Феликс
КУЗНЕЦОВ

САМАЯ
КРОВНАЯ
СВЯЗЬ
Судьбы деревни
в современной прозе

Книга для учителя
ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ, ДОПОЛНЕННОЕ

МОСКВА
«ПРОСВЕЩЕНИЕ»
1987

ББК 83.3Р7
К89
Рецензенты:
учитель средней школы Г. И. Е с е л е в а,
главный редактор журнала «Сельская молодежь» О. М. Попцов

К89

Кузнецов Ф.
Самая кровная связь: Судьбы деревни в соврем, прозе:
Кн. для учителя.— 2-е изд., доп.— М.: Просвещение,
1987.—240 с.: ил.
Книга посвящена анализу творчества Ф. Абрамова, В. Астафьева, В. Белова, И. Ва­
сильева, Е. Носова, В. Тендрякова, В. Шукшина и других советских писателей, в основе
творчества которых любовь к Родине, к родной природе, уважение к трудовым традициям
народа. Автор ведет серьезный разговор о жизни современной деревни, о воспитании в
подрастающем поколении патриотизма, высоких моральных качеств, трудолюбия.

к 4306010000—418
103(03) —87

121—87

ББК 83.3Р7

© Издательство «Просвещение», 1977
© Издательство «Просвещение», 1987, с изменениями

ВВЕДЕНИЕ

Тема деревни в литературе и критике последних лет — одна
из важнейших.
Предтечей тому явился «овечкинский» период в развитии на­
шего очерка, когда в публицистике В. Овечкина, С. Залыгина,
А. Калинина в середине 50-х годов были явственно обнажены
экономические противоречия колхозной действительности тех
лет; традицию эту продолжили Ю. Черниченко, Г. Радов,
Л. Иванов, К. Буковский, И. Винниченко, П. Ребрин...
В прозе та же тенденция проявила себя в ту пору в остро
социальных произведениях, посвященных деревне, принадлежа­
щих перу В. Тендрякова, Г. Троепольского, А. Яшина, С. Воро­
нина и других.
Впрочем, трудно уловима эта грань между очерком и высо­
кой прозой. Возьмем ли мы «Владимирские проселки» и «Каплю
росы» В. Солоухина, или «Вологодскую свадьбу» А. Яшина,
«Деревенский дневник» Е. Дороша, или «Вокруг да около»
Ф. Абрамова, произведения, где публицистичность переплеталась
с проникновенным лиризмом, а документальность с обобщен­
ностью, свойственными подлинному искусству,— все они рушили
привычные представления о жанрах, возникая на стыке очерка
и рассказа, публицистики и повести. Для большинства этих про­
изведений характерны активность авторской позиции, обострен­
ная социальность, тенденция к непосредственному вмешатель­
ству в жизнь.
В критике наметилась даже определенная тенденция сводить
«деревенскую» прозу последних лет только к этой, по преиму­
ществу «лирической» ее ветви, что, конечно же, неправильно.
Ибо судьбы деревни с неменьшим напором исследуются и в про­
зе социально-аналитической. Назову хотя бы тетралогию «Братья
и сестры», сборник рассказов «Деревянные кони», повести «Пе­
лагея», «Алька» Ф. Абрамова, «Память земли» В. Фоменко,
«Войди в каждый дом» Е. Мальцева, роман «Драчуны» М. Алек­
сеева, «Материнское поле» и «Прощай, Гульсары!» Ч. Айтмато­
ва, «Кончина» В. Тендрякова и др. Различие между двумя «вет­
вями» прозы движущееся, взаимопроникающее. Оговоримся
также, что сам термин «деревенская» проза, утвердившийся в
критике, в качестве рабочего, условен. По сути своей это проза,
наполненная чувством любви к Отчизне, проза, размышляющая
не просто о судьбе деревни, но и о судьбе родной страны. В си­
лу патриотического пафоса проза эта таит в себе огромные воз­
можности воспитательного воздействия на души подрастающего
поколения не только в деревне, в школах сельских, что само со­
бой разумеется, но и в городе, городских школах.
1*

з

Вот почему современная
проза о деревне, включающая
в себя ряд талантливейших
имен, может и должна стать
могучим фактором не только
эстетического воспитания, но и
нравственного воздействия на
школьников. Произведения не­
которых из этих писателей
включены в учебную програм­
му, остальные полезны и не­
обходимы для внеклассного
чтения.
Значение этой прозы не толь­
ко литературное, но и жизнен­
ное; ее произведения помогут
школьникам лучше узнавать
жизнь, трудную, но героическую
историю родной страны.
При всех своих жанровых
различиях и разнообразии твор­
ческих индивидуальностей, всю
прозу о деревне объединяет
В. Овечкин
обостренное чувство историзма,
стремление вглядеться в судьбы
сельщины, постичь пути и закономерности ее развития от про­
шлого до наших дней. В литературе исследовались исторические
судьбы деревни в эпоху революционную и предреволюционную
(скажем, «Сибири» Г. Маркова, «Соленая падь» С. Залыгина),
в пору, коллективизации («На Иртыше» С. Залыгина, дилогия
«Люди на болоте» и «Дыхание грозы» И. Мележа), подвиг кре­
стьянства в трудные военные и послевоенные годы (книги
Ф. Абрамова, В. Астафьева, В. Фоменко, М. Алексеева, С. Крутилина и др.), в пору пятидесятых годов («Войди в каждый дом»
Е. Мальцева).
Книги, посвященные судьбам деревни, таили и таят в себе
глубоко современный интерес,— при всем видимом обращении
их по жизненному материалу не столько в сегодняшний, сколь­
ко во вчерашний день. Положительно существует какая-то мощ­
ная общественная потребность, вызвавшая к жизни столь бога­
тую литературу о деревне, обусловившая читательское внима­
ние к ней.
В самом деле, не сразу назовешь в истории нашей словесно­
сти время, когда бы деревня вызвала к жизни столько общест­
венно значимых, серьезных, талантливых сочинений, когда бы
наблюдался такой пристальный читательский интерес к «дере­
венской» литературе.
Последние годы нашего общественного развития отмечены
все более углубленным вниманием к духовным и нравственным
4

ценностям народной жизни в ее
исторических и современных
проявлениях, в ее связях с оте­
чественной историей и отечест­
венной природой в первую оче­
редь. Вне этой активизации на­
шего народного самосознания
невозможно правильно осмыс­
лить и понять современную
прозу о деревне.
Именно проблема духовных
ценностей, выступающая в ка­
честве коренной нравственной
проблемы нашей жизни и лите­
ратуры, настоятельная общест­
венная потребность позитивно­
го решения ее определили ха­
рактернейшее качество совет­
ской литературы последних
лет — качество народности ли­
тературы, которое с конца
60-х — начала 70-х годов в на­
шей литературе и критике зна­
Г. Троепольский
чительно углубилось, обрело но­
вые черты и как бы новую жизнь.
Сегодня мы вслед за Белинским снова можем сказать: на­
родность — вот альфа и омега нашего времени. Эта великая тра­
диция русской литературы в своем новом, современном, соци­
альном качестве и сегодня служит нам ориентиром в решении
вопроса о духовных и нравственных ценностях. Современная про­
за о деревне с новой силой поставила на общественное обсужде­
ние вопрос о значении народности для современной литературы,
об исторически сложившейся трудовой народной нравственности
как необходимом фундаменте развития социалистических духов­
ных и нравственных ценностей. Эта проза дала нашей литерату­
ре целую плеяду ярких и значительных талантов, которые соста­
вили бы национальную гордость любой литературы мира, кото­
рые, убежден, останутся в нашей литературе. При всем много­
образии талантов эта проза связана не только вниманием к
теме деревни, но во многом едиными творческими принципами и
в первую очередь — принципом народности как непременным ус­
ловием и истоком творчества.
При всех спорах вокруг отдельных явлений этой прозы нель­
зя не видеть, что именно она в значительной степени утверди­
ла в литературе отношение к языку как богатству народному,
подняла качество изобразительности, образную наполненность
слова до уровня, сопоставимого с высокими завоеваниями рус­
ской литературы прошлого.
Здесь я усматриваю продолжение великой традиции русской
5

литературы и критики, но в новых условиях, в сфере социалисти­
ческого реализма.
Великая Октябрьская социалистическая революция углуби­
ла и развила понятие народности литературы, подняла его на
качественно новую ступень. Процесс этот, как показывают нам
судьбы отечественной прозы последних лет, продолжается и по­
ныне. Это очень сложный, во многом противоречивый диалекти­
ческий процесс.
Достойно сожаления то обстоятельство, что пока не написа­
но исследование о народности как качестве современной совет­
ской прозы, что наша критика это качество и его бытие в сегод­
няшней прозе во всем его значении пока еще не осмыслила. Со­
шлюсь на статью «Возвращение к себе» («Наш современник»,
№ 7, 1975) И. Дедкова, весьма спорную в той именно ее части, где
критик пробует объяснить истоки успехов прозы, которая ему,
так же как и мне, близка и дорога.
Анализируя творчество таких писателей, как В. Белов,
В. Ананьев, В. Распутин, Ю. Гончаров, Е. Носов, К. Воробьев,
В. Лихоносов и др., он объясняет незаурядный художественный
успех этой прозы ее... провинциальностью, тем, что она возни­
кает не в столицах, а в провинции. «...Провинциальная проза
обнадеживает: ее голос продолжает набирать силу» — таким вы­
водом завершает критик свою статью, утверждая за провинцией
монополию на те ценности, которых, получается, заведомо нет
и не может быть у больших городов. Видимо, по этому геогра­
фическому, но в представлении критика, и социально-духовному
признаку из поля его зрения начисто выпали такие литератур­
ные имена, вполне близкие к вышеназванным, как Ф. Абрамов
или Б. Можаев (один жил в Ленинграде, другой живет в Моск­
ве), В. Солоухин или С. Крутилин. В. Шукшин присутствует
в статье, видимо, лишь благодаря тому, что он писал, замечает
критик, «провинциальные характеры» и «лишь формально,
штемпелем прописки» был «отделен», «отдален от местной,
чалдонской России».
Однако достоинства этой «провинциальной прозы» меньше
всего, думается, связаны с ее «провинциальностью», скорее уж с
ее глубинной народностью, с кровной сопричастностью этой про­
зы к жизни и труду, радостям и бедам родного народа, с все­
охватывающим чувством долга перед народом, чувством, тради­
ционным для нашей отечественной интеллигенции, для демокра­
тической русской литературы.
Как же критик прошел мимо этого, столь важного для всех
названных Дедковым писателей качества, великого нравствен­
ного и духовного качества, нашей отечественной литературы
вообще?
Сегодня особенно важно подчеркнуть воспитательное значе­
ние качества народности литературы.
Современная проза как бы освежила, озонировала литера­
6

турную атмосферу, с новой силой подчеркнула, что патриоти­
ческое чувство народности всегда питало лучшие произведения
русской и советской литературы. Она заставила думать о том,
что патриотическое воспитание, страстная проповедь любви к
своей Родине и ее народу, чувство русской, общесоветской на­
циональной гордости за великую и прекрасную нашу страну и
ее исторические свершения необычайно важны для нас как про­
тивостояние, противоядие, противодействие тем утонченным без­
духовным, буржуазным воздействиям, которые осуществляются
нашими противниками.
Патриотическое воспитание, неотрывное от принципов обще­
советского интернационализма, историческая память народа,
лучшие национальные традиции отечественной культуры, напол­
ненные гуманизмом, всечеловечностью, приобретают особое зна­
чение в условиях мирного сосуществования как длительной ис­
торической перспективы, но одновременно — и своеобразной
формы классовой борьбы.
Воспитание советского патриотизма, по словам М. И. Кали­
нина, не может быть оторванным, не связанным с корнями про­
шлого. Правильно поступают в тех школах, где первый урок в
школе называют «Слово о Родине», где внимательно относятся
к краеведению и родиноведению, где изучают историю родного
края, воспитывают в детских сердцах любовь к родной земле.
И вот здесь школа и литература идут, должны идти рука об
руку. На решение этой задачи как важнейшей указывают и основ­
ные документы о реформе общеобразовательной и профессиональ­
ной школы. Современная литература таит в себе огромные бо­
гатства и возможности для целенаправленного патриотического
воспитания. Богатства эти надо знать и уметь ими пользоваться
в процессе преподавания литературы.
Чувство родины естественно и органично пронизывает все
лучшие произведения советской прозы и поэзии. В книгах на­
ших писателей в разных интонациях, в несхожих формах, на
разных уровнях встает здесь перед нами образ нашей страны,
земли, России. Но, подчеркиваю, советской России, социалисти­
ческой России, интернациональной по духу России.
Наша проза о революции, Ленине и Великой Отечественной
войне, книги о рабочем классе и крестьянстве таят в себе ко­
лоссальный заряд интернациональных и высокопатриотических
чувств. В них живет законное чувство гордости за свою много­
национальную Родину, за русский народ, который вместе с на­
родами братских республик совершил первую в мире социали­
стическую революцию, отстоял ее завоевания в смертельной
схватке с фашизмом и теперь поднял свою страну до таких вы­
сот могущества, на каких она еще никогда не была за всю свою
многовековую историю.
Не воспитаешь любви к Родине, родной земле без чувства
малой родины, где ты родился и вырос, без связей между про­
шлым, настоящим и будущим родной страны. Развитое чувство
7

патриотизма, уважение к истории родной земли — признак зре­
лого гражданского самосознания, высокой культуры народа.
Мы — за бережное и рачительное отношение ко всем истинным,
подлинно демократическим, высокогуманистическим ценностям
отечественной истории, к памяти труда, борьбы и культуры на­
рода на всем протяжении его существования. Это ленинская по­
зиция.
Литература наша развивается в демократических традициях
народности. В книгах современных писателей за последнее де­
сятилетие создан целый ряд русских, советских подлинно герои­
ческих характеров, выдержавших ради торжества новой жизни
труднейшие испытания войной, представляющих качественно
новую историческую общность людей, имя которой — советский
народ.
Говоря о качестве народности литературы социалистического
реализма, особо подчеркнем, что верность интересам народа, его
стремлениям и чаяниям в социалистических условиях проявляет
себя в прямом и открытом служении партийным, коммунисти­
ческим идеалам, в борьбе за лучшее будущее народа, за сози­
дание коммунистического общества. Иными словами, принцип
народности советской литературы в его историческом развитии’
перерастает в принцип партийности, как руководящий для каж­
дого советского художника.
Принципы народности и партийности определяют и истори­
ческий взгляд современной прозы на народную жизнь.
Не существует подлинной литературы вне мира нравственно­
сти, вне проблем и вопросов духа, человеческой души. Однако
в определенные периоды развития общества вопросы эти напол­
няются своим неповторимым смыслом.
Фронт духовно-нравственных исканий нашей литературы ши­
рок и многообразен. Конечная же цель этих исканий — человек,
коммунистическая, то есть всесторонне развитая личность. Эти
устремления советской литературы, столь резко выявившиеся на
современном ее этапе, отвечают глубинным и насущным объек­
тивным потребностям общества зрелого социализма. Художники
слова проявляют непримиримость к духовному и нравственному
вакууму, исполнены стремления глубже и полнее утверждать
гуманистическую природу нашего строя, социалистических от­
ношений.
Трудно переоценить достижения нашей прозы, связанной с
исторической и современной народной жизнью, прозы, которая
получила в критике неточное и условное название «деревенской».
Неразрывность связей с Родиной, родной землей и ее народом —
вот что поставили лучшие представители этой прозы во главу
угла в своем подходе к проблеме человеческих ценностей. Они
напомнили нам о том фундаменте общественной нравственности,
который закладывался веками труда и борьбы народа и на ко­
тором всегда стояла русская литература, который во многом
определил идейно-эстетические достижения советской литературы.
8

Лучшие из ее произведений проникнуты конкретно-историческим
подходом к жизни народа. Такой подход формировался в спорах
и борьбе с нигилистическим отношением к наследию трудовой
народной нравственности, равно как и с идеализацией прошлого.
В современной советской литературе особо важное место за­
нимают произведения, исследующие и утверждающие новые че­
ловеческие качества, которые вбирают в себя то лучшее, что бы­
ло выработано в людях всем предшествующим развитием челове­
чества, и одновременно выражают внутреннюю суть того небы­
валого в истории нравственного феномена, имя которому — со­
ветский человек.
Активная жизненная позиция, сознательное отношение к свое­
му долгу, чувство личной сопричастности и гражданской ответ­
ственности за все, что происходит вокруг,— вот что роднит со­
временного человека, характеры, открытые советской литерату­
рой, делает их не просто порядочными, хорошими людьми, но но­
выми людьми своего времени. Именно эти черты и есть в первую
очередь то новое, что формирует в человеческих душах социализм.
Вместе с тем литература наша непримирима к тем, кто на сло­
вах провозглашает бесспорные истины, но не следует им на
практике, не ведет борьбы за их осуществление, примиренчески
относится к недостаткам в нашей жизни.
Концепция ускорения социально-экономического развития
страны, которая легла в основу решений XXVII съезда партии и
новой редакции Программы КПСС, выдвигает на первый план
живое творчество народа, социальную активность личности.
В этой связи резко возрастает роль литературы социалисти­
ческого реализма в нравственном воспитании советских людей.
С позиций революционного гуманизма литература должна будить
в людях общественную мысль и гражданскую совесть, стремле­
ние к единству слова и дела, к активной борьбе за коммунисти­
ческие идеалы, на этих путях помогая им обретать высокую осмыс­
ленность существования.

Глава первая
Сопричастность народной

жизни

і

Поэзия природы, любовь к большой и малой Родине прони­
зывают произведения современных прозаиков, пишущих о дерев­
не. Природа и история, одухотворенная красота родных мест —
важнейший нравственный фактор в их книгах.
«И вот опять родные места встретили меня сдержанным ше­
потом ольшаника,— так начинается рассказ В. Белова «На ро­
дине».— Забелела чешуей крыш старая моя деревня, вот и дом
с потрескавшимися углами. По этим углам залезал я когда-то
под крышу, неутомимый в своем стремлении к высоте, смотреть
на синие зубчатые леса, прятал в щелях витых кряжей нехит­
рые мальчишечьи богатства. Из этой сосновой крепости, из этих
удивительных ворот уходил я когда-то в большой и грозный мир,
наивно поклявшись никогда не возвращаться, но чем дальше и
быстрей уходил, тем яростней тянуло меня обратно...
И вот опять уводит меня к лесным угорам гибельная долгая
гать, и снова слушаю я шум летнего леса. Снова торжественно
и мудро шумит надо мной старинный хвойный бор, и нет ему
до меня никакого дела... Мне кажется, что я слышу, как растет
на полянах трава, я ощущаю каждую травинку, с маху сдерги­
ваю пропотевшие сапоги и босиком выбегаю на рыжий песча­
ный берег...
Тихая моя родина, ты все так же не даешь мне стареть и вра­
чуешь душу зеленой тишиной! Но будет ли предел тишине?..»
Русская природа для Белова прежде всего — образ Родины.
То же можно сказать и о повести Ю. Сбитнева «Своя земля и в
горсти мила», наполненной тонким, лирическим чувством сред­
нерусских, приокских мест, ежесекундно напоминающим автору
«о всем том, что вписано в наши сердца большими, очень боль­
шими буквами — Родина».
Если вернуться чуть вспять, то, пожалуй, одним из самых яр­
ких певцов этой темы в прозе следует назвать Вл. Солоухина.
ю

Его «Каплю росы», как и «Владимирские проселки», трудно при­
числить к какому-то определенному жанру — это не повесть, не
роман, не очерки, а скорее, как определяет ее в одном месте сам
автор, «лирические записки». В них рассказывается о жизни и
быте маленького села Олепино. Это совсем крохотное, ничем осо­
бенным не отличающееся, обыкновенное владимирское село, в
нем всего традцать шесть дворов. Но В. Солоухин рассказал
нам именно о нем, ему необходимо было рассказать о нем: «Се­
ло Олепино — одно для меня на всей земле, я в нем родился и
вырос». Его книга — своеобразное путешествие в «самую дивную
из всех волшебных стран — страну детства. Ключи от нее за­
брошены так далеко, потеряны так безвозвратно, что никогда,
никогда, хотя бы одним глазком, хотя бы одну пустяковую тро­
пинку не увидишь до конца жизни. Впрочем, в той стране не мо­
жет быть пустяковой тропинки. Все там полно значения и смыс­
ла. Человек, позабывший, что было там и как было там, поза­
бывший даже про то, что это когда-то было,— самый бедный
человек на земле».
Где расположена твоя дивная, волшебная страна детства,
читатель? Если она там, где, казалось, огромная (а на самом де­
ле совсем маленькая) гора, спускающаяся от села к реке, где
песчаный обрыв над рекой, на котором так хорошо игралось «в
Чапаева», где совсем неподалеку огромный и страшный лес, в
котором обитают «разбойники», если твою родную деревню на­
зывают Иваниха, или Олепино, или Маныловица и расположе­
на она в Московской, Владимирской или Вологодской области,
«Капля росы» поможет тебе ощутить непреходящую прелесть
родных твоих мест. А если детство твое связано с городским
двором, книга Солоухина расскажет о запахе, цвете и звуках
русской сельщины, и сердце твое защемит от грусти, от острого
желания ощутить, почувствовать, узнать силу сказочного вол­
шебства, о котором повествуется в ней. Повествуется с такой
душевной теплотой и поэтичностью, что книга полностью заби­
рает в полон и неотрывно ведет за собой. Вот как видится, к
примеру, автору раннее заревое утро:
«Алые облака, округлые, как бы надутые, плыли по небу с
торжественностью и медлительностью лебедей; алые облака плы­
ли и по реке, окрашивая цветом своим не только воду, не только
легкий парок над водой, но и широкие глянцевитые листья кув­
шинок...
Старик рыболов прошел по лугам, и в руке у него красным
огнем полыхала крупная пойманная рыба.
Стога сена, копны, дерево, растущее поодаль, перелесок, ша­
лаш старика — все виделось особенно выпукло, ярко, как если
бы произошло что-то с нашим зрением, а не игра великого солн­
ца была причиной необыкновенного утра».
В прозе Солоухина, как и в прозе Белова, Абрамова, Носо­
ва, Шукшина, Крутилина,— поэзия родной земли, поэзия жизни,
крестьянского труда.

Я бы ввел их книги, луч­
шие из них, в качестве обяза­
тельного чтения для учащихся
сельских школ, потому что шко­
ла должна воспитывать у своих
питомцев любовь к сельскохо­
зяйственному труду.
Из века красоту, поэзию кре­
стьянского труда острее всего
чувствуют деревенские ребя­
тишки. И может быть, одна из
главных удач В. Солоухина в том,
что он рассказал о поэзии кре­
стьянского труда через воспри­
ятие своего детства. Конечно же,
многое устарело в этом восприя­
тии, потому что детство писате­
ля пришлось еще на довоенные
годы, а сколько появилось пос­
ле этого в колхозной деревне но­
вых, невиданных ранее приме­
ров. Но в том-то и ценность этой
книги, что В. Солоухин расска­
В. Солоухин
зывает здесь только то, что
сам пережил, перечувствовал,
что успел увидеть и полюбить на земле. И, Судя по книге, с осо­
бой яркостью запомнил он первые встречи с «великими колхоз­
ными работами» — уборкой и молотьбой хлеба, севом, косьбой.
Страницы, где рассказывается о колхозной молотьбе и сено­
косе, едва ли не самые поэтичные в книге В. Солоухина. Его
точное, зримое слово в состоянии передать, казалось бы, непе­
редаваемое. Как в отлогих лучах утреннего солнца загораются
на траве капли росы, как одни из них мерцают глубокой зеленью,
другие — чисто алого цвета, третьи матово светятся изнутри. Как
это разноцветное горение сочетается с красками луговых цве­
тов. Можно написать, говорит В. Солоухин, какой темный след
остается, если пройти по седому росному лугу, и как красив осы­
панный росой в лучах солнца обыкновенный хвощ, и многое дру­
гое, но нельзя передать на словах того состояния, которое охва­
тывает человека, который ранним утром идет по росистому цве­
тущему лугу...
Впрочем, состояние это передано В. Солоухиным удивитель­
но точно. Особенно удались ему страницы, где описывается, как
вышел на покос когда-то самый выдающийся, но теперь уже со­
старившийся олепинский косец Иван Васильевич Кунин, как
обогнал в косьбе одного, еще одного и, наконец, достиг третьего.
«Он остановился, тяжело дыша, рот его был открыт, но глаза
старика горели живо и радостно. Схватив горсть травы, старик
вытер ею мокрое, налившееся кровью лицо, и травяная мелочь
12

прилипла к морщинистой стариковской коже, и стало не понять,
отчего так мокры щеки: от пота, от росы или от слез совершив­
шейся радости.
— Могу! — всхлипнул вслух старик и расслабленно опустил­
ся на землю. Он снова брал траву, и снова размазывал ею слезы
по лицу, и все всхлипывал время от времени...
Я шел впереди и думал: что же такое таится в ней, в извеч­
ной работе земледельца, что и самая тяжелая она'и не самаясамая благодарная, но вот привораживает к себе человека так,
что, и на ладан дыша, берет он ту самую косу, которой кашивал в
молодости, и идет, и косит, да еще и плачет от радости?»
Вслед за «Лирическими записками», посвященными родному
Олепину В. Солоухина, появилась еще книга, очень близкая им
по духу, по аромату и вместе с тем отличная от солоухинской
«Капли росы»,— «Липяги» Сергея Крутилина. Что это — по­
весть? Нет. Роман? Нет. В «Липягах» отсутствует какой бы то
ни было сквозной сюжет. Это, скорее, цикл новелл, новелл ли­
рических. Значит, сборник рассказов? Ни в коем случае. «Ли­
пяги» — книга цельная, единая. Она пронизана одним настрое­
нием, одной любовью, и эта любовь — древнее среднерусское
село Липяги, люди, которые Липяги населяют.
«Записки сельского учителя» — так определил автор жанр
своей книги. И хотя мы подозреваем, что сельский учитель Анд­
рей Васильевич, который ведет рассказ,— лицо вымышленное,
и хотя мы понимаем, что имеем дело с прозой художественной,
а не документальной, невозможно избавиться от ощущения, что
летопись села Липяги, которую ведет местный учитель, не вы­
мысел, а документ. Что существует оно и в самом деле на бе­
регу реки Липяговки, впадающей в Теменку, а Теменка — в Чер­
навку, Чернавка — в Непрядву, в ту самую Непрядву, на берегу
которой собиралось русское ратное войско перед Куликовской
битвой,— существует много сотен лет это село Липяги, и в нем
живет учитель Андрей Васильевич и описанные им в книге его
земляки.
Каждый человек, живущий в деревне, где мир повседневно­
сти замкнут и кончается околицей, хранит в памяти историю
своего села, отчих мест, где он рос, где тысячелетиями жили его
предки. Эта история живет в поэтичнейших и не записанных ни­
кем преданиях, увлекательных новеллистических историях.
«Липяги» Сергея Крутилина трогают нас тем, что в них вос­
создан поэтический образ родных ему мест, поэтический образ
древней, исконной земли русской.
Одна из новелл книги называется «Баллада о колодце». Это
и в самом деле баллада, написанная строго и возвышенно, бал­
лада о колодезных журавлях; о том, сколько песен да прибауток
сложено в народе про эти криницы, копани, журавли, о том, как
извека берегли и блюли их жители села.
«Липяги» С. Крутилина — это проза, при всем ее лиризме,
суровая, трезво правдивая, трудная. И в этом было движение
13

вперед в сравнении с «Каплей росы» В. Солоухина. В «Капле
росы» также слышались отзвуки трудностей, которые пережи­
вала деревня в ту. пору. И все-таки социальные начала жизни
в поэтической книге В. Солоухина были вольно или невольно
приглушены. Книга С. Крутилина полна раздумий о том, как
вывести деревню к лучшей жизни.

2

Но вот еще два рассказа — «Дома» и «Накануне проща­
ния» — молодого прозаика А. Макарова, также посвященные
современной деревне, отмеченные художнической зоркостью и не­
сомненным талантом. Они в ключе той же традиционной, креп­
кой русской прозы, воссоздающей трезво, без прикрас мир совре­
менной народной жизни. И все-таки, когда читаешь эти пре­
дельно жесткие в правде бытописания рассказы, тебя не остав­
ляет чувство неприятия чего-то в них. Возникает какой-то почти
неосознанный спор с автором, и точнее, не спор, а внутреннее
противостояние, несогласие с ним. Несогласие поначалу чисто
эмоциональное: что-то не то, что-то не так.
Менее всего в рассказе «Дома» А. Макарова меня смущает
фабула — она точна. Так и должен вести себя этот Яков, при­
ехавший на побывку домой и потративший драгоценные недели
отпуска на бессмысленную, бесшабашную гульбу. Как не согла­
сишься с критиком М. Синельниковым, который писал в «Ли­
тературной газете», что А. Макаров «изобразил человека на
редкость прочной бездуховности... Отношение автора к своему
герою ясно и определенно: Яков бескомпромиссно осуждается
в рассказе...»
Нет спору, бытовой уклад деревни и сегодня еще труден, про­
тиворечив, и авторское отношение к нему может являть собой
сложную гамму чувств. Здесь боль, тревога и вера в светлое и
справедливое могут быть переплетены воедино, сплавлены в чув­
ство, имя которому — любовь.
Лучшие произведения «деревенской» прозы не просто декла­
рируют эту любовь,— они живут, дышат, существуют именно
этим чувством. И если говорить, думать о тайне этой прозы, о
тайне воздействия на читательские сердца произведений, ска­
жем, Белова и Носова, то они не просто в таланте («Мало ли
есть произведений, написанных с талантом и не возбуждающих
ни малейшего участия к себе»,— спрашивал Чернышевский), и
не в остроте писательского зрения, наблюдательности, памяти
(хотя все это присутствует), и не в богатстве народного языка
их (хотя и это стоит немало). Тайна эта в том, что вологжанин,
молодой поэт Николай Рубцов выразил в этих проникновенных
строках:
С каждой избою и тучею, с громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую, самую смертную связь.
14

Кровной сопричастности писателя народной жизни, из кото­
рой растет вера в нее и уважение к ней, недостает мне в расска­
зе «Дома» А. Макарова. Читая его беспристрастное беспощад­
ное бытописание, жаждешь большей боли, большей заинтересо­
ванности, большей веры в Спичино (название деревни, где
разворачивается действие в рассказе) и, не боюсь сказать, боль­
шего уважения к людям, их населяющим, более глубокого про­
никновения в их душу. Тогда и суд над непутевым Яковом будет
не однолинейным и бескомпромиссным осуждением автора, но
мудрым судом жизни, ибо не Яков же носитель духовного достоин­
ства народа, а уж скорее те женщины-соседки, с которыми зна­
комит нас А. Макаров во втором своем рассказе «Накануне про­
щания».
«Когда они спят, эти женщины. И Катя, и ее соседка Маня
поднимаются в пять. Уже в начале шестого туманом стелется
пробиваемый дождиком дым от закопченных печей, гремят вед­
ра возле колодца. В восемь, выгнав коров, повязывая на ходу
платки, идут к подводе на дороге, и Антон Милый увозит их на
работу».
Рассказ «Накануне прощания» ведется от лица молодого пи­
сателя, приехавшего на лето в деревню,— и цель рассказа самая
благородная.
Перед самым отъездом рассказчика соседки, Катя и Маня,
труженицы, вдовы, на чьих плечах держалась деревня начиная
с первых дней войны, пришли к писателю на огонек, а «тем же
вечером нежданно нагрянули на тока московские охотники и
навезли всякого-всякого». Герой рассказа болеет сердцем за не­
ловкую скованность своих деревенских гостей — местного ры­
бака, старого Гришки Сынка, а особенно — Мани, надевшей ра­
ди такого дня довоенное платье черного бархата. До сих пор не
прощает он «двум спутницам охотников их улыбки при виде ее
платья черного бархата,— хочу только, чтобы в том же возрасте
оказались они не одни и не пришлось бы им так лихо. Чтобы суме­
ли так же достойно держаться в компании незнакомых людей, так
вот отщипывать хлеб за подобным столом после своего голого».
До сих пор помнит, как «один из приезжих, больше дурачась,
чем всерьез, запел «Катюшу» и вдруг Маня и Катя согласно
подхватили ее. Они молодели на глазах, мои вдовы. Я помню
эту песню и время, в которое она появилась, но они помнили его
лучше: они были тогда молоды и любили и жили иначе. Этой
песней начиналось и кончилось с войной их счастье, и старый
Сынок плакал, вспоминая так же просветленно, как они пели...»
Как видите, грустный, и при всем том — светлый, добрый
рассказ. Но не ощущаете ли вы и здесь едва заметную фальши­
винку? Фальшивинку эту лично я чувствую в запоздалости того
открытия, которое было сделано еще в прошлом веке и выраже­
но в следующих словах Белинского: «Природа — вечный обра­
зец искусства, и величайший и благороднейший предмет в ис­
кусстве — человек. А разве мужик — не человек?»
15

Доказывать, что мужик —
человек,— не слишком ли этого
мало для современной литера­
туры. Не оборачивается ли это
сегодня этакими слащаво-высо­
комерными сантиментами? Нет
ли здесь некоторой ограничен­
ности авторской позиции? Я эту
ограниченность вижу в том, что
тема деревни для талантливого
и серьезного прозаика А. Мака­
рова (если бы это было не так,
не стоило бы уделять столько
места и времени двум его рас­
сказам) пока еще не стала орга­
ничной, естественно и неразрыв­
но слитой с его существованием.
Она для него в большей степени
тема, чем жизнь. Это ощущает­
ся даже в, казалось бы, чисто
проходных, незначительных де­
талях и подробностях.
С. Крутилин
«Иногда Манька заходит ко
мне и, присев под печкой на
лавку, молча сидит, распластав по коленям руки, на которые
я стараюсь не смотреть»,— читаем мы в рассказе «Накануне
прощания» (курсив мой.— Ф. К.) и вспоминаем те страницы
в «Липягах» С. Крутилина, где автор мечтает поставить памят­
ник трудовой русской женщине: «Лицо ее должно чем-то напо­
минать лицо моей матери — умное, красивое и чуточку груст­
ное. Статью своей эта баба должна походить на бабку Лукерью,
вскормившую добрую дюжину ребят... Но, однако, не в выра­
жении лица, не в стати должно заключаться главное. Главное
должно быть в руках... Мне кажется, что у этой бронзовой фи­
гуры должны быть руки, чем-то схожие с руками сестры моей,
Марьи, огромными-преогромными, со вздутыми венами; и она,
эта бронзовая Марья, должна не скрывать их, а гордиться ими,
должна впереди, перед собой держать их, чтобы последующие
поколения липяговцев, проходя мимо, снимали шапку перед
этими руками».
В этих словах Сергея Крутилина глубоко уважительный
взгляд на трудящегося деревенского человека, убеждение, столь
ярко выраженное в свое время Андреем Платоновым, что каж­
дый, даже самый неприметный человек в сокровенной сущности
своей — целый мир, и, если суметь проникнуть в него,— «нигде
человеку конца не найдешь».
Такова глубиннейшая традиция русской литературы, о кото­
рой, на примере произведения Николая Успенского, зачинателя
разночинской литературы о народе, Чернышевский писал: «Осо­
16

бенность таланта Н. Успенского состоит в том, что он говорит
о мужиках без церемоний, как о людях, которых он сам считает
и читатель его должен считать за людей, одинаковых с собою,
за людей, о которых можно говорить все, что замечаешь о них...
Вот вам жизнь уже и приготовила решение задачи, которая
своею мнимою трудностью так обескураживает славянофилов
и других идеалистов, вслед за славянофилами, толкующих о на­
добности нам делать какие-то фантастические фокусы-покусы
для сближения с народом. Никаких особенных штук для этого
не требуется: говорите с мужиком просто и непринужденно, и
он поймет вас; входите в его интересы, и вы приобретете его со­
чувствие. Это дело совершенно легкое для того, кто в самом де­
ле любит народ,— любит не на словах, а в душе».
Впрочем, развитие разночинской, народнической литературы
показало, что дело сближения литературы с народом было не
таким уж легким. Творчество Николая Успенского и Глеба Ус­
пенского, поэзия Некрасова, проза Толстого (помните ленин­
ское: «До этого графа мужика в русской литературе не было»),
Чехова, Бунина — таковы могучие прорывы литературы к жизни
русского крестьянина сквозь пелену славянофильской, а поз­
же — народнической идеализации деревни.
С точки зрения методики преподавания и методологии ли­
тературоведения современную советскую литературу, посвящен­
ную деревне, необходимо ставить в широкий контекст историколитературного и культурно-исторического развития. Здесь,
как нигде, необходима связь времен, начиная от Гоголя и Коль­
цова, кончая Есениным и Шолоховым, Твардовским и Исаков­
ским, с современной нашей прозой о деревне. Но эта связь вре­
мен не метафизическая, а диалектическая, ибо революция и со­
циализм коренным образом изменили положение народа в нашей
стране. Ушло в прошлое само противостояние «образованных
классов» и «народа», со времен петровских реформ мучившее
передовых представителей русской интеллигенции.
«...Я есть сын крестьянина,— с понятной гордостью пишет
в одном из своих рассказов Александр Яшин, чье творчество до
последней строки принадлежит северной сельщине...— Жизнь
моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь
моей родной деревни. Трудно моим землякам — и мне трудно.
Хорошо у них идут дела — и мне легко живется и пишется. Ме­
ня касается все, что делается на той земле, на которой я не одну
тропку босыми пятками выбил; на полях, которые еще плугом
пахал, на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в
стога».
Да не упрекнут меня в излишнем социологизме, если я рискну
высказать одно наблюдение касательно деревенской литературы,
как мне кажется, многое объясняющее в ней.
Глубина и прочность ее кровной сопричастности миру народ­
ной жизни проистекает, на мой взгляд, еще и от того, что созда­
ется она — и это прямой результат Октября — в значительной
17

степени сыновьями крестьян, плотью от плоти трудового народа,
унаследовавшими великие традиции русской культуры, полу­
чившими возможность выявить свой талант.
А если мыслить шире, нашей литературе о деревне, советской
литературе в целом, свойственно новое качество демократизма
и народности, органическое слияние с повседневной жизнью
людей.

3

С. Крутилин, В. Астафьев, В. Белов, Е. Носов, В. Шукшин,
Б. Можаев, В. Распутин — каждый из них мог с законной гор­
достью сказать себе те самые яшинские слова: «Я есть сын кре­
стьянина». Их проза органически выражает те нравственные
богатства трудовой народной жизни, которые веками вырабаты­
вались трудом человека на земле.
И если говорить о верности прозаиков, пишущих о деревне,
трудовой, народной жизни,— а они эту верность и проявляют, и
декларируют,— то нельзя не сказать об их отношении к слову,
языку. Особенности стиля этих писателей не обойдешь молчанием,
когда пойдет речь на уроке о языке художественной литера­
туры. Здесь, как мне думается, сегодня сосредоточено, быть
может, самое самобытное, самоценное языковое наше богатство.
У Василия Белова, мастера прозы, открытого в свое время
А. Яшиным, есть рассказ с красочным названием: «Колоколена».
Это звучное прозвище но^ит в колхозе старая крестьянка, ба­
бушка Параня, заслужившая его за свою неугомонную и умную
речистость.
Надо в совершенстве знать народный говор и крестьянскую
душу, чтобы средствами одной лишь речевой характеристики
с такой осязаемой достоверностью воссоздать характер крестьян­
ской женщины.
Слово в прозе В. Белова, как и в прозе В. Астафьева, Е. Но­
сова, С. Крутилина, В. Шукшина, не просто первоэлемент лите­
ратуры. Оно несет самостоятельную нравственно-эстетическую
функцию: его емкая, щедрая наполненность и самобытность
выражает душу народа, одухотворенность народного бытия.
И когда читаешь, скажем, прозу Белова, ощущение такое,
будто сама русская вологодская деревня повествует миру о сво­
их трудах и заботах, будто полностью снята преграда между
литературой и народной жизнью.
Василий Белов — настолько крупное и самобытное явление
в литературе последних лет, что он заслуживает особого разго­
вора, и непременно в связи с теми спорами о народных нача­
лах в жизни и литературе, которые сегодня идут.
Творчество В. Белова в наиболее зрелых своих произведе­
ниях спорит как с бездушием отвлеченного отношения к народу,
так и с показным народолюбием. Он известен читателю пове­
стью «Привычное дело», «Плотницкими, рассказами», «Вологод­
18

скими бухтинами», книгами
«За тремя волоками», «Холм»,
«Речные излуки» и самым
первым своим сборником
рассказов «Знойное лето»,
который вышел в Вологде,
где он живет, откуда родом..
Там «белая сказка» его зем­
ли, его голодное военное
детство, его трудовая кре­
стьянская юность: ремеслен­
ное училище, столярничест­
во, работа в колхозе, по­
том — в районной газете, по­
том — Литературный инсти­
тут в Москве и первая кни­
га стихов «Деревенька моя
лесная», и встреча с поэтомземляком Александром Яши­
ным, который сказал ему:
«Тебе надо писать прозу...»
Мы говорим порой о том
В. Белое
или ином писателе: он хо­
рошо слышит народную речь.
О Белове так сказать нельзя: народный, исконно русский
язык — его стихия, естество. Его рассказы завораживают пле­
нительной, медвяной чистотой, пахучей вязью истинно на­
родной речи. Они наполнены любовью к родной природе,
к русской сельщине, к отчей деревне. Остро чувствует Белов
запахи северного леса, скупые краски северорусского пей­
зажа, особый говор северорусских деревень. О деревенском тру­
де он пишет настолько осязаемо, что кажется: человек, ни разу
в жизни не державший вил, сможет, прочитав картину сенокоса
в повести «Деревня Бердяйка», метать стога. Мало кто умеет
в современной нашей литературе с такой естественностью и про­
никновенностью передать изначальное — поэзию труда земле­
дельца, красоту творений рук человеческих. Труд в его расска­
зах и в самом деле предстает как творчество, как колдовство,
как таинство,— именно с таким ощущением читаешь страницы
повести «Деревня Бердяйка», где деревенские плотники ставят
дом.
Белов знает деревенскую жизнь не понаслышке — он плоть
от плоти ее. Вот почему люди, населяющие его рассказы,— это
живые люди, подлинно народные характеры. Это его соплемен­
ники, и Василий Белов считает своим сыновним долгом быть
их «ходоком» в литературе, рассказать всю правду о них. Он
вводит нас в поэтический, хотя и очень непростой, трудный мир
современной крестьянской жизни.
Поэзия и доброта рассказов Василия Белова — это поэзия
19

и доброта истинно народных характеров, которые он умеет во­
плотить во всем их красочном колорите.
На прозе Белова явственно лежит печать духовных залогов
народной жизни. Вот почему повести и рассказы Белова, на мой
взгляд, принципиальное явление в нашей прозе. Не иссякает,
не может прерваться животворная традиция русской словесно­
сти, связанная с именами Некрасова и Глеба Успенского, Бу­
нина и Пришвина, Твардовского и Залыгина, Тендрякова и Яши­
на, Абрамова и Дороша. В последние годы в литературу на­
шу пришли писатели, достойно продолжающие эту традицию
гражданской народности. Писатели, которые спорят не только
с равнодушием к миру народной жизни, но и со спекулятивно
показным отношением к ней. Ибо не в эстетском любовании
экзотикой русской деревни — истинная народность литературы.
Все это — псевдонародность. За ней нет ни глубокого знания
современной народной жизни, ни внутренней заинтересован­
ности ее судьбой.
Подлинное народолюбие извека было сопряжено в русской
литературе с гражданским отношением к жизни народа, с го­
товностью на борьбу за счастье его. Преданность писателя род­
ной земле, его сыновняя любовь к ней вмещает боль, тревогу,
жажду битвы, стремление видеть родину счастливой.
Так с новой остротой решается сегодня проблема народ­
ности — коренная проблема нашей литературы. И когда пойдет
на уроке литературы речь об этой проблеме, неправильно игно­
рировать ге дискуссии, которые сегодня вокруг этой проблемы
идут, как неправильно, с другой стороны, представить эти раз­
норечия лишь сегодня возникающими, исключать их из глубин­
ных процессов развития отечественной литературы.
В современной нашей прозе и поэзии, как это ни странно на
первый взгляд, ощутимы подспудно отзвуки споров, которые шли
еще столетие назад.
Изменились коренные условия нашей жизни, качественно из­
менилась вся атмосфера в литературе, и, конечно же, не назо­
вешь славянофилами современных певцов родников и сарафа­
нов; однако многие из предостережений Белинского и Черны­
шевского в адрес «мистических народолюбцев» остаются в силе
и по сей день.
И сегодня еще порой дает себя знать крайне узкое, асоци­
альное понимание народности, низводящее ее до воспевания бе­
резок, родников и прочих чисто внешних атрибутов сентимен­
тального народолюбия. За этим стоит порой наивное противопо­
ставление деревни городу, трудовых начал интеллигентности.
Бывает и так, что эта ограниченно понимаемая народность
претендует даже на исключительное положение, на своего рода
монополию говорить от имени России, от имени народа, подвер­
гая дискриминации все то, что с точки зрения этой самозванной
монополии — не народ.
Надо ли опровергать подобное понимание народности, на­
20

чисто игнорирующее коренные социальные изменения в нашей
стране, в результате которых само понятие «народ» качественно
изменилось, наполнилось новым содержанием и никак не сво­
дится к крестьянству, да и крестьянство-то наше стало иным.
Кстати, этот процесс ломки социального и бытового укла­
дов старой деревни, процесс противоречивый и трудный, сопря­
женный с экономическими и духовными издержками, вызвал
в литературе еще одну своеобразную реакцию: сентиментально­
романтический взгляд на крестьянскую жизнь. Истоки его са­
мые благородные: ревностное отношение к отчей, деревенской
земле, опасение, как бы не оборвались в ходе социальных и тех­
нических катаклизмов извечные духовные связи человека, с зем­
лей.
Вопрос, имеющий принципиальное значение для последую­
щего развития нашей культуры и цивилизации, для формиро­
вания духовного фундамента коммунистического общества. Этот
вопрос ставит сама жизнь. Важно найти на него точный ответ.
Ответ этот не может быть сентиментально-романтическим. Вот
почему невозможно принять эстетизацию старины ради старины,
идеализацию патриархальных форм крестьянской жизни, сен­
тиментальные вздохи вокруг сарафанов и кокошников. И как
важно учителю уметь самому и учить юных читателей соотно­
сить явления прозы и поэзии с процессами жизни действитель­
ной, вырабатывать у них социальный и конкретно-исторический
подход к литературе, с тем чтобы они могли поверять литера­
туру жизнью, видеть за литературой жизнь. Важно опираться
на свидетельства жизни и на те художественные документы
действительности, которые оставила нам великая литература
прошлого.
Не уйдешь от трезвого и неопровержимого факта, что пат­
риархальный уклад быта крестьянской жизни складывался еще
в пору натурального хозяйства и исторически принадлежал
своему времени, что сама двойственность крестьянской природы
(с одной стороны, крестьянин-труженик, а с другой — собствен­
ник) обусловливала не только красоту нравственных, духовных
начал, но и идиотизм деревенской жизни, формировала разные
характеры, в том числе и подобные тем, которые запечатлены
в рассказе «Дома» А. Макарова.
И если уходят в небытие изуверство, жадность и деревенская
дикость, трезво описанные еще Г. Успенским, Чеховым и Бу­
ниным, если сегодня на моей родной Вологодчине девушки но­
сят не кокошники и сарафаны, а нейлоновые кофточки и совре­
менные прически, если строят там не церкви, а новые, светлые
школы, если по вечерам идут не на гулянья, не на игрища, а в
кино или клуб,— нечего по этому горевать.
Другая сторона вопроса — в том, что устранение противо­
положности между городом и деревней ни в коей мере не озна­
чает уничтожения духовной красоты деревни, прелести русской
природы, перерыва нравственно обусловленных трудом на земле
21

традиций сельщины. Новая культура, новый быт и новая жизнь
деревни должны строиться на естественном многовековом фун­
даменте трудовых, демократических, народных традиций.
Не может не тревожить бездушность, с которой мы относим­
ся порой к тому, что извека считалось корневой системой всей
нашей духовной культуры,— к историческим, исконным тради­
циям народной красоты. Тревожит равнодушие, с которым стал­
киваешься порой у молодежи к тому, что свято: к поэзии и кра­
соте родного края, его истории, его преданиям, его прошлому,
а следовательно, и будущему.
Тревога эта в нашей литературе законна и оправданна; не­
оправданно, когда она оборачивается наивно-сентиментальной
идеализацией старины. С подобным консервативным взглядом
на деревню в свое время спорил еще Чернышевский. Уже в ту
пору он явственно видел опасность приукрашивания уклада жиз­
ни старой русской деревни, ее противоречивого, во многом заско­
рузлого, жестокого быта, далеко не идеальных нравов, далеких
от совершенства характеров. Он не принимал литературу, кото­
рая, идеализировала народный быт, изображала простолюдинов
«такими благородными, возвышенными, добродетельными, крот­
кими и умными, терпеливыми и энергическими, что оставалось
только умиляться над описаниями их интересных достоинств и
проливать нежные слезы о неприятностях, которым подверга­
лись иногда такие милые существа, и подвергались всегда без
всякой вины или даже причины в самих себе».
Для верного понимания противоречий развития современной
прозы и критики целесообразно, с точки зрения методики и ме­
тодологии, опираться на факты действительности, на художест­
венные свидетельства классиков, равно как и на идейные богат­
ства нашей демократической критики.
Будучи выразителем интересов крестьянства, народа, заступ­
ницей за «оскорбленных и униженных», наша демократическая
критика тем не менее всегда предостерегала литературу, в осо­
бенности народническую, демократическую литературу от опас­
ности идеализации народной жизни.
Искуса идеализации народного быта не избежали и иные со­
временные прозаики, и в частности В. Белов. Настораживают
нотки сентиментальной полемичности в некоторых его ранних
рассказах, проявившейся в элементах эстетизации, в подчерк­
нутом любовании патриархальным колоритом русской деревни,
в затушевывании ее теневых сторон. Это могло обернуться тем,
что составляет слабость чудесной лирической прозы Солоухина:
вялостью гражданской позиции, некоей асоциальностью, от­
чужденностью от тех жизненно важных и трудных социальных
проблем, над решением которых бьется сегодня в деревне
народ.
Это очень ослабило бы талантливую прозу Белова, ибо на­
родное чувство в русской и советской литературе всегда было
активно, революционно.
22

Однако наиболее яркие произведения В. Белова, прежде все­
го рассказ «За тремя волоками», «Плотницкие рассказы» и по­
весть «Привычное дело», убеждают нас, что тенденция развития
его творчества — в движении к прозе трезво социальной, худо­
жественными средствами исследующей современную народную
жизнь.
Повесть «Привычное дело» — одно из самых значительных,
на мой взгляд, явлений в «деревенской» литературе последних
лет.
С удивительной бережностью, уважительностью к человеку
написана эта повесть. С затаенной любовью, с мягким и добрым
юмором начинает писатель неспешное свое повествование о жиз­
ни Ивана Африкановича и его многолюдной семьи. Писатель
намеренно отклоняется от событийной фабулы, для него важно
воссоздать в подробностях широкое и покойное течение крестьян­
ской жизни, и потому для него нет мелочей. Его бытописание
подробно и основательно, у него отменная художническая и язы­
ковая память, полное знание крестьянского быта и крестьянских
характеров — все это помогает Белову передавать жизнь в ося­
заемой, почти физической Достоверности.
Однако достоверность бытописания для него не самоцель,
она подчинена главному: выявлению духовного смысла жизни,
им описываемой.
Не часто встретишь в литературе народные характеры, ко­
торые равны были бы Ивану Африкановичу и его жене Катери­
не по глубине и масштабам человеческой духовности.
В известном смысле эта повесть — открытый, поэтический
апофеоз человеческой любви, которая навек связала Ивана
Африкановича и Катерину, родившую ему девятерых детей; чув­
ство Ивана Африкановича к своей жене воплощено В. Беловым
с драматической силой, с какой-то нежной, одухотворенной чи­
стотой. Венчает повесть поистине классическая картина неутеш­
ности горя Ивана Африкановича, прощающегося со своей женой.
«Ты уж, Катерина, не обижайся... Не бывал, не проведал
тебя, все то это, то другое. Вот рябинки тебе принес. Ты, бывало,
любила осенями рябину-то рвать. Как без тебя живу? Так и
живу, стал, видно, привыкать... Я ведь, Катя, и не пью теперече
совсем почти, постарел, да и неохота. Ты, бывало, ругала меня...
Ребята все живы, здоровы. Катюшу к Тане да к Митьке отпра­
вили, Антошка в строительном — уж скоро на свои ноги станет...
Ну, а Мишку с Васяткой отдал в детдом, уж ты меня не ругай...
Да. Вот, девка, вишь как все обернулось-то... Я ведь дурак был,
худо я тебя берег, знаешь сама... Вот один теперь... Как по огню
ступаю, по тебе хожу, прости. Худо нам без тебя, вздоху нет,
Катя. Уж так худо,— думал — за тобой следом... А вот окле­
мался... А твой голос помню... И всю тебя, Катерина, так помню,
что... Ты, Катя, где есть-то? Милая, светлая моя... что... Катя,
мне-то... Мне-то чего... Ну... что теперича... вон рябину тебе
принес... Катя, голубушка...»
23

Иван Африканович весь задрожал. И никто не видел, как
горе пластало его на похолодевшей, еще не обросшей травой
земле,— никто этого не видел».
Писатель стремился раскрыть истоки духовной красоты та­
ких характеров, как Иван Африканович и Катерина, вобравших
в себя чистоту природы и труда.
Поэзия природы, поэзия крестьянского труда, пронизывающие
повесть,— естественное состояние души Ивана Африкановича.
Вслушайтесь в те мысленные беседы, которые ведет Иван Африка­
нович наедине с собой. Вчитайтесь хотя бы в главку «Утро Ивана
Африкановича», как он идет по утреннему морозцу на работу.
Вот он постоял с минуту у гумна, полюбовался восходом:
«Восходит — каждый день восходит, так все время, не остано­
вить, не осилить...»
Вот он увидел у гуменной стены на снегу неподвижного во­
робья: «Жив ли ты, парень? — спросил Иван Африканович.—
Вроде замерз начисто». Он взял воробья на теплую ладонь, дых­
нул, потом положил под фуфайку: «Сиди, инвалид. Отогревайся
в даровом тепле, а там видно будет...»
Ворона каркнула на высоком стожаре, Иван Африканович
поглядел наверх: «Чего, дура, орешь? Орать нечего зря». Невда­
леке, не стесняясь человека, мышковала спозаранку лисица,—
Иван Африканович полюбовался лисой. И дальше пошел по сту­
деным от наста родимым полям. «Ноги сами несли его, и он пере­
стал ощущать себя, слился со снегом и солнцем, с глубоким,
безнадежно далеким небом, со всеми запахами и звуками пред­
вечной весны.
Все было студено, солнечно, широко. Деревни вдали тихо ды­
мили трубами, пели петухи, урчали тетерева, мерцали белые,
скованные морозцем снега. Иван Африканович шел и шел по
певучему насту, и время остановилось для него. Он ничего не
думал, точь-в-точь, как тот, кто лежал в люльке и улыбался, для
которого еще не существовала разница между сном и не сном.
И для обоих сейчас не было ни конца, ни начала».
Я намеренно в таком обилии цитирую повесть В. Белова:
слово Белова, язык его прозы, как я уже писал ранее, самоце­
нен, он лучше всего помогает проникнуть в сокровенный смысл
повести.
Повесть «Привычное дело» драматична и даже жестока. Она
высекает из сердца боль.
Ведь, чем выше изображенные в ней характеры, чем безза­
ветнее они в жизни, в любви, в труде, тем резче, пронзительнее
контрастное несовершенство и неустроенность их повседневной
жизни, изображенной в повести без всяких прикрас.
Повесть имеет подзаголовок: «Из прошлого одной семьи...».
Сегодня сказана правда об этом трудном прошлом, когда кре­
стьянин порой не имел права даже накосить сена для своей ко­
ровы. А что значили эти ограничения для жизни такого вот Ивана
Африкановича, для его души?!
24

Одна из самых трагедийных глав повести — «Рогулина
жизнь»,— поэтическая, горькая новелла о короткой коровьей
судьбе, как росла Рогуля на дворе у Ивана Африкановича
с того момента, как ее облизала мать и теплые человеческие
руки очистили ноздри новорожденной, вызывая первое дыхание,
бережно обтерли соломой ее плоское тельце и подхватили, чтобы
унести в избу, как много позже те же человеческие руки привя­
зали ее к столбу. «Она в ноздри, не открывая рта, тихо мыркнула,
доверчиво поглядела на улыбающегося Мишку. Сильный глу­
хой удар в лоб, прямо в белую звездочку, оглушил ее. Она
качнулась и упала на колени, в глазах завертелся белый от
снега проем ворот. Второй, еще более сильный удар свалил ее
на солому, и Рогуля выдавила из себя стон. Мишка взял из паза
нож и не спеша полоснул по мягкому Рогулиному горлу...»
С судьбой Рогули, с заботой о стожке сена для нее, который
по ночам, отработав полный колхозный день, выкосил на пропа­
дающих покосах Иван Африканович, связана судьба и жизнь
героев повести. Нехитрая история о том, как обнаружили на се­
новале это незаконное сено и конфисковали его, как грозились
судить Ивана Африкановича и что из этого вышло, легла сю­
жетной канвой повести. Несправедливость, учиненная над Ива­
ном Африкановичем, непоправимая беда, обрушившаяся на
семью, толкнули его на отчаянную попытку, противоречащую
всему существу: порвать многовековую пуповину, связывающую
его с землей и уехать вслед за шурином своим на заработки в
далекий Мурманск.
Велика была расплата за это вынужденное бегство: могучая
власть земли вернула его обратно, и первая весть, которую он
услышал, была о смерти Катерины. «Он хрястнулся на траву,
зажал руками голову, перекатился в придорожную канаву. Ку­
лаком бухал в луговину, грыз землю... И пустой мешок белел
долго на пыльной дороге».
Драматична и печальна эта повесть. Но, несмотря на печаль,
она светла — прежде всего, народными крестьянскими характе­
рами, выписанными художником любовно, зримо, крупно. Харак­
терами, убеждающими нас в том, что и сегодня крестьянин носит
в сердце неизбывную любовь к земле, к светлому труду на ней.
Есть еще и одна тайная мысль в этой повести, которая, к со­
жалению, не выявлена с той отчетливостью, с какой хотелось
бы. Мысль эта звучит уже в самом названии повести, подчерк­
нуто бытовом, однако исполненном грустного, иронического смыс­
ла: «Привычное дело».
«Привычное дело» — такова любимая поговорка Ивана Аф­
рикановича в ответ на все трудности и перипетии жизни.
И когда, к примеру, шурин агитирует героя уехать с ним в
город, где, по мнению Африканыча, «не греет, не тешит», когда
тот азартно спрашивает его: «Тут тебе греет, тешит?» — Иван
Африканович согласно отвечает ему:
— Тут, Митя, тоже не греет. Дело привычное.
25

Не надо думать, будто автор, отдав сердце герою, принима­
ет его полностью. Он не принимает созерцательной пассивности,
гражданской неразвитости, покладистой покорности перед об­
стоятельствами жизни, которые есть в Иване Африкановиче.
Любимая поговорка Ивана Африкановича, за которой — при­
вычная крестьянская пассивность, больно ранит Белова. По­
весть «Привычное дело» написана с затаенной мыслью разбу­
дить гражданское самосознание Ивана Африкановича, сделать
его осознанно активным в борьбе за общественное и личное
благополучие свое. Помните исполненные символического смысла
слова Белова о том, что для Ивана Африкановича еще как бы
не существует разницы «между сном и не сном».
Я вижу общественное, гражданское значение современной
прозы о деревне именно в этом. Она не только восстанавливает
в правах глубоко уважительное отношение к труду земледельца,
но будит общественное самосознание в людях труда, выраба­
тывает чувство нравственного и гражданского достоинства, зовет
к активности в борьбе за лучшее будущее родной земли.
Современная деревенская проза исследует нашу жизнь в ре­
альных противоречиях ее развития и во всей реальной правде
ее исторического бытия. Важно только, чтобы она сохраняла
историзм, исследовала жизнь в революционном развитии, видела
ведущие тенденции ее движения вперед.
4
Ушли в прошлое тягостные обстоятельства колхозной жизни,
и не проблема стожка сена, не вопрос о том, как прокормить
семью, является сегодня вопросом жизни для Ивана Африка­
новича.
Какой нерв гражданского, общественного, человеческого со­
знания трогает, тревожит проза В. Белова, в чем ее острая необ­
ходимость, непреходящий смысл?
В конечном счете — в постановке того тревожного вопроса,
которым, помните, обрывается лирическое признание В. Белова
в верности любви его к родным, сельским краям: «Тихая моя
родина, ты все так же не даешь мне стареть и врачуешь душу
своей зеленой тишиной! Но будет ли предел тишине?..»
Он вслушивается в сосновый шум, в шелест берез и вздра­
гивает, когда в этот зеленый шум вплетается непонятный нара­
стающий свист, заполняющий весь этот, тихий зеленый мир. Он
смотрит в небо, но серебряное туловище реактивного самолета
уже исчезает за горизонтом.
«Как мне понять, что это. Или мои слезы, а может быть, выпа­
ла в полдень скупая соленая роса?»
В рассказах В. Белова (и не только его) обостренно звучит
тревожная мысль: а вдруг «отмашет время еще какие-то пол­
столетия, и березы понадобятся одним лишь песням?..»
Белов с пристрастием спрашивает себя: «Может быть, так
26

оно и надо? Исчезают деревни, взамен рождаются веселые,
шумные города...»
Но если он и соглашается с тем, что «так оно и надо»,— так
разве лишь разумом. Сердцем он чувствует иное — и на губах
его слезы, а не выпавшая в полдень скупая соленая роса.
В этом вопросе — современное звучание прозы В. Белова,
других «деревенщиков», даже если она посвящена и вчерашне­
му дню деревни. Это вопрос о судьбе красоты природы и сельщины, ее традиционного духовного уклада в современный век.
Вопрос, имеющий немаловажное значение для последующего
развития нашей культуры и цивилизации, для формирования
духовного фундамента коммунистического общества. Этот
вопрос ставит сама жизнь в современную эпоху, эпоху бурных
социальных и научно-технических преобразований.
Нельзя недооценивать всей важности подлинной гуманисти­
ческой постановки этого вопроса, вопроса о ценностях природы,
труда и преобразования земли, о поэзии и красоте природного
мира в наш век. Это наше, социалистическое, коммунистическое
право, забота и обязанность — думать о том, какой оставим мы
землю потомкам, последующим поколениям. Но столь же важно
не только поставить — найти верный и точный, с максимальным
приближением к исторической истине ответ на это вопрос.
Наша, так называемая деревенская, проза, ее лирическая
«ветвь», в известном смысле слова — эмоциональная реакция на
тот гигантский общественный сдвиг, который именуется научнотехнической революцией.
Тема «человек и природа», «человек и земля», тема «природ­
ного», «цельного» человека, тема малой и через нее — большой
Родины — вечные темы в литературе. Однако в современной про­
зе и публицистике эти темы звучат с особой пронзительностью,
а порой — и полемической заостренностью. Иван Африканович
у В. Белова — это именно «природный» человек, воплощающий
те общечеловеческие ценности нравственности, которые выраба­
тывались народом на протяжении тысячелетнего труда на земле.
Едва ли не главное отношение, в которое Африканыч поставлен
писателем, это именно «человек и природа». Помните этот мо­
тив полного слияния героя повести со снегом и солнцем, с глу­
боким, «безнадежно далеким небом, со всеми запахами и зву­
ками предвечной весны». Социальные связи с миром у Ивана
Африкановича едва намечены, позиция его здесь, как уже под­
черкивалось выше, по преимуществу, не активная, но страда­
тельная. Ради максимально четкого воплощения художественной
идеи В. Белов пошел на определенное насилие над истиной.
В «Вологодской свадьбе» А. Яшина был намечен характер, в чемто предвосхищавший Ивана Африкановича. Это родственник и
дружка невесты, вологодский колхозник Григорий Кириллович:
«бывалый человек, с неуемным озорным характером, прошед­
ший во время войны многие страны Западной Европы как осво­
бодитель и победитель, он сохранил в памяти бесчисленное ко­
27

личество присловий и прибауток из старинного дружкиного ба­
гажа и не пренебрегал ими».
Багаж народных присловий и прибауток у Ивана Африкано­
вича (как и других героев В. Белова) не меньший, а вот то не­
маловажное обстоятельство, что герой «Привычного дела» так­
же прошел во время войны многие страны Европы «как освобо­
дитель и победитель», что не могло не наложить на весь его
внутренний мир свою резкую печать, не замечено и не отмечено
в повести. И причина тому, думается, в полемичности внутрен­
него авторского замысла, состоявшего прежде всего в том, что­
бы утвердить те ценности крестьянского характера, которые
формировались столетиями, тысячелетиями общения с природой,
земледельческим трудом. Ветры века, высекающие в сердце про­
заика столь резкую тревогу за судьбу этого характера, связаны
в конечном счете с гигантским ускорением научно-технического
прогресса, который в деревне, в особенности в условиях коллек­
тивизации, дает свои плоды.
Когда «Привычное дело» только появилось на свет, критики
(и автор этих строк в том числе) большее внимание обращали
на верхний срез повествования, связанный с экономикой дерев­
ни, трудным экономическим положением северного крестьянства
в сороковые и пятидесятые годы. Но с отдалением во времени
творчество В. Белова («За тремя волоками», «Плотницкие рас­
сказы», «Вологодские бухтины»), и не только его («Последний
срок» В. Распутина, некоторые повести В. Лихоносова), все с
возрастающей резкостью обнажает свой глубинный идейно-худо­
жественный пафос. Суть его — судьба деревни в середине XX ве­
ка, в условиях глубочайших социальных и научно-технических
изменений. И . более широко: соотношение природы как челове­
ческого богатства и, говоря горьковскими словами, «второй при­
роды», то есть социально-технической среды, созданной самим
же человеком во имя блага его.
Постановка этого круга вопросов нашей литературой зако­
номерна и своевременна. Все возрастающее ускорение процес­
сов научно-технической революции и связанные с этим урбани­
зация жизни, интенсификация труда и, в частности, индустриа­
лизация земледелия исторически неизбежны. Отсюда — резкое
сокращение земледельческого населения, коренное изменение
всего облика, уклада сельщины.
В этом суть и экономической политики партии в деревне, со
всей ясностью сформулированной на майском Пленуме ЦК КПСС
в 1982 году и получившей свое дальнейшее развитие на XXVII
съезде партии. Резервы научно-технической революции партия
сочетает с огромными возможностями социалистического земле­
делия. Это уже дало, как известно, немалые экономические
и социальные результаты.
Индустриальный, экономический, исторический прогресс на­
шего общества, а следовательно, и деревни с особой остротой
ставит перед ней сегодня проблемы культуры и нравственности.
28

Не только о хлебе насущном заботится ныне крестьянин, но все
в большей степени и о хлебе для души. Забота об этом, как и
забота о родной природе, о ее лесах и лугах, забота о том, что­
бы и в условиях научно-технической революции сохранить на­
шу землю для будущих поколений, чтобы березы в будущем
были так же нужны людям, как и песня,— дело святое, граждан­
ское, дело партийной и государственной важности.
Сложен комплекс проблем, которые ставят перед деревен­
ской прозой социальные, научно-технические и психологические
изменения, с предельным ускорением совершающиеся в совре­
менной колхозной деревне! Готова ли литература наша — не
только документальная, очерковая, но и художественная — к ос­
мыслению этого круга проблем во всей их реальности и остро­
те? И самое главное: достаточно ли высок уровень ее социаль­
но-философского мышления для правильного, исторически ис­
тинного решения их?
Об этом говорили в диалоге «Неизбежность гармонии» на
страницах «Литературной газеты» (1 января 1973 года) Чингиз
Айтматов и Леонид Новиченко.
Л. Новиченко, подчеркнув, что зарубежные ученые, филосо­
фы, публицисты встревожены опасностями, встающими перед
природой и человечеством в связи с бурным ростом индустриаль­
ных сил, которые в странах капитала не регулируются, напом­
нил известные слова К- Маркса: «...Культура,— если она разви­
вается стихийно, а не направляется сознательно... оставляет
после себя пустыню...»
Отметив, что наша страна, страна социализма, в ином поло­
жении, поскольку у нас иные, плановые принципы хозяйствова­
ния, цели которого определяются не эгоистическим частным ин­
тересом, а благом всего общества, Л. Новиченко сказал в этом
диалоге: «Однако, мне кажется, не надо преуменьшать тех объ­
ективных трудностей и опасностей, которые могут возникнуть и
в нашей стране, если мы не уделим надлежащего внимания сред­
ствам дальновидного общественного и государственного контро­
ля над всеми проявлениями научно-технического прогресса и
урбанизации...»
Чингиз Айтматов поддержал эту мысль Л. Новиченко и со­
гласился с критиком в том, что повесть «Белый пароход» соче­
тала в себе как раз нравственные вопросы современности с пробле­
мой отношения человека к природе.
«...Надо, как ни парадоксально это звучит, научиться поль­
зоваться преимуществами нашей общественной системы,— ска­
зал Ч. Айтматов.— Мне кажется, что литература должна под­
нять свой голос не только вообще в защиту природы, но прояв­
лять особую заботу о том морально-психологическом комплексе
человеческой души, который связан с восприятием природы».
«...Литература, как и вся система нашего общественного
воспитания,— вторит прозаику критик,— обязана способствовать
тому, чтобы в отношении к природе быстрее преодолевались
29

проявления потребительской, близоруко-прагматической психо­
логии, вред от которой увеличивается по мере роста техниче­
ской вооруженности современного человека. На смену этой пси­
хологии придет — а в нашем обществе уже приходит — новое
отношение к природному миру, отношение не только подлинно
хозяйское, но и дружеское, полное умной заботы о живой при­
роде как общественном богатстве, которое надо не только сохра­
нить, но и умножить».
И вместе с тем авторы диалога «Неизбежность гармонии»
резко подчеркивают новое качество отношения к природе, оп­
ределяемое нашим общим революционно-преобразовательным
отношением к жизни, необходимость «синтеза, сочетающего и
активно-творческое отношение к природному миру, и «старую»
способность наслаждаться его поэзией, его вечной красотой, ес­
ли хотите, быть добрым, отзывчивым его созерцателем».
Разрыв этого диалектического единства, преувеличение од­
ной из его сторон за счет другой приводит к нарушению гармо­
нии человека и природы, оборачивается либо голым, прагмати­
ческим технократизмом, либо сентиментально-романтическим
консерватизмом, проявляющим себя в отрицании социального и
научно-технического прогресса в принципе. Между тем, справед­
ливо говорили участники диалога, преобразующая роль чело­
века, революционное и вместе с тем подлинно хозяйское отно­
шение человека к окружающей среде — фактор наиглавнейший,
ибо человек по природе своей, не может быть только созерцате­
лем природы, но — в этом суть, смысл человеческого бытия —
ее преобразователем. Непонимание этого и проявляется в тоске
по «нетронутой природе», по старинным, патриархальным фор­
мам сельской жизни.
Поставив нравственные искания современной литературы (не
только деревенской, ибо, скажем, прозу Ю. Казакова, Г. Семе­
нова, да и В. Лихоносова впрямую к ней не отнесешь) в этот
социально-философский контекст эпохи, мы глубже и полнее их
поймем. Об этом выразительно сказал в дискуссии «Современ­
ная деревня и литература» Федор Абрамов, подчеркнув соци­
альный аспект той же самой проблемы: «Столь пристального
внимания именно к нравственным истокам характера человека
деревни литература еще не знала. И объясняется это особенно­
стями переживаемого нами момента, вполне сопоставимого по
своим масштабам с периодом коллективизации. Сегодня речь
идет об изменении всего облика крестьянской России, с кото­
рой прочно связаны наши духовные, этические, эстетические
ценности. Старая деревня, с ее домами-хороминами, северными
дворцами, что поражают воображение каждого человека, ухо­
дит навсегда. Круто меняется и сам крестьянин — тот крестья­
нин, который победил, пойдя за партией большевиков и рабо­
чим классом, в гражданской войне, тот крестьянин, который
вынес основное бремя войны Отечественной, тот крестьянин, чьим
трудом была восстановлена страна после войны.
30

Уходят эти вот люди, эта вот деревня, и естественно, что пи­
сатель сегодня всматривается: а что же уходит, как все это бы­
ло? И этот интерес нельзя объяснить простым пристрастием к
патриархальной старине,— исследуются проблемы нашего на­
ционального развития, наших исторических судеб» («Вопросы
литературы», 1971, № 8).
Как сказано в журнальном отчете об этом обсуждении, «в
ярком, взволнованном выступлении Ф. Абрамова были выска­
заны некоторые мысли, ставшие потом предметом дискуссии».
В частности, И. Винниченко, полемически отвечая Ф. Абрамо­
ву, говорил: «...Без разумения прошлого не постичь в полной
мере настоящего. Беда, однако, состоит в том, что авторы многих
произведений современной прозы, обращаясь к прошлому, и рас­
сматривают его с позиций прошлого, не желая замечать тех
значительных процессов, что происходят в сегодняшней колхоз­
ной жизни. Несомненно, что наше крестьянство за свою долгую
и трудную историю выработало в своей среде непреходящие ду­
ховные ценности. Но ведь эти ценности важны не сами по себе,
а с точки зрения нашего движения вперед. Вот об этом и надо
писать, а не вздыхать без конца по поводу того, что старая де­
ревня безвозвратно уходит в прошлое. Тем более что и само
колхозное крестьянство отнюдь не вздыхает по уходящему ста­
рому, а безмерно радуется всему новому, прогрессивному, что
пришло и преобразило всю его жизнь».
Вот какие страсти кипят среди писателей, посвятивших себя
теме деревни! Критика обязана выработать свой точный соци­
ально-философский взгляд на эти процессы. Она призвана ос­
мыслить во всей глубине и противоречивости, во всем реальном
значении те изменения, которые переживает сегодня деревня,
равно как и те отзвуки, которые дает этот переворот в совре­
менной литературе.
Право — и обязанность! — литературы — понять, осмыслить,
запечатлеть на полотне и то, что уходит, и то, что нарождается.
Но здесь важна позиция писателя! Будет ли она не только объ­
емной, но и попутной историческому развитию, стремлениям и
чаяниям крестьянина, всего советского народа, или же, как го­
ворил В. И. Ленин, сентиментально-романтической? В первом
случае литература даст реальную истинную картину историче­
ских судеб нашей деревни в ее развитии, правдиво, трезво вос­
создаст деревню старую, уходящую, при этом бережно отнесет­
ся к ее подлинным, гуманистическим ценностям и вместе с тем
откроет новые типические характеры и обстоятельства, выра­
жающие жизнь в динамике ее развития. Во второй — картина
жизни будет смещена, искажена, сдвинута в прошлое, представ­
лена в явно идеализированном, идиллическом, сентименталь­
но-романтическом свете.
Выработка точной писательской позиции здесь происходит
в борьбе и полемике с обеими крайностями — с односторонним,
плоскостным, нигилистическим отношением к духовным богатст­
31

вам природы и сёльщины, к ценностям трудовой крестьянской
жизни, отношением, игнорирующим ленинский взгляд на кре­
стьянство, в котором Ленин видел не только собственника, но
и труженика, а также и с метафизическим, иллюзорным и плоско­
стным, «пейзанским» взглядом на жизнь деревни, идеализирую­
щим патриархальные формы ее прежнего бытия, абстрагиру­
ющимся от социальных, классовых противоречий крестьянства,
от современной нови деревни.
Обе эти крайности противоречат не только ленинским прин­
ципам отношения к крестьянству, но и коренным традициям
русской и советской литературы.
К сожалению, пока немного назовешь произведений о совре­
менной деревне, которые стали бы событием, активно вошли в
массовое, общенародное сознание, активно помогая партии и
народу в решении назревших исторических потребностей сегод­
няшнего времени.
Что же за потребности, неумолимые веления времени?
Речь идет о преобразовании материально-технической базы
производства в городе и деревне, о совершенствовании системы
общественных отношений, прежде всего экономических, о разви­
тии самого человека, о качественном улучшении материальных
условий его жизни и труда, его духовного облика. Как подчерки­
валось в решениях XXVII партийного съезда, нам предстоит
добиться решающего поворота в переводе народного хозяйства
на рельсы интенсивного развития. Мы должны, обязаны в корот­
кие сроки выйти на самые передовые научно-технические пози­
ции, на высший мировой уровень производительности труда.
Какая сложная, глубоко патриотическая задача! От ее решения,
в конечном счете, зависит не только наше материальное благо­
получие и духовное процветание, но и все наше будущее.
Отстаивая принципы народности, верность лучшим заветам
отечественной истории, литература наша обязана смотреть впе­
ред, осознавать необходимое развитие жизни.

