше
людей, нежели на многихъ поляхъ сраженія». Въ юж-
ныхъ штатахъ въ прежнее время револьверъ вообще
очень легко пускался въ дѣло. Не даромъ разсказыва-
ли мнѣ, но самъ я не видалъ этихъ надписей, что въ
церквахъ можно было видѣть картонные плакаты съ
надписью: «просятъ въ органиста не стрѣлять, пото-
му что онъ дѣлаетъ, что можетъ».
Новый Орлеанъ былъ полонъ самаго разношерстна-
го народа, съѣхавшагося на бой. Многіе изъ нихъ —
безъ всякой надежды видѣть состязаніе, ибо въ амфи-
театрѣ всего 10.000 мѣстъ, а билеты всѣ находились въ
распоряженіи Олимпійскаго Клуба Новаго Орлеана, ко-
162
торый уже давно распредѣлилъ ихъ между гимнастиче-
скими и спортивными клубами Америки. Барышники
предлагали шальныя деньги за послѣднее мѣсто въ гро-
мадномъ залѣ. Всѣ улицы были запружены народомъ и
мы съ трудомъ добрались до своихъ мѣстъ.
Среди моря головъ, въ самой серединѣ амфитеат-
ра, возвышалась арена для боя, окаймленная краснымъ,
словно окровавленнымъ канатомъ. Президентъ клуба
г-нъ Ноэль, съ озабоченнымъ лицомъ бѣгалъ изъ од-
ного конца въ другой, отдавая приказанія. Насколько
я могъ понять, опасность была, что люди съ улицы вор-
вутся въ переполненный и безъ того амфитеатръ.
Произойдетъ давка, чего добраго, паника, и тогда
дѣло кончится плохо. Малѣйшій натискъ толпы, и ты-
сячи людей могли быть раздавленными. Вдругъ въ за-
лѣ раздались дикіе крики, визги, свистки... Начинается,
подумалъ я; но оказалось, что среди зрителей были об-
наружены двѣ женщины въ мужскомъ одѣяніи. Въ то
время женщинъ не допускали на боксерскія состязанія
и бѣдныя двѣ любопытныя дамы жестоко поплати-
лись за свою предпріимчивость. Ихъ, конечно, вывели,
но отъ однихъ возгласовъ толпы душа могла уйти въ
пятки. Кажется, г-нъ Ноэль ихъ спряталъ гдѣ то у се-
бя въ кабинетѣ подъ ключемъ, а то бы имъ не сдобро-
вать.
Но вотъ вышли борцы на аренѵ. Раздались отчаян-
ные крики, потрясшіе все зданіе. Люди смѣялись исте-
рически, безсмысленно, заговаривали съ незнакомыми,
не отдавая себя отчета, что они брешутъ и по време-
намъ безсознательно взвизгивали.
Но вотъ роковой звонокъ. Профессоръ Джонъ
Дуффи, избранный главнымъ посредникомъ, пожалъ
обоимъ руки. Сулливанъ и Корбеттъ въ сопровожденіи
163
своихъ тренеровъ, стояли каждый въ своемъ углу аре-
ны. Судьи и посредники провѣрили другъ у друга часы.
Капитанъ Барретъ осмотрѣлъ и взвѣсилъ перчатки, ко-
торыя были тотчасъ же переданы соперникамъ. За-
тѣмъ проф'. Дуффи пригласилъ ихъ выйти на середи-
ну круга и пожать, согласно обычаю, другъ другу руку.
Снова раздался звонокъ — сигналъ начала боя. Все
стихло, все внимало, люди застыли, окаменѣли въ сво-
ихъ позахъ. Сулливанъ съ сжатыми кулаками стоялъ
неподвижно посрединѣ, между тѣмъ какъ Корбет гъ съ
удивительной быстротой, размахивая кулаками, вер-
тѣлся вокругъ него, словно танцуя. По временамъ и
Сулливанъ размахивался, но увертливый противникъ
успѣвалъ во время отскочить. Такъ прошли первые че-
тыре круга. Каждый кругъ длился ровно 3 минуты, по-
слѣ чего давалась одна минута передышки. Оба про-
тивника были сильно возбуждены, потъ ручьями ка-
тился съ нихъ.
На пятомъ кругу, наконецъ, когда Сулливанъ ри-
нулся на Корбетта, тотъ закатилъ ему два сильныхъ
удара: одинъ лѣвой рукой въ лѣвое ухо, а другой —
правой рукой прямо въ носъ. Великанъ на минуту былъ
оглушенъ, лицо его обагрилось кровью, между тѣмъ
какъ Корбеттъ продолжалъ наносить ему удары то по
затылку, то въ бокъ, при громкихъ крикахъ ошалѣв-
шей толпы, повскакавшей со своихъ мѣотъ, Шляпы,
палки, сигаоы и платки летѣли по воздуху. Публика
вдругъ поняла, что перевѣсъ на сторонѣ Корбетта. Ве-
ликанъ уже казался измученнымъ и одурѣвшимъ отъ
ударовъ своего молодого противника, который коло-
тилъ его, словно гвозди молоткомъ вколачивалъ.
Вдругъ послышался радостный крикъ: Сулливанъ
хватилъ Корбетта по ребрамъ, размахнулся снова, но
164
встрѣтилъ отпоръ. Кругъ за кругомъ проходили, Сул-
ливанъ выходилъ, улыбаясь, и пускался въ погоню за
Корбеттомъ, а тотъ продолжалъ успѣшно отъ него вы-
вертываться. Наконецъ чемпіонъ сталъ сердиться. Хо-
тя бы разъ удалось ему нанести своему сопернику одну
изъ его знаменитыхъ затрещинъ правой рукой, отъ
которой до сихъ поръ всѣ какъ снопья валились. Онъ
все попадалъ въ Корбетта лишь лѣвой рукой и то не
очень сильно. На семнадцатый кругъ Сулливанъ вы-
шелъ не бойко и всѣ замѣтили, что онъ ужъ больше не
улыбается. Кровь изъ разбитаго носа струилась по
влажной груди. Онъ продолжалъ нападать на против-
ника, но удары оставались въ воздухѣ. Въ тѣлодвиже-
ніяхъ его было что-то неуклюжее, смѣшное даже. Въ
толпѣ, той самой массѣ, которая за часъ передъ тѣмъ
боготворила Сулливана, чувствовался сарказмъ. Мѣста-
ми слышенъ былъ смѣхъ. Люди, державшіе крупныя
пари за Сулливана, поникли головами. Подъ конецъ
* 19-го круга Сулливанъ, шатаясь словно пьяный, до-
брелъ до своего угла. Двадцатый кругъ былъ крова-
вый. Корбеттъ, видимо нисколько не утомленный, рѣз-
во нападалъ, ударяя Сулливана то справа, то слѣва.
