Автор: Хильзенрат Э.  

Теги: художественная литература   роман   романы   немецкая литература  

ISBN: 5-7516-0214-5

Год: 2000

Похожие

Бриг "Артемида": фантастический роман-сказка

Три толстяка: Роман-сказка

Траектория краба: Роман

Жестяной барабан: Роман

Текст 
                    с

₽* ■?

Эдгар
Хилъзенрат

Предсмертная
сказка


Книга издана при поддержке
благотворительной организации
Институт «Открытое общество»
(Фонд Сороса)— Россия
в рамках программы
«Горячие точки»


Edgar
Hi Isenrath

Das Märchen
vom letzten Gedanken

PIPER
MÜNCHEN ZÜRICH
1989


Эдгар
Хилъзенрат
Предсмертная
сказка
РОМАН

Перевод с немецкого
Александра Асланяна
Предисловие
Александра Бовина

«ТЕКСТ»
ЖУРНАЛ «ДРУЖБА НАРОДОВ»
МОСКВА 2000


ББК 84(4Гем)
Х45

;CEU

Книга выпущена в рамках программы
«Современная зарубежная художественная литература»
Института «Открытое общество. Фонд содействия»
( OSIAF—Moscow)
при поддержке Центра по развитию
издательской деятельности (OS/— Budapest)

Художник Татьяна Иващенко
В оформлении серии
использован фрагмент картины
Эдварда Мунка «Крик»

ISBN 5-7516-0214-5
© R.Piper GmbH & Co.KG, München, 1989
© «Текст», издание на русском языке, 2000


ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ
Но не измерить вам сколько ни мерьте
место впадения смерти в бессмертье.
Вера Павлова

Вам предстоит встреча с умной, интересной, но не простой для
понимания книгой. Постарайтесь понять. Время и усилия окупятся
сторицей. Вы увидите странный, зыбкий, словно сплетенный из
тончайших словесных кружев мир, показанный сквозь призму ката­
строфы, трагического перелома.
Голгофа армянского народа, первый Холокост XX столетия,
огонь которого зажегся в апреле 1915 года, — вот о чем идет речь в
романе Эдгара Хильзенрата. Книга о страданиях армян, но не толь­
ко. Книга, написанная, скорее всего, не для армян. Поэтому я поз­
волю себе напомнить нынешнему читателю, что же случилось вес­
ной 1915 года.
В то время еще не придумали слово «геноцид», но в истории
факты, события всегда идут впереди слов. Впервые о варварском
истреблении армян мне рассказала экспозиция Государственного
музея истории Армении, в который я попал в 1973 году. Поскольку
экскурсовода не было, мне удавалось внимательно читать представ­
ленные документы.
Вот один из них (я опубликовал его тогда в «Известиях»). Сек­
ретное распоряжение губернаторам, начальникам уездов, предводи­
телям племен Оттоманской империи. Текст: «Пользуясь возможно­
стью, представленной войной, мы решили подвергнуть армянский
народ окончательной ликвидации, высылая его в пустыни Аравии...
Правительство и великий комитет Иттихата обращаются к вам и
приказывают — всеми силами содействовать местным органам Ит­
тихата, которые 24 апреля, начиная с восхода солнца, должны при­
ступить к осуществлению этого приказа согласно секретному пла­
ну...» Подписи: министр внутренних дел Талаат, военный министр
Энвер, генеральный секретарь комитета Иттихата доктор Назим.
5


Этот выразительный документ венчал серию секретных совеща­
ний в стамбульских младотурецких верхах. Изучая литературу о ге­
ноциде, я наткнулся на протокол одного их таких совещаний. Го­
ворит Назим, главный идеолог пантюркизма: «Надо действовать
быстро и решительно. Армяне страшны, как гнойный нарыв: вна­
чале эта ядовитая рана кажется безопасной, но если она не будет
вовремя оперирована опытным хирургом, то непременно приведет
к смерти... Я несколько раз говорил вам и сейчас повторяю: если
чистка не будет всеобщей и окончательной, то вред вместо пользы
неизбежен. Армянский народ надо уничтожить в корне, чтобы ни
одного армянина не осталось на нашей земле и забылось само это
слово — «армянин». Сейчас идет война, такого удобного случая
больше не будет... На этот раз наши действия должны принять ха­
рактер тотального истребления армян; необходимо уничтожить всех
до единого.
Возможно, — продолжал Назим, — некоторые из вас сочтут это
зверством, скажут: какой вред могут причинить старики, дети и не­
мощные, чтобы нужно было их уничтожать? Пусть будет наказан
лишь тот, кто виноват; нападать же на сидящих дома женщин, ста­
риков и грудных детей является варварством и дикостью и проти­
воречит законам цивилизации и человеколюбия. Прошу вас, госпо­
да, не будьте такими мягкосердечными и милосердными, это
опасная болезнь... Жестокость — закон природы... Разве живые су­
щества, даже растения, не живут, поедая и уничтожая друг друга? Я
хочу, чтобы на этой земле турок и только турок жил и безраздель­
но господствовал».
Извиняюсь за столь длинную цитату. Мне хотелось словами
главных палачей передать чудовищность происходившего. После
войны Талаат, Энвер и Назим бежали из страны. Шестого июля
1919 года военный трибунал, состоявший из турецких офицеров, за­
очно приговорил их к смерти. Однако — и это тоже чудовищно! —
официальная Турция, да и общественное мнение этой страны до
сих пор стараются «забыть» об истреблении более миллиона армян,
вычеркнуть эти страницы из истории Турции, из истории преступ­
лений XX века.
К сожалению, от того, чтобы увидеть правду, сказать правду,
осудить геноцид армян, уклоняются не только в Турции. В октябре
2000 года президент США Билл Клинтон решительно воспротивил­
ся намерению палаты представителей американского конгресса
признать и осудить факт геноцида армян в Турции. Конгрессмены
сдались. В Анкаре торжествовали. Премьер-министр Бюлент Эджэвит поблагодарил Клинтона «за содействие». Министр иностранных
6


дел Исмаил Джем заявил: «Оценив наши призывы и факты, кото­
рые мы представили, конгрессмены спасли турецко-американский
альянс от великой угрозы. Несправедливая антитурецкая инициати­
ва была предотвращена». Так переписывается история.
В августе 1939 года, накануне нападения на Польшу, Гитлер со­
брал в Оберзальцбурге фашистскую верхушку. Последнее напутст­
вие... Его смысл — никого не щадить. И аргумент: «Кто же теперь,
в наше время, помнит об истреблении армян в Турции». Как это ни
прискорбно, фюрер — в его время — был недалек от истины. Одна­
ко времена меняются. И как бы ни сопротивлялась Анкара, я убеж­
ден, что правда о тех страшных событиях выйдет из исторического
подполья. Появление романа, который вам предстоит прочитать, —
еще одно свидетельство неискоренимости правды.
Хильзенрат искусно (и изящно) сплетает несколько смысловых
слоев, проводит читателя через разные системы координат. Мы зна­
комимся с Западной Арменией, с ее ландшафтами, с жизнью, обы­
чаями, бытом армянского народа. Мы восходим к метафизическим
высотам смерти и бессмертия, к универсальным, общечеловеческим
ценностям. Мы видим, как сквозь рассказ о прошлом просвечива­
ет весь двадцатый век с гитлеровской индустрией душегубок и ста­
линской депортацией народов. Мы постигаем силу духа древнего
народа, его неудержимую волю к жизни, которые позволили армя­
нам выжить, воскреснуть, возродиться. Воистину, смертию смерть
поправ...
Книга заставляет задуматься. Она обогащает и очищает душу.
«Предсмертная сказка» была впервые опубликована в 1989 году.
Жаль, что понадобилось десять лет, чтобы роман дошел до публи­
ки, читающей по-русски. Но дошел все-таки...
Александр БОВИН


ПРЕДСМЕРТНАЯ СКАЗКА


ОТ АВТОРА

При написании турецких и армянских слов новотурецкое
правописание не учитывалось, так как до и во время Первой
мировой войны оно еще не было установлено. Я в основном
использовал немецкое написание османских слов и выражений
времен Первой мировой войны. Некоторые османские слова и
выражения, в особенности персидского и арабского происхож­
дения, отсутствуют в турецких словарях, изданных после 1928
года.
Действие и персонажи данного романа вымышлены, истори­
ческая основа является реальной.


ПРОЛОГ
— Я сказочник. Я поселился в твоих мыслях. Зови меня
Медцах.

А теперь помолчи, Товма Хатисян. Помолчи. Так как оста­
лось совсем недолго. Совсем недолго. И тогда, когда медленно
померкнет твой свет, я расскажу тебе сказку.
— Какую сказку, Медцах?
— Сказку о последней мысли. Предсмертную сказку. И я
скажу тебе: жила-была последняя мысль. Она жила в последнем
крике страха. Она пряталась там.
— А зачем, Медцах?
— Ну как это зачем, Товма Хатисян? Что за вопрос такой?
Ты что, совсем уже не соображаешь? Это же очень просто! Она
спряталась в последнем крике, чтобы вырваться вместе с ним на
волю... через широко разинутый в предсмертном крике рот.
— И куда же она стремится, Медцах?
— В Айастан, в Армению.

— Значит, в Айастан?
— Да, Товма Хатисян.
— В страну моих предков? В страну, что у подножия горы
Арарат?
— Именно туда.
— Точно туда?
— А куда же еще, Товма?
— В святую страну армян, которую окончательно оскверни­
ли турки?
— Осквернили, Товма. Они ее осквернили.
— Там, где распяли Христа, распяли во второй раз?
11


— Вот именно, Товма.
— Быть может, в последний раз? Навсегда?
— Кто его знает.
— Как же так, Меддах?
— Что, Товма?
— Где сейчас армяне из Айастана?
— Они исчезли, Товма.
— Но ведь это неправда, Меддах.
— Почему же это должно быть неправдой?
— Потому что я знаю, что они все еще там. Их обезображен­
ные тела гниют в глубине святой земли.
— Ты прав, Товма. Вообще-то ты не так глуп, каким ка­
жешься. Похоже, тебе многое известно.
— Да, я кое-что знаю, Меддах.
— Почему же ты тогда задаешь мне вопросы?
— Просто так, Меддах.
— Хочешь поиздеваться надо мной?
— Нет, Меддах.

— Скажи-ка, Меддах...
— Ну что тебе еще?
— Когда моя последняя мысль вылетит на волю, она сумеет
найти Айастан?
— Ну, Товма Хатисян. Что за глупый вопрос. Конечно же
найдет.
— Ты в этом уверен?
— Ты должен подсказать ей: это там, где подсолнухи растут
до самого неба.
— До самого неба?
— Или до врат рая.
— Но, Товма Хатисян, ты сильно преувеличиваешь.
— Ты думаешь?
— Я уверен.
— Айастан — это там, где арбузы круглее, больше и сочнее,
чем самая толстая женская задница?
— Да, там находится Айастан.
— Там, где в крупу булгур подмешивают мед? Там, где гус­
той сок спелой шелковицы твердеет и сушится на крышах до­
мов?
— Да, Товма Хатисян.
— Там, где молоко сбивают в масло в козьих шкурах?

12


— Конечно. Все это там.
— Или в глиняных кувшинах для масла, как у моей бабуш­
ки? Она качала эти кувшины на коленях, как качала моего от­
ца. И пела при этом «масляную» песню: караг гешинем... мас­
лице собью, маслице собью для Акопа моего, для Акопа?
— Да, именно.
— Где женские груди такие же упругие, блестящие и влаж­
ные, как покрытый росой гранат ранним утром?
— Но только пока они молоды и если вспотели.
— Да ладно, какая разница.
— Действительно, никакой разницы, Товма Хатисян.
— Там, где и старики и молодежь подглядывают, как бабы у
деревенского родника набирают воду? Потому что бабы очень
низко наклоняются к роднику, так низко, как нигде в мире?
-Да.
— Айастан? Там, где горы задевают за облака; где здоровые
мужики впрягаются в гутан, большой армянский плуг, чтобы на
скорбных армянских полях потягаться с волами в силе; где мой
прадед во время молотьбы подбрасывал шелуху в воздух и ее
подхватывал армянский ветер и уносил в горы или вниз, к мо­
рю; там, где паслись жирные овцы с огромными курдюками, где
была нежная баранина и йогурт? Ты помнишь? Тот самый
йогурт, который бабушка называла мацун?
— Да. Мацун.
— Скажи мне, как я выгляжу, Медцах?
— Ты выглядишь ужасно, Товма Хатисян. И ни одна женщи­
на, кроме твоей матери, не смогла бы любить тебя. Твои глаза
уже смотрят в могилу. Из твоего полуоткрытого рта вытекает
зловонная слюна. Скоро твой рот раскроется еще шире, чтобы
выпустить последнюю мысль, которая — как я тебе уже гово­
рил — вылетит вместе с предсмертным криком страха на волю.
— А мои руки? Скажи мне, Меддах. Что с моими руками?
— Они уже не потеют. Считай, что они уже мертвы.
— А ноги?
— То же самое.
При этом ты вовсе не стар, Товма Хатисян. Ты родился в
тысяча девятьсот пятнадцатом году. Тебе семьдесят три года.
Молодой пацан, который и против ветра поссать может. Как же
это тебя так скрутило?
— Я не знаю, Медцах.
13


— А ведь твои предки были другой породы, Товма Хатисян.
Особенно один из них, прадед твоего деда. Он был совсем из
другого теста. И лет ему было за сто.
— Да, Меддах.
— Ведь это так, Товма Хатисян. Эти армяне из Айастана так
долго живут оттого, что часто совокупляются и пьют йогурт, ко­
торый они называют мацуном, причем пьют ведрами.
— Да, Меддах.
— А умирают они молодыми лишь в том случае, если турки
или курды отрубают им головы.
— Да, Меддах.
— Или же если их убивают другим способом, например за­
резав кривым ножом для убоя скота.
— Да, Меддах.

— Знаешь, Товма Хатисян, хочу тебе сказать, что один из
твоих предков, тот самый прадед твоего деда, был очень креп­
ким мужиком. Он в свои девяносто семь лет по два раза в день
трахался — один раз перед сном, а второй раз под утро.
— Как это, Меддах?
— А очень просто: перед сном делал он это со своей женой,
прабабкой твоего деда, — умный ведь был мужик, как и все ар­
мяне, а они, как известно, умнее евреев и греков. Так вот, пра­
дед твоего деда говорил себе: если я сегодня не сделаю это с же­
ною, то завтра она вместо меда подмешает в мою кашу-булгур
кусочек гнилого навоза. А рисковать мне совсем не хочется,
хоть мой желудок в полном порядке и газы прут из меня как из
сопляка лет этак семидесятитрех.
— А что, именно так и было?
— Да, именно так.
— Ну а что же тогда под утро?
— А под утро, пока прабабка твоего деда еще спала, он ус­
кользал в хлев и занимался тем же самым с молодой курдянкой.
Ей было всего-то девять лет от роду, и дырка у нее была вели­
чиной с голубиное яйцо. Понял, Товма Хатисян? Вот таким
мужчиной был твой предок. Но однажды эта курдянка не захо­
тела, заартачилась и уперлась в заднюю стенку хлева.
— И что тогда произошло?
— Твой предок с отвердевшим членом разъяренно кинулся
на нее. Но маленькая бестия ловко увернулась. И предок твой
14


пробил в стене хлева дырку в точности по размеру своего члена.
Вот таким он был мужиком.
— А стены хлева были деревянные?
— Нет, они были из кизяка, прессованного, с примесью со­
ломы и сухого навоза, который люди этой местности называли
тецек.

— Ладно, хватит об этом, Меддах. Лучше скажи мне еще раз,
как я выгляжу.
— Я же тебе сказал. Ты выглядишь как человек, которого мо­
жет любить только собственная мать. Потому что в глазах мате­
ри даже такой старый хрыч, как ты, похож на нежного малень­
кого ангела. Мать не замечает твоих студенистых глаз и не
слышит запаха твоей вонючей слюны. Ты чувствуешь, Товма
Хатисян? Твоя мать сидит сейчас рядом с тобой. Она поглажи­
вает твои руки, которые уже больше не потеют. Она поглажива­
ет твои холодеющие ноги. Она гладит твою противную лысину
и целует твои помертвевшие глаза.
— Где, где моя мать?
— Ее уже нет, Товма Хатисян.
— Расскажи мне, Меддах, как я появился на свет. Почему я
никогда не видел своей матери?
— Тебя породила Армения, Айастан, Товма Хатисян, и ветер
с гор Курдистана; тебя породила пыль и палящее солнце, то са­
мое палящее солнце над проселочной дорогой.
—■ Выходит, у меня никогда не было матери?
— Нет, никогда не было.
— И это правда?
— И это правда.
— Нет, все-таки так не бывает, Товма Хатисян. Ведь даже
наш Всевышний, Иисус Христос, был рожден женщиной. Или
ты думаешь, что Дух Божий оплодотворил солнце? Или ветер с
гор Курдистана? Или пыль с забытой деревенской дороги тогда,
в Айастане?
— Нет, Меддах, не думаю.
— Ну, вот, видишь, Товма Хатисян. Тебя родила женщина.
И все же ты никогда не имел матери, по крайней мере такой,
что пела тебе колыбельную, кормила грудью и качала тебя, ког­
да ты спал.

15


— Но кто-то же должен был кормить меня?
— Конечно, тебя и вправду кормили. Но это была не твоя
родная мать.
— А кто же?
— Одна турчанка. Это она нашла тебя тогда. Лежащим на про­
селочной дороге. И взяла тебя с собой. И она кормила тебя. И ка­
чала тебя, когда ты спал. И она пела тебе колыбельные песни.
— Армянские колыбельные?
— Нет, турецкие.
— А они такие же нежные, как и армянские?
— Они такие же нежные.
— Я думаю вот как, Товма Хатисян. Я думаю, что ты, Товма
Хатисян, появился на свет при помощи кесарева сечения.
— Что за глупость, Меддах. Кто же мог на забытой проселоч­
ной дороге сделать кесарево сечение?
— Один турок, Товма Хатисян. Они были профессионалами
в этом деле. Я себе это так представляю: август тысяча девятьсот
пятнадцатого года, жаркий день, тысячи голодных армян бредут
под ударами плетей турецких жандармов по проселочной доро­
ге в сторону Месопотамии. Они идут по Армянскому нагорью,
мимо гор Курдистана. И среди них твоя мать. Да-да. Твоя мать.
Она беременна. На девятом месяце. И вдруг начинаются схват­
ки. В полдень.
— А что дальше, Меддах? Что дальше?
— Я не знаю, сколько армян было на этой дороге в этот день,
но наверняка несколько тысяч. Они были в пути уже несколько
недель, потому что сапти — так звали турецких жандармов —
умышленно гнали их по кругу. Армяне эти были родом из раз­
ных мест: из Эрзерума и Муша, из Мерсивана и Харпута, из ма­
леньких и больших городов, деревень и селений. Сотни тысяч
армян, а может быть, и миллионы брели в это время по Арме­
нии, но на этой дороге их было немного. Как я уже сказал — не­
сколько тысяч, ведь я сейчас говорю только об этой дороге.
— Ответь мне, сказочник, скажи, Меддах, а видел ли ты в
это время моего отца?
— Нет, Товма Хатисян. Отца твоего в колонне не было. По­
тому что сапти расстреляли всех армянских мужчин, всех, кто
еще хоть как-то стоял на ногах, всех, кто еще не поседел от ста­
рости и у кого оставались еще зубы во рту.
— Значит, они расстреляли моего отца?
16


—
—
—
—
—

Нет, Товма Хатисян, твой отец был исключением.
А почему?
Я расскажу тебе об этом потом.
Потом?
Да. Потом.

— Так вот, там была твоя мать. Она была крупной женщи­
ной, крупнее большинства женщин в этой колонне.
— У нее было красивое лицо?
— У нее вообще не было лица. У нее на лице остались лишь
глаза.
— Какие у нее были глаза?
— Это были огромные глаза — зеркала беременной женщи­
ны. Огромные глаза, отражающие то, что она несла в своем чре­
ве, потому что в середине зрачка сидел маленький Товма Хати­
сян и сучил ручонкой.
— И время пришло?
— И время пришло!
— Был полдень, Товма Хатисян. Ты смотрел через глаза сво­
ей матери на длинные ряды женщин, детей и стариков, и ты
спросил себя тогда: «Куда идут все эти страшные люди? Почему
сияет солнце, если никто не смеется? Почему так жарко? И по­
чему все идут босиком? Почему нет воды и почему сапти изби­
вают людей, которые даже не пытаются сопротивляться? Разве
им недостаточно тени? И почему их заставляют идти так быст­
ро, если они все равно движутся по кругу? И почему вдруг оста­
новилась моя мать? Почему она падает на колени? Осторожней,
мама. Осторожней, иначе ты выронишь меня из своих глаз».
— Когда твоя мать с криками стала кататься по дороге, ког­
да она наконец поняла, что сейчас родит, прямо посреди доро­
ги, она из последних сил сорвала с себя нижнее белье и навз­
ничь упала в дорожную пыль, раскинув ноги к солнцу и небу.

— Да, так вот оно и было, — продолжил сказочник. — Кон­
вой был в ярости из-за того, что мать задерживает всю колонну.
Тут один из сапти развернул своего коня, подъехал к месту, где
кричала и корчилась в пыли твоя мать с поднятыми к солнцу и
небу ногами. Он выхватил саблю из ножен и спрыгнул с коня.
— Сапти отрубил моей матери голову?
17


— Нет, Товма Хатисян. Хоть сапти частенько отрубали голо­
вы армянам, но еще они, помимо этого, любили вспарывать жи­
воты, особенно беременным женщинам. Им это, видимо, нра­
вилось. Так вот, Товма Хатисян. Твоей матери здорово повезло.
Сапти приложил острие сабли к голому животу твоей матери,
уже скорее из баловства и любопытства, а не со злости, и сде­
лал лишь слабый надрез. И тут...
— И что же тут?
— Появился ты, Товма Хатисян, ты просто выскользнул из
живота своей матери. Когда сапти опять же из баловства пере­
резал пуповину, ты буквально закукарекал как самый первый
петух, которого создал Господь Бог, чтобы поприветствовать с
высоты первой навозной кучи самый первый день. Сапти по­
смотрел на тебя, рассмеялся и вложил саблю обратно в ножны,
так как был он, по существу, не злее большинства тех, кто слу­
жит государству и покорно исполняет свои обязанности.
— А ведь все могло быть, конечно же, по-другому, — задум­
чиво произнес сказочник. — Ведь могло же быть так, что твоя
мать пережила бы этот жаркий день и не выпустила бы тебя из
себя. Наступил бы вечер, начало бы смеркаться, колонна оста­
новилась бы, так как сапти тоже устали, да и лошади стали уп­
рямиться. Сапти приказали пленным сесть; они собирались по­
кормить и напоить лошадей. В этой местности, — продолжал
сказочник, — темнеет очень рано, так как проворные курды,
живущие высоко в горах, каждый вечер обматывают солнце ве­
ревками из шерсти черных коз и прячут его, потому что боят­
ся, что дьяволопоклонники, которых в этой местности очень
много, могут украсть солнце. Ночью курды прячут солнце в
большой палатке, тоже вытканной из шерсти черных коз, и от­
пускают его в небо тогда, когда проснется беркут, крикнет и
эхо его первого крика отзовется так высоко над горами, что бу­
дет слышно даже в ущельях, долинах и пастбищах страны Айастан.
Итак, представь, что стемнело быстро, — сказал сказоч­
ник, — и твоя мать улеглась спать вместе со всеми остальными.
Они лежали в дорожной пыли. Одни действительно спали, а
другие лишь лежали в оцепенении. Некоторые лежали молча, а
другие просили воды. И когда сгустилась кромешная тьма, у
твоей матери начались схватки.

18


— Значит, я родился посреди ночи, пока солнце было спря­
тано у курдов в большой черной палатке?
— Да, так оно и было, Товма Хатисян. Когда твоя мать за­
метила, как ты постепенно пропадал из ее зрачков — ты просто
уходил в глубь ее чрева, чтобы появиться на свет уже самостоя­
тельным существом, — она, шатаясь, подошла к дорожной ка­
наве и села в нее.
— Значит, она родила бы меня, сидя на корточках?
— Многие женщины этой местности так и рожают.
— А как это происходит, Меддах?
— Они просто как бы выкакивают своих детей.
— А со мной как это было бы?
— Так и было бы, Товма Хатисян. Твоя мать тебя просто вы­
какала бы. Что же ей еще оставалось делать? Ты лежал в придо­
рожной канаве — кусочек кричащего дерьма в ночи. Сапти ни­
чего не заметили, так как у многих женщин из колонны были
маленькие дети, которые кричали, как и ты. Ранним утром, ког­
да курды снова выпустили солнце на небо, а утренний туман до­
полз из горных ущелий до дороги, толпа жалких людей двину­
лась дальше. А тебя они просто оставили в канаве.

— А почему моя мать не взяла меня с собой?
— Я не знаю. Может, она верила в то, что заброшенная до­
рога будет твоим единственным спасением? Так ведь оно и слу­
чилось, Товма Хатисян. Так как позднее, днем, к тебе пришла
святая Дева Мария. И пришла она в образе турчанки-мусульман­
ки в сопровождении мужа, которого звали Юсуф. И Мария сра­
зу же увидела тебя. Увидел тебя и Юсуф и сказал своей жене:
«Вот, смотри, здесь лежит самый беспомощный свидетель в
этом мире и самый глупый одновременно, ведь он даже не по­
нимает, свидетелем чего он является».
«Какая разница, понимает он это или нет, — сказала Ма­
рия. — Важно то, что однажды он сможет засвидетельствовать,
что не все люди злы». И Мария улыбнулась, и спустилась со
своего ослика, и взяла тебя на руки. А потом, уже дома, она поз­
воляла турку Юсуфу гладить тебя и качала тебя спящего.

Вдруг в моей голове все стихло, и я подумал, что время при­
шло. Я подумал о своей последней, предсмертной мысли, кото­
рая скоро улетит обратно в страну моих предков, чтобы найти
тех, кого я никогда не видел. Но я ошибался. Потому что мне
19


пришло в голову еще кое-что. Это была просто мысль, и я за­
смеялся и пукнул.
— Это был твой последний пук, — сказал Меддах.
— Что, уже время?
— Не совсем, — сказал Меддах.
— Может быть, я еще раз успею пукнуть?
— Может быть, — согласился Меддах. И Меддах спросил: —
Почему ты сейчас засмеялся, Товма Хатисян?
— Потому что секунду назад я говорил с премьер-министром
Турции.
— Он тебе что-то сказал?
-Да.
— Наконец-то я поймал его, премьер-министра Турции. В
его голосе по телефону звучали тревожные нотки. Он спросил:
«Кто смеет сюда звонить?» И я на другом, безопасном, конце
провода, ответил ему:
— Я, я смею!
— А кто вы такой?
— Я ваш армянский психиатр.
— И что вам от меня надо?
— Ровным счетом ничего.
— Выходит, мне от вас чего-то надо?
— Верно.
— В таком случае я завтра зайду к вам.
— Приходите ко мне в кабинет.

— Я дал ему свой адрес. И он пришел. Без опоздания.
— Мне снятся кошмары, — сказал он.
— Всем туркам снятся кошмары, — сказал я.
— Это почему?
— Это из-за армян.
— Из-за армян, значит?
- Да.
— А что с ними случилось?
— Их истребили турки.
— Я не имею к этому никакого отношения. Никто не име­
ет к этому никакого отношения. Ни один турок, живущий се­
годня.
— А я этого и не утверждал.
20


— С тех пор прошло действительно много времени, — ска­
зал я. — Это было в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Во вре­
мя Первой мировой войны. И тогда был истреблен целый народ.
— Просто истреблен?
— Просто истреблен.
— Когда-то я что-то об этом слышал, — сказал премьер-ми­
нистр Турции, — но я всегда думал, что это всего лишь россказ­
ни наших врагов.
— Это не россказни, — сказал я.
— Вы хотите сказать — геноцид?
— Именно.
— И что же, это был спонтанный всплеск ярости турецкого
народа?
— Нет.
— Значит, это шло не снизу?
— Это шло сверху, — сказал я. — Все шло по распоряжению
тогдашнего турецкого правительства. Все было отлично органи­
зовано. Так что речь шла о первом в истории двадцатого века за­
планированном и организованном геноциде.
— А я думал, что истребление народов придумали немцы.
— Нет, это придумали не немцы.
— Значит, мы, турки, были их учителями?
— Вот именно.
— Но в наших книгах по истории ничего об этом не написа­
но, — сказал премьер-министр Турции.
— Я знаю, — сказал я.
— Это случайный пробел?
— Нет, исторический пробел, исторический провал, бездна, —
сказал я.
— Вот где причины моего страха, — заметил премьер-ми­
нистр Турции. — Ведь мне все время снятся какие-то провалы
и дыры.

—
—
—
—
—
—

Присядьте, — предложил я.
Где же мне присесть?
Где-нибудь в моем кабинете.
Но это же не кабинет. Это же турецкая книга истории.
Не важно.
Мне действительно сесть?

21


-Да.
— А может, лечь?
— Как вам будет угодно. Лучше всего сядьте там на табурет.
— Но я не вижу никакого табурета.
— Тогда садитесь на мой диван. Можете лечь.
— Но я не вижу никакого дивана.
— Ну, тогда садитесь хоть на пол.
Премьер-министр Турции кивнул. И сказал:
— Но я не вижу никакого пола.
А потом он начал вопить.

— Никто тебя не слышит, Товма Хатисян, — сказал сказоч­
ник, — потому что рассказ твой беззвучен. Но зато я тебя ус­
лышал.
— А слышал ты этот крик — крик премьер-министра Тур­
ции, когда он проваливался в бездну?
— И крик я тоже слышал, — ответил Меддах.

— Я еще раз встретился с премьер-министром Турции, —
сказал я сказочнику.
— Когда?
— Буквально несколько секунд тому назад.
— И где же?
— В большом зале заседаний Объединенной Совести Наро­
дов. Это было во время обычного заседания.
— Он сидел рядом с представителем правительства, как-то
неприметно и в сторонке. Как я понял, он был уже не премьерминистром, а архивариусом Объединенной Совести Народов,
официально избранным всеми представителями наций. Увидев
меня, он покинул свое место и спустился в Архив. Я последовал
за ним.
— Я ищу армянские акты, — сказал я. — Речь идет об отче­
те о забытом геноциде.
— О забытом геноциде? — удивился архивариус.
-Да.
— И когда же он произошел?
— В тысяча девятьсот пятнадцатом году.

22


— О, как давно было. Сейчас ведь уже тысяча девятьсот
восемьдесят восьмой год.
— Да, — согласился я.
— Вот видите, — сказал он.
Затем он подвел меня к шкафу с документами и сказал:
— Как видите, наши шкафы не запираются. Доступ к полкам
каждому, потому что у нас здесь нет тайн.
— Тогда покажите мне, где я могу найти армянские акты.
— Это, к сожалению, невозможно, — возразил архивари­
ус, — потому что армянские акты ужасно стары и давно уже по­
крылись пылью. На них так много пыли, что их просто невоз­
можно найти.
— Так позовите уборщицу — пусть она снимет пыль с доку­
ментов, — предложил я.
— Я давно бы это сделал, — сказал архивариус, — но все не
так уж и просто.
— Почему же?
— Дело в том, что все уборщицы Объединенной Совести На­
родов страдают астмой и не хотят снимать пыль со старых ак­
тов, в особенности с таких старых, каким является тот акт о за­
бытом геноциде. Кругом поднялась бы пыль и вызвала
приступы кашля.
— Могу себе представить, — сказал я.
— Не стоит ворошить прошлое, — заметил архивариус, — это
слишком опасно.
Сказав это, он исчез.
Через некоторое время я вновь прошел в большой зал засе­
даний. Я несколько раз поднимался со своего места среди пуб­
лики, чтобы прервать турецкого оратора, но блюстители поряд­
ка выдворили меня из зала.

Лишь один раз мне удалось вновь проникнуть в зал. Я встал
рядом с генеральным секретарем и произнес пламенную речь. Я
рассказал о своем народе, который был уничтожен турками.
Представители всех наций некоторое время прислушивались к
моим словам. Но вскоре моя речь им стала надоедать, и они один
за другим начали покидать зал. В конце концов я остался один.

И в эту минуту в зал вошла уборщица. Она действительно
страдала астмой и, кашляя, обратилась ко мне:
23


— А что вы тут до сих пор делаете?
— Ждал вас.
— Меня?
— Да. Вас.
— Вы относитесь к тому сорту дипломатов, которые путают­
ся с уборщицами?
— Нет.
— Чего же тогда вам от меня надо?
— Я хочу, чтобы вы очистили от пыли прошлое, — сказал я.
Она в ответ лишь рассмеялась.

Пока уборщица мыла пол, я ей рассказывал свою историю:
уборщицы ведь любят поболтать, и я надеялся, что она расска­
жет мою историю в приемных и коридорах Объединенной Со­
вести Народов и, может, таким путем моя история дошла бы до
ушей представителей всех наций. Но уборщица меня совсем не
слушала. Она молча мыла пол, демонстрируя свой зад, а потом
покинула большой зал заседаний.
И вновь я остался один. В легком оцепенении я потолкался
между столами отдельных наций, прочитал несколько надписейтабличек и остановился в конце концов перед местом генераль­
ного секретаря. Затем я стал за его кафедру и обратился к мол­
чанию пустого зала.

Я рассказывал царившему в зале молчанию историю геноци­
да. Я обратил внимание молчания на то, как важно говорить об
этом в открытую. Я сказал: «Каждый человек должен об этом
знать! Иначе в будущем невозможно будет предотвратить новый
геноцид, так как каждый станет утверждать, что он ничего не
знал и ничего не мог предотвратить, — ведь такое даже предста­
вить невозможно!» Я выступал долго и подробно. Я ничего не
требовал для своего народа, и я не требовал наказания для пре­
следователей. Я твердил одно: «Я хочу лишь нарушить мол­
чание».

Под конец я начал рассказывать о себе. Я поведал пустому
залу историю моей жизни, историю моей семьи. Я говорил о
моем отце и о моей матери, о моих дедушках и бабушках и об
их предках, о моих дядьях и тетках. Я говорил обо всех, даже о

24


тех, кого не знал; я выступал до тех пор, пока, вконец измучив­
шись, не замолчал. Я прикрыл глаза и опустил голову на руки.

Когда я поднял голову, рядом со мной стоял генеральный се­
кретарь. Он сказал:
— Вы меня не видели, но я все время стоял рядом с вами.
— Значит, вы все слышали?
— Я все слышал.

— Вы расскажете об этом остальным?
— Нет, — сказал генеральный секретарь. — Я не буду об этом
никому рассказывать.
Затем мы выкурили вместе одну сигарету. Генеральный сек­
ретарь сказал:
— Особенно запутанной и неправдоподобной мне показалась
история вашей семьи. Я имею в виду то, как они жили до
страшной резни и как их потом всех уничтожили. Просто так.
Я кивнул и ничего не ответил.
— Странно то, — продолжил генеральный секретарь, — что
вы, господин Хатисян, помните все в таких деталях. Если я не
ошибаюсь, вы никого не знали из своей семьи, вы даже не ви­
дели свою собственную мать. Потому что, когда вы появились
на свет, господин Хатисян, в тысяча девятьсот пятнадцатом го­
ду, все они либо были мертвы, либо пропали без вести.
— Со мной была моя мать.
— Откуда вам это известно?
— Не знаю, господин генеральный секретарь, и все же я в
этом уверен.

— Только что вы рассказывали пустому залу о том, как двое
турок нашли вас тогда, на дороге.
— Да, господин генеральный секретарь. Мужчина и жен­
щина.
— И позже, по вашим словам, они отдали вас в детский при­
ют, какой-то приют, которых в то время было довольно много.
-Да.
— Вскоре после Великой войны две дамы из Красного Кре­
ста забрали вас из приюта с собой в Швейцарию? Ведь так вы,
кажется, до этого рассказывали?
— Верно, господин генеральный секретарь.

25


— И там вы и остались и теперь являетесь гражданином
Швейцарии?
-Да.
— Значит, вы швейцарец?
— Нет, господин генеральный секретарь. Я армянин. Армя­
нин со швейцарским паспортом.
— Возвращаюсь к вашей семье, господин Хатисян! Вы же ее
совсем не знали! Вы не знали никого из членов своей семьи. Да­
же фамилии своей не знали.
— Это верно.
— Когда-то вы назвали себя Хатисяном, потому что думали,
что такой она могла быть.
— Да, господин генеральный секретарь. Фамилия Хатисян
довольно часто встречается у армян.
Генеральный секретарь улыбнулся. Он сказал:
— Вы даже не знаете, откуда родом ваша семья, вы даже не
знаете название города или деревни. Вы ничего об этом не зна­
ете. Ничего.

— Видите ли, господин секретарь, — ответил я, — когда мне
было тринадцать лет, я начал интересоваться своим прошлым, я
начал исследовать его. И все остальные шестьдесят лет я не за­
нимался ничем иным, кроме этого исследования.
— Вам удалось обнаружить какие-либо следы?
— Я набрел на много следов, но все они вели в никуда.
— Значит, все-таки это правда! Вы не знаете, кто вы.
— Нет, это неверно, — сказал я. — Мне известно, кто я.

В течение шестидесяти лет те, кто пережил геноцид, рас­
сказывали мне истории о резне, истории из Айастана, который
называется также турецкой Арменией или Анатолией — как
вам угодно. Из множества этих историй я сложил свою собст­
венную. И таким вот образом в один прекрасный день у меня
появилась настоящая история семьи, я перестал быть челове­
ком без роду и племени. Я познал свои корни. Вновь у меня
были отец, мать и много родственников. У меня появилась на­
стоящая фамилия, фамилия со своей историей, фамилия, ко­
торую я мог передать моим детям и внукам. И, видите ли, гос­
подин генеральный секретарь, эта история еще немного
запутана в моей голове. Но скоро она окончательно конкрети­
26


зируется и станет такой же естественной, как и все настоящие
человеческие истории.
— Когда это произойдет? — спросил генеральный секретарь.
— Скоро.
— Полная ясность приходит всегда слишком поздно, — за­
метил генеральный секретарь. И почти шутя добавил: — Она
приходит лишь с предсмертной мыслью.
— Но пока еще не поздно, — сказал я. — С предсмертной
мыслью придет окончательная ясность. И я уже вижу: пред­
смертная мысль наведет порядок у меня в голове, расставит все
по своим местам. И этот окончательный порядок плавно унесет
меня из жизни. Люди будут говорить обо мне: смотрите, он умер
как дерево. Дерево может потерять свои листья, но никогда не
потеряет своих корней. И почему у людей должно быть иначе?

А сейчас я опять лежу на смертном одре. И голос Меддаха
стучит мне в висок:
— Ты полон ожидания, Товма Хатисян. Ты ждешь пред­
смертную мысль, как невеста ждет жениха, который приходит к
ней, чтобы рассказать о своих предках, о своих корнях. Но я
предупреждаю тебя, Товма Хатисян: предсмертная мысль очень
коротка, она короче доли секунды.
— А нельзя продлить ее?
— Нет, Товма Хатисян.

И Меддах сказал:
— Но я мог бы уже сейчас рассказать тебе о предсмертной мыс­
ли, которая затаилась в предсмертном крике страха и, полная ожи­
дания, улетит обратно к твоему отцу, и к твоей матери, и ко всем
тем, кого ты никогда не знал. И я могу тебе уже сейчас раскрыть
секрет: предсмертный крик страха превратится в нечто другое.
— Во что же?
— В радостный возглас ожидания.
— Значит, я умру без чувства страха?
— Ты не умрешь с чувством неопределенности.
— А это одно и то же?
— Это одно и то же.
И я попросил Меддаха:
— Расскажи мне о предсмертной мысли, чтобы заполнить
время ожидания и чтобы продлить то, что меньше чем на долю

27


секунды в самый последний миг засияет в моей голове. В кон­
це концов, ты мне это обещал.
— Я обещал тебе всего лишь рассказать сказку.
— Сказку о предсмертной мысли?
— Сказку о предсмертной мысли.
И Меддах сказал: «Когда-то я держал на коленях твоего пра­
деда. Это было на рыночной площади Бакира, большого турец­
кого города. Я рассказывал ему турецкую сказку и говорил: бир
вармиш, бир йокмуш, бир вармиш... Было ли, не было ли... Имен­
но так начинаются все сказки в этой местности. И с какой ста­
ти сказка, которую я сейчас тебе хочу рассказать, должна начи­
наться иначе?
А теперь слушай, Товма Хатисян. Я говорю тебе: бир вармиш,
бир йокмуш, бир вармиш... было ли, не было ли, было ли...»


КНИГА ПЕРВАЯ

1
Жила-была предсмертная мысль. Она могла лететь по всем
направлениям во времени и в пространстве, ибо она была бес­
смертна. И теперь предсмертная мысль, вылетев вместе с пред­
смертным криком ожидания через широко раскрытый рот уми­
рающего, сказала: «Прежде чем лететь в будущее, стоило бы
ненадолго заглянуть в Бакир, в тот большой турецкий город, где
тебя ждут твои родители».
Так и произошло: предсмертная мысль полетела против дви­
жения времени и очутилась в военном 1915 году, весенним
днем, приземлившись на верхушку городских ворот в восточной
части города, которые называют там Баб-и-Сеадет, что означа­
ет «Врата Блаженства». Это были большие кованые ворота, вде­
ланные в тысячелетней давности породу крепостной стены Бакира. И никто не заметил появления предсмертной мысли на
верхушке городских ворот, потому что она невидима и неслы­
шима. И поэтому она, совершенно не стесняясь, обратилась к
сказочнику:
— Где ты, Меддах?
— Я рядом с тобой, — ответил сказочник.
— Но я же не имею тела.
— Ничего страшного.
— Где ты находишься?
— Я нахожусь в тебе. А сама ты — частичка Товмы Хатисяна, который вот-вот испустит дух.
— А сколько времени требуется для того, чтобы испустить дух?
— Меньше доли секунды.
— Да, немного.

29


— Действительно, немного. Хотя это тоже может быть невер­
ным. Потому что порою вечность короче доли секунды. Она
просто находится в другом измерении.
— Скажи мне, где я, Меддах?
— Ты сидишь на воротах Баб-и-Сеадет, на Вратах Блаженст­
ва. На юго-востоке отсюда находится Мекка. Это место, куда
все верующие мусульмане должны хотя бы раз в жизни совер­
шить паломничество, потому что там жил и действовал пророк.
Там же находится и святая Кааба.
— Кааба? Мекка? Врата Блаженства? Ну, тогда я не пони­
маю, почему именно под этими воротами висят три армянина?
Рты их широко раскрыты, будто бы последний крик страха за­
стрял между зубами. Они висят на длинной веревке, тихо шеве­
лясь под вечерним ветром, а их устремленный вперед взгляд
давно уже застыл.
— Это предатели родины.
— Это правда?
— Так утверждают турки.
— Мой отец среди этих трех мертвых армян?
— Нет, его нет среди них.
— Ты меня отведешь к моим отцу и матери?
— Пока что нет, — ответил Меддах. — Потерпи еще немно­
го. Сны твои рассказывали тебе всегда, что Бакир — самый кра­
сивый город на свете, — сказал Меддах. — Турки называют этот
город городом тысячи и одной мечети. Тысяча и один аист си­
дят летом на золотых куполах. Когда зарождается день, когда
солнце вылетает из палатки курдов и готовится слизать послед­
ние слезы ночи своими огненными лучами, когда первые птицы
пробуют голосовые связки, аисты, сидя на куполах мечетей, ку­
пают свои белые крылья в утреннем свете и, щелкая клювами,
зазывают муэдзинов, чтобы те в очередной раз прокричали в не­
бо со своих минаретов «Аллах Акбар».
— Но я не вижу никаких аистов.
— Они сейчас еще в Мекке и прилетят сюда тогда, когда по­
теплеет.
— Но я не вижу и мечетей. Их должно быть тысяча и одна,
ты сказал?
— Да, тысяча и одна.

30


— Но здесь всего одиннадцать. Я только что их сосчитал. В
Бакире только одиннадцать мечетей.
— Это оттого, что турки любят преувеличивать, как, впро­
чем, и евреи, греки, идолопоклонники и цыгане, да и вообще
все в этой местности. На самом же деле в городе всего одиннад­
цать мечетей. Ты прав. Я их тоже сосчитал. Четыре мечети сто­
ят в турецком квартале, две — в курдском, а одна — в армян­
ском, махалле, хотя ей там совсем не место.
— Почему, Меддах?
— Потому что армяне — христиане. Ты же это знаешь, Товма Хатисян. И ты уже видел армянские церкви.
— Я никогда не видел армянских церквей.
— Тогда оглянись, Товма Хатисян. Оглянись. Ты везде уви­
дишь церкви, особенно в армянской махалле. Они просто не так
заметны.

— Почему ты меня называешь Товмой Хатисяном?
— Потому что ты его замещаешь.
— А почему ты зовешь меня «сын мой»?
— Это ничего не означает. Я мог бы называть тебя «мой яг­
неночек» или «мой маленький паша». Я мог бы дать тебе мно­
жество имен, хотя у тебя есть свое настоящее имя.
— Какое?
— Товма Хатисян.
— Скоро исчезнет солнце, потому что курды уже затягивают
его в свои сети и копошатся вокруг своей палатки из козьей
шерсти. Рассказать тебе, что происходит в этот вечер в Бакире?
— Да, Меддах. Но будь краток, потому что я хочу еще к сво­
ему отцу и к своей матери.
И Меддах сказал:
— В эту минуту сидят четыре господина в бюро мюдира го­
рода Бакира, на верхнем этаже Хюкюмета, правительственного
конака, что находится в крепком, приземистом здании на рю
Ходжа-паша — так называют эту улицу знатные, говорящие пофранцузски, турки. А вообще-то улица называется очень просто:
Ходжа-паша-Сокагчи. Один из господ одет в защитного цвета
униформу, и на голове у него меховая шапка — это одноглазый
мюдир Бакира, наместник и главнокомандующий местной жан­
дармерии. Остальные господа одеты в гражданское, только на
голове у них красные фески. Двое из них — каймакам и мутес31


сариф — высокопоставленные чиновники в сложной турецкой
правительственной иерархии. В их подчинении находятся от­
дельные области и районы, на которые делится вилайет Бакир.
Четвертый господин — это сам вали, губернатор провинции, то
есть вилайета Бакир, вилайета, который по величине равен ви­
лайетам Ван или Эрзерум. Господа сидят на дорогом ковре, у
каждого под задницей подушка с цветной вышивкой, набитая
гусиным пухом. Ноги их скрещены, и господа пьют кофе из ма­
леньких медных чашечек и курят свой чубук.
— Я велю отрубить рано утром голову этому Вартану Хатисяну, — говорит мюдир. — И я собственноручно посажу ее на
кол и выставлю на обозрение на крепостной стене.
— В каком месте? — спрашивает мутессариф.
— У Врат Блаженства, — отвечает мюдир, — наискось и ле­
вее от тех трех армян, которых я велел повесить вчера. — Мю­
дир смеется, уставившись совершенно бессмысленным взглядом
своего искусственного глаза на обоих господ.
— На вашем месте я бы этого не делал, — говорит теперь
полнотелый вали, делая усталое движение рукой. — Дело в том,
что этому Вартану еще есть много чего рассказать.
— Вали прав, — подтвердил мутессариф. — Живой Вартан
Хатисян может много чего сказать, но мертвый этого уже не
сделает.
Вали еще раз делает усталое движение рукой. Он говорит:
— Эфендилер, господа! Я как-то раз пытался выманить при­
знание у мертвеца, но он был немее, чем рыба из озера Ван. Да­
же я, вали из Бакира, не сумел из него ничего выжать.
Господа молчат, прихлебывают сладкий кофе и курят свой
чубук. Они не могут знать, что по спине предсмертной мысли
Товмы Хатисяна пробежали мурашки, хотя как у бесплотного
существа у нее не должно быть спины, но при этих словах пред­
смертная мысль испугалась и спросила Меддаха:
— О ком это он говорит?
— О твоем отце, мой ягненочек. О твоем отце.
— А где мой отец?
— Он в тюрьме.
— В тюрьме?
— В тюрьме.
— Когда ты меня отведешь к нему?
— Скоро, мой ягненочек, скоро.
32


— Они ему отрубят голову?
— Скоро станет ясно.

— А теперь слушай, мой ягненочек, — продолжил сказоч­
ник, — пока эти четыре господина решают судьбу твоего отца,
во многих домах Бакира зажигаются первые масляные лампы.
Торговцы на базарах закрывают лотки и грузят свои товары в те­
лежки, запряженные мулами или ослами, а некоторые просто в
мешки из-под муки, которые либо тащат домой сами, либо от­
дают грузчику-хамалу, за что платят ему несколько жалких гро­
шей, пара. Эти хамалы из Бакира — самые ленивые носильщи­
ки во всей Турции, они ленивее, чем даже носильщики
константинопольского порта. И знаешь почему? Я тебе скажу,
мой ягненок: потому что это преимущественно курды. Курд бы­
вает либо гордым и свободным и живет высоко в горах в своей
палатке из черной козьей шерсти, живет своими овцами или
грабежом, имеет лошадь и оружие, либо он теряет свою гор­
дость, свободу и вместе с этим и свою честь и становится хамалом в Бакире. Вот так. Эти курды-носильщики стоят по своему
социальному рангу ниже осла.
— Почему ты мне это рассказываешь, Меддах?
— Чтобы разогреться, прежде чем начать рассказ о твоем от­
це, который ждет тебя, сам того не зная, и которого ты скоро
увидишь.
— Когда?
— Скоро.
— Ты ведь не против того, чтобы я называл тебя «Товма», —
обратился сказочник к последней мысли, — или «моим ягненоч­
ком», или «сыном моим», или еще как-нибудь иначе?
— Нет, — ответила предсмертная мысль. — Называй меня
как хочешь, главное, чтобы ты привел меня к моему отцу.
— А мать свою ты не хочешь увидеть?
— Разумеется, хочу, — ответила предсмертная мысль, —
очень хочу. Но я думаю, что на данный момент важнее попасть
к моему отцу, ибо ему могут отрубить голову прежде, чем я его
увижу.
— Ты совершенно права, — сказал Меддах, — но сначала ог­
лянись.
— Я это уже сделала, —- возразила предсмертная мысль.
— И что ты видишь?
33


— Я вижу всех этих турок на большом базаре, они как раз
собирают свои лотки.
— Это не турки, — возразил Меддах, — это армяне-торгов­
цы, по крайней мере большинство из них. Они уже столетия
живут вместе с турками, и часто их почти невозможно отличить
от турок. Ты видишь: большинство мужчин носят на голове
красную повязку и их широкие штаны или шальвары зашнуро­
ваны на щиколотках. Их куртки без рукавов, надетые под верх­
нюю одежду, такие же, как у турок. Некоторые расхаживают в
европейской одежде, точно так же, как новое поколение младо­
турок, и они носят к тому же меховые шапки или красную по­
вязку. Их усы торчком вселяют страх в женщин, и выглядят эти
усы не менее представительно, чем у турок или у горных курдов.
Они курят те же сигареты или трубки, например чубук, который
курят и вали из Бакира, и мутессариф, и мюдир, они курят еще
и наргиле, водяную трубку с извилистым шлангом, для курения
которой требуется много свободного времени. И если ты
спросишь любого армянина, каким он табаком набивает трубку,
то он непременно ответит: персидским табаком Абу-Риха, отцом
благовония, что ответил бы и любой уважающий себя турок.

Меддах сказал: «Мой ягненочек, это все внешние вещи. И
если ты хочешь узнать, армянин он или нет, — посмотри ему в
глаза».
— Скоро базарная площадь как бы вымрет, — сказал Мед­
дах, — и только торговцы водой со своими полупустыми сосуда­
ми из козьих бурдюков будут бежать за возвращающимися домой
торговцами, выкрикивая: «иуи су, сокхуг су, бус гиби, он пара —
отличная вода, холодная вода, ледяная вода, всего десять пара».
Торговцы водой уходят с базара последними, потому что они сле­
дуют пророку, который сказал: «Любая спешка от лукавого».
— Да, мой ягненочек: любая спешка от лукавого, и только
глухонемые спешат у нас, торопясь вечером в мечеть, чтобы без­
молвно произнести молитву-намаз, ибо они не услышали зова
муэдзинов*, до хрипоты кричащих с балконов минаретов.
— А где молятся глухонемые, Меддах?
* Муэдзин — служащий мечети, призывающий с минарета мусуль­
ман к молитве.

34


— Везде, где молятся и другие мусульмане, — ответил Меддах. — Многие из них, возможно, идут в мечеть Хирка-ШерифДьямисси, то есть в мечеть Святого Покрова в турецком кварта­
ле, в Курусебил Сокаги, Тупик Сухих Фонтанчиков, или же они
идут в Дели-Аврет-Дьями, в мечеть Глупой Бабы в курдском
квартале. Я не уверен, мой ягненочек, но я предполагаю, что
большинство глухонемых ходит в мечеть волшебного врачевате­
ля Мухаммеда-паши: Дшерах-Мухаммед-паша-Дьями.
— Жаль, что тебя здесь не было утром, — сказал Меддах. —
Здесь, через армянский район, проходили новоиспеченные рек­
руты. Они шли из казармы под янычарскую музыку мимо Бит
Базари, этой вшивой толкучки, затем повернули на правитель­
ственную улицу Диван Ноли, далее маршировали они по армян­
скому ремесленническому кварталу, по улицам горшечников и
ювелиров, они прошли даже мимо Урбадшиза, где живут в Бакире армянские портные, где еще твоему прадеду сшили памуклу, костюм из натуральной шерсти, который потом поочередно
унаследовали твой дед и твой отец. А сможешь угадать, куда по­
шли рекруты?
— Откуда мне это знать, Меддах?
— Они пошли в Топ Капи, к Пушечным воротам в западной
части города. Если кто-то выходит через эти ворота, значит, он
направляется прямо в Эрзерум.
— А что там, в Эрзеруме?
— Там турки разместили свою Третью армию.
— А зачем, Меддах?
— Чтобы остановить русский паровоз, который как каток, мой
ягненочек, катит прямиком через Кавказ в Константинополь.

— Все утро полки маршировали по Бакиру, — сказал Мед­
дах, — в основном это были редиффы, кадры запаса первого
эшелона, но были также и полки мустафи, кадры запаса послед­
него эшелона, в них я видел старых мужчин и мужчин, похожих
на детей, там были хромые и другие калеки. Хочешь верь, хо­
чешь не верь, но за мустафи тянулись визжащие бабы; затем
прошли дервиши из секты Руфаи; они вдруг появились и
закричали: йа гхади, йа шахид, йа Аллах, йа ху, что означает: о,
Боец; о, Аллах; о, Он. А на балконе Хюкюмета стояли вали и
мутессариф, каймакам и одноглазый мюдир, и они наверняка
перекрестились бы, если б были христианами.
35


Но их нет сейчас на балконе — ни вали, ни мутессарифа, ни
каймакама. Они сидят, как и прежде, в бюро мюдира и совеща­
ются по поводу твоего отца.
— Они что-нибудь решили?
— Еще нет, мой ягненочек, еще нет. Потому что, несмотря
на поздний час, к господам пожаловал гость, немецкий офицер
в чине майора, один из руководителей турецкой армии. И те­
перь они все сидят на дорогом ковре с подушками под задница­
ми, пьют кофе и курят чубук.

— Сегодня утром, — говорит немецкий майор, — когда я со
своими людьми ехал верхом в город, я увидел трех армян под
Вратами Блаженства. Они висели на длинной веревке.
— Это предатели родины, — сказал вали.
— Все армяне — предатели родины, — подтвердил мюдир, —
и вообще-то нужно было бы их всех перевешать.
— Сколько армян живет в этой области? — спросил майор.
— Пять миллионов, — ответил вали.
— Но этого не может быть, — возразил немецкий майор, —
судя по статистике, во всей Турции живет всего миллион и две­
сти тысяч представителей этого удивительного народа.
— Это была статистика султана Абдул-Гамида, — сказал ва­
ли, — а его младотурки давным-давно свергли.
— Вы хотите сказать, что он умышленно хотел снизить чис­
ло национальных меньшинств?
— Так оно и есть, Бинбаши-бей, — подтвердил вали. — Эти
армяне очень опасный народ, — продолжил вали, — они живут
по обе стороны границы. Четыре миллиона у нас и один мил­
лион у русских.
— Но это же чересчур преувеличено, — вновь возразил майор.
— Нет, Бинбаши-бей, — убеждал вали, — может быть, их да­
же больше, потому что армяне плодятся, как крысы. — Вали
улыбается и прихлебывает сладкий кофе. — И все они прихо­
дятся друг другу родственниками.
— Что вы имеете в виду?
— Что я еще должен иметь в виду, Бинбаши-бей? А? Как вы
думаете? У турецких армян тети и дяди живут по ту сторону
границы. У некоторых там живут сыновья и дочери, родители,
бабушки с дедушками или какие-нибудь другие родственники.
Все они родственники.
36


— И даже если бы они не были родственниками, — вставля­
ет теперь мюдир, — я имею в виду официально, то они все рав­
но родственники, потому что они являются особенной расой,
которая уже тысячелетиями практикует кровосмесительные
браки. У всех у них течет в жилах одинаковая кровь.
— Это плохая кровь, — говорит вали, — она от дьявола.
— И еще они всегда заодно друг с другом, — говорит мю­
дир, — все армяне, по обе стороны границы. И все они заодно
с русскими.
— Это должно означать, — спрашивает майор, — что армя­
не турецкой стороны ожидают вторжения русских... или даже
поддерживают его?
— Вы угадали, Бинбаши-бей, — говорит вали. — Турецкие
армяне ожидают вторжения русских и вторжения своих родст­
венников, воюющих с другой стороны границы за царя. И это
вторжение пользуется их полнейшей поддержкой.
— А у вас есть для этого веские доказательства?
— Нам не нужны доказательства, — говорит вали. — Доста­
точно того, что мы знаем об этом.
— Опасное положение, — говорит майор.
— И это вблизи от линии фронта, — добавил мюдир. —
Миллионы армян с турецкими паспортами находятся у нас за
спиной, в тылу, миллионы армян, о которых нам известно, что
они заодно с врагом.
— Чрезвычайно опасное положение, — говорит майор.
— Вы теперь понимаете, Бинбаши-бей, — говорит мутессариф, — почему мы в назидание другим вынуждены были по­
весить этих трех армян?
— Да, я понимаю, — говорит майор.
— И Врата Блаженства — самое подходящее для этого
место.
— Да, — говорит майор.
— Мы повесили этих троих так, чтобы они не смотрели в
сторону Мекки.
— А куда они смотрят? — спрашивает майор.
— В ложном направлении, — говорит мюдир.
— У одного из повешенных армян мы обнаружили бутылку
русской водки, — продолжает мюдир. — Это тяжелый просту­
пок, потому что Россия — наш враг.

37


— Он получил водку, вероятно, от своего шурина, — говорит
мутессариф, — который там, на вражеской стороне, имеет во­
дочный завод.
— Вполне вероятно, — заметил мюдир, — что водка лежит у
него еще с мирного времени, но он не смог это доказать.
— А какие проступки совершили два других армянина? —
спрашивает майор.
— У второго нашли письмо, — говорит мюдир. — Письмо из
России, от бабушки.
— Контакты с врагом?
— Вот именно, Бинбаши-бей.
— А каким образом письмо попало в Турцию?
— Что за вопрос, Бинбаши-бей? По почте, как же еще?
— То есть еще до войны?
— Конечно, до войны.
— На конверте был русский штемпель с датой?
— Нет, ни даты, ни печати на конверте не было.
— Дело в том, что конверта не было вообще, — говорит мю­
дир, — потому что почтальон вскрыл письмо и выбросил кон­
верт.
— А почему он это сделал?
— Потому что этот армянин задолжал ему чаевые, и поэто­
му он хотел оставить письмо у себя до тех пор, пока их не по­
лучит.
— Бакшиш?
— Естественно. Бакшиш. Обычные чаевые. Что же еще? Эти
почтальоны — мелкие, низкооплачиваемые чиновники, продаж­
ные, живущие за счет этих самых чаевых. Что толку с того, что
мы, младотурки, с приходом к власти пытаемся по мере наших
возможностей сделать все, чтобы покончить со взяточничест­
вом, если такой вот почтальонишка продолжает жить как при
свергнутом Абдул-Гамиде и не может понять новой этики.
— Верно, — говорит вали.
— Видите ли, Бинбаши-бей, — говорит теперь каймакам, —
почтальон держал у себя это письмо два года и доставил его
лишь на прошлой неделе. И когда мы нашли письмо, письмо
без конверта, то мы, естественно, подумали, что это нелегально
перевезенное письмо.
— Что же мы еще могли подумать? Ведь в военное время от­
туда не приходит легальная почта. А то, что письмо еще с
мирных времен, знать мы не могли.
38


— А почтальон ничего не сказал? — спросил майор.
— А как же, Бинбаши-бей, сказал. Но сказал он это тогда,
когда армянин уже висел под воротами. Под Вратами Блажен­
ства. И смотрел в ложном направлении, то есть не в сторону
Мекки.
— Так вот оно что, — сказал майор.
— Да, Бинбаши-бей, — говорит каймакам. — Аллах свиде­
тель.
— А что насчет третьего предателя родины?
— А это один армянский проповедник, — говорит теперь
мюдир. — Мы поймали его во время проповеди.
— Вы наверняка подослали шпиона в эту христианскую
церковь?
— Война, Бинбаши-бей. Война. Что поделаешь?
— И что же делал этот проповедник?
— Он молился о победе вместе со своей общиной. Мы толь­
ко не знали, о чьей победе.
— Я что-то не понимаю, мюдир-бей.
— В ночь молитвы он восхвалял главу государства, сказав
буквально: «Да здравствует падишах!» Мы только не знали, ка­
кого падишаха он имел в виду. Вы меня понимаете, Бинбашибей. Ведь существует и русский падишах, и турецкий. В России
это царь, а у нас новый султан, которого Энвер-паша посадил
на трон. Откуда нам знать, какого падишаха имел в виду пропо­
ведник?
— Да, это действительно сложно установить, — говорит майор.
— Однако мы это установили, — торжественным тоном про­
должает мюдир, — потому что проповедник, говоря эти слова о
падишахе, коснулся креста!
— Какого креста?
— Длинного креста, висящего у него на груди. И тогда мы
поняли, что он мог иметь в виду русского царя. Только его.
— Ну, в этом я бы не был так уверен, — говорит майор.
— Зато мы уверены, — возразил мюдир.
— Меня удивляет, — говорит майор, — что армяне не устро­
или забастовку. Я даже сегодня ходил делать покупки к армя­
нам — все лавки были открыты.
— А почему они должны были быть закрыты?
— Потому что троих из них повесили.

39


— Но, Бинбаши-бей, — говорит майор, — эти крысы слиш­
ком трусливы, чтобы открыто протестовать.
— Несколько недель тому назад я был в Галиции, — говорит
майор, — на австрийском фронте. И знаете, мюдир-бей, что мне
там бросилось в глаза?
— Нет.
— Там слишком много евреев. И знаете, как ведут себя ев­
реи, когда они торгуются?
— Нет.
— В точности как армяне! — воскликнул майор. — Эти два
народа можно спутать. Просто невероятно!
— Может быть, — согласился мюдир.
— У вас здесь есть проблемы с евреями?
— Нет, — говорит мюдир. — Здесь у нас проблема с армянами.

— Эти армяне хуже крыс, — повторяет мюдир, — где бы они
ни жили, они разлагают народы, опустошают их и в конце кон­
цов уничтожают.
— Совершенно верно, — говорит вали.
— Они эксплуатируют нас, турок, и воображают себя госпо­
дами.
— Совершенно верно, — подтверждает вали.
— Армяне купаются в деньгах, поверьте мне. Их жены уку­
таны в шелка и бархат, у них самые дорогие украшения. Как у
нас говорят, каждая армянка — это ходячий ювелирный мага­
зин, — смеется мюдир.
— И все в их руках. Банки и обменные пункты, ремесло и
торговля. Они врачи и адвокаты, а своих сыновей и дочерей они
отправляют в хорошие школы.
— Плюс ко всему они еще и заодно с нашим врагом, — до­
бавляет мутессариф.
— Да, — говорит мюдир. — Каждый армянин — это переоде­
тый русский.
— Они только и ждут того момента, как бы воткнуть нам
нож в спину, — добавляет вали. И продолжает с заговорщичес­
кой интонацией: — Надо что-то делать! — Вали с удовольстви­
ем отпивает кофе, затягивается чубуком и повторяет: — Надо
действительно что-то делать.
— А как насчет того шпиона, которого вы недавно арестова­
ли? — спрашивает майор. — Он армянин?

40


— Конечно же армянин. Кто же еще?
— И как его зовут?
— Зовут его Вартан Хатисян.
Майор смеется:
— Совсем простое армянское имя.
— Армяне — очень древний народ, — говорит немецкий
майор. — Если я не ошибаюсь, они жили в этой местности уже
в те времена, когда Мохаммеду пришло озарение.
— Да, вы правы, — соглашается вали.
— И даже еще раньше, — продолжает майор. — Я имею в ви­
ду то время, когда Христос выступал со своей Нагорной пропо­
ведью, — уже тогда они жили здесь.
— Это правда, — говорит вали.
— И даже еще раньше, — говорит майор. — До начала вашей
и даже нашей эры.
— Да, — подтверждает вали.
Вали задумчиво потягивает свой чубук и ухмыляется:
— Вы хотите этим сказать, что армяне были в этой местнос­
ти еще до того, как пришли турки?
— Я ничего не хочу этим сказать, — говорит майор. — Ну,
может быть, это и так, но какое это имеет значение?
— Никакого, — говорит мюдир. — Они не что иное, как
крысы, ведь крысы тоже были здесь до турок.

— Ну, вот опять мы вернулись к крысам, — говорит мюдир
и продолжает с ухмылкой: — Знаете, эфендиляр, недавно я пре­
следовал одну крысу, забежавшую в подвал. У меня в руках бы­
ла здоровенная палка, которой я собирался прибить эту кры­
су. — Мюдир на секунду закрывает свой единственный глаз,
потом вновь открывает его и невинным взором смотрит на
майора. — Когда я был уже в подвале, я увидел еще одну кры­
су. И вот их было уже две. И вдруг их стало четыре. Их стано­
вилось все больше и больше. Они лезли отовсюду. Все больше
и больше. Сотни и тысячи. Куда бы ни ступила нога — везде
были крысы. Вдруг их стало миллионы. Они сожрали мою одеж­
ду, мгновенно съели мою дубинку, прыгнули мне на шею,
вгрызлись в артерию и, в конце концов, сожрали меня целиком.
— И вы тогда проснулись? — спрашивает майор.
— Нет.

41


— Но такое могло быть только во сне.
Некоторое время никто не говорил ни слова. Лишь когда
мюдир первый хлопает в ладоши и приказывает вошедшему сапти принести еще кофе, вали почтительно откашливается и зада­
ет майору вопрос, давно висевший в воздухе:
— Как дела на войне, Бинбаши-бей? Займут немцы Париж
или нет?
— Это долго не протянется, — отвечает майор.
— А Петербург?
— Скоро мы будем и в Петербурге.
—
—
—
—
—
—

А как дела на Кавказе?
Армия Энвер-паши вынуждена была временно отступить.
При том, что турецкие солдаты лучшие в мире.
Это из-за холеры, — говорит майор. — И холодной зимы.
Но зима же уже кончилась?!
Да, — говорит майор.

— До сих пор, пока Энвер-паша был главнокомандующим
кавказской армии, все шло хорошо, — говорит вали. — Энверпаше следовало продвигаться и дальше, пока он не встретился
бы с немецким кайзером в Петербурге. Я совершенно не пони­
маю, почему фронт развалился и Энвер вернулся в Константи­
нополь.
— Никто этого не понимает, — говорит мюдир.
— Может быть, из-за холеры, — говорит вали. — Или из-за
нехватки зимней одежды. Или из-за армян. Армянские солдаты
словно заколдовали наши войска. Во всем виноваты армяне.
— Да, — говорит мюдир.

Вокруг меня наступила тишина. И хотя я, Товма Хатисян,
всего лишь мысль и мне неизвестно понятие времени, я слышу
какое-то тиканье.
— Это всего лишь ход времени, — говорит Меддах, — и хо­
чешь ты этого или нет — время проходит. И скоро будет приня­
то решение.
— Какое решение?
— Решение губернатора провинции, вали Бакира, который
либо прикажет мюдиру отрубить голову твоему отцу, либо не
прикажет.
— Ты отведешь меня сейчас к моему отцу?

42


— Скоро, мой ягненочек, скоро.
И Меддах сказал:
— Видишь ли ты того слепого старого нищего у Врат Бла­
женства?
— Да, я вижу его.
— Его зовут Мехмет-эфенди. Умный он человек, этот Мех­
мет-эфенди, настолько умный, что люди говорят о нем: он хоть
и турок, однако соображает как армянин.
— А кто этот мальчик, что сидит у его ног?
— Это его внук Али.
— Два голодных рта, о которых Аллах наверняка позабыл?
— Ты ошибаешься, мой ягненочек. Ты видишь тот нищен­
ский платок на бордюрной плите, прижатый четырьмя камеш­
ками, чтобы его не унесло ветром? На нем лежат всего несколь­
ко жалких пара. Не более. Но нищий этот очень богатый
человек. Не верится, правда?
— Нет, не верится.
— Ну, хочешь верь — хочешь не верь, — сказал Меддах, —
Однако это так. И этот Мехмет-эфенди хотел выкупить твоего
отца, потому что отец твой однажды спас ему жизнь. Но об этом
я расскажу потом.
— Нищий выкупил моего отца?
— Нет, — сказал Меддах.
— А почему?
— Потому что никто не может выкупить его. Он слишком
важен для вали.
— Значит, это невозможно?
— Невозможно.

— Конечно же, другие люди тоже пытались выкупить твоего
отца. Например, твоя мать. И вся остальная семья. Все пытались
это сделать. Но все напрасно. А еще после этого утверждают,
что турецкие чиновники взяточники.
— А разве они взяточники?
— Конечно же взяточники, мой ягненочек. При помощи
бакшиша здесь можно сделать почти все. Только твоего отца
нельзя выкупить.
— Потому что он важен? Важен для вали?
— Не только для вали. Но и для всех остальных, особенно
для мюдира. У чиновников большие планы на твоего отца.

43


— Но если он так важен, то, значит, он для чего-то нужен, а
если он для чего-то нужен, то они не настолько глупы, чтобы
сгоряча отрубить ему голову.
— Вот именно, мой ягненочек. Ты все правильно понял. Я
тоже так подумал.

В эту минуту, мой ягненочек, в эту минуту старый слепой
нищий съежился.
— Ты заметил это?
— Да, я это видел.
— Выглядит так, словно он чего-то испугался, но это всего
лишь игра. Он любит пошутить со своим внуком. Ты слышишь,
что он говорит своему внуку?
— Да, я слышу его слова.
И я слышу, что нищий слепец говорит мальчику:
— Али, свет очей моих, кажется, за мною пришла моя
смерть.
— Что за глупости, дедушка, — отвечает мальчик, — твоя
смерть не может прийти до тех пор, пока ты не скажешь мне,
где спрятаны все твои деньги.
— Да, ты прав, свет очей моих, — говорит слепец, — ты хо­
рошо соображаешь. Это ты унаследовал от меня.
— Да, дедушка, — соглашается мальчик.
И нищий говорит:
— Мне показалось, как что-то холодное сжимается вокруг
моей шеи.
— Что это еще за холодное?
— Холодный ветер.
— Но ведь сейчас ветра нет, дедушка.
— Есть, свет очей моих. Сейчас дует холодный ветер. И дует
он с Врат Блаженства.
— С Врат Блаженства?
— Да, Али, свет очей моих. Именно оттуда. И я готов с то­
бой поспорить, что смерть пристроилась на арке этих ворот.
— Смерть пристроилась под аркой этих ворот, дедушка.
— И как она выглядит?
— Она выглядит как три армянина, болтающихся в арке на
веревках.
— Значит, вот так выглядит смерть?
— Да, вот так она выглядит.