Глава вторая

Начало

спора

і

Спор этот, выявивший две крайние точки зрения и четко обо­
значивший проблему, начался не сегодня.
Начало ему положила, пожалуй, известная статья В. Соло­
ухина «Диалог», опубликованная в «Литературной газете» еще
3 декабря 1964 года. Ему отвечали в статьях «Продолжим диа­
лог» и «О хороводах и дне нынешнем» Б. Можаев и А. Борща­
говский («Литературная газета» от 24 декабря 1964 года).
В своей статье В. Солоухин вел диалог с воображаемым
собеседником.
«Не так давно в разговоре с одним моим товарищем я вы­
сказал мысль, что духовный уровень нашей деревни поднялся на
неизмеримую высоту,— начинает В. Солоухин свой «Диалог».—
Я сказал об этом и не ожидал никакого возражения. Но возра­
жение последовало, последовал вопрос, что понимать под «не­
измеримой высотой духовной жизни деревни».
«— То есть, как это что? — удивился будто бы В. Солоухин.—
Это настолько элементарно, что, право, не стоит и говорить.
В каждом доме радио, в каждом доме радиола. В некоторых до­
мах телевизоры, много газет, клубы, велосипеды, комбайны,
тракторы, рейсовый самолет садится в шести километрах от
села.
— Наверное, мы говорим о разных вещах,— возразил ему
воображаемый собеседник.— Очень часто ставят знак равенст­
ва между техническим прогрессом и духовной культурой. Но
это разные вещи...»
Тогда автор попросил своего собеседника «сформулировать,
как он понимает проблему вашего разговора.
«— Охотно,— ответил тот.— Под духовной жизнью я пони­
маю красоту, которой окружает себя человек, проникновенное
понимание этой красоты, глубокую радость от ее понимания.
Пуще же всего — активное участие в создании красоты. Имен­
но не только восприятие, но и соучастие, а может быть, даже
чистое творчество.
2.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов

33

— Ну и что же?
— Не спешите, я не договорил до конца. Посмотрим теперь,
как подходят под мое определение выставленные вами духов­
ные категории. Ну, велосипеды с автомобилями, пожалуй, от­
падают сами собой. Газета все-таки тоже не эстетическая ка­
тегория. Сказать ли вам, что радио, телевизор и радиола — это
еще не вся духовная культура?» Столь же сдержанное отноше­
ние собеседник В. Солоухина проявил и к кино, которое, на его
взгляд, «рассчитано лишь на воспринимательскую функцию зри­
теля».
То же самое можно сказать и о книге: она, по этой логике,
рассчитана лишь «на воспринимательскую функцию» читателя.
В чем же должна проявляться тогда «активная духовная
жизнь» народа? На взгляд собеседника В. Солоухина, только в
одном: «активном участии в создании красоты».
«Кто создал замечательные, поражающие весь мир красотой
многоголосые русские песни? Народ. Простые труженики, о ду­
ховной жизни которых мы сейчас говорим. Они пели всякий раз,
когда собирались вместе на посиделках, на сговорах, на свадь­
бах, по дороге на сенокос, в праздники за столом, на улицах, водя
хороводы. Пели пряхи, ямщики, матери над колыбелями, рыба­
ки на веслах, бурлаки. Короче говоря, пели все. Мало того,
что пели,— сочиняли. Я считаю, что в этом заключается эле­
мент активной духовной жизни деревенского человека. Он ок­
ружал себя красотой, сам ее создавал, сам ею активно поль­
зовался.
И вот, вместо того чтобы создавать и соучаствовать, то есть
в нашем случае артистически петь и наслаждаться пением, все
сидят и слушают патефон с заигранными пластинками. Разве
это не подмена активной духовной жизни?..»
«Итак, песня, одежда, нарядная национальная одежда, уни­
кальная вышивка, уникальные кружева, русская сказка, фоль­
клор и, наконец, обряд», обряд свадебный или, к примеру, хо­
ровод — так представляет писатель решение поставленной им
проблемы духовных ценностей, активной духовной жизни для
современной деревни.
На первый взгляд программа во многом притягательная.
Худо ли: деревня, в которой все пляшут и поют, водят хороводы
в национальных одеждах на зеленом лугу, а по вечерам расска­
зывают сказки, занимаются резьбой по дереву, плетут круже­
ва... Все остальное — и прежде всего труд на тех самых ком­
байнах, тракторах и автомобилях, которые, по мнению собесед­
ника В. Солоухина, не имеют отношения к «духовной культуре»,
хозяйствование на земле, книги, газеты, кино,— выводится за
пределы «активной духовной жизни» жителя деревни.
Из всего контекста статьи следует, что именно так жила рус­
ская деревня в прошлом.
Чтобы внести в это представление некоторый корректив и
приблизить его к реальной исторической действительности, об­
34

ратимся к Герцену, которому не откажешь ни в знании, ни в со­
чувствии миру русской деревни. Его творчество во многом —
страстное признание в любви к русскому крестьянину, в кото­
ром он видел главное действующее лицо истории. Вот что писал
он о прославленных русских народных песнях: «Русский кре­
стьянин только песнями и облегчал свои страдания. Он постоян­
но поет: и когда работает, и когда правит лошадьми, и когда
отдыхает на пороге избы. Отличает его песни от песен других
славян, и даже малороссов, глубокая грусть. Слова их — жа­
лоба, теряющаяся в равнинах, таких же беспредельных, как его
горе, в хмурых еловых лесах, в бесконечных степях, не встре­
чая дружеского отклика. Эта грусть — не страстный порыв к
чему-то идеальному, в ней нет ничего романтического, ничего
похожего на болезненные монашеские грезы, подобно немецким
песням,— это скорбь сломленной роком личности, это упрек судь­
бе, «судьбе-мачехе, горькой долюшке», это подавляемое желание,
не смеющее заявить о себе иным образом, это песня женщины,
угнетаемой мужем, и мужа, угнетаемого своим отцом, дере­
венским старостой, наконец — всех угнетаемых помещиком
или царем; это глубокая любовь, страстная, несчастливая, но
земная и реальная...
В печали или буйном веселье, в рабстве или анархии рус­
ский жил всю жизнь, как бродяга, без очага и крова, или был
поглощен общиной; терялся в семье или ходил свободный среди
лесов с ножом за поясом. В обоих случаях песня выражала ту
же жалобу, то же разочарование: в ней глухо звучал голос,
вещавший, что природным силам негде развернуться, что им
не по себе в этой жизни, которую теснит общественный строй».
Я привел столь обширную выписку из работы А. И. Герцена
«О развитии революционных идей в России» ради того, чтобы
читатель воочию увидел два разных подхода к «поражающим
весь мир красотой многоголосым русским песням»: этнографи­
ческий и социальный.
Я был свидетелем, как эти два подхода столкнулись в пыл­
ком споре уже в наши дни, вскоре после выхода статьи В. Со­
лоухина, когда встретились за одним столом писатели — по рож­
дению вологодские, архангельские, владимирские. Дружное и
вполне солидное застолье с пузатым в центре стола самоваром
скоро превратилось то ли в диспут, то ли в сходку, то ли в ком­
сомольское собрание. До конца дней своих буду помнить испол­
ненную пафоса, страстную, как все, что бы он ни делал, ни
писал, ни говорил, речь ныне покойного Александра Яковлевича
Яшина. «Володимир Алексеевич! — заклинал он своего давнего
друга и товарища (Солоухина).— Я прошу тебя: больше таких
статей не пиши. Потому что за этим — неправда, не этого ждет
сегодня деревня, не об этом печется, не к тому стремится, другого
ей недостает!..»
В дневниках А. Яшина, по свидетельству вдовы поэта
3. К. Яшиной, сохранилась запись, относящаяся к той поре, чуть
2*

35

ли не дословно повторяющая эту его мысль, со свойственной
ему прямотой высказанную В. Солоухину, которого он уважал
и любил. В его архиве и до сих пор хранятся номера «Литера­
турной газеты» со статьей В. Солоухина и ответом Б. Можаева
и А. Борщаговского, испещренными его, яшинскИми пометками.
Пометки эти интересны и знаменательны.
Вспомним, когда завязалась эта дискуссия: декабрь 1964 го­
да, канун мартовского Пленума ЦК КПСС 1965 года, когда эко­
номическое положение деревни во многих областях страны было
крайне трудным. Для А. Яшина с его социальным отношением
к жизни была неприемлема в принципе чисто эстетическая по­
зиция В. Солоухина, без меры озабоченного в ту переломную
для деревни пору игрищами, хороводами, кружевами, причета­
ми. В этом были близки А. Яшину и Б. Можаев, и А. Борщагов­
ский, самым решительным образом оспорившие те представления
о духовной жизни села, которые предлагал В. Солоухин.
«Видите, как все просто... Если вы научились понимать кра­
соту или собирать старинную крестьянскую утварь, вы, стало
быть, духовной жизнью обеспечены. А как же быть тогда с та­
кими категориями, как нравственность, любовь, понятия о доб­
ре, о долге? — задавал вопрос Б. Можаев.— Я, разумеется, не
против уникальных кружев или красивой национальной одежды.
Но писать о духовной жизни народа, о его нравственном облике
следует, не глядя на мир сквозь уникальные кружева, не уми­
ляясь при виде патефона или громкоговорителя, а трезво взве­
шивая реальную действительность» (здесь и далее подчеркнуто
А. Яшиным.— Ф. К.).
«Справедливо протестуя против всех,— пишет А. Борщагов­
ский,— кто ставит «...знак равенства между техническим про­
грессом и народной культурой», В. Солоухин несколькими аб­
зацами ниже совершает не меньший грех, сводя духовную жизнь
к понятию красоты, тем самым неосмотрительно и несерьезно
обуживая область духовной жизни, духовного развития народа.
Ему люб деревенский мир как некий обособленный, наивный,
нетронутый, патриархальный мир остановившейся духовной жиз­
ни, а не трудная и прекрасная жизнь, развивающаяся в шаг
со всей страной. А деревня ждет и жаждет другого: решения
многих сложных хозяйственных проблем, вожделенного и ощу­
тимого роста благосостояния, строительства дорог (а там, где вме­
сто дорог — непролазная грязь, благословен будь жених, при­
ехавший за невестой на самосвале, и не стоит, не следует смеять­
ся над славным, находчивым пареньком), ждет магазинов, по­
ражающих обилием продуктов, избытком умных книг, удобной,
дешевой и вполне современной одеждой, ждет отличных филь­
мов... Непростительно игнорировать действительную жизнь
народа!»
Я намеренно цитирую эту давнюю, казалось бы, дискус­
сию — она ярко и точно освещает весь последующий спор о судь­
бе сельщины, позиции Яшина в этом споре.
36

Подлинно высокое, благо­
родное понимание темы Роди­
ны, России, отмеченное пре­
дельно душевной деликатно­
стью и одновременно граждан­
ственностью и социальностью,
пронизывает все творчество
Яшина — поэта и прозаика.
Убежденнейший интернациона­
лист и гуманист, он пред­
ставляет себе любовь к Роди­
не только как активное, дейст­
венное, горячее и участливое к
людям чувство: «Спеши на вы­
ручку, других зови,— пусть
не найдется душ глухих и жест­
ких! Без этого к чему слова
любви о родине, о речках,
о березках?!..»
«Босиком
по
земле» —
называлась одна из книг по­
эта. Его любовь и близость
Л. Яшин
к родной русской северной при­
роде диктовалась судьбой: «Я тутошний, из Блуднова, и это
моя судьба» (стихотворение «Земной поклон»). Это было не
холодное, чисто эстетическое, но опять-таки глубоко нравствен­
ное, одухотворенное человеческое чувство.
Как бесценный завет хранил А. Яшин шутливые слова Ми­
хаила Михайловича Пришвина, который во время одной из со­
вместных прогулок с ним «подошел к толстой березе с попереч­
ными черточками на коре, словно строчками стихов, разбитыми
лесенкой, осмотрел ствол с одной, с другой стороны и сказал:
— Тут записей разных немало. Поэзии на целую книжку мо­
жет хватить. Сколько разберете — все ваше».
Об этом рассказано А. Яшиным в цикле лирических миниа­
тюр «Вместе с Пришвиным». «Пристальность, с какой вгляды­
вался он в окружающий нас мир, в даль полей и лугов и в лес­
ное многоэтажье, поражала меня,— пишет Яшин.— Пришвин
видел и небо, и землю, всю глубину леса с его многонаселен­
ностью, и все луговое многотравье, каждое зернышко в колос­
ке, и каждую тычинку в соцветии, и никогда ни к чему живому
не был равнодушен. Многие десятилетия он как одержимый
бродил по земле-матушке от зари до зари то с ружьем, то с за­
писной книжкой — то вскинув голову к небу, то не отрывая глаз
от земли. Он дружил с природой, не заискивая, без низкопок­
лонства, дружил на равных началах, и природа ничего от него
не прятала».
Яшин мечтал, чтобы так же дружили с природой все люди.
На худой конец — хотя бы его городские дети. Его рассказ
37

«Угощаю рябиной», написанный им в 1965 году, глубоко лич­
ностное повествование о наивной попытке писателя «докричать­
ся» до них, выросших в городе детей, да и до всех людей, «до­
казать им, что деревенское детство не только не хуже, а во многих
отношениях даже лучше городского». Не рассказ, а своего рода
лирическое размышление на тему, чрезвычайно близкую и
важную для него и, кстати, во многом перекликающуюся с «Диа­
логом» В. Солоухина. Размышление о деревенской России и
низкий писательский поклон ей.
Поклон и — вопрос. Вопрос, адресованный времени, детям
и — самому себе.
«Дело в том,— повествует А. Яшин,— что я был и остаюсь
деревенским, а дети мои городские и что тот огромный город,
к жизни в котором я так и не привык, для них — любимая ро­
дина. И еще дело в том, что я не просто выходец из деревни, из
хвойной глухомани,— а я есть сын крестьянина, они же поня­
тия не имеют, что значит быть сыном крестьянина. Поди втол­
куй им, что жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как
складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим земля­
кам — и мне трудно. Хорошо у них идет дела — и мне легко
живется и пишется».
Об этом же А. Яшин написал и свою «Вологодскую свадьбу».
А в «Угощаю рябиной» он рассказывает: «Всей кожей своей
я чувствую и жду, когда освободится эта земля из-под снега,
и мне не все равно, чем засеют ее в нынешнем году, и какой она
даст урожай, и будут ли обеспечены на зиму коровы кормами,
а люди хлебом. Не могу я не думать изо дня в день и о том, по­
строен ли уже в моей деревне навес для машин или все еще они
гниют и ржавеют под открытым небом, и когда же наконец бу­
дет поступать запчастей для них столько, сколько нужно, чтобы
работа шла без перебоев, и о том, когда появятся первые проез­
жие дороги в моих родных местах, и когда сосновый сруб станет
клубом, и о том, когда мои односельчане перестанут наконец
глушить водку, а женщины горевать из-за этого.
А еще: сколько талантливых ребятишек растет сейчас в моей
деревне, и все ли они выбьются в люди, заметит ли их вовремя
кто-нибудь, и кем они станут?..»
Как видите, отношение Александра Яшина к родной север­
ной деревне глубоко и активно социальное, оно объемлет все
стороны реальной, а отнюдь не иллюзорной, мечтательной жиз­
ни колхозного села. Это отношение кровной, жизненной сопри­
частности, за которым — подлинная любовь к родной стороне
и ее жителям, глубокое знание ее нужд и чаяний. Устами* Яшина
здесь говорили сами крестьяне вологодской деревни Блудново.
По глубочайшему убеждению А. Яшина, равно как и его зем­
ляков, счастье народной жизни надо искать не позади, не в
некоем обособленном, наивном, нетронутом патриархальном
мире русской деревни, но — впереди, в наиболее полном и все­
стороннем развитии социалистических начал.
38

Диалог А. Яшина и В. Солоухина много дает для понимания
последующих путей и противоречий развития так называемой
деревенской прозы. Этот диалог, пожалуй, с наибольшей отчет­
ливостью и резкостью выявлял зарождение, взаимопроникнове­
ние и одновременно — взаимоотталкивание двух тенденций в ее
развитии, двух оттенков в подходе литературы (и критики) к
жизни деревни, двух начал социально-философского мышления.
А. Яшин в статье В. Солоухина подчеркнул, выделил для
себя следующие строки:
«— Возьмите какой-нибудь обыкновенный обряд, допустим
свадьбу (здесь и далее подчеркнуто А. Яшиным.— Ф. К.). Это
был длинный, хорошо отрежиссированный спектакль, где зри­
тели и участники — одно. Спектакль с песнями, с интермедия­
ми, с продуманной символикой. Оно и понятно: свадьба — важное
событие в жизни каждого человека.
— Уж не предлагаете ли вы возродить старинные свадебные
обряды?
— Отнюдь. Я только не хочу, чтобы из быта народа, из его
повседневности ушли некоторые элементы неподдельной истин­
ной красоты. В том числе и обряды. Образовался некий вакуум,
который мы же обязаны заполнить. А то мне недавно рассказа­
ли, как жених за невестой приехал — на чем бы вы думали? —
на самосвале! Представьте, что вместо свадебного поезда (ло­
шади, украшенные лентами, цветами и бубенцами) жених пожа­
ловал бы на навознице, то есть на телеге, на которой возят
навоз. Его прогнали бы от ворот. Это был бы позор невесте и
всей ее родне. В этой истории самое неприятное не самосвал,
а то, что все отнеслись к этому спокойно, как будто бы так и
надо...»
Эту историю рассказал в «Вологодской свадьбе» А. Яшин.
И все, в самом деле, отнеслись к этому спокойно, потому что,
как выяснилось по ходу дела, на то были свои причины.
«Жених, сваха, тысяцкий, дружка и все гости со стороны же­
ниха приехали за невестой на самосвале: другой свободной
машины на льнозаводе не оказалось. В кузове самосвала толстым
слоем лежало свалявшееся за сорок километров желтое сено...
Раньше забирали невесту и справляли свадьбу сначала в
родном доме жениха, затем возвращались пировать к родите­
лям невесты. От заведенного порядка пришлось отступить и сде­
лать все наоборот: отпировать у невесты и лишь, после этого
везти ее «на чужую сторону». Такая перемена диктовалась от­
сутствием транспорта и слишком большими перегонами взадвперед».
Как справедливо писал Константин Симонов в предисловии
к «Избранным произведениям» Александра Яшина в двух томах
(М., 1972), «едва начав писать прозу, Яшин сразу заявил себя
мастером. О его прозе немало спорили. Пожалуй, особенно мно­
го о «Вологодской свадьбе». Видели в ней недостатки и оплош­
ности, порой действительные, порой мнимые. Но все это не отме­
39

няло главного — ощущения той глубокой любви к жизни и к лю­
дям, которой дышала эта проза».
Я не буду всесторонне анализировать «Вологодскую свадь­
бу» и скажу лишь о том, что считаю главным в ней. Смысл «Во­
логодской свадьбы» мне видится как раз в постижении судеб
старых обычаев деревни в современных условиях жизни. По­
весть начиналась описанием районного аэропорта, колоритных
пассажиров «АН-2», направляющихся из деревень «на города»
и возвращающихся из городоц в родные деревни,— и как итог:
«Все очень буднично. Но имённо эта будничность и волнует:
авиация вошла в быт».
Писатель-реалист, в совершенстве владеющий бытописатель­
ным рисунком, А. Яшин воссоздал в своем, как сказали бы в
прошлом веке, «физиологическом очерке» предельно . точную,
почти документальную картину деревенской свадьбы, которая
играется в условиях современной северной деревни, но еще во
многом — по старинному обычаю. Повесть эта — художествен­
ный документ времени, свидетельствующий, сколь причудливо
переплеталось еще два десятилетия назад в суземной, лесной
глухомани старое и новое в быте деревни, как неудержимое дви­
жение действительности преобразило старые обычаи, весь преж­
ний уклад крестьянской жизни.
В своем автобиографическом очерке «Немного о себе»
А. Яшин писал о родных северных местах: «Таинственные во­
лока, медвежьи буераки, жизнь среди охотников и звероловов
таили в себе для детского возраста столько прелести, что, мо­
жет быть, потому я склонен вспоминать из той поры больше
хорошее, чем плохое и жестокое. Летними вечерами в мою род­
ную деревню нередко вместе с коровами заходили с выгона лоси.
И кажется, нигде на свете не было такого множества грибов,
ягод и таких прозрачных родников с живой водой (конечно, с
живой!), как у нас. Новое и старое, самобытное как бы спле­
лось у нас в затейливые кружевные узоры. Рядом с колхозными
электростанциями стоят еще деревянные шатровые церкви, а в
Тарногском районе женщины и по сейчас носят расшитые бисе­
ром кокошники».
Вот в каких местах игралась свадьба, описанная А. Яши­
ным,— вникнем в ее вычеканенный писателем, непростой узор.
«Я уже не очень верил, что сохранилось что-нибудь от ста­
ринных свадебных обрядов, и потому не особенно рвался за
тысячу верст киселя хлебать, когда получал время от времени
приглашения на свадьбу»,— приступает А. Яшин к рассказу об
этом событии в жизни племянницы Гали из далекой вологодской
деревни, сразу же обнаруживая свой особый, писательский инте­
рес к этому действу.
И, приехав в гости к родне, он первым делом подмечает, ка­
кова судьба старых обрядов и обычаев. Скажем, с тех пор как
он не видел невесту, она не стала приглядней, осанистей или,
как здесь говорят, становитей. А между тем в деревне своей Галя
40

считалась одной из лучших невест. Почему? «Она из очень
работящего рода, а уважение к такому наследству живет в кре­
стьянах и поныне» — поясняет А. Яшин, и по всему видно, что
это нравится ему.
Галя работает на льнозаводе, там-то она и нашла своего же­
ниха. «Шибко далеко!» — горюет мать невесты Мария Гераси­
мовна. «Сорок километров — шутка ли!»
«— Как будете свадьбу справлять — по-старинному или —
по-новому? — спрашивает ее писатель.
— Какое уж по-старинному, ничего, поди-ко, не выйдет,—
отвечает Мария Герасимовна,— да и по-новому тоже не свадь­
ба,— заключает она и начинает рассказывать, как все должно
быть, чтобы все по-хорошему...
— А невеста плакать должна?
— В голос реветь должна, как же! Еще до приезда жениха
соберутся подружки и начнут ее отпевать под гармошку, всетаки на чужую сторону уходит.
— Она же там работает три года?
— Мало ли что работает, а все чужая сторона. Да и заведе­
но так: родной дом покидает.
— Не умею я реветь,— испуганно говорит Галя,— да и Петя
не велел.
— Мало ли что не велел, а пореветь надо хоть немного...
— Не умею я реветь! — повторяет невеста».
Так с первых страниц этой документальной повести, где из­
менены лишь название деревни да имена, обнаруживается про­
тиворечие между самыми добрыми пожеланиями матери невесты
(«чтобы все было по-хорошему», то есть «по-старинному бы
надо!») и реальной действительностью. Невеста уже три года
как живет не дома, а на льнозаводе, там она выбрала себе же­
ниха, и оплакивать свое замужество, на чем и построен свадеб­
ный обряд, ей не хочется, да и «Петя не велел».
Свадьба идет своим чередом и вроде бы по обычаю: играет
гармонист, поют жалостливые частушки, вот только со слезами
у Гали никак не получается.
Засватали меня
И богу помолилися.
У меня на белый фартук
Слезы повалилися.

«Галя плакала плохо, вскрикивала фальшиво,— замечает
писатель,— и тогда на выручку ей пришла молодица, жена брата»,
у которой слезы сами текут и голос подходящий. Дела пошли
лучше, но для матери, Марии Герасимовны, «все было мало.
Она привела причитальницу-плакальщицу, соседку Наталью
Семеновну».
Наталья Семеновна одна на всю деревню все причеты, «кра­
соту всю» помнит, то есть знает не только обряд, но и старинные
свадебные песни.
41

Поскольку, как выяснилось, до прихода плакальщицы все
шло неладно, никакой «красоты» на свадьбе не было, она-то и
взяла далее дело в свои руки:
«Может кто подтянет? Или нет?
— Подтянет,— неуверенно отвечали ей.— Ты только запой.
Отходила я да отгуляла летом по шелковой траве.
И летом по шелковой траве, зимой по белому снегу...

И хоть пела она протяжно и красиво, и, «казалось, изба ста­
ла просторнее, потолок, поднялся, а сарафаны да кофты запе­
стрели еще ярче»,— замечает писатель,— оказалось, что «вряд
ли хоть одна из девушек знала эти старинные свадебные при­
четы». А невеста, рассказывает он, просто забыла о себе, расте­
рялась, столь необычными показались ей эти Натальины плачи.
Да и сама Наталья Семеновна «увлеклась, распелась, а все нетнет да пояснит что-нибудь: так мало, должно быть, верила она,
что содержание старинного причета понятно всем нынешним,
трясоголовым: нет-нет да и вставит какую-нибудь прозаическую
фразу между строк. Кажется, свадьба эта воспринималась ею
не всерьез, а лишь как игра, в которой ей, старой причитальнице
и рассказчице, отведена главная роль».
Сетовать ли на это? Или попытаться понять, почему хоть
и играется свадьба по старому обычаю, а всерьез этого никто —
не только невеста или жених — даже плакальщица не принима­
ет. Понять хотя бы ради того, чтобы отделить в обрядах и обы­
чаях народных живую воду от мертвой, чтобы, прислушиваясь
к естественному течению народной жизни, не уподобляться причитальницам и вопленницам по покойным, а хранить, оберегать и раз­
вивать в ней живое, органически вливающееся в сегодняшний день.
Ведь по чьему-то злому наущению или указу исчезли из
памяти народной, если иметь в виду молодое поколение кресть­
ян, старинные свадебные причеты — что-то изменилось, стало
быть, в жизни, если современная невеста в деревне ли, в городе
ли не хочет горестно оплакивать свое замужество, по-старинно­
му причитая. Изменилось прежде всего ее экономическое, со­
циальное положение, равно как и нравственное, эстетическое
чувство. Плохо это или хорошо?..
С абстрактно-эстетической, этнографической точки зрения,
может быть, и плохо. Направляясь по морозцу, по лесной до­
роге на машине доигрывать свадьбу к жениху, А. Яшин, как он
пишет, ехал и твердил про себя пушкинские строки: «Колоколь­
чик однозвучный утомительно гремит». «До чего ж все-таки не
хватает колокольчиков!»
А когда он уезжал в Москву, получил на прощание бесцен­
ные подарки: на чердаках и полатях, пишет он, «нашли для ме­
ня набор литых поддужных колокольчиков да воркуны-бубенцы
на кожаном конском ошейнике.
Скоро таких не будет и на севере: не на грузовики же, не на
самосвалы же свадебные их навешивать!
42

Подарили мне также резную раскрашенную прясницу столет­
ней, по крайней мере, давности. Такие тоже, наверно, скоро ис­
чезнут с лица земли... Еще молотило березовое — цеп, валяв­
шийся без надобности почти с начала коллективизации. Удалось
мне также достать два заплечных пестеря из березового лыка.
С этими свадебными подарками я и вернулся в Москву. Один
пестерь подарил Константину Георгиевичу Паустовскому к его
семидесятилетию, другой — знакомому поэту в день его свадь­
бы и еще в придачу лапти собственного плетения.
Все раздарил. Себе оставил только берестяную солоницу,
колокольцы да воркуны на кожаном ошейнике.
Сижу за столом, пишу, да позваниваю иногда: хорошо по­
ют!» — завершает А. Яшин свой рассказ.
Вы ощущаете ту особенную природную яшинскую интона­
цию, затаенную яшинскую усмешку, с которой повествует он
о своем возвращении «с трофеями» после свадьбы в Москву?
Ему, деревенскому человеку, конечно, близки и эстетика ста­
ринного обряда свадьбы, и звон колокольцев, и берестяная со­
лоница, с которой он в молодости ходил на сенокос. Отлично
знает он и цену северной резьбы по дереву, вышитых платов и
вологодских кружев.
Но он помнит и другое. Что в реальности стояло за горест­
ными причетами, которые испокон веку пел русский народ на
свадьбах; сколько труда и пота отпечаталось на этой лакиро­
ванной временем и руками крестьянок резной пряснице столет­
ней давности; что означали в деревне лапти, которые Яшин сам
умел плести и сам когда-то носил.
Сермяжная и лапотная Русь! Он ее и такую любил, но счи­
тал, что не сермягой и лаптями надо гордиться.
А. Яшин — писатель, которого не упрекнешь в лакировке
действительности. И в «Вологодской свадьбе», об этом еще пой­
дет речь,, представала суровая правда жизни северной деревни
тех трудных для нее лет. Однако эта правда поверяется другой
правдой — правдой того прошлого русской деревни, которое
вовсе не было сплошным хороводом с песнями да плясками.
«У тебя двое? — спрашивает мать невесты Марию Гераси­
мовну.
— Двое осталось, девять было. Все умирали до году,— по­
жалобилась Мария Герасимовна.
— Отчего такое, жилось худо?
— Да нельзя сказать, что худо жилось. Только работала,
себя не жалела. Ни одного ребенка до дому не донесла, то на
поле родишь, то на пожне.
— И оба у тебя мелкие ростом, и Галя, и сын этот, Николай.
Отчего такое?
— Поди, оттого и мелкие,— не обидевшись, ответила Мария
Герасимовна,— что ни себя, ни их не жалела...»
Кто-кто, а уж Яшин-то, знавший не только все хорошее, но
и все плохое и жестокое в прежней крестьянской жизни («Семья
43

наша постоянно бедствовала, и мне рано пришлось начать ра­
боту в полную силу»,— напишет он впоследствии в автобиогра­
фии), как никто отдавал отчет в реальных тяготах прежнего
крестьянского быта, не отделял его эстетики от условий труда
и жизни народа, которыми так сторонне восхищаются некото­
рые знатоки, и глубоко иронически относился к лапоткам в
гостиных.
Он знал: да, за годы векового существования в русской де­
ревне сложились своя духовная культура, бытовой, нравствен­
ный и эстетический уклад. В нем было много противоречивого,
темного, заскорузлого, но было немало и прекрасного, светло­
го, была высокая поэзия, естественность, цельность, красота.
Она жила и в народных обычаях, и в фольклоре, и в народном
костюме (действительно, очень разнообразном по губерниям и
народностям), и в художественных ремеслах.
Он также тревожился за уходящие, исчезающие ценности’
народной жизни, выработанные в вековечном общении челове­
ка с природой, землей.
И потому-то ему было «жаль иногда своих детей. Жаль, что
они, городские,— писал он в «Угощаю рябиной»,— меньше об­
щаются с природой, с деревней, чем мне хотелось бы. Они, ве­
роятно, что-то теряют из-за этого, что-то неуловимое, хорошее
проходит мимо их души.
Мне думается, что жизнь заодно с природой, любовное уча­
стие в ее трудах и преображениях делают человека проще,
мягче, добрее. Я не знаю другого рабочего места, кроме земли,
которое бы так облагораживало и умиротворяло человека.
В общем, жаль мне своих детей, но я люблю их и потому не
упускаю случая постоять перед ними за свою сельскую родо­
словную, за своих отчичей и дедичей».
И в «Вологодской свадьбе», написанной в 1956 году, и в «Уго­
щаю рябиной», написанном в 1965 году, А. Яшин, пожалуй, пер­
вым в нашей литературе поставил с такой остротой вопрос боль­
шого философского звучания: о противоречии между человеком
и природой в век научно-технической революции, о путях разре­
шения этого противоречия. Вопрос этот многопланов. Очевидно,
что с ускорением научно-технического прогресса все большее
количество людей с неизбежностью будет отдаляться от при­
роды — могучего духовного и эстетического врачевателя и
воспитателя душ человеческих,— замыкаясь в искусственной,
созданной человеком среде. И второй план проблемы: сам труд
на земле, земледелие, крестьянствование все в большей мере
будет приближаться в современных условиях к труду индустри­
альному. Как это скажется на душе земледельца, на красоте,
поэзии земледельческого труда и быта?
Собственно, та же самая тревога в иной форме высказана
позже и Солоухиным. Так что же — повернуть жизнь вспять,
остановить, спасти?! Спасти, пока не поздно, прежний духовный
и бытовой уклад деревенской жизни,— «остановись, мгновенье,
44

ты прекрасно», коль скоро просуществовало на земле не один
век?! В том-то и суть внутреннего спора А. Яшина с этой наивно­
сентиментальной, а в конечном счете — консервативной точкой
зрения, что, по его глубочайшему убеждению, старый уклад
жизни родной ему сельщины был далеко не прекрасным, что
остановить движение жизни невозможно, да и не нужно. Не
вследствие, а от недостатка развития новых, социалистических
начал страдало, на его взгляд, два десятилетия назад яшинское
Блудново, вся наша северная деревня. Помните: «И — снова
вертится и чудится, что жизнь идет не стороною: когда-нибудь,
наверное, сбудется все остальное».
Писатель, всем сердцем преданный народу, исповедующий
правду как определяющий принцип художественного творчест­
ва, Яшин сердцем, совестью своей переживал те трудности де­
ревни, которые были результатом волюнтаристских методов хо­
зяйствования на земле. В 1963 году, год спустя после того, как
было написано «В Блуднове появилось радио...», А. Яшин пи­
шет стихотворение «Желтые листья»:
Я сочиняю стихи про желтые листья.
Падают листья в речку,
в холодную просинь...
Может быть, это мои прощальные письма?
Может быть, это моя последняя осень?
Я подбираю старательно
слово к слову:
«Речка — овечка — местечка...
дорогу — логу...»
А сенокосы
по речке Козловке
снова
Снег заметает.
Опять — ни скоту, ни богу.

Его мучило это ненормальное, странное положение дел в де­
ревне: «Веточный корм собирали молодки, бабки, вброд по озе­
рам осоку серпами жали, травку таскали домой по охапке, по
шапке... А заливные луга кругом стоят как стояли». И мука эта
оборачивалась укором самому себе:
Меня мужики называют
своим поэтом.
«Как же так?»
«Ладно ли» —
пишут мне горькие письма.
Что я могу землякам ответить на это?!
Я сочиняю стихи
Про желтые листья...

Гражданственность позиции писателя в этом угловатом, рез­
ком стихотворении объяснена с предельной ясностью. Она ад­
ресована и собратьям по перу, которые, вместо того чтобы бо­
леть сердцем за жизнь деревни, помогать ее социальному раз­
витию, сочиняют стихи про желтые листья.
45

За этим пафосом — овечкинская традиция в нашей деревен­
ской прозе, традиция активной борьбы литературы за прогрес­
сивные принципы хозяйствования на земле, в данном случае —
за последовательное осуществление принципа материальной
заинтересованности.
Как известно, после мартовского Пленума ЦК КПСС
(1965 г.) политика партии в деревне не только самым коренным
образом устранила все те неурядицы, о которых писал А. Яшин,
но и продвинула деревенскую жизнь далеко вперед. А. Яшин
стремился принимать в этом личное, непосредственное граж­
данское участие.
Мало кто знает, что, описывая вологодскую свадьбу, прохо­
дившую в сумерки, в освещении пяти ламп — «две свои и три
взятые у соседей»,— А. Яшин добивался, чтобы в его родные
места провели электричество; что после опубликования «Воло­
годской свадьбы» по всем деревням округи начали строить — и
уже выстроили — клубы; что теперь в Блудново, как и в других
деревнях Никольского, Тарногского, Тотемского и других глухих
районов Вологодской области, появилось уже не только радио
и электричество, но и телевидение; что экономически наша се­
верная деревня живет теперь так, как она не жила никогда за
свою многовековую историю.
А ведь совсем недалеко еще то время, о котором А. Яшин
писал: «В огромной деревне Сушинове до сих пор нет ни электри­
чества, ни радио, ни библиотеки, ни клуба. За два последних
года сюда не заглянула ни одна кинопередвижка... А куда
деться молодым? К тому же почти все они обременены семилет­
ним и восьмилетним образованием. Раньше девушки пряли лен,
собирались на беседки к одной, к другой поочередно, туда же
тянулись и парни. Теперь лен трестой сдают на завод. И вот
каждая свадьба в деревне становится всеобщим праздником,
всеобщей радостью»,— она становится «чем-то вроде самодель­
ного спектакля». «Не потому ли,— объяснял себе и читателю
Яшин,— и сохраняют здесь почти в неприкосновенности все бы­
лые обычаи и обряды с волокнистыми песнями про князей и
бояр?»
Любопытен ход мысли писателя: былые обычаи и обряды,
утратив свою истовость и превратившись в своего рода само­
деятельность, сохраняются в этой деревне потому, что в ней нет
пока электричества, радио, клуба, библиотеки, кино; иными сло­
вами, они сохраняются в деревне, пока в нее не придет допод­
линно новая культура, новая духовная жизнь.
Родная, северная деревня бередит душу писателя вовсе не
тем, что молодежь, к примеру, не знает протяжных свадебных
причетов. И даже не тем, что уходят из обихода прясницы и ка­
нули в Лету беседы, где девушки, под песни и частушки, пряли
лен,— хотя перемены эти для писателя, естественно, не остают­
ся незамеченными и не оставляют его равнодушным. «Родные,
знакомые с детства слова уходят из обихода,— с грустью сви­
46

детельствует поэт.— Сугревушка, фыпики — снегири, дежень,
воркуны — вне закона. Слова исчезают, как пестери, как прясницы и веретена». Каково личное отношение А. Яшина к этому
неминуемому — меняется, идет вперед жизнь — и грустному для
него процессу?
Нас к этим словам привадила мать,
Милы они с самого детства,
И я ничего не хочу уступать
Из вверенного наследства.
Но как отстоять его,
Не растерять
И есть ли такие средства?

«Есть ли такие средства?» — вопрос предельной важности для
Яшина. За счет чего и за счет кого можно удержать в жизни
пестери, прясницы и веретена, выражающие многие уходящие из
жизни явления? Можно ли удержать эти слова, если русский
язык сегодня — «язык луны и планет, наших спутников и ракет»
(стихотворение «Русский язык»)?
Описывая жизнь деревни, он не проходит мимо открыток с
корзинками аляповатых цветов и. со смазливыми нарумяненны­
ми личиками в сердечках, с надписями: «Люби меня, как я тебя»,
«Помню о тебе» и т. д. А. Яшин не утаивает и грубости дере­
венских нравов, пьяного куража жениха, других местных «выпи­
вох». Все это, конечно, далеко от благолепия в описании деревен­
ской жизни. Но что поделаешь, как бы говорит А. Яшин, если
она такая? И любит он ее, болеет сердцем — за такую. И страстно
хочет, чтобы она стала иной.
В. Солоухин был прав: не Наталья Семеновна с ее старин­
ными «волокнистыми» песнями и причетами, как говорится, по­
ложительный герой «Вологодской свадьбы». Но герой такой у
Яшина в этом повествовании есть. Кто же? Народ? Да, народ.
Только ведь проза, как и «любой пир — прежде всего люди (ци­
тирую А. Яшина). Человеческие характеры легко и свободно
раскрываются на пиру». И так же легко и свободно раскрыва­
ются они в подлинной, большой прозе.
«Среди мужчин на пиру очень скоро,— замечает А. Яшин,—
объявляются типичные русские правдоискатели, ратующие за
справедливость, за счастье для всех. Достается от них и нем­
цам, и американцам, и туркам, но больше всего, пожалуй, до­
стается самим себе, своим соотечественникам. Таким людям не
до веселья, не до песен, не до плясок. Они обличают, разобла­
чают, требуют возмездия, протестуют и все время спрашивают:
что делать? как быть? кто виноват?..» — с усмешкой повествует
А. Яшин, готовя нас к встрече с таким именно характером, близ­
ким ему по духу, по натуре и по жизненным позициям.
Такой человек, любимый герой А. Яшина в «Вологодской
свадьбе»,— шофер совхоза Василий Прокопьевич. Он — «бун­
тарь по натуре,— представляет его А. Яшин.— Он забывает про
47

еду и пиво, как только начинает рассказывать о непорядках в
лесу, при этом лицо его бледнеет, глаза блестят и требуют отве­
та сразу на все вопросы, какие ставит перед ним жизнь. А ездит
он широко и знает много». И до всего ему есть дело. Притом
человек этот из тех, кто к себе еще требовательней, чем к дру­
гим, и живет по совести. «Василия Прокопьевича ни в каком
левачестве не заподозришь: не таков он человек, не тем живет,
не о длинных рублях думает». И в требованиях своих он пресле­
дует отнюдь не личный, но — государственный, народный ин­
терес.
«— ...Вот вы — директор,— напускается он на свадьбе на
директора льнозавода.— Знаете ли вы, что у вас на льнозаводе
делается? Знаете? Ваши приемщики колхозьі грабят, номера
тресты занижают...»
И завязывается остроконфликтный разговор о делах нынеш­
них — о тресте, потом о запчастях,— в котором симпатия А. Яши­
на, да и поддержка райкома партии целиком и полностью на
стороне Василия Прокопьевича.
«А с кухни снова зазвенел высокий нестарушечий голос На­
тальи Семеновны — и полилась песня про князьев да бояров»,—
вдруг перебивает этот разговор о сегодняшней жизни явно иро­
ническая ремарка автора.
По всему ходу повествования в «Вологодской свадьбе» вид­
но: активной духовной жизнью, в авторском представлении,
живет именно Василий Прокопьевич. Ибо активная духовная
жизнь, в представлении А. Яшина,— производное от активности
социального характера, от чувства гражданской ответственности,
от богатства общественных связей личности с жизнью, с людьми.
И хоть автор «Вологодской свадьбы» относится к любимому
своему герою с доброй, неприметной иронической усмешкой,
характер этот — из тех, которым посвящено яшинское стихотво­
рение «Век не тот». Стихотворение, написанное в том же 1962 го­
ду, впрямую перекликается с «Вологодской свадьбой». Начина­
ется оно так:
Тот же дом под старой крышей,
Под окошком тот же снег.
Так же много ребятишек,
То же поле,
Тот же век...
Все обычаи живучи.
Так же пышет печь теплом,
Так же сушатся онучи
На жерди перед челом...

Встреча с деревней живо напомнила поэту его деревенское
детство и юность, которые пали на начало этого века — поэт
родился в 1913 году.
Но, увидевшись впервые,
Мы с ровесником моим
Все проблемы мировые

48

За ночь переворошим.
Судим-рядим до рассвета
О последних новостях,
О космических ракетах,
Без конца — о запчастях.
А потом в колхозном клубе
Ночь проспорим не одну
О Китае и о Кубе,
О Лумумбе и У Ну...

И как закономерный вывод из сказанного:
Те же избы,
Те же печи,
Так же полон рот забот,
Но совсем иные речи:
Век не тот,
Не тот народ!

«Не тот народ»,— утверждает Александр Яшин и в своей
«Вологодской свадьбе», когда невеста, устав от пьяного куража
жениха, гневно бросает ему: «Ну, ладно, ты Чапай... А только
я больше тебя зарабатываю. Понял? Чего ломаешься-то?..»
«Что же, для начала, пожалуй, неплохо! — подумал я,— пи­
шет А. Яшин.— Совет да любовь вам, дорогие мои земляки!»
Вот на каких путях искал Александр Яшин решения вопро­
са о нравственных ценностях русской деревни.
И более общий вопрос о взаимоотношении человека с при­
родой решал он также не с сентиментально-патриархального
кондачка. «...В будущем... должна наступить гармония между
городом и лесом»,— отвечает на свою тоску по природе один из
героев рассказа «Угощаю рябиной», как бы предвосхищая наши
сегодняшние разговоры о том, что нам надо учиться полностью
осваивать преимущества социализма в условиях научно-тех­
нической революции.
А. Яшин был предельно целомудрен и чист в этой своей люб­
ви к малой и большой Родине, к своему Бобришному угору в
России и, как истинно русский человек, вовсе не навязчив в этой
своей любви.
Он мог, как рассказчик, улыбнуться забавной обстоятельности
и отчужденности вопросов городского собеседника о той же
рябине, которой он всех угощал,— и тут же устыдиться: «Но
вправе ли я был ожидать и тем более требовать, чтобы и этот
мой товарищ, у которого свой круг жизненных интересов, отлич­
ный от моего, но одинаково важный и нужный, чтобы и он смот­
рел на мою рябину так же, как я на нее смотрю? Не было у меня
такого права. Значит, неуместна была и моя ирония».
Будучи глубоко национальным художником, А. Яшин отвер­
гал любое доктринерство в понимании народа и народности.
Знаменателен его ответ на анкету «Дня поэзии» о народности
поэзии, о национальных и классических традициях ее:
«Так вот насчет народности и традиций в поэзии. Оглядыва­
49

ясь назад, я думаю о том, что мы неправомерно много тратим
времени на ненужные хлопоты...»
Охарактеризовав эти «хлопоты», поставив в их ряд прежде
всего «всяческие якобы теоретические изыскания и разговоры
о сущности поэзии, путях ее развития, о традициях и народности»,
А. Яшин продолжал: «Писать надо, друзья мои! Писать о том,
о чем хочется и как хочется, и только так писать, как можно
полнее. Высказывать себя, свое представление о жизни, свое
понимание ее, и, конечно, как можно правдивее,— правдивее,
насколько позволяют собственный характер и уважение к своему
человеческому достоинству. Лишь в этом случае можно быть
счастливым и достичь в литературе чего-то своего, не изменив
ее великим традициям. Только такая работа будет и партий­
ной и народной».
2

...Итак, существуют, на мой взгляд, вполне благородные эмо­
ции, элегические устремления в прошлое русской деревни, к тем
духовным и нравственным ценностям, которые создавались в
этом прошлом. И существует реальная жизнь, по естественной
и понятной потребности устремленная в будущее, развивающая­
ся по объективным законам, претерпевающая социальные ка­
таклизмы, гулко отдающиеся во всех сферах человеческого
духа, качественно изменяющие психологию, нравственность и
быт народа.
Куда уйдешь от этого противоречия, извечного противоре­
чия между действительностью и сентиментально-романтической
иллюзией? И можно ли вспомнить в истории пример, когда бы
иллюзия — пусть самая благородная, возвышенная, сентимен­
тальная — переборола действительность?
Куда уйдешь от того реального, неопровержимого факта,
что духовный, нравственный и бытовой уклад старинной рус­
ской деревни не свалился с неба, но был следствием экономи­
ческого уклада крестьянской жизни, следствием патриархальных
натуральных форм хозяйствования на земле... «Не любил кре­
стьянин покупать то, что сам в своем дому добыть мог,— заме­
чает в рассказе «Вилы» (цикл «Вместе с Пришвиным») Алек­
сандр Яшин.— Каждый старался сделать для себя и сани, и ду­
гу, и оглобли для телеги, и вилы». Замкнутость, законсервированность натурального хозяйства предопределяла в конечном
счете даже эстетику крестьянского быта,— не случайно, к при­
меру, на Вологодчине тот самый Тарногский район, о котором
писал А. Яшин, был заповедным музеем народной красоты. От­
резанная от мира лесами и болотами, лишенная путей сообще­
ния, которые связывали бы ее с внешним миром, глухоманная
Кокшеньга вплоть до двадцатых годов производила для себя
все, исключая разве чай, сахар, водку да лемеха для плугов.
Вот откуда исключительно высокий уровень ее ремесел — резь­
50

бы по дереву, изделий из бересты, набивных тканей, вышитых
рушников и платков, равно как и чистота народных традиций
и обычаев, в неприкосновенности и передававшихся от отцов к
детям из времен Новгородчины. Вот откуда резные прясницы,
вышитые платы, расшитые серебром кокошники, мелкие братины
или темные иконы строгановского письма, за. которыми приез­
жают в Кокшеньгу из самых разных мест любители русской ста­
рины,— неоднократно бывал там и Владимир Солоухин, всегда
встречая самый радушный прием.
Приезжают — и все чаще уезжают ни с чем. Потому что про­
славленные художественные ремесла и промыслы Кокшеньги в
значительной степени — в прошлом. Доживают свой век два-три
умельца-искусника,— им некому передать свое ремесло. Их сы­
новья — ученые, инженеры, колхозные механизаторы — не хотят
плести корзинки и делать лукошки из бересты. А они в деревне
и городе нужны!
Последние годы наша общественность и печать справедливо
ратуют за сохранение тех народных художественных ремесел,
которые еще можно сохранить. И они — где лучше, где хуже —
живут: скажем, чернь по серебру в соседнем Великом Устюге,
кружево в Вологде. Но традиция эта продолжается на качест­
венно иной основе: когда-то ремесло внутренне принадлежало
деревне, было частью ее быта, жизненного уклада, теперь оно
развивается как художественное производство — его продукция
идет не только на внутренний рынок, но и на экспорт. За всем
этим — глубинные изменения в психологии, характерах, во всем
укладе крестьянского быта, изменения не по чьему-то злому
умыслу, не по субъективной воле, но в силу глубоких жизнен­
ных причин.
И дело не только в том равнодушии, которое мы в сравни­
тельно недавнем прошлом проявляли к судьбам народной кра­
соты,— хотя в какой-то степени и в этом тоже.
Дело — в изменении социального, экономического уклада
жизни села, в том, что в деревню — следствие индустриализа­
ции и кооперации — пришла техника, машины, электричество,
химия. А с другой стороны, следствие культурной революции —
радио, газеты, книги, телевидение, кино, всеобщее восьмилетнее
и десятилетнее образование.
Поставим вопрос резко: что это — благо или беда?..
В том, что деревня в послевоенные десятилетия жила плохо,
бедно, скудно, в материальном и духовном смысле, спору нет.
Но почему так? Потому ли, что она отошла от патриархального
уклада жизни или потому, что не подошла вплотную к тому, что
Ленин называл индустриальным земледелием?
Вопрос риторический для каждого, кто не на словах, а на
деле думает о материальных, культурных и духовных ценностях
современной деревни. Путь один: он — в разумной и экономи­
чески правильной организации социалистического индустриаль­
ного земледелия, в современном, научном, индустриальном хо­
51

зяйствовании на земле. Кто сегодня заинтересован в движении
вспять, к патриархальному земледелию, к натуральному крестьян­
скому хозяйству, к сохе и бороне? Во всяком случае, не крестьяне,
не колхозники.
Механизация работ, если она проводится не на словах, а на
деле, не только повышает производительность, а следовательно,
достаток, но и облегчает извека нелегкую крестьянскую долю,
сводит к минимуму затраты тяжелого физического труда. Трак­
тор отнюдь не убивает поэзии земледельческого труда — напро­
тив: соха да и плуг от зари до зари — это такая непосильная на­
грузка, что пахарь в страду не то что птичек — света белого не
видел.
Так развитие, прежде всего, экономики деревни вступает в
неразрешимый конфликт с теми сентиментально-романтически­
ми настроениями, обращенными в прошлое, о которых шла речь
выше.
Конфликт этот выходит за пределы экономики и производ­
ства. Он затрагивает и сферу духовной жизни деревни, потому
что, по законам материалистической диалектики, любые пере­
мены в способе производства с неизбежностью влекут за собой
и качественные изменения в сознании, психологии, нравствен­
ности людей.
Вдумаемся под этим углом в тревожное явление социальной
психологии, известное всем: почему, несмотря на хорошие зара­
ботки, молодежь и сегодня по-прежнему уходит из деревни в
город?
«В деревне скучно».
«Что ни говори, а деревня есть деревня...»
«Тоска у нас зеленая...»
Вот примерные ответы, которые слышишь, когда задаешь
молодым этот вопрос.
Возникает неожиданный парадокс: публицисты ратуют за по­
сиделки, обряды, хороводы и прочие милые им приметы патри­
архального крестьянского быта, а те, о ком они пекутся, жаж­
дут чего-то совсем другого. Они хотят, чтобы в деревне были не
только радиоприемники, но и телевизор, чтобы после работы ид­
ти не на беседу, игрище, на посиделки, но в театр или в кино,
чтобы по соседству была и парикмахерская, и библиотека, и ма­
газин, спортзал или стадион, и многое другое, само собой разу­
меющееся для горожанина, но часто недоступное жителю де­
ревни.
Более того: они готовы даже отказаться от прославленной
русской печи, если в дом проведут не только электричество, но
и газ. Итак, деревня стремится быть городом? Я бы не сказал
этого.
Деревня стремится к равенству с городом в культуре, бы­
те, жизни и труде. Как можно, да еще из самых добрых побуж­
дений, отказывать ей в этом? Как можно навязывать ей те формы
культуры и быта, которые родились в далеком прошлом и в ту
52

пору годились, а теперь стали тесны? Пусть уж она сама, в
естественном движении жизни, отберет и возьмет с собой, пере­
осмыслив, переварив все то из старого уклада быта, что жиз­
ненно, а не мертво. Этим, кстати, и был полезен «Диалог» В. Со­
лоухина. Он возбуждал общественное мнение и интерес к проб­
леме наследования духовных традиций сельщины, к тем эсте­
тическим и нравственным богатствам, которые выработал народ
за века своего трудового существования и которые живы для
современности. Только пусть этот отбор произведет естествен­
ным путем сама жизнь. Не будем диктовать деревне ни как ей
работать, ни как веселиться, как отдыхать, во что одеваться,
какие пляски плясать, какие песни петь...
В сентиментальном же народолюбии, при всей искренности
его, проглядывает что-то высокомерное по отношению к народу,
все тот же взгляд на него, как на некую «меньшую братию».
Можно ли представить себе, что самый ярый народолюбец из
публицистов в удовлетворении своих духовных потребностей
ограничился хороводами, посиделками и русской пляской, а в по­
вседневной жизни предпочел весь комплекс городских удобств
традиционному деревенскому быту? Я таких примеров не знаю.
Так зачем же все это столь яростно защищать в применении
к деревне? К современной, развивающейся деревне?
Ведь надо же понимать, считаться с тем, что жизнь — это
движение, развитие, изменение. И современный молодой кресть­
янин не похож не только на своих отцов, но и на старших брать­
ев, наших сверстников, чье отрочество и юность пали на военные
и первые послевоенные годы. «Век не тот, не тот народ!..»
Еще наше поколение в юности проводило вечера на беседах
и игрищах. И самыми светлыми воспоминаниями моего отроче­
ства были народные гулянья — «Девятая», Ильин день, Троица
и прочие так называемые престольные праздники на Вологод­
чине — в каждой деревне свой праздник. А теперь в деревне тан­
цуют — почти не пляшут. И частушкам предпочитают современ­
ные песни. И престольных праздников — вот бы обрадовались
председатели военной поры! — не справляют... Почему? Быть
может, из-за запретов? Но ведь было время — как запрещали!
Не помогало. Запрещать — запрещали, но к каждой «Девятой»,
общесельсоветскому гулянью около погоста, продолжавшемуся
несколько дней, заблаговременно готовились, вызывали из рай­
она наряд конной милиции, врачей и санитарок, облюбовывали
амбар под каталажку — гулянья проходили буйно, ни, рдно не
обходилось без драки.
Теперь это ушло в прошлое. Грустно? Мне — грустно... Спро­
сил молодых своих земляков: им — нет. «Чего мы не видели на
беседе-то? — со смехом говорили они.— Под гармошку топтать­
ся? Лучше в кино или в клуб на танцы пойдем!»
Вот и заставь их водить хороводы! Иная потребность, иные
представления о жизни, иной кругозор...
Так, может быть, случилось то, что тревожило когда-то Ста­
53

ниславского: цивилизация погубила истинную, глубоко народную
культуру?
Сын прославленного Качалова В. Шверубович в воспомина­
ниях «Люди театра» рассказывает, как Константин Сергеевич
Станиславский в одном из споров утверждал необходимость раз­
граничения культуры и цивилизации. «Цивилизация в той фор­
ме, в какой она проникает в народ, особенно в России, несет с
собой гибель истинной, глубоко народной культуры,— говорил
он.— Она губит нравственность, уничтожает этические и эсте­
тические критерии, издревле присущие народу. Он (Станислав­
ский.— Ф. К.) утверждал, что от народного праздника маслени­
цы или дня Ивана Купалы к Высокому Театру путь ближе и
прямее, чем через фабричную или помещичью любительщину;
от хоровода и игрищ «А мы просо сеяли, сеяли...» ближе к ба­
лету, чем от «кадрили»; от старой русской песни — к опере, чем
от частушек... Народный костюм, такой разнообразный по гу­
берниям и народностям,— прекрасен; «спинджаки», кофты и
платья из дешевых ситцев — уродство...» Но вчитаемся внима­
тельней в слова Станиславского. Ведь он имел в виду мещан­
скую цивилизацию, и в самом деле враждебную любой истин­
ной культуре, причем в той ее форме, в какой она проникала в
народ в дореволюционной России, то есть в том наносном, внеш­
не уродливом, что олицетворялось в «спинджаках», «кадрили»
и опошляло народную жизнь.
Свободна ли современная деревня от губительного влияния
такой вот мещанской «цивилизации», которая всегда была псев­
докультурой, полукультурой? Конечно же, нет — те же рисован­
ные лебеди, пошлые открытки или, напротив, уродливые сле­
дования очередной городской моде тому пример. Но это — осо­
бый разговор.
Мы ведем речь о другом — о высоком влиянии образован­
ности, подлинной культуры, формирующей новые духовные по­
требности, иные представления о жизни, иной кругозор...
Какие могучие токи воздействия направлены сегодня извне
на молодую, формирующуюся душу! Какая распахнутость, от­
крытость ветрам жизни пришла на смену прежней замкнутости,
герметической законсервированности деревни! Ведь еще недавно
мир для деревенского мальчишки кончался околицей села.
Давайте вдумаемся, вникнем со всей серьезностью, что зна­
чит для психологии подрастающих в деревне поколений всеоб­
щее восьмилетнее, а теперь и десятилетнее образование, воз­
действие массовых средств информации — газет, радио, кино и
телевидения, влияние книги, которое вошло в быт... А разве так
называемый технический прогресс, который В. Солоухин столь
решительно отделил от духовной культуры,— сложные сельско­
хозяйственные машины, химия, электричество — уже сами по
себе не обладают психологическим воздействием на челове­
ческую душу?
А разве вся атмосфера нашего атомного, электронного ве­
54

ка — именно благодаря могущественным средствам массовой
информации — не ощутима в самых глухих уголках нашей
Родины и обходит стороной сердца и умы людей?
Все эти разнородные и вместе с тем вполне цельные влия­
ния — в деревне не в меньшей степени, чем в городе,— формиру­
ют (я имею в виду тенденцию) вполне современную личность,
чьи запросы уже никак не удовлетворишь посиделками или хо­
роводами, какая бы чарующая первозданная поэзия в них ни была
заключена.
Трудно, невозможно представить, чтобы свадьба в современ­
ной деревне всерьез справлялась по старинному северному об­
ряду — с песнями и причетами, с его торжественным, строго
выверенным ритуалом, хотя обряд этот и в самом деле поэтичен
и красив. Но это было бы противоестественно для участников
торжества, это была бы постановка, а не жизнь. Когда несколько
лет назад в Тарногском районе, в Кокшеньге, решили сыграть,
пока не поздно, пока живы еще старушки-плакальщицы и причитальницы, настоящую свадьбу по всем правилам из глу­
бины веков, из Новгородчины дошедшего старинного обряда,—
это была, в отличие от яшинской, уже в полном смысле слова
свадьба-спектакль. Добровольцев — подлинных жениха и не­
весты в районе не нашлось: их роли исполняли самодеятельные
артисты. Зрители — ив числе их радио- и тележурналисты, пи­
сатели и газетчики — приехали на представление аж из далекой
Вологды.
Молодежь с интересом смотрела свадьбу-спектакль, но пе­
ренимать ее сложнейшую режиссуру «с песнями, с интермедия­
ми, с продуманной символикой» (цитирую В. Солоухина) не
стремилась. Хотя, надо сказать, свадьбы на Вологодчине сейчас
играют весело, с немалой выдумкой, с шутками, песнями и пляс­
ками, и веселых, шутливых, стихийно возникающих интермедий,
так сказать, по мотивам старого обряда встречается немало.
В ходу и балагур «дружка», и старинный обычай «полместа» —
своеобразный денежный начет с участников торжества и многое
другое, но — в шутку, а не всерьез. Живо только то, что отве­
чает эстетическому чувству молодежи, которое всегда современ­
но, то есть соответствует своему времени, его опыту, его формам
жизни, а в наш век, в условиях средств массовой информации,
оно и едино, как никогда.
Я не хотел бы, чтобы читатель из моих размышлений сде­
лал вывод, будто следует с пренебрежением относиться к ста­
рине. В свое время наше государство заплатило немалую цену
за недостаток внимания к художественному, эстетическому на­
следию народной, крестьянской культуры прошлого. Достаточно
сказать, что из семнадцати деревянных, без единого гвоздика,
шатровых церквей XVI—XVII веков в той же Кокшеньге сохра­
нилось две,— они охраняются законом как жемчужины древне­
русской архитектуры. И древняя церковная архитектура, и древ­
нерусская иконная живопись, и чудесная резьба по дереву, и
55

старинные песни, былины, весь русский народный фольклор,
творения подлинной народной культуры сохранили тайну воз­
действия на человеческую душу — они возвышают, облагоражи­
вают ее. Необходимо воспитывать в юных сердцах интерес, ува­
жение, любовь ко всему лучшему в родной истории, к «преданьям
старины глубокой», к трудовым народным традициям и обы­
чаям, к народной русской красоте. Вне духа истории, вне тра­
диций народной красоты и поэзии, вне атмосферы народного
демократического, революционного прошлого не воспитаешь
человека будущего.
Но важна естественность отношения к богатейшему эстети­
ческому наследию народа.
Понять, каким должно быть естественное отношение к на­
родной эстетической культуре прошлого, нам помогает К. Маркс.
Утверждая, что те или иные эстетические формы связаны корня­
ми с общественным развитием, и адресуясь к Древней Греции,
он писал: «Разве тот взгляд на природу и на общественные,
отношения, который лежит в основе греческой фантазии, а
потому и греческого искусства возможен при наличии сель­
факторов, железных дорог, локомотивов и электрического теле­
графа?..
С другой стороны, возможен ли Ахиллес в эпоху пороха и
свинца? Или вообще «Илиада» наряду с печатным станком и
типографской машиной? И разве не исчезают неизбежно сказа­
ния, песни и музы, а тем самым и необходимые предпосылки
эпической поэзии, с появлением печатного станка?
Однако трудность заключается не в том, чтобы понять, что
греческое искусство и эпос связаны известными формами обще­
ственного развития. Трудность состоит в том, что они еще про­
должают доставлять нам художественное наслаждение и в изве­
стном отношении служить нормой и недосягаемым образ­
цом»1.
Объяснение Марксом этой тайны художественного воздейст­
вия древнегреческого искусства на современного человека мы
вправе методологически распространить и на эстетические цен­
ности русской крестьянской культуры прошлого, в чем их не­
преходящее художественно-эмоциональное значение для настоя­
щего.
«Мужчина не может снова превратиться в ребенка, не впадая
в ребячество,— пишет Маркс.— Но разве его не радует наив­
ность ребенка и разве сам он не должен стремиться к тому, что­
бы на более высокой ступени воспроизводить свою истинную
сущность? Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает
ее собственный характер в его безыскусственной правде? И по­
чему детство человеческого общества... не должн§ обладать для
нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?
Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие
К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве.— М., 1976.— Т. 1.— С. 122.

56

из древних народов принадлежат к этой категории. Нормаль­
ными детьми были греки. Обаяние, которым обладает для нас
их искусство, не стоит в противоречии с той неразвитой обще­
ственной ступенью, на которой оно выросло. Наоборот, оно яв­
ляется ее результатом и неразрывно связано с тем, что незре­
лые общественные условия, при которых оно возникло, и толь­
ко и могло возникнуть, никогда не могут повториться снова»1.
Нельзя требовать от современной жизни, от современного
человека, если он живет в деревне, движения вспять, нелепо
уповать на то, будто он станет вновь субъектом творчества тех
форм народного искусства, которые возникали в условиях иных,
незрелых, патриархальных общественных отношений и никогда
не могут повторяться снова.
Столь же нелепо и вредно не видеть того обаяния, которым
и сегодня обладают для нас сохранившиеся эстетические формы
народного искусства прошлого. Их следует беречь, ибо они, со­
храняя облагораживающую силу воздействия на человеческую
душу, обретают сегодня новую жизнь. Они живут в профессио­
нальном художественном творчестве — пример тому хор Пят­
ницкого, ансамбль Моисеева, многочисленные ансамбли народ­
ных песен, народных инструментов, в архитектурных памятни­
ках прошлого — таких, как те же деревянные церкви Кокшеньги, в профессиональных ремеслах — той же великоустюжской
черни по серебру или вологодских кружевах, в государственных
и частных коллекциях иконописной живописи, резьбы по дереву
и т. д. Надо осмыслять современные естественные формы бытия
той красоты, по отношению к которой народ когда-то был субъек­
том, а теперь он — объект, на который по-новому, но с прежней
чарующей силой воздействует эта уходящая в детство челове­
чества древняя безыскусственная красота.
Одна беда: потребитель этих форм прекрасного живет се­
годня куда чаще в городе, чем в деревне. Увлечение стариной,
превращающееся порой в моду, охватило по преимуществу лишь
некоторые слои нашей интеллигенции. На приезжающих в наши
северные края коллекционеров, поклонников русской старины,
смотрят как на чудаков; их заботы просто-напрасто непонятны.
Куда уж там до искусственного внедрения в народную жизнь
сарафанов и хороводов! Интерес к домотканым сарафанам, еще
хранящимся в сундуках у ветхих старушек, к резным прясницам или вышитым платам вызывает в деревнях неподдельное
изумление. Для жителей деревни все эти предметы народного
быта имеют чисто практическую, а не эстетическую ценность,—
а кому нужна сегодня прясница, если в магазинах полно и ситца,
и драпа, и сатина, и никого не заставишь надеть холщовые
штаны или серпинковую рубаху!
Как же не понимают этого те, кто тоскует по невозможному,
мечтает удержать патриархальную поэзию народного быта,
1 К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве.— С. 122—123.

57

который изживается самой жизнью? Как не понимают они, что
заботиться надо о другом,— чтобы народная красота, рожденная
в прошлом, обрела для деревни качественно новую, вторую,
чисто эстетическую жизнь?
Но для того чтобы крестьянин из субъекта, бессознатель­
ного, стихийного производителя прекрасного в чисто практи­
ческих условиях натурального, патриархального хозяйства пре­
вратился в современных условиях в объект и осознанно приоб­
щился к этой красоте, чтобы, забыв о практических надобностях,
он увидел второй, духовный, эстетический ее смысл,— необ­
ходим иной уровень общественного сознания. В московских квар­
тирах я видел лапти, горделиво вывешенные хозяевами в качест­
ве украшения. Это — ерничество, трудно понятное для человека,
которому доводилось носить эту весьма практическую обувку
бедности и нищеты русской деревни.
В других московских квартирах я видел роскошные иконо­
стасы, хотя живут тут люди неверующие. И тем верующим или
когда-то верившим в бога крестьянам, у которых скуплены эти
иконы, также трудно понять иконостас, повешенный вместо кар­
тин, как и лапти вместо украшения. Эстетические качества древ­
нерусской иконной живописи, всегда имевшей для крестьянина
строго функциональное, чисто практическое значение, восприни­
маются непросто. Для эстетического восприятия этих богатств
требуется ни много ни мало как художественный вкус, предель­
но развитые духовные потребности, что возможно лишь на базе
высокой культуры, образованности.
Крестьянство обретает эти художественные богатства не в
движении вспять, но в естественном стремлении к общечелове­
ческой культуре, знаниям, цивилизации.
Неоспорима мудрость народной жизни.
Неоспоримо, что деревня стремится сегодня уравнять себя в
правах с городом. Не только в праве на хлеб насущный, но и в
праве на хлеб духовный.
Пришло время, когда устранение существенных различий
между городом и деревней — требование, выдвинутое еще уто­
пическим социализмом и воспринятое от него научным комму­
низмом,— становится практической необходимостью.
Но какой же смысл великие гуманисты прошлого вкладыва­
ли в это социальное требование? Чьи интересы — города или
деревни — в данном случае отстаивали они? Конечно же, деревни,
которая извека занимала неравное, подчиненное положение по
отношению к городу. И выдвигая это требование, они имели в
виду не что иное, как уравнивание экономических, культурных,
социальных условий жизни и труда деревни с городом. Нет спо­
ру, крайности консервативно-утопических, сентиментально-ро­
мантических представлений о будущем деревни соответствует
крайность противоположная. Эта урбанистическая точка зрения
слишком буквально истолковывает индустриализацию, механи­
зацию сельскохозяйственного труда, не учитывая того, что и при
58

самой современной технике это будет труд на земле, что он бу­
дет одухотворен постоянным общением человека с природой.
Думая о будущем деревни в век научно-технической революции,
надо с предельной бережливостью относиться к этой естествен­
ной особенности земледельческого труда, к людям труда.
Однако, памятуя об особенностях труда на земле, ратуя за
бережное отношение к природе, равно как и живым для нашего
времени традициям и обычаям национального прошлого, не бу­
дем забывать о главном: о том, что жизнь-то движется вперед,
а не назад. И эти изменения жизни в деревне выражают самые
глубокие чаяния и стремления современного колхозного кресть­
янства, которое в ходе глубочайших социальных преобразова­
ний переделывает и себя.
Эти воистину революционные для деревни социальные, пси­
хологические и нравственные процессы, затрагивающие самые
глубины народной жизни, по сути дела, еще ждут своего худо­
жественного освоения и осмысления.
Но мы должны помнить о них, знать их, когда размышляем
о современной прозе, посвященной деревне.
Их важно помнить и знать и современному учителю, уметь
рассказать о них ученикам, потому что вне глубокого социаль­
ного контекста развития сегодняшней народной жизни до конца
не понять и нашу лирическую прозу о деревне. Не понять ее си­
лы и ее слабости, ее разума и, к сожалению, имеющихся пред­
рассудков, ее завоеваний и ее ограниченности, как не понять ее
истоков и перспектив, в которых она должна развиваться, если
хочет идти к новым победам.
Постижение литературы вообще, а деревенской в особен­
ности, равно как и споров вокруг нее ни методически, ни методо­
логически невозможно вне социального и социологического
взгляда на жизнь, вне сопряжения литературы с историей, фи­
лософией, обществознанием, марксистско-ленинской концепцией
исторического развития.

Глава третья
кровная связь

Самая

і
В полемике с неверно понимаемыми истоками, с идеализацией
патриархальных начал нельзя вместе с водой выплескивать и
ребенка, недооценивать постижение нашей литературой цен­
ности народного характера, народной трудовой нравственности.
Здесь необходима ясность и точность позиций, полное понимание
того, что народная, трудовая в своей основе нравственность
никак не сводится к патриархальному или собственническому
сознанию, что в основе ее лежат те простые нормы нравствен­
ности и справедливости, которые при господстве эксплуататоров
уродовались или бесстыдно попирались, и которые, говорится в
новой редакции Программы КПСС, коммунизм делает неруши­
мыми жизненными правилами как в отношениях между отдель­
ными лицами, так и в отношениях между народами. Наше
отношение к ценностям народного духа, к богатствам трудовой
народной нравственности и определяется тем, что коммунисти­
ческая мораль включает основные общечеловеческие моральные
нормы, которые выработаны народными массами на протяжении
тысячелетий в борьбе с социальным гнетом и нравственными
пороками.
Такие произведения последних лет, как тетралогия Ф. Абрамо­
ва «Братья и сестры», как «Последний поклон», «Царь-рыба» и
другие произведения В. Астафьева, как рассказы и повести
«В чистом-поле за проселком», «Шуба», «За долами, за лесами»,
«И уплывают пароходы, и остаются берега» Е. Носова, как
повести и рассказы В. Белова, Б. Можаева, В. Шукшина,
В. Распутина и других писателей деревенской темы, глубоко и
всесторонне исследуют народный характер, сформированный
трудом и преобразованием земли, характер, биографически близ­
кий и родственный этим писателям, вышедшим из глубинных
недр народной жизни.
В авторском вступлении к тетралогии Федора Абрамова есть
60

строки, которые дорогого стоят: «Сколько раз, еще подростком,
сидел я за этим столом, обжигаясь немудреной крестьянской
похлебкой после страдного дня. За ним сиживал мой отец, отды­
хала моя мать, не пережившая утрат последней войны...» Этот
стол — в старой избушке на дальней Синельге, куда вывозил
Михаил Пряслин (роман «Две зимы и три лета») свое малорослое
семейство на первый в их жизни сенокос.
Во вступлении не герой, не вымышленный персонаж, но автор
всматривается в вырезанные на столешнице кресты и крестики,
треугольники, квадраты и кружки — фамильные знаки пекашинских крестьян. Потом, замечает он, пришла грамота, знаки сме­
нили буквы, и среди них все чаще замелькала пятиконечная
звезда... «Да ведь это же целая летопись Пекашина! Северный
крестьянин редко знает свою родословную дальше деда. И может
быть, этот вот стол и есть самый полный документ о людях, про­
шедших по пекашинской земле. И медленно,— продолжает пи­
сатель,— по мере того как я все больше и больше вчитывался
в эту деревянную книгу, передо мной начали оживать мои
далекие земляки...»
Вне жгучей, кровной биографической сопряженности писате­
ля с тем миром народной крестьянской жизни, о котором он
пишет, вне глубинных, личностных связей его с народной, на­
циональной культурой, связей, конечно же, не только непосред­
ственных, но и опосредованных, через традиции, слово и дух рус­
ской литературы, нам не понять Федора Абрамова, равно как
и многих других современных наших прозаиков.
Не знаю, кто первый из критиков (не исключено, что и я)
употребил этот термин «деревенская» проза.
Было бы правильным, если бы преподаватель литературы
объяснил учащимся значение этого термина, принятого в кри­
тике лишь в качестве условного и потому — неточного, ибо твор­
чество большинства писателей, о которых мы ведем речь,— не
просто о деревне, но о жизни, о судьбах родной страны. Это
особенно видно на примере творчества Ф. Абрамова.
Проза Федора Абрамова (романы, посвященные Пекашину,
с особой ясностью высветили это) — не «крестьянская», не «де­
ревенская», но — героическая, раскрывающая подвиг нашего
народа, подвиг нашего крестьянства в трагедийную пору войны.
Две зимы и три лета, прошедшие после победы, а они, как из­
вестно, легли в основу его второго романа,— это ведь тоже
страшная плата народа, крестьянства за разруху и беды войны.
Это были годы, когда в Пекашине по-прежнему не было хлеба
и не хватало семян, по-прежнему дохла скотина от бескормицы
«и по-прежнему, завидев на дороге почтальоншу Улю, мертвели
бабы; война кончилась, а похоронные еще приходили». Этого не
брали в расчет критики (П. Строков, например), упрекавшие
писателя в том, что он будто бы слишком черно рисует дейст­
вительность. Забывая о принципе историзма, они как бы абстра­
гировались от обстоятельств войны. В бескомпромиссной жиз61

нённой правде, ни на йоту не
утаивающей всей драматично­
сти испытаний, выпавших на
долю советского народа на
фронте и в тылу, и, в частно­
сти, в глухих северных дерев­
нях,— тайна эмоционального
воздействия романов Ф. Абра­
мова на читателей.
По складу своего талан­
та
Ф. Абрамов — бытописа­
тель, он щедр на чисто бы­
товые детали и подробности,
ибо знает, любит и умеет вос­
произвести воочию весь кра­
сочный быт северной русской
деревни. Под пером писателяреалиста бытовые краски ар­
хангельской деревни военных
лет сильнее, чем любые пуб­
лицистические
отступления,
передают всю меру человечеФ. Абрамов
ских страданий и людского ге­
роизма тех трагических лет.
Не мудрствуя лукаво, не выписывая замысловатого сюжета,
писатель, казалось бы, ведет бесхитростную летопись военной
жизни одного северного колхоза, маленькой архангельской де­
ревеньки Пекашино. Но под пером подлинного, большого писа­
теля эта летопись становится волнующим художественным до­
кументом эпохи. Это — апофеоз народной жизни, апофеоз под­
вига бескорыстия русского крестьянства, совершенного им в
пору коллективизации и войны. В эту военную пору, пишет писа­
тель, приоткрылось в нашем народе «что-то большое и важное,
без чего невозможно понять ни русского человека, ни того, что
было и будет еще на русской земле». Писатель внимательно
всматривается в характеры своих героев — Михаила Пряслина,
его сестры Лизки, их матери Анны, председательши Анфисы
Петровны, в чем-то главном очень близкой и родственной эпи­
ческому, монументальному характеру русской женщины, старой
крестьянки Василисы Мелентьевны, открытой писателем в его
повести «Деревянные кони». Это все тот же народный женский
тип, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».
Женская доля, женское сердце, подвиг труда русской женщины
в годы войны — одна из ведущих тем творчества Федора Абра­
мова. Перед пекашинской крестьянкой секретарь райкома партии
Новожилов «на колени стать готов». «Я бы ей при жизни памят­
ник поставил,— объясняет он инструктору райкома Лукашину.—
Ну-ка! Сколько человек в Пекашине на войну взяли? Человек
шестьдесят. А поля засеяны? Сеноуборка к концу? Да ведь это
62

понимаешь, что? Ну как, если бы бабы заново шестьдесят
мужиков родили...»
По характерам, по отношению к жизни, по языку проза Федора
Абрамова глубоко и подлинно национальна. Без аффектации, без
полемики, естественно и органично, как дыхание, утверждается
здесь ценность нашего национального, народного характера.
И когда автор устами одного из своих героев — Лукашина гово­
рит, что он «смотрел на них, вслушивался в их простые, наив­
ные слова, и сердце его изнемогало от любви и ласки к этим
измученным, не знающим себе цены людям», мы вслушиваемся
с волнением в эту интонацию чисто русской речи, издавна отож­
дествляющую понятия «жалеть» и «любить».
Но глубоко ошибаются критики, перетолковывающие сущ­
ность национального у Федора Абрамова на некий псевдорус­
ский, пейзанский, патриархальный лад. Исследуя нравственный
и духовный потенциал народа, с такой могучей очевидностью
выявивший себя в войну, Ф. Абрамов заключает: «Великая, не­
ведомого размаху сила двигала людьми. Она, эта сила, подни­
мала с лежанок дряхлых стариков и старух, заставляла женщин
от зари до зари надрываться на лугу. Она, эта сила, делала под­
ростков мужчинами, заглушала голодный крик ребенка, и она
же, эта сила, привела Анфису в партию...»
Русский национальный характер, осмысляемый Ф. Абрамо­
вым, это — советский характер. Такова принципиальная пози­
ция писателя, с особой ясностью выявленная, к примеру, кри­
тиком Б. Панкиным в его статье о романе «Две зимы и три ле­
та»,— она прослеживается в романах Ф. Абрамова. Верный
правде военных лет, писатель раскрывает, как много значила
для людей партия. Вступление в партию, в комсомол — это
праздник, событие в жизни и для Анфисы Петровны, и для Ми­
хаила Пряслина. Об этих событиях, памятных всем, пережившим
то время, рассказывается в книге с полной, волнующей досто­
верностью. И столь же достоверны, человечны и жизненны обра­
зы партийных работников военной поры, тех самых «районщиков», которые делили с народом все тяготы жизни военных лет и
брали на свою душу еще большее: ответственность. Ответствен­
ность перед высшим: перед фронтом, перед победой, ради нее
державших свое сердце, свою «жалостливость» в узде... Возьмем
ли мы секретаря райкома Новожилова, инструктора райкома, а
потом — председателя пекашинского колхоза Лукашина, упол­
номоченного Гаврилы Ганичева — «улыбайся, бодрись, агитируй,
хотя бы у тебя при этом кишки лопались от голода», или, нако­
нец, кузнеца Илью Нетесова, «партейного» бессребреника, под­
вижника,— все они исповедовали одну веру, один нравственный
постулат: «Нет, коммунист тот, кто может сказать — я умирал
столько, сколько и вы, и даже больше, мое брюхо кричало от
голода так же, как ваше; вы ходили босые, оборванные — и я.
Всю чашу горя и страданий испил я с вами — во всем и до
конца!»
63

Такие люди, как Лукашин, Анфиса Петровна, Илья Нете­
сов — нравственные ориентиры для Михаила Пряслина, остав­
шегося четырнадцатилетним пацаном за отца в многодетной
сеіѵц^ .и^э мужика в колхозе. «Да, бабы! — подтверждает пред­
седательша Анфиса Петровна,— за первого мужика Михаил всю
войну выстоял. За первого!» Характер Михаила Пряслина, ис­
полненный обаяния и нравственного здоровья, являющийся, вне
всякого преувеличения открытием писателя,— это воистину ти­
пический характер времени, характер, точно и правдиво очер­
ченный. Это подлинно народный и вместе с тем — глубоко со­
ветский характер, вобравший в себя все лучшее из нравствен­
ной традиции народа и сформированный нравственным опы­
том нового, колхозного труда. Это проявляется прежде всего
в социальной, гражданской активности Михаила Пряслина,
в его чувстве хозяина родной земли в своей артели, но в не мень­
шей степени — и в сердце, совести его сестры Лизки, чей харак­
тер — также одно из важнейших открытий Ф. Абрамова.
Герои романов Федора Абрамова — не просто крестьяне, но —
колхозники, именно так, и только так, мыслят они себя. Его ро­
маны являются художественным исследованием не просто кре­
стьянской — колхозной жизни, исследованием такого нового со­
циального явления народной действительности, как колхоз.
Художник, обладающий бесценным даром постижения народной
жизни в ее движении, не мог, естественно, пройти мимо тех но­
вых реальных форм ее существования, в которых эта народная,
крестьянская жизнь выдержала испытание войной.
Проза Федора Абрамова — социальная, исследовательская и
остро конфликтная проза при кажущейся ее покойности. Так
случилось, что его романы, первый из которых написан еще в
1958 году, полемически врываются в современный литературно­
критический спор. Социальным духом своим они спорят с тен­
денцией идеализации патриархальной Руси, с односторонним,
сентиментально-романтическим взглядом на прежнюю крестьян­
скую Русь. Глубокое уважение и любовь к миру крестьянской
жизни, его давнему («Деревянные кони») и недавнему («Братья
и сестры», «Две зимы и три лета») прошлому, к тому, как душа
и совесть народа проявились в годы войны, сочетается у писателя^реалиста с трезвым пониманием исторической ограничен­
ности старой, патриархальной психологии, собственнических на­
чал в ней. Противоречивость прежней крестьянской натуры (с
одной стороны, труженик, а с другой — собственник) явствен­
но видна в романе, хотя бы в противостоянии Михаила и Егорши, который, «как жеребец — играючи идет по жизни». Впро­
чем, Егоршу не сведешь к пережиткам собственничества, в нем
куда больше, пожалуй, «нажитков» (пользуясь терминологией
Г. Медынского), он вполне современен в формах проявления
своего эгоизма. Мы встречаемся в трилогии и с другими харак­
терами, в современных формах проявляющими дух социального
эгоизма, корысти и собственничества: с хитрым и прижимистым
64

богатеем — «активистом» Федором Капитоновичем, с его прияте­
лем, заведующим райзо Федуловым, обиравшим колхозы, с пред­
седателем колхоза, сменившим Анфису и разорившим артель,
Першиным и т. д. Эти характеры, выражающие современные
модификации собственнической психологии, не просты для
анализа.
Мелкособственническая психология с ее живучестью и спо­
собностью к приспособлению и мимикрии сегодня обретает и в
деревне и в городе самые неожиданные подчас лики. Но она попрежнему — социальное зло жизни, наш главный противник,
исток и причина многих драм и трагедий,— об этом с предель­
ной ясностью сказано в романах Ф. Абрамова. Но если там эта
тема была лишь одной из немногих, то в его последних повестях,
также составивших своеобразную дилогию,— «Пелагея» и
«Алька», исследование драмы крестьянской души, разрываемой
пополам, бьющейся в тисках жизненного противоречия между
высоким и низким, истиной и заблуждением, становится глав­
ной задачей писателя.
Критика не сразу оценила по достоинству повесть «Пела­
гея», на мой взгляд, лучшее из всего написанного Ф. Абрамо­
вым. Видимо, ее смущала кажущаяся зыбкость, трепетность,
как бы неуверенность авторского отношения к этому открытому
им характеру. В действительности, тут нет зыбкости и неуве­
ренности — есть сложность. Сложность жизненных обстоятельств
и явлений, не поддающихся линейному измерению.
Драма пекарихи Пелагеи уходит корнями в самые первые
послевоенные годы, в ту самую пору, когда «люди, как чуда,
ждали победы. Все, все изменится. На другой же день... А как
изменится, когда вся страна в развалинах?..» И невозможно бы­
ло досыта накормить, одеть и обуть людей сразу же после такой
страшной войны.
А с другой стороны, с окончанием войны, и это хорошо по­
казано в романе «Две зимы и три лета», начало что-то естест­
венно и неумолимо меняться в жизни. «Раньше, еще полгода
назад, все было просто,— рассуждает в романе Анфиса Петров­
на.— Война. Вся деревня сбита в один кулак. А теперь кулак
расползается. Каждый палец кричит: жить хочу! По-своему, на
особицу».
Именно в ту пору и начинала «на особицу» жить Пелагея.
А встречаемся мы с ней в повести, когда она подводит житей­
ские итоги. Как оказалось, плачевные итоги. Осталась Пелагея
на старости лет одна-одинешенька, похоронив мужа, которого
мучила всю жизнь, и потеряв сбежавшую от нее в город с лей­
тенантом дочь. Одна — со всем своим богатством, ради которо­
го убивалась, которое копила всю жизнь. Криком вырывается
из ее сердца этот вопрос: «Господи! На что ушла ее жизнь?»
Жизнь, в которой было все: и надорвавший ее, от зари до зари
непосильный для человека труд, и измена мужу — расчетли­
вая, рассчитанная плата за хлебное место пекарихи, и голод,
3.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов.