Удары по щекамъ были ужасны, но Сулливанъ все еще
держался.
21-й кругъ былъ послѣдній. Началось съ того, что
Сулливанъ сдѣлалъ слабую попытку напасть на против-
ника, но былъ остановленъ жесточайшимъ ударомъ
лѣваго кулака Корбетта. Затѣмъ скорѣе молніи слѣдо-
вали удары справа и слѣва, пока великанъ не рухнулъ
на землю. Онъ попробовалъ было привстать, но лишь
для того, чтобы снова пасть и на этотъ разъ не встать
въ продолженіи роковыхъ десяти секундъ.
Чемпіонъ былъ побѣжденъ. Корбеттъ подбѣжалъ
165
къ нему для обычнаго рукопожатія. Въ амфитеатрѣ
стоны криковъ, зданіе дрожало отъ дикаго рева, сви-
стковъ. Сулливана какъ убитаго быка въ Испаніи от-
тащили въ его уголъ. Тамъ онъ, окруженный тренера-
ми, лежалъ неподвижно пока его обтирали губками на-
моченными спиртомъ.
Какъ только къ нему вернулось сознаніе, Сулли-
ванъ захотѣлъ произнести спичъ. Съ трудомъ припод-
нялся онъ, держась одной рукой за канатъ рампы, а
другой размахивая окровавленной перчаткой и очевид-
но желая заставить умолкнуть гудѣвшую толпу. Все
смолкло въ ожиданіи лебединой пѣсни силача. Его раз-
дутыя губы двигались, но ничего не было слышно. На-
конецъ къ нему вернулся и голосъ.
— «Господа, произнесъ онъ хрипло, это — старая
исторія. Побѣда молодого надъ старикомъ. У меня
сѣдые волосы на головѣ и мнѣ слѣдовало это помнить..
Я радъ однако, что чемпіонство остается за Америкой.
Вотъ все, что я имѣю сказать».
Великанъ свалился на стулъ и тренеры продолжали
свое дѣло. Между тѣмъ толпа медленно расходилась
недоумѣвая, какъ это такъ случилось, что Сулливанъ
больше не чемпіонъ.
Зала была почти пуста, когда Сулливана перевели
въ уборную. Тамъ докторъ клуба осматривалъ раны и
собирался зашивать носъ. Грустные стояли вокругъ
немногіе оставшіеся вѣрными друзья. Царило молчаніе.
Слышалось только, какъ по временамъ развѣнчанный
чемпіонъ тихонько всхлипывалъ.
— Нѣтъ больше Сулливана, — произнесъ онъ на-
конецъ печально. — Еще сегодня утромъ у меня была
масса друзей, но многіе-ли изъ нихъ будутъ теперь
узнавать меня на улицѣ?.. Мнѣ грустно, господа, что вы
166
потеряли на мнѣ столько денегъ, прибавилъ онъ, дога-
давшись по мрачному виду нѣкоторыхъ лицъ, что не
всѣ именно его жалѣютъ, но вѣдь вы на мнѣ также и
выигрывали въ свое время.
Затѣмъ Сулливанъ спросилъ себѣ пива и съ на-
слажденіемъ осушилъ двѣ кружки залпомъ.
— «Если бъ я всегда придерживался этого зелья,
сказалъ онъ, а не пилъ шампанское, я былъ бы сего-
дня сильнѣе нежели оказался на дѣлѣ. Корбеттъ — ум-
нѣйшій на свѣтѣ человѣкъ. Всѣ его удары я легко сно-
силъ до того жестокаго, которымъ онъ угостилъ меня
въ послѣднемъ кругѣ. Не могу себѣ представить куда
онъ попалъ, но я почувствовалъ, что падаю въ про-
пасть и погружаюсь въ воду. Я очнулся когда уже все
было кончено и мнѣ подставляли нюхать соли».
Я хотѣлъ посмотрѣть на Корбетта, но къ его убор-
ной и подойти не было никакой возможности, такъ гу-
ста была толпа новыхъ друзей и поклонниковъ его та-
ланта.
♦
Миссисъ Корбеттъ, супруга боксера, молодая и хо-
рошенькая женщина, оставалась въ Нью - Іоркѣ и от-
туда слѣдила за всѣми перипетіями боя. Тогда не было
еще радіо, приходилось довольствоваться телеграфной
лентой, которая отмѣчала постепенные успѣхи Корбет-
та. Когда пришло извѣстіе о томъ, что мужъ ея раз-
билъ носъ Сулливану, миссисъ Корбетъ и окружающія
ее подруги не могли удержать радостныхъ восклицаній,
когда же пришло извѣстіе: «все кончено — Сулливанъ
лежитъ» — «держите меня, кричала миссисъ Корбеттъ
въ припадкѣ дикой радости, держите крѣпче». Подру-
ги бросились ее обнимать, между тѣмъ какъ счастливая
167
жена боксера пребывала въ состояніи какого то тран-
са. «Что за прелесть, кричала она, Джимъ — чемпі-
онъ міра! Я была увѣрена, что онъ побѣдитъ!»
— Онъ не помѣняется теперь съ I Іргзидентомъ Со-
единенныхъ Штатовъ? замѣтила одна изъ подругъ.
— Конечно, нѣтъ, воскликнула миссисъ Корбеттъ.
Я прежде ненавидѣла боксъ, но теперь должна сознать-
ся, я безконечно счастлива, Джимъ — боксеръ. Я — же-
на чемпіона!...
4 *
*
Ново - Орлеанскимъ боемъ закончилось мое бок-
серское образованіе. Я зналъ досконально правила мар-
киза Квинбюри, но это обстоятельство ни на Іоту не
увеличило моего интереса къ этому спорту. — Я откро-
венно въ этомъ сознался Рузвельту, когда онъ меня
звалъ поѣхать на какое - то важное состязаніе вл одинъ
изъ южныхъ штатовъ.
— Покорнѣйше благодарю, сказалъ я, больше ме-
ня на эти мордобитія никакими калачами не заманите.
Теперь когда я добросовѣстно ознакомился со всѣми
правилами я считаю себя въ правѣ высказать свое мнѣ-
ніе: боксъ мнѣ просто противенъ.
Рузвельтъ только плечами пожалъ.
— Ничего съ вами не подѣлаешь, — сказалъ онъ,
— въ васъ видимо какого то винтика недостаетъ.