44


— Скажи-ка, свет очей моих, а что у мертвых на головах?
— Только у одного из них на голове что-то есть, дедушка.
— И что же?
— Кюлах, остроконечная шапка из персидской овчины.
— Ты думаешь, эта шапка имеет какую-то ценность?
— Да, дедушка. Но небольшую.
— Как ты думаешь, а эта шапка-кюлах может свалиться на
землю?
— Да, дедушка, но только в том случае, если мертвец качнет
головой.
— Это я и увидел своими слепыми глазами.
— Да, дедушка.
— Может, мертвец качнет головой, если вновь подует ветер?
— Да, дедушка.
— Скажи, свет очей моих, смог бы ты поймать этот кюлах,
когда мертвец качнет головой и шапка свалится вниз?
— Нет, дедушка.
— А почему, свет очей моих?
— Потому что под его ногами стоит вооруженный охранник.
— Жандарм? Один из этих глупых сапти?
— Да, дедушка.
— А есть ли еще другие люди под ногами мертвецов?
— Да, дедушка. Там много хамалов и другой курдский сброд.
А еще несколько турок и даже один армянин.
— И что они там делают?
— Они ждут, когда мертвец качнет головой и шапка свалит­
ся вниз.
— Вот чего они ждут!
— Да, дедушка.

—
—
—
—

А как насчет одежды мертвецов?
К ней сложно подобраться.
А как насчет их обуви?
Так же.

— Надо бы что-нибудь придумать, свет очей моих, чтобы до­
стать их одежду и обувь. А твой старый дедушка всегда что-ни­
будь придумает. Или ты считаешь, что я слишком стар, чтобы
мне что-нибудь пришло в голову?
— Нет, дедушка. Я так не думаю.
45


— Значит, слушай внимательно, свет очей моих. Выбросим
одежду из головы, потому что действительно непросто раздеть
мертвеца, если за ним следит какой-то глупый сапти да еще и дру­
гие стоят в ожидании добычи. Очень непросто, свет очей моих.
— Да, дедушка.
— Но с обувью дело обстоит иначе.
— Каким образом, дедушка?
— Просто иначе и все, свет очей моих.
— Скажи-ка, свет очей моих, какая обувь на ногах у мертве­
цов?
— Первый босой, дедушка. Это армянский проповедник, и
выглядит он как персидский царь, в длинной накидке и с крес­
том на груди, но без короны.
— Персидские цари не носят креста, свет очей моих.
— Может быть, дедушка. Я не знал этого.

— А какая обувь на втором?
— На нем домашние тапочки из красного бархата.
— Они, наверное, вытащили его прямо из постели.
— Да, дедушка.
— Потому что эти армяне спят прямо в домашних тапках,
когда в тонире гаснет огонь.
— Да, дедушка.
— За тапочки мало дадут, свет очей моих. Забудем о них.
— Да, дедушка.
—
—
—
—

А что на ногах у третьего?
Пара сапог из желтой козьей кожи.
Желтой козьей кожи, говоришь?
Да, дедушка.

— Ну, а теперь слушай внимательно, свет очей моих. На­
сколько высоко висят эти мертвецы?
— Очень высоко, дедушка, слишком высоко для того, чтобы
лобраться до желтых сапог.
— Что это должно означать, свет очей моих? Что значит
слишком высоко?
— На высоте трех кошачьих прыжков, дедушка.
— Да, довольно высоко.
— Да, дедушка.

46


— Ну, теперь слушай внимательно, свет очей моих. Сейчас
ты поднимешься по тысяче и одной ступени, я имею в виду сту­
пени, ведущие к арке ворот, арке Врат Блаженства.
— Там, где повесили мертвецов?
— Да, свет очей моих.
— К концу длинной веревки?
— Да, свет очей моих.
— Но я не вижу тысячи и одной ступени.
— Ничего, свет очей моих.
— Их меньше, дедушка.
— Тем лучше, свет очей моих.
— А теперь слушай внимательно, свет очей моих. Ты забе­
решься туда наверх и отвяжешь мертвеца, что в желтых сапогах.
— Да, дедушка.
— И тогда он свалится вниз. Прямо под ноги сапти. И он бу­
дет удивляться, откуда появился мертвец. И глупый сапти
страшно перепугается и подумает, что пророк лично послал
мертвеца с небес, хотя ему следовало бы висеть здесь, на нашей
земле, на Вратах Блаженства.
— И что сделает сапти?
— Он ничего не сделает, свет очей моих. Он будет чесать за­
тылок и глазеть на мертвеца.
— А что должен буду сделать я?
— А ты сбежишь по тысяче и одной ступени вниз, причем
быстренько. И ты подойдешь к сапти и поговоришь с ним.
— И что мне ему сказать?
— Ты возведешь его в ранг юзбаши, капитана. Эти сапти все
глупы и поэтому тщеславны. Ты скажешь ему: «Юзбаши-бей,
нельзя оставлять мертвеца лежащим на дороге. Но это ты зна­
ешь лучше меня, юзбаши-бей».
И сапти почувствует себя польщенным и погладит тебя по
голове, и он скажет тебе так: «Конечно же, я это знаю лучше те­
бя».
«Я знаю, что ты опять повесишь мертвеца, — скажешь ты
ему, — ведь не может быть такого, чтобы мюдир велел повесить
троих, и висели только двое».
«Такого не может быть, мой ягненочек, — скажет сапти. —
Если уж мюдир повесил троих, то трое и должны висеть».
«Тогда я тебе помогу повесить мертвеца обратно».

47


«Неплохая мысль, — скажет тебе сапти. — Но ты видел, что
здесь тысяча и одна ступенька?»
«Да, я видел, — скажешь ты».
«Это довольно много».
«Да, юзбаши-бей».
«И ты действительно хочешь помочь мне дотащить через та­
кое количество ступеней до верхней части арки ворот эту дохлую
свинью, этого неверного, этого необрезанного, чья душа давно
уже в адском пекле, если у него вообще когда-то была душа?»
«Да, хочу помочь, — скажешь ты». И так оно и будет, свет
очей моих. Поскольку ты еще мал и слабее сапти, тебе достанет­
ся нести легкую часть трупа — ноги.
— Ноги в желтых сапогах из козьей кожи?
— Вот именно, свет очей моих. Итак, сапти возьмется за тя­
желый конец, подхватит труп под мышки, и вы вдвоем, кряхтя,
потащите труп по ступеням наверх. И вдруг ты остановишься.
— Почему, дедушка?
— Потому что ты захочешь ему что-то сказать.
— И что я захочу ему сказать?
— Ты скажешь ему: «Юзбаши-бей, ты поднимаешься по сту­
пеням задом наперед. Это же неправильно».
«Почему? — спросит сапти».
«Потому что только осел поднимается по лестнице задом на­
перед, когда его пытаются тащить вперед за веревку, обычно ви­
сящую у него на шее, в нужном направлении».
«Ты что, думаешь, что я осел? — скажет сапти».
«Нет, Юзбаши-бей, — скажешь ты. — Такой умный человек,
как ты, не может быть ослом и наверняка не станет поднимать­
ся по ступеням задом наперед».
— И что тогда, дедушка?
— Тогда сапти повернется к тебе спиной и возьмется за
мертвеца так, чтобы смотреть прямо перед собой, в направлении
арки, где вы должны будете повесить труп.

— Да, верно, дедушка.
— Сапти, повернувшись к тебе спиной, не сможет видеть те­
бя. Он будет, кряхтя, тащить мертвеца по ступеням наверх, он
будет ругаться, сплевывать. И он будет проклинать всех, кого
турки повесили за всю свою историю. И он будет проклинать
неверных, особенно армян. И он будет проклинать эту войну,
чиновников, вали Бакира, мутессарифа, мюдира, каймакама,

48


всех сильных мира сего, получающих свой большой бакшиш, в
то время как он, сапти, обычно остается ни с чем, и достаются
ему лишь объедки со стола большихи людей. Он будет прокли­
нать тот день, когда он родился. Он будет проклинать всех ма­
терей, родивших на свет таких людей, как вали, мутессариф,
каймакам или мюдир, людей, которым хорошо живется, тогда
как ему, сапти, живется хуже собаки, и он, сапти, довольствует­
ся смехотворным бакшишем и несколькими пара жалованья,
которое константинопольские чиновники обычно забывают вы­
плачивать. Как я уже сказал, он будет ругаться и потеть. И по­
ка он будет ругаться, и потеть, и, кряхтя, подниматься наверх по
ступеням, он совершенно забудет о другой части повешенного,
то есть о ногах, которые поддерживает мальчик.
— А я тем временем буду крепко держать сапоги, сапоги из
желтой козьей кожи?
— Совершенно верно, свет очей моих. Ты будешь держать
сапоги. И ты стащишь их с трупа, потихоньку, ведь сапти не бу­
дет видеть. И ты бросишь эти сапоги прямо там, на лестнице. Я
думаю, что сапти ничего не заметит, ничего. А я буду идти все
это время за тобой, хотя я и слеп. Мне это не трудно, так как я
знаю тысячу и одну ступень уже многие годы. Я столько раз по
ним уже ходил! Итак, я буду идти за тобой. И засуну красивые
сапоги себе в мешок.
— В мешок?
— Ну а куда же еще, свет очей моих?
«Так оно и получилось, — сказал Меддах последней мыс­
ли, — мальчик Али отвязал труп. И труп упал к ногам глупого
сапти. И он повел себя, в точности как предсказывал слепой ни­
щий Мехмет-эфенди. Он, почесывая затылок, безмолвно уста­
вился на труп. Его губы шевелились в шепоте, который был по­
нятен лишь последнему из пророков».
«Я вижу мальчика Али, — продолжил Меддах, — я вижу, как
он сбегает по тысяче и одной ступени вниз, подходит к сапти и
заговаривает с ним. И я вижу, как они вдвоем тащат труп вверх
по тысяче и одной ступени, сапти держит за верхнюю часть ту­
ловища, а мальчик — за легкую нижнюю. Все происходит так, в
точности так. Сапти повернулся, потому что только ослы ходят
задом наперед. Он подхватил труп по-другому и нес теперь пра­
вильно. Пока сапти ругался и потел, мальчик осторожно стащил

49


сапоги с одеревенелых ног мертвеца. И тут как тут подоспел сле­
пой нищий, и желтые сапоги пропали в его мешке.
Когда они дотащили труп до последней из тысячи и одной
ступени, сапти обернулся.
— Нужна бы веревка покрепче, — бормочет сапти.
— Да, — кивнул мальчик.
— Эта веревка снова может порваться.
— Да, — подтвердил мальчик.
— Надо иметь веревку, как у курдов, из козьей шерсти, та­
кую же, какой они затаскивают на ночь солнце в шатер.
— Да, — сказал мальчик.
И лишь сейчас сапти замечает голые ноги трупа.
— А где же сапоги? — спросил сапти.
— Я не знаю, — сказал мальчик.
— Ты думаешь, что даже мертвые армяне умеют колдо­
вать? — спросил сапти.
— Да, — сказал мальчик.
— Здесь все как будто заколдовано, — сказал сапти.

Затем они положили мертвеца на последнюю ступеньку так,
что глаза его были устремлены в небо.
— Мне надо сначала передохнуть, — сказал сапти, вытирая
со лба пот, — а потом ты мне поможешь заново подвесить этот
труп.
— Да, — сказал мальчик.
— Давай-ка мы его перевернем на всякий случай, чтобы он
не смотрел в небо, а то у него еще и одежда исчезнет.
— Да, — сказал мальчик и помог сапти перевернуть труп.
— Армянин действительно похож на колдуна, — сказал сап­
ти. — Пока они живы, эти армяне, они с помощью нечистой си­
лы вытягивают у нас деньги из кармана, а когда умирают — ис­
чезают их сапоги.
— Да, — сказал мальчик.
— Все они поклоняются дьяволу, — сказал сапти, — как и
езиды* в деревне Бирик, что по соседству с деревней Тезеби*Езиды — часть курдов, исповедующая синкретическую религию,
сочетающую элементы древних индоиранских верований, иудаизма,
несторианства и ислама.

50


зек, деревней, где моя мать подарила мне жизнь. Аллах свиде­
тель.
— Но армяне не езиды, — возразил мальчик.
— Откуда тебе это знать?
— От Мехмета-эфенди. Он знает армян. Мехмет-эфенди ска­
зал мне, что армяне молятся Иисусу.
— А кто этот Иисус?
— Бог неверных.
— Кто это сказал?
— Это сказал Мехмет-эфенди.
— А еще он что-нибудь говорил?
— Да. Он сказал: «Этот Иисус висит распятый на кресте и
может совершать чудеса».
Сапти закурил сигарету марки «Амроян», самую дешевую си­
гарету, которые здесь, в Бакире, делал армянин Левон Амроян.
— Ты думаешь, что это Иисус забрал сапоги у повешенного?
— Возможно, — сказал мальчик, — потому что Мехмет-эфен­
ди сказал мне, что Иисусу наверняка пригодилась бы пара сапог
из настоящей козьей кожи, ведь висит он на кресте босиком.
— Босиком, говоришь? Да помилует меня Аллах, — сказал
сапти».

«Вот так оно и происходило, — сказал Меддах. — Пока оба
цепляли труп обратно, а длилось это довольно долго, потому что
сапти не отличался ловкостью и не знал, как вяжут узел турец­
кие палачи, да и мальчик Али не знал, как покрепче обмотать
веревку вокруг ржавого крюка, который якобы так же древен,
как и Врата Блаженства, а они очень древние, древнее первого
крика страха первого повешенного под этими воротами; так вот,
пока они оба старались, в особенности сапти, который выпол­
нял свой долг, чтобы, как приказал мюдир, здесь висело не
двое, а трое, дабы не прогневить высоких чиновников и сделать
так, как положено. Пока длилась эта возня, с курдских гор на
город опустилась ночь.
Ночь никогда не приходила в Бакир тайком, украдкой, как
вор, нет, ночь всегда приходила в город быстро, потому что
джинны горных ущелий очень нетерпеливы, они ждут не дож­
дутся того момента, когда курды опутают солнце. Как только
джинны замечали, что солнце уже обессилело, они, хохоча, вы­
бегали из горных ущелий, хватали длинную тень, которую солн­
це оставляло у большой палатки, и швыряли ее на город».
51


— Трем повешенным было все равно, светит над Бакиром
солнце или нет, — сказал Меддах. — Их не интересовала также
и длинная тень, которую джинны в одно мгновение распростер­
ли над городом тысячи и одной мечети, их не волновали также
и бесчисленные маленькие масляные лампы, и уличные фона­
ри, которые один за другим зажигались в городской темноте.
Они ничего не замечали, потому что были лишены зрения. Но
их мертвые глаза продолжали смотреть в определенную сторону.
— А как можно, лишившись зрения, смотреть в какую-то
сторону?
— Чтобы смотреть туда, не нужно зрение, мой ягненочек.
— И куда же смотрят их незрячие глаза?
— В разные стороны, мой ягненочек. Каждый из них смот­
рит в свою сторону.
— Того, что в красных домашних тапочках, зовут Мушег Инглизян. Он был самым богатым торговцем зерном в Бакире. Уга­
дай, куда смотрят его мертвые глаза?
— Откуда мне знать, Меддах?
— Его мертвые глаза смотрят на аскеры амбары, мой ягнено­
чек, склад военного провианта, потому что многие годы Мушег
Инглизян поставлял отборное зерно для турецкой армии. И сол­
даты не без причины говаривали: «Этот экмек — самый вкусный
хлеб на свете, потому что испечен он из муки богатого армяни­
на Инглизяна. Хоть и правда, что все армяне мошенники, но
этот Мушег Инглизян — исключение, ибо он честный человек».
— Но я не вижу никакого склада военного провианта, Меддах.
— А ты посмотри повнимательней, — предложил Меддах
предсмертной мысли, — и увидишь. Он недалеко.
— Как недалеко?
— На расстоянии четырех сигарет, мой ягненочек. Если ты
пойдешь по армянскому кварталу, наискось через махаллу, спер­
ва по улицам медников, горшечников и лудильщиков, потом по
переулкам золотых и серебряных дел мастеров, менял и ювели­
ров, затем вдоль переулка суконщиков, далее — сводчатый тупик
немер алти соганхи; потом быстро пройти через блошиный рынок
Бит базар, а потом, вновь углубившись в переулки торговцев та­
баком, портных и седельщиков — тютюнши, урбаджи и сараджы, — выйдешь прямо на турецкий квартал, если за это время ус­
пеешь выкурить четыре сигареты. Еще двух сигарет будет
достаточно, чтобы пройти мимо бедных глинобитных хижин, не­

52


скольких магазинчиков, большая часть которых закрыта, завер­
шивших торговлю фруктовых и овощных лотков, по маленькому
деревянному мосточку и выйти прямо на казарму.
— Казарму?
— Да, мой ягненочек. Турки называют ее кишла. Ты не прой­
дешь мимо нее, ибо из казармы сейчас доносится марш янычаров.
— Марш янычаров?
— Да, мой ягненочек, — сказал Меддах. — Янычары были
когда-то элитными частями османской армии. Но это было дав­
но. Янычаров уже нет. Остался только их марш.
— Я уже слышу этот марш, Меддах.
— Вот и хорошо, мой ягненочек. Значит, ты подходишь к ка­
зарме, заходишь за нее, и сейчас ты увидишь это...
— Что это?
— Склад военного провианта — то место, куда смотрят ужас­
ные глаза торговца зерном. Склад, разумеется, пуст.
— А почему он пуст?
— Потому что идет война, мой ягненочек. И у турок не ос­
талось больше провианта. На прошлой неделе последние остат­
ки были посланы в Сирию, в штаб-квартиру Четвертой армии...
и дальше на юг, на англо-турецкий фронт.
— А что насчет русского фронта?
— Ты имеешь в виду кавказский?
-Да.
— Там царят голод и холера. И турецкие солдаты грабят ар­
мянские деревни и забирают все, что только находят.
— И второй повешенный, проповедник, тоже смотрит в оп­
ределенную сторону. И знаешь куда?
— Нет, Меддах.
— Он смотрит в небо, мой ягненочек, как однажды Иисус
смотрел в небо, распятый на кресте.
— И что говорят его мертвые глаза?
— Они говорят: «Отче, помилуй их, ибо они не ведают, что
творят».

— А теперь посмотри на третьего повешенного, мой ягнено­
чек. Что ты видишь?
— Слишком темно, Меддах. Я ничего не вижу.
— Ну, тогда попытайся представить: третий повешенный по­
хож на твоего отца.
53


— Это мой отец?
— Конечно нет, мой ягненочек. Твой отец в тюрьме. А этот
человек — его брат Тигран, Тигран Хатисян, твой родной дядя.
Они были всегда похожи друг на друга.
— Мой родной дядя Тигран?
— Именно он.
— У которого слепой нищий украл желтые сапоги?
— Именно он.

И Меддах сказал:
— Твой дядя не был богатеем. Он был бедным сапожником,
который должен был кормить двенадцать детей.
— А как же желтые сапоги?
— Они были его гордостью. Потому что это были самые кра­
сивые сапоги из козлины во всем Бакире.

— Слушай, свет очей моих, — говорит в это время слепой
нищий Мехмет-эфенди мальчику Али. — Ты действительно от­
лично провернул дело с сапогами. Ведь эти сапоги — целое со­
стояние.
— Потому что они из козлины?
— Нет, свет очей моих. Потому что в сапогах спрятано золото.
— Откуда ты это знаешь?
— Каждый армянин зашивает в свои сапоги кусочек золота,
иногда — два или даже больше.
— Откуда ты это знаешь?
— Это знает каждый, — отвечает слепой нищий.
— А почему армяне так поступают?
— Потому что армяне — это раса, которая всегда подверга­
ется гонениям, — отвечает слепой нищий, — как в других стра­
нах евреи и цыгане. Армянин никогда не знает, когда турки по­
дожгут крышу над его головой. Поэтому он всегда готов к
прыжку.
— Что значит готов к прыжку?
— Ты когда-нибудь видел, как прыгает армянин?
— Нет, дедушка.
— Если вдруг загорается его дом, армянин выпрыгивает из
него, как горный козел. Я видел как-то одного армянина, кото­
рый выпрыгнул из окна.
— А бегать армяне тоже умеют?

54


— Конечно же они умеют и бегать, в том-то и дело. Армяне
бегают с золотом в сапогах. Золото убегает вместе с армянином.
— Это необходимо?
— Это необходимо, мой ягненок. Потому что когда случает­
ся великий тепк — так армяне называют чрезвычайное проис­
шествие, большое несчастье или резню, — тогда ему не остает­
ся времени собрать свой скарб. Ему не остается времени даже
предать земле своих убитых детей. Или свою жену. Или своих
родителей. Ему остается только бежать. И когда-нибудь он ос­
тановится и вытащит золото из сапог.
— Для чего, дедушка?
— Для того, чтобы начать новую жизнь, заново жениться и
народить детей.

И только сейчас Мехмет-эфенди запускает свои старые руки
в старый мешок, который был еще старее, чем его руки. Он дол­
го ощупывает сапоги и наконец говорит:
— Я знал человека, которому принадлежали эти сапоги, по­
тому что во всем Бакире была только пара подобных сапог.
— Откуда ты знаешь эти сапоги?
— Потому что человек, которому они принадлежали, часто
разговаривал со мной. Каждый раз, когда ему был нужен хоро­
ший совет, он приходил ко мне. Он был небогат, однако каж­
дый раз оставлял милостыню в полпиастра.
— А ты что, разглядел его сапоги?
— Нет, свет очей моих. Но я много раз ощупывал их рука­
ми. Я скажу тебе: мои пальцы помнят каждую складку этих за­
мечательных сапог.
— А как звали их хозяина?
— Тигран Хатисян. Армянский сапожник.
— А за что они его повесили?
— За бутылку русской водки. Об этом ходили слухи.

— Выходит, мы у друга украли сапоги, дедушка?
— Верно, свет очей моих. Но они сохранятся лучше у меня
в мешке, нежели в седельной сумке какого-нибудь сапти.
— Почему в седельной сумке?
— А дело вот в чем, свет очей моих: завтра утром они сни­
мут труп. Или, может, послезавтра. Или на следующей неделе.
Я не знаю, какое решение приняли власти и как долго будут ви­
сеть трупы. Но рано или поздно их снимут. И тогда сапти нач­

55


нут драться из-за одежды. Самому сильному достались бы сапо­
ги, которые он наверняка отнес бы в хлев и спрятал в седельной
сумке своего коня. Но почему такие дорогие сапоги должны ле­
жать в седельной сумке какого-то сапти? Им там не место.
И слепой нищий говорит:
— Завтра я продам сапоги. Но сначала вытащу из них золото.
— Но ведь этот армянский сапожник не был богатым.
— Верно, свет очей моих.
— Значит, в сапогах, может, вообще нет золота.
— Оно там будет, свет очей моих. Даже самый бедный армя­
нин всегда находит золото, для того чтобы зашить его в свои са­
поги.
— Ты нащупал уже золото?
— Я все это время щупаю, но пока ничего не нащупал.
— Он, наверное, очень ловко вшил золото в сапоги.
— Да, свет очей моих. Может быть, оно находится в каблу­
ке. Он деревянный.
— Ну, тогда оторви его.
— Не сейчас, свет очей моих. Не сейчас.
— Завтра я продам сапоги, — говорит Мехмет-эфенди. —
Или я не стану продавать и верну их обратно.
— Армянскому сапожнику?
— Я имею в виду его жену, которой по праву должны перей­
ти эти сапоги.
— Ты не сделаешь этого, дедушка. Ты никогда еще не отда­
вал чего-либо, что уже попало в твой мешок.
— Ты прав, свет очей моих. Меня всегда искушал дьявол. Но
Аллах велик. Может быть, на этот раз будет его воля, чтобы я
вернул сапоги несчастной вдове в обмен на тихое местечко в
раю. Было бы неплохо, не так ли? — И Мехмет-эфенди гово­
рит: — Иншаллах. Лишь одному Аллаху известно, что я сделаю.

И тогда Мехмет-эфенди собирает те несколько пара милос­
тыни, что лежали перед ним на платке, прячет их, засовывает
платок под тюрбан, достает свою тросточку слепого из водо­
сточной трубы и вешает через плечо старый мешок.
— Угадай, куда мы сейчас идем, — говорит он мальчику Али.

И пока они шли в темноте ночного города, нищий расска­
зывал мальчику историю.
56


— Это было давно, — рассказывал он, — я лежал при смер­
ти у Врат Блаженства. Никому до меня не было дела. Целый
день проезжали армянские и греческие арбы к базарам Бакира.
Большинство из них были из Диарбакира — из города больших
арбузов. Мимо шли также караваны с гор и нищенствующие
курды из деревень полукочевников, которые направлялись в го­
род, чтобы найти свое счастье.
Проходили здесь и другие люди — мешанина разных наций,
даже цыгане. Конечно же мимо проходили и турки, в основном
сапти, которые в то время еще носили цветастые брюки, прохо­
дили и башибузуки — бродячее отребье, большей частью черке­
сы. Стоял жаркий день, и никто не давал даже попить. Во вто­
рой половине дня у того места, где я лежал, остановился один
человек. Он погрузил меня в свою небольшую повозку и, пону­
кая ослика, повез с собой.
— Куда, дедушка?
— Он ехал в Йеди-Су, в армянскую деревню, что в двух днях
езды отсюда.
— Значит, это был армянин?
— Да, свет очей моих. Армянин. Его звали Вартан Хатисян,
и он брат повешенного.
— Значит, он спас тебе жизнь?
— Да, свет очей моих. И он привез меня в свою деревню и
передал кертастану, как называется большая армянская родо­
вая семья, где много женщин и детей. Они ухаживали за мной
до тех пор, пока я совсем не выздоровел.
— И где этот Вартан Хатисян теперь?
— Он в тюрьме, свет очей моих.
— И сейчас мы идем туда?
— Да, сейчас мы идем туда.
— А что он делает в тюрьме?
— Он ждет. Завтра ему отрубят голову.
— Откуда ты знаешь это?
— Люди на улице говорят.
— Значит, завтра он умрет?
— Если этого пожелает Аллах, свет очей моих.
— А если Аллах того не пожелает?
— Ну, значит, тогда не умрет.
В этот момент предсмертная мысль спросила Меддаха:
— Слепой нищий сможет что-то сделать для моего отца?
57


— Посмотрим, — сказал Меддах. — Он, вероятно, будет вы­
нюхивать у тюремных сапти информацию о том, что можно сде­
лать. А потом он попросит у Аллаха хорошего совета. Подождем.
— Где сейчас мой отец?
— Я же тебе сказал: в тюрьме.
— В камере?
— Конечно же в камере.
— И что он там делает?
— Болтается на длинной веревке.
— Значит, он уже мертв?
— Нет, мой ягненок, он не мертв.

2

Когда предсмертная мысль впервые увидела своего отца, она
сказала: «Меддах прав — он действительно не мертв, хотя турки
его и повесили. Просто они повесили его не за шею, а за ноги.
И тот факт, что он висит вниз головой, должен радовать, пото­
му что ноги — не шея, и если сломаются, то это не смертельно».
И предсмертная мысль обрадовалась и сказала Меддаху:
— Мой отец жив!
И Меддах ответил:
— Да, твой отец жив!
— Глаза моего отца открыты?
— Да, мой ягненочек. Но его глаза ничего не видят.
— Он что, ослеп?
— Нет, мой ягненочек. Он просто потерял сознание. Но ско­
ро он придет в себя. Но и тогда он сможет увидеть только пол
своей камеры и ничего больше.
— Но мне этот пол совсем не нравится.
— Мне тоже, мой ягненочек. Это грязный земляной пол. Это
пол из утоптанной глины, пропитанной дерьмом и мочой.

— Если бы был день, — сказал Меддах, — а не темная ночь
и если бы твой отец мог видеть и выглянуть в маленькое заре­
шеченное окошко в верхнем левом углу камеры, то он увидел бы
высокую стену. Она стоит еще со времен сельджуков и сложена
из той же породы, что и крепостная стена Бакира. Он бы, ко­
58


нечно, увидел и тюремный двор, и верхние этажи здания прави­
тельства.
— Ты имеешь в виду Хюкюмет?
— А разве Хюкюмет стоит в тюремном дворе?
— Конечно нет, мой ягненок. Он стоит по ту сторону стены,
но так близко, что мюдиру в своем кабинете достаточно открыть
окно, чтобы отчетливо услышать крики армян, доносящиеся от­
туда.
— Ему это нравится?
— Я не знаю, мой ягненочек. Но это возбуждает его пище­
варение. Он даже недавно сказал вали: «Знаешь, вали, с тех пор
как правительство наконец решило допрашивать армян, мне
уже не требуется касторовое масло, ибо крики этих неверных во
время пыток — самое лучшее слабительное».
— Слава Аллаху, — сказал вали на это. — И со мной то же
самое.
— Вы тоже больше не пьете касторовое масло?
— Нет, мюдир-бей. Я за свою долгую жизнь налопался до­
статочно масла.
— Как вы думаете, а не сделал ли Аллах по своей дальновид­
ности армян крикливыми специально для того, чтобы они регу­
лировали наше пищеварение?
— Поступки Аллаха не подлежат объяснению, — сказал ва­
ли. — Но ваше предположение, мюдир-бей, может вполне нахо­
диться в области возможного.
Еще несколько месяцев тому назад один немецкий офицер
при осмотре тюрьмы спросил у вали:
— Отчего среди ваших заключенных так мало армян? Разве
не вы недавно утверждали, что все армяне мошенники?
— Армяне хитры, — ответил вали, — их трудно уличить.
— А как насчет убийц?
— Точно так же.
— А может быть, это неправда?
— Что неправда?
— Ну, то, что в действительности среди армян меньше
убийц, воров и мошенников, чем у других народов?
— Все возможно, — ответил вали.
— Может быть, армяне — это честный и мирный народ, про­
сто никто не хочет допустить этой мысли?

59


— Об этом нужно спросить Аллаха, — ответил вали, — толь­
ко Аллах знает ответ.
— И это правда, — сказал Меддах, — тогда, когда немец ос­
матривал тюрьму, в ней было всего трое армян.
— А кто были другие заключенные?
— Не армяне, — сказал Меддах. — Большинство были кур­
ды, но были и турки, арабы, цыгане и другие, особенно много
было мухаджиров, мусульманских эмигрантов из Македонии,
Болгарии, Греции и Кавказа. Только армян почти не было в
тюрьме Бакира.

И Меддах сказал:
— Твой народ никогда не был народом грабителей и воров.
Ведь говорят же: если ты ищешь грабителя, ищи его среди кур­
дов, а еще лучше среди диких горных племен. Каждый из них
преспокойно перерезал бы тебе горло, чтобы заполучить твои
сапоги или твою шляпу, если только эта шляпа без полей, по­
тому что не к лицу мусульманину носить шляпу с полями. Да и
среди других народов тебе не придется долго искать, чтобы най­
ти вора или мошенника, что не означает, конечно, что среди
других народов нет честных людей. Есть очень много честных
людей и среди них, но не больше, чем среди армян. Иначе как
же могло случиться, что всего несколько месяцев назад в этой
тюрьме находилось всего трое армян.
И Меддах сказал:
— Когда пошла волна больших арестов и сотни армян выта­
скивали из постелей, чтобы пытать их по подозрению в шпио­
наже или какой-нибудь другой глупости, то мюдир, сговорив­
шись с вали и мутассерифом, велел перевезти некоторых
заключенных из большой тюрьмы, из Хюкюмета.
— А куда, Меддах?
— В старую, пустующую тюрьму, что внизу, у реки.
— А почему, Меддах?
— Ну а ты как думаешь? Чтобы освободить место, конечно.
Где-то же ведь должен был мюдир разместить это множество ар­
мян. И одновременно он хотел разместить их в тюрьме около Хю­
кюмета, потому что они все там работают — и вали, и мутассериф,
и каймакам, и мюдир. И потому что всего несколько шагов отде­
60


ляют Хюкюмет от большой тюрьмы, что по ту сторону стены, ко­
торой столько же лет, сколько и крепостной стене Бакира.

И Меддах сказал:
— Не у всех армян есть одиночная камера, как у твоего от­
ца. И не все армяне висят вниз головой с затянутой на ногах ве­
ревкой.
И Меддах сказал:
— Ладно, хватит болтать. Я оставляю тебя одного с твоим
отцом.
Я один с моим отцом. Я хочу поговорить с ним. Я хочу сказать
ему: «Отец!» Но я ничего не говорю. В камере царит глубокая
ночь, и только по его хрипу можно догадаться, что он еще жив.

Мне не нужны часы, и время для меня не существует.
Однажды ночью открывается дверь камеры. Противный, ух­
мыляющийся сапти с лошадиной мордой заходит в камеру мое­
го отца с горящим факелом. За ним входят еще двое мужчин:
жирный вали и одноглазый мюдир.

Мюдир показывает на пленного:
— Почему он висит вниз головой?
— Потому что вы так приказали, мюдир-бей, — отвечает сапти.
— И когда я приказал это?
— Сегодня утром, — отвечает сапти.
— И что бы меня могло заставить приказать такое?
— Не знаю, мюдир-бей, — отвечает сапти.
Вмешивается вали:
— Может быть, он осмелился не сознаться в том, что мы от
него требуем. Этот армянин — один из упрямых.
— Вероятно, — говорит мюдир.
— Может, вы приказали подвесить его за ноги, чтобы кровь
ударила в голову?
— Да, наверняка так оно и есть, — ответил мюдир.
— Чтобы разум его истек кровью, возбудил память и развя­
зал язык?
— Возможно, — говорит мюдир.
61


Сапти с лошадиной рожей вставляет:
— Когда глухонемой Иссек-эфенди отрубит ему голову, то
пленнику вообще не нужна будет его память.
— Вообще-то правда, — соглашается мюдир.
И мюдир спрашивает сапти с лошадиной мордой:
— Ты можешь себе представить, как будет завтра выглядеть за­
ключенный после того, как Иссек-эфенди отрубит ему голову?
— Да, мюдир-бей, — отвечает сапти.
Мюдир говорит:
— Но мы ему не отрубим голову.
— Почему же, мюдир-бей?
— Потому что вали хочет устроить заключенному еще одну
пытку.
— Правильно, — говорит вали. — И одновременно непра­
вильно.
— Что неправильно?
— Не я буду его пытать, мюдир-бей. Его будете пытать вы.

Мюдир задумчиво прохаживается по камере. Он останавли­
вается у параши. Подходит сапти с факелом.
— Почему в параше ничего нет?
— Потому что это очень типично для армян — срать прямо
на землю или на пол.
— А может, он просто не знает, как пользоваться парашей?
— Возможно, мюдир-бей.
— К тому же он висит на длинной веревке, подвешенный за
ноги?
— Это возможно, мюдир-бей.
Только сейчас заметил мюдир-бей миску для еды, стоящую
рядом с парашей. Он наклонился и понюхал остатки каши-булгура.
— Этот булгур воняет, как говно на полу.
— Это возможно, мюдир-бей, — согласился сапти.
— Может, это вообще не булгур, а говно?
— И это возможно, мюдир-бей, — ответил сапти.
— Когда он ел это? — спросил вали.
— Пока я его не повесил, — ответил сапти.
— Но тогда он мог отравиться.

62


— Это возможно, — сказал сапти.
— Было бы хорошо, — сказал мюдир, — если бы заключен­
ный вытошнил эту гадость, чтобы я мог его завтра пытать. Ведь
если он будет завтра мертв, он мне ничего не расскажет.
— Это правда, — согласился сапти.
— Может, он уже вырвал это?
— Сейчас посмотрю.

Сапти посветил теперь на грязный пол под головой заклю­
ченного. Качая головой, он обратился к мюдиру:
— Он ничего не вырвал, мюдир-бей.
— Как так может быть?
— Не знаю, мюдир-бей.
— Но этого же не может быть?
— Почему, мюдир-бей?
— Потому что он висит вниз головой, и вообще это пойло
должно было полезть обратно.
— Может, оно просто не решается, мюдир-бей?
— А вы что на этот счет скажете?
— Ничего, — ответил вали. — Было бы хорошо, если бы его
вытошнило. Иначе вы не сможете его пытать завтра.
— Да, — сказал мюдир-бей.
— Хайде! Хайде! — прикрикнул мюдир на сапти. — Ну, да­
вай, завтра! Делай что-нибудь!
— А что делать-то, мюдир-бей? — спросил сапти.
— Хоть что-нибудь, урод ты этакий, — сказал мюдир.
— Я мог бы сунуть заключенному в рот ложку, — предложил
сапти, — но я нигде не вижу ложки.
— А чем же он тогда ел свое пойло?
— Руками.
— А где его ложка?
— У него нет ложки.

— Ты можешь где-нибудь найти ложку?
— Нет, мюдир-бей. Посреди ночи?
— Можешь засунуть ему палец в рот?
— Это я, конечно, могу, мюдир-бей. Но у меня очень корот­
кие пальцы. А нужно ему засунуть что-нибудь подлиннее, что­
бы он подавился этим и вырвал.
63


— А как насчет кинжала?
— Нужно что-нибудь помягче, мюдир-бей.
— Ну а ствол твоего ружья?
— Он же не мягкий, мюдир-бей.
— Сапти прав, — сказал вали. — Вы едва ли сможете пытать
его завтра, если мы запихнем ему в глотку ствол ружья, или руч­
ку, или конец кинжала. У этих армян очень чувствительные
глотки. У меня в этой области есть опыт.
— Вы полагаете, что заключенный в этом случае не сможет
завтра говорить?
— Именно это я имею в виду, мюдир-бей, — подтвердил
вали.
— Есть у тебя что-нибудь мягкое? — спросил мюдир у сапти
с лошадиной мордой. — Что-нибудь мягкое и достаточно длин­
ное, чтобы вызвать рвоту у заключенного, что-нибудь, что мож­
но засунуть поглубже в его глотку, не поранив ее? Мы же хотим
его пытать завтра.
— Я бы мог его поиметь в рот, — сказал сапти.
— А у тебя есть чем поиметь? — сказал мюдир.
— Да, — ответил сапти.

Сапти слегка толкнул заключенного одной рукой, потому
что в другой он держал горящий факел. Заключенный качнулся,
как маятник; это выглядело таинственно, во всяком случае, так
показалось мюдиру, да и вали это показалось таинственным,
может быть, по той причине, что они оба, вали и мюдир, боль­
ше не смотрели ни на заключенного, ни на сапти с факелом,
они смотрели на противоположную стену.
— Театр теней, — сказал вали, — взгляните, мюдир-бей.
Тень на голой стене — очертания человека, который качается
туда и обратно.
— Турецкий театр теней, — уточнил мюдир.
— Карагёз, — сказал вали.
— Да, карагёз — классический турецкий театр теней, кото­
рым всегда восхищались европейцы.
— Древнейшее искусство, — заметил вали.
— Да, — согласился мюдир.
— А куда мне факел воткнуть, в ямку? — спросил сапти.
— В какую еще ямку?
— Ямку в полу, где лежит собачья голова.

64


— Что за собачья голова?
— А кто дал ему эту собачью голову?
— Вы дали ему эту собачью голову, мюдир-бей, — сказал
сапти.
— Воткни факел в ямку с собачьей головой, — сказал мюдир, как заколдованный глядя на противоположную стену, туда
же неотрывно смотрел и вали, туда, где раскачивалась тень че­
ловеческой фигуры.
И вдруг стало две тени, потому что сапти стоял сейчас перед
факелом, который он тем временем воткнул в ямку, где лежала
собачья голова.
— Взгляните-ка, вали-бей, — сказал мюдир. — То, что сей­
час происходит на стене, просто невероятно. И это всего-навсе­
го только стена.
— Это искусство, — сказал вали. — Истинное искусство. Ни
один из живущих на земле народов не способен превзойти нас
в театре теней.
— Карагёз, — сказал мюдир.
— Карагёз, — сказал вали.
— Это нужно себе все представить, — сказал вали. — Нужно
представить, как вторая тень снимает штаны.
— И раскрывает рот первой тени, висящей вверх ногами изпод потолка.
— Вот именно, — сказал вали.

— Нужно представить себе тень змеи между двумя тонкими
ногами.
— Это не надо представлять, — сказал вали. — Это и так видно.
— Верно, — согласился мюдир. — Я тоже вижу змею. Она
постепенно превращается в палку.
— И палка становится все больше.
— И больше.
— Невероятно!
— Карагёз!
— Карагёз.

— Знаете, вали-бей, — начал мюдир, — этот сапти с глупой
лошадиной мордой — сын известного человека.
— Да? И чей же он сын?
65


— Это сын Одноногого Хасана, на котором лежит часть от­
ветственности за большую резню, тогда, в Болгарии.
— И когда это случилось?
— В тысяча восемьсот семьдесят шестом году.
— Болгарское восстание?
— Совершенно верно.
— В то время у его отца были обе ноги. Но во время этой
резни, когда он насиловал одну болгарку, она револьвером про­
стрелила ему ногу.
— Что вы говорите!
— Да, вали-бей. Прострелила.
— Тогда английская пресса довольно сильно травила нас, ту­
рок. Якобы наши войска выжигали дотла целые деревни. Гово­
рилось, что были найдены безголовые трупы, сожженные жен­
щины и дети.
— И это правда?
— Конечно, правда. Но это были не турки.
— А кто это был?
— Это были башибузуки, наемники тогдашнего султана, в
основном черкесы.
— Но ведь башибузуки находятся под турецким командова­
нием?
— Конечно, под турецким командованием.

— Эти черкесы терпеть не могли русских, — продолжал мюдир, — потому что русские казаки сожгли их деревни.
— А, понятно, — сказал вали.
— Они бежали с Кавказа в Турцию. И многие из них стали
башибузуками. Султан повел их на Болгарию, когда там нача­
лось восстание. А черкесы не выносили русских, и поскольку
считали, что все болгары — русские, то безжалостно резали жен­
щин и детей.
— Понятно, — сказал вали.
— Мы с ними тогда сильно понервничали, в частности из-за
английской прессы.
— Да, — сказал вали.
— При этом англичане не лучше. Они тоже хотят завоевать
весь мир, но их башибузуки просто как-то по-другому называ­
ются.

66


— И там был этот Хасан, Одноногий, тогда еще с двумя
ногами. Вообще-то он был самым обычным чаушем, фельдфе­
белем. Но английская пресса неправильно перевела турецкое
слово «чауш» на язык неверных, и с тех пор называли Хасана
Одноногого сержантом; а сержант для англичан — дело серьез­
ное. Так они, например, называли его в прессе.
— Будь проклята эта английская пресса, — сказал вали.

— Так вот, сапти с лошадиной мордой, который сейчас тра­
хает в рот этого армянина, — сын Хасана.
— Его родной сын?
— Так точно.

— Он немного не в себе, этот сын Хасана Одноногого, —
сказал мюдир. — Дело в том, что он родом из деревни СазанКёй, где, как говорят, самые красивые парни.
— Да, действительно, — согласился вали.
— Он как-то трахнул одного трехлетнего ребенка в зад, и ре­
бенок от этого чуть не умер.
— Странно, — начал вали. — Эту лошадиную морду я вижу
каждый божий день, но до сих пор не знал, что человек, кото­
рому эта морда принадлежит, единокровный сын Хасана Одно­
ногого, да к тому же еще и голубой, почти до смерти затрахав­
ший трехлетнего ребенка.
Их взгляды застыли на игре теней. Голос мюдира был тих,
почти весел, тогда как голос вали был громким и хриплым. Сза­
ди до них доносились явные звуки рвоты, и каждый раз, когда
клокочущие толчки вырывались изо рта повешенного вниз го­
ловой, мюдир вздрагивал, а его стеклянный глаз вылезал из ор­
бит, будто собираясь выпрыгнуть на голую стену, на которой
шла игра теней.

Предсмертная мысль испугалась, видя, что стеклянный глаз
мюдира вот-вот выскочит из глазницы, и поэтому сказочник ус­
покоил предсмертную мысль своим волшебным голосом. Он
сказал ей:
— Не волнуйся, стеклянный глаз не выскочит и не ударится
о голую стену. Это только так кажется.
— И у моего отца тоже стеклянные глаза, — сказала послед­
няя мысль. — Каждый раз, как только сапти толчками засовы­
67


вает свой хрен глубоко в горло моего отца, глаза отца выскаки­
вают из орбит, и я боюсь, как бы они не упали на пол и не раз­
бились.
— Это только так кажется, — вновь успокоил Меддах. — Гла­
за так просто не выскальзывают из глазниц, куда их поместил
Господь Бог.
— Но это же стеклянные глаза. Разве Господь Бог вложил в
глазницы моего отца стеклянные глаза?
— Это не стеклянные глаза, мой ягненочек. Это глаза чело­
века, потерявшего сознание.
— А куда оно подевалось?
— Турки выбили его. Но не переживай. Завтра утром Гос­
подь Бог вернет сознание твоему отцу.
На следующее утро мой отец не висел больше на длинной
веревке. Потому что еще до зари в камеру вошли несколько
человек в мундирах, сняли его с крюка и отнесли на соломен­
ную подстилку под окном с решеткой. Там они его и положи­
ли. Некоторое время они стояли над ним и смотрели на него,
ничего не говоря. Через некоторое время вошел мужчина в
гражданском костюме и красной феске. Это был сам кайма­
кам. Люди в мундирах стали по стойке «смирно* и отдали
честь.
— Этот армянин воняет, как десяток сдохших овец под по­
луденным солнцем. В таком состоянии его нельзя вести в каби­
нет мюдира.
— Это верно, каймакам-бей, — согласился один из людей в
мундирах.
— Его ведь будут пытать. Этот человек — очень опасный
шпион, и его показания чрезвычайно важны.
— Но предварительно его необходимо вымыть.
— Все армяне грязные, — сказал каймакам, — потому что
они не умываются пять раз в день, как это предписал пророк.
Они грязны, как и та свинина, которую они жрут.
— Да, каймакам-бей.
— Тем не менее необходимо его хорошенько вымыть. Но
сначала он должен, конечно, проснуться.
— Да, каймакам-бей.
— Вы считаете, что он еще проснется?
— Я не уверен, каймакам бей.

68


— Если он еще не подох, — сказал каймакам, — и если он
еще действительно проснется, то приведите его в порядок. Дай­
те ему приличный завтрак и приличный обед. После обеда он
должен быть во вменяемом состоянии.
— Да, каймакам-бей.
— И у него должно быть хорошее настроение.
— Что вы имеете в виду?
— Сделайте так, чтоб у него было хорошее настроение.
— И как нам это сделать?
— Принесите ему на завтрак армянский лаваш. Он почувст­
вует себя счастливым.
— Вы так думаете?
— Я в этом уверен.
— А что нам дать ему на обед?
— То, что армяне едят по праздникам, — армянское нацио­
нальное блюдо. Его называют хариса. У каждого армянина авто­
матически поднимается настроение, если ему сунуть под нос эту
жратву из разваренного мяса и пшеничной крупы.
— Но, каймакам-бей, как же нам в тюрьме сварить нацио­
нальное армянское блюдо? Я слыхал об этом блюде и знаю, что
его нужно варить очень долго, постоянно помешивая.
— Это верно, — сказал каймакам.
— Можно было бы, конечно, заказать это блюдо в армян­
ской махалле. Но это слишком сложно.
— Сделайте, что можете, — сказал каймакам.
— Все, что я вижу, — сказала предсмертная мысль сказоч­
нику, — я вижу твоими глазами. Как и все то, что я слышу, я
слышу твоими ушами. Но разве глаза и уши сказочника не так
же лживы, как и его язык? И зачем ты мне рассказываешь
лживые истории, хотя я знаю, что ты хочешь рассказать мне
правду?
— Потому что я сказочник, — ответил сказочник. — И пото­
му что я рассказываю правду, только чуть-чуть иначе.
И сказочник добавил:
— Называй меня Меддах.

— Скажи, Меддах. Мой отец действительно заглатывал член
этого сапти?
69


— Его рот защищался, мой ягненок. Ты видел это. И глотка
его тоже защищалась. И его пищевод тоже. Да, даже его желу­
док. Но он вынужден был глотать его член.
И тем не менее, мой ягненочек, отец твой ничего не воспри­
нимал, ибо он был без сознания.
— Значит, он ничего не знает?
— Знает, мой ягненочек. Ему приснится этот член. И тогда
он проснется и громко закричит.
— А как теперь насчет игры теней? Поначалу я видел две фи­
гуры, но потом увидел одну летучую мышь.
— Ты действительно увидел летучую мышь?
— Да, Меддах.
— Это были просто две фигуры, тени которых слились. Вот
они и стали летучей мышью. И летучая мышь вздрагивала, ког­
да дергался член сапти, впрыскивая наследственную информа­
цию Хасана Одноногого в глотку твоего отца так глубоко, что
тот вырвал еще раз.

— Когда они сняли его с крюка, — сказал сказочник, — и
положили на соломенную подстилку, твой отец забылся глубо­
ким, восстанавливающим силы сном. Только к обеду, когда сон
его стал не таким крепким, ему стало что-то сниться, отчего он
громко закричал и проснулся.

3
Вскоре после обеда надсмотрщики вытащили его из камеры.
Его оттерли и отмыли как могли. Ему выдали новую одежду. За­
тем его перевели в другую камеру, которая была предваритель­
но вычищена.
— А ему дали поесть?
-Да.
— И дали ему лаваш, этот вкусный армянский хлеб, и потом
харису, армянское национальное блюдо?
— Разумеется, нет, мой ягненочек. Они дали ему обыкновен­
ный экмек, простой пшеничный хлеб, политый виноградным
сиропом, затем много чая с травами и баранину с фасолью.
— Твой отец очень выносливый человек, — продолжил ска­
зочник, — к вечеру он уже был вполне вменяем, что значит в
70


здравом уме. Они заковали его ноги в цепи, хотя из-под охра­
ны множества сапти он все равно не мог бы бежать, и повели
они его через большой тюремный двор, через ворота в старой
стене.
— В Хюкюмет?
— Именно. Туда, где кабинет мюдира.
— Мой ягненочек, я тебе уже рассказывал о кабинете мюди­
ра, и ты присутствовал на собрании господ, вчера пополудни,
помнишь? Господа эти — все очень важные люди — курили
свой чубук и говорили о том о сем и о голове твоего отца, ко­
торую отрубят, а может, и нет. Но я не описывал тебе сам каби­
нет, потому что не хотел докучать тебе. Ведь не важно, что на­
ходится в комнате, а важно то, кто в ней находится. На этот раз
в комнате находятся мюдир и твой отец. Но одно я тебе должен
сказать: этот одноглазый мюдир — человек западной ориента­
ции, фанатичный приверженец младотурок и их новой партии
«Иттихад вэ тэрраки», Комитета единства и прогресса. Поэто­
му в его комнате стоят два настоящих стула и широкий пись­
менный стол, что довольно необычно для кабинета турецкого
чиновника. Но конечно, и здесь есть диван, и на полу лежат до­
рожки из овечьей шерсти и даже маленький ковер ручной рабо­
ты. На стене висит старая сабля, портрет султана, несколько ци­
тат из Корана и, разумеется, плакат-портрет военного министра
Энвер-паши. Вот, смотри: Энвер-паша, сидя на коне, в краси­
вом мундире защитного цвета и меховой шапке. Лицо его неж­
но, как у девственницы, его тонкие усы вполне могут сойти за
приклеенные. Руки, держащие поводья, оставляют впечатление
нежных и тонких, длинные пальцы могли бы принадлежать пи­
анисту. Симпатичный мужчина, мужчина с чувственными рука­
ми и чувственным лицом. Он и есть палач армян.

Сапти доставили твоего отца таким, каким было приказано
доставить. И теперь они стоят друг против друга: мюдир и твой
отец. Мюдир вежлив. Его искусственный глаз смотрит твоему
отцу прямо в лицо. Он делает рукой приглашающий жест и го­
ворит: «Присаживайтесь, эфенди».
Немного погодя в бюро входит третий человек. Это баш-къятиб, старший писарь.
Ты, наверное, удивишься, мой ягненочек, почему это башкьятиб не носит европейской одежды, как большинство привер­

71


женцев младотурок, не носит даже обычную красную феску на
голове, как это подобало бы при его положении. Но, как ви­
дишь, он уже стар и несколько старомоден и все никак не мо­
жет расстаться с широкими штанами и верхней кафтаноподоб­
ной одеждой, которая довольно чиста, но прикрывает грязное
нижнее белье... Не может он расстаться и с белым тюрбаном с
зеленой лентой, что выдает в нем глубоко верующего мусульма­
нина. Баш-кьятиб носит маленький сундучок, в котором хра­
нится все, что ему требуется: большая чернильница, стамбуль­
ское перо, губка, мучная пыль для стирания и, разумеется, дело
твоего отца. Кроме этого под рукой у него четырехугольная до­
ска для письма. Баш-кьятиб не ищет третий стул, во-первых,
потому, что стульев больше нет, а во-вторых, он привык сидеть
на полу с перекрещенными ногами. Итак, он садится, подсовы­
вает себе под зад подушку, затем еще одну подушку под спину,
откидывается, кладет на колени четырехугольную доску для
письма, ставит на нее чернильницу с лиловыми чернилами, кла­
дет рядом с ней стамбульское перо, губку с порошком для сти­
рания и, конечно, дело твоего отца.

Отец твой выглядит неважно, определить его возраст по
внешнему виду невозможно. Но я вижу, мой ягненочек, что
баш-кьятиб вписал в дело число 1878, сделал он это аккуратно
лиловыми чернилами, так что я предполагаю, что твоему отцу
тридцать семь лет. Потому что так написано в деле: Вартан Хатисян, родился в 1878 году, в деревне Йеди-Су вилайета Бакир,
обвиняется в шпионаже и государственной измене.
Да, мой ягненочек. Так там и написано. Хотя, если подумать,
он совсем не похож на шпиона, но кто может с уверенностью
сказать, как выглядят шпионы? Что же касается твоего отца, то
я бы сказал, что он похож на типичного горного армянина. Он
высок и худощав, волосы и кожа темного цвета, несмотря на то
что цвет его лица в данную минуту почти желтый, но это из-за
многих недель, проведенных в тюремной камере. Его подборо­
док и орлиный нос будто бы хотят сбежать с его лица туда, где
горы выше, воздух чище, туда, где головой почти касаешься об­
лаков и где ветер шепчет иначе, чем внизу, в долине турецких
крупных землевладельцев, дере-беев. У твоего отца красивые,
почти нежные руки, и они совершенно не подходят к его лицу.
У Энвер-паши тоже красивые и нежные руки. Но я не буду
сравнивать руки твоего отца с руками палача. Нет, мой ягнено­
72


чек. Я не буду делать этого. И поэтому я говорю тебе: у твоего
отца чувственные руки, но совсем не такие, как у Энвер-паши.
Это печальные и истерзанные руки, потому что руки, как и гла­
за, тоже могут что-то выражать. И вот мы дошли до глаз, мой
ягненочек. Сейчас они у него такие же, как и искусственный
глаз мюдира. Они вообще ничего не выражают. Но не обманы­
вайся, мой ягненок. Видел бы ты его глаза до того, как он по­
пал в эту тюрьму.
«Глаза армянина сладострастны, коварны, жадны, лукавы и
хитры, как у евреев и греков. Эти три народа воплощают зло че­
ловечества!» Ну-ну, мой ягненочек, это не мои слова. Это ска­
зал вали, губернатор Бакира. И еще он добавил: «Больше всего
меня злят глаза армян. И если б не было других причин для
уничтожения армян, то этой причиной стали бы их глаза».
Я бы спросил с удовольствием вали из Бакира: «Скажите, валибей, вы когда-нибудь видели глаза армянина, когда он гладит сво­
его ребенка?» И вали наверняка ответит: «Нет, я этого не видел».
«А когда вы вообще смотрите людям в глаза?»
«Вообще-то только когда меняю деньги и когда член зудит».
«Вали-бей, когда вы глядите в глаза армянину, вы глядите в
свои собственные глаза!»
И я вижу, как вали бледнеет. Он говорит:
«В мои собственные глаза?»
И я отвечаю:
«В свои собственные глаза!»
Я вижу сейчас крест, мой ягненочек. А на кресте не Иисус
Христос, а глаз армянина. И турок распинает на кресте этот глаз.

Дело близится к вечеру, мой ягненочек. В кабинет мюдира,
начальника полиции Бакира, заглядывает солнце. Оно подмиги­
вает мюдиру, и это подмигивание раздражает искусственный
глаз турка. Он трет его и затем сморкается. И султан из рамки,
и Энвер-паша с плаката весело подмигивают ему — насмешли­
во, подбадривающе, — даже цитаты из Корана над их головами
улыбаются. Один глаз мюдира смотрит на твоего отца, а другой
косится на цитаты из Корана так, будто мюдир до этого никог­
да не видел арабских букв. Слышишь, мой ягненочек, как мю­
дир сейчас увещевает твоего отца? Это длинный монолог, и отец
твой слушает его и механически кивает головой. Просто удиви­
тельно, насколько уважительна речь мюдира. Он интересуется у
73


твоего отца, хорошо ли он спал, пропитан ли тюремный соло­
менный матрас мочой и дерьмом предшественников, которые
справляли большую и малую нужду прямо на матрац. Он втол­
ковывает твоему отцу, что это происходит, к сожалению, из-за
нехватки соломы, а соответственно, и соломенных матрасов, по­
тому что идет война и соломы не хватает даже для турецкой ка­
валерии, самой лучшей в мире кавалерии, ибо турецкий сол­
дат — смелый солдат, но что делать, если лошадей кормят
только один раз в день, да и то соломой.
Мюдир спрашивает насчет зубов, я имею в виду зубы твоего
отца. Их, видите ли, не выдрали здесь, потому что здесь очень
гуманные люди. И как дела с его глоткой, пищеводом и желуд­
ком? И заметил ли он, как среди ночи ему делали промывание
желудка? И вообще заметил ли он что-нибудь? Нет. Твой отец
ничего не заметил. Потому что он лежал, точнее, висел в глубо­
ком обмороке на длинной веревке. Мюдир спросил его также,
снились ли ему сны, о длинном шланге, например, который был
грязным и обвисшим, но делался все больше и больше, тверже
и тверже, он спросил его, знает ли он Хасана Одноногого и его
сына, что с лошадиной мордой, который иногда впрыскивает
наследственную информацию Хасана Одноногого, знаменитого
башибузука и бойца 1876 года, в желудок неверущих? Но твой
отец не понимал ничего из этого и только кивал головой, уста­
ло глядя остекленевшим взглядом. В конце концов мюдир ска­
зал: «Мы вас часто пытали, эфенди. Вали и я... и делал это каж­
дый по-своему, но мы решили еще раз попробовать. И это ваш
последний шанс».
Мюдир сделал в сторону главного писаря легкое движение
левой рукой. Вообще-то движение рукой мюдир сделал очень
незаметно, но старый писарь, изучивший за долгие годы каждое
движение мюдира, уловил это движение; писарь встал, положил
свою доску с письменными принадлежностями на пол, взял сто­
явшую рядом с диваном эрзерумскую новомодную водяную
трубку-наргиле мюдира, протянул мюдиру шланг с мундштуком,
раскурил наргиле для мюдира, затем вернулся на место, сел на
подушку перед диваном, потянулся за доской с документами
твоего отца, взял чернильницу, стамбульское перо и приготовил
губку с мучным порошком для затирки; всего он коснулся и все
поправил, в том числе и подушки — одну под задницей, дру­
гую — за спиной, то есть обе подушки.

74


Мюдир некоторое время молча курил, выпуская клубы дыма,
затем он сказал:
— Это действительно ваш последний шанс, эфенди. Лучше
давайте-ка начнем все с самого начала... как во время всех пре­
дыдущих допросов, которые проводил не вали, а я... хотя, надо
признаться, это и скучно, каждый раз начинать все сначала. Но
тем не менее мы так и поступим. Итак, мы начнем все сначала,
точнее, с самого начала.

— Итак, вас зовут Вартан Хатисян? — спросил мюдир. — Это
верно?
— Это верно, — ответил твой отец.
— И родом вы из армянской деревни, в которой жил одинединственный турок?
— Одна турецкая семья.
— А все остальные были армяне?
— Да, мюдир-бей.
— И там должна была быть церковь?
— Да, мюдир-бей. Церковь святого Саркиса.
— Эта церковь еще стоит?
— Она еще стоит.
— А армяне?
— Они тоже еще там, во всяком случае большинство из них.
— А турецкая семья?
— И она тоже. В моей деревне мало что изменилось.
— Значит, вы родом из армянской деревни, где большинст­
во жителей — армяне, которые принуждают малочисленных ту­
рок ходить в церковь?
— Нет, мюдир-бей. Никто их не заставляет ходить в церковь.
— Но вы ведь внушаете этому турку, что у Аллаха есть сын,
хотя в Коране написано, что Аллах не рождает и сам не был
рожден?
— Армяне никому ничего не внушают, мюдир-бей. Они жи­
вут сами по себе и рады, если их не трогают.
— Ну а как насчет лживых историй? Разве армяне из ЙедиСу не рассказывают каждому прохожему, что эта деревня — ти­
пична для всей Турции и что на самом деле в Турции больше
нету турок, а есть только армяне?
— Нет, мюдир-бей. Ну как могут армяне из Йеди-Су расска­
зывать подобное? Никто бы им не поверил.

75


— Но ведь они рассказывают, что эта земля когда-то принад­
лежала им?
— Я не знаю этого, мюдир-бей. Да это и неправда. Вся стра­
на им никогда не принадлежала, лишь только ее часть.
— Так, значит, часть, говоришь?
— Да. Но это все история, мюдир-бей. Это было слишком
давно.

— Армяне — это народ торговцев и мошенников. Легковер­
ный турок перед ними совершенно беззащитен.
— Мой отец — крестьянин, мюдир-бей. Большинство ар­
мян — просто крестьяне и ремесленники.
— А что вы скажете об армянских торговцах в больших го­
родах?
— Я не знаю, мюдир-бей.
— Кстати, об этой турецкой семье из вашей деревни. Вы ведь
наверняка пытались выжить их оттуда?
— Нет, мюдир-бей. Это соседи моей семьи и наши друзья.
- Друзья?
— Да, мюдир-бей. Сколько я себя помню, между нами и эти­
ми турками никогда не было ссор. Мы всегда помогали друг
другу. Однажды — когда урожай выдался плохим — мой отец
одолжил этому турку зерно. Мы послали им несколько мешков
пшеничной муки и сушеные овощи.
— А еще что-нибудь вы им давали?
— Да, мюдир-бей, мы принесли им полные глиняные горш­
ки с таном, пататом и арисой.
— А что это такое, эфенди?
— Тан готовится из мацуна, армянского натурального йогур­
та, и представляет он собой то же самое, что и турецкий айран.
Но вкус у тана чуть отличается, во всяком случае, так было у
нас, потому что мать добавляла туда разные пряности, но рецеп­
та я не знаю. На вкус тан был еще и чуть сладковат, и я думаю,
что моя мать добавляла туда ложку меда.
— Так сказать, армянский волшебный напиток?
— Я не знаю, мюдир-бей.
— А что такое патат?
— То же самое, что турецкая сарма. Это обычные листья рас­
тений, в которые заворачивают мясо с рисом и булгуром. Есть

76


еще в патате немного овощей. Мы называем это патат, но по­
верьте мне, мюдир-бей, это то же самое, что и турецкая сарма.
— А что такое ариса?
— Это армянское национальное блюдо.
— Там есть свиное мясо?
— Нет, мюдир-бей. В арисе баранина и куриное мясо.
— И ваши турки-соседи ели эту баланду?
— Это была не баланда, мюдир-бей. Это была настоящая
ариса.
— Ив ней действительно не было свинины?
— Нет, мюдир-бей. Не было.

Мюдир сделал еще один знак писарю. На этот раз он лишь
слегка повернул голову в направлении старшего писаря и при­
щурил свой стеклянный глаз; и старший писарь сразу понял, че­
го хотел его господин и повелитель. Он покашлял, полистал де­
ло и зачитал: «Вартан Хатисян, по профессии крестьянин,
дополнительная профессия — продавец тецека и поэт».
— Это правда? — спросил мюдир.
— Это правда, — ответил твой отец.
— Вы бы не могли мне поподробнее это объяснить?
— Могу, — ответил твой отец. И твой отец впервые улыбнул­
ся, и его остекленевшие глаза чуть ожили. — Мы, дети, должны
были помогать в поле, — сказал твой отец, — поэтому каждый
был у нас крестьянином, нравится ему это или нет. Да и во всех
других работах мы участвовали вместе со взрослыми. Мы долж­
ны были также доить овец, коров и коз.
— А осел у вас был?
— Да, мюдир-бей.
— Его тоже доили?
— Да, мюдир-бей.
— Но невозможно же доить осла.
— Так точно, мюдир-бей.
— Вы что, меня за дурака принимаете?
— Нет, мюдир-бей.
— Значит, это была ослица?
— Да, мюдир-бей.
— Ну а что ты скажешь о тецеке?
— Речь идет о кизяке, высушенном навозе. Армяне называ­
ют его вообще-то атар или чортрик, но в нашей местности мы
77


употребляем турецкое слово «тецек». Это превосходное средство
для топки.
— Тецек, — сказал мюдир. — Неужели вы думаете, что я не
знаю, что это такое? Это обычный навоз.
— Да, мюдир-бей. Это так. Богатые топят дровами, а бедные
чортриком, атаром или тецеком.
— А разве нету богатых, которые топят навозом?
— Есть, и даже много. Чем человек богаче, тем он эконом­
нее. А дрова в этих местах — большая редкость. Да и стоят они
довольно дорого.
— Дороже, чем тецек?
— А он, собственно говоря, вообще ничего не стоит, если его
не покупать у торговца.
— Например, у армян?
— Возможно, мюдир-бей.
— Которые умеют делать деньги даже из навоза?
— Да, мюдир-бей.
— Я еще мальчиком начал торговая, тецеком, я таскал его
мешками в Бакир, потому что там платили больше, чем в сосед­
них деревнях, где дети крестьян сами лепят лепешки из наво­
за — их хватает большинству семей. Несколько лет я торговал
этим. Затем я переселился.
— В Америку?
— В Америку.

— Верно, — вмешался старший писарь. — У меня есть все
это в его деле. Вы можете убедиться, мюдир-бей. Все тщательно
вписано.
— Да, — сказал мюдир.
— Вартан Хатисян, — забубнил старший писарь, — тысяча
восемьсот семьдесят восьмого года рождения, крестьянин, про­
давец навоза и поэт. В тысяча восемьсот девяносто восьмом го­
ду переселился в Америку.
— Но до этого вы прочитали по-другому, — заметил мюдир.
— Я это предложение записал несколько раз, — ответил писарь.
— Что-то вроде упражнения по стилистике? — спросил мюдир.
— Да, — согласился писарь.

— Каким образом крестьянин, приторговывающий коровьим
навозом, становится поэтом? — спросил мюдир.

78


— Не знаю, мюдир-бей.
— Это очередная армянская лживая история?
— Нет, мюдир-бей.
— Итак, в тысяча восемьсот девяносто восьмом году вы пе­
реселились в Америку?
— Да, мюдир-бей.
— Чтобы быстро разбогатеть, я думаю? Чтобы продавать аме­
риканцам дерьмо, так же как в Турции вы продавали дерьмо
туркам?
— Нет, мюдир-бей.
— Зачем вы тогда перебрались туда?
— Потому что там у меня был дядя, который и выслал мне
деньги на дорогу. Речь идет о брате моего отца — Наапете. Что­
бы быть точнее: Наапете Хатисяне.
— Я думаю, что этот Наапет Хатисян тоже торговец?
— Да, мюдир-бей. Он был торговцем.
— Он что, тоже торговал коровьим дерьмом?
— Нет, мюдир-бей.
— А почему же?
— Американцы не топят тецеком.
— Разве в Америке нет коров?
— Нет, коров там достаточно.
— А что, у тамошних коров вместо дерьма слитки золота,
что ли?
— Нет, мюдир-бей.
— Значит, твой дядя торговал не навозом?
— Да, так оно и есть.
— А чем же он тогда торговал?
— Тряпьем.
— Так, значит, он был старьевщиком?
-Да.
— А что, все армяне Америки старьевщики?
— Нет, мюдир-бей.
— А чем они там занимаются, в Америке?
— Я точно не знаю, мюдир-бей, но я знаю, что они занима­
ются тем же, чем и другие люди. Некоторые из них купцы, дру­
гие ремесленники. Многие работают на фабрике или где-нибудь
еще. У меня там есть и другие родственники: один дядя — он
портной, другой дядя — кучер. А двоюродный брат моей мате­
ри — шляпочник.

79


— Вы тысяча восемьсот семьдесят восьмого года рождения. В
тысяча восемьсот девяносто восьмом году вам было двадцать лет?
— Да, двадцать.
— Вы тогда были не женаты?
— Да, не женат.
— Я наизусть знаю ваше досье, — сказал мюдир. — И сейчас
я поймал вас на лжи. Вы были тогда женаты.
Главный писарь кашлянул, и мюдир глянул на него.
— Разве неверно, баш-кьятиб-ага?
— Он был вдовцом, — ответил главный писарь.
— Но это не имеет значения, — сказал мюдир.
— Он женился еще в пятнадцать лет, — сказал главный пи­
сарь, — как это принято во всех этих отсталых деревнях. Жена
его умерла во время родов, на первом году замужества, и таким
образом он уже в шестнадцать лет остался вдовцом. Через
четыре года, то есть когда ему было двадцать лет, он пересе­
лился.
— В Америку?
— В Америку, — подтвердил главный писарь.
— А что делает двадцатилетний армянский торговец в
Америке? — спросил мюдир и продолжил: — Торговец, кото­
рый был крестьянином и к тому же, как он сам утверждает,
поэт?
— По ночам я ходил в школу, чтобы выучить иностранный
язык и чтобы дополнить свое школьное образование.
— И что, все американцы ходят в школу по ночам, вместо
того чтобы делать это днем, как все нормальные люди?
— Не все, мюдир-бей. Так делают лишь те, кому нужно на­
верстать упущенное образование, или те, кто днем работает.
— А не были ли вы немного староваты для школы?
— Многие были старше меня, мюдир-бей. Многие были же­
наты, имели жен и детей.
— Женаты, говорите?
— Да, мюдир-бей.
— Разве не разведенные или не овдовевшие?
— Многие были действительно женаты.
— Но ведь этого же быть не может? Когда же такой вот же­
натый американец полезет на свою жену, если он по ночам хо­
дит в школу?
— Этого я не знаю, мюдир-бей.

80


— А что вы делали днем?
— Днем я работал.
Мюдир опять взглянул на главного писаря:
— Это правда?
— Да, правда, мюдир-бей. Днем он работал дворником на
какой-то безымянной улице.
— Значит, это неправда, — сказал мюдир. — Потому что у
каждой улицы есть свое название.
— Там улицы имеют номера, — сказал Вартан Хатисян.
— Номера? — переспросил мюдир.
— Номера, — ответил Вартан Хатисян.

— Улицы имели номера, — сказал твой отец, — и мы, двор­
ники, тоже имели номера, хотя мы не носили их на груди или
пришитыми к одежде или еще где-нибудь. Они были у нас в го­
лове. И люди на улице выглядели все одинаково, хотя некото­
рые были черными, а другие белыми. И эти люди тоже были
как-то пронумерованы.
— Так, значит, в этом американском городе были только но­
мера?
— Мне так казалось, — ответил твой отец, — во всяком
случае, в первые месяцы пребывания в Америке. Потом мне
больше так не казалось, потому что человек ко всему привы­
кает.
— Что это значит? — спросил мюдир.
— Чем дольше я там жил, тем больше привыкал к пронуме­
рованным людям. А через некоторое время у номеров появились
лица, и я мог их четко отличать друг от друга.
— Вы меня за дурака считаете, наверно?
— Нет, мюдир-бей.
— У людей появились опять лица?
— Да, мюдир-бей.
— И у пронумерованных улиц тоже?
— И у улиц тоже, мюдир-бей.
— Армянский дворник в американском городе, — сказал мю­
дир, — который мошенничает так же, как и все армяне, но ко­
торый не мог продавать американцам навоз, потому что амери­
канцы не турки.
— Я не знаю, мюдир-бей.

81


— И вы хотите мне внушить, что вы шестнадцать лет были
дворником, до самого возвращения в Турцию?
— Нет, мюдир-бей. Позже я занимался всем, чем только воз­
можно. Я работал на фабриках и в ресторанах, я был даже груз­
чиком.
— Так вы еще и грузчиком были?
-Да.
— Обыкновенным амбалом?
— Да, мюдир-бей.
— А кем вы еще были?
— Ночным сторожем.
— Ночным сторожем?
-Да.
— Где же, эфенди?
— В одном небоскребе.

— А что такое небоскреб?
— Это здание, которое выглядит так, будто оно вот-вот упа­
дет, — ответил твой отец. — Потому что оно не плоское и низ­
кое, как у нас, или в виде коробки, а выглядит как огромный
памятник из камня, цоколь которого в земле, а вершина упира­
ется в облака. Внутри этого здания мчатся вверх и вниз лифты,
входные двери крутятся вокруг своей оси, глотая людей, а затем
выплевывая их обратно, и когда заходишь вот в такое здание, то
кажется, что ты попал на базар.
— Я не совсем понял, — сказал мюдир.
— За этими вертящимися адскими дверями, — продолжил
твой отец, — находится множество магазинов, как на базаре,
только этот базар не такой, как у нас.
— А что над базаром?
— Там находятся конторы.
— Много контор? Пять-шесть?
— Около пятисот.
— Такого не бывает.
— Нет, — возразил твой отец. — Такое бывает.
— А что делает ночной сторож всю ночь в таком адском доме?
— Дел немного, мюдир-бей. Он может считать часы, пока не
настанет день. Он может, чтобы убить время, читать. Он может
также писать стихи.
— Стихи?