65

и холод, и сноровка да хитрость крестьянская, порой — за
гранью дозволенного, когда, заполучив пекарню, она бросила
«свое хлебное воинство» на завоевание нужных, полезных ей
людей, и мало кто мог устоять «против ее хлеба легкого, душисто­
го и сытного». Сколько было положено не только физических —
нравственных сил, сколько сделано уступок совести?!.. И ради
чего? Ради вот этих крепдешинов да ситцев, ради всего того, что
ныне тряпками зовется?
«А кто, кто виноват, что эти тряпки застили ей и жизнь, и
мужа, и все на свете?» — с болью спрашивает в повести Пела­
гея, пытаясь объяснить себе свою судьбу. Попробуй, пройди ми­
мо этого объяснения! Пелагея вспоминает голод — голод войны,
первых послевоенных лет, голод неурожаев,— треть жизни она
и семья — голодали! И был один во все эти годы товар, на ко­
торый можно было достать хлеба,— тряпки. Страшно обноси­
лись люди во время войны! И получив место пекарихи, чтобы
спасти себя, свою семью от нужды, Пелагея пошла на уступки
себе, а вернее всего, и уступок не было — в ней заговорила та,
другая сторона ее крестьянской натуры. Она легко переступила
черту и «начала обеими руками загребать мануфактуру. Года­
ми загребала,— признается она себе в повести,— не могла ос­
тановиться. Потому что думала: не ситец, не шелк в сундуки
складывает, а саму жизнь. Сытые дни про запас. Для дочери,
для мужа, для себя...» А оказалось — ив этом расплата, нака­
зание ее,— ни мужу, ни дочери, ни ей самой эти сундуки не
нужны...
Характер Пелагеи предстает в повести Ф. Абрамова как ха­
рактер драматический. Эта драма, завершающаяся уже в наши,
«сытые» для деревни дни, с полной очевидностью выявляет глав­
ную ущербность собственничества, которому уступила в труд­
ный момент своей жизни Пелагея,— его бездуховность, обес­
смысливающую жизнь.
Но бездуховность собственничества — в этом сложность Пе­
лагеи, мимо которой опять-таки не пройдешь! — нимало не ис­
черпывает ее объемного, крупного, противоречивого характера.
Ибо при всем том конечные итоги жизни Пелагеи никак не сво­
дятся к тряпкам да сундукам. И не случайно тропка, по кото­
рой десятилетиями бегала она из дома на пекарню, после ее
смерти зовется в деревне «Паладьиной межой». «Никто, как де­
ревня стоит, не прошел по ней, сколько она прошла». Ибо была
Паладья прежде всего труженицей,— об этом в повести сказано
поэтично и любовно, с тем низким поклоном колхозной женщи­
не за ее подвиг труда, с каким умеет и считает должным писать
Федор Абрамов. И хоть за два десятилетия труда пекарихи она
и дня не отдыхала, а сколько раз за эти годы перекладывали
печь на пекарне, не выдерживали кирпичи, лопались,— именно
тут, в этом изнуряющем труде на благо людям видела она смысл
своего существования, высокую осмысленность бытия.
И вообще, замечает писатель, она в жизни ни о чем и ни о ком
66

так не тосковала, как о пекарне. Даже об Альке, родной дочери.
И когда перед смертью шла проститься с пекарней,— «чистая,
благостная — вечером накануне сходила в баню, будто к бого­
молью готовилась». И была прибита, больше, чем Алькой, тем,
как без нее — в грязи и беспорядке — эта пекарня содержится.
Духовный, нравственный смысл труда, как деяния, высветляю­
щего, облагораживающего душу, радость осмысленного, как мы
говорим даже — творческого, труда даны далеко не всякому
человеку. Как трудно постигает Алька, приехавшая после смерти
матери на побывку домой, эту, казалось бы, немудреную истину:
«Неужели же испечь хороший хлеб это и есть самая большая
человеческая радость? А у матери, как запомнила Алька, не
было другой радости. И только в те дни добрела и улыбалась
(хоть и на ногах стоять не могла), когда хлеб удавался».
И конечно же, драма Пелагеи не столько вина, сколько беда
и расплата за отступления от самой себя. В Альке — не только
драма, но и вопрос, важнейший вопрос, который ставит писатель
перед современным читателем.
Повесть «Алька» мне кажется написанной не в полную силу
писательских возможностей, не вровень с повестью «Пелагея»
или романом «Две зимы и три лета»,— есть в ней беглость, по­
спешность. Но и свой нерв, сегодняшний, повторяю, наисо­
временнейший вопрос. Писатель, чуткий к движению народной
жизни, не мог пройти мимо того нового, что в последнее десятиле­
тие пришло в эту жизнь. И в «Пелагее» (время действия — сере­
дина шестидесятых годов) и особенно в «Альке» (уже самые
последние годы) мы встречаем деревню нынешнюю, то есть бо­
гатую, где вопрос о куске хлеба давно и окончательно решен.
Пришла в деревню эта — сказочной в войну казалась — сытая
пора. Помните: «Когда война кончится — вот заживем... Дома
выстроим новые, в каждом доме корова, овцы будут... и хлеба —
сколько хошь хлеба». Но не нужны Алевтине ни корова, ни овцы,
да и дом материнский ей казался не нужен: велела продать.
А что ей нужно?.. Для счастья, для покоя в душе, для совести
своей?.. Тряпки, наряды, легкий заработок да веселая жизнь?..
Не мало ли?..
И почему, унаследовав от матери стыдное, за что недолюб­
ливали ее в деревне, тот самый собственнический, хоть и на но­
вый манер, эгоизм, она вдруг утратила высокое — поглощен­
ность делом, которое больше тебя, подлинно человеческим тру­
дом? И не потому ли бьется она в истерике, в слезах («тетка,
тетка... пошто меня никто не любит?»), не потому ли чувствует
вину перед матерью и даже в память о ней решает остаться в
колхозе,— но это решение падает под напором суетности, при­
вычки «красиво жить».
Ответ на вопрос, поставленный в этой повести, содержится
и в «Альке», а главное — во всем творчестве писателя, если
брать его целиком. Что, точнее, кто сильней всего ранит Альку,
бередит, ее душу, делает ее несчастной? Как это не покажется
з*

67

странным,— мать, пример ее жизни, стыд перед памятью о ней.
А еще — ближайшая ее подруга доярка Лидка да ее муж Митя,
когда-то страдавший по Альке. Вовсе не потому, что «прибарах­
лилась Лидка знатно», как отметила про себя Алька, побывав
у подруги в гостях, а потому, что сам Митя, чем-то очень напо­
минающий нам Мишку Пряслина, вся атмосфера в его доме
потрясли, ранили сердце Альки человечностью и чистотой.
Душевная неприкаянность Альки — в ее отъединенности от
подлинного, большого мира народной, трудовой жизни. Однако
и на алькиной судьбе писатель вовсе не ставит крест. Ее мета­
ния в значительной степени реакция на аскетизм жизни родите­
лей, матери, отодвинувшей в сторону все, кроме труда и боязни
черного дня. Алька не хочет так жить. Да ей и не надо так жить,
время другое. А вот как жить, чтобы не было стыдно перед ма­
терью и людьми, Алька пока не знает. Но мы видим — хотя бы
по ее работе на покосе,— что это истинная дочь Пелагеи. И по­
тому верим, что — в городе ли, в деревне — Алька найдет себя.
Исследуя народную жизнь в ее развитии, Федор Абрамов
вплотную приблизил свою летопись к современности.
Федор Абрамов пишет художественную хронику колхозной,
а в конечном счете народной жизни, строго и точно очерченную
как исторически, так и географически. Он исследует художни­
чески жизнь своей, северной, архангельской деревни, и иссле­
дует ее в конкретно-историческом движении, в реальности тех
жизненных проблем, которые вставали перед ней на каждом но­
вом этапе ее исторического существования.
Он создает своего рода эпопею жизни родного архангель­
ского села, в котором родился и вырос, куда вернулся с фронта
после ранения в военные годы, где долгое время жил и работал,
которое — его жизнь, его судьба. Он относится к Пекашину с
чувством кровной сопричастности и верной, сыновней любви
к нему. Уже поэтому труд талантливого писателя заслуживает
внимания и уважения, вызывает широкий общественный интерес.
Его роман «Пути-перепутья» — звено обширного, крупного
замысла, и о нем нельзя судить в отрыве от воплощения этого
замысла, за которым — движение и изменение жизни народной.
И прежде всего нельзя судить в отрыве от предварявшей роман
дилогии «Братья и сестры» и «Две зимы и три лета». Оба романа
посвящены все тому же, военному и послевоенному Пекашину,
его труженикам и труженицам, в первую очередь женщинам и
детям. Там действуют те же герои — Михаил и Лизка Пряслины,
Степан Андреянович, Анфиса Минина, Илья Нетесов, Петр
Житов, подлинно русские и подлинно советские характеры,
выдержавшие нечеловеческие испытания войной и отстоявшие
наши, социалистические нравственные ценности, нй в малом
не согнувшиеся, ни в чем не поступившиеся душой. Называть
их «кондово консервативными» (цитирую критика В. Ста­
роверова), объявить, будто они представляют «не колхозное»,
но «коренное патриархальное крестьянство», что «Пряслины
68

способны «ломать кости», а не творить прогресс», что они стре­
мятся «к восстановлению по дедовским идеалам «сытости» и
«зажиточности» — не более»,— значит ничего не понять в них.
Все, что осталось в душе В. Староверова от романа «Две
зимы и три лета»,— это «тягостное чувство» от «знакомства с не­
приглядной жизнью деревни». Отдавшее последние соки и силы
фронту, измученное, исстрадавшееся Пекашино военных и пер­
вых послевоенных лет, неприятно действует на эстетическое
чувство критика. Ему нет дела до того, что жизнь, изображенная
в романах Ф. Абрамова, по невиданному напряжению физи­
ческих и духовных сил, по мере трудностей и испытаний — за
гранью обычных человеческих возможностей, что она и была тем,
что без преувеличений обозначается словами «подвиг», «героизм».
Он не задумывается, что, если бы писатель умолчал, утаил дей­
ствительный масштаб народных трудностей и испытаний воен­
ных и первых послевоенных лет, он бы принизил своих героев.
Принизил подвиг народа, совершенный им в годы Отечественной
войны.
Действие третьей книги Ф. Абрамова — «Пути-перепутья» —
разворачивается всего пять-шесть лет спустя после испепеляю­
щей войны. Неудивительно, что пекашинцы все еще живут очень
трудно. Велика была цена победы!.. И хоть верит председатель
пекашинского колхоза Лукашин: «Будет, будет сытно в Пекашине, обязательно будет...» — по-прежнему проблема хлеба на­
сущного главная для пекашинских крестьян.
Однако набирают силу мирные дни, естественна устремлен­
ность пекашинцев к жизни иной, нормальной, естественной: ведь
не признаешь же нормой для человеческого существования бре­
мя войны, когда пекашинские крестьяне отдавали для фронта
все... Но почему задерживается время перемен? И можно ли
только войной и ее последствиями объяснить экономические
трудности и то неблагополучие, которые продолжают донимать
пекашинцев?.. Таков вопрос, который вольно или невольно за­
рождается в умах и сердцах героев романа, в первую очередь —
коммунистов: Лукашина, Подрезова, Анфисы Мининой, Петра
Житова и других. Вопрос, в котором они порой боятся себе при­
знаться, который для них мучительно труден, но неотвратим.
В романе «Пути-перепутья» писатель как раз исследует то
сложное время в судьбе родного Пекашина, когда сама жизнь
в противоречиях ее развития ставила на очередь дня именно
этот вопрос. Вопрос о путях развития колхозного производства,
о необходимости совершенствования методов экономического
руководства деревней, принципов хозяйствования на земле. Па­
фос нового романа Ф. Абрамова именно в этом — не только в
утверждении героического труда крестьянства в начале пятиде­
сятых годов, но и в исследовании того, как именно в то время
медленно, постепенно, в противоречиях и борьбе, вызревало в
глубинах народной жизни благотворное сознание необходи­
мости перемен.
69

Вспомним очерки Валентина Овечкина, публиковавшиеся как
раз в 1952—1953 годах. Они документально подтверждают, что
устремленность к переменам тружеников и руководителей той
поры — доподлинная реальность, выражавшая объективную
потребность развития экономики страны. Потребность эта была
чутко уловлена партией и реализована ею в ряде последователь­
ных мер, направленных на то, чтобы «правильные отношения с
деревней установить».
Это слова Лукашина: «Ленин после той, гражданской войны
как сказал? — спрашивает он Подрезова во время ночного спора
в глухом сетюжском лесу.— Надо, говорит, правильные отно­
шения с деревней установить, не забирать у крестьянина все
подряд...» Здесь — нерв романа, аккумуляция тех новых потреб­
ностей жизни, которые неумолимо зрели в недрах Пекашина
(только ли Пекашина?) уже с начала пятидесятых годов. Мог
ли писатель, создающий широкую летопись крестьянской жизни
в ее историческом движении, не заметить, как возникал, зрел,
пробивал себе дорогу этот кардинальный для всей политики пар­
тии в отношении деревни, наиважнейший для крестьянства
вопрос? В. Староверов, по сути дела, требует от писателя, чтобы
он, по непонятным причинам, поступился правдой жизни де­
ревни тех нелегких для нее лет, снял применительно к прошло­
му нашей деревни вопрос о нарушении принципов материальной
заинтересованности в колхозной действительности той поры. Но
не сказав в своем историческом по жанру романе этой правды
о прошлом, смог бы он перейти к анализу того нелегкого, но ге­
роического подъема, который совершает благодаря экономи­
ческой политике партии наша колхозная деревня в последние
годы?
При всей остроте поставленных проблем, при всей беском­
промиссности правды о нелегком для Пекашина времени роман
«Пути-перепутья» неподдельно оптимистичен. Оптимистичность
звучания романа Ф. Абрамова определяется тем, что жизнь,
столь правдиво изображенная в нем, попутна историческому
прогрессу, открыта будущему и вожделенно ждет перемен. И вер­
шат эту жизнь настоящие, нравственно прочные, идейно креп­
кие люди, подлинные коммунисты, убежденные борцы за дело
партии и народа.
Открытием писателя в его новом романе стал образ Подре­
зова, партийного вожака военных и послевоенных лет, типич­
ного «районщика» той трудной поры.
Велика сила литературы: о великой и разнообразной армии
«районщиков» тех лет мы судим порой только по овечкинскому
Борзову, характеру, ставшему нарицательным, да по Мартыно­
ву, воплотившему новые токи жизни. Но ведь Борзов и Марты­
нов — две крайние, болевые точки в многообразии человеческих
характеров партийных руководителей тех лет.
Каждый, кто хоть немного знает жизнь «глубинки» военной
и послевоенной поры, помнит и своих Борзовых, и своих Мар­
70

тыновых, и своих Подрезовых, отношение к которым, в отличие
от первых двух, не было однозначным. Неоднозначно оно и у
Ф. Абрамова: нарисованный им характер первого секретаря Пинежского райкома партии, при всей его человеческой крупности,
исполнен драматизма и противоречий. Отношение к нему авто­
ра и читателя глубоко диалектично. Ф. Абрамов всем сердцем
любит своего Подрезова, хотя и предъявляет ему достаточно
суровый счет. Роман «Пути-перепутья» — прощание с Подрезо­
вым и одновременно — низкий поклон ему. Прощание — потому,
что новое время требовало и новых людей, новых, более совре­
менных методов руководства, которыми Подрезов овладеть не в
состоянии. Низкий поклон — потому, что писатель (а вместе
с ним, естественно, и читатель) исполнены глубочайшего ува­
жения к этому по-настоящему крупному и сильному характеру,
его истовости, нравственной чистоте, силе его коммунистических
убеждений. Такой взгляд на Подрезовых точен и справедлив.
Не вина, а беда Подрезова, что движение жизни опережает
его. В восемь лет встав за верстак, в семнадцать завершив свое
четырехлетнее образование, он в восемнадцать лет был председа­
телем сельсовета. В войну секретарь Пинежского райкома не
только всех людей знал поименно — лошадей знал по кличкам.
Его волей в первую очередь коммунисты Пинеги «фронт в вой­
ну держали». Властный, беспрекословный человек, он любил
тем не менее, чтобы «с ним спорили, возражали, доказывая свою
правоту». А сам любил доказать правоту на деле, благо «все
умел делать сам: пахать, сеять, косить, молотить, рубить лес,
орудовать багром, строить дома, ходить на медведя, закидывать
невод. И надо сказать, людей это завораживало. Лучше всякой
агитации действовало».
Такими они и были, наши северные «районщики», входившие
в жизнь, вступавшие в партию на переломе двадцатых годов...
Так в чем же драма секретаря Подрезова? В чем суть его
конфликта с молодым инженером Зарудным, директором Сотюжского леспромхоза, предприятия, с которым связано все бу­
дущее Пинеги? Сам Подрезов объясняет свои беды, беды своего
четырехклассного образования так: «...Там, где бензин, я пасую.
Я только в тех машинах разбираюсь, которые от копыта заво­
дятся». Зарудный обвиняет его в непонимании того, что «в лес­
ной промышленности наступила новая эпоха — по сути дела,
эпоха технической революции», а это значит, и в руководстве
районной экономикой надо «с лошади пересесть на трактор, на
автомобиль». А «окрик да кнут трактор и автомобиль не пони­
мают. Их маминым словом с места не сдвинешь...» И когда За­
рудный «своим молодым, звонким голосом» говорит «об отста­
вании от требований времени руководства, о необходимости но­
вого, более смелого и широкого взгляда на жизнь», Подрезову
нечего ему возразить».
Его спор с Зарудным, как и собственные сомнения и чаяния
об «установлении правильных отношений с деревней», в конеч­
71

ном счете,— явления одного порядка, предвестники и провоз­
вестники перемен, которые зрели в глубинах народной жизни
и которые несли с собой в Пинегу не только сытость и зажиточ­
ность, но и новый характер труда, новый быт, новые методы хо­
зяйствования и руководства экономикой, новые взаимоотноше­
ния между людьми.
Самое начало этого драматического и длительного истори­
ческого процесса, необходимость его и запечатлел' в своем но­
вом романе Ф. Абрамов. И сделал это резко, талантливо, зримо.
Впрочем, критики, поддержавшие роман, правы: писателю не
все удалось в его новой книге. И главный, обоснованный упрек
писателю — в том, что в его остро конфликтном, социальном
романе несколько в тени остался полюбившийся нам Михаил
Пряслин, бесспорно, центральный герой романов Ф. Абрамова о
Пекашине. Правда, в финале романа Пряслин подымается в пол­
ный рост, и мы убеждаемся, что и для него это время мучитель­
ных раздумий, сомнений и споров не пропало даром. Его само­
сознание выросло, и когда пришел час испытаний, он вместе с
коммунистом Ильей Нетесовым и другими пекашинцами бес­
страшно включается в борьбу за несправедливо пострадавшего
Лукашина.
Роман завершается убежденными словами Ильи Нетесова о
том, что «жизнь теперь повернет к лучшему». Слова эти в пол­
ную силу звучат в душе Михаила Пряслина, к которому упрямо
возвращается мысль автора: «...Перед глазами его вставала
родная страна. Громадная, вся в зеленой опуши зеленей.
И это он, он в эти тяжелые годы вместе с пекашинскими бабами
поднимал ее из развалин, отстраивал, поил и кормил города.
И новое, горделивое чувство хозяина росло и крепло в нем».
Для Ф. Абрамова эти строки, венчающие роман, не деклара­
ция, но естественный, органический итог повествования, а точнее,
еще одной эпохи труда и борьбы пекашинцев. И одновременно —
мост к следующей, заключительной книге его эпопеи. К роману
«Дом», который вводит нас в прекрасный и яростный мир труда,
забот и преображений сегодняшнего, современного колхозного
Пекашина.
Но это уже качественно иные трудности и сложности нашей,
пребывающей в постоянном движении и развитии жизни. Ка­
чественно новые противоречия ее, разрешение которых особенно
важно для выполнения задачи исторической важности, постав­
ленной партией: для подъема русского поля.
Писатель показывает, что и в его родную северную деревню
наконец-то пришел достаток, но вместе с этим пришли и новые
проблемы. Проблемы эти — в первую очередь духовного, нрав­
ственного характера, и связаны они во многом с отношением
крестьянина к труду, с драматически трудным упрочением в
душах людей коллективистского чувства хозяина, кровно ответ­
ственного за все общие дела.
В чем-то ослабло то напряженное чувство ответственности
72

за судьбы общего, за результаты труда, которое цементировало,
объединяло людей в критическую пору войны,— а что взамен?
Сознательность? Долг? Этих осознанных гражданских чувств,
как оказалось, пока еще не всегда хватает в дни мирной жизни
у пекашинских крестьян. Процесс этот, как вы помните, был под­
мечен писателем уже в повести «Пелагея».
Вот откуда — боль, а подчас и раздражение, столь изменив­
шие характер Михаила Пряслина, делающие его подчас невы­
носимым для своих земляков.
Убежденный призыв к гражданским чувствам тружеников
земли, надежда, что прямым, честным и искренним словом можно
разбудить в каждом из них полнокровное и ответственное чувст­
во хозяина,— чтобы каждый ощущал себя в родном совхозе не
наблюдателем, но «участником, творческим человеком»,— такова
одна из задач, которые ставил автор в своем романе.
Страстное, подчас полемическое утверждение социальной
активности, гражданской жизненной позиции тружеников, их
коллективистского чувства хозяина колхоза, совхоза, предприя­
тия, чувства кровной сопричастности общему делу и личной от­
ветственности за это дело и стало коренной, всеохватывающей
идеей романа «Дом», конечной идеей тетралогии «Пряслины».
2

О прозе Федора Абрамова написано много. О его публицисти­
ке — практически ничего. Между тем, разбросанные по самым
разным периодическим изданиям и теперь собранные воедино,
его публицистические и литературные статьи, очерки, заметки,
размышления, записи из записных книжек дают очень многое.
И прежде всего они содержат непреходящей ценности материал,
важный как для понимания творчества этого выдающегося
художника современности, так и для понимания самой нашей
жизни, в ее глубинной и непосредственной преемственности с
самыми высокими и светлыми традициями нашей отечественной
культуры. По сути дела именно здесь, в публицистических произ­
ведениях,— открытая настежь душа Федора Абрамова, обнажен­
но и страстно заявленное им, всей жизнью выстраданное его
мировоззрение, миросозерцание, система человеческих и граж­
данских убеждений, здесь он — весь на виду: смотрите люди!
Слушайте! Думайте! И отдавайте себя делу, Отечеству с той же
безбрежной самоотдачей, той же степенью самопожертвования,
с какой отдавал себя жизни Абрамов, с какой отдавали себя
людям его герои.
Я был свидетелем, находился в зале, во время телевизионной
записи выступления Федора Абрамова в Останкино. И это-—
одно из самых сильных, самых резких моих воспоминаний в
жизни. В какое-то мгновение, даже не заметив сам когда, сняв
пиджак и оставшись в белой, колыхающейся на ветру его дви­
жений рубашке, сосредоточив всего себя в слове, в мысли, в
73

служении захватившей его дух, покоряющей зал гуманисти­
ческой идее, Абрамов источал воистину аввакумовскую мощь
человеческого убеждения. И величие, которым дышало его слово,
весь его нравственный облик были величием могущества и бес­
страшия добра. Добра и любви — к людям, к Отчизне.
В записных книжках Абрамова встречаются удивительной
пронзительности строки: «Поэт, писатель от всех прочих отли­
чается одним — силой любви. Любовь — источник поэзии, источ­
ник добра и ненависти. Любовь дает силы бороться за правду,
переносить все лишения, связанные со званием писателя».
В этой своей мысли Ф. Абрамов почти дословно повторил
Льва Николаевича Толстого, пожалуй, самого почитаемого им
писателя Земли Русской: «Для того, чтобы от всей души говорить
то, что он говорит, художник должен любить свой предмет,—
писал Толстой.— А для этого нужно... говорить только о том,
что страстно любишь... Нерв искусства есть страстная любовь
художника к своему предмету...».
Совпадение исходных позиций в этих словах очевидно. Нервом
творчества Федора Абрамова, как художника, так и публициста,
была страстная любовь к главному предмету его творчества.
А таким предметом была для Абрамова его «малая» и большая
Родина, Отчизна.
Его прозе и в не меньшей мере публицистика буквально про­
низаны, напоены этим чувством — любовью к Отечеству, его
природе, его истории, людям его.
Человек предельно ясной и точной мысли, Федор Абрамов в
своей публицистике давал исключительно емкие, яркие, отточен­
ные формулировки, высказывал свою жизненную, гражданскую,
литературную позицию с афористической глубиной и опреде­
ленностью. Этим важна его публицистика: она помогает глубже
уяснить, понять его творчество во всех многообразнейших жан­
рах, понять его самого как человека, писателя и гражданина.
С той же ясностью он раскрывает и своеобразие истоков
собственного патриотизма: «Когда я пишу о Родине, то пишу о
том, что знакомо мне с детства, волнует, тревожит, вызывает
радость и боль... Вообще родная земля — неоценимый клад для
писателя, неисчерпаемый источник вдохновения».
Таково фундаментальное, исходное кредо писателя, вышедше­
го из крестьянской, многодетной, рано осиротевшей семьи, где
после смерти отца на руках у матери осталось пятеро, причем,
старшему 15 лет, а младшему — самому Федору Александро­
вичу — два года. В этой биографии Абрамова — завязь всех его
романов и всей его публицистики. Плоть от плоти народной,
Абрамов прошел весь путь со своим народом и своей страной.
Его проза и его публицистика с огромной силой достоверности
свидетельствуют, какой это был нелегкий и героический путь.
Одни из самых лирических, а иногда и драматических, боле­
вых, душой выстраданных страниц публицистики Абрамова при­
надлежат «малой» Родине, родной Пинеге, Архангелогородчине,
74

людям родной земли. Той самой земли, которая стала главным
континентом его большой прозы, четырехтомной эпопеи о кресть­
янской семье Пряслиных, его рассказов и повестей, которая
взрастила всех героев его книг.
О многих своих земляках Федор Абрамов сказал свое, полное
любви и уважения слово.
В своей публицистике, равно как и во всем своем творчестве,
Федор Абрамов был удивительно последователен: дорогие его
сердцу и, как ему представлялось, важные для общества и чита­
телей идеи становились часто постоянными мотивами в его выступ­
лениях, статьях, высказываниях, личных беседах и спорах, он
упрямо называл читателю, слушателю, собеседнику, с аввакумовским упорством внедрял их в общественное сознание.
Одной из самых любимых, самых дорогих тем и идей в публи­
цистике и прозе Федора Абрамова и была как раз тема его «малой»
Родины, идея русского Севера как бездонного источника нашей
народной культуры и нравственности, как духовного, языкового
истока и его собственного творчества. Помимо личного, жиз­
ненного, автобиографического опыта, для Федора Абрамова
огромное значение имело глубочайшее знание народной культуры
Севера, неизбывная любовь к нему. «Север — это заповедная
земля нашей национальной культуры»,— писал он.
Особенно дорог Абрамову как писателю, художнику слова
язык русского Севера. «В краю родникового слова» — так на­
зывается одна из его статей. Он считает, что самый большой,
непреходящий вклад Севера в сокровищницу национальной
культуры — это слово, в котором полнее и ярче всего запечат­
лелась душа северянина, его характер.
В своем взгляде на историю Ф. Абрамов никогда не занимал
внесоциальных, внеклассовых позиций, оборачивающихся идеа­
лизацией минувшего, розовой дымкой ностальгии по ушедшему.
Он говорил, что Север — не сказка, не Беловодье, не та обето­
ванная земля, о которой веками мечтало крестьянство. «Север —
это тощие, худородные подзолы и супеси, с которых в зяблый
год не соберешь даже семян. Север — это бесконечная зима с
непролазными снегами и лютыми морозами. Север — это шторм
и бури Студеного моря. И потому Север — это работа, работа
и работа».
Отдавая поклон родному Северу, Ф. Абрамов крайне внима­
телен в своей публицистике к его устной и письменной культуре
во всех ее проявлениях. Постоянно и влюбленно возвращается
он к таким хранителям души и языка русского Севера, как Борис
Шергин и сказочник Писахов, исторический прозаик А. Чапыгин
и автор «Сказа о Беломорье», несравненный, как он пишет,
знаток русского Севера Ксения Петровна Темп, сказительницы
Мария Кривополенова и Марфа Крюкова.
Но было бы крайне неверно, несправедливо и узко представ­
лять Федора Абрамова своего рода этнографическим, региональ­
ным писателем, так сказать, певцом русского Севера. Об Абрамове
75

можно сказать примерно теми же словами, какими он сказал о
Белове, пожалуй, самом любимом им из современных писателей:
«На каком материале он работает? В основном на материале
Вологодской области, которую он очень хорошо знает. Именно
в вологодских поэтических одеждах увидел он Русь со всеми
сложностями, трудностями, радостями и заботами вчерашнего
и сегодняшнего дня».
И если бы не было в истоках, биографии, генетическом коде
и всем повседневном образе жизни Федора Абрамова русского
Севера — не было бы и Абрамова как писателя, причем писателя
отнюдь не регионального, но общенародного, общегосударствен­
ного и, не боюсь сказать, мирового значения. Потому что для
Абрамова здесь — начало всего, и прежде всего, бесконечной,
подвижнической любви к своей Родине, беспокойной, неотступной
и властной, подчас душу изматывающей заботы о судьбах
Отечества. А без этой любви и заботы не было бы и того Федора
Абрамова, каким он вошел в сознание нашего народа — патриота,
подвижника, коммуниста, «государственника».
Движение его мысли в литературе, равно как и формирование
его творческих идеалов и гражданских убеждений, было орга­
ничным и естественным. Оно предопределялось его глубинным
демократизмом и народностью, его жизненной и творческой
судьбой, неотрывной от судеб родного народа.
Святая память войны — такова еще одна постоянная идея —
чувство, пронизывающее как прозу, так и публицистику Федора
Абрамова. «Быть достойным их памяти», «Мы и сегодня живы
ими» — даже в названиях его публицистических выступлений
все время бьется мысль об ответственности живых перед павшими,
о высоком долге перед погибшими, о том, чтобы всю нашу се­
годняшнюю жизнь измерять мерой подвига народного.
Таков главный тематический узел в творчестве Абрамова,
писателя и публициста: крестьянская, народная жизнь на пере­
ломе войны, Великой Отечественной войны. На самом главном,
самом трудном, почти что гибельном по трудности переломе,
до конца обнажившим тайное тайных народной души.
Жизненная и творческая судьба Абрамова сложилась так, что,
писатель-фронтовик, перенесший тяжелое ранение, • непосредст­
венно о фронтовой жизни он не успел написать, хотя и собирался.
Как писателя его целиком захватила военная страда в тылу,
«тот второй фронт, открытия которого столько времени мы ждали
от союзников и который по существу открыла русская баба еще
в 1941 году. Об этой бабьей войне в тылу я и старался сказать
свое слово». Такова еще одна излюбленная мысль Федора Абра­
мова, которая проходит через все его творчество. Об этом, о
подвиге труда, самопожертвования и героизма нашего народа,
женщин и детей в пору войны и в трудные послевоенные годы,—
главные романы Ф. Абрамова: «Братья и сестры», «Две зимы и
три лета», «Пути-перепутья», повесть «Пелагея», многие его
рассказы; об этом же и многие страницы его публицистики.
76

В своей публицистике Федор Абрамов яростно защищает
право и долг писателя писать полную правду о трудном и герои­
ческом времени войны. Писатель вел справедливый спор с той
частью критики, которая поначалу не приняла в его романах
именно чрезмерной, как казалось этим критикам, жестокости
правды — о нечеловечески тяжком труде и быте его героев,
пекашинских крестьян, в пору войны и в послевоенные годы.
Ф. Абрамов не раз и не два возвращается к вопросу о том,
следует ли смягчать изображение военных и послевоенных труд­
ностей. «Разве не ясно, что, преуменьшая действительные труд­
ности и лишения, которые наш народ проявлял в своей борьбе за
лучшее будущее, мы тем самым — хотим этого или нет — обкра­
дываем его, преуменьшая исторический подвиг советских людей?»
Писатель шел в своей прозе иным, бесстрашным и истовым
путем познания полной, всесторонней и исчерпывающей правды о
подвиге народном. Эту правду о подвиге женщин и детей в пору
войны Ф. Абрамов познал жизнью своей. Так случилось, что
его, тяжело раненного фронтовика, в конце зимы сорок второго
года вывезли из блокадного Ленинграда на Большую землю,
а потом долечиваться — на родину. И вот тут-то, говорит Федор
Абрамов, ему довелось увидеть своих земляков во весь их бога­
тырский рост. Особенно часто, из выступления в выступление,
Абрамов повторяет поразившую его в самое сердце мысль —
мысль о «подвиге русской бабы в минувшей войне».
Об этом говорил он и в речи на VI съезде писателей СССР,
которую он озаглавил «О хлебе насущном и хлебе духовном».
И в печатном тексте в ней явственно слышны ораторские нотки.
Помимо того, что Абрамов пользовался в среде писателей бе­
зусловным, неоспоримым авторитетом, он был редкой силы ора­
тором. И я хорошо помню, как замер огромный зал Большого
Кремлевского дворца, где проходили пленарные заседания съезда,
когда на трибуну стремительной, чуть ковыляющей из-за ра­
нения походкой поднимался Абрамов: его выступления ждали.
Эта полная тишина всеохватного внимания гулко стояла на
всем протяжении его речи, явившейся одним из самых сильных,
если не самым сильным, писательских выступлений на съезде.
В нем было высказано не только писательское кредо Абрамова,
его собственное исповедание веры,— выступление это объясняло
существо целого направления нашей литературы, вышедшего
на первый план в пору 60—70-х годов, им была дана обобщенная
масштабная концепция развития нашей деревенской прозы.
Эта проза была ему близка своим глубинным демократизмом
и неразрывностью связей с народной жизнью, тем именно, что
от сугубо конкретных проблем, болей и радостей” крестьянского
быта и бытия она поднималась к высоким духовным, нравственно­
этическим обобщениям о сущности нашего народного, нацио­
нального характера, об особенностях нашего социального пути
в будущее, о необходимости утверждения и сбережения корен­
ных, фундаментальных духовных и нравственных ценностей народ­
77

ной жизни, выработанных веками труда и борьбы на земле.
Понимание современной прозы о деревне вырабатывалось
писателем с позиции глубокого, конкретно-исторического анализа
не только литературных, но и социальных процессов жизни.
Он не только не противопоставлял эту зеленую ветвь нашей про­
зы всему могучему дереву советской литературы, но показывал
общность литературного развития, включая ее в общий процесс
развития советской и мировой литературы.
Отчетливо понимая значение для нашего времени научнотехнического прогресса, Абрамов ни в коем разе не занимал в
этом вопросе сентиментально-романтической, консервативной
позиции. Он отчетливо видел те необходимые перемены, которые
происходят в современной деревне. А происходит в ней «по­
истине небывалая, ни с чем не сравнимая революция. Речь идет
не просто о коренной перестройке сельского производства, всего
уклада деревенской жизни. Речь идет об изменении русской
географии, об изменении лика русской земли». Отношение Федо­
ра Абрамова к этим историческим процессам вполне соизмеримо
со сложностью социальных задач.
Не только в прозе, но и в публицистике, в таких статьях и
очерках, как «Сотворение нового русского поля», «Пашня живая
и мертвая», «От всех этих весей Русь пошла» (последние два —
вместе с ленинградским поэтом А. Чистяковым), Ф. Абрамов
заинтересованно писал об этих переменах, не только с радостью,
но, подчас, и с болью, предостерегая от увлечений, от стремлений
опережать время в этих вопросах. Понимая необходимость,
неизбежность, необратимость этих перемен, он испытывал и
немалую тревогу: уйдут те нравственные ценности, которые фор­
мировались веками крестьянского труда на земле, а что взамен?..
Ведь на ней, крестьянской ниве, если подойти к делу исторически,
выковывалась русская культура, этика, язык!
О чем, скажем, Федор Абрамов говорил в речи на своем юби­
лее в день своего шестидесятилетия? О чем вообще люди гово­
рят на юбилеях? Видимо, о том, что их волнует больше всего.
«Сегодня в повестке дня стоит задача возрождения Нечер­
ноземья, коренных русских земель, с которых началась Великая
Русская Держава. Нечерноземье — это сердце России. И сегодня
здесь делаются большие дела. Но это только начало. Возрож­
дение Нечерноземья, возрождение России — это задача номер
один, эта задача государственной важности. В конце концов
здесь решается вопрос — быть или не быть. Я сознательно заост­
ряю этот вопрос...» — говорил Ф. Абрамов в своей речи на юби­
лейном торжестве.
И далее затронул самое наболевшее: нельзя больше мириться
с тем, что мы «из года в год ввозим из-за океана хлеб. Россия
должна вернуть славу хлебной державы мира. Россия должна
завалить мировой рынок своим хлебом. Это задача не деревен­
ская, это задача не одногодовая, не однолетняя, это задача не
только тех людей, которые сегодня трудятся в деревне. Эта за­
78

дача, как подчеркивает наша партия, поистине всенародная».
Вдумчивый исследователь крестьянской жизни, Ф. Абрамов
жаждал качественного экономического перелома в нашей, де­
ревне. И категорически не разделял бытующих в известной части
нашей литературы и критики консервативных, сентиментально­
романтических, ностальгических настроений в отношении прош­
лого нашей деревни. Он был убежден, что беды и трудности ее
проистекают не от научно-технического и социального прогрес­
са, но от недостатка такого прогресса. И решение проблемы
видел в соединении социалистического земледелия с новейшими
достижениями наѵчно-технической революции. О размахе этих
перемен Федор Абрамов говорил в своей знаменитой речи на
VI съезде писателей СССР.
Проза Федора Абрамова, равно как и проза других писателей
деревенской темы, являла собой последний поклон, поклон любви
и уважения, сыновней благодарности за то, что сделала старая
деревня и ее труженики для родной земли, для счастья будущих
поколений.
Но не только. Проза эта была еще и внимательнейшим со­
циальным исследованием тех духовных и нравственных ценностей
деревенской жизни, которые были созданы веками, тысячеле­
тиями труда человека на земле. Она стремилась осмыслить и
удержать этот духовный опыт, те нравственные силы, которые
не дали пропасть России в годы самых тяжких испытаний.
Федор Абрамов никогда не стоял на позициях прагмати­
ческих, технократических. Он считал, что резервы научно-тех­
нического прогресса должны множиться на резервы прогресса
социального, и шире — на резервы нравственности и человеческой
души, чтобы был полный простор и выход народной инициативе,
чувству хозяина, предприимчивости и заботе об интересах об­
щего дела, нравственному отношению человека к труду. А для
этого необходимо сохранить и упрочить духовное, нравственное
обеспечение человеческой личности, что в эпоху НТР стало не
легче, но трудней.
«Ведь под влиянием небывалого вторжения новейшей техни­
ки и науки что сегодня происходит в деревне? — объясняет пи­
сатель.— Начисто, в корне перекраивается все: производство, быт,
само жилье, сама деревня и даже сам лик земли, сам рельеф
страны...
А души человеческие, сердца? Да вместе с пашней — кстати
изрядно задичавшей за последние годы,— заросшей кустарни­
ком — и сердце крестьянское стало полем битвы».
Почему? Да потому, в частности, что хотя НТР — великое
благо, но «благо, которое нередко утверждает себя через слезы,
через горе людское, через обрыв и разрыв корней... И не слу­
чайно сегодня все народы такое внимание проявляют к своим
корням, к своим истокам. И это тем более важно для нас, потому
что Россия стоит на великом перевале своей истории». Так что —
«без духовных ценностей, накопленных прошлым,— ну, никуда!».
79

Как видите, -Абрамов касается здесь глобальных процессов
XX века, происходящих в современном мире, законно полагая,
что социализм, в силу своего принципиального отличия от мира
частной, капиталистической собственности, должен принципиаль­
но по-иному, по-новому строить свои взаимоотношения с НТР.
Ставя развитие нашей литературы в контекст глобальных
проблем человечества, Ф. Абрамов с огромной тревогой, выра­
жающей общую тревогу нашей деревенской литературы, говорил
о тех опасностях, которые может таить в себе неуправляемое
развитие науки, техники для природы, для окружающей человека
среды. Именно советская литература первая поставила на об­
щественное обсуждение проблему экологии, необходимости вы­
работки нового экологического сознания, формирования в душах
людей экологической этики. Выступая в одном строю с В. Ас­
тафьевым, В. Беловым, Б. Можаевым, В. Солоухиным, В. Чи­
вилихиным, другими нашими писателями, защищающими при­
роду, Ф. Абрамов не уставал говорить о сохранении наших рек,
озер и лесов.
Но и эту проблему Ф. Абрамов поворачивает по-своему:
«В последнее время мы много говорим о сохранении природной
среды, памятников материальной культуры,— пишет он.— Не
пора ли с такой же энергией ставить вопрос о сохранности и защи­
те непреходящих ценностей духовной культуры, накопленных
человечеством?»
Абрамов убежден, что духовные потери чреваты никак не
меньшими последствиями, чем разрушение природы, хищническое
истребление лесов и обмеление рек. И позитивную роль нашей
литературы о деревне он видел в том, что она утвердила в нашем
обществе мысль о необходимости эти ценности сохранять. И не
только сохранять, но и развивать, обогащать их новыми, социа­
листическими началами социальной, гражданской активности.
И это было принципиально новым и принципиально важным в
его общественной позиции, выдвигавшей его в лидеры того на­
правления в нашей литературе, к которому он принадлежал.
Долгие годы в нашей литературе идут споры вокруг проблемы
духовных и нравственных ценностей, вокруг самого понимания
духовности и нравственности человеческой личности. Начиная с
«Жестокости» Павла Нилина, которую Ф. Абрамов считал одной
из лучших книг советской литературы, продолжая традиции
М. Шолохова и Л. Леонова, советская литература упорно пре­
одолевала своего рода леводогматический, ультрареволюцион­
ный взгляд на, нравственность, отвергавший общечеловеческие
нравственные ценности — совесть, честность, добро как катего­
рии будто бы абстрактные. За последние десятилетия и наша
литература, и наше общество утвердили новое нравственное
сознание, отвечающее требованиям эпохи развитого социализма,
наполняющее эти древние, но вечно живые понятия — совесть,
доброта, сочувствие, сострадание, милосердие, жалость —
живым, сегодняшним жизненным содержанием, сообщающее им
80

новую жизнь. И Федор Абрамов своей прозой и публицистикой
внес в эту крайней важности работу свою, немалую лепту.
«Поворот литературы к вопросам нравственности,— сказал
Ф. Абрамов в своем выступлении на VII съезде советских писа­
телей,— можно только приветствовать, тем более, что истори­
ческий опыт показал, что перестройка, обновление жизни только
социальными средствами, не подкрепленными нравственной,
душевной работой каждого человека, не могут дать желаемых
результатов».
Принципиально важные слова эти не прошли мимо сознания
читателей.
Во время телевизионной встречи в Останкино писателю был
задан вопрос: «Что вы подразумеваете под душевной работой
каждого человека?»
Ф. Абрамов ответил на этот вопрос так: «Издревле, с очень
давних пор существуют два способа обновления, два способа
перестройки жизни. Один путь — социальной революции и со­
циальных реформ, второй путь, который особенно яростно про­
поведовал в нашей русской жизни и в русской литературе Лев
Николаевич Толстой,— это путь нравственного усовершенство­
вания, нравственного самовоспитания личности, каждого че­
ловека...
Что я понимаю под душевной работой каждого? Это само­
воспитание, строительство собственной души, каждодневный
самоконтроль, каждодневная самопроверка высшим судом, ко­
торый дан человеку, судом собственной совести. Совесть — это
как раз та сила, которая помогает сдирать с человека коросту
эгоцентризма, коросту всякой затхлости. Это та сила, которая
выводит человека на пути широкого братства, требовательности
к себе и людям».
Такой подход к принципу нравственного усовершенствования,
самовоспитания, самоконтроля, строительства собственной души
кое-кому может показаться спорным. Но проверим эту позицию
В. И. Лениным. Проверим ее актуальными задачами сегод­
няшнего дня.
Как известно, беспощадная ленинская ирония была адре­
сована толстовским призывам к самоусовершенствованию как
абстрактной моральной проповеди, игнорировавшей необходи­
мость коренного изменения социальных условий жизни как не­
обходимого условия формирования подлинно человеческой лич­
ности, уводившей массы от задач революционной борьбы, от
задач социального переустройства мира. Помноженная на тол­
стовский отказ от политики, на толстовский принцип непротив­
ления злу насилием, она, в представлении В. И. Ленина, пред­
ставляла собой «противореволюционную сторону учения Тол­
стого»1, составляла не силу, но слабость этого величайшего
художника и мыслителя.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 4.— С. 324.

81

Но ирония Ленина ни в коей мере не была направлена против
нравственных начал в принципе. Он протестовал лишь против их
абсолютизации, отрыва от реальной, социальной действитель­
ности, против отрицания политики. .
Лишь революционное изменение общественных отношений,
по убеждению Ленина, создает предпосылки для подлинно нрав­
ственного развития человечества. Но «идея детерминизма,—
писал Ленин,— ...нимало не уничтожает ни разума, ни совести
человека, ни оценки его действий»1.
Мы вступили в такую историческую эпоху — эпоху зрелого,
развитого социализма, когда все большее, во многом опреде­
ляющее значение приобретает личная ответственность человека
перед собой и обществом, его нравственный долг и совесть, со­
вершенствование и самосовершенствование человеческой лич­
ности. И в этих условиях идея самосовершенствования, само­
воспитания человеческой личности, которую так упорно воздви­
гал Абрамов, наполняется качественно новым содержанием,
обретает новое истинное значение и жизнь.
При этом, опираясь в данной своей идее на Л. Н. Толстого,
истово отстаивавшего в свое время роль и значение нравственных
начал, но не сопрягавшего свою нравственную проповедь с зада­
чей революционного переустройства общества, Федор Абрамов
идет другим путем, путем органического соединения, взаимо­
действия процессов «социальной перестройки жизни» с необхо­
димостью «душевной работы каждого человека».
Федор Абрамов не приемлет абстрактного гуманизма, абст­
рактной нравственности, оторванных от социальных проблем
общества, от горестей и радостей народных.
По сути своего мировоззрения и идейных, творческих прин­
ципов Ф. Абрамов категорически не мог принять наметившую­
ся в последние годы в нашей литературе, особенно молодой,
тенденцию отхода от социальной, общественной гражданствен­
ной проблематики, намеренного погружения в быт, не осмыс­
ляемый как бытие, в сугубо личную жизнь, в мир замкнутых и,
в конечном счете, глубоко эгоистических интересов. Не мог он
принять и того, что подобная литература претендует быть зако­
нодателем моды, выдает себя за подлинно «современную» лите­
ратуру, третирует литературу гражданских устремлений, как
устаревшую, как литературу вчерашнего дня.
Ф. Абрамов отстаивает принципиально иное — социальное,
гражданское понимание нравственности, неразрывно сопряженное
с активной общественной позицией человека. Нравственность и
важна для Абрамова, в конечном счете, как императив актив­
ного гражданского, общественного поведения личности.
Критерии гражданской нравственности, социальной, общест­
венной активности, адресуемые Ф. Абрамовым как литературе,
так и каждому человеку, были глубоко личностным, жизненным,
Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 1—С. 159.

82

выношенным, выстраданным принципом Федора Абрамова.
Этот коренной нравственный принцип его жизненного и твор­
ческого поведения рос из всей системы его политических, граж­
данских убеждений. Он формировался всем наследием отечест­
венной культуры, и прежде всего великой русской литературы и
революционно-демократической критики. Активная гражданская
позиция в жизни и литературе органично и естественно вела его
к пониманию роли политики, философии, социологии, осознанию
значения мысли и культуры, знания для художественного твор­
чества. С каким пониманием относится он к людям культуры,
скажем, к академику Д. С. Лихачеву, или к человеку универ­
сальных, энциклопедических познаний — М. С. Шагинян!
Федор Абрамов полемически отстаивал необходимость для
художника в общекультурном и социально-философском знании
быть «с веком наравне». Сегодня, говорил Ф. Абрамов, неко­
торые писатели рассуждают примерно так: «Ты, голубчик, слиш­
ком много читаешь. Это может повредить твоей самобытности».
«Какой бред! — заключает Ф. Абрамов.— Знание жизни очень
важно. Но мы знаем многих людей, которые не стали видными
писателями потому, что у них не было культуры. Писатель —
это значение жизни плюс культура. Писатель должен учиться
всю жизнь».
Особенностью подхода Федора Абрамова к жизни и литера­
туре, особенностью его прозы и публицистики была крупность.
Крупность мысли, крупность тем и проблем, крупность характе­
ров, их поступков, страстей. И не случайно мысль его, как к истоку,
постоянно возвращается к Льву Николаевичу Толстому — пи­
сателю, если иметь в виду русскую и мировую классику, по всей
вероятности, наиболее близкому ему.
«Творчество Л. Толстого необычайно глубоко и масштабно,
и каждый отстаивает его по-своему. Мне лично Толстой-худож ­
ник, Толстой-мыслитель, Толстой-человек особенно дорог бес­
страшием своих исканий. Да, поиск истины, поиск веры и смысла
человеческого бытия всю жизнь, до самого смертного часа, жизнь
всегда, в каждую минуту по самому высокому, самому строгому
счету; неукротимое желание сделать себя и других людей чище
и лучше, осуществить вековую мечту человечества о всемирном
братстве — вот коротко то, что делает Льва Толстого одним из
величайших духовных и нравственных ориентиров всех времен
и всех народов» — так отвечал Ф. Абрамов на вопросы «Ясно­
полянского сборника» в связи со 150-летием со дня рождения
Л. Н. Толстого.
Когда перечитываешь прозу и публицистику Федора Абрамо­
ва, трудно не поражаться тому, до каких высот человеческого
духа поднялся этот крестьянский сын из архангельской Пинеги.
Этот уровень знания, социальной мысли, духовного и нравст­
венного опыта, помноженный на бесконечную любовь к Родине,
на чувство гражданского долга перед Отчизной и ответственности
перед людьми,— вот что было духоподъемной силой таланта
83

Ф. Абрамова, что придавало его творчеству общенародный,
государственный смысл. Его воззрения отличал подлинный ис­
торизм. Те нравственные устои и основы жизни, которые он
защищал, для Абрамова всегда были советскими основами.
С какою силой любви рассказано в его романе «Дом» о ста­
ром большевике Калине Ивановиче Дунаеве и его жене Евдокии.
В выступлении по архангельскому телевидению по случаю премье­
ры спектакля «Дом» в Архангельском областном театре Федор
Абрамов справедливо сказал, что в истории жизни Дунаевых —
старого коммуниста, большевика, одного из тех, кто делал рево­
люцию, и его жены — он видел историю нашего государства,
историю страны.
Душа Абрамова-прозаика к концу его жизни все больше кло­
нилась к истории — истории нашей революции, истории нашей
страны.
Знаменателен замысел нового романа Абрамова, над которым
он работал последние годы жизни и который не успел написать.
«...Если говорить о главной работе, над которой размышляю
многие, многие годы,— это книга о России, о социальных и
духовных исканиях России в канун революции»,— отвечал он на
вопрос корреспондента «Книжного обозрения» в июне 1982 года.
Абрамов хотел назвать свой новый роман «Чистая книга».
Смерть помешала писателю осуществить этот его «главный за­
мысел», в результате чего читатель не получил крайне важной и
крайне нужной книги, которая явилась бы своего рода мостом
между XIX и XX столетиями, между нашим духовным наследст­
вом прошлого века и Великой Октябрьской социалистической
революцией. Замысел этой книги, пускай и не реализованный,
помогает нам лучше понять Ф. Абрамова, истоки его личности,
его принципов и убеждений.
Главным учителем Ф. Абрамова в советской литературе был
Михаил Александрович Шолохов. А за ним — Александр Три­
фонович Твардовский. Он сам об этом свидетельствует: «Из
советских писателей мне ближе всех Шолохов. Я считаю, напри­
мер, что его «Тихий Дон» — это самое крупное явление в русской
литературе, да, может быть, не только русской, но и мировой
литературе. Затем в моей писательской судьбе исключительную
роль сыграл Александр Трифонович Твардовский». «Писатель,
единственный в своем роде,— скажет он в другом месте,— ко­
торый так бесподобно, так органично соединял в себе крестьяни­
на, сына земли, и интеллигента в высшем значении этого слова».
Слова, которые в полной мере можно адресовать и самому Федору
Александровичу «Абрамову.
Ф. Абрамов исповедовал то понимание интеллигенции, ко­
торое сформировалось под влиянием идей русских революцион­
ных демократов на переломе минувшего века,— он усвоил его,
прежде всего, через своего учителя, Алексея Федоровича Калипцева, через великую русскую литературу, литературу XIX и
XX веков. Само понятие «интеллигенция» родилось в России во
84

второй половинесХІХ века и ушло во все языки мира как калька
с русского. Понятие «интеллигенция» качественно отлично от
понятия «интеллектуал», столь модного ныне на Западе, потому
что обязательно заключает в себе высший, нравственный смысл.
Оно не определяется образовательным цензом или родом занятий
и включает в себя интеллектуализм как частный момент. С нача­
ла своего возникновения понятие интеллигент на Руси было
понятием нравственным. И формировалась русская демократи­
ческая интеллигенция прежде всего проповедью Белинского и
Герцена, Чернышевского и Добролюбова, гражданским гласом
великой русской литературы прошлого века. Они-то и сформи­
ровали общественную нравственность демократической русской
интеллигенции, этого совершенно особенного, высочайшего эти­
ческого сознания.
Именно это этическое сознание, в основе которого было слу­
жение народу, во многом и определяло писательский, челове­
ческий, гражданский облик Федора Александровича Абрамова.
Человеческой природой своей и всей общественной, писатель­
ской сутью Абрамов принадлежал именно этому течению нашей
отечественной культуры, которое как исток зарождалось еще в
деятельности Ломоносова и Радищева, чтобы, пройдя через
декабристов, Пушкина и Герцена выйти на простор русской
литературы и общественной мысли в середине XIX века.
Эта великая традиция питает нашу литературу и нравствен­
ность и поныне.
Как художник Федор Абрамов в конечном счете растет именно
из демократической традиции гражданского служения литера­
туры обществу, народу, родной стране. Абрамов открыто и прямо
декларировал эту свою родословную, верность гражданским и
демократическим традициям нашей литературы, считая их глу­
боко нравственными и плодотворными для себя и советской
литературы.
Главные претензии к современной критике со стороны Федора
Абрамова лежали именно здесь: в том, что она слабо и непосле­
довательно развивает традиции «реальной» критики русских
революционных демократов, в том, что критика наша крайне
редко выверяет литературу жизнью. «Наши журналы, наши
газеты не могут похвастаться реальной критикой, той критикой,
которая на недосягаемые вершины вознесла в свое время «Совре­
менник», той критикой, которая литературой объясняет жизнь,
а жизнью выверяет литературу».
Самая главная претензия, которую он многократно высказывал
критике,— мало проблемных статей.
Федор Абрамов в чисто добролюбовских традициях понимал
задачи литературной критики: «Увидеть в самом литературном
произведении те процессы, которые происходят в жизни, как они
здесь преломлены и как они отражены». Он требовал от критика,
чтобы тот не хуже прозаика знал и понимал жизнь.
Сам Федор Абрамов относился к традиции «реальной» крити­
85

ки в высшей степени уважительно и, будучи не только прозаиком,
но и литературоведом, шолоховедом, заведовавшим кафедрой
советской литературы Ленинградского государственного универ­
ситета, был глубоким и талантливым критиком, умевшим пове­
рять литературу жизнью народной.
Абрамов на дух не принимал «чистой художественности»,
«чистой формы», ибо — «что она может дать сердцу читателя?».
Эстетические принципы Федора Абрамова ясны и определен­
ны. Ему было чуждо какое бы то ни было эстетство.
Убежденный и последовательный реалист, Федор Абрамов
всегда стоял в литературе за правду, за социальное исследование
действительности. Он считал, что «исследование, анализ — пер­
вооснова творчества. Вопрос, который для сегодняшней литера­
туры является, быть может, вопросом номер один».
Поощрение исследовательского, аналитического начала, по
мысли Ф. Абрамова, поможет нашей литературе быстрее осво­
бодиться от таких распространенных в ней недостатков, как
серость, описательность, натуралистическое копирование, мел­
котемье и безмыслие, приобщит литературу к правде жизни.
Цель и смысл художественного исследования действитель­
ности — правда. Ф. Абрамову, как мало кому другому из наших
художников, была близка мысль Чернышевского: в правде сила
таланта; ложные идеи губят даже самый сильный талант.
«Всякий приблизительный, смягченный, подкрашенный раз­
говор о жизни — он безнравственный. Он не выдерживает прежде
всего нравственного суда. Он вводит в заблуждение читателя...
Всякое умаление правды — самая большая вина писателя. Прав­
да — это самое элементарное условие искусства. Вне правды о
каком-то искусстве вообще нельзя говорить».
При этом Ф. Абрамов подчеркивает, что правда жизни и
правда искусства — не идентичные понятия, поскольку правда
жизни в искусстве «переплавлена в тигле авторского мышления,
в тигле нравственного огня писателя, его миропонимания».
Правда в искусстве всегда выражается через автора, в этом смыс­
ле она субъективна.
Я вспоминаю, как потряс Федора Абрамова мой рассказ о
последней встрече с Александром Яшиным за неделю до смерти.
Яшин умирал тяжело и уже почти не мог говорить. Тихим, ше­
лестящим голосом, глядя прямо перед собой своими огромными
глазами, в которых было разлито страдание, Яшин сказал: «Все
сводится к четырем словам: Жизнь. Смерть. Правда. Ложь».
Абрамова поразила нравственная точность этих слов, объеди­
нявших воедино жизнь и правду, противопоставивших им, урав­
нивавших смерть и ложь. Он привел эти бессмертные слова Яшина
в «Траве-мураве».
Отношение Абрамова к правде в литературе было простым и
ясным. Но вы попробуйте в жизни ли, в литературе идти этим
путем! Идти честно, последовательно, до конца!
Федор Абрамов шел таким путем.
86

Уже первая крупная его статья «Люди колхозной деревни в
послевоенной прозе» («Новый мир», 1954, № 4) воочию под­
тверждала это. Опубликованная в то непростое время, когда —
перефразируем слова Л. Н. Толстого — все переворотилось и
только-только начинало укладываться, когда уже в полную силу
звучало слово Валентина Овечкина, когда печаталась «Жесто­
кость» П. Нилина, статья эта точно выражала новые искания и
устремления времени, но далеко не сразу была понята и оценена.
Пафос этой статьи как раз и заключался в требовании правды
жизни в литературе о колхозной деревне: «Только правда —
прямая и нелицеприятная, страстное партийное проникновение
в глубинные процессы жизни, постановка насущных вопросов
строительства нового общества, изображение подлинной жизни
советских людей являются целью, достойной советского писа­
теля» — такова была творческая и идейная программа, с которой
входил Федор Абрамов в литературу.
С этих позиций было написано и его первое крупное прозаи­
ческое произведение — роман «Братья и сестры», положивший
начало его трилогии о жизни крестьянской семьи Пряслиных,
о героическом труде северной деревни в тяжкие военные и
трудные послевоенные годы.
С этих же позиций был написан Ф. Абрамовым и его очерк
«Вокруг да около», первое крупное произведение художественно­
документальной, публицистической прозы, принадлежащее перу
Федора Абрамова.
У этого очерка также была трудная судьба. Но прошли годы
и время показало, что писатель в своих тревогах и заботах был
прав. Он был прав в главном — в том, что мы в ту пору мало
думали о поиске и утверждении надежных стимулов труда, что
мы недооценивали принцип материальной и моральной заинте­
ресованности, недостаточно заботились о развитии инициативы
тружеников, их хозяйственной предприимчивости, гражданской,
творческой активности. В данном случае талант, интуиция худож­
ника, его глубоко гражданское, подлинно партийное отношение
к жизни опережали время, ставили на общественное, обсуждение
те назревавшие в жизни трудные, сложные проблемы, которые
уже вовсю стучались в дверь и настойчиво ждали своего решения.
Вглядимся, как понимал Федор Абрамов еще один фундамен­
тальный, основополагающий принцип творчества, который лежал
в основе его литературной и публицистической деятельности,—
принцип народности, крайне дорогой сердцу писателя, много
определявший в его творческой судьбе. Как уже подчеркивалось
выше, народность в понимании Федора Абрамова была неот­
делима от чувства патриотизма, чувства любви к малой и боль­
шой Родине.
Абрамов всеми фибрами души любил свой народ, из которого
шел, которому принадлежал от рождения, но при этом утверждал:
«Любить народ — значит видеть с полной ясностью и достоин­
ства его и недостатки, и великое его и малое, и взлеты и его па­
87

дения. Писать для народа — значит помочь ему понять свои
силы и слабости». «Я стою за народное начало в литературе, но
я решительный противник молитвенного отношения к нему...»
С таким пониманием патриотизма связана и упорная борьба
Федора Абрамова за право и обязанность художника всесторон­
не исследовать конфликты жизни, в полной реальности показы­
вать те трудности и сложности жизни, которые преодолевает
герой. Только на пути глубокого социального анализа конфликтов
и противоречий, преодоления реальных трудностей и недостатков
можно в полный рост показать героические начала жизни, рас­
крыть социально активные героические характеры, формирую­
щиеся в ней, показать великий и героический путь нашего народа
в историю.
«Казалось бы, ясно как божий день,— говорил он на VII съез­
де писателей СССР,— подвиг человека, подвиг народа измеря­
ется масштабом содеянного, мерой жертв и страданий, которые
он приносит на алтарь победы. У нас то и дело слышишь голос
перепуганного перестраховщика: это сгущение красок, это очер­
нительство, это снижение героического облика народа... Да,
чернят и унижают народ перестраховщики, лжедрузья, те, кото­
рые всякого рода ватными прокладками и обертками крутых
спусков и поворотов истории обесценивают и умаляют его подвиг!
Мы не имеем права замалчивать, упрощать все сложности и
трудности нашего исторического пути. Не объясним мы — объяс­
нят другие, только объяснят по-своему».
Как видите, в понимании народности и патриотизма Федор
Абрамов последовательно проводил в жизнь принцип правды,
как основополагающий этический и эстетический принцип ли­
тературы.
Критическое отношение к жизни у Федора Абрамова никогда
не было злорадством, но всегда болью, сопереживанием, стрем­
лением к активному действию по преодолению недостатков, оно
было органической частью его писательской и человеческой,
гражданской, общественной позиции — позиции убежденного
борца за интересы своего народа, за интересы родной страны.
Такой была позиция и всех его любимых героев, к такой позиции
он страстно звал читателей.
И здесь я хотел бы еще раз вернуться, можно сказать, к контра­
пункту миросозерцания Федора Абрамова, главной идее, глав­
ному итогу всей его жизненной и творческой деятельности.
Таким контрапунктом его творчества и его мировоззрения
была идея социальной, гражданской ответственности, активности
человека на своем трудовом, рабочем месте, как самом главном,
конечном и исчерпывающем, в чем больше всего нуждается сегод­
ня и наша страна, и наш народ.
Эту идею он разрабатывал всю свою жизнь, но надо сказать,
что с особой отчетливостью отвечая неумолимой потребности
времени, она оформилась, вылилась в литое, убежденное слово
в последнюю пору его жизни, и особенно — в годы работы
88

над завершающей книгой его эпопеи — романом «Дом». Отдадим
еще раз должное социальной зоркости и зрелости, глубочай­
шему общественному чутью писателя, с удивительной точностью
и своевременностью выразившего самую сокровенную общест­
венную потребность времени, которая буквально носится в воз­
духе и которая с такой определенностью сформулирована сегод­
ня партией.
К сожалению, критика поначалу не поняла и не оценила эту
боль, эту тревогу, эту устремленность к социально активному и
граждански сознательному человеку, отвечающему за все, что
происходит вокруг, которая и была пафосом заключительной
части его трилогии «Дом».
Вот что говорил о конечной идее своей трилогии сам Федор
Абрамов: «Пряслины — это соль нашей земли! Они живут, они
повсеместно рассеяны по всей нашей необъятной Родине, и они
та могучая опора, на которой держится наша земля. Это вопло­
щение вместе с тем и нравственного здоровья. Пряслины — это
борцы!.. Они настоящие работники. Они — люди высокой совести
и совестливости, больших чувств и вместе с тем, конечно, у них
есть какие-то свои слабости, как у каждого человека... Если пере­
водить на литературоведческий язык, это, конечно, герои времени,
положительные, в полном смысле положительные герои времени».
Именно так и трактовал Ф. Абрамов героя нашего времени:
как человека социально активного, граждански сознательного,
наделенного высокой нравственностью, совестью и мужеством
в борьбе за интересы общего дела, партии, народа, страны.
В таких людях, которые были его любимыми героями, выражав­
шими самую суть его собственного, глубокого патриотического
и гражданского характера, он видел будущее страны. Здесь
смыкались, сливались воедино все могучие потоки его мысли и
заветных, дорогих ему идей: идея патриотизма, народности,
верности земле; идея общественной нравственности, гражданст­
венности; идея правды, социального оптимизма, которым при
всей суровости правды было напоено его творчество.
Он выразил эту общественную потребность, осмысляемую
им как коренную, главенствующую потребность времени, в выступ­
лении на VI съезде советских писателей, в чеканных словах:
«...Все в конечном счете зависит от того, какой человек будет
работать и управлять землей. Не работяга с куриным оглядом,
не перекати-поле, которые сегодня косяками кочуют по нашим
городам и весям, не бюрократ-чиновник, слепо исполняющий
приказы и директивы,— не им вершить нынешние дела. Не им
претворять в жизнь великие задачи эпохи. Время властно тре­
бует другого человека, человека-хозяина, человека с развитым
самосознанием, обостренной гражданской совестью, с широким
историческим кругозором, способного не только мыслить погосударственному, по-хозяйски, но и отвечать за все происхо­
дящее в стране, поступать по-государственному, соответственно
своим убеждениям, велениям совести».
89

Вот куда поворачивал Федор Абрамов толстовский призыв
к нравственному совершенствованию личности, наполнив его, как
видите, абсолютно реальным, социальным, сегодняшним, наисовременным содержанием.
Точно так же, неожиданно и взрывно, переосмысливал он
теорию «малых дел», когда-то вызывавшую язвительную иронию
революционеров из-за того, что она отвлекала людей от револю­
ционных задач по переустройству мира. Но сегодня, по мнению
Федора Абрамова, нелишне подумать и «о значении так назы­
ваемых мелких дел, которые, складываясь, составят большое, о
каждодневном совестливом исполнении каждым гражданином
его конкретной работы, без чего неосуществимы никакие гран­
диозные блага и программы».
В своих статьях и выступлениях Абрамов не уставал взывать
к гражданской активности буквально каждого человека на нашей
земле, не уставал с тревогой говорить, что «нам как раз не
всегда хватает должной активности, гражданской активности!
Мы часто забываем о своих гражданских обязанностях. Мы
переживаем, я бы сказал, какую-то полосу равнодушия и часто
безразличия...» Эти полные горечи слова он высказал своим зем­
лякам, архангелогородцам, на уже цитировавшейся выше встре­
че с архангельской интеллигенцией.
Эти его чувства глубокой неудовлетворенности уровнем граж­
данского самосознания земляков, эту свою тревогу по поводу
того, что утрачивается хозяйское, нравственное, заботливое
отношение к земле, труду, общему делу, он выразил в своем
знаменитом «Открытом письме землякам», которое было напе­
чатано вначале в районной пинежской газете, а потом — в
«Правде».
Открытое письмо землякам в чем-то перекликается с романом
«Дом»: в нем также идет разговор о нуждах и проблемах сегод­
няшней, в отличие от военных и первых послевоенных лет, «сытой
деревни». «Как не порадоваться тому достатку, который пришел
на Пинегу»,— писал Абрамов. «Но за счет чего эти отрадные
перемены? — спрашивает он земляков.— За счет надоев, при­
весов, урожаев?» И отвечает: увы, за счет государства. За счет
все возрастающих государственных вложений и дотаций, кото­
рые по совхозу достигают почти двух миллионов рублей.
«Так в чем же дело, дорогие земляки? Почему чахнет общест­
венное хозяйство в Верколе? С кого спрос в первую очередь?»
Конечно, с руководства, с начальства — это азбучная истина.
Ну, а сами-то вы?.. «Чувствуете ли вы свою ответственность за
запущенное хозяйство? Всегда ли выполняете свои обязанности?
Всегда ли оправдываете трудом высокую зарплату, льготы се­
верянам? Не превращаетесь ли вольно или невольно — в на­
хлебников у государства?»
Так был поставлен писателем вопрос. Как видите, с доста­
точной жесткостью.
Но это был опять-таки справедливый и своевременный вопрос.
90

Он как бы предчувствовал, предварял те жесткие меры по наве­
дению порядка, укреплению дисциплины, более последователь­
ному проведению в жизнь принципов социальной справедливости
и социалистического распределения, которые предприняла не­
сколько лет спустя партия. Он выражал всеобщую тревогу и
неудовольствие многих самими собой; так ли мы трудимся? Все
ли делаем, что должны делать? Не упало ли в чем-то, в сравне­
нии с минувшими трудными годами исторических испытаний,
народное отношение к труду? Своим письмом к землякам Абрамов
выразил эту тревогу, поставил этот исключительной важности
для судеб нашего государства, для его экономических да и
нравственных успехов волнующий очень многих вопрос.
Небезынтересна реакция земляков на письмо Абрамова —
он о ней рассказывал в своем выступлении по Всесоюзному теле­
видению в передаче из студии Останкино.
«Представьте себе, выходит газета, я ни жив ни мертв, и ко
мне является депутация старух: «Спасибо, Федор Александрович.
Давно знаем, что вы писатель, а вот что настоящий писатель,
узнали только сегодня». Короче говоря, жизнь взбурлила просто.
По всему району — сельские сходы, везде обсуждают, потому
что есть же честные' люди и немало их, надоел беспорядок, на­
доела безалаберщина, ведь от нас многое зависит. У нас все в
деревне закрутилось...»
Впрочем, далеко не все приняли открытое письмо землякам
Федора Абрамова одинаково восторженно. Письмо вызвало
массу споров, бурю откликов со всей страны, причем далеко не
однозначных.
В том же выступлении по телевидению Абрамов сказал, что
письмо не было понято даже многими писателями. «Некоторые
просто обиделись на меня». И это верно: мне приходилось и
самому принимать участие в спорах, как читательских, так и
писательских, по поводу этого выступления Абрамова. Некото­
рые упрекали его в том, что, сказав справедливые горькие слова
в адрес своих земляков, он не дал анализа причин, которые вы­
зывают у людей эту гражданскую, общественную пассивность.
Но ведь одновременно с этим появился его роман «Дом», в зна­
чительной степени и посвященный ответу на этот непростой воп­
рос! Абрамов не только видел эти причины, но и указывал пути
их преодоления: развитие инициативы, формирование в душах
людей чувства хозяина земли. Создание таких общественных
условий, такое углубление самоуправления и демократии, чтобы
гражданское, общественное чувство и право хозяина получало
реальный и гарантированный выход, приносило прямой и не­
посредственный результат. Это то именно, к чему призывает
партия, когда требует шире развивать принципиальную критику,
решительно пресекать любые попытки ее зажима, а тем более
преследования за нее. Тем же, кто страдает чрезмерным само­
мнением и не приучен выслушивать возражения, уместно напом­
нить ленинскую мысль: «...Надо не видеть «интригу» или «проти­
91

вовес» в инакомыслящих или инакоподходящих к делу, а ценить
самостоятельность людей»1. Ценить не по услугам, а по за­
слугам.
Другие оппоненты Абрамова считали, что спрашивать за
непорядки следует в первую очередь с руководства, а не с подчи­
ненных. «Конечно, спрос в первую очередь с райкома, с дирекции
совхоза и так далее,— отвечал по Всесоюзному телевидению
Ф. Абрамов.— Но до тех пор, пока мы сами, каждый из нас,
каждый рядовой человек не поймет, не установит непрелож­
ным законом, что все дела — это мои дела и что большой
наш дом строится только общими усилиями, по крайней мере,
дом—деревня, до тех пор мы ничего не изменим. Вот каков
смысл был этого письма... и если есть такой писатель Абра­
мов, то его главное кредо: будить, всеми силами будить в че­
ловеке человека».
Как воздух необходимые нашему обществу, предельно не­
обходимые ему, быть может,— самые главные слова. Это была
последовательно активная гражданская позиция, нацеленная на
фронтальное совершенствование общества развитого социализма,
на полное преодоление разрыва между словом и делом, между
идеалом и действительностью. В этом смысле его творчество с
редкой последовательностью выражало коренную историческую
потребность нашего времени, с такой точностью выраженную
в сегодняшних партийных документах, где высказывается суть
тех общественных задач по ускорению развития социализма,
которые лягут в основу новой редакции Программы КПСС.
Федор Абрамов настойчиво искал в жизни характеры,
которые воплотят этот завтрашний день нашей жизни. Отдавая
должное таким подвижникам минувших времен, как Подрезов,
Абрамов зорко всматривается в сегодняшних наследников и пре­
емников Подрезова, в социально активных и деловых людей се­
годняшнего дня. Он радуется появлению в деревне, рядом с Ми­
хаилом Пряслиным, с его обостренной — пряслинской — совест­
ливостью, такой фигуры, как Нетесов, который пытается что-то
сделать, «ввести в берега недобро разлившееся половодье жизни».
Проблема «Нетесов и деревня» для Абрамова лишь часть
общей проблемы активности современного человека как в городе,
так и в деревне. Одному Нетесову, справедливо считает Абрамов,
не разрешить всех жизненных проблем. Важна общенародная
инициатива и активность.
С фигурой Нетесова связаны интереснейшие размышления
Федора Абрамова, впрямую ввязывавшегося в литературный —
и общественный — спор последних лет о деловом человеке социа­
листической формации. Они велись, в основном, на материале
коллизий и конфликтов городской жизни, на материале драма­
тургии, пьес Дворецкого, Мишарина, Гельмана. Произведения
Абрамова как художественные, так и публицистические вносят
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 54.— С. 73.
92

чрезвычайно важный и, мне думается, очень точный корректив
в этот спор.
У Федора Абрамова свой взгляд на характер делового чело­
века. В выступлении по Архангельскому телевидению о премьере
спектакля «Дом», отвечая на вопрос о диалектике понятий дело­
витость и нравственность, Абрамов говорил:
— Эти понятия — и деловитость, и нравственность — это
неразрывные понятия, это взаимосвязанные понятия. Не может
быть делового, деловитого человека, человека, который работает
в полную меру своих сил, если он несостоятелен в нравственном
отношении, если он духовно нищ. И наоборот. Истинная отдача
в труде, в работе, она, как правило, всегда сопутствует тем лю­
дям, которые в духовном отношении являются людьми достаточно
зрелыми, развитыми!..
Федор Абрамов только подбирался к этой проблеме — совет­
ского делового человека наших дней, как бы пробуя на зуб, про­
щупывая этот непростой социальный тип времени то в характере
Зарудного в романе «Пути-перепутья», то в характере Нетесова
в романе «Дом», откладывая задачу всестороннего художест­
венного исследования героя такого рода на будущее. Он понимал,
что это ведущий характер завтрашнего дня нашей жизни, что
за ним будущее, но при одном условии: органического соедине­
ния в нем деловитости и нравственности, идейности, убежден­
ности, больших человеческих чувств. Ибо последовательное, глу­
бинное развитие НТР остро необходимо нашему обществу, по­
скольку без революционного развития науки, техники, без самых
современных форм и методов труда нам не достичь той высшей
его производительности, о которой говорил Ленин.
Но это — только одна сторона вопроса. По глубочайшему
убеждению Абрамова, в резерве у нас есть еще одна НТР, к со­
жалению, недостаточно используемая нами; она заложена в воз­
можностях народной инициативы, в отношении людей к своему
труду, в желании и умении трудиться на пользу общую. Он гово­
рил: наши беды и недостатки идут не от социализма, а от недо­
статка социализма, от недостаточно полного и последовательного
проведения его социальных идеалов в практическую жизнь. Он
говорил: капитализм его сторонники пытаются лечить капита­
лизмом, а социализм надо лечить социализмом, всячески раз­
вивая и укрепляя в нем то, что и составляет его главную силу —
нравственные факторы и, прежде всего, фактор коллективного,
заинтересованного в общем деле народного труда.
Многое, очень многое из того, что его волновало, не успел
сказать в своей прозе Федор Александрович Абрамов. Его пуб­
лицистика помогает понять не только то огромное, что как ху­
дожник не успел совершить, но и увидеть перспективу его воз­
можного дальнейшего развития. Перспективу, которую Ф. Абра­
мов, как завет, передает следующим за ним писателям, призывая
их с такой же истовостью и беззаветностью служить своим словом
народу, Отечеству, государству, всему сущему на Земле.