Мы остались друзьями, но продолжали встрѣчать-
ся на другой почвѣ. Въ Вашингтонѣ существуетъ и по
сейчасъ старинный клубъ «Космосъ», гдѣ собираются
ученые, профессора и литераторы. Рузвельтъ игралъ на
собраніяхъ этого клуба первенствующую роль. Имъ за-
слушивались. Говорилъ онъ хорошо, дѣльно, внятно и
красно. Слушая его, нельзя было разгадать, кто онъ
168
собственно по профессіи: зоологъ, охотникъ на дикихъ
звѣрей, преподаватель исторіи, юристъ или политиче-
скій дѣятель?
Мнѣ случалось обѣдать у Рузвельта. Онъ жилъ тог-
да очень скромно въ маленькомъ домикѣ на маленькой
улицѣ въ Вашингтонѣ. Обѣды его отличались просто-
той. Собиралось 5 - 8 человѣкъ не больше, все больше
ученые, писатели, путешественники, дипломаты. Хозяй-
ка, миссисъ Рузвельтъ, была зачастую единственной да-
мой за столомъ. Самъ Рузвельтъ былъ увлекательнымъ
и всегда въ высшей степени интереснымъ хозяиномъ.
Въ разговорахъ со мною онъ забрасывалъ меня во-
просами о Россіи. Я чувствовалъ себя какъ ученикъ на
экзаменѣ. Иногда предлагаемые имъ вопросы были до
такой степени спеціальные и техническіе, что онъ зада-
валъ мнѣ ихъ письменно и я посылалъ ему отвѣты че-
резъ нѣсколько дней, справившись въ статистическихъ
и другихъ нашихъ изданіяхъ. Выходило нѣчто вродѣ
письменнаго экзамена.
Однажды я спросилъ Рузвельта.
— Вы не задумали-ли писать книгу о Россіи?
— Пока нѣтъ, отвѣтилъ онъ, но я собираю матері-
алы, потому что живо интересуюсь Россіей и очень хо-
тѣлъ бы посѣтить вашу родину. — Я предвижу громад-
ную будущность Россіи. Конечно и ей придется пройти
черезъ извѣстныя встряски и, можетъ быть, тяжелыя
потрясенія, но все это пройдетъ, и послѣ того Россія
воспрянетъ и сдѣлается оплоотмъ всей Европы, самой
могущественной можетъ быть во всемъ мірѣ державой.
Этому разговору теперь больше 30 лѣтъ. Тогда ни-
кому и въ голову не приходила ни Японская война, ни
Портсмутскій договоръ, ни Міровая война, ни еще мень-
ше большевистское иго, но Рузвельтъ предвидѣлъ что-
169
то недоброе для Россіи, «потрясенія», которыя будутъ
лишь временными, послѣ чего наступитъ въ Россіи бла-
годенствіе.
Я тогда - же записалъ эти слова въ тетрадку. Они
произвели на меня впечатлѣніе, и въ продолженіи всей
моей дальнѣйшей службы глаза мои были широко от-
крыты на всѣ опасности угрожавшія Россіи. Съ своей
стороны я сдѣлалъ все, что могъ для того, чтобы пре-
дупредить и предотвратить «встряску», но я не былъ ни-
когда у власти и все что могъ сдѣлать, было очень мало.
*
Въ то время въ Америкѣ появился Джорджъ Кен-
нанъ. Онъ разсказывалъ, что пріѣхалъ изъ Сибири,
привезъ съ собой цѣнные матеріалы для доказательства
безчеловѣчности русскихъ властей и несостоятельно-
сти государственнаго строя въ Россіи.
Кеннанъ началъ съ того, что помѣщалъ въ газетахъ
и журналахъ сенсаціонныя статьи о жизни каторжни-
ковъ въ Сибири. Затѣмъ онъ сталъ разъѣзжать по Аме-
рикѣ и читать лекціи. Выходилъ на сцену въ кандалахъ,
одѣвался каторжникомъ, посредствомъ волшебнаго фо-
наря показывалъ разные ужасы и плелъ невѣроятную
чепуху на Россію.
— Что вы на это скажете? спросилъ меня однажды
Рузвельтъ.
— Скажу во-первыхъ, что 90% того, что говоритъ
этотъ человѣкъ — сплошной вздоръ, а во-вторыхъ,
что онъ самъ не вѣритъ тому, что брешетъ, но дѣлаетъ
такъ по заказу.
— Возможно, но вѣрно во всякомъ случаѣ то, что
эта пропаганда сильно подрываетъ популярность и
170
расположеніе американцевъ къ Россіи и русскимъ. За-
щищайтесь.
— Какъ и чѣмъ?
— Да тѣмъ-же оружіемъ. При этомъ Рузвельтъ
указалъ мнѣ на бумагу и перо.
Я понялъ и засѣлъ за работу. Написалъ статью,
озаглавилъ ее «Голосъ за Россію» (аидіаіиг еі аііега
рагз) и послалъ ее въ самый серьезный американскій
ежемѣсячникъ «Сепіигу» и по сейчасъ издающійся въ
Нью - Іоркѣ. Черезъ мѣсяцъ вышелъ номеръ этого
журналъ съ моей статьей.
Тутъ только я позналъ, какъ американцы въ самомъ
дѣлѣ любятъ и интересуются Россіей. Съ каждой поч-
той я получалъ пачки писемъ отъ неизвѣстныхъ мнѣ
лицъ съ разныхъ концовъ материка. Большинство пи-
семъ въ высшей степени сочувственныя; многіе пред-
лагали вопросы относительно Россіи, наводили справки,
нѣкоторые предупреждали относительно Кеннана, ра-
зоблачали еврейскій заговоръ противъ царской власти
и указывали, что пропаганда Кеннана начинаетъ прино-
сить плоды.
Выписки изъ моей статьи приводились въ газетахъ
различныхъ направленій.
Дошло и до русской печати.
Въ «Новомъ Времени» отъ 3-15 февраля 1893 г. я
прочелъ нижеслѣдующія строки (С. Петербургъ «Но-
вое Время», № 6083):
Въ весьма распространенномъ американскомъ еже-
мѣсячникѣ, превосходно иллюстрируемомъ, «Сепіигу»
появилась статья сына покойнаго С. П. Боткина,, П. С.,
служащаго секретаремъ русской миссіи въ Вашингтонѣ.
Статья эта разбираетъ тѣ навѣты и клеветы, которые
171
раздаются въ Америкѣ, благодаря нашимъ недругамъ.
Мы еще не получили самаго журнала, но въ нашей нью-
іоркской корреспонденціи передается сегодня кратко
эта статья.
Въ защиту Россіи.