82


— Да, мюдир-бей.
— И вы писали стихи?
— Да, мюдир-бей.
— Каждый армянский поэт — это заговорщик, — сказал мюдир. — У него нет ничего иного на уме, кроме того, чтобы на­
страивать другие народы против нас. И я предполагаю, что вы
публиковали ваши стихи именно в этих лживых армянских га­
зетенках, которые расплодились повсюду, особенно в Америке,
в этих эмигрантских листках, которые натравливают на нас всех
и делают нам дурную славу. Не так ли?
— Нет, мюдир-бей.
— Тогда где же вы публиковали ваши стихи?
— Нигде, мюдир-бей.
— Они, наверное, были для этого недостаточно хороши?
— Я не знаю, мюдир-бей.
— Наверное, их никто не хотел печатать?
— Не хотели, мюдир-бей.

Сейчас взгляд твоего отца оживился. Казалось, будто он
впервые заметил мюдира, и взгляд твоего отца все глубже и
глубже проникал в искусственный глаз турка. Затем твой отец
опять погрузился в себя, и голос его стал очень тихим.
— Стихи не нужно публиковать, — сказал он мюдиру.
— Почему же, эфенди?
— Вы бы вырезали себе дыру в груди, чтобы любопытные за­
глядывали в ваше сердце?
— Нет, эфенди.
— А бросили бы вы свои святыни на растерзание волкам?
— Наверняка нет, эфенди.
— Или мысли, которые никого не касаются, — сплетникам
и болтунам?
— Тоже нет, эфенди, — улыбнулся мюдир. При этом один
глаз его, полный понимания, смотрел какое-то мгновение на
твоего отца. Но это выражение тотчас же пропало, и казалось,
что у мюдира оба глаза стеклянные. Он сказал:
— Давайте, наконец, перейдем к делу, эфенди.
Но мюдир не торопился. Вдруг он вскочил, как человек, ко­
торый засиделся и ему необходимо размяться. Он подошел к ок­
ну и открыл его. И было это совпадением или нет, но в тот мо­
83


мент, когда мюдир открыл окно, где-то затрещала пулеметная
очередь, заставившая мюдира вздрогнуть.
— Можно было бы подумать, что русские уже в городе, —
сказал он главному писарю. — Хотя еще вчера в газетах писали,
что русские разбиты наголову.
— Нет, они еще не в городе, — сказал главный писарь. —
Это всего-навсего, наверное, турецкий солдат, видимо, один из
молодых рекрутов, которому захотелось чуток пострелять в воз­
дух, чтобы показать зевакам, на что он способен.
— Вы когда-нибудь видели такой пулемет?
— Нет.
— Это немецкий.
Мюдир улыбался. Он стоял у окна и смотрел во двор. Сквозь
тюремные стены прорвался крик человека, которого пытают.

Мюдир закрыл окно. Он медленно подошел к письменному
столу, обошел кальян, отодвинул его чуть-чуть в сторону, усел­
ся за письменный стол прямо напротив арестованного и сложил
руки на коленях.
— Итак, перейдем к делу, — сказал он. Его искусственный
глаз широко раскрылся. Мюдир повторил: — Перейдем к делу,
эфенди.

— Итак, вы были в течение шестнадцати лет в Америке и
именно в начале мировой войны вернулись в Турцию. Вам не
кажется это несколько странным?
— Я хотел повидаться с семьей, — ответил твой отец, — и,
кроме того, я хотел жениться.
— И вы не могли найти лучшее время для возвращения, чем
начало Великой войны?
— Это случайное совпадение, мюдир-бей.
— Что вам в действительности было нужно в Турции? И кто
вас послал?
— Никто, мюдир-бей.
—• Кто дал вам задание?
— Мне никто не давал задание, мюдир-бей.
— Почему вы лжете, эфенди?
— Я говорю правду.
— Я, прежде всего, хотел жениться, — сказал твой отец. — И
жену я хотел взять из родной деревни. Вот это и было главной
84


причиной моего возвращения. Я хотел жениться и взять жену с
собой в Америку.
— А в Америке, наверное, нету женщин, да?
— Есть, мюдир-бей. Там достаточно женщин. Но они какието другие. Ну, мюдир-бей, они не повинуются своим мужьям.
Они считают себя самостоятельными. И они всем показывают
свои ноги.
— Как у франков?
— Да, мюдир-бей.
— Все франки одинаковы, — сказал мюдир-бей, — незави­
симо от того, немцы они, французы или итальянцы. Все фран­
ки неверные, жрут свинину, и жены их не повинуются мужьям
и демонстрируют каждому свои ноги.
— Так оно и есть, мюдир-бей.
— В Америке то же самое?
— Там даже намного хуже, мюдир-бей.
— Значит, действительно это должно быть ужасно, — сказал
мюдир.
— Да, — сказал твой отец. — Это ужасно.
— Однако мы думаем, что вся эта история с вашей семьей и
женитьбой — только прикрытие, — сказал мюдир, — тогда как
совершенно иные причины привели вас на родину накануне Ве­
ликой войны.
— Что это за причины, мюдир-бей?
— Вы их знаете, эфенди. И знаете лучше меня.
— Начнем с убийства австрийского престолонаследника, —
сказал мюдир. — Он и его супруга были убиты в Сараево
двадцать восьмого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года.
Это событие повлекло за собой начало мировой войны. — Мю­
дир слегка усмехнулся. — И как же так получается, эфенди, что
вы в тот день, причем именно в тот день, были в Сараево? Что,
опять совпадение?
— Чистейшее совпадение, мюдир-бей.
— Итак, вы не отрицаете, что вы были в тот день в Сараево?
Мы видели ваш паспорт с австрийской визой и разрешение на
двухнедельное пребывание, затем продление визы, а кроме того,
подтверждение адресного стола города Сараево и ваш гостинич­
ный счет, датированный двадцать восьмым июня.

85


— Я этого не отрицаю, мюдир-бей. Но это чистое совпаде­
ние. Я был в Сараево, чтобы увидеть дядю.
— Какого такого дядю?
— Брата моего отца. Его зовут Симеон. Симеон Хатисян, он
владелец кафе.
— Значит, он владелец кафе?
— Да, мюдир-бей.
— У вас, армян, наверное, везде есть родственники?
— У нас большая семья, мюдир-бей.
— И что вам нужно было у дяди?
— Ничего, мюдир-бей. Мой дядя, который живет в Америке,
хотел послать своему брату в Сараево денег. И он попросил ме­
ня лично передать деньги. Из-за валютной блокады, понимаете?
— А почему же вы тогда жили в гостинице?
— Только первые дни, мюдир-бей. Я не хотел навязываться,
но тогда дядя просто вытащил меня из этой гостиницы, приехал
на извозчике, зашел с кучером в мой номер, велел ему спустить
вниз чемоданы, даже не спрашивая моего согласия. Вы ведь
знаете, как это бывает, в таких случаях просто невозможно от­
казать.
— Гостеприимство, да? Или семейные чувства? Так оно
должно быть, верно?
— Так оно и есть, мюдир-бей. Мы, армяне, гостеприимны, и
у нас очень развито чувство семьи. В этом отношении мы как тур­
ки. Если тебя приглашает родственник, то отказываться нельзя.
— Это я понимаю, — согласился мюдир.
— И вы, значит, не имеете никакого отношения к убийству
австрийского престолонаследника?
— Абсолютно никакого, мюдир-бей.
— Просто совпадение, да?
— Совпадение, мюдир-бей.
— И вы не видели, как престолонаследник и его супруга бы­
ли убиты?
— Да, мюдир-бей, я этого не видел.
— И вы даже не слышали выстрелов?
— Нет, мюдир-бей. Выстрелы я слышал.
— Потому что мы были у моста на набережной, мюдир-бей.
Мой дядя и я. Тысячи людей вышли на эту улицу, чтобы уви­

86


деть престолонаследника. Я думаю, все, кто имеет глаза, были
там. Потому что такое не каждый день увидишь.
— Верно, — согласился мюдир, — такое не каждый день уви­
дишь.
— Это было событие мирового масштаба.
— Да, — сказал мюдир. — Действительно.

— И все это было совпадением? — спросил мюдир. — И то,
что вы именно двадцать пятого июля, то есть спустя месяц, при­
были в Константинополь, как раз к тому времени, когда
двадцать третьего июля истек срок австрийского ультиматума,
предъявленного Сербии, тоже было совпадением?
— Да, мюдир-бей.
— Ровно за три дня до начала войны! Совпадение, эфенди?
— Все это просто совпадение, мюдир-бей.
— Действительно, — сказал твой отец, — я довольно долго
пробыл в Сараево и приехал в Константинополь лишь двадцать
пятого июля. Но это было связано с моей болезнью.
— Какой болезнью?
— Я точно не знаю. Было похоже на венерическую болезнь.
Я был уверен, что подхватил ее у одной из девочек, что посто­
янно толкутся в кафе моего дяди.
— То есть у проститутки?
— Да. Видите ли, я ведь хотел остаться в Сараево всего на
несколько дней. Но из-за болезни я не решился ехать домой.
— Вы имеете в виду, что не решились поехать в Турцию, к
вашим родственникам и невесте?
— Вот именно, мюдир-бей. Я хотел сначала вылечиться.
— И что, у вас действительно была венерическая болезнь?
— Нет, мюдир-бей. Мне показалось.
— И когда вы это выяснили?
— Спустя несколько недель, когда я наконец решился схо­
дить к врачу... Это было в конце июля. Я пошел к семейному
врачу моего дяди, он внимательно меня осмотрел и сказал: «Все
это ерунда».

— Значит, опять совпадение? Всего-навсего совпадение, что
вы лишь месяц спустя после того, как весь мир узнал о войне,
прибыли в Константинополь?
— Совпадение.
87


— И то, что вы не сразу поехали дальше, в глубь страны, к
своей семье, тоже только совпадение?
— Совпадение. Я, естественно, хотел сразу ехать дальше, но
моя одежда испачкалась в пути. И я не хотел появляться дома в
грязной и неглаженой одежде. Поэтому я отдал свое платье в
чистку.
— И это продлилось несколько дней, разумеется?
— Именно.
— И в то время, пока вы ждали свою одежду, вам ничего не
оставалось делать, как поехать кататься по Босфору? И конеч­
но, на пароходе?
— Я был туристом, и почему же мне было не предпринять
поездку на пароходе?
— И у вас с собой случайно оказался фотоаппарат?
— Да, у меня был аппарат.
— И вы поехали кататься в Дарданеллы до полуострова Гал­
липоли?
— Это был обычный маршрут парохода.
— И вы там фотографировали? За день до начала войны? От
нечего делать, я думаю?
— Да, от нечего делать, просто так.
— Хотя вы и знали, что началась война?
— Каждый в то время что-то такое предполагал.
— И вы, конечно, ничего не знали о стратегическом значе­
нии пролива Дарданеллы и полуострова Галлиполи?
— Об этом я ничего не знал.
— И не знали даже того, что враг хотел захватить это место,
думая, что там мы якобы уязвимы?
— Откуда мне было это знать?

— Между прочим, мы нашли ваши фотографии, хотя и не
уверены, что это все ваши фотографии.
— Это совершенно безобидные фотографии.
— Вы засняли Босфор, Золотой Рог, побережье пролива Дар­
данеллы с укрепительными сооружениями. И полуостров Галли­
поли.
— Все это безобидные фотографии, мюдир-бей. Я ничего
при этом не замышлял. Это обычные фотографии, я снимал во
время всей поездки.
— Чтобы произвести впечатление на вашу невесту?
— Я думаю, да.

88


—
—
—
—

И на вашу семью?
Да, мюдир-бей.
Все абсолютно безобидно, не так ли?
Да, мюдир-бей.

— А через несколько дней, эфенди? Что было потом?
— Через несколько дней я уложил свои чемоданы, чтобы
ехать дальше. Кстати, в это время как раз и началась Великая
война. Это было начало августа.
— У нас еще войны не было, — возразил мюдир. — В авгус­
те мы еще не воевали, хотя уже третьего августа мы провели мо­
билизацию. Война пришла к нам позже.
— В ноябре, — сказал твой отец.
— В ноябре, — согласился мюдир.
— Верно, — сказал мюдир. — Турция еще не была вовлече­
на в войну. И у вас, эфенди, не было никаких трудностей, что­
бы поехать в Бакир, в глубь страны, а затем в деревню Йеди-Су.
Ваш американский паспорт был в порядке. Кроме того, вы ум­
но поступили, оформив себе и внутренний паспорт, тескере, ка­
ким здесь обычно пользуются. И с тескере у вас тоже все было
в порядке. И потом все было в порядке, когда вы продолжили
свой путь, — в вашем паспорте стояли печати каждого вилайе­
та. Вы оплатили при этом все пошлины и сборы. И вы ехали до­
мой к своим родственникам. И вы женились на Анаит Еремян,
девушке из вашей деревни?
— Так оно и есть, мюдир-бей.
— А потом вы совершили свадебное путешествие в Сирию и
фотографировали скалистое побережье Средиземного моря?
— Это верно, мюдир. Все это совершенно безобидные фото­
графии.
— А затем вы встретили Песака Мурадяна?
— Я виделся с ним и до этого. Он был на моей свадьбе. Он
муж моей сестры Ахавни.
— Значит, он ваш зять?
— Да, он мой зять.
— Он заговорщик. Вы знали об этом?
— Об этом я ничего не знаю.
— Зато мы знаем, — сказал мюдир. — Вашему зятю предъ­
явлено обвинение в государственной измене.

89


В глазах твоего отца появился вопрос, который отразился в
глазах мюдира, как в живом глазе, который сейчас опасно по­
дергивался, так и в искусственном.
— У нас нет показаний вашего зятя, — продолжил мюдир, —
потому что он исчез. Если бы вы нам открыли, где он прячется,
это значительно облегчило бы ваше положение.
— Я понятия не имею, где он находится, — сказал твой отец.
— Естественно, — хмыкнул мюдир. — Вас же арестовали
раньше него.
— Так и есть, — согласился твой отец.
— И вы не знаете, где он мог бы прятаться?
— Откуда мне это знать? — ответил твой отец.
—
—
—
—

Вы вообще ничего не знаете.
Я невиновен, мюдир-бей.
Скажите нам, что вы знаете.
Я ничего не знаю, мюдир-бей.

— Вы наверняка слыхали об охранке?
— Я никогда не слышал этого слова.
— Так называется русская тайная служба.
— Да? Я этого не знал.
— Люди охранки работают в нашем тылу. Большинство из
них — русские армяне, которых засылают через границу. Они
легко растворяются среди турецких армян. Многие из них до то­
го, как перебраться в Россию, жили в турецких областях. Они
свободно говорят и по-турецки, и по-армянски, их почти не от­
личишь от турецких армян. У них есть даже законные докумен­
ты. И тем не менее: каждый день мы задерживаем некоторых из
них. Мы находим их везде: среди армянских торговцев, среди
ремесленников, даже среди крестьян.
— Я ничего об этом не знаю, мюдир-бей.
— Мы поначалу думали, что вы, эфенди, подосланы охран­
кой. Но потом мы сказали себе: охранка засылает своих людей
через турецко-русскую границу. Ее достаточно легко перейти. За­
чем охранке было мучиться — засылать человека через Америку?
— Да, мюдир-бей.
— Для того чтобы послать его на Босфор, Дарданеллы и на
полуостров Галлиполи?
— Да, мюдир-бей.

90


— Или вообще в Боснию, бывшую турецкую провинцию, ко­
торую аннексировали австрийцы, со столицей в Сараево?
— Да, мюдир-бей.
— Вот видите, эфенди. Поэтому мы и предположили, что вы
работаете на американцев, хотя Америка нейтральна и нам не
очень понятно, зачем американский президент хочет устроить у
нас восстание армян.
— Я ничего не знаю о восстании, мюдир.
— Вот мы и подумали, что вы работаете, быть может, на ан­
гличан и французов?
— Каких англичан и французов?
— Ну, как? Обыкновенных англичан и французов.
— Я совершенно ничего не понимаю, мюдир-бей.

— Все это выглядит очень сложно, — сказал мюдир. — Но
как раз сложнейшие вещи бывают частенько простейшими.
— Да, мюдир-бей.
— То, что я хочу сказать, конечно, банально, и вы наверня­
ка уже слышали подобные слова.
— Да, мюдир-бей.
— И тем не менее есть банальности, которые соответствуют
истине.
— Возможно, мюдир-бей.
— Ну, вот видите, эфенди.
— Я гениальный человек, — сказал мюдир, — жаль только,
что об этом не знают в Константинополе.
— Понимаю, мюдир-бей.
— Я всегда был гениальным, просто этого никто не хотел
знать и замечать.
— Да, мюдир-бей.
— У меня есть идеи.
— Да, мюдир-бей.
— Вы верите в то, что у меня есть идеи?
— Да, мюдир-бей.

— Недавно я сказал губернатору, вали провинции Бакир:
«Этот Вартан Хатисян не имеет ничего общего ни с охранкой,
ни с какой-нибудь другой русской секретной службой. Ни аме­

91


риканцы, ни французы, ни англичане его не подсылали. Этот
Вартан Хатисян — не кто иной, как агент мирового армянского
заговора».
— Мировой армянский заговор?
— Да, эфенди.
— Впервые слышу об этом.
— Вы, кажется, вообще нигде и ничего не слышали, не так
ли, эфенди?

— Когда я учился за границей, — сказал мюдир, — я встре­
чал людей, которые мне рассказывали о протоколах сионских
мудрецов. И они говорили о мировом еврейском заговоре. И
знаете что, эфенди? Я высмеивал этих людей. Я говорил им: эти
евреи — обычные безобидные дельцы. Я знаю некоторых евреев
из Смирны, Стамбула и Бакира. Вам бы стоило познакомиться с
нашими армянами и греками. А позже, когда я вернулся в Тур­
цию, я часто думал об этих господах и об их речах. И чем боль­
ше я о них думал, тем решительнее я вычеркивал евреев из спи­
ска виновных. И, как ни странно, греков тоже. В списке остался
лишь один народ, который виновен во всех несчастьях.
— Какой же?
—- Армяне, — ответил мюдир.

— Повсюду армяне, — сказал мюдир, — повсюду, где зло
вертит колесо мировой истории. Все религии в руках армян.
— Я ничего не знал об этом, мюдир-бей.
— И что самое страшное: они хотят нас, турок, вздернуть на
виселицу.
— Я ничего об этом не знаю, мюдир-бей.
— Существует мировой армянский заговор, — сказал мю­
дир. — Армяне являются истинными дирижерами этой войны.
Их конечной целью является уничтожение человечества. Но
сначала они хотят навредить нам, туркам. Поэтому они и запла­
нировали эту войну. А вы, эфенди, являетесь их агентом.
— Я не агент, мюдир-бей. Я не понимаю, о чем вы говорите?
— Кто же вы в таком случае?
— Я был крестьянином, мюдир-бей. Потом я начал читать
книги и писать стихи, я брался за все, но не имел настоящей
профессии.
— Скажите нам, кто вас послал, эфенди.

92


— Никто меня не посылал, мюдир-бей.
— И расскажите нам, что вы знаете о мировом армянском
заговоре.

Мировой армянский заговор! На этих словах стамбульское
перо старшего писаря несколько раз дернулось, поэтому стар­
ший писарь зачеркнул предложение и написал его заново. Мюдир не любил, когда старший писарь перечеркивал предложение
только для того, чтобы написать то же самое во второй раз, но
что поделаешь. Такое неровное предложение с завитушками,
петлями, взмахами и скачущими буквами просто нельзя было
оставлять в тексте, особенно если этот текст написан священ­
ными лиловыми правительственными чернилами.

Старший писарь с опаской покосился на мюдира. Неожи­
данно в ушах писаря вновь зашумело, как и раньше, когда он
записывал похожее предложение о мировом армянском загово­
ре; у старшего писаря свело живот и закололо, словно в желу­
док вонзились тысяча и одна игла, будто армяне всего мира ты­
сячью и одной иглой стали выцарапывать на стенках его
желудка сказку о мировом армянском заговоре. Что-то желчно­
кислое подкатило к горлу, но старший писарь решительно про­
глотил все, чтобы еще больше не разозлить мюдира. Он успел
записать еще одно предложение заключенного: «Я ничего не
знаю, мюдир-бей...» Потом был слышен только шум в ушах, ца­
рапанье и покалывание тысячи и одной сказочной иглы. Но к
счастью, допрос был уже завершен — Аллах позаботился о том,
чтобы мюдиру больше ничего не пришло в голову. Так что
главному писарю нечего было слушать и нечего было записы­
вать. И Аллах, да восславится имя его, позаботился и о том,
чтобы мюдир вовремя хлопнул в ладоши... трижды... И в ком­
нату ворвались трое сапти с оружием наперевес, будто бы уже
началось армянское восстание, и не где-нибудь, а именно
здесь, в канцелярии мюдира, почему бы и нет... Ворвались
только для того, чтобы убедиться, что мир оттоманской канце­
лярии не нарушен.
Сапти схватили заключенного, стащили его с диковинного
европейского стула, проверили кандалы на ногах, убедились,
что заключенный не сможет бежать, толкнули его к двери и, на­
конец, исчезли вместе с ним в коридоре. Мюдир продолжал си­
93


деть за письменным столом, разглядывая свои обкусанные ног­
ти. Затем он достал из левого кармана мундира маленькую по­
золоченную пилку и стал подпиливать ногти.

Старший писарь собрал свои принадлежности, откашлялся и
проглотил слюну.
— Вам нездоровится? — спросил мюдир, не поднимая головы.
— У меня колет в желудке, — ответил старший писарь.
— Вы едите слишком много пахлавы, — сказал мюдир.
— Да, мюдир-бей, — согласился старший писарь.
— А кто вам продает пахлаву?
— Армянские пекари, — сказал старший писарь.
— Эти армянские кондитеры запекают в свою пахлаву игол­
ки, чтобы мы, турки, думали, будто причиной несварения явля­
ются наши желудки.
— Да, мюдир-бей.
— И это тоже часть мирового армянского заговора, — заклю­
чил мюдир.

4

После того как мюдир отпустил милостивым движением ру­
ки старшего писаря, тот направился в канцелярию, которая на­
ходилась на втором этаже здания Хюкюмета, передал служаще­
му бюро Осману досье Вартана Хатисяна и сказал: «Здесь
важные государственные секреты, их нужно хорошенько при­
прятать; вы лично за них отвечаете». Затем он передал служаще­
му чернильницу, стамбульское перо, пресс-папье и подставку
для письма.
«Если меня будет кто-нибудь искать — я в сортире», — до­
бавил он, развернулся и пошел, шатаясь от мучительных схва­
ток в желудке, по пустынному коридору. Он наткнулся на не­
скольких сапти, которые бездельничали и лениво о чем-то
болтали. В конце длинного коридора старший писарь встретил
трех мужчин и раболепно их поприветствовал. Один из них
вообще-то был всего-навсего аптекарем, обычным эджадши,
но зато приходился шурином председателю суда Халил-бею.
Тем не менее было странно видеть этого эджадши в здании
Хюкюмета, да еще и в обществе двух господ, которых часто
принимал сам вали Бакира. Это были Дефтердар Али-бей,
94


казначей, чьего расположения добивались все чиновники, и
тертый калач, «авукат», Хасан-ага, считавшийся лучшим адво­
катом вилайета. Все знали, что в жилах Хасан-аги течет дур­
ная кровь его армянской прабабки, но это не мешало ему
пользоваться доверием вали. Что же тут делает этот аптекарь?
Вдруг главного писаря осенило: он вспомнил, что аптека эджадши находилась в доме одного армянина, а дом этот подле­
жал конфискации с последующей продажей на торгах. Что
здесь вообще происходит? Может, шурин Халил-бея хочет вы­
купить дом армянина? Почему эти три господина стоят тут?
Да еще к тому же прямо перед дверью конторы вали. Старший
писарь, пошатываясь, прошел мимо этих господ. Сортир на­
ходился в конце коридора. Старший писарь рванул дверь на
себя. Дверь была заперта.
Раздосадованный старший писарь некоторое время стоял у
двери и прислушивался, пытаясь выяснить, на самом ли деле
сортир был занят, или дверь просто заело, но не смог устано­
вить ничего подозрительного. Дверь была без защелки, но ее
можно было — и это он знал по собственному опыту — запереть
изнутри. Нерешительный и унылый, старший писарь стоял пе­
ред дверью и переминался с ноги на ногу. В конце концов стар­
ший писарь обнаружил щелку в двери. Он снял очки, нагнулся
и прильнул к этой щели. «Ноги, — подумал он. Больше ничего
не было видно. — Во всяком случае, занят. Значит, надо подо­
ждать, пока он освободится».
Старший писарь нервно семенил перед сортиром. Желудок
его все еще болел, но боль как-то притупилась, и казалось, что
должна потихоньку прекратиться. Но тем не менее старший
писарь не ощущал облегчения. Он попытался еще раз загля­
нуть в дверную щель. Теперь он разглядел красный околыш
фески на голове человека, который сидел на корточках над ды­
рой в земле, зажав голову между коленями. «Как паук», — по­
думал старший писарь. Но пауки бывают худощавые, а голова
у человека была массивной и жирной. Красный околыш фес­
ки показался знакомым. Человек в туалете поднял голову и
уперся взглядом прямо в дверную щель. Старший писарь испу­
ганно отпрянул назад. Человек в феске с красным околышем
был не кто иной, как сам губернатор, — это был вали города
Бакир.
95


Какой-нибудь простофиля стал бы стучать в дверь, давая по­
нять, что и другие тоже имеют право сходить в сортир, что на­
до поторопиться, но старший писарь был слишком труслив и
осторожен — он боялся разгневать такого великого и могущест­
венного человека, как вали. Кроме того, старший писарь был не
настолько глуп, чтобы верить в проповеди младотурок о том, что
все османы равны. Нет, он хорошо знал свое место — место
главного писаря, и он знал, что одного кивка вали достаточно
для того, чтобы старшего писаря стереть с лица земли. Поэтому
он поплелся искать другой сортир.
И действительно, в здании Хюкюмета Бакира был еще один
сортир, совсем еще новый, который построили всего лишь две
недели назад — успех мирного строительства в военное время,
успех, который не посмели отрицать даже враги турок. Винов­
ником такого расточительства в столь тяжелые времена, когда
следовало экономить во всем, был архитектор Айдар-эфенди,
который с помощью известного Хасан-аги, пройдохи-юриста с
грязной кровью, жалкого отпрыска армянской прабабки, сумел
выбить деньги из Константинополя, чтобы построить в здании
правительства второй сортир для могущественных людей вилай­
ета Бакир. Такое строительство в ноябре 1914 года, то есть в са­
мом начале войны, и представить было невозможно, но даже
скептики могли бы сейчас убедиться в том, что есть вещи, уви­
дев которые, говорят: «Не могу поверить собственным глазам».
Адвокат Хасан-ага, естественно, имел убедительные доводы для
обоснования необходимости подобного строительства, основа­
ния, которые стамбульские младотурки не могли отклонить без
поддержки правящего триумвирата, а именно Энвер-паши, Талаат-бея и Джемал-бея. А этой поддержки у них не было. Да и
причины были уважительными, ведь, как и написал адвокат, не­
возможно было требовать от сапти города Бакира, стражей пра­
ва и порядка, стоять часами в очереди в одноместный сортир
только потому, что сильные мира сего имеют право быть пропу­
щенными без очереди. Это, писал адвокат, вступило бы в про­
тиворечие с идеями Комитета единства и прогресса. Адвокат ут­
верждал, что с представителей правопорядка нельзя было
требовать также и впредь, как и в большинстве случаев, и по­
стоянно или когда-либо, и однажды или потому что уж волейневолей, ибо даже если алчущим взором и по причине беско­
нечной очереди ходить каждый раз в тюремный двор, на другую
сторону за ограду здания Хюкюмета или за тюремные стены —
96


что, в сущности, одно и то же, поскольку все зависит только от
точки зрения, с которой можно подходить к этой стене: только
ли с целью именно в тюремном дворе справить свою нужду, то
есть в отхожем месте, над которым даже крыши нет, или подой­
ти с другой стороны, но по очереди и на законном основании.
И, писал адвокат, такое требование неприемлемо еще и потому,
что сапти и представители органов обеспечения спокойствия и
порядка должны садиться на корточки в этом открытом всем ве­
трам сортире прямо рядом с заключенными, сплошь армянами
и, как сейчас известно, предателями Родины. Это разлагающе
влияет на моральное состояние подразделений, писал адвокат,
потому что эти армяне хитры, никого не уважают, подрывающе
действуют на каждого турка, не имеют даже ногтей, потому что
на законных основаниях им давно эти ногти повырывали, кро­
ме того, они грязные и воняют, они немытые, они болеют за­
разными болезнями, они все в ожогах, гноящихся ранах, на них
вши; довольно часто у них вырваны языки, иногда у них нет
глаз, но тем не менее эти предатели разговаривают и, кажется,
даже видят, потому что умеют колдовать, что, кстати, давно уже
всем известно и не нуждается в доказательствах.
Помимо вышесказанного, писал адвокат, сортир без крыши
совершенно не защищает от ветра и плохой погоды. Наши до­
блестные сапти постоянно простужаются, их мундиры промока­
ют и чаще рвутся, что стоит государственных денег, а в этот не­
легкий для Родины час мы не можем позволить себе лишние
траты.
Короче говоря, вали Бакира, который втайне поддерживал
против себя же направленную жалобу, получил деньги из Кон­
стантинополя. Большая часть этих денег застряла в его карма­
нах, а на остаток вали построил второе отхожее место для сап­
ти и чиновников рангом ниже, причем не какой-нибудь
одноместный, а большой просторный демократичный сортир с
десятью дырами, рассчитанный на десять задниц, чтобы добле­
стные защитники отечества не стояли в очереди, — как раз в ду­
хе младотурецкой революции, революции, которая объявила
войну регрессу, то есть в духе идей Комитета единства и про­
гресса.
И он, баш-кьятиб, которого простые граждане называют Аб­
дул-эфенди, сын самого Мирзы Селима, он, бывший ясиджи,
базарный писарь Бакира, а ныне старший писарь Хюкюмета,
поплелся в этот сраный демократичный сортир.
97


Большинство контор Хюкюмета уже закончили свой рабочий
день, и было неудивительно, что новый сортир был битком на­
бит, — близилось время намаза, молитвы, и мелкие чиновники и
сапти по привычке опорожняли свои мочевые пузыри и желудки,
прежде чем пойти в мечеть. Для многих это вечернее посещение
сортира стало святой обязанностью, потому что оно относилось к
очищению организма, как и предписанные Кораном омовения.
Поскольку — и это было всем известно — новый сортир был по­
строен в духе единства и прогресса, отхожее место не имело две­
ри, перед которой нужно было стоять в очереди. Одним словом —
очень демократичный сортир, сортир для всех, чтобы каждый,
кто имеет желание, мог в любое время им воспользоваться.
Добравшись до нового сортира, старший писарь столкнулся
с немецким офицером, в этот самый момент выходящим из от­
хожего места. Офицер быстро прошел мимо писаря и скрылся в
длинном коридоре здания Хюкюмета. «Аллах свидетель, — по­
думал старший писарь, — этого красивого блондина-лейтенанта
я уже где-то видел». Но старший писарь никак не мог вспом­
нить, где и когда это было. «Или? Да, ну разумеется! Вчера в ба­
не. Нет сомнения. Но что этот немец здесь искал? Что здесь
нужно немецкому офицеру?»
Старший писарь нерешительно переступил порог насквозь
прокуренного зловонного помещения. Над каждой из десяти
дыр в земле торчала своя жопа.
«Все занято», — подумал старший писарь. Он заметил людей,
стоящих у стены в ожидании. «Все-таки и здесь очередь, — по­
думал он, — хотя выглядит это не совсем как очередь». Он втис­
нулся между ожидающими мужчинами. Все они знали его в ли­
цо. Один из них обратился к нему:
— Сигарету, баш-кьятиб-ага?
— Я не курю, — ответил старший писарь.
— Ну, хоть одну-то можно выкурить, баш-кьятиб-ага. Или
вы хотите меня обидеть?
— Нет-нет, — запротестовал старший писарь, — Аллах сви­
детель, я не хочу этого.
Старший писарь взял сигарету и позволил поднести огонь.
«Надо же, до такой степени осторожничать и бояться каждого,
даже обыкновенного сапти, — подумал он. — Почему я боюсь
обидеть этого человека?»
— Ну, как сигарета? — поинтересовался сапти.
— Хорошая, — ответил старший писарь.

98


— Это болгарская, — сказал сапти. — Эти неверные свиньиболгары — предатели нашего народа и союзники русских, но та­
бак у них хорош.
— Да, — согласился старший писарь. Он задыхался от каш­
ля, но продолжал курить. Его тошнило, боли в желудке возоб­
новились, и сказка об армянском мировом заговоре еще силь­
нее, чем прежде, пронзила его тысячей и одной иглой.
Старший писарь присел на корточки между сапти и перевод­
чиком Фарук-ага. Переводчик Фарук-ага тоже предложил ему
сигарету, и вновь писарь не решился отказаться.
— Вы видели этого немца? — спросил переводчик Фарукага. — Он как раз выходил из туалета, когда вы входили.
— Да, — ответил старший писарь.
— Этот тип частенько сюда приходит, чтобы показать свою
задницу.
— Неужели? — сказал старший писарь.
— Он педик, как типичный греческий возница-арабачи, ко­
торого родила бородатая монашка от одного из своих же педе­
растов-проповедников. Вы когда-нибудь были знакомы с грече­
скими арабачи?
— Нет, — ответил старший писарь. — Большинство арабачи
в этой местности армяне. Да и вообще я редко езжу на арбе. Эти
повозки слишком дороги.
— Значит, вы ходите пешком?
—- Я всегда хожу пешком, — ответил главный писарь.
— Вы никогда не путешествуете?
— Довольно редко.
— Ну а как же вы путешествуете, если не берете арбу?
— Я пользуюсь багдадской железной дорогой, которую нам
построили немцы.
— А как вы добираетесь до багдадской железной дороги? На­
сколько я знаю, через горы Тавра поезда не ходят. А до ближай­
шей железнодорожной станции полтора дня пути.
— Туда я еду на арбе.
— Так все-таки едете?
— Вообще-то да.
— Чудак вы.
— Я имею в виду, что мне не нужна арба в пределах города.
— Ну а как вы добираетесь до ближайшей станции? Не на
греческом арабачи?

99


— Нет, — сказал старший писарь. — Я езжу всегда на одной
и той же повозке. И арабами там армянин.

— Кстати, возвращаясь к этому немцу, — сказал переводчик
Фарук-ага. — Вы не находите, что он очень хорош, красив как
белокурый ангел.
— Я его не успел разглядеть.
— Многие сапти с вожделением смотрят на его задницу.
— Может быть, — согласился главный писарь.
— Эти немцы — странный народ, — сказал переводчик. —
Вы обратили внимание на раздутые карманы их мундиров, осо­
бенно на раздутые карманы штанов?
— Да, — ответил старший писарь.
— И вы ничего не заметили?
— Нет, — сказал старший писарь.
— Почему же вы ничего не заметили?
— Не знаю, — ответил старший писарь.
— Немецкие мундиры выглядят так, будто их хозяева наби­
ли карманы грецкими орехами. Но это не грецкие орехи.
— А что же это?
— Газетная бумага.
— Газетная бумага?
-Да.
— Господи! Кто же набивает газетной бумагой карманы?
— Немцы.
— С какой целью?
— Потому что они утверждают, что в Турции нет туалетной
бумаги.
— А что такое туалетная бумага?
— Бумага, которой европейцы вытирают свою задницу.
— Как же можно задницу вытирать бумагой!
— Вот именно. Я так и сказал немцам.
— Эти немцы до такой степени страшатся сортиров без туа­
летной бумаги, что они никогда не выходят из казарм без газет­
ной бумаги. И всегда берут бумагу с запасом.
— Да, — сказал старший писарь. — Это похоже на немцев.
— Они продумывают все, — сказал переводчик Фарук-ага. —
Все у них запланировано и заранее продумано.
— Да, — подтвердил старший писарь.

100


— Однажды мне сказал один немец: «Вы, турки, вытираете
себе задницу рукой, и причем левой. Конечно, перед этим вы
поливаете на левую руку немного ключевой воды. А вода нахо­
дится в кувшинах, которые имеются в каждом отхожем мес­
те». — «Так оно и есть», — ответил я ему. «А почему в ваших от­
хожих местах нету бумаги, хотя бы даже газетной?» — «Потому
что в Коране ничего не написано про газетнюю бумагу», — ска­
зал я ему. «А что же написано в Коране?» — спросил он ме­
ня. «Я точно не знаю, — ответил я, — но там написано что-то
про воду и песок. Этим должен очищать себя человек перед Ал­
лахом».
А знаете, что этот немец еще сказал?
— Нет, — ответил старший писарь.
«В принципе, у вас вообще нет туалетов», — сказал немец.
— Ну почему же? — спросил писарь. — Что же, мы тут на
диване султана на корточки садимся? Чем ему это не туалет?
«У франков, — сказал немец, — а именно во всем Франкис­
там, люди садятся на безголового и бесхвостого деревянного или
фарфорового осла. И у осла этого настоящая дыра на спине».
— Вы что, хотите сказать, что франки сидят на дыре, когда
возвращают Аллаху то, что не переварили?
— Именно так, — сказал переводчик.
В разговор вдруг вмешался сапти, присевший справа от глав­
ного писаря. Он засмеялся и сказал:
— Франки садятся на дыру. Да это же совершенно невоз­
можно.
— Тем не менее это так, — сказал переводчик.
— У этих неверных дьявольские обычаи, — сказал сапти. —
Сидят, когда срут, не моют себе задницу после этого, жрут сви­
нину, не верят в пророка и пихают себе газеты в карманы.
— Они ведь еще выдумали и типографскую краску, —сказал
переводчик.
— Какую еще типографскую краску?
— Чтобы печатать свои газеты.
— А потом набивать ими свои карманы?
— Точно.
— А затем уже вытирать газетами свои задницы?
— Так оно и есть.

Переводчик, позевывая, рассказывал старшему писарю, о
том, как много у него работы, о своей перегруженности, о сво­
101


их многочисленных сверхурочных переводах и о невыплаченном
жалованье.
— Вы тоже уже три месяца не получали жалованье, баш-кьятиб-ага?
— Уже пять месяцев, Фарук-ага.
— На что же вы живете?
— Одному Аллаху известно, — ответил старший писарь.
— Наше жалованье исчезает в карманах сильных мира се­
го, — сказал переводчик.
— Это не доказано, — осторожно заметил старший писарь и
при этом испуганно оглянулся.
— Здесь их нет, — сказал переводчик.
— У вас действительно так много работы?
— Да, — сказал переводчик.
— В частности, из-за курдов, — сказал переводчик. — Эти
подонки ни слова по-турецки не знают. А кто будет переводить
с курдского на турецкий? Я, конечно.
— Однако я знаю курдов, которые изучили турецкий.
— Таких немного.
— А как с другими национальными меньшинствами?
— Не так ужасно, как с курдами, — сказал переводчик. — С
евреями и греками сложности бывают редко, даже цыгане с озе­
ра Урмия, кочующие через старую персидскую границу, говорят
немного по-турецки. Меньше всего проблем с армянами.
— А что с армянами?
— Все они знают турецкий. Некоторые из них говорят на на­
шем языке даже лучше, чем мы с вами.
— Да что вы говорите.
— Ну, вы же сами это знаете, баш-кьятиб-ага.
— Конечно, знаю. Но каждый раз, как только мне напоми­
нают об этом факте, я искренне удивляюсь.
— Многие из этих армян действительно говорят по-турецки
лучше, чем мы, — сказал переводчик. — И если б я не знал, что
все они друзья русских, предатели, неверные и едят свинину, то
подумал бы, что они и есть настоящие турки.
Переводчик, не поднимаясь, на корточках дошел гусиным
шагом до стены, где стоял кувшин с водой, взял его, налил на
левую руку немного воды и подмыл себе задницу; он сделал это
три раза, потом вытер мокрое место рукавом платья, поднял
штаны, поставил кувшин на место, кивнул старшему писарю,

102


прошаркал мимо мужчин, маявшихся в очереди, и скрылся в
проходе. Не успел он выйти, как уже новый человек оказался на
его месте, спустил штаны и, кряхтя, присел над дырой в полу.
«Может быть, этот переводчик Фарук-ага и прав, — подумал
старший писарь, — говоря, что иногда кажется, будто армяне и
есть настоящие турки. Жаль, что переводчик не сидит сейчас
рядом, иначе бы он сейчас сказал Фарук-аге: «Знаете, Фарукага, есть люди, которые даже утверждают, будто армяне самые
лучшие граждане, истинные османы, которыми мы можем гор­
диться». Но потом он подумал о том, что эти слова могут быть
опасными, хоть они и не им самим сказаны. И еще он подумал,
что даже хорошо получилось, что этот переводчик Фарук-ага
быстренько вымыл свой зад и покинул сортир. Ему вспомнилась
вчерашняя баня. Он ходил туда часто, так как уже много лет как
овдовел, не имел женщин, избегал борделей, ходил еще и пото­
му, что евнух Хаджи-эфенди всего за несколько пара облизывал
его член.
— Да, баш-кьятиб-ага, — сказал вчера евнух, — такой знат­
ный господин, как вы, должен вообще-то ходить в армянский
хамам, баню, которая находится в армянской махалле. Бога­
тые армяне построили там бассейн, выложенный настоящим
мрамором.
— Да, Хаджи-эфенди, — сказал он. — Это верно. Но време­
на, когда обрезанный мог сидеть рядом с необрезанным, давно
минули.
— Но в нашем хамаме есть необрезанные, — сказал евнух и
показал на немецкого офицера, который сидел неподалеку на
корточках среди нескольких турок на одной из верхних ступе­
ней. — Этот человек — лейтенант. Он блондин, молод и педе­
раст к тому же. Кроме того, он еще и в Хюкюмете постоянно
ошивается, возле нового мужского сортира.
— Да? — удивился старший писарь. — А я и не знал.
— И он не стесняется, будучи необрезанным, сидеть среди
обрезанных. Он недавно просил, чтобы я за три пиастра взял в
рот его член. Но знаете, эфенди, что я ему ответил?
— Нет.
— Я ему сказал: даже за пять лир я не стану облизывать твой
необрезанный член. Какая мерзость. Пусть шайтан ему оближет.
Вы разве не знаете, сказал я немцу, что под необрезанной край­
ней плотью такого вот необрезанного члена собирается всякая

103


грязь, к примеру гной и моча, и что все мухи Турции просто
млеют от восторга, когда усаживаются на крайнюю плоть и при­
сасываются ко всей этой гадости, как они это делают с гноящи­
мися глазами слепых попрошаек.
«Но, эфенди,— возразил немец. — Это разве не хамам? Баня.
А для чего существуют бани? Чтобы смывать гной, мочу и му­
шиное дерьмо. Вот видите. Кроме того, я чистоплотный человек.
Я свой член пять раз в день мою, как вы, турки, омываете свои
потные ступни перед молитвой. И даю вам десять пиастров».
«Нет, — ответил я. — Ни за какие деньги».
— Он был оскорблен?
— Он уже давно успокоился.
Затем, когда евнух сделал ему массаж, отстегал вербовыми
прутьями, хорошенько помял и потом взял в рот его член, он
присоединился к группе, в которой сидел и немец. В этот мо­
мент немец как раз говорил одному из турок:
— Те три повешенных армянина у Врат Блаженства измени­
ли облик города.
— Это верно, — согласился турок.
— Если военное положение и дальше будет ухудшаться, ли­
ния фронта еще больше приблизится, повешенных будет боль­
ше. И не только в Бакире. Везде будут висеть армяне, на всех
видных местах страны.
— Может быть, — согласился турок.
Другой турок вставил:
— Следовало бы их всех перевешать, весь этот армянский
сброд.
— Это было бы непрактично, эфенди, — сказал немец. —
Так много виселиц государству сколотить не под силу.
— Тогда надо было бы их вешать на деревьях.
— А это еще сложнее, эфенди, — сказал немец. — Не забы­
вайте, что во многих частях Турции очень мало деревьев, а в не­
которых местах вообще их нет. Кажется, будто Аллах экономил
на деревьях в этих областях, он специально создал так мало де­
ревьев, чтобы человечество не вымерло.
— Что вы этим хотите сказать?
— Что Аллах создал дерево для человека, — сказал немец, —
как, впрочем, и все в природе,... но наверняка не для того, что­
бы человек вешал на дереве своего ближнего.
104


— Лишь Аллах знает, для какой цели он создал дерево, —
сказал турок.
— Ну, он-то уж знает точно, — сказал немец.

Старший писарь сидел притихший в хамаме среди мужчин,
дыша горячим паром и навострив уши. Он впрыснул в беззубый
рот евнуха несколько порций спермы и чувствовал себя совер­
шенно опустошенным.
—- Знаете, — сказал вдруг один из турок, не вступавший до
этого в разговор, — знаете, эфендиляр, господа, я всего этого
никак не пойму.
— Чего вы не понимаете?
— Почему вообще армян преследуют?
— Многие этого не понимают, эфенди. Не обязательно же
все понимать. Вы, например, понимаете, почему армяне явля­
ются друзьями русских и втайне молятся за царя?
— Нет. Этого я тоже не понимаю.
Однорукий турецкий майор, сидящий рядом с немцем, сказал:
— Эфендиляр, господа! Вы видите эту руку, которой у меня
больше нет? Аллах ее у меня отнял. Это было в ноябре, во вре­
мя первого большого наступления русских на Кавказе. Мы бы­
ли окружены и находились в безнадежном положении. И знае­
те, эфендиляр, кого послал Аллах, чтобы спасти мне жизнь и
дать свободу?
— Нет, эфенди.
— Армянина. Мои армяне были лучшими солдатами, — ска­
зал майор. — И от других офицеров я слышал то же самое.
— Но, бинбаши-бей, если это действительно так и армяне —
лояльные солдаты, то почему же их выгоняли из армии? Я сам
даже видел — офицерам-армянам срывали погоны, а многих да­
же расстреляли.
— Я не знаю, эфенди.
— Ведь должна же быть какая-то причина.
— Причины нет.
— А разве есть беспричинные действия?
— Выходит, есть.
— Но ведь это абсурд.
— Это не абсурд. Аллах знает причины всех действий, даже
тех, которые кажутся беспричинными.
105


— То есть может быть так, что необоснованные действия всетаки являются обоснованными, просто мы не знаем их причины?
— Это одна из возможностей, эфенди.
— А такое может быть, что даже само правительство не зна­
ет причины и не знает, почему оно преследует армян?
— Так оно, видимо, и есть на самом деле, эфенди.
Старший писарь вспомнил, что в этом месте от утомления он
задремал. Ему успел присниться рот евнуха, и он проснулся.
Господа уже не разговаривали и дремали. Однорукий майор от­
сел вместе с молодым немцем в сторону, на самую высокую и
самую горячую ступень. Они сидели там, близко прижавшись
друг к другу. Когда он присмотрелся, то разглядел сквозь пар,
что турок держит член немца в кулаке так, будто не может его
больше выпустить. «Боже мой», — подумал старший писарь, ка­
чая головой, ему показалось, что член этого немца не что иное,
как продолжение члена великого немецкого кайзера. «И мы,
турки, точно так же держимся за кайзера, — подумал он. — Вот
так-то. Потому что он дает нам пушки. А без этих пушек мы не
смогли бы воевать».
Недавно старший писарь спросил одного дервиша насчет
черта и искушения. И дервиш сказал ему: «Кто черта схватит за
хвост, того черт больше не отпустит».
После бани он побрел к Вратам Блаженства. Там висели три
армянина на длинной веревке. У края дороги писарь заметил
старого слепого нищего, с которым был знаком. Знал он и ма­
ленького мальчика, сидевшего на корточках у ног старика.
— Ну, как дела, Мехмед-эфенди?
— Да что тут говорить, баш-кьятиб-ага. Спасибо за участие.
Со мной все в порядке. Аллах отобрал у меня зрение, но за это
подарил крепкое здоровье.
Он кинул слепому на его нищенский платок истертую моне­
ту в полпиастра и смешался с толпой уличных зевак. В толпе он
увидел двух высокопоставленных турецких вельмож, которых до
этого часто видел в Хюкюмете. Один из них был бургомистром
близлежащей деревни, а другой — нотариусом. Шли они в со­
провождении немца с моноклем, одетого в гражданское.
— А знали ли вы, эфендиляр, — спросил немец, — что армя­
не — это первохристиане?
— Нет, эфенди.

106


— По крайней мере, если подходить к этому с политической
точки зрения, ибо армяне были первыми, кто принял христиан­
ство в качестве государственной религии.
— Неужели?
— Да. Это факт. Даже раньше Рима.
— Вот это здорово!
— А после они перессорились со всеми другими церквями.
Дело в том, что они не признают существования Христа в двух
ипостасях.
— Что это должно означать?
— Они убеждены, что Христос существует в одном образе, а
именно Божественном.
— Действительно?
— Так называемая монофиситическая религия.
Немец что-то нацарапал карандашом в нечто наподобие аль­
бома для рисунков, но старший писарь не мог рассмотреть, что
именно.
— Здесь четыре тысячи лет назад обитала раса длинночереп­
ных, — сказал немец. — Но позже этих длинночерепных вытес­
нили короткочерепные расы.
— Вытеснили?
- Да.
— А к какой расе относятся армяне?
— К короткочерепной расе. Кроме того, к арменоидной.
Предполагается, что смешение динарическое.
— В этом я ничего не понимаю.
— Это можно определить даже на этих трех повешенных.
Покатый подбородок. Сильный, чуть кривой нос, светло-корич­
невая кожа, курчавые вьющиеся темные волосы... Большие, вы­
разительные бархатные глаза.
— Но, эфенди. Глаза мертвеца ведь мертвы!

В это мгновение кто-то из мужчин крикнул в сортире:
«Внимание! Мюдир!» Этот испуганный крик мгновенно вывел
старшего писаря из задумчивости. В дверях туалета действи­
тельно стоял мюдир, улыбаясь и непринужденно упираясь ру­
кою в бок.
Старший писарь застыл, как парализованный. Он хотел бы­
ло взять кувшин с водой, но не сумел, а остался просто сидеть
на корточках, в том же самом положении. Он видел, как муж­
107


чины испуганно натягивали штаны и спешно покидали туалет.
Скоро он остался наедине с мюдиром.
— Эти свиньи так торопились, что забыли почистить свои
задницы, — сказал мюдир.
— Да, — сказал старший писарь. Он потянулся за кувшином,
но мюдир приказал ему остаться.
— Подождите, — сказал мюдир. — Я хочу еще поговорить с
вами.
Туалет был пуст. Мюдир присел рядом со старшим писарем.
Он курил русскую сигарету, вставленную в мундштук.
— Это дело стоило бы кому-нибудь другому головы, — ска­
зал мюдир и постучал пальцем по сигарете. — Но мои действи­
тельно куплены еще до войны, и лично я нахожусь вне подозре­
ний.
— Само собой, — сказал старший писарь.
Мюдир улыбнулся:
— Вы только что спали сидя, баш-кьятиб-ага. Я довольно
долго в дверях наблюдал за вами.
— Я не спал, мюдир-бей.
— Вы не спите с открытыми глазами?
— Никогда, мюдир-бей. Я, как старший писарь, не могу се­
бе этого позволить.
— Но я же наблюдал за вами, баш-кьятиб-ага. И я вам гово­
рю: это выглядело так, будто вы заснули.

— Животные тоже видят сны, — сказал мюдир. — К приме­
ру, моя кошка. Она во сне мяучит.
— Да, мюдир-бей.
— Но это не сны наяву. Наяву может грезить только человек.
— Вы так думаете, мюдир-бей?
— Да, баш-кьятиб-ага.

— А недавно мне пригрезился такой вот сон наяву, — сказал
мюдир. — Мне приснилось очень большое дерево. И росло оно
в самом сердце Турции. Огромное дерево. И на этом дереве ви­
сели все наши страхи.
— И как же они выглядели, эти страхи, мюдир-бей?
— Они были похожи на армян. На армян.
— Ну ладно, перейдем к делу, — сказал мюдир. Он повернул
голову к старшему писарю, выпустил дым ему в лицо, совер­
108


шенно не заботясь о том, что это было неприятно старшему пи­
сарю. А старший писарь боялся кашлянуть. Он не решался да­
же и подумать о том, что мюдир плохо воспитан и что ему, пи­
сарю, следовало бы возмутиться. Он лишь подумал: эти слова
мюдир уже произносил однажды, обращаясь к этому пленному,
армянину Вартану Хатисяну, у которого не было профессии и
который утверждал, что является поэтом.
— Ближе к делу, баш-кьятиб-ага, — сказал мюдир.
— Да, мюдир-бей, — согласился старший писарь.
— Что вы думаете об этом Вартане Хатисяне?
— Он выглядит бывалым прожженным типом.
— Это верно, баш-кьятиб-ага.
— Боюсь, что вы из него ничего не выжмете, мюдир-бей. Со­
вершенно ничего. Этот человек утверждает, что он невиновен и
якобы ничего не знает.
— Виновен или невиновен, но он сознается. Это я вам га­
рантирую, — сказал мюдир-бей.
— Вы так думаете, мюдир-бей?
— Клянусь головой моей матери, — сказал мюдир, — голо­
вой моей матери, которая меня родила. И я клянусь Аллахом,
который в мудрости своей даровал мне язык, чтобы я мог им
клясться. Этот Вартан Хатисян во всем сознается. И даже более
того: я позабочусь о том, чтобы его доставили в Константино­
поль. Там он тоже во всем сознается.
— Сознается в чем, мюдир-бей?
— В том, что существует мировой заговор армян.
— А как вы хотите добиться того, чтобы он не только в Бакире, но еще и в Константинополе признался?
— Я знаю средства и способы, — сказал мюдир.
— Ей-богу, — сказал старший писарь, — Аллах знает спосо­
бы и средства, которыми можно развязать язык даже самому не­
разговорчивому.
-Ия говорил с Аллахом, — сказал мюдир. — И Аллах по­
слал мне просветление.

— Я вам завтра с утра продиктую признание Вартана Хатисяна, — сказал мюдир. — Сам заключенный еще об этом ниче­
го не знает, и его признание... письменное, написанное фиоле­
товыми чернилами... будет для него самого полнейшей
неожиданностью. Ему нужно будет его лишь подписать.
— И он подпишет?
109


— Разумеется.
— А свидетели тоже подпишут?
— Ну, естественно. Подпишу я, что я был свидетелем и чи­
тал признание и что его подпись была поставлена в моем при­
сутствии, и вы тоже подпишете, что были свидетелем. И другие
подпишут.
— А устное признание тоже будет?
— Будет. Но позже. Сначала нам нужно письменное.
— А как быть со свидетелями устного признания?
— Точно так же.
— И кто же будет свидетелями?
— Я, например. И вы. Но также и вали, и мутессариф, и кай­
макам. И еще, быть может, несколько турецких и немецких
офицеров.
— Приближаются христианские праздники, — сказал мюдир. — Ближайший — это Вознесение Христа на небо. Я слу­
чайно узнал об этом у одного заключенного. Ивы знаете, башкьятиб-ага, каждый раз, когда наступает подобный праздник,
христиане становятся еще более непробиваемыми. Поэтому
Вартан Хатисян должен подписать признание еще на этой не­
деле.
— Да, мюдир-бей. А что такое Вознесение Христа на не­
бо? — спросил старший писарь.
— Это тот день, когда этот странный святой поплыл на не­
беса, приблизительно так же, как и наш пророк на белом коне
Эль-Бураку.
Оба мужчины замолчали. Мюдир задумчиво курил, а стар­
ший писарь смотрел в окно сортира; окно было без стекла, и
было оно не больше, чем дымоход, всего-навсего дыра в сте­
не, через которую просачивался мертвенно-бледный вечерний
свет. Иногда в полутемное помещение доносились голоса и
крики из расположенной неподалеку тюрьмы, смешиваясь с
другими голосами, доносящимися из канцелярии и коридоров
Хюкюмета. Как раз в тот момент, когда мюдир бросил под се­
бя окурок, прямо под свой зад, в дырку в полу, как раз в это
мгновение муэдзины запели на минаретах. Одного из муэдзи­
нов можно было слышать совершенно отчетливо, так как его
хрипящая песня доносилась с близлежащего минарета мечети
Хирка-Шериф-Дьярисси, мечети Святого Покрова в Курусебил-Сокаги — тупике Высохших Фонтанов. «Аллах акбар, —

ПО


пел муздзин. — Господь велик». И муэдзин звал всех верую­
щих, и мюдира, и главного писаря тоже. Муэдзин пропел че­
тыре раза. Старший писарь прикрыл глаза и прислушался.
Хриплый голос муэдзина наполнил комнату тысячей и одним
хрипом. Они кружили вокруг мюдира и главного писаря, как
огромные серые бабочки, плыли над их головами и покачива­
лись над дырами для дерьма. «Аллах акбар!»— прокричал му­
эдзин в последний раз. «Господь велик. Я подтверждаю, что
нет Бога, кроме Аллаха. Я подтверждаю, что Мохаммед есть
посланник Божий. Все на молитву! Все на приветствие Бога!
Аллах акбар. Ла илла илла лла. Господь велик. Нет Бога, кро­
ме Аллаха».

5

Мюдир ушел домой. Старший писарь тоже ушел домой. И
всякие мелкие чиновники Хюкюмета, и другие чиновники, и
просители, и посетители, и уборщицы, и сапти — все, кому по­
здно вечером здесь нечего было делать, ушли домой. Все ушли
домой. Только ночной сторож и охрана у главного входа оста­
лись. В Хюкюмете было очень тихо. Давно уже отзвенел напев
муэдзина, исчезли птицы из сортира и большие серые бабочки.
Тишину нарушал лишь голос сказочника. Он говорил: «Мой яг­
неночек. Как видишь, они ушли домой. В Бакир прокралась
ночь.
Отец твой тоже услышал зов муэдзина в своей камере. Ког­
да муэдзин в третий раз воскликнул: «Господь велик!» — твой
отец мирно уснул. Но во сне он видел искусственный глаз мю­
дира. И глаз говорил ему: «Ты видишь этот стеклянный глаз,
Вартан Хатисян? Он видит ни больше ни меньше, чем Око Гос­
подне. Потому что я готов поспорить с тобой, что Бог, который
самый великий, не видел тех мертвых армян, что висят на го­
родских воротах и рыночных площадях. И не увидит он и тех,
которым еще предстоит быть повешенными, независимо от то­
го, виноваты они или нет. Правительство повесит еще многих.
Многие будут расстреляны, иным отрубят голову. Многих про­
сто забьют до смерти. И я говорю тебе: у Бога искусственные
глаза. И еще: правительство разожжет огромный костер. И мил­
лионы тел будут брошены в огонь. И все это будет происходить
111


пред очами Господа, прямо пред очами, которые тоже сделаны
из стекла. И я вижу большую овцу с перерезанным горлом. И я
вижу, как овца исходит криком, обращаясь к искусственному
глазу. Но искусственный глаз не дает ответа». И, как только
твой отец услышал это, он проснулся и понял, что все конче­
но.
Последующие дни были небогаты событиями. С твоим от­
цом обращались прилично. Его не били и не пытали. И еда бы­
ла не отравлена. Сапти ухмылялись, заглядывая в его комнату.
И отцу твоему становилось страшно. На третий день его приве­
ли к мюдиру.

— Вот ваше признание, — сказал мюдир и указал на доку­
мент, лежащий перед ним на письменном столе. — Как вы ви­
дите, я его уже подписал, и старший писарь тоже не сомневал­
ся, подписываясь под этим документом. Даже вали, каймакам и
мугессариф тоже подписали. Все эти господа подписались в
том, что они видели, как вы, Вартан Хатисян, прочитали свое
признание и собственноручно подписали его. Нам теперь недо­
стает лишь одной подписи. Вашей.
— Но я ни в чем не признавался, — возразил твой отец.
— Это не важно, — ответил мюдир.
— Могу ли я хотя бы прочитать признание, которого я не де­
лал?
— Разумеется, — сказал мюдир.

Прочитав признание, твой отец сказал:
— Я это не стану подписывать.
— Вы заблуждаетесь, — возразил мюдир. — Ведь свидетели
уже подтвердили то, что вы подписали. Это видели свидетели.
— Но свидетели ничего не могли видеть! — воскликнул твой
отец. — Когда это я должен был подписать признание?
— Рано утром сегодня, — сказал мюдир. — На нем даже от­
мечено время.
— Это верно, — согласился твой отец. — Время отмечено.
— Ну, вот видите, — сказал мюдир.
— Но на документе написано девять часов двадцать две ми­
нуты утра. А сейчас уже послеобеденное время.
— Ну, мы можем передвинуть стрелки назад, — сказал мю­
дир. — Поверьте мне, эфенди, Аллаху совершенно безразлично,
который час в действительности. Ведь что такое действитель­
112


ность? Вы знаете точно, что такое действительность? Солнце
Аллаха всегда неизменно.
— Я не стану подписывать.
— Но вы должны это сделать, — сказал мюдир. — Иначе
Подписи свидетелей окажутся фальшивыми. И в конечном ито­
ге речь идет о вали, каймакаме и мутессарифе, саршем писаре и
о моей персоне. Вы что же, станете утверждать, что мы все об­
манываем и ничего не видели? Мы ведь все видели, как вы соб­
ственноручно подписали!
— Я ничего не хочу утверждать, — ответил твой отец.
— Ну, теперь вы подпишете?
— Нет, — сказал твой отец.
Мюдир раздраженно хлопнул в ладоши. Старший писарь
встал, открыл дверь и позвал сапти, без толку слонявшихся в ко­
ридоре. Вообще-то они сами должны были услышать хлопок
мюдира. Мюдир что-то сказал сапти, чего твой отец не услы­
шал, и поэтому он подумал, что его сейчас заберут. Может быть,
они вырвут ему ногти или же устроят обычную бастонаду. Он
уже много слышал об этой пытке, во время которой сначала от­
бивают плетьми пятки, а затем посыпают их солью и мажут мас­
лом. Но ничего подобного не случилось. Сапти просто на какоето время исчезли, чтобы привести продавца кофе, кафяджи.
Обычно они приводили продавца кофе, который крутился у Хюкюмета. Но поскольку этого кафяджи они не нашли, они пош­
ли за кафяджи из ближайшей кофейни — кафяханы «Ель Ра­
шид», кофе справедливых. Вскоре сапти вернулись вместе с
кафяджи. На голове его был грязный тюрбан, куртка без рука­
вов и широкие шальвары. Его немытые ноги выпирали из кожа­
ных сандалий. Траурные каемки под ногтями были чернее, чем
самый черный кофе, который в этой стране очень черен и кре­
пок. Кафяджи принес три чашечки кофе, пахлаву и сладкий,
светло-коричневый пудинг неопределенного происхождения.
Это он подал мюдиру, старшему писарю и пленнику. Мюдир
бросил кафяджи одну серебряную монету, меджидье. После че­
го сапти сгребли кафяджи в охапку и потащили его за дверь.
Чавкая и прихлебывая, мюдир сказал:
— Я бы все-таки посоветовал вам подписать.

— Как же я могу подписать документ, в котором говорится,
что существует всемирный армянский заговор, — сказал твой

113


отец. — Как же я могу подписать документ, в котором говорит­
ся, что я являюсь орудием в руках заговорщиков и что я при­
ехал в Турцию незадолго до начала войны специально по их за­
данию? И что я имею общего с убийством австрийского
престолонаследника? Я не могу такое подписать.
— Если вы не подпишете, я прикажу вас казнить. Но не от­
крыто, как мы этого сначала хотели. Мы сделаем так, что вы
просто исчезнете.
— Я — гражданин Соединенных Штатов Америки.
— Это не имеет практически никакого значения, эфенди.
— Но правительство моей страны будет протестовать!
— Никто не будет протестовать, эфенди, тем более в том слу­
чае, если кто-то скончается совершенно случайно и, к велико­
му сожалению, от сердечного приступа. Не забывайте, Амери­
ка — страна нейтральная. Мы же находимся в состоянии войны.
Американцы сюда не сунутся, особенно в случае шпионажа не­
посредственно в прифронтовом районе.
— А американская пресса?
— Да кого там эта пресса волнует? Пресса — это проститут­
ка и всегда громко вопит — так полагается.
— Наше консульство будет протестовать.
— Вы ошибаетесь, эфенди. Консульство будет благоразумно
молчать. Это война, эфенди. А вы — шпион.
— Я не шпион.
— Ну ладно, давайте не будем.
— Ну а если я подпишу?
— Тогда вы будете виновны.
— Тогда меня казнят?
— Нет. Наоборот. Если вы подпишете, вы признаете свою
вину, мы отвезем вас в Константинополь. Там вы повторите то,
что написано в признании. Будет устроен процесс. Большой
процесс. Весь мир будет следить за ним. И Америка тоже, вме­
сте с ее представителями. И американский посол в Константи­
нополе... Моргентау, еврей, который по глупости защищает ар­
мян и, как это ни странно, раздражает нас. И он тоже будет
следить. И тогда все поймут, что армяне виновны.
— Но ведь они невиновны!
— Это смотря как к этому подойти, эфенди. Видите ли,
эфенди, если вы виновны, вы нам приносите большую пользу.

114


А пока вы нам приносите пользу, вы можете жить. Процесс бу­
дет очень долгим. И поэтому вы сможете долго жить.
— А после процесса?
— Тогда уже нет, — сказал мюдир. — Но об этом я бы в дан­
ный момент на вашем месте не заботился. Потому что долгий
процесс — это долгий процесс. И поэтому если в один прекрас­
ный день процесс закончится, то, может, и война к этому вре­
мени кончится. И тогда, с нашей точки зрения, будет все рав­
но, сохранить вам жизнь или нет. Потому что может так
случиться, что вас обменяют, быть может, на одного из наших
людей, которого схватили русские, или англичане, или францу­
зы. Итак, как видите: надежда у вас есть. Вот так-то, эфенди.
Все виновные могут надеяться.
— Однако я этого не понимаю, мюдир-бей.
— Не нужно все понимать, эфенди. Есть времена, когда не­
винные должны умирать, а виновным можно жить. И в эти вре­
мена лучше быть виновным. Вам понятно?
— Нет, мюдир-бей. Я не понимаю.
— Этот армянин вообще ничего не понимает, — сказал мю­
дир-бей позже старшему писарю, после того как Вартана Хатисяна опять отвели в камеру. — Вы теперь понимаете, поче­
му я не понимаю, почему этот армянин ничего не понимает,
хотя вообще-то должен был понимать то, что понимает каж­
дый идиот?
— Нет, — сказал старший писарь.
— Было бы, конечно, очень просто заставить его подпи­
сать, — сказал мюдир, — дело нескольких секунд. Ну, напри­
мер, можно было бы угрожать ему пистолетом. Я мог бы при­
ставить дуло своего пистолета к его лбу. И знаете, что бы
случилось?
— Нет, — сказал старший писарь.
— Он бы сразу подписал.
— Вы так думаете?
— Я в этом уверен.

— Однако это не имело бы никакого смысла, — сказал мю­
дир.
— Почему?
— Потому что мы хотим отвезти его в Константинополь, —
сказал мюдир. — И потому что он должен будет там перед ли­
115


цом мировой общественности повторить то, что написано в
признании. Вы понимаете?
— Нет, — сказал старший писарь.
— Ну ладно, — сказал мюдир. — Дело вот в чем: этот чертов
армянин должен сказать в Константинополе всей мировой об­
щественности, что существует всемирный армянский заговор
против человечества, против всех народов, против права и по­
рядка, против морали и, кроме того, против нас.
— Против Турции и турок?
— Вот именно. И поэтому мы должны его сначала убедить.
То есть он должен сам поверить в свою подпись.
— А зачем?
— Да потому, что его подпись потеряет всякий смысл, а его
выступление в Константинополе будет не очень убедительным.
Разве не понятно? Он сможет рассказать обо всем убедительно,
если сам будет в этом убежден.
— Теперь понятно, — сказал старший писарь.
— А как лучше всего можно человека убедить?
— Не знаю, — сказал старший писароь.
— Надо запугать его, — сказал мюдир.
— Запугать?
— Естественно. Запугать.
— Но этот человек и так уже полностью запуган.
— Нет, он запуган недостаточно.
— Но ведь стоит вам приставить к его лбу...
— Нет, нет, баш-кьятиб-ага. Этого минутного страха хватит
лишь на дорогу до Константинополя.
— Вы имеете в виду, что до того, как он прибудет в Констан­
тинополь, о страхе он уже забудет?
— Скажем так: он переборет страх.
— Можно было бы пригрозить ему казнью.
— Это мы уже сделали. Но этого недостаточно.
— Он — матерый тип.
— Да. Именно такой он и есть.
— Мы, конечно, могли бы вырвать ему ногти на пальцах.
Или же сделать ему бастонаду. Но, поверьте, в случае с этим
парнем это принесет мало пользы. Да и кроме того, этого нель­
зя делать.
— Это почему же?

116


— Ну, он же не может появиться в Константинополе без
ногтей. Или с переломанными ступнями. Ведь мировая обще­
ственность может вдруг подумать, что мы варвары или что мы
оказывали на него давление. Или еще что-нибудь. Нет, башкьятиб-ага. Этот человек должен прибыть в Константинополь в
полном здравии. И все, что он там будет говорить, должно убе­
дить всех и каждого, даже наблюдателей нейтральных госу­
дарств, как, например, представителя Америки в Константино­
поле.
— О ком вы говорите?
— Вы же знаете, о ком идет речь, — о еврее Моргентау.
— Ах, вот о ком речь.
— Да, именно о нем. Он явно в душе армянин. Во всяком
случае, он за них заступается.
— Тяжелый случай.
— Да, довольно-таки тяжелый.
— Вы видели этого армянского проповедника, которого мы
повесили на Вратах Блаженства?
— Да, я видел его.
— Сейчас мы поймали еще одного.
— Еще одного армянского проповедника?
-Да.
— Вы прикажете и его повесить?
— Нет, насчет него у меня другие планы.
— Этот проповедник сидит сейчас без обуви в своей камере.
А я говорю себе: армянин не должен ходить босиком, даже по
камере, ведь армяне — очень нежная и чувствительная раса.
— Верно, мюдир-бей.
— Поэтому я и говорю себе: надо бы подковать этого армян­
ского проповедника, чтобы ноги не стерлись.
— То есть как?
— Ну, как подковывают лошадей? Им прибивают подковы к
копытам.
— Какие подковы?
— Либо анатолийские, вы ведь знаете, это такие тонкие, из
обыкновенной жести, с тремя отверстиями... или, если я попро­
шу какого-нибудь немецкого офицера, он даст мне подковы не­
мецкой кавалерии. У немецких лошадей другие подковы. Они
толщиной в два пальца и не гнутся.

117


— Но ведь в нашей тюрьме нет ни кузницы, ни даже кузнеч­
ных мехов. Даже в Хюкюмете нет.
— Мехи можно достать. В крайнем случае мы прибьем под­
ковы проповеднику в холодном состоянии.
— Да, можно прибить и холодными, — согласился старший
писарь.
— Да, — подтвердил мюдир.
— Вот когда мы будем подковывать этого проповедника, я
заставлю Вартана Хатисяна наблюдать за этим. Может быть, это
убедит его.
— Может быть, — сказал старший писарь.
— Если нет, то придется мне придумать что-нибудь другое.
— Что именно? — спросил старший писарь.
— Еще не знаю, — ответил мюдир.