Глава четвертая

«Последний поклон»

і

В очерке «Сопричастный всему живому», напечатанном в
«Нашем современнике» под рубрикой «О времени и о себе»
(№ 8, 1973), Виктор Астафьев справедливо говорит о том, как
опасно полагаться в литературе только на биографию, сколь бы
богатой и многообразной она ни была. Он против того, чтобы
делать скидку тем начинающим писателям, кто, так сказать, по­
пашет, затем попишет. «Я тоже входил в литературу «из рабо­
чих»,— замечает писатель,— но как-то хватило у меня ума не
клюнуть на удочку, наживленную искусственным, дешевеньким
червячком. А ведь мог бы, мог, поощряемый одобрительными
похлопываниями по плечу, застучать сапожищами в литератур­
ных коридорах, бия себя в грудь кулаком: «Пущайте, потому
как работяга!..»
Виктора Астафьева раздражает и то «из статьи в статью ко­
чующее сочувствие к трудностям», которые сам он прежде ис­
пытал в своей и в самом деле нелегкой трудовой жизни. За та­
кого рода отношением к его писательской биографии Астафьев
видит осознанное или неосознанное стремление критиков к тому,
чтобы «читатель был ко мне как можно снисходительней и раз­
делил бы вместе с критиками этакое удивление напополам с
восхищением, каковое обыкновенно бытует в глухой российской
провинции: «Гляди-ко! Рахитом был, а ходит!..»
Что скрывается за этим чувством столь неожиданной обиды
писателя на критику?.. Глубоко личное, выстраданное убежде­
ние в том, что литература — дело серьезное и ответственное и
оно не терпит скидок по каким бы то ни было причинам. Слиш­
ком часто В. Астафьев видел «одаренных людей», которые сго­
рали только потому, что «больше занимались пробиванием себя
в литературу в качестве «работяги» и забывали о главном —
о самоусовершенствовании». Слишком легко, на его взгляд,
«безответственные критики» раздают безответственные похвалы
только за то, что «вот-де рабочий, а пишет, творит».
94

«В который-то раз приходит­
ся повторять вслед за взыска­
тельными писателями нашего
времени простую истину, что в
русской литературе не должно
быть никакого баловства, ника­
кой самодеятельности. Что нет
у нас на это права». Почему?
Да потому, что «за нашей спи­
ной стоит такая блистательная
литература, возвышаются го­
рами такие титаны, что каж­
дый из нас, прежде чем отнять
у них читателя хотя бы на день
или час, обязан крепко поду­
мать над тем, какие у него
есть на это основания».
Всей жизненной и творче­
ской биографией своей Виктор
Астафьев завоевал право на
это суровое предостережение.
Из его биографического
В. Астафьев
очерка «Сопричастный всему
живому» мы узнаем, что свой
первый рассказ — «Гражданский человек» — В. Астафьев на­
писал во время ночного дежурства на колбасном заводе, где
он работал грузчиком и сторожем. За его плечами было к тому
времени голодное, сиротское сибирское детство, детский дом
в Игарке, ФЗО, фронт, ранения, тяжелый физический труд —
и шесть классов образования. Таковы были «горьковские универ­
ситеты» начинающего писателя.
Впоследствии, отвечая на читательский вопрос: «Как возни­
кают сюжеты Ваших произведений — случайно или Вы их ище­
те в жизни?» — Астафьев ответит: «Сюжет — не грибы, искать
его для меня, например, дело бесполезное. Чаще всего сюжет,
если так можно выразиться, сам меня находит... Мои сюжеты
чаще всего приходят из воспоминаний, то есть из тех времен,
когда я писателем не был и не знал, что им буду, а следователь­
но, и «сюжетов» искать не мог».
А пока: «Учиться, не остаться литературным полудикарем:
стать профессионально читающим, думающим и работающим —
вот какую задачу должен был решить я, иначе мне, полуграмот­
ному человеку, был бы конец как литератору». Эту задачу с осо­
бой жесткостью поставил он перед собой после первых шагов
в литературе — книги рассказов «До будущей весны» (1953) и
романа «Тают снега» (1958), которые были творческой неудачей
молодого писателя.
Беспощадные — и живительные — эти слова В. Астафьев
адресует не только себе, но и тем, кто идет в литературу из жизни.
95

Слова, чрезвычайно важные и своевременные, потому что уж
очень силен среди какой-то части молодых сегодня искус «нут­
ра», непонимание того, что вне культуры, знания, мысли не было
и нет подлинной литературы.
Биография и жизненная творческая позиция Астафьева, как
и большинства других близких ему прозаиков,— впечатляющий
урок для подрастающего поколения, который грешно в целях
нравственного воспитания не использовать учителю. Это урок
уважения к труду, как физическому, так и духовному, урок ува­
жения к знаниям, культуре, как необходимому условию любого
творчества, наконец, урок уважения к литературе. Подлинной
литературе.
«Писательский труд — беспрестанный поиск, сложный, изну­
ряющий, доводящий порой до отчаяния». С таким подвижни­
ческим чувством входил Астафьев, как и другие близкие ему по
духу писатели, в большую литературу, это вещее чувство ответ­
ственности перед литературой и читателем печатью легло на его
лучшие произведения.
Литература для него — беспрестанный поиск истины. Нрав­
ственной истины, истинной человечности прежде всего. Писа­
тель ведет его, опираясь на огромный собственный опыт, на мо­
гучие традиции русской и советской литературы, на работу ума
и души, обогащенных ценностями современного человеческого
знания.
Книги его отмечены крепнущим литературным мастерством,
богатством и точностью живого, народного слова и, что особо
стоит отметить, глубокой нравственной и философской культурой,
культурой мысли и чувств.
Когда читаешь подряд книги В. Астафьева, начиная с тех,
в которых он состоялся как писатель,— повести «Перевал»,
«Стародуб», «Звездопад», «Кража», «Последний поклон», «Па­
стух и пастушка», «Царь-рыба», сборники его рассказов,—
воочию видишь, как бурно рос этот самобытный писатель, какими
внутренними толчками развивался его талант.
В критике уже не раз отмечалось, что как писатель в истин­
ном смысле этого слова Виктор Астафьев начался с повести
«Перевал» (1959); критик А. Макаров пророчески писал, что
«Перевал» зачинает собою цикл повестей, к которым подошло
бы название вроде «Истории моего современника». Об уважи­
тельном отношении Астафьева к критике свидетельствует хотя
бы тот факт, что свой, в известной мере итоговый сборник, вы­
шедший в издательстве «Молодая гвардия», куда вошли повести
«Стародуб», «Кража», «Последний поклон» и «Пастух и пастуш­
ка», писатель так и назвал: «Повести о моем современнике».
В движении от достаточно наивного «Перевала» и во многом
противоречивого «Стародуба» к трагедийной повести «Кража»,
а потом — к лирическому «Последнему поклону», к эксперимен­
тальной «пасторали» «Пастух и пастушка» писатель набирал
новые литературные качества и одновременно преодолевал са­
96

мого себя, свои слабости, скажем, не только недостаток вкуса
или литературную неопытность, но и некоторую инфантильность,
ограниченность социального мышления, а также тот налет сен­
тиментальности, на которую как на свойство своего характера
Астафьев указывал и в очерке «Сопричастный всему живому».
Помнится, еще В. Розанов писал, что сентиментальность не
столько доброта души, сколько хорошо развитое воображение.
В литературе же сентиментальность нередко оборачивается
выспренностью слога, а порой и откровенной мелодраматич­
ностью.
Опасность сентиментальности возрастает многократно, когда
писатель имеет дело с предельно драматическим материалом,
таким, который лежит в основе большинства произведений Ас­
тафьева. Сиротство и беды, несчастья покинутого родителями
ребенка («Перевал»), обкраденное детство вообще (повесть
«Кража»), любовь в госпитале или на войне, в окружении чело­
веческой смерти («Звездопад» или «Пастух и пастушка») —
как легко нарушить здесь знаменитое «чуть-чуть» и оступиться
в мелодраму!
Успех решает нравственно-философская позиция писателя,
уровень его вкуса и культуры, мастерство и талант.
Если в «Перевале» Астафьев преодолевает трудности, орга­
нически таящиеся в жизненном материале повести, за счет не­
которого упрощения художественных решений,— повесть эта
скорее «детская», «для среднего и старшего возраста»,— то в
«Краже» он идет иным, крайне сложным для художника путем.
От прозы, глубоко правдивой, но в известном смысле дидакти­
ческой, Астафьев все смелее и решительнее обращается к про­
зе не только реалистической, но и нравственно-философской.
В повести «Кража», пожалуй, впервые в полной мере выявились
незаурядные возможности и особенности таланта Астафьева.
Самобытность дарования Виктора Астафьева, на мой взгляд,
проявляет себя в сочетании, казалось бы, несоединимого: щед­
рого и искусного бытописания, внимания к быту, детали, под­
робности и глубокой одухотворенности, философичности; суро­
вого, подчас жесточайшего реализма,— и лиричности, поэтич­
ности манеры письма, в особенности страниц, посвященных люб­
ви, природе, где поэзия вырастает порой до романтической пате­
тики. Но это не только не противоречит правде жизни, но углуб­
ляет, обостряет ее. То, что мы вполне условно определяем как
романтическое начало в творчестве этого ярко выраженного
писателя-реалиста, на наш взгляд, не что иное, как напряжен­
ность и мощь поэтического чувства, свойственного самой при­
роде его дарования, его ¿іуше художника.
Направленность этого чувства очевидна, предмет его любви
определен и строг: это — Родина, Россия, ее природа и люди,
их предназначение на этой земле. А если точнее — Советская
земля, Советская Россия, ибо для него, начавшего жить, как
он пишет «в год смерти Ленина», иной России не существует.
4.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов

97

Виктор Астафьев незамутненно чист, высок и нравствен в
своем патриотическом чувстве, в этой своей любви. Он разви­
вается в традиции того социального, демократического понима­
ния народности, которое всегда составляло славу великой рус­
ской и советской литературы, в современности равняясь на Шо­
лохова и Леонова, наследуя, если говорить о ближайших пред­
шественниках, Твардовскому, Овечкину, Яшину.
Характерна особенность, впервые подмеченная А. Макаро­
вым: уже в первом сборнике повестей «Листопад», изданном в
1962 году, Астафьев расположит их не в порядке появления, а
первой поставит «Стародуб». «Стародубом» открывается и пос­
ледний сборник писателя — «Повести о моем современнике».
Повесть эта при некоторых недостатках, о которых уже много
сказано в критике, беспощадно реалистична и убедительна в
изображении древнего патриархального кержацкого быта со
всей бесчеловечностью его «древлеотческих устоев». Как спра­
ведливо заметил критик А. Михайлов в предисловии к сборнику
В. Астафьева «Ясным ли днем» (Вологда, 1972), «забывать об
этом нельзя, тем более, что ныне порой проявляется склонность
к идеализации патриархальной старины, к сглаживанию проти­
воречий общественного развития».
С глубокой и страстной неприязнью относится Астафьев к
собственничеству, к бесчеловечью и дикости, которых, на его
взгляд, было немало в прежней деревенской жизни. Именно в
них, да в духовном рабстве религии усматривает он истоки мно­
гих нравственных бед прошлого.
Органично и сильно звучит в книгах Астафьева и тема ин­
тернационализма — как естественного, будто воздух или вода,
постоянного, глубинного свойства народной жизни. Объедине­
ние, а не разъединение людей утверждается писателем и в по­
вести «Стародуб», и в «Перевале», и в повести «Кража», где
писатель нарисовал трогательный образ старшего друга Толи
Мазова, осетина Ибрагима. И повесть «Последний поклон» от­
крывается новеллой о Васе-поляке, слепнущем музыканте-скри­
паче. Автор повести вновь услышал его музыку, музыку дале­
кого, почти забытого детства, когда стоял последней военной
осенью на посту в небольшом польском разбитом городе: «Му­
зыка властвовала над оцепеневшими развалинами, та самая
музыка, какую хранил в сердце, словно вздох родной земли,
человек, который всю жизнь не видел родины и всю жизнь тоско­
вал о ней».
Творчество Астафьева пронизывают близкие его сердцу, из­
любленные лейтмотивы, которым он хранит верность из повести
в повесть, и один из них — музыка, таинство приобщения к ней
прекрасной души деревенского мальчишки. За этим — своеобыч­
ность понимания Астафьевым деревни и ее людей, как открыто­
го, а не замкнутого в себе, отгороженного от мировой цивили­
зации, динамично развивающегося мира. Замкнутость, закры­
тость, ориентация исключительно на «древлеотческие устои» ве­
98

дет, как убедительно и неоднократно показано писателем, к
выморочности и дикости, к тому именно, что именуется идиотиз­
мом деревенской жизни.
Деревня в творчестве Астафьева приемлет все ветры и бури
мира, она подвержена его влияниям, органически включена в
жизнь общества, устремлена к свету, знанию, цивилизации.
К интеллигентности и образованности в лучшей своей части де­
ревня относится с уважением и почтением.
Чистота взгляда на народную жизнь с особой, на мой взгляд,
резкостью проявилась в драматичнейшей повести Астафьева
«Кража», в свое время блистательно проанализированной в кни­
ге «Идущим вослед» Александром Макаровым. Не претендуя
на подробный разбор этой повести о детском доме в Заполярье
в конце тридцатых годов, напомню лишь о его воспитателях и
наставниках, готовых в любой момент «броситься и оборонить
своих учеников, помочь им в беде, облегчить и улучшить люд­
скую жизнь». Это заботы и хлопоты не только директора Репни­
на, но и «хозяина» строящегося в условиях вечной мерзлоты
города, в прошлом красного комиссара Ступинского, они-то и
составляют, пожалуй, основное содержание повести.
Та борьба, которую ведет за жизнь, за души детей бывший
белый офицер, и тем не менее гуманный, добрый человек Ва­
лериан Иванович Репнин, как бы освещается внутренним спо­
ром его с комендантом города Ступинским. На свой страх и риск
Ступинский назначил ссыльнопоселенца Репнина, человека гра­
мотного и любящего детей, директором детского дома. Спор этот
выигрывает большевик Ступинский; сама жизнь заставляет Реп­
нина, как и Ступинского, понять, что революция, при всех под­
час трагических трудностях строительства новой жизни, явилась
величайшим гуманистическим актом в истории. Ее нравствен­
ность вбирала в себя не только общечеловеческие ценности, ко­
торые стремится укреплять в душах детей Репнин, но и револю­
ционные, подлинно гуманистические принципы, прежде недоступ­
ные ему. «Многие борются за счастье всех людей, но у них есть
противники, которые хотят счастья только для себя,— разъясня­
ет воспитанникам эти принципы Ступинский.— И с ними прихо­
дится бороться. Боролись мы. Может быть, и вам придется. На­
верное придется».
В повести «Кража» воссозданы колоритнейшие детские ха­
рактеры, поставленные в обстоятельства трагедии,— открытого
поначалу и добру и злу деревенского мальчишки Толи Мазова,
тяжко обиженной жизнью, но доброй и светлой Зины Кондако­
вой, отпетого, до крови измордованного инвалида Паралитика,
хитрована Попика и других. Пафос повести — в художническом
исследовании трепетного, неимоверно трудного в этих условиях
возвращения детей к человеческой совести, истинной человеч­
ности.
Мальчишка, деревенский подросток, в обстоятельствах горя
и беды — такова сквозная линия в творчестве Виктора Астафье­
4*

99

ва, в его повестях, посвященных в основном трудному и герои­
ческому времени военных и предвоенных лет. И в «Перевале»,
повести о мальчике-сироте Ильке и его жизни среди добрых лю­
дей, и в «Краже», и в «Последнем поклоне», и, наконец, в «Звез­
допаде», и «Пастухе и пастушке» — по сути, один развивающий­
ся, детский, отроческий, юношеский характер, характер нашего
современника, упрямо прорастающий сквозь все жизненные невз­
годы и испытания голодом, холодом, сиротством и, наконец, вой­
ной — к свету, любви, добру. И столько трудного, а подчас и
страшного, жестокого выпадает на долю этого столь любимого
автором — и нами — героя астафьевских повестей, что, казалось
бы, проза его должна дочерна выжигать душу. А между тем она
просветляет ее, более того, высекает в твоей душе свет.
В чем тайна этого, как говорилось в древности, катарсиса,
что в переводе с древнегреческого как раз и означает очищение
души трагедией, просветление ее?! Ответ на этот вопрос в какойто степени заключен в своеобразнейшей «Оде русскому огоро­
ду» — лирико-патетическом повествовании, во многом публици­
стически продолжающем ту же тему о том же мальчике в труд­
ных жизненных обстоятельствах,— только не о горестях, а о
счастье его. О счастье быть и ощущать себя сопричастным все­
му живому, о таинстве слияния его с этим живым — в людях
ли, в природе, которая занимает в творчестве В. Астафьева ог­
ромное место, в тех токах жизни и труда, которые с ранних лет,
не взирая на все препоны, питают его душу, учат главному пред­
назначению человека — «творить добро».
«Память моя!..— вновь обращается он к самому себе в этом
патетическом повествовании (где в сравнении с «Кражей» или
«Перевалом» намеренно изменены акценты),—...воскреси,—
слышишь! — воскреси во мне мальчика, дай успокоиться и очи­
ститься возле него». Чем же так дорог этот мальчик далеких,
ушедших и таких трудных лет сегодняшнему Виктору Астафье­
ву? Он дорог ему не просто как пленительное воспоминание дет­
ства, он ведет за собой писателя (а следовательно, и читателя)
«туда, где на истинной земле жили воистину родные люди, умев­
шие тебя любить просто так, просто за то, что ты есть ты, и
знающие одну-единственную плату — ответную любовь».
«Озаренный солнцем» астафьевский мальчик своего рода вол­
шебный поводырь в творчество писателя, в тот самый мир при­
роды и труда, где в трудных, подчас трагических житейских об­
стоятельствах (вспомним «Перевал», «Кражу», «Последний
поклон») он жил тем не менее на «истинной» земле, в окружении
истинных, родных людей, руководствовавшихся в отношении к
нему естественным нравственным законом жизни — челове­
ческой совестью.
Труд и природа — в нерасторжимом одухотворенном единст­
ве, труд и природа как образ Родины, как воплощение человеч-.
ности,— вот конечный герой большинства книг Виктора Астафье­
ва. Его проза — ив этом ее философское значение — есть ис­
100

полненное любви и верности, но при всем том и глубокой объек­
тивности художественное исследование трудовой народной жиз­
ни, народной нравственности, подымающейся порой, в особен­
ности на страницах, посвященных испытанию войной, до высот
подлинного апофеоза.
В спорах, утверждающих и отвергающих патриархальность,
забывается иногда главное: нравственность народа, формиро­
вавшаяся тысячелетиями труда, борьбы и преобразования зем­
ли, была в первую очередь трудовой нравственностью. Она ни
в коей мере не сводится к патриархальности и является преж­
де всего общечеловеческой нравственностью.
Общечеловеческие моральные нормы вырабатывались и ут­
верждались в народном сознании — проза В. Астафьева еще
одно тому подтверждение — в борьбе и противоречиях. На на­
родную, крестьянскую, трудовую в основе своей нравственность
накладывали свою печать и патриархальные, то есть добуржу­
азные, и мелкособственнические общественные отношения.
К нравственному самосознанию народа нельзя подходить одно­
линейно, упрощенно, метафизически. Это мир сложный, проти­
воречивый, а главное — непрестанно развивающийся вместе с
изменением условий социального существования народа.
Для верного понимания творчества писателей, о которых
идет речь, чрезвычайно важно, чтобы юные читатели, изучаю­
щие литературу, отчетливо понимали эту диалектику, чтобы они
не уравнивали народность с патриархальностью, не впадали
здесь в ту или другую крайность, видели жизнь в развитии и
движении.
В развитии и изменениях, в реальных противоречиях дви­
жения в будущее и предстает в лучших произведениях В. Ас­
тафьева народная трудовая сибирская жизнь. Вот почему кру­
тая, обжигающая ненависть писателя к социальному и нравст­
венному злу, в том числе к язве собственничества, патриархаль­
ной дикости, которые подтачивали в прошлом трудовые нрав­
ственные устои деревни, органически соединяется в его творче­
стве с пламенным чувством любви к труженикам, в чьих душах —
свет подлинной человечности, сплав общечеловеческой и новой
гражданской нравственности. Это такие люди, как рабочий
человек, бригадир сплавщиков коммунист Трифон Летяга из
повести «Перевал», открывший в творчестве Астафьева целую
галерею трудовых, народных характеров, колоритных, чистых
в своей нравственной основе. Хотелось бы на будущее пожелать
героям Астафьева одного: большей социальной, гражданской
активности, но думается, это придет с последующим философ­
ским возмужанием писателя. Последние произведения писателя,
в особенности «Пастух и пастушка», «Последний поклон»,
свидетельствуют, что его творчество развивается именно этим
путем.
Пафос «Пастуха и пастушки» не только в том, что автор про­
клинает здесь бесчеловечность фашизма, но и в страстном ут­
101

верждении: даже страшное испытание войной не исказило, не
сломило, не порушило в советских людях человеческое.
Бесспорны нравственная чистота, богатство и подлинность
многих характеров, воспроизведенных в повести В. Астафьевым.
С полной художественной достоверностью автор показывает,
что именно социалистические основы народной жизни выработа­
ли эти характеры — Бориса Костяева, Корнея Аркадьевича Лан­
цова, земляков-алтайцев, Малышева и Карышева,— в любых
наитруднейших обстоятельствах сохраняющие «в человеке чело­
веческое». Юный Борис Костяев идейной, нравственной плотью
своей принадлежит к тому поколению «мальчиков невиданной
революции», которое в 41-м ушло на фронт. Сын сельского учи­
теля, он, возможно, оплакан в той самой учительской семье, о
которой с такой любовью и уважением рассказано В. Астафье­
вым в его повести «Последний поклон».
«Последний поклон» — книга новелл и рассказов автобио­
графического характера, складывавшаяся постепенно и объеди­
ненная, наконец, в единое повествование, в обширную панора­
му народной, крестьянской жизни тридцатых и сороковых годов.
Кровное, биографическое знание мира деревни, зоркая к дета­
лям и подробностям память предопределили успех автора, пре­
вратили книгу «Последний поклон» в незаурядное событие на­
шей современной прозы. Так же как «Пастух и пастушка»,
«Последний поклон» — книга долгой и надежной судьбы, что оп­
ределяется не только очевидной талантливостью, незаемным
знанием жизни, но и идейной нравственной позицией автора,
тем серьезным, вдумчивым и цельным взглядом на народную
жизнь, который, исключая всякую идеализацию и патоку, испол­
нен уважения к колхозной деревне, любви к людям труда.
В «Последнем поклоне» идейным, нравственным центром по­
вествования о всей обширнейшей крестьянской семье Потылиных является бабушка героя Катерина Петровна — характер
подлинно народный, крупный, достоверный, живой. Страница
за страницей перелистывается детство писателя — и перед нашим
внутренним взором разворачивается лирическая летопись огром­
ного чалдонского семейства, да и всей деревни. И не просто ле­
топись, но еще и страстное признание в любви к России и обна­
женная исповедь, позволяющая прикоснуться к тайная тайных —
внутреннему миру героев этой автобиографической и, следова­
тельно, документальной повести, тем нравственным уставам, по
которым они правят жизнь. Мы соприкасаемся с миром широким
и светлым, исполненным добра, любви и уважения к людям. Не
некоего абстрактного, но социально активного, деятельного
добра. Автор стремится воссоздать на страницах повести ис­
тинный облик дорогой его сердцу родины.
Принципиально важна для книги новелла «Фотография, на
которой меня нет» — о сельской школе, о деревенских учителях.
Глубокой и безукоризненной правдой дышат строки, рассказы­
вающие о подвижничестве сельских учителей 20—30-х годов,
102

о всеобщем и молчаливом уважении деревни к своим настав­
никам, о трогательной и ласковой заботе, которую проявляли
крестьяне к ним. «Прошли годы,— пишет В. Астафьев,— мно­
гие годы минули. А я таким и помню деревенского учителя, с чуть
виноватой улыбкой, вежливого, застенчивого, но всегда готового
броситься вперед и оборонить своих учеников, помочь им в беде,
облегчить и улучшить людскую жизнь».
В. Астафьев опирается на те чистые начала в народной нрав­
ственности, формировавшиеся трудом человека на земле, кото­
рые противостояли духу собственничества, социального эгоизма,
внутренней заскорузлости, также проявлявшим себя в противо­
речивой крестьянской душе. Он показывает, что нравственность
того же Бориса Костяева или внутренний мир героя автобиогра­
фической повести возникали не на пустом месте. Напротив,
духовная прочность Бориса Костяева определяется также и
тем, что он унаследовал могучую нравственную традицию, что
он вырос на почве народной культуры, формировавшейся тыся­
челетиями труда и преображения земли. Сила и прочность со­
ветского характера, столь безусловно проявившего себя в годы
войны,— в его глубинных исторических корнях, в органической
слитности социалистического мировоззрения с многовековыми
чаяниями людей труда, с лучшими, высокими традициями род­
ной земли. Именно в этом — советском, народном характере,
воплощенном ли в Катерине Петровне и ее многочисленных
детях или в Борисе Костяеве и бойцах его взвода, в героях
«Царь-рыбы», и олицетворяется в книгах Виктора Астафьева его
родина, вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя Россия.
Не будет преувеличением сказать, что, пожалуй, за всю исто­
рию отечественной словесности не наблюдалось столь широкого
и многообразного социально-психологического постижения лите­
ратурой самых глубин трудовой народной жизни, как теперь.
И все-таки при всем богатстве — географическом и социаль­
ном — современного литературного процесса «Царь-рыба» Вик­
тора Астафьева поражает воображение, как, по всей вероят­
ности, поразили бы воображение современного путешественника
описываемые в книге места — отдаленная, глубиннейшая, ени­
сейская Сибирь.
Впечатление такое, будто кусок жизни — странной, дикой,
тяжкой и прекрасной — заговорил о себе, разверз свои тайны,
приоткрыл завесу, изначально отделявшую его от других. Это
ощущение самораскрытия мира, изображенного в «Царь-рыбе»,
проистекает не только из манеры повествования, лишенного жест­
кой сюжетной организации. Главное здесь — облик и образ ав­
тора, его внутреннее состояние, авторская позиция, проявляю­
щаяся в почти полном слиянии, растворении в том мире, о кото­
ром повествуется в книге, в чувстве кровной принадлежности
к этому миру, в ощущении полномочным представителем его.
Впрочем, подобное впечатление вместе с тем и обманчиво: оно
плод не только действительно кровной сопричастности автора к
103

изображаемой им действительности, но и следствие немалого
художественного мастерства В. Астафьева. Ибо за неприхотли­
востью и мнимой бессюжетностью этого «повествования в рас­
сказах» при, казалось бы, почти полном слиянии, самоотождествлении автора с жизнью и характерами, им описываемыми, тем
не менее твердо ощущается осознанная, выношенная и выстра­
данная, причем глубоко современная гуманистическая позиция.
Позиция человека, перестрадавшего, не только чувством, но и
мыслью коренные, главенствующие духовно-нравственные проб­
лемы века, пропустившего через себя немалое количество непо­
средственного и опосредованного человеческого опыта. Позиция
отнюдь не тождественная жизненным позициям героев, хотя и
растущая из глубин жизни народной, вобравшая в себя много­
вековую мудрость родного народа и обогащенная работой оте­
чественной и мировой мысли, пропущенной через чувство и
мысль собственные.
В этом непростом единстве богатейшего собственного жизнен­
ного опыта, опыта народного, дающих писателю незаурядное,
редкое по объему непосредственное знание жизни, и опыта опо­
средованного, именуемого знанием, культурой, мыслью, особен­
ность творчества В. Астафьева в целом, а его «Царь-рыбы» в
особенности. Особенность неповторимая, ибо неповторим лично­
стный человеческий опыт. А он совершенно особенный у Астафь­
ева. Помните: «Мои сюжеты чаще всего приходят из воспомина­
ний, то есть из тех времен, когда я писателем не был и не знал,
что им буду, а следовательно, и «сюжетов» искать не мог»,—
утверждал писатель. Эти астафьевские слова дают нам лишь
внешнюю канву его движения к «Царь-рыбе», повествованию,
воспроизводящему ту природную и социальную среду, в которой
и которой жил В. Астафьев, когда «писателем не был» и не знал,
что «им будет». Среду и жизнь, которая, если не считать свое­
образно сибирского «чалдонского» колорита, была, да еще в зна­
чительной степени и теперь есть, народная жизнь, как говорили
в старину — жизнь простого народа.
В движении к профессионализму, к которому столь трудно
шел В. Астафьев, формировалась личность писателя. Масштаб
этой личности и своеобразие ее в первую очередь и определили
своеобразие прозы В. Астафьева, литературный, общественный
масштаб его «Царь-рыбы». Эта книга философской, вернее (если
допустимо переосмысление и осовременивание старинных тер­
минов), натурфилософской, прозы, однозначное, однолинейное
истолкование которой обедняет и по сути дела убивает ее. Книга,
за которой не просто своеобразнейший индивидуальный жизнен­
ный опыт, но страдание духа ее автора. Два могучих челове­
ческих чувства составляют основу книги, суть авторского отно­
шения к жизни, им изображаемой: любовь и боль. Боль, време­
нами переходящую в стыд или гнев по отношению к тому, что
насилует эту жизнь, искажает и уродует ее.
Сам предмет художественного исследования — первозданная
104

сибирская природа, люди, труженики, населяющие Сибирь, свое­
образие писательского дарования и писательской человеческой
судьбы автора определили эпическое дыхание книги — отзвуки
его слышны даже в названии: «Царь-рыба». Писатель обладает
не только знанием постигаемого им жизненного материала, но и
незаурядным даром изображения: стоят перед глазами картины
сибирской природы с ее почти неземными богатствами, со всей
щедростью, однако подчас и бесчеловечностью тайги... Не уходят
из души и памяти открытые нам писателем населяющие тайгу,
сформированные ею характеры, и прежде всего «сельдюк» Аким,
бесспорно, главный герой книги, его бессчастная, беззаботная,
непутевая и такая счастливая девочка-мать, охотники и рыбаки
с берегов Енисея.
Читая рассказ за рассказом — «Бойе», «У золотой карги»,
«Рыбак Грохотало», «Царь-рыба», «Уха на Боганиде», «Помин­
ки», «Сон о белых горах» и др., ты погружаешься в жизнь, ни
на что не похожую, о которой не прочитаешь в книгах, потому
что некому было допрежь написать о ней, путем творческих ко­
мандировок ее не узнаешь, да и невозможны командировки да­
же в недальнее прошлое. Жизнь в чем-то дикую, многотрудную
и опасную, исполненную высокого и низкого, прекрасного и
ужасного, ибо редко где человеку противостоит природа столь
же суровая и неприступная, как в тех местах. Ты встречаешься
здесь со своеобразными человеческими характерами и чрезвы­
чайными, исключительными жизненными обстоятельствами, тре­
бующими от человека немалого мужества и жизненной силы,
умения выкладываться до конца.
В этих характерах — того же Акимки, его матери, народив­
шей в поселке Боганиде дюжину ребят от заезжих рыбаков,
рыбоприемщика Киряги-деревяги, потерявшего на фронте не
только ногу, но и возможность иметь детей, местных рыбаков —
Командора или его брата Игнатьича, едва не ушедшего ко дну
вместе с «Царь-рыбой», огромным осетром, попавшим к нему на
крючок,— есть что-то природно-библейское, мифологическое,
идущее от глубиннейших, первородных связей с матушкой-зем­
лей. С тяжким, но благодетельным рыбацким, охотничьим, зем­
ледельческим трудом на ней.
И столь же крупно, масштабно, трогая за живое, выявляет
писатель то высокое и подлинно человеческое, что живет в ду­
шах этих людей, в каких бы тяжких жизненных обстоятельствах
они не находились. А герои его, как правило, далеки от идеаль­
ных. «Простодушные северные люди» здесь живут и сосущест­
вуют рядом с «арестантами», которые прошли через таежный
огонь и воды и медные трубы, однако хранят тем не менее в
основании души своей груз человечности, который мучает их со­
весть и заставляет поступать по-людски. Даже самые отпетые
из них, пишет В. Астафьев, способны на «сердечное высветление,
приходящее к человеку, который делает добро и удовлетворяет­
ся сознанием, что он еще способен его делать. И не потерян,
105

значит, для семьи, для дома, для той, другой, утраченной жизни».
Эта способность «делать добро» и отличает в первую, пожа­
луй, очередь героев В. Астафьева, подымая их порой, как то
случилось с охотником и рыбаком Акимкой, до подвига самопо­
жертвования в тайге. Их человеческие качества и определяют
ту нравственную стойкость, устойчивость, которые с такой силой
проявились в годы войны,— вспомним дивизии сибиряков, на­
мертво стоявшие под Москвой; в них, наверное, были, могли во
всяком случае быть многие из героев В. Астафьева.
Черно-белым контрастом рисует писатель характеры иные,
утратившие эту нравственную остойчивость и устойчивость, в
хищническом своем эгоизме утратившие связь с народом и зем­
лей. В страстном неприятии такого рода характеров,— скажем,
бессердечного индивидуалиста Гоги Герцева или браконьеров,—
отпускников, приехавших грабить Енисей из далеких столиц,—
писатель утрачивает подчас даже чувство художественной меры,
переходит на фельетонный стиль.
Философия человека и его ценностей, которую утверждает
автор «Царь-рыбы», обнаженно полемична и пристрастна. В ос­
нове ценностей человеческой личности, по убеждению В. Астафь­
ева, лежит человеческий труд. «Душевная связь» людей, главное,
что их объединяет в жизни,— «работа».
Совместный труд и природа — вот первые факторы подлинно
нравственного бытия героев В. Астафьева. Природа — это духов­
ный, а не только экономический фактор человеческого общежи­
тия, обязательное условие, без чего человек не может быть чело­
веком. Его книга — своеобразный апофеоз сибирской природе,
воспринимаемой автором и героями книги как часть мироздания:
в своем отношении к ней люди чувствуют себя порой песчинка­
ми... Могуществом и красотой природы как бы выверяется, про­
веряется в тех местах человек и далеко не всегда им соответ­
ствует.
Книга В. Астафьева не только апофеоз природе, но и грозное
предупреждение, предостережение, особенно важное и многозна­
чительное в наш век научно-технической революции.
«Царь-рыба» В. Астафьева полна боли и негодования против
браконьерства по отношению к природе во всех видах и формах
его проявления. Об этом — такие публицистически гневные но­
веллы книги, как «Летит черное перо», «Туруханская лилия».
С болью пишет В. Астафьев о том, что в течение веков деды и
прадеды привыкли жить по «самондравному» закону: что хочу, то
в тайге и ворочу! Кто, как искоренит эту давнюю страшную при­
вычку хозяйствовать в лесу, как в чужом дворе?» Привычку,
оборачивающуюся подчас массовым браконьерством, а точнее —
мародерством в глубинных, а потому беззащитных недрах тайги.
Но, пожалуй, еще больший ущерб природе наносит бездумное
хозяйничание на ней, стремление «заарканить» природу во что
бы то ни стало.
Общественное значение «Царь-рыбы» В. Астафьева еще и в
106

том, что она, говоря словами
Ч. Айтматова из диалога «Неиз­
бежность гармонии», который
он вел с Л. Новиченко в «Лите­
ратурной газете» (1 января
1973 г.), помогает учиться
«пользоваться преимуществами
нашей общественной системы».
Впрочем, было бы непрости­
тельной узостью трактовать
«Царь-рыбу» В. Астафьева в
чисто экологическом плане, лишь
как произведение, ратующее за
сохранение окружающей чело­
века природной среды. Природа
важна для В. Астафьева по­
стольку, поскольку она необхо­
дима для человека, для его тела
и души. Его главная забота и
тревога, главная проблема —
человек. Тот человек, который
ему дорог и близок, которого
он знал по годам детства и от­
Е. Носов
рочества, которого он вновь
встретил в своей недавней поездке по родным местам. «Переме­
нилась моя родная Сибирь, и все переменилось,— заключает свое
повествование писатель.— Все течет, все изменяется! Так было.
Так есть. Так будет». Выдержит ли испытание этими переменами
не только сибирская природа, но и возросший на ее лоне просто­
душный северный человек?..
Вопрос этот оставлен в книге без ответа,— он — открыт, ибо
ответ на него в силах дать только жизнь. Но он поставлен, сфор­
мулирован, потому что тревожит писателя. Слишком уж круты
перемены, причем, как непрестанно подчеркивается в книге,
материально — в лучшую, несоизмеримо лучшую сторону. Доста­
точно сравнить голодное, страшное, нищее детство Акимки и
нашу сегодняшнюю благополучную, сытую жизнь. Цивилизован­
ную — от транзисторов и телевизоров до мощных лодочных
моторов «Вихрь» — жизнь, которая пришла и на берега Енисея.
Так в чем же тревоги, беспокойство, вопрос?.. «...Что же я
ищу? Отчего мучаюсь? Почему? Зачем?» — завершает книгу пи­
сатель.
Он мучается тем, как сохранить в этой новой, цивилизован­
ной, благополучной жизни те общечеловеческие, гуманистические
ценности трудовой народной нравственности, которые, несмотря
ни на какие испытания, делали Акимок людьми. Как, приобретя
новое, не растратить старое. Как сделать так, чтобы человек и
внутренне соответствовал этим внешним переменам, чтобы его
нравственность не поддавалась духовному браконьерству, чтобы
107

человеческую совесть не оттеснил дух собственничества и стя­
жательства, умело использующий в своих целях даже техниче­
ский прогресс.
Тревогой своей, своим пониманием жизни, природы, народно­
го характера проза Виктора Астафьева органически близка не
только романам и повестям Федора Абрамова, но и рассказам
еще одного талантливого современного прозаика — Евгения
Носова.
2
Прозе Евгения Носова в высшей степени присуще качество,
приметное в современной литературе вообще,— чувство истории,
ощущение движения народной жизни, постоянных ее перемен.
Писатель, крайне чуткий и внимательный к глубинным течениям
жизни, биографией своей близкий к народному бытию, он стре­
мится исследовать жизнь в реальных противоречиях ее развития,
в непростой диалектике естественного течения действительности.
Носов всматривается в жизнь не с холодным любопытством
аналитика, но с той страстностью, с тем глубоко личным, печаль­
ным или радостным гражданским чувством, которые и отличают
его как подлинного художника. История родной страны, ее на­
рода, родных курских мест и населяющих эти места людей для
Евгения Носова не абстракция, но его личная судьба; вот почему
все, что он пишет об этих людях, тех кто живет и трудится рядом,
с кем он рос, воевал, поднимал родной край из пожарищ, войны,
пропущено в его творчестве через «душу живу» (Белинский).
«И уплывают пароходы, и остаются берега» — назвал Носов
один из своих рассказов. Такими личными и творческими, нрав­
ственными его «берегами» стали для Носова деревенское детст­
во, завод и война. Это не просто факты его биографии, но для
Носова, для его творчества факторы нравственные, идейные,
духовные.
И тут в самую пору сказать, сколь ограниченно поступаем мы,
заключая и этого крупного, самобытного и масштабного худож­
ника в узкие рамки деревенской прозы. А между тем это про­
крустово ложе стало настолько само собой разумеющимся, когда
речь заходит о Носове, что даже аннотации к его книгам реко­
мендуют писателя только так: Евгений Носов «хорошо знает и
любит русскую деревню, пристально всматривается в ее людей»
(сборник «За долами, за лесами»); «Е. Носов широко известен
своими рассказами о современной деревне» (сборник «Красное
вино победы»).
Все это справедливо. И убедительным подтверждением тому,
что Носов хорошо знает и любит русскую деревню, ее людей,
хотя и не страдает сентиментально-идиллическим отношением
к ней, служат его рассказы и повести — «Объездчик», «Шумит
луговая овсяница», «Течет речка», «В чистом поле за проселком»
и многие другие, где утверждается поэзия земледельческого тру­
108

да, красота и истинность трудовой народной нравственности.
Писатель не проходит и мимо ограниченности, противоречиво­
сти нравственных устоев прежней крестьянской жизни, убеди­
тельно показывает их хотя бы в рассказе «Объездчик».
Вернувшись с фронта — «о четырех медалях на правой гру­
ди» — и отгуляв положенное отпускнику время, Игнат Заваров,
щеголеватый старшина казачьего эскадрона, так и не приткнул­
ся к колхозной работе в своем родном Сапрыкине. Унылые ряды
соломенных крыш, не перекрывавшихся еще с довоенных лет;
пустые стойла на прогнившей конюшне, где ютилась вся небо­
гатая колхозная живность, бедность и запустение вызывали в
нем мутную тоску и раздражение. Он чувствовал себя в родном
колхозе, сообщает автор, «не просто демобилизованным, а вы­
битым из седла, несправедливо разжалованным, как-то сразу
потерявшим свою старшинскую власть, чин и вс привычные
привилегии».
«Объездчик» — это рассказ о древнем инстинкте собственни­
ка, который колобродит в душе Игната и который заставляет
его искать обходных путей в жизни, чтобы сохранить иллюзию
власти над своими ближними. Служба объездчика, чьей обязан­
ностью было охранять травы в заповеднике от покосов местных
крестьян, дала ему возможность срубить крепкую дубовую из­
бу в глухом лесистом логу и зажить полной чашей.
«— Я не бег... Я с колхозом жил. Хорошо ли, плохо, а жил...
А ты убег... Укрылся... В овраг спрятался,— кричит ему в горе
и ненависти застигнутый на месте преступления в ночной степи
Яшка, сапрыкинский колхозник, которого считают дурачком.—
Разве ты степь стерегешь. Ты себя стерегешь... Свое житье...
Логово свое в овраге ружьем оберегаешь...»
Именно эти слова — «волк ты овражный» —стоили незадач­
ливому косарю жизни. Конец рассказа (как уходил, убегал Иг­
нат от Яшкиного тела, сваленного замертво чугунным кулаком,
как уходил он, убегая от себя, от слов Якова: «А где мне косить.
Где... А у меня их пятеро, окромя самого да бабы») глубоко сим­
воличен.
«Он бежал, пробиваясь к дороге, но ее все не было, и, поняв,
что сбился, он стал забирать правее. Но трава показалась ему
выше, чем была, ноги, ощущая внезапную пустоту, сами побе­
жали в какую-то низину, трава спутанными петлями охватывала
ноги, и он, тяжело ломясь сквозь заросли, продйрал их колен­
ками... Первый раз за все пятнадцать лет объездов Игнат не уз­
навал мест, не знал, куда ему идти. И, не решаясь больше шаг­
нуть дальше, боясь, что в любое мгновение может наступить на
лежащего в траве дурачка, загнанно, по-волчьи ощерясь, он повел
по сторонам втянутой шеей.
— Если что — ничего не знаю... А то — конец... Отказаковался.— И он вдруг явственно осознал, что все эти годы ждал
каких-то неприятностей от Сапрыковки».
Сапрыковка, ее суд, ее правда, незримо присутствуют в рас­
109

сказе; мы чувствуем ее властную силу и в промелькнувшем гдето на заднем плане председателе сапрыкинского колхоза Васю­
хине («Сгорел мужик. Не поест, не поспит вовремя. Все мотается
по полям. Думал поскорее сладить дело»); и в характере отца
Игната, в пустой, безлошадной конюшне латавшего хомуты
(«Для чего хомут-то,— спрашивал отца Игнат...— Лошадей-то
нет!» — «Жив живое думает. Про запас»); и в хилом Яшке, про­
слывшем за детскость и безропотность в деревне дурачком («Я
с колхозом жил... Все делил. Моего поту там полито...»). Сапрыковка, ее труд, ее судьба правят всей атмосферой рассказа,—
это она, Сапрыковка, вершит над отщепенцем Игнатом нрав­
ственный суд.
В. Чалмаев в своей в целом интересной и полезной книжке
«Евгений Носов» (издательство «Советская Россия») возражал
против подобной трактовки рассказа. Критик, мне думается, в
рассказе не понял до конца характера Игната Заварова, в жи­
вотной и бессмысленной ярости забивающего насмерть неповин­
ного и беззащитного сапрыковского мужичка Яшку, не увидел
истоков этой звериной жестокости Игната в самой Сапрыковке,
в ее исторической судьбе. По его мнению, преступление Заваро­
ва — «итог давнего бегства Игната от земли, утраты им представ­
лений о своем месте в жизни, утраты власти над собой трудовых
моральных традиций... Образ главного героя «Объездчика»,—
заявляет критик,— отражает всю глубину нравственной тревоги
писателя за иных выходцев из деревни, попавших или в город,
или в научную среду...» Для критика неприемлема сама мысль
о том, что этот характер в конечном счете воплощает инстинкт
собственничества. Он приводит слова из моей статьи «К зрелости»
«о древнем инстинкте собственности, который колобродит в
душе Игната и который заставляет его искать обходных путей
в жизни, чтобы сохранить иллюзию власти над своими ближ-.
ними», комментируя их следующим образом: «Не власть испор­
тила Игната, а он, своим моральным несоответствием, выросшим
в нем хамством, способен испортить, извратить и дело, и родст­
венные чувства». Но это возражение не по существу, потому что
суть, конечно же, не во «власти», не об этом речь, а в том, каковы
реальные истоки этого «морального несоответствия» Игната
Заварова: было ли оно «итогом давнего бегства от земли» или
же современным проявлением «инстинкта собственничества»,
отягченным, так сказать, новейшими напластованиями»?
Этот спор не только о характере Игната Заварова, но шире —
о нравственном идеале писателя, о верности его правде жизни.
Проза Евгения Носова, тот же рассказ «Объездчик», рассказ
«Домой за матерью», повесть «Шумит луговая овсяница», дру­
гие произведения писателя, думается, заключают в себе решение
этого спора. Прежде всего, наивно говорить, будто Игнат «убе­
жал от земли» в город или «в научную среду», устроившись объ­
ездчиком в соседний заповедник. Он «между городом и деревней
обосновался», по сути дела — «вернулся» к земле, точнее — к
но

стародедовским привычкам мелкособственнического хозяйство­
вания на земле, помните: «Для жительства Игнат облюбовал
глухой лесистый лог на краю степи, поросший дубняком, дикими
грушами и лещиной. Когда ходил выбирать место, спугнул вол­
чий выводок и выстрелом из ружья уложил матерого.
— Хватит, пожил. Теперь я тут жить буду,— посмеялся Иг­
нат, подняв за хвост взъерошенного зверя.
Срубил крепкую дубовую избу, выложил камнем погреб, на
вольные хлеба завел корову, поставил во двор казенную лошадь,
купил батарейный приемник, индюков расплодил...» Вот тебе
и «город» или «научная среда».
Если уж говорить о «городе» и «научной среде», то полезно
вспомнить другой рассказ Носова — «Домой за матерью», о
близком по духу Игнату, Васюкееве. «В новом касторовом пид­
жаке, нейлоновой сорочке и рыжих собачьих унтах он лежал
навзничь, сцепив на животе толстопалые руки в синих крапинах
подкожного угля». Таким, пьяным, грубым, отвратительным, ри­
сует нам Носов этого Васюкеева, из Воркуты через Москву на­
правляющегося в родную деревню на Орловщину, чтобы забрать
свою мать, которая в голоде и холоде тяжких послевоенных лет,
одна-одинешенька растила «четверых голопятых, вечно нестри­
женых Васюкеевых». Недоучившись, кое-как проходив по пятьшесть зим в школу, они, подрастая, покидали деревню и по вер­
бовке разлетались кто куда. «Лишь младший Алешка дотерпел
до десятого класса и по всем правилам поступил в Московский
университет».
В свое время много споров в критике вызвал рассказ Е. Но­
сова «Шуба» — о том, как колхозница Пелагея вместе с до­
черью Дуняшкой ездила в город покупать пальто. Как застенчи­
во, с радостным трепетом примеряла Дуняшка обнову, а потом,
не остывшие от возбуждения, мать и дочь еще долго толкались
по разным отделам, пока не увидели «даму, примерявшую шубу...
Она свисала с плеч волнистыми складками, рукава были ши­
рокие, с большими отворотами, а воротник разлегся от плеча
до плеча». В рассказе переданы и потрясение Дуняши и Пелагеи
красотой этой шубы, и их удивление непрактичностью дамы, на ко­
торой.было еще «очень хорошее, совсем новое — и материал и ли­
сий воротник» — пальто, и, наконец, их оторопь, когда муж этой
дамы «расстегнул портфель и положил на кассовую тарелочку
два кирпичика сотенных, перехваченных бумажной лентой».
Критик И. Ростовцева увидела в этом рассказе «торжество
внешнего превосходства мещанина и неизбежное его отчуждение
от народа» (Ростовцева И. Современное в человеке.—
«Москва», 1969, № 11). Думается, что эта формулировка при­
менительно к рассказу «Шуба» чрезмерно резкая — рассказ на­
писан в совершенно иных, мягких, пластичных тонах. Если и
проявляется такого рода «торжество», то разве в вопросе: «Вот
мы с тобой и с обновками?» — улыбнулась дама, заметив Дуня­
шу, и ласково потрепала ее по щеке».
111

В рассказе «Домой за матерью» в принципе — та же «шуба»,
только вывернутая наизнанку. И уже не Дуняша, юная колхоз­
ница из курской деревни, но студент Московского университета
Алеша Васюкеев с недоуменным удивлением наблюдает своего
старшего брата, с чисто купеческим гонором раскидывающего
заработанные в Воркуте деньги в столичных магазинах и ресто­
ранах. Казалось бы, оба брата Васюкеевых, оторвались от
«земли», переместились, говоря словами В. Чалмаева, «в город
или научную среду». Так почему же один из них не только остал­
ся прежним, внимательным к людям, щедрым душевно, но и
поднялся до новых высот человеческой культуры, знаний, другой
же сохранил и приумножил свое бескультурье, душевную и нрав­
ственную заскорузлость, хамство и животный, собственничес­
кий инстинкт? Нет, не соотношение «города» и «деревни», но
какие-то иные, не по горизонталям, но по вертикалям, нравст­
венные водоразделы жизни волнуют Е. Носова.
Это наблюдение ни в малой степени не отменяет того бесспор­
ного факта, что Евгений Носов действительно отменно знает и
любит деревню и ее людей. С чувством уважения он относится к
истинным ценностям деревенской жизни и труда, к труженикам
земли, таким, как Пелагея и Дуняша из рассказа «Шуба» или
председатель сапрыковского колхоза Васюхин из рассказа
«Объездчик», «душевный» человек, который «сгорел», налажи­
вая жизнь в Сапрыковке,— «думал поскорее насадить дело, а
выходит, одной-то жизни и не хватило». Эти ценности деревен­
ской, колхозной, народной жизни, с точки зрения писателя,—
вполне реальная и немалая нравственная сила.
О бережном отношении к духовным и нравственным ценно­
стям сельщины, ее поэзии и красоте, ее трудовой нравственно­
сти — повесть «Шумит луговая овсяница», рассказы «За долами,
за лесами», «И уплывают пароходы, и остаются берега», «В чис­
том поле за проселком», «Пятый день осенней выставки» и многое
другое, написанное Носовым. Писателем созданы поэтические
народные характеры — «соломенной» вдовы Анфиски, волшеб­
ницы и ворожеи, влюбленной в природу, и председателя колхоза
коммуниста Чепурина, о котором Анфиса говорит: «вот и город­
ской, а какой-то ты наш...» («Шумит луговая овсяница»); онеж­
ского крестьянина Савони с его неизбывной красотой и распо­
ложением к людям («И уплывают пароходы, и остаются берега»);
деда Михайлы, бабки Евдокии, Верушки-сорожки с братцем
Митькой, населяющих сказочный мир лесной вологодской де­
ревни, «мир полузабытых сказок детства» (новелла «За долами,
за лесами»).
Природа у Е. Носова, как и у В. Астафьева или В. Белова,
помогает глубже постигать людей, живущих с ней в мире и со­
гласии, ощутить всю природность, естественность их быта, и от­
сюда — чистоту жизни и нравственности. Так, старый Савоня
в рассказе «И уплывают пароходы, и остаются берега», как и
Иван Африканович в «Привычном деле» В. Белова, «не умел
112

отделять себя от бытия земли и воды, дождей и лесов, туманов
и солнца, не ставил себя около и не возвышал над, а жил в прос­
том, естественном и нераздельном слиянии с этим миром». Мотив
этот — причастности ко всему живому, слияния с естеством
природы как основы цельности народной нравственности, чисто­
ты, незамутненности человеческой души принадлежит не только
Носову, он сегодня общий для многих писателей.
Мотив этот истинен при условии, если, поэтизируя природу,
красоту сельщины, мы- будем помнить слова Белинского: «Сим­
патия к природе есть первый момент духа, начинающего разви­
ваться» (курсив мой.— Ф. К.). Вот почему «естественно, что
поэт видит поэзию прежде всего в природе и что природа прежде
всего пробуждает поэтические силы в юном таланте». Противо­
естественно, на взгляд Белинского, когда внутреннее развитие
поэта на этом и останавливается.
То, что Белинский говорил о поэзии, вдвойне применимо к
прозе, искусству, как известно, аналитическому, в том числе и
к прозе современных наших прозаиков, пишущих о деревне,
сколь бы ни было поэтичным их творчество.
Да это понимают и сами прозаики, Носов в первую очередь.
Даже его Савоня, один из самых «природных» носовских ха­
рактеров, ни в чем не отделяющий себя «от бытия земли и воды»,
мучается достаточно широкими социальными, гражданскими
вопросами. «Онега теперь не наша,— говорит он своим гостям,
баламутной стайке туристов, прощая им и их стрекозлиное лег­
комыслие и изрядную толику пошлости.— Теперь вам ею вла­
деть. Какие дела вы тут на ей будете делать, с вас спрос. А мы
свое уже все поделали на этом свете. И топором помахали, и
государство сынами снабдили. Вон разъехались мои сыны, не
схотели остаться дома. Как скворухи из скворешни. Они сами
по себе, а я сам по себе...»
По природной своей скромности Савоня не сказал туристам
главного: не только топором помахали и сынами снабдили, но
еще и Отечество отстояли сверстники его. Лишь в конце зна­
комства попутчики Савони случайно увидели и поразились, что
вместо ноги у этого шустрого мужичка — протез.
И уже потому, что прошел Савоня весь фронт, не уместиться
ему в узких границах «природного» человека.
Война так или иначе присутствует чуть ли не во всех расска­
зах Носова, как и в произведениях многих других современных
прозаиков, пишущих о деревне,— того же Астафьева или Абра­
мова. И это понятно: посвятив себя теме народной жизни, в пер­
вую очередь жизни деревни, писатели, естественно, не в силах
пройти мимо самой героической и трагической эпохи в жизни
народа, эпохи Великой Отечественной войны. Особенность эта
важна и для преподавания литературы в школе. Проза о дерев­
не — не некий обособленный ручеек в общем потоке нашей ли­
тературы и жизни, но органическая часть литературного про­
цесса и, более того, потока истории страны. Вот почему, решая
113

методически для урока литературы, скажем, тему победы нашего
народа в Великой Отечественной войне, не обойдешь молчанием
произведения Ф. Абрамова, В. Астафьева, Е. Носова о под­
виге народа в тылу, на фронтах войны.
Носов прошел фронт, был ранен, однако о фронте, о сраже­
ниях и атаках, о поведении человека в бою пока не пишет.
Тема Носова — память войны. Он осмысляет войну как такое
всеобъемлющее потрясение, после которого никто не в силах, не
в праве оставаться прежним. По убеждению Носова, это закон,
обязательный не только для воевавших, но и для поколений,
вступающих в жизнь после войны. Потому что «по всей России
было так... Переполовиненные города и деревни». Потому что,
говорит Савоня, «самый кряж, основа всему, мужики, остался
в большинстве своем лежать на обширных и безвестных военных
полях»... Потому что — «вот кому ордена носить — женщинам
нашим... Одну половину нам, а другую им. Нам за то, что воевали,
а им за то, что тыловали. А это уже ничуть не слаще войны...»
Эти слова из торжественного и печального рассказа Евгения
Носова «Шопен, соната номер два». Рассказ этот, по моему
убеждению, один из лучших в советской литературе о войне.
Его восприятие будет неполным, если этот рассказ читать вне
контекста всего творчества Носова, если не знать, как осмысля­
ется в его прозе в целом тема войны.
В рассказе «Красное вино победы» в день победы умирает
солдат Копешкин, все бредивший своей пензенской деревней.
И хоть много видел смертей тот молодой солдат, от чьего
имени ведется рассказ,— смерть Копешкина, возможно, впервые,
как-то по-особому заставила задуматься его. «И это все? —
спрашивал я себя, покрываясь холодной испариной.— Больше
для него ничего не будет? Тогда зачем же он был? Для чего столь
долго ожидал своей очереди родиться на земле?»
Так нравственное потрясение, вызванное смертью, чужой
смертью, испытанием войной, ставит перед писателем и его ге­
роем коренной вопрос человечества — вопрос о предназначении
человека, о смысле бытия, о долге живущих перед Копешкиным.
Это же вопрос — о долге живущих перед погибшими — и
высек из души писателя рассказ «Шопен, соната номер два» как
страстный реквием погибшим и одновременно — как властное
требование хранить о них память в назидание живым. И шире —
выношенную писателем идею-чувство о непреходящем нравст­
венном значении этой памяти, подымающей и очищающей чело­
веческую душу.
Как и все у Носова, рассказ «Шопен, соната номер два» на­
чинается подчеркнуто скромным, чисто бытовым рисунком, на­
чисто лишенным патетики: «сахарозаводской грузовик» везет
куда-то в своем кузове развеселый самодеятельный оркестр. И
лишь резкий ответ дяди Саши, старшого в оркестре, на предло­
жение оркестрантов выпить «за компанию!»: «Мне Гимн сегодня
играть» — да молчаливое согласие с ним большинства ребят за­
114

ставляют нас задуматься о том, что оркестр и в самом деле,
видимо, едет «не на свадьбу».
Одновременно с бурной, внешней жизнью веселых, юных ор­
кестрантов звучит в рассказе, нарастая в душе старшого, жизнь
внутренняя, жизнь памяти, воспоминаний, которые столь есте­
ственны для него на этом пути «по той самой великой русской
равнине, где без малого тридцать лет разгорелась небывалая
битва», воспоминаний, возвращающих лейтенанта в его прошлое.
«Дядя Саша курил на ветру, оглядывая высоты, ныне дрем­
лющие под мирными нивами, а сзади его ребята шумно обсуж­
дали какую-то поселковую новость».
Все тот же, любимый Носовым, прием контраста: резкое,
но вместе с тем и строго достоверное сближение противоречи­
вых, казалось бы, взаимоисключающих жизненных пластов и
человеческих состояний: высокого и низкого, вечного и суетного,
одухотворенного и бездуховно-пошлого... Разговор в кабине:
«Я же. с ней первый гулял.— Ты первый? Ну, трепач!..» И одно­
временно — непрекращающийся внутренний монолог старшого:
«Теперь этого танкового кладбища нет. Оно распахано и засеяно,
а железный лом войны давно поглотили мартены...» И его мысль
о «нетронутых рыжих плешинах среди пашен», и воспоминание,
как он сам, бывало, набредал на такой островок могильной
травы и «сидел здесь, усталый... и казалось ему, будто зарытые
в землю кости все прорастают то тут, то там белыми обелисками
и будто сам он, лишь чудом не полегший тогда во рву, прорастает
одним из них...»
На открытие такого вот белого обелиска на братской могиле
военных лет и едут самодеятельные музыканты с сахарного за­
вода, возглавляемые дядей Сашей, старшим лейтенантом запаса,
когда-то мальчишкой воевавшим в этих местах.
Несоответствие настроений, несопряженность чувств, вообщето объяснимые и понятные, если соотнести жизненный опыт
старшого и его молодых воспитанников, возрастают в рассказе и
достигают почти трагического звучания в самый важный, патети­
ческий момент — в момент митинга и начавшихся речей. С пре­
дельным напряжением написана эта сцена, когда ораторы выхо­
дят один за другим — военком и председатель здешнего колхоза
Осинкин, пионервожатая и заведующая местным клубом, учи­
тель истории и, наконец, женщина-колхозница с побледневшим
лицом: «— Я вам так скажу, товарищи: моих полегло двое. А я
хоть и живая, а тоже поранетая на всю жизнь...
И вдруг закрылась руками, грубыми, негнущимися пальцами,
какие бывают только от бурака и стылой осенней земли.
Постояв так в сдавленной немоте перед притихшим народом,
она, наконец, отняла руки, ожесточенно оглядела толпу, ища
внутри себя те слова, которыми хотела выразить свою старую
боль, и, не сумев найти слов, вдруг подхватила мальчика, под­
няла подмышки и, повернув его к обелиску, выкрикнула в полу­
плаче:
115

— Смотри, Витька! И запомни! Вот она, какая, война».
Все слова, какие говорились на открытии обелиска, включая
и речь председателя райисполкома Засекина, начавшего ее со
взгляда на часы, были «далекими и бессильными», ни в малой
степени на передающими того, что было на сердце у дяди Саши
и других фронтовиков, надевших старые военные фуражки и бое­
вые свои ордена на этот печальный и торжественный случай.
Но ни автор, ни его герой не судят за это людей. Люди сами в
большинстве своем мучаются тем, что «среди пустынного поля,
под необозримым осенним небом» их слова кажутся «далекими
и бессильными», они мучаются под бременем и перед величием
вечного собственной немотой.
Память войны, горе ее настолько велики и необъятны, что
лишь музыка, в ощущении героя и автора рассказа, в состоянии
адекватно передать и выразить ее: «Он не услышал своего кор­
нета, а только почувствовал пальцами напряженную дрожь ин­
струмента. Сотни раз на своем веку играл он Гимн с тех самых
пор, как впервые разучил его на фронте. Но когда снова и снова
брался он за трубу, какой-то озноб охватывал его. Он поднял
взгляд на парней, уже отрешенно-сдержанных, враз посерьез­
невших, и одобрительно прикрыл глаза».
МузыкаГимна и музыка души героев постепенно и грозно
сливаются в рассказе в единый — торжественный и печальный —
строй. Это рассказ о том, как, пусть медленно, трудно, но не­
уклонно вечное, истинное, высокое, одерживает верх в душах
людей над временным, низким, как с помощью великой силы
искусства и могущества человеческой памяти, бездонности чело­
веческих сердец все суетное и пошлое отступает перед правдой,
добром и красотой.
Каждым нервом мы ощущаем, читая рассказ, как прорастает
высокое и подлинное сквозь человеческую немоту. Мы чувствуем
это, когда выверяем — фамилию за фамилией — глазами дяди
Саши список павших и похороненных под обелиском и размыш­
ляем вместе с ним. Когда слушаем председателя соседнего кол­
хоза, а в прошлом командира полка — Селиванова о том, что
через его полк прошло за войну двадцать две тысячи человек.
«Двадцать две! Вы спросите, куда они девались? А вот они! —
Иван Кузьмич указал на обелиск.— Тут!»
Мы соприкасаемся с великим, когда присутствуем волей ав­
тора на импровизированной мужской пирушке — прямо у обе­
лиска, где с молчаливого разрешения жен, не сговариваясь, ос­
тались после митинга фронтовики: «Какую-никакую, а поминку
справим. По-старому, по нашему обычаю». Писатель, чуткий к
живой народной речи, с удивительной точностью сумел пере­
дать и торжественность минуты, и неизбывную любовь людей к
шутке, всю необычную атмосферу этих поминок. «И пошло, и
пошло... Заговорили мужики, закраснелись лицами, заблестели
глазами — не от водки, нет! Что там водка, если вспомнить не­
чего! А уж вспомнить им было чего — и геройского, и горше
116

горького...» А желать? Разве что одного: «Молодняк вон подрос,
должон видеть и знать, во что обошлось. А то уж подзарастать
начало. Долго ли; плугом прошелся — и все. Ровно, гладко, как
ничего и не было».
Так растет и ширится, набирая постепенно мощь, тема рек­
виема, памяти и долга, пока не достигнет своего апогея в завер­
шающей части рассказа. Она ширится, до конца преодолевая
непонимание юных оркестрантов, разрушая их душевную, духов­
ную глухоту.
Глухота эта проявилась, скажем, в их обиде на старшого,
отдавшего машину, чтобы развезти по домам пьяненьких фрон­
товиков, в их недоумении, когда, почувствовав эту обиду и не­
понимание, старшой вдруг, как когда-то, дал команду: «Стать
в строй! — голос дяди Саши звучал непривычно чужим и не­
преклонным». В их растерянности, наконец, когда он повел маль­
цов под дождем, по грязи, за десяток километров, к прежнему
большаку. «В этой беспорядочной толчее ног старшой улавливал
скрытое недовольство самолюбивых, ничего еще не видевших
мальчишек, почитавших себя на этом пути мучениками и жерт­
вами несправедливости и произвола».
И как перед началом пути, «на фоне белого неба, загромож­
денного тучами, пронзительно, как вспышка, высветилась кин­
жально-острая грань обелиска», так и завершение его увенчано
в рассказе пронзительно ярким, правдивым, воистину музыкаль­
ным аккордом.
При всем напряжении патетического финала рассказа, дви­
жение к нему буднично и естественно. Усталые, измочаленные,
измокшие, дотопав до большака, наши музыканты в первой же
встречной избе запросились на постой.
Вновь привычная для Носова деревенская изба, дочка хо­
зяйки, вполне современная девушка, с подружками-студентками,
приехавшими в деревню на уборку свеклы, ее мать, вдова-сол­
датка Пелагея и совсем древняя старуха бабка...
И вновь в этом первом же, случайно попавшемся на пути до­
ме — тяжкая память войны, ее зарубцевавшиеся, но не зажившие
шрамы, фотографии погибших — двух сыновей и зятя. «Только
папы нашего здесь нет. До войны как-то не успел сняться, а по­
том просили-просили, чтобы с фронта прислал, так и не дожда­
лись. Все есть, а его нету...»
Этот дом, фотографии, особенно древняя старуха — хозяй­
ка, написанная Носовым предельно лаконично, с какой-то жест­
кой скульптурной резкостью, заставили меня вспомнить извест­
ное стихотворение Николая Рубцова «Русский огонек» — о такой
же старухе, о такой же избе:
Как много желтых снимков на Руси
В такой простой и бережной оправе!
И вдруг открылся мне
И поразил
Сиротский смысл семейных фотографий:

117

Огнем, враждой
Земля полным-полна,
И близких всех душа не позабудет...
— Скажи, родимый,
Будет ли война?
И я сказал:
— Наверное, не будет...

. Копится и зреет в сердце героя рассказа и в сердце читате­
ля чувство, которое все. мучительнее требует выхода,— то са­
мое чувство, которое толкнуло ту колхозницу на трибуну, ко­
торое осталось невысказанным военкомом и учителем, которое
томит не только дядю Сашу, но и старую мать и вдовую жену,
вспомнивших своих любимых за разговором о фотографиях.
А жизнь идет своим чередом и требует прав;
«— Шейк? Босса-нова? — небрежно кивнул Ромка.
— А играете? — обрадовались девушки.
— Спрашиваете!
— Ой, шейк, мальчики! Шейк!..»
«Сыграй, милый, сыграй... Лексей музыку любил. Он и гар­
мошку на фронт забрал...» — поддерживает молодежь старуха.
И дядя Саша, как сказано в рассказе, «услышал ее».
Вслушайтесь и вы, дорогие читатели, в это описание таинст­
ва музыки, власти ее стихии. Не описание — взрыв, взрыв чело­
веческих эмоций и чувств, столь необходимый, столь неожидан­
ный, хотя и ожидаемый всеми,— его в рассказе также «услы­
шать» надо:
«Дядя Саша постучал ногтем по корнету.
Трубы замерли в изготовке.
И, глядя вниз, на свои пальцы, что уже лежали на клапанах,
выждав паузу, он объявил, разделяя слова:
Шопен... Соната... номер... два.
Какое-то время оркестранты смятенно смотрели на старшо­
го, глазами, немотой своей как бы спрашивая: какая соната? при
чем тут соната? Кто-то удивленно шепнул: «Чего это он?»
Но вот Пелагея, для которой слова «соната», «Шопен» озна­
чали просто музыку, «при первых звуках вздрогнула, как от уда­
ра», и «басовые вздохи меди» начали отбивать «тяжелую мед­
ленную поступь траурного марша... Звуки страдания тяжко би­
лись, стонали в тесной комнате, ударялись о стены, в оконные,
испуганно подрагивающие стекла... Принаряженные девчата, по­
тупив глаза, уставились на свои туфли, обмякла плечами и
Пелагея, и только старуха, держа большие темные руки на ко­
ленях, сидела недвижно и прямо. Серое лицо ее, изрытое мор­
щинами, оставалось спокойным, и можно было подумать, что
уснула под музыку и вовсе не слышит этого плача труб в ее бре­
венчатом вдовьем дому. Но она слышала все и теперь, уйдя, отрешась от других и от самой себя, затаенно и благостно вбирала
эту скорбь и эту печаль раненой души неизвестного ей Шопена
таким же израненным сердцем матери...»