НЬЮ-ЮРКЪ, 22-го января (3-го февраля).
(Корреспонденція «Новаго Времени»)
Въ только что вышедшемъ номерѣ журнала «Сеп-
Іпгу» за февраль мѣсяцъ, помѣщена статья А ѵоісе
Гог Вивзіа» (Голосъ въ защиту Россіи), — написанная
П. С. Боткинымъ, секретаремъ русской миссіи въ Ва-
шингтонѣ. То обстоятельство, что чиновникъ русскаго
правительства выступилъ съ словомъ предъ американ-
ской публикой, вызвало слѣдующія коментаріи со сто-
роны редакціи журнала.
Въ «Сепіигу» отъ времени до времени помѣща-
лись статьи, въ которыхъ критиковались нѣкоторыя
внутреннія дѣла Россійской имперіи, чѣмъ, конечно,
не выказывалось недоброжелательство по отношенію
къ странѣ, которая доказала свою дружбу къ намъ въ
годину нашей національной опасности. Въ нашемъ
журналѣ часто появлялись статьи, трактовавшія о си-
бирскихъ тюрьмахъ и о положеніи евреевъ въ Россіи...
Теперь мы просимъ читателей «Сепіигу» вы-
слушать «другую сторону», прочитать статью, напи-
санную секретаремъ русской миссіи въ Вашингтонѣ.
Намъ неизвѣстно, чтобы въ какомъ либо американ-
скомъ журналѣ, когда-либо прежде появлялась статья
русскаго оффиціальнаго лица, излагавшая свой
взглядъ на тотъ или иной предметъ. Что бы читатель
ни подумалъ объ этомъ взглядѣ, изложенномъ вкратцѣ
172
г. Боткинымъ, но тутъ въ высшей степени знаменате-
ленъ тотъ фактъ, что чиновнику русскаго правительст-
ва было позволено выступить передъ американской
публикой со статьей, излагающей его взглядъ на внут-
реннія дѣла, какъ онъ самъ ихъ понимаетъ.
Съ своей стороны мы напомнимъ читателямъ «Но-
ваго Времени», что именно въ «Сепіигу» печата-
лись статьи г. Кенана о Сибири, надѣлавшія такъ много
шума заграницей.
Свою статью г. Боткинъ началъ разсказомъ о томъ,
какъ въ русскую миссію въ Вашингтонѣ явился одинъ
старикъ-американецъ и просилъ показать ему подроб-
ную карту Берингова моря, такъ какъ у него явилась
мысль — построить мостъ изъ Аляски въ Сибирь. Г.
Боткинъ, пожимая руку американца, отвѣчалъ, что
мостъ, соединяющій С. Ш. съ Россіей, уже постро-
енъ и будетъ существовать до тѣхъ поръ, пока русскіе
и американцы будутъ дружески жать другъ другу ру-
ки. Но въ виду того, что въ настоящее время вздыма-
ются волны общественнаго мнѣнія, угрожающія наше-
му «мосту чувствъ», то онъ, Боткинъ, и счелъ нужнымъ
попробо^ть утишить эти волны или, по крайней мѣ-
рѣ, уменьшить ихъ дѣйствіе. Его, автора, ни мало не
удивляетъ невѣжество американцевъ относительно Рос-
сіи, — такъ какъ Россія такъ далеко отъ Америки; но
его поражаютъ недружелюбныя чувства, часто выска-
зываемыя въ разныхъ американскихъ газетахъ, жур-
налахъ и даже книгахъ, — особенно въ виду вѣскихъ
фактовъ, доказывающихъ дружбу между американца-
ми и русскими. Вотъ два знаменательныхъ, отнынѣ ис-
торическихъ факта: появленіе русской эскадры въ аме-
риканскихъ водахъ во время междоусобной войны въ
Соединенныхъ Штатахъ и, во-вторыхъ, доставленіе
173
хлѣба изъ Америки въ Россію во время прошлогодняго
голода въ послѣдней.
Возражая на обвиненія, что «Россія — страна
страшная, деспотическая, Россія притѣсняетъ евреевъ,
все нерусское подвергается насильственному обрусѣнію,
православная церковь не вѣротерпима, что въ Россіи
ужасная Сибирь», г. Боткинъ говоритъ, что наша стра-
на дѣйствительно страшна, но страшна — врагамъ, а не
друзьямъ, что она молода и могуча, что она едина и
нераздѣльна и, обнимая свыше ста милліоновъ душъ,
послушна единой волѣ Монарха: «Россія столь же есте-
ственно автократическое государство, какъ Соединен-
ные Штаты — естественная республика. Сила Россіи
именно и заключается въ этомъ единствѣ власти, крѣп-
кой вѣрѣ, любви народа къ своему отечеству и предан-
ности и довѣріи къ Монарху. Въ неустанной заботѣ о
благѣ своихъ подданныхъ, Государь не останавливает-
ся ни передъ какою мѣрою, которая полезна для Рос-
сіи», и т. д.
Упомянувъ, что въ Россіи смертная казнь менѣе
примѣняется, чѣмъ во всякой другой странѣ, авторъ
переходитъ къ статьямъ Кенана. Мнѣнію Кенана онъ
противопоставляетъ мнѣніе членовъ четвертаго тю-
ремнаго международнаго конгресса, засѣдавшаго въ
Петербургѣ въ 1891 году и мнѣніе англичанина г. Прай-
са, изложенное въ книгѣ «Отъ Арктическаго океана до
Желтаго моря», Лондонъ, 1892. Когда же будетъ по-
строена великая Сибирская желѣзная дорога, то аме-
риканцы сами будутъ посѣщать и далекую Сибирь, и
тогда изгладится то впечатлѣніе, которое произвели на
читателя статьи Кенана и ему подобныхъ писателей.
174
Черезъ нѣсколько дней послѣ появленія этой кор-
респонденціи въ «Новомъ Времени», я получилъ изъ
Петербурга нѣсколько враждебныхъ писемъ. Излишне
прибавлять, что письма были анонимныя.
♦ ♦
*
Вотъ еще вырѣзка другой статьи:
Наши заатлантическіе друзья
Статья П. С. Боткина въ защиту Россіи произвела
огромное впечатлѣніе и вызвала новое торжественное
заявленіе симпатій къ Россіи со стороны С.-Американ-
ской республики. Коментируя эту статью, американская
печать съ горячей признательностью вспоминаетъ ус-
луги, оказанныя республикѣ Царствующимъ Домомъ
Романовыхъ. Одна изъ самыхъ распространенныхъ
американскихъ газетъ, «Мелѵ Іогк 8ип», пишетъ
по этому поводу слѣдующее:
«Американскій народъ никогда не забудетъ, что
«присоединеніе императрицы Екатерины къ такъ назы-
ваемой лигѣ нейтральныхъ державъ «Ьі"пе оГ Меиігаів»
сломило упрямство Георга III, поколебало твердость
британскихъ министровъ и повело къ признанію неза-
висимости С.-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ.