— А разве нельзя убедить этого Вартана Хатисяна без пыток,
грамотной аргументацией? — спросил старший писарь.
— Нет, — возразил мюдир.
— Значит, только при помощи страха?
— Да, — сказал мюдир.
И мюдир сказал:
— Запуганный человек слышит только свой голос, а это го­
лос страха. Поэтому я разговариваю с напуганным человеком на
его языке.
— А если вдруг запуганный перестанет бояться?
— Такого не бывает, — сказал мюдир. — Иначе он не был бы
запуганным. Или он был бы святым, у которого Аллах вынул
страх из сердца.
— Этот Вартан Хатисян не святой.
— Он не святой, — сказал мюдир. — Уж это точно.
И вдруг в кабинете мюдира воцарилась тишина. Слышно бы­
ло лишь царапанье стамбульского пера, потому что старший пи­
сарь начал снимать копию с добровольного признания. Мюдир
раскурил свой чубук, откинул голову на подголовник французско­
го кресла, прикрыл свой здоровый глаз и уставился искусствен­
ным глазом в потолок комнаты. Единственным голосом в комна­
те был голос сказочника: «Ты видишь этот стеклянный глаз
мюдира, мой ягненочек? Ты видишь стамбульское перо старшего

118


писаря? Ты видишь его принадлежности для стирания клякс и
ошибок, например мучную пыль? Когда копия будет готова, она
будет посыпана пудрой и высушена, а затем отправлена в Кон­
стантинополь, и добровольное признание окажется там раньше
твоего отца. И я готов поспорить с тобой: признание очутится на
письменном столе Энвер-паши, бога войны и спасителя всех ту­
рок. А видишь ли ты, мой ягненочек, как старший писарь остав­
ляет вдруг свое стамбульское перо в чернильнице, будто ему свело
пальцы от долгого письма или же ему необходимо сначала кое-что
обдумать? Хочешь, я прочитаю тебе мысли, которые сейчас у не­
го в голове? Однако эти мысли не должен услышать мюдир. Но ты
не волнуйся. Никто не услышит мой голос, кроме тебя».

И Меддах сказал: «Сейчас старший писарь думает: Аллах
свидетель, мы все чего-то боимся. Я боюсь мюдира и вообще
всех, кто выше меня по должности. И мюдир тоже боится, хотя
я не знаю кого и чего. Но он тоже боится. И поэтому он хочет
нагнать страху на других, чтобы их страх был больше его собст­
венного».

И Меддах сказал: «Я Меддах, и я сказочник. Это одно и то
же. И поэтому я рассказываю тебе: жили-были на свете двое ма­
леньких детей. Пошли они как-то в лес. А там стоял пряничный
домик, в котором жила ведьма. И был у нее большущий котел.
Очень большой котел. И когда она увидела в лесу маленьких де­
тей, стоящих неподалеку от домика, она подумала: «Заманю-ка
я этих детишек в свой домик, суну их в большущий котел, сва­
рю да съем». Так вот, мой ягненочек: эта ведьма жила в стране
франков, а не в Анатолии. Здесь же все иначе.

В Турции действительно все иначе, здесь маленьких детей не
варят в огромных котлах. И тем не менее некоторым здесь при­
ходится хуже и страшнее, чем тем маленьким детям, которых
ведьма собиралась сварить в котле. Здесь страх — это не пар, ко­
торый дымится над какими-то котлами, здесь страх постоянно
клубится в воздухе. И хочешь ты того или не хочешь, ты посто­
янно вдыхаешь этот страх.

И я говорю тебе, мой ягненочек: однажды нашелся человек,
который отважился изучить страх. Но этот человек не дошел до
Анатолии.
119


Это было весной тысяча девятьсот пятнадцатого года, —
сказал сказочник. — Это было время подготовки, подготовки
к истреблению целого народа — жертвоприношение овцы,
имя которой должно было быть затем стерто из Книги имен
и судеб. Но до жертвоприношения дело тогда еще не дошло.
Пока велись разговоры, например, разговоры с твоим отцом
о том, был он обычным крестьянином или необычным, пото­
му что он был одновременно продавцом коровьего навоза и
ночным сторожем, и кем он только не был. Даже поэтом. Но
до жертвоприношения дело пока не дошло. К нему готови­
лись. Твоего отца водили по тюрьме и показывали, как под­
ковывают проповедников. Ему показывали и другие методы
пыток, о которых я сейчас совсем не хочу говорить. Ну что
такое выдранные ногти, или выбитые зубы, или животы, ло­
пающиеся от того, что в рот залили слишком много навозной
жижи? И что такое гноящиеся пятки, по которым изо дня в
день били плетьми турецкие надсмотрщики, что такое разло­
жившиеся ступни ног, которые в конце концов пришлось от­
пилить от щиколоток, потому что эти ступни так сильно во­
няли, что надсмотрщики уже не могли выносить этот смрад.
Твой отец видел все, видел он и повозки с трупами, ежеднев­
но выезжающие с тюремного двора. И он слышал вой улич­
ных собак, ибо запах гнили и разложения не задерживался
стенами тюрьмы».
И сказочник, который называл себя Меддахом, сказал:
— Твой отец сидит один в своей камере. Но все-таки он не
совсем один, рядом с ним сидят его страхи. Хочешь, я расскажу
тебе о его страхах?
— Да, — ответила последняя мысль.
— А про его сны наяву, которые нашептывают ему на ухо
страхи?
— Да, — сказала последняя мысль.
— Или может быть, дать им самим рассказать о себе?
— Как хочешь, — сказала последняя мысль.
И страхи Вартана Хатисяна поведали сказочнику историю о
сне наяву, который видел Вартан Хатисян в своей камере. А
Меддах пересказал эту историю последней мысли.
— Однажды утром, — начал сказочник, — распахивается
дверь камеры, и в нее входит мюдир в сопровождении двух сапти. А снаружи остается еще один сапти и маленький кривоно­

120


гий мужчина, которого он хватает за шиворот и вталкивает в ка­
меру. Сейчас их было пятеро: мюдир, трое сапти и этот малень­
кий кривоногий мужчина. Твой отец здорово перепугался: этот
кривоногий выглядел как ангел смерти, которого он видел както раз во сне, когда был еще ребенком. Он еще слышал, когда
мюдир сказал: «Аллах свидетель. Вот кого мы так долго ждали».
И после этого твой отец потерял сознание.
Когда твой отец очнулся, он почувствовал, что ангел смерти
сам чего-то боится. Это был маленький человек с огромной лы­
синой. Глаза у него были большие, черные и испуганные. У не­
го был огромный орлиный нос, а ноги были страшными и кри­
выми. Мюдир сказал: «Вот это мастер по цементу».
Мюдир поддал под задницу одного из сапти носком своего
сапога и спросил:
— Ты знаешь, что такое цемент?
— Нет, мюдир-бей, — ответил сапти. — Аллах свидетель, я
не знаю этого.
И тогда он спросил других сапти:
— А вы знаете, что такое цемент?
И сапти ответили:
— Нет, мюдир-бей. Аллах свидетель, мы этого не знаем.
И тогда мюдир спросил ангела смерти, который, в сущнос­
ти, был маленьким, запуганным армянином с кривыми ногами,
орлиным носом, огромной лысиной и большими черными гла­
зами:
— Ты знаешь, что такое цемент?
И маленький человек ответил:
— Да. Я же мастер по цементу.
— В этой местности нет цемента, — сказал мюдир твоему от­
цу. — Но цемент есть в Константинополе и в других городах.
Этот человек, — и он показал на маленького, взволнованного
армянина, —- был в Смирне. Там он работал на одного иност­
ранного застройщика и принес с собой мешочек этого чертова
материала.
— Я принес с собой мешочек, — сказал маленький человек.
— Расскажи-ка вон тому типу, — показал мюдир на твоего
отца, — что это такое и что можно с этим делать.

121


— Цемент — это порошок, — начал маленький человек, —
который изобрели в стране, где заходит солнце, там, где изобре­
тается все, что от лукавого. И если в этот порошок добавить не­
много песка и смешать с водой, то он через некоторое время за­
твердеет. Это называют бетоном.
— Бетоном?
— Да, бетоном.
— И насколько этот бетон твердый?
— Он очень твердый, мюдир-бей.
— А что случится, если, замешивая цемент, по неосторожно­
сти засунуть палец в смесь?
— Какую смесь?
— Цементную.
— Ничего, мюдир-бей. Ничего не произойдет, если палец
сразу же вытащить оттуда.
— А если его не вытащить и оставить там?
— Тогда палец останется в смеси. Потому что смесь через не­
которое время затвердеет и превратится в бетон. Как я только
что рассказал.
— То есть это уже будет не жидкая смесь?
-Да.
— Твердая, жесткая масса?
— Именно так.
— И это означает, что палец никогда уже нельзя будет выта­
щить оттуда?
— Да, мюдир-бей. Уже никогда.

— А что произойдет, если в эту цементную смесь засунуть
член?
— Ничего, мюдир-бей. Ничего не произойдет, если член сра­
зу же вытащить.
— А если его не вытаскивать?
— То тогда он там застрянет.
— И его невозможно будет вытащить?
— Так оно и есть.
— Тогда член останется прочно забетонированным на веч­
ные времена?
— Да, мюдир-бей. На веки вечные.
122


Сказочник сказал последней мысли: «Видишь, как приходит
страх к твоему отцу? — И добавил: — Ну, что я тебе говорил?
Тот, кто отважился изучить страх, никогда не бывал в Анатолии».
— Только неверные могут придумать подобное, — сказал
мюдир, — и те, кто продался дьяволу.
— Да, — сказал маленький человек. — Это правда. — И он
сказал: — Я мастер по цементу.
— Этот специалист по цементу — армянин, — сказал мюдир,
обращаясь к сапти. — Он принадлежит к расе, которая очень
хитра и которая вступила в заговор против человечества. Армя­
не надменны и упрямы, но, если их наказывают, они падают на
колени. В сущности, это трусливая раса, и тот факт, что они
трусливы, связан с их плодовитостью. Этот вот, — и он вновь
ткнул пальцем в сторону маленького цементного мастера, —
имеет тринадцать детей. И он точно знает, как я поступлю с его
детьми, если он не сделает все, что я от него потребую.
— Я сделаю все, что вы от меня потребуете, — сказал цементщик.
Мюдир сказал:
— Все армяне уверены, что они братья и сестры. Так вот,
скажи своему брату, что я от тебя потребовал и что ты с ним
должен будешь сделать.
— Вы потребовали от меня, чтобы я зацементировал все его
выходы.
— Что за выходы? Объясни это своему брату.
— Один выход, откуда выводится непереваренная пища, и
второй выход, откуда выводится вода.
Мюдир обернулся с улыбкой к твоему отцу:
— Ну как, теперь подпишешь признание?
— Нет, — сказал твой отец. — Я ничего не подпишу.

— Все, что теперь произойдет в том сне наяву, — сказал ска­
зочник, — можно легко предугадать; и нам обоим — тебе и мне,
мой ягненочек, — достаточно, в сущности, даже фантазии сапти,
начисто лишенного воображения, то есть нам достаточно фанта­
зии обыкновенного придурка, чтобы представить себе следую­
щую сцену из сна наяву: мюдир приказывает заковать твоего от­
ца. Затем сапти забивают овечьей шерстью задний проход твоего
отца, потому что с ватой туго и достать ее можно только у немец­
123


ких санитаров. Сапти запихивают овечью шерсть и в его мочеис­
пускательный канал. У них нет пинцетов, и пользуются они зато­
ченным кончиком спички. Они до отказа набивают мочеиспуска­
тельный канал, усердно трамбуют, не обращая внимания на
крики твоего отца, не обращая внимания на цементщика, кото­
рый тем временем притащил свой мешочек, деревянный тазик и
начал ссыпать мелкий порошок в тазик; потом цементщик вышел
за водой и песком, вернулся обратно, прихватив с собой длинную
деревянную палку, и начал мешать этой палкой серую жижу.
— Мы оба, — сказал сказочник последней мысли, — всего
лишь наблюдатели, но я, сказочник, могу все то, чего ты, мой
ягненочек, не можешь. Я могу даже читать мысли. Но мысли
цементщика я вообще читать не хочу. Хотя я могу их себе пред­
ставить. Итак, я говорю тебе: он вообще не думает, потому что
он боится своих мыслей. Или же: он думает о чем-нибудь, как,
например, о том, что овечьей шерсти более чем достаточно, что­
бы забить наглухо все отверстия. Зачем это мюдиру надо, чтобы
я еще вдобавок заделывал ему отверстия цементом? Много мне
не нужно. Мочевое отверстие крошечное, а заднее, правда, чуть
больше, но тоже не настолько большое, чтобы потребовался
весь мой запас цемента. У меня ведь целый мешочек.
Через некоторое время твой отец висел в одной лишь тюрем­
ной рубахе перед зарешеченным окном. Сапти подвесили его за
руки, и он висел, как белье на веревке.
— Сколько времени нужно для того, чтобы эта штука затвер­
дела и засохла? — спросил мюдир.
— Несколько часов, — ответил цементщик. — Через не­
сколько часов раствор превратится в бетон.
— И он никогда уже не сможет ни посрать, ни поссать? —
спросил один из глупых сапти.
— Никогда, — сказал мюдир.
— У вас есть еще несколько часов, чтобы обдумать это дело
с подписью, — сказал мюдир твоему отцу. — Если вы быстро
подпишете, мы успеем цемент удалить. Но вам следует поторо­
питься. Потому что если эта штука высохнет, то будет уже по­
здно. И тогда вы больше никогда не сможете посрать. И поссать
тоже. Вы, конечно, не простой человек, вы — армянин, но ссут
и срут все люди на земле. И пока Аллах задует ваши свечи, вы

124


будете орать от боли. Вы будете вопить так громко, что птицы
будут замертво падать с небес на землю.
— Если солнце будет пробиваться через решетку, то раствор
высохнет быстрее, — сказал цементщик.
— Солнце еще не встало над тюремным двором, — сказал
мюдир.
И один из глупых сапти заметил:
— Я думаю, это оттого, что еще раннее утро. Солнечные
лучи попадут в камеру только перед самой полуденной молит­
вой.
Твой отец висел один в своей камере. Откуда-то доносился
голос его матери. Он отчетливо слышал его: «Сын мой, зачем я
родила тебя?»
Ему было пять лет, и он сидел на коленях матери:
— Как я появился на свет, мама?
— Я не знаю, мой маленький паша!
— А кто знает?
— Твоя бабушка.
— Бабушка, скажи, как я появился на свет?
— Все армянские дети как-нибудь да появляются на свет.
— Но как, бабушка?
— Так вот: армянские девочки рождаются под смоковницей.
— А армянские мальчики?
— Под виноградной лозой.
— Но здесь у нас не растет виноград.
— Правильно, — сказала бабушка. — Мы живем высоко в го­
рах, здесь есть только скудные поля и пастбища.
— А где же тогда моя виноградная лоза?
— За курдскими горами. По ту сторону. Там, где море.
— А это далеко?
— Нет, мой маленький принц, мой паша, два дня пути на те­
лежке, которую тянет осел.
— Так, значит, за горами, где море?
— Да, мой маленький паша.
— И там страна виноградных лоз?
— Да, там страна виноградных лоз.

125


— Когда рождаются армянские дети, Матерь Божья улыбает­
ся и благословляет смоковницы и виноградные лозы и все пти­
цы в стране щебечут ангельскими голосами.
— Расскажи мне, как это было, когда я родился?
— Я не знаю этого точно, мой маленький ангел.
— А кто это знает?
— Ну, кто еще — твоя виноградная лоза, разумеется. Она это
знает, мой маленький ангел.
И его родители взобрались на запряженную осликом тележ­
ку, чтобы забрать его оттуда. Его мать была на девятом месяце
и ходила с огромным животом. Поскольку боли уже начались,
она стонала и кричала. Она сказала его отцу: «Подстегни осла.
Пусть он побежит скорее. Потому что мой маленький Вартан
лежит под виноградной лозой и ждет, когда мы его заберем».
А отец его ответил: «Я потороплю осла. Но ведь осел есть
осел. Ни одна палка, даже самая крепкая, не заставит его уско­
рить шаг».
И осел семенил себе потихонечку по Курдистану. Горы ста­
новились выше, вершины их уже касались облаков.
— Осел есть осел, — повторил твой отец.
— Я не могу больше.
— Тогда молись нашему Спасителю.
И его мать стала молить Того, кто умер за нас всех.
— Иисус, — шептала она. — Помоги мне.
И она услышала, как Иисус говорил ей:
— Я помогу тебе, ты не будешь чувствовать боли.
И действительно: боли прекратились. Осел неторопливо тя­
нул повозку сквозь облака. Курдские горы были так высоки, что
начинала кружиться голова, если посмотреть вниз на полукоче­
вые курдские деревни или еще дальше, туда, где живут армя­
не, — совсем далеко в долине.
— Боли прекратились, — сказала его мать его отцу. — Гос­
подь Бог услышал меня.
— Ну вот и хорошо, — сказал отец.
— Нам действительно нужно два дня, чтобы добраться до ви­
ноградных лоз?
— Да, если осел не заупрямится.
— Ты думаешь, наш Вартан подождет столько?
— Непременно подождет.
126


В пути груди его матери переполнились молоком. Ее груди
набухали и становились все больше и больше, пока наконец не
превратились в два больших мешка, свисающих через огражде­
ние ослиной повозки.
— Молоко не может больше ждать, — сказала его мать его
отцу.
— Молоко ищет маленький ротик нашего любимого малень­
кого Вартана, — сказал его отец.
— Но ведь наш Вартан все еще лежит под виноградной лозой?
— Да, он там лежит, — сказал его отец.
— Нам нужно было взять щенка, — сказала его мать. — Так
делают цыганки. Когда у них слишком много молока, они дают
грудь щенку.
— Мы скоро будем на месте, — сказал его отец. — Молоко
подождет до тех пор.
— А как долго? — спросила его мать.
— Пока ты не возьмешь нашего маленького Вартана в руки
и не дашь ему грудь.
— У него, наверное, голодная мордочка?
— Да, — сказал его отец.
Но молоко не хотело ждать. И осел становился все упрямее,
и шел все медленнее и медленнее, и уже не хотел идти дальше.
Но молоко ждать больше не хотело.
И вдруг груди его матери, переполненные молоком, лопну­
ли. И целые молочные ручьи обрушились с гор в анатолийские
долины. Молоко текло все больше и больше. Ручьи стали река­
ми. А реки превратились в моря. Весь мир захлебнулся молоком
его матери. И только виноградная лоза, та, под которой лежал
маленький Вартан, оставалась на суше. А маленький Вартан все
кричал и кричал. Он хотел молока своей матери, которое было
везде, но только не у него.

Вартан Хатисян висел, подсыхая перед решеткой окна своей
камеры. Он хотел справить нужду, но не мог. Он кричал и звал
свою мать. Пришел же лишь сапти. Он спросил:
— В чем дело?
— Я больше не могу терпеть, сапти-ага.
— Позвать мюдира?
- Да.

127


В камеру вошел мюдир.
— Ну что, открыть вам ваши выходы?
— Да, мюдир-бей.
— Ну а как насчет признания? Подпишете?
— Нет.
— Но, эфенди, вы что, не понимаете? Лишь тогда, когда вы
сообщите нам о готовности подписать его, мы откроем ваши
выходы.
Вартан Хатисян начал выть, и мюдир решил дать ему немно­
го времени.
— Вообще-то я делаю вам одолжение тем, что даю вам под­
писать эту бумагу, — сказал мюдир. — Это большое одолжение,
о котором вы должны меня просить.
— Я больше не могу терпеть, мюдир-бей.
— Вы подпишете, эфенди?
— Да, мюдир-бей.
— И вы просите меня об этом?
— Я прошу вас, мюдир-бей.
Вартана Хатисяна отвязали. Цемент, еще не высохший и не
затвердевший, смыли, а овечью шерсть вытянули из обоих от­
верстий. Сапти принес ему брюки и помог ему одеться, но не
успел он застегнуть их, как произошло неизбежное.
— Он наложил в штаны, — сказал сапти.
— Ничего страшного, — сказал мюдир. — Этого можно бы­
ло ожидать.

Последняя мысль попыталась почувствовать тот же самый
страх твоего отца, но у нее это не получилось, ибо она уже на­
ходилась по ту сторону страха. Сказочник посадил ее на пись­
менный стол мюдира, и, поскольку в кабинете никого не было —
дверь была закрыта — и поскольку сказочник набросил темный
сказочный платок на весь Хюкюмет, стену, тюрьму с камерой
твоего отца, она не могла ничего видеть и ничего представлять.
— Так это теперь правдивая история или нет?
— Все, что происходит в голове человека, — правда, — ска­
зал Меддах, — хотя это другая реальность, а не настоящая ре­
альность, которая часто кажется нам нереальной.
— Я не понял.
— Это не важно, — сказал сказочник. — Я уже раньше го­
ворил тебе: это всего лишь страхи твоего отца, которые рас­
128


сказали мне эту историю, а я в свою очередь пересказал ее
тебе.
Это его ночные кошмары, во время которых ему снились
кошмары, или, если тебе угодно, — это кошмар в кошмаре.
— А почему мой отец не может отогнать свои страхи?
— Потому что он присмирел, мой ягненочек. Потому что ду­
ша его обессилела. Потому что он слишком много увидел в этой
тюрьме и потому что он знает, что мюдир может превратить все
ночные кошмары в реальность, если он этого пожелает.
Сказочник ждал, что последняя мысль задаст наконец самый
важный вопрос: «Подписал мой отец эту бумагу? Он признался?»
Но последняя мысль молчала. Поэтому сказочник продол­
жил:
— Твой отец видел, как подковывали проповедника, он ви­
дел многое другое, еще более страшное; и он слышал крики тех,
кого пытали, сначала с перерывами, а потом весь день напро­
лет, а потом и всю ночь. Тюрьма превратилась в один бесконеч­
ный крик. И, как я уже сказал, твой отец присмирел. Но, кро­
ме всего, он не знал, что с ним собирается делать мюдир, а это
доводило его до грани сумасшествия, потому что он начал пред­
ставлять себе то, что и представить невозможно. И однажды ут­
ром...
— Что было однажды утром?
— Однажды утром мюдир приказал привести твоего отца в
свой кабинет. Он спросил его дружески: «Вы знаете, как пожи­
вает ваша жена?»
— Я не знаю этого, — сказал твой отец, — у меня нет изве­
стий от нее.
— Мы знаем, что она беременна, — сказал мюдир, — на пя­
том месяце, верно?
— На шестом, — сказал твой отец.
— И что же, это сын?
— Мы надеемся, — сказал твой отец.
— Вы хотите наследника, верно?
— Да, — сказал твой отец.
— И как вы собираетесь его назвать?
— Мы хотим назвать его Товмой, — сказал твой отец.
— Товма Хатисян, — сказал мюдир, — настоящее армянское
имя.
— Да, — сказал твой отец.
129


— Мы арестовали вашу жену, — сказал мюдир. — Она сей­
час в женской тюрьме Бакира.
— Не может быть, — сказал твой отец. — Этого не может
быть.
— Почему это не может быть?
— Потому что она ничего преступного не совершала.
— Это многие якобы ничего преступного не совершали, —
сказал мюдир, — но их тем не менее арестовывают.
— Да, — сказал твой отец.
— Мы держим вашу жену только в качестве заложницы, —
сказал мюдир, — и будем держать ее до тех пор, пока вы не при­
знаетесь.
— В качестве заложницы? •
— Да, — сказал мюдир.

— Но вы не бойтесь, — сказал мюдир, — ваша жена нахо­
дится под моей личной защитой. С ней ничего не произойдет.
Если мы кого-то и убьем, то только того, кто еще не родился.
Если вы, конечно, не подпишете.
— Моего сына Товму?
— Вашего сына Товму!
Мюдир заулыбался, открыл выдвижной ящик своего пись­
менного стола и достал оттуда несколько вещей твоей матери.
Среди этих предметов был внутренний паспорт, который на­
зывают тескере, там были и некоторые украшения, которые
твой отец ей когда-то купил, свадебная фата, — всё знакомые
вещи.
— Вот видите, — сказал мюдир, — мы действительно аресто­
вали вашу жену. Вы теперь верите?
— Да, — сказал твой отец.
— А вместе с вашей женой мы арестовали и вашего сына, хо­
тя он еще и не родился.
— Моего сына Товму?
— Вашего сына Товму.
— Мой сын? — сказал твой отец. — Мой сын.
— Он всегда там, где ваша жена.
— Товма, — сказал отец. — Мой маленький Товма.
— Мы ничего не сделаем вашему сыну, если вы подпишете.
Вы подпишете?
— Да, — сказал твой отец. — Я подпишу.
130


Твой отец расписался, и он поставил свою подпись рядом с
другими подписями, которые подтверждали, что нижеподписав­
шиеся видели, как твой отец это сделал собственноручно в их
присутствии. Мюдир был очень дружелюбен. Он сказал:
— Этого, конечно, недостаточно. Вы должны будете... в Кон­
стантинополе... сделать признание перед мировой общественно­
стью.
— Да, — сказал твой отец.
— И вы не сумеете отказаться в Константинополе от ваших
слов, потому что мы будем держать вашу жену в заложницах до
тех пор, пока вы не признаетесь во всем в Константинополе.
— Да, — сказал твой отец.
— И вы ведь знаете, что произойдет с вашим сыном, если вы
откажетесь от своих показаний в Константинополе?
— Я ни от чего не откажусь, — сказал твой отец.
— И еще кое-что, — сказал мюдир. — Послезавтра придут ко
мне несколько человек. Эти господа захотят услышать то, что
стоит в вашем письменном признании. Поэтому вам надо вы­
учить наизусть свое письменное признание, которое вы собст­
венноручно подписали, и повторить его вслух для господ гостей.
Это будет своего рода генеральная репетиция — мы должны
представлять, что вы будете говорить в Константинополе. Что­
бы вы не допускали ошибок, понимаете?
— Понимаю, — сказал твой отец.
— Возьмите копию письменного признания с собой в каме­
ру, эфенди. И выучите его наизусть. И подтвердите перед гос­
подами то, что там написано.
— Да, мюдир-бей.
— В этом письменном признании есть еще несколько пропу­
щенных мест. Заполните их мысленно и ответьте на все вопро­
сы, которые я или господа гости будем вам задавать, и ответьте
на них четко и ясно. И звучать все это должно убедительно и ес­
тественно, ни в коем случае не так, как заученное наизусть. Вам
это понятно?
— Да, мюдир-бей.
— И помните о своем маленьком Товме.
— Да, мюдир-бей.

— То, что должно было произойти через два дня в кабинете
мюдира, не было еще тем большим процессом, — продолжал

131


сказочник, — потому что процесс ведь должен был состояться в
Константинополе и, кроме того, эти господа в кабинете мюдира были не судьи, а всего лишь свидетели. Мюдир утверждал,
что это якобы генеральная репетиция устного признания, но на
самом деле все было далеко не так. Просто это было как бы пер­
вое признание в присутствии нескольких свидетелей в ряду дру­
гих признаний, которые твоему отцу еще предстояло сделать до
тех пор, пока не придет время устроить настоящую генеральную
репетицию устного признания перед судебными следователями
в Константинополе. И только после этого оно будет повторено
в зале суда перед лицом всей мировой общественности. Пони­
маешь?
— Нет, — сказала последняя мысль.
— Ну хорошо, — вздохнул сказочник. — Я тебе объясню:
твой отец должен сделать признание, о котором мы оба — ты
и я — ничего определенного не знаем. Мы знаем только, что
мюдир выдумал это признание и что речь идет о каком-то ми­
стическом всемирном заговоре, в который якобы впутался
твой отец. Как я уже сказал, это признание полностью выду­
мано — выдумано мюдиром вместе с вали, мутессарифом,
каймакамом и старшим писарем. Хотя оно полностью и выду­
мано, вместе с тем это псевдопризнание опирается на совер­
шенно очевидные подозрения. Мюдир изложил свое сочине­
ние в письменном виде и заставил подписать твоего отца. То,
что подпись верна, подтвердили, со своей стороны, вали, мутессариф, каймакам и конечно же мюдир со старшим писа­
рем, хотя и задолго до того, как твой отец расписался под
этим документом.
— Это понятно, — сказала последняя мысль.
— Я уже объяснял все это, но повторю еще раз. Я напомню
тебе и то, что сейчас твой отец должен будет устно воспроиз­
вести то, что записано в письменном признании, чтобы он мог
позже, в Константинополе, повторить то же самое. Он еще ча­
сто будет вынужден повторять это признание, пока оно не бу­
дет звучать настолько убедительно, что господа и в Константи­
нополе не будут слишком рисковать, выпуская его к
представителям мировой общественности. Таким образом, это
высказывание в кабинете мюдира — еще не генеральная репе­
тиция, хотя мюдир ее так называет, а всего лишь первая из
многих, которые когда-нибудь приведут к генеральной репети­

132


ции, а в конце концов и к признанию перед представителями
всей мировой общественности.
— Теперь я начинаю понимать,— сказала последняя
мысль. — Но в чем же все-таки собирается признаться мой отец?
— Ты скоро услышишь, — сказал сказочник.

6

— Итак, представь себе, — сказал Меддах, — что все они со­
брались в кабинете мюдира. Все, кого мюдир пригласил в каче­
стве временных свидетелей: вали Бакира, каймакам, старший
писарь, мутессариф, несколько турецких офицеров, три нем­
ца — тот самый маленький гомик-лейтенант, майор, еще один
немец, друг вали, и, кроме того, австрийский журналист, кото­
рый квартировал здесь, недалеко от линии фронта. Был пригла­
шен также кади, мусульманский судья, но лишь в качестве сви­
детеля и наблюдателя, ибо в кабинете мюдира не вершился суд,
а было только слушание. И представь себе, что в комнате царит
полумрак, так как кабинет мюдира заполнен дымом, как турец­
кая кофейня; и некурящий маленький гомик-лейтенант часто
кашляет, как, впрочем, и старший писарь, который, как извест­
но, тоже не курит. Представь себе, что сервирован кофе в изящ­
ных чашечках, подали сласти и ракию. Трое турецких офицеров
сидят на диване, тогда как все остальные устроились на полу на
удобных подушечках, среди них и трое немецких офицеров вме­
сте с австрийским журналистом. У них нет особого желания вы­
деляться, и они рады тому, что их посадили на пол, а не на ди­
ван или на два французских стула, стоящих у письменного
стола. Трое немцев и австриец давно уже заметили, что никто не
решается сидеть на этих стульях. Это неприлично. Два свобод­
ных бесполезных стула. Слышен только шепот, прихлебывание
кофе с ракией и негромкое чавканье. Некоторые господа с на­
слаждением пробуют пахлаву, а другие посасывают свой чубук.
Немцы и австриец иногда бросают взгляды на пленного, кото­
рый сидит без оков у письменного стола, беспокойный и напу­
ганный.
— К чему весь этот театр? — шепчет маленький гомик-лей­
тенант майору. Он говорит по-немецки, зная, что ни один из ту­
рок его не понимает.
133


— Мюдир хочет сделать себе имя в Константинополе, — го­
ворит майор. — Вот уже несколько месяцев в Константинополе
ищут главного виновника, а найти никак не могут.
— А какое преступление совершил этот заключенный?
— Скоро узнаем.

— Эфендиляр, господа, — сказал мюдир, — к сожалению, у
меня нет карты местности, хотя я заказал ее уже несколько лет
тому назад. Но, как видите, карты до сих пор у меня нет. И зна­
ете почему? Да потому, что константинопольский чиновник, ко­
торый несет ответственность за турецкие карты, армянин, и он
умышленно не посылает мне карту.
Мюдир показал на письменный стол:
— Взгляните на этот письменный стол. Посмотрите, сколь­
ко на нем пыли. Ответственный за это дело сапти вытирает
пыль только с одной стороны стола, там, где я обычно сижу.
Сам я, кстати говоря, этого не замечал несколько лет. Вы толь­
ко посмотрите на эту грязь на письменном столе! Здесь даже
мухи тысяча девятьсот двенадцатого — тысяча девятьсот
тринадцатого годов — годов Балканской войны. Эти мухи ле­
жат на столе, покрытые пылью и, можно сказать, забальзами­
рованные. И что же я делаю, когда мне требуется географичес­
кая карта? А ну-ка угадайте! А делаю я вот что: рисую пальцем
карту на поверхности стола, на пыли, — все очень просто. Вот,
взгляните-ка. Видите карту Турции? Вот она.
Господа встали и принялись рассматривать карту. Особенно
удивлены были немцы, потому что на пыльной столешнице дей­
ствительно была нарисованная пальцем географическая карта —
это была карта на пыльном кладбище дохлых мух времен Бал­
канской войны.
— Как турецкий патриот, — сказал мюдир, — географичес­
кую карту Турции я всегда держу у себя в голове, и она нагото­
ве в любое время. Поэтому нарисованная карта соответствует
реальности.
Мюдир стал прохаживаться взад и вперед перед письменным
столом, тем временем приглашенные господа рассаживались по
своим местам.
— А кто виноват в том, что все в таком состоянии? — сказал
мюдир. — Кто устраивает нас поудобнее, расслабляет и убаюки­
вает? Угадайте!
— Армяне, — сказал вали.
134


— Верно! — воскликнул мюдир. — Во всем виноваты армя­
не, они нас просто загипнотизировали.
— Вот именно, — сказал вали.
И мюдир вновь пригласил господ к карте. Он начертил паль­
цем круг в самом сердце Турции.
— Эти земли в сердце Турции мы называем Анатолией. Но
армяне называют их Арменией или Айастаном.
— Эти территории называются так на многих географичес­
ких картах, — сказал немецкий майор.
— Они известны под именем Великой Армении и Малой Ар­
мении, — вставил австрийский журналист. — Великая Армения
доходит будто бы до границ Персии и России, но я не могу вам
этого точно сказать, потому что у меня нет карты в голове, как
у мюдира.
— Совершенно верно, — сказал мюдир, — но в данный мо­
мент нас интересует только турецкая часть так называемой Ве­
ликоармянской империи.
— Когда-то существовала такая Великоармянская империя,
и, кстати, именно в этой местности, — сказал австрийский жур­
налист.
— Но это было давно, — сказал мюдир. — Так давно, что это
уже не может быть правдой.
— Значит, это выдумка, сказка?
— Сказка, — сказал мюдир.
— Но сегодня армяне хотят сделать реальностью эту сказку
об армянской империи, — сказал мюдир. — Они надеются, что
с помощью русских смогут воссоздать армянское государство,
здесь, в самом сердце Турции.
— А есть доказательства тому?
— Есть предположительные улики, — сказал мюдир. — Есть
предположительные улики, которые приведут к доказательству
измены армян.
— Так есть все-таки доказательства или их нет?
— Это не важно, — сказал мюдир. — Главное — это вера, ве­
ра в доказательства, которые опираются на правдоподобные
предположительные улики. Вы меня понимаете?
— Не совсем, — сказал австрийский журналист.
135


«Твоего отца мучили сомнения, — продолжал сказоч­
ник, — но сознание того, что его маленькому, еще не родив­
шемуся сыну могут причинить вред, если он не скажет все,
что мюдир желает услышать, да еще несколько глотков ракии,
которую ему дал выпить мюдир, полностью заглушили страх
и опасения, и твой отец вошел в комнату, готовый на любую
ложь.

— Я в Сараево застрелил австрийского престолонаследника
и его супругу, — выпалил твой отец. — И сделал я это из убеж­
дений и во имя армянского народа.
Твой отец замолчал и выпил еще несколько рюмок ракии.
Господа тоже молчали, пока один из них вдруг не расхохотался.
Это был австриец.
— Но, господа, — начал он, — это же смешно. Это же со­
вершенно неправдоподобно. Хоть я всего лишь иностранный
корреспондент одной из венских газет, но даже я знаю факты,
которые привели к началу войны. Австро-венгерский престоло­
наследник и его супруга были убиты боснийским националис­
том Гаврилой Принципом, гимназистом, слепым фанатиком с
горячей головой. А за спиной его стояли группа сербских офи­
церов и тайная организация «Чрна рука», «Черная рука», руко­
водителем которой являлся сербский полковник Драгутин Димитриевич.
— Пресса плохо информирована, — сказал мюдир. — Да,
боснийский фанатик Таврило Принцип стрелял в престолонас­
ледника, но пули, которые попали в кронпринца Франца-Фер­
динанда и его супругу, были выпущены этим армянином.
— И как вы можете это доказать?
— Этот человек сам все и докажет.
— В тысяча восемьсот девяносто восьмом году я перебрал­
ся в Америку, — сказал твой отец. — И перебрался я туда по­
тому, что надеялся найти там работу, накопить денег, чтобы в
один прекрасный день вернуться на родину богатым человеком.
Переехал я только по этой причине, а не потому, что армян
здесь преследовали, так как в Турции армян не преследовали
никогда. Преследования армян в Турции — это обыкновенная
ложь, придуманная участниками всемирного армянского заго­
вора. Они выдумали эту ложь, чтобы навредить престижу турок
в мире.

136


— Но это ведь неправда, — сказал австрийский журналист. —
Даже сами младотурки и нынешнее турецкое правительство
признают, что в прошлом, при ныне свергнутом правительстве,
в Турции армяне преследовались.
— Это было в правление Абдул-Гамида, — сказал немецкий
офицер.
— Вы имеете в виду так называемую резню тысяча восемьсот
девяносто пятого года, во время которой погибло якобы триста
армян? — спросил мюдир, и спросил он это очень осторожно.
— Статистика говорит о трехстах тысячах, — возразил немец­
кий офицер.
— Это только цифры, — сказал мюдир. — А цифры ничего
не значат.
— Давайте оставим в покое прежнее правительство. Прежне­
го правительства Абдул-Гамида уже нет. Сейчас у нас более со­
временное, прогрессивное и справедливое правительство, —
сказал вали.
— Вот именно, вали-бей, — сказал мюдир. — Ваши мысли —
словно из наших душ.
— Армянам всегда жилось хорошо, — сказал вали. — Кто в
Турции делает самые большие сделки? В чьих руках торговля и
ремесло? Кто объедается и набивает себе животы за счет турец­
кого народа?
— Армяне, — сказал мутессариф. При этом каймакам тоже
кивнул и сказал:
— Армяне.
— И какое право имеют армяне жаловаться, если им так хо­
рошо живется, да и всегда хорошо жилось? И если даже преж­
нее правительство убило или расстреляло нескольких армян, то
они давным-давно восполнили эти потери. Потому что они пло­
дятся невероятно быстро и рожают очень много детей. А то от­
куда же еще берутся эти миллионы армян? И почему это они
продолжают здесь жить, если им так плохо или если им когдалибо было плохо?
— Вот именно, — сказал мюдир.
— Нам всем хорошо жилось, — сказал твой отец. — Эти пре­
следования армян при Абдул-Гамиде сильно преувеличены.
Большая часть их — выдумки и ложь. И раздувание этой лжи
может исходить только из мрачных недр всемирного армянско­
го заговора.

137


— А что вы знаете о всемирном армянском заговоре?
—- Немного, — сказал твой отец. — В Америке мне бросилось
в глаза, что армянские благотворительные организации посто­
янно собирали деньги. Они приходили и ко мне с просьбой о
пожертвовании.
— Для чего? — спросил мюдир.
— Якобы для сирот.
— Но вы, конечно, знаете, что это ложь?
— Конечно, — сказал твой отец, — стольких сирот просто не
может быть. Мне с самого начала было ясно, что эти огромные
суммы предназначены для покупки оружия, которое перекоче­
вало в руки армянских националистов.
— Каких националистов?
— Дашнаков... членов национальной армянской партии даш­
наков. Их называют дашнакцаканами.
— Откуда вы это знаете?
— Это мне сказал мой шурин Песак Мурадян, с которым я
переписывался, а позже и встречался.
— Когда вы с ним говорили?
— После моего возвращения. В тысяча девятьсот четырнадцатом
году.

— Этот Песак Мурадян — предводитель дашнаков, — сказал
мюдир, — опасный националист и заговорщик. Это один из тех,
кто хочет создать здесь, в сердце Турции, независимое армян­
ское государство. Мы его ищем уже несколько месяцев. Но этот
человек бесследно исчез.
— Дашнаки! — рассмеялся австрийский журналист. — Ар­
мянская национальная партия! Это же смешно, мюдир-бей.
— Почему же это смешно?
— Потому что она действительно существует, — сказал жур­
налист. — Но насколько я информирован, это легальная партия,
или она была таковой по крайней мере до начала войны. Это
партия, которая была официально признана в тысяча девятьсот
восьмом году после прихода к власти младотурок.
— Это верно, — сказал мюдир.
— Дашнаки уже давно оставили свое стремление к независи­
мости, — сказал австрийский журналист. — Как только к влас­
ти пришли младотурки, дашнаки оставили идею о независимо­

138


сти, чтобы объединиться с угнетенными национальными мень­
шинствами ради общего дела.
— Это верно, — сказал мюдир.
— Дело в том, что младотурки обещали равноправие — рав­
ные права всем гражданам Османской империи, в том числе и
армянам.
— Это правда, — сказал мюдир.
— Зачем же тогда дашнакам нужно оружие?
— Потому что они состоят в тайном сговоре с русскими, —
сказал мюдир, — и потому что они только прикидываются, что
они с младотурками, а на самом деле дашнаки готовят вос­
стание.
— У вас есть доказательства?
— У нас есть косвенные улики, — сказал мюдир.
— Там, в Америке, политика меня не волновала, — сказал
твой отец. — Но все-таки это выглядело несколько подозри­
тельно, когда приходили эти собиратели пожертвований. Я
никак не мог себе представить, что для сирот действительно
нужно столько денег, в то время как этих сирот вообще не су­
ществует.
— Эти суммы исчисляются миллиардами, — сказал мю­
дир, — потому что армянские банкиры и бизнесмены в Амери­
ке, да и во всем мире очень сильно помогают этому делу финан­
сами.
— Да, — сказал твой отец. — Это верно.
— А откуда ему это знать? — спросил австрийский журналист.
— Я уже ответил, — сказал твой отец, — от своего шурина
Песака Мурадяна, хотя об этом знают все армяне, даже те, ко­
торые утверждают, что ничего не знают.

— Тогда я тоже не знал ничего определенного о всемирном
армянском заговоре, — сказал твой отец, — хотя я слышал, что
нечто подобное существует. Но, как я уже сказал, там, в Амери­
ке, я не занимался политикой.
— Он поэт, — сказал мюдир. — Поэты полагают, что они
стоят над вещами и что им нечего заботиться о вещах и обо
всем, что можно потрогать руками. Но как раз поэты и стано­
вятся наиболее опасными, когда начинают вмешиваться в дела,
которые стоило бы оставить практикам.
— Так оно и есть, — сказал твой отец.
139


— Когда вы начали участвовать в практическом воплощении
в жизнь армянской идеи?
— Позднее, — сказал твой отец. — В июне тысяча девятьсот
четырнадцатого года, когда я решил застрелить австрийского
престолонаследника.
— И его супругу?
— И его супругу.
— Это задание должно было взбудоражить вас как поэта?
— Да, — сказал твой отец. — У меня, как у поэта, было рас­
плывчатое представление о мире и о связях, поддерживающих
жизнь человечества. Тот факт, что я должен совершить деяние,
возбудил меня.
— А как это вообще пришло вам в голову?
— Простая случайность, — сказал твой отец.
— Но, эфенди, — сказал мюдир, — случайностей не бывает.
Все в этом мире предначертано судьбой.

— Весной тысяча девятьсот четырнадцатого года я решил на
время оставить Америку, — сказал твой отец. — Я хотел пови­
даться с семьей, которая жила в Турции. И кроме того, я хотел
жениться, и жениться на женщине из моей деревни.
— Вы ведь уже были однажды женаты, не правда ли?
— Да. Но моя первая жена рано умерла.
— И у вас не было наследника?
— Верно. У меня не было наследника.
— Вы хотели сына, не правда ли?
— Да, мюдир-бей. Я хотел, кроме всего прочего, иметь сына
от женщины из моей деревни, от приличной женщины, которая
не показывает каждому встречному свои ноги.
— А свое лицо?
— Да, и лицо тоже.
— Поездка длилась несколько недель, — сказал твой отец. —
Я плыл на немецком пассажирском судне «Граф Шверин». Это
был очень большой корабль — огромный плавучий город, и он
плыл так спокойно, что казалось, будто плывешь по озеру, ти­
хому озеру.
— Да, немцы умеют строить корабли, — сказал мюдир, —
как пассажирские, так и военные. Вспомните хотя бы «Гёбен»
или «Бреслау», немецкие военные корабли, которые сейчас пла­
140


вают под турецким флагом. Даже англичане, эти выблядки, не
умеют так строить. Разве не так, эфенди?
— Верно, — сказал вали. — Из пушек «Гёбена» и «Бреслау»
мы обстреливали Одессу.
— Все, что делают немцы, — высокого качества, — сказал
мюдир. — Этого нельзя отрицать. И я могу себе представить, что
этот большой немецкий корабль под названием «Граф Шверин»
плыл, как по озеру.
— Немцы работают отлично, — сказал вали. — Готов с ва­
ми поспорить, что на таком немецком корабле нет морской
болезни. И то, что всех этих неверных не тошнит и они не
срыгивают обратно свиную отбивную, которая им подается на
обед, — это знак того, что сам великий Аллах — да славится
имя его — закрывает глаза на еду неверных, чтобы кто-нибудь
вдруг не засомневался в отличном качестве немецких товаров.
— Больных морской болезнью не было, — заметил твой
отец. — Вы совершенно правы, вали-бей.
— Ну, что я вам говорил, эфенди? — сказал вали.

— На корабле я встретил несколько армян, — сказал твой
отец, — но все они были людьми безобидными, у них не бы­
ло ничего общего со всемирным армянским заговором. Во
всяком случае, я так думаю. Это были предприниматели. Я
познакомился с ними, поскольку они говорили по-армянски.
Мы встречались на палубе, в столовой за обедом или вечера­
ми, когда собирались вместе многие пассажиры. Это было
действительно очень приятное плавание на большом немец­
ком корабле.
— Как и большинство туристов, я захватил с собой фото­
аппарат, — сказал твой отец, — чтобы порадовать друзей и
знакомых, но в первую очередь свою семью, фотографиями,
сделанными во время путешествия. Это все детская забава,
ерунда, ничего политического. И конечно, у меня и в мыслях
даже не было навредить Турции, фотографируя запрещенное,
и уж тем более передать важные фотодокументы англичанам,
французам или русским. Честное слово, и в мыслях даже не
было. Я был самым обычным безобидным туристом, и, кроме
того, кто мог предполагать в начале тысяча девятьсот
четырнадцатого года, что грядет Великая война, война, кото­
рая может привести многие народы к катастрофе. Нет, госпо­

141


да, эфендиляр, я не знал всего этого, когда брал этот фотоап­
парат с собой в путешествие, поверьте мне!
— Сейчас речь идет не о вашем фотоаппарате, —- сказал мюдир. — Расскажите о Сараево.
— Сначала я сел на поезд до Парижа, — сказал твой отец, —
а потом собирался ехать на «Восточном экспрессе» через Вену в
Константинополь. Но потом мне пришла мысль ехать через Са­
раево.
— Потому что у вас там живет дядя, которому вы должны
были передать деньги, верно?
— Да, мюдир-бей. Деньги от его брата из Америки, то есть
моего другого дяди. Я ему обещал сделать это.
— Своего рода валютная махинация?
— Я об этом даже не подумал.
— Мелкое нарушение?
— Да, мюдир-бей.
— Рассказывайте дальше.
— Честно говоря, поначалу у меня не было никакого жела­
ния делать этот крюк в Сараево, но потом я подумал, что это
может быть даже очень весело, потому что мой дядя — владелец
кофейни.
— Чего же веселого в кофейне?
— Дело в том, что это не просто кофейня, а своего рода бор­
дель.
— Как вас понимать, эфенди?
— Кофейня имела потайные комнаты, которые назывались
«сепарэ». И там, в кофейне, сидели продажные девки, которых
можно было взять с собой в одну из тех потайных комнат.
— И вы об этом знали?
— Об этом знала вся семья. Дядя из Сараево был позорным
пятном на всей нашей семье. Лишь со своим американским
братом он поддерживал хорошие отношения. Дядя из Сараево
когда-то дал денег брату и финансировал его поездку в Аме­
рику.
— Понятно, — сказал мюдир.
Некоторые из господ засмеялись. Турецкие офицеры зашу­
шукались.
— Значит, вы хотели в Сараево передать вашему дяде день­
ги? И еще повеселиться? — улыбнулся дружески мюдир. — Я ду­

142


маю, погулять напоследок... прежде чем вновь жениться. Весьма
приятно. Так сказать, проводы холостяцкой жизни?
— Вот именно, мюдир-бей. Я подумал: поеду-ка сначала в
Сараево, отдам деньги, потом погуляю немного... в этой кофей­
не... Я же, в конце концов, заслужил это после трудных лет в
Америке, наполненных тяжелой работой и одиночеством. И я
сказал себе: поживи хоть немного беззаботно до того, как ты по­
едешь домой, женишься и свяжешь себя окончательно на всю
жизнь.
— Это мы понимаем, эфенди, — сказал мюдир.
— Это мы понимаем, — сказал и жирный вали, который в
это время тихо и одновременно возбужденно хихикал. Его оп­
лывшее лицо блестело. — В Боснии красивые девушки, — ска­
зал он, — там, конечно, не найдешь таких молоденьких, как у
нас, здесь, в борделях Бакира, которые принадлежат армянам.
— Не все, — вставил один из турецких офицеров.
— Расскажите-ка нам про Сараево, — сказал мюдир твоему
отцу.
— Когда я приехал в Сараево, — продолжил твой отец, — пе­
редовицы газет сообщили о приезде четы австрийского престо­
лонаследника. Дата прибытия тоже была известна: двадцать
восьмое июня тысяча девятьсот четырнадцатого года. В Сараево
ничто не предвещало того, что произойдет событие, которое из­
менит весь мир. Правда, улицы усиленно подметались, с них
убиралась грязь и мусор, особенно в кварталах мусульман и в уз­
ких тупиках, примыкающих к базарам. Верно и то, что на ули­
цах было больше, чем обычно, полицейских и подразделений
регионального австрийского военного гарнизона, но это... все
как-то не бросалось в глаза, даже за несколько дней до прибы­
тия престолонаследника.
— А что вам лично бросилось в глаза? — спросил мюдир.
— Я обратил внимание на то, что в Сараево появилось мно­
го армян, причем не местных.
— А откуда вы узнали, что они не местные?
— От официантов кофейни, от своего дяди и, конечно, от дру­
гих посетителей, особенно от девочек. Они говорили о приезжих.
— Вот видите, эфенди, — сказал мюдир, посмотрев торжест­
вующе на сидящих в кругу мужчин. — В день покушения Сара­
ево кишмя кишел армянами, которые были совсем не местны­
ми. Откуда они понаехали? И зачем?

143


— Но, мюдир-бей, — сказал австрийский журналист, — это
же был великий день, день государственного визита. Со всего
мира понаехало много гостей, особенно журналистов. Даже я
собирался туда.
— И вы там были?
— Нет, — сказал австрийский журналист. — Наша газета по­
слала туда моего коллегу. Я до сих пор жалею, что не меня.
— Это было действительно великое событие, — сказал вали.
— Да, воистину, — сказал мюдир.

— Австрийского престолонаследника предупреждали, — ска­
зал мюдир. — Даже мы, турки, предупреждали его, так как эти
боснийцы — очень опасный народ. Они так же непредсказуемы,
как и сербы. И уже тогда было известно, что вероятность поку­
шения во время государственного визита в Боснию была не вы­
думкой или пустым звуком. Я бы даже сказал так: каждый знал,
что произойдет покушение.
— Да, действительно, — сказал вали, — об этом знал каждый.
Даже эрцгерцог знал об этом. Но эрцгерцог был слишком горд,
чтобы отказаться от своих намерений.
— Он был гордым человеком, — сказал немецкий майор, —
воплощением истинного немецкого офицера.
— Австрийского офицера, — поправил австрийский журна­
лист.
— Он знал и то, что его в этих краях недолюбливали, — ска­
зал вали. — И тем не менее он поехал в Сараево!
— Это был открытый вызов со стороны Австрии, — сказал
мюдир. — Потому что нигде в мире к австрийцам не относились
так плохо, как в Боснии и Герцеговине.
— Это был вызов, — сказал вали. — Но одновременно это
был жест великой державы, которая хотела указать маленькой
стране, кто в доме хозяин.
— Правильно, вали-бей, — сказал мюдир. — До чего бы мы
докатились, если бы великие державы стали демонстрировать
маленьким странам, что они их боятся?
— Вот именно, — сказал вали.
— Видите ли, эфендиляр, — сказал мюдир. — Давайте будем
откровенными. Кому принадлежала Сербия? И кому принадле­
жала Босния и Герцеговина? Ну, кому же, господа? Эти провин­
ции принадлежали нам, туркам.
— Правильно, — сказал вали.
144


— И кто же в семидесятых годах поднял восстание? Турки,
может быть? Нет, эфендиляр! Восстание подняли сербы. А про­
тив кого? Против нас, турок. А почему, позвольте спросить? Я
скажу вам, господа. Из чистой заносчивости. Без всякой на то
причины. Потому что мы относились к нашим подданным все­
гда хорошо, несмотря на то что они разводили свиней и разре­
шали своим свиньям бегать, где им заблагорассудится, и все это
в стране, в которой правили правоверные мусульмане!
— Верно, — сказал вали.
— Потом сербы получили независимость, — продолжал мюдир, — хотя эти свиноводы совершенно не способны к само­
управлению, а эти выблядки, русские, помогали им. Это было в
конце семидесятых годов.
— Да, — сказал вали.
— Но австрийцы перечеркнули все планы сербов, войдя в
тысяча восемьсот семьдесят восьмом году в Боснию и Герцего­
вину.
— Да, перечеркнули все планы, — поддакнул вали.
— Сербы хотели присоединить к своему новому государству
Боснию и Герцеговину, но сделать это не смогли.
— Потому что австрийцы неожиданно оккупировали обе эти
провинции?
— Естественно, — ответил мюдир.
Австрийский журналист тоже сказал:
— Естественно. Мы очень быстро захватили обе провинции,
о которых так много писали сербы.
— Обе эти провинции на самом деле принадлежат туркам, —
сказал мюдир. — Кстати, древняя столица Боснии, Сараево, —
тоже турецкий город. И несмотря на то что в тысяча восемьсот
семьдесят восьмом году обе эти провинции оккупировала Авст­
рия, я иногда вспоминаю об этом с радостью. Я радуюсь пото­
му, что эти провинции не достались сербам.
— Это был для сербов хороший пинок под зад, — сказал
вали.
— Им хорошенько прищемили яйца, — сказал мюдир.
— Ничто так не огорчает сербов, — сказал вали, — как по­
теря Боснии и Герцеговины. Действительно, похоже, что, окку­
пировав эти области, австрийцы оторвали сербам яйца.
— И поэтому нет другого народа на свете, который ненави­
дел бы австрийцев больше, чем сербы.
145


— Это правда, — сказал вали.
— В течение тридцати шести лет в Боснии и Герцеговине все
кипело и бродило, — сказал мюдир. — Тридцать шесть лет. На­
стоящая пороховая бочка. Рано или поздно она должна была
взорваться.
— Рано или поздно, — сказал вали. — Только было не ясно
когда.
— Все стало ясно, когда эрцгерцог приехал в Сараево.
— Так оно и есть, мюдир-бей.
— Поговорим о Сараево!
— Да. О Сараево.

— Мы установили, — сказал мюдир, — что на эрцгерцога мо­
жет быть совершено покушение. Потому что боснийские нацио­
налисты не могли спокойно снести такую провокацию — я
имею в виду австрийский государственный визит в столицу Бос­
нии!
— Ужасная провокация, — сказал вали.
— Если б я не был австрийцем, — сказал австрийский жур­
налист, — и не был бы предан кайзеру, то я, можно сказать, с
пониманием отнесся бы к действиям боснийских националис­
тов. Но, эфендиляр, при чем здесь армяне?
— Объясните господам, — обратился мюдир к твоему от­
цу, — как обстояло дело с армянами и почему организаторы ар­
мянского мирового заговора имели особый интерес к покуше­
нию на престолонаследника... хотя это и было внутренним
вопросом боснийских националистов.
— Я вам объясню это, господа, — сказал твой отец.
— Объясните!
— Да, мюдир-бей.
— Это очень важно, эфенди.
— Очень важно, — сказал вали.
Твой отец испуганно оглянулся. Он вспотел и рукавом руба­
хи вытер пот со лба. На секунду его глаза встретились с глазами
старшего писаря, и он прочитал в глазах старшего писаря сле­
дующее: «Этот человек врет, как по писаному. И ложь эта — во
всех его порах, проступает потом на лбу; эта ложь настолько яв­
ная, что ее ощущает каждый. Ложь! Хотя он пытается стереть ее
со лба рукавом рубахи». В глазах писаря он прочитал и другое:
«Этот человек боится. Если он не скажет то, что от него требу­
146


ет мюдир, то его еще не родившегося сына прикончат до того,
как он увидит свет Аллаха. Этого человека можно пожалеть, но
у него нет выбора».
— Эфендиляр, — сказал твой отец, — армяне, которые при­
были из разных стран и государств в Сараево накануне государ­
ственного визита, являются пособниками армянского заговора.
— Это мы знаем, эфенди, — сказал мюдир. — Расскажите
нам лучше, почему армянский мировой заговор заинтересован в
убийстве четы престолонаследников? И почему выбрали имен­
но вас для исполнения этого покушения?
— Хорошо, — сказал твой отец. — Я расскажу господам об
этом. Мировой армянский заговор своевременно выслал своих
агентов в Сараево, чтобы убедиться в том, что покушение идет
по плану.
— Значит, армянский мировой заговор знал о предстоящем
покушении?
— Весь мир знал об этом, — ответил твой отец.
— А в Сараево знали?
— Конечно, знали и в Сараево. И знал это каждый. Как
только пресса сообщила о визите, все сразу стало ясно. Об этом
шептались на улицах, об этом говорилось везде, это обсуждалось
в кофейнях. Такой провокации против всего боснийского наро­
да давно уже не было.
— А как обстояло дело с армянами? — спросил мюдир.
— Сараево неожиданно переполнилось армянами, — сказал
твой отец. — Они встречались в ресторанах и кофейнях, особен­
но в тех, которые принадлежали армянам. Некоторые из этих
приезжих армян каждый день встречались в кофейне моего
дяди.
— Совершенно официально?
— Да, — сказал твой отец. — Они встречались каждый раз
после полудня, пили кофе, играли в карты с девочками и ино­
гда исчезали в одной из отдельных комнат, «сепарэ».
— Вместе с девочками?
— Нет, без них.
— И чем они там занимались?
— Они планировали заговор.

— До покушения я жил еще в гостинице, — сказал твой
отец, — но все дни напролет торчал в кофейне моего дяди. За

147


несколько дней до покушения дядя отозвал меня в сторонку,
чтобы поговорить со мной.
— О чем?
— Я ему как-то рассказывал, что я снайпер, — сказал твой
отец. — Армянским крестьянам из моей родной деревни было
строго запрещено иметь оружие, еще с того времени, когда пра­
вил Абдул-Гамид, то есть до революции. Но в нашей деревне
были спрятаны один револьвер и даже несколько ружей, кото­
рые нам были нужны, чтобы защищаться от курдских разбойни­
ков. Будучи мальчиком, я застрелил одного курда.
— А больше вы никого не убивали?
— Нет. Только одного курда. Хотя иногда я стрелял по ди­
ким уткам, диким гусям и иногда, просто из баловства, по летя­
щим воробьям. Крестьяне в деревне поговаривали, что сын Хатисяна может выбить муху из клюва воробья.
— Значит, снайпер, говоришь?
- Да.
— И что хотел от вас ваш дядя?
— Он сказал, что те незнакомые армяне из «сепарэ» ищут
снайпера.
— Это разве вас не удивило?
— Я был очень удивлен, — сказал твой отец.

— Потом армяне поговорили со мной. Они сказали, что бос­
нийские фанатики планировали покушение на герцога и что за
боснийцами стоит группа сербских офицеров.
— И что они от вас хотели?
— Эти армяне сказали, что ни сербские офицеры, ни эти
боснийские националисты, которые все заодно друг с другом, не
в состоянии организовать настоящее покушение, потому что все
они придурки и к тому же горячие головы. Поэтому, как сказа­
ли армяне, это должен сделать посторонний, например я, на ко­
торого не падут какие-либо подозрения. И только я, снайпер,
сумею это сделать. И еще армяне сказали, что бояться мне не­
чего, потому что это дело все равно припишут боснийцам или
сербам. Я должен просто сделать все правильно, хладнокровно
и четко, держась поодаль, а потом исчезнуть в толпе.
— Армянские заговорщики объяснили мне следующее: убий­
ство австрийского кронпринца и его супруги по заданию груп­
пы офицеров — и это будет официальной версией — должно

148


привести к выступлению австрийских войск против Сербии, по­
тому что австрийцы давно уже ждут повода, чтобы расквитаться
с сербами. Но поскольку русские заключили с сербами пакт о
военной помощи, это автоматически вывело бы их на поле боя.
Однако мобилизация русских, в свою очередь, должна была бы
насторожить немцев, которые соответственно также объявили
бы мобилизацию. Англия и Франция тоже бы не сидели сложа
руки. То есть армяне знали, что убийство четы престолонаслед­
ников на территории Боснии, а именно в Сараево, приведет к
мировой войне. — Твой отец ненадолго замолчал. Затем он про­
должил: — Мировая война такого масштаба не могла бы не за­
тронуть Турцию. И поскольку турецкая армия обучалась с
прошлого века немецкими военными, можно было легко пред­
положить, что рано или поздно Турция вмешается в войну, при­
чем на стороне немцев.
— Какая необычайная дальновидность со стороны этих заго­
ворщиков, — сказал вали.
— Да, — сказал твой отец.
— Но какие интересы были у армян в этой войне?
— Армянам важно было втравить Турцию в войну с Росси­
ей, — сказал твой отец. — Было очевидно, что вступление Тур­
ции в союз с Германией и Австрией означало бы войну против
России.
— Это ясно, — сказал вали.
— А русско-турецкая война означает для армян освобожде­
ние от турецкого ига.
— Что вы имеете в виду под турецким игом, эфенди?
— Я ничего не имею в виду, вали-бей, — сказал твой отец. —
Я только пытаюсь пересказать, как это себе представляли ар­
мянские заговорщики.
— Ну и как они себе это представляли?
— Следующим образом: они возлагали очень большие на­
дежды на кавказский фронт. Им казалось, что никто не сможет
противостоять мощному паровому катку России. Русские перей­
дут через Кавказ, войдут в Турцию и освободят армян, живущих
в Турции.
— Оккупация Анатолии русскими войсками?
— Вот именно. Оккупация Анатолии. И освобождение мил­
лионов армян пограничных районов.
— И чего же ждали армяне от русских и от так называемого
освобождения?
149


— Основания армянского государства на турецкой земле, по­
тому что эти земли когда-то принадлежали Армении.
— Верно, — сказал немецкий майор. — Эти земли действи­
тельно принадлежали Армении.
— Анатолии, Армении или Айастану. Что, впрочем, одно и
то же.
— И это армянское государство должно было стать незави­
симым?
— Не совсем, — сказал твой отец. — Оно должно было стать
армянским государством под протекторатом России. Так пред­
полагалось.
— И армянские заговорщики были согласны?
— Только как с временным решением, — сказал твой отец. —
Они стремились создать независимое армянское государство, но
понимали при этом, что молодое государство не могло сразу от­
казаться от защиты России.
— А среди заговорщиков в Сараево были граждане Рос­
сии? — спросил вали.
— Некоторые из армян имели русские паспорта.
— А вы откуда знаете?
— Они говорили на таком диалекте армянского языка, на ко­
тором говорят только там, на русской стороне. А от своего дяди
я узнал, что они были действительно армянами из России, с
русскими паспортами.
— Возможно ли, что эти армяне с русскими паспортами бы­
ли из русской разведки?
— Возможно, — ответил твой отец.
— Из охранки, — сказал мюдир.
— Я этого не знаю, — сказал твой отец.
— Такое ощущение, — заметил немецкий майор, — что ох­
ранка имеет к этому какое-то отношение, в конце концов окку­
пация Анатолии, несомненно, в интересах царя.
— Вот именно, — сказал мюдир.
— А что дашнаки, — спросил вали, — эти армянские нацио­
налисты?
— Они должны были помочь русским при наступлении, —
сказал твой отец.
— Армянское восстание за линией фронта в тылу Турции?
— Да, — сказал твой отец. — Было предусмотрено, что, как
только царская армия перейдет в наступление, миллионы армян
150


пограничных районов и за линией фронта нападут на турок с
тыла.
— А откуда вы это знаете?
— Кое-что об этом я узнал от армянских заговорщиков, а
многое от своего шурина Песака Мурадяна. Но позже, когда
мне все стало ясно.
— Так, значит, армянские заговорщики приехали в Сараево,
как только стало известно о приезде четы австрийских престо­
лонаследников? — спросил мюдир. — И как только стала изве­
стна дата приезда?
— Да, — сказал твой отец.
— И они были связаны с группой офицеров, если я правиль­
но вас понимаю?
— Да, — сказал твой отец.
— Но они не верили, что эта группа офицеров и ее пособни­
ки сумеют осуществить покушение. И поэтому они хотели это
сделать сами, не так ли, эфенди? Они должны были убить эрц­
герцога и его супругу?
-Да.
— Потому что их никто бы не стал подозревать в убийстве?
Потому что они были как бы в стороне от всего этого? И пото­
му что к ответу привлекли бы боснийцев и сербов?
— Да, мюдир-бей.
— И вы со всей определенностью и ответственностью ут­
верждаете, что именно вы застрелили австрийского престоло­
наследника?
— Да, мюдир-бей.
— И его супругу?
— Верно, мюдир-бей.

— Как я уже говорил, за несколько дней до визита — долж­
но быть, дня за четыре — заговорщики приняли меня в свой
круг. Я думаю еще и потому, что мой дядя им сказал, что со
мной все в порядке, что я патриот и к тому же поэт. Заговор­
щики долго меня убеждали. Они объясняли мне, что освобож­
дение турецких армян зависит от наступления русских и что
обязательно нужно разжечь эту войну. Они говорили, что я мо­
гу стать спасителем нации, если сделаю это. В конце концов я
сдался. Я поэт, эфенди. Я был возбужден. Я себя действительно
151


представлял спасителем всего армянского народа и видел свое
имя в учебниках истории.
— Да, — сказал мюдир.

— Армянские заговорщики вручили мне револьвер, — сказал
твой отец, — купленный у сербских офицеров, с которыми они
были связаны; и этот револьвер, «браунинг», был из арсеналов
сербской армии.
— И когда вам дали этот револьвер?
— В тот самый день, когда чета престолонаследников прибы­
ла в Сараево.
— Значит, незадолго до покушения?
-Да.
— Все население Сараево было в этот день на улицах?
— Это была огромная толпа народа на улицах города, — ска­
зал твой отец, — особенно в районе набережной, у мостов. Всю­
ду была полиция. Везде были заградительные посты. И когда от­
крытая машина с четой престолонаследников выезжала со
стороны ратуши мимо улочки Франца-Иосифа, я стоял непода­
леку. У меня с собой был фотоаппарат и револьвер, который я
спрятал под курткой за фотоаппаратом. Толпа волновалась. Ли­
ца людей выражали ненависть. Когда колонна машин подъеха­
ла поближе, толпа прорвала оцепление полиции как раз в том
месте, где стоял я, и бросилась к открытой машине четы престо­
лонаследников. Конечно, полиция оттеснила толпу назад, но
машина остановилась.
— И тогда вы выстрелили?
— Нет, господа. Я еще не решался выстрелить. Открытая ма­
шина, в которой на заднем сиденье рядом со своей женой сидел
Франц-Фердинанд, опять тронулась, но поехала очень медлен­
но. Я попытался бежать рядом с машиной, но меня все время
отталкивали. Я бежал и бежал. Я бежал рядом с машиной до тех
пор, пока она снова не остановилась — теперь на углу улицы
Франца-Иосифа и переулка Рудольфгассе.

— И вдруг я увидел одного молодого человека, держащего в
руках револьвер. Он выглядел как студент. Он стоял совсем
близко. Я увидел, как он рванулся к машине, прорвал цепь по­
лицейских и выстрелил в чету престолонаследников.
152


— Это были исторические выстрелы в Сараево, — сказал не­
мецкий офицер, — смертельные выстрелы Гаврилы Принципа,
который убил эрцгерцога и его жену.
— По поручению группы сербских офицеров, — вставил лей­
тенант-гомосексуалист.
— Это, должно быть, был он, — сказал твой отец. — Но он
не попал в эрцгерцога. И в жену тоже. Буквально через несколь­
ко секунд после выстрелов боснийца выстрелил и я. Но я был
снайпером, поэтому попал в эрцгерцога и в его жену.
— Но ведь этого не может быть, — сказал немецкий май­
ор. — Уже доказано, кто застрелил чету престолонаследников.
Пули были идентифицированы. Они были выпущены из револь­
вера, принадлежащего боснийскому националисту Гавриле
Принципу. Тут не может быть ошибки.
— У нашего заключенного был такой же револьвер, что и у
боснийца, — пояснил мюдир, — и этот револьвер из арсеналов
сербской армии он получил от группы сербских офицеров. По­
этому они идентичны.
— Вы хотите сказать, что пули, извлеченные позже из тел
обеих жертв, могли быть выпущены из револьвера этого чело­
века?
— Да, мы утверждаем это, — сказал мюдир.
— А как вы собираетесь все это доказать? — спросил немец­
кий майор.
— Признание этого человека и есть доказательство.
— Но этого же недостаточно, мюдир-бей. Где его револьвер?
— Он его выбросил.
— Точно, — подтвердил твой отец.
— А где свидетели? — спросил майор.
— А свидетелей нет, — сказал мюдир. — Армянские заговор­
щики уже давным-давно скрылись, а их настоящие имена нам
неизвестны. Что же касается дяди заключенного, то он тем вре­
менем скончался.
— Да, он, к сожалению, скончался, — подтвердил твой
отец. — И настоящие имена заговорщиков мне неизвестны. Они
были не так глупы, чтобы назвать мне свои настоящие имена.
— А как насчет семьи вашего дяди?
— Она к этому не имеет никакого отношения. Никто из них
не имел ни малейшего понятия об этом.

153


— А официанты?
— Они также не имели понятия.
— А девочки?
— И девочки не были посвящены в это дело.
— Но тем не менее их нужно опросить.
— Это будет пустой тратой времени, — сказал твой отец. —
Ни девочки, ни официанты не могли знать, о чем говорилось в
«сепарэ». Ведь это же могли быть обычные деловые разговоры.
А при покушении я был один. Совсем один. Никто не заметил
меня в этой давке. Никто меня не видел.
— Это чудовищно, — сказал майор. — Но это обвинение без
свидетелей и без доказательств.
— Вот этот человек и есть свидетель, — сказал мюдир.
— Это чудовищно, — повторил майор. — Но его словам ни­
кто не поверит.
— Ну, уж мы позаботимся о том, чтобы ему поверили, —
сказал мюдир.

— После покушения я еще оставался в Сараево, — продол­
жил твой отец. — Никто не видел мой револьвер, потому что я
его спрятал под футляром фотоаппарата. Хотя выстрелы и были
услышаны, но при той давке и шуме они слились с выстрелами
боснийского заговорщика. А сам я исчез в толпе.
— Да. Я еще остался в Сараево на несколько недель, — ска­
зал твой отец.
— Из-за венерической болезни, — сказал мюдир.
— Из-за предполагаемой венерической болезни, — сказал
твой отец.
— А у вас не было других причины для того, чтобы оттянуть
поездку в Турцию?
— Нет, — сказал твой отец.

— Я, конечно же, ждал австрийский ультиматум, — сказал
твой отец. — Но с тем же успехом я мог бы дожидаться ульти­
матума и в Турции. Так что для отсрочки поездки политических
причин не было.
— Ну и как это было, с ультиматумом?
— Срок уже истекал, — сказал твой отец. — Но его все от­
кладывали. Проходили недели, но ничего не менялось. Я уже
154


думал, что австрийцы в последнюю минуту испугались послед­
ствий, и война, которую мы так хотели, не начнется.
— Но она началась.
-Да.
— В конце июля я наконец решил ехать дальше и, таким об­
разом, прибыл двадцать пятого июля в Константинополь.
— Двадцать пятого июля? За три дня до начала войны?
- Да.
— Совпадение?
— Да, чистое совпадение.
— И вы не подумали, что это совпадение могло показаться
подозрительным турецким властям?
— Нет, об этом я не подумал.

— Потом вы фотографировали в окрестностях Константино­
поля... с парохода: Босфор, побережье Мраморного моря,
вплоть до Дарданелльского пролива, если я не ошибаюсь?
— Да, мюдир-бей. Но у меня не было никакого поручения.
Я это делал для себя.
— А с какой целью, эфенди?
— Тогда мне еще не совсем было ясно, мюдир-бей. Но я по­
думал: если начнется война, то я отдам фотографии своему шу­
рину Песаку, у которого есть контакты с русскими.
— Чтобы русские смогли попасть в Дарданеллы?
— Думаю, что да.
— Или англичане, или французы, у которых флот получше?
— Тогда мне еще не все было ясно.
— Австрийцы и сербы закончили мобилизацию, — сказал
твой отец, — и несколько дней спустя они уже воевали. Но
двадцать пятого и двадцать шестого июля, то есть за несколько
дней до начала войны, в Константинополе еще ничто не пред­
вещало войны. Туристы могли еще осматривать Босфор, ездить
на пароходе, фотографировать. Казалось, турки были погруже­
ны в сладкую дрему. Я находился там несколько дней и фото­
графировал. Кроме того, я отдал свои вещи в стирку, как бы в
качестве предлога, чтобы в случае лишних расспросов объяс­
нить, почему мне нужно было оставаться в столице.