118

А потом дядя Саша один «повел мелодию на своем кларнете
в тихом сопутствии только теноров: без литавр, басов и бара­
банов.
Это было то высокое серебряное соло, что, успокаивая, зву­
чало и нежно, и трепетно, и выплаканно, и просветленно.
Освободившиеся от игры ребята — басы, баритоны — в немой
завороженности следили за этим необыкновенным девичьи чис­
тым пеньем дяди Сашиного кларнета, звучавшего все тише,
умиротвореннее. Печаль как бы истаивала, иссякала, и, когда
она истончилась совсем, завершившись как бы легким вздохом
и обратясь в тишину, дядя Саша отнял от губ мундштук».
Я привел столь большую выписку из рассказа «Шопен, со­
ната номер два» ради того, чтобы убедить читателя: художни­
ческий талант в силах разорвать человеческую немоту и выска­
зать почти невыразимое, выразить душу с мощью полифонии,
созвучной музыке. В рассказе Носова эта сложнейшая творче­
ская задача выполнена руками мастера.
Когда оркестранты продолжали путь — все тем же непро­
глядным ночным бездорожьем,— они «шли молча, сосредоточен­
но перебрасываясь редкими словами, и старшой слышал близ­
ко, сразу же за собой, тяжелое, упрямое дыхание строя. Как
тогда, в сорок третьем...»
Рассказ, принципиально важный для современной школы,
для подрастающего поколения,— мимо него не имеет права
пройти учитель.
В последние годы наша критика много и справедливо пишет
об уважении к истории, о нравственной роли прошлого в фор­
мировании человека будущего. Но ведь для юных оркестрантов,
совершающих этот свой поход под руководством старшого, дяди
Саши, сорок третий год — история. История для них — и время
предвоенных, тридцатых годов, которые возникают на страницах
повести Евгения Носова «Не имей десять рублей...».
Этой историей, ее «идейностью» — слово, отнюдь не случай­
ное для Носова, прозвучавшее в рассказе «Шопен, соната но­
мер два»,— меряет писатель сегодняшнюю жизнь. В верности
ее заветам, революционным заветам отцов видит он суть совре­
менного нравственного идеала.
В измене, предательстве этих заветов, обмене их на псевдо­
ценности обывательской мещанской морали — причины нравст­
венного краха героя повести «Не имей десять рублей...», когдато рабочего, токаря, потом директора завода, а ныне персональ­
ного пенсионера Федора Андреевича Толкунова.
Носов последовательно поворачивает его к читателю и так
и этак, беспощадно обнажая никчемную, отвратительную, низ­
кую суть.
Мы знакомимся с Федором Андреевичем в тот драматический
для него момент, когда он только что расстался с руководящим
креслом и не успел еще освоиться с новым, как оказалось,
трагическим и стыдным для него положением. Знакомимся в
119

обстоятельствах подчеркнуто бытовых: после долгого уединения
на собственной даче, где вышедший на пенсию директор, отгоро­
дившись от людей, в одиночестве переживал свой стыд, он,
наконец, отправляется на уединенную зимнюю рыбалку.
Носов не жалеет красок и не выбирает полутонов для обри­
совки несимпатичного ему героя. Чего стоит эпизод прощания
директора со своим руководящим кабинетом, из которого он
взял с собой только один предмет: большой красный «директор­
ский» карандаш, свой «царственный скипетр», росчерком кото­
рого он долгие годы решал судьбы людей,— им-то, на прощание,
в минутном порыве, Федор Андреевич расписался на оборотной
стороне портрета, остававшегося висеть в бывшем его кабинете.
«Теперь этот карандаш хранится на домашнем письменном столе
под картиной Айвазовского. Федор Андреевич поместил его в
просторную карандашницу, отлитую из чугуна на манер завод­
ской башни — градирни, предварительно выбросив оттуда все,
и карандаш покоится в этой башне один — в почетной нена­
добности, как персональный пенсионер».
Мы узнаем немало такого же рода убийственных для героя
подробностей, настежь распахивающих перед нашими глазами
пустую душу Федора Андреевича. Это — и обширная его биб­
лиотека, собранная усилиями и хлопотами заводской библиоте­
карши, в которой он ничего не читал; и любовь его к прежней
директорской — «генеральской» форме, напоминавшей «времена,
когда знали цену авторитетам»; и высокомерие, с которым он
относился к «простым» людям — домработнице Агафье или ста­
рому хлопотуну Степану Фомичу, ненароком, против желания
бывшего директора, оказавшегося вместе с ним на рыбалке.
Образ современного обывателя, которого не столько прово­
дили на пенсию, сколько «выставили за дверь» за «недоверие
к подчиненным, единовластие и прочую чепуху, даже перерож­
денцем окрестили», обрисован в повести с полной, даже порой
чрезмерной, несколько навязчивой убедительностью. И если бы
дело было только в этом характере,— вряд ли стоило ради этого
писать целую повесть.
Но особенностью творческой манеры Носова является тот
подчас неброский, но всегда напряженный психологический дра­
матизм, его умение сквозь быт и повседневность нащупать тот
пик внутреннего существования личности, которые и определя­
ют глубину его писательского проникновения в суть непростых
явлений жизни и человеческих характеров. Причем Носов умеет
делать это с поразительной, певучей легкостью и естественностью.
Вот и драма, которая легла в основу повести «Не имей десять
рублей...», пробиваясь сквозь быт, необязательные, казалось
бы, случайные разговоры, которые ведут старые рыбаки, вдруг
поднимается до большой, высокой, нравственно важной для
всех людей проблемы. В конечном счете это все та же проблема,
все тот же вопрос о нравственном идеале, духовном и нравст­
венном фундаменте личности в современном мире.
120

Я уже говорил, сколь наивно и неправильно сводить этот
идеал в творчестве Носова только к деревне, а уж тем более —
к патриархальной старине. Здесь я полностью согласен с авто­
ром книжки о Носове Виктором Чалмаевым, который пишет:
«Художник ищет Россию, ищет человечность и красоту-не в глу­
ши, не вдали от города,— хотя многие его рассказы и дают внеш­
нее основание предположить, что она, Россия, для него где-то
или «за долами, за лесами», или в «чистом поле за поселком»,
или там, где «шумит луговая овсяница»... Но это ошибочное мне­
ние. Писатель не ищет оазисов не затронутой ничем чистоты и
тишины, патриархальной души. Нелепые и тупиковые противо­
поставления города и деревни глубоко чужды Носову».
Да и может ли быть иначе, если Носов биографией своей на­
глядно опровергает реальную возможность такого противопо­
ставления, если он родился и вырос в крестьянской семье, глава
которой в годы Советской власти стал мастеровым, рабочим,
овладев профессиями слесаря, молотобойца, кузнеца, котельщи­
ка, если с раннего детства своего Носов равно любит и уважает
не только крестьянский, но и фабричный, заводской труд.
«Мы, мальчишки с нашей улицы,— вспоминает писатель свое
босоногое детство,— часто бегали на завод и сквозь пыльные,
закопченные окна наблюдали, как работают наши отцы. Это бы­
ло время первых тракторов... Неуклюжие, с огромными широки­
ми колесами, унизанными зубьями, с железным дырчатым си­
деньем для тракториста, они тогда казались нам чудом техники...
Мы бежали за медленно колесившими из ворот завода тракто­
рами— полуголодные (шел 33-й год), плохо одетые, не знав­
шие, что такое крепкие ботинки, но были полны счастья бежать
за этими машинами хоть на край света».
Слова, свидетельствующие о зыбкости, условности тематиче­
ских границ в литературе, о широте и объемности душевного,
духовного опыта и творческих интересов писателя, что важно
подчеркивать и преподавателю литературы в его работе с юными
читателями.
Не только многовековой нравственный опыт народа в выс­
ших его проявлениях, не только испытания войны, но и револю­
ционные традиции рабочего класса для Евгения Носова — мера
человека, обоснование нравственности. Забвение этих традиций,
как и обрыв связей с народной жизнью или утрата памяти вой­
ны, ведут, по убеждению писателя, к бездуховности и безнрав­
ственности. И заметим для самих себя: только в абстрактно-ло­
гическом мышлении, возможна столь резкая дифференциация
этих фундаментальных, с точки зрения писателя, нравственных
основ современной личности и общества. В творчестве же писа­
теля они живут естественной жизнью, а потому слиты в нерас­
торжимое единство, в основе которого лежит конечный исток
нравственности — социальная сущность человека, его деятель­
ность по преобразованию мира и себя, труд человеческий.
Ибо «никогда не привыкнет человек смотреть с мертвым
121

сердцем на то, как калится, краснеет металл в жарком нутре
горнила, на самое изначальное ремесло свое, прошагавшее с ним
всю людскую историю, начиная от бронзы, и породившее все
прочие хитроумные обращения с металлом»,— говорит писатель
в рассказе «В чистом поле за проселком». Рассказ этот — об
азарте «живой и горячей кузнецкой работы, ее древней и див­
ной затягивающей силе», без которой писатель не мыслит поэзии
земледельческого труда, о старой кузнице и построенной рядом
с ней новой школе, полыхавшей «широкими и ясными окнами».
Кузница же, сообщает писатель, была выстроена в стародавние
времена «каким-то разбитным серпилковским мужиком, наду­
мавшим, как паучок, поохотиться за всяким проезжим людом».
Сказывают, будто, сколотив деньгу на придорожном ковальном
дельце, мужик тот впоследствии поставил рядом с кузницей
еще и «заезжий двор с самоваром и винным обогревом» и брал
за постой не только деньгами, но «не брезговал ни овсом, ни
нательным крестом».
Не удивительно, что «в революцию серпилковцы сожгли этот
заезжий двор начисто», а вместе с ним подпалили и кузню. И лишь
потом смекнули, что кузницу палили зря. С тех пор «кузница
бессменно и справно служила сначала серпилковской коммуне,
а потом уже и колхозу».
История кузни и колхозного кузнеца, «тонкого мастера» За­
хара Панкова («борода смоляная на полфартука, точь-в-точь
как старый оружейник, но в современной технике толк вот как
знал!») —лишь экспозиция к случившемуся. Вскоре после смер­
ти незаменимого Захара Панкова, в ночь под праздник, будто
в ночь под Рождество, кузница ожила. На этой гоголевской ас­
социации, которая в памяти каждого, и построен веселый, как
бы сказочный рассказ о том, как «зазвонило, затюкало глухим
темным вечером в канун Октябрьских праздников», как подвы­
пивший Доня Синявкин, «сухонький, беспорядочно волосатый
дедок», всерьез уверял председателя колхоза Дениса Иванови­
ча, будто «восстал Захар с погоста за незаконченным делом»,
как, отправившись бесстрашно в ночную кузницу, председатель
и упирающийся дед обнаружили там школьника, подростка Аполошку с братом, кующим и «паровоз». К удивлению председате­
ля, неуклюже длинный, вислоплечий Аполошка, с малых лет оти­
равшийся в кузне и очень любивший Захара Панкова, работал
настолько искусно, что Денис Иванович сам встал к горну, что­
бы и дальше экзаменовать его. «Красный, летучий отсвет оза­
рил Аполошкин подбородок, мослатые скулы, бугристый лоб,
все, что было упрямого в этом нескладном подростке, оставив
в тени лишь его раздумчиво-синие, широко распахнутые глаза.
И от этого озарения, а может, и от чего иного невидимого, за­
горевшегося в самом Аполошке, он враз как-то повзрослел, су­
рово лострожал, будто заказанное ему дело прибавило целый
десяток лет. Оно и всегда так: серьезная работа старого мастера
молодит, юнца — мужает».
122

Умеет Носов выразить высокую и вдохновенную поэзию и
нравственность труда. Не только крестьянского, земледельче­
ского, но, как показывает его повесть «Не имей десять рублей...»,
и фабричного, заводского труда. Я потому вспомнил здесь срав­
нительно давний рассказ Носова о колхозной кузне («Вот и ра­
кеты теперь пошли и все прочее... А все ж таки кузня — всему
голова»,— говорит в этом рассказе дедок Доня), что убежден:
повесть эта — о заводе тридцатых годов, глубоко органична для
Носова. Органична и для его биографии, и для его современной
нравственной позиции. И так же как для Носова не случайно,
что «непонятная всенощная» в селе Малые Серпилки открылась
именно «перед самым Октябрем», закономерна, на мой взгляд,
и та органическая, нерасторжимая связь, которая в его повести
«Не имей десять рублей...» воссоединила «великий трудовой по­
рыв, сплоченность рабочего класса» и его высокие революцион­
ные традиции.
Именно эти ценности — революционную трудовую нравствен­
ность рабочего класса — противопоставляет писатель бездухов­
ности и безнравственности обывателя Федора Толкунова в по­
вести «Не имей десять рублей...». В растрате этих непреходя­
щих ценностей, в измене им видит он драму этого характера,
драму низкую, пошлую, осмысляемую им как фарс. Писатель
нашел точное, безошибочное художественное решение, убеди­
тельно раскрыв перед читателем всю степень перерождения и
вырождения человеческой личности, воочию показав, что поте­
рял в жизни Федор Андреевич и к чему пришел.
Воспоминания Фомича в долгих беседах на зимней рыбалке,
где он нечаянно столкнулся с Федькой Толкуновым, когда-то
его товарищем по цеху, а ныне — персональным пенсионером,—
память самого писателя о заводе его детства, где работал его
отец, многие детали его автобиографии, которую мы уже цити­
ровали выше, как бы ожили в повести.
Это и картины праздничных демонстраций, после которых
люди не расходились, а возвращались в цеха, где стояли празд­
ничные столы. И совершенно особый энтузиазм двадцатых —
тридцатых годов, когда не девчушки, а матери, вспоминает Сте­
пан Фомич, «ситопробойщицы, мойщицы», выходили на демон­
страцию в Октябрьскую под дождем пополам со снегом, «все в
одинаковых майках, в сатиновых трусах... Во, как себя понимали:
и голодновато, и нарядов никаких таких особенно, но ни одна
из строя не выскочит и лозунга другой не отдаст». Это и жал­
кая по нынешним временам, но так волновавшая заводских
мальцов техника тридцатых годов. Это и голод, когда, как в
тридцать третьем, по двести пятьдесят граммов хлеба на рабо­
чего; и неустроенность жизни; и такая любовь к родному заводу,
что: «Вот ты говоришь, гудок... Я утром, бывало, услышу, и чтото шевельнется такое, сродственное: наш зовет!.. И мать моя
тоже: «Что ж ты,— скажет,— Степа, мешкаешь, еще и не умы­
вался, наш вон прогудел. Да и детишки заводской гудок узна­
123

вали. От горшка два вершка, а уже знает: папкин гудит. Верно
тогда Лыкин сказал: «Завод — это рабочая школа».
В повести Е. Носова правдиво воссоздан образ не только
завода тридцатых годов, но и красного директора его, лихого
кавалериста в гражданскую, а потом — умного, душевного и ра­
чительного хозяина Лыкина. «Мы сейчас работаем полукустарно,
нету у нас техники, надежных станков нет, плохие у нас инст­
рументы,— вспоминает его речи Степан Фомич.— Но это, гово­
рит, не позор! Пока будем на этом, на чем есть, учиться, делать
из себя сознательных рабочих. Конечно, говорит, спору нет, в
больших, хороших цехах да с хорошей техникой работать луч­
ше, и все это будет у нас. Но нам в данный момент важнее все­
го — не какой есть завод, а кому он принадлежит».
Прекрасно начатая, глубоко и интересно развернутая повесть
«Не имей десять рублей...» с какого-то момента, к сожалению,
начинает утрачивать напряжение, перестает держать читателя
в состоянии, как говорится, мобилизационной готовности. Писа­
телю изменило, казалось бы, всегда присущее ему чувство меры.
Толкунов уже давно тебе не интересен: все, что он сделает и
скажет, ты знаешь наперед.
Интересен тебе другой характер, лишь эскизно промелькнув­
ший в повести: новый директор, а в недавнем прошлом — тех­
нолог завода, Петряев, сменивший Толкунова на его посту. Это
человек, который, по информации автора, читает «книжки на ино­
странном языке» (« — Романы почитываешь?» — спрашивает
Толкунов.— «Физика
пространства — времени»
называется.
«Частная теория относительности», — отвечает ему Петряев) и
носит альпинистский значок на пиджаке.
При полной условности этого образа, он тем не менее чем-то
неуловимо напоминает молодого и прогрессивного директора
леспромхоза Зарудного из романа Федора Абрамова «Путиперепутья», так же воплощающего собой' современность, про­
гресс. Чем? Возможно, сухопарой, «мальчишеской» фигурой,
возможно, склонностью к альпинизму, правда, у Зарудного,
живущего в более раннем времени, спортивные склонности
проявляются в другом: он без конца крутит «солнце» на тур­
нике.
А если говорить всерьез, оба эти характера родственны тем,
что и тот и другой — скорей символы, символы современного
технического прогресса, чем полнокровные, реалистические худо­
жественные образы. Они являют собой в творчестве того и дру­
гого писателя своего рода порог. Порог того, столь необходимого
художнику досконального знания жизни действительной, за ко­
торым даже талант не спасает. И тогда реальная жизнь, реаль­
ные характеры, подменяются пусть вполне благородной, высо­
кой, исторически перспективной, но чисто символической схе­
мой. За такого рода характерами-функциями, появляющимися
вдруг у талантливых и честных художников, лежит понимание
ими действительных путей развития нашей жизни. Понимание
124

того, что именно Зарудные и Петряевы в первую очередь, люди
высокообразованные, грамотные, современные, по отношению к
делу, труду, продолжат сегодня высокие трудовые традиции на­
родной жизни, революционные традиции Луковых и Подрезо­
вых. И это уже немало, если иметь в виду тенденции развития
их творчества. Но одного понимания, сколь бы ни было оно важ­
ным, еще недостаточно для создания полнокровных, реалисти­
ческих характеров, потому что проза не умозрение, тут, как гово­
рил В. И. Ленин, весь гвоздь в индивидуальной обстановке, в
анализе характеров и психики данных типов. Для такого анализа
эти новые типические характеры, выражающие как раз сегод­
няшнее наше время, то самое время, о котором мечтал Носов­
ский Лыков, надо знать. Если же такого рода характеры — за
пределами личного, биографического опыта писателя, его жиз­
ненной судьбы, их придется, как говорится, изучать. Ибо без
этих современных, нынешних характеров, без постижения судь­
бы и психологии того самого Аполошки «с задумчиво-синими,
широко распахнутыми глазами», уже давно окончившего серпилковскую школу, а вслед за ней и университет, читающего
книжки о теории относительности и воюющего в жизни за со­
временные, научные, рациональные методы организации про­
мышленного и сельскохозяйственного производства, без таких,
повторяю, характеров, современную народную нравственность в
сегодняшних формах существования — уверен — постичь нельзя.
3

«Да, в нас есть национальная жизнь, мы призваны сказать
миру свое слово, свою мысль, но какое это слово, какая мысль —
об этом пока еще рано нам хлопотать,— писал в 1847 году
В. Г. Белинский.— Наши внуки или правнуки узнают это без
всяких усилий напряженного разгадывания, потому что это сло­
во, эта мысль будет сказана ими...»
Сегодня невозможно чувство национальной гордости, сама
мысль о «национальной жизни», судьбах отечества вне великих
свершений советского народа, построившего социализм, подняв­
шего нашу страну на небывалые в ее истории вершины автори­
тета, славы и могущества, как невозможно в литературе выра­
зить «сокровенную думу всего общества», «не частное и случай­
ное, но общее и необходимое, которое дает колорит и смысл всей
его эпохе» (Белинский), вне этих основных, определяющих со­
циальных констант времени.
Русская литература всегда была не только человековедени ­
ем, но и обществоведением. Вне чувства гражданской ответст­
венности перед обществом и родной страной, вне патриотической
думы о благе отчизны и ее народа, о наиболее прямых и верных
путях движения к всеобщему благу, вне современного социаль­
ного знания и труда, напряженнейшей работы мысли, ума и
совести художника никогда не было и не будет подлинного боль­
125

шого искусства. Этот закон творчества, выведенный еще Белин­
ским, полностью относится и к современной литературе. Успех
и ныне сопутствует тем талантам, для которых литература «есть
выражение, осуществление в изящных образах современного
сознания, современной думы о значении и цели жизни. О путях
человечества, о вечных истинах бытия...»
Это не значит, что наше «современное сознание» равнодуш­
но к отечественной истории, национальному прошлому. Напро­
тив, ему-то именно и присущ подлинный историзм! Есть глубо­
кий смысл в том, что наша литература снова и снова «вопроша­
ет и допрашивает прошедшее», чтобы, говоря словами Белин­
ского, оно «объяснило нам наше настоящее и намекнуло нам о
нашем будущем», помогало находить ответы на коренные вопро­
сы современности, и прежде всего на вопрос о духовных и нрав­
ственных ценностях жизни современного человека. Исторический
и философский подход к изображаемой действительности, стрем­
ление осмыслить самые сложные проблемы жизни и человеческо­
го духа все в большей степени отличают наиболее заметные
произведения нашей отечественной прозы.
И мы имеем в виду не только произведения исторической
темы — скажем, «Нетерпение» Ю. Трифонова или роман-иссле­
дование «Личность Достоевского» Б. Бурсова, исторические
романы «Господин Великий Новгород» и «Марфа-посадница»
Д. Балашова или недооцененные критикой работы знатока оте­
чественного прошлого С. Маркова; мы имеем в виду сами прин­
ципы подхода к жизни, утверждающиеся в прозе, в книгах не
только о вчерашнем, но и о сегодняшнем дне нашей жизни.
Обратимся ли мы к произведениям Ф. Абрамова или к расска­
зам и повестям В. Белова — «Привычное дело», «Плотницкие рас­
сказы», «За тремя волоками»; к произведениям В. Астафьева —
«Последний поклон», «Пастух и пастушка», «Царь-рыба» или
Е. Носова — «Объездчик», «Шопен, соната номер два», «Шуба»
и др.; к «Живому» Б. Можаева или «Последнему сроку» и
«Живи и помни...» В. Распутина — в каждом из этих произведе­
ний мы ощутим, почувствуем опору на прочный, незыблемый
фундамент народной жизни, осмысляемой писателями истори­
чески. Это та самая, говоря щедринским языком, «чудище рыба
кит», на которой спокон веку стоит русская земля, та «главная
устроительная сила истории», в которой, писал Салтыков-Щед­
рин, «заключается начало и конец всякой индивидуальной дея­
тельности». Взгляд на народ как воплотителя идеи демократизма,
свойственный современной нашей прозе, в том числе и прозе, по­
священной деревне, обращен к великим демократическим тради­
циям русской литературы.
Проза, проникнутая уважением к духовным и нравственным
ценностям народной жизни, помогает и критике вырабатывать
правильную методологию подхода к историческому прошлому.
Критика должна видеть две крайности, две опасности: опасность
негативизма по отношению к отечественному прошлому, а с
126

другой стороны, опасность внесоциального, внеклассового взгля­
да на историю страны, что ведет к идеализации прошлого.
Иногда прозу о деревне упрекают • в идеализации патриар­
хальности, как уже подчеркивалось выше. Основания для таких
упреков есть там, где невысок уровень осмысления социальных
процессов действительности.
К счастью, лучшие произведения такой прозы принадлежат
к литературе подлинного реализма, и мысль их не в утвержде­
нии и защите старины ради старины, а в убеждении, что духовные
ценности современного советского человека возникли отнюдь не
на пустом месте.
Наследуя традиции великой русской литературы, современ­
ная советская проза в своих духовно-нравственных исканиях
опирается на те чистые начала народной нравственности, кото­
рые формировались трудом человека и которые прЬтивостояли
духу собственничества; социального эгоизма, всему тому, что
было следствием социальных услов-ий, неравноправных общест­
венных отношений. Она доказывает, что наша новая, социалисти­
ческая нравственность уходит корнями в то лучшее, что было
накоплено трудящимся народом на протяжении тысячелетий.
Наша литература настойчиво утверждает, что прочность духов­
ных основ советского человека определяется тем, что он унасле­
довал могучую нравственную традицию, вырос на почве бога­
тейшей народной культуры, формировавшейся трудом, борь­
бой, преображением земли. Стойкость советского характера,
проявившего себя в годы войны,— в органической слитности со­
циалистической идейности с лучшими вековыми традициями на­
родной нравственности. Именно в таком советском, народном
характере (вспомним Пряслиных из трилогии Ф. Абрамова, ба­
бушку Катерину Петровну и ее детей из «Последнего поклона»
В. Астафьева) и олицетворяется в книгах о нашей деревне ро­
дина — вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя Россия.
Забота о гуманистических ценностях, их наследование и раз­
витие революцией и социализмом — одна из главных забот со­
ветской литературы. В подтверждение тому сошлемся хотя бы
на творческий опыт Леонида Леонова, который с самых первых
шагов в литературе мучился этим комплексом вопросов.
«Вберет ли в себя этот новый завет также и «неосуществлен­
ные скорби и горести дедов наших», ту «память рода челове­
ческого о былом», в которой и «плач от развалин знаменитейших
храмов», и «христианского мученика кровинка и пепла щепотка
из еретицкого костра»? Вот вопрос, который ставит Леонов в
«Воре», пишет в книге «Проблемы века — проблемы художника»
Е. Сурков. Вот побудительный мотив, заставляющий Фирсова
сказать Дмитрию Векшину при первом же свидании с ним:
«В судьбе вашей заключена для меня весьма острая и злободнев­
ная темка: овладения культурой... без чего весьма многое может
у нас обернуться в высшей степени наоборот».
Уже тогда, отмечает Е. Сурков, волновал Л. Леонова вопрос:
127

в каком отношении находится
победившая революция к'старым
концепциям гуманизма? «Оз­
начает ли она только разрыв
с ними, как в ту пору казалось
разного рода «левым ради­
калам», мелкобуржуазным уп­
ростителям, вульгарным со­
циологам, или она и есть жи­
вое осуществление и револю­
ционно действенное развитие
тех лучших нравственных,
истинно гуманистических цен­
ностей, какие были накоплены
человечеством в прошлом. Ов­
ладение культурой, о котором
говорит Фирсов Векшину, рас­
шифровывается поэтому в ро­
мане как овладение нравст­
венными ценностями, состав­
ляющими неразменный капитал
_В. Шукшин
...
человечества,’ как необходимость проверки свершающегося
еще и при свете вечных гума­
нистических идеалов».
Вне этого мировоззренческого, методологического ключа нам
не понять, не объяснить такое значительное явление нашей ду­
ховной культуры, как Василий Шукшин. То общественное при­
знание, которое столь сильно проявилось после безвременной и
потому особенно трагической смерти писателя, как бы высвети­
ло истинный масштаб и значение его разностороннего, сильного
дарования. В уста одному из своих героев Василий Шукшин
вложил такие слова: «Есенин мало прожил. Ровно — с песню.
Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей.
Длинных песен не бывает».
О чем же такая короткая и такая щемящая песня Василия
Шукшина, актера, режиссера, но, конечно же, прежде всего пи­
сателя? Помнится, после выхода на экраны фильма «Калина
красная» и присуждения ему премии Международного кинофе­
стиваля некоторые зарубежные кинокритики недоумевали:
фильм, утверждали они, проповедующий христианские, право­
славные начала крестьянской души, не только вышел на экраны
в этом таинственном СССР, но и получил официальную под­
держку!
Какое поразительное непонимание как природы дарования
Василия Шукшина, так и природы русского крестьянина! Еще
в 1847 году Белинский писал Гоголю: «По-вашему, русский на­
род самый религиозный в мире: ложь!.. Приглядитесь попри­
стальнее, и вы увидите, что это по натуре глубоко атеистический
128

народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности...
мистическая экзальтация не в его натуре; у него слишком много
для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме,
и вот в этом-то, может быть, огромность исторических судеб
его в будущем».
Есть у Шукшина рассказ «Верую!». В рассказе этом звучит
коренная, первостепенная для Шукшина тревожная, мучитель­
ная тема: «Душа болит...» Она, эта тема, слышна и в рассказе
«Мастер», где «непревзойденный столяр» и неудачник Семка
Рысь пил' потому, что для него «так — хоть какой-то смысл есть»,
и стремился к красоте, потому что «так просила душа»; и в рас­
сказе «Билетик на второй сеанс», где кладовщик Тимофей Худя­
ков юродствует потому, что «жалко себя,- жалко свою прожитую
(без смысла прожитую.— Ф. К.) жизнь. Не вышло жизни»; и
в рассказе «Бессовестные», где старики пенсионеры Глухов и
Малышева спорят все о том же: «Прожить можно и сто лет...
А смысл-то был? Слоны по двести лет живут, а какой смысл?»
И разве не над высочайшими вопросами мироздания бьется сов­
хозный механик Роман Звягин в рассказе «Забуксовал», обна­
ружив вдруг, что в знаменитой гоголевской тройке («Не так ли
и ты Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?») едет...
Чичиков! Таковы они, нелепые, смешные, полуобразованные,
так сказать, дети полукультуры, но от этого не менее даровитые
/и неожиданные герои Шукшина. Писатель часто до жестокости
правдив в жизнеописании этих открываемых им современных,
вполне типических характеров. Характеров, принадлежащих вре­
мени, когда, как говорит один из его героев, все куда-то устре­
мились... Характеров, выразивших целую эпоху переселения де­
ревни в город, постепенного, но неуклонного приобщения ее к
городской культуре.
Чего-чего, а уж ни благолепия, ни идилличности не встре­
тишь в творчестве Шукшина. И как тут не согласиться с кри­
тиками И. Соловьевой и В. Шитовой: «Если бы по коренной
своей природе Василий Шукшин не был так внетенденциозен,
не был бы так сердечно и юмористически объективен, можно бы­
ло бы прочесть его «Характеры» как выступление полемическое,
как «свое слово» в диспуте о типологии и судьбе народного ха­
рактера. Его рассказы антиидилличны, они могут походя раз­
дразнить и обидеть тех, кто верует в сохранность золотого фон­
да психологических генотипов в дальних бревенчатых заповед­
никах. Но Шукшин не полемизирует. Он просто знает, что ни­
каких заповедников нет, что течет жизнь, которой принадлежат
все» (Соловьева И., Шитова В. Свои люди — сочтемся.—
«Новый мир», 1974, № 3).
Но сказать о Шукшине, что он, «свой среди своих», отнюдь
«никого не идеализирует», еще не значит сказать все об этом
своеобычном, ни на кого не похожем художнике. Не идеализи­
рует — да. Видит все, как говорится, теневые стороны народной
жизни и бесстрашно их рисует. Но не в этом суть нравственно5.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов.

129

эстетического идеала художника, его «современной думы» о ми­
ре, о народе, о родной стране. Она, эта дума, не всегда легко
уловима, но по-шукшински щедра в его творчестве, и это не про­
сто дума, но кровное убеждение, цельное и высокое миросозерца­
ние, сообщающее творчеству Шукшина живую страсть, пафос,
в котором проявлялась вся полнота и целостность его нравствен­
ного бытия, «ту субъективность, которая не допускает его с апа­
тическим равнодушием быть чуждым миру, им рисуемому, но
заставляет его проводить через свою душу живу явления
внешнего мира, а через то и в них вдыхать душу живу...» (Бе­
линский) .
Мы прикоснемся к этой «субъективности» Шукшина в каж­
дом его творении, но далеко не каждый его рассказ или кино­
новелла дает возможность понять то сокровенное, заветное, во
имя чего художник жил и творил. Таким сокровенным и завет­
ным были для него коренные ценности народной нравственности
в современных формах ее проявления, так же как для большин­
ства его героев таким сокровенным и заветным были поиски вы­
сокого смысла существования, осмысленности бытия.
В рассказе «Верую!» герой, колхозник Максим Яриков, у ко­
торого «болит душа», идет к приехавшему в деревню на лечение
попу, чтобы узнать: «у верующих душа болит или нет?» Мак­
сим узнает за банкой спирта, что «душа болит» и у попа, потому
что «бога нет». И вместе с тем, утверждает поп, «бог — есть.
Имя ему — Жизнь. В этого бога я верую. Это — суровый, могу­
чий бог... Поэтому, в соответствии с этим моим богом, я говорю:
«Душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился, ядрена
мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душев­
ным... Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался:
у верующих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь».
Это один из немногих рассказов Шукшина, где он высказы­
вает важные, исповедальные для себя мысли «своим голосом»,
потому что, конечно же, за размышлениями этого по-шукшински парадоксального и комического пьяного попа слышатся раз­
мышления самого Шукшина. Финал рассказа чисто шукшинский:
«Поп легко одной рукой поднял за шкирку Максима, поста­
вил рядом с собой.
— Повторяй за мной: верую!
— Верую! — сказал Максим.
— Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у.
— Ве-ру-ю-у! — заблажили вместе.
Дальше поп один привычной скороговоркой зачастил:
— В авиацию, в химизацию, в механизацию сельского хозяй­
ства, в научную революцию-у. В космос и невесомость — ибо это
объективно-о! Вместе! За мной!..
...Когда Илюха Лапшин продрал глаза, он увидел: громади­
на поп бросал с маху вприсядку могучее тело свое и орал, нахло­
пывая себя по бокам и по груди:
— Эх, верую, верую...»
130

Но иногда Шукшин прибегал к испытанному приему лириче­
ского публицистического отступления, и тогда мы, читатели, со­
прикасались с тревожной работой его мысли и души. Именно
так заканчивается у Шукшина «Дядя Ермолай», автобиографи­
ческий рассказ о деревенском бригадире, в далеком детстве по­
разившем его обостренным правдолюбием, мучительным стрем­
лением к честности: «Стою над могилой, думаю. И дума моя о
нем — простая: вечный был труженик, добрый, честный человек.
Как, впрочем, все тут, как дед мой, бабка. Простая дума. Толь­
ко додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и книж­
ками. Например: что — был в этом, в их жизни, какой-то боль­
шой смысл? В том именно, как они ее прожили. Или — не было
никакого смысла, а была одна работа, работа*.. Работали да детей
рожали. Видел же я потом других людей... Вовсе не лодырей,
нет, но... свою жизнь они понимают иначе. Да сам я ее понимаю
иначе! Но только когда смотрю на их холмики, я не знаю: кто
из нас прав, кто умнее?»
Вот какие вопросы мучили Шукшина. Приехав в столицу из
алтайской деревни, он с неутомимой жадностью впитывал в се­
бя воздух культуры и современного знания, он смог подняться
до самых высот культуры, сохранив в неприкосновенности па­
мять, верность родной алтайской земле. Это-то сочетание и по­
зволило ему избежать односторонности и узости взгляда на
жизнь, тех затеняющих истину шор, которые мешают видеть мир
во всей его целостности и объеме, многоцветье и глубине. Куль­
тура и знания, то есть повседневный неустанный труд ума и ду­
ши, помогли раскрыться в полную мощь его природному талан­
ту.
Шукшин не спел до конца свою песню и, хотя очень многое
успел сказать^ недосказал многого.
Его филстг «Калина красная» редкостным сплавом актерско­
го, режиссерского и писательского дарования, быть может, боль­
ше сказал нам о Шукшине, чем все другое, им до того создан­
ное.
Бунт Егора Прокудина против самого себя, против тягост­
ных обстоятельств своей непутевой жизни, против «блатного»
мира, его сердечное влечение к Любе (образ, столь глубоко и
точно воссозданный в кино Л. Федосеевой) — это бунт против
бессмысленности прежнего существования, тяга к подлинной
человечности.
Вспомним Белинского: «Живой человек носит в своем духе,
в своем сердце, в своей крови жизнь общества: он болеет его не­
дугами, мучится его страданиями, цветет его здоровьем, блажен­
ствует его счастьем, вне своих собственных, своих личных обстоя­
тельств... Любить свою родину — значит пламенно желать видеть
в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих
споспешествовать этому».
Белинский, революционные демократы мечтали о том, чтобы
поднять крестьянство, народ до такого уровня понимания пат­
5*

131

риотизма и любви к родине, до осознания своих кровных нужд
и чаяний; они стремились поднять, расширить горизонты социаль­
ного сознания, социальной активности тружеников.
Наша литература все глубже исследует процесс духовного
пробуждения крестьянства, приобщения его к историческому
творчеству. В лучших произведениях современной прозы пока­
зано, как зарождалось в народе общественное, гражданское са­
мосознание, та активная любовь к людям, которая и составляет
фундамент социалистических духовных и нравственных цен­
ностей. В выступлении на XXII съезде КПСС А. Т. Твардовский,
вспоминая одно из высказываний Н. К. Крупской, сказал:
«Как бы отвечая на вопрос о том, что побудило Владимира
Ильича вступить на путь революционной борьбы, она просто го­
ворит: он очень любил рабочих людей. Действительно, только
обладая чувством большой человеческой любви к людям труда,
можно было постигнуть всю меру их страданий и унижений под
гнетом эксплуататоров и не ограничиться сочувствием, как это
делали многие почтенные либеральные интеллигентные люди,
а обратить чувство в действие, избрать тернистый путь профес­
сионального революционера. Любовь к людям! Не та христиан­
ская, евангелическая любовь, которая призывает людей к смире­
нию и послушанию, а та коммунистическая любовь, которая
пробуждает в людях чувство человеческого достоинства, попран­
ного угнетателями, веру в свои силы и готовность на борьбу во
имя справедливости».
Такая любовь к людям — основа ленинской, коммунисти­
ческой нравственности не в бытовом ее понимании, а в высшем,
духовном, гражданском смысле, в том именно смысле, в каком
всегда понимали нравственность русские демократы, как она
формировалась в душах интеллигенции русским освободитель­
ным движением.

Глава пятая
Народное и патриархальное

і
Творчество А. Яшина, Ф. Абрамова, В. Астафьева, М. Алек­
сеева, В. Белова, С. Крутилина, Е. Носова, В. Шукшина с боль­
шой художественной силой и убедительностью утверждает цен­
ности народного характера в неразрывной связи с традициями
трудовой народной жизни и завоеваниями революции и социа­
лизма. В произведениях этих писателей деревня, как правило,
не только не противопоставляется городу, но осмысляется в кон­
тексте социального развития всего нашего общества в соотноше­
нии с коренными процессами жизни города. В этом же русле
развиваются и многие наши молодые прозаики, по крайней мере
лучшие из них; однако они не всегда избегают внутренних про­
тиворечий, правда, успешно преодолевая их.
Пожалуй, один из самых талантливых наших прозаиков, в
самые последние годы заявивших о себе,— Валентин Распутин.
Вглядимся внимательней в его повесть «Последний срок»,
повесть о жизни и смерти старухи Анны, крестьянки Анны.
За свою жизнь старуха рожала много и любила рожать, рас­
сказывается в повести, но теперь в живых у нее осталось пяте­
ро: три дочери и два сына. У младшего, Михаила, который один
из всех не уехал из деревни, старуха и доживала свой век.
Она не боялась умереть. «Больше тратить в себе ей нечего,
все истратила — пусто. Изжилась до самого донышка, выкипела
до последней капельки. А что, спрашивается, видела она в своей
жизни?.. Всегда одно и то же: теребили с чем-нибудь ребятишки,
кричала скотина, ждал огород, а еще работа в поле, в лесу, в
колхозе — вечная круговерть, в которой ей некогда было вдохнуть
и оглядеться по сторонам, задержать в глазах и душе красоту
земли и неба».
Скромный и вовсе не новый сюжет, обыденный материал,—
так откуда же ощущение радости, которое оставляет эта по­
весть?..
133

Скромный и вовсе не новый
сюжет, обыденный материал,—
так откуда же ощущение ра­
дости, которое оставляет эта
повесть?..
В свое время уже «Деньги
для Марии» В. Распутина об­
ратили внимание читателя и
критики на молодого сибир­
ского прозаика. Он входил в
литературу вместе с В. Колыхаловым,
В. Потаниным,
А. Якубовским, Г. Машки­
ным — талантливыми предста­
вителями молодой сибирской
прозы.
«Последний срок» — свиде­
тельство того, что из В. Распу­
тина вырабатывается серьез­
ный прозаик, со своей темой,
знанием народной жизни, чув­
ством языка.
Характер старухи Анны не
открытие в литературе. Он при­
надлежит к тому социальному типу, который исследован и В. Бе­
ловым в его «Привычном деле», и Ф. Абрамовым в «Пряслиных»,
в ряде произведений В. Астафьева и Е. Носова. Это — типический
народный характер, образ деревенской женщины, вынесшей на
своих плечах, выдюжившей терпением и трудом и голодное дет­
ство, и страшное испытание войной, и неустроенность послевоен­
ных лет, выстоявшей на всех ветрах и не загрубевшей, не очер­
ствевшей душой.
Эта внутренняя безмерная доброта и деликатность старухи
Анны, почти детская незащищенность ее, незамутненность нрав­
ственной чистоты и человечности, сохранивших себя и в самых
трудных жизненных условиях, с большой художественной прав­
дой и без тени сентиментальности переданы в повести.
Мы совершаем ошибку, когда пытаемся приравнять этот со­
циально-психологический тип — того же Ивана Африкановича и
Катерину из «Привычного дела» В. Белова или старуху Анну из
«Последнего срока» В. Распутина — к неким стандартам патри­
архального русского характера. В действительности это — на­
родный, крестьянский характер, нравственные ценности которого
выработаны многовековым трудом на земле и в полную меру про­
явились в годы войны, когда внутренняя нравственная сила
крестьянской женщины, обернулась подвигом, которому немного
найдешь равных в истории. Бабка Анна — родная сестра старой
Толганай из повести киргизского писателя Чингиза Айтматова
«Материнское поле».
134

Великое благо и справедливость заключены в том, что совре­
менная наша проза с таким вниманием исследует глубинные за­
логи народной нравственности, закономерности внутренней жиз­
ни души народа, этой мерой поверяет человеческую ценность
своих героев.
Талант молодого писателя развивается в русле демократиче­
ской традиции русской и советской прозы, столь полно выявив­
шей себя в последние годы. Но это именно развитие, а не по­
вторение пройденного. Писатель стремится к самостоятельным
художественным решениям. В основу и этой его повести поло­
жена ситуация предельно простая и ясная, под талантливым пе­
ром художника вырастающая до символического значения, си­
туация трагедийная, а потому открывшая души героев сполна.
Старуха Анна с ясной душой и чистой совестью встретила,
выдержала проверку смертью. Но смертью старухи, а вернее,
жизнью ее поверяются в повести не только она, но и ее дети.
Для них смерть матери — трагедия, высокая трагедия, потому
что мать уходит из жизни, отдав ей, людям, все, что могла. Для
автора же трагедией, точнее, драмой является то, что дети ее —
Люся, Варвара, Илья и Михаил — не выдержали этой проверки
на человеческое. Суровым приговором по самому большому сче­
ту завершается столь скромная по жизненному материалу по­
весть. Суть ее в предельном сокращении такова. Слетевшись
с разных концов света по телеграмме Михаила, чтобы проводить
в последний путь родную мать, они нечаянно, нежданно даруют
ей последний срок: радость матери, обнаружившей у своей по­
стели столь далеких от нее и по-прежнему дорогих ее сердцу де­
тей, такова, что она никак не может умереть. И, тихо радуясь по­
следнему своему счастью, совестится того, что держит детей
всех тут, у себя, отрывает от важных дел, как будто есть у них
дело более важное...
С мудрым юмором, добротой, человечностью, а главное, с пол­
ной психологической точностью описывает В. Распутин эти последние"~дни своей старухи, пребывающей в несколько трагико­
мическом положении в самом точном смысле этих слов. И столь
же естествен, художнически полнокровен второй пласт повест­
вования — переживания, поведение старухиных детей, в кои ве­
ки собравшихся вместе, чтобы — по извечной человеческой тра­
диции — отдать матери последний сыновний и дочерний долг.
Здесь В. Распутин столь же человечен и правдив. Без тени фаль­
ши, без натяжек показывает он их естественное горе, к которому
они уже заранее подготовили себя, и неожиданную радость, и
тщательно скрываемую друг от друга наступившую растерян­
ность от неожиданного поворота дел. Блестящи страницы пове­
сти, посвященные ящику с водкой, заблаговременно купленному
на похороны, который помогает выйти из неясного положения
мужчинам — Михаилу и Илье, в бане (не в доме же, где лежит
умирающая мать!) коротающим эти дни. Исполненные комиз­
ма сцены эти незаметно, неосознанно рождают тревогу, которая
135

растет и ширится по мере плавного, спокойного движения по­
вести к концу. В повести как бы копится нечто мелкое, недо­
стойное, стыдное человека, в той ситуации, в которой пребывают
эти люди, имя которому — суета. Суета, оборачивающаяся не
просто пошлостью, но нравственным преступлением, потому что
ее мелкотравчатость превращает последние часы и минуты их
умирающей матери, расстающегося с жизнью человека, в мучение.
И дело даже не в пьяном веселье и не в скандале, который
в какой-то момент разыгрался у ее постели, и не в мелких дряз­
гах, побороть которые не в силах ни Варвара, ни Михаил,
ни Люся. Самое страшное — в тех наигранных, лживых словах,
с которыми прощаются они с матерью, в глубине души отлично
зная, что это последние слова: «И не обижайся на нас. Так надо».
Надо — не по закону человечности, но по закону суеты. По душёвной тупости, а проще — недостатку доброты.
«— Выздоравливай, мама! И не думай ни о какой смерти.
Ночью старуха умерла».
Итак, нравственный суд завершен. Вопрос поставлен. Не ма­
лой важности вопрос: об угрозе бездуховности, обесчеловечи­
вающей людей. И в этом — ценность повести В. Распутина. Мой
спор с ним начинается там, где, не довольствуясь постановкой
вопроса, он пытается дать ответ.
Один из лучших эпизодов в повести — тот, где рассказывает­
ся, как на другой же день после приезда Люся отправилась в
лес. Эта прогулка по окрестным, таким знакомым и уже забы­
тым местам была для нее и путешествием в прошлое, и мучи­
тельно больным и сладостным воспоминанием. Прогулка эта
описана В. Распутиным с редкой пронзительностью и волнует,
как немногие страницы в книге. Вглядываясь сквозь увеличи­
тельное стекло искусства в смятенную душу Люси, для которой
это путешествие в прошлое одновременно и праздник, и мука, и
кара, писатель намеренно гиперболизирует ее переживания. «Бе­
жать, бежать,— твердила она.— Зачем, ну зачем она вылезла из
деревни? Кто ее сюда гнал? Что она здесь забыла? «Забыла?!»
Мысль вдруг задержалась на этом слове и придвинула его к Люсе
ближе. Забыла... Вот оно, наконец-то, что, не открываясь, почти с
самого начала изводило ее какой-то молчаливой давней виной,
за которую придется держать ответ. В самом деле, там, в городе,
в своей новой жизни, Люся все забыла — и воскресники по весне,
когда заготавливали дрова, и поля, где работала, и завалив­
шегося Игреньку, и случай у черемухового куста, и многоемногое другое, что бывало еще раньше,— забыла совсем, до
пустоты...»
Размышление это — ключевое для идейной структуры пове­
сти. И — бесспорное, если иметь в виду мысль о Родине, Отчиз­
не, кровной связи с землей, где ты родился и вырос, как духов­
ном истоке человеческой личности.
Оно становится спорным, поставленное в иной, куда более
обширный и абсолютный контекст.
136

У читателя может возникнуть впечатление, будто объясне­
ние внутренней ущербности героев, которых он судит образом
матери, автор видит в их оторванности от той естественной поч­
вы, из которой взросла и окрепла душа Анны. От почвы кресть­
янской.
Но ведь почва народной, трудовой жизни не исчерпывается
деревней, и крестьянский труд в такой же мере обусловливает
нравственность, как и любой другой,— сельский или городской,
фабричный или заводской или сугубо интеллектуальный. И ду­
шевная скудость той же Люси определяется вовсе не тем, что,
став горожанкой, она «до пустоты» забыла деревню, но всем
образом жизни ее души как в городе, так и в деревне. По сути
дела, зависимость тут, скорей, обратная, не потому ли Люся и за­
была тайну своего детства, что выросла с пустой душой?..
Неточности осмысления воспроизводимой действительности
не могут не сказываться и на истинности повествования. Жерт­
вой оказалась в данном случае Таньчора — любимица матери,
которая росла человечком редкой душевности и доброты. И вот
она-то вовсе не приехала из своего далекого Киева к умирающей
матери, нанесла ей самую тягостную обиду. Писателя не зани­
мает вопрос, почему не приехала Татьяна, могла ли она — та­
кая, какая есть,— не вырваться в родную деревню, чтобы похо­
ронить мать. Не приехала — и все тут. Это нужно автору для
сюжета и конструкции мысли, но характер, даже намеченный
и действующий «за сценой повествования», рушит эту конструк­
цию, потому что в равнодушие и душевную холодность Таньчоры не веришь, как не веришь вместе с матерью и в то, что она
не могла не приехать к ней. И удивительно ведь: именно в Таньчоре, вопреки желанию и намерениям автора, по тому немно­
гому, что сказано о ней в повести, угадываешь натуру родную,
близкую и родственную старухе Анне, в ней видишь воспреемницу света ее души.
В повести В. Распутина «Живи и помни» народные харак­
теры, столь любимые писателем, поставлены в испытание край­
нее, испытание войной. И в этом Распутин близок, верен Абра­
мову, Астафьеву, Носову.
Если «Последний срок» — повесть о драматической судьбе
старой крестьянки, бабки Анны, то повесть «Живи и помни» —
о трагической судьбе молодой крестьянской женщины Настены.
В литературе последних лет создана своеобразная галерея
истино героических характеров, характеров русских женщин.
Эти своеобычные и резкие характеры, открытые современной
прозой, проявляют себя, как правило, в тяжкую пору войны, в
трудные предвоенные, военные и послевоенные годы.
И вот, к Катерине из «Привычного дела» В. Белова, Васи­
лисе Мелентьевне, Пелагее и Лизке Пряслиной из романов и по­
вестей Ф. Абрамова, Фене из романа «Ивушка неплакучая»
М. Алексеева, бабке Анне из повести «Последний срок» В. Рас­
путина прибавился еще один характер, раскрывающийся в об­
137

стоятельствах исключительных, особенно тяжелых и трагиче­
ских — Настена, главная героиня повести «Живи и помни».
Трудную художественную задачу поставил перед собой писа­
тель: Настена ощупью находит, а вернее, так и не находит до­
стойного выхода, потому что смерть человеческая, самоубийство,
на которое она пошла, ни решением, ни выходом быть не могут.
Самоубийство Настены — это суд, высший суд над дезертиром
Андреем Гуськовым, ее мужем и любимым, предавшим ее и само­
го себя. А впрочем, это суд и над самой собой, над своей бабьей,
женской слабостью и жалостью, над своей любовью к недо­
стойному человеку, которая оказалась в какой-то момент силь­
нее ее.
Удивительно сложный и притягательный женский образ со­
здан В. Распутиным в повести «Живи и помни». Он воплощает
стихию и власть добра и любви как ту всепоглощающую, без­
донную силу, которая из века лежит в основе народных харак­
теров, подобных Настене или бабке из «Последнего срока»
В. Распутина или Катерине из «Привычного дела» В. Бело­
ва, Лизке Пряслиной из трилогии «Пряслины» Ф. Абрамова.
Всю свою жизнь Настена «мечтала отдать больше, чем при­
нимать,— на то и дана ей эта удивительная сила, которая тем
удивительней, нежней и богаче, чем чаще ею пользуются». С глу­
боким проникновением в психологию и внутренний мир женщи­
ны рассказывается в повести об исполненной неразрешимых
противоречий любви Настены к своему оборотню-мужу, о боре­
нии противоположных чувств к нему: жалости и отвращения,
нежности и брезгливости, наконец, той всепоглощающей добро­
ты, которая, казалось бы, на грани всепрощения.
Но умом своим Настена понимает, что прощения дезертирумужу нет и быть не может, вот почему в ее сердце зарождается
своеобразное чувство вины, ее собственной вины за содеянное
им. «Без вины, а повинна». Значит, чересчур сильно любила, для
себя любила, чересчур сильно ждала и звала. «Раз ты сам вино­
ват, то и я с тобой виноватая. Вместе будем отвечать. Если бы
не я — этого, может, и не случилось бы. И ты на себя одного ви­
ну не бери... Плохо, значит, я тебя остерегала. Или не говорил
ты мне, раз не выдержал, или не хватило на тебя моей заботы,
или еще что. Ты от моей вины не отказывайся, я ее все равно
вижу»,— втолковывает она Андрею, который не в силах даже
понять ее, не в силах понять всю меру и степень ее подвижниче­
ства, самоотречения и любви, которые для нее-то и не самоот­
речение вовсе, но порыв души, естественный, как дыхание. По­
весть В. Распутина как раз и передает всю степень подвижни­
чества в любви русской женщины, способной, как когда-то ге­
роини Достоевского, взять на себя вину другого, разделить ее
с любимым, сколько бы страшной ни была эта вина и расплата
за нее.
Это внутреннее чувство вины, которое все острей овладевает
Настеной и достигает трагической остроты, когда она уже не
138

может скрывать беременность — результат тайной своей любви,
быть может, как ничто другое, обостряет противоречие, изна­
чально заложенное в той жизненной ситуации, в которую она
попала. Противоречие между таким высоким и неоспоримым
человеческим чувством, как любовь, и той особой социальной
ситуацией, в которой это чувство, как оказывается, не имеет права
на существование, становится и бедой, и виной.
Повесть «Живи и помни» не только и, пожалуй, не столько
о любви, сколько о войне, Великой Отечественной войне, о том,
что значила эта война для народа и каждого человека. Стра­
ницы, рассказывающие о подвиге сибирской деревни в годы
войны, о том, как работали на колхозных полях и на лесозаго­
товках оставшиеся без мужиков женщины и дети, как прихо­
дили похоронки, как возвращались с войны редкие, оставшиеся
в живых покалеченные солдаты; страницы о том, как пришла в
деревню весть о конце войны, о праздновании нищей и голодной
деревней долгожданного Дня Победы, пожалуй, лучшие в пове­
сти. Такая суровая и неподдельная правда жизни встает с этих
страниц, что она с неумолимостью заставляет и нас, читателей,
и Настену по-новому взглянуть и на ее любовь, и на ее беду.
Однако понимание этой высокой и суровой правды, когда са­
ма Настена жестоко судит себя за свою любовь, и читателям,
и Настене, да, похоже, и самому автору дается не сразу. Ибо
поначалу кажется, что любовь, как высокое и святое человече­
ское чувство, всегда права, права, несмотря ни на что, а сле­
довательно, на взгляд автора, права и Настена в своей мечте о
счастье, которого она не по своей вине была полностью лишена.
Читая повесть, явственно ощущаешь, видишь воочию, как не­
прост был путь автора к точному нравственному решению по­
ставленной им перед собой и читателем проблемы, через какие
сложные внутренние противоречия пробивался он. В тексте, в
художественной плоти произведения заметны следы этих про­
тиворечивых исканий, его непростого пути к истине. Они заметны
и в некоторых длиннотах, интонационных неточностях, пре­
увеличениях, в чрезмерности иных акцентов, размытости других.
Но, быть может, как раз эта недосказанность, представляемая
читателю свобода размышления над прочитанным, составля­
ет дополнительную прелесть повести, ибо, пускай в ней не все
до конца додумано, зато многое с удивительной прозорли­
востью таланта угадано. А это позволяет читателю додумывать
самому.
И ты начинаешь вместе с Настеной и автором все в большей
степени убеждаться и понимать, что бывают в жизни такие ис­
торические эпохи, когда любое естественное чувство человека
может и должно в той или иной мере уступить дорогу общест­
венному долгу, когда может оказаться преступной сама любовь.
Настена скоро понимает, что она преступила черту и. оказалась
одна против всех, оказалась в своей родной деревне «чужой, по­
сторонней, не смеющей отзываться на их слезы и радости и не
139

решающей внимать им в разговорах и песнях». Она не жила, а
«скрадывала» жизнь, и даже праздник Победы, «этот великой
радости и муки праздник людской», она отмечала, стесняясь и
совестясь людей. «Стыдно... Почему так истошно стыдно и пе­
ред людьми, и перед собой? Где набрала она вины для такого
стыда? Что теперь с ним делать?..»
Безмерность, бездонность ее любви и вины, готовность пойти
на все, даже на то, чтобы в таких страшных для нее обстоятель­
ствах родить ребенка,— это и мера испепеляющего, животного
эгоизма, и бессердечности дезертира Гуськова. Ведь и ребенокто ему нужен не ради любви к ней или к нему, но лишь ради
одного: самооправдания. Значит, будет продолжение рода, зна^
чит, не зря бежал!..
Нравственная позиция автора в отношении дезертира Гусь­
кова недвусмысленно определена,— да и странно думать, что
она могла бы быть иной. Иногда кажется, что она подчеркнута
даже с излишней навязчивостью, чем нарушается порой худо­
жественная цельность этой повести. Гуськова судит не только
смерть и вся судьба Настены. Его судит мучительной болью и
недоуменным презрением старик отец. Его судит жизнь дерев­
ни военных лет, ее бесконечный труд, голод, неустроенность и
военное лихо — бессчастье, похоронки и вернувшиеся с фронта
безрукие мужики, судит весь дух, вся нравственная атмосфера,
атмосфера всенародного подвига, освободительной народной вой­
ны, столь характерная для тех лет и столь точно воспроизведен­
ная в повести. Его судит автор. Чего стоит хотя бы уже приво­
дившийся в критике символический эпизод, когда затаившийся
в лесной заимке дезертир от одиночества, заброшенности и зло­
бы на весь мир начинает подражать волкам — учиться — по­
хоже и страшно — выть по-волчьи!
Но вот вопрос, не поставленный, правда, прямо в повести,
однако неотвратимо возникающий у читателя: почему Гуськов
стал дезертиром? Так же как в «Сотникове» В. Быкова, мы не
можем не спрашивать автора и себя: почему Рыбак предал?.. По­
чему Рыбак предал, а Сотников, больной, физически слабый,
измученный Сотников выстоял?..
Повести эти утверждают, что истоки предательства Рыбака
и дезертирства Гуськова в данном случае одни. Ни тот ни дру­
гой, отправляясь на фронт, не собирались становиться ни преда­
телями, ни дезертирами. Более того, и тот и другой были когдато не только отличными работниками каждый в своем колхозе,
но и хорошими солдатами. Они храбро воевали, выдержали ис­
пытание и пулей, и опасностью, и трудностями фронтовой жизни.
Но в какой-то момент и тот и другой стали на ту скользящую
наклонную плоскость, которая и привела одного к фашистам,
другого к волкам в сибирской тайге. Почему?.. Каковы истоки
этой их преступной слабости?
Да потому, что и в том и в другом не был выработан внут­
ренний, зрелый, общественный человек, человек проснувшегося,
140

высоко развитого гражданского, патриотического самосознания.
Мы видим, что у Гуськова, не в пример другим, даже фронт,
Отечественная война, явившаяся для людей огромным нравст­
венным духовным потрясением, способствовавшая пробуждению
самых высоких мыслей и чувств, так и не вызвала ничего, кроме
стремления во что бы то ни стало остаться в живых. Андрей
Гуськов являет собой крайнее выражение того, что можно на­
звать «природным» человеком, то есть человеком, выключен­
ным из общественного самосознания. С страхом своим и живот­
ным эгоизмом самоотчуждения он отключен от общего патри­
отического порыва народа военных лет.
Повесть «Живи и помни» — в этом ее, может, главный фило­
софский смысл — показывает нам, сколь ущербен, беден нрав­
ственно, а иногда и опасен человек, поставленный или поставив­
ший себя вне общественных связей и отношений, исключивший
себя из общества, ограничивший свой жизненный круг, внутрен­
ние интересы и потребности только биологическими помыслами.
Не таков ли Андрей Гуськов, это «дитя природы», каким мы
знаем его еще до войны по тем немногим деталям и подробно­
стям, содержащимся в повести? Его нравственное развитие было
достаточным, пока он оказывался в ряду других, пока он руко­
водствовался внутренне «стадным» чувством, и его решительно
не хватило, когда перед Гуськовым встала серьезнейшая про­
блема нравственного выбора. Он и сам не заметил, как, скользя
по наклонной плоскости, совершая одну за другой незначитель­
ные, казалось бы, уступки себе, он превратился в дезертира,
преступника. Как из человека «природного», и только «природ­
ного», то есть далекого от интересов общества, он превратился
в человека, полностью опустошенного, антиобщественного.
Именно этот философский, социально-философский взгляд на
жизнь, на столь разные, но одним чувством, одной веревочкой
связанные характеры дезертира Андрея Гуськова и трагически
погибшей жены его Настены, и сообщает повести художествен­
ную цельность и единство. Талант и точность внутреннего нрав­
ственного прицела, при всей сложности творческой задачи, при
всех видимых колебаниях на нелегком авторском пути, привели
в итоге писателя к созданию высокохудожественного произведе­
ния. Так, в творчестве писателя, еще совсем молодого, написав­
шего всего несколько повестей и рассказов, мы явственно ощу­
щаем отзвуки спора, который, как уже отмечалось выше, идет
в нашей литературе. Это спор о понимании такого коренного для
литературы социалистического реализма качества, как народ­
ность. Спор с попытками отождествить народность и патриар­
хальность.
Неточность понимания и осмысления в литературе качества
народности — вещь отнюдь не безобидная, напротив, такого
рода неточности ограничивают подчас даже самых талантли­
вых наших художников, что не может не сказаться на их твор­
честве.
141

2
Эти непростые процессы в современной прозе дают куда бо­
лее гулкие и определенные отзвуки в критике. А может, зави­
симость тут обратная? Неточные движения в сфере теоретиче­
ской мысли рождают ограниченность и мысли художественной?..
Во всяком случае, именно в критике последних лет ясно вы­
явила себя «доктрина», по которой мир патриархальной дерев­
ни — единственный «исток» красоты и нравственности, духовных
и нравственных ценностей современности. Преподаватель лите­
ратуры о спорах этих должен знать.
Иные критики отстаивают крестьянскую мораль как некую
вечную и неизменную ценность, как «вечный источник нравствен­
ного, а следовательно, творческого развития личности», как
«вечную этику и эстетику». В согласии с этим убеждением они
поддерживают в современной литературе о деревне те тенденции
ее, которые утверждают в качестве нравственного идеала патри­
архальные характеры, не приемлют социальную прозу о колхоз­
ной действительности, овечкинскую традицию в ней. В книге
«Мужество человечности» М. Лобанов писал: «Одно время наша
литература о деревне была активна, так сказать, организацион­
но-хозяйственными предложениями, рекомендациями, что ли. В
какой мере такие рекомендации мало подходят для целей лите­
ратуры, показал опыт работы В. Овечкина, в свое время писав­
шего страстные, убежденные очерки, которые, однако, вскоре
угасли в своей практической актуальности именно из-за узко­
практической своей проблематики». Инерцию очерко-хозяйст­
венной характеристики колхозной жизни» видит он и в «Липягах» С. Крутилина. Что же поддерживает критик в литературе?
Что считает важным в ней? «Современную литературу наши
потомки,— утверждает М. Лобанов,— будут судить по глубине от­
ношения к судьбе русской деревни... Истинные ценности, прежде
всего нравственные, всегда дождутся своего времени. И хорошо,
что наша деревенская литература все более насыщается этими
ценностями, которые излучаются из недр крестьянской жизни».
Мысль М. Лобанова развили до логического конца Л. Аннин­
ский и В. Кожинов в своем критическом диалоге «Мода на про­
стонародность», опубликованном в журнале «Кодры» (Молда­
вия) . «От Троепольского и Овечкина, от Жестева и Калинина,
от тогдашнего Тендрякова и тогдашнего Залыгина,— писал здесь
Л. Аннинский,— был деревенской прозе завещан, так сказать,
«экономический» анализ человека... Были написаны повести и
романы В. Фоменко и Е. Мальцева, С. Крутилина и В. Семина,
Ф. Абрамова, П. Проскурина, Е. Дороша... Но событие произо­
шло не здесь. Рядом. Событием стали лиричные сельские рас­
сказы и философские эссе молодых деревенских писателей... На
смену трезвому хозяйственнику пришел деревенский мечтатель,
лукавый мужичонка, балагур, чудак, мудрец, древний деревен­
ский дед, хранитель деревенских традиций...»
142

Как видите, позиция жесткая и определенная: В. Овечкин
и С. Крутилин, М. Жестев и А. Калинин, В. Тендряков и С. За­
лыгин, В. Фоменко и Е. Мальцев, В. Абрамов и Е. Дорош — вся
социальная проза о деревне, по сути дела, выводится за скобки.
А. Яшин вообще не упоминается. В чем-в чем, а в логике авто­
рам этой схемы отказать нельзя.
В полном соответствии с указанной шкалой ценностей лите­
ратура призывается к «освоению простонародности», а Вл. Со­
лоухин объявляется ее «своеобразным апостолом», ибо у него
«этот пафос становится осознанной философской программой»,
«Письма из Русского музея» — вот этот манифест и эта про­
грамма, и, конечно, эти письма куда более значимая веха в на­
шем духовном развитии, нежели «Владимирские проселки» или
«Капля росы», с уверенностью заявляет Л. Аннинский. Почему?
Да все потому же: в движении от «Владимирских проселков»
к «Письмам из Русского музея» критик усматривает благодетель­
ный отход от социально-экономического анализа деревенской
жизни к «поискам позитивных духовных ценностей».
Круг замкнулся! «Диалог» В. Солоухина, начатый в первой
половине 60-х годов, завершился диалогом В. Кожинова и
Л. Аннинского в самом начале 70-х, приобретя черты «осознан­
ной философской программы».
Идеализация патриархального уклада жизни русской дерев­
ни — одно из распространенных сегодня отступлений от прин­
ципов историзма, марксистско-ленинского, социально-классово­
го подхода к проблеме духовных и нравственных ценностей.
Но что такое патриархальность, которой придают столь серь­
езное значение иные наши публицисты и критики?
Вопрос этот может возникнуть и на уроке и вне его, препо­
даватель литературы должен иметь ясный и определенный, а
главное, научный ответ на него. В этом случае полезно обра­
титься к марксистско-ленинской науке, к трудам В. И. Ленина.
С точки зрения научной патриархальности — это не что иное>
как такой экономический, бытовой и нравственный уклад жиз­
ни в деревне — добуржуазный ее уклад, ничего иного тут не
придумаешь. Судьба его была решена еще сто лет назад —
крестьянской реформой 1861 г. В работах 90-х годов прошлого
века В. И. Ленин с неопровержимостью доказал, что на сме­
ну патриархальным устоям в жизни русской деревни во второй
половине века пришли устои мелкособственнические, мелкото­
варные, буржуазные, что после реформы 1861 года началось
«раскрестьянивание» деревни, классовое расслоение ее. В таких
его работах, как «Что такое «друзья народа» и как они воюют
против социал-демократов?», «Экономическое содержание народ­
ничества и критика его в книге г. Струве», «К характеристике
экономического романтизма», «Развитие капитализма в России»,
мы находим убедительнейшую критику реакционного романтиз­
ма поздних народников, не желавших считаться с очевидными
историческими фактами, игнорировавших реальные процессы
143

жизни деревни, идеализировавших патриархальную, крестьян­
скую Русь.
Воюя с «предрассудками старого русского самобытничества»1, Ленин предостерегал, прежде всего, от ошибочности и не­
лепости «представления о крестьянстве, как каком-то солидар­
ном внутри себя и однородном целом» (1, 262), на огромном
фактическом материале демонстрируя «разложение некогда рав­
ных, патриархальных непосредственных производителей на бо­
гатеев и бедноту» (1, 240).
Он отмечал, в связи с этим, и глубинные изменения в кре­
стьянской психологии и нравственности: «Раз крестьянин ста­
новится товарным производителем (а таковыми стали уже все
крестьяне),— то «нравственность» его неизбежно уже будет «ос­
нована на рубле», и винить его за это не приходится, так как
самые условия жизни заставляют ловить этот рубль всяческими
торговыми ухищрениями» (1, 393). Тут Ленин делает сноску:
«Ср. Успенского», имея в виду такие произведения проница­
тельнейшего бытописателя и исследователя мира русской дерев­
ни Г. И. Успенского, как «Книжка чеков», «Письма с дороги»,
«Непорванные связи», «Живые цифры», и т. д. В этих произве­
дениях писателя-народника, отдавшего свой талант русскому
крестьянству, мы находим убедительные художественные и до­
кументальные свидетельства капитализации дореволюционной
русской деревни, беспощадно рассеивающие тот розовый флер
патриархальности, которым окутывали деревню сентименталь­
ные романтики.
«Сентиментальные романтики» — термин ленинский. Так оп­
ределял он в 90-х годах прошлого века тех, кто не видел каче­
ственно новых, товарных отношений в русской деревне и про­
должал считать ее патриархальной, кто противился естествен­
ным процессам развития деревенской жизни и ориентировал
деревню не вперед, а назад в старину. Называя такого рода по­
зицию «реакционным романтизмом», В. И. Ленин писал: «...Под
этим термином разумеется не желание восстановить просто-на­
просто средневековые учреждения, а именно попытка мерить
новое общество на старый патриархальный аршин, именно жела­
ние искать образца в старых, совершенно не соответствующих
изменившимся экономическим условиям порядках и традици­
ях» (2, 236).
Заметьте: Ленин называл «реакционными романтиками» на­
родников 90-х годов XIX века за то, что они пытались «новое»,
то есть буржуазное (!) общество мерить на старый, патриар­
хальный аршин, искать образцы в старых, патриархальных по­
рядках и традициях, не соответствующих буржуазным, капита­
листическим условиям жизни деревни.
Нет спору, многовековой труд крестьянина на земле, когда,
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 1.— С. 303. Все последующие ссылки
на это издание даются в тексте (первая цифра — том, вторая — страница).

144

как говорит Ленин, «культура была в руках крестьян» (1, 452),
вырабатывал свою, крестьянскую цивилизацию, свою нравствен­
ность и красоту. Но поэзия крестьянского труда уживалась,
как известно, с безграмотностью, темнотой и приниженностью
русского крестьянина.
\
3

Ленинские принципы историзма, при всех противоречиях и
недочетах социального мышления иных писателей и критиков,
торжествуют в прозе, посвященной деревне. Продолжая тради­
ции русской и советской классики, она, как мы это уже видели
на примере творчества многих прозаиков, утверждает активные
социальные характеры и избегает идеализации мира старой де­
ревни.
Существует закон художественной правды, по которому под­
линно талантливая проза, если она будет истинно художествен­
ной, то есть правдивой, с неизбежностью опровергает ложные
доктрины. Если же она поддается предвзятости и доктринерст­
ву и уступает очередной лжи, она обрекает себя на риторику и
фальшь. Как бы ни хотели ревнители патриархальности опереть­
ся на живую практику литературы, выдать за положительного
героя времени некоего «деревенского мечтателя», «лукавого му­
жичонку» или «древнего деревенского деда, хранителя деревен­
ских традиций»,— по сути дела, им опереться не на что. Даже
характеры, наиболее близкие, казалось бы, им — Иван Афри­
канович из «Привычного дела» В. Белова, старуха Анна из «Пос­
леднего срока» В. Распутина, старики Брянские из одноименно­
го рассказа В. Лихоносова, все они, пусть и люди преклонного
возраста, прежде всего — честные труженики и «трезвые хо­
зяйственники», труду отдали всю свою жизнь. Как раз это-то,
главное в их характерах, критиков не интересует и не устраивает.
Они хотели бы превратить их, если не в «деревенских мечта­
телей», «чудаков» и «балагуров», то хотя бы в хранителей древ­
них традиций. И только.
Что же касается других героев, открытых деревенской про­
зой,— Михаила Пряслина и председательши Анфисы из рома­
нов Ф. Абрамова, Журавушки из одноименной повести М. Алек­
сеева, Егора Дымшакова из романа «Войди в каждый дом»
Е. Мальцева, предсельсовета Конкина из романа «Память Зем­
ли» В. Фоменко (об этих характерах речь пойдет впереди),—
то это в полном смысле русские советские характеры. Они пред­
ставляют ту качественно новую историческую общность людей,
которая зовется советским народом.
Наша критика не исследовала пока всерьез, как противостоит
современная проза о деревне идеализации патриархальной, рав­
но как и мёлкособственнической крестьянской Руси. А такое
исследование может дать неожиданные результаты. Я уже не
говорю о романах М. Шолохова. Возьмем ли мы, к примеру,
145

«Пряслиных» и «Пелагею»
Ф. Абрамова
или
рассказ
«Объездчик» Е. Носова, «Воло­
годскую свадьбу» и «Сироту»
А. Яшина или «Память земли»
В. Фоменко, повести «Не ко
двору» и «Поденка — век ко­
роткий» В. Тендрякова и «По­
витель» и «Вечный зов» А. Ива­
нова (намеренно беру самых
разных авторов), везде мы
встретим неприятие собственни­
ческой ограниченности деревни
при глубочайшем уважении к
крестьянскому труду, народным
характерам,
преображению
земли.
Мы уже вели речь в связи
с этим о «Вологодской свадь­
бе» А. Яшина, о его споре с
В. Солоухиным.
Вспомним еще одно произ­
ведение, раскрывающее огранив. Тендряков
ченность патриархального со­
знания, «Суд» В. Тендрякова,
образ старого медвежатника Семена Тетерина в нем.
...Во время ночной охоты на медведя, стреляя в косолапого,
убили человека. Их трое охотников: Семен Тетерин, известный
в округе медвежатник, начальник строительства Дударев, все­
могущая личность в этих местах, и, наконец, пожилой фельдшер
Митягин, безответный, добрый человек, отец пятерых детей.
Стреляли двое. И следователь Дитятичев все делает для того,
чтобы в тюрьму пошел Митягин, хотя прямых улик ни против
него, ни против Дударева нет.
Ситуация меняется, когда Семен Тетерин, разделывая дома
медвежью тушу, находит пулю — расплющенный медвежий жа­
кан. Раскатав ее на сковородке и примерив к калибру ружья,
охотник неожиданно для себя обнаруживает: парня убил не Ми­
тягин, а Дударев!..
Однако следователь, воспользовавшись тем, что Тетерин
раскатал пулю, отказывается верить охотнику. Боясь поставить
под удар влиятельного Дударева, следователь возводит на охот­
ника напраслину: будто ради того чтобы выгородить Митягина
неумелого стрелка, которого он необдуманно взял на охоту, мед
вежатник выдумал историю с пулей. Следователь пугает старого
охотника судом за ложные показания, и Семену Тетерину уже
мерещится скамья подсудимых, тюрьма. Он честный человек, и
найденная пуля буквально жжет ему руки, мучает и изводит
его. В ней — правда, спасение невинного Митягина, и в ней же —
146

неясная, глухая, темная и потому особенно страшная опасность
для Семена. Угроза следователя много значит для этого бесхит­
ростного, храброго, но социально пассивного человека. Жизнь
ставит его перед выбором: пойти против совести или подверг­
нуть риску самого себя. И — странное дело — этот бесстрашный
человек, убивший шесть десятков медведей, не знает на этот раз,
как вести себя.
Оказывается, для борьбы за правду с тем злом, которое пред­
ставлено в повести в образе карьериста Дитятичева, нужны му­
жество и внутренняя сила не меньшие, чем в бою. Иные, чем в
схватке со зверем. Оказывается, жизнь наша — это суровый,
трудный бой за человечность, правду, истину с социальных, граж­
данских позиций, к которому Семен Тетерин никак не готов.
В минуту слабости Семен Тетерин выбрасывает пулю в бо­
лото, на суде, путаясь и заикаясь, отрекается от истины и пре­
дает не только Митягина, но и самого себя. И уж потом, когда
правда восторжествовала, судит себя самым беспощадным су­
дом: «Он сидел, сжав лицо широкими ладонями. Как случи­
лось?.. Сколько себя помнит — не приходилось краснеть перед
людьми, знал себе цену. До чего дошло: последние месяцы, счи­
тая, заячьей жизнью жил. Это он-то!.. Вперед наука. Наука?..
Ежели б в семнадцать лет такая наука выпала, а он уже не
мальчишка — старик, через четыре года за шестой десяток пе­
ревалит. Не поздно ль учиться...
Нет более тяжкого суда, чем суд своей совести».
Последовательно социальный подход литературы к жизни
деревни в ее историческом развитии неминуемо подводит писате­
лей к теме собственничества и его страшных ликов, к черному
дыханию его, доносящемуся к нам из прошлого. И тогда жизнь
деревни предстает в литературе не как некий идиллический, бе­
зоблачный мир, но как мир, полный борьбы и противоречий, дан­
ный в реальной диалектике социального движения.
Обратимся к той же «Вологодской свадьбе», к другим про­
изведениям А. Яшина — и мы увидим, что тема собственничест­
ва остро волновала и его, что, по убеждению читателя, этот вто­
рой, собственнический лик крестьянина еще не исчез полностью,
и нет-нет и дает себя знать в современной, давно колхозной де­
ревне.
Когда свадьба по северному бездорожью перебралась на том
же самосвале в дом жениха, «бросилось в глаза кое-что иное».
Что же? Гостей уже начали угощать по-иному — быстро пере­
шли с хлебного, густого, бархатистого пива на мутную жидкую
брагу. «Брага тоже пьянит, но после нее дико болит голова, изза чего и прозвали брагу «головоломкой». Зато обходится она
гораздо дешевле пива».
Табакуры попросили спичек. Мать жениха подала коробку
и предупредила:
— Останется что — верните!
«Сначала подумали — примета на счастье. Вроде битья по­
147

суды. Нет, оказывается, дело вовсе не в приметах», но в ску­
пости хозяев.
У Александра Яшина есть стихотворение «Гость» о том, как
в родное село из столицы наведался «знатный земляк»:
Вот жил паренек пухлогубый,
Как все,
На подножном корму.
А ныне— что шляпа, что шуба,
И все будто в пору ему.

В растерянности и испуге стоит у печурки оробевшая мать,
взирая на важность сына:
7

Метнуться б к сынку, прослезиться
С открытой, как раньше, душой,
А вот не посметь,
Не решиться:
Начальник, поди-ко, большой!..