Американскій народъ не забудетъ, что Александръ I
спасъ нашу торговлю, когда, бравируя гнѣвомъ Напо-
леона, онъ отказался принять стѣснительныя мѣры про-
тивъ американскихъ судовъ въ портахъ Балтійскаго
моря. Но этого мало. Великія заслуги Дома Романо-
выхъ передъ Американской республикой достигли сво-
его кульминаціоннаго пункта при императорѣ Алек-
сандрѣ II, въ самый критическій моментъ нашей исто-
ріи, когда императоръ французовъ употреблялъ всѣ
175
усилія, чтобы склонить англійское правительство стать
вмѣстѣ съ нимъ на сторону южныхъ рабовладѣльче-
скихъ штатовъ. Въ этотъ важный историческій моментъ
Освободитель русскихъ крестьянъ рѣшительно засту-
пился за освободителей негровъ, за Сѣверные Амери-
канскіе Штаты, приказавъ своимъ посламъ въ Парижѣ
и Лондонѣ категорически заявить, что, въ случаѣ ка-
кихъ-либо попытокъ къ расторженію С.-Американскаго
Союза, Россія этимъ попыткамъ энергически воспро-
тивится. Одновременно съ этимъ, многочисленный рус-
скій флотъ былъ отправленъ въ Нью-Іоркъ, а отдѣль-
ная русская эскадра въ Санъ-Франциско. Ради нашей
республики, такимъ образомъ, ради цѣлости нашего
Союза, Русскій Царь обнаружилъ твердое намѣреніе
воевать, и нѣтъ никакого сомнѣнія, что такой посту-
покъ Царя предотвратилъ отъ насъ великую катастро-
фу».
Обращаясь затѣмъ, къ автору статьи «Сепіигу»
П. С. Боткину, «Тѣ I. 8ип», говоритъ: «мы можемъ
увѣрить г. Боткина, что обращеніе къ американ-
скому общественному мнѣнію русскаго представителя
никогда не пройдетъ у насъ незамѣченнымъ и что узы
признательности и дружбы, связывающія насъ съ вели-
кой Сѣверной имперіей, никогда не были такъ проч-
ны, какъ въ настоящее время».
И, дѣйствительно, не только американская печать,
но и все американское общество съ большою сердеч-
ностью, почти съ энтузіазмомъ, отозвалось на статью
молодого русскаго дипломата.
Г. Боткинъ можетъ по праву гордиться своимъ об-
ращеніемъ къ американскому обществу, а русское об-
щество можетъ лишній разъ убѣдиться, что симпатіи,
соединяющія Россію съ американской республикой, не
176
платоническія, а дѣятельныя, историческія симпатіи,
засвидѣтельствованныя въ прошедшемъ, проявляющія-
ся въ настоящемъ и обѣщающія великую пользу обо-
имъ народамъ въ будущемъ.
Вслѣдъ за этой статьей я опять получилъ и на этотъ
разъ болѣе ядовитыя анонимныя письма.
Кто были моими недоброжелателями — я не зналъ,
но догадывался, что недовольство идетъ изъ нѣдръ са-
маго министерства.
Всѣмъ не угодишь. Между нашими чиновниками
есть въ самомъ дѣлѣ довольно сложные типы. Такъ,
напр., тѣ самые, которые въ мое отсутствіе за чайнымъ
столомъ въ Департаментѣ говаривали:
«... А Боткинъ то?., каковъ!.. Вотъ хватилъ... въ
министры мѣтитъ... Говорятъ, имъ на верху очень недо-
вольны... да оно и понятно...-Кому же можетъ быть прі-
ятно, чтобы маленькій чиновникъ заграницей вдругъ
вздумалъ играть политическую роль?... Вотъ увидите,
Боткина теперь отзовутъ изъ Америки... Можно быть
карьеристомъ, но надо же и мѣру знать... зарвался го-
лубчикъ... такъ дальше нельзя... пора осадить...»
Эти же самые чиновники по возвращеніи моемъ
въ Петербургъ въ тѣхъ же самыхъ чайныхъ комнатахъ
нѣжно обнимали меня и троекратно лобызая пригова-
ривали:
«... Ну, дружище, честь тебѣ и слава, молодчина,
высоко держишь наше знамя заграницей... порадовалъ
насъ, молодчина...»
177
Заговорилъ противъ меня и Джорджъ Кенанъ.
Онъ убѣждалъ своихъ слушателей не вѣрить моло-
дому человѣку, который, по его мнѣнію не со-
знаетъ, что пишетъ. Его бѣсило, что статья совѣт-
скаго молокососа» могла надѣлать столько шуму и по-
дорвать кредитъ его Филиппинамъ, направленнымъ про-
тивъ Императорскаго Правительства.
Рузвельтъ наслаждался полемикой. Ему, какъ истин-
ному бойцу, въ политикѣ больше всего нравилась борь-
ба.
— Хорошо, говорилъ онъ мнѣ, но не останавливай-
тесь на полъ-пути. Идите дальше. Выработайте себѣ про-
грамму и поѣзжайте читать лекціи о Россіи. Сражай-
тесь тѣмъ-же оружіемъ какимъ на васъ нападаютъ.
Я былъ готовъ послѣдовать его совѣту, но нужно
было для этого предварительно заручиться разрѣше-
ніемъ начальства.
Посланникомъ нашимъ въ Вашингтонѣ былъ въ то
время Князь Григорій Львовичъ Кантакузенъ, замѣнив-
шій К. В. Струве. Князь былъ въ высшей степени поря-
дочный и хорошій человѣкъ, но человѣкъ стараго за-
кала, свои добрыя качества онъ скрывалъ подъ мас-
кой холоднаго и подчасъ суроваго начальника. Я имѣю
основанія думать, что князь любилъ меня, но мой весе-
лый нравъ его коробилъ и онъ частенько обдавалъ ме-
ня ушатомъ холодной воды.
Князь Кантакузенъ придерживался старыхъ тради-
цій и къ новшествамъ относился скептически.
Когда я заговорилъ о моихъ планахъ Посланникъ
178
взглянулъ на меня какъ на человѣка внезапно потеряв-
шаго разсудокъ.
— Что съ вами? воскликнулъ онъ, ваши успѣхи
кажется вскружили вамъ голову. Что вы воображаете?