155


— Потому что вы должны были получить из чистки свою
одежду?
— Вот именно.
— Потому что вам не подобало приехать домой в грязном
платье?
— Да, мюдир-бей.

— Потом я поехал к своей семье.
— В Анатолию? В Бакир, а затем в Йеди-Су?
— Да, мюдир-бей.
— И вы там женились?
— Да, женился.
— И потом совершили свадебное путешествие на сирийское
побережье?
— Да.
— И там вы опять фотографировали?
-Да.
— Особенно побережье, не так ли? В основном там скалы,
но есть несколько бухточек, куда мог бы войти противник.
— Я фотографировал эти места.
— Это измена родине, эфенди, — сказал мюдир.
— Измена родине, — сказал вали.
Мюдир обратился к сидящим в кругу мужчинам:
— Мы нашли в его квартире огромное количество фотогра­
фий, но в основном это были безобидные снимки. Самых важ­
ных мы не нашли. — Мюдир слегка ухмыльнулся, и всем пока­
залось, будто ухмыльнулся и его стеклянный глаз. — Расскажите
же господам, почему мы не нашли важные фотографии, — ска­
зал он твоему отцу.
— Потому что я их отдал своему шурину, — сказал твой отец.
— Ну вот, — сказал мюдир удовлетворенно. — Он их отдал
своему шурину Песаку Мурадяну, одному из предводителей
дашнаков, которого повсюду ищут, одному из тех, кто, как вы
все уже знаете, планирует восстание у нас в тылу и сотруднича­
ет с русскими. Эти люди того только и ждут, когда русские по­
дадут им сигнал — сигнал к началу выступления.
— Все точно так, как говорит мюдир, — подтвердил твой
отец.
Один из турецких офицеров сказал:

156


— Русские выбирают всегда сухопутные дороги. Их флот недо­
статочно силен, чтобы успешно осуществить морской переход.
— Морские походы предпочитают англичане, — сказал дру­
гой турецкий офицер. — Так что можно предположить, что рус­
ские передадут фотографии англичанам.
— Верно, — сказал вали.
— Высадка англичан на сирийское побережье, да и в Дарда­
неллах и на полуострове Галлиполи дала бы русским значитель­
ное преимущество. Значит, русские заинтересованы в том, что­
бы англичане получили эти фотографии.
— Вот именно, — сказал вали.»

И в эту минуту голос сказочника перекрыл все остальные го­
лоса в комнате: «Пусть они болтают, мой ягненочек. Скоро они
проголодаются и разойдутся. А пока они пьют ракию и кофе, за­
едая сладкой пахлавой, курят трубку, сигареты и кальян. Мюдир
вновь и вновь хлопает в ладоши, и сапти снуют туда-сюда и
приносят свежую ракию».
И сказочник продолжил:
«К вечеру они разошлись. Сапти отвели заключенного в его
камеру. Каждый пошел по своим делам. Оба немца и австриец
прогулялись еще до Врат Блаженства. Теперь там висели другие
армяне. Но их было уже не трое, а пятеро.
— Что вы думаете о признании обвиняемого? — спросил не­
мецкий майор.
— А что тут думать, — ответил австриец. — Обвиняемого
шантажировали. Его признание — это абсолютная ложь от А до
Я. Видимо, это признание продиктовали ему заранее.
— Кто? Мюдир?
— Мне так кажется.
— Константинополь ищет виновного.
— Ищут многих виновных.
— Вы думаете, что признание обвиняемого что-нибудь даст
Энвер-паше?
— Нет. Не думаю. Это невозможно.
— А что же тогда мюдир?
— А что мюдир — пыжится все время и хочет доказать, ка­
кой он важный; один из тех умников, что получили образование
в Европе, а теперь хотят сделать себе имя в Константинополе.

157


— Складывается такое ощущение, что он действует под при­
крытием вали, каймакама и мутессарифа.
— Разумеется. Ведь если удастся убедить Энвера, то и они
прославятся вместе с мюдиром.
— А если нет?
— Тогда за все ответит мюдир.
— Этот мюдир — человек честолюбивый.
— Да, весьма.
Трое господ, беседуя, дошли до виселицы и остановились
прямо под нею. Маленький лейтенант-гомосексуалист отвел
майора и австрийца из-под виселицы в сторону, как будто
боясь, что они, будучи гораздо крупнее него и выше на це­
лую голову, заденут своими серыми фуражками ноги мерт­
веца.
— Видите ли, — сказал австриец, — эта история с миро­
вым армянским заговором очень многим затуманила мозги.
Но в данном случае речь идет о чем-то мистическом, неося­
заемом.
Хотя военный министр Энвер-паша и фанатик, и в какой-то
степени идеалист, но он не глуп, во всяком случае, не настоль­
ко глуп, чтобы вешать на армян еще и эту историю с покуше­
нием в Сараево, особенно тогда, когда весь мир знает, кто в
действительности совершил это покушение. Нет, господа, такой
фарс, да еще и на открытом процессе, не может позволить себе
даже Энвер-паша.
— Вы правы, — согласился майор. — Ни Энвер, ни кто-ли­
бо другой из его правительства.
— Особенно Талаат-бей, министр внутренних дел, он не ста­
нет заниматься такими глупостями. Талаат — суровый реалист с
холодным умом. Человек с его мировоззрением никогда не ста­
нет связываться с такими понятиями, как мировой заговор. Он
видит в армянах лишь внутренних врагов.
— Внутренних врагов. Охотно верю. Но врагов, которые
пользуются поддержкой эмигрантов-армян. А это опять-таки
своего рода мировой заговор, хоть и не без мистификации.
— Так или иначе, — сказал австриец, — правительство не до­
пустит процесса, который может превратиться в фарс; такой
процесс только опозорит правительство.
— А что же сделает правительство?

158


— Оно найдет убедительный, подтвержденный доказательст­
вами предлог для оправдания своих исключительных действий
перед лицом мировой общественности в целом и перед союзни­
ками в частности.
— Но не существует убедительных предлогов для того, что­
бы оправдать исключительные меры, предпринимаемые против
целого народа.
— Ну, в Константинополе что-нибудь да придумают.
— Но для этого осталось мало времени, вы не находите?
— Что вы имеете в виду? — спросил австриец.
— Я имею в виду то, что правительство уже начало прини­
мать исключительные меры против армян, но никто еще в
принципе не знает, что за преступление совершили армяне.
— Вчера я говорил с немецким консулом, — сказал майор.
— Об армянах?
— Об этих бесчисленных казнях и арестах.
— И какова же была реакция консула?
— Он сообщил об этом в Берлин и пожаловался высшим ин­
станциям. Но там уже давно обо всем знают.
— А кайзер не может что-нибудь предпринять, чтобы пре­
кратить эти массовые казни и аресты?
— Кайзер в это дело не вмешивается. Кроме того, сейчас
война, и аресты теперь в порядке вещей.
— И казни?
— И казни тоже.
— Но не в таком же количестве?
— Здесь вы правы. Не в таком количестве.

— А больше ничего не говорил консул?
— Говорил. Он сказал, что турки готовят резню.
— Резню армян?
— Да.
— Здесь постоянно устраивалась резня. Ничего нового.
— Верно.
— А еще что-нибудь он говорил?
— Да, он сказал, что турки готовят такую, которой свет не
видывал. Эта резня заставит нас забыть обо всем подобном, что
уже было в человеческой истории.
— А откуда он все это знает?
— У него своя информация.

159


— Значит, готовится большая резня?
— Да.
—- Когда?
— Неизвестно.
— А чего ждут турки?
— Стопроцентного повода.
— Чтобы обвинить весь армянский народ?
-Да.

— Но в таком случае кайзер должен вмешаться, не так ли?
— Да, вообще-то.
— В конце концов, турки стреляют из немецкого оружия.
— Вы правы.
— Консул должен сообщить кайзеру. Он должен телеграфи­
ровать: «Ожидается резня, какой еще не было в истории челове­
чества. И жертвами будут христиане».
— Но это ничего не даст.
— Почему же?
— Потому что кайзера не интересует, что тут, вероятно, мо­
жет произойти.
— Вы полагаете, что сначала это должно произойти в реаль­
ности?
— Так точно.
— Нужны факты? Конкретное сообщение о резне?
— Именно.
— Чтобы потом уже попросить его вмешаться в это дело?
— Да.
— Но тогда ведь уже будет поздно.

Оба немца и австриец еще немного поговорили о предстоя­
щей резне, затем молодой лейтенант попрощался со всеми и
двинулся в сторону курдского квартала, чтобы найти себе там
какого-нибудь амбала, крепкого курда-носильщика, одного из
тех, в чьих грязных шароварах болтается копье, пригодное не
только для щекотки. Немецкий майор с австрийским журнали­
стом тоже были не прочь расслабиться и поплелись в направле­
нии городского борделя.
— Как вы думаете, немецкий презерватив предохраняет от
французской болезни? — спросил майор.
— Надо попробовать, — ответил австриец.
— Турки называют сифилис «французской болезнью».
160


— Да, я знаю, — сказал майор.
— Необходимо послать телеграмму и кайзеру Францу-Йосифу, — сказал австриец.
— По поводу сифилиса и его опасности для немецких сол­
дат?
— Нет. За это, скорее всего, ответственен кайзер Вильгельм
Второй.
— Зачем же тогда посылать телеграмму Францу-Иосифу?
— По поводу армян. Может быть, он что-нибудь сможет сде­
лать, пока еще не поздно?

— ...Пока еще не поздно! — Повторил сказочник и громко
рассмеялся. — Знаешь ли, мой ягненочек, когда сильные мира
сего сидят слишком удобно, чтобы пошевелить задом... или ког­
да движение этой части тела противоречит определенным инте­
ресам, то задница остается всегда в абсолютном покое, ее движе­
ние запаздывает, а совесть, расположенная где-то под задницей,
успокаивает великих мира сего словами: «Потом!» И я тебе га­
рантирую, мой ягненочек: поскольку «потом» всегда бывает
слишком поздно, то и сейчас это произойдет точно так же.
И сказочник продолжил:
— И это было ясно всем офицерам — немецким и австрий­
скому.
— Что было ясно?
— То, что уничтожение армян в Турции — казнь целого на­
рода — зависит в конечном итоге не только от палачей, но и от
молчания их союзников.

— Великая резня! — сказал Меддах. — Каждый человек в
этой стране знал, что резня будет, но редко кто понимал под
резней что-либо конкретное. Никто не знал, что турки собира­
ются делать с армянами. Собираются перерезать всех армян, как
режут баранов? И все это на глазах у цивилизованного мира?
Кто же был в состоянии помочь армянам? Кто? Кайзер Виль­
гельм Второй, который боялся сделать хоть малейшее движение,
дабы вдруг не прогневать союзную Турцию? Или кайзер ФранцИосиф, который был настолько стар и немощен, что даже в ту­
алет самостоятельно сходить не мог? А может, русские, англи­
чане или французы? Разве они не были слишком далеко от
происходящего — по ту сторону линии фронта? Или все это за­
161


кончилось бы всплеском возмущения мировой печати, чтобы
очутиться позднее на свалке мусорных отходов и старых газет?
Но поверь мне, мой ягненочек: независимо от того, что с нами
произойдет, историки будут лишь потирать руки от удовольст­
вия, в особенности те, кто занимается современной историей;
им нужен этот материал, чтобы разнообразить скучную повсед­
невность, им нужен материал, с которым можно работать. При
полном отсутствии фантазии они будут искать точные цифры,
чтобы выразить ими число убитых, так сказать, зарегистриро­
вать. Они будут искать подходящие слова, чтобы обозначить эту
великую резню и педантично ее изучить. Они не знают, что
каждый человек неповторим, что даже юродивый из твоей де­
ревни имеет право на имя. Они назовут эту великую резню
«убийством народа» или «массовым убийством», а особо ученые
из них будут говорить, что это называется «геноцид». Какой-ни­
будь бумагомарака назовет это «арменоцидом», а самый послед­
ний ученый-идиот будет долго копаться в словарях и в конеч­
ном итоге выведет, что это называется «холокост».


КНИГА ВТОРАЯ

1
— А тем временем твой отец продолжает лежать на соломен­
ном матрасе в своей камере. Он знает, что мюдир собирается от­
править его в Константинополь, чтобы он перед всей мировой
общественностью заявил, что во всем виноваты армяне. Когданибудь его, наверное, отправят в Константинополь. Но до той
поры пройдет еще много времени, и, может быть, его призна­
ние будет к тому времени уже ненужным, ведь не исключено,
что господа в Константинополе нашли и других свидетелей, для
другого, более правдоподобного обвинения.

Твой отец лежит и не может уснуть. Он думает о своем еще
не родившемся сыне Товме, который скоро явится на свет Бо­
жий под сенью виноградной лозы. И вдруг ему приходит в го­
лову, что он тоже родился под виноградной лозой, но не так,
как ему снилось в ночных кошмарах, в страшном сне, когда ему
привиделась какая-то чушь о лопнувших материнских грудях.
Нет... нет! Груди его матери никогда не лопались.
Сказочник подтвердил:
— Груди его матери никогда не лопались. Это было вранье.
— Ты имеешь в виду переполненные молоком груди моей ба­
бушки?
— Да, Товма, — кивнул сказочник. — Я говорю тебе об этих
прекрасных грудях.
— Жил да был один мальчик, — молвил сказочник, — кото­
рый лежал, еще не родившись, под виноградной лозой. Его
должны были назвать Вартан, и это был твой отец.

163


И жила-была женщина. Она была на девятом месяце бере­
менности. И когда нетерпение Господа Бога превратилось в бо­
ли, которые в простонародье называют родовыми муками, ког­
да казалось, что ее тело разлетится на части, она сказала своему
мужу: «Запрягай ослика, нам надо скорее в повозку, чтобы за­
брать нашего Вартана. Потому что он лежит под виноградной
лозой и не хочет больше ждать».
— А где его виноградная лоза?
— В стране виноградных лоз.
Жил да был ослик. Он мчался быстрее арабского скакуна. Он
во мгновение ока довез беременную женщину и ее мужа в стра­
ну виноградных лоз. В пути груди беременной раздулись, но не
лопнули. Потому что Господь Бог хотел, чтобы молоко подо­
ждало.
Жила-была беременная женщина. Она вовремя попала в
страну виноградных лоз вместе со своим мужем. И она замети­
ла лозу, которая выросла там, чтобы стать колыбелью тому, кто
должен родиться. И женщина первая увидела эту лозу, ибо
взгляд матери острее взгляда отца. Она бросилась к виноградной
лозе, а ее муж поспешил за ней. И когда муж увидел, как жена
его берет сына своего на руки, он заплакал и сказал: «Это мо­
жет быть только наш Вартан».

И это был маленький Вартан. И сомнений в этом быть не
могло, потому что женщина вдруг перестала быть беременной.
— Твой большой живот пропал! — воскликнул муж.
— И боли тоже прошли, — отметила жена.

Они искупали маленького Вартана в роднике у виноградной
лозы. Женщина счастливо засмеялась. И мужчина тоже. И ког­
да женщина поднесла маленького Вартана к своему молочному
роднику, из сосков потекло молоко.
И Вартан пил сладкое молоко своей матери. И его родители
благодарили Бога за то, что молоко дождалось своего часа.
На обратном пути в родную деревню ослик шел не торопясь.
Они ехали в гору. Ландшафт становился все беднее, а подъем —
круче, на склонах все реже встречались деревья, голые скалы
164


сверкали разными красками. И вскоре страна виноградных лоз
осталась далеко позади. Горная тропа, по которой полз ослик,
терялась высоко в горах, а вершины гор терялись в облаках. Они
и не погоняли осла, им некуда было спешить. И не нужно бы­
ло править осликом, так как он знал дорогу. Через несколько
часов они решили передохнуть. Мужчина достал из-под шерстя­
ных подушек бурдюк с водой и плетеную корзину с хлебом. Они
выпили свежей родниковой воды, которую набрали в бурдюк в
стране виноградных лоз. И они поели лаваш, который женщи­
на испекла дома в тонире. После того как они попили и поели,
мужчина взял ребенка из рук женщины, засмеялся и поднял его
над головой.
— Как ты думаешь, наш Вартан знает, где он находится?
— Нет, — сказала женщина. — Давай его мне.
— Он должен знать, что он сейчас находится в стране наших
предков, — сказал мужчина.
— Да ему же абсолютно все равно, — возразила женщина и,
забрав ребенка у мужчины, прижала его к груди. — Ребенок дол­
жен знать только то, что он рядом со своей матерью, — сказала
женщина. И добавила: — А остальное ему все равно.
— Ну, а как насчет его отца?
— Разумеется, — сказала женщина, — еще он должен знать,
что он рядом со своим отцом.
— Если бы наш Вартан уже соображал и глаза его понима­
ли, что они видят, я бы сейчас показал ему все вокруг, — ска­
зал мужчина.
— Глаза его еще наполовину склеенные, — сказала женщи­
на, — потому что Господь Бог не хочет, чтобы он увидел сразу
слишком много, иначе он может испугаться.
— Но ты ведь промыла ему глаза.
— Я их слегка ополоснула.
— А когда он полностью раскроет свои глаза, чтобы увидеть
этот мир?
— Наверное, через несколько дней, —- сказала женщина.
— Если б наш Вартан мог понимать меня и если бы взгляд
его был так же остр, как у орла, я бы сказал ему: «Смотри, Вар­
тан? Это страна наших предков». А потом я показал бы ему на
восток и сказал: «А видишь ли ты ту огромную покрытую сне­
гом гору? Это гора Арарат!»

165


— Но взгляд его не такой острый, как у орла. Он еще ниче­
го не понимает из того, что ты ему говоришь. И нет никакого
смысла показывать ему страну наших предков.
— Не все должно иметь смысл.
— Так, значит, ты показал бы ему гору Арарат?
-Да.
— А что еще?
— А еще город Бакир, — сказал муж и показал пальцем на
восток, где располагался Бакир, — и город Эрзерум, до которо­
го от Бакира всего несколько дней езды в ослиной повозке. Я
бы показал ему и столицу Армении Ани, город тысячи и одной
церкви. И я сказал бы ему: Ани — это город-руины. Ани мертв,
как и само армянское царство, царство богини Анаит и царство
первых христианских церквей.
— Нет, — возразила жена, — наш проповедник Габриэл Амадьян сказал, что армянское царство не погибло.
— И где же оно тогда, если оно не мертво?
— Оно только кажется мертвым.
— И кто это тебе сказал?
— Проповедник Габриэл Амадьян.
— И я бы показал нашему сыну Вартану все армянские де­
ревни и города этой местности. Вот, видишь? Все это у нас ото­
брали турки. Вон там, например, город Урфа. А там — Диарбакир, а еще дальше — Кония. Город Сивас тоже принадлежит
армянам, он тут неподалеку. И если б Вартан меня спросил, как
называются эти горы, я бы ему ответил, что этого я не знаю,
сын мой. Одни называют их Курдскими горами, а другие — го­
ры Айастана. Но один ученый из Франкистана, который од­
нажды был у нас в деревне и показывал нашему городскому го­
лове, мухтару Ефрему Абовяну какую-то странную карту,
сказал: «Вот это — Армянское нагорье. Оно находится в Тур­
ции, но простирается до русской и персидской границы, даже
до Курдистана».

И я бы спросил его: «Видишь ли ты ту реку, что течет вни­
зу? Она называется Карасу, а там еще течет и Мурат. А чуть
дальше — реки Тигр и Евфрат. А когда мы спустимся в повоз­
ке на другую сторону горы, то мы попадем в Малатию. И гдето там кончаются горы и начинается равнина. Там земля от­
крытая, как моя ладонь, и там так жарко, что нужно иметь с
166


собою семь бурдюков воды, чтобы пересечь ее. Я думаю, она
называется Месопотамия».
И я сказал бы ему: «Армяне живут везде, но больше всего их
в нашей местности. Еще здесь живут турки, цыгане, курды, пер­
сы, арабы, евреи, греки, язычники, которых называют езиды, и
многие другие. Ты не должен бояться большинства из них. Будь
осторожен только с турками и курдами».
— Ты прав, — сказала жена. — Как только он станет видеть
мир и, может быть, станет понимать то, что мы ему говорим,
когда у него прорежутся зубки, когда он научится ходить, а не
только ползать на четвереньках, мы скажем ему: «Берегись ту­
рок и курдов».

— А как насчет язычников? — спросила жена. — Это верно,
что они могут заколдовать или сглазить нашего Вартана?
— Нет, — ответил муж. — Это неправда, как и то, что его мо­
гут сглазить цыгане.
— А кто его может сглазить? Турки или курды?
— Нет, — сказал мужчина. — Турки или курды могут только
отрезать ему голову или просто забить до смерти.
— Но кто же может его сглазить?
— Только люди со злыми глазами. А такие есть среди всех
народов, — сказал муж.
— И среди армян тоже?
— И среди армян тоже.
— Я давно это знала, — сказала жена.
— Тогда не нужно было меня об этом спрашивать, — сказал
муж.

После еды мужу захотелось рыбы, и он сказал жене своей:
— Лаваш не насытил меня. Я мог бы съесть сейчас целую
рыбину, и, готов спорить, это сделал бы и наш маленький
Вартан.
— А я считаю, что он не сможет съесть, — сказала жена.
— Каждый раз, когда я думаю о хорошей жирной рыбе, я
вспоминаю озеро недалеко от русской границы.
— Ты имеешь в виду озеро Ван, которое находится рядом с
домом моего брата?
167


— Нет, — ответил муж. — Речь идет об озере, которое я уви­
дел впервые совсем недавно. Как оно могло быть озером Ван?
Если бы это было озеро Ван, то я бы посетил тогда твоего бра­
та, который там живет. Но я уже несколько лет не видел твоего
брата.
— Значит, это было другое озеро?
— Да, другое, — согласился муж. — Я просто забыл назва­
ние. Но раз все озера в этой местности армянские, то это не
столь важно. Обыкновенное армянское озеро.
И муж сказал:
— Это было совсем недавно. Ты была на втором месяце бе­
ременности. Я оседлал осла и был три дня в пути по горам. Я
проезжал по плодородным долинам. Я переправлялся через ре­
ки и пересекал ручьи, я проезжал мимо больших и маленьких
озер.
— Это невозможно, — возражала жена. — В последние два
года ты вообще не выезжал за пределы нашей деревни.
— Но это было, — сказал муж.
— Может, это тебе только приснилось?
— Это тоже возможно, — сказал муж.
И муж сказал:
— Итак, я приехал к этому большому озеру. Там я увидел
рыбака, забрасывавшего сети. Его звали Петр, но он назывался
Петрос, потому что он был армянином.
— Петрос?
— Да, Петрос.
— И что рыбак?
— Ничего особенного. Он только спросил: «Слышишь, как
рыбы говорят между собой?»
«Нет, не слышу», — ответил я.
«Они говорят по-армянски», — сказал рыбак.
«Значит, это армянские рыбы», — решил я.
«Так и есть», — сказал рыбак.

«Турки утверждают, что эти рыбы турецкие», — сказал ры­
бак, — но я-то знаю, что они армянские, ведь я понимаю их
язык».
«Да», — сказал я.
168


«И цветы этой местности говорят по-армянски, и трава, и
даже ветер, что качает кроны деревьев, поет армянские колы­
бельные», — сказал рыбак.
«А турки это знают?» — спросил я.
«Они это знают, но не хотят признавать этого».

— А что же с твоей жирной рыбой? — спросила жена.
— Это была жирная рыба, — ответил муж.
— Что за жирная рыба?
— Та, которую рыбак потом поймал для меня.
— Расскажи мне про эту рыбу. Она действительно была
жирной?
— Да, — сказал муж.

— Рыбак поведал мне одну историю, — сказал муж. — Это
была история о жирных рыбах.
— Расскажи ее мне.
— Ладно, — согласился муж. — Слушай историю, которую
рассказал мне рыбак.
— Жила-была армянская богиня. Звали ее Анаит. Она сиде­
ла на скале над Евфратом и расчесывала свои шелковистые во­
лосы. И каждый раз, когда падал один шелковистый волосок,
его подхватывал ветер.
— И куда он его уносил?
— Далеко, но не за тридевять земель. Ветер никогда не уно­
сил шелковистый волосок за пределы Армении.
— И где же оставался этот волосок, может, в воздухе?
— Нет, — сказал муж. — Нет, он летел вниз и всегда падал в
воду: в реку, в пруд, в ручей или даже в озеро. А иногда и в море.
— И почему?
— Эти волоски становились кормом для рыб.

— И знаешь, что рыбак мне сказал? — продолжил муж.
— Нет, — сказала жена.
— А рыбак сказал, что рыбы здесь так много и она потому
так жирна, что Анаит — богиня плодородия.

— Сколько у тебя детей? — спросил меня рыбак Петрос.
— Одиннадцать, — ответил я. — И будет скоро двенадцать,
потому что жена моя снова беременна.
169


—
—
—
—

Это будет сын? — спросил рыбак.
Надеюсь, что да, — ответил я.
А как ты его назовешь?
Я назову своего сына Вартаном.

— Вартан был армянским героем, — сказал рыбак. — В
четыреста первом году он с шестьюдесятью армянами боролся
против великого персидского царства. И знаешь, какой у него
был боевой клич? — спросил рыбак.
— Нет, — ответил я. — Откуда мне это знать?
— У него был боевой клич: «За Армению и за Христа», —
сказал рыбак.
— Так, значит, Вартан — это армянский герой?
— Да, он один из избранников Иисусовых.

— Хочешь, чтобы твой сын стал героем? — спросил рыбак.
— Нет, — сказал я. — Герои умирают молодыми, а я хочу,
чтобы мой сын жил долго.
— Тогда он не станет героем.
— Да, — сказал я. — Тогда не станет.
— Пусть будет тогда рыбаком, — сказал Петрос. — Как я. Ес­
ли станет твой сын рыбаком, то будет всегда сыт.
— Но я хочу, чтобы он стал крестьянином, — сказал я.
— Пусть будет рыбаком, — настаивал рыбак.
— У армянского крестьянина, — сказал рыбак, — много за­
бот. Он зависит от солнца, дождя, от турецких мытарей и курд­
ских беев, которые, в свою очередь, тоже требуют налоги, а слу­
ги беев угоняют скотину и крадут жен армянских крестьян или
вообще сжигают крышу над его головой.
— Да, поджигают дома, — сказал я. — Это так.
— Они даже могут отобрать его землю.
— Это они тоже могут.
— Поверь мне, пусть лучше будет рыбаком.
— Рыбаком, значит?
— Да, — сказал рыбак.

И рыбак поймал для меня самую жирную рыбу, которую я
когда-либо в своей жизни видел. Он отсек ей голову и сказал:
170


— Мы поджарим ее сейчас на вертеле и съедим. Рыбу нуж­
но есть свежей.
— Да, — сказал я. — Жаль, что мой сын Вартан не может от­
ведать этой рыбы.
— Он будет ловить и есть других рыб, — заметил рыбак.
— Я бы взял эту жирную рыбину для Вартана, но понимаю,
что это невозможно, — сказал я.
— Да, невозможно, — согласился рыбак. — Дохлая рыба на­
чинает через три дня так вонять, как воняет зимой нижняя юб­
ка курдянки, потому что курды моются только летом, когда
можно купаться в реке.
— Так и есть, — сказал я.
И рыбак повторил:
— Твой сын Вартан будет ловить и есть других рыб.

Жена сказала:
— Пусть он будет рыбаком.
— Да, — сказал муж.
— После крещения мы положим ему в колыбель удочку.
— Хорошая мысль, — сказал муж. — Он должен с детства
привыкнуть к удочке.

2
— Это правда, — сказал Меддах. — Сразу после того, как
проповедник Габриэл Амадьян покрестил твоего отца, его мать
положила удочку в колыбель. Хочешь, я опишу тебе колыбель,
в которой лежал твой отец, когда не спал на полной молока гру­
ди своей матери?
— Да, Меддах.
— На первый взгляд, мой голубочек, колыбель выглядела
совсем обычно, своего рода ящик со сточным отверстием, пото­
му что маленькие дети все-таки не всегда достаточно чистоплот­
ны, даже те, кого нарекли Вартаном и кого прочат в герои, хо­
тя они и не обязаны становиться героями. Твой дед смастерил
эту колыбель для своего первого сына. А потом в ней спали все
дети, потому что каждый ребенок, вырастая, оставлял свою ко­
лыбельку в наследство следующему ребенку.
— Так, значит, ничего особенного в этой колыбельке не
было?

171


— Было, мой ягненочек. Твой дед вырезал на колыбели го­
лубку с оливковой веточкой в клюве.
— И что это должно означать?
— Это была голубка Ноя, что поднялась с Ноева ковчега на
горе Арарат, села на землю, которая потом была названа Айастан — страна у подножия горы, и принесла в клюве оливковую
ветвь в знак того, что потоп закончился.

У Хатисянов было принято, что днем новорожденного ука­
чивала бабушка, наверное, потому, что ночью у колыбели сиде­
ла мать, или же потому, что мать ребенка очень уставала от ча­
стого кормления грудью. Бабушка привыкла качать люльку. А
поскольку она не хотела постоянно сидеть у колыбели, она при­
вязывала к своей ноге длинную веревку, конец которой был
прикреплен к люльке. Поэтому она могла ходить по всему дому
или по двору, она могла даже поболтать с соседками перед до­
мом; ей нужно было только слегка дернуть за веревку или по­
шевелить ногой, чтобы успокоить заплакавшего ребенка.
— У моего отца была бабушка?
— Что за глупый вопрос, мой ягненочек. У всех маленьких
детей есть бабушки.
— Действительно, ничего особенного в этой колыбели не
было, — продолжил сказочник, — она была наполнена мелким
песком, который бабушка меняла, как только он становился
слишком влажным. Как я уже тебе говорил, в колыбели было
сточное отверстие, так что песок можно было экономить. Од­
ним словом, это была настоящая армянская крестьянская люль­
ка, сделанная с любовью и предусмотрительностью. Так что ни
в колыбели, ни в твоем отце, который, как и все маленькие де­
ти, плакал или кричал, барахтался или вел себя мирно и тихо,
ничего особенного не было. В целом отец твой был спокойным
добрым ребенком. Он крепко спал первые дни своей жизни,
улыбался во сне, и ему снились полные молока груди его мате­
ри, а иногда и длинная веревка бабушки, за которую она дерга­
ла. Может быть, ему снились и голубка с оливковой ветвью, и
гора Арарат, и страна Айастан, хотя в этом я сомневаюсь.
Когда прадед твоего отца зачал бабушку — я имею в виду ба­
бушку твоего отца, — он сказал своей жене: «Если это будет
сын — а я надеюсь на это, — то мы назовем его Тигран, в честь
172


армянского царя, а если это будет девочка, то назовем ее Сатеник, в честь армянской принцессы».
Но прабабушка ответила: «Это девочка. Я чувствую это. Но
пусть она не будет называться именем принцессы. Давай назо­
вем ее Амест».
«Почему именно Амест?»
«Потому что я чувствую, что ее можно назвать только
Амест, — сказала прабабка.
— Амест — означает «скромная», — пояснил сказочник. — И
поскольку родилась действительно девочка, они назвали ее
Амест.
— Ну и как, это была скромная женщина? — спросила пред­
смертная мысль.
— Нет, — ответил сказочник, — в том-то и дело. В ней бы­
ло все, кроме скромности. Вообще-то она была настоящим цер­
бером и командовала всеми. Ее следовало бы назвать Цовинар,
что означает Нимфа, но одновременно и Молния без грома.
— Она была как молния без грома?
— Да, — кивнул сказочник. — Вспышки ее темперамента не
сопровождались громом. Никто не обижался на нее, когда она
ругалась, потому что она всем желала только хорошего.
— А как она относилась к моему отцу?
— Хорошо.

— И поскольку имя ее не соответствовало ее характеру, —
продолжил сказочник, — то однажды, а точнее, именно в
первую брачную ночь она сказала своему мужу: «Вообще-то
меня следовало назвать Цовинар. Но меня назвали другим
именем».
И муж ответил ей: «Если Господь Бог накажет нас и не даст
нам сына, а пошлет девочку, то назовем ее Цовинар».
— Но случилось иначе, — сказал Меддах. — Никого из ее де­
тей не назвали Цовинар, потому что чем больше они думали об
этом имени, тем меньше оно им нравилось. И лишь тогда, ког­
да одному из их сыновей — а именно Акопу — Бог послал су­
пругу, которую звали Цовинар, Амест сказала своему мужу: «И
все-таки, несмотря ни на что, у нас в семье появилась Цовинар.
Ты же помнишь, так должны были назвать меня».
173


— Итак, — продолжал сказочник, — у Амест появилась не­
вестка по имени Цовинар, молния без грома. И Амест сказала
мужу: «Наверняка жена нашего Акопа — настоящая молния без
грома». Но Амест ошиблась. Потому что и у Цовинар было не­
правильное имя. Она была скромна, и вообще-то ее надо было
назвать Амест.

Несмотря на свой темперамент, а может, именно из-за такого
темперамента, тело бабушки твоего отца было невидимым. Она
была ростом с гнома, худенькая, как черные горные курдские ко­
зы, неистова в своих движениях, жилиста, как бастурма, прессо­
ванное вяленое мясо из крестьянских запасов. Она постоянно но­
сила на шее бусы из чесночных долек для защиты от злых духов
и от сглаза, и поэтому от нее пахло чесноком — некоторых людей
это отпугивало, а у других возбуждало аппетит, потому что чеснок
у нас — одна из любимых специй. Твой отец всегда начинал во­
пить, когда бабушка подходила к его колыбели, наклонялась над
ним, качая своими чесночными дольками, и говорила: «Ну что,
мой бесстрашный паша. Будь умницей, а не то тебя заберут кур­
ды. — И потом с улыбкой добавляла: — Или огромный медведь».
Твой отец после недавнего крещения был еще слишком мал,
чтобы отличать добро и зло и понимать, почему его бабушка носи­
ла чесночные дольки на шее. Он знал лишь то, что женщина, ко­
торая о нем заботится, пахнет чесноком, а другая — сладким моло­
ком. Поэтому было понятно, почему он тянулся больше к матери.
А мать не просто пахла молоком, она и выглядела как дойная
корова. И в этом она была полной противоположностью бабуш­
ки. Медлительная и толстая, с колыхающимися грудями, она
проходила мимо колыбели. Жесты ее, когда она наклонялась над
колыбелью, были плавные, как льющееся молоко. А нежные сло­
ва, которые она шептала маленькому Вартану на ушко, журчали,
как струйки молока, если доить корову в деревянную кринку.
Сладки были слова ее, и сладок был запах ее. Неудивительно, что
маленькому Вартану было очнь приятно, когда мать приближа­
лась к колыбели или брала его нежно на руки, чтобы успокоить.

Голос сказочника был серьезным. Он сказал:
— Каждый армянский ребенок в первые сорок дней своей
жизни находится в большой опасности. В течение этих первых
174


сорока дней жизни мать не должна оставлять ребенка одного.
Хотя, конечно, укачивала ребенка бабушка, и делала она это да­
же тогда, когда находилась вне дома, — при помощи длинной
веревки, как я уже объяснял. Но мать сидела всегда где-нибудь
поблизости. Как матери, так и ребенку возбранялось покидать
дом в первые сорок дней, за исключением дня крещения, когда
они должны были быть в церкви.
— А в чем заключалась опасность для ребенка в первые со­
рок дней его жизни?
— Все дело в злых духах, мой ягненочек. В Армении знают
много злых духов. Есть вишапы-драконы, есть дэвы, есть алки
и многие другие. Есть конечно же джинны, в которых верят и
турки. Многие их этих злых духов мечтают съесть печень ребен­
ка, что злые духи тотчас и делают, если матери нет рядом. Та­
кой случай произошел однажды в деревне, и потом об этом
шептались еще долгие годы.
— Что за случай, Меддах?
— Хочешь, чтобы я рассказал?
— Да, Меддах.

— В далекие времена, — начал сказочник, — когда армяне
первыми среди других народов мира приняли христианство,
святой Григор приказал разрушить в городе Эчмиадзине капи­
ще персидских язычников и построил на его месте первую госу­
дарственную христианскую церковь на свете, и такую роскош­
ную, что сами архитекторы королевского дворца бледнели от
зависти. Город этот и эта церковь существуют и по сей день. И
оттуда все храмы получают святое масло — мерой, миро, кото­
рым совершают помазание маленьких армянских детей во вре­
мя крещения. Ну так вот, мой ягненочек: так произошло, что у
соседей Хатисянов родился ребенок, девочка, которую окрести­
ли именем Такуи, что значит «королева». Мать маленькой де­
вочки предупреждали: «Не спускай глаз с ребенка в первые
сорок дней его жизни. Не забывай, что злые духи, обитающие в
темноте, очень злятся от того, что у тебя такой красивый ребе­
нок, да еще и по имени Такуи». Но мать ребенка рассмеялась и
сказала: «С моей девочкой ничего не случится. Ведь проповед­
ник Габриэл Амадьян помазал ее святым маслом-мероном».
И когда ее спросили, купала ли она ребенка после миропо­
мазания, она ответила с улыбкой: «Конечно же купала».
«Вода была маслянистой?»

175


«Конечно же маслянистой; она была покрыта сверху плен­
кой масла-мерона».
«Это была святая вода?»
«Конечно же святая».
«И что ты сделала с этой святой водой? Ты ее выплеснула?»
«Я обрызгала ею все вокруг дома».
«Против джиннов?»
«Конечно, против джиннов».
«И ты думаешь, что джинны боятся святой христианской во­
ды?»
«Конечно же боятся».

— И так повелось, — продолжал сказочник, — что мать час­
то оставляла ребенка одного. Она положила в колыбель Библию,
повесила над дверью чесночные дольки и к дверным рамам при­
била концами вниз несколько подков — так делают все в дерев­
не, чтобы уберечься от злых духов. Она даже поставила рядом с
колыбелью метлу, потому что джинны очень боятся метел и
прутьев, но и это не помогло.
— А почему не помогло?
— Слушай дальше, мой ягненочек, — сказал Меддах. — Од­
нажды женщина вернулась домой, набрав воды из родника, где
она заболталась со старыми бабами, и увидела...
— Что увидела?
— Ребенок исчез.
— Исчез?
— Да, просто исчез. Больше его никогда не видели.
— Мне кажется, —• сказал Меддах, — что я, сказочник, ког­
да-то очень давно сидел рядом с твоим отцом. Ему было как раз
три недели от роду, и он смотрел на меня своими большими
темными армянскими глазами.
— Ну что, маленький засранец, — сказал я ему, — ты не бо­
ишься?
И твой отец, который не умел еще разговаривать, ответил
мне:
— А чего мне бояться, Меддах? Бабушка качает мою колы­
бель, дергая за веревку, а моя мать вышла в хлев пописать, но
сейчас она вернется, чтобы накормить меня.
— Верно, — говорю я ему. — Ты абсолютно прав. Но разве
ты не знаешь, что матери не должны оставлять своих детей ни

176


на одно мгновение без надзора, пока им не исполнится сорок
дней. Достаточно одной-единственной секунды — и ребенок ис­
чезнет на веки вечные.
И отец твой спрашивает:
— Из-за джиннов?
И я отвечаю:
— Да, джинны мечтают съесть твою печень. И будь внимате­
лен. Твоя мать сейчас писает в хлеве, а когда она вернется, те­
бя может уже не быть, так как джинны унесут тебя.
Но отец твой смеется и говорит:
— Нет, джиннам это не под силу, потому что проповедник
Амадьян — это было во время крещения — помазал меня свя­
тым маслом-мероном, и потому что бабушка, после того как ис­
купала меня, окропила водой с пленкой святого масла-мерона
вокруг дома. Джинны не могут пройти в этот освященный круг.
И знаешь почему?
— Нет, — отвечаю я. — Не знаю.
— Потому что меня охраняет Иисус Христос.
— Ну, я не знаю, — говорю я. — Христос не всегда оказыва­
ется там, где он нужен. Многие армянки верили в силу масламерона, но все же джинны забирали их детей.

Я рассказываю твоему отцу, как это было, когда его мать за­
чала в двенадцатый раз:
— Если ранним утром выйти из деревни и двигаться около
часа по узенькой тропинке в направлении солнца, то попадешь
в хижину, в которой живет старуха Бюльбюль.
— Бюльбюль? — переспрашивает твой отец.
И я говорю:
— Да. Имя это означает «соловей». Просто Соловей, Бюль­
бюль. И знаешь почему?
— Нет, — отвечает твой отец.
— Потому что она повивальная бабка и всегда поет, когда
роженица кричит. Она поет настолько проникновенно, что ро­
женице начинает казаться, что это ее собственный голос. И по­
ет она до тех пор, пока не появится на свет ребенок.
— Она поет, как соловей?
— Нет, мой ягненочек, — говорю я. — Голос ее противнее
рева осла, о котором пророк сказал, что у него самый ужасный
голос среди всех созданий Аллаха.
177


— У многих людей пробегают мурашки по коже, — говорю я
твоему отцу, — и многие осеняют себя крестным знамением,
когда кривоногая Бюльбюль появляется на своем безымянном
осле. Но ты не должен бояться, даже если люди говорят, будто
ее околдовали джинны и превратили в страшную тайну, которая
передвигается на двух корявых ногах, разговаривает хриплым
мужским голосом и имеет серую козлиную бороду.

Как бы то ни было, никто достоверно не знает, кто она и от­
куда. Говорят, что Бюльбюль родом с дикого нагорья Хаккари,
что она дочь курдского шейха и что матерью ее была одна из его
наложниц. Рассказывают, что шейх, ее отец, не умел ни писать,
ни читать, но жажда знаний у него была огромная. Поэтому он
иногда приказывал похитить для себя хафиза, мусульманина,
который знал наизусть весь Коран. Иногда его люди похищали
сказителей с базаров больших городов и приводили их, закован­
ных в цепи, в его шатер. Шейх заставлял хафизов читать самые
мудрые высказывания из Корана. А сказители должны были
рассказывать все истории, которые они знали. А это значит, что
Бюльбюль, будучи еще девочкой, все это слышала, и вскоре она
усвоила все самые важные суры Корана, знала все истории и
сказки меддахов. Говорят, однажды этот шейх поймал старого
сказочника, которому уже было за сто лет. И поскольку меддах
был очень стар, то иногда засыпал во время своего рассказа.
Бюльбюль, тогда еще маленькая девочка, частенько сидела ря­
дом с ним и просто продолжала рассказывать дальше, так же,
как и старик, а иногда даже лучше. Она просто-напросто дово­
дила историю до конца.
— А почему Бюльбюль не осталась со своим племенем?
— Потому что племя ее матери ушло с нагорья Хаккари и она
ушла со своей матерью. Бюльбюль прокляла своего отца. И она
прокляла все племя. Они ушли далеко. Мать Бюльбюль умерла от
холеры. И так случилось, что Бюльбюль, которой тогда было
десять лет, попала к цыганам и некоторое время кочевала с ними
по стране, пока не отстала и от них. Тогда она стала бродить по
деревням и по городам — никто не знает где. Когда она появи­
лась впервые в Йеди-Су, она была уже кривоногой, горбатой, и
первые седые волосы пробивались на ее подбородке, хотя она и
не была очень старой. Приехала она на безымянном сером осли­
ке, имея при себе палку и мешок. Говорят, что мешок был полон
всяких украшений и золота. Построила она себе хижину в горах
178


и с тех пор живет там со своими домашними животными, кото­
рых приобрела с течением времени. Бюльбюль не боится никого.
Никто ей ничего плохого не делает, потому что даже дикие кур­
ды, живущие высоко в горах, боятся ее проклятий».
И Меддах продолжил: «Я рассказывал твоему отцу, что, ког­
да твоя мать забеременела тобой, Бюльбюль прискакала на сво­
ем безымянном осле в деревню. И она сказала твоей матери:
— Тебе нельзя смотреться в зеркало в течение девяти ме­
сяцев.
— А я никогда и не смотрюсь в зеркало, когда бываю бере­
менна.
— Это хорошо, — сказала Бюльбюль.
— Моя мать всегда меня об этом предупреждала, — сказала
твоя мать. — Она говорила каждый раз, когда я беременела: не
смотрись в зеркало во время беременности.
— Она поступала верно, предупреждая тебя, — сказала
Бюльбюль.
— Только она никогда мне не объясняла, почему я не долж­
на этого делать.
— Почему, почему? — прохрипела Бюльбюль. — Я думаю,
потому что младенцы во чреве материнском очень любопытны,
но одновременно и недоверчивы... и потому что младенец из
материнского чрева наблюдает за всем, что делает его мать.
— За всем, что я делаю?
— Да, за всем, что ты делаешь.

И Бюльбюль сказала:
— Когда ты смотришься в зеркало, ребенок может, приняв
твое отражение за настоящую мать, перевернуться в животе и
лечь неправильно. А если ребенок это сделает, они умрут — и
мать, и ребенок. И умрут они во время родов. Ребенок умрет ти­
хо, а мать — с криком на устах. Мне уже довелось это пережить.
Одна роженица, чей ребенок лежал неправильно, кричала так
громко, как визжат свиньи неверных, когда их режут.
— И так оно и было, — сказал Меддах, — мать твоего отца
девять месяцев не подходила к зеркалу. И когда пришло время
и маленький Вартан должен был родиться и увидеть свою мать,
она даже не представляла, как теперь выглядит.
179


— Итак, я сижу рядом с колыбелью твоего отца, — расска­
зывает Меддах, — и говорю ему: не бойся. Злые духи не заберут
тебя. Все это выдумки, сказки. По-настоящему опасны курды и
турки. И когда ты вырастешь, защити себя святым миром, ок­
ропи свой маленький пенис маслом-мероном. Когда ты станешь
большим, твой пенис тоже будет большой, а курды и турки име­
ют дурную привычку отрезать пенис армянским мужчинам, осо­
бенно тогда, когда происходит Большой депк, Большое несчас­
тье, когда случается Это.
И твой отец спрашивает:
— Какой депк, какое несчастье, что Это?
И я отвечаю:
— Депк и есть депк. Особое событие, случай, несчастье.
Депк — это резня.
— Не бойся, — говорю я своим сказочным голосом твоему
отцу, лаская маленького Вартана, которому всего три недели от
роду. — Сейчас нет резни, во всяком случае, в этой местности.
Сейчас тебе угрожают лишь суеверия односельчан.
И я продолжаю, улыбаясь:
— Слушай, мой ягненочек. В соседнем доме недавно кто-то
умер. И скоро твоя мать вернется из хлева и возьмет тебя на руки.
— А потом?
— Потом она убежит с тобой на крышу — у всех армянских
домов плоские крыши.
— Но зачем это нужно?
— Это нужно для того, чтобы покойник, когда его несут на
кладбище, не забрал тебя с собой. Покойники забирают младен­
цев лишь в том случае, если ножки ребенка находятся близко к
земле. А на крыше младенец в безопасности. Здесь покойник
уже бессилен что-либо сделать.

И я говорю маленькому Вартану:
— В деревне один-единственный гроб, которому уже более
ста лет. Скоро покойника будут выносить. И скоро твоя мать
вернется из хлева и унесет тебя на крышу.
— Ты, наверное, хочешь знать, почему в деревне всего один
гроб, да еще и столетней давности?
— Да, — говорит маленький Вартан. — Почему это так?
180


— На всех жителей деревни есть только один гроб, — сказал
я. — Потому что гроб используется только для того, чтобы от­
нести покойника на кладбище. А потом пустой гроб приносят
обратно.
— А как же хоронят мертвецов?
— Без гроба, мой ягненочек, их просто заворачивают в са­
ван. Так были похоронены все твои предки.
— А что делают с гробом после того, как его пустым прино­
сят в деревню?
— Гроб дожидается следующего покойника, мой ягненочек.
Быть может, твоего деда, который уже очень стар, или же когонибудь из соседей.
— А как похоронят меня?
— У тебя еще есть время, мой ягненочек. Тебе всего-то три
недели от роду. Если тебя раньше времени не убьют турки или
курды или не скосит какая-нибудь тяжелая болезнь, то ты до­
живешь до глубокой старости. Может, доживешь даже до ста
лет, а может, и больше. И когда тебе закроют глаза, люди ска­
жут: «Этому гробу уже за двести лет, потому что ему было уже
больше ста лет, когда родился усопший». Но ты можешь быть
спокоен: гробом будут пользоваться еще очень долго, потому
что сделали гроб армянские ремесленники, а они — лучшие в
мире. Все, что они делают, служит людям многие годы.

Когда-нибудь тебя посадят на пол, где ты сможешь свобод­
но барахтаться и где тебя не будет стеснять колыбель, но твоя
мать будет внимательно следить за тем, чтобы на тебя не насту­
пили. И она вспомнит о том, что ей говорили, в том числе и ста­
рая Бюльбюль: «Первые сорок дней жизни ребенка очень опас­
ны. Будь внимательна, Цовинар, не перешагни через ребенка,
иначе он расти не будет. Но если ты случайно перешагнешь че­
рез него, то обязательно перешагни обратно, чтобы разрушить
заколдованную арку. Тогда он вновь сможет расти».
— Послушай, мой ягненочек, — сказал я твоему отцу. — Ты
переболеешь многими болезнями, как и все маленькие дети, но
ты не бойся. Твоя бабушка будет ставить тебе на спину банки,
сделанные из козьих рогов. Козьи рога спиливают так, чтобы
они были как чашки, потом, разогрев их в тонире над пламе­
нем, прикладывают к спине и держат, пока кожа не покраснеет.
Твоя бабушка сделает иголкой на этих красных пятнах несколь­

181


ко царапин и поставит на них пиявок, которые высосут дурную
кровь вместе со всеми болезнетворными микробами. Когда пи­
явки надуются от выпитой крови настолько, что вот-вот лопнут,
бабушка соберет их в кружку с соленой водой, чтобы они выпу­
стили кровь обратно. Для уверенности твоя бабушка будет их
массировать и надавливать на них, пока пиявки не выпустят все
остатки крови в соленую воду. Потом бабушка заново поставит
пиявки на те места, где остались капельки твоей спекшейся кро­
ви. Они будут сосать до тех пор, пока ты не выздоровеешь.
— А если это не поможет? — спрашивает Вартан.
— Тогда бабушка снимет с тебя всю одежду, которая так или
иначе соприкасается с твоим больным телом, и вывесит ее на
священном дереве, что стоит одиноко на деревенской площади.
И если священное дерево не стряхнет с себя одежду, то все бо­
лезни, которые были вынесены вместе с одеждой из дома, ис­
чезнут.
— А есть ли такое священное дерево... здесь, в Йеди-Су?
— Конечно, мой ягненочек. Каждая деревня в этой местно­
сти имеет священное дерево.
— А почему оно священное, Меддах?
— Никто этого не знает, мой ягненочек... или, скорее всего,
никто уже не помнит, кто и когда назвал дерево священным,
ведь в каждой деревне это произошло очень давно. Достаточно
было заночевать под деревом дервишу или святому Саркису, и
дерево уже называлось священным.
— А святой Саркис бывал в этой местности?
— Конечно, бывал.
— Со временем у тебя начнут резаться зубы. И когда начнет­
ся болезненный зуд, твоя бабушка обработает десны ракией или
армянской водкой, охи, изготовленной в стране виноградников.
Она будет массировать твои десны этим напитком, приговари­
вая: «Да не выпадут зубы его до ста двадцати лет». Ну, что ты на
это скажешь?

Я говорю твоему отцу:
— Ну, маленький ссыкун. Ты когда-нибудь бывал на армян­
ском кладбище в Йеди-Су? Конечно же нет. Лучше всего там в
Чистый понедельник, на следующий день после Пасхального
воскресенья. В этот день на кладбище собирается вся деревня.

182


А курды, турки, цыгане спускаются с гор в долину и расклады­
вают свой товар перед кладбищем. Да, мой ягненочек. Это по­
хоже на базар. Его так и называют: базар в Чистый понедельник.
В этот день все усердно молятся на кладбище, а после посеще­
ния кладбища устраивается праздничный пасхальный обед. И
поскольку, по обычаю, священник может забрать весь остаток
пахлавы домой, то этот день называют еще «день пахлавы свя­
щенника».
— Рассказать тебе что-нибудь еще? Например, о том, как по­
хоронили твоего прадеда?
И твой отец, которому было всего три недели от роду, по­
просил:
— Расскажи!
— Дело было так: твоего прадеда уже опустили в свежевыры­
тую могилу, но еще не засыпали землей. Когда начали засыпать
могилу, сын твоего прадеда, то есть твой дед, быстро положил в
могилу бутылку водки — ракии или охи, я не знаю точно, но, во
всяком случае, это была очень хорошая водка... И все потому,
что твой дед верил, что душе армянина требуется три дня, что­
бы покинуть могилу. Через три дня светлая душа возносится
прямо на небеса, а черная душа не может перешагнуть защит­
ный порог светлых мыслей у райских врат. И твой дед подумал:
может быть, водка подсобит душе усопшего, который слыл пья­
ницей, кутилой и бабником, перескочить порог светлых мыслей.

— Вот так, — сказал я. — И тогда твой дед достал из карма­
на еще одну бутылку водки, а вместе с ней и серебряный стакан,
наполнил его и залпом выпил за упокой. И все, кто стоял там,
сказали: правильно. Потом они сказали, обращаясь к твоему де­
ду: «Дай Бог, чтобы те дни, которые не прожил покойный, доба­
вились к твоим дням». Но твой дед возразил: «Нет, не к моей
жизни, а к жизни моего внука Вартана, которого Акоп и Цовинар еще не зачали, но который все равно когда-нибудь родится».
«Акоп и Цовинар хотят его или нет? Этого маленького Вар­
тана?»
«Конечно, хотят, — ответил твой дед. — Но правда, их при­
шлось долго уговаривать».
И тогда все выпили по чуть-чуть водки твоего деда и сказа­
ли при этом: «За нашего маленького Вартана, который еще не
родился».

183


— А что, меня действительно тогда еще не было? — спросил
Вартан.
— Тогда еще не было, — ответил я, сказочник.
— Ты даже не представляешь, где сейчас находишься, — гово­
рю я Вартану, который как раз в эту минуту в очередной раз на­
пустил в пеленки и начал тихо плакать. — Ну-ка угадай, где ты?
— Я лежу в своей колыбели, — отвечает Вартан, — в колы­
бели с голубкой и оливковой веткой. Я только что напустил в
пеленки и жду, когда придет моя мама.
— Ты лежишь в колыбели, это верно, — говорю я. — Но ты
не знаешь, где находится колыбель.
— Да, не знаю, — соглашается Вартан.
— Так вот, она стоит на своих полукруглых ножках на рас­
стоянии трех больших шагов от тонира, который расположен в
середине жилой комнаты.
— Я этого не знал, — сказал Вартан.
— Крестьяне Йеди-Су называют жилую комнату «ода», и
только мухтар, староста, называет ее «селамлик».
— А что, все жилые комнаты пахнут так же странно, как на­
ша?
— Все они пахнут почти одинаково, — говорю я, — хлевом.
Потому что хлев находится рядом и домашние животные прохо­
дят в хлев через жилую комнату.
— А почему это так?
—- Я точно не знаю, мой ягненочек. Но я думаю, что раньше
армяне держали свой скот в оде, потому что зимой огонь в тонире был недостаточно жарким. И я могу тебе сказать, что здесь
пахнет не только хлевом, но еще и дымом, потому что в доме
нет дымохода. А еще пахнет пряностями и бастурмой... Ты же
знаешь, что такое бастурма — высушенное мясо, кусочки кото­
рого дают маленьким детям пожевать. А еще здесь пахнет сли­
вочным маслом, и сыром, и остатками медового пирога, кото­
рый недавно испекла твоя мать.

— Когда Айк, прародитель армян, шел со своими подданны­
ми к горе Арарат — а это было очень давно, мой ягненочек, еще
до нашей эры, — он пришел в эту деревню. Правда, деревни в
этом месте тогда еще не было, а была здесь безлюдная долина.
Там, где вырыт сейчас ваш тонир, Айк остановился и сказал:
«Один из моих потомков обоснуется здесь, и выроет яму для ог­
ня, и назовет ее тонир».
184


Так оно и случилось. Однажды ехал на осле по этой долине
мужчина, которого тоже звали Айк. Он так устал, что не мог уже
дальше держать свой путь; да к тому же был он голоден, ему хо­
телось пить, он совсем замерз. Мужчина решил отдохнуть. Осел
сам нашел дорогу к одному из семи родников, свежей воды ко­
торого так хотелось мужчине. После того как они утолили жаж­
ду, мужчина вернулся на то место, где он решил остановиться и
где сейчас находится ваша ода. Он вырыл яму для огня, разжег
огонь и сказал: «Я назову эту яму «тонир». И тогда он услышал
голос с небес: «Это святой тонир. Построй дом над тониром.
Возьми себе жену, и пусть вас обвенчают перед ним».
И я киваю на тонир и говорю своим сказочным голосом:
— Видишь, мой ягненочек. Перед этим тониром был обвен­
чан Айк. И над тониром он выстроил дом.

Пока семья Айка состояла только из отца, матери и детей, он
называл ее «ынтаник». Позже, когда возник уже целый род, они
назвали себя «гердастан».
Поначалу была всего одна комната без окон, в которой жи­
ли Айк со своей женой, детьми и скотом. Но вскоре Айк пере­
городил эту комнату, построив вдоль нее прочную, поддержива­
емую балками деревянную стену, которая должна была с того
дня разделять людей и животных. Но, несмотря на это, в доме
становилось все теснее и неудобнее. И потомки Айка пристраи­
вали к дому патриарха свои комнаты со своими стенами и кры­
шей. Это было очень давно. Но об этом знает каждый житель
деревни. И, проходя мимо, они показывают на дома потомков
Айка и говорят: «Здесь живут Хатисяны... весь их род, вернее,
те, кто остались и еще не уехали».
— Мой ягненочек, — говорю я. — Ты даже не знаешь, как
выглядит твоя деревня. Выглядит она обычно, как любая армян­
ская деревня, которая всегда чище курдской и турецкой. Дома
здесь построены из глины, щебня и обработанного камня скаль­
ных пород, с крышами из тополиных веток. Самый большой
дом принадлежит мухтару Ефрему Абовяну, который уже много
лет является городским головой Йеди-Су. Конечно, улицы здесь
немощеные, но каким же им быть в деревне! Есть в Йеди-Су
святой источник, в котором много веков тому назад купался

185


святой Саркис. А еще в деревне есть семь родников, один из ко­
торых называется Катнахпюр, что означает «молочный родник».
И я продолжаю:
— Мой ягненочек, в роднике Катнахпюр не течет молоко,
но, если у кормящей матери оно пропало, ей достаточно один
только раз помолиться у этого родника, осенить себя крестным
знамением и опустить свои груди в воду, чтобы они вновь ожи­
ли и набухли. Ты наверняка хочешь узнать, мой ягненочек, что
делала твоя мать, когда ее обвислые сухие груди печально бол­
тались, как студень, при малейшем движении? Так вот, мой яг­
неночек: она прилежно молилась и крестилась — конечно же
перед родником Катнахпюр — и потом опустила свои груди в
воду, и через некоторое время они снова стали полными и соч­
ными.

Чужеземец, скачущий по караванному пути между Бакиром
и Эрзерумом и подъезжающий к перекрестку с указателем на
Ван, Бакир, Муш, Кайзери, Конья и Диарбакир, даже не пред­
полагает, что на расстоянии полудневного пути от перекрестка
есть деревня, которая спряталась между голыми склонами гор в
одной из долин плоскогорья на отдалении двадцати пяти сига­
рет от курдского палаточного лагеря Сулеймана-аги, или, как
его еще называют, Сулейман-бея. Если бы чужеземец решился
сойти с караванного пути, чтобы полдня скакать по горному
бездорожью в направлении деревни, то и тогда бы он не увидел
деревни, даже случайно оказавшись рядом с ней. А все потому,
что, невидимые для постороннего путника, который, ничего не
подозревая, поднимается по серпантину ослиной тропы в ЙедиСу, первые домики деревни, как птичьи гнезда, неприметно
прилепились к скалам.
— А крыши домов тоже не видны?
— Нет, мой ягненочек. То есть их можно увидеть, но лишь
тогда, когда будешь уже над ними.
— А как это можно оказаться над ними?
— Очень просто: конец ослиной тропы проходит над крыша­
ми и спускается в деревню. И чужеземцу следовало бы смотреть
вниз, чтобы увидеть крыши среди скал. Но обычно все путники
смотрят вперед.
— А разве не нужно смотреть вперед?
— Нужно, мой ягненочек, но не всегда.
186


— Когда твоя мать была беременна тобой на третьем месяце,
мимо деревни по тропе скакал какой-то курд. Ехал он против
света утреннего солнца. У въезда в деревню конь его споткнул­
ся и заскользил вниз с серпантина, но не глубоко и не опасно;
и так вот случилось, что курдский наездник оказался со своей
лошадью прямо на крыше вашего дома.
— С лошадью на крыше?
— Да, мой ягненочек.
— Разве моя мать не испугалась?
— Еще как! Дело в том, что крыша, сделанная из тополиных
веток, обрушилась и курд со своей лошадью свалился прямо в
вашу гостиную — то есть в селамлик, или оду. Вот так-то, мой
ягненочек. А твоя мать, которая в это время дремала, услышав
страшный грохот, проснулась и увидела курда с лошадью, сва­
лившегося через крышу дома прямо рядом с тониром.
— И что моя мать сделала?
— Ничего не сделала, мой ягненочек. Она испуганно устави­
лась на курда и его лошадь.
— А что сделал я, Меддах?
— А ты оттого, что твоя мать так испугалась, чуть не выле­
тел кувырком из живота.
— То есть у моей матери чуть было не случился выкидыш?
— Почти, мой ягненочек. Твоя мать чуть было не потеряла
тебя. И тогда не было бы Вартана. И Вартан, который не родил­
ся бы, не смог бы жениться и произвести на свет сына, которо­
го он назвал бы Товма.
— Так у меня будет сын, Меддах?
— Разумеется, у тебя будет сын.
— И я его назову Товма?
— Товма!
— А чем там все это кончилось, с курдом и его лошадью?
— Так, как я тебе уже рассказал.
— То есть курд скакал против света утреннего солнца?
-Да.
— И его конь споткнулся? Сполз с тропы? Свалился с края
скалы? И очутился на крыше нашего дома?
— Вот именно.
— И провалился вместе с лошадью в нашу гостиную, кото­
рая могла бы называться селамлик, но называлась ода? И конь

187


вместе с наездником упали рядом с тониром, где горит, полыха­
ет или тлеет кизяк?
— Да, мой ягненочек.
— И моя мать испугалась до такой степени, что чуть не по­
теряла меня?
— Вот именно.
— Что означало бы, что я не стал бы никогда отцом, потому
что меня просто-напросто не было бы?
— Да, мой ягненочек.
— И соответственно, моего сына Товмы, который когда-ни­
будь появится на свет?
— Так оно и есть, мой ягненочек. Его бы тоже никогда не
было. — Я тихо смеюсь про себя и говорю: — Но, как ты ви­
дишь, ничего серьезного не произошло. Только твоя бабушка
вышла из соседней комнаты, увидела курда, его лошадь и схва­
тила кочергу, лежащую у тонира, которая вообще-то не была
кочергой, а просто длинной железкой для помешивания кизя­
ка. Итак, она схватила эту железку и замахнулась на курда и
его лошадь. И веришь ты или не веришь, но курд испугался и
галопом ускакал из комнаты. Исчез мгновенно.
— Вот это здорово! — говорит маленький Вартан, которому
всего три недели и который еще не умеет говорить. — Моя ба­
бушка довольно смелая. Кто бы мог подумать!
— Да, мой ягненочек. Твоя бабушка бесстрашный человек.
— Она, случайно, не первая армянка, которая отважилась за­
махнуться кочергой на дикого курда?
— Ты имеешь в виду... во всей многовековой истории армян­
ского народа?
— Да, Меддах.
— Я этого не знаю, мой ягненочек. Об этом надо спросить
историков. Во всяком случае, мне, Меддаху, другой такой слу­
чай не известен.

И я, Меддах, говорю маленькому Вартану:
— Твоя бабушка не всегда была мегерой, мой ягненочек. Но
кто видит ее в первый раз, не может себе представить, что она
когда-либо могла быть другой.
— Какой другой, Меддах?
— Ну, просто другой, мой ягненочек. Много-много лет тому
назад, когда она вышла замуж за твоего деда и переехала в этот
дом, она была маленькой, запуганной невестой. Ей было две­
188


надцать лет. У нее почти не было грудей, волос в паху, зато у
нее были большие уши и вообще не было языка.
— Но, Меддах, этого же не может быть?
— Может, мой ягненочек. И это было так. Потому что ее
свекровь сказала ей после первой брачной ночи: «Гелин!» —
так по-турецки называют молодую невесту, хотя для этого есть
и армянское слово, она могла, например, просто сказать
«харе», то есть невестка. Но турецкое слово требует больше на­
пряжения при произношении, звучит немного резковато, вну­
шает уважение, может быть, даже страх, считается правильным
и действенным в обращении двух женщин различного семей­
ного положения. Понимаешь, мой ягненочек? Ну, так вот, све­
кровь сказала: «Гелин! Теперь у тебя есть только уши, языка у
тебя нет. Тебе можно разговаривать только с маленькими деть­
ми и со своим благоверным супругом, когда ты с ним наеди­
не, но и то лишь в том случае, если он сам к тебе обратится,
понятно? С остальными разговаривать тебе нельзя, особенно
со свекром и с братьями мужа, а то люди скажут, что ты бес­
стыжая».
«А когда мне можно будет разговаривать с остальными?» —
спросила твоя бабушка.
«Только тогда, когда родится твой первый ребенок, — отве­
тила свекровь. — И когда это время придет, я сама тебе скажу:
«Гелин! У тебя теперь есть язык».
Армяне называют испытательный срок молодой невестки
«нор харснутюн», а обет молчания — «мундж». Действительно:
я, Меддах, спрашиваю себя: зачем Господь Бог дал молодым не­
вестам язык, если свекровь запрещает им говорить? И даже мать
свекрови сказала твоей молодой, двенадцатилетней бабушке:
«Гелин, проглоти свой язык!»

— Вообще-то, мой ягненочек: если закон писаный, его лег­
ко обойти, но против неписаного закона семьи восставать нель­
зя. И твоя молодая бабушка знала это. Она строго придержива­
лась старых обычаев. И только тогда, когда появился на свет
первый ребенок, она снова стала разговаривать.
Твоя бабушка была самой молодой женщиной в доме. Она
должна была выполнять все «низкие» работы. Кроме того, в ее
ежедневную обязанность входило убирать за всеми по утрам по­
189


стели, даже постели своячениц. Потому что в кертастане никто
не убирал сам за собой постель — это делала самая молодая ге­
лии. А во дворе, за дверями, стояли соседи и наблюдали, дела­
ет она это или нет.
— А если бы она не убирала постели? — спрашивает малень­
кий Вартан.
— Тогда люди бы сказали: «Погляди-ка, в этом кертастане
каждый сам убирает свою постель, значит — семья беременна».
То есть — распадается.
Чем больше детей рожала твоя бабка, тем прочнее станови­
лось ее положение в кертастане. Она родила четырнадцать де­
тей. Твой отец, мой ягненочек, был самым младшим. Ей было
уже почти сорок, когда он появился на свет. И ты, мой малень­
кий Вартан, тоже самый младший ребенок своей матери, хотя
ты всего лишь двенадцатый. Вот так и получилось, что бабушка
у тебя уже довольно пожилая. Кстати, она уже стала главой ва­
шего рода.
— Ей подчиняется каждый член семьи?
— Так точно.
— Тогда она наверняка самая старшая женщина в доме?
— Нет, мой ягненочек. Твоя прабабка самая старшая. Но ее
уже никто не воспринимает всерьез, потому что с возрастом она
стала слабоумной. Твоя прабабка все время сидит в полузабытьи
перед тониром — ты ее увидишь, если поднимешь голову.
Мой ягненочек! Груди твоей бабушки такие же сморщенные,
как ее лицо и руки. Но огонь в глазах пылает так живо, как пла­
мя в тонире. Такой же живой у нее и язык, который говорит
всегда то, что диктует сердце. Словно ее речевой аппарат мстит
за время долгого молчания. Никто не может так ругаться, как
твоя бабушка.

— Угадай-ка, мой ягненочек, что говорила твоя бабка тому
курду, когда гнала его кочергой из комнаты?
— Откуда мне это знать, Меддах?
— Ах ты, сукин сын, — кричала она, — ах ты, потомок бе­
шеного барана! Ах ты, вонючий курдский мешок с яйцами!
Передай своему бею, что я его вместе со всем вашим сбродом
посылаю к черту. Чтоб отсохли яйца ваших мужчин! Чтоб вас
всех повесил падишах из Константинополя! Чтоб ваши дети
190


сдохли от холеры, а ваши мужчины — от болезни из Франкистана, которой заражаются в борделях, вот только название я,
старая женщина, забыла, забыла, как называется эта болезнь.
Чтоб джинны и алки жрали печени ваших детей! Чтоб на вас
потоп сошел!
— Скажи, Меддах. Почему в моей бабке так много ярости?
— На то есть свои причины, мой ягненочек.
Курды по сравнению с турками — народ безобидный, но ар­
мянские матери больше боятся курдов, чем турок. И материн­
ский страх чувствуют их дети, даже еще не родившиеся. Матери
знают это, и поэтому они говорят детям: «Смотри! Будешь себя
плохо вести, тебя заберет большой медведь или курд!»
— А какие курды имеются в виду?
— Не те, что живут в городах, мой ягненочек, и не те, что
живут полукочевниками. Женщины боятся диких горных курд­
ских племен. Они время от времени крадут женщин, режут их
мужей, грабят деревни и сжигают дома.
— А почему они это делают?
— Я этого точно не знаю, мой ягненочек.
— Ну, мой ягненочек, во всяком случае, это очень сложно.
Но я попытаюсь тебе объяснить. Например, это имеет отноше­
ние к налогам.
— А что такое налоги, Меддах?
— Ну, мой ягненочек. Налоги есть налоги.
— Значит, так, мой ягненочек. Курды не платят туркам на­
логов, потому что не считают это нужным. И совсем недавно
константинопольский падишах послал конный пятитысячный
отряд для сбора налогов. Но, веришь или нет, этот пятитысяч­
ный отряд исчез. Все было очень просто. Курды заманили сол­
дат наверх, на перевалы, а потом поодиночке перестреляли
всадников, угнали лошадей, сняли с солдат сапоги и мундиры,
сбросив голые трупы в ущелье. А поскольку падишах боится еще
раз потерять солдат и лошадей, он оставил курдов в покое. Но
при этом он сдирает с армян двойные или тройные налоги.
— Я этого не понимаю, Меддах.
— Дело вот в чем, мой ягненочек: турецкие сборщики нало­
гов попросту регулярно грабят армян. Армяне должны платить

191


не только налог с неверных под названием «райа», но еще и по­
душный налог, а кроме того, другие налоги и сборы, которые я
не буду перечислять. Но прежде всего они должны платить на­
лог за освобождение от воинской обязанности, этот налог назы­
вается «бедел». Ни один армянин не спрячется от бедела, и ты
тоже, мой ягненочек.
— А почему, Меддах?
—- Потому что армянам запрещено носить оружие и, соответ­
ственно, они не могут служить в армии.
— Им запрещено служить в армии, но они обязаны платить
бедел?
- Да.

— А какое это отношение имеет к курдам? Мне очень даже
нравится, что курды не хотят платить налоги и категорически
отказываются исполнять эту гражданскую обязанность. Очень
даже нравится. Я лично тоже не приемлю налоги, хоть мне все­
го три недели от роду и я даже толком не знаю, что это такое.
— Так получается, что курды не платят туркам налоги, а взи­
мают их с армян.
— Я думал, армяне платят налоги туркам?
— Они должны платить их еще и курдам.
— Так, значит, они платят вдвойне?
— Больше чем вдвойне, мой ягненочек. А если они не могут
уплатить все налоги, их дома сжигают, отнимают землю да еще
сажают в тюрьму.