Эту ситуацию мы предчувствуем, читая яшинскую повесть
«Сирота», беспощадную в авторском отношении к мелкобуржу­
азному, собственническому сознанию, дотошную в исследовании
сугубо современных путей удовлетворения социального эгоизма,
по которым столь успешно шествует в повести ее герой «сиро­
та» Павел Мамыкин. «Этот своего не упустит, цепкий»,— опреде­
ляет его председатель колхоза Прокофий Кузьмич, с малых лет
готовя его для «руководства».
«Руководить? К этому Павел готов был приобщиться хоть
сейчас. Только почему в деревне? Ведь это значит — так и не
выбиться в люди. Для чего же тогда учиться?..»
И вот здоровый, сильный и честный младший брат его Шур­
ка постепенно втягивается в колхозную работу на положении
взрослого и становится как бы главой семьи, а «Павла зимой
дома нет, а летом он хоть и живет дома, но вроде как на курорте».
Так растет, эксплуатируя все и всех вокруг себя, кого только
можно, современный «деловой» человек, по внутреннему строю —
доподлинный стяжатель и кулак, искусно вписываясь в нашу
жизнь, умело используя в своих личных, корыстных целях все­
возможные блага и преимущества социализма. Только не надо
его приписывать социализму. Социализм он умело использует
для максимального удовлетворения могучего и древнего инстинк­
та собственности. В своей сатирической повести «Сирота»
А. Яшин досконально исследует жизненные обстоятельства вы­
зревания жестокого и бессердечного стяжателя, человека без
сердца, чести и совести, которого в конце концов настигает за­
служенное возмездие: «Шурка не мог... не ударить его, просто
от одного отвращения. И он ударил его по лицу — раз, и два, и
три. Бил его и приговаривал:
— У, гнида! Сирота казанская!.. Иждевенец!
Бил, пока Павел Иванович не заревел в голос».
Деревенская жизнь, древние традиции ее и по сей день фор­
мируют характеры разные — с одной стороны Шурку Мамы­
148

кина, очень ‘близкого по духу Михаилу Пряслину из романов
Ф. Абрамова, а с другой стороны, Павла Мамыкина, этого
«иждевенца» и «сироту казанскую». Параллель этому харак­
теру мы найдем в творчестве Ф. Абрамова. Как об этом
говорилось выше, социальным духом своим книги Ф. Абрамова
также спорят с односторонним, сентиментально-романтическим
взглядом на старую крестьянскую жизнь.
4
Тема ограниченности собственнического и патриархального
сознания звучит и во многих произведениях литературы наро­
дов СССР — в «Потерянном крове» И. Авижюса и «Жажде»
М. Слуцкиса, но, пожалуй, с особой силой и проникновенностью —
в повести «Белый пароход» Ч. Айтматова. Повесть эта чрезвы­
чайно популярна среди наших юных читателей, вот почему в
книге, рассчитанной на учителей-словесников, нам представляет­
ся полезным дать ее подробный разбор.
Повесть эта сложна для восприятия, для постижения той
диалектики социального и общечеловеческого, которая характер­
на для Ч. Айтматова.
О том, как непросто понять суть этой повести, можно судить
хотя бы по той дискуссии о «Белом пароходе», которую вела
«Литературная газета». Дискуссия началась полемическими
статьями Вл. Солоухина и Д. Старикова.
Как отмечал позднее в статье «Пристрастность» критик Вл. Во­
ронов («Юность»), и Вл. Солоухин, и Д. Стариков в этом своем
диалоге в равной мере свели «Белый пароход» Ч. Айтматова
к «противоборству абстрактных сил». Оба они увидели в повести
общечеловеческое вне социального, только Вл. Солоухин на
этом основании оценил «Белый пароход» восторженно, а Д. Ста­
риков полностью не принял его. Кто из них прав?..
Вопрос этот, как и спор вокруг «Белого парохода», не огра­
ничившийся диалогом Вл. Солоухина и Д. Старикова и активно
продолжающийся сегодня, имеет сугубо современное звучание.
По сути дела, этот вопрос и этот спор — о нашем отношении к
духовным и нравственным ценностям, о принципиальном разли­
чии в их толковании.
Вчитаемся еще раз в статью Вл. Солоухина «Сказки пишут
для храбрых». По его мнению, повесть «Белый пароход» — о
водоразделе, который пропастью отделяет старого Момуна и
мальчика, его внука, живущих на далеком и глухом лесном кор­
доне, от объездчика Орозкула и других. «В чем же заключает­
ся то главное, то есть у старика и мальчика и чего нет у дру­
гих людей, живущих рядом с ними, и что в конечном счете оп­
ределяет характер и поведение слова и поступки как тех, так и
других?» — спрашивает Вл. Солоухин.
«Берем быка за рога и отвечаем: да у Момуна и мальчика
есть нечто, чего нет у других. Это нечто есть элемент духовно­
149

сти в жизни. Постепенно мы будем подыскивать название этому
элементу и найдем несколько названий (хотя, может быть, и не
все)»,— предупреждает Вл. Солоухин. «Названия» этого «эле­
мента духовности» выстраиваются Вл. Солоухиным в такой ряд:
«Мечта», далее, поскольку мечты бывают разные, «Сказка»,
«Красота». «Именно так — с большой буквы»,— поясняет
Вл. Солоухин. И наконец, полный ряд: «мечта, сказка, красота,
вера...». Вера в Рогатую Мать-олениху, как прародительницу
сущего. Духовность у старого Момуна и его внука, на взгляд
Вл. Солоухина, «приняла несколько уродливую форму». Но «ка­
кова же власть и сила истинной красоты как элемента духовной
жизни человека, если даже в такой форме она сразу же вы­
делила обоих героев, облагородила их, приподняла и в конеч­
ном счете сделала людьми?» — спрашивает Вл. Солоухин.
Ход мысли, понятный, ясный и прозрачный, заставил оппо­
нента Вл. Солоухина, критика Д. Старикова, внутренне согла­
сившегося с таким подходом к повести, заявить, что Ч. Айтма­
тов в своей повести не заметил «границы, переступив которую
точно бы выбываешь из человечества. Я имею в виду такое рас­
смотрение «элемента духовности в жизни», которое делает этот
«элемент», по сути, безжизненным, ибо оно оторвано от истори­
ческих и социальных корней, а потому лишено адресата».
Именно обвинение в абстрактности такого понимания добра
и зла, в абстрактности гуманизма, оторванного от «историче­
ских и социальных корней» и возведенного в степень «мечты,
сказки, красоты, веры», адресованное вслед за статьей Вл. Со­
лоухина Ч. Айтматову, и составляет суть упрека Д. Старикова.
Упрека несправедливого прежде всего потому, что на самом-то
деле Д. Стариков спорил здесь не с «Белым пароходом» Ч. Айт­
матова, но с истолкованием этой повести Вл. Солоухиным, с тем
«Белым пароходом», который отразился в восторженном, но тем
не менее субъективном восприятии произведения Вл. Солоу­
хиным.
Постановка вопроса об угрозе бездуховности для человека
и общества, содержащая в повести Ч. Айтматова, была, ви­
димо, настолько близка и созвучна Вл. Солоухину, что он пол­
ностью принял ее. И на материале той же повести предложил,
по сути дела, свое решение этого вопроса. Решение, отличное
от айтматовского. Вникнуть в это отличие важно, хотя и не про­
сто. Важно потому, что в этом внутреннем и не проявленном в
ту пору разноречии как в капле воды отразились наши споры
о понимании проблемы духовных ценностей в жизни и литера­
туре.
Разница подходов к этой проблеме у Ч. Айтматова и Вл. Со­
лоухина проявилась уже в отношении к старому Момуну. В по­
вести оно вовсе не столь безоблачное, как показалось Вл. Со­
лоухину. Одним из первых это подметил Р. Бикмухаметов, ко­
торый в своем выступлении в дискуссии «Закономерности разви­
тия советских литератур» в журнале «Вопросы литературы»
150

выразил свое несогласие с
Вл. Солоухиным, подменившим
повесть Ч. Айтматова расска­
зом об «абстрактной борьбе
добра со злом», и попытаться
дать социальное толкование
конфликту повести: «Момун у
Ч. Айтматова — воплощение
патриархальных устоев... Об­
разом Момуна Ч. Айтматов
беспощадно разоблачает пре­
краснодушную,
национально
ограниченную веру в силу пат­
риархальных начал. Он зорко
увидел их компромиссный ха­
рактер. А он всегда выступал
врагом компромисса — ив
«Прощай, Гульсары!», и в
«Верблюжьем глазе». Именно
потому, что Ч. Айтматов так
непреклонен не только в отно­
шении к Орозкулу, до конца
обнажив в нем темное, таящее
Айтматов
жажду хищной власти, жесто­
кое начало, но и к Момуну, он и пишет небывалую сказку
о решающей роли начала светлого, гуманистического не только
в судьбе отдельного человека, но и в судьбе народа».
Наметившийся социальный подход критики к повести «Белый
пароход», ее попытки так истолковать философскую притчу пи­
сателя тут же вызвали резкое несогласие. Литературовед Т. Наполова в статье «Национальная самобытность литературы и ду­
ховный облик героя» (журнал «Волга») вновь вернулась к «Бе­
лому пароходу», чтобы высказать свою убежденность в том, что
пафос повести — именно и как раз «в утверждении националь­
ных начал, национальных традиций, в поэтизации духовного
опыта наций». Причем опыт этот критиком берется вне какой бы
то ни было социальной дифференциации, как целостный и не­
изменный. Т. Наполова не согласна с критиками, которые видят
в этой повести неприятие «метафизически-неизменной националь­
ной сущности, безразличной к ходу времени и истории». Более
того, будто бы при переиздании повести «Белый пароход» автор,
внеся некоторые изменения в журнальный вариант, усилил
национальный пафос и звучащую в ней и прежде идею «преемст­
венности высших духовных и нравственных ценностей киргиз­
ского народа». Он сделал это будто бы за счет усиления звуча­
ния образа шофера Кулубека в повести, а также подчеркнув
тему злого «рока» в судьбе старика Момуна, то есть, по мнению
Т. Наполовой, полностью защитив его,— ибо прежде «критики
уничижительно отзывались о Момуне, тем самым субъективист­
151

ски истолковывая идею повести». В чем суть этого «субъекти­
визма», понятно,— в утверждении, будто в повести «Белый
пароход» Ч. Айтматов показал «бессилие патриархальности».
Но обратимся к повести. Для каждого внимательного чита­
теля повести очевидно, что автор ее относится к старому Момуну вовсе не однолинейно, что Ч. Айтматов всем сердцем любит
и жалеет расторопного Момуна. «Прозвище такое Момун за­
служил неизменной приветливостью ко всем, кого он хоть маломальски знал, своей готовностью всегда что-то сделать для лю­
бого, любому услужить»,— сообщает писатель. При всей мягкой
ироничности, с которой он ведет рассказ об этом своем герое,
Ч. Айтматов настойчиво стремится передать всю меру тепла,
грусти и нежности, с которой относится не только к мальчику,
но и к деду, олицетворяющему для мальчика свет добрых чело­
веческих начал.
Нет сомнения, что, по глубочайшему убеждению писателя,
ценности нравственного опыта и устремлений народа, которые
брезжат, светятся в поэтической легенде о Рогатой Матери-оле­
нихе, завещавшей людям «дружбу и в жизни и в памяти»,— об­
щечеловеческие, а следовательно, и наши ценности. Эти естест­
венные ценности реально живут в сердце старого Момуна, «доб­
ряка» Момуна, и в душе мальчика, в их любви друг к другу, в их
отношении к природе и к людям, в их противостоянии быкопо­
добному Орозкулу с «красным, низко заросшим лбом».
Орозкул порвал с традициями трудовой народной морали.
Он относится к жизни с полнейшим нигилизмом и цинизмом:
«...Какая там, к черту, олениха, когда за копейку готовы друг
другу в горло впиться или в тюрьму засадить! Это в прежние
времена люди верили в олениху. До чего же глупые и темные
были тогдашние люди, смешно! А теперь все культурные, все гра­
мотные! Кому нужны они, эти сказки для малых детей»,— спо­
рит Орозкул с Момуном. Казалось бы, он, в отличие от Момуна,
современен.
«Современен» — по формам проявления своей потребитель­
ской сущности. Современен его комплекс: «Вот там, в городе,
жизнь, так жизнь! Туда бы двинуться, там бы где пристроить­
ся. Там умеют уважать человека по должности... Эх, взыграл
бы я, как сытый конь на овсе!» Об этой неудовлетворенной
страсти Орозкула знает и старый Момун: «Только бы ему было
хорошо. Все вокруг должны угождать ему... Хорошо еще, когда
сидит такой вот в горах, в лесу и под рукой у него народа —
раз-два и обчелся. А ну, окажись он у власти повыше? Не при­
веди, боже...»
Но нет, не современен Орозкул по внутренней сути своей.
Он — потомок тех, кто оскорбил, по легенде, когда-то Рогатую
Мать-олениху, обрек на несчастья и раздоры род бугинцев. А
оскорбили, обидев ее, говорится в легенде, сыновья богатого
бая, решившего убить марала, чтобы водрузить оленьи рога на
могиле своего усопшего отца.
152

«Старики возмутились:
— По какому праву убили марала? Кто посмел поднять руку
на потомство Рогатой Матери-оленихи?
И им отвечают наследники богача:
— Марал убит на нашей земле. И все, что ходит, ползает,
летает в наших владениях, от мухи до верблюда,— это наше.
Мы сами знаем, как нам поступать с тем, что наше. Убирайтесь».
Дух собственничества — вот что, по легенде, убило совесть
и человечность в таких людях, как Орозкул, что заставило
Рогатую Мать-олениху увести последних детей своих, а с ними
добро, правду и красоту за далекий перевал...
Не лишена социальных начал старинная легенда, которая в
назидание современникам приводится в повести «Белый пароход»!
Уже в этом, в толковании зла жизни, воплощенного в пове­
сти в образе Орозкула, Ч. Айтматов расходится с Вл. Солоухиным,
с тем пониманием повести, которое высказано Т. Наполовой.
По идее Вл. Солоухина, отсутствие красоты и веры в душе
Орозкула делает его таким, каков он есть. По мысли Ч. Айтма­
това, зависимость тут иная! Вчитайтесь еще раз в текст легенды,
на которой основана повесть: дух собственности и наживы, то
есть социальная действительность, — вот что заставило бугинцев когда-то забыть заповеди Рогатой Матери-оленихи, заповеди
добра и красоты. «...Там, где деньги, слову доброму не место,
красоте не место».
Разница подходов немалая!
Ибо если прав Вл. Солоухин и элемент духовности в жизни
зависит от «мечты, сказки, красоты, веры», если бездухов­
ность возникает не в силу реальных, земных, социальных начал,
но потому, что люди утратили красоту, веру, то есть — бога в
душе, то где выход?.. В обретении людьми новой «мечты»?..
На путях старого Момуна? Нет. Вл. Солоухин сам ясно определил
одно из идейных мотивов повести: «Непротивленческая фило­
софия жизненного поведения (Момуна.— Ф. К.) терпит крах,—
пишет он,— поскольку приводит к чудовищному результату.
Мальчик со своим цветком в душе остается один».
Но если прочно стоять на почве реальной действительности,
реальных отношений между людьми, на почве социальной и
классовой, то будут очевидны действительные, а не фантастиче­
ские истоки бездуховности Орозкула и ему подобных, обозна­
ченные, повторяю, в сказке, в легенде. Власть денег, наживы,
собственности, то есть реальных общественных отношений, уби­
вала в людях красоту и духовность. Эта власть порабощает ду­
шу Орозкула — в полном противоречии с традициями трудовой
народной морали и основами нашей жизни.
Вспомним, с каким остервенением рубит Орозкул рога уби­
той старым Момуном белой маралицы, той самой Рогатой Ма­
тери-оленихи, которая, по глубочайшему убеждению мальчика,
вернулась к бугинцам:
«...Орозкул с пьяным упорством продолжал четвертовать за
153

сараем голову Рогатой Матери-оленихи. Можно было подумать,
что он совершал долгожданную месть.
— Ах ты, сволочь! — с пеной у рта пинал он голову сапогом,
точно мертвая голова могла его слышать.— Ну, ты врешь! —
налетал он с топором снова и снова.— Не я буду, если не доко­
наю тебя. На тебе! На тебе! — крушил он топором».
Когда человек весь уходит в пьянящую жажду приобрета­
тельства, животного эгоизма, все, что несет на себе отблески че­
ловечности, высоких нравственных чувств,— непереносимый для
него укор. Вот откуда эта неукротимая жажда мести. Такого
рода активности Орозкулу не занимать стать!.. Силы добра в
столкновении с таким вот Орозкулом потерпели поражение; ста­
рый Момун потерял самого себя; мальчик погиб.
Так, может быть, утешиться тем, чем утешился Вл. Солоу­
хин? «Красота не победила этих лишенных какой бы то ни было
одухотворенности людей, но зато она покидает их,— и в этом,
может быть, ее победа». Какой холод таится в этих строках!..
И как резко рознятся они со словами Ч. Айтматова, венчаю­
щими повесть и на внешний, поверхностный взгляд в чем-то даже
совпадающими с только что процитированными выше:
«Ты уплыл. Не дождался ты Кулубека... Ты уплыл. Одно
лишь могу сказать теперь — ты отверг то, с чем не мирилась
твоя детская душа. И в этом мое утешение. Ты прожил, как мол­
ния, однажды сверкнувшая и угасшая. А молнии высекаются
небом. А небо вечное. И в этом мое утешение. И в том еще, что
детская совесть в человеке как зародыш в зерне,— без зароды­
ша зерно не прорастает. И что бы ни ждало нас на свете, прав­
да пребудет вовеки, пока рождаются и умирают люди...»
Небо Чингиза Айтматова — да простится мне этот парадокс —
на земле. И финал повести «Белый пароход», та самая гибель
мальчика, за которую его столь сурово осудил Д. Стариков,—
это трагедия высочайшей силы, трагедия, исполненная веры в
человека и зовущая нас к социальной активности.
Именно это мотив социальной активности, связанный с боль­
шим, современным миром, усилил Ч. Айтматов при переиздании
повести. В финале ее, об этом как раз и пишет Т. Наполова,
вновь появляется шофер Кулубек. В развязке повести мальчик
тормошит сраженного горем и позором старика: «Ата, а Кулу­
бек приедет?.. Скажи, Кулубек приедет?..» И далее автор от себя
добавляет: «Как жаль, что не дождался ты Кулубека. Почему
ты не побежал на дорогу... ты непременно встретил бы его. Ты бы
узнал его машину издали. И стоило бы тебе поднять руку, как
он тотчас бы остановился.— Ты откуда? — спросил бы Кулу­
бек.— Я к тебе! — ответил бы ты. И он взял бы тебя в кабину.
И вы поехали бы. Ты и Кулубек. А впереди по дороге скакала б
никому не видимая Рогатая мать-олениха. Но ты бы видел ее».
Т. Наполова в этом видит усиление Ч. Айтматовым «нацио­
нального пафоса» звучания повести, ссылаясь на то, что маль­
чик и Кулубек принадлежат к «роду бугинцев», что в основе отно­
154

шений мальчика и Кулубека лежит будто бы «идея кровного
родства». Но кровное родство связывает между собой и мальчи­
ка, и старого Момуна, и Орозкула! Что-то не очень прочно оно
их связывает. Что же касается Кулубека, то с первой минуты
знакомства, когда мимо кордона проезжала «целая колонна ма­
шин» и вели их «молодые джигиты» — «красивые, бравые, ве­
селые», и среди них «молодой парень в солдатской одежде —
в бушлате, но только без погон и военной фуражки»,— именно
он олицетворял для мальчика большой современный мир. Тот
самый мир, воплощением которого был для мальчика и «белый
пароход» на рейде — сказка его мечты. Та самая сказка, куда он
и уплыл в минуту отчаяния, обернувшись рыбой... Мальчик ушел
из жизни, потому что не мог примириться со злом. Его смерть
зовет нас к социальной, гражданской активности в борьбе.
Сам Чингиз Айтматов в статье «Необходимые уточнения»,
которой завершал дискуссию о «Белом пароходе» в «Литера­
турной газете», именно так объяснял финал своей повести:
«Показывая гибель мальчика в «Белом пароходе», я отнюдь
не возвышаю зло над добром, а преследую цель жизнеутверж­
дающую — через неприятие зла в его самой непримиримой фор­
ме, через смерть героя... Д. Стариков в своей статье доказывает,
что были реальные условия и реальные силы, которые могли
бы оградить мальчика. Было бы более чем прискорбно отсутст­
вие таких условий и сил. Именно поэтому смерть мальчика ка­
жется чудовищной и невыносимой. Некоторые читатели сетуют:
разве не властен был автор иначе распорядиться судьбой ге­
роя? Нет, не волен я был. Такова логика художественного за­
мысла, имеющего свои, неподвластные автору принципы. Не мог
я поступить так, как посоветовал в письме ко мне один читатель:
Орозкула арестовать, деда Момуна отправить на пенсию, маль­
чика — в город, в школу-интернат. Это мило, но это означало
бы амнистию злу... Трагический финал «Белого парохода» ока­
зался неизбежным... Потому, что добро в лице мальчика оказа­
лось несовместимым со злом в лице Орозкула. А мальчик был
мальчиком, и противопоставлять грубой силе Орозкула он мог
только непримиримость. Пассивная доброта Момуна терпит
крах, а непримиримость мальчика к злу остается с ним. С этой
непримиримостью он «уплывает»... И если он найдет пристанище
в сердцах читателей, то в этом его сила, а не «безысходность».
Откровенно говоря, я горжусь своим мальчиком».
Трагическая смерть мальчика — это еще и суд над Момуном,
его пассивностью, отсутствием чувства личности, чувства соб­
ственного достоинства, неспособностью противостоять злу.
В отношении к Момуну — главное разногласие Ч. Айтматова
с Вл. Солоухиным и Т. Наполовой. Если Вл. Солоухину он ви­
дится в мученическом венке, то авторская задача Ч. Айтматова
в том состоит, чтобы, при всей жалости и любви к своему ге­
рою, снять с него этот не по праву носимый им венок.
Вспомним немой вопрос мальчика, на который ему трудно
155

найти ответ: «Бекей, тетка Бекей! Сколько раз избивал ее муж
до полусмерти, а она все прощает ему. И дед Момун тоже про­
щает ему всегда. А зачем прощать? Не надо прощать таким лю­
дям...»
Собственно, эта нота в отношении к Момуну звучит в пове­
сти с первых ее страниц.
Вчитаемся в то, как представляет нам, вводит в действие ав­
тор своего старого и столь дорогого его сердцу Момуна: «Ни­
кто не относился к Момуну с тем уважением, каким пользуются
люди его возраста. С ним обходились запросто... И старый и
малый были с ним на «ты», над ним можно было подшутить —
старик безобидный; с ним можно было и не считаться — старик
безответный. Не зря, говорят, люди не прощают тому, кто не уме­
ет заставить уважать себя. А он не умел... Пожалуй, единст­
венное преимущество его состояло в том, что он не боялся уронить
себя в чьих-то глазах. (Не так сел, не то сказал, не так ответил,
не так улыбнулся, не так, не то...) В этом смысле Момун, сам
того не подозревая, был на редкость счастливым человеком...»
Безответный, добрый, человечный человек, сохранивший в
душе своей вечные ценности? При большом желании и некото­
ром насилии над текстом образ старого Момуна можно понимать
и так. Но сам-то Ч. Айтматов не считает Момуна своим нрав­
ственным идеалом. Да, добродетели Момуна неоспоримы и святы
для Ч. Айтматова, как добродетели общечеловеческой нравствен­
ности. Но Момун непоследователен даже и в них.
По Вл. Солоухину, Момун не только добр, но и благороден.
По повести Ч. Айтматова он добр и жалок. И даже попытка
бунта против Орозкула, на который подвигнула Момуна без­
мерная любовь к мальчику, обернулась для него еще более глу­
боким пароксизмом рабства:
«Так-то,— ехидно посмеивался Орозкул про себя.— Приполз,
упал мне в ноги. Ух, нет у меня большей власти, не таких бы
крутил в бараний рог. Не таких заставил бы ползать в пыли.
Дали бы мне хотя бы колхоз или совхоз. Я бы уж порядок на­
вел. Распустили народ...»
О беде старого Момуна убедительно писал и критик Н. Джусойты: «По-моему, одной из причин жестокого поражения Мо­
муна, героя повести Ч. Айтматова «Белый пароход», явилась
как раз узость его патриархальных представлений о добре и
зле, о реальном соотношении их в большом мире, узость, обер­
нувшаяся своеобразной нравственной и психологической недо­
статочностью. Узколобый эгоизм Орозкула потому и одержал
верх над щедрой и бескорыстной, жертвенной любовью Момуна
к людям, что он — Момун — живет пока представлениями патри­
архального мира о доброте и достоинстве человека. Новый мир,
сложный, противоречивый, требующий от каждой личности са­
мостоятельной ориентации и инициативы, ему почти неведом...
Момун терпит поражение, но в повести есть другой харак­
тер — авторский образ, который вобрал в себя свою доброту и
156

любовь Момуна к людям и помножил их на тонкое знание психики,
нравственности, культуры, идеалов современного мира. Повесть
о поражении Момуна стала художнической победой автора».
В жанре философской притчи Ч. Айтматов написал остросо­
циальное произведение, ни в малой степени не оторванное «от
исторических и социальных корней», полемически утверждаю­
щее неразрывность их связи с духовными и нравственными цен­
ностями.
Глубокая современность и столь же глубокая социальность
«Белого парохода» Ч. Айтматова — не только в споре с ограни­
ченностью патриархального сознания, но в постановке и решении
целого круга духовно-нравственных, или, как говорили в стари­
ну, философических, проблем. При кажущейся отвлеченности и
всеобщности, вопросы эти имеют актуальнейшее и весьма прак­
тическое звучание для человека в век научно-технической ре­
волюции и резких социальных перемен.
Это повесть не только о судьбе патриархального сознания,
но и о противоречии между человеком и природой, о бережном
отношении человека к природе как величайшей материальной
и духовной ценности. В своих «Необходимых уточнениях» («Ли­
тературная газета») Ч. Айтматов так объяснял свое обращение
к древнему народному сказанию о Рогатой матери-оленихе:
легенды и сказки, как известно, есть «память народа, сгусток его
жизненного опыта, его философии и истории, выраженных в
сказочно-фантастической форме; наконец, это его заветы буду­
щим поколениям. Человек формировал свой духовный мир через
познание внешней природы и осознавал себя как часть этой при­
роды. Меня поразило,— подчеркивает писатель,— что проблемы,
поставленные в древней притче о матери-оленихе, не утратили
своего нравственного смысла и для наших дней. Извечная
неустанная устремленность человека к добру, к разумному господ­
ству над природой нашла в легенде не просто беспристрастное
выражение, но и свое критическое осмысление. Критерий гуман­
ности — отношение человека к природе. И отсюда закономерно
вытекает проблема нравственная — проблема совести как одна
из важнейших функций сознания, как одно из качеств, отличаю­
щих человека от всего остального в мире».
В повести поставлен вопрос о гармоническом взаимоотноше­
нии человека и природы — важный вопрос современной челове­
ческой цивилизации, вопрос настолько животрепещущий для че­
ловека, что еще «люди древности, пишет он, облекая его в форму
драмы и трагедии, сочли нужным подвергнуть «самокритике»
собственное отношение к природе, высказать укор своей сове­
сти» и, добавим, назидание потомкам.
В повести поставлен еще один, столь же всеобщий вопрос —
об утверждении общечеловеческих нравственных ценностей.
В «Необходимых уточнениях», отталкиваясь все от той же
древней легенды, Ч. Айтматов пишет:
«Совесть и долг человечности возведены в легенде в высший
157

нравственный принцип, пренебрежение которым оборачивается
служением злу. Уже тогда люди ощущали значение этой мораль­
ной проблемы настолько остро, что не побоялись выразить ее
для себя и для потомков в форме столь грозного и «мрачного»
предостережения. И в этом, если хотите, жизненная сиюминут­
ность долговременных нравственных ценностей».
Сиюминутность эта — в стремлении жить на земле и быть
человеком, быть верным совести и общественному долгу и му­
читься душой, когда нарушается нравственный закон.
Вот какие вопросы, если брать повесть в полном ее масшта­
бе, вынес на общественное обсуждение в «Белом пароходе»
Ч. Айтматов. Не масштабность ли, не сложность ли, предерзо­
стность этих проблем уготовили для этой повести судьбу; как
писал А. Бочаров, быть «выломившейся» в нашей критике».
«Выломившейся», то есть выпадающей из привычного ряда лите­
ратурно-критических восприятий. Велико и привычно искуше­
ние — Д. Стариков оказался бессилен преодолеть его — отнести
весь этот круг проблем к «абстрактному гуманизму».
Но нет! Значение повести «Белый пароход» еще и в том, что
она яростно спорит с пренебрежительным отношением к такого
рода проблематике в литературе, к нравственным ценностям.
Ч. Айтматов доказывает, что все это — наше, и только наше,
что на самом-то деле в мире нет иных реальных социальных сил,
которые были бы столь заинтересованы в действительном, а не
в иллюзорном решении общечеловеческих проблем. Такая уве­
ренность писателя зреет из его убеждения, что именно мы на­
следники подлинно гуманистических традиций, выработанных
трудовым человечеством за его долгую историю, что роль и зна­
чение гуманистических нравственных ценностей для советского
человека и общества по мере движения к коммунизму будут
возрастать.
Однако Ч. Айтматов не ограничивается в своем творчестве
лишь наследованием традиций, наследованием тех духовных и
нравственных ценностей, которые таит в себе прошлое,— он за
активное развитие этих традиций, за обогащение ценностей про­
шлого новым, революционным содержанием. Отсюда — его па­
фос спора, полемики с ограниченностью патриархального само­
сознания, воплощенный, в частности, в образе старого Момуна.
В представлении писателя, подлинный гуманизм, любовь к
человеку невозможны без преодоления пассивности, свойствен­
ной старому патриархальному крестьянскому сознанию. Его
идеал — личность, воплощающая в себе ценности трудовой народ­
ной нравственности и обогащенная социальной активностью,
личность, поднявшаяся в своем самосознании до уровня граж­
данина своего времени, гражданина своей эпохи. А этот путь
развития личности неотделим в представлении писателя от дви­
жения истории, от борьбы за революцию и социализм.

Глава шестая

Пафос историзма

і

Чувство истории, интерес к истории, взрывом возникшие в
последние годы в самих недрах жизни,— призрак все углубляю­
щегося самосознания общества, стремления людей лучше понять,
осмыслить жизнь и самих себя. Литература не могла не ото­
зваться на этот зов, не могла не ответить на эту потребность
читателя, с такой жадностью набрасывающегося на любую
документальную историческую прозу, как, впрочем, на любую
документальную прозу вообще..
Историзм, обостренное чувство связи времен,— характерней­
шая черта современной литературы, с особой резкостью про­
явившаяся в прозе и критике последних лет. Происходит интен­
сификация, всемерное углубление литературно-познавательного
процесса, причем особенно напряженные поиски идут по двум
взаимосвязанным направлениям: философия человека и филосо­
фия истории.
Вот почему столь важны сегодня не просто чувство истории,
ее ощущение, интерес к ней, но и историзм как методологиче­
ский принцип научного и художественного подхода критики и
литературы к постижению действительности, нравственных про­
блем времени, эстетическому и философскому освоению жизни,
мечта человека в ней. Такой подход отвечает глубинным потреб­
ностям эпохи.
Не будет преувеличением сказать, что споры об истории и
народности были едва ли не самыми страстными в нашей обще­
ственно-литературной жизни конца 60-х — начала 70-х годов.
Начавшись на страницах журнала «Молодая гвардия», споры
эти разрослись, распространились вширь и вглубь и, затронув
ряд новых аспектов, переросли в итоге в серьезнейший разговор
о правильном понимании нами социальных, духовных и нравст­
венных ценностей нашей эпохи, о правильном отношении к насле­
дию минувших эпох.
159

Спор этот не закончен и по сей день. Он ушел вглубь, все
больше перемещаясь в сферу исследования, теории, на страни­
цы книг. И тем не менее можно подвести ему хотя бы некото­
рый предварительный поучительный итог.
В процессе спора верную методологическую оценку получи­
ли обе крайности: и небрежение к высоким и истинным, живым
традициям прошлого, к гуманистическим богатствам народной
культуры и нравственности, лежащим в основании фундамента
культуры и нравственности социализма; и внеклассовый, внесоциальный подход к прошлому, внесоциальное и вневременное
толкование его ценностей.
Забота об истинных ценностях отечественной культуры, о
нравственной, облагораживающей, воспитательной роли родной
истории, об уважении к земле своих предков всегда имели и
имеет первостепенное значение для литературы, для всей ду­
ховной жизни общества.
Внимание и бережность ко всем истинным ценностям минув­
шего завещал нам Ленин, отстоявший принцип преемственности
всего лучшего в мировой и национальной культуре в борьбе с
нигилизмом пролеткультовских и прочих «ультрареволюцион ­
ных», а на самом деле — мелкобуржуазных теоретиков.
Но что считать лучшим, высоким и истинным в наших нацио­
нальных традициях? В поисках ответа на этот жизненный и важ­
ный вопрос нам следует руководствоваться ленинским принци­
пом историзма: рассматривать каждое явление прошлого толь­
ко исторически и только в связи с другими явлениями, то есть
принципом социально-классового, историко-диалектического под­
хода к прошлому.
Важность серьезной и основательной постановки вопроса о
преемственности всего лучшего в традициях национальной куль­
туры — применительно ли к России или любой другой из на­
ших республик — не подлежит сомнению. Сомнения возникают
тогда, когда начинаешь вдумываться в некоторые конкретные
решения этой жизненно важной проблемы, предлагаемые кри­
тикой в полемике с опасностью национального нигилизма.
Как известно, всякая полемика чревата крайностями. В осо­
бенности, если эмоции, в силу тех или иных причин, возобла­
дают над разумом, полузнание над знанием. И даже столь
высокое чувство, как любовь к Родине, будучи слепым и неосо­
знанным, может приобрести отрицательное значение, не споспе­
шествовать процветанию и развитию, но тормозить их. Исто­
рия вообще, история России в частности содержит немало при­
меров ложно понятого патриотизма.
Уважение к истории не означает слепой любви к минувшему.
Оно с необходимостью включает в себя еще и уважительное от­
ношение к правде фактов, к истине исторического процесса,
предполагает то самое качество, которое в высшей степени всег­
да было присуще нашей науке, нашей литературе, нашему миро­
созерцанию в целом и которое именуется историзмом. Еще Пуш­
160

кин безо всякого одобрения отзывался о тех, кого «любовь к
родине часто увлекает... за пределы строгой справедливости».
Когда это случается, диалектика истории подменяется одноли­
нейной метафизикой, твердое историческое знание — зыбким
полузнанием, история подлинная — историей мнимой.
За последние годы в нашей литературе утвердилось — в дис­
куссиях, спорах, теоретических боях — методологически зрелое
современное понимание истории и народности.
Историзм современной литературы проявляется не только,
а может быть, и не столько в спорах об истории и народности,
но и в непосредственном творческом процессе, в книгах, в уст­
ремленности нашей прозы к эпическому постижению судеб на­
рода, совершившего революцию и построившего социализм. И
в этом заключено опять-таки убедительнейшее опровержение
иных спекулятивных, умозрительных построений, в которых
принцип народности, серьезная концепция исторических судеб
отечества подменяется гальванизацией реакционно-романтиче ­
ских иллюзий далекого прошлого.
Пожалуй, с самой большой силой и убедительностью зрелое,
развитое чувство истории и народности в нашей литературе про­
явилось в книгах о революции и Великой Отечественной войне.
За этим потребность глубоко современная и гуманистиче­
ская: вглядеться в духовные и нравственные ценности совет­
ского человека и общества, выявившие себя в час крайнего,
смертного испытания.
Потребность эта выражает, как мне представляется, все ту
же глубинную закономерность, жизни, аккумулируемую литера­
турой, наиглавнейшую особенность современной нашей жизни
и литературы, заключающуюся в обостренном внимании к про­
блеме ценностей, внутренних человеческих, гуманистических цен­
ностей, осмысляемых в нашей литературе конкретно, социально­
исторически.
Вспомните время пятидесятых — начала шестидесятых годов.
Тогда эти качества литературного процесса — историзм и обо­
стренный интерес к ценностям национальной культуры, фило­
софский подход к человеку — еще не были на первом плане.
Литература в значительной своей части страстно решала дру­
гие задачи, так сказать ближнего боя. Не решив их, она не по­
дошла бы вплотную к задачам сегодняшнего дня. По общему
тогда признанию, ведущим жанром прозы в ту пору были повесть
или рассказ.
Повесть сохранила свое значение и поныне, в лучших своих
проявлениях, скажем, в творчестве Айтматова, Битова, Белова,
Быкова, Распутина, Друцэ, Матевосяна, резко углубив свое
нравственно-философское наполнение. Тем же путем развивает­
ся в лучших его проявлениях и рассказ.
Но характерно, что с конца 60-х годов все большее значение
в литературе приобретает роман. Причем роман в первую оче­
редь социально-эпический. Этот жанр, постигающий в «единстве
6.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов.

161

философию человека и философию истории, требует от худож­
ника особой зрелости мысли и таит в себе значительные труд­
ности. Взыскательный и требовательный разговор критики о
достижениях и просчетах современной литературы в этом наи­
труднейшем и вместе наиважнейшем жанре еще впереди. А по­
ка огласим хотя бы далеко не полный перечень книг последнего
времени, принадлежащих к этому жанру, просто для справки,
для сведения, для размышления (некоторые из них начаты в
предшествующее десятилетие и завершены сейчас):
«Открытие мира» В. Смирнова, дилогия «Семья Ульяновых»
М. Шагинян, «Сибирь» Г. Маркова, «Кровь и пот» А. Нурпеисова, «Берег ветров» А. Хинта, «Соленая Падь» С. Залыгина,
«Полесская хроника» М. Мележа, «Пряслины» Ф. Абрамова,
«Вечный зов» А. Иванова, «Судьба» П. Проскурина, «Юность
в Железнодольске» В. Воронова, «Предел» Г. Коновалова, «Цик­
лон» О. Гончара.
Разумеется, художественный уровень перечисленных романов
далеко не одинаков. Но ведь какая-то, видимо, неотложная по­
требность времени вызвала к жизни и развернула по фронту
литературы этот жанр?! Жанр, в котором особенно резко вы­
разилось обострившееся в народе чувство истории, его интерес
к своему великому и трудному историческому пути.
Что это за потребность? Она выражает духовные нужды на­
шего времени, времени развитого социализма, когда столь яв­
ственно обозначилась внутренняя потребность людей прикоснуть­
ся к первоосновам, осмыслить жизнь и свое место в ней, соот­
нести современную нам действительность с идеалами дедов и
отцов, понять исторические судьбы народа в соотношении с лич­
ной судьбой и судьбой человечества. Этим, думается, продикто­
ван возрождающийся интерес к социальному роману, к жан­
рам эпическим. Движение жанров всегда выражает в литературе
движение идей. Заметный рост интереса в нашей литературе'
к жанрам романно-эпическим, мне' представляется, неразрывно
связан с тем углублением историзма и народности, которое ха­
рактерно для советской литературы последних лет.
Как справедливо указывает современный исследователь эпо­
са М. Шолохова Л. Якименко, эпический жанр в русской клас­
сической литературе рос из жгучего, непрекращающегося инте­
реса к жизни, думам, чаяниям, борьбе трудового народа, в по­
знании которого русские писатели всегда видели одну из вели­
чайших социальных, нравственных целей искусства. «В эпопее,
то есть в произведении, повествующем о жизни народа в пово­
ротные моменты исторического развития, выражались достиже­
ния художественной мысли целой эпохи» (Якименко Л. Твор­
чество М. А. Шолохова. М., 1970),— утверждает он.
Такое понимание эпоса, в основе которого — великие тради­
ции русской классики, могучий творческий опыт М. А. Шолохова,
дает основание исследователю поставить вопрос о дифферен­
циации романных жанров, поскольку далеко не всякий ро­
162

ман может претендовать на то, чтобы называться эпическим.
Лишь обращение романа к важнейшим историческим собы­
тиям народной жизни, изображение народа как решающей силы
общественного развития, наличие в романе философии истории,
глубокого художественного постижения закономерностей ее раз­
вития, выраженного в характерах типических, поднимает этот
жанр до уровня эпического.
Помнить об этом сегодня необходимо потому, что при том
внимании литературы к жанру романа, когда появляются все
новые и новые крупномасштабные художественные полотна, ког­
да жанр романа становится даже модным, злоупотребление по­
нятием «эпопея» ведет к снижению критериев. Между тем имен­
но в жанрах эпических, заключающих в себе не просто описа­
ние событий и воспроизведение характеров, но — философию,
мировоззрение эпохи, успехи наши, в сравнении со «снежными
вершинами» прошлого, особенно скромны. Сегодня мы можем
говорить пока что лишь о начале процесса, о начале поворота
современной прозы к созданию крупных, масштабных произве­
дений о жизни народа в эпическом плане.
Да, литература наша смелее, чем десять — двадцать лет на­
зад, обращается к жанру романа, все с большим интересом и
глубиной исследует диалектику философии истории и филосо­
фии человека.
Однако эпос — не в количественной широте охвата жизни,
не в объеме произведения. А то опять, как когда-то, скажем в
пятидесятых годах, возникает мода на «кирпичи»: «книга пер­
вая», «книга вторая», «книга третья» и т. д. Когда романы пи­
шут и те, кому полностью чуждо романное, то есть обобщен­
ное, концептуальное, социально-философское мышление. Тогдато и появляются произведения, страдающие мнимой эпичностью,
где подлинный эпос подменяется в той или иной степени иллю­
стративностью и описательностью.
Критика в таких случаях далеко не всегда задумывается, что
нет эпоса вне философии и истории, вне судьбы народа, вме­
щающих в себя и судьбы человеческие. Как не существует эпо­
са без типических социальных характеров, без таких индивиду­
альностей, которые поднимались бы до уровня социальных ти­
пов. времени. В этом случае повесть «На Иртыше» С. Залыгина
или рассказ «Судьба человека» М. Шолохова таят в себе куда
больше эпического, чем растянутые на много томов иллюстра­
тивные повествования, лишенные главной приметы эпоса: обоб­
щающей, пытливой социально-философской, нравственно-фило­
софской, исторической мысли.
Одна примечательная особенность:' судьбы страны пока что
постигаются нашей прозой (исключая пору войны) прежде все­
го и главным образом через судьбы крестьянства, что обнажает
генетическую связь современного эпоса с самой великой кни­
гой советской литературы — «Тихим Доном». И не только связь,
но и влияние Шолохова на самых разных писателей,— следы этого
6*

163

влияния мы найдем и у В. Смир­
нова, и у А. Нурпеисова, и у
И. Мележа, и у Ф. Абрамова.
Если выстроить роман за
романом о судьбах крестьян­
ства в революции, о его пути в
социализм, получится некий
ряд, более или менее полно
представляющий, по сути дела,
целую галерею народных ха­
рактеров, народной психологии
и нравственности на величай­
шем переломе не только в оте­
чественной, но и в мировой
истории.
Роман «Сибирь» переносит
нас в предреволюционную эпо­
ху, на просторы таежной Си­
бири, в самые глубины народ­
ной и в первую очередь кре­
стьянской жизни. Георгий Марг. Марков
ков отлично, изнутри, знает
жизненный материал. Автор романов «Строговы», «Соль земли»,
«Отец и сын», посвященных тому легендарному краю, где он
родился и вырос, Г. Марков все дальше, в пространстве и
времени, расширяет сферу художнического исследования родной
сибирской земли.
«Российское могущество прирастать будет Сибирью». Только
гений мог сказать слова, мудрость которых рассчитана на века...
Улавливаю в сих словах о Сибири прежде всего патриотиче­
скую гордость Ломоносова за свой народ...
Все больше и больше задумываюсь: кто, какой общественный
слой в состоянии поднять производительные силы Сибири, вдох­
нуть в ее просторы жизнь и действие, на деле осуществить гени­
альный завет Михайлы Ломоносова?! — размышляет в романе
«Сибирь» русский ученый-демократ Венедикт Петрович Лихачев,
отдавший жизнь исследованию этого края.
Убедителен вывод, к которому приходит в романе этот чело­
век, повторивший в своем духовном развитии путь Ильи Мечни­
кова или профессора Тимирязева:
«Мечусь и терзаюсь в раздумьях и, как ни прикидываю, вижу
одну лишь силу, способную взять на себя эту титаническую рабо­
ту,— партию эсдеков-большевиков. Есть у нее для этого и ум, и
отвага, и смелость, и корни ее уходят глубоко в народ, и потому
за ней будущее».
Вывод этот подтвержден не только действием романа, но и
всем последующим развитием жизни, и в нем — глубокая совре­
менность книги, посвященной, казалось бы, столь далеким пред­
революционным временам, поре 1916—1917 годов. Современность
164

«Сибири» Г. Маркова прежде всего — в авторском подходе к
объекту своего изображения, в масштабности и глубине писатель­
ской мысли о судьбах этого легендарного края и его трудящихся
людей в канун Великого Октября.
Тема Сибири в нашей литературе огромна и значительна.
Значение ее особенно возрастает в наши дни, когда взоры мира
буквально прикованы к этой, как сказано в романе, кладовой
гигантских размеров, поражающей колоссальным запасом при­
родных богатств.
И вот пришел срок их освоения.
Сибирь, утверждает своим романом Георгий Марков, ее про­
сторы и масштабы, ее прошлое, настоящее и будущее заключают
в себе такие возможности и человеческие деяния, такие уникаль­
ные человеческие характеры и могучие человеческие страсти, что
литература при всем том, что уже ею сделано, может считать себя
в огромном долгу перед этой землей.
Его собственный роман, на взгляд писателя, лишь одна из
первых сегодняшних попыток нашей литературы'вернуть народу
этот долг. В романе содержится масштабная и глубоко современ­
ная постановка темы Сибири на историческом материале. Исчер­
пывающее же решение столь грандиозной и многообразной темы,
громадного исторического вопроса, о судьбах Сибири в ее прош­
лом, настоящем и будущем сподручно лишь литературе в целом,
в поступательном развитии ее.
Следует отдать должное Г. Маркову: в предложенном им худо­
жественном решении поставленных проблем он счастливо избе:
жал многих опасностей, которые подстерегают художника на этом
пути. Речь идет прежде всего о ложно понимаемой романтизации
Сибири, когда на первый план выходит тема русского Клондайка,
оборачивающаяся живописанием не столько социальных, сколько
биологических страстей и «нутряных» характеров, поставленных
в исключительные, будто бы чисто «сибирские» .обстоятельства.
Печать такого рода «романтики» и «нутряного» биологизма, без
должных оснований приписываемого русскому сибирскому му­
жику, лежит на некоторых романах, посвященных Сибири, затем­
няя и затеняя социальную суть исследуемых характеров и обсто­
ятельств.
Георгий Марков 1— глубокий знаток и Пристальный исследова­
тель веками складывавшегося колоритнейшего уклада сибирской
народной жизни. При этом он умеет передать не только историче­
ски обусловленное своеобразие этой и в самом деле совершенно
особенной и неповторимой жизни, но и глубочайшие социальные
контрасты и противоречия ее.
Страницы, рисующие жизнь и быт старой сибирской деревни,
ее людей, могучие кержацкие характеры, которые выкованы на
этой суровой земле веками бесстрашного и неизбывного труда,—
лучшие в книге. Писатель знает эту жизнь, ее труд и быт биогра­
фически. «Когда меня спрашивают, в какой школе я получил ху­
дожественное воспитание, я отвечаю, что начальной школой жиз­
165

ни и искусства были для меня среда охотников, промысловый
труд, таежный костер и охотничий стан»,— говорит он.
Глубоко народная школа жизни писателя определила в исто­
ках своих и своеобразие замысла романа «Сибирь». Замысел этот
неоднозначен. Он высекался, мне представляется, на пересечении
биографического опыта художника и тех наисовременнейших то­
ков и потребностей жизни, которые определяют сегодня будущее
Сибири. Наивно было бы ограничивать авторский замысел лишь
утверждением природных богатств и возможностей этой и в самом
деле сказочно богатой земли.
Тема природы, ее богатств, ее значения для человека и чело­
вечества звучит в романе исключительно современно. Богатей­
шая сибирская природа в представлении писателя фактор не толь­
ко экономический, обуславливающий могущество страны, но и
нравственный, очеловечивающий людские души. Хозяйское,
рачительное отношение к природе, столь характерное в романе для
охотника Степана Лукьянова или поселенца Федота Федотовича,
с одной стороны, для профессора Лихачева и его племянника,
ссыльного большевика Ивана Акимова — с другой, осмысляется
автором как естественное проявление трудовой нравственности,
неотъемлемой от души народной. Оно самым решительным обра­
зом противостоит тому хищничеству по отношению к природе и
человеку, которое свойственно миру собственничества, представ­
ленному в романе в первую очередь семейством Епифана Криворукова, беззастенчиво рвущимся к богатству, даже если это богат­
ство добыто на костях людей.
Роман «Сибирь» принципиально важен для современности
авторским убеждением в том, что коммунистическая мораль и
нравственность, пролетарская культура в целом, говоря ленин­
скими словами, «не является выскочившей неизвестно откуда»,
что коммунисты пришли в мир как достойные наследники и про­
должатели тех гуманистических начал в отношении к природе и
человеку, которые были выработаны трудом и борьбой народных
масс на протяжении тысячелетий.
Гуманизм и человечность трудовой народной нравственности
олицетворены в романе в таких характерах, как старая Мамика,
сохранившая в своей древности ясный ум и чистую совесть, пра­
вившая непререкаемый нравственный суд над жителями своего
села. «Человека бедного и униженного она всегда защитит»,—
говорит охотник Лукьянов; потому-то и недолюбливают, но од­
новременно и боятся Мамику лукьяновские богачи. В центре ро­
мана — такие ясные и чистые по своим нравственным устоям и
потому могучие и сильные народные характеры, как охотник Сте­
пан Лукьянов, натура талантливая и одухотворенная, социально
активная, естественно и органично тянущаяся к культуре, знани­
ям, что и определяет меру его неукоснительного авторитета среди
жителей Лукьяновки.
Сила таких характеров, как Степан Лукьянов или старая
Мамика, нравственная. Характеры эти воплощают в представле­
166

нии Г. Маркова душу трудового народа, его разум, а не предрас­
судок. За ними — гуманистические, истинно человеческие ценно­
сти жизни, а потому и будущее.
В романе «Сибирь», духом своим спорящим с сентиментально­
романтическим флером в отношении к. старой сибирской деревне,
правдиво показана вся сложность процессов классовой диффёренциации жизни той поры. Такие персонажи, как Епифан Криворуков или староста Филимон Селезнев, подпевающий лукьяновским
богатеям,— это ведь характеры также исконно сибирские, но не
им принадлежит будущее. В романе выделяется силой и страст­
ностью первая часть второй книги — «Поля», рассказывающая о
драматической судьбе дочери фельдшера Горбякова, вышедшей
замуж за сына Епифана Криворукова, о ее поездке с тестем в Васюганскую тайгу, к сопкам и остякам, куда тот направился «день­
гу загребать». Поездка эта, характеры упырей-снопцов, безжало­
стно обманывающих остяков, испепеленная наживой души Епи­
фана обрисованы в романе мастерски. Перед внутренним взором
Поли открывается такое человеческое падение, такая бессовест­
ность, что она приходит к бесповоротному решению — порвать с
«криворуковским миром», «миром несправедливости и обмана».
«Мне всегда, конечно, казалось, что собственность со всеми
вытекающими из ее природы последствиями не может увлечь те­
бя, стать делом твоей жизни»,— говорит в ответ на это решение
отец Поли, фельдшер Горбяков, посвятивший жизнь свою борьбе
за то, чтобы рухнул «этот мир собственничества, жестокости и не­
справедливости».
Так обозначается в романе водораздел борьбы — не только
классовой, но и духовной, нравственной, гуманистической. Водо­
раздел, по одну сторону которого — мир «криворуковский»,- мир
стяжательства и хищничества, жестокости, бессовестности и не­
справедливости, а по другую — мир правды и добра, труда и борь­
бы, истины и справедливости. Внутренняя, художественно дока­
занная в романе закономерность состоит в том, что этот мир, мир
истинной человечности, объединяет в себе все лучшее и человеч­
ное: старую Мамику и Степана Лукьянова, Полю и юную револю­
ционерку Катю Ксенофонтову, фельдшера-большевика Горбякова
и бегущего из ссылки коммуниста Ивана Акимова и его учителя,
крупнейшего исследователя Сибири профессора Лихачева.
Фельдшер Горбяков, конспиративно организующий побег Ива­
на Акимова, не какой-то пришлый, чуждый Сибири и ее людям
человек. Пробыв здесь в свое время положенньіх три года ссылки,
он здесь и остался, чтобы лечить ссыльных, охотников, рыбаков,
крестьян, а главное — в глубокой конспирации выполнять ответ­
ственнейшие поручения партии. Его нравственный авторитет в
округе, как и авторитет Мамики или Степана Лукьянова в своей
деревне, непререкаем. Никто не знал о тайная тайных жизни Фе­
дора Терентьевича, не догадывался о связях фельдшера с рево­
люционерами и «государственными преступниками», но все ощу­
щали незаурядность личности Горбякова, чистоту и совестливость
167

его души, силу ума и характера этого человека, безусловность
добра, с которым он шел в народ. Будучи подлинным интелли­
гентом-демократом, большевик Горбяков плотью своей души
неотрывен от народа, от его дум и чаяний, лучших традиций, тру­
довой нравственной основы.
В полном соответствии с правдой жизни писатель показывает,
что самые яркие и самые совестливые, богатые душой и сильные
умом личности в народе тянутся к большевикам, находятся в их
рядах или же к ним идут. Ибо мировоззрение ленинской партии
выражает самые заветные чаяния трудящегося народа, самые
светлые его черты, оно аккумулирует социальный, нравственный,
духовный опыт народных масс и поэтому близко, понятно, доро­
го им.
Гуманистическая суть этих идеалов, говорит своим романом
Г. Марков, убеждала умы и сердца и таких честных русских ин­
теллигентов, как. профессор Лихачев.
«Не вздумай, любезный отрок Ванька, вообразить,— пишет он
своему племяннику Ивану Акимову,— что ты обратил меня в
свою веру. Дошел до нее сам, дотумкал собственным умом».
Собственным умом понял подлинный русский интеллигент,
профессор Лихачев, что без революции «родная земля не очи­
стится от скверны», что «иначе бесталанные люди — всякого ро­
да мерзавцы и самозванцы — будут продолжать топтать мой на­
род, изгаляться над его великой и прекрасной душой, взнузды­
вать его в пору благородных порывов, глушить его высокие
стремления».
Роман Георгия Маркова «Сибирь» — глубоко патриотическая
книга. И патриотизм ее — в утверждении социальной и нравст­
венной неизбежности революции на просторах России, в утверж­
дении социализма как той главной и определяющей силы, кото­
рая на деле осуществляет гениальный завет Михайлы Ломоносо­
ва: «Российское могущество прирастать будет Сибирью».
Когда обращаешься к таким произведениям современной
прозы, как «Сибирь» Г. Маркова, вновь видишь: постижение ли­
тературой судеб деревни неотторжимо от революции и социа­
лизма, от судеб страны, ее прошлого, настоящего и будущего,
от революционной преобразующей роли партии и народа, строя­
щих социализм.
А рядом — еще одна книга, проникнутая тем же пафосом,
отмеченная эпическим размахом, но построенная на совершенно
ином жизненном материале,— трилогия Абдижамила Нурпеисова «Кровь и пот». Достойный продолжатель традиции Мухтара
Ауэзова, А. Нурпеисов ввел нас в мир прежде почти неизвест­
ный — сложный, исполненный драматических противоречий, мир
казахского народа. Читая его щедрую на бытописание прозу,
точную и правдивую по многим деталям, и национальному коло­
риту, въяве ощущаешь то, что стало для нас далеким про­
шлым,— классовое разделение народа в дореволюционную эпо­
ху, разделение на нищету и богатство, на совесть и бессовест­
168

ность. И вот каково нравствен­
ное убеждение художника,
сформированное жизнью, пре­
даниями, углубленным изуче­
нием прошлого: только трудо­
вой казахский люд, при всей
нужде и уничтожающей чело­
веческое достоинство бедности,
унижающем человека беспра­
вии,— только
он — носитель
высокого,
одухотворенного,
подлинно человечного. Мы убе­
ждаемся в этом, когда знако­
мимся с такими крупными, ярко
очерченными народными ха­
рактерами, как Еламан — об­
раз, возникший как бы на пе­
ресечении современной реали­
стической прозы и'героического
восточного эпоса, или — Кален,
характер определенно романти­
ческий, но при всем том вполне
достоверный и подлинно народА. Нурпеисов
ный. Именно эти характеры и
персонажи, им близкие,— носители нравственных начал народной
казахской жизни, начал совести, чести и добра.
В романе исследуется нелегкий путь пробуждения обще­
ственного самосознания в этих людях, путь от патриархальной
задавленности и пассивности к осознанию себя личностью, к об­
щественному протесту, а потом — и к трудной, поначалу нерав­
ной драматической борьбе. Путь, который по естественным и
неумолимым законам жизни, выявленный в трилогии с подлин­
ной художественностью, приводит Еламана и Калена к больше­
викам. И пусть не все в равной мере удалось автору трилогии —
заметно слабее главы, повествующие о пребывании Еламана
в белой армии, куда он был направлен «со специальным зада­
нием»,— впечатляет та глубина постижения жизни казахского
народа в его историческом движении- к интернациональным идеа­
лам социалистической революции, которую утверждали на этих
дальних окраинах царской России большевики.
Мы убеждаемся, что истоки этого движения социальные и
одновременно нравственные. Трилогия А. Нурпеисова современ­
на именно нравственно-философским взглядом своим на законо­
мерный путь казахского народа в революцию и социализм, худо­
жественным утверждением той высокой истины, что революция
и люди ее привлекали сердца трудовых казахов идейной убеж­
денностью, подкрепленной подлинно гуманистическим пафосом.
Роман «Кровь и пот» убеждает нас: эксплуататоры, как ме­
стные (в романе создан удивительный по силе и точности ха­
169

рактер молодого казахского бая Танирбергена), так и пришлые
(русский купец Федоров, сын купца, Федоров-младший, жесто­
косердный белый офицер), не имеют ничего общего ни с чело­
вечностью, ни с гуманизмом, ни с нравственностью. Они живут
по совершенно иным, нечеловеческим, волчьим законам, которые
невозможно принять трудовому народу,— вот почему Федоров
и Танирберген,. невзирая на всю силу характеров, незаурядный
ум и лисью хитрость последнего, обречены на поражение, вот
почему, невзирая на все их ухищрения, угрозы и хитрости, не
идет за ними народ.
Трилогия А. Нурпеисова покоряет щедростью этнографиче­
ского бытописания, точностью наблюдений, относящихся к на­
циональному характеру казахов и их национальному быту. Но
истоки силы произведения далеко не только в этом. Они — в
глубинном интернационализме авторской позиции, выверенной
социально-классовой точке зрения на прошлое родного народа,
исключающей, при глубокой любви к нему, какую бы то ни бы­
ло идеализацию патриархальной старины. Трилогия покоряет
тем главным, без чего нет, не может быть эпоса,— глубокой фи­
лософией истории, сопряженной с реальным историческим про­
грессом, а следовательно, ориентирующейся на правду истори­
ческих судеб родного народа, всей нашей интернациональной
страны.
«...Что знали, например, о русских его деды и отцы? — раз­
мышляет в романе Еламан.— Всегда говорили одно и то же,
что — кафыры, иноверцы. Недоверие и даже ненависть были у
казахов к русским. Но понимали ли они душу этого народа, зна­
ли ли его тревоги и беды? А вот, оказывается, и у русских были
свои бедняки и свои баи, и у русских были свои богатыри... ко­
торые в час великих испытаний бросали гордый клич и звали
свой народ на борьбу. А сколько, оказывается, было у русских
храбрых бунтарей, всю жизнь проведших в неволе, в кандалах...
Нет, видно, народы познают друг друга и объединяются только
в борьбе, только в пути к свободе.
Вчера на похоронах двадцати восьми зарубленных плакали
все — русские и казахи. Не плакал только один человек — ста­
рик Ознобин. Старый коммунист, большевик Ознобин, у кото­
рого белые зарубили сына...»
Читая эту трилогию, глубоко национальную по форме, по
жизненному материалу, языку, деталям и подробностям, по все­
му аромату такой незнакомой нам жизни, постоянно ощущаешь
в итоге глубинное ее родство с другими книгами о времени ре­
волюции, скажем такими, как «Соленая Падь» С. Залыгина,
«Берег ветров» А. Хинта или «Первый учитель» Ч. Айтматова.
Новый роман А. Нурпеисова «Долг» посвящен теме «Чело­
век и природа» — одной из главных, фундаментальных проблем,
которые волнуют советскую литературу, что выражает объектив­
ную историческую потребность времени. Человек не имеет права
быть бездумным и бесконтрольным потребителем природы, ибо
170

«все драгоценное, чем обладает человек,— всего лишь долг, дол­
жок, который следует в предписанный срок вернуть, или одолже­
ние, за которое должно сполна воздать»,— говорит один из героев
романа.
Роман развивает ту гуманистическую традицию советской лите­
ратуры, которая утверждалась романом «Русский лес» Л. Лео­
нова, повествованием «Царь-рыба» В. Астафьева, повестями
«Прощание с Матёрой» и «Пожар» В. Распутина, романами
«Строговы» и «Грядущему веку» Г. Маркова, прозой В. Белова и
Г. -Матевосяна, публицистикой С. Залыгина, В. Чивилихина,
О. Волкова и многих других, отстаивавших наши реки, почвы и
леса.
Острота социального звучания романа «Долг» определяется
особым драматизмом ситуации, положенной в его основу, ситуа­
ции не просто экологической, но социальной, выявляющей всю
сложность и драматизм объективных противоречий развития дей­
ствительности.
Уходит в Арале вода, а следом — рыба. И уходит с аральских
берегов еще совсем недавно такая полнокровная жизнь. Именно
эта-то .обескровленная, утратившая полноводье жизнь приаральского рыболовецкого колхоза, которым руководит баскарма
(председатель) Жадигер, и составляет предмет художественного
исследования в романе.
«Благодатная колыбель моих предков, пустынной травоюгоречью ты поросла, горькой солью подернулась...» — с душевной
мукой размышляет о судьбе родного края Жадигер. Кто посмеет
попрекнуть потомственного приаральского рыбака Жадигера его
горем? Нет ничего печальнее заброшенного человеческого стано­
вища, когда не осталось вдоль побережья ни людей, ни песен,
ни былого разнотравья.
«Долг» — роман не только острых, крутых ситуаций, но и столь
же крутых, сильных, резко очерченных человеческих характеров.
Его главная коллизия напряженна и сложна: поставленные волею
судьбы в обстоятельства воистину экстремальные и для большин­
ства вдобавок непонятные (еще вчера изобильный Арал вдруг
начал катастрофически терять и воду, и рыбу), труженики моря
в этой изнурительной борьбе за ускользающие, исчерпывающие
уловы до конца раскрывают свои характеры, светлое и низкое
в себе.
Трудовые и житейские отношения в колхозе на этом трудном
перевале его судьбы сложны и противоречивы. «С тех пор, как
море стало мелеть, лишая рыбачьи аулы своей щедрости, стали
мельчать душой и люди». Люди теряли главное: осмысленность
своего труда, а следовательно, и своего бытия. И когда баскарма
Жадигер приезжает на далекую холодную и безрыбную путину,
когда видит, что от рыбаков вновь отвернулась удача, ему нечего
сказать в ответ на их гневные слова и взоры, кроме одного: остать­
ся вместе с ними и работать рядом — до конца, не щадя себя.
Авторитет председателя в колхозе покоится не на словах (он
171

плохой говорун и не любит пустобайства), но — на деле, поступ­
ках, на реальном отношении его к общему труду, на беспощадности
к себе в работе и незаурядном личном мужестве.
Характер Жадигера, вот уже тринадцать лет после окончания
института возглавляющего приаральский рыболовецкий колхоз,
пожалуй, главная авторская удача в романе «Долг». Характер
крупный, глубинный, противоречивый, далекий от идеального, он
своей цельностью, совестливостью и неуступчивой жизненной
силой напоминает в чем-то Михаила Пряслина из романа Федора
Абрамова «Дом». Это тот же подлинно народный характер, чьи
жизненные принципы растут из глубинных основ бытия и сформи­
рованы веками труда и борьбы человека на земле. Жадигер напо­
минает Михаила Пряслина прежде всего неуступчивой прямотой,
редкостным трудолюбием, полным внутренним бескорыстием,
стремлением не брать, но отдавать себя людям. И, конечно же,
болевой любовью к своему краю, тем высоким и светлым патрио­
тическим чувством, которое и составляет основу подлинного
общественного интернационализма.
Жадигер запечатлен в романе в тяжкий для него момент пора­
жения и полного одиночества на берегу пустынного, буранного
моря, куда он прискакал в отчаянии и беде, чтобы наедине с собой
разобраться в себе и в итогах своей жизни. Прискакал, узнав
страшное: его жена Бакизат ушла от него к его сопернику и не­
другу Азиму.
Роман написан как поток сознания героя, вспоминающего, пе­
репроверяющего в эту тяжкую для него минуту всю свою жизнь,
свою борьбу и свою беду.
Предательство жены столь глубоко ранит Жадигера еще и
потому, что это предательство не только личное, но идейное: Ба­
кизат оказалась в стане принципиальных его противников. В стане
тех, для кого не существует ничего святого, кроме них самих, их
маленьких интересов и пошлых страстей.
Впрочем, почему оказалась? Верная дочь своей матери, она и
была внутренне изначально с теми, кто с презрением относился
к трудовому народу, кто думал в этой жизни только о себе.
Тема обмеления Арала в романе неразрывно переплетена с
темой обмеления человеческих душ. По убеждению автора, как
Арал мелеет из-за недостатка притока воды больших рек Сыр­
дарьи и Амударьи, так и людские сердца мелеют, иссушаются
в эгоизме, когда прерывается их внутренняя связь с полноводной
рекой народной жизни. По отношению к таким людям в романе
«Долг» звучат редкие, подчас сатирические ноты.
В романе со всей беспощадностью обличается многоликая
агрессия потребительства. И с особой остротой ставится вопрос
о вредоносности потребительского отношения к родной земле.
Тот спор, который ведет Жадигер со своим идейным недругом
Азимом, возглавляющим научно-исследовательский институт, где
гибель Арала представляется чуть ли не общенародным благом,
выходит далеко за пределы судьбы Аральского моря и касается
172

общих принципов взаимоотношений человека и природы в наш
век.
Герой романа ни в коей мере не занимает позицию консерва­
тивно-утопическую, направленную против использования природ­
ных богатств для блага человека в принципе. Его позиция ясна и
цельна: Жадигер — за умное, рачительное, бережное использо­
вание природных богатств земли во имя человеческого блага, с тем
чтобы они верно служили как нынешнему, так и будущим поколе­
ниям. Говоря словами одного из героев Г. Маркова, он — за при­
роду производящую. За научный, вдумчивый, экологически выве­
ренный подход к ней. Герой романа «Долг» отдает себе полный
отчет в том, насколько противоречива пока еще жизнь, как трудно
бывает соединить в гармоническом единстве все возрастающие
потребности времени и нужды самой природы, эти потребности
питающие. Трудно, но, по его глубочайшему убеждению, необхо­
димо. ■
По совету секретаря обкома, к которому он пришел со своими
горестями и заботами, Жадигер совершает путешествие по дву­
речью, некогда пустынной, песчаной долине между Сырдарьей и
Амударьей, и своими глазами видит, что стало с этой некогда
безлюдной Голодной степью. Он видит простирающиеся во всю
необъятную ширь хлопковые и рисовые поля, он узнает, что люди,
которые еще два-три десятилетия назад бедствовали без воды,
живут ныне богатой и привольной жизнью. Так как же отнестись
ко всему происходящему, какую позицию занять? Жадигер за­
нимает единственно возможную для нравственного человека по­
зицию. «Значит не испарилась в воздух и не канула в подземную
пучину живительная вода, и в чем-то не напрасны ни страдания
старика Арала, ни ваши преходящие человеческие страдания»,—
размышляет он.
Но, понимая это и радуясь процветанию ранее пустынной зем­
ли, Жадигер задает себе, людям, обществу тревожный вопрос:
«Неужели ж такие жертвы неизбежны?» Вопрос, за которым по­
нимание всей сложности проблем нашей действительности в ее
неукротимом, революционном, но далеко не всегда ровном, часто
противоречивом развитии. Острая необходимость ответа на этот
вопрос очевидна как герою, так и автору книги. Автор мучительно,
подчас ощупью ищет этот ответ.
С огромным уважением говорится в романе о подвиге отцов,
когда они в памятные послевоенные годы создавали рукотворные
моря, прокладывали каналы, сооружали плотины, осваивали
пустыню. «Именно здесь, где ты стоишь сейчас, где мирно пле­
щется ныне рукотворное море, бились они, дети разных наций,
разных языков и наречий, съехавшись сюда со всех концов необъ­
ятной страны, бились так, как в минувшей войне, выполняя свято
и упорно свое назначение и долг свой на земле». И их труд дал
результат.
Но результат неоднозначный. Ибо отдаленная экологическая
перспектива этих преобразований была в ту пору скрыта для
173

строителей подчас за семью печатями. При неразвитом экологи­
ческом сознании и ощущении безмерности наших природных
богатств на первый план нередко выходили соображения быстрой
и ощутимой экономической пользы и выгоды. Вот только считать
экологическую цену за эту сиюминутную выгоду мы в ту пору не
всегда умели, расходуя природные богатства, казавшиеся неис­
черпаемыми, с бесшабашным размахом^ не желая экономить ни
в чем.
Тревоги и заботы Жадигера — это заботы сегодняшнего и
завтрашнего дня, когда необходимо научиться по-хозяйски эко­
номить все наши природные ресурсы, хозяйствовать интенсивно,
а не экстенсивно, уметь вдумчиво, на отдаленную перспективу
просчитывать не только экономическую, но и экологическую плату.
Иначе наш неоплатный долг перед природой будет катастрофи­
чески расти. Проблемы, поднятые в романе, как раз и выявляют
необходимость качественно нового экономического и экологиче­
ского сознания, формируемого ускорением нашего социального и
научно-технического, экономического развития.
На взгляд Жадигера, это понимали еще предки с их предельно
бережным, экономным, хозяйским отношением к воде: «...в Сред­
ней Азии и в южных областях Казахстана издавна трудятся дех­
кане. Сотни лет возделывают землю... земледельческая культура
была здесь высока с незапамятных времен. Дехкане всегда знали
цену земле и воде, берегли то и другое...». Как же не понимать
этого сейчас?..
К сожалению, эта исключительной важности мысль в романе
глубоко и всесторонне не разработана. А между тем не здесь ли —
в максимальном экономном расходовании воды, в научном, строго
выверенном и обоснованном водопользовании — лежит и решение
драматической проблемы Арала?
Конкретное решение столь остро поставленного экологического
вопроса в романе «Долг» лишь робко намечено. Впрочем, может
быть, это дело скорее науки, чем литературы — давать конкретные
рекомендации. В современной постановке тревожного, обществен­
но значимого вопроса о необходимости активной борьбы за гу­
манистические, подлинно социалистические взаимоотношения
между человеком и природой уже немалая заслуга автора. Поста­
вив на общественное обсуждение столь важную и острую, далеко
не однозначную проблему, выявив ее через столкновения и конф­
ликты, через масштабные, народные характеры, А. Нурпеисов,
думается, выполнил свой долг перед природой Арала, родной
землей.

2
Тема деревни в современной советской литературе, ее исто­
рических судеб, прошлого, настоящего и будущего, неотделима
от темы социалистической революции, исторических судеб на­
шего общества, всей нашей страны.
174

Художественные постиже­
ния величественных идей и за­
воеваний Октябрьской револю­
ции, судеб народа и, соответст­
венно, крестьянства, одухотво­
ренных характеров, ковавшихся
в борьбе за новое общество,
новый строй,— одна из главен­
ствующих тем литературы со­
циалистического реализма с са­
мого начала ее существования.
Традиция эта не прерывалась
никогда.
В последние годы в совет­
ской прозе появились новые
произведения, рисующие рево­
люционную историю нашей
страны, раскрывающие истори­
ческую неизбежность, глубин­
ные народные корни социа­
листической революции.
В ряду произведений исто­
рико-революционной темы пос- Залыгин
следних лет важное место за­
нимает роман Сергея Залыгина «Соленая Падь». Роман этот,
посвященный гражданской войне в Сибири, не просто возвра­
щение к теме. Продолжая своих предшественников, С. Залыгин
с позиций сегодняшнего дня исследует и осмысляет революцион­
ную эпоху, под современным углом зрения художнически осва­
ивает новые, неразведанные пласты народной жизни.
Пафосом книги, ее художественной идеей, отнюдь не задан­
ной, но выпытанной у жизни, естественно выросшей из материа­
ла и воплощенной в характеры, в ткань повествования, является
мысль, знание, убеждение автора в том, что Октябрьская ре­
волюция и Советская власть были единственно возможной ис­
торической дорогой и судьбой для самых глубинных масс
трудящихся, в данном случае — сибирского крестьянства; что
революционная идея, аккумулированная ленинской партией, не
была чем-то внешним, извне навязанным исконной, народной
жизни/ но, наоборот, встречно зрела в глубинах действительно­
сти и обернулась в революционные годы всенароднымі порывом
в будущее.
В постижении народного характера Октябрьской социалисти­
ческой революции, гражданского характера гражданской вой­
ны — пафос, художественный смысл романа.
Со страниц произведения встает облик революционного на­
рода, образ времени, ощущаемые С. Залыгиным с большой худо­
жественной чуткостью и полнотой. От документов и фактов ис­
тории, от вполне реальных Жизненных прототипов шел С. За­
175

лыгин к художественному обобщению, к ярким, жизненным ха­
рактерам своих героев, к его, залыгинской партизанской, крестьян­
ской республике Соленая Падь. Он шел путем подлинного ху­
дожника, стремясь сохранить и воплотить в слове историческую
правду времени во всем ее аромате, буйном колорите красок и
одновременно — во всех драматических, а порой и трагических
противоречиях.
Внимательно исследован в романе конфликт . между главко­
мом Мещеряковым и начальником главного штаба республики
Соленая Падь Брусенковым. Истоки этого конфликта — в ог­
раниченности, ущербности мелкобуржуазной революционности,
которую и представляет в романе Брусенков. Проблема ущерб­
ной ограниченности мелкобуржуазного революционного соз­
нания, чрезвычайно важная для понимания противоречий той
эпохи, уже ставилась С. Залыгиным в повести «На Иртыше».
Помимо объемного, крупно, зримо нарисованного характера
Степана Чаузова, крестьянина-середняка, того русского мужика,
на котором, доказывает С. Залыгин, мог бы держаться созда­
ваемый в тех местах колхоз, впечатляют в повести и характеры,
психология тех, кто вершил несправедливость над Чаузовым.
А творили эту несправедливость, казалось бы, вполне убеж­
денные и субъективно честные люди, свято верившие, что вер­
шат свое черное дело ради «чистоты» идеологии: «И ни что-то
ее не замутит, ни сориночки в ней нету! Будто слеза ребячья...
Вот какую мы нынче создаем идеологию!»
Люди эти не понимали, что чистота подобной «идеологии»
искусственно дистиллирована,- что, будучи очищена от человеч­
ности, справедливости, правды, она перестанет быть ленинской
идеологией.
Митя-уполномоченный знает, что Чаузов — «кулак не настоя­
щий». Но искренне верит, что, нарушая справедливость в отно­
шении него, он ведет борьбу «за светлое будущее»: «Ваши сле­
зы — последние слезы. Может быть, еще пройдет лет пять — по­
том классовой борьбы у нас не будет, установится полная спра­
ведливость. И слез не будет уже. Никогда!»
Революция и классовая борьба, по убеждению субъективно
честного человека Мити, оправдывает несправедливость, твори­
мую им по отношению к Чаузову. Повесть «На Иртыше» свиде­
тельствовала, чем оборачивалось для людей и революции уль­
трареволюционное, а на самом деле — мелкобуржуазное проти­
вопоставление революционности и нравственности, отчуждение
человечности и справедливости от революционной идейности.
В романе «Соленая Падь» С. Залыгин продолжает ис­
следовать антигуманную природу того узколобого мелкобуржуаз­
ного революционера, который принес столько бед Степану Чау­
зову и грозит бедой, недоверием, арестом Ефрему Мещерякову.
Иван Брусенков, начальник главного штаба краснопартизан­
ской республики Соленая Падь искренне предан революции. Но
его понимание революционного долга (и.в этом проявляется ог­
176

раниченность мелкобуржуазного сознания) отмечено сектант­
ской узостью и прямолинейным примитивизмом, бездушием и
человеконенавистничеством. «Почему это — не можешь ты без
врагов, нужны они тебе, как воздух? — спрашивает его Мещеря­
ков.— И что бы ты делал посреди одних только друзей — уга­
дать невозможно!». По сути дела, Брусенков с его жестокостью
и подозрительностью, с его жаждой власти и нетерпимостью,
который «и на своих тоже кровавыми глазами глядит»,— такой
Брусенков отрицает ленинский, гуманистический идеал револю­
ции и компрометирует его в глазах народа.
Ибо «исстрадался народ за века по человеческому,— раз­
мышляет Мещеряков.— Ныне — человеческое учуяли, хотим его
все больше и больше, все сильнее и сильнее!» Ибо «народ вос­
стал. Он же за справедливость восстал!» — говорит Брусенкову несправедливо осужденный им на смерть и освобожденный
Мещеряковым крестьянин Власихин.
Потому-то и встают на защиту Советской власти не только
мужики, но и старики и дети, что она, по словам того же Власихина, «от справедливости происходила», «человеческое» в мир
несла. И даже, говорит один из героев романа, «когда бы Совет­
ская власть падала под ударом темной силы не только в Сиби­
ри, но по всей России, она и тогда восстановилась бы повсюду,
потому что люди уже видели ее однажды и поняли ее!»
Современность звучания романа С. Залыгина прежде всего
в этом — в выявлении высокого гуманизма и человечности идеа­
лов революции и народной войны: «...Она сама по себе чистая
и благородная, такой не бывало еще. Она за окончательную
справедливость, и не для кого-нибудь, а именно для народа»,—
снова и снова в споре с Брусенковым и «брусенковщиной» от­
стаивает свое понимание революции Мещеряков.
То, что в крестьянском вожаке Ефреме Мещерякове живет
как стихийный порыв, нравственный поиск, выражающий душу
народа, в характерах партийцев-большевиков Петровиче и Конд­
ратьеве отгранено в цельное, последовательное мировоззрение.
Вот почему, несмотря на срывы Мещерякова, проистекающие
из стихийности его крестьянской натуры, именно Петрович и
Кондратьев — его союзники в неприятии Брусенкова, они ведут
борьбу с «брусенковщиной» куда последовательнее, чем сам Ме­
щеряков. «Ты власти хочешь, больше ничего,— говорит больше­
вик Кондратьев Брусенкову.— Я... подобно тебе, Брусенков, из
нее, из революции, одну только власть делать не буду. Не для
этого она».
Революция совершалась ради торжества правды и справед­
ливости на земле.
Революция вызвала в жизни характер нового человека —
коммуниста, ленинца. Она разбудила высокую романтику подви­
га, революционный энтузиазм в душах наших отцов.
Новая жизнь возникала в грохоте залпов «Авроры» и кано­
наде гражданской войны. Она запечатлена в нашей Лениниа­
7.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов.

177

не, в образе Павки Корчагина, в фурмановском Чапаеве, в фадеевском Левинсоне, в Кожухе из «Железного потока» Серафи­
мовича, в Давыдове из «Поднятой целины».
Правда революции — это покоряющая умы и сердца людей
сила, которая сделала Павку Корчагина и Чапаева, Давыдова
и Нагульнова одними из популярнейших героев в современной
мировой литературе.
«Ты! Вражеский голос! Мне мало крови пустили!.. Но, если
понадобится, я за партию... Я за свою партию, за дело рабочих
всю кровь отдам! Слышишь ты, кулацкая гадина! Всю, до по­
следней капли!» — бросает в напряженной тишине в лицо врагу
в «Поднятой целине» Давыдов.
Характер Давыдова в полном смысле слова типический ха­
рактер, глубоко и полно выражающий свою эпоху, время пере­
лома двадцатых — тридцатых годов.
— Я, товарищ, сам — рабочий Краснопутиловского завода.
Меня послала к вам наша Коммунистическая партия и рабочий
класс, чтобы помочь вам организовать колхоз и уничтожить ку­
лака, как общего нашего кровососа,— представляется Давыдов
казакам. И далее, во всей полной драматизма истории борьбы
за колхоз в хуторе Гремячий Лог, раскрывается героический ха­
рактер Давыдова как посланца партии, убежденного коммуни­
ста-ленинца.
Он раскрывается в непримиримости, с которой Давыдов от­
носится к врагу, и в безмерной любви к людям, к трудовому на­
роду, пусть темному, забитому, не понимающему его иногда.
Вспомним сцену, когда женщины безжалостно избивают Давы­
дова, требуя от него ключей от амбаров с семенным хлебом, а
он водит их по селу в почти бессознательном от боли и униже­
ния состоянии, но не отдает ключей.
«— Иди, су-ки-ин ты сын!..— Игнатенкова старуха топала
ногами.
— За вас же, сволочей! — неожиданно звонко сказал Давы­
дов и повел по сторонам неожиданно посветлевшими глазами.—
Для вас же делаем! А вы меня же убиваете. Ах, сво-лочи! Не
дам ключей. Понятно? Факт, не дам! Ну?!..»
В этой сцене — весь Давыдов, с мужеством и любовью
к людям, ради счастья которых он готов на все. И сколько благо­
родства, доброго юмора, понимания людей и жизни сквозило
в словах Давыдова, когда он несколько дней спустя на общем
собрании в присутствии краснеющих до слез женщин расска­
зывал, как его избивали за то, что он хотел сберечь для них же
семенной хлеб, как сердитая Настенка гвоздила его по спине
руками и даже плакала от злости: «Бью, бью его, а он, гад, как
каменный».
— «Ей хотелось бы, чтобы я на колени стал, пощады попро­
сил, ключи от амбара ей отдал! Но, граждане, не из такого
мы — большевики — теста, чтобы из нас кто-нибудь мог фигуры
делать! Меня в гражданскую войну юнкера били, да и то ничего
178

не выбили! На коленях большевики ни перед кем не стояли и
никогда стоять не будут, факт!»
Эта неуступчивая, бескомпромиссная революционная твер­
дость характера, сочетающаяся с мягкостью, подлинным благо­
родством в отношении к людям, и делает Давыдова рыцарем
революции, завоевывающим сердца людей.
Давыдов полностью отдает себя делу. Это человек, для ко­
торого дело — жизнь. Его идеалы, его коммунистические убеж­
дения неотрывны от труда, от его жизни. При всем том это впол­
не реальный, в живой, сочной и яркой плоти выписанный ха­
рактер.
Главное, что притягивает к себе в Давыдове,— тот несги­
баемый идейный стержень внутри, та романтика и красота ре­
волюционной убежденности, которые и делают его человеком
полета, человеком, который, по меткому слову деда Аржанова,
всю жизнь «вскачь живет». В его поступках явственно ощущает­
ся четкая цель, высокий революционный смысл. «Хорошую жизнь
им построим. Факт! Бегает сейчас Федотка в отцовском карту­
зе казачьего фасона, а лет через двадцать будет электроплугом
наворачивать вот эту землю. Ему-то уже не придется так, как
мне пришлось после смерти матери: и белье сестренкам стирать,
и штопать, и обед готовить, и на завод бегать... Счастливые бу­
дут Федотки, факт!..» — в этом видит новый человек Давыдов
цель и смысл своей жизни.
Близкой по жизненному материалу, по внутреннему пафосу
шолоховской «Поднятой целине» видится мне «Полесская хро­
ника» белорусского писателя Ивана Мележа, состоящая из двух
книг: «Люди на болоте» и «Дыхание грозы».
«Полесская хроника» И. Мележа — правдивый, художествен­
ный документ, воссоздающий действительность тех лет. Из са­
мой жизни взяты автором характеры — такие, как угрюмый, но
честный, внутренне незащищенный крестьянский парень Василь
Дятлик, как вернувшись из Красной Армии в родную деревню
комсомолец Миканор, как кулак Глушак («Корч проклятый»,—
зовут его в деревне) или его сын Евхим. Этими характерами,
всей достоверностью картин полесской жизни автор нас убеждает:
та идиллия, какая видится иным нашим литераторам в жизни
прежней деревни, мало соответствует истине.
«Полесская хроника» раскрыла нам с неопровержимостью
всю тягостность условий, в которых находился белорусский кре­
стьянин в единоличную пору, когда жирели такие вот Корчи, а
Дятлики жили впроголодь, бились на болоте на своем крошеч­
ном наделе бедной земли. Но романы Ивана Мележа показали
нам правдиво и всю заскорузлость, консервативность крестьян­
ской психологии, чурающейся всего нового, неизвестного, всю
реальную трудность поворота деревни к новой жизни, за кото­
рую ратовали такие люди, как сельский коммунист учитель
Апейка.
Это характер, близкий по духу таким революционерам-под ­
7*

179

вижникам, как учитель Дюйшен у Чингиза Айтматова, только
живет и действует он в иную эпоху — коллективизации дерев­
ни. Вместе с Миканором, а потом и Василием Дятликом он ведет
настоящий классовый бой, причем главное поле боя — людские
души. Он ведет борьбу не только с кулаком Глушаком и его сы­
ном Евхимом, но и с теми перегибами в отношении крестьянст­
ва, которые в свое время имели место и о которых не столь дав­
но мы читали в прекрасной повести С. Залыгина «На Иртыше».
Современная эпическая проза не регистратор исторических
событий, она исследует историческую действительность, народ­
ные судьбы с позиций социалистических идеалов. Этот совре­
менный взгляд на прошлое и дает ей силу и право утверждать
гуманизм и человечность таких ведущих характеров нашей жиз­
ни, как Апейка, гуманизм и человечность идеалов революции и
социализма.
Образ Апейки — один из самых ярких образов коммуниста
в советской литературе. Его сила — в глубоких и органических
связях с народом. И вместе с тем время выковало в нем чувст­
во гражданской, подлинно коммунистической ответственности за
судьбы не только своей родной деревни, родных полесских мест,
но и за судьбы всех людей. Коммунистические убеждения, к ко­
торым подвела Апейку его трудовая жизнь, необыкновенно раз­
двинули его жизненные горизонты, укрупнили его как личность,
сделали подлинным вожаком масс. Он стремится вывести людей
из болота прежней жизни, воюя с перегибами и неправильно­
стями, которые совершались, и отстаивая подлинно ленинский
подход к деревне.
Именно такие Апейки и были ведущими фигурами в борьбе
за новую жизнь. Писатель правдиво показывает, до какой сте­
пени нелегко его герою в этом небывалом повороте истории, ког­
да ломался тысячелетний уклад народной жизни, уходило в Лету
старое, привычное, ставшее родным, свыкшимся, несмотря на
всю свою замшелость, старокрестьянское бытие. Но как бы ни
было Апейке трудно, «вместе с беспокойством, с вопросами,
вставшими перед ним,— пишет писатель,— неизменно жило в
Апейке ощущение большого простора, который начал видеться
шире и глубже, который волновал обещанием необыкновенных,
чрезвычайных событий... Понимая, что путь непрост и что не­
легко будет ему и всем, кто двинулся по этому пути, Апейка в
то же время знал, что путь этот единственно верен, что другого
нет и не будет, что в труде, хлопотах его родится прекрасное —
иная, новая деревня, ее завтрашний день».