Вы — Аделина Патти?.. Баттистини?.. Падеревскій?
Нѣтъ, до этого еще не дошло, чтобы дипломаты высту-
пали на подмосткахъ съ волшебными фонарями... нѣтъ!..
Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ того я былъ на-
значенъ секретаремъ нашей новой Миссіи при Великомъ
Герцогѣ Гессенскомъ въ Дармштадтѣ.
♦ ♦
*
Когда я пришелъ прощаться съ Рузвельтомъ, онъ
не могъ скрыть своего недоумѣнія.
— Дармштадтъ, Дармштадтъ, повторялъ онъ, да
развѣ это дипломатическій постъ? Гессенъ — Дарм-
штадтъ... На что нужны дипломаты Дармштадту?... Зна-
ете, Боткинъ, что я вамъ посовѣтую, — заговорилъ онъ
послѣ нѣкотораго раздумья — въ Дармштадтѣ вамъ
конечно нечего будетъ дѣлать. Воспользуйтесь бли-
зостью Гейдельберга и запишитесь студентомъ въ Гей-
дельбергскій университетъ.
И Рузвельтъ принялся мнѣ объяснять съ жаромъ,
у какихъ профессоровъ нужно слушать какіе курсы.
Многіе Гейдельбергскіе преподаватели были ему лично
знакомы и вообще онъ зналъ этотъ университетъ какъ
свои карманы.
Пожимая крѣпко мою руку — «я съ вами не про-
щаюсь, дорогой другъ, сказалъ онъ мнѣ, мы еще уви-
димся въ нашей жизни и не разъ... Вы еще сюда верне-
тесь, я въ этомъ увѣренъ».
179
Пророчество Рузвельта вскорѣ сбылось. Не про-
шло и 3-хъ лѣтъ, какъ я снова оказался въ Вашингтонѣ
Я былъ командированъ туда въ качествѣ делегата Им-
ператорскаго Правительства на такъ называемую Ко-
тиковую конференцію.
Рузвельтъ въ ней участія не принималъ. Онъ былъ
въ то время товарищемъ морского министра и являлся
въ кабинетѣ президента Макъ Кинлей центральной фи-
гурой. Съ его появленіемъ работа закипѣла въ мор-
скомъ вѣдомствѣ. Онъ совершенно преобразилъ это ми-
нистерство и провелъ знаменитый билль въ парламен-
тѣ о постройкѣ новыхъ военныхъ судовъ.
Я засталъ его за громаднымъ столомъ, завален-
нымъ картами. Рузвельтъ былъ все тотъ-же — радуш-
ный, привѣтливый, необыкновенно бодрый и энер-
гичный.
Я зналъ, что за эти 3 года онъ прославился какъ
превосходный администраторъ.
Онъ былъ во главѣ полиціи города Нью-Іорка.
Эта часть была особенно плоха въ то время, но въ ко-
роткій срокъ Рузвельтъ сдѣлалъ чудеса — такъ под-
нялъ это вѣдомство, что и по сейчасъ полиція Нью-
Іорка считается одной изъ лучшихъ въ мірѣ.
Котиковое дѣло Рузвельтъ зналъ хорошо, и я уди-
вился, что не нашелъ его имени въ числѣ делегатовъ Со-
единенныхъ Штатовъ.
— Нынѣшняя конференція, сказалъ онъ мнѣ, мо-
жетъ имѣть лишь академическій характеръ, такъ какъ
канадцы въ послѣднюю минуту отказались въ ней уча-
180
ствовать — иными словами они хотятъ продолжать
морскую охоту на котиковъ. Ваше дѣло дипломатовъ
вразумить ихъ и подготовить почву для слѣдующей
конференціи, на которой вопросъ о ловлѣ котиковъ въ
открытомъ морѣ будетъ поставленъ ребромъ и разъ
навсегда разрѣшенъ. Это не такъ легко какъ кажется,
но это неизбѣжно. Иначе пропадутъ котиковыя стада.
Дѣйствительно котиковъ становилось съ каждымъ
годомъ все меньше и меньше. Вся бѣда была въ мор-
ской охотѣ на котиковъ. Русскимъ, американцамъ и
японцамъ она была воспрещена, а канадцы продолжа-
ли подъ предлогомъ, что море свободно для всѣхъ.
Положимъ, это вѣрно, такъ объявилъ Гуго Гроцій еще
въ 17 вѣкѣ — «іпаге ІіЬегшп», — но Гуго Гроцій, не-
смотря на весь свой авторитетъ, о котикахъ понятія не
имѣлъ и, конечно, не могъ знать ничего объ особенно-
стяхъ этого необыкновеннаго звѣря.
Дѣло въ томъ, что котиковыя стада въ извѣстное
время года лѣтомъ выплываютъ неизвѣстно откуда и
располагаются на нашихъ, японскихъ и американскихъ
(Алеутскихъ) островахъ на сѣверѣ Тихаго Океана. У
Канады нѣтъ острововъ съ котиковыми лежбищами.
Канадцы поэтому пользовались прохожденіемъ коти-
ковыхъ стадъ, чтобы избивать ихъ въ открытомъ мо-
рѣ и тѣмъ наносили котиковому промыслу большой
уронъ. Правильную охоту на котиковъ можно вести
только на сушѣ т. е. на тѣхъ островахъ, гдѣ они про-
водятъ лѣто.
Объяснить это трудно въ двухъ словахъ, но нужно
знать, что морской котикъ — полисамъ, такъ же какъ
пѣтухъ въ курятникѣ.
181
Какъ только котиковыя стада появляются на ост-
ровахъ, сейчасъ же самые сильные, старые морскіе ко-
ты обзаводятся гаремомъ на берегу моря, окружаютъ
себя 30, 40, а то и больше матками. Матки лежатъ спо-
койно пока не производятъ на свѣтъ маленькихъ коти-
ковъ, которыхъ держали въ своей утробѣ почти 12 мѣ-
сяцевъ. Каждая матка даетъ только одного котика въ
году. Послѣ разрѣшенія отъ бремени матокъ на ост-
ровахъ наступаютъ двѣ самыя бурныя и шумныя недѣ-
ли въ году. Хозяева гаремовъ накрываютъ одну за дру-
гой всѣхъ своихъ матокъ, причемъ молодое поколѣ-
ніе, молодые самцы отчаянно лаютъ, ухаживая за мо-
лодыми самками. Молодые самцы отчаянно дерутся
между собой.