— Ну а как это делают курды?
— Следующим образом, мой ягненочек: в этих краях есть
бей, одновременно являющийся и шейхом, которого зовут Су­
лейман. Этот шейх считает, что ему принадлежит вся земля
вплоть до Евфрата. Он не признает ни константинопольского
падишаха, ни какого-либо другого султана. Он думает, что ему
принадлежат и деревни в этой горной долине, и то, что имеют
их жители. Но шейх далеко не дурак. Он дает армянам засевать
и возделывать поля, пасти скот, строить дома. Он лишь время
от времени приходит в армянские милеты — армянские облас­
ти — и забирает то, что ему нужно и что ему нравится: лошадей,
быков, коров, овец, зерно из хранилищ, иногда даже красивых
192


девушек. У него несколько тысяч вооруженных всадников, и
тот, кто пытается сопротивляться, становится на голову короче.

— Недавно твой отец сказал твоей матери: «Курды — самый
глупый народ в мире, потому что умеют считать только до де­
сяти».
«Но я знаю одного курда, который считает до двадцати», —
возразила твоя мать.
«Значит, он считает не только на пальцах рук, но и на паль­
цах ног».
«Да, действительно», — согласилась твоя мать.
— Ну, мой ягненочек, — говорю я, Меддах, — это не важно,
умны курды или глупы. Одно можно сказать точно: с ними шу­
тить нельзя. Им надо давать то, что они требуют, или же мож­
но проснуться на следующее утро без крыши над головой, а ес­
ли не повезет, то и без головы.
— Меддах, ты издеваешься надо мной. Как же можно про­
снуться, не имея головы?

— Курды собирают с армян и такой налог, как налог на не­
вест.
— А это что такое, Меддах?
— Ну, как тебе еще сказать? Налог на невест, и все. Когда
армянин женится, он должен отдать половину приданого главе
курдов — Сулейману.
— А должен ли буду я это сделать, когда я однажды женюсь?
— Разумеется, мой ягненочек.
— А если я этого не сделаю?
— Тогда тебе отрубят голову, мой ягненочек, или произойдет
что-нибудь еще более ужасное.
— Что именно, Меддах?
— Курды выкрадут твою жену до того, как ты лишишь ее
девственности.
— А это страшнее смерти?
— Это страшнее смерти, мой ягненочек.
А теперь тебе пора спать, мой ягненочек. Потому что зав­
тра тоже будет день. Скоро придет бабушка, которая укачает
тебя, дергая за веревку, и мать тоже вернется из хлева, куда
она ходила, вероятно, не только по малой нужде, но еще и по
193


другому делу, заранее не предусмотренному. Видно, она не то­
ропится возвращать Господу то хорошее, что было съедено.
Иначе где она могла бы так долго быть? И скоро, мой ягнено­
чек, вернется с поля и твой отец. Хочешь, я спою тебе колы­
бельную?
— Да, Меддах.
Но я говорю Вартану:
— Прежде чем я спою колыбельную, я расскажу тебе о том,
как ты появился на свет.
— Я же уже знаю, Меддах, — говорит Вартан.
— Ну и как же, мой ягненочек?
— Ну, как же еще, Меддах: я родился под виноградной ло­
зой.
Но я, Меддах, говорю ему:
— Нет, мой ягненочек. Это всего лишь сказки, которые рас­
сказывают маленьким детям. Хочешь узнать, как было на самом
деле?
И я, Меддах, говорю:
— Вчера Бюльбюль приехала на своем безымянном осле в
деревню. И она въехала в эту комнату, оставила осла рядом с тониром и присела у твоей колыбели. Она сказала тебе: «Ну, мой
ягненочек, ты, наверное, хочешь узнать, как ты появился на
свет?» А ты отвечал ей: «Бюльбюль, я знаю, как я появился на
свет: это было под виноградной лозой». Но Бюльбюль рассмея­
лась и сказала: «Нет, мой ягненочек, мне об этом лучше знать.
Ведь я, Бюльбюль, акушерка».
И Бюльбюль рассказывает:
— Было это три недели назад, мой маленький Вартан. Я
въехала на своем безымянном осле в деревню. И вдруг я ус­
лыхала жалобные стоны твоей матери. Я подумала, что звуки
доносятся из хлева Хатисянов. И вот я подъехала к вашему
дому. И я проехала в открытую дверь прямо в вашу оду. Я ос­
тавила осла у тонира, а сама пошла в хлев. И угадай, что я там
увидела?
— Не знаю, Бюльбюль, — сознается Вартан.
— Я увидела, что твоя мать сидит на корточках рядом с ко­
ровой и жалобно стонет. Я спросила: «Что случилось, моя ма­
ленькая толстушка? Может, тебя корова околдовала, пока ты ее
доила? Может, у нее черт поселился в вымени? Ты выпила ее
молоко? И теперь черт сидит у тебя в животе?»
194


«В моем животе сидит маленький Вартан, — отвечала твоя
мать. — Я думаю, он хочет оттуда выбраться».
Я сказала:
«Это не самое страшное».
И твоя мать сказала:
«Да, это не самое страшное».
Вдруг у нее опять начались боли. Но я ее держала крепко,
гладила ей шею, спину и поглаживала ей волосы.
«Мне лечь на спину, Бюльбюль?»
«Нет, Цовинар. Только женщины из Франкистана ложатся
на спину, когда рожают».
«Мне оставаться на корточках рядом с коровой?»
«Да, Цовинар. Держись за ее соски».
«А что еще делать, Бюльбюль?»
«А еще тужься, Цовинар. Просто тужься».
«Тужиться, Бюльбюль?»
«Да, Цовинар. Представь себе, что ты только что пописала и
должна снести яичко... И поэтому ты слегка тужишься, понима­
ешь?»
«Да, Бюльбюль».
«А я буду поглаживать тебе шею и спину. И я буду держать
тебя и гладить твои волосы. А ты только чуточку тужься, ма­
ленькая толстушка».
«Да, Бюльбюль».
— И я поглаживала твою мать и успокаивала ее. И я напева­
ла ей песню голосом соловья, который звучал, как голос осли­
цы. А мать твоя стонала и тужилась до тех пор, пока ты не стал
вылезать. И вдруг ты очутился на соломе рядом с коровой. Твоя
мать тяжело выдохнула; и я сказала: «Все уже позади».

Когда ты издал свой первый крик, в хлев вошла твоя ба­
бушка. Она увидела, как я перекусываю пуповину, и спроси­
ла меня:
— Как ты это делаешь, Бюльбюль? Ведь у тебя нет зубов!
— Я делаю это губами, — ответила я.
— А почему у тебя нет зубов, Бюльбюль?
— Потому что мне их выбил мой муж... ну, спроси: почему
он это сделал?
— А почему он это сделал, Бюльбюль?
195


— Потому что я показывала свое лицо посторонним мужчи­
нам.
— И зубы свои тоже показывала?
— Да, и зубы тоже.

И твоя бабушка искупала тебя в соленой воде. При этом она
пела старую армянскую песню. В ней говорилось о хорошей со­
ли, укрепляющей тело, о Господе Боге, который наделил армян­
ских детей большими темными бархатными глазами.

Позже пришел твой отец и увидел откушенную пуповину.
Она лежала на соломе, у ног коровы. Он увидел и послед, кото­
рый тоже лежал в соломе у ног коровы.
— Что тут с последом? — спросил отец.
— Ничего, Акоп-эфенди. Что с ним может быть?
— А что с пуповиной?
— Тоже ничего, Акоп-эфенди. Что с ней может случиться?
— Скажи, Бюльбюль, ты хотя бы обмазала кровью пуповины
щеки ребенка, как это сделала со мной моя мать и моя бабка с
моим отцом?
— Да, Акоп-эфенди, — сказала я. — Я это сделала, чтобы у
твоего сына были розовые щеки. Посмотрите-ка на ребенка,
разве его щеки бледны?
— Нет, Бюльбюль. Они красные от хорошей крови.
— А что нам делать с пуповиной? — спросил твой отец.
— Мы должны закопать ее на церковном дворе, — сказала
твоя мать, — но так глубоко, чтобы до нее не добрались собаки.
— Во дворе церкви? — переспросил твой отец.
— Да, — сказала твоя мать. — Во дворе церкви.
А я спросила твою мать:
— Почему на церковном дворе?
— Чтобы он стал хорошим христианином, — сказала она.
— Позже мне пришло в голову, что корова, наверное, все-таки была бешеной или имела сглаз, ну а поскольку я не была в
этом уверена, я пошла в деревню, вошла в семь домов, взяла из
каждого по иголке, потом вернулась в хлев и воткнула эти иглы
в плаценту, чтобы убить зло, затем вытащила иглы, плюнула на
послед и, в конце концов, закопала его вместе с иголками за
домом.

196


Бюльбюль сказала:
— Не бойся, маленький Вартан. Джинны не заберут тебя.
Бояться следует только своих первых зубиков, потому что, ког­
да они станут резаться, тебе будет больно.
— А как это, Бюльбюль?
— А вот как, маленький Вартан. Рано или поздно у каждого
человека вырастает первый зуб.
— А почему, Бюльбюль?
— Прежде всего, Аллах хочет показать нам, что в нас можно
проделать дырки: как изнутри, так и снаружи.
— Но я этого не понимаю, Бюльбюль.
— Ну, смотри, маленький Вартан. Дело вот в чем: человек
состоит из мяса и крови. А все, что состоит из мяса и крови,
можно проколоть. Растущий зуб прокалывает тебя изнутри. Хо­
чешь ты этого или не хочешь. Независимо от того, насколько
это больно. Зуб растет и растет и делает в твоем мясе отверстие.
— А если я буду христианином?
— Бесполезно. Даже Христос не может удержать растущий и
прорезывающийся зуб.
— Значит, я буду проколот изнутри?
— Вот именно.
— А как бывают проколотыми снаружи?
— Тут есть много разных возможностей.
— Каких же?
— Например, ножом курда. Или ножом турка. Это может
быть и пуля из ружья.
— А есть и другие возможности?
— Да, их много, маленький Вартан. Очень много.

И Бюльбюль сказала:
— Я вот была когда-то просверлена. Но это было очень
давно.
— Как это было, Бюльбюль?
— А было это так, — сказала Бюльбюль.
И Бюльбюль сказала:
— А было это вот как, мой маленький Вартан. Мне было
одиннадцать лет, и между моими ногами были колючки. А там,
где был между ними просвет, находились врата ожидания.
Бюльбюль улыбнулась. Она сказала:

197


— Врата ожидания находились между двумя ушными моч­
ками, подслушивающими, проверяющими и спрашивающи­
ми. Их задачей было подслушать каждого предположительно­
го незваного гостя, выяснить его намерения и спросить гостя
о том, знает ли он, что за запертыми вратами ожидания спря­
таны все мечты и страсти. Эти подслушивающие, спрашиваю­
щие и проверяющие ушные мочки были такие нежные, сов­
сем еще не созревшие, и правда, они были не больше, чем
мочки ушей неродившегося ягненка. А между мочками спря­
тался мой мнимый страж — тоненькая кожица, нежная, как
лепесток розы, которая, однако, принимала вид такой упря­
мой и непросверливаемой, как натянутая козья кожа на бара­
бане мюнади города Бакира — хвастливого барабанщика и
глашатая.
— Барабанщика и глашатая?
— Да, маленький Вартан, мюнади, барабанщика и глашатая.
— И однажды, — продолжила Бюльбюль, — на белом ко­
не прискакал принц, чтобы увести бедную сироту. И сиротой
этой была я. Когда-то мы были обручены имамом. И я по­
мню, как имам сказал: «Женитесь на ваших девах. Да будет
мир с нашим пророком Мохаммедом, который любит бедных
и сирот».

И Бюльбюль сказала:
— Принц отвел меня в свою палатку и там показал мне, что
у него между ног, и это было ужасное зрелище. Потому что это
выглядело как смерть, которая вдруг оживает.
И когда мне воткнули эту оживающую смерть между ног, я
закричала и воззвала к отцу моему на небесах, но отец лишь за­
смеялся и сказал: «Смотри, это не смерть, а боль, из которой
рождается вся жизнь. Тебе просто нужно было смазать между
ног пчелиным воском, моя голубка, или овечьим жиром, чтобы
колючки потеряли свои шипы и плотно слипшиеся в страхе
мочки открылись... и тогда кожица, нежная, как лепесток розы,
и якобы такая же жесткая, как кожа на барабане мюнади из Ба­
кира, стала бы гибкой, и боль утихла бы».

— Вот так меня тогда просверлили, — сказала Бюльбюль ма­
ленькому Вартану, — и я узнала, что человек состоит только из
крови и мяса и его тело легко просверлить.
198


—
—
—
—

А что невозможно просверлить? — спросил Вартан.
Душу, — ответила Бюльбюль. — И мысли.
А как это? — спросил Вартан.
Вот так, — ответила Бюльбюль.

— А что произойдет с моим зубом? — спросил Вартан. — Это
будет тоже ожившая смерть, которая просверлит мое мясо?
— Нет, мой ягненочек, — сказала Бюльбюль. — Твои зубы
потом перемелют все, что им попадет. Они будут убивать, что­
бы жил ты.
— Я боюсь, Бюльбюль.
— Не бойся, — сказала Бюльбюль.

Здесь голос сказочника стал тише. Картины рассыпались
где-то в прошлом.
— Мы одни, — сказал сказочник. — Ты и я, Меддах и по­
следняя мысль.
— А что, разве эта история не продолжается дальше?
— Какая история?— спросил сказочник.
— История моего отца.
— Конечно, продолжается. Она еще почти и не начиналась.

3
Когда у твоего отца неожиданно прорезался первый зуб, его
мать заметила это и сказала: «Вот теперь ты не тварь беззубая, а
зубастое существо, способное кусать и разжевывать, то есть уби­
вать». И она сказала ему: «Скоро тебе больше не понадобится
мое молоко. И я буду посыпать соски перцем, чтобы отучить те­
бя от груди и отбить охоту сосать. И я буду разжевывать насто­
ящую пищу и класть тебе в ротик. И я буду говорить, что ты уже
не сосешь, а кусаешь». И мать твоего отца рассмеялась, сунула
палец в рот твоему отцу, пощупала зуб и сказала: «Так, а теперь
надо это отпраздновать».

— Армяне любят праздники, — сказал Меддах. — Их празд­
ники проходят веселей, чем у турок. Но в жизни твоего отца
праздник первого зуба был первым праздником, посвященным
именно твоему отцу. В день, когда он родился, Акоп раздавал
всем изюм, орехи, угощал выпивкой, а Цовинар и старая Амест
199


подавали всякому, кто заглянет в открытую дверь оды, сладкий
пудинг и свежую родниковую воду с тутовым сиропом.
А теперь же целый день варился хадиг — это целая проце­
дура, в которой помогают даже соседи. Хадиг делается из нута
и булугура, конечно же с добавлением корицы, сахара, орехов
и других аппетитных продуктов, но секрет хадига Цовинар и
Амест не хотели выдавать. Еще Айк, первый армянин, очень
высоко ценил хадиг, и он знал, что хадиг — это пудингообраз­
ная еда, которая после охлаждения и погружения в холодную
воду становится студенистым пирогом, наверное самым вкус­
ным на свете. И поэтому Айк сказал тогда, у горы Арарат, сво­
ей жене: «Если хариса, эта сытная, жирная, разваренная мясная
и пшенично-перловая каша, считается первым армянским на­
циональным блюдом, то тогда сладкий хадиг — мое любимое
блюдо — должно, во всяком случае, считаться вторым». И Айк
сказал: «Когда у моих наследников появятся первые зубки, то
пусть их матери устраивают праздник хадига. И пусть они при­
глашают на этот праздник всех, кто когда-нибудь был или бу­
дет матерью».
— Так все и произошло, — сказал Меддах. — Когда подтвер­
дился факт появления первого зуба у твоего отца, женщины де­
ревни стали стекаться к Хатисянам, чтобы отметить праздник
хадига.

Представь себе: сидит маленький Вартан в своей колыбели и
стискивает зубы, которых у него еще нет, точнее, есть, но всего
один! Он сжимает губы, потому что не хочет показать свой зу­
бик. Но он должен его показать, потому что кто увидит первый
зуб, тот будет на всю жизнь застрахован от выпадения зубов.
— Пусть он покажет свой зубик. Почему он не открывает
рот? — спрашивает бабушка.
— Не знаю, — отвечает мать Вартана.
— Надо его рассмешить!
— Да нет. Этот ребенок серьезный и не смеется.
— Было бы смешно, если б он не смеялся. Надо сделать так,
как это сделала со мной моя мать.
— А что она сделала?
— Поднеси к его носу кусочек пирога — хадига, а другой ку­
сочек положи ему на головку.
— И тогда он откроет рот?
— Конечно. Он засмеется и покажет людям свой первый зуб.
200


— Так оно и вышло, — продолжил сказочник, — мать Вар­
тана покрутила комочком пирога перед носом ребенка, а другой
положила ему на головку. И Вартан, хоть он и был ребенком се­
рьезным, вдруг рассмеялся и показал всем свой первый зубик.
«Да не выпадут его зубы до ста двадцати лет», — сказала ба­
бушка. И все гости забормотали: «До ста двадцати!» Затем они
подходили к колыбели и говорили: «Ашкет луйс», что означает:
«Свет твоим глазам». То же самое они говорили родителям Вар­
тана. А некоторые даже плакали, обнимая Цовинар, и повторя­
ли: «Ашкет луйс».
— А что означает «свет твоим глазам»? — поинтересовалась
последняя мысль.
И сказочник ответил:
— Вообще-то это должно означать: пусть светятся твои глаза.
— Да. Разве нельзя пожелать человеку чего-нибудь лучшего?
— Нет, — сказал сказочник. — Если у кого-то мутные глаза,
значит, дела его плохи. А тот, чьи глаза светятся, сильнее тьмы,
и в сердце его сияет ясный день.
Когда ребенок делает первые шаги, армяне празднуют «шекерли», то есть День первых шагов, потому что направление
первых шагов указывает жизненный путь человека.

В День первых шагов Вартана в оде Хатисянов собралась, ка­
залось, вся деревня, хотя и не всем хватило места. Кто не попал
на праздник, тот присутствовал здесь мысленно либо попросил
своих родственников или соседей рассказать о том, как это бы­
ло, чтобы потом сказать: «Я тоже там присутствовал».
— Вот так оно и было, — молвил сказочник. — Мать Варта­
на напекла в тонире много баклавы и выложила сласти на мед­
ные софра, удобные подносы, подносимые гостям с разных сто­
рон бабушкой, старшими братьями и сестрами твоего отца.
Последний маленький кусочек баклавы со дна кастрюли она
привязала красной ниткой к правой ноге Вартана. Напуганный
Вартан сидел посреди комнаты и кричал, крепко обхватив рука­
ми ноги своей матери, будто бы хотел сказать: «Что это за стран­
ный праздник? И что вы все от меня хотите?»
— Сегодня выяснится, кем ты станешь в будущем, — сказа­
ла мать. При этом она его приподняла и поставила на обе
ножки. — Ну, давай, беги, мой маленький бесстрашный па­

201


ша, — сказала она и, подмигнув ему, обернулась к гостям, под­
мигнула на этот раз им и сказала: — Ну, посмотрим, что из не­
го выйдет!
Но при этом она его не отпускала.
— Почему ты его держишь, Цовинар? — спросили гости.
— Не знаю, — ответила мать.
— Недавно мне приснился сон, — сказал Акоп, который сто­
ял рядом с Цовинар. — И приснилось мне, будто наш Вартан
стал рыбаком.
— Глупости, — вмешалась бабушка. — Сны не могут решить,
кем ему быть.
— А кто это решает?
— Его ножки сделают это.
— А почему его ножки?
— Потому что головка решает, куда идти ножкам.
— Ну, посмотрим, — сказал Акоп и обратился к жене: — От­
пусти маленького пашу!

Но Цовинар его не отпускала.
— В чем дело? — спросила бабушка.
— Ни в чем, — ответила Цовинар.
Акоп, отец ребенка, рассмеялся вдруг и сказал гостям:
— Ну, глядите! Игра шекерли начинается!
Акоп от волнения поперхнулся и перестал смеяться. Он ска­
зал гостям, но уже тихо:
— Мы поставили ведро с водой рядом с тониром. Если Вар­
тан подойдет к ведру и тронет его или даже опустит туда свои
ручки, то быть ему рыбаком.
— А если нет? — спросил один из гостей.
— Ну, значит, тогда не быть ему рыбаком, — ответил Акоп. —
Если же он пройдет мимо ведра и пойдет на огонь — огонь в тонире — и если он там остановится, то быть ему ремесленником.
— Да, ремесленником, — сказала Цовинар, — это тоже не­
плохо.
— А если он дотронется до Библии, что лежит около колы­
бели, — сказала бабушка, — то он станет набожным человеком,
а то и вовсе священником.
— Да, священником, — согласился отец Вартана.
Некоторые гости захлопали в ладоши и закричали: «Священ­
ник! Священник!»

202


Акопу, похоже, ничего больше не приходило в голову. Он
неуверенно оглянулся и почесал свой крестьянский череп.
— Если он пойдет к хлеву, то будет крестьянином, — сказа­
ла Цовинар.
— Верно, —- сказал Акоп.
— Он будет засевать свои поля и ждать дождя и солнца.
— Так оно и есть, — согласился Акоп.
— Но если он пойдет к двери и выйдет на улицу, то станет
искателем приключений?
— Искателем приключений?
-Да.
— А что это такое?
— Я и сам толком не знаю.
Один из гостей сказал:
— Искатель приключений — это тот, кто в жизни рискует,
например коммерсант.
— Значит, коммерсант?
— Именно.
— Вы имеете в виду, настоящий коммерсант?
— Разумеется.
А теперь рассмеялась прабабка, которая была уже слабоум­
ной, она сидела рядом с тониром и смотрела на происходящее.
Прабабка вдруг оживилась.
— Коммерсант, — хихикнула она. — Он станет миллионером.
Акоп неуклюже кивнул.
— Значит, миллионер?
— А почему бы и нет, — сказала Цовинар. — Может быть,
она и права. Может, он и вправду станет коммерсантом, зарабо­
тает миллионы, сделает всех нас счастливыми.
Цовинар все еще придерживала своего сына, хотя маленький
Вартан опять начал кричать, махать руками и поджимать нож­
ки, потому что ему хотелось наконец пойти.
— Ну, как вы думаете, — спросил Акоп. Теперь он обращался
ко всем сразу. — Каково ваше мнение, станет он крестьянином,
ремесленником, рыбаком, священником или коммерсантом?

Люди с нетерпением смотрели на маленького Вартана, пото­
му что Цовинар отпустила его. Вартан больше не плакал. Он
оказался вдруг совершенно один, стоя самостоятельно на своих
неустойчивых ножках. Он оглянулся вокруг себя и потопал к ве­
203


дру с водой. Видимо, кто-то до этого задел ведро — по воде рас­
ходились круги, а поскольку утреннее солнце, приветливо загля­
дывая в комнату, подарило воде свою улыбку, то Вартану пока­
залось, будто вода тоже смеется, и поэтому было неудивительно,
что Вартан потопал к ведру, чтобы поближе рассмотреть ярко
переливающуюся смеющуюся воду. Ведро стояло рядом с тониром, куда бабушка набросала много тецека, который ярко горел
и потрескивал. Это отвлекло маленького Вартана.
— Он станет рыбаком! — воскликнула мать. — Глядите, он
идет к ведру, и я готова поспорить, что он туда окунет ручки.
— Он станет рыбаком! — сказал Акоп, отец.
Но вдруг кто-то из собравшихся сказал:
— Нет! Он не остановился перед ведром, он пошел к тониру. Его привлек огонь.
И другой голос сказал:
— Он станет ремесленником.
И все закричали: «Ремесленник! Ремесленник!» Одни захло­
пали в ладоши, другие засвистели, а третьи засмеялись.
— А что, солидное дело, — сказал кто-то.
Однако Вартан не остановился ни перед ведром с водой, ни
перед тониром, ни перед Библией, которая лежала у колыбели.
Он пошел в сторону хлева, так как оттуда слышались голоса жи­
вотных.
— Быть ему крестьянином, — сказала бабушка. — Я вообщето знала об этом. Настоящий Хатисян должен стать крестьянином.
— Верно, — согласился Акоп, — моя кровь.
— И моя тоже, — сказала Цовинар.
Но Вартан не вошел в хлев, хоть его и привлекли голоса жи­
вотных. Он развернулся и побежал к открытой двери, потому
что через ее порог в комнату проникали солнечные лучи и ран­
нее утро. А раннее утро принесло с собой запах лугов, цветов и
деревьев, пение птиц — все это было намного приятнее и со­
блазнительнее, чем глухое мычанье животных в хлеву.
— Он сейчас упадет! — крикнул кто-то.
А другой голос сказал:
— Нет, этот не из тех, кто разбивает себе лоб до того, как
выяснит все, что ему нужно.
— Глядите-ка, он идет к выходу!
— Быть ему искателем приключений.
— Коммерсант!
— Коммерсант!

204


И прабабка вновь заговорила:
— Да, коммерсант. Он заработает миллионы.
И она протянула свои дряхлые руки к Вартану и сказала:
«Ачкет луйс! Свет глазам твоим, мой ягненочек».
— И действительно, — сказал Меддах, — твой отец потопал
к выходу, и в какое-то мгновение показалось, будто он действи­
тельно хочет наружу. Но это было не так.
— А как это было, Меддах?
— Твой отец остановился на пороге, — сказал Меддах, — он
остановился и стал смотреть своими большими, удивленными
глазами наружу, но не сделал больше ни шагу.
— Люди были разочарованы, — продолжал Меддах. — Они
стали подбадривать твоего отца, но он не хотел идти дальше.
Просто остановился на пороге, будто боялся того большого ми­
ра, который он увидел. И поскольку среди гостей был и священ­
ник, Акоп спросил его, что это может означать. Священник не­
много подумал и сказал: «Он не станет ни коммерсантом, ни
настоящим искателем приключений, потому что он не решает­
ся выйти в настоящую жизнь».
«Но он же туда смотрит», — возразил Акоп.
«Верно, — согласился священник. — Он из тех, кто наблю­
дает, но ничего не предпринимает. Он не пошел в хлев. Не за­
хотел ничего знать о тонире, Библии и ведре с водой».
И вдруг слабоумная бабка воскликнула:
«Мой Вартан наблюдает!»
И люди засмеялись и сказали:
«Он стоит на пороге и наблюдает. Спорим, что он ничего не
предпримет?»
Кто-то их гостей сплюнул на руки, потер слюной глаза, за­
смеялся и сказал: «Он станет наблюдателем, зевакой».
А другой сказал: «Мечтателем».
А священник сказал: «А может, он станет поэтом?»

Когда священник это сказал, мать Вартана стала рвать на се­
бе волосы и, растерянно шатаясь, пошла к тониру. Казалось,
она хочет посыпать себе голову горячим пеплом. Акоп сразу ос­
тановил ее. Все стало ясно. Хорошее настроение как ветром сду­
ло. Гости были раздосадованы. Акоп как будто оглох. Он ниче­
го не слышал из того, о чем шептались между собой гости. Не

205


слышал он и слов поддержки, с которыми обратились некото­
рые гости к Цовинар.
— Все это не так страшно, — сказал он успокаивающе Цо­
винар. — Лучше поэт, чем вообще никто.
— Но он же не сможет прокормить свою семью.
— Тогда ее прокормим мы, — сказал Акоп.
— Его потомки умрут с голоду.
— Не умрут, — сказал Акоп.
— Среди гостей, — сказал Меддах, — был и деревенский ста­
роста Йеди-Су мухтар Ефрем Абовян. Его легко было узнать по
огромным усам на курдский манер и по красной без пятен фе­
ске, под которой он прятал лысину.
— А почему он прятал лысину под феску?
— Потому что уважающий себя мужчина всегда ходит в фе­
ске. Но еще и по причине многочисленных мух и блох. Мухтар
Ефрем Абовян — очень чувствительный человек.
— А при чем тут феска без единого пятнышка?
— Это единственная чистая феска во всей деревне.
— Значит, он педант и чистюля?
— Да, видимо, так оно и есть.
— А есть еще что-нибудь особенное в его феске?
— Да, мой ягненочек, эта знаменитая феска.
— Чем же она знаменита?
— Дело вот в чем, — продолжил сказочник, — когда в дерев­
не выбирают нового старосту, все кандидаты ставят свои фески в
перевернутом виде на медный поднос. Старейшины деревни и
глава каждого хозяйства бросают в феску кандидата грецкий орех.
У кого в феске окажется больше орехов, тот и будет старостой.

— И у Ефрема Абовяна во время последних выборов было
больше всех орехов в феске?
— Еще бы, — подтвердил сказочник, — потому что Ефрем
Абовян — самый богатый человек в деревне и никто не хочет
портить с ним отношения.
— А выбирают всегда самого богатого?
— Да, — ответил сказочник. — Самым сильным бывает все­
гда самый богатый.
— Если ты хочешь видеть все моими глазами, — сказал Мед­
дах последней мысли, — и если ты попытаешься представить се­

206


бе все это, то ты сейчас увидишь, как мать Вартана вытаскивает
из тонира свежую баклаву, кладет ее на медные подносы-софра
и раздает ее гостям. Как видишь, мой ягненочек, она в первую
очередь предлагает угощение старосте и его жене, а потом пере­
ходит от гостя к гостю. Последний, к кому она подошла, — это
водонос Ованес. Он самый жалкий человек в деревне: у него нет
ни жены, ни детей, одет он в лохмотья, и воняет, как ослиный
пук в хлеве без окон, он заикается и немного косит, у него нерв­
ный тик, — и вообще он достоин всяческой жалости. Я никогда
не понимал, почему дети в деревне издеваются над ним и наусь­
кивают на него собак.
— Он еще и деревенский дурачок?
— Да, он еще и деревенский дурачок.
Жена старосты беременна, и, как видишь, в эту минуту она
толкает своего мужа, что-то шепчет ему на ухо и показывает при
этом на водоноса.
— Но этого не может быть, — говорит староста:
— Может, — говорит его жена. — Водонос имеет дурной
глаз.
9
— Ну, даже если так, — сказал староста.
— Он постоянно пялится на мой живот, — говорит жена. —
Готова поспорить, что случится несчастье.
— Какое еще несчастье?
— Может случиться, что у нас родится не мальчик, а девочка.
— Ну и что, — говорит староста. — У нас уже есть семь маль­
чиков. Пусть восьмым ребенком будет девочка.

А сейчас мать Вартана опять идет с софрой.
— Возьмите еще кусочек баклавы, — говорит она жене ста­
росты.
— У меня пропал аппетит, — отвечает жена старосты. — Вы
не могли бы выгнать водоноса?
— Он сегодня наш гость, — говорит мать Вартана. — Это не­
возможно.
— Как вы думаете, Цовинар, у этого чертова водоноса дур­
ной глаз?
— Нет, — отвечает мать Вартана.
— Но он постоянно пялится на мой живот.
— Он когда-то пялился и на мой живот, — говорит мать Вар­
тана, — и вы видите, что мой маленький Вартан — совершенно
207


нормальный ребенок. Он славный мальчуган и бегает в свои
полтора года как двухлетний.
— Да, сын у вас красивый и здоровый. Но кажется ли вам
нормальным то, что он станет поэтом?
— Вообще-то нет.
— Может, это все-таки связано с порчей?
— Вы имеете в виду, что водонос...
— Все возможно.
— Мне надо спросить у мужа.
И мать Вартана спрашивает у Акопа:
— Ты веришь, что водонос наводит порчу?
— Надо спросить у священника, — отвечает Акоп.
И Акоп спрашивает священника. А тот, в свою очередь, не
уверен и отвечает:
— Все возможно, Акоп-эфенди. Потому что у водоноса нет
жены и, насколько мне известно, как священнику, ее у него ни­
когда и не было. А недавно он мне попался.
— Как попался?
— В хлеву, что за церковью. Он там пристроился к моему ослу.
— Как это пристроился?
— Ну, вы знаете, что я имею в виду, Акоп-эфенди. Он зани­
мался скотоложством, с ослом, вернее, не с ослом, а с ослицей.
— Да что вы говорите, святой отец.
— И возможно, он и наводит порчу, потому что человек не
должен заниматься этим с животными.
4

В эту ночь, после праздника первых шагов, Акоп и жена его
спали беспокойно, и им снились странные сны. Когда они ут­
ром проснулись, Акоп сказал жене:
— Мне приснилось, что сглаз водоноса превратил мальчика
в животе жены старосты в девочку.
— И мне приснилось то же самое, — говорит Цовинар.
— Ведь есть такой обычай, — продолжил Акоп, — что ма­
леньких девочек обручают еще в колыбели, во всяком случае,
тебя со мной обручили еще до того, как ты узнала свое имя.
— В день после моего крещения.
— Да, в день после твоего крещения.
208


Ты был старше меня, мой Акоп, тебе было три года, и ты
умел даже считать.
— До трех я уже умел считать, — сказал Акоп.
— Да, — соглашается Цовинар.
Цовинар говорит:
— Тогда твой отец пришел к моему и от твоего имени попро­
сил моей руки. И оба мужчины обменялись монетами, бросили
их в тонир и дополнительно скрепили обручение рукопожатием.
— Так оно и было, — говорит Акоп.

И Акоп говорит:
— Я не знал, что водонос наводит порчу, но раз нам обоим
приснился такой сон, значит, это, наверное, так.
— Да, — говорит Цовинар.
И Акоп подтверждает:
— Вот так-то.
— Если сглаз водоноса превратит мальчика в животе старо­
сты жены в девочку, — говорит Цовинар, — то это было бы во­
все не плохо, потому что староста, а он человек богатый, мог бы
обручить свою девочку с нашим Вартаном, которого ведь тоже
сглазили, иначе бы он не решил стать поэтом.
— Ты права, — говорит Акоп. И добавляет: — Я уже завтра
поговорю со старостой.
Но случилось так, что беременная произвела на свет мальчи­
ка. И только когда Вартану исполнилось три годика, виноград­
ные лозы подарили старосте дочку.

Сразу же на следующий день после крещения девочки — а
это был девятый день ее жизни — Акоп пошел в дом мухтара,
чтобы от имени Вартана просить руки его дочери. Хоть старо­
ста и высказался, что не желает выдавать свою дочь за бездель­
ника, собирающегося стать поэтом, Акоп его успокоил и ска­
зал, что земля Хатисянов граничит с землей старосты, и
поскольку это так, то в будущем не будет споров по вопросу
разделения прав на виноградники и так далее. Кроме того, за­
метил Акоп, у него есть петух по кличке Абдул-Гамид. Все зна­
ют, этот петух — лучший петух в Йеди-Су, и если староста и
его жена пожелают, то он, Акоп, может запросто отдать им это­
го петуха по кличке Абдул-Гамид.
209


— Вот так и произошло, — продолжил сказочник, — мужчи­
ны обменялись монетами, бросили их в огонь и пожали друг
другу руки. Потом они выпили за здоровье Вартана и его буду­
щей жены, которую окрестили именем Арпине, что по-армянски
означает «восходящее солнце». Все в доме поздравляли твоего
трехлетнего отца с помолвкой. В оду пришли соседи, обнимали
твоего отца и говорили: ашкет луйс. Некоторые из них говори­
ли: «Да убережет Господь твою невесту от курдов».
— Они боялись, что курды лишат ее невинности до того, как
отец ее узнает?
— Вот именно, мой ягненочек. Конечно, твой трехлетний
отец еще не понимал, что тут вокруг него происходит, почему
все его поздравляют и что это за девственная плева, которую не­
веста должна сохранить для него. Он не знал и того, что его отец
во время обмена монетами сказал: «Следи за моей невесткой,
мухтар-бей, чтобы ее никто не лишил невинности».
И староста ответил ему:
«Твой сын, Акоп-эфенди, женится на девственнице. Это я
тебе обещаю. Никакой курд не выкрадет ее. Я в хороших отно­
шениях с курдским шейхом Сулейманом, я плачу ему вовремя
налоги, даю ему скот и зерно, я заплачу и налог на невесту —
отдам ему половину подарков, которые ты, когда придет время,
дашь мне за мою дочь».

— А что, Меддах, курды действительно хотят маленьких де­
вочек, которые еще в колыбельке?
— Нет, мой ягненочек. Они хотят девочек только тогда, ког­
да те достигают половой зрелости, — лет в десять-одиннадцать,
а иногда даже в двенадцать.
— Я тебе уже рассказывал, мой ягненочек, что армяне боят­
ся не городских курдов и не полукочевников из грязных курдс­
ких деревень. Они боятся диких, разбойных горных племен. У
них везде стукачи. Они точно знают, что происходит в армян­
ских деревнях, кто богат, а кто нет, у кого есть сын, а у кого
дочь. И они знают, когда девочки становятся зрелыми.
И тогда их просто забирают. Поверь мне. Это так. Поэтому
девочек как можно раньше выдают замуж, потому выйти замуж
может только девственница.
210


Для девственниц-христианок в глухих беззащитных деревнях
плоскогорий дикие курды являются грубым символом мужской
костлявой плоти, толкающей, дергающей и открывающей воро­
та. Все в нем костляво. Даже темный колющий взгляд. Когда
курды после жатвы едут по деревне, собирая налоги шейху, дев­
ственницы от страха и возбуждения писают в свои зашнурован­
ные панталоны. Но у некоторых моча лишь окропляет несколь­
кими капельками голые ляжки, потому что половые губы
девственниц сжимаются от страха; они уже ничего не говорят,
не выясняют и ничего больше не спрашивают, а только судо­
рожно сжимаются до такой степени, что никогда больше не
принимают прежний вид, словно святая Дева Мария их зашила
заботливо ниткой.

Я вижу вопрос в твоих глазах, мой ягненочек. И я говорю те­
бе: это так. Армяне не могут уберечь своих жен, потому что им
нельзя иметь оружие.
— Потому что они христиане?
— Именно.
— А курды?
— Курды мусульмане. Каждый мусульманин имеет право на
ношение оружия.

— А как же турецкие власти? Почему они не охраняют ар­
мян от курдов?
— Потому что им это невыгодно, мой ягненочек. Они боят­
ся непокорности христиан, и поэтому турок вполне устраивает
то, что курды запугивают неверных и держат их под ударом в
постоянном напряжении.
— Ну а суд?
— Какой еще суд?
— Я имею в виду, если армянин подаст на курда в суд?
— Это случается очень редко, да и то лишь в городах, но не
отдаленных горных селениях. Дело еще и в том, мой ягненочек,
что там очень мало стражников-сапти и они сами боятся курдов.
Кто же их будет отдавать под суд? И даже смелые сапти — если
таковые имеются, — разве они могут в одиночку бороться про­
тив целого племени? Или преследовать курдов? Да еще в узких
горных ущельях и на высоких перевалах где-то между двух мо­
рей?
— Значит, это невозможно?

211


— Невозможно, мой ягненочек. Но даже если удастся довес­
ти дело до суда, все это не имеет смысла, потому что христиа­
нин, неверный, всегда виноват перед кади, судьей, за исключе­
нием того случая, когда у него есть два свидетеля-мусульманина.
— А у него этих свидетелей конечно же нет?
— Обычно нет, если только он не купит себе двух лжесвиде­
телей.
— А это возможно?
— Возможно. Но в случае с выкраденной и обесчещенной
девушкой это не принесло бы облегчения истцам — ни отцу, ни
дочери.
— А почему, Меддах?
— Что значит почему, мой ягненочек? Разве может выигран­
ный процесс вернуть девушке невинность или бесследно исчез­
нувшую девственную плеву? И какой уважающий себя армянин
возьмет потом такую девушку, чтобы совершить с ней святой акт
венчания, создать семью и растить детей-христиан, носящих его
имя? Как видишь, даже выигранный процесс не имеет смысла.
Таким образом, староста обещал следить за своей дочерью,
оберегать от курдов и отдать твоему отцу в жены девственницу.
И даже единственный сапти в деревне, плоскостопый, весь в
рубцах от оспы Шекир-эфенди, который позже, после обруче­
ния, пил со старостой в кофейне ракию, обещал сделать все, что
в его силах, чтобы уберечь дитя.
— Никогда не знаешь заранее, мухтар-бей, — сказал он ста­
росте, — тронут ли курды ребенка, не продырявят ли девочку
своими пальцами, не воткнут ли в нее еще чего-нибудь, напри­
мер тонкую кость ягненка, сучок карликового дуба или нечто по­
добное. Но я слышал недавно, что курды крадут даже младенцев.
— А с какой целью? — спросил староста.
— Чтобы кормить и растить, пока они не созреют, и кровь
их не потечет сама по себе.
— Как это потечет сама по себе, сапти-ага?
— Как обычно, каждый месяц.
— А потом?
— Потом их лишают невинности без всяких сучков, без тон­
ких костей ягненка, без цветочного стебля или чего-нибудь еще.
— Чем же, Эфенди?
— Ну, чем же еще, мухтар-бей? Тем, что курд имеет между
ног и что обычно довольно солидно выглядит.
212


Они выпили ракию, а потом сладкий кофе из маленьких ча­
шечек.
Староста знал: сапти специально нагоняет страх, чтобы по­
лучать на лапу. Хотя он и так исправно имеет не только бак­
шиш, но и мясо, и пшеничную муку, и овощи с твоего огорода.
— И ты действительно хочешь за ней присматривать, Шекир-эфенди?
— Буду беречь как зеницу ока, — ответил сапти, — Аллах —
свидетель. И когда курды придут в следующий раз угонять ско­
тину, я буду стоять перед твоей дверью и сторожить, чтобы они
не забрали ребенка.
И сапти в подтверждение своих слов постучал костяшками
пальцев по своему ружью:
— Я буду ее охранять как родную дочь.
— Но у тебя же нет детей, Шекир-эфенди. И дочери у тебя
тоже нет.
— К сожалению, нет, — согласился сапти. — Моя жена сбе­
жала от меня, и кто знает, где она сейчас шляется.
— А почему она сбежала, сапти-ага?
— Потому что она не могла иметь детей, — ответил сапти, —
и потому что я пригрозил убить ее, если она не родит ребенка.
Староста кивнул и сказал:
— Понятно, Шекир-эфенди.
При этом староста подумал: надеюсь, он не станет приста­
вать к ребенку, когда будет охранять ее; ведь у него нет жены, и
он занимается с ослами скотоложством, подкрадываясь к ним
сзади, как тот бесноватый водонос, имеющий дурной глаз.

Был в деревне еще один человек, о котором говорили, что у
него дурной глаз, — рыжий деревенский кузнец Геворг Акопян.
Вообще-то в деревне у многих женщин, которые пользовались
хной, были рыжие волосы. Но шевелюры кузнеца не касалась
ни хна, ни какое-либо другое искусственное красящее вещество
из Франкистана. Цвет волос его был от Бога. Именно это и бы­
ло очень необычным и, как следствие, подозрительным. У како­
го нормального человека армянского происхождения могут быть
рыжие волосы? Может, это Господь Бог наказал Геворга, сделав
рыжим еще во чреве матери? Или, может, здесь черт замешан?
А может, мать кузнеца связалась со слугами дьявола или с цы­
ганами, которые, как известно, имеют дурной глаз? А может,
213


прав священник, вардапет Габриэл Амадьян, который как-то
сказал на кладбище:
— Истинно говорю вам: я знаю, почему у него рыжие воло­
сы, ибо мать рыжего кузнеца покаялась мне.
— Но ведь она никогда не ходит на покаяние, вардапет.
— Верно. Но мне приснилось ее покаяние.
— И что тебе приснилось, вардапет?
— Мне приснилось, — начал священник, — будто мать это­
го рыжего черта пришла на покаяние.
— Ив чем она покаялась?
— Она сказала мне: «Вардапет, помнишь ли ты рыжего ир­
ландского миссионера, который приезжал в нашу деревне до то­
го, как родился мой сын?»
«Конечно, — сказал я. — Помню».
«Этот лжесвятоша хотел тогда обратить всех твоих овечек в
католицизм, хотя каждый знает, что наш Спаситель Иисус Хри­
стос не может иметь две сущности, как считают католики, а
лишь одну, разумеется только божественную, и что наша григо­
рианская вера — единственно истинная вера».
«Верно, — сказал я. — И в чем ты хочешь покаяться, дочь
моя?»
«Мне приснилось, — сказала мать рыжего кузнеца, — что
этот рыжий миссионер овладел мной, пока я спала, хотя я в
этом не уверена, потому что тогда я была совсем молода и сон
был у меня крепкий, такой крепкий, что я все равно бы ничего
не заметила».
«Значит, возможно, этот лжесвятоша овладел тобой или мог
овладеть?»
«Да, вардапет».
«И этим можно объяснить рыжие волосы твоего сына?»
«Да, вардапет».

— Так или иначе, — сказал Меддах, — рыжий кузнец был
для Вартана самым важным человеком после отца.
— Почему же?
— Да потому, что он был крестным отцом Вартана.
— Крестным?
— Именно, мой ягненочек. Рыжий кузнец был крестным
твоего отца, потому что во время крещения Акоп не смог най­
ти другого крестного.
— А Акоп не боялся его сглаза?
214


— Нет, — сказал Меддах, — потому что бабушка маленького
Вартана, о которой говорили, что она всех насквозь видит, ска­
зала: «Акоп, кузнец в самый раз подходит в качестве крестного,
потому что у него добрые глаза. В них нет ничего от черта». А
если она так сказала, значит, так оно и было.
Каждый человек в деревне знал, что армянские кузнецы,
собственно, и являются спасителями мира, хотя завистники и
враги Геворга Аколяна не хотели этого признавать.
— А почему армянские кузнецы — это спасители мира?
— Так говорится в армянских сказках, особенно в сказках о
горе Арарат.
— Расскажи мне об этом, Меддах.
— Ну, слушай, мой ягненочек...

В горе Арарат заточен персидский великан Мгер. Он прико­
ван цепями к скале внутри горы. На лбу у него растут рога. Ди­
кие собаки, черные вороны и ядовитые змеи сторожат его. Но
однажды в ночь Вознесения Христа на небо Мгер разорвет це­
пи и выйдет из горы, чтобы разрушить мир.
— А как он это собирается сделать, Меддах?
— Дело в том, мой ягненочек, что земля — это глиняная софра, полукруглый поднос, на котором Господь Бог разместил
свои лакомства, то есть то, что ему дорого. Софру несут ангелы,
которые периодически сменяют друг друга. Все созвездия вра­
щаются вокруг этой глиняной софры, которую мы, люди, назы­
ваем Землей. И вот когда этот великан разорвет свои цепи и,
разъяренно крича, вырвется из недр горы, он просто перевернет
своими огромными, ужасными руками нашу землю; и все, что
любит Бог, низвергнется в пучину и погибнет.
— И цветы погибнут?
— Да, и они тоже.
— И деревья?
— Да, и они тоже.
— Но они же вросли в землю?
— Верно, мой ягненочек. Но это так.
— А я думал, упасть может только то, что не вросло в зем­
лю, то есть я имею в виду то, что шевелится и двигается.
— Нет, мой ягненочек. Если великан перевернет софру, на
ней ничего больше не останется.
— А что будет с тем, что Бог любит?
215


— Все, что Бог любит, погибнет. И весь мир тоже погибнет.
Ведь какой смысл имеет мир, если всего того, что любит Бог,
просто больше нет?
— Просто больше нет?
— Да, мой ягненочек.
— А какое это имеет отношение к армянскому кузнецу?
— Самое прямое, мой ягненочек. Каждый день, начиная с
пасхального Чистого понедельника и до дня Вознесения Хрис­
това, кузнецы этой местности ранним утром бьют трижды мо­
лотом по наковальне. Тем самым цепи великана, которые после
Пасхи слабеют, укрепляются вновь. И великан уже не сможет
вырваться, и мир не погибнет.
— Значит, армянские кузнецы — это настоящие спасители
земли?
— Именно так.
— И рыжий кузнец Геворг Акопян, крестный моего отца,
тоже?
— А рыжий кузнец в особенности, потому что он бьет три
раза молотом по наковальне не только в период между Пасхой
и Вознесением, а каждое утро, и так из года в год.
— Каждое утро?
— Да, мой ягненочек. Из предосторожности. Каждое ут­
ро. Ну, коль скоро мы заговорили о времени между Пасхой
и Вознесением, я расскажу тебе еще одну маленькую исто­
рию.
В день Вознесения Христова армяне Йеди-Су отмечают
странный праздник языческого происхождения. Он почти не
имеет ничего общего с празднованием Вознесения нашего Спа­
сителя на небо. И тем не менее я уверен, если бы Христос знал,
что дети деревни Йеди-Су именно в день Вознесения Христова
считают на небе звезды, он бы обрадовался.
— То есть как?
— А вот как, — сказал Меддах. — Ранним утром в день Воз­
несения все дети собираются на деревенской площади. Затем
они делятся на группы и разбегаются по лугам и полям, собира­
ют цветы и украшают ими себя. Праздник этот они называют
виджак, он как-то связан с богом Солнца по имени Мир.
— Это праздник цветов?
216


— Нет, мой ягненочек. Вообще-то нет. Это праздник случай­
ностей, в этот день бросают жребий и считают звезды.
— Что ты имеешь в виду?
— Слушай, — сказал Меддах. — После того как дети украсят
себя цветами, маленькие девочки приносят глиняные кувшины. С
этими кувшинами они идут к Семи родникам. Но при этом по до­
роге им нельзя смотреть по сторонам и оборачиваться. В Йеди-Су
вместе с ними идет водонос, потому что маленьким девочкам сов­
сем не просто набрать воду из источника Семь родников.
— И что делает этот водонос?
— Он опускает большой тяжелый черпак глубоко в воду, за­
тем поднимает заполненный до краев черпак и ставит его у ног
маленьких девочек, которым нельзя смотреть по сторонам и обо­
рачиваться. После этого украшенные цветами маленькие девочки
наклоняются, скрестив руки за спиной, и, в свою очередь, наби­
рают воду. Из черпака, конечно, но набирают они воду ртом.
— Ртом?
— Да, мой ягненочек. Девочки делают вид, будто пьют эту
свежую воду. Но они ее не пьют, а выпускают в свои глиняные
кувшины, что принесли к Семи родникам. Таким способом они
заполняют глиняные кувшины, затем бросают в кувшин каме­
шек или какой-нибудь другой предмет и отправляются в цер­
ковь, где их ждет священник Габриэл Амадьян. Священник ос­
вящает воду в кувшинах, а затем семь раз обводит маленьких
девочек вокруг церкви.
— А что потом, Меддах?
— Потом маленькие девочки идут домой и прячут кувшины
со святой водой. Когда же наступает вечер, они берут кувшины,
поднимаются на крышу и ставят их на ночь рядом с дымоходом,
чтобы святая вода праздника виджак считала звезды.
— И что, святая вода действительно считает звезды?
— Да, мой ягненочек. Точно так же, как и бог Солнца Мир,
который каждый вечер пересчитывает звезды на небе, чтобы
проверить, все ли его детки на месте.

5
— Когда Вартану исполнилось три года, деревенские ребята
постарше взяли его на Вознесение с собой в луга и поля. Они
украсили его цветами и несли мальчика на плечах. У Семи род­

217


ников мальчишки догнали девочек и принялись дразнить их и
бросаться заранее собранными птичьими яйцами. Один из
мальчиков сказал Вартану:
— Смотри, малыш! Девочки должны спрятать кувшины со
святой водой. А нам надо найти их тайники до того, как девоч­
ки поднимут кувшины на крышу считать звезды. Ты должен ста­
щить кувшин, а потом потребовать за него выкуп. И, только по­
лучив его, отдавать кувшин.
Твой трехлетний отец, который не имел понятия, что такое
выкуп, спросил:
— Залог?
Старшие засмеялись и сказали:
— Да, малыш, выкуп. Девочка должна тебя поцеловать, ина­
че ты не вернешь ей кувшин, понимаешь?
И отец твой засмеялся, хотя ничего не понял.

В день праздника, во время которого деревенские ребята
подговаривали трехлетнего Вартана стащить кувшин и получить
выкуп в виде поцелуя, случилось еще кое-что, о чем позднее
вспоминал твой отец.
— И что же это было, сказочник?
— История с глупым водоносом.
— А что с ним произошло?
— Мальчики целый день искали глиняные кувшины девочек.
И вот уже под вечер они наткнулись на водоноса, который как
раз в эту минуту залез на ослицу Хатисянов.
— Ослицу?
— Да, да.
— У нее тоже не было клички, как у осла Бюльбюль?
— Нет, была. Ее звали Сейда.
— И как же водонос попал в хлев, к Сейде, если ему для это­
го нужно было пройти через жилую комнату?
— Ослица Сейда была в это время не в хлеву, а во дворе, там
ее оставила бабушка, конечно, на привязи.
— Ну и что было с водоносом?
— Ребята обнаружили водоноса, стащили его с ослицы, свя­
зали и поволокли на плоскую крышу дома Хатисянов. И твой
трехлетний отец все это видел.
— Видел и то, что водонос делал с Сейдой?
— Да, и это тоже.
— И то, как они связали водоноса и потащили на крышу?
218


— Да, мой ягненочек. Он все видел. Видел выпачканный в
слизи член вопящего водоноса; они ухватились за этот член и
тащили за него; тащили садистски жестоко, как это свойствен­
но мальчишкам; твой трехлетний отец видел, как они затолкали
водоноса в его же грязные шаровары, прежде чем затащить на
крышу. Как видишь, водонос был бедным, бестолковым дере­
венским дурачком. Один из ребят сказал твоему отцу: «В нака­
зание мы оставим водоноса Ованеса на крыше, чтобы он считал
звезды».
— И что же, водонос действительно всю ночь был на крыше
и считал звезды?
— Нет, мой ягненочек, — сказал Меддах, — это нехорошо,
если человек с дурным глазом вместе со святой водой будет счи­
тать звезды. Поэтому дедушка Вартана спустил бедолагу с кры­
ши.
Дед твоего отца. Я тебе еще ничего о нем не рассказывал, по­
тому что он находился полностью в тени бабушки. Он был че­
ловеком тихим — полная противоположность своей жене Амест.
Говорят, в молодости он слыл весельчаком и был горазд на вся­
кие забавные выдумки.
— Может, в жизни моего прадеда, то есть деда моего отца,
что-нибудь случилось, что сделало его тихим человеком?
— Да, мой ягненочек,— сказал Меддах.

И Меддах продолжил:
— Дикие курдские племена, что живут высоко в горах, посы­
лают зимой своих стариков и больных вниз, в армянские дерев­
ни, чтобы они там перезимовали. Старые и больные курды —
гости нежеланные, но от них, правда, никто не смеет отказать­
ся. Они живут чаще всего в хлеву и выходят оттуда только для
того, чтобы взять все, что им нужно, из кладовых армян и вер­
нуться обратно. Когда же наступает весна, они исчезают.
— А почему никто не решается их прогнать?
— Потому что тогда им на шею усядется весь курдский род,
но не для зимовки в хлеву, а чтобы отомстить за старых и боль­
ных сородичей. И курдский шейх пошлет в деревню своих всад­
ников, чтобы те отрубили мужчинам их члены, изнасиловали
женщин и сожгли все дома.

219


Дед твоего отца в 1846 году отказал старому больному курду
в зимовке. Но это не прошло ему даром. Потому что уже на сле­
дующий день налетела на деревню сотня вооруженных курдских
всадников. Они потащили деда твоего отца Вартана на рыноч­
ную площадь, раздели его донага и вот-вот уже собирались от­
рубить ему член, как прибежала с воплями его жена Амест и по­
просила милости у курдов. Курды смягчились и не отрезали ему
член, зато отсекли мочки ушей, а после этого избили плетьми.
Этот урок твой прадед запомнил на всю жизнь.
— А жители деревни не пытались защищаться?
— Они никогда не защищаются, мой ягненочек. Единствен­
ный в деревне сапти и тот дрожал от страха, ковырял под свои­
ми грязными ногтями и по-идиотски улыбался, когда один из
курдов отбирал у него оружие. А курд при этом еще и пошутил:
мол, не переживай, это ружье старше тебя, правительство даст
тебе новое.
— А что делали армянские мужчины?
— Они молча стояли на деревенской площади, мой ягнено­
чек. Нечего удивляться, что турки и курды считают армян са­
мым трусливым народом на свете. Турки и курды уверены, что
армяне рождаются только затем, чтобы подставлять свои спины
под плети, а свои члены — под кривые ножи, а влагалище ар­
мянки, похоже, существует лишь для того, чтобы доставить удо­
вольствие обрезанным членам правоверных мусульман.

После этого случая с курдами, после испытанного страха и
публичного унижения твой дед стал говорить фальцетом, слов­
но курды не просто пригрозили кастрацией, но и на самом де­
ле отрезали кривым ножом мужское достоинство тогда еще мо­
лодого прадеда.
Так уж оно устроено, мой ягненочек, что достоинство и
гордость мужчины болтаются между его ляжками. Но одновре­
менно достоинство и гордость мужчины находятся и в его го­
лове, потому что между человеческой головой и болтающимся
между ляжками мужским достоинством существует тайная
связь. И неудивительно, если мужчина, вынесший без сопро­
тивления унижение своего мужского достоинства, когда-ни­
будь поверит, что он в действительности потерял свой дето­
родный орган.

220


И вот, как я уже сказал, прадед превратился в тихого чело­
века, стал держаться в тени, лишился своего баса, говорил не­
выразительно, почти пищал, как больной птенец, когда пытал­
ся сопротивляться барским замашкам и бурному темпераменту
прабабушки, потом начал выпивать и вскоре превратился в на­
стоящего пьяницу. Но я не хочу занимать твое внимание этими
вещами — я имею в виду якобы потерянный детородный орган
и фальцет твоего прадеда. Лучше я расскажу тебе о доброте его
сердца и о странном одеяле, которое он однажды подарил твое­
му отцу.
Ведь Вартан был младшим внуком, и, наверное, по этой при­
чине дед любил его особенно сильно. Однажды он подарил Вар­
тану пестрое, стеганное вручную одеяло и сказал ему: «Это одеяло-йорган еще со времен султана Ибрагима, то есть с 1642 года.
Пусть йорган будет твоим, мой ягненочек. И пусть он потом
принадлежит твоему сыну-первенцу». И твой отец, которому
еще не было и четырех лет, переспросил: «Моему сыну-первен­
цу?» И дедушка ответил: «Да, твоему сыну, мой ягненочек. Ты
назовешь его Товма, то есть так же, как и меня, просто: Товма».

И дедушка сказал: «Этот йорган существует действительно со
времен султана Ибрагима». Знаешь, мой ягненочек, кто это
был? И поскольку отец твой этого не знал, он сказал: «Султан
Ибрагим был человеком, мужское достоинство которого хваста­
лось своей силой и было одновременно очень усталым». А уста­
лое оно было потому, что в его гареме было слишком много на­
ложниц. Как и всякий мужчина, султан имел в маленьких
мешочках, спрятанных в одежде, то, что позволяет совершать
бурю и натиск. Когда-то это были миленькие мешочки, тугие и
упругие, но теперь они стали дряблыми и обвисшими. Такими
же стали и его член и все остальное, что сейчас морщинисто и
рыхло и что раньше выразительно выделялось между мешочка­
ми. Жены ему наскучили, потому что их было не просто слиш­
ком много, но они были к тому же еще и послушны и готовы
на все. И тем не менее султан ревновал, так как на каждую из
своих жен он смотрел как на свою собственность. И вот однаж­
ды до ушей султана долетела весть, что одна из его жен измени­
ла ему с евнухом, хотя это звучит неправдоподобно, потому что
у евнухов, как известно, нету яичек. Ты знаешь, что такое яич­
ко, мой голубок?
221


И твой отец, которому еще не было и четырех лет, сказал:
«Да, петух Абдул-Гамид каждый день сносит одно яйцо». И его
дед, который редко смеялся, захохотал на этот раз и сказал: «Не
Абдул-Гамид, а куры, мой голубок, несут яйца».
И потом продолжил: «Итак, вот что случилось с женами сул­
тана Ибрагима: одна из них изменила ему с евнухом, у которого
нет яичек. Султан попытался выяснить, которая из них ему изме­
нила, но это было просто невозможно, потому что наложницы не
хотели выдавать друг друга. И сможешь ли ты угадать, что сделал
султан?» И поскольку твой отец не мог угадать, дед сказал: «А
сделал он вот что: в один прекрасный день он приказал связать
всех наложниц, всех двести восемьдесят — вот сколько их бы­
ло, — посадить их в большие мешки, к которым были привяза­
ны камни, отвезти в константинопольскую гавань и утопить.
Что и было сделано».
— Это было в действительности, дедушка?
— Да, мой ягненочек. История Турции полна примеров по­
добной жестокости, и поэтому неудивительно, что франки из
Франкистана, которые по-своему еще более жестоки, считают
турок самым жестоким народом на свете.

— Этот йорган дал приют многим поколениям блох, которые
в нем и подохли, — сказал дедушка, — но дохлые блохи не ку­
саются, мой голубок.
— А живые блохи, Меддах?
— А к живым можно привыкнуть, — ответил Меддах. — В
доме у Хатисянов блохи кишмя кишели. Они прыгали по ков­
рам и дорожкам, по глиняным кувшинам, керосиновым лампам
и прочим предметам обихода. Они поселились и в подаренном
твоему отцу новом йоргане, который на самом деле был уже
очень старым. Будучи еще ребенком, отец твой хватал ртом блох
и радовался, когда ему это удавалось. К этому времени, конеч­
но, отец твой перестал спать в колыбельке с голубем и веткой
маслины. Теперь у него была своя постель из бараньих шкур.
Когда дед подарил ему йорган, он сказал: колыбель с голубем и
масличной веткой будет временно пуста. Но когда-нибудь в ней
будет спать твой сын.
— Мой сын? — спросил твой отец.
И дедушка ответил:

222


— Да. Твой сын Товма.
Иногда, как это делают все маленькие мальчики, твой отец
баловался своим хвостиком, что рос между ног, не зная, как это
опасно. Однажды дед застал его за этим занятием и сказал:
больше этого не делай, иначе твой сын Товма никогда не родит­
ся. И добавил: и ты станешь таким же придурком, как водонос
Ованес, который тоже баловался своим хвостиком, когда был
маленьким.
Твой отец возразил:
— Но я же не водонос.
— Я этого и не утверждал, — сказал дед. И повторил: — Хво­
стик — игрушка опасная. Если баловаться хвостиком, можно не
только превратиться в придурка, но и вообще стать парваной, да­
же если ты был до этого самым что ни на есть благовоспитан­
ным мужчиной.
И поскольку твой отец не знал, что такое парвана, дед ска­
зал: это ближневосточная ночная бабочка, которая особенно ча­
сто встречается в этой местности, потому что здесь много солн­
ца, мух и комаров. Так вот, если мужчина слишком часто играет
тем, что у него между ног, любовь бьет ему в голову. Тогда он
каждую девушку считает своей возлюбленной. А иногда случа­
ется, что он не может ее отличить от огня в тонире.
— И что же тогда? — спросил твой отец.
— И тогда влюбленный, считая, что он парвана, бросается
без оглядки в огонь, полагая, что это и есть его возлюбленная.
— И что потом? — спросил твой отец.
— Он сгорает дотла, — ответил дед.
И дед засмеялся и сказал:
— Но ты не бойся, мой ягненочек, мой маленький паша,
мой голубок, мой маленький хранитель семени моего правну­
ка Товмы. Тебе не будет нужды баловаться хвостиком, когда
ты вырастешь и тоска по женщине будет сидеть в твоих ме­
шочках. Не нужно будет и на осла лезть, как это делает водо­
нос Ованес. И тебе не придется становиться парваной и бро­
саться в огонь от любовной жажды. Дело в том, что мы
выбрали тебе невесту. И хоть она еще писает в пеленки, она
уже ждет тебя, мой ягненочек. Ее отец — наш деревенский
староста — вырастит ее. И у нее будет такая толстая солидная
задница. И ты тоже будешь солидным и вступишь с ней в свя­

223


щенные узы брака. И от тебя она произведет на свет сына, и
ты назовешь его Товма.
— Но до этого еще далеко, — сказал сказочник. — В то
время одному Богу было известно, когда все это произойдет.
И даже тогда, когда твоему отцу исполнилось четыре, он ни­
чего еще не знал о том, как это серьезно — иметь детей, ка­
ковы обязанности армянского мужчины, какая на нем ответ­
ственность за весь род, какие страхи одолевают его. К четырем
годам твой отец еще не знал, кто такой Абдул-Гамид, который
взошел на турецкий трон за два года до его рождения, то есть
в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Он знал только то,
что Абдул-Гамидом называли отцовского петуха, и еще то, что
отныне так будут называться все петухи. Потому что у петухов
такая судьба — им всегда рубят головы. Все армяне мечтали о
том, чтобы Абдул-Гамид лишился головы, потому что ходили
слухи, будто Абдул-Гамид хочет вырезать всех армян.

— Твой отец все еще жил в мире сказок. И действительно,
это были замечательные истории, которые рассказывал ему де­
душка. Среди них была, например, история о Ноевом ковчеге,
ангеле и о платке Спасителя. Хочешь, я тебе расскажу эту исто­
рию, мой ягненочек?
— Да, Меддах.
— Ну, тогда слушай.

— Однажды, — начал Меддах, — армянский царь Абгар за­
болел проказой. И во сне ему был голос, который вещал: «О Аб­
гар! Только бог Солнца Мир может избавить тебя от проказы.
Взойди на гору Арарат, на самую вершину. Там ты будешь бли­
же к Солнцу и к его богу Миру».
— Так он и поступил, — продолжал сказочник. — Царь под­
нялся на вершину армянской горы. Но, как только он ступил на
вершину, небо почернело и солнце исчезло. Спотыкаясь в тем­
ноте, царь вдруг наткнулся на остов судна, похожего на ковчег.
И поскольку он еще ничего не слыхал о Ноевом ковчеге, так как
царь Абгар не знал ни Библии, которая уже существовала, ни
Корана, который еще не был создан, когда он увидел остов ков­
чега, он спросил себя удивленно: как это судно очутилось на го­
ре? И вдруг, как только он это произнес, появился ангел и ска­
зал: когда-то с этого места на землю, которая потом стала
224


называться Айастаном, полетел голубь и вернулся обратно с
оливковой веточкой в клюве.
— Оливковой веточкой? — спросил царь.
— Знамением Господа нашего, который вновь спас землю, —
ответил ангел.
И сказал ангел:
— Нет бога Солнца Мира. И то, что ты стоишь на самой вер­
шине горы Арарат, чтобы быть ближе к солнцу, бесполезно.
Солнце не может излечить тебя от проказы.
— Тогда кто же? — спросил царь.
И ангел ответил:
— Иисус из Назарета.
— Иисус из Назарета?
-Да.
— Где же мне найти его?
— В земле иудейской, — ответил ангел. — Он бродит там и
собирает души.
— Значит, он собиратель душ?
-Да.
— И к тому же чудесный целитель?
— Да, целитель.
— А он меня излечит, если я его найду?
— Только в том случае, если ты его истинно найдешь, — ска­
зал ангел.
— А как мне его истинно найти?
— Уверуй в него.
— И я выздоровею, если уверую в него?
— Да, — сказал ангел.

Однако царь был недоверчив, и решил он послать в страну
иудейскую своих людей, чтобы выяснить, правда ли, будто некто,
зовущийся Иисусом из Назарета, умеет излечивать проказу.
И вот, так случилось, — продолжил сказочник, — что по­
сланцы армянского царя прибыли на Святую землю как раз в
тот момент, когда Иисус собирался читать Нагорную проповедь.
И они последовали за народом, собирающимся у горы. И они
услышали Нагорную проповедь.
Когда Иисус закончил проповедь, один из людей Абгара ска­
зал другому: какой-то странный святой — он благословляет

225


кротких, бедных и простодушных и именно им обещает царст­
во Божие. Как же он тогда излечит нашего царя, если тот не
кроток, не беден и вовсе не простодушен, хотя мы точно знаем,
что он попадет на небо, к богам?
И вот они уже собирались было уходить, как один из них
сказал: этот завравшийся спаситель, Иисус из Назарета, как раз
спускается вниз с горы, а с нами письмо нашего царя, которое
мы должны ему передать.
И они вручили Иисусу письмо армянского царя. Иисус про­
читал письмо и сказал: ваш царь хочет уверовать в меня и про­
сит меня прийти в Айастан, чтобы излечить его от проказы. Но
у меня нет времени, чтобы проделать такой дальний путь на ос­
ле. Кроме того, у меня очень много дел в стране иудейской. Я
еще должен поехать в город Давида, Иерусалим, чтобы изгнать
торговцев и менял из храма. И Иисус добавил: а еще крест, ко­
торый вскоре изготовят для меня.

Речь эта показалась посланцам царя Абгара странной, и по­
этому они не знали, как себя вести. Увидев их замешательство,
Иисус из Назарета снял повязку, которой он во время пропове­
ди обвязал свой лоб, и сказал: я сильно вспотел во время про­
поведи — нелегко убедить косных людей в том, что кроткие,
бедные и добродушные попадут в царство небесное. Возьмите
этот пропитанный потом платок и передайте его вашему царю.
И ваш царь выздоровеет.
Посланцы Абгара взяли платок и ускакали. Когда они, поки­
нув землю иудейскую, проезжали через кедровые леса и горные
ущелья Ливана, на них напали разбойники. Это были предки
диких курдов. Они убили посланцев армянского царя, сбросили
их тела в пропасть и забрали всю одежду, обувь и лошадей —
все, кроме пропитанного потом грязного платка Спасителя. Раз­
бойники швырнули платок в одно из глубоких черных ущелий
Ливана, где он и лежит до сих пор.
«Платок Господа нашего, — подумала последняя мысль. —
Значит, он до сих пор лежит в одном из ущелий Ливана? Поче­
му Господь Бог не предотвратил смерть посланцев царя? Поче­
му они погибли и потеряли платок?»
— Скажи, Меддах, что стало с армянским царем?

226


— Он умер страшной смертью, мой ягненочек.
— А что бы с ним было, если б он получил платок?
— Он бы излечился от проказы, мой ягненочек, принял бы
еще при жизни Спасителя христианство, а с ним, наверное, и
весь его народ. Но случилось то, о чем я тебе только что рас­
сказал. Он не получил платка. И Армения так и осталась язы­
ческой. И только в триста первом году Армения, или Айастан,
приняла христианство, стала первым в мире христианским го­
сударством.
— И было это так, — сказал Меддах, — Арменией правил в
то время царь Трдат Третий, прозванный Трдатом Великим. Од­
нажды он услышал об апостоле Григоре, которого в народе на­
зывали Григор Просветитель. Он разъезжал по Айастану и про­
поведовал христианство. О нем говорили, что якобы он — сын
беглого цареубийцы, который убил отца нынешнего царя, и сей­
час сын замаливает грехи убийцы. Но поскольку царь Трдат бо­
ялся, что сын убийцы убьет и его, он приказал схватить святого
Григора, заковать в цепи и бросить в яму со львами.

Львы могли растерзать святого Григора. Но когда солдаты
царя столкнули святого Григора в яму, Господь Бог превратил
сердца львов в сердца агнцев. Святой Григор жил много лет в
этой яме со львами. Тайные христиане приносили ему еду и пи­
тье. Тем временем царь Трдат начал сходить с ума. Он стал пол­
зать на четвереньках, как львы с сердцами агнцев из ямы, где
сидел Григор.

Однажды, когда Трдат пришел в себя, что изредка случалось,
сестра его Хосровдухт сказала ему: Григор еще жив. Он превра­
тил сердца диких животных в сердца агнцев. Он волшебник и
наверняка сможет излечить тебя от твоего сумасшествия.
И вот солдаты царя вытащили святого Григора из ямы и
привели к царю и его сестре. Она спросила Григора: сможешь
ли ты излечить моего брата, царя армян, от сумасшествия?
— Да, — ответил Григор, — потому что он всего-навсего
одержим дьяволом.
— Как ты сможешь его вылечить, Григор?
— При помощи Библии, — ответил Григор.
227


И Григор три раза обвел Священное Писание вокруг головы
сумасшедшего царя и произнес слова, похожие на те, что гово­
рил Спаситель, когда лечил больных и немощных. И пока разум
вновь не покинул больного царя, Григор спросил его: «Веруешь
ли ты в Сына Господа, который лечил больных и немощных?»
И царь ответил: «Да. Верую».
И с этой минуты он был исцелен.

Вслед за армянским царем приняло христианство и все цар­
ское семейство, а за ним и весь народ. И вот таким образом ар­
мяне в триста первом году нашей эры стали первым на свете на­
родом, объявившим христианство государственной религией.
— Армянам было суждено страдать за Христа больше, чем
любому другому народу на земле, — сказал Меддах. — И среди
многих историй, которые твой прадед рассказывал твоему поч­
ти четырехлетнему отцу о страданиях первых армянских христи­
ан, были истории о Йездегирде и Шапуре.