Глава седьмая
хозяина

Чувство

і
Гуманизм и человечность идеалов ленинской партии, выра­
жавших вековечные чаяния всех трудящихся людей, сделали
революцию воистину народной, разбудили души и умы, вызвали
к жизни небывалую по мощности и силе творческую энергию
народных масс.
В центре многих произведений о современной колхозной де­
ревне — социально активный человек, борец за дело партии
и народа, герой воинствующего характера. Именно так характери­
зует своего героя, колхозного конюха, коммуниста Егора Дымшакова, автор дилогии «Войди в каждый дом» Елизар Мальцев.
«...На колени стать перед паразитами?.. В обнимку жить с
теми, кто людей тут топчет и дышать не дает?.. Вр-ре-ешь! Я им
живой не дамся! Мне с ними по одной дороге не ходить! Дай
срок — я под ними огонь разведу, они у меня запляшут!..» —
таков Егор Дымшаков.
Роман Е. Мальцева не без заметных художественных сла­
бостей. О них писала критика. Есть в нем элементы описательности, некоторым характерам свойствен схематизм, риторич­
ность. Но роман тем не менее подкупает страстностью, актив­
ной гражданственностью авторской позиции, современным зву­
чанием тех острейших социальных и нравственных .коллизий,
которые лежат в основе его.
Прежде всего — это борьба колхозного конюха коммуниста
Егора Дымшакова с грязной сворой стяжателей, захвативших
в свои руки руководство колхозом. Председатель Аникей Луз­
гин и его присные: брательник Никита Ворожнев, кладовщик
Сыроваткин, бухгалтер Шалымов, парторг Мрыхин — довели
колхоз до разорения и буквально терроризируют колхозников.
Главное в том, что они изломали души людей, убили у очень
многих веру в колхоз. Даже такие, как Корней Яранцев — один
из основателей колхоза, который первым когда-то привел трак­
181

тор в артель,— не выдержали, ушли из колхоза, подались в город.
И сколько ни писали колхозники о самоуправстве Аникея
Лузгина в район, в область — ничего не помогало. Выходило
так, что ему одному верили больше, чем всем колхозникам, по­
тому что в районе и в области Аникей Лузгин слыл за хорошего
председателя: он вовремя и даже раньше, чем другие, выпол­
нял все планы, рапортовал одним из первых, имя его почти не
сходило со страниц районной газеты.
Очень точно показана в романе прямая, закономерная связь
удручающего положения, которое сложилось в колхозе по вине
Аникея Лузгина, с неверными методами руководства сельским
хозяйством. Этот роман — убедительное художественное свиде­
тельство того, какой огромный вред нанесли сельскому хозяй­
ству устарелые, бездушные, бюрократические методы руковод­
ства. Вместе с 'тем это и правдивый рассказ о борьбе, кото­
рую повели партия и народ за подъем сельского хозяйства. Зор­
кий наблюдатель жизни, Е. Мальцев уловил один из интересней­
ших конфликтов времени: столкновение и борьбу вожаков нового,
ленинского типа с теми устаревшими, закосневшими, оторвав­
шимися от народа руководителями, которые оказались бессиль­
ными воспринять новое в жизни, преодолеть косность.
Один из интереснейших героев романа — Ксения Яранцева,
дочь Корнея Яранцева, инструктор райкома партии. Ее никак
нельзя причислить к разряду карьеристов, это — внутренне че­
стный, принципиальный человек. В момент трудного испытания,
когда общее собрание колхозников единодушно выступило про­
тив Аникея Лузгина, она находит в себе силу, переступив бюро­
кратические установки секретаря райкома Коробина,. поддер­
жать колхозников. Но каким трудным путем она пришла к это­
му единственно верному, истинно партийному решению! Сколько
сил ей стоило преодолеть все то ложное, косное, неправильное,
что воспитали в ней Коровин и ему подобные, насаждавшие
чуждые партии, антиленинские принципы руководства людьми!
«Живут для людей, а на людей походить боятся...» — так ха­
рактеризует Егор Дымшаков свою свояченицу, инструктора рай­
кома Ксению Яранцеву, которая приезжала в колхоз и боялась
хоть в чем-то проявить себя, свою личность, свою самостоятель­
ность, свою индивидуальность. Отказ от всякой инициативы был
принципом ее работы.
«Ксения была непоколебимо убеждена в одной истине — вы­
шестоящим организациям и возглавляющим их работникам всег­
да известно все, и плохое и хорошее, что происходит в каждом
районе, и если почему-либо в обкоме не находят нужным ме­
нять то, что на месте кажется уже отжившим, значит, не назре­
ли еще условия для таких перемен. И не ее дело сомневаться
в разумности того, что исходит свыше! Придет время — скажут!
Она слишком маленький человек, чтобы рассуждать о достоин­
ствах и недостатках тех, кто доверием ЦК поставлен ею руко­
водить и кто, конечно, видит и дальше и лучше».
182

В своем поведении, своей работе Ксения следовала примеру
своего непосредственного руководителя — второго секретаря
райкома Коробина.
Коробин — энергичный, напористый работник, организатор с
крепкой хваткой. Поэтому первый секретарь райкома, тяжело
больной Бахолдин — старый коммунист-ленинец вначале не мо­
жет понять, почему народ не принимает второго секретаря рай­
кома. Даже нянечка, которая ухаживает за больным Бахолдиным, всем сердцем не любит Коробина. За что?
Люди чувствуют в Коробине за внешней правильностью и
подчеркнутой, показной идейностью холодную черствость души.
Великое слово «гуманист» для него по меньшей мере сомнитель­
но. «Лежал бы лучше и не ввязывался не в свое дело, старый
гуманист!» — разраженно думает он о Бахолдине, когда тот
пытается защитить Дымшакова. Коровину чужды запросы и ин­
тересы людей, он стремится руководить ими окриком, приказом,
грубым администрированием.
«— Вот ты вроде стараешься, разъезжаешь по колхозам,
сидишь на собраниях, проверяешь наши протоколы, что-то там
советуешь секретарям...,— говорит Егор Дымшаков Яранцевой.—
Ну, а скажи, что ты сделала для людей такое, чтобы они тебе
спасибо сказали? Может, ты где какой колхоз из ямы выта­
щила или хотя бы на одной ферме порядок навела? Или на
другое какое доброе дело коммунистов и всех других подняла?..
И получается странно даже, что ты ни за что не воюешь, а толь­
ко со стороны за жизнью наблюдаешь и голую идейность раз­
водишь. А вот вывести на чистую воду нашего Аникея или хоть
присмотреть нам хорошего парторга вместо Мрыхина — на
это у тебя гайка слаба! Ты — как печка, которую не в избе то­
пят, а на улице,— вот она и дымит на ветер!.. Ты хоть раз со
мной говорила по душам? Знаешь, что меня мучает, днем и
ночью покоя не дает? А я ведь тебе какой ни на есть родствен­
ник! Что же тогда о других наших коммунистах говорить! Да­
вай по списку любого — голову даю на отруб, что по анкете,
может, и знаешь кое-кого, а по жизни — нет! Вот после этого
и решай, какой ты работник и можешь ли ты меня учить и агити­
ровать, как мне надо работать, по какой мне правде жить!..»
«Звонарей и указчиков у нас в колхозе хоть отбавляй»,— та­
кой приговор выносит рядовой коммунист Дымшаков методам
руководства Коробина и Ксении Яранцевой. И где-то в глубине
души, как ни сопротивляется внутренне этому Ксения, она чув­
ствует правоту Дымшакова. Да, он в меньшинстве пока, он оз­
лоблен и неуемно горяч, но живет в нем упрямая вера в свою
правоту, и глубокой убежденностью дышат его слова, брошен­
ные в лицо Ксении: «Партия мою сторону держит, а не твою...»
Роман проникнут атмосферой крутого, принципиального пе­
релома в нашей жизни:
«Ты в каком годе живешь — в прошлом или нынешнем? Хва­
тит жить с оглядкой да с опаской... Если уж сейчас всю правду
183

не говорить, тогда во что верить и зачем жить?» — требовательно
спрашивает Корнея Яранцева Егор Дымшаков.
Этот свежий, очистительный ветер перемен пронизывает ро­
ман. То новое, что вошло в нашу жизнь, представлено в романе
отнюдь не декларативно, но в реальных типических характерах,
выражающих прогрессивную тенденцию времени.
Это не только Егор Дымшаков, воплощающий в себе то луч­
шее, передовое, высоко идейное в народе, на что опирается пар­
тия в своей борьбе. Это и молодой партийный работник Кон­
стантин Мажаров, и тяжело больной секретарь райкома Бахолдин — носители истинно ленинских принципов партийности, под­
линные руководители и вожаки масс.
В романе, наполненном публицистическими раздумьями о
жизни, широко раскрыты те принципы партийного руководства,
которые сегодня столь смело и последовательно внедряет в
жизнь наша партия.
Для Константина Мажарова, его учителя Бахолдина страст­
ная любовь к людям, активное вмешательство в жизнь не отвле­
ченные моральные принципы, а выстраданные жизнью убежде­
ния, подлинный жар души. Это гуманисты в самом высоком зна­
чении этого слова. Смысл жизни для них — в повседневной борь­
бе за человека, за счастье людей.
«У нас долгое время существовало мнение, да и сейчас мы
от него еще не избавились, что для партийной работы вроде го­
дится любой человек. Мы обычно отдаем предпочтение специа­
листам — агрономам, зоотехникам, если речь идет о сельском
районе, или инженерам, если нужен работник в промышленный
район, а вот разбирается ли такой человек в людях, любит ли
он их, тянет ли его к ним, нас почему-то меньше всего тревожит,
а это ведь корень всего!.. Черствый, глухой к человеческим нуж­
дам и запросам работник может походя разрушить то, что мы
воспитываем в людях годами!..» — говорит Константину Мажарову, благословляя его на партийную работу, мудрый, опытный
коммунист секретарь райкома Бахолдин.
2
А разве не те же жизненные принципы исповедуют председа­
тель сельсовета коммунист Конкин в романе Владимира Фомен­
ко «Память земли»?
Чем-то этот характер близок Егору Дымшакову, по-видимому, своей высокой, неуступчивой идейностью и искренним прав­
доискательством, подвижничеством в борьбе за правду, за тор­
жество убеждений. Это характер ленинца в самом высоком и
точном значении этого слова.
Было в Конкине «что-то от человека, который в девятнад­
цатом году — позавчерашний батрак, вчерашний красногварде­
ец — вдруг получил в свои руки державу и не переставал по-ре­
бячьи радоваться: «Как же это здорово, когда труженики сами
решают свою судьбу!..»
184

Характер у него был не из легких: азартный, резкий, углова­
тый, неуживчивый, из тех, чья чересчур уж принципиальная пря­
мота приносит немало хлопот и огорчений, но Конкин притяги­
вал к себе, заставлял уважать себя потому, что эта его колю­
честь, неуживчивость была следствием непримиримой, глубокой
коммунистической убежденности и неиссякаемой любви к людям.
Домохозяйке какой-нибудь, утонувшей в пережитках Фрянчихе, готов он говорить о коммунизме, «как в стихах, излагать
про всю высоту» — и убежден, что Фрянчиха поймет, поверит.
Высокая, убежденная вера в будущее отнюдь не закрывает
для него реальных, сегодняшних, конкретных людей настояще­
го, чья жизнь соткана из маленьких, незаметных нужд, забот,
радостей и горестей.
Тем и привлекает Конкин сердца, что коммунизм для него
не далекая абстракция, но живая практика жизни, повседнев­
ное отношение к каждому человеку, плоть его характера, сущ­
ность его души.
И на том крутом повороте, в той сложнейшей обстановке,
которую переживает хутор Кореновский, коммунист Конкин пер­
вым находит единственно верную, истинно партийную линию по­
ведения — приходит к ней естественно и непринужденно, как к
чему-то само собой разумеющемуся.
В. Фоменко показывает нам казачий хутор Кореновский в
труднейший момент его многовековой истории: хутор должны
сносить. Получен приказ о затоплении округи водами строяще­
гося Цимлянского моря и переселении жителей его в дальние
степные районы. Богатейшие, столетней давности, виноградники
и тучные земли, родные хаты, в которых жили деды и прадеды,
все, к чему за много веков прикипело сердце крестьянина, долж­
но уйти на дно. Ситуация драматичнейшая. Вот он — конфликт
общественного и личного в крайне резком проявлении его: кол­
хозникам предстояло отказаться от самого дорогого, близкого,
родного ради интересов общества, ради того, чтобы страна по­
лучила дополнительную электроэнергию, массивы орошаемых
земель. Выгоды, которые они получают от переселения, представ­
лялись им неясными и отдаленными, жертвы же были реальными
и вполне ощутимыми. Все это раскрыло душу каждого до дна.
В . Фоменко раскрывает все драматическое переплетение со­
бытий на хуторе Кореновском в связи с переселением. Он пока­
зывает, что переселение явилось испытанием не только для жи­
телей хутора, но и для руководителей, которые были призваны
в это трудное время организовать и повести за собой народ.
Принципиально важным оказалось вроде бы и незначитель­
ное столкновение Конкина с работником комиссии по описи кол­
хоза Петровым, который заявил, что основное внимание надо
уделять описи общественного сектора. В ответ на возражение
Конкина, по мнению которого сложность заключалась как раз
в описи не общественного, а частного сектора, Петрова заявил:
«Дискутировать не будем!»
185

«— То есть, как не будем? — спросил Конкин, оправляя ла­
донями пробор таким жестом, каким перед дракой натягивают
шапку.— Будем. И как раз здесь! А там, на описи, не допустим
мутить колхозников. Понятно?
Он повернулся к Голикову.
— Вы, как секретарь райкома, объясните, пожалуйста, это
товарищам. И Петрову, инженеру, в отдельности, раз до него
не доходит.
— Чего вы хотите? Конкретно,— спросил Голиков.
— Чтобы каждый понял: домохозяйке даже паршивенький,
источенный червем подоконник в ее хате — как воздух. Она ро­
дилась — подоконник был, и замуж выходила — был, и сыновей
на фронт провожала — тоже был; а теперь его долой. Надо же,
товарищ Петров, хоть чуть соображать это и все внимание при
описи как раз им уделять, колхозникам!»
Убеждение «Поймет Фрянчиха про планету!» сочеталось в
Конкине с чисто ленинским качеством самого детального, кон­
кретного, заботливого внимания к человеку: «Ей богу, товарищ
Голиков, подскажите товарищам, чтобы думали. К примеру, не
очень бы официально разговаривали с жителями. Зайдут во
двор, пускай сперва пошутят с хозяйкой, поболтают о жизни,
о детишках, а потом уж и насчет описи...»
Недаром, оценивая качества Голикова как секретаря райко­
ма и имея в виду его молодость, неопытность, Конкин говорит:
«У вас, кроме глупостей, уйма людского. Его секретарю преж­
де всего надо».
У Конкина также «уйма людского», и он умеет в самую труд­
ную минуту убедить, повести за собой народ.
Председатель райисполкома Орлов в романе «Память зем­
ли» — это антитеза Конкину и брат по духу мальцевскому Ко­
ровину. Хотя эти два человека — Конкин и Орлов — почти не
сталкиваются в романе,, они ведут между собой безмолвный, но
принципиальный, жестокий спор.
«Мелкий скандалист, великий демагог»—так отзывается о
Конкине Орлов. Орлов — очень непростой характер, точно выра­
жающий некоторые особенности того сложного времени.
По своей деловой хватке, по складу воли он был работни­
ком широких, по крайней мере, областных масштабов и попал
в район на незначительную для него должность случайно, спот­
кнувшись на пустяке. Смысл его жизни теперь заключался в том,
чтобы, показав себя на этой низовой работе, вновь вернуть­
ся в область, получить работу, соответствующую его дарова­
ниям.
При всем том этот человек не считал себя карьеристом и
имел немало заслуг. Он любил работать смолоду и до сих пор
отдавал себя делу целиком. Долгие годы он провел на освобож­
денной комсомольской, потом партийной работе, дал за свою
жизнь стране тысячи тонн угля, сталепроката, передал свой
стиль работы не одному десятку людей.
186

Что это был за стиль?
Молодой секретарь райкома Голиков вначале был покорен
деловой хваткой, уверенностью, твердостью Орлова, тем, как
он управлял народом — четко, по-генеральски.
Когда во время поездки по колхозам одна старая колхозни­
ца стала выговаривать Орлову: «Ты лучше скажи, чем нам годувать коров? Они достижения не кушают»,— Голиков расте­
рялся, спасовал перед ястребиными глазами старухи. Но Орлов
подошел к ней, в упор спросил:
«— Вредите, тетенька?
Колхозницы перестали копать, кто со спрятанным, кто с от­
крытым вызовом подняли головы. Они были явно на стороне
бабки, злобно разглядывали Орлова, но Борис Никитич каждой
своей фразой изолировал, отделяя от них бабку, уверенно гово­
рил:
— Пытаетесь, тетенька, сагитировать этих честных тружениц,
втянуть их в неприятность? Не получится. Не поссорите вы их
с Советской властью. Они собственными руками строят народ­
ное хозяйство. А вы среди них человек случайный, нетрудовой.
И крепко, словно клин вбил в дерево, заключил:
— Чужачка вы!»
Действительно, по справкам, наведенным в колхозе, выясни­
лось, что старуху уже судили за самогонный аппарат, и Голи­
ков убедился, что Орлов был прав в своей резкости. Однако,
как оказалось, у старухи в войну погиб сын — и это томило Го­
ликова. Кроме того, было непонятно, почему Орлова не знала
в лицо ни эта бабка, ни остальные рядовые люди ни в этом, ни
в других колхозах. «А может, действительно тратить время на
показную демократичность, вроде личных знакомств — это ра­
сточительство? Время, как боеприпасы, надо беречь для боль­
шего,— размышлял Голиков.— Борис Никитич это умел. Он
всегда целился в главное — в общее направление района... Ор­
лов напоминал Сергею генерала в бою, который не замечает и
не должен замечать ни убитого миной шофера, ни девчонки-те­
лефонистки с переломленной ногой, а следит через их головы
за основным продвижением войск».
Сергей Голиков, с теплой усмешкой повествует автор, во­
преки своему положению партийного вожака района, не был
сильным человеком. Но у него были твердые принципы: жить надо
честно. У него не было столь большого опыта жизни и партийной
работы, но он прошел школу войны, сердцем своим был близок к
людям и при всей неопытности и молодости был убежденным,
принципиальным коммунистом. И хотя война давно кончилась,
все значительное в своей жизни он мерил высокой меркой фрон­
тового товарищества.
В наступлении, в цепи боец совершает перебежки, падает за
бугорками, стреляет. Делает это со всеми одинаково и вместе
с тем по-своему. Можно больше стараться бить в цель, а можно
больше укрываться за бугорком. И сами перебежки одни дела­
187

ют для того, чтобы быстрее приблизиться к рубежу атаки, а дру­
гие — чтобы скорее упасть за спасительный бугорок. Как ты по­
ступаешь — по первому или второму способу,— со стороны не
видно. Тут дело твоей высокой солдатской совести или, наобо­
рот, подлости.
Так как Голиков всегда старался жить по первому, а не по
второму, «бугорковому» способу, он не мог не прийти в проти­
воречие с Орловым, хотя первое время смотрел на него с глу­
бочайшим уважением, как на своего учителя, а тот искренне счи­
тал его своим учеником.
И причиной столкновения было именно это — глубокое и пол­
ное равнодушие Орлова, при безукоризненной правильности его
общих деклараций и слов, к нуждам и запросам, к жизни тех
людей, которыми он призван был руководить. Чем пристальнее
всматривался Голиков в Орлова, тем с большей уверенностью
убеждался: главным, определяющим стимулом деятельности Ор­
лова как руководителя были не истинные интересы живого, не­
посредственного дела, не реальная, повседневная жизнь кол­
хозов, но стремление к тому, чтобы район был на хорошем счету.
И хотя половина колхозов, попав в жесточайший суховей,
остались на зиму без хлеба и без кормов, Орлов со спокойной
совестью не попросил ссуду у государства,— ведь иначе его
район из «благополучных» сразу попал бы в «неблагополучные»!
Глубокое равнодушие к людям и к делу, в конечном счете —
притупление или полная атрофия чувства гражданского, обще­
ственного долга, забота только о себе, о своей карьере, о своей
персоне,— вот они истоки очковтирательства, обман партии и
государства.
Молодой, неопытный руководитель, но предельно честный и
принципиальный коммунист, Голиков пошел на резкий конфликт
с Орловым, с большинством членов бюро и добился от обкома
правильного, партийного решения вопроса. Животноводство в
степных колхозах было спасено.
Образ Голикова, интересно намеченный в первой книге ро­
мана,— молодого партийного руководителя, который начинает
свою деятельность в районе борьбой за ленинское отношение к
делу, к людям, сутью своей близок Конкину, Бахолдину из ро­
мана Е. Мальцева. Это убежденные, идейные коммунисты, силь­
ные своей близостью к людям, доверием и любовью к ним.
Что стоит за острым конфликтом, отделившим резкой чертой
Орлова от Конкина и Голикова, да и от всего коллектива кол­
хоза? Неправильные методы руководства?.. А что за ними?
В корне неверное представление о социализме и путях сози­
дания нового общества: Орлов мог согласиться с тем, что кол­
хозники — хозяева своей земли; но хозяев, на его взгляд, «будь
они в заводских комбинезонах или в деревенских ватниках, на­
до вести!..» Он признавал «боевое звучание» слов «о народе —
хозяине своей судьбы» в старых комсомольских песнях и в
«книгах о народе — полновластном хозяине; считал верным, что
188

за такие книги дают премии, но в служебной практике идеи этих
книг не применял, считая, что излишняя демократия вредит
практике, как вредит излишний сахар организму человека».
Вот почему, встретив внутреннее сопротивление колхозни­
ков, не желавших менять свои веками обжитые, придонские зем­
ли на бесплодную пустошь, Орлов был убежден, что единствен­
но правильное в этих обстоятельствах, отвечающее интересам
дела решение — скомандовать: «Шагом марш!» Употребить
власть. «А что касается недовольства станичников, которых до
срока попросим сдвинуться,— то скажем не для протокола —
чихать. Важно не настроение ихнее, а то, что они станут маяком
для соседних переселяемых районов»,— втолковывал Орлов Го­
ликову. И объяснял: «Мы политики».
Но они были, как оказалось, принципиально разными поли­
тиками. Голиков, так же как и Конкин, убежден что люди в за­
водских комбинезонах и деревенских ватниках должны быть —
и ощущать себя — действительными, подлинными хозяевами
жизни, что от этого зависит их «духовный потенциал», что это —
«позиция самого Ленина, потому что ничего, кроме интереса лю­
дей, строящих коммунизм, Голиков перед собой не ставил...»
Это столкновение диаметрально противоположных политических
концепций, явившееся ведущей идейной коллизией романа «Па­
мять земли», разворачивается в обстоятельствах драматичней­
ших. Перед жителями донских хуторов и станиц, хуторянами
и станичниками, встало духовное и нравственное испытание, ка­
кого, пожалуй, не было за всю их многовековую историю. Го­
ликов и Конкин хотят, казалось бы, невозможного, чтобы ста­
ничники и хуторяне во имя интересов «дальних» степных станиц,
сел и деревень, населенных, вдобавок, большей частью не каза­
ками, а инородними, сознательно, а не по приказу и при­
нуждению отказались от своих наиближайших, личных интере­
сов, чтобы они поняли и приняли душой, как бы это ни было
трудно, необходимость затопления их, пращурами, прадедами
возделанных, родных пойменных земель, поняли необходимость,
продиктованную общенародной заботой о плодородии огромных
степных массивов, извека страдавших от засухи и суховея. Но
ведь степные-то колхозы далеки от границ артели имени Матвея
Щепеткова, а жертвовать родной землей, своей малой родиной,
к которой прикипело сердце, ради никому не известных, дале­
ких степных сел и деревень для них подвиг почти что непосиль­
ный, требующий необыкновенной высоты духа, или, как мы го­
ворим, сознательности. Каких-то два десятилетия назад хутор­
ские кулаки подняли на вилы красного командира, организато­
ра колхоза в Куреновском, Матвея Щепеткова,— не пожелали
виноградники колхозу отдавать. А теперь хутор переживал лом­
ку большую, чем за все времена его основания. «Революция,
коллективизация — они, конечно, сменили жизнь людей, но зай­
мище, но кровно-родительские берега оставались теми же.:. Те­
перь ликвидировалось все...»
189

И тем не менее, несмотря на эти огромные психологические
трудности, Голиков и Конкин считают, что надо разбудить в лю­
дях подлинно хозяйское чувство к земле, к судьбе страны, к
судьбе родного колхоза, добиться того, чтобы именно они стали
хозяевами в трудном деле переселения и прежде всего в выборе
места для переселения. Голиков и Конкин убеждены, что нель­
зя «не считаться с их активностью, их творчеством, идущим от
пупка, от земли», «с кровью их сердца». Более того, только этим
путем можно поднять уровень их сознания, повысить их «духов­
ный потенциал»: «Именно теперь, когда люди выбирают землю
для новой родины,— рассуждает Конкин,— надо на практике,
на- переезде, напомнить им, что имя власти — Советская, то есть
все сообща советуйтесь, что имя хозяев — колхозы, то есть и хо­
зяйствуйте и думайте коллективом. Только коллективом!.. И пре­
кратится на собраниях сонность, худшая, чем дезертирство, лик­
видируются на новых землях предательские разговоры о чужом
дяде, который «нехай за нас отвечает».
Роман Владимира Фоменко — о том, как вырабатывается в
душах колхозников это хозяйское чувство, чувство самостоя­
тельности и ответственности за дела колхоза, как сообща ре­
шают свою судьбу, как организуются бригады разведчиков, ищу­
щие земли, на которые кореновцы согласятся переезжать, как
уходит из людских душ самое страшное — равнодушие.
Ибо требовал секретарь райкома партии Голиков «выбирать
участки лишь коллективно. Дескать, ваша земля — значит, под­
чиняйтесь только собственному хозяйскому уму, собственным
сердцам!..» Но и это еще не все: «Плюс к тому райком — сам Го­
ликов! — уведомил, что на перевыборах правлений кандидатур
свыше не ждать, котов в мешке вам не повезут. Кого не желае­
те для новых земель, того снимайте. Чтобы все как в уставе:
«Высшая власть колхоза — общее собрание колхозников».
В. Фоменко чутко исследует, как прорастают в этом новом
районном климате, сменившем ту атмосферу, которую в течение
долгих лет насаждал в районе Орлов, ростки нового отношения
людей к коллективному труду, коллективному хозяйству. Как
меняется, к примеру, взгляд на жизнь у молоденькой помощни­
цы Конкина, Любы Фрянсковой, которая хоть и не рассуждала
никогда с Орловым «о духовном потенциале хуторян, но ее убеж­
дения,— замечает автор,— полностью сходились со взглядами
Орлова. Лишь слова были разными. То, что Борис Никитич име­
новал современностью масс, их высокой дисциплиной, Люба на­
зывала кугутским равнодушием, знала, что не нужны переселен­
цам ни поливы, ни переливы, им бы ровной, спокойной жизни...»
Она не верила, что можно расшевелить чувства хуторян, что ко­
му-то что-то требуется, «кроме двух коров и двух кабанов в са­
рае», что можно докричаться до них, если, как предлагал Кон­
кин, «использовать начавшийся астраханец, ткнуть его в глаза
людям: дескать, доколе, товарищи, можно терпеть произвол
стихии?»
190

Но вот она встречается с парнем из далеких степных, постра­
давших от з'асухи мест, где голод, где «за шесть дней сорок один
колхоз — нищий. Картошка на огородах и та поварилась». И
как-то само собой получается — она говорит ему, что «хутор
Кореновский — рай и курорт — для того и уходит под воду, что­
бы шла эта вода в степь, устремилась бы к корням пшеницы,
к лесополосам, которые навеки остановят астраханца... Разве
мы целиком Кореновский и Червленов не отдаем свое благопо­
лучие, чтоб спасать степные колхозы, которые мы даже в глаза
не видели?» И что самое важное, оказалось, что «перенавязшие
в зубах официальные фразы, если их произносишь сама, оказы­
вались не такой уж выдумкой. Вообще не выдумкой! И значит,
Люда не зря корпит в Совете! И это не корпение канцелярист­
ки, а действительно всенародные дела!..»
Так открывала для себя Люба Фрянскова «смысл ВолгоДона, тот смысл, что превращал ее, канцелярскую крысу, в че­
ловека»,— замечает автор. Он раскрывает этот процесс воочию,
показывая, как стремительно формируется гражданское самосоз­
нание Любы Фрянсковой, как поднимает она молодежь колхоза
на борьбу за новое, как агитирует колхозников за разведку под­
ходящих участков для переезда. Как радуется душа Любы, ког­
да она слышит от своих земляков: «— Двинем, куда сами назна­
чим. Люди гордились своей самостоятельностью,— поясняет
автор,— и даже которые, как знала Люба от Конкина, были из
богатеньких, испытали продналог, продразверстку, под вопли
домочадцев писались в колхоз, сейчас бодро толковали:
— Родину выбрать — не козу купить. Решим — все. Не ре­
шим — ничего. Наше дело — не дядино!»
Удивительно ли, что когда Орлов требует от Голикова снять
Конкина, сорвавшего переселение хутора Кореновского, когда,
по мнению Орлова, «переселенцев — вначале равнодушных, без­
надежно глухих, потом, наконец, поверивших честному слову
Сергея, загоревшихся,— следовало в шею. Всех! Вместе с их ве­
рой, их разведками, с Любой Фрянсковой, еще робеющей...»,—
удивительно ли, что такое решение вопроса кажется Голикову
«хуже убийства».
Ибо «убитый фашистской пулей, павший за свою родину,—
объясняет он Орлову,— мертв, окружен славой. А выгнанный
по вашей, Борис Никитич, методе взашей — он душевно опроституирован. Нет, он не станет врагом, он будет завтра голосо­
вать за любое решение, будет говорить с трибуны правильные
слова, но он — уже порченый! — будет делать это неискренне,
жить со вторым дном».
Ответом на эти страстные, пронизанные болью вопросы мо­
лодого секретаря райкома было спокойное, холодное, взвешен­
ное решение Орлова: «Желаешь — не желаешь — придется лю­
бым путем дискредитировать Голикова, в интересах района».
Дискредитация Орловым не только Голикова, но и его едино­
мышленников— Конкина, Любы Фрянсковой, Голубева — при­
191

обретает формы, типичные для того времени, вплоть до созда­
ния «дела» против Конкина. Только смерть спасла его от не­
справедливого ареста по навету Орлова. Писатель правдиво
показывает, сколь нелегка была в ту пору борьба с такими людь­
ми, как Орлов или его «человек» в хуторе Кореновский циник
и стяжатель Ивахненко. Конкин их сравнивает с «осотом, злей­
шим врагом пшеницы». И они плодились в ту «обильную свер­
шениями эпоху, как после дождей в тепле плодится комарье».
Такова острота конфликтов в этом романе о строительстве
Волго-Дона и переселении станичников в начале 50-х годов. Ав­
тор раскрывает и истоки этих конфликтов, все время подчерки­
вая, что, на взгляд Орлова, Конкин, Голиков, Голубев «не со­
временны», что они представляют собой канувшие в Лету двад­
цатые годы.
Конкин в самом деле вызывает порой улыбку своей верой
в то, что противоречия и конфликты современной ему действи­
тельности можно решить методами двадцатых годов. Это порой
даже раздражает Голикова, но тем не менее секретарь райкома
партии в глубине души понимает, что в комсомольском задоре
старика Конкина, нерушимо сохранившего себя таким, каким
его сформировало время революции и гражданской войны, нрав­
ственная основа — непреходяща. Это — ленинская основа, та нрав­
ственная струя, которая могучими токами пронизывала жизнь
и в пору тридцатых, и в пору пятидесятых годов. Вот почему
в споре Конкина и Орлова Голиков без колебаний принимает
сторону первого, считая, что «действия председателя Кореновского Совета глубоко партийны и что райком будет во всех
затопляемых колхозах поддерживать его линию». Иногда Голи­
ков смотрит на Конкина как на «загибщика», на беспочвенного
фантазера и мечтателя, Дон Кихота революции. Да и в самом
деле, разве не донкихотством было в ту пору, к примеру, меч­
тать о встрече со Сталиным, чтобы сказать ему: «Я давно рвусь
открыть вам глаза на тех, кто губит в землеробе веру, да ваши
адъютанты не пускают». Конкина окорачивал-а жена — и беси­
ла его. «Вождям не нужно замазывание. Да и чего страшиться
черных фактов, если над ними, как лучезарное солнце над свал­
кой, торжествует идея! Надо сказать Марксу: «Здорово разра­
ботали вы закон исторической неизбежности. Как социализм ни
тормози, сколько ни сыпь песок в подшипники,— движется!» —
«Так вы только и делаете, что швыряете песок в подшипники?!» —
спросит Маркс.
— Нет,— отвечу я,— мы управляем машиной. А песок сып­
лют враги».
У Конкина, так же как и у Голикова, отчетливое понимание,
что «песок в машину» сыплют люди типа Орлова,— недаром,
когда Голиков узнал, что Орлов стараниями высокопоставлен­
ных дружков получил высокое назначение в Москву, он, ясно
представляя, как появится в столице энергичный Борис Ники­
тич, хотел кричать во все репродукторы, на всю Москву: «Това­
192

рищи! К вам направлен Орлов. Я виноват, что не одолел его,
выпустил. Но вас много, вы — столица. Не верьте его обаятель­
ности, его словам, распознайте его!»
Орлову же казалось, что социализм губят именно такие лю­
ди, как «демагог» Конкин и «безответственный» партийный ра­
ботник, идущий «на поводу у масс», Голиков. Его бесило, когда
«этот Голиков молол об активностях, кровинах, сердцевинах...
Да откуда в нем, современном парне, такие древности?! Разве
вдолбишь ему, что точно так же, как изжили себя лошади, ос­
тались в нашем мире техники лишь для призовых скачек и ки­
носъемок, также эта активность колхозников с хватаниями за
грудки, с басовыми выкриками о правдах-матках осталась лишь
для книг и опять же для киносъемок...»
Колхозники, на его взгляд, уже давно, со времен коллекти­
визации, полагаются только «на указание». Его жизненная про­
грамма была ясной и определенной: «Голиков, этот школяр со
спичками, скачущий по сеновалу, должен быть выгнан. Колхозы
должны из орущих толп снова превратиться в колхозы, немед­
ленно ехать, куда им рекомендуют. Он, Орлов, должен наладить
переселение и возвратиться в областной центр, где принесет на­
стоящую пользу».
Последняя формула в этой стройной программе как раз и выда­
вала Орлова с головой: директивное переселение должно было по­
служить трамплином для возвращения наверх — конечный смысл
всей жизнедеятельности Орлова. Смысл глубоко эгоистический.
Для Голикова колхозник был человеком, которому он «слу­
жил»: в его душе, так же как и в душе его жены, молодого врача
Шуры эти люди «были Народом, умереть за который — самое
высокое счастье, о чем с юношеских литературных вечеров зна­
ла Шура. Не только знала, а чувствовала в обжигающих душу
словах: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы...»
Но в современной мирной действительности требовалось не уми­
рать за народ, а всемерно улучшать его жизнь»; вот почему Го­
ликов — на партийной работе, а его жена «избрала медицину —
реальное служение людям».
А разве не та же судьба, не то же миросозерцание у Конки­
на и его жены, которая «сама до старости прожила вечной ком­
сомолкой в душе», «активисткой двадцатых годов», которая,
бросив отца, сестер, теток, всю нескончаемую гомельскую род­
ню, щуплая девочка, узкоплечая, большеглазая, «уехала по ком­
сомольскому призыву в Кулунду, в первый создающийся там
колхоз, где и познакомилась со Степаном, навсегда приняла его
жизнь как собственную». Принципом этой жизни было: «или во­
все не путаться под ногами, или отдавать людям все!..»
Вот из какой глубины, из высочайших демократических и ре­
волюционных традиций прошлого и нынешнего веков растет
одухотворенность Конкина и Голикова, их воистину ленинское
миросозерцание. Его-то Орлов и объявляет «несовременным» для
начала пятидесятых годов, противопоставляя ему другие жиз­
193

ненные принципы. Качественно иные принципы отношения к на­
роду, именем которого он клянется, именем которого пытается
отторгнуть от партии Конкина и Голикова: «Орлов понимал,—
объясняет эти принципы его поклонница и ученица Дарья Черненкова,— на быков влияй кнутом, а не лекциями: дескать, «по­
жалуйста да распожалуйста». Без кнута бык так пахать будет,
что не только заморит хозяев, а и сам с голоду сдохнет... Может,
через мильон пятилеток, когда мозг у него под рогами достиг­
нет извилистостей.., поймет бык это «пожалуйста».
В действительности, орловское, по сути своей казарменное
понимание социализма, решительно противоречит принципам
партийности, марксистско-ленинской идее. Оно глубоко несо­
временно, с особой отчетливостью это мы понимаем в наши дни.
Такого рода воззрения были порождены неверием в творческие
созидательные силы народных трудящихся масс, они низводили
трудящегося человека до положения бездушного винтика, вели
к обезличиванию людей, их бездуховности. С такого рода не­
современными, антиленинскими взглядами на пути и методы со­
зидания нового общества наша партия и наша литература вели
и ведут последовательную борьбу.
Воспитание в советских людях социальной активности и со­
знательности, чувства хозяина — не своего, индивидуального
участка, но своего предприятия, колхоза, а в конечном счете
страны — коренная задача коммунистической партии.
Именно в формировании социально активных, граждан­
ских качеств человеческой личности и заключено то новое, что
обогащает те ценности народного характера, трудовой народ­
ной нравственности, которые мы наследуем из прошлого. Здесь —
фокус наследуемого и приобретаемого человеком в творчестве
новой жизни.
Одухотворенность личности советского человека и определя­
ется прежде всего мерой его причастности к обществу, объемом
общественных интересов, которые он включает в свою душу, бо­
гатством и разнообразием его социальных связей и отношений
с людьми, активных, трудовых, революционно преобразующих
отношений с миром, обществом, подобными себе. Отношений,
в которых с наибольшей полнотой проявляется общественная,
творческая, преобразовательная природа человека.
Смысл социалистической революции Маркс видел «в возвра­
щении человека к самому себе как человеку общественному, то
есть человечному». Человек обретает подлинный смысл своего
бытия лишь через развитие общественного, гражданского само­
сознания, через социальную, гражданскую активность личности,
через одухотворенность своих трудов по преобразованию земли
и самого себя на этой земле.
Социализм с его общественными отношениями, социальной
плотью своей формирует людей, свободных от рабства, наживы,
эгоизма и чувства собственничества, социально активных и об­
щественно сознательных, органически включающих в круг своих
194

жизненных интересов не только личные, семейные, но и интересы
общества в целом. Только социализм в состоянии решить из­
вечную проблему человечества — проблему личности и общест­
ва, и решить ее не за счет поглощения личности обществом, но
за счет гармонического единства между личностью и обществом,
создать основу гармонического человека.
Именно активные общественные интересы предопределяют и
разнообразие духовных запросов личности. Духовные запросы
человека — следствие не только роста образовательного ценза,
но упрочения и развития в нем социальной гражданской об­
щественной активности. Об этой закономерности писал в свое
время Ленин: пока трудящиеся России, говорил он, не пришли
к власти, не стали хозяевами общественной жизни, им «знания
были недоступны и ненужны» (37, 461), а после революции, пос­
ле того и в той степени, в какой они стали хозяевами обществен­
ной жизни. «Трудящиеся тянутся к знанию, потому что оно необ­
ходимо им для победы» (37, 77). По мере того как человек ста­
новится развитой, внутренне активной и общественно сознатель­
ной личностью, у него пробуждается все более глубокий и полный
общественный, то есть духовный, интерес к действитель­
ности, который удовлетворяется в какой-то мере и через искус­
ство, литературу, книгу, кино.
Такой подход к проблеме человеческих ценностей пронизы­
вает все лучшие произведения о социалистической действитель­
ности. Герой советской литературы — человек высочайших ду­
ховных и нравственных качеств именно потому, что он в любых
условиях жизни — в годы революции и гражданской войны, в
пору первых пятилеток и войны Отечественной, в период после­
военного восстановления и в современных условиях — каждый
раз в новых формах и в новом качестве, был гражданином в пол­
ном смысле этого слова, сознательным борцом за интересы пар­
тии и народа, возлагающим на себя максимальную долю ответ­
ственности. Такова коренная забота современной советской
литературы, пафос творчества многих современных наших писа­
телей. Для доказательства этой мысли обратимся хотя бы к кни­
гам В. Тендрякова и Б. Можаева.
Владимир Тендряков — писатель обнаженно гражданской со­
циальной тенденции, и в этом качестве он — традиционно рус­
ский писатель, потому что «чистая» художественность всегда
была чужда нашей литературе в наиболее значительных ее образ­
цах. Тендряков — писатель напряженной, ищущей мысли, и это
качество также традиционно для нашей литературы, которая,
как известно, никогда не поддавалась соблазну «нутра», не гре­
шила небрежением к социально-философскому осмыслению по­
стигаемой ею действительности.
В. Тендряков входил в литературу бок о бок с такими круп­
ными и самобытными писателями, как Валентин Овечкин и Алек­
сандр Яшин, и уже самые первые работы его — «Падение Ивана
Чупрова» (1953), «Ненастье», «Не ко двору» (1954), «Ухабы»,
195

«Тугой узел» (1956) —стали событием в литературной и об­
щественной жизни тех лет, поставили его в ряд с учителями.
Эти повести, посвященные в основном трудным процессам и про­
тиворечиям жизни колхозной деревни начала пятидесятых
годов, утвердили Тендрякова в нашем общественном сознании
как писателя обостренной социальной зоркости, высоконравст­
венного отношения к жизни, гражданской совестливости, как
художника со своим самобытным видением мира, своеобразной
палитрой изобразительных средств, с чистым и точным языком.
Конфликты ранних произведений В. Тендрякова несут на се­
бе, как правило, зримую печать места и времени, того трудного
времени, когда с особой резкостью давали о себе знать беды во­
люнтаризма и администрирования, порождавшие многие эконо­
мические и нравственные трудности жизни деревни той поры.
И тем не менее повести эти живут, потому что, помимо правды
момента, в них заключена и большая человеческая правда вре­
мени. Она — в авторской позиции, в стремлении В. Тендрякова
утвердить новое в жизни, воспринимать и исследовать действи­
тельность в непрестанном движении, в противоречиях, борьбе,
в умении разглядеть и опереться в жизни на те реальные силы
и тенденции, на те человеческие характеры, за которыми — прав­
да, истина, а потому — и будущее.
Проза В. Тендрякова остроконфликтна и бескомпромиссна
ко злу. Это проза сурового реализма и вместе с тем — вырабо­
танной внутренне, убежденной положительной позиции, проза
бойцовских качеств. В ней никогда нет отрицания ради отрица­
ния, отрицания, как следствия растерянности писателя перед
трудностями и сложностями жизни, но всегда — отрицание ра­
ди утверждения в открытом бою со злом жизни высоких гумани­
стических, коммунистических идеалов.
Тендряков одним из первых ввел нас в тайная тайных жиз­
ни деревни, воссоздал целую галерею колоритнейших характе­
ров, выражающих реальные противоречия крестьянской, колхоз­
ной жизни, показал глубину и сложность ее. Надо отдать долж­
ное писателю-реалисту: он никогда не опускался в жизнеописа­
нии деревни до пейзанской идилличности, но в традициях
русской и советской классики писал правду — и тогда, когда
утверждал красоту и подлинность трудовых народных характе­
ров (Андрей Малютин в «Ненастье», Игнат Гмызин в повести
«Тугой узел», Андриан Фомич в повести «Три мешка сорной
пшеницы»), и когда с беспощадностью раскрывал бесчеловечье
собственничества в повести «Не ко двору».
В повести «Суд» писатель, как мы убедились, показал нрав­
ственное величие характера старого медвежатника, крестьянина
Семена Тетерина — и бессилие его во многом патриархальных
жизненных принципов в борьбе со злом. Это не нигилизм по от­
ношению к прошлому, нет! Напротив, писателю дороги подлин­
ные ценности многовековой народной нравственности. Для него
это общечеловеческие и вечные ценности. Но он стремится к обо­
196

гащению их социальной активностью, сознательностью, высоко­
развитыми гражданскими началами.
Центральная тема творчества В. Тендрякова, фокус, ось все­
го написанного им,— человеческая, личная и гражданская со­
весть. Об этом, по сути дела, все, что он написал, от «Падения
Ивана Чупрова» и «Ухабов» до «Весенних перевертышей» и
«Трех мешков сорной пшеницы». «Нет более тяжкого суда, чем
суд своей совести»,— размышляет в повести «Суд» Семен Тете­
рин. В повести «Поденка — век короткий» чувство вины и рас­
платы человека за сделку с собственной совестью, как и в «Су­
де», «Ухабах», «Падении Ивана Чупрова», так же составляет
ее нравственную суть. Эта повесть о цене нравственной уступ­
ки самой себе, на которую вынудил колхозную свинарку Настю
Сыроегину председатель колхоза, решивший таким путем сде­
лать из нее «гордое знамя» артели. «Умный в гору не пойдет,
умный гору обойдет» — такова любимая поговорка, точнее, жиз­
ненное правило Артемия Захаровича, оправдывающая как ма­
ленькие, так и большие хитрости председателя в его непростых
взаимоотношениях с миром. Совесть Артемия Захаровича давно
притупилась вследствие столь частой амортизации. А вот жест­
кая жизненная ситуация, в которой оказалась Настя Сыроегина, попытавшаяся жить по правилам Артемия Захаровича, ед­
ва не сломила эту в принципе здоровую в своей нравственной
основе женщину. Тяжкой ценой — муками совести, человеческим
позором, гибелью свинофермы, которую она подожгла, чтобы
скрыть очковтирательство и приписки,— заплатила Настя Сыроегина за нравственное прозрение, за возвращение к самой себе.
Для творческой манеры В. Тендрякова свойственно стрем­
ление всматриваться в человеческие характеры на крутом жиз­
ненном переломе, в драматических ситуациях, когда суровые
испытания высветляют душу, когда каждый человек с очевидно­
стью демонстрирует, чего он в конечном счете стоит. Не случай­
но во многих произведениях Тендрякова — «Ухабы», «Суд», «Ко­
роткое замыкание», «Три мешка сорной пшеницы» — человек и
человеческое в нем проявляются последней, конечной провер­
кой — смертью. Чужой смертью.
Эти критические ситуации, в которых человек не может не
обнажить свою душу предельно, могут быть социально-хозяйст­
венными («Падение Ивана Чупрова», «Ненастье», «Тугой узел»,
«Кончина», «Поденка — век короткий»), бытовыми («Ухабы»,
«Не ко двору», «Находка», «Суд»), но в конечном счете это всег­
да ситуация нравственного выбора. При всем многообразии сю­
жетов и фабул прозу В. Тендрякова отличает удивительная
цельность. Эта цельность — в единстве социально-нравственно­
го отношения писателя к жизни. Сводом, объединяющим все,
что написал Тендряков, нервом, в «тугой узел» завязывающим
все его творчество, является в конечном итоге тревога и забота
писателя о реальном обеспечении духовных и нравственных цен­
ностей нашей жизни.
197

Когда вчитываешься в эту прозу, когда вдумываешься в нее
как в неровный по качеству, но единый, целостный по духу твор­
ческий организм, невозможно пройти мимо этой целеустремлен­
ности, последовательности его писательского интереса. И не про­
сто интереса, но — боли, тревоги, одержимости, пробивающихся
сквозь самый разный жизненный материал, различные сюжеты,
ситуации и характеры к единому и конечному: закономерностям
нравственной жизни современного человека и общества.
Этими чертами своего творчества В. Тендряков органически
принадлежит современному литературному процессу, выделяясь
в ряду других писателей, быть может, обостренной полемично­
стью в постановке данного круга проблем и подчеркнутой соци­
альностью в подходе к их разрешению. Он жаждет решить их
немедленно и концептуально; он идет от изначального, проламы­
ваясь сквозь сферу художества, как то случилось, скажем, в его
повести «Апостольская командировка», в прямой философский
диспут, мировоззренческий спор.
В чем смысл жизни?.. Достаточно ли человеку сытости и ма­
териального благополучия, чтобы быть счастливым? Для чего,
для какой цели я живу?.. В отсутствии сколько-нибудь убеди­
тельных ответов на эти вечные вопросы суть духовного кризиса ге­
роя «Апостольской командировки» Рыльникова, вполне благо­
получного молодого человека наших дней, ударившегося в бо­
гоискательство. «Апостольская командировка» как бы продол­
жает тендряковскую «Чудотворную», «Чрезвычайное» — повести,
в которых писатель одним из первых поставил на общественное
обсуждение проблему духовного вакуума и его последствий. По­
вести эти не отнесешь к жанру так называемой антирелигиоз­
ной литературы. Они отмечены в первую очередь нравственно­
философским подходом к сложным явлениям нашей действи­
тельности. Их пафос — в утверждении реальных, «земных», то
есть социалистических духовных и нравственных ценностей.
При заостренной, полемической постановке вопроса о чело­
веческих ценностях творчество В. Тендрякова отличает столь
же заостренный, я бы сказал воинствующе социальный подход
к решению его. Социальная чуткость писателя проявилась и в
том, с какой точностью В. Тендряков уловил в образе Рыльни­
кова некоторые типические черты современного, нынешнего «бо­
гостроителя» и «богоискателя». Для него бог, как правило, не
столько вера сама по себе, сколько бегство от самого себя, от
своего бездуховного существования в освященную тысячелетия­
ми иллюзию духовности. Современный «богоискатель», как пра­
вило, человек неверующий, но стремящийся «уверовать», миссио­
нер по отношению к самому себе. В нем куда больше неудовлетво­
ренности собой, бессмысленностью собственного существования,
чем действительной веры в бога. А потому и спор с ним приходит­
ся вести вовсе не теологический, но нравственно-философский.
В «Апостольской командировке» этот нравственно-философ­
ский спор ведет Густерин, председатель Красноглинского колхо­
198

за, куда в поисках «бога» сбежал из города Рыльников.ИНадо
сказать, что в сравнении с заоблачными исканиями Рыльникова,
его (а по сути дела, тендряковский) ответ о путях к осмыслен­
ному, одухотворенному и нравственному существованию под­
черкнуто прозаичен и обескураживающе прост: богу Рыльнико­
ва Густерин противопоставляет... коллективное распределение
красноглинцами колхозного дохода, его коллективный учет и
контроль. А если говорить шире,— хозяйское отношение людей
к общему делу, колхозу, коллективному труду. Всего-то?!
В спор Густерина с Рыльниковым вдуматься надо. При ка­
жущейся элементарности в нем таится глубокий подтекст, нема­
ловажный для творчества писателя в целом. Густерин вспоми­
нает (а мы вспоминаем многие прежние повести Тендрякова),
когда его односельчане в родном колхозе «людьми себя не чув­
ствовали», потому что красноглинца «много лет учили: не лезь
с суконным рылом в калашный ряд. Он видел,— продолжает
Густерин,— что в наших снежных местах кукуруза не растет,
ему приказывали: сей, не смей перечить! Он понимал, что резать
стельных коров на мясо преступно, его заставляли: режь, не
возражай лишка!» А в результате, подводит итог Густерин, у
людей пропадало желание думать об артельном, о «мирском»:
красноглинец «перестал возражать, заодно соображать и чемлибо интересоваться». Он утрачивал чувство хозяина жизни, а
вместе с тем и высший смысл существования, тот смысл, кото­
рый соответствует человеческой природе, общественно-преобра­
зовательной сущности человека.
«Мы хозяева своей жизни» — вот за что боролся еще герой
повести «Ненастье» (1954), колхозный председатель Андрей Ма­
люгин. В неравном, трудном бою с секретарем райкома Глуха­
ревым, больше всего ценившим в людях исполнительность, Ма­
люгин отстаивал право колхозников на самостоятельность и
инициативу, хотя бы право решать, что и когда сеять на родной
колхозной земле. Жизненные принципы Глухарева, которые об­
ручем сковывали инициативу и самостоятельность колхозников,
их гражданское, общественное самосознание, с первых книг на­
ходили в Тендрякове яростного, неуступчивого противника. Про­
тивника принципиального, потому что, по глубочайшему убеж­
дению писателя, неоднократно им высказываемому, именно чув­
ство хозяина родного колхоза, родной земли, именно развитое
гражданское, общественное самосознание и есть то принципи­
ально новое, что несет с собой в качестве фундамента духовных
и нравственных ценностей социализм.
Партийная позиция писателя как раз и проявлялась в ут­
верждении этого нравственного закона социализма, в той последо­
вательности, непримиримости и мужестве, с которыми В. Тен­
дряков выступал в своем творчестве против всего, что сковыва­
ло инициативу, самостоятельность, гражданское, хозяйское чув­
ство тружеников, посягало на их рабочее и человеческое достоин­
ство. В. Тендряков воочию показывал, что такого рода посяга199

тельства на социалистическое чувство хозяина, на граждан­
ские права личности всегда приносят не только хозяйствен­
ный, но и серьезнейший нравственный ущерб. Об этом, в част­
ности, повести «Ненастье», «Тугой узел», «Кончина». Об этом
же в значительной степени и последние произведения писате­
ля — очерк «Новый час древнего Самарканда», повесть «Три меш­
ка сорной пшеницы».
Эта повесть и этот очерк по тональности стоят кай бы на раз­
ных полюсах, с предельной резкостью обозначая как ту край­
нюю точку отсчета, от которой пришлось двигаться и развивать­
ся нашей деревне после войны, так и ту экономическую и нрав­
ственную вершину, которая взята передовыми земледельцами
сейчас.
«Три мешка сорной пшеницы» — повесть трагедийная, близ­
кая по духу романам о войне и послевоенных испытаниях в де­
ревне — известной трилогии Ф. Абрамова, повести «Последний
поклон» В. Астафьева. Это повесть о подвиге колхозного кре­
стьянства в лютую пору войны, она исполнена глубочайшего
уважения, боли и сочувствия к людям, выдержавшим испыта­
ние голодом, холодом и непосильным трудом и при этом сохра­
нившим, как говорит в повести председатель сельсовета Кистерев, совесть живой. Потому-то они и отдавали весь выращенный
в колхозе хлеб фронту.
Писатель рассказывает, что и в эту трудную пору люди, в
первую очередь коммунисты, такие, как тот же Кистерев, сек­
ретарь райкома Бахтьяров, вернувшийся по ранению с фронта,
совсем юный Тулупов, вели споры о жизни, о совести, о прин­
ципах, на которых строить грядущую, послевоенную жизнь, не
желая принимать той выморочности, которую пытался навязать
им уполномоченный по хлебозаготовкам Божеумов. Он не знал
иных методов руководства, кроме угроз, окрика, запугивания
людей, диктата и насилия над личностью тружеников и эконо­
микой села, прикрытых разглагольствованием о мнимой госу­
дарственной пользе.
Конфликт этот выписан в повести с большой художествен­
ной силой. За ним — все та же проблема, давно и страстно вол­
нующая В. Тендрякова: преодоление в жизни всех скреп и пут,
мешавших и мешающих еще проявлению и развитию в людях
подлинно социалистических, одухотворенных и высоконравст­
венных начал. Начал гражданственности.
Пути и методы пробуждения социально активной, граждан­
ской, общественной личности, воспитание в людях, тружениках
чувства социальной ответственности, высокоразвитого общест­
венного самосознания — вопрос, к которому писатель обращает­
ся не только в прозе, но и в публицистике, благо здесь — про­
стор для прямых размышлений и выводов. Этот вопрос — в цент­
ре его очерка «Новый час древнего Самарканда», опубликован­
ного в 1975 году в журнале «Дружба народов». В. Тендряков
поехал в древний Самарканд не ради экзотики, но ради того,
200

чтобы на передовом, современ­
ном опыте организации труда
хлопкоробов еще раз присталь­
ней вглядеться во взаимо­
связь — человек и труд». И хоть
разговоры там он ведет в пер­
вую очередь о хлопке, но —
«хлопок хлопком, а в голову ле­
зут извечные вопросы челове­
ческого бытия».
Его интересует здесь именно
то, что противопоставлял в ка­
честве реальной основы духов­
ных ценностей человеческой
личности председатель колхоза
Густерин «богоискателю» Рыльникову: как в этой области, в
условиях сложнейшего совре­
менного производства, удалось
наладить
повсеместный,
всенародный, по ленинским
заветам, учет и контроль кол­
лективного труда. Он видит в
Б. Можаев
этом достижение не только эко­
номическое, но — социальное и
нравственное, достижение, выражающее суть человеческих отно­
шений в условиях развитого социализма. «Если рядовой тру­
женик сумеет освоить учет и контроль над своим производством
в целом,— утверждает писатель,— значит, он перестанет смот­
реть на коллективный труд сквозь узкую щель рабочего места,
охватит его целиком, поймет его нужды и возможности, то есть
обретет хозяйскую сознательность. Свершится величайший в
истории переворот». Переворот, крайне важный для экономики,
но не менее важный и для нравственности. Ибо именно «хо­
зяйская сознательность» и превращает труд в творчество, в
«школу понимания человека человеком, уважения человека че­
ловеком». «Общая заинтересованность тружеников в деле» не
только убивает равнодушие к жизни и труду, но еще и учит
«самой необходимой в жизни науке — общению»,
«взаимопониманию», а «нельзя мечтать о взаимопонимании всех
членов общества, если основные человеческие отношения —
трудовые — будут строиться по принципу: приказываю — испол­
ни, знать и думать тебе необязательно...»
Владимир Тендряков интересен и значителен сегодня как
художник, который не просто изображает жизнь, но напряжен­
но думает над ней, стремится к социальному осмыслению кар­
динальных закономерностей и тенденций ее развития, постоянно
наращивает свою философскую, теоретическую вооруженность.
Его творчество — урок для молодых писателей, которые по­
201

ка что не в силах противостоять новомодному «соблазну нутра»
(выражение М. С. Шагинян), резко органичивающему их твор­
ческие возможности, ибо невозможно большая, подлинная про­
за вне сферы мощной гражданской, социально-философской
мысли. Проза В. Тендрякова лишний раз показывает, как ра­
стут в цене в современной нашей литературе качества таланта,
честности, ума, глубокого и точного социально-философского
мышления, социально-экономического анализа.
Этими своими чертами творчества В. Тендряков близок, на
мой взгляд, творчеству еще одного ярко талантливого писате­
ля, всем сердцем преданного нашей деревне, ее радостям и го­
рестям, ее победам и бедам,— Бориса Можаева.
...Бережно храню очерк Б. Можаева «Старые земли», опуб­
ликованный в одном из номеров газеты «Труд». «Пора нам, дав­
но пора засучив рукава браться за строительство Деревни сред­
ней полосы и северо-запада России, поднимать целину, оказав­
шуюся в центре Отечества нашего»,— писал в нем Б.1 Можаев,
выражая общественную потребность времени, которая с таким
размахом реализована партией в постановлении «О мерах по
дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной
зоны РСФСР».
В очерке «Старые земли» писатель со знанием дела и кров­
ной заинтересованностью размышлял о землях русского Нечер­
ноземья, о судьбах древнего русского поля, отвоеванного у при­
роды в тысячелетней упорной борьбе. «Неужели она глуха к
затратам, неподатлива, неблагодарна, не отдает того, что вло­
жишь в нее? Неправда! Земля эта сумеет еще постоять за себя
ничем не хуже прославленных южных черноземов». В доказатель­
ство столь оптимистического вывода писатель приводил факты —
урожаи в лучших колхозах нечерноземной полосы, мнения уче­
ных авторитетов, скажем, из 1924 года: «Предварительные, как бы
рекогносцировочные исследования и опыты в России, а глав­
ное, данные Западной Европы говорят, что эти земли богатей­
шие, обладающие неисчерпаемым запасом всего, что нужно для
самого их пышного роста и развития».
Какие условия необходимы для этого? Во-первых, капитало­
вложения, отвечает Можаев своим очерком, а во-вторых, хо­
зяйское отношение тружеников к земле, говорит он своим твор­
чеством.
Во второй половине 70-х годов русское Нечерноземье полу­
чит 35 миллиардов рублей капитальных вложений.
Дело — за хозяйским отношением тружеников к земле.
Борис Можаев представляет в литературе социальную, дело­
вую прозу о деревне. Он полемически защищает право и обязан­
ность писателя заботиться в литературе не только о вечном, но
и о гражданской злобе дня, полагая, что для истинного писателя
забота «о так называемом общественном устроении» ничуть не
менее важна и интересна, чем «тонкие интимные переживания,
вызванные прикосновением к вечной теме любви или ненависти».
202

Он доказывает эту мысль, ссылаясь на М. Е. Салтыкова-Щед­
рина.
«Олимпийское равнодушие к текущим (или, как обычно го­
ворится, временным) интересам действительности понятно толь­
ко тогда, когда интересы эти устраиваются сами собой, идут
своим чередом, по раз заведенному порядку... Но когда дейст­
вительность втягивает в себя человека усиленно, когда насту­
пает сознание, что без нашего личного участия никто нашего
дела не сделает, да и само собой оно ни под каким видом не уст­
роится, тогда необходимость сознать себя гражданином, необ­
ходимость принимать участие в общем течении жизни, а следо­
вательно, и иметь определенный взгляд на явления ее представ­
ляются настолько настоятельным, что едва ли кто-нибудь может
уклониться от него».
Не будет преувеличением сказать, что в этой мысли М. Е. Сал­
тыкова-Щедрина, приведенной Можаевым в своем выступлении
в книге «Лесная дорога» («Современник», 1973),— ключ к по­
ниманию его творчества, любимых его героев, руководящих для
него идей.
Б. Можаев давно и прочно занял по праву принадлежащее
ему место в той плеяде писателей, чье творчество кровно связа­
но с миром русской деревни, ее чаяниями, заботами, надеждами
и свершениями. Он близок им не только биографической сопри­
частностью к крестьянскому труду, но в значительной степени
и своей самобытной творческой манерой и в особенности отно­
шением к языку, как не просто первоэлементу литературы, но —
непреходящей духовной ценности, условию национальной культу­
ры. Его Федор Кузькин, герой повести «Живой», по жизнен­
ной достоверности, внутренней силе характера, речевому коло­
риту, своеобычности духовного склада стоит в одном ряду с
Иваном Африкановичем В. Белова и Михаилом Пряслиным
Ф. Абрамова.
Стихия Можаева — диалог, насыщенный сочным народным
юмором, комедийные сцены, начиненные ядреной шуткой, не­
унывающей злостью, художественный очерк с обилием метких
жизненных наблюдений и гражданским публицистическим заря­
дом. Он любит в литературе ближний бой, но отнюдь не на ко­
роткой дистанции.
Борис Можаев — ярко выраженный социальный писатель.
В ряду современных прозаиков ему ближе всего, думается, овечкинская, яшинская традиция. Традиция, которая нашла свое вы­
ражение ив сатирической новеллистике Г. Троепольского «Во­
круг да около» и «Пелагее» Ф. Абрамова, деревенских повестях
В. Тендрякова, «Деревенском дневнике» Е. Дороша, «Липягах»
С. Крутилина, многих рассказах и повестях В. Белова, Е. Но­
сова, В. Шукшина... Очевидна внутренняя, генетическая связь
большинства этих произведений с реальной жизнью деревни,
сложными социально-экономическими процессами развития и
становления ее. Произведения эти возникали в предощущении,
203

а порой — в нетерпении перемен, в устремленности к тем бла­
готворным изменениям в жизни деревни, которые совершаются
в ней усилиями партии и народа. Это проза активной социаль­
ной позиции, написанная не созерцателями, но людьми, истово
и глубоко болеющими за судьбы колхозной деревни, озабочен­
ными поиском позитивных решений в ее судьбе, прозревающи­
ми эти решения на путях социально-экономического прогресса,
современных форм хозяйствования на земле. Проза высоких
художественных и гражданских достоинств, она скромно росла
из очерка, из непосредственных наблюдений и размышлений над
жизнью деревни, из стремления к прямому активному деловому
вмешательству писателя в жизнь. При таких тугих и непосред­
ственных связях с действительностью деревня в этой прозе не
была некоей абстрактной, пейзанской сельщиной, но деревней
колхозной, во всей реальности ее социально-экономических и
социально-нравственных связей и опосредований, со своими ча­
сто трудными противоречиями социально-экономического и ду­
ховного развития. И населена эта проза не условно литератур­
ными «дедами, хранителями столетних традиций», но колхоз­
никами, реальными людьми, которые нелегким трудом на земле
кормят державу.
Вот и Бориса Можаева — в традициях социальной прозы о
наішей деревне, и в очерке, и в прозе — волнуют вполне реаль­
ные заботы и печали, завоевания и свершения колхозной дерев­
ни. Он рассказывает о ее жизни, ни в чем не поступаясь правдой.
В своем выступлении к книге «Лесная дорога» Б. Можаев пишет:
«Автору хотелось бы показать, что жизнь не топчется на ме­
сте, а упорно движется вперед. Все наши сегодняшние достиже­
ния в деревне значительно выигрывают от сопоставления с не­
далеким прошлым, когда некоторые колхозы, как говорится,
«лежали на брюхе»... Скажем проще — такой подход к явлени­
ям жизни работает на наше время».
Писатель прав: по повести «Живой» можно судить, как дале­
ко мы ушли вперед благодаря экономической политике партии
в деревне за последние полтора десятилетия.
Но смысл этой повести не исчерпывается изображением эко­
номических трудностей деревни минувших лет. Как не сводится
к формуле, выдвинутой самим писателем, говорившим, что по­
весть «Живой» — о том, как рядовой колхозник одолел в тяжбе
председателя райисполкома известного «волюнтаристского тол­
ка».
Повесть «Живой» прежде всего — о потенциальных возмож­
ностях, внутренней творческой энергии, заложенных в незауряд­
ной натуре Федора Фомича Кузькина, которые по вине Мотяко­
ва и Гузенкова, колхозных руководителей «волюнтаристского
толка», пропадают втуне. Эти творческие возможности, актив­
ные социальные начала в личности Кузькина выработаны преж­
де всего колхозным строем, новой социальной действительно­
стью. Они прорываются, когда Кузькин воюет, как умеет, с
204

Мотяковым и Гузенковым, протестуя против их бесхозяйствен­
ности и равнодушия к делам колхоза и жизни колхозников,
когда он проявляет смекалку и мужество, чтобы спасти государ­
ственное имущество — казенный лес.
Живой страдает в повести не только и не столько из-за эко. номической неурядицы, из-за пустого трудодня, сколько из-за
мотяковских непорядков, которые лишают Кузькина возможно­
сти чувствовать себя в колхозе человеком, по-деловому хозяй­
ствовать на земле. Пустой трудодень — это уже производное
от мотяковских и гузенковских методов хозяйствования. В со­
седнем колхозе, у Пети Долгого, трудодень куда как «полон».
Вот почему Живой и воюет с Мотяковым и Гузенковым, всей
своей внутренней сутью воплощающими бескультурье, невежест­
во, неумение работать и вдобавок дремучий социальный эгоизм.
Неудивительно, что они руководят колхозниками только с по­
мощью окрика да угроз.
«Пора отвыкать от старых методов»,— говорит Мотякову
представитель обкома, взявший сразу же сторону Кузькина в
этой борьбе. Отвыкать от тех допотопных методов руководства,
которые отчуждали, отстраняли колхозников от земли, от артели,
убивали в них хозяйственное отношение к общему труду.
Повесть «Живой» при всей ее правдивой и горькой сурово­
сти, воспринимается как злое и веселое, точное по нравственным
оценкам прощание с «мотяковщиной», как торжество сил света
и добра, олицетворенных для Кузькина в партии, в Советской
власти, к которым он и обратился за помощью; как беспощад­
ный суд над равнодушием и невежеством, особенно вредоносны­
ми в такой тонкой и сложной сфере общественной жизнедеятель­
ности, как сфера управления. И новое время в ней живет не
только, скажем, в том, что «шутка ли, поставки, всякие налоги
отменили», но и в торжестве смеха, которым автор нравственно
уничтожает давно уже мертвых, хотя и притворяющихся живы­
ми, Мотякова и Гузенкова; в той уверенности, с какой Кузькин
заявляет в финале повести уже полностью поверженному Мотя­
кову: «Образование положит конец неразумному усердию!»
Повесть «Живой» в сборнике «Лесная дорога» как бы высве­
чена такими соседствующими с ней произведениями, как очерки
«В Солдатове у Лозового», «Лесная дорога», рассказ «Дождь
будет», повесть «Полюшко-поле». Произведения эти взаимно до­
полняют друг друга, помогая нам глубже понять авторскую по­
зицию, ведущую, основную, самую дорогую для Б. Можаева
мысль книги.
Герой Социалистического Труда, председатель одного из ал­
тайских колхозов Лозовой говорит в посвященном ему очерке
Б. Можаева: «В конце концов все же в наших руках: и земля
и техника. Мы сами хозяева. Так давайте же по-хозяйски рас­
поряжаться своим богатством». Очерк «В Солдатове у Лозово­
го», как и книжка Б. Можаева «Самостоятельность», которая
вышла в серии «Письма из деревни» в издательстве «Советская
205

Россия» — о том, как меняется жизнь в колхозе, если колхоз­
ники поставлены в разумные, экономически выгодные условия
труда, если они чувствуют себя в колхозе «хозяевами, хозяевами
в новом, современном, гражданском значении этого слова».
«Весь смысл жизни изменился»,— говорят они о жизни и тру­
де в колхозе, которым руководит Лозовой. А это важно, утверж­
дает Б. Можаев, и для колхозников, и для артельного хозяй­
ства.
«Ни один руководитель, будь он семи пядей во лбу, не добь­
ется заметных сдвигов, ежели колхозники останутся равно­
душными... Эту мысль Лозовой развивает прекрасно,— пишет
Б. Можаев.— Равнодушие есть следствие разрыва тех живо­
творных связей человека с землей, которые давали радость и до­
статок ему, производителю, и выгоду в конечном счете обще­
ству».
Эту же самую мысль в свое время последовательно отстаи­
вал и В. Овечкин, и В. Тендряков. Об этом же, собственно, и
очерк «Вокруг да около» Ф. Абрамова. Факт, что социальная
проза о деревне на протяжении долгого ряда лет била и продол­
жает бить в эту болевую точку, свидетельствует о ее социальной
зоркости.
Как добиться, чтобы сделать всех хозяевами? Как «устроить
так, чтобы каждый человек выгоду видел и хозяином своего де­
ла был»? Чтобы человек и колхозная земля были связаны «и полюбви и по расчету»? Таковы «проклятые вопросы» Бориса Мо­
жаева, ими мучаются герои его очерков и повестей. Они ищут
ответы на них не в сфере абстракции, но на реальной земле, на
пересечении моральных и материальных стимулов труда. Ска­
жем, в той или иной системе организации колхозного труда, в
системе звеньев, например когда коллектив тружеников берет
на себя моральную и материальную ответственность за полный
цикл сельскохозяйственных работ, ставит материальную оплату
в прямую зависимость от результатов своего коллективного
труда. В общей, коллективной заинтересованности в труде, в хо­
зяйском, гражданском отношении тружеников к общему делу
ищут и находят герои повестей и очерков Бориса Можаева одухо­
творенность бытия, осмысленность существования.
Нравственное требование — «чтобы каждый по-хозяйски рас­
поряжался своим делом» — Б. Можаев распространяет на все
области жизни и труда, справедливо считая его решающим для
нашего времени. Он не склонен легко оправдывать людей,
уклоняющихся от бремени личной, гражданской ответствен­
ности.
Об этом очерк «Лесная дорога», на мой взгляд, лучший очерк
Б. Можаева. В нем писатель выступает против варварского от­
ношения к природе, против бесхозяйственной вырубки кедра,
когда из-за отсутствия дорог гниет лес, забиваются топляка­
ми реки, нерестилища, гибнет кета. «Вода красная от икры: от­
мель усеяна сдохшей рыбой». Очерк заражает гражданским гне­
206

вом, направленным против бесхозяйственности, и одновременно
заставляет задуматься о твоей личной гражданской ответст­
венности за жизнь, за происходящее вокруг.
Через весь очерк проходит рефрен:
«— Отчего не исправляете дорогу?» — «Приказа нет».— «А
почему снегозадержатели не поставят?» — «Не знаю,— пожал
плечами ветврач.— Оно-то дело пустяковое, да сверху никто
не распоряжается... видать, привыкли». И т. д.
За этими недоуменными вопросами корреспондента и схожи­
ми ответами, которые он получает, мы ощущаем глубокую тре­
вогу писателя по поводу той безгражданственности, с которой
он встретился на этом далеком таежном лесопункте, тревогу' и
неприятие писателем этого равнодушия людей к делу, к жизни,
к интересам народа и государства.
«Черт возьми! — думал я.— Кто должен срезать эти гребни,
заваливать ухабы, ставить снегозадержатели! Неужели и для
этого нужно сметы составлять! «Оно-то дело пустяковое»,—
вспомнились мне слова ветврача. Но ежедневно на этих доро­
гах надрываются моторы... Пропадают дорогие минуты, часы,
дни...» «Видать, привыкли»,— слышатся мне слова ветврача. Но
и он привык. И даже недовольный шорник с многозначитель­
ным выражением на лице привык критиковать для успокоения
совести...»
. Б. Можаев воюет своим творчеством против такой «привыч­
ки» к бездумью, равнодушию, бесхозяйственности, ко всему то­
му, что мы «привыкли» называть недостатками в нашей жизни.
Он стремится будить в душах читателей нравственное отноше­
ние к делу, стремление сознавать себя гражданином, принимать
участие в общем течении жизни, которая сама собой, без лично­
го участия каждого из нас, не устроится.

Новь

Глава восьмая
СОВРЕМЕННОЙ ДЕРЕВНИ

1

Время меняет не только социальный облик деревни, но и
психологию крестьянина. Постепенное превращение сельскохо­
зяйственного труда в разновидность труда индустриального, ко­
ренные изменения в культуре и быте деревни ведут к тому, что
у крестьянина, колхозника появляется все больше общих черт
с рабочим, формируется качественно новый тип крестьянина —
человека социально и граждански активного, современного в
лучшем значении этого слова, образованного и высокосозна­
тельного.
Эти воистину революционные для деревни социальные, пси­
хологические и нравственные процессы, затрагивающие самые
глубины народной жизни, по сути дела еще ждут своего худо­
жественного освоения и осмысления. Пока что, как говорится,
разведку боем ведет в этом направлении наша публицистика, в
особенности те писатели, которые живут и работают в «глубин­
ке», в глубинах жизни.
Широкую популярность завоевала, скажем, библиотечка,
выпускаемая издательством «Советская Россия», которая так и
называется: «Письма из деревни».
Эта разнообразная библиотека писательской публицистики,
продолжающая горьковские традиции, наглядно показывает нам,
как велик и осязателен вклад писателей в пятилетку, сколь ре­
альна и вещественна связь литературы с жизнью народной.
Начавшись книгой деревенской публицистики Михаила Шо­
лохова, «Письма из деревни» сплотили воедино писателей, бо­
леющих за судьбы нашей деревни. Это известные наши прозаи­
ки М. Алексеев, С. Залыгин, В. Закруткин, А. Калинин, С. Крутилин, Б. Можаев, В. Росляков, А. Ткаченко, В. Пальман и
многие другие.
Широкие по географии, разнообразные по проблематике и
жанрам, «Письма из деревни» привлекают внимание прежде все­
208

го нравственным своим зарядом, высокопатриотическим чувст­
вом. Это — чистое и высокое патриотическое чувство, лишен­
ное и тени ненужных примесей. Своеобразную оду хлебу, земле,
России написал М. Алексеев. Достоинство его книжки «Земля.
Хлеб. Люди» в том, что писатель органически сопрягает тему
патриотизма, любви к земле и Родине с революцией и социа­
лизмом, он видит Россию и деревню в динамике ее социального
развития и современного становления.
«Письма из деревни» рассказывают и о героической битве
за хлеб, которую из года в год ведут труженики села. Об этом —
книжка «Алтайские миллионы», открывающаяся статьей перво­
го секретаря Алтайского крайкома КПСС Героя Социалистиче­
ского Труда А. В. Георгиева. Подвигу молодого рязанского ме­
ханизатора Анатолия Мерзлова, погибшего в огне ради спасе­
ния народного добра, посвящен очерк Константина Симонова
«В свои восемнадцать лет».
В поступке Мерзлова есть для Симонова нечто, ставящее его
в один ряд с солдатами, заставляющее думать о нем как о человеке,
готовом не только первым броситься в огонь, спасая трак­
тор, но и первым подняться в атаку.
Бывают в жизни людей часы и минуты, размышляет писа­
тель, когда родина становится до предела конкретным и точным
понятием. Иногда, это винтовка, которую, и теряя сознание, не
выпускают из рук, иногда это человек, которому отдают свою
кровь, а иногда это хлеб, который надо сохранить. Писатель
уверен: «...в те секунды, когда Мерзлов бросился спасать свой
трактор, этот трактор был для него какой-то частицей его отно­
шения к своей стране. Были в его душе незримые нити, которые
связывали одно с другим. И эти молчаливые и крепкие нити не
порвались, не лопнули в душе этого человека в минуту одного
из тех испытаний, когда нашу человеческую душу пробуют на
разрыв».
Писатель приводит письма, которые получают родители То­
ли Мерзлова: «...Я даже слов не найду таких, как вас благода­
рить за то, что вы вырастили такого сына, верного Родине и се­
бе»,— «Верен Родине и себе»,— пишет К. Симонов.— Да, пожа­
луй, именно эти слова выражают нравственную суть того, что
сделал Анатолий Мерзлов».
Родина, земля и труд земледельца — главная тема многих
книг серии. Она звучит прежде всего в тех письмах, которые,
как например «В родном краю» В. Закруткина, написаны и от­
правлены читателю из родных писателям сел и деревень. Таких
писем немало: «Не для себя» А. Калинина посвящены в основ­
ном его родному Придонью; «Слышит земля» В. Потанина — о
родном его селе Утятском на Курганщине («...Ведь я тоже жи­
тель села Утятского, здесь моя Родина и моя колыбель»,— со­
общает писатель); «У дяди Тимохи» В. Рослякова — очерки, по­
явившиеся после поездки писателя в родные ставропольские
места.
8.

Зак. 1316. Ф. Кузнецов.