Эти драки невыгодно отзывались на промыслѣ. Ко-
тики другъ друга уничтожали и во всякомъ случаѣ пор-
тили свои шкуры, поэтому издавна на котиковыхъ леж-
бищахъ молодые самцы, такъ называемые «холостяки»,
мѣстными жителями отгонялись въ сторону и прикан-
чивались. Шкуры ихъ шли въ продажу, а остающимся
въ живыхъ самцамъ’ предоставлялось спокойно зани-
маться воспроизводствомъ.
Все бы обстояло благополучно и котиковая поро-
да только увеличивалась, если-бъ во время лѣтняго
пребыванія своего на островахъ котики оставались въ
предѣлахъ территоріальныхъ водъ, но бѣда въ томъ,
что матки, вовсе не сообразуются съ этими гра-
ницами, выплывали въ открытое море очень далеко,
тамъ гдѣ теплое теченіе Гольфштрема даетъ имъ обиль-
ную пищу. Матки наѣдались до сыта рыбой и передъ
тѣмъ какъ плыть обратно на свои острова, гдѣ у каж-
дой былъ свой новорожденный котикъ, онѣ отдыха-
ли на поверхности океана, иначе говоря, крѣпко спали.
182
Вотъ именно въ эти часы ихъ подстерегали канад-
цы. Подплывали вплотную на лодкахъ, ударомъ багра
по мягкому черепу ошеломляли матку, а затѣмъ заби-
рали туши на свои шкуны. Такимъ образомъ однимъ уда-
ромъ уничтожалось три котика: сама матка, маленькій
котикъ, котораго она кормила на островѣ и тотъ, ко-
тораго она носила въ утробѣ для будущаго года.
Все это было тщательно изслѣдовано и доказано
американскими зоологами и моряками. Существуетъ
въ Америкѣ цѣлая литература о котикахъ, описанія
ихъ интереснѣйшей жизни, карты и прекрасные альбо-
мы фотографическихъ снимковъ, но отъ этого дѣло
не подвигалось впередъ — стада рѣдѣли съ каждымъ
годомъ отъ морской охоты на матокъ канадцевъ, а ка-
надцы отъ охоты не отказывались: море свободно для
всѣхъ и дѣло съ концомъ.
Отъ Рузвельта я впервые узналъ о планахъ амери-
канскаго правительства выкупить у канадцевъ ихъ ко-
тиковый флотъ и заинтересовать ихъ въ котиковомъ
промыслѣ, отдавая имъ ежегодно извѣстный процентъ
шкуръ, добытыхъ на островахъ.
Планъ этотъ въ концѣ - концовъ былъ приведенъ
въ исполненіе и только такимъ способомъ можно было
спасти котиковую породу отъ полнаго уничтоженія.
***
По окончаніи работъ конференціи я зашелъ въ
морское министерство къ Рузвельту. Онъ сидѣлъ надъ
чертежами и о чемъ то оживленно бесѣдовалъ съ дву-
мя адмиралами.
— «Здѣсь есть и для васъ кое-что, обратился онъ
ко мнѣ, вручая толстый свертокъ чертежей новыхъ
183
американскихъ крейсеровъ, къ постройкѣ которыхъ
тогда только что приступили американцы. Полагаю,
что вашему морскому штабу будетъ интересно озна-
комиться съ этой новинкой».
Я поблагодарилъ Рузвельта за цѣнный подарокъ и
мы крѣпко пожали другъ другу руку... въ послѣдній
разъ.
Больше я его не видѣлъ.
**
*
Рузвельтъ не долго оставался во главѣ морского
вѣдомства. Какъ только началась война съ Испаніей
онъ не вытерпѣлъ, не усидѣлъ на мягкомъ министер-
скомъ креслѣ, пустился въ бой и отличился въ Кубѣ,
какъ кавалерійскій генералъ во главѣ отряда добро-
вольцевъ, рефрейдеровъ.
Послѣ войны Рузвельтъ сдѣлался едва - ли не са-
мымъ популярнымъ человѣкомъ въ Америкѣ. Тотчасъ-
же онъ былъ избранъ почти безъ оппозиціи губерна-
торомъ штата Нью-Іорка. Съ присущей ему энергіей
Рузвельтъ принялся искоренять злоупотребленія и дѣй-
ствовалъ такъ смѣло, что не только демократы, но и
республиканцы перепугались. На президентскихъ вы-
борахъ, когда республиканцы избрали на второе четы-
рыхлѣтіе президента Макъ-Кинлея, постъ вице-президен-
та былъ предложенъ Рузвельту. Такимъ образомъ недоб-
рожелатели и враги Рузвельта — а ихъ у него было мно-
го — надѣялись отдѣлаться отъ него по крайней мѣ-
рѣ на четыре года. Согласно американской конститу-
ціи вице-президентъ никакой активной роли не можетъ
играть. Вице-президентъ предсѣдательствуетъ въ Се-
184
натѣ — вотъ и все. Онъ долженъ сидѣть спокойно и
быть готовымъ замѣнить президента въ случаѣ его бо-
лѣзни или смерти. Такая перспектива была вовсе не по
вкусу Рузвельта. Онъ ни за что не хотѣлъ выступать
кандидатомъ въ вице-президенты. Его выбрали, такъ
сказать, насильно. Онъ упирался сколько могъ и былъ
въ отчаяніи, когда избраніе состоялось, но и тутъ его
счастливая звѣзда вывела его изъ тупика. Макъ Кинлей,
какъ извѣстно, былъ вскорѣ убитъ двумя выстрѣлами
какого-то польскаго анархиста и Рузвельтъ сдѣлался
президентомъ Соединенныхъ Штатовъ. Онъ оставался
въ этой должности почти 8 лѣтъ, такъ какъ по исте-
ченіи срока президентства Макъ Кинлея Рузвельтъ былъ
избранъ въ президенты громаднымъ большинствомъ
голосовъ на четырехлѣтіе 1904 — 1908 гг. О томъ, что
онъ сдѣлалъ за это время для Америки — не мнѣ го-
ворить. Не даромъ американцы ставятъ Рузвельта ря-
домъ съ Вашингтономъ и Линкольномъ. Рузвельтъ —
ихъ національная гордость. Для насъ, русскихъ, имя
его связано неразрывно съ Портсмутскимъ догово-
ромъ, положившимъ конецъ войны съ Японіей.
Въ то время у насъ, въ Россіи, многіе осуждали
Портсмутскій договоръ. Военные люди говорили, что
Японцы были истощены и долго бы не продержались.
Допустимъ, что это такъ, но кто можетъ навѣрное ска-
зать, что произошло-бы, если-бъ Портсмутскій дого-
воръ не былъ заключенъ? Революція тогда надвига-
лась на насъ какъ грозовая туча. Наши революціоне-
ры только и ждали момента осуществить свои мечты
переворотомъ, но миръ былъ заключенъ и тучи раз-
сѣялись...