— А кто он, этот Шапур?
— Персидский царь, мой ягненочек. Огнепоклонник, насто­
ящий дьявол в человеческом облике. Одна армянская рабыняхристианка пыталась как-то обратить его в христианство в по­
стели, но это принесло мало пользы, потому что ее языческая
соперница, которая побывала на ложе царя Шапура следующей
ночью, нашептала царю кое-что другое.
— И что же она нашептала царю?
— «Если ты примешь христианство, — сказала она Шапуру, — то с твоими боевыми слонами произойдет то же самое, что
случилось со львами в яме Григора Просветителя: львиные серд­
ца превратятся в сердца ягнцев».
«Это нехорошо, — сказал Шапур, — как же я буду сражать­
ся с моими врагами, если у моих слонов будут сердца как у
агнцев?»
И так как царь боялся, что христиане склонят его к своей ве­
ре, он решил уничтожить всех христиан.
Через неделю после того, как царь услышал в постели шепот
рабыни-христианки, а на следующую ночь внимал зловредным
речам ее соперницы, войска Шапура вступили в соседнюю Ар­
мению. На завоеванных территориях он устроил резню. По при­

228


казу Шапура были убиты тысячи мужчин, разрушены армянские
города, а головы священников и известных людей торчали на
городских стенах. А в столице Армении по приказу Шапура хва­
тали женщин на улицах и площадях, прямо на месте насилова­
ли, а затем напустили на несчастных боевых слонов, которые
передавили их всех.

— Ужасная история.
— Да, мой ягненочек.
— Шапур?
— Да. Царь Шапур.
— А кто такой Йездегирд?
— Это другой персидский царь, тоже огнепоклонник и ужас­
ный человек.
— Этот Йездегирд был так же жесток, как Шапур, — сказал
Меддах, — но он был умнее. Он знал, что держать армян долго
в повиновении в захваченных Персией провинциях возможно
лишь в том случае, если уничтожить их религию. Поэтому он
сказал своим погонщикам слонов:
«Религию этого народа невозможно растоптать слонами».
«Как же ты собираешься ее уничтожить?» — спросили погон­
щики слонов.
«Путем отступничества их священников, — ответил Йезде­
гирд. — Я превращу их в огнепоклонников».
— И вот, — продолжил сказочник, — Йездегирд решил на­
писать армянскому духовенству следующее письмо: «Если вы
примете мою религию, мы вас щедро одарим и окружим поче­
том, а если нет, то мы построим во всей армянской стране язы­
ческие алтари, а наши магусы и мобеды будут править страной.
Кто же против нас восстанет, тот будет казнен вместе со свои­
ми сообщниками». И знаешь, мой ягненочек, что ответили ему
армянские священники?
— Нет, Меддах.
— Они написали царю Йездегирду: «Никто не может отнять
у нас нашу веру. Бери все, что пожелаешь, великий Йездегирд.
Все наши земные блага мы отдаем тебе, и мы готовы чтить те­
бя как единственного правителя всей земли. Но наш господин
на небесах — Иисус Христос».

229


В деревне дети постарше играли часто в царя Йездегирда и
царя Шапура. Играли они и в царя Трдата и Абгара. Но особен­
но интересной и увлекательной была игра в царя Абгара и пла­
ток Спасителя. Этот платок во время нападения предков раз­
бойников-курдов защищал один из разведчиков царя Абгара,
защищал до тех пор, пока не упал замертво в одном из ущелий
Ливана рядом с платком Господа нашего.

Во время засухи дети играли в дождь с куклой Нури, которая
была не куклой, а христианским крестом в кукольной одежде. С
куклой Нури они ходили от дома к дому. Каждый должен был
дать детям что-нибудь: иногда яйца и масло, а чаще хадиг или похинт — лакомства из орехов, меда и муки. При этом дети пели
армянскую песню дождя, которую знали еще их предки и пред­
ки их предков: «Господь наш! Господь наш! Утолил жажду нашей
души верой в Тебя! Дай же сухим цветам воду! Пошли нам
дождь, Господь наш! Дождь... дождь». И дети заклинали куклукрест, собирали хадиг, похинт, масло и яйца, дергали и трясли
куклу и пели: «Господь наш! Господь наш! Пошли нам дождь».
Конечно же шаловливые мальчишки охотнее всего играли в
турок, курдов и армян. Самые смелые были армянами, а боязли­
вые и трусливые — турками и курдами. Однако курды и турки
были вооружены, тогда как армяне защищались голыми руками,
ногами и конечно же головой. Но в конце трусливые всегда по­
беждали смельчаков, потому что даже самая сильная рука и са­
мая умная голова ничего не могли поделать против оружия. И
смелые армяне лежали мертвыми на земле, а турки и курды то­
чили свои деревянные мечи и отплясывали танец радости.
Твоему отцу было четыре года, но он уже играл вместе со
всеми. Однажды ребята постарше схватили младшего сына куз­
неца, рыжего мальчишку, который был моложе твоего отца, и
послали его на пастбище выкрасть ягненка. Считай, что ты
курд, сказали они ему. Сейчас ты пойдешь на пастбище, укра­
дешь ягненка и принесешь его нам. Сын кузнеца, которого зва­
ли Аветик, сделал то, что ему приказали. И поскольку собаки,
сторожившие соседние пастбища, узнали рыжего Аветика, они
лишь немного полаяли, когда тот забирал ягненка. Собаки ры­
чали, фыркали и скулили, но ребенка не трогали.
230


Аветик притащил ягненка ребятам. Один из мальчишек изо­
бражал пожилого сапти Шекира-эфенди, другой — турецкого
капитана, а третий — кади. Сапти арестовал курдского вора, хо­
тя каждый из мальчишек знал, что сапти Шекир-эфенди был
слишком труслив для того, чтобы решиться арестовать курда.
Но такова была игра. Сапти схватил маленького рыжего мальчу­
гана за ворот, надавил немного на шею и потащил к турецкому
капитану.
— Где хозяин ягненка? — спросил капитан.
Все ребята дружно показали на твоего четырехлетнего от­
ца. Он знал эту игру и только улыбался. И поскольку стар­
шие ребята заранее объяснили ему его роль, он знал, что де­
лать и что говорить. Сначала твой отец дал сапти немного
чаевых, то есть бакшиш, затем чуть больше он дал капитану,
а третью часть — самую большую — он лишь показал ребя­
там, так как она предназначалась для кади — мусульманско­
го судьи.
Они притащили твоего четырехлетнего отца к судье. И там
твой отец должен был сказать то, чему его научили мальчишки.
— Кади, — сказал он, указав на маленького рыжего Авети­
ка, —этот мусульманин-курд украл моего ягненка, все армяне
деревни это видели и будут этому свидетелями.
— Армяне — это христиане, — возразил кади, — а свидетель­
ское показание христианина не имеет силы. Ты должен привес­
ти мне двух мусульманских свидетелей.
— Но среди свидетелей не было мусульман.
— Тогда тебе не повезло, слышишь, ты, незаконнорожден­
ный сын неверной шлюхи, которая произвела тебя на свет от та­
кого же неверного богохульника.
Твой отец сунул кади самую большую взятку и при этом чтото прошептал ему на ухо. Кади кивнул и сказал тихо, но доста­
точно громко, чтобы это могли услышать все: «Перед зданием
Хюкюмета всегда толкутся лжесвидетели-мусульмане. Подкупи
себе двух, и, о великий Аллах, я ничего не видел и не знаю. Но
это стоит еще два серебряных пиастра».
Твой отец протянул ему два серебряных пиастра и направил­
ся к Хюкюмету, который мальчики выстроили из поставленных
друг на друга ящиков.

231


У здания Хюкюмета стояли лжесвидетели, убогие создания,
которых изображали босые мальчишки. Твой отец внимательно
оглядел всех лжесвидетелей, выбрал поначалу одного и сказал ему:
— Эфенди, пойдем со мной к судье, и ты расскажешь ему,
что ты видел.
— А что я должен был видеть, челеби?
— Как — что, — сказал твой отец, не подавая виду, что поль­
щен обращением «челеби», означающим «благородный и обра­
зованный господин», — эфенди? Ты только видел, как один
паршивый курд украл моего барана. Ты видел это собственны­
ми глазами.
— Собственными глазами, челеби?
— Разумеется, дурак. Не моими же?
— И что это был за баран, челеби? Какой-нибудь с черным
пятном на шее или несколькими пятнами? И сколько ему лет?
Когда он родился? Я должен сначала увидеть барана, эфенди.
— Но баран сейчас в полицейском участке! Ладно, схожу в
полицейский участок.
Вскоре твой отец вернулся и сказал лжесвидетелю:
— У барана действительно есть пятна: одно на шее, другое на
морде. И окот был ровно две недели назад.
— А должен ли я был видеть, как он родился, челеби?
— Да нет же, дурак.
— Что же я должен был видеть, челеби?
— Какой же ты дурак! Ты видел, как этот паршивый курд ук­
рал барашка, именно этого, с двумя черными пятнами; и родил­
ся он две недели тому назад.
— А как выглядел этот паршивый курд, челеби?
— Не имеет значения, как он выглядел. Кади тебе его пока­
жет, и ты скажешь: «Да, это он!»

— Но тогда получается, что я должен был видеть его лицо,
когда он крал барашка с двумя черными пятнами, что родился
две недели назад.
— Конечно же ты видел его лицо!
— В тот момент, когда он крал барашка?
— Конечно, идиот.
— И сколько ты заплатишь, челеби?
— Полпиастра.
232


— Но, челеби, не могу же я за полпиастра дать ложную клят­
ву и продать свою душу?
— Тогда я тебе добавлю еще несколько пара.
— Но, челеби, что же мне, за полпиастра и несколько пара
продавать свою душу?
— Тогда я тебе дам серебряный пиастр. Согласен?
— Это совсем другое дело, челеби. За серебреник я готов на
все. Но ты забываешь, что Аллах требует от меня подаяния.
— Какого еще подаяния?
— Все очень просто, челеби: если я согрешу и дам лживое
показание, то я должен после этого либо семь дней поститься,
либо дать бедным подаяние. Только тогда Аллах простит меня.
— Ну, значит, и постись семь дней.
— Но, челеби, как я могу семь дней поститься? Разве ты не
видишь, как я истощен? Что же мне, еще больше похудеть? Моя
жена и мои тринадцать детей будут смеяться надо мной.
— Значит, подай бедным, чтобы Аллах простил тебя.
— Но, челеби, как я могу дать подаяние, имея всего одинединственный пиастр? Ты должен добавить еще один серебря­
ный пиастр: один мне, другой Аллаху.
— Ладно: два серебряных пиастра.

— Но, челеби, за два серебряных пиастра я видел только
спину курда, а не его лицо. Как я мог за два серебряных пиаст­
ра увидеть его лицо?
— Сколько же ты хочешь за то, чтобы сказать кади: «Я ви­
дел лицо курда, укравшего барашка».
— Три серебряных пиастра, челеби. Тебе же ничего не стоит
заплатить мне столько, тебе, образованному и богатому челове­
ку. Ты же не хочешь поиздеваться над моей бедностью? Разве
это не позор, что я, верующий мусульманин, должен ради како­
го-то необрезанного гяура и райа лжесвидетельствовать в суде?
И все это за три серебряных пиастра?
Теперь уже твой отец начал ерошить свои волосы, кричать и
причитать. Дети засмеялись и шепнули ему что-то на ухо. По­
сле этого твой отец заорал на лжесвидетеля:
— Эфенди! Ты разоряешь меня. Я уже разорен. Потому что
столько же я должен буду заплатить второму свидетелю. А я ведь
еще подкупил кади. И капитана, и сапти. Все это мне обходит­

233


ся дороже, чем стоимость самого барашка. Я разорен. Неужели
нет на этом свете сочувствия к необрезанному человеку?
Среди старших был один мальчик, крещенный под именем
Карапет, которого все звали Каро. Ему было десять лет, и был
он самым младшим сыном седельщика Купеляна, человека, у ко­
торого однажды курды угнали весь скот. Так вот, этот сын се­
дельщика, Каро, был очень странным типом, кляузником и за­
нудой. Во время игры в войну, например, он выбирал всегда
роль смелого, но невооруженного армянина и никогда не решал­
ся ради разнообразия сыграть роль трусливого, но вооруженного
курда или турка. При этом он не хотел, чтобы его убивали, как
это требовалось по правилам игры. Каро только делал вид, что
согласен с правилами игры, а сам, дождавшись, когда курды и
турки нападут на него со своими деревянными мечами, начинал
бешено обороняться кулаками и ногами, отбирал у врагов дере­
вянные мечи и атаковал их до тех пор, пока те не убегали с пла­
чем. О Каро говорили, что он не только зануда, не соблюдающий
правил игры, но еще и будущий армянский борец за свободу, ко­
торый, возможно, когда-нибудь закончит свою жизнь на турец­
кой виселице; говорили еще, что он националист.

Националисты!
В восьмидесятые годы о них было много разговоров. Один из
них приезжал даже в деревню и говорил со священником, дере­
венским старостой, кузнецом и другими мужчинами, даже с от­
цом Вартана, Акопом. Но он в деревне не задержался и вскоре
уехал на своем муле прочь.
Вартан не знал, кто такие националисты и чего хотел этот
человек на муле. Дед объяснил ему:
— Националист хотел, чтобы его люди могли принести в де­
ревню оружие, которое староста должен был где-нибудь спря­
тать, возможно на кладбище.
— Там же похоронены мертвые?
— Да, мой ягненочек.
— А что, оружие прячут в могилах?
— Нет, мой ягненочек. Оружие не прячут в могилах. Его
просто кладут рядом с покойником.
— А мертвые не проснутся, если им положить в гроб оружие?
— Конечно нет, мой ягненочек. Так они спят даже лучше,
потому что знают, что это оружие нам необходимо, чтобы защи­
щаться от курдов.

234


— А мертвые боятся курдов?
— Когда-то они их боялись, мой ягненочек. И теперь мерт­
вые радуются, видя, что мы, живые, больше не хотим их бо­
яться.
— И что, этот человек на муле привез оружие?
— Нет, мой ягненочек.
— Как? Почему?
— Почему, почему? Это же запрещено, мой ягненочек. Ты
что, думаешь, что нам не терпится на виселицу?

В деревне ползли слухи, что националисты спрятали оружие
во многих деревнях. Рыжий кузнец говорил: «Армяне должны
защищаться. А Каро сказал: «Если еще раз придет сапти вместе
со сборщиками налогов, а потом и курдские всадники шейха
Сулеймана нагрянут, мы должны прострелить им башку». Но
священник Габриэл Амадьян, который присутствовал при этих
разговорах, воскликнул: «Нет, нет! Это принесет нам только не­
счастье».
А староста заметил: «Тогда турки пошлют войска, и произой­
дет новый депк, новый погром». «Верно, — сказала жена старо­
сты. — Новый депк. Упаси нас Бог от этого». «Эти национали­
сты — наше несчастье, — продолжал староста. — Турки и курды
только того и ждут, чтобы найти у нас оружие. И это станет
предлогом, чтобы уничтожить всех нас».
Священник воскликнул: «Большой депк, великий погром! Я
вижу лес виселиц. Я вижу пожары и дым».
Однажды в поисках оружия в деревню прискакало около ста
сапти во главе с юзбаши. Они перерыли все армянские дома,
перекопали поля и дворы, заехали даже на кладбище, где пере­
ворачивали надгробия. Но оружие так и не нашли.

б
— Чем старее человек, тем быстрее летит время, — сказал
Меддах. — Прабабушка, например, уже давно перестала считать
свои годы. Недавно она сказала, обращаясь к своей внучке Цовинар:
— Ах, наш Вартан уже бегает, как молодой жеребец, скачет
во дворе, как блоха на коврике келим, и, уже совсем как взрос­

235


лый, едет на Сейде, на этой бесстыжей ослице, которая позво­
ляет водоносу пристраиваться к ней сзади. А ведь еще и года не
прошло, как он писался в пеленки. И знаешь что еще, Цовинар,
ведь моя дочь Амест недавно искупала его в соленой воде!
— Но, бабушка! — сказала мать Вартана. — Все это было
много лет тому назад.

• Да и сам подрастающий Вартан замечал, что время не стоит
на месте, и вот уже третьи шаровары, которые ему подарил отец
на седьмой день рождения, стали заметно короче.
— Штаны не могут становиться короче, — сказал отец Вар­
тана, — это ноги становятся длиннее.
С другими детьми происходило то же самое, особенно с Аве­
тиком, рыжим сыном рыжего деревенского кузнеца, который,
похоже, очень быстро рос и перерос уже всех ровесников. Уже
в девять лет Аветик носил одежду своего отца, совершенно не
обращая внимания на сплетни односельчан, говоривших, что он
якобы еще ребенком выпил молоко цыганки, которая, в свою
очередь, была вскормлена длинноногой собакой.
Но, как бы то ни было, ясно одно: Господь Бог распределя­
ет время неравномерно, и то, что для прабабушки промелькну­
ло в одно мгновение, тянется для Вартана медленно, как неук­
люжая поступь ослицы Сейды, когда мальчик ведет ее по узким
тропинкам в горных ущельях.
В деревне не было ничего нового. Иногда появлялись гости
из соседних деревень, из маленьких городов, а бывало, и из бо­
лее крупных, таких, как Муш, Эрзерум, Диарбакир, Ван или Бакир. А однажды пришел человек из самого Константинополя,
одетый по последней моде, — во франкском костюме.
Дед Вартана сказал:
— Когда-нибудь из Америки приедет и твой дядя, то есть
мой сын Наапет, старьевщик, богатый человек.
— А сколько у меня дядей в Америке?
— Довольно много, мой ягненочек. Но я помню только двух.
— И кто же второй?
— Мой сын, Григор, арабачи.
— Но у меня есть дядя — он арабачи в Бакире.
— Верно, мой ягненочек: один — арабачи в Бакире, а дру­
гой — в Нью-Йорке.
236


— А у того дяди, что арабачи в Нью-Йорке, в арбу тоже мул
запряжен?
— Нет, мой ягненочек. У него есть настоящая лошадь, аме­
риканский мустанг.
— А что это за лошадь?
— Это лошадь индейцев, мой ягненочек.
— А какая у него арба?
— Она у него с колесами, которые вращаются на оси.
— Но, дедушка, у арбы колеса не вращаются на оси. Я же
сам однажды прибивал колеса на нашей арбе, и я их прибивал
к оси.
— Мы здесь находимся в Айастане, мой ягненочек, и наши
арбы остались такими же, какими они были при наших предках.
— А в Америке?
— В Америке все иначе, мой ягненочек. Все колеса в Амери­
ке вращаются вокруг оси. И хочешь верь, хочешь не верь, но та­
мошние арабачи посыпают скрипящие части арбы не сухой му­
кой, как мы это здесь делаем, а смазывают их маслом,
дьявольским маслом, которое они добывают из земли.
— И дядя Григор делает точно так же?
— Да. Точно так же.
— А как выглядит дядя Григор?
— Я уже позабыл, мой ягненочек. У меня есть фотография
только твоего другого дяди — Наапета, старьевщика.
— А он как выглядит?
— Фотография очень нечеткая, на ней видна только большая
шляпа... шляпа с широкими полями.
Вартан засмеялся:
— Я уже когда-то слышал об этих смешных шляпах, но еще
ни разу не видел.
— Не торопись, — сказал дед. — Когда твой дядя из Амери­
ки приедет, тогда и увидишь.

Иногда, конечно, случалось, что и сами односельчане уезжа­
ли. Чаще всего в соседние деревни, а иногда и в большие горо­
да. И потом они рассказывали странные истории о больших ба­
зарах, нищих, борделях, крепостных стенах, каретах на
пружинах, красивых женщинах, которые пахли розами и лили­
ями. Людям, рискнувшим уехать из деревни, все завидовали. Но
тоже не всегда: тем, кого на узких безлюдных перевалах граби­
ли, а то и убивали курды, никто не завидовал.
237


— Видишь тот известковый лысый склон, что в конце де­
ревни? — спросил сказочник. — Люди называют его Ак-Байир, то есть Белый Склон. Совсем недалеко от этого склона —
на расстоянии, которое пройдешь быстрее, чем выкуришь
полсигареты или успеет трижды навонять осел, — находится
Гёбекли-Тэпэ, холм, где мальчишки играют в войну. Там,
между Ак-Байиром и Гёбекли-Тэпэ, стоит маленькая хижина.
Ты ее видишь.
— Я ее вижу, — сказала последняя мысль, — потому что я ви­
жу все, что видишь ты. Я вижу и белый склон, который люди на­
зывают Ак-Байиром, и холм, который называют Гёбекли-Тэпэ. Я
слышу и крики играющих в войну детей. Я вижу и старую хижи­
ну, и дым из тонира, что уходит в небо через открытую дверь.
— Там нет тонира, — сказал сказочник, — там есть турецкая
печь, которая выглядит почти так же, как и армянский тонир,
но которую турки называют иначе.
— И как же?
— Они называют ее тондыр.
— Кто живет в этой хижине?
— Единственная в деревне турецкая семья.
— Ты еще ничего о них не рассказывал.
— Я просто забыл, мой ягненочек, просто забыл.
— Почему, Меддах?
— Не знаю, мой ягненочек. Само слово «турок» — как
страшная болезнь, а о страшных болезнях говорят только тогда,
когда они кому-нибудь угрожают. А эти турки из Йеди-Су ни­
кому не угрожают, потому что уже многие годы они живут в до­
бром соседстве с армянами. К ним в деревне так привыкли, что
их никто и не замечает.

— А турецкие дети тоже играют с армянскими детьми на том
холме, что называют Гёбекли-Тэпэ?
— Разумеется, мой ягненочек.
— И они танцуют на армянских свадьбах?
— Да, мой ягненочек.
— И при этом никто не думает ничего плохого?
— Никто ничего дурного не думает.
— Пожалуй, единственное, что не нравилось армянам в этих
мирных турках, — это их имена, — сказал Меддах. — Имена их
мужчин и детей были такими же, как имена турецких сборщи­
238


ков налогов, сапти, чиновников и курдских разбойников — од­
ним словом, всех тех, кто делал жизнь в деревне опасной и о
ком обычно не очень хотелось вспоминать. Поэтому деревен­
ские жители присвоили своим односельчанам-туркам простые
клички, конечно же турецкие, но такие, что были точнее их на­
стоящих имен, ибо эти клички исключали нередкие несоответ­
ствия имени и человека и одновременно подчеркивали неповто­
римость обладателя прозвища. Вот, например, главу турецкой
семьи, имя которого было такое же, как и у нагоняющего на
всех страх курдского вождя — Сулейман, прозвали просто Ташак.
— Ташак?
— Именно.
— А что это означает?
— Это обозначает то, что находится у мужчины в мошонке.
— А что у этого Сулеймана в мошонке?
— То же самое, что у любого мужчины, мой ягненочек, толь­
ко у него все это выделялось больше, чем у других. Дело в том,
что однажды Сулейман поднял на спину тяжелый мешок с му­
кой и повредил себе лобковую кость. Хочешь верь, хочешь не
верь, но люди говорят, будто его мошонка после этого провис­
ла до колен. Правда, ее никто не видел, потому что Сулейман
никогда не снимает штаны в присутствии других, даже во время
полевых работ. И поскольку в Йеди-Су нет хамама — бани, где
можно попариться вместе с другими, — то соответственно нет и
никакой возможности фактически подтвердить справедливость
прозвища Сулеймана.
— Откуда же тогда людям известно, что мошонка Ташака
свисает ниже колен?
— Это заметно по его походке. Он ходит так, будто несет в
шароварах между ног яйца целого курятника.
— Не может быть!
— Однако это правда.
— Не очень-то весело ему живется.
— Конечно, мой ягненочек. Особенно невеселым становит­
ся его положение, когда в деревню приходят сборщики налогов.
В этот день бедняга Сулейман не решается даже перейти на дру­
гую сторону улицы, так как боится, что сборщики налогов запо­
дозрят, будто он что-то прячет в шароварах.
— В шароварах?
-Да.

239


—
—
—
—

Болтающийся таинственный мешок с яйцами?
Именно.
Ташак?
Ташак.

Старшего сына Ташака прозвали Бодур, то есть Коротконо­
гий. Он тоже ходил вразвалку, как и его отец, но по иной при­
чине, и походка его отличалась от отцовской. Дело в том, что у
него были слишком короткие и кривые ноги. Его ноги как бы
составляли букву «о». Бодуру уже исполнилось пятнадцать, и он
собирался жениться. Люди подшучивали над ним, советуя юно­
ше, чтобы он все время был начеку и чтобы будущая жена не
перешагнула через его будущего сына. А если случайно перешаг­
нет, чтобы обязательно сделала шаг назад, иначе их сын будет
таким же коротконогим, как и Бодур, чья мать остановила рост
турецких ножек младенца, когда неосторожно перешагнула че­
рез играющего на молитвенном коврике сорокадневного маль­
чика и не сделала обратного шага. Младшего брата Бодура про­
звали Тирьяки, что означает «наркоман». Это кличка обычно
прилипала к заядлым курильщикам. Детишки бегали за ним по
улицам и кричали «фозур-фозур», что означает «курильщик-ку­
рильщик». У Фозур-фозур-Тирьяки не было денег купить насто­
ящий табак, и он курил все, что только мог найти, например, не
только высохшую под солнцем кукурузную паклю, но и солому,
жухлую траву, иногда даже сухие капустные листья. При помо­
щи этих капустных листьев, конечно свежих, а не высохших,
женщины деревни готовили вкусное блюдо, заворачивая в лис­
тья мясо с рисом и поливая их жирным соусом. Армяне назы­
вали это блюдо патат. Турки называли его сарма.
— Да, — заметил сказочник, — такое вкусное блюдо, что
слюни текут. Рассказать тебе еще что-нибудь о турках? Значит,
так. В этой турецкой семье было еще несколько маленьких де­
вочек, которые при ходьбе всегда соблазнительно виляли за­
дом, — опасное дело. Но никто из армянских мальчишек не от­
важивался ущипнуть их за задницу, зная, что нож в кармане
турка, а особенно нож в карманах их братьев ждет не дождется
такого случая. Десятилетнюю девочку звали Гюлья, то есть Меч­
тательная, девятилетнюю — Ширин, Сладкая, а изящную семи­
летнюю девочку —- Марал. Жену Ташака величали Нешее, что
означает Радостная. Просто так. Наверное, потому, что у нее
всегда было хорошее настроение, улыбка никогда не сходила с

240


ее уст; говорили еще, будто она родилась на свет с криком ра­
дости. Младшего сын Ташака, который присматривал за кура­
ми, прозвали Гёг Гёг, и был он на три года старше твоего отца.
Гёг-гёг — так подзывают кур, чтобы покормить их. По утрам,
когда подымалось солнце, Ташак опускался коленями на молит­
венный коврик перед входной дверью и поворачивал свой ту­
рецкий череп в сторону Мекки. Пока Ташак молился и бил
обычные для благочестивого мусульманина поклоны, Гёг Гёг бе­
гал вокруг дома и зазывал кур: гёг-гёг-гёг. Случайному прохоже­
му, оказавшемуся рядом с домом Ташака, сразу становилось яс­
но: наступило утро, только что прокричал петух, Ташак молится
Аллаху, а Гёг Гёг зазывает кур.

Представь себе: мальчики стоят на Гёбекли-Тэпэ и писают,
соревнуясь, чья струя полетит дальше. Твоему отцу четыре года.
Он стоит рядом с Гёг Гёг. Впервые в своей юной жизни он ви­
дит обрезанный член. От испуга и ужаса он писает на собствен­
ное колено, а потом с ревом бежит домой.

—
—
—
—

Чего он ревет? — спрашивает Амест.
Он увидел обрезанную мясную плоть.
Какую еще мясную плоть?
Ну, обыкновенную мясную плоть.

— Много лет назад я видел в одной турецкой деревне обряд
обрезания, — говорит дед. — Это было похоже на свадьбу.
— На свадьбу?
— На свадьбу.

— Я, правда, не помню сейчас все в деталях, — говорит
дед. — Но одно я знаю, что мужчины деревни и мальчуган, ко­
торому собирались обрезать саблей его колбаску, собрались в
доме мухтара. Много разговаривали и курили. Потом я увидел
отца этого мальчика, выходящего с белым конем из хлева мух­
тара. Отец взял мальчика на руки и посадил на коня. Мальчик
скакал от дома к дому, и все желали ему добра. Маленький
принц на белом коне, принц в белом платье, отделанном крас­
ными полосками и золотым шитьем. На голове у него была вя­
заная синяя шапочка.
— Ну, и что дальше? — спросила Амест.
241


— Отец мальчика вел коня под уздцы, так дошли они до сво­
его дома, где их уже ждал сюнечи.
— Кто это такой?
— Тот, кто делает обрезание.
— И что потом?
— Ничего, — ответил дед. — Вдруг я увидел других мужчин.
Они схватили маленького принца и стянули с него шаровары.
Сюнечи поймал птичку между худыми ножками принца, просто
схватил ее, словно вытащил ее из тайника, и в его руках вдруг
блеснул острый нож.
— А потом?
— Потом он отрезал крайнюю плоть.
— И это все?
— И это все.
— Конечно же, сюнечи присыпал ранку мукой. Отец взял
плачущего мальчика на руки и посадил его на большую подуш­
ку на пороге дома, так чтобы все в деревне могли видеть маль­
чика. А перед домом били барабаны и пели флейты. Кое-кто
уже пустился в пляс. И вскоре танцевала вся деревня.
—
—
—
—
—
—
—

Наш Вартан, видимо, испугался, увидев обрубок Гёг Гёга.
Да, — сказал дед.
Он наверняка подумал, что это птичий клюв без кожи?
Но, Амест, у птичьего клюва нет кожи.
Ну, тогда, значит, он подумал, что это голова лягушки.
Голова лягушки без кожи? Может, ее скальпировали?
Именно.

7

Есть дела, которые не подобает делать мужчине. К ним при­
надлежит и уборка коровьего навоза. Эту работу оставляли жен­
щинам, но прежде всего детям. Летом тецек сушился на солнце
на плоских крышах домов. А зимой эти навозные лепешки про­
сто пришлепывали к стенам комнаты и ждали, пока они высох­
нут от тепла тонира. Когда лепешки кизяка высыхали, они са­
ми отваливались, и нужно было их только подобрать. Уже в
четыре года Вартан бегал за детьми, собирающими коровьи ку­
чи, пытался им подражать и ревел, когда его прогоняли. Позже,
242


когда он сам вырос, он точно так же гонял маленьких мальчи­
ков и девочек, желающих его опередить. Обычно помогал ему в
этом деле рыжий Аветик. Они вместе собирали коровьи лепеш­
ки и честно делили добытое. Аветик считал, что тецек не обяза­
тельно всегда приносить домой, его можно и продавать, хотя это
уже дело ловкого коммерсанта, который разбирается в торговле.
И однажды он спросил Вартана:
— Ну что? Ты же собираешься стать поэтом? Неужели у те­
бя нет никаких идей, где можно бы продать тецек?
— В городе, — ответил Вартан. — В деревнях у людей свое­
го достаточно.
— А как мы поедем в город?
— На осле, — ответил Вартан.
— Тогда нам нужен еще и мешок.
— Мешок я стяну у отца, — сказал Вартан, — он ничего не
заметит.
— А если курды заберут наш тецек?
— Ты имеешь в виду, когда мы будем ехать через горы?
— Ну да.
— Курды не крадут тецек.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, и все.
Но мальчишки никак не решались одни покинуть деревню.
— Когда мы станем постарше, — сказал Аветик, — мы будем
достаточно сильны, чтобы справиться с курдами, если им вдруг
вздумается отбирать у нас тецек.
— Тогда мы сможем взять с собой и Каро, у которого скоро
будут такие же мускулы, как у кузнеца, — сказал Вартан.
— То есть как у моего отца?
-Да.
— Это неплохая идея.
— Или же дождемся, пока я официально помолвлюсь. Тогда
я уже буду взрослым и смогу совершать деловые поездки, когда
захочу. А до тех пор меня отец наверняка не отпустит одного в
город.
— В этом ты прав, — согласился Аветик. — Мой меня тоже
наверняка не отпустит.
— Ну, вот видишь, — сказал Вартан.
— А что с твоей помолвкой? Я думал, ты уже давно по­
молвлен.
243


— Конечно, уже давно, — ответил Вартан. — Но официаль­
ная помолвка будет после того, как у моей невесты ни с того ни
с сего появится кровь между ног.
— Откуда ты знаешь?
— От отца слышал.
— А сколько лет сейчас твоей невесте?
— Она на три года моложе меня. Ей сейчас пять лет.
— И когда же у нее кровь начнет течь сама по себе?
— Тогда, когда она станет взрослой.
— А когда она станет взрослой?
— Ну, я думаю, лет в десять-одиннадцать.
— Но мы не можем так долго ждать с тецеком.
— Вообще-то ты прав.
Однажды отец Вартана взял его в поездку на мельницу.
Ехали они в ослиной повозке. Первый раз Вартан выехал за
пределы родной деревни. Мельница находилась в соседнем
армянском селе Пиредьик, что по-турецки означает ни много
ни мало, как «блошиное гнездо». Это село находилось в До­
лине мух Синек-дэрэ. Вообще-то до Пиредьика было недале­
ко — расстояние в двадцать сигарет, если бы туда была пря­
мая караванная дорога. Но на деле требовалось несколько
часов, чтобы перейти через горные перевалы и глубокие уще­
лья. Эта мельница у начала Долины мух принадлежала армя­
нину и работала только во время половодья: либо весной,
когда в горах таял снег, либо после сильных дождей. А по­
скольку день, когда Вартан с отцом приехали на мельницу, не
был весенним и в этот день не было дождя, мельник сказал
Акопу:
— Акоп-эфенди, как же мельница будет работать, если в го­
рах нет снега, а на небе — ни единого облачка? Что мне, попи­
сать в ручей, чтоб вода пошла?
— А где сам ручей? — спросил Акоп.
— Его проглотила земля, — ответил мельник.
— И когда же она его обратно выплюнет?
— Когда пойдет дождь, — сказал мельник. — Или же следу­
ющей весной, когда снег в горах начнет таять.
— А что, если мы все попробуем пописать в ручей: мой сын
Вартан, я и ты? — спросил Акоп. — Может, тогда ручей снова
оживет и земля выплюнет то, что когда-то проглотила?

244


На обратном пути им повстречалась Бюльбюль. Она тащи­
лась на своем безымянном осле домой — в хижину высоко в го­
рах. К хвосту осла был привязан обезглавленный петух, из шеи
которого при каждом шаге осла капала кровь, оставляя следы на
узкой тропе.
— Почему ты заранее отрубила петуху голову? — спросил
Акоп.
— Осел все время пугался петуха и шарахался, — ответила
Бюльбюль, — потом стал упираться и пытался сбросить его, по­
тому что петух попался очень беспокойный, все кукарекал и
бился там, где я его привязала.
— А кто дал тебе петуха?
— Твоя мать, старуха Амест, — ответила Бюльбюль.
— Это что, наш Абдул-Гамид?
— Нет, — сказала Бюльбюль. — Ты же видишь — это чужой
петух, который недавно попал к вам в курятник и наделал пере­
полох, потому что Абдул-Гамид терпеть не может рядом с собой
другого петуха.
— Но может быть, этот петух был сильнее Абдул-Гамида и
нам следовало его оставить?
— Нет, он не был сильнее, — сказала Бюльбюль. — АбдулГамид заклевал бы его до смерти, если бы Амест ему позволила.
Поверь мне, Акоп-эфенди: два петуха в одном курятнике — ху­
же, чем две бабы у одного тонира.
Когда Бюльбюль отъехала, Вартан спросил:
— А это правда, что Бюльбюль — повивальная бабка и что
она помогла моей матери родить меня?
— Да, верно.
— А грудью она меня кормила?
— Нет, она же не кормилица.
— Она ведь курдянка, верно? А курдянки тоже кормят своих
детей грудью?
— Конечно.
— А какое у них молоко?
— Такое же сладкое, как и молоко любой матери.
— Такое же сладкое, как молоко моей матери?
— Да, — сказал Акоп.
Они еще долго говорили о Бюльбюль. Они говорили об оди­
нокой хижине, высоко в горах, где она жила одна со своим ос­
лом и курами. И они спрашивали себя, с кем она там беседует,
245


когда темнеет и наступает бесконечно долгий вечер у тонира. В
конце Акоп сказал:
— Она разговаривает со своими животными, и я готов с то­
бой поспорить, сын мой, что это совсем не скучно, потому что
животные умеют слушать лучше, чем люди.
— А почему у нее нет мужа?
— Говорят, когда-то у нее был муж, — сказал Акоп, — до то­
го, как она появилась в этой местности, но муж выгнал ее из
дома.
— Просто так выгнал, и все?
-Да.
— Так поступают только мусульмане?
— Нет, — сказал Акоп. — Иногда это бывает и у христиан.
— А у армян?
— Я точно не знаю, — сказал Акоп. — Но среди знакомых и
в нашем роду я не слышал о подобном. Не было такого и в
Йеди-Су. Мужчина и женщина могут ссориться и ругаться —
все это ерунда, но тех, кого соединил Господь, не может разлу­
чить человек.
Как-то раз в деревне Йеди-Су произошел случай, о котором
Вартан помнил всю жизнь. По соседству с Хатисянами жил ар­
мянский торговец. И была у него жена с кривым носом, о ко­
торой говорили, что ей хочется каждую ночь. Но у торговца и
его жены было уже тринадцать детей, и вот однажды ночью он
сказал ей: «Хватит».
Торговец этот редко оставался дома, потому что дела у него
были в Бакире, на больших городских базарах. Обычно он воз­
вращался на своей повозке, которую тащил мул, и привозил ще­
дрые подарки.
Никто точно не знал, чем занимался торговец. Говорили, что
он все время крутился с каким-то греком и одним евреем на ба­
зарах Бакира. У еврея была серая лошадь, а у грека — серый
осел. И вот, когда темнело и люди не отличали одно животное
от другого, армянин спешно сбывал серую лошадь еврея како­
му-нибудь легковерному турку, после чего в темноте и при тус­
клом освещении ловко менял лошадь на осла, отвлекая турка
или делая что-нибудь такое, чтобы ввести того в заблуждение. А
еврей вместе с греком тем временем помогали ему в отвлекаю­
щих маневрах. Как только дело было сделано и турок оказывал­
ся на осле, все трое мгновенно исчезали. Ночевали они в доме

246


грека, а на следующий день вновь покупали серого осла,
стоившего намного дешевле, чем лошадь, которую они продали
турку. Прибыль же, то бишь прибавочную стоимость, они дели­
ли между собой поровну. Но, как говорится, кувшин ходит к ру­
чью до тех пор, пока не разобьется. Однажды их всех троих пой­
мали и арестовали.

Конечно же был судебный процесс. Единственный школь­
ный учитель из Йеди-Су, чахоточный, но человек образован­
ный, позаботился об адвокате из Вана, который приходился
учителю родственником. Так вот, этот адвокат — так, во всяком
случае, рассказывал учитель крестьянам Йеди-Су — все время
пытался доказать суду, что та прибавочная стоимость, которую
зарабатывали эти трое мошенников, не имеет ничего общего с
теорией прибавочной стоимости некоего Карла Маркса. И что
все трое — это лояльные граждане Османской империи, не име­
ющие ничего общего с новыми теориями этого неверного фран­
ка Маркса, чьи идеи были занесены в Турцию разными бродя­
гами, заговорщиками, неудачниками и студентами-леваками из
Франкистана. Однако заключительная речь адвоката перед су­
дом не принесла пользы, потому что мошенники не сумели со­
брать достаточно денег для взятки членам Верховного суда. По­
этому случилось то, что должно было случиться: все трое попали
в тюрьму, но всего лишь на один год плюс дополнительное вре­
мя между Рамаданом и Байрамом.

Так вот: кривоносая жена армянского торговца, которая хо­
тела каждую ночь, терпеливо ждала своего мужа. Но однажды
терпение ее лопнуло, и это наверняка как-то связано с ее кри­
вым носом, потому что считается, что кривоносые не умеют
ждать, а особенно в том случае, если между ногами начинает
сильно чесаться.
В 1889 году она вдруг забеременела, хотя ее муж в это время
уже много месяцев сидел в тюрьме. Священник Габриэл Амадьян сказал, что расторжение брака у армян не принято и поэто­
му вполне вероятно, что эта кривоносая женщина, поскольку ей
так сильно хотелось, забеременела от Святого Духа, потому что
лишь еврейский Бог — это Бог карающий, а Бог христиан — это
Бог милостивый, как и Аллах, Бог мусульман, о чьей милости
часто рассказывал турок Ташак.
247


Но когда ребенок родился и выяснилось, что это маленькая
рыжая девочка, священник сказал, что она все-таки не могла
быть зачатой от Святого Духа, ибо Святой Дух не зачинает ры­
жих детей, так как рыжие дети одержимы дьяволом. Кое-кто в
деревне считал, что эту женщину охмурил рыжий кузнец, дру­
гие говорили, что рыжая девочка появилась на свет от старше­
го сына кузнеца, который хоть и был черноволосым, но в нем
текла кровь отца. И к тому же этот старший сын кузнеца не
только бегал за всеми девчонками, но и всегда поглядывал на
зад кривоносой жены торговца, когда та шла за водой, хотя у
нее и было уже тринадцать детей и она была совсем не девоч­
кой. Одним словом, старший сын кузнеца был обвинен в том,
что он зачал вместе с женой торговца маленькую рыжую вне­
брачную девочку.

Как бы то ни было, но мухтар Ефрем Абовян обвинил во
всем женщину, приказал остричь ей волосы, посадил ее задом
наперед с внебрачной дочерью на руках на осла и медленно по­
вел их через всю деревню, от дома к дому. Женщина, плача, си­
дела на осле и обнимала малютку. Люди плевали в нее, мазали
ей лицо грязью и не щадили даже маленькую внебрачную девоч­
ку, которой тоже доставались плевки и грязь. Вартан позже
вспоминал, что больше всего ругались бранчливые старые баб­
ки. Их ядовитая слюна, видимо, шла из самой глубины души. В
конце представления отец Вартана сказал: старые бабки хуже
всех, им просто завидно, потому что им бы тоже хотелось по­
пробовать член сына кузнеца.
И правда: в деревне больше всего возмущались не мужчины,
а старые бабы. Они были истинными блюстительницами мора­
ли. Правда и то, что торговец, вернувшись домой, не прогнал
свою жену. Говорят, она спала теперь одна в углу оды. Говорят,
она ночью громко ругалась и кричала. И говорят, что маленькое
рыжее внебрачное дитя спало не в своей колыбели, а вместе с
матерью, и по ночам малютка ползала под йорганом-одеялом, и
ручки ее игрались кукурузным початком между ног кричащей и
ругающейся матери.
Детство твоего отца... Деревня Йеди-Су... Подстерегающие
глаза курдов высоко в горах... Смерть, зарегистрированная в от­
четах турецких чиновников... Смерть, которая вырвется из этих
248


отчетов на волю и затопит землю, чтобы очистить забытые про­
винции... Султан в Константинополе, который недолюбливал
христиан, особенно армян... Какая-то история... Где-то у черта
на куличках. И еще ничего не предвещало бури, которая потом
явилась как потоп.

— Так вот, — сказал Меддах, — мне сейчас разное приходит
в голову, и я рассказываю о том, что помню. И я не знаю, по­
чему еще не рассказал о братьях и сестрах твоего отца. Всему
виной мой сбивчивый рассказ.
— Братья и сестры моего отца?
— Все они старше твоего отца, ведь он самый младший в се­
мье. Но это ты уже знаешь.
— Да, я уже знаю, Меддах.
И сказочник продолжил:
— Одна из сестер была старше твоего отца на четырнадцать
лет, и была она уже замужем, когда он родился. Ее звали Макруи, Чистюля, хотя назвать ее можно было любым другим име­
нем, но не Чистюлей, так как особой любовью к чистоте она не
отличалась. Люди говорили, что она моется только летом, как
курдянки, но зато у нее было золотое сердце. Макруи каждый
день приходила в родительский дом, так как жила на этой, то
есть хатисяновской, стороне деревни, на расстоянии полсигаре­
ты. Она помогала матери и бабушке по хозяйству и играла с тво­
им отцом. И действительно, у нее было золотое сердце, она все­
гда давала сласти твоему отцу, когда он был еще в колыбели,
купала его в соленой воде, когда бабушки не было, а позже об­
мывала его раны, когда он падал или ушибался, играя в курдов,
турок и армян. Эта Макруи была замужем за седельщиком Ар­
менаком, да-да, именно Арменаком, хотя все его называли Ар­
мен, просто Армен. И руки этого Армена были большие, мозо­
листые, сильные и жаждущие справедливости и порядка, этими
руками он ежедневно колотил Макруи до тех пор, пока она не
начала регулярно мыться и стала наконец соответствовать свое­
му имени.
Другую сестру звали Агавни, что значит Голубка. Вот она
полностью соответствовала своему имени, потому что была дей­
ствительно кроткой, как голубка. И еще потому, что однажды
выпорхнула из дома и улетела, чтобы выйти замуж за Песака,
249


сына богатого торговца коврами из Бакира. Этот Песак был не­
приметным человеком, хотя и носил очки и некоторое время
учился в Стамбуле. И кто бы мог подумать, что на стыке веков
он превратится в одного из самых известных предводителей
дашнаков и турецкие власти будут изо всех сил его разыскивать?
Как дело дошло до свадьбы? Ты, наверное, хочешь об этом
знать, мой ягненочек? А вот как: свадьба состоялась при помо­
щи сводни Манушак, что в переводе означает «фиалка». В де­
ревне ее называли Мичнорт Манушак, Сводня Фиалка.
Нет, мой ягненочек, Манушак-Фиалка не отличалась ни
красотой, ни молодостью, вопреки своему имени. Она была тем,
кого армяне называют дуны мынацац, что означает «оставшаяся
дома», то есть старая дева.

Я знаю, что ты хочешь спросить, мой ягненочек. Ты хочешь
узнать, была ли Манушак сводней, и она ли подобрала невесту,
дочь деревенского старосты, для твоего отца. Нет, мой ягнено­
чек, ты ведь знаешь, все было по-другому, потому что обруче­
ние организовал сам Акоп; хоть это и было довольно необычно,
но это было так. Обручение стало причиной того, что Манушак,
сводня, когда узнала, что Акоп и староста без ее ведома обме­
нялись у святого тонира обручальными монетами, довольно
сильно обиделась на Акопа.

Брата твоего отца звали Саркис. Он стал ювелиром в Бакире.
Этот Саркис взял в жены кривоносую женщину, которая оказа­
лась столь же похотливой, как и кривоносая жена армянского
торговца из Йеди-Су. Похотливость жены также была причиной
бледности и впалых щек Саркиса; его жена никак не могла насы­
титься тем, что находилось у Саркиса между ног и что, надо при­
знать, было даровано Саркису Господом Богом больше для того,
чтобы справлять малую нужду, а не для зачатия потомства. И
ювелир был вынужден удовлетворять жену каждую ночь, чтобы в
доме царили мир и покой. Он ведь, разумеется, вовсе не хотел,
чтобы его жена спала с другими, в результате чего ей неминуемо
с позором отрезали бы волосы. Как говорил Акоп, все кончилось
бы тем, что эту женщину остригли бы налысо и посадили задом
наперед на осла, как ту кривоносую жену армянского торговца из
Йеди-Су. Хотя жена ювелира еще не родила рыжее внебрачное
дитя, как это сделала жена торговца, — речь идет о внебрачном
250


ребенке, девочке, которая любила играть кукурузным початком,
и любила делать это между материнских ляжек, хотя кукурузно­
му початку там не место, так как он возрос не как мужской член,
а как плод Господен в поле.
Однако жена ювелира была не только похотливой, но к тому
же еще и жадной. И поэтому она часто говорила Саркису: поче­
му ты надрываешься с утра до вечера в своей мастерской? По­
чему ты не зарабатываешь так, как это делают менялы в переул­
ках у базара? Они только считают деньги. Не сеют, не жнут, и
тем не менее Отец Небесный их кормит.

Другого брата звали Богос. Этот Богос был бездельником,
который делал вид, будто работает у своей сестры Агавни и шу­
рина Песака в магазине ковров в Бакире, но на самом деле по­
пусту слонялся по Бакиру, да еще и в обществе дурных людей.
Эта компания состояла из студентов-неудачников из Констан­
тинополя, Эрзерума и Вана, которые когда-то вернулись к сво­
им родным в Бакир, чтобы сесть им на шею. Так вот, эта дур­
ная компания бродячих студентов распространяла всякие левые
идеи о равенстве и братстве. Некоторые из этих идей засели и в
голове Богоса. Однажды, когда Богос приехал в Йеди-Су, он
сказал своему отцу Акопу:
— Знаешь ли ты, кто такие гнчакисты?
— Да, — ответил Акоп. — Это сумасшедшие.
— Это армянские марксисты-националисты, — заявил Богос.
И вновь спросил отца: — А знаешь, кто такие дашнакцаканы?
— Это тоже сумасшедшие, — сказал Акоп. — Только сума­
сшедшие чуточку по-другому.
— А это правые радикальные армянские националисты, —
поправил Богос.
Но Акоп лишь покачал головой и сказал:
— Я ничего в этом не соображаю.
— А знаешь, кто такие марксисты?
— Нет, — ответил Акоп.
— Это те, кто хочет сделать всех равными, — сказал Богос. —
Представляешь, все люди равны между собой!
— Но они же не равны, — возразил Акоп.
Этот Богос был странным типом. Как только у него появля­
лось желание полакомиться блюдами маминого или бабушкино­
го приготовления, он надолго приезжал в Йеди-Су. Частенько
251


он сиживал вечерами с Акопом у тонира и курил вместе с ним
чубук. А однажды он ему сказал:
— А ведь вы все реакционеры.
— Что это значит? — спросил Акоп.
— Вы хотите, чтобы все оставалось, как заведено.
— То, что хотим мы, не имеет значения, — заметил Акоп. —
Имеет значение лишь то, что хочет Господь Бог.
— А чего хочет Господь Бог?
— Чтобы все оставалось, как заведено.
И Акоп сказал:
— Что же, по-твоему, петух должен кукарекать в полночь
вместо утра? Или бедные должны есть досыта, а богатые голо­
дать? Или армяне должны избивать турок и курдов, а не наобо­
рот? Все ведь имеет свой порядок, и человек должен этому по­
рядку подчиняться.

Был еще один брат, Айказ. Твой отец был младше Айказа на
двадцать лет и любил его почти так же, как и брата Тиграна.
Айказ, самый старший из детей Акопа, маленький, лысый,
краснощекий и толстый, был коротконог, неуклюж и немного
страдал от астмы. Его толстые пальцы, все в жировых складках,
были унизаны золотыми кольцами, усыпанными изумрудами и
алмазами. Когда в 1858 году Айказ вывалился из живота твоей
матери на одеяло-йорган, на тот самый дедов йорган, который
потом унаследовал Вартан и над которым приседала Цовинар,
тот самый йорган, набитый овечьей шерстью и соломой, облю­
бованный суетливыми бодрыми блохами, а также дохлыми бло­
хами многих блошиных поколений, обожаемый навозными му­
хами и комарами, уже тогда Айказ оказался единственным
астматичным отпрыском Хатисянов. Из его маленького, беззу­
бого рта вырвался с кашлем и хрипом первый крик. Но это не
было признаком болезни. Уже несколько минут спустя, несмо­
тря на кашель и крик новорожденного, бабушка искупала его в
соленой воде, крепко растерла и сказала Цовинар:
— Твой первенец не болен. Он кашляет от нетерпения.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Цовинар.
— Я имею в виду, — ответила бабушка, — что младенец — а
назовем мы его в честь моего отца Айказ, который еще жив и
чьи годы прибавятся к годам твоего Айказа, — кашляет от не­
терпения.
— От какого нетерпения? — спросила Цовинар.
252


— Твоему Айказу не терпится начать крупные дела, — отве­
тила бабушка.
— Какие еще крупные дела?
— Обычные крупные дела. У него на лбу написано, что он
когда-нибудь станет богатым человеком.
— Как ты это определила? — спросила Цовинар.
— По тому, как он важничает и морщит лоб, — ответила ба­
бушка.
— Значит, он станет богатым человеком?
— Не сомневайся.
Конечно же бабушка оказалась права: на празднике Шекерли, празднике первых шагов, все увидели, что Айказ был живым
и непоседливым ребенком, и первые его шаги были направлены
не к тониру, не к ведру, не в хлев и уж подавно не к колыбели
с Библией, которую туда положила его мать. Нет, он сразу же
рванулся на свободу, через дверь оды, наружу, на солнечную де­
ревенскую улицу.

И Айказ, будучи еще мальчиком, начал с торговли тецеком,
то есть обычным коровьим навозом, точно так же, как это поз­
же делал Вартан и многие другие дети. Но уже в семь лет Айказ
начал ездить по соседним деревням, покупать то, чего не было
в Йеди-Су, и продавать с выгодой. Когда же ему исполнилось
десять лет, он убежал из дому, поселился у своего дяди, арабачи из Бакира, шатался по базарам большого города, посредни­
чал, участвовал в разных сделках, торговал чем придется и, в
конце концов, удачно влез в одно крупное дело по продаже ар­
бузов из Днарбакира. Уже в тринадцать лет Айказ держал один
из самых больших прилавков на арбузном базаре Бакира. Те, кто
бывал в Бакире, рассказывали по возвращении, что Айказ все
еще покашливал и хрипел, как верблюд, измученный жаждой,
но, с другой стороны, на щеках его всегда играл неизменный ру­
мянец. Щеки его были как попка откормленного малыша, ос­
тавленного злой матерью под солнцем. Говорили, что у Айказа
огромный живот, жирные пухлые пальцы, но пока без драгоцен­
ностей, так как кольца он собирался приобрести лишь тогда,
когда его брат Саркис устроит покупку по дешевке. Но Саркис
был еще только учеником ювелира. Короче, Айказ был на пра­
вильном пути к богатству, а его арбузы, говорили люди, дейст­
вительно из Днарбакира — такие большие и тяжелые, что мож­
253


но было только пожелать, чтобы все эти арбузы свалились на го­
ловы врагов армян.
Об Айказе говорили много, и его арбузный прилавок слу­
жил темой разных слухов. В деревенском кафе, что рядом с та­
бачной лавкой, мужчины постоянно травили анекдоты о ма­
леньком толстом астматичном сыне Акопа, который хотел
попытать свое счастье в Бакире. Поговаривали, что Айказ, ко­
торому было всего тринадцать лет, собирался жениться на ста­
рухе, тридцатипятилетней женщине, чье лицо скрывала вуаль и
которая каждый вечер шла за Айказом по пятам, когда тот, за­
крыв прилавок, возвращался с ослом и повозкой домой.

Так оно и произошло: однажды Айказ объявил о помолвке,
а год спустя женился на вдове Вардуи, чье имя означало «милая,
как роза».
— Как может женщина в возрасте за тридцать пять быть ми­
лой, как роза, — сказал Акоп своей жене. — И что хочет жен­
щина, которая старше некоторых бабушек в Йеди-Су, что она
хочет от моего сына, мальчишки небольшого роста и с отвис­
шим животом, что она хочет от Айказа, который кашляет и хри­
пит, когда разговаривает... и когда не разговаривает тоже... по­
тому что так уж получилось... хотя его купали в соленой воде...
и растирали... соленой водой, я имею в виду... что хочет эта жен­
щина от моего Айказа, чье семя еще молодо и почти не исполь­
зовалось?
— Что она хочет? — спросила Цовинар. — Мне это тоже ин­
тересно.
И священник Габриэл Амадьян, который сидел рядом, ска­
зал:
— Вопрос не в том, что она от него хочет, а в том, что ему
от нее надо.
— Да, вопрос в этом, — согласился Акоп.
— Вопрос в этом, — сказала Цовинар.
— Я слышал, что она очень богата, — сказал священник.
— Я тоже об этом слышал, — сказал Акоп.
— Ее покойный муж был самым богатым менялой во всем
Бакире.
— И я об этом слышал, — вставил Акоп.
— А ведь астматик Айказ тоже коммерсант!
254


— Во всяком случае, он не из тех, кто садится в лужу, — ска­
зала Цовинар.
— Ну, так ведь он же мой сын, — заметил Акоп.
— Вот именно, — сказал священник.
Случилось то, что можно было предвидеть. Вступив в брак с
вдовой Вардуи, Айказ занялся крупным делом. Однако он не
стал менялой, как первый муж Вардуи. Айказ, по своей сути ку­
тила и гуляка, был полным, краснощеким и любил хорошо по­
есть. И вероятно, по этой причине он погрузился в мир много­
численных любителей хорошо поесть и выпить. Он стал
трактирщиком. И так уж вышло, или, как говорят мусульмане,
так было сказано в кисмете, Книге Судеб, что его новый трак­
тир, названный «Ресторан Айастан», вскоре стал одним из са­
мых известных в Бакире. И даже турки, заходившие в «Айас­
тан», на время становились друзьями армян: Вардуи покоряла
всех приготовленными ею армянскими яствами, подтверждая,
что мудрое изречение «путь к сердцу мужчины лежит через его
желудок» действует и в оккупированной турками Армении.
— Вернемся, однако, к твоему отцу, — сказал Меддах. — Он
тоже еще мальчиком торговал тецеком. Когда он и Аветик чуть
подросли и стали более зрелыми, они стали часто ездить в Бакир, чтобы продавать собранные и высушенные коровьи лепеш­
ки. Иногда они брали с собой Каро, но чаще всего турка Гёг
Гёг, потому что тот был хорошим погонщиком ослов. Гёг Гёг
мог заставить поторопиться самого упрямого осла. А поскольку
ослица Сейда была существом женского пола, он заманивал ее
не только вкусно пахнущей соломой, которой он помахивал пе­
ред ослиной мордой, но и разговаривал с ослицей, шептал на
ухо Сейде ласковые слова и гладил ее половые органы. А ино­
гда Гёг Гёг щипал ее зад в определенном, особенно чувствитель­
ном, месте и громко смеялся, когда ослица вдруг делала боль­
шой скачок вперед.
— Вы хоть знаете нужных людей в Бакире, которые у вас ку­
пят этот тецек? — спросил однажды Гёг Гёг, когда Сейда за­
упрямилась в очередной раз.
— Разумеется, — ответил Вартан.
— Он знает даже одного клиента, который платит наличны­
ми, — сказал Аветик.
— Армянин?

255


— Армянин!
— И он не станет рассказывать сказки, что этот тецек, на­
пример, из козьего помета?
— Нет, этот не станет.
— И кто же этот армянин в Бакире, который покупает у вас
тецек?
— Это мой старший брат Айказ.
— Тот, который вроде очень богат?
-Да.
— Что, он не может купить дрова?
— Может. Но сухой коровий помет дешевле.

8
— В конце восьмидесятых годов, — сказал Меддах, — фран­
ки открывали по всему Айастану странные школы, где препода­
вали монахини и священники. Назывались эти школы миссио­
нерскими, и целью их было приобщить армян-григориан к
истинному христианству. Позже приехали и американцы, кото­
рые, в принципе, тоже франки, но живущие на другой стороне
огромного озера. В миссионерских школах можно было на­
учиться многому, а потом даже получить образование в больших
университетах в Стамбуле или Франкистане. Многие армяне от­
давали туда своих сыновей и дочерей. Но в Йеди-Су никто это­
го не сделал.
В Йеди-Су все осталось по-старому. Мальчики ходили в де­
ревенскую школу, а девочки оставались дома. Бывший мухтар
Йеди-Су, который был еще более уважаем, чем нынешний ста­
роста Ефрем Абовян, так вот, этот бывший мухтар, о котором
судачили, что он лично попортил всю женскую прислугу в до­
ме, был очень богатым и важным человеком. Этот бывший ста­
роста всегда говорил: «Образованная женщина — это гибель се­
мьи». И как он был прав! Примеров и предостережений было
предостаточно. Даже священник недавно заявил всем девствен­
ницам: «Посмотрите на этих образованных женщин Бакира. Об­
разование бьет им прямо в голову, а высокомерие — между ног.
В их тонирах гаснет огонь, в их домах мир улетучивается из оды.
Их мужчины вялы и покорны, и они боятся своих жен, ибо дей­
256


ствительно от женской спесивости перестает стоять любой муж­
ской член». Священник еще добавил:
— Я как-то знал в Бакире одного мужчину, у которого была
образованная жена. И попробуйте угадать, что он мне поведал?
— Что же, вардапет?
— Вардапет, — сказал он, — моя баба — это не баба. Ее
родник высох. В извилинах ее ляжек поселились джинны. Ее
иссохшая чаша похожа на пугало для птиц, а ее теплая и
скользкая бездна блаженства — на беззвучно бранящуюся ва­
гину в пенсне.

— Отец твой ходил в деревенскую школу, — продолжал ска­
зочник. — Он умел читать и писать, но не более того. Хотя он
умел еще играть на деревянной флейте, которую вырезал для не­
го Гёг Гёг, турок. Когда твой отец пас овец и они забирались
слишком высоко в горы, ему было достаточно поиграть на
флейте, и овцы возвращались обратно.
— Да, в деревне Йеди-Су почти ничего не происходило, —
сказал Меддах. — И единственным событием большой важнос­
ти стала история с книжным ящиком.
— Каким книжным ящиком?
— Обыкновенным книжным ящиком.
— И было так, — сказал Меддах, — в деревне жил всего один
чахоточный учитель. Он умер, когда твоему отцу было девять
лет. Вскоре после этого в Йеди-Су появился другой учитель, то­
же чахоточный, в таких же очках без оправы, какие носил тот,
что умер. Люди сказали учителю: если ты захочешь выехать на
своем осле в горы, Ходжа-эфенди, лучше оставь очки дома, по­
тому что курды принимают каждого, кто в очках, за шпиона.
Они уже убили много людей в очках.
Но новый учитель не послушал людей. Он часто ездил в го­
ры и однажды не вернулся. Люди говорили, что он был чахоточ­
ным и, наверное, от слабости где-нибудь свалился с осла и ос­
тался там лежать. Однако другие утверждали, что все дело в его
очках. Разве курды не убили в 1874 году мужчину в очках? Они
подумали, будто он подослан султаном, чтобы разведать для
сапти и сборщиков налогов места обитания курдов. Они убили,
разумеется, и учителя. Тело его лежит в ущелье, а душа отлете­
ла на небеса.
257


— А где же тогда его осел? — спрашивали люди.
— Забрали курды.
— Гордый горный курд никогда не сядет на осла.
— Вообще-то верно.
— Может быть, они этого осла зарезали и давно уже съели?
— Или же они его просто зарезали, и он лежит в ущелье ря­
дом с учителем.
— В таком случае душа осла тоже на небесах.
— Возможно.

Да, это была действительно загадка. Учитель пропал без ве­
сти. Он ничего после себя не оставил, во всяком случае, ничего
ценного. Единственное, что осталось, — ящик с книгами.
Когда учитель приехал в деревню, он привез с собой ящик с
книгами. Ящик был таким тяжелым, что только рыжий кузнец
и Каро, сын седельщика, смогли вместе донести его. Учитель
снимал комнату у кузнеца, и в его клетушке было мало места,
поэтому — и только поэтому — ящик поставили в просторной
кузнице за кожаными мехами. Там он и стоял. И вот, после
смерти учителя, кузнец решил сжечь все эти книги в печи, по­
тому что он тем самым сэкономил бы много хорошего, тщатель­
но высушенного коровьего навоза. Иными словами, это помог­
ло бы ему сохранить деньги. Но случилось иначе.

— Случилось вот что, — сказал Меддах. — Как только куз­
нец собрался растопить горн книгами, именно в этот момент в
дверях кузницы появился его крестник Вартан. Он сказал:
— Я дам тебе три мешка тецека за эти книги.
— А на что они тебе?
— Я хочу их прочесть, — ответил Вартан.
— Люди говорят, ты собираешься стать поэтом?
— Да, — сказал Вартан.
— И поэтому ты должен читать все книги?
— Вообще-то нет.
— Тогда зачем ты собираешься читать?
— Просто так, — сказал Вартан.
И они позвали Каро, сына седельщика, и отнесли ящик —
на этот раз втроем — в оду Хатисянов. Акоп ничего не имел
против, да и Цовинар тоже, потому что ода стала просторной с
тех пор, как маленькие дети выросли и многие из них разъеха­
258


лись. Так Вартан, который умел играть на флейте и которому
подчинялись овцы на горных пастбищах, начал читать книги. В
ящике было много хороших книг, книг, о которых учитель ска­
зал: часть из них была написана по-армянски, но многие книги
переведены на армянский. И все эти книги пытаются объяснить
мир.
— Такое количество книг собьет его с толку, — сказал Акоп
жене. — Ты только подумай: ведь у водоноса тоже с головой не
в порядке!
— Ну уж наверняка не от чтения книг, — возразила Цовинар.
Чахоточный учитель как-то сказал Вартану:
— Когда я умру, ты можешь взять все книги себе.
— Мне нужно прочитать все книги, чтобы стать поэтом?
— Нет, — ответил чахоточный учитель.
И сказал чахоточный учитель:
— Я видел, как ты своей флейтой собираешь отару. Каждый
раз, как только ты начинаешь играть, овцы останавливаются пе­
ред горными расщелинами и возвращаются обратно в долину.
— Это доказательство того, что я стану поэтом? — спросил
Вартан.
— Нет, — ответил чахоточный учитель.

И сказал чахоточный учитель:
— Если ты хочешь стать поэтом, то должен играть на другой
флейте.
— Но, Ходжа-эфенди, на какой другой флейте?
— На невидимой флейте, мой маленький Вартан, на той, что
принадлежит другому миру.
— А как же я смогу держать ее в руках, Ходжа-эфенди, или
дуть в нее, если она не существует?
— Кто же сказал, что она не существует? Послушай, мой яг­
неночек: есть вещи, которые мы не видим, но они существуют.
— А как их можно увидеть, Ходжа-эфенди?
— Их можно увидеть и без помощи глаз, мой ягненочек.
— И как же?
— Ну, как же еще, мой ягненочек, конечно же с помощью
наших чувств. Однажды ты найдешь эту флейту, которую нель­
зя взять в руки, и ты увидишь ее не глазами и возьмешь ее не
руками, и она навсегда останется с тобой.
259


Однажды старый пастух рассказал ему об одном знакомом
калеке, который никак не мог найти себе жену. И поскольку
калека был совершенно одинок, он начал петь о любви и стал
поэтом.
— А что, поэтом можно стать, только если ты калека?
— Да, — ответил старый пастух.
Но чахоточный учитель сказал, что это неправда. Поэты не
калеки. Поэты, как сказал чахоточный, как цыгане, только они
читают не тайные знаки на лбу и руке, а рукописи души, кото­
рые потом перелагают в мелодию слов.
— А когда я начну читать рукописи души?
— Когда придет время невидимой флейты, — ответил чахо­
точный учитель.
— А когда придет это время?
— Когда-нибудь. — Чахоточный учитель потрепал кудрявую
голову Вартана, улыбнулся и продолжил: — Когда-нибудь при­
дет время, когда невидимая флейта пошлет тебе своих гонцов,
провозвестников.

Когда Вартан превратился из мальчика в юношу, ему пока­
залось, что провозвестники невидимой флейты явились ему во
сне. После этого в его сердце стали расти великая скорбь и ве­
ликий страх, но одновременно и нестерпимая радость, сопро­
вождавшаяся лихорадочным ожиданием. Провозвестники неви­
димой флейты сыграли ему, и он услышал во сне тысячу и одну
мелодию. Он ощущал, будто низвергающиеся потоки, вырвав­
шиеся из потайных родников, сливались в реки, озера, моря.
Ангелы прикоснулись своими красными губами к трубам. Во
сне Вартан увидел сморщенные груди Бюльбюль, курдянки. Они
свисали, как мешки, над спиной безымянного осла. Чем дальше
Бюльбюль отъезжала, тем больше становились ее груди, а когда
осел достиг края деревни, груди Бюльбюль стали похожи на теп­
лые мягкие нежные молочные груди его матери, а потом и ма­
теринские груди начали свое превращение. Сейчас Вартан смо­
трел на груди своей невесты, которые до этого никогда не видел.
Они были маленькие, но плотные, как гранат, с манящими ле­
пестками-сосками.
— Иди ко мне, потрогай меня, мой жених, — звали они. И
груди засмеялись, увидев, как дрожат его руки: — Тебе можно.
И Вартан дотронулся до них.
260


— Не дави, — попросили груди. — Ты должен касаться меня
нежно и мягко, очень мягко.
— И мне это делать только руками?
— Нет-нет, мой жених.
— Как же, гелин, моя маленькая невеста?
— Губами, мой жених. Губами.

И Вартан начал сосать грудь, точно так же, как он сосал, бу­
дучи грудным ребенком. Жадно, со всхлипами сосал он грудь
своей невесты. Чем больше он сосал, тем меньше становилась
грудь, пока совсем не исчезла.
— Ее больше нет, — сказал он своей невесте.
— Ты проглотил ее, — прошептала его невеста.
— И что же мне теперь делать?
— Сосать дальше, мой маленький жених.
— Но что же мне сосать?
— Все, что приятно твоим губам, мой маленький жених.
— И руки твои?
— И руки мои.
— И ноги твои?
— И ноги мои.
— А что еще?
— Все, мой маленький жених. Все.
— А у тебя есть губы между бедрами?
— Да, мой маленький жених.
— И они действительно такие тоненькие, как мочки ушей не­
рожденной овечки?
— Да, мой жених.
— Или они такие же большие и смешные, как уши осла?
— Ты можешь сам все выяснить.
— На самом деле?
— На самом деле.
— А мы уже женаты?
— Я не знаю.
— Это, может быть, наша первая брачная ночь?
— Да, может быть.
И когда нестерпимая радость вытеснила страх, скорбь, стыд
и его охватило чувство свободы, он с криком проснулся.
— Ну и что, — сказал Акоп, когда Цовинар показала ему мо­
крое пятно на набитом соломой и овечьей шерстью дошаке его
261


сына, матрасе, который был не таким древним, как йорган его
деда.
— Что значит «ну и что», — сказала Цовинар.
— Он стал мужчиной, — ответил Акоп.
— А что с дошаком?
— Он мокрый.
— Твой сын растрачивает свое драгоценное семя, — сказала
Цовинар, — он растрачивает его бесцельно, вместо того чтобы
дарить своей жене.
— Но у него нет жены.
— Это можно исправить.
— Мы должны поженить его.
— Да.
— Когда ты поговоришь со старостой?
— Скоро.