209

Обостренное чувство историзма пронизывает многие книги
серии, и это, как правило, историзм не ложный, но подлинный.
Чувство историзма обостряется динамикой развития нашей жиз­
ни, очевидной общественной потребностью «оглядеться вокруг,
назад оглянуться, осмыслить пройденное», как пишет в своей
книжке В. Росляков. И если внимательно вчитаться в большин­
ство документальных «Писем из деревни», в них явственно ощу­
тим отблеск тех глубочайших социальных перемен, которые ко­
ренным образом меняют лик современной деревни. Авторы мно­
гих из них устремлены не только к социально-экономической,
но и к «лирической» и философской публицистике, которая по­
могала бы читателю осмыслить и понять сложнейшие измене­
ния в жизни деревни, в социальной и классовой структуре об­
щества в целом. Этим «деревенская» публицистика торит путь
нашей художественной прозе, ведет спор с антиисторизмом в
отношении прошлого, настоящего и будущего деревни, помогает
открытию социальных типов и характеров, выражающих сегод­
няшнюю народную жизнь.
Обратимся к скромной книжке молодого курганского про­
заика Виктора Потанина «Слышит земля», близкой мне по ав­
торской позиции. Учительский сын, чье детство и отрочество
прошли в среде народных интеллигентов, каковыми всегда были
на Руси сельские учителя-«наставники», он посвящает эту
книжку прежде всего своей матери, заслуженной учительнице
республики Анне Тимофеевне Потаниной и ее ближайшей по­
друге, своей, пишет он, «второй матери», у которой учился, Вар­
варе Степановне Ивановой,— ее трудами и заботой создан в се­
ле Утятском свой сельский музей.
В очерке «Колхозные летописцы», где В. Потанин рассказы­
вает об этом музее, перед нами проходит живая история дале­
кого села Утятского. История эта, увиденная глазами комсомол­
ки двадцатых годов, сельской учительницы Вареньки, а потом
Варвары Степановны Ивановой, начинается с тех времен, когда
местный мужик «Сашка Миронов, привязав к столбу жену, драл
ее трехметровым кнутом, а в промежутках, устав от порки, пил
квас и крестился», когда «богатые злые люди» караулили учи­
тельницу-комсомолку в глухих переулках, а жители говорили
жалостливо: «Отжила девка... отправит кулачье в Могилев­
ское...» В программе Утятского музея, замечает В. Потанин,
записано: «Будем знать прошлое, чтобы беречь настоящее и це­
нить будущее!» Настоящему села Утятского, сегодняшнему дню
колхозной деревни посвящены и книжка В. Поталина и боль­
шинство других «Писем из деревни». История в них живет как
дань уважения и любви к трудному и героическому прошлому
народа, его славного пути к настоящему и будущему.
Писатель вообще, публицист в особенности, как известно,—
помощник партии в решении самых насущных вопросов и проб­
лем современности. А это значит: нам недостаточно просто ин­
формировать читателя об изменениях в деревне, в жизни вооб­
210

ще, а необходимо занимать в литературе, и особенно в публици­
стике, активную социальную позицию, позицию исследователя
и борца.
Сегодня, как никогда, современно звучат ленинские слова о
существе публицистики, сказанные им в 1905 году, но имеющие
поистине универсальное значение:
«Мы должны делать постоянное дело публицистов — писать
историю современности и стараться писать ее так, чтобы наше
бытописание приносило посильную помощь непосредственным
участникам движения и героям-пролетариям там, на месте дей­
ствия,— писать так, чтобы способствовать расширению движе­
ния, сознательному выбору средств, приемов и методов борьбы,
способных при наименьшей затрате сил дать наибольшие и наи­
более прочные результаты».
Время требует от работников непримиримости к недостаткам,
к любому равнодушию в работе, глубокой ответственности за то,
чтобы получать наибольший народнохозяйственный эффект,
затрачивая наименьшие ресурсы. Для этого необходимо граждан­
ское, нравственное отношение к делу, включающее в себя умение
вести его с максимумом результативности и компетентности,
обостренно видеть и осмыслять борьбу прогрессивного и консерва­
тивного в жизни, занимать в этой борьбе активную, целеустрем­
ленную, принципиальную позицию.
Знаменательно, что авторы многих «Писем из деревни», ска­
жем Л. Иванов, Г. Радов, Ю. Черниченко, настойчиво возвраща­
ются в своих очерках к имени Валентина Овечкина, к его граж­
данской личности, к его творческому наследию.
«Овечкинская традиция», если брать опять-таки ее общие, а
не исторически преходящие стороны, заключается прежде все­
го в партийном, государственном подходе писателя-публициста
и очеркиста к своему делу, в таком социально-экономическом
анализе явлений и тенденций действительности, который отве­
чает самым передовым требованиям времени и поэтому опере­
жает повседневное движение жизни. «Овечкинская традиция»
далее — в граждански честной и социально активной личност­
ной позиции писателя, в его стремлении — и умении — после­
довательно и целенаправленно вести борьбу за торжество госу­
дарственных и общенародных интересов в сфере, являющейся
объектом его публицистического исследования. Эта традиция,
наконец, в художественности, а потому — долговременности
публицистики, в ее способности своими, специфическими сред­
ствами создавать подлинно типические социальные характеры
и через них выявлять коренные конфликты и противоречия дей­
ствительности.
Не случайно в серии «Письма из деревни», составленной во
многом из произведений лирической публицистики, нужных,
важных, полезных, воспитывающих любовь к труду земле­
дельца и родной земле, с особым интересом читаются именно те
еще нечастые, к сожалению, книжки, которые продолжают
8*

211

традиции русского социально-аналитического очерка, традиции
Г. Успенского и В. Короленко, традиции, развитые, обога­
щенные партийными публицистами и, наконец, плеядой деревен­
ских публицистов 50-х — начала 60-х годов.
Подлинная любовь к народу состоит сегодня прежде
всего в том, чтобы максимально облегчить из века тяжелый
труд земледельца, насытить сельское хозяйство разнообраз­
нейшими комплексами машин, поднять до городского уровня куль­
туру деревни и ее быт.
Современный социально-экономический очерк четко поддер­
живает в жизни современного села все прогрессивное, передо­
вое: индустриализацию и специализацию животноводства — в
очерках не только Ю. Черниченко или Г. Радова, но и А. Кали­
нина, или, скажем, безнарядные звенья в книжке Б. Можаева
«Самостоятельность». Очерк внимателен к тем «росткам ново­
го» (В. И. Ленин), которые дает современная сельская жизнь.
Но, к сожалению, нынешний «деревенский» художественный
очерк, в отличие от овечкинских времен, как правило, избегает
остро конфликтных ситуаций. Он чаще информирует нас о том,
что уже свершилось или совершается в жизни, но редко опере­
жает жизнь. Таких очерковых выступлений, которые можно бы­
ло бы определить как «разведку боем» в современной нашей
публицистике, наперечет: сошлюсь на уже упоминавшиеся книж­
ки Г. Радова и Ю. Черниченко, на известный очерк В. Чивили­
хина «Земля в беде», на недавний очерк «Старые земли» Б. Мо­
жаева и его книгу «Самостоятельность».
Но почему же книг и выступлений, подобных только что наз­
ванным очеркам, произведений остропроблемной публицистики
о селе — и не только о селе — сегодня так мало? Не утрачен ли
иными писателями и публицистами вкус к деловой и принци­
пиальной критике наших недостатков, не притупилось ли их
внимание к конфликтам и противоречиям жизни действительной?
Причины определенного притупления социально-экономиче­
ского анализа в публицистике наших дней, видимо, не только
субъективные. Жизнь нынешней деревни усложнилась неимовер­
но. Научно-техническая революция проявляется в деревне в фор­
мах принципиально новых, динамичных и сложных. Для пости­
жения этих процессов от писателя вообще, от публициста в осо­
бенности требуется сегодня качественно иной, чем раньше,
уровень знания и понимания действительности. Жизнь выдвига­
ет перед писателем новую, во многом неизвестную в «овечкинские» времена социальную проблематику, требует качественно
иной остроты социального зрения, видения писателем тенденций
и явлений действительности.
Когда-то Валентин Овечкин писал о новом типе публици­
ста — «не дилетанта и не верхогляда в деревенских вопросах,
человека, вооруженного солидной экономической и агрономиче­
ской подготовкой», которая и помогает ему «глядеть в корень
вопроса, добираться до первопричин». За последнее десятиле­
212

тие требуемое качество и уровень такого рода «подготовки»
очеркиста-«деревенщика» (и не только «деревенщика») возросли
неоднократно. Публицисту, не являющемуся специалистом в
том или ином чисто профессиональном деле, «добраться до пер­
вопричин» становится все труднее. Меняются, усложняются об­
стоятельства жизни, меняются и усложняются характеры.
Тот же Ю. Черниченко, которому приведенные выше слова
В. Овечкина и были адресованы, так передает свое ощущение
этих давно надвигавшихся перемен. «Его главная книга не кон­
чена, а оборвана,— пишет он о «Районных буднях» В. Овечки­
на.— Еще в 1956 году, когда только очень проницательным бы­
ли заметны тревожные симптомы в сельских делах, Мартынов
уходит, уступая свой пост Долгушину. Уступает рационализму,
культуре, промышленному опыту, выводящему на мировые про­
сторы. Подходит иное, не Мартынова, время... Но проповедь
прозвучала, и рыцаря Мартынова, его озонное дыхание, чисто­
ту и веру люди не забудут»...
Рационализм, культура, промышленный опыт, выводящий
на «мировые просторы»,— все это требует от современного очер­
киста нового качества знаний о деревне, нового философского
уровня постижения и осмысления действительности.
Думается, что аналитический очерк, художественная публи­
цистика в целом копят резервы, приглядываются, прицеливают­
ся как раз к тем сегодняшним Мартыновым и Долгушиным, ко­
торые и вершат ныне в деревне новую, современную жизнь.
Потому-то и крайне редки пока что в «Письмах из деревни»
цельные, законченные характеры современных земледельцев, ны­
нешних хозяев земли.
Жизнь нашей деревни, пожалуй, как никогда за ее многове­
ковую историю,«переворотилась». Писатели не поспевают за
этим все убыстряющимся революционным потоком жизни, они
отзываются на него пока что чаще сентиментально-романтиче ­
ски, чем реалистически, не всегда добираются до социальной и
нравственно-психологической сути только еще формирующихся
жизнью новых современных характеров. Характеры в «Письмах
из деревни» — колоритные народные характеры — мы встреча­
ем, скажем, в ярко талантливой книжке очерков В. Рослякова
«У дяди Тимохи». Но читатель ждет от нашей прозы, докумен­
тальной в первую очередь, встречи не только с дядей Тимохой,
но и с сыновьями его, современными механизаторами, комбай­
нерами и трактористами, нынешними устроителями крестьян­
ской жизни. Он хочет проникнуться их тревогами, радостями и
заботами, понять их сегодняшнюю психологию. Быть в курсе
тех сложнейших наисовременнейших вопросов, которые ставит
перед нами нынешняя деревенская жизнь.
Ответа на эти вопросы, нам думается, можно ждать, прежде
всего, от молодых писателей, сверстников сыновей дяди Тимохи.
А точнее, от тех писателей, которые сегодняшней биографией
своей органически связаны с современной колхозной жизнью.
213

2

Наша проза о деревне пополняется все новыми и новыми
именами. Назовем хотя бы В. Личутина, В. Крупина, Е. Лазаре­
ва, В. Филоненко и других.
Каждый новый писатель, разумеется, если он талантлив,
обязательно несет с собой свой собственный взгляд на мир, свое
осознание жизненного материала.
В этом убеждаешься, когда читаешь книги, выпущенные в
наших областных и центральных издательствах. Их авторы —
литераторы, живущие, как правило, «на периферии», что назы­
вается, «во глубине'России», и мало пока известные широкому
читателю.
Это книги, объединенные одной темой, казалось бы, глубо­
ко и всесторонне разработанной в современной прозе,— темой
деревни, села. Что можно внести своего, нового в эту тему? Ока­
зывается, можно.
Конечно же, большинство прочитанных мною книг находит­
ся в проторенном русле нашей так называемой «деревенской»
прозы. Но вот что важно: книги эти одновременно и спорят с
некоторыми расхожими тенденциями, наметившимися в какойто части этой прозы! Они спорят, прежде всего, с легендой о
русской деревне как некой патриархально-благостной и неиз­
менной цельности, начисто отделенной от городской цивилиза­
ции и сохраняющей все свои ценности только в прошлом.
Легенда эта творилась не в деревне, но в городе. Людьми,
вышедшими из деревни. Психологические ее корни, как уже
подчеркивалось выше, понятны. «В своих воспоминаниях, смяг­
ченных и сглаженных временем, мы в порыве умиления неволь­
но приукрашиваем прошлую деревенскую жизнь. А ведь она
была наполнена и трудностями, и нуждой», свидетельствует в
книжке очерков «Большое новоселье» писатель из города Ки­
рова Владимир Ситников, а он имеет внутреннее право на это
свидетельство.
В Волго-Вятском книжном издательстве вышла его книга,
которая называется «Русская печь», в которую вошли повесть
под тем же названием и рассказы писателя. А в издательстве
«Советская Россия» в той же серии «Письмо из деревни» появи­
лась книжка очерков «Большое новоселье». Книги эти убежда­
ют, что писатель знает деревенскую жизнь
отнюдь не пона­
слышке, не со стороны. Более того: профессия журналиста и по
сей день тугими необрывными нитями связывает его с реальной,
сегодняшней жизнью северной деревни.
Владимир Ситников вслед за В. Солоухиным и В. Астафь­
евым решил вернуться мысленно в своей лирической, докумен­
тальной прозе в «дальнюю страну» собственного деревенского
детства. Ею оказалась далекая, глухая деревушка Коробово
времени трудных военных лет.
Мне трудно было без волнения читать повесть В. Ситнико­
214

ва «Русская печь»: мы с ним ровесники, и мое детство пало на
те же самые военные годы в точно такой же, глухой и малень­
кой деревушке. Могу быть свидетелем: жизнь и быт северной
нашей деревни в тяжкую пору войны, подвиг ее, и, в первую
очередь, подвиг ее женщин и детей, воспроизведены в лирической
повести В. Ситникова с правдой полной и щепетильнейшей. В по­
вести раскрывается подлинно народная, высоконравственная ос­
нова таких характеров, как погибший на фронте юный Андрюха
и любившая его Галинка, крестьянка Ефросинья и колхозный
председатель военных лет Александр Иванович, которого все
звали Сан и который подростков, главных работников в воен­
ную пору, звал по имени и отчеству: «то ли делал это для соб­
ственного успокоения: вон еще сколько взрослого народа в де­
ревне, то ли для того, что ребята и девчонки чувствовали себя
взрослыми людьми». Война, как ничто другое, выявила всю сте­
пень бескорыстия и самоотверженности, нравственной прочно­
сти и неуступчивости этих характеров, воспитанных в деревне,
обновленной социалистической жизнью.
Очевидна родственность этих книг лучшим произведениям со­
циальной, реалистической прозы о сегодняшней деревне. Пре­
данная, сыновья любовь к миру трудового крестьянства, к его
заботам, к его работе по преобразованию жизни, глубочайшее
уважение к тому подвигу, который совершил колхозник в годы
войны и послевоенного восстановления, подкрепляется здесь
аналитическим взглядом на народную жизнь. Взглядом часто
полемическим, причем внутренняя полемика в этих книгах раз­
ворачивается в двух направлениях. Это спор одновременно с
двумя крайними, равно неверными точками зрения на деревню:
с фальшивым стремлением представлять крестьянина, колхоз­
ника собственником, которому ни до чего, кроме узкоэгоистиче­
ского интереса, дела нет; и — со столь же фальшивой идеали­
зацией «мужика», отвергающей реальные противоречия в
психологии крестьянина и прежде всего то, что прежний крестья­
нин в силу своего социального положения был, с одной сторо­
ны, тружеником, а с другой — собственником. Противоречие
это с драматической очевидностью обнажено в современной
прозе.
Принципиальное неприятие собственнических начал в кресть­
янской жизни — при полной родственности авторского отношения
к трудовым подлинно гуманным началам народной нрав­
ственности — характерно и для повести «Русская печь» В. Сит­
никова. Через всю повесть проходит внутренний конфликт юного
рассказчика, мальчика Пашки, от лица которого ведется по­
вествование, с хищным семейством Агаши Степихи, жены быв­
шего председателя коробовского• колхоза Степана Коробова.
Благодаря изворотливости и спекуляции семейство это сытно и
привольно прожило всю войну, но ело хлеб из-под полы, выстав­
ляя для маскировки на стол (мало ли кто придет!) лепешки из
травы, какие ела вся деревня.
215

Конфликт этот начался задолго до войны, когда Степан Ко­
робов с его кулацким нутром «подсидел» деда Пашки Фаддея
Авдеича, первого организатора колхоза, и водрузился на его ме­
сто. И добился этого потому, что своим «практицким», как он
говорил, умом понимал «свою выгоду». Всю жизнь ведет Фад­
дей Авдеич спор с этим сытым, уверенным в себе человеком, И
споры эти, воспроизведенные в книге,— одни из самых лучших
ее страниц.
«По-разному мы это разумеем,— говорит он Степану Коро­
бову о жизни.— Для меня лишку взять — невозможное дело,
для тебя — проявление похвальной оборотистости». А когда тот
попрекает деда, что из-за такой своей позиции «многого ли до­
стиг, хотя мечтал о многом»? — старик непримиримо отвечает
ему: «Знаешь, Степан Силантьевич, не каждый в знаменитости
производится судьбой. А честным может остаться каждый. Че­
стно жизнь прожить, честных детей воспитать — великое дело,
пусть и неприметное. Я так разумею, а больше никак».
«Вот теперь ты такой, Фаддей Авдеич, каким был, когда за
коммуну агитировал»,— уходит от прямого разговора Степан
Коробов.
Образ Фаддея Авдеича, «доморощенного просветителя» и
«книгочия» — большая и принципиальная удача Владимира
Ситникова. За этим характером — высокие крестьянские тради­
ции глубокого и трепетного уважения к книге, грамоте, науке,
знанию.
Не в законсервированности, замкнутости деревни, но в от­
крытости ее всем ветрам мира, высоким и добрым влияниям че­
ловеческой цивилизации, общечеловеческой культуры, прежде
всего', видят писатели истоки народной нравственности и оду­
хотворенности. Не случайно, думается мне, следом за повестью
«Русская печь» в сборнике, изданном Волго-Вятским издатель­
ством, помещен трогательный рассказ В. Ситникова «У реки
Гремячей» — о красноармейце Первакове, щуплом, белесеньком, невидном вятском пареньке, который «окал» и к каждому
слову «то» прибавлял. Рассказ этот о неистовой мечте красноар­
мейца, его стремлении научиться грамоте, «науке», о том, как
он изнурял себя, отдавая половину пайки хлеба шустрому и обо­
ротистому Алешке Знаменскому за то, что тот учил его гра­
моте.
Не случайно добрые начала, укрепившиеся в деревне, В. Сит­
ников органически связывает с революцией, с характером Фад­
дея Авдеича, еще в двадцатые годы агитировавшего крестьян
за «коммуну».
Историзм подхода к народной, крестьянской жизни проявил­
ся и в диалектике развития характеров в повести «Русская
печь».
Это развитие и направление всей возрастающей социальной,
общественной активности героев, все большей степени зрелости их
«хозяйского» чувства по отношению к жизни и родному колхозу.
216

3
А теперь — не с помощью волшебной палочки, но силою ху­
дожественного и публицистического слова — перенесемся из тех
давних лет в наше, сегодняшнее время, окунемся в его труды и
заботы. Нам помогут в этом книжка очерков того же Владимира
Ситникова «Большое новоселье», книга рассказов и очерков
Евгения Лазарева, сборник «Росные травы» Леонида Воробье­
ва. Книги писателей, сочетающих «высокую прозу» с журнализ­
мом и очеркизмом, а потому исходивших, судя по книгам, род­
ные, вят.ские, куйбышевские, костромские места вдоль и поперек,
отлично знающих, что происходит сегодня, сейчас на деревен­
ских просторах северной и срединной России. В этом смысле их
свидетельства — чаще всего документальные свидетельства оче­
видцев и участников событий — интересны еще и тем, что они —
проверка делом тех .или иных тенденций развития нашей «дере­
венской» прозы, тех или иных настроений и поветрий в нашей
литературной жизни.
Есть в книге Е. Лазарева очерк, который называется «Исто­
рия села Максимкина». Автор провел кропотливую работу исто­
рика-исследователя, и его архивные изыскания дали неожидан­
ные, неопровержимые результаты, объясняющие, пишет он, горь­
кую крестьянскую поговорку: «Нужда вперед нас родилась»,
развеивавшие на протяжении долгих десятилетий «золотую меч­
ту о безбедной жизни, о веселой избе с голубыми наличниками,
о сапогах с медными подковами и праздничных хороводах в
троицын день».
Писатель приводит отчеты двух ревизий села Старое Мак­
симкино Самарской губернии, расположенное на богатейших
тучных землях Поволжья,— за 1858 и 1891 годы. Но этой по­
следней, удобной земли приходилось в селе всего по три
с половиной десятины на душу, причем из 1142 обитателей села
«душами» считалось только 299 человек. Так что если перевести
всю землю с надельных душ на количество едоков, то на каждого
придется куда меньше десятины.
Ревизия насчитывала в Старом Максимкине 266 лошадей и
146 коров,— по 0,8 коровы и полторы лошади на каждый двор.
Напомнить об этих цифрах вовсе не бесполезно, потому что
кое-кто подзабыл знаменитый очерк Глеба Успенского «Четверть
лошади». «Ревизия стыдливо умалчивает о том,— замечает пи­
сатель,— что львиная доля всей скотины приходилась на кулац­
кие подворья, большинство же крестьянских дворов были безло­
шадными и не имели коров»; «...бороздил мужик свои десятины
деревянной сохой, да жал самодельным серпом, молотил дере­
вянным цепом. Как же тут было выбиться из нужды, мало-маль­
ски сколотить достаток! Старики вспоминают, что все крестьян­
ские домишки топились по-черному, в редком имелось окно со
стеклом. Ходил мужик в лаптях и домотканых портках».
Герои книги Е. Лазарева, как и герои других книг, не мыс­
лят деревню вне коллективизации.
217

Как радуешься вместе с автором очерков «Душа земли» или
«История села Максимкина» нарисованной им на картине, когда
двадцать с лишним комбайнов выходят на уборку: «С мощным
натужным ревом они буквально на глазах пожирали поле. Чуть
не по воздуху летающие грузовики едва поспевали к переполнен­
ным бункерам, золотые блестки половы и соломенной кострики
носились в солнечном воздухе. Какой-то пир техники, мастерст­
ва и азарта чудился в этом последнем аккорде жатвы».
Писатель осваивает эстетику новой деревни, индустриализа­
ции сельскохозяйственного труда, он убежден, что техника, об­
легчающая тяжкий вековечный труд земледельца, не убивает,
не может убить поэзию сельщины, мира русской деревни. Он ве­
рит и знает, что «священное отношение к хлебу, завещанное де­
дами, не угасло в новой генерации крестьянства. Оно стало чемто вроде эмоциональной окраски сельской экономики, одним из
моментов, одухотворяющих труд земледельца».
Евгений Лазарев пытается — пусть робко, эскизно пока, чаще
в жанре зарисовки, портрета, чем рассказа или повести — нари­
совать характеры, выражающие эту «новую генерацию крестьян­
ства», характеры современных молодых хлеборобов и механиза­
торов, с восьмилетним, а то и десятилетним образованием,
унаследовавших подлинно народное отношение к труду и обога­
тивших свой труд новым социальным качеством — гражданствен­
ностью.
«Схватить» эти новые характеры нелегко. Легче, конечно,
живописать характеры давно и прочно сформировавшиеся. Ска­
жем, старика Андрея Егорыча, не желающего переезжать из де­
ревни Заречной на центральную колхозную усадьбу в Сазоновку (очерк Е. Лазарева «Крестьянское гнездо»). Или возьмем
книгу «Росные травы» Леонида Воробьева — опять же старикапенсионера Щепова, весело и шумно, но с завидной точностью
комментирующего новую современную деревенскую жизнь (по­
весть «В гости к Щепову»), В этом случае и Андрей Егорыч у
Е. Лазарева и особенно Щепов у Л. Воробьева персонажи жи­
вые, в реальной плоти психологии и чувствований, со своим «нра­
вом» и своим языком.
Куда труднее, оказывается, нарисовать «живым» со всеми
«особинками» речи и характера, скажем, молодого механизатора
Михаила Катунина («Крестьянский корень» Е. Лазарева) или
молодых сегодняшних ребят, живущих и работающих в ко­
стромской деревушке с чудесным названием Марс (рассказ
«Соколиха с Марса» Л. Воробьева). Любопытно, что оба писа­
теля, не оговариваясь, не зная, по всей вероятности, об опыте
друг друга, нашли схожее литературное решение, подсказан­
ное, кстати сказать, рассказом «Колоколена» Василия Белова:
они рассказывают о молодых героях своих произведений устами
их матери Татьяны Макаровны в очерке «Крестьянский корень»,
Соколихи в рассказе «Соколиха с Марса». Если Е. Лазарев был
ограничен здесь жанром документального очерка, а потому не­
218

сколько скован, недостаточно свободен, то Л. Воробьев написал
отличный, на мой взгляд, рассказ «Соколиха с Марса». Но хотя
колоритнейшую речь свою Соколиха с Марса ведет только и
исключительно о своих детях, четырех сыновьях, и из этого про­
низанного юмором рассказа возникает убедительнейшая картина
и в самом деле качественно новой крестьянской жизни,— реаль­
ный, обрисованный художнически характер тут один. Это харак­
тер самой Соколихи, близкий внутренне характеру Василисы Милен­
тьевны из рассказа Федора Абрамова «Деревянные кони».
Особенностью, так сказать, новейшей прозы о современной де­
ревне и, в частности, книг, о которых мы сегодня ведем речь, яв­
ляется то, что эти характеры, выражающие высокие, лучшие на­
чала прежней крестьянской Руси, исследуются не в привычном
для них русле прежнего, дедовского уклада жизни, но в ситуа­
циях качественно новых, необычных, неожиданных для них.
Вот какова деревня в рассказах и очерках Е. Лазарева:
«Когда въезжаешь на широкую улицу Старого Максимкина,
первое, что бросается в глаза,— это, я бы сказал, веселое выра­
жение села. Дело не только в том, что дома здесь почти все но­
вы и добротны, они искусно изукрашены по фасадам резьбой,
ярко и празднично расписаны».
Это деревня с качественно новыми проблемами, которые не
вставали ранее перед старшим поколением. Кстати сказать, ти­
пический социальный характер, представляющий в жизни то
старшее поколение, которое проходит перед нашими глазами в
книгах Е. Лазарева, Л. Воробьева, В. Ситникова,— вовсе не «де­
ревенский мечтатель, лукавый мужичонка, балагур, чудак, муд­
рец, древний деревенский дед, хранитель столетних традиций»,
как это представляется некоторым критикам. Вернее, он, конеч­
но, может быть и мечтателем, как Фаддей Авдеич в повести
«Русская печь» В. Ситникова, и мудрецом, как Андрей Егорович
в очерке «Крестьянское гнездо» Е. Лазарева, и лукавым мужи­
чонкой, чудаком и балагуром, как Щепов у Л. Воробьева. Но
вот хранителей древних столетних традиций из этих характеров
никак не получается. Куда чаще они воители за традиции новые!
И удивительного в этом нет,— ведь всем тем, кому сегодня за
семьдесят, в начале тридцатых годов было за двадцать. Это то
самое поколение, которое создавало колхозы, боролось за кол­
лективизацию, строило новую жизнь и получало нравственную
закалку именно в то воистину революционное время.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ВРЕМЯ ЗОВЕТ!
1

Свежий ветер критики и самокритики, дух откровенности и
правды, которые пронизывали всю работу XXVII съезда партии,
заставляют нас во многом по-новому смотреть и на наши литера­
турные дела, на новую ответственность литературы перед време­
нем и народом. Задачи обновления, всей нашей жизни, ускорения
социально-экономического, научно-технического и духовно-нрав­
ственного развития нашего общества ставят новые ответствен­
нейшие задачи перед советской литературой.
Литература последних лет как бы зеркально отразила само
минувшее время — не только с его плюсами, но и минусами. Лите­
ратура будто губка впитывала и воспроизводила на многих своих
страницах то благодушие и самоуспокоенность, тот недостаток
гражданственности, которые имели место в нашей жизни —
пока не были взорваны решениями апрельского (1985) Пленума
ЦК КПСС, XXVII съездом КПСС, всей новаторской деятель­
ностью нашей партии.
Но вместе с тем пробивала себе дорогу и литература иная,
литература гражданских и подлинно партийных позиций, остро
социального, гражданского, болевого взгляда на жизнь. И можно
прямо сказать, что многие ее имена связаны с темой деревни,
судьбами деревни в нашей литературе. Это — Ф. Абрамов и В. Ас­
тафьев, В. Белов и С. Залыгин, Е. Носов и Б. Можаев, Г. Троепольский и В. Распутин, И. Васильев и Ю. Черниченко и многие
другие наши писатели, гражданственно относившиеся к судьбам
родной земли.
Большая, подлинная литература всегда идет по целине, ста­
вит новые трудные, не решенные пока обществом вопросы, взламы­
вает лед. И это — благо! За это ее надо ценить. И если обра­
титься к лучшим произведениям нашей литературы, в том числе и
тем, о которых идет речь в этой книге, то мы увидим, что все
они выдержали испытание временем, поскольку были отмечены
идейным, неравнодушным, гражданственным отношением к дей­
ствительности, наполнены чувством сопереживания, соответствен­
ности, а подчас и боли за судьбу нашего общего дела, нетерпи­
мостью, непримиримостью к недостаткам нашей жизни. Вспомним
хотя бы «Письмо землякам» — «Чем живем-кормимся?» Федора
Абрамова в «Правде», как и всю его огромной общественной
силы и преобразующего пафоса прозу, вспомним героическую
борьбу Сергея Залыгина и Валентина Распутина за природу,
вспомним многолетнюю защиту Борисом Можаевым идеи бри­
220

гадного подряда и многое, многое другое, о чем уже шла речь в
нашей книге.
Не будет преувеличением сказать, что лучшие произведения
нашей прозы, в том числе и прозы, посвященной деревне, как бы
предощущали необходимость решительных перемен, осуществ­
ляемых сегодня партией, формировали общественное сознание и
психологию общества именно в этом направлении, помогали об­
ществу в осознании копившихся бед и проблем, были по-настоя­
щему впередсмотрящими, своего рода колонновожатыми общест­
венного сознания, верными и действительными помощниками пар­
тии в подготовке и осуществлении курса на решительное обновле­
ние жизни нашего общества, ускорение его социального развития.
Но скажем прямо: такой литературе — остро социальной,
гражданской, проблемной, «болевой» — в последние годы было
непросто, куда трудней, чем литературе парадной, иллюстратив­
ной и описательной. Удивительная вещь: при общем засилии
комплиментарной, захваливающей критики талантливым, ярким,
остропроблемным произведениям — скажем, Ф. Абрамова, В. Бе­
лова — посвящались подчас резкие, а то и разгромные статьи.
Литературный процесс современности представляет собой
резко, глубоко пересеченный рельеф,— со своими вершинами,
срединным плато и глубочайшими лагунами, низинами. И вдоба­
вок рельеф не статичный, но — движущийся, меняющийся, и обя­
занность критики, давая точную, адекватную его картину, доби­
раться до корней как позитивных, так и негативных явлений,
анализировать его в движении. И не надо бояться контрастности,
рельефности в разговоре о литературном процессе. Надо в полный
голос говорить о завоеваниях литературы,— потому что такие
произведения, книги, как к примеру «Дом» Ф. Абрамова, «Пожар»
В. Распутина или «Знак беды» В. Быкова резко оттеняют свою
анемичность и никчемность посредственной литературы. Но необ­
ходимо все сильнее бить в колокол тревоги по поводу наступления
посредственности, потому что, упорно выбиваясь из грязи в князи,
она грозит затопить все вокруг. Среднестатистическое благодушие
в литературе выгодно только посредственности и противоречит
коренным, стратегическим интересам нашего общества.
Все лучшее в советской литературе связано с социально
активным граждански честным отношением к жизни, то есть —
с теми чертами общественного поведения, которые утверждает се­
годня партия. А серость и посредственность растут из равнодушия
к жизни общества и народа, из безыдейности, безгражданственности, внутренней пустоты, бесталанности.
Подлинная литература не может быть благостной, описатель­
ной, приукрашивающей действительностью,— она всегда бой,
боль, непримиримость к недостаткам, самая суровая правда
жизни,— но не с позиций холодного наблюдателя, а с позиций
соучастника, борца, .не ради злорадства, но ради преодоления,
движения вперед, утверждения гуманистических идеалов. И такой
литературой, как показывает и наша книга, мы богаты.
221

«Наша литература, отражая рождение нового мира, вместе с
тем активно участвовала в его становлении, формируя человека
этого мира,— патриота своей Родины, подлинного интернациона­
листа,— говорил в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду
партии М. С. Горбачев.— Тем самым она верно выбрала свое
место, свою роль в общенародном деле. Но это и критерий, с кото­
рым народ, партия подходят к оценке работы писателя, художника,
да и сама литература, советское искусство — к собственным за­
дачам»1.
Политический доклад, выступление делегатов съезда были
пронизаны заботой о литературе, о дальнейшем ее совершенст­
вовании и развитии, о выправлении дел в литературной критике.
Принципиально важное значение для развития литературы
имеет принцип соревновательности талантов во всех сферах жизни,
выдвинутый в Политическом докладе ЦК КПСС.
Принципиально важной была поддержка, которую партия
оказала деятельности писателей в защиту природы, экологии, ок­
ружающей среды: «...В ряде регионов страны состояние природной
среды вызывает, тревогу,— сказал в докладе М. С. Горбачев.—
И правильно общественность, наши писатели ставят вопрос о бе­
режном отношении к земле, ее недрам, озерам и рекам, расти­
тельному и животному миру»2.
И столь же важной была поддержка партийным съездом дея­
тельности писателей в защиту экологии культуры, исторической
памяти, сохранения облика старых русских городов. История —
это могучее и ничем не заменимое средство воспитания патрио­
тических чувств, являющихся надежным фундаментом формиро­
вания социально активной, гражданственной личности.
«Партия высоко ценит и поддерживает всеми нами ощущаемый
подъем патриотических чувств, возросший общественный интерес
к истории Отечества, к богатствам нашей многовековой, многона­
циональной культуры,— сказал в выступлении на съезде Е. К- Ли­
гачев.— Во многих местах, я хотел бы с удовлетворением отме­
тить, у нас по-настоящему заботятся о сохранении всего того, что
дорого памяти народной... Правы те, кто возвышает голос тревоги
за архитектурный облик наших славных древних городов. Партий­
ный спрос за небрежение к национальным святыням должен быть
строгим. История, революция, их памятники — это могучий источ­
ник воспитания народа. И людей наших надо воспитывать так,
чтобы они были ревностными хранителями духа народного, кото­
рый живет в памятниках истории и культуры, в камне и бронзе,
в самом неповторимом звучании имен наших городов, сел и улиц».
Надо отдать должное нашей литературе, посвященной истори­
ческим судьбам деревни — ив прозе, и в публицистике она по1 Горбачев М. С. Политический доклад Центрального Комитета КПСС
XXVII съезду Коммунистической партии Советского Союза, 25 февраля 1986 г.—
С. 114.
2 Там же.— С. 63.

222

ставила вопросы воспитания патриотизма, воспитания любви и
уважения к родной природе и родной истории, активнейшей их
защиты, формирования в людях активного, гражданского, госу­
дарственного отношения к жизни в самый центр своего постоян­
ного и повседневного внимания, сделала их пафосом своего твор­
чества.
Подтверждением тому — и новейшие публицистические вы­
ступления писателей, скажем, неоднократные выступления С. За­
лыгина и В. Распутина по телевидению, в печати — «Известиях»,
^Литературной газете», в которых они с огромной тревогой гово­
рили об опасностях, нависших над нашими реками, лесами и озе­
рами, проистекающими из бюрократического, формального отно­
шения к богатствам родной земли, из-за неумения или нежелания
рачительно хозяйствовать в родном государстве.
А с какой принципиальностью и неуступчивостью все эти
вопросы поставлены В. Распутиным в его повести «Пожар», явив­
шейся своеобразным продолжением его «Прощания с Матерой».
В повести «Пожар» живут и действуют герои «Матеры», переехав­
шие на новое место жительства после затопления родной деревни,
которая ушла на дно рукотворного моря. Здесь нет спора о том,
насколько необходимо с точки зрения государственного интереса
было строительство этой плотины,— спор завершился еще в Ма­
тере, и завершился он тем, что плотина была построена. Но какой
ценой?.. Не только с точки зрения экономической, но и нравствен­
ной.
Повесть В. Распутина «Пожар», так же как роман Ф. Абрамова
«Дом» или его «Письмо землякам», пронизана тревогой за мо­
ральное состояние души бывших жителей Матеры, которые насе­
ляют сегодня вновь отстроенный поселок Сосновка. Эта тревога по
поводу утраты жителями Сосновки многих, жизненно важных, че­
ловеческих качеств, нравственных норм и уставов, которые форми­
ровались веками человеческого труда на земле: и прежде всего —
чувства хозяина, нравственного отношения человека к своему тру­
ду. Эта опасная ущербность души человеческой с особой силой
проявилась в обстоятельствах экстремальных — когда в Сосновке,
на ее складах, занялся пожар.
Тревога писателя не напрасна, ибо «не ими ли, не этими ли
законами, не этой ли грудью единой спасались и спаслись в старой
деревне в войну и в лихие послевоенные годы, когда за десять
колосков, не размениваясь и не мелочась, на десять же лет и
приговаривали?» Так размышляет главный герой повести, в
войну — сержант, потом — колхозник, а сейчас — шофер Иван
Петрович. А теперь — все переменилось. «Можно сказать, пере­
вернулось с ног на голову, и то, за что держались еще всем
миром, что было общим неписанным законом, твердью земной, пре­
вратилось в пережиток, в какую-то ненормальность и чуть ли не
предательство...» И причина — не только в том, что новая работа
сказалась: «валить лес, только валить и валить, не заботясь,
останется, вырастет что-нибудь тут после них или нет», что оз­
223

начало разрыв человеческого труда и результатов этого труда,
то есть — убиение чувства хозяина. Но к этому присоединилось
еще и то, размышляет Иван Петрович, что взамен уехавших, вет­
ром унесенных, «принялись селиться люди легкие, не обзаводя­
щиеся ни хозяйством, ни даже огородишком, знающие одну доро­
гу — в магазин: и чтоб поесть, и чтоб время от работы до работы
скоротать. Сначала от работы до работы, а затем и работы при­
хватывая, заслоняя ее магазином, и чем дальше, тем больше, тем
слаще и неудержимей».
Отсутствие чувства хозяина собственного труда, напор по­
требительства, а следом и алкоголизма рушили народное самосо­
знание, искажали его,— вот о чем говорит, криком кричит повесть
«Пожар» — одно из самых тревожных предупреждений, предосте­
режений в нашей литературе, один из самых громких, прямых, пуб­
лицистических призывов в пользу безотлагательной необходимо­
сти коренных перемен, очищения всей нашей жизни от скверны,
мешающей нам жить и работать по-социалистически.
В прямую перекликаются по- духу, по постановке вопросов
многие публицистические повести и очерки еще одного нашего
публициста-«деревенщика», завоевавшего в последние годы
большой читательский и общественный авторитет — Ивана Ва­
сильева. В таких произведениях самого последнего времени, как
«Депутатский запрос», «Цена инициативы», «Слово о деле и хо­
зяине» Иван Васильев всесторонне исследует современную народ­
ную жизнь под углом зрения современных потребностей ее
развития. Его знания жизни народа и, прежде всего — жизни
современной деревни глубоки, а выводы — чрезвычайно актуаль­
ны. Он исследует формирование чувства хозяина в условиях сегод­
няшней колхозной, совхозной деревни и все, что мешает тому,
подчеркивая, в качестве главной помехи отрыв результатов от
самого процесса колхозного труда. Автор — за те новые ме­
тоды организации народного труда, в основе которых лежит
хозрасчет, коллективная ответственность за результаты труда,
а следовательно и коллективная заинтересованность в работе,
хозяйское чувство в отношении к делу.
Особенно интересно и своевременно он ставит вопросы нрав­
ственного отношения к труду, которое, к сожалению, оказалось
утраченным у многих людей и даже во многих коллективах, о
нравственности руководителя, об этической основе современным
управлением народного труда. «...Раздумывая над судьбами луч­
ших сельских руководителей,— пишет И. Васильев,— я прихожу к
выводу, что все они обладали огромным нравственным запасом.
Не все они были выдающихся деловых качеств, но совесть их была
высшей пробы».
Нравственный запас личности, замечает писатель, это то,
что возвышает руководителя, дает ему внутреннее право руково­
дить людьми. «Только при том условии, если по скромности, чест­
ности, порядочности, душевной чуткости, сострадательности, доб­
роте человек превосходит других, он может ими руководить,—
224

говорит писатель.— Иначе при любой разворотливости, при любой
хватке руководителю грозит опасность превратиться в делягу,
проныру, комбинатора,— в кого хотите, только не в делового
управляющего».
Иван Васильев отстаивает идейное отношение к жизни как
рядовых тружеников, так и руководителей, и особенно непримирим
к любым формам потребительства в жизни и деле. «...Потреби­
тельство, как известно, есть целый нравственный комплекс, при
котором скромность, честь, совестливость, обязательность,
чуткость, как говорится, не котируются... Страна должна сде­
лать гигантский скачок в техническом прогрессе, а на психологии
потребительства, в какой бы дозе оно ни присутствовало, такой
задачи не решить».
Особенно большой вред наносит потребительство во взаимо­
отношениях человека и природы. Журнал «Наш современник»
опубликовал целый ряд публицистических выступлений на эту
тему, которые принадлежат не только писателям, но и ученым,
практическим работникам земледелия. Особенно заметными со­
бытиями в этой борьбе за природу стали такие выступления
«деловых» людей, крупных ученых, как очерк «Докучаевские бас­
тионы» (журнал «Наш современник», 1985, № 2), принадлежа­
щий перу крупного специалиста по проблемам биосферы, эко­
логии и охраны окружающей среды Ф. Я. Шипунова, и Круглый
стол «Земля и хлеб» (журнал «Наш современник», 1985, № 7),
в котором приняли участие целый ряд крупнейших ученых-поч­
воведов нашей страны.
«Землей называем мы нашу планету. Говорим «земля», когда
имеем ее, нашу кормилицу.
Земля обеспечивает нас пищей, одеждой, даже воздухом.
Много земли на Земле? Как-то в периодической печати приво­
дилось такое сравнение.- Если представить земной шар крупным
арбузом, то тонюсенькая земляная пленка на его поверхности,
которую легко соскоблить, ибо она десятикратно тоньше лезвия
безопасной бритвы, как раз и будет слоем почвы на планете.
Вот от этого-то тонкого слоя и зависит наша жизнь и бла­
гополучие. Поэтому мы должны постоянно помнить слова велико­
го овоего соотечественника К. А. Тимирязева, что «владение зем­
лей не право только или привилегия, а тяжелая обязанность,
грозящая ответственностью перед судом потомства».
Современная советская литература, проза и публицистика
активно вмешиваются в самые конкретные дела, стремятся актив­
но содействовать наведению порядка, нравственному оздоров­
лению труда и быта советских людей, стремятся быть на переднем
крае борьбы за обновление жизни, радикальные перемены в эко­
номике и социальной сфере жизни нашего общества.
Книги и статьи наших лучших художников проникнуты заботой
и тревогой о судьбах природы в наш бурный, стремительный,
научно-технический век, о том, как сохранить нашу планету и
передать ее потомкам в достойном состоянии.
225

Наиболее чуткие из них не хотят занимать в этом вопросе —
одном из самых главных вопросов XX века, руссоистскую позицию,
позицию отказа от научно-технического, а следовательно и со­
циального прогресса. Это была бы, в данной ситуации, пожалуй,
самая легкая, но — бессердечная к людям, антисоциальная и
античеловеческая позиция, потому что означала бы отказ от
активного решения социальных проблем жизни на Земле. Нет,
кладовые земли должны открывать свои тайны и богатства для
людей, для сегодняшнего и завтрашнего человека.
Но важным здесь является понимание принципиальной диалек­
тики подхода к научно-технической революции в условиях социа­
лизма: чем активнее и глубже будет развиваться научно-техни­
ческий прогресс, чем больше все новых и новых регионов нашей
страны будут вовлекаться в ускоренное индустриальное, эконо­
мическое развитие, тем с большим вниманием наше общество,
а следовательно и литература должны относиться к вопросам эко­
логии, охраны природы, бережного отношения к сохранению
окружающей среды.
Но проблема «человек и природа» — это лишь один из много­
численных аспектов, которые встают перед нашей литературой
после XXVII съезда КПСС.
Новаторские идеи, высказанные с трибуны высшего партийного
форума, содержат в себе подлинный кладезь качественно новых
тем и проблем, нерешенных вопросов и важнейших социальных и
общественных задач. Они ждут пытливых художников и публици­
стов, исследователей современного народного труда, его коллизий
и конфликтов, его типических и героических характеров как в
городе, так и в деревне.
«Когда возникает общественная потребность осмыслить время,
в особенности время переломное,— сказано в Политическом
докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии,— оно всегда выдвигает
людей, для которых это становится внутренней потребностью.
В такое время мы живем сейчас»1.
Можно сказать с уверенностью, что наше «прекрасное и ярост­
ное время» (А. Платонов) вызовет к жизни и новых крупных, зна­
чительных художников, осмысляющих сегодняшнюю жизнь во
всем богатстве ее свершений и характеров, во всем напряжении
борьбы, и новые, значительные произведения, достойные этого вре­
мени, содержащие в себе новые художественные открытия, ту
безусловную правду жизни, которая всегда была сутью настоя­
щего искусства.

2

Наши скромные заметки и размышления о современной прозе,
посвященной судьбам деревни, подошли к концу. Рассчитанные
1 Горбачев М. С. Политический доклад Центрального Комитета КПСС
XXVII съезду Коммунистической партии Советского Союза, 25 февраля 1986 г.—
С. 114—115.

226

на то, чтобы в той или иной мере помочь в многотрудной, прежде
всего воспитательной, работе учителю-словеснику, они тем не
менее далеки от методических указаний и не содержат в себе
методических разработок.
Цель этих размышлений и разборов иная: дать преподавателю
более или менее системное представление о современной так
называемой деревенской прозе, вырвавшейся в последние годы
во многом на передний край литературного процесса. Познакомить
с ее немалыми эстетическими и нравственными богатствами, рас­
сказать не только о ее победах, но и трудностях, внутренних
противоречиях ее развития, о жарких спорах, которые кипят
внутри и вокруг нее.
А самое главное — вооружить, по возможности, учителя-сло­
весника научной методологией в подходе и постижении литера­
турного процесса, как он проявляет себя именно в этой сфере
литературы, методологией, в основе которой лежат марксист­
ско-ленинские принципы историзма, партийности и народности.
А вооружать методологией нельзя с помощью указаний, советов
и директив, методология литературного анализа постигается
лишь в деле, в практике, в совместной работе писателя, критика
и читателя.
Учитель-словесник — особый читатель. Постижение и совер­
шенное владение методологией литературного анализа для него
не менее важно, чем для критика или литературоведа: оно
лежит в основе и его труда. Преподаватель литературы, критик,
литературовед — все вместе учат людей трудному искусству
общения с прекрасным, учат читать.
Идея данной книги в том и состоит, чтобы вместе с учителемсловесником прочитать немалый массив современной прозы о
деревне, вникнуть в споры о ней и попытаться в процессе соци­
ального, конкретно-исторического анализа осмыслить и понять
это интереснейшее явление в литературе социалистического реа­
лизма, поставив в общий контекст современного литературного
процесса, выявить его духовный, этический и нравственный па­
фос. Нам хотелось бы, чтобы это совместное движение мысли
и интереса, этот высокий нравственный смысл, оказавшись за­
разительными, захватили по принципу цепной реакции хоть ка­
кую-то часть и учеников, помогли им в главном — учиться ду­
мать.
Ибо и для нашего времени святы знаменитые писаревские
слова: «Надо читать и размышлять не для того, чтобы убить вре­
мя, а для того, чтобы выработать себе ясный взгляд на свои
отношения к другим людям и на ту неразрывную связь, которая
существует между судьбой каждой человеческой личности и об­
щим уровнем человеческого благосостояния. Словом: надо ду­
мать. В этих двух словах выражается самая насущная, самая
неотразимая потребность нашего времени и нашего общества».
Думать — ради того, чтобы учиться понимать жизнь и обре­
тать свое достойное, гражданское место в ней.
227

3

Для более глубокого и точного понимания представленных
в книге имен и произведений учителю литературы важно уметь
соотнести их с общими тенденциями развития современной со­
ветской прозы, поставить их в контекст литературного и ду­
ховного развития жизни последних лет. Сам факт столь при­
стального внимания нашего общества и литературы к «человече­
скому фактору», к теме моральных, нравственных исканий зна­
менателен. Он говорит как о значительности, масштабности
этих исканий нашей литературы, так и о признании особой
роли литературы в нравственном воспитании народа, ибо эта
сфера, сфера духовной жизни, доступна в первую очередь ей.
Вчитаемся в материалы XXVII съезда КПСС, во все осново­
полагающие документы партии последнего времени: нравствен­
ные критерии в подходе к жизни, к труду, ко всем сферам че­
ловеческой жизнедеятельности все в большей степени стано­
вятся определяющими.
Особенностью современного периода в развитии многонацио­
нальной нашей литературы является именно то, что духовно­
нравственные искания идут сегодня по всему литературному
фронту. Они многоплановы и многообразны, ведутся на самом
разном жизненном материале нашей действительности, в горни­
ле борьбы и труда народа, преобразовывающего жизнь, но при
этом — не самодельны, а подчинены еще более высокой сверх­
задаче: все более полному выявлению и утверждению гумани­
стического потенциала социализма.
Историческое новаторство общества социализма, общества
реального гуманизма как раз в том и состоит, что это обще­
ство и его литература впервые в человеческой истории оказа­
лись способными не только в полный рост поставить, но
и дать убедительный, причем реальный, социальный ответ на
коренные вопросы человеческого духа, человеческой нравст­
венности, могуче посягнув тем самым на монополию идеализ­
ма в этом круге вопросов.
Тем и велик Михаил Шолохов, тем и значителен Леонид Лео­
нов, что, продолжая традиции Горького, всем своим творчест­
вом утверждают они качественно новую философию истории и ка­
чественно новую философию человека, в единстве своем и со­
держащую революционные, социалистические ответы на самые
кардинальные вопросы человеческого духа и нравственности.
Обращаясь к революции и гражданской войне, истории со­
здания социализма, продолжая традиции Горького и Маяков­
ского, Фадеева и Толстого, Фурманова и Островского, Твардов­
ского и Исаковского, Федина и Тихонова, воодушевляемая не­
увядающим примером Шолохова и Леонова, литература социали­
стического реализма создала целый ряд произведений, целую га­
лерею высокогражданственных характеров, незаурядный мас­
штаб личности которых определяется любовью к Родине и наро­
228

ду, революционной идейностью как главным истоком их оду­
хотворенности. Таковы Давыдов у Шолохова, профессор Вих­
ров у Леонова, Венька Малышев у Нилина, учитель Гюйшен
у Айтматова, главком Мещеряков у Залыгина.
И с таким же вниманием, и с такой же постоянностью как
к теме Ленина, революции и гражданской войны, современная
литература наша вновь и вновь обращается к грозовому дра­
матическому времени Великой Отечественной войны. Времени,
которое, быть может, как никакое другое на трагическом,
смертном изломе выявила духовную силу, духовные основы со­
ветского народа. Именно нравственный интерес, нравственный
и патриотический фактор, прежде всего, вызвали к жизни на­
шу славную, высокогероическую литературу о войне.
Наша литература — возьмем ли мы книги Ю. Бондарева или
В. Быкова, К- Симонова и С. С. Смирнова, Г. Бакланова и мно­
гих других, осмысляет победу в Великой Отечественной войне, в
первую очередь как победу духовную, победу идейную, победу
наших человеческих отношений, нашего великого историче­
ского прошлого и еще более великого будущего.
Для современной советской литературы характерна опора
на гуманистическую традицию, возросли философская глубина,
повышенная требовательность к человеку.
Мы достигли такой общественной зрелости, когда становится
очевидным: самые высокие и вечные общечеловеческие ценно­
сти духа и нравственности, поиски смысла жизни, одухотворен­
ности, чести, правды, добра, борения человеческой совести —
все это наше, именно — наше, это — ценности реального, то
есть социалистического гуманизма, который мы утверждаем
всем строем, всем образом нашей жизни, утверждаем и отстаи­
ваем в напряженнейшей идеологической борьбе.
Об этом — целый ряд произведений, на различном уровне
художественности и глубины постижения сути вещей, но с оди­
наковой бескомпромиссностью спорящих с бездуховностью, ост­
ро ставящих вопрос об опасности духовного вакуума как тех
«черных дыр» в человеческом сознании, которые несовмести­
мы с нашим, социалистическим образом жизни, с нашей комму­
нистической концепцией человека. Литература в ряде про­
изведений последних лет страстно и последовательно вою­
ет за понимание того, что духовный и нравственный вакуум
губителен для личности и противоречит самой сущности социа­
листического образа жизни.
Вспомним такие произведения последнего времени, как «Бе­
лый пароход» или «Буранный полустанок», «Плаха» Чингиза
Айтматова, «Сотников» или «Знак беды» Василя Быкова, «Берег»,
«Выбор», «Игра» Юрия Бондарева, «Последний срок», «Живи и
помни», «Пожар» Валентина Распутина, рассказы Василия Шук­
шина, лучшие из повестей Юрия Трифонова,— ведь при всей своей
разнице все они — о том, как много значат для человека и наше­
го общества подлинно человеческие ценности.
229

Необходимо, чтобы рост материальных возможностей посто­
янно сопровождался повышением идейно-нравственного, духов­
ного уровня людей. Иначе мы можем получить — и получали
в пору недавнего общественного застоя — агрессивные реци­
дивы мещанской, мелкобуржуазной психологии.
Вот почему заслуживает всяческой поддержки антимещанский пафос многих произведений последних лет, пафос борьбы
с мелкобуржуазной психологией,— стяжательством, собствен­
ничеством, социальным эгоизмом, общественным равнодушием,
обывательщиной. Литература последних лет в ряде произведе­
ний ведет бой с бездуховностью мещанства, за высокие ценно­
сти подлинно человеческого существования.
Из книги в книгу литература в лучших своих произведениях
с упорством и последовательностью ставит на общественное
обсуждение вопрос о значении духовных и нравственных ценно­
стей для человека и общества, и в особенности — для советско­
го человека и социалистического общества, показывая и до­
казывая, что без глубокого и прочного нравственного фунда­
мента задачу формирования гражданина, человека не решить.
Масштабность и самое существо этой задачи обусловливает
углубление философского потенциала нашей литературы, более
смелую и широкую постановку ею коренных проблем и вопросов
человеческого духа и нравственности,— таких, как вопрос
о смысле жизни, о добре и зле, и совести тех «вечных» вопро­
сов, которые на каждом новом витке исторической спирали пе­
ред каждым человеком и каждой эпохой встают как бы заново
и требуют самостоятельного решения, учитывающего не только
предыдущий опыт человечества, но и то новое, что вносит
в своем непрестанном, неумолимом движении жизнь.
Позитивное, положительное решение духовно-нравственных
проблем, которые ставит перед современным человеком литера­
тура и жизнь, не только в свете «вечных» проблем человече­
ского духа, но и в неразрывной связи с социальной практи­
кой жизни, сегодняшней действительности ускоренного разви­
тия социализма,— вот насущнейшая задача времени, которая
волнует сегодня всех: и читателей, и писателей.
Сегодня всем ясно, насколько важно для человека и обще­
ства, в особенности для советского человека и социалисти­
ческого общества^ позитивное решение проблемы духовных и
нравственных ценностей. Но — на каких путях?
Только конкретно-исторические позиции, социальный под­
ход помогут нам добыть реальный, а не мистический ответ
на те коренные вопросы и проблемы духа и нравственности, ко­
торые занимают ум и сердце современного человека. Только
через, общественную сферу жизни, как известно, и превращаю­
щую человека в «гомо сапиенс», «гомо моралес», через реаль­
ную действительность социализма мы приблизимся к пониманию
современного человека и его духовных, нравственных проблем
в жизни и литературе.
230

По мере углубления нравственных исканий в литературе, кол­
лективной проверки и самопроверки результатов, все в боль­
шей мере теряют кредит в современной литературной мысли
вневременные, асоциальные, метафизические, внеклассовые ре­
шения проблемы ценностей, предлагавшиеся какой-то частью
нашей критики. Незрелые в идейном и философском отношении
попытки иных критиков представлять нравственность в виде не­
кой самодовлеющей ценности, независимой ни от чего, кроме
самое себя,— то есть — отрывать нравственную сферу жизни
человека и общества от реальной земли, от взаимосвязей
и взаимообусловностей с реальной, социальной, социалистиче­
ской действительностью не нашли поддержки в нашей литера­
турно-художественной мысли.
Советская литература и критика все с большей глубиной
и настойчивостью разрабатывают марксистско-ленинский, исто­
рико-материалистический взгляд на проблему духовных и нрав­
ственных ценностей, новаторски решая эту, казалось бы, «веч­
ную», но столь современную ныне проблему на путях социаль­
ных и конкретно-исторических, на путях детерминированности,
обусловленности нравственного сознания общественными усло­
виями жизни и труда людей. Литература социалистического реа­
лизма не видит решения коренных вопросов человеческого ду­
ха, кроме как на нашей «бренной земле», в социальной дейст­
вительности, в активной жизнедеятельности народа, строящего
коммунизм. По убеждению советской литературы и критики,
вне этой реальной, социальной почвы духовно-нравственный
круг проблем современности просто неразрешим.
В нравственных исканиях современной советской литерату­
ры немалую роль и место занимает наша «деревенская», как
ее называют подчас критики, а в действительности — нравст­
венно-философская проза, представленная такими широко из­
вестными именами, как Ф. Абрамов, М. Алексеев, С. Крутилин,
Б. Можаев, В. Астафьев, В. Белов, Е. Носов, В. Распутин,
В. Солоухин, В. Шукшин, В. Лихоносов, Г. Троепольский,
И. Друцэ, Г. Матевосян и др. С большой художественной силой
ставят эти писатели в лучших своих произведениях вопрос о судь­
бе духовных и нравственных ценностей человека и общества в наш
стремительный, быстротекущий век. Нерасторжимая связь с Роди­
ной, родной землей и ее народом, любовь и долг по отношению
к этой земле и ее народу — вот что поставили эти художни­
ки во главу угла в предлагаемом ими решении проблемы чело­
веческих ценностей. Это — надежный фундамент общественной
нравственности, причем в демократическом ее понимании, том
понимании, которое обусловило нравственные завоевания рево­
люционного движения в России, нравственность декабристов
и шестидесятников, народников и народовольцев. Народность и
историзм — вот что во многом определяет духовно-нравствен­
ные искания современной советской прозы, ее немалые успехи.
Роль и место прозы, посвященной деревне, и заключается,
231

прежде всего, в том, что, выдвинув наряду с другими наши­
ми писателями на общественное обсуждение проблему гумани­
стических человеческих ценностей, она указала одно из важных
направлений решения этой проблемы, указала на тот реальный
фундамент общечеловеческих нравственных ценностей, который
всегда составлял основу народной культуры, народной нравст­
венности и который закладывался веками труда и борьбы чело­
века на земле. Она напомнила всем нам, что без этого необхо­
димейшего фундамента коренные нравственные проблемы века
не решить.
Впрочем, было бы ошибкой связывать процесс углубления
демократизма и народности нашей литературы лишь с прозой,
посвященной деревне. В действительности это общий процесс,
имеющий отношение ко всей нашей литературе, к воспроизведению
в ней жизни всего трудового народа, рабочего класса, в первую
очередь. Проза о деревне — органическая часть, одно из на­
правлений развития литературы социалистического реализма.
Все глубже в нашей прозе — художественной и документаль­
ной осмысление природы как духовной и эстетической, под­
линно человеческой ценности, все бескомпромисснее страстная
защита природы как долговременного нравственного фактора,
облагораживающего и одухотворяющего людей. Родная природа
здесь соотносится с родной историей, воспитывает патриоти­
ческие чувства, любовь к родной земле.
Лучшие из произведений нашей прозы, посвященные деревне,
отмечены социальным, конкретно-историческим подходом к про­
блемам нравственного бытия народа. В них исследуется не
только исторический фундамент, но и сложный, противоречивый
процесс формирования новой нравственности в глубиннейших
пластах народной жизни, нравственности социалистической,
отмеченной социальной, творческой активностью масс. Таковы
«Пряслины» Ф. Абрамова, «Комиссия» С. Залыгина, «Полесская
хроника» И. Мележа, «Последний поклон» В. Астафьева, по­
вести и рассказы В. Белова, Е. Носова и другие. Трудовая народ­
ная нравственность исследуется здесь в развитии и обогаще­
нии новыми, социалистическими началами.
Этот взгляд формировался в нашей литературе и критике
в спорах и борьбе с двумя крайностями — как с нигилистиче­
ским отношением к наследию трудовой народной нравственности,
так и с идеализацией истории, внесоциальным подходом к ду­
ховно-нравственному наследию прошлого.
Такая позиция отвергает как релятивизм и нигилизм в от­
ношении общечеловеческих нравственных ценностей, так и абст­
рактно-гуманистическое толкование этих ценностей, отрываю­
щее их от социальной, классовой, конкретно-исторической
основы.
Наша литература все эти годы упорно шла к правильному,
диалектическому пониманию соотношения общечеловеческого
и классового в морали, категорически отринув как этический
232

релятивизм, так и абстрактный гуманизм, как недооценку обще­
человеческих ценностей в нравственности, так и внесоциальный, внеклассовый подход к ним. -Здесь опасна любая абсолю­
тизация, метафизическое противопоставление одного другому,
опасно малейшее смещение акцентов. Не отрицание простых
норм нравственности и справедливости, но осмысление их с по­
зиций классовой борьбы пролетариата, в жизни утверждающей
общечеловеческие нормы нравственности как действительно
реальные правила отношений между людьми и народами.
Абстрактный гуманизм, его опасность и ограниченность —
не в признании значимости общечеловеческих моральных норм,
вырабатывающихся народными массами на протяжении тысяче­
летий, но в отчуждении общечеловеческих нравственных ценно­
стей от классовой борьбы и революции, реальной практики борь­
бы за социализм и коммунизм. Реальный, то есть социалистиче­
ский гуманизм не отбрасывает общечеловеческие ценности, но
дает им конкретно-историческую интерпретацию, органически
спрягает нравственность с научно осмысленной борьбой народа
за коммунистическое будущее.
Марксистско-ленинское, социально-классовое понимание
нравственности не отменяет, как писал Ленин, ни свободы
нравственного выбора, ни человеческой совести. Напротив!
Наше понимание нравственности сегодня далеко от упрощен­
чества и однолинейности, мы — за богатство и полноту, оду­
хотворенность и красоту человеческих взаимоотношений. Лите­
ратура наша упорно воюет за то, чтобы общечеловеческие нор­
мы нравственности — доброта, человечность, справедливость,
правда, благородство, совестливость, чуткость, сострадание —
прочно входили в глубь человеческой психологии, станови­
лись частью души.
Литература наша ведет воистину огромную работу по воспита­
нию чувств, выработке нравственного слуха, душевной тонко­
сти, глубине и богатству человеческих переживаний и одновре­
менно — по воспитанию характеров, близких к нашему нравст­
венному идеалу.
В конечном счете, это задача не только нравственная,
но и социальная, гражданская: душевная заскорузлость, эмо­
циональная тупость, бескультурье чувств, оборачивающееся ча­
сто жестокостью, грубостью, насилием над личностью,— таков
последний рубеж, на котором мир мещанской корысти и бесче­
ловечности дает нам бой.
Вот почему так важно в литературе воспитание чувств, богат­
ства, красочности, одухотворенности восприятия человеком ок­
ружающего мира, очеловечивание человека, которому в тех или
иных формах воздействия служит, в конечном счете, прекрасное.
Было бы ошибкой думать, что нравственные начала в нашей
литературе не сводятся к быту, к сфере узко личных взаимоот­
ношений людей, они утверждают себя в единстве личной и граж­
данской нравственности.
233

Трудности и «издержки» в теме морали нравственных исканий
чаще всего начинаются как раз тогда, когда нравственная сфера
в литературе искусственно обслуживается, сводится лишь к лич­
ным добродетелям. Зауженное понимание нравственности ведет
к тому, что сложнейшие нравственные проблемы и духовные воп­
росы современности подчас пытаются решать в литературе лишь
на основе чисто личных, бытовых взаимоотношений людей, за
пределами основной, гражданской сферы жизнедеятельности со­
временного человека — его дела, труда, за пределами нашей
социальной действительности, а то и вообще, исходя из принципа
«неучастия» в ней.
Отстаивая необходимость активности, добра, чести, совести,
человечности — всех простых норм человеческой нравствен­
ности, литература социалистического реализма предполагает
прй этом такое внутреннее развитие человека, которое приво­
дит его к постижению себя как личности подлинно человече­
ской, а, следовательно, и общественной, гражданской, к вы­
работке всеобъемлющей социально-активной жизненной позиции.
Человек становится личностью лишь по мере того, как от
нравственности личной он ведет к нравственности граждан­
ской, от личной честности — к гражданской честности. Не слу­
чайно венцом воспитания человека Белинский называл граждан­
ские убеждения.
Важно, чтобы движение от эмоционального постижения доб­
ра и зла, от элементарных нравственных истин к коммунисти­
ческому миросозерцанию, к социальному осмыслению процес­
сов жизни и сознательному определению своего гражданского
места в ней было естественным и органичным, чтобы система
идейных убеждений была выстрадана, выношена, постигнута внут­
ренне, чтобы передовые идеи времени были не отвлеченным зна­
нием, но глубоко личным, внутренним убеждением, руководст­
вом к жизни, труду, действию, борьбе.
Формирование гражданина — долгий, медленный диалектиче­
ский процесс, где взаимодействуют ряд факторов, воздействий
и опосредований, включая нравственный фундамент личности,
школу труда и сферу мировоззрения, убеждений человека.
Коммунистическая гражданственность неотделима от нрав­
ственности. Более того, гражданственность растет из нрав­
ственности, обогащенной трудом на благо человека и работой
мысли, общественно-политическим мировоззрением, превратив­
шимся, в свою очередь, в идею — чувство, убеждение, внутрен­
ний закон нравственного поведения.
Гражданин начинается с осознания себя как нравственной
личности, поднимаясь в своем внутреннем развитии до пози­
ции убежденного патриота социалистического Отечества, лично
отвечающего за все происходящее вокруг.
В диалектике нравственных исканий современной советской
литературы особо важное место занимают произведения, иссле­
дующие и утверждающие те новые духовные качества в созна­
234

нии людей, которые формируются социалистическим обществен­
ным строем. Эти новые нравственные качества продолжают то
лучшее, что было выработано в духовной сфере всем предшест­
вующим развитием человечества и одновременно выражают суть
небывалого в истории нравственного феномена — имя которо­
му — советский человек.
Социальная, осмысленная, высоко сознательная активность
человеческой личности в борьбе за справедливость, правду,
добро, красоту, за высокие и прекрасные идеалы — не есть ли
это главное, что привносит в мораль народа революция, социа­
лизм!? Органический сплав общечеловеческих нравственных
ценностей и активной жизненной позиции личности в борьбе
за реализацию этих ценностей, за реальный гуманизм,— не
в этом ли самая суть коммунистической нравственности? Вспо­
мним в этой связи ленинское определение: «В основе коммуни­
стической нравственности лежит борьба за укрепление и завер­
шение коммунизма» (т. 41, стр. 313).
Вырастая из великой гуманистической традиции человечества
и, в частности, из гуманистической традиции русской литера­
туры, русского освободительного движения, принцип активной
жизненной позиции личности в условиях социализма обрел новую
жизнь, новые возможности, а, следовательно, новую судьбу.
Принцип активности жизненной позиции советского челове­
ка и является ключевой позицией — эстетической, политиче­
ской, философской, обеспечивающей успех творческих исканий
советской литературы, поиски ею убедительных ответов на клю­
чевые нравственно-философские вопросы современности. И вме­
сте с тем эта ключевая задача в деле перестройки обществен­
ного сознания и человеческой психологии в обстоятельствах
ускоренного развития социализма.
Размышляя о нравственном принципе активной жизненной по­
зиции советского человека в жизни и литературе, мы должны
прежде всего подчеркнуть, что речь идет о высокой, подлинно че­
ловеческой и гуманистической, то есть — коммунистической актив­
ности личности, принципиально отличной от активности эго­
истической, индивидуалистической, той активности личности,
которая формируется буржуазным образом жизни и которая во
главу угла ставит личный успех. Если активная жизненная пози­
ция, исходящая из сознательного отношения к общественному
долгу, продиктованная гуманистическими идеалами, возвышает
личность, сообщая ей осмысленность и одухотворенность бы­
тия, подлинно человеческий смысл существования, то активность
буржуазная, индивидуалистическая, эгоистическая разрушает
и уничтожает человека, превращая его в раба карьеры, чисто
личного, материального успеха, корысти, благополучия.
Такой «эгоистической активностью» богат, более того,
живет ею, капиталистический мир. Удивительная вещь, в цен­
ностные категории американского образа жизни входит, к при­
меру, индивидуализм. Не индивидуальность, личностность, досто­
235

инство человеческой личности, но именно — индивидуализм
считается величайшей нравственной ценностью американского
общества, духом и основой того, что именуется в мире аме­
риканизмом. Это ли не перевернутое вверх тормашками понима­
ние гуманизма и нравственности, это ли не безнравственная
«нравственность» — считать главным в оценке человека лич­
ный, чаще всего сугубо материальный, меркантильный, де­
нежный успех!? На этом понимании человеческой «активности»,
на этих антигуманных критериях оценки человеческой личности
построена, как известно, вся так называемая «американская
мечта», мечта о том, что каждый чистильщик сапог, если ему
повезет, может стать миллионером. Плата за это — всеобъем­
лющая бездуховность, свобода и достоинство человека, пол­
ностью отчужденного от общества и самого себя.
Жизненная активность советского человека, гражданина
социалистического отечества, растет из качественно иных
социальных и нравственных основ. Она растет из основ ком­
мунистической нравственности, формируемой самой сутью и по­
вседневной практикой жизни социалистического общества, об­
щества, свободного от духа бизнеса и наживы, эксплуатации
человека человеком.
Социализм создает такие объективные условия жизни, кото­
рые своей социальной практикой формируют в душах людей кол­
лективистскую психологию, чувство личной сопричастности
и гражданской ответственности за все, что происходит во­
круг. Именно эти черты и составляют, в первую очередь, то
новое, что формирует в человеческих душах социализм.
Новое, нравственное отношение к труду перерастает в но­
вое, гражданское отношение человека к обществу, когда че­
ловек чувствует себя за все в ответе,— помните слова Вень­
ки Малышева из повести П. Нилина «Жестокость»: «Мы отвечаем
за все, что есть и что будет при нас». Такого рода нравст­
венное сознание обусловливает социальную активность и общест­
венную принципиальность личности, превращает человека в бор­
ца. Борца за интересы партии и народа. В такого человека,
который, говоря словами Белинского, «в мире боец».
Конкретная, практическая задача коммунистического вос­
питания сегодня в том прежде всего и состоит, чтобы каж­
дый чувствовал себя гражданином в полном смысле этого
слова, хозяином страны, заинтересованным в общенародном де­
ле и несущим за него свою долю ответственности.
Осмысленность человеческого существования в наших усло­
виях достигается, в первую очередь, через сознание челове­
ком своего общественного, гражданского места в жизни, через
осознанную возможность вносить свой личный вклад в общее
дело, мыслить и действовать по-государственному, занимать
активную жизненную позицию по важнейшим общественным и
производственным вопросам, проявлять гражданское мужество
в борьбе за общенародный интерес.
236

Здесь — узел и духовно-нравственных и хозяйственно-про­
изводственных проблем и вопросов. И здесь же — главный по­
тенциал и резерв нашей социалистической демократии, пре­
вращающей человека-труженика в хозяина того дела, которому
он служит, в хозяина страны.
Быть гражданином!.. Это потребность самой жизни, зов вре­
мени. И литература слышит этот зов. Лучшие из произведе­
ний советской литературы последнего времени раскрывают не­
расторжимую связь известных человеческих качеств — совести,
честности, устремленности к добру, с активной социальной,
гражданской позицией личности, с ее мировоззрением. И в жиз­
ни, 'И в литературе духовная, нравственная потребность утвер­
ждается в труде и в борьбе, в противоборстве гражданских,
общественных страстей, чаще всего в решении немаловажного
вопроса: как жить, как лучше делать свое дело? А точнее
общее дело, которому мы все служим. Эта позиция в литера­
туре — интерес к гражданской сфере современного труда — се­
годня наиболее обещающая.
Наша литература все смелее нащупывает центральный узел
духовно-нравственных проблем современной личности в ее вза­
имоотношениях с обществом, все определеннее ставит во гла­
ву угла социальную активность и гражданственность труженика,
его коммунистическую сознательность, его чувство хозяина
в деле, которому он служит, способствуя созданию такой обще­
ственной атмосферы, чтобы каждый чувствовал себя гражда­
нином в полном смысле слова, заинтересованным в общенарод­
ном деле и несущим за него свою долю ответственности.
Современная жизнь ставит перед литературой немало объек­
тивных трудностей, которые предстоит преодолеть, если она
стремится к всеохватывающему постижению народной жизни в ее
современных и исторических качествах.
Мне думается, и современная, чрезвычайно талантливая наша
проза о деревне также стоит сейчас перед трудным испы­
танием,— не только на цельность и прочность совести и та­
ланта, которое она с успехом выдержала, но — на глубину
и силу социально-философской мысли, истинность ее понимания
современной действительности. Ибо, при очевидных ее успехах
в постижении исторических судеб деревни вчерашнего дня, исто­
рическая новь деревни нынешней, социалистической деревни
сегодняшнего дня — наиважнейшая художественная задача, еще
пока далеко нерешенная. Это задача завтрашнего дня, кото­
рая — выразим уверенность — будет успешно решена.
От иллюстративности — к постижению, от описательности —
к исследованию,— такова, как неоднократно отмечалось в кри­
тике, главенствующая тенденция движения литературы послед­
них лет.
Перед литературой стоит непростая задача: на том же уров­
не художественности, правды, тревоги исследовать совре­
менную народную жизнь, проникнуть в суть современной де­
237

ревни и города с ее качественно новыми трудовыми процессами
и профессиями, новыми трудностями и сложностями, новым чело­
веческим бытом, вырабатывающими качественно новые челове­
ческие характеры.
В центре внимания сегодняшней прозы все в большей сте­
пени герой активной жизненной позиции на пути социальной,
гражданской активности, обретающий высокую одухотворенность
и осмысленность своего существования.
Что может быть важнее и увлекательнее для литературы, чем
открытие в нашей жизни характеров, которые в накале граждан­
ственных конфликтов, в борении общественных страстей, в со­
временных формах борьбы и труда отстаивают наши идеалы, ко­
ренные интересы партии, народа, общества, интересы социали­
стического отечества?
Но чтобы писатель в жизни не прошел мимо такого героя,
надо чтобы он нравственно слышал его, болел его горестями,
радовался его радостям, чтобы по уровню своего политическо­
го, общественного, гражданского самосознания он был хотя бы
вровень со своим героем. Не в этом ли беда наших многих,
в особенности, молодых писателей, не в заниженном ли уровне
их гражданского, общественного, политического самосозна­
ния,— главная причина и объяснение того, почему в современ­
ной литературе так редко пока что встречаются крупные харак­
теры активного социального действия, активной жизненной по­
зиции, подлинные героические характеры нашего времени?
Социально активный, гражданственный характер в жизни
всегда внутренне богат, целен, одухотворен благородными по­
мыслами и, при возможной внутренней противоречивости, тем
не менее ценен, последователен в слове и деле, наделен
страстностью и внутренней силой, высоким уровнем самосозна­
ния, глубоким пониманием происходящего. Каждый встречал
в жизни такие характеры, хотелось бы чаще видеть их в лите­
ратуре.

Феликс Феодосьевич Кузнецов — известный совет­
ский критик и литературовед, профессор, доктор фило­
логических наук.
Он родился в селе Тарногский городок Вологод­
ской области в 1931 году, в семье сельских учителей.
В 1953 году окончил факультет журналистики Москов­
ского Государственного университета им. М. В. Ломо­
носова. Работал в «Литературной газете», журнале
«Знамя», заведовал кафедрой журналистики в Универ­
ситете Дружбы народов им. Патриса Лумумбы. В на­
стоящее время — первый секретарь правления Москов­
ской писательской организации, секретарь Правления
Союза писателей СССР.
Перу Ф. Кузнецова принадлежат книги «Каким
быть? Литература и нравственное воспитание лично­
сти»; «Журнал «Русское слово»; «Публицисты-шести­
десятники»; «Беседы о литературе»; «Растут новые
люди... В. И. Ленин о проблемах нравственности»;
«За все в ответе. Нравственные искания современной
прозы», «Перекличка эпох», «Живой источник» и дру­
гие статьи о современной советской литературе и
русской литературе и журналистике XIX века в журна­
лах «Вопросы литературы», «Русская литература»,
«Литература в школе», «Новый мир», «Октябрь»,
«Юность», «Знамя», в газетах «Правда», «Известия»,
«Комсомольская правда», «Литературная газета», «Учи­
тельская газета» и др.

239

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
.
3
Глава первая. Сопричастность народной жизни.......................... 10
Глава вторая. Начало спора............................................................ 33
Глава третья. Самая кровная связь............................................. 60
Глава четвертая. Последний поклон............................................. 94
Глава пятая. Народное и патриархальное.................................. 133
Глава шестая. Пафос историзма..................................
159
Глава седьмая. Чувство хозяина................................................ 181
Глава восьмая. Новь современной деревни............................ 208
Заключение. Время зовет!............................................................... 220

Феликс Феодосьевич Кузнецов
САМАЯ КРОВНАЯ СВЯЗЬ
Зав. редакцией Г. Н. Усков
Редактор Ю. Д. Тарасов
Художественный редактор Н. М. Ременникова
Технические редакторы М. И. Смирнова, Л. В. Хорощук
Корректоры О. С. Захарова, И. Г. Трошина
ИБ № 9958
Сдано в набор 31.07.86. Подписано к печати 25.03.87. А 07274. Формат 60 X 9О'/іб. Бум. офс. № 2. Гарнит. лит. Печать офсетная. Усл. печ. л. 15 + 0,25'. Усл. кр.-отт. 15,25. Уч.-изд. л. 16,59 + 0,44 форз.
Тираж 100000. Заказ 1316. Цена 1 руб. 10 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Просвещение» Государственного комитета РСФСР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 129846. Москва, 3-й проезд Марьиной рощи, 41.
Смоленский полиграфкомбинат Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли. 214020, г. Смоленск, ул. Смольянинова, 1.