185
Въ 1908 г. въ Америкѣ предстояли президентскіе
выборы. Рузвельтъ не выступилъ кандидатомъ, но ре-
комендовалъ двухъ своихъ ближайшихъ сотрудниковъ
— Рута и Тафта. — Рутъ, сказалъ онъ, будетъ лучшимъ
президентомъ, но Тафтъ — лучшій кандидатъ.
Избранъ былъ Тафтъ. Рутъ не былъ тогда попу-
ляренъ въ финансовыхъ кругахъ.
Въ 1912 г. республиканцы рѣшили вновь избрать
Тафта на второе четырехлѣтіе, но тутъ Рузвельтъ со-
вершилъ крупную ошибку. Онъ разошелся съ Тафтомъ
и образовалъ со своими сторонниками новую партію.
Расколъ среди республиканцевъ пагубно отозвался на
выборахъ: въ президенты прошелъ демократическій
кандидатъ Вудро Вильсонъ.
Съ тѣхъ поръ точно закатилась счастливая звѣз-
да Рузвельта. Онъ былъ попрежнему энергичнымъ, не-
утомимымъ и неунывающимъ политическимъ дѣяте-
лемъ, но далеко не все ему удавалось.
Когда возгорѣлась міровая война, Рузвельтъ съ
самаго начала ратовалъ за то, чтобы Америка не оста-
валась нейтральной, и самъ рвался въ бой. Когда нако-
нецъ Соединенные Штаты стали на сторону союзни-
ковъ, Рузвельтъ предложилъ Президенту тотчасъ-же
отправиться во Францію во главѣ значительнаго отря-
да добровольцевъ, но услуги Рузвельта были отклоне-
ны. Обреченный на бездѣйствіе и отстраненный отъ
участія въ военныхъ дѣйствіяхъ Рузвельтъ тосковалъ
и сокрушался.
Гибель его младшаго сына, авіатора, въ бою съ
непріятелемъ была для него тяжелымъ испытаніемъ, но
186
Рузвельтъ ни на одинъ день не пріостановилъ своихъ
занятій и общественныхъ обязательствъ.
Одинъ изъ самыхъ близкихъ друзей Рузвельта
разсказываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ какъ онъ
встрѣтился съ нимъ на слѣдующій день послѣ смерти
молодого Квентина Рузвельта въ Гарвардскомъ клубѣ
передъ какимъ то засѣданіемъ. Они были наединѣ, но
другъ не осмѣливался говорить о понесенной утратѣ.
Онъ молча крѣпко пожалъ руку Рузвельта. Оба молча-
ли. Затѣмъ Рузвельтъ ударилъ по столу кулакомъ и
оскаливъ свои зубы — «мой мальчикъ, произнесъ онъ,
выполнилъ свой долгъ. Пойдемте - же и мы исполнять
нашъ долгъ». На собраніи онъ говорилъ какъ ни въ
чемъ не бывало. Никто бы не сказалъ, что всего нѣ-
сколько часовъ передъ тѣмъ онъ узналъ что сынъ его
упалъ со своимъ аэропланомъ во время воздушнаго
сраженія. Нѣмцы его похоронили съ должными по-
честями.
*
Организмъ Рузвельта былъ сильно надорванъ, но
онъ все же дожилъ до окончанія войны. Смерть подкра-
лась незамѣтно. Онъ умеръ у себя на дачѣ въ ночь съ
5 на 6 января 1919 года въ мѣстечкѣ Ойстеръ Бей, на
Лонгъ Эйландъ. Ему былъ 61 годъ.
Кто-то замѣтилъ, что смерть должна была захва-
тить Рузвельта во время сна, иначе онъ, неутомимый
боецъ, не дался бы ей въ руки. До послѣдняго дня онъ
держался на ногахъ и велъ обычный, дѣятельный об-
разъ жизни. Наканунѣ писалъ письма — у него была
громадная переписка — и легъ спать въ обычное вре-
мя ни на что не жалуясь. Ночью человѣкъ спавшій въ
187
сосѣдней комнатѣ замѣтилъ, что Рузвельтъ тяжело
дышетъ и находится въ безсознательномъ состояніи.
Весь домъ былъ разбуженъ, были приняты всѣ мѣры,
но Рузвельтъ такъ и умеръ, не придя въ сознаніе. Его
похоронили тамъ же въ Ойстеръ - Бей согласно его
желанію на берегу моря.
Три года тому назадъ мнѣ пришлось быть въ Аме-
рикѣ. Я воспользовался пребываніемъ въ Нью-Іоркѣ,
чтобы посѣтить могилу Рузвельта. Отъ Нью-Іорка до
Остеръ Бей по желѣзной дорогѣ меньше часу ѣзды.
Былъ холодный февральскій день. Воскресенье. На
скромномъ деревенскомъ кладбищѣ я засталъ массу на-
рода. Могила бывшаго президента была вся въ цвѣ-
тахъ.
— Что, сегодня особенный день?... спросилъ я
сторожа.
— Нѣтъ, каждое воскресенье сюда стекается отъ
2 до 3 тысячъ человѣкъ со всѣхъ концовъ Америки
поклониться могилѣ «Тэди» Рузвельта. Это не много.
Вы бы посмотрѣли, что здѣсь лѣтомъ творится...
Американцы умѣютъ чтить память своихъ сыновъ.
У Рузвельта при жизни было много политическихъ
враговъ, но всѣ они послѣ смерти отдали дань популяр-
ному президенту. Разумѣется у него были, какъ и у
всѣхъ, свои недостатки, но человѣкъ онъ былъ изъ ря-
да вонъ выдающійся и для своей страны много потру-
дившійся и многаго достигшій своими исключительны-
ми качествами и дарованіемъ.
СОДЕРЖАНІЕ:
стр.
Вмѣсто предисловія ............................ 5
Центральное вѣдомство ........................ 17
Сѣренькій человѣкъ............................ 37
Ангелъ смерти ................................ 63
Мѣстничество ................................. 87
Дипломатическія права и преимущества.......... 91
Гостепріимство ............................... 99
Законъ Линча................................. 107
Поѣздка во Флориду........................... 115
Борисовъ .................................... 133
Теодоръ Рузвельтъ ........................... 157
імршмевіе РА8САЕ, 13, гие Разсаі. — Равіз (5’)
Изданіе Е. СІЯЛЬСКОЙ.
2, Кие Ріегге-Іе-СгапсІ, Ракіз (8*)