— Однако тогда час еще не пробил, — сказал Меддах. —
Лишь на следующий год дочь старосты «запятнала» свой дошак
из соломы и овечьей шерсти. Она запятнала его кровью, но это
не была кровь из раны.
— Час пробил, — сказала жена старосты, когда она ранним
утром увидела кровь на дошаке. — Пришло время официально
объявить о помолвке с младшим сыном Хатисянов.
— Но ей же всего одиннадцать, — сказал староста.
— Одиннадцать — это не десять, — возразила его жена. —
Чего ты ждешь? Хочешь, чтобы она стала старой девой?
— По обычаю, — заметил староста, — свадьба должна быть
сыграна через год после первого кровотечения. Но это невоз­
можно.
— Почему невозможно?
— Потому что мы ее еще не откормили. Неужели ты дума­
ешь, что младший сын Хатисянов женится на скелете, только
потому, что его отец и я когда-то обменялись двумя монетами?
— И сколько времени ты собираешься ее откармливать?
— Года два, наверное.
— Нам надо было раньше начинать это делать.
-Да.
— Два года, ты сказал?
— Да, я так сказал.
— Ну, значит, надо уложиться в один.
262


— И было так, — сказал Меддах. — Сначала первое обруче­
ние в день обмена монетами, когда невеста еще в пеленках и не
знает, что с ней происходит. Это почти тайное обручение, свое­
образное обещание и дело чести двух мужчин, Акопа и старо­
сты, теперь было подтверждено обеими сторонами перед одно­
сельчанами. Сын Акопа и дочь старосты станут мужем и женой.
Это уже нельзя изменить. Староста рассказывал всем, что его
дочь кровоточит без ран и что она уже женщина. К тому же ис­
тория с откармливанием не осталась тайной. Все знали: эта ху­
денькая маленькая девочка, которая уже кровоточит без ран, это
создание с хрупкими косточками в течение года должно превра­
титься в статную женщину в теле. Все знали: жена старосты пе­
ред всеми святыми поклялась сделать это. Все знали, что мать
Вартана сказала ей: «В день обручения я пошлю твоей дочери
сорок подносов-софра с баклавой, а кольцо уже изготовил и
прислал мой сын, ювелир Саркис». И она добавила: «Должно
быть сорок софра, и тогда люди скажут, что невеста получила
сорок софра, как это принято, когда обручаются дети уважаемых
людей». Все знали, что ответила жена старосты: «Это верно, их
должно быть сорок. Сорок софра с баклавой. И каждый раз по­
сле того, как моя дочь съест всю баклаву с подноса, я выложу
на софра новую».
«Ради Бога, — сказала Цовинар, — она должна быть толстой
и статной. Хорошенько откорми мою невестку, чтобы мой сын
не стал всеобщим посмешищем».
Вартан теперь редко видел свою суженую. Детьми они часто
вместе играли, но сейчас ему не подобало оставаться наедине со
своей невестой, как и не подобало смотреть на нее слишком
дерзко или тем более касаться девочки во время игры.
— Смотри, чтобы ты никогда не находился рядом с нею, —
говорила ему мать. — Иначе в деревне пойдут пересуды.
— И что тогда?
— Тогда люди скажут, что твоя невеста из тех, кто не при­
знает паранджу.
— Но она же ее не носит!
— Зато потом будет носить, дурачок. — И мать повторила: —
Смотри! Никогда не подходи к ней близко, пока у нее не будет
кольца на пальце. Ее доброе имя — это твое доброе имя, доброе
имя твоих детей и внуков.
263


Период откармливания невесты дал повод деревенским жи­
телям для разных пересудов и сплетен. Поговаривали, что дочь
старосты никогда не потолстеет, потому что ребенком она ни­
когда не видала соли. В деревне мыло не употребляли, вместо
него использовали натрий из озера Ван, который армянские
торговцы время от времени продавали жителям деревни. У ста­
росты были большие запасы натрия, и люди говорили, что не­
весту Вартана купали не в соленой воде, как это полагается, а
в воде из заменителя мыла, то есть в воде с натрием из озера
Ван, а вода эта в первые сорок дней жизни ослабляет тело, в
отличие от соленой воды, которая, как известно, его укрепля­
ет. Однако староста только смеялся над этими кривотолками.
Он говорил: «Послушайте, натрий из озера Ван или поварен­
ная соль — какая разница. Я готов поспорить на тридцать овец
с кем угодно, что моя дочь Арпине в день венчания в церкви
с младшим сыном Хатисянов будет такой толстой, что, даже
если очень захочет, не сможет упасть в Катнахпюр, Молочный
источник.
— Что ты имеешь в виду, мухтар-бей? Если кто-то задумает
упасть в Катнахпюр, то сумеет сделать это. Или, по-твоему,
можно упасть рядом с Молочным источником?
— Почему же, дураки вы этакие? Почему моя дочь должна
упасть рядом с ручьем, если захочет в него прыгнуть? Почему вы
не хотите понять? Я имею в виду то, что ее задница будет такой
толстой, а русло Молочного источника окажется настолько уз­
ким, что ее задница не коснется воды. Вот что я имею в виду.
— Но таких толстых задниц не бывает, мухтар-бей. Мы счи­
таем, что таких задниц просто нет в природе.
— Я вам докажу, — сказал староста.
— И как ты собираешься добиться этого, если твоя дочь не
видела соли и купали ее в порошке из озера Ван?
— Я все равно докажу.
— И сколько же баклавы она должна съесть, чтобы ее задни­
ца, которая никогда не будет толстой, потому что никогда не ви­
дела соли, стала такой жирной, как ты говоришь?
— Раз уж это вас так интересует, эфенди, она будет есть в
день сорок кусков баклавы, потому что так положено. И знаете,
сколько штук баклавы это составит и сколько баклавы моя бед­
ная жена, дай ей Бог здоровья, должна испечь, чтобы моя дочь
стала уважаемой женщиной?
264


— Нет, мухтар-бей. Это может вычислить только чахоточ­
ный, как наш бывший деревенский школьный учитель. Но он
умер. Исчез вместе со своим ослом в горах. Упокой Господь его
душу.
— И было так, — сказал Меддах. — В период откармливания
все напряженно следили за невестой, особенно две семьи, кото­
рых это касалось непосредственно, потому что для старосты и
Акопа это было делом чести. В доме старосты целый год посто­
янно пекли баклаву, и над деревней постоянно плыл ее сладкий
запах. В конце концов даже курды, высоко в горах, учуяли его.
И так случилось, что курдский шейх Сулейман сказал своим сы­
новьям: «Скоро состоится свадьба. Если мои шпионы меня не
обманули, речь идет о дочери лысого мухтара Ефрема Абовяна
и о младшем сыне крестьянина Акопа. Не приведи Аллах, что­
бы они попытались утаить от нас налог за невесту».

9
Вартан с нетерпением ждал дня свадьбы. Чем толще стано­
вилась невеста, тем острее было его желание обладать этим
большим задом, который мог застрять в русле Молочного источ­
ника и был больше и внушительней, чем огромные арбузы из
Днарбакира. Во сне он слышал голоса зазывал на арбузном ба­
заре далекого большого города. Арбуз из плоти и крови. Боль­
ше, жирнее, сочнее, чем самый большой, самый жирный и са­
мый сочный арбуз из Днарбакира. Он не может упасть в родник
Катнахпюр. О Аллах, создатель воды в роднике и мякоти арбу­
зов. Почему арбуз не может упасть в ручей?
Во сне Вартан видел людей, толпившихся у арбузного при­
лавка. Одним из любопытствующих был богатый турок с золо­
тыми карманными часами, видневшимися под расстегнутым пи­
джаком.
— Эй ты, продавец арбузов! Почему арбуз не может упасть в
ручей?
— Не знаю, эфенди. Но я думаю, что Аллах создал русло
слишком узким для такого толстого арбуза.
— Аллах не создает русло, кретин. Аллах посылает нам толь­
ко воду. А русло прорывает человек.
— Да, эфенди. Аллах свидетель, это так. Ты сказал правду.

265


— А кто прорыл это русло, которое слишком узко для само­
го толстого арбуза?
— Армяне, эфенди.
— А, эти неверные собаки.
— Так точно, эфенди. Они специально сделали ручей таким
узким, чтобы толстый арбуз в нем застрял.
— А почему?
— Я не знаю, эфенди. Но думаю, для того, чтобы люди ви­
дели, какой это большой, сочный, жирный арбуз, настолько
толстый, что застревает в русле родника, в этом проклятом ис­
точнике, который армяне называют Катнахпюр и чьи берега че­
ресчур узки для этого армянского арбуза.
— Так, значит, арбуз армянский?
— Так точно.
— А с какой стати он произрастает в Турции?
— Потому что армяне утверждают, что это не Турция, во вся­
ком случае, эта местность не имеет отношения к Турции. Все,
что находится вокруг, — это Айастан. И все, что здесь растет,
принадлежит армянам. И арбузы тоже.
— А что, если ты продашь мне этот арбуз за мои золотые
карманные часы?
— Это, к сожалению, невозможно, эфенди.
— Я хочу его надрезать. А потом сунуть туда язык. И я готов
поспорить с тобой, паршивый пес, что я высосу оттуда весь мед.
— Но, эфенди, в арбузе же нет меда.
— Есть, тупица. В нем содержится мед. И я готов поспорить
с тобой, что это так.
— Но, эфенди. Я не могу его продать.
— И почему же, чертов ублюдок? Я же тебе даю за него зо­
лотые карманные часы.
— Потому что арбуз уже продан.
— Ты наверняка продал его армянину, не так ли?
— Да, эфенди.
— Эти собаки уносят все у нас из-под носа.
— Да, эфенди.
— И ты знаешь, как зовут эту собаку-армянина?
— Его зовут Вартан Хатисян, эфенди. Это четырнадцатилет­
ний сын Акопа Хатисяна.
— Чтоб этого Акопа вместе с сыном молния поразила! Да об­
разумит Аллах огнем и мечом этих неверных. Разве ты не ви­
дишь? Они все у нас забирают, даже лучшие арбузы.
266


Вартан слышал во сне голоса зазывалы и богатого турка с зо­
лотыми часами; слышал он и шум большого базара, вдыхал за­
пахи тысячи и одного лакомства. И вдруг он увидел большой ар­
буз, который на самом деле был задом его невесты; этот зад
поднялся в воздух и полетел на ковре-самолете в Йеди-Су, пря­
мо под йорган Вартана. И сказал ему толстый арбуз: я принад­
лежу тебе. Мы скоро поженимся. Но не забудь заплатить за не­
весту налог, который составляет ровно половину приданого.
— А если я забуду?
— Тогда курды лишат меня невинности.
— Но этого не может быть.
— Может, очень даже может.

Вартан обнимал во сне арбуз, хотя еще не был женат и во­
обще-то не имел права это делать, гладил округлую плоть, чув­
ствовал, что в нижней части арбуза есть колючий кустарник, ко­
торый раскрывается и делится пополам, как Красное море по
указанию посоха патриарха.
— Я нащупал за кустарником рот с открытыми губами.
— Губы — это море. Где твой посох, мой суженый?
— Здесь, гелин, невеста моя.
— Море исчезло, мой суженый. Ты заметил?
— Да, гелин, невеста моя.
— Остались только губы, которые раскрываются навстречу
тебе.
— Да, гелин, невеста моя.
— Эти губы изящны, как мочки новорожденной овечки.
— Нет, гелин, ты лжешь. Они такие же большие, как уши
взрослого осла.
— Какая разница, мой суженый. Что же мне делать, если они
от огромного количества съеденной баклавы стали такими боль­
шими и жирными.
— Не знаю, маленькая гелин, невеста моя.
— Или тебе больше по душе тощая куколка?
— Нет, маленькая гелин.
— Никто не знает, сколько раз по ночам он брызгал на йор­
ган, — сказал Меддах, — но думаю, что добрым семенем, кото­
рое растратил твой отец в период откармливания невесты, мож­
но было наполнить все глиняные кувшины, стоящие вдоль стен
оды, если бы они были пусты и в них не было бы сыворотки сы­

267


ра, соленых зеленых помидоров, перца или других продуктов
питания. Конечно же, все это замечала бабушка, да и мать тоже.
— Я же говорила тебе, чтобы ты не смел притрагиваться к
своей штучке? Что, хочешь стать таким, как водонос?
— Да я к ней и не притрагиваюсь, мама. Все происходит во
сне. Что я могу поделать, если по ночам меня преследует боль­
шой арбуз из плоти, крови и меда?
— Он поселился в твоих снах?
— Да, мама.
— Кто же тогда дергает во сне твою мужскую плоть, которая,
вообще-то еще и не мужская, а детская?
— Никто, мама.
— Может, Господь Бог?
— Я не знаю, мама.

В деревне Йеди-Су свадьбы играли после сбора урожая. Так
было всегда. Когда ветер с гор Айастана уносил оставшуюся по­
сле молотьбы шелуху далеко в армянскую сторону, старухи го­
ворили: скоро будет арсаник-пилав, имея в виду армянский сва­
дебный плов, который был известен и туркам, но они называли
его церде-пилав. Было ясно, что старухи знали это точно. Так уж
заведено: когда наступает осень, во все деревни и города Айас­
тана приходит бесшумная богиня Анаит, чтобы заманить невес­
ту из родительского дома в дом жениха. Так случилось и в 1893
году, когда Анаит явилась во сне Акопу и сказала: Акоп, при­
шло время подвести твоего младшего сына к алтарю, потому что
невесту откормили как следует и она станет для твоего младше­
го сына той плодородной почвой, на которой он может сеять и
пожинать плоды.
Предстоящая свадьба была в деревне главной темой для раз­
говоров. Старики травили анекдоты о Семи родниках, а старухи
смущенно хихикали.
— Акоп хотел, чтобы сын был рыбаком, — шептались стару­
хи, — а он стал крестьянином, пастухом, но при этом утвержда­
ет, что он поэт.
— А он и есть рыбак, — возражали старики, — потому что
выловил себе жирную невесту. — И старики продолжали со сме­
хом: — Для такой жирной рыбки требуется крепкая удочка. Как
вы думаете, достаточно ли крепка удочка младшего сына Хатисянов, чтобы удержать такую рыбку на крючке?

268


Старухи краснели под платками и отвечали:
— Мы не знаем. Но удочка у него совсем новая. Да пошлет
им Бог много детей.
За семь дней до свадьбы Бюльбюль поехала на своем бе­
зымянном осле в ближайший уездный город Текли, чтобы пере­
дать сообщение публичному глашатаю Назиму-эфенди. Глаша­
тай Назим-эфенди, хромой и глухой на одно ухо турок, был в
этом уезде ответственным за семь армянских и две турецкие де­
ревни.
— Я пришла по поручению Акопа Хатисяна, — сказала
Бюльбюль глашатаю. — Его сын Вартан на следующей неделе
женится в Йеди-Су на дочери старосты Ефрема Абовяна. Мо­
жешь ли ты передать эту весть остальным семи армянским де­
ревням и сказать им, что все, кто не болен в данный момент хо­
лерой или французской болезнью, приглашаются на свадьбу?
— А почему Акоп Хатисян не пришел сам? — спросил гла­
шатай.
— Потому что он послал меня, — ответила Бюльбюль.
— И как он заплатит, этот армянин?
— Парой новых сапог, которые сошьет тебе его сын Тигран.
— А почему я должен верить, что получу сапоги?
— Сколько лет ты знаешь меня? — спросила Бюльбюль.
— Уже больше двадцати, — сказал глашатай.
— И как часто я тебе приносила сообщения для передачи?
— Довольно часто, — сказал глашатай.
— И я когда-нибудь тебя обманывала?
— Нет, — сказал глашатай.

— Глашатай знал всех жителей этих семи деревень, — сказал
Меддах. — И каждый конечно же знал глашатая. Всякий раз, ког­
да глашатай в своей съехавшей на ухо меховой шапке, в поношен­
ной одежде и рваных башмаках, с болтающимся у пояса бараба­
ном, обтянутым козьей кожей, и двумя барабанными палочками
ковылял по улицам, чтобы объявить потом на деревенской площа­
ди волю султана, дети поднимали крик: «Мюнади идет! Мюнади
идет!» Некоторые из них кричали в его глухое ухо язвительные
слова и непристойные ругательства. Поскольку глашатай не умел
ни читать, ни писать, он всегда брал с собой образованного армя­
нина, умеющего читать турецкий текст, написанный арабскими
буквами. Этот образованный армянин нашептывал написанное
269


хромому глашатаю в здоровое ухо, и тогда Назим-эфенди, уткнув­
шись носом в рукопись и делая вид, что без труда может все про­
читать, орал текст султана в толпу людей. Голос мюнади был та­
ким громким, что люди пугались, даже если новость была
хорошей. Говорили, будто мюнади кричит так громко, чтобы эхо
его слов достигло ушей курдов в горах. Но мюнади не знал, что
курдов все равно не заботят распоряжения султана.
Когда жена Акопа была беременна последний раз, в деревне
появился мюнади со своим армянином. Акоп отвел его в сторо­
ну и спросил:
— Ну, Назим-эфенди. Чего нового?
— Скоро узнаешь, — сказал мюнади.
— А сейчас не можешь мне сказать, Назим-эфенди?
— Нет, Акоп-эфенди.
— Даже за чаевые, за маленький бакшиш?
— Надо подумать, Акоп-эфенди. — И добавил осторожно: —
Акоп-ага.
— А если я тебе дам большой бакшиш?
— Большой бакшиш, говоришь, Акоп-ага? Я тебя правильно
расслышал, Акоп-бей?
— Да, ты правильно расслышал.
— Ну, Акоп-паша, за большой бакшиш ты можешь погово­
рить со мной, и я даже расскажу тебе больше, чем знаю сам.

— Акоп-паша, — сказал мюнади, — русско-турецкая война
закончилась. Русские опять уходят. Ну, что ты скажешь?
— Что за война, Назим-эфенди?
— Ну, просто война, Акоп-паша, которая была в семьдесят
седьмом году и, по-моему, в семьдесят восьмом. Эту войну мы
вроде бы проиграли, но русские почему-то уходят.
— Что, действительно была такая война?
— Разумеется, Акоп-паша.
— Но мы не видели солдат.
— И русских тоже?
— И их тоже.
— А какие еще новости, Назим-эфенди?
— Новости есть, Акоп-паша, но, к сожалению, плохие.
— Не можешь ли ты оставить плохие новости себе?

270


— Нет, Акоп-паша, к сожалению, не могу. Отныне вы, ар­
мяне, вновь должны платить военный налог, я имею в виду бе- •
дел, потому что вы трусливые псы и слишком слабы для того,
чтобы носить оружие в армии султана.
— Но мы вовсе не слабы, Назим-эфенди.
— Вы что, попрятали оружие?
— Упаси Боже, Назим-эфенди.
— Скажи-ка, Назим-эфенди, можешь ли ты прочитать по
своей рукописи то, что в ней не написано? Я имею в виду: мо­
жешь ли ты прочитать людям, что султан поздравляет меня с
моим сыном Вартаном.
— А где же твой сын, Акоп-паша?
— Его еще нет, но он скоро родится. Дело в том, что моя же­
на беременна.
— И когда появится твой сын?
— Когда с деревьев станут опадать первые листья, Назимэфенди.
— Ну ладно, Акоп-паша. Кое-что можно придумать. Ведь
султан мог сказать то, чего он вообще не говорил. У Аллаха все
может быть. Может, султан тебя действительно поздравил и сам
об этом не знает.
— Вот именно, Назим-эфенди.
— И в конце концов, Акоп-паша, если подумать: с какой
стати новость об отходе русских должна быть важнее, чем пред­
стоящее появление на свет твоего сына Вартана?
— Вот именно, Назим-эфенди.
— И сколько ты мне заплатишь?
— Это будет зависеть от того, как ты скажешь об этом.
— О чем, Акоп-паша? Ты имеешь в виду отход русских, вой­
ну или бедел?
— Нет, Назим-эфенди. Я имею в виду моего сына.
— Ах, сына!
— Да-да, именно его.

— Это было очень давно, — сказал Меддах. — Теперь глаша­
тай ходил из деревни в деревню, чтобы сообщить людям о том,
что Вартан, сын Акопа, о появлении на свет которого он объяв­
лял от имени султана много лет назад, не только уже родился,
но даже уже женится на дочери Ефрема Абовяна, старосты из
Йеди-Су.
271


10

Ровно за два дня до свадьбы приехал из Америки дядя Наапет. С ним приехал и его старший сын Говард, которого вооб­
ще-то звали Ованес, так же как и слабоумного водоноса. И он —
хочешь верь, хочешь не верь — тогда еще не обзавелся женой,
хотя и был на пять лет старше Вартана. Прибытие обоих амери­
канцев в Йеди-Су было столь необычным событием, что даже
воробьи на крышах от удивления перестали чирикать, однако
лишь на время; как только американские гости спустились с ар­
бы у дома Хатисянов, воробьи на плоских крышах снова стали
возбужденно чирикать, как бы перебивая друг друга.
— Это брат Акопа, — говорили люди. — Он старьевщик в
Америке и к тому же миллионер.
— А сын?
— А сын — его преемник.
— А почему старьевщик носит шляпу с полями?
— Мы не знаем.
— И у сына такая же шляпа.
— Да, мы видим.
— Турки забьют их до смерти, если они станут разгуливать
по улице в шляпах с широкими полями.
— Но не в нашей деревне.
— Интересно, по Бакиру они тоже так ходили?
— Надо спросить их.
— Они ведь были в Бакире, не так ли?
— Да. Они несколько дней пожили у старшего сына Акопа —
Айказа.
— Владельца ресторана «Айастан»?
— Да.
— Я слыхал, что старший сын Акопа послал старьевщику те­
леграмму. По поводу свадьбы.
— Да, я тоже слышал.
— Старьевщик, наверное, дал разносчику телеграмм в Аме­
рике большой бакшиш. Иначе он не получил бы ее.
— Да. Точно.
— Эти разносчики телеграмм в Америке, кажется, неплохо
зарабатывают на чаевых. Вы только посчитайте, сколько он бак­
шиша наберет, если каждый день носит телеграммы такому ко­
личеству миллионеров?
272


— Было бы неплохо быть разносчиком телеграмм в Америке.
— А я готов поспорить, что там и разносчики телеграмм мил­
лионеры.

В то время как женщины у Семи родников обменивались по­
следними новостями и обсуждали не только обоих американцев
в клетчатых куртках, выглаженных брюках и широкополых шля­
пах, но и невесту, которую завтра нужно было отвезти в хамам
Текли, чтобы она искупалась за день до свадьбы и очистилась в
знаменитой бане этого ближайшего окружного города, оба аме­
риканца сидели в кругу мужчин в деревенском кафе и охотно
позволяли себя рассматривать.
— И что, действительно все мужчины в Америке гуляют по
улицам в таких больших шляпах? — спросил мухтар.
— Да, — ответил старьевщик.
— И никто их за это не забивает до смерти?
— Никто.
— Ну-ка, расскажи нам еще раз историю со своими шляпа­
ми, — сказал Акоп, — я имею в виду, про то, как вы в Бакире
вывели эти большие широкополые американские шляпы на
прогулку.
— Я уже рассказывал.
— Но ведь не все слышали.
— Ну ладно, расскажу еще раз.
Но видимо, дядя Наапет не очень-то торопился с историей
про шляпы, а рассказывал про Америку — страну великой сво­
боды, где курды, турки, армяне живут мирно, где нет военного
налога, нет внутренних паспортов, нет налога за невесту, где да­
же такие общеизвестные слова, как «бедел» и «тескере», никто
не знает, где мусульмане не возмущаются, когда христиане от­
казываются делать обрезание. Все люди там равны, и у всех рав­
ные права. Только с неграми там несколько иначе, поскольку
они не настоящие люди, а прирученные обезьяны, как ему ска­
зал однажды человек из южных штатов. Как только у человека
язык поворачивается. Представьте себе: мне этот южанин рас­
сказывал, что в каком-то городе одна такая прирученная черная
обезьяна рассмеялась над белой женщиной. И, понятное дело,
ночью пришли белые мужчины в черных капюшонах, вытащи­
ли обезьяну из кровати и прямо на месте вздернули. Вот так. А
вообще-то в Америке все в порядке. Деньги там валяются на
273


улице, но увидеть и подобрать их могут только деловые люди. И
конечно же смекалистые. Остальные бедняки, и в этом только
их вина. Каждый может быстро разбогатеть, если у него есть чу­
тье и если Господь Бог на его стороне.
— Ну а как же насчет больших американских шляп? — вновь
спросил Акоп.
— Каких таких больших американских шляп?
— Тех шляп, в которых ты со своим сыном прогуливал в Бакире.
— А, эта история со шляпами?
— Да, да.
— Дело было так, — начал дядя. — Дайте-ка мне вспомнить.

Толстощекий американский дядя важно восседал среди муж­
чин. Его красный нос выпивохи, казалось, постоянно смеялся,
как и его маленькие черные лукавые глаза.
— Я родился в Айастане, — сказал дядя, — но мой сын Ова­
нес, которого мы называем Говард, родился в Америке.
При этом он насмешливо кивнул на своего бледного и худо­
го сына, который, несколько потрясенный всем происходящим,
сидел между Акопом и Вартаном, время от времени задумчиво
раскуривая кальян, который Акоп поставил рядом с его подуш­
кой для сидения.
— Этот американский дурень, — сказал осуждающе Наапет
и вновь кивнул на своего сына, — ни бельмеса не понимает покурдски или по-турецки, только немного по-армянски, но его
запас слов настолько жалок, что хочется смеяться, чтобы не рас­
плакаться.
— А какой же язык он знает?
— Он знает только ингилише.
— А почему он не знает турецкого, курдского и даже армян­
ского?
— Потому что он настоящий американец, — сказал дядя, —
и еще потому, что он считает, что все люди на земле говорят
только на ингилише — на языке, который на слух создает ощу­
щение, будто у говорящего во рту дерьмо с галькой.

— Ну, так вот, вывели мы, значит, наши большие шляпы на
прогулку по Бакиру, —- сказал дядя. — Я действительно боялся,
что турки нас убьют, но, как видите, мы живы.
— Это точно, — сказал Акоп.
274


— Значит, мы пошли гулять в шляпах, — сказал дядя, — и я
боялся, что турки нас убьют, но мы всё еще живы.
— Ты уже это говорил, — сказал Акоп.
—• Верно, — согласился дядя.
— Значит, вывели мы наши шляпы на прогулку по Бакиру, — сказал дядя, — и замечаем, что народ тупо пялится на нас,
особенно турки, да и другие мусульмане тоже.
— Представляю себе, — сказал Акоп.
— Синек кагиди, говорили некоторые, и так громко, чтоб мы
слышали их.
«Что это означает?» — спросил меня мой сын, этот амери­
канский дурень.
«Это означает «мухолов», — сказал я ему. — Что же еще».
«А почему нас люди называют мухоловами?»
«Сейчас увидишь», — сказал я.
— Мы шли по переулку мелких лавочников, где работали в
основном армяне, — сказал дядя. — Но среди армян оказался
один турок. Он сидя дремал у своей лавки и одновременно ло­
вил мух.
— Как же он мог ловить мух, если дремал? — спросил Акоп.

— Значит, стояли мы перед лавкой с дремлющим турком.
«Видишь это множество навозных мух, — сказал я моему сыну
на ингилише, — знаешь, откуда они все?»
«Нет, отец», — ответил он.
«Я тоже не знаю. Дело вот в чем, — продолжил я. — Здесь
есть город, который называется Туркал. Это самый грязный го­
род Турции. Там летом столько навозных мух, что турки вылав­
ливают их даже в свадебном супе».
«Свадебном супе?» — переспросил он, этот американский
дурень.
«Ну да, в свадебном супе, — подтвердил я. — Турки называ­
ют его дюдюн чорбассу».

«А почему там так много навозных мух?» — спросил он.
«Потому что уровень старых улиц первоначально был на три
метра ниже, чем нынешний».
«А за счет чего так поднялись старые улицы?»
275


«За счет всякого дерьма, мой мальчик, — ответил я. — По­
тому что люди веками выбрасывают на улицу мусор, дерьмо и
всякую дрянь. Там валяются на улицах дохлые кошки и дохлые
собаки, там были даже нищие, которые умерли и сгнили на ули­
це. И все это на протяжении столетий утрамбовывалось ногами,
копытами или колесами».
«А как с чистотой в Бакире?»
«Еще хуже», — сказал я.
«Значит, Бакир самый грязный город Турции?»
«Самый грязный и самый красивый», — заметил я.
И тогда я указал на спящего турка. «Видишь, сын мой, —
сказал я, — каждый раз, когда его щекочет навозная муха, он
просыпается».
«Да, отец. Вижу».
«И он наблюдает за нею сквозь полузакрытые веки».
«Да, отец».
«И он ждет, когда муха поползет выше, по носу, через лоб и
заползет на край фески».
«Да, отец».
«И только тогда он ее давит. Ты заметил?»
«Да, отец».
«Это делается для того, чтобы на лице не оставалось следов
крови и пятен. Он медленно, с наслаждением давит муху на
красном околыше и потом щелчком сбрасывает ее на дорогу».
«Да, отец, я заметил».
«Вот потому турки и не носят шляп с полями, — сказал я сы­
ну. — Иначе как же турок сбивал бы щелчком дохлую муху с
края околыша на землю, если бы на нем была шляпа с полями.
Это невозможно. Потому что муха оставалась бы висеть на по­
лях».
«И поэтому шляпы с полями — это мухоловы?»
«Именно поэтому, мой мальчик».

— Мусульмане разозлились по-настоящему только тогда,
когда мы в шляпах прошли мимо одной из их мечетей, — ска­
зал дядя. — Верующие говорили нам в спину не синек кадичи, а
шапкали.
Мой сын спросил: «Что это такое?»
И я ответил: «Это турецкое слово, и оно обозначает «человек
в шляпе». Это опасное слово, сын мой».
276


«А чем оно опасно, отец?»
«Чем опасно, сын мой? Я не знаю. Опасно — и все тут». И
я сказал ему: «Когда я был мальчиком, я часто ходил гулять по
Бакиру, шлялся по базарам и засматривался на женщин, жен­
щин в их чаршафах и двойных чадрах. Был там один англича­
нин в широкополой шляпе. Люди ругались и выкрикивали: шапкали. На следующий день англичанина нашли за городом.
Голова его была отрезана. А рядом с головой лежала его шляпа.
Но у шляпы больше не было полей. И я думаю, что тот, кто от­
резал ему голову, отрезал и поля у шляпы, потому что они его
особенно разозлили».
«Почему?» — спросил мой сын.
И я сказал: «Ну и дурак же ты. Какая разница почему? Раз­
ве мало того, что поля шляпы кого-то так сильно разозлили?»
Тут вмешался священник, который все это время молча си­
дел рядом со старьевщиком и слушал.
— На то есть причина, — сказал священник.
И священник продолжил:
— Когда люди называют шляпы с полями «мухоловы», то это
не обидно, потому что шляпа для них лишь повод потрепаться.
Они при этом не убивают владельца шляпы и не отрезают ему
голову и поля шляпы. Однако когда люди говорят «человек в
шляпе», то это уже совсем другое дело. Шапкали\ Это не на­
смешка! Этим они хотят сказать, что владелец шляпы с полями
умышленно пришел сюда, чтобы спровоцировать верующих и, в
частности, посмеяться над махди .
И священник сказал:
— Махди живут в раю правоверных и бывают святыми еще
при жизни. Иногда, так считают мусульмане, Аллах позволяет
махди спуститься на землю на несколько секунд, чтобы еще на
земле поведать правоверным одну из многих тайн рая. Махди
является правоверному только после поста и очищения во вре­
мя молитвы, в тот момент, когда правоверный мусульманин, ка­
саясь своим лбом земного праха, произносит имя Аллаха. И ког­
да появляется махди, правоверному мусульманину, стоящему
*Махди — среди мусульман духовный и религиозный лидер, мессия.

277


перед Аллахом на коленях, не нужно вставать, ему достаточно
только поднять глаза кверху. И тогда он увидит махди.
— Ну а какое это имеет отношение к полям шляпы?
— Самое прямое, — сказал священник. — Как же может ве­
рующий во время молитвы, стоя на коленях на молитвенном ко­
врике, касаясь земного праха лбом, поднять глаза кверху? Как
он может увидеть махди, если поля шляпы закрывают ему об­
зор? Ведь поля шляпы не прозрачные.
— Не прозрачные, — согласился Акоп.
— Ну, вот видишь, — сказал священник.
— Поэтому мусульмане не носят головных уборов с полями?
— Только поэтому, — сказал священник.
— Эти большие шляпы действительно опасны, — сказал
Акоп. — Завтра в деревню приедет мой старший сын Айказ. Я
попрошу его достать для моего брата и его сына приличный го­
ловной убор.
— Хорошая идея, — сказал священник. — В Бакире широ­
кий выбор приличных шапок без полей. Пусть твой старший
сын достанет шапки сразу после свадьбы, когда он вернется в
Бакир, и как можно скорее пришлет их сюда с арабачи. Лучше
всего был бы, конечно, тюрбан, но я думаю, что такие важные
господа, как твой брат из Америки и его сын, должны носить
красные фески. Как ты считаешь, Акоп-эфенди, может, твоему
старшему сыну надо сказать, что господам больше всего подой­
дут красные фески?
— Да, — кивнул Акоп.

В кофейне мужчины уже выпили много ракии, крепкой ар­
мянской водки-охи, съели много сластей и пили сейчас пряный
чай и сладкий кофе. Дядя обнял Вартана за плечи и что-то про­
шептал ему на ухо. Вартан покраснел; дядя еще раз повторил
свой вопрос, но так тихо, чтобы никто, кроме Вартана, не услы­
шал:
— Скажи-ка, племянник, у тебя уже когда-нибудь была жен­
щина?
— Нет, дядя Наапет.
— А ты знаешь, что тебе делать в первую брачную ночь?
— Нет, дядя Наапет.
— А твоя невеста? Она знает?
— Понятия не имею.
— Тогда мне нужно будет позже поговорить с тобой.
278


Никто и никогда не видел голого зада невесты, даже водо­
нос, который иногда подглядывал за женщинами деревни, ког­
да те выходили по нужде в хлев. И Вартан тоже не мог себе
представить ничего конкретного, что бы хоть немного соответ­
ствовало действительности. Единственной возможностью узнать
побольше о заде и обо всем остальном была болтовня женщин,
которые за день до свадьбы сопровождали невесту в баню. По­
этому было вполне объяснимо, почему посещение хамама вы­
звало напряженный интерес не только у Вартана, но и у других,
кому нельзя было там присутствовать. Мужчины распространя­
ли дикие слухи, а те женщины, которые не были в бане в каче­
стве сопровождающих, возбужденно галдели, перебивая друг
друга. Когда же те, кто был с невестой в бане, наконец верну­
лись вечером из хамама, их засыпали вопросами:
— Вы видели ее зад?
— Нет, она обмотала его полотенцами.
— А банщица, хамамчи, она-то наверняка видела зад невес­
ты, когда помогала ей обмотаться полотенцами?
— Да, она видела.
— И что же она сказала?
— Она сказала: хороший зад, и бедра тоже крепкие и жир­
ные. Еще хамамчи сказала, что у невесты будет много детей.
— А как выглядит ее зад?
— Точно так же, как и ее лицо, — хороший кусок жирного
мяса, — так сказала хамамчи.
— Но ведь этого не может быть: у задницы нет глаз, ушей и
носа.
— Верно. Просто задница похожа на лицо, если представить,
что на лице нет ушей, глаз и носа.
— А как насчет рта?
— У задницы есть рот, но он имеет форму длинной щели и
проходит вертикально сверху вниз, а не продольно, то есть как
бы повернут.
— Повернут?
— Да, просто повернут.

— Ну, а какие у нее груди? Они действительно как плоды
граната? Или как большие мешки с сыром, из которых выжима­
ют сыворотку?
— Ее груди не похожи ни на плоды граната, ни на мешки с
сыром, — ответили женщины, которые видели голую грудь не­
279


весты в хамаме. — Ее груди — как два неоперившихся голубя с
красными клювами. И хотите верьте, хотите нет, хоть голубки и
неоперившиеся, кажется, будто они вот-вот взлетят.
— Значит, самое время праздновать свадьбу, —■ решили муж­
чины, — чтобы младший сын Акопа поскорее прибрал к рукам
эти груди, пока они не улетели.
— Вот именно, — сказали женщины.
— Но младший сын Акопа хочет стать поэтом, — вспомни­
ли мужчины. — Его руки очень нежны, он не может как следу­
ет взяться за груди.
— Надо его научить, — хихикнули женщины.
— Это точно, — подтвердили мужчины.

— За шесть дней, — сказал Меддах, — Бог создал мир, а на
седьмой день Он увенчал свое творение шабатом. И поэтому
было понятно, почему свадьба Вартана длилась семь дней и по­
чему церковное венчание происходило в седьмой день, в вос­
кресенье, так как христиане перенесли святой шабат на воскре­
сенье.
Уже за день до свадьбы, когда невесту отвозили в хамам, род­
ственники Хатисянов стали на своих арбах съезжаться в дерев­
ню. Некоторые из них приезжали издалека, из таких городов,
как Белград и Сараево, то есть из городов, которые входили в
Османскую империю. Среди них был и Газар Хатисян, владелец
кафе в Сараево, вместе с женой, шестерыми детьми и шурином
Хачатуром Бабаяном, у которого в Белграде была текстильная
фабрика. Я не могу перечислить тебе всех родственников Хати­
сянов, приехавших из соседних деревень, маленьких и больших
городов, в ослиных повозках, в арбах, запряженных волами, му­
лами или лошадьми, потому что времени — и мы оба это зна­
ем — у нас в обрез. Так что будет достаточно, если ты мне по­
веришь, что все, кого твой отец любил, приехали на свадьбу.
— Некоторых гостей, — продолжил сказочник, — по дороге
ограбили курды, и они приехали без подарков, кое-кто из ограб­
ленных остался без одежды и обуви. Родственников из Бакира
сопровождал вооруженный конвой, потому что Айказ был в хо­
роших отношениях с властями, которые за большой бакшиш
предоставили в распоряжение владельца ресторана «Айастан» и
его родственников двадцать вооруженных сапти, сопровождав­
ших караван через курдский район до Йеди-Су.
280


— Да, так оно и было, — сказал Меддах. — В первый день
свадебных торжеств деревня была настолько переполнена, что
священнику Габриэлу Амадьяну ничего другого не оставалось,
как разместить гостей, которым не нашлось места в домах, хле­
вах и сараях, в своей церкви. Ведь на свадьбу приехали и армя­
не семи деревень, и даже несколько турок из соседней турецкой
деревни Кефери-Кёй — родственники турецкой семьи из ЙедиСу. В деревне объявились вдруг персидские, русские и арабские
купцы и даже полукочевые курды и некоторые халдеи-несторианцы, последние члены раннехристианской секты, жившие
вблизи семи армянских деревень в пещерах. Неожиданно в де­
ревню пришли — и их было очень много — незваные гости:
язычники, цыгане, нищие и бедняки, которые всегда собира­
лись там, где не скупились на еду и питье. Одним словом, весть
о свадьбе Вартана, разнесенная эхом и ветром, была услышана
благодаря барабанному перестуку мюнади далеко за пределами
семи деревень. Среди нищих был и слепой, побиравшийся у
Врат Блаженства, — Мехмед-эфенди. Но его привез с собою Ти­
гран, сапожник.

С давних пор люди в Йеди-Су говорили: у кого есть дочь, тот
потеряет ее в день свадьбы, потому что невеста покидает отчий
дом, чтобы поселиться под крышей жениха. Но совсем по-дру­
гому бывает с теми, у кого есть сын, родители жениха никого не
теряют. Они даже получают дочь в придачу.
Поэтому неудивительно, что, пока у Хатисянов веселье шло
полным ходом, в доме мухтара были слышны громкие причита­
ния и плач.
— Невеста собирает свои вещи, — говорили люди. — Серд­
це матери рвется на части.
— Сомневаюсь, — сказал Меддах, — что мать невесты силь­
но переживала, иначе почему Абовяны так торопились подвес­
ти свою откормленную дочь под венец. Известно, что громкие
причитания и плач во время сбора приданого и подготовке к
прощанию относятся к обычаям и нормам приличия, родители
невесты должны продемонстрировать всей деревне, как им жаль
терять любимую дочь. Два певца баллад, которых, по желанию
старосты, Айказ привез с собой из Бакира, стояли перед домом
мухтара, иногда под окнами, перемещаясь от окон к двери, и
пели свои шутливые песенки. «Иди с Богом, дочь моя, — пел

281


один из них, имитируя голос матери невесты, — иди с Богом,
дочь моя, и не забывай нас».
«Как же я могу тебя забыть, мама, — подхватывал другой вы­
соким писклявым голосом невесты, — как же я могу тебя за­
быть, мама, если ты кормила меня своим сладким молоком».
«Иди с Богом, дочь моя, — продолжал первый, — иди с Бо­
гом, дочь моя, что кормилась моим сладким молоком».

— Да, так оно и было, — сказал Меддах. — Акоп заплатил
за право на дочку, вскормленную молоком из песни, тысячу
пиастров — сумму, обычную для уважаемых семей, — и вдо­
бавок приданое, которое называлось ожит. За день до свадь­
бы Цовинар на деревянном подносе принесла своей невестке
хну в глиняной миске, щедро украшенной фруктами. Хна и
фрукты — символы богини Анаит, и, если будущая невеста в
предсвадебный день будет есть принесенные свекровью фрук­
ты и после этого покрасит себе ногти хной, она нарожает све­
крови много внуков. Цовинар, передавая миску невестке, ска­
зала: «Толстый зад — это еще не гарантия. Ты должна съесть
эти фрукты, гелин, невестка моя. И ногти, которым Господь
Бог дал вырасти на пальцах твоих рук и ног, тебе следует на­
мазать вот этой красной дьявольской краской. И не забудь:
когда мой сын, а он здоровый парень, и в его жилах течет хо­
рошая кровь, так вот, когда он тебя оплодотворит... с помо­
щью Господа нашего и Спасителя, не забудь положить Биб­
лию рядом с кроватью и вывесить над дверью чеснок».
Акоп зарезал на свадьбу овец и ягнят больше, чем было в его
отаре, да и мухтар щедро помог овцами из своей отары.
— У меня не осталось овец, чтобы заплатить курдскому шей­
ху налог за невесту, — сказал Акоп мухтару.
И мухтар ответил:
— К черту курдского шейха с его налогом за невесту.
— Что ж, будем надеяться, что курдский шейх забудет о на­
логе за невесту.
— Нам остается только надеяться, — поддержал Акопа ста­
роста.

Сладким и пряным был воздух в деревне. Дым шашлыков
поднимался над шампурами и вертелами, плыл над плоскими
крышами домов и уползал в горы.
282


— Этот запах может достичь носа шейха, — сказал Акоп.
— Будем надеяться, что ветер вовремя переменится, — ска­
зал мухтар.
По обычаю, в день перед церковным венчанием жених дол­
жен был побриться и постричься у известного парикмахера. Это
было знаком того, что жених серьезно относится к браку и готов
вести благонравную семейную жизнь. И чем известнее парикма­
хер, тем серьезнее намерения жениха. Вообще-то привести хоро­
шего парикмахера было делом крестного отца, при этом хороший
парикмахер должен был уметь петь песни во время бритья и
стрижки. Он должен был петь старые армянские народные песни
о свадьбах, многодетных семьях, благонравии, большом счастье,
деньгах и радости. Но поскольку рыжий кузнец, который и был
крестным отцом жениха, не имел знакомого парикмахера, кото­
рый соответствовал бы требованиям Хатисянов, Акопу ничего не
оставалось, как поручить своему старшему сыну Айказу привезти
с собой из Бакира парикмахера соответствующего уровня, ибо
всем было известно, что в таком городе, как Бакир, можно было
найти очень уважаемых и к тому же поющих парикмахеров. И
действительно, владелец «Айастана» привез в своей арбе одного
брадобрея, и не кого-нибудь, а знаменитого армянского парикма­
хера Вагаршака Баадуряна, настоящего свадебного парикмахера,
который был вхож во все богатые дома и знал бороды и волосы
мужчин этих домов лучше, чем их матери и жены. Знаменитый
парикмахер обслуживал Айказа, когда тот женился на пожилой
Вардуи, а несколько лет тому назад — и это было настоящей сен­
сацией — он собственноручно готовил к брачному ложу бывшего
армянского мухтара Бакира, вдовца, женившегося во второй раз.
Это была непростая задача, если учесть, что бывший мухтар был
лыс, как Ефрем Абовян, староста Йеди-Су, имел неподатливую
щетину, страдал вздутиями живота и икотой, особенно во время
стрижки и бритья, и портил от страха воздух, если кто-нибудь
прикасался острым инструментом к его коже и волосам. Но зна­
менитый парикмахер Вагаршак Баадурян не только по всем пра­
вилам подрезал и общипал поседевшие кудряшки над ушами,
подправил виски, но и смазал волосы розовым маслом и пригла­
дил. Одним словом, мастерская работа, настоящее произведение
искусства. А во время бритья Вагаршаку Баадуряну даже удалось
гладко выбрить мухтара. Этот парикмахер, говорили в народе, пел
как соловей ранним утром, и голос его приносил счастье, здоро­

283


вье и хорошую потенцию, что было доказанным фактом — все
его свадебные клиенты живы, здоровы и народили много детей.
Даже бывший мухтар Бакира, который, как известно, ко времени
второй женитьбы был уже далеко не молод, имел подозрительные
вздутия, портил от страха воздух и страдал икотой.
— Семь дней и семь ночей я витал, незамеченный, над дере­
венскими улицами Йеди-Су, — сказал Меддах. — Никто не
ощущал моего присутствия, и тем не менее мне казалось, будто
я сижу вместе с гостями, пью, пою и танцую в узких переулках
и на деревенской площади. Нам повезло с погодой, видно, Гос­
подь Бог разогнал облака по горам. И поэтому желтое солнце,
которое каждый вечер прятали курды высоко в горах в черной
палатке из козьего волоса, целый день сияло над страной Айастан, а особенно ярко на горном склоне, где раскинулась дерев­
ня Йеди-Су, где вросла в землю маленькая церквушка, где бы­
ли свои рыночная площадь, кофейня и кузница, где по
сторонам пыльных узких улочек стояли обмазанные известью
глинобитные хижины и домики из щебня и скального камня;
яркое солнце висело над деревней Йеди-Су, над плоскими кры­
шами ее домов.Там в жаркие летние дни люди спали под откры­
тым небом, там висело белье и сушились коровьи лепешки, тецек, женщины расставляли под солнцем тонкие жестяные
подносы с соком шелковицы и винограда, и в лучах света кру­
жились тучи комаров и мух. На женщинах были пестрые наря­
ды, изящные сафьяновые шлепанцы, блестели украшения на ру­
ках, в ушах, на шее и на двойных чадрах. И тем грубее на этом
фоне выглядели громоздкие сапоги мужчин, их неуклюжие
куртки без рукавов, белые, серые и коричневые шаровары, чер­
ные меховые шапки. А что бы было, подумал я, если бы во вре­
мя свадьбы пошел дождь? Куда бы подевались эта радость и ли­
кование под открытым небом? Как бы танцующие уместились
под крышами домов, где было так мало места? Как бы они тан­
цевали в затхлых комнатушках? Или они остались бы на улице,
чтобы мокнуть под дождем и месить грязь? И где бы играли му­
зыканты? Под дождем?

На шестой день свадьбы я отдыхал, обессиленный, на вос­
точной стрельчатой арке деревенской церкви. Рядом со мной
сидела моя тень или то, что могло ею быть.
— Как погода? — спросил я.
284


— Мне она нравится, — ответила тень.
— Ведь курды могли и попридержать солнце, чтобы досадить
армянам.
— Но они этого не сделали.
— Верно, — кивнул я.
— Верно, — повторила за мной моя тень.
— Или же Господу Богу не хватило бы дыхания, и при дур­
ном стечении обстоятельств Он не сумел бы загнать облака в го­
ры. Тогда облака закрыли бы солнце, и его лучи не помогли бы
при дождливой погоде.
— Да, это было возможно.
— Но на армянских свадьбах не бывает дождя!
— Это почему же?
— Потому что среди приглашенных — сам Христос.
— Откуда ты знаешь?
— Это знает каждый, — ответил я. — Христос всегда присут­
ствует на каждом армянском крещении и на каждой армянской
свадьбе.
— Армяне — его любимые христиане, что ли?
— Да, мой ягненочек, — ответил я, сказочник. — Армяне —
самые любимые христиане, потому что здесь, в стране мусуль­
ман, они в большой опасности.
— В большой опасности?
— Да, в большой опасности.
— Из-за него?
— Из-за него.
— Акоп просто сияет от радости, — сказал я своей тени, —
потому что на этой свадьбе все идет очень хорошо. Прекрасная
погода, отличная музыка.
— Я еще никогда не видела такое количество музыкантов на
крестьянской свадьбе, — заметила тень.
— Этот струнный инструмент, немного похожий на мандо­
лину, называется саз. Сазы и барабаны принесли с собою моло­
дые ребята из Йеди-Су, — объяснил я. — С анатолийскими ду­
ховыми и цинковыми инструментами прибыли музыканты из
соседних деревень или из Гёкли, города мюнади, а один из му­
зыкантов был даже из Бакира. Айказ привез его вместе со сва­
дебным парикмахером на своей арбе.
— Я видела здесь и цыган, еще каких-то оборванцев.
— А ты заметила их скрипки?
285


-Да.
— Скрипачи из России, — сказал я. — Контрабандисты, ко­
торые возят через границу армянскую фруктовую водку из Эривана в Ван. Иногда они заходят и в эту местность. Эти люди ни­
когда не путешествуют без скрипки, хотя и не умеют играть по
нотам. Но и без нот они умеют превращать мечты и желания в
музыку. У скрипок свой особенный язык; и когда скрипки по­
ют песню о мечтах и желаниях, в глазах женщин появляются
слезы, а взгляды мужчин становятся еще более дикими.
И я сказал:
— Ветер доносит свадебные мелодии до ушей курдов в их па­
латочных лагерях. Поскольку я слышу и то, что говорят курды,
я предупреждаю тебя: курды уже начеку. Их дозорные давно уже
в пути.
— Курды нападут на деревню?
— Не знаю.
И я слышал, что говорила мать курдского шейха своему
сыну:
— Эти армяне, сын мой, подняли такой шум, что твой бла­
гочестивый отец переворачивается в гробу.
— Мой отец должен покоиться мирно, — сказал шейх.
— Должен, но эти неверные не дают ему покоя.
— Ты права, мать.
— Они опять празднуют свадьбу. Это младший сын Акопа
женится на дочери лысого мухтара Ефрема Абовяна.
— Знаю.
— Акоп с мухтаром уже заплатили тебе налог за невесту?
— Нет, еще не заплатили.
— Тогда ты должен поехать за налогом.
— Я так и сделаю.
— И когда же?
— На седьмой день свадьбы.
— Ты украдешь невесту?
— Разумеется.
— А кто лишит ее девственности?
— Один из моих сыновей.
— Кто именно?
— Не знаю.
286


Старуха удовлетворенно кивнула. Потом вдруг засмеялась и
сказала:
— Мы проучим этих неверных, чтобы во всех семи деревнях
знали: горе тому армянину, который не заплатит налог за не­
весту.
— Акоп не скупился ни на фруктовую водку, ни на вино, —
сказал я своей тени. — Ты видела? Даже турецкие гости много
пьют.
— Почему бы и нет, — сказала тень. — В Коране ничего не
написано про армянскую водку и армянское вино. Почему же
мусульманам не выпить?
Мы поболтали еще немного, я и моя тень, потом мой ска­
зочный голос задремал, но вскоре вновь проснулся и протер
свои несуществующие глаза. Ближе к полудню шестого дня
свадьбы я, сказочник, оторвался от арки церкви в сопровожде­
нии того, кто кажется мне моей тенью, и, пролетев над дерев­
ней, приземлился на деревенской площади, прямо перед кофей­
ней, где кузнец только что выпил за здоровье крестного сына.
— Пора заканчивать, — сказал кузнец, — потому что Варта­
на скоро на виду у всех будут брить и стричь.
— Его что, на площади будут брить и стричь?
— Нет. Перед одой Хатисянов, на улице, перед дверью.
— Тогда нам нужно поторопиться, чтобы занять место, отку­
да все будет видно.

И я последовал за мужчинами. А за нами шли женщины.
Каждый хотел увидеть процедуру и, конечно, восхитительную
работу знаменитого парикмахера Вагаршака Баадуряна, о кото­
ром так много говорят.
Акоп поставил перед открытой дверью дома два мешка с зер­
ном и накрыл их толстым ковром. На нем и сидел Вартан, как
молодой царь на своем троне. Вокруг собралось много народа.
Все громко разговаривали между собой. Сквозь этот гвалт все
время прорывались голоса: «Где же парикмахер? Где Вагаршак
Баадурян? Вагаршак-эфенди?»

Моя тень и я, протиснувшись сквозь толпу, уселись рядом
с Вартаном; было заметно, что он обеспокоен, немного озада­
287


чен и смущен, так как не привык к такой чести и вниманию,
и, вероятно, по своей скромности, никогда и не думал, что
когда-нибудь может оказаться в центре внимания такого ко­
личества людей. Вартан искал глазами невесту, но не мог ее
найти; ослепленный полуденным солнцем, он видел только
разноцветные одежды окружающих его гостей, слышал запах
пота и винного перегара и, наверное, думал: скоро придет
брадобрей, чтобы подготовить тебя к брачному ложу, а завтра
тебя обвенчают в церкви, а потом... Да, потом ты должен бу­
дешь лишить невесту девственности и вывесить простыню в
пятнах крови перед дверью, чтобы все видели — ты первый
мужчина в ее жизни. Она должна быть девственницей — это
дело чести.
— Мы, армяне, называем честь патив, — сказал однажды
Вартан турку Гёг Гёг. — Честь — это все. И честь невесты — это
одновременно честь жениха.
И Гёг Гёг, турок, сказал:
— У нас, у турок, тоже приблизительно так.

Итак, моя тень и я сидели незамеченными рядом с Варта­
ном. Когда наконец прибыл парикмахер и начал стрижку, мы
оба отлетели и встали рядом с родственниками Вартана.
— А где невеста? — спросила моя тень.
Я ответил:
— Невесту еще прячут у родственников. Но она наверняка
скоро появится, потому что священник будет благословлять
одежду жениха и невесты. Хотя обручение в церкви будет лишь
завтра, на седьмой день, но сегодня, в шестой день, священник
благословляет свадебные одежды.
— Значит, священник сегодня благословит одежду?
— Конечно, — сказал я. — Сегодня, у священного тонира.
— После стрижки и бритья?
— Сразу после этого, — сказал я.
— Ты обратил внимание на цыганок? — спросила моя
тень. — Перед стрижкой одна из них ворожила с ножницами и
бритвой парикмахера.
— Она поплевала на бритву и ножницы, — сказал я. — Это
на счастье.
— На счастье?
— На счастье и к хорошим добрым мыслям, — подтвердил я.

288


— Цыгане знают все, — сказал я. — Надо бы их спросить,
когда произойдет великий депк.
— Великая резня?
-Да.
— Или, может, только поинтересоваться, выкрадут ли курды
невесту. Обычно они делают это на седьмой день свадьбы, по­
сле церковного венчания, но только в том случае, если не запла­
чен налог за невесту.
— А почему курды не крадут невесту до венчания?
— Эффект от изнасилования невесты и шок жениха будут
намного больше, если невеста вместе с кольцом носит уже и
имя жениха.
— Значит, курды выкрадут невесту?
— Вообще-то они должны это сделать, — сказал я. — Для
них это дело чести. Но может быть, у курдского шейха сейчас
другие заботы и он уже давно забыл про свадьбу. Все может
быть.
— Остается только надеяться, — сказала моя тень.
— Так оно и есть, — подтвердил я.
— Цыгане, — добавил я, — пять ночей подряд спали на воз­
духе под святым деревом, так как считают, что это дерево име­
ет волшебную силу.
— Пять ночей подряд?
— Да. А сегодня уже шестой день.

Теперь мы наблюдали за парикмахером, который ловко об­
рабатывал голову жениха. Скоро он начнет брить. Парикмахер
умышленно работал медленно. Время от времени он опускал
ножницы, чтобы собрать чаевые, которые ему, по обычаю, бро­
сали гости. Это был дождь из медных, серебряных и золотых мо­
нет. Но выражение лица парикмахера, когда он собирал моне­
ты, не менялось. При этом он ничего не говорил и не
произносил слов благодарности.
И лишь тогда, когда парикмахер, прежде чем начать бритье,
намылил Вартана настоящим парфюмированным пенящимся
франкским мылом, он запел. И действительно, голос его был
похож на голос соловья ранним утром. И музыканты, взяв в ру­
ки инструменты, поддержали песню парикмахера.
— А где цыгане? — спросила тень.
289


— Они здесь, мой ягненочек, — ответил я.
— Почему они не играют на своих скрипках?
— Они еще ждут, мой ягненочек, — ответил я.
Когда заиграли русские цыгане, все остальные инструменты
сразу смолкли, стал тише и голос парикмахера. Рыдания скри­
пок подхватили меня с моей тенью и понесли. И вместе с нами,
вместе с волшебными звуками, исходящими из души скрипок и
души цыган, казалось, поднялись в воздух вся деревня, рыноч­
ная площадь и пыльные улочки, покосившиеся дома и тецек на
крышах. И среди нас находился Христос, ибо он был здесь все
время. Мы вознеслись на небо, потом мы полетели вниз, и, ког­
да скрипки неожиданно замолчали, мы все снова вернулись к
дому Акопа.
— В толпе зевак я вижу тех, — сказала моя тень, — о ком
священник Габриэл Амадьян сказал недавно, что они из секты
дьяволопоклонников. Мужчины имеют дикий вид и носят тюр­
баны, а женщины одеты в пестрые платья курдянок.
— Я их тоже вижу.
— Ночью они спят на крыше деревенской кузницы.
— Где же им еще спать, когда все места заняты, — сказал я.
— Интересно, а священник пустил бы их в церковь?
— Не знаю.
— Мне жутковато от этих идолопоклонников, — сказала моя
тень.
— Это безобидные люди, — успокоил я.
— И они действительно поклоняются дьяволу?
— Нет, они поклоняются Богу, — продолжил я, — но они ве­
рят в то, что борьба между добром и злом еще не закончена.
— А они молятся Богу?
— Нет, они не молятся Богу, — сказал я. — Они считают, что
Бог так добр, что не станет их наказывать. А раз Он не наказы­
вает, то Его не надо просить о милости.
— Кого же тогда они просят и кому они молятся?
— Дьяволу. Потому что дьявол — это зло. И они его очень
боятся.
— Еще они почитают мелек тауз, — сказал я. — Это такая
бронзовая птица, в стране их всего семь штук. Эту птицу из де­

290


ревни в деревню носят кавалы, мелек тауз олицетворяет дух Бо­
жий на земле.
— А кто такие кавалы?
— Это священники дьяволопоклонников.
Я сказал своей тени:
— Этим кавалам приходится нелегко, и у них действитель­
но очень тяжелая работа; дело в том, что они не только носят
тяжелую бронзовую птицу из деревни в деревню, но и долж­
ны спать с женами своих единоверцев, потому что для каждо­
го дьяволопоклонника считается особой честью, если его же­
на, переспав с кавалом, наполнится духом Божьим.
Я сказал своей тени:
— При этом дьяволопоклонники крестят детей, как христи­
ане, и одновременно обрезают мальчиков, как евреи и мусуль­
мане. Это очень странный народ.
— Мне кажется, это скорее запуганный народ.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
— Похоже на то, — сказала моя тень, — что дьяволопоклон­
ники, не желая портить отношения ни с одной из трех религий,
не хотят вступать в конфликт ни с Богом христиан, ни с Богом
евреев, ни с Богом мусульман.
— Может быть, и так, мой ягненочек.
— А как относится к этим своим подданным султан?
— Хорошо, — ответил я. — Еще несколько лет назад он пре­
следовал дьяволопоклонников и публично казнил мужчин, са­
жая на кол, но сейчас он оставил их в покое.

Мы, моя тень и я, еще долго беседовали о том о сем и не заме­
тили, что знаменитый парикмахер уже закончил свою работу. Мы
остались одни рядом с мешками с зерном, накрытыми коврами.
— А где весь народ? — спросила моя тень. — И где знамени­
тый парикмахер? И, кроме всего прочего, где Вартан? Он же
только что сидел здесь, как царь, на этих мешках.
— Семья ввела Вартана в оду, — ответил я. — Потому что
уже пришла невеста вместе с толпой своих родственников и, ко­
нечно, своей крестной, которую по-армянски называют гынка
майр. Пришел также и священник.
— Сейчас он будет благословлять одежду?
— Да, — кивнул я.
291


— Мне бросилось в глаза, — сказала тень, — когда Вартана
начали причесывать, стричь, петь вокруг него песни, брить и
прыскать духами, то есть когда он сидел на мешках с зерном и
ковром под задницей, мне бросилось в глаза, что он был одет в
свое самое старое платье.
— На то есть причина, — сказал я. — Невеста, которую тол­
па ее родственников только что ввела в оду, тоже одета в самое
старое платье.
— Почему?
— Так повелось, — сказал я. — Сейчас Вартан сидит у тонира, а за ним стоит его невеста. Она молчит, так как ей нельзя
разговаривать. Скоро придет Погос и принесет два узелка. А в
узелках — тайна.
— Какая тайна?
— В узелках находятся свадебные одежды. В одном из узел­
ков одежда жениха, а в другом — подвенечное платье невесты
и новая фата. И священник сейчас благословит новое платье и
новую фату. Потом он немного помолится и соединит правые
руки новобрачных. Затем жених и невеста разойдутся и помо­
ются: Вартан — в хлеве Хатисянов, а невеста — в хлеве мухтара. После этого они наденут свои новые платья и в таком ви­
де — и никак иначе — вновь предстанут перед гостями. — И я
сказал своей тени: — Я уже сейчас могу сообщить тебе, что не­
веста в красном. Ее подвенечное платье красного цвета. Наруж­
ная фата тоже красного цвета, она прикрывает нижнюю фату,
которая нужна лишь для того, чтобы спрятать от посторонних
глаз рот и подбородок невесты. Туфли невесты тоже красного
цвета, точнее, это шлепанцы из сафьяна, такие изящные, что
просто не верится.
— Что не верится?
— Что эти изящные шлепанцы способны выдерживать дав­
ление всего этого жира, который невеста набрала во время от­
кармливания.
— А Вартан?
— Вартан не наденет шаровары, — сказал я, — сапоги и
куртку без рукавов. Даже обычной меховой шапки на нем не
будет.
— Что же он наденет?
— Модную одежду, которую ему купил в Бакире старший
брат Айказ: стамбульский костюм, красный галстук из Вана, ар292


минского города цитаделей и садов; полуботинки из Эрзерума и
настоящую бакирскую феску, жесткую, плотную и красную.
— Он будет выглядеть как франт.
— Какой же он франт?
Когда Цовинар и Амест, а также дочери Цовинар бегали
между гостями с полными сластей подносами-софра в руках и
делали обиженный вид, если кто-нибудь отказывался и говорил,
что у него уже полный живот; короче говоря, когда женщины
ничего другого не делали, а только бегали с подносами, нам
обоим, мне и моей тени, казалось, будто мы тоже пробовали
сласти, в частности баклаву, которую испекла Цовинар. А еще
нам казалось, будто Акоп и дед Вартана наливали нам фрукто­
вую водку и вино, и потом мы почувствовали себя совершенно
пьяными. Напившись, мы, видимо, погрузились в глубокий сон.
А когда проснулись, день шестой был уже на исходе.

И настал день седьмой, день венчания в церкви. Во время
церемонии мы, моя тень и я, стояли на страже у маленькой де­
ревенской григорианской церкви.
— Если появятся курды, чтобы украсть невесту, нам надо
что-то предпринять, — сказала моя тень.
— Да, — подтвердил я, сказочник.
— Но что? — спросила моя тень. — Ведь мы же не сущест­
вуем, ты, сказочник, и я, твоя тень.
— Вообще-то ты права, — сказал я. — Или, вернее, ты не
права. Может быть, мы и существуем. Только — иначе.
— И что мы можем сделать?
— Стоять дальше на страже, — сказал я, — и фиксировать
происходящее.
— Для Товмы Хатисяна?
— Для него.
— Хорошо, — согласилась моя тень.
После ее слов мы стали напряженно всматриваться в петля­
ющую дорогу, которая уходила над крышей дома Хатисянов в
горы к черным палаткам курдского шейха Сулеймана.

— Однажды лошадь курдского всадника споткнулась на по­
вороте петляющей дороги над домом Акопа, — сказал я своей
тени. — И лошадь вместе с всадником провалилась сквозь кры­
шу и упала рядом с тониром.
293


— Я знаю эту историю, — сказала моя тень.
— Когда курды придут лишить невесту девственности, —
сказал я, — мы должны попросить Господа Бога о том, чтобы
они все провалились. Может быть, сломают себе шею.
— Или же рухнут прямо в тонир, — сказала моя тень.

Пока мы стояли на страже и разговаривали, сквозь прикры­
тую дверь церкви была слышна литургия в исполнении священ­
ника и паствы. Среди голосов слышались радостные восклица­
ния Цовинар. Были различимы и печальные рыдания жены
мухтара, отдающей свою дочь в жены.
— Жених и невеста стоят сейчас друг против друга, — сказал
я своей тени. — Скоро священник коснется их голов и прижмет
лбы друг к другу, а потом, по обычаю, обвяжет головы ново­
брачных жемчужными амулетами, чтобы они носили их ровно
неделю. Эти амулеты называются нарот, они помогают от злых
духов лучше, чем даже чеснок и подковы, висящие над дверью.
— А что это за крестики?
— На всех присутствующих висят маленькие деревянные
кресты, — сказал я. — Только кузнец, крестный отец Вартана,
имеет большой крест. И он, как бы оберегая новобрачных, дер­
жит этот большой крест над их головами.
— А кольца?
— Священник поднесет кольца на тарелке, — сказал я. —
Цовинар станет причитать еще громче, а вместе с ней и жена
мухтара, и руки новобрачных задрожат, потому что обмен коль­
цами — это заключительный акт. И после этого молодоженов
может разлучить только смерть.
— А безымянный палец тоже будет дрожать?
— Он будет дрожать сильнее других, мой ягненочек.
Пока мы оба, моя тень и я, стояли на страже и следили за
курдами, церемония венчания в маленькой церкви подходила к
концу. Вскоре распахнулись церковные двери, и улыбающаяся
пара вышла на улицу. И мы видели, как старший брат Вартана,
Айказ, положил под ноги молодоженам, остановившимся на по­
роге церкви, тарелку и как Вартан потом на нее наступил. И мы
услышали, как некоторые засмеялись, а кто-то заплакал. Акоп
смеялся громче всех. И дед тоже смеялся и повторял своим пи­
склявым голосом старую армянскую поговорку: «Посуда бьется
294


на счастье, чтобы жених и невеста жили долго!» А потом мы
вместе, моя тень и я, улетели.
Но вскоре вернулись, чтобы сопровождать веселое свадебное
шествие по деревне.

— Я чуть было не ущипнул невесту за задницу, — сказал
Меддах, — потому что такую упругую и молодую задницу не
каждый день увидишь. Напоминая хороший бурдюк вина на
коротеньких ножках, откормленная невеста шествовала по
улочкам деревни в окружении родственников и крестных. Все
восхищались дорогим красным свадебным платьем с золоты­
ми вышивками, маленькой женской шапочкой с белой и
красной фатой, золотыми украшениями и жемчужным ожере­
льем с серебряными монетами между жемчужинами. За про­
цессией мужчин шла процессия женщин. Когда новобрачные
вышли из церкви, музыканты заиграли вновь. Жены дьяволопоклонников, мусульман и цыган запели громко талил, цы­
ганские переливы, которые пронизывали насквозь каждого
верующего христианина. Особенно старались жены дьяволопоклонников. Они стояли на крыше деревенской кузницы,
предпочитая следить за процессией сверху, и пели так звонко
и громко, что перепевали цыган и мусульман, словно хотели
своим пением одновременно умиротворить дьявола. Часто
свадебное шествие останавливалось перед домами, чтобы пе­
рекинуться шутками со старухами, сидящими у дверей, или
принять подарки. Некоторые старухи обмазывали золотые,
серебряные или медные монеты мучным клейстером, чтобы
приклеить их ко лбу невесты. Та позволяла делать это, благо­
дарила, а потом снимала все эти липкие подарки со лба, что­
бы передать крестной, которая прятала монеты под своим
фартуком. Да, действительно это был большой праздник. И
день уже клонился к вечеру, когда свадебная процессия нако­
нец прибыла в дом Акопа.

В прошлом году Акоп пристроил за сараем еще одну комна­
ту, в которой должны были поселиться Вартан со своей моло­
дой женой. В этой комнате был тонир и было даже одно окно,
что довольно нетипично для Йеди-Су, но Акоп сказал: пусть у
них будет окно, как у богатых людей в городах. Еще он сказал,
что во Франкистане даже бедные имеют окна в своих домах.
295


Когда мой сын проснется рано утром, с Божьей помощью, он
подойдет к окну, чтобы вдохнуть свежий воздух и узнать, какая
погода.

Свадебное шествие добралось наконец до Акопа, перед воро­
тами его дома лежал связанный ягненок. Старший брат Вартана
стоял рядом с ягненком и держал в руках нож.
Все происходило так же, как и на свадьбе Акопа. И его отец
говорил ему в то время: «Да. Все было точно так и на нашей
свадьбе с твоей матерью. И точно так же было на свадьбе их ро­
дителей и на свадьбе родителей их родителей. Вообще-то так
было всегда. И почему должно быть по-другому?»
Гости обсыпали молодоженов пшеничными зернами, а неко­
торые захлопали в ладоши, когда Вартан взял у Айказа нож и
погладил ягненка левой рукой по шее именно в том месте, где
ему предстояло сделать надрез. Вартан плюнул на нож и пере­
резал ягненку шею. Когда струя крови брызнула на входную
дверь, юноша отпрянул в сторону и оттащил бьющегося ягнен­
ка от двери, затем приложил палец к открытой, кровоточащей
ране, мазнул кровью жертвенного ягненка по лбу своей жены,
потом по своему лбу, вытащил старый меч, который был спря­
тан под курткой, поднял его как символ защиты над головой же­
ны, и она, защищенная этим мечом, прошмыгнула в свой но­
вый дом. Музыканты, на несколько мгновений прервавшие
игру, вновь заиграли, звонко и весело. Гости громко разговари­
вали и хлопали в ладоши в такт музыке. И песня-талил тоже
стала громче, потому что дьяволопоклонники спустились с кры­
ши деревенской кузницы и, выпевая талил вибрирующими го­
лосами, бежали к дому Акопа. Вскоре, тяжело дыша, пришел
староста. Он принес священный огонь из собственного тонира
и передал его дочери, которая уже стояла у двери дома. Моло­
дая жена взяла плошку со священным огнем из родительского
дома и горько зарыдала. Поцеловав руку отца, она с плачем на­
правилась в свою комнату и там, в новом тонире, разожгла
огонь своего очага.
Как только Вартан и его жена три раза обошли вокруг тони­
ра, Акоп и Цовинар вошли в комнату новобрачных. У Цовинар
висела через руку белая простыня.

296


— Твоя мать принесла тебе эту белую простыню, — сказал
Акоп Вартану. — Теперь мы оставим вас одних, чтобы ты, Вар­
тан, исполнил свой супружеский долг. Не раздумывай долго и
делай это быстро, потому что народ ждет перед домом с нетер­
пением.
— Чего они ждут?
— Простыню с пятнами крови, которую ты чуть позже пове­
сишь перед дверью, чтобы каждый видел, что твоя жена была
девственницей — сказал Акоп.
— Это обязательно нужно делать сейчас?
— Да, сейчас, — сказал Акоп. — Потому что, если стемнеет,
люди не смогут увидеть кровь.
— Разве нельзя подождать до утра?
— Нет, — сказал Акоп.
— Бога ради, — сказала Цовинар, — не медли, сын мой, и не
навлекай позор на семью.
— Она права, — сказал Акоп. — Ты должен сделать это сей­
час, потому что завтра утром, когда закричит петух, может быть
уже поздно.

Вартан был в замешательстве от мысли, что надо лишить
девственности жену. Поэтому он взял ее за руку и провел еще
раз перед домом Хатисянов. И он повел ее дальше, до рыноч­
ной площади, чтобы выиграть время. Позже, думал он, ты это
сделаешь позже.
Но Акоп и Цовинар были правы: есть вещи, которые нель­
зя откладывать на следующий день, когда закричит петух. Как
раз в тот момент, когда Вартан и его жена вернулись с рыноч­
ной площади, в деревню ворвалась сотня вооруженных курд­
ских всадников. Их крики были еще громче и резче, чем талил женщин. Курды начали беспорядочно стрелять в воздух,
разогнали людей, затем поскакали к дому Акопа, оттуда на
рыночную площадь и обратно и, обнаружив молодоженов,
окружили их обоих, оглушили Вартана ударом по голове,
схватили кричащую девушку, перекинули ее через седло и ум­
чались.

297


11
В доме мухтара собрались старейшины деревни и несколько
мужчин из числа родственников жениха и невесты, крестный
отец и крестная мать. Священник тоже был там. Мужчины ку­
рили, сидя в селамике вокруг тонира.
— Почему вы не заплатили налог за невесту? — спросил ры­
жий кузнец.
— Не знаю, — сказал Акоп.
— Я тоже не знаю, — сказал староста.
— Вы, наверное, думали, что курдский шейх забудет про
свадьбу, — сказал священник.
— Да, мы так думали, — ответил мухтар.
— Курды не лишат невесту девственности, если мы вовремя
успеем заплатить выкуп, — сказал Акоп. — Проблема только в
том, что выкуп будет гораздо больше, чем половина приданого.
— Налог за невесту, — уточнил кузнец.
— Налог за невесту обошелся бы дешевле, — заметил свя­
щенник.

— Мы должны оседлать трех лучших коней, — сказал мухтар, — и броситься в погоню за курдами. Если мы их догоним и
предложим выкуп, то сможем вызволить мою дочь.
— Пока догоним, ее уже успеют лишить невинности, —
проговорил Акоп.
— Может быть, и так, — сказал мухтар.
— Что будет тогда с честью моего сына?
— Не знаю, — сказал мухтар.
Меддах продолжил:
— И вот три всадника оседлали лучших коней в деревне и
поскакали за курдами. Один из них был шурин Вартана Песак,
другой — брат его Тигран, а третий — Аветик, сын кузнеца.
Когда трое всадников вернулись в деревню, уже вечерело.
— Вы догнали курдов? — спросил староста.
— Да, — сказал Песак. — Они поджидали нас в горном уще­
лье, потому что знали, что мы предложим выкуп.
— Моя дочь еще девственница?
— Да, еще девственница.
— Откуда ты это знаешь?
— Курды нас в этом заверили.
298


— Они хотят налог за невесту?
— Нет. Теперь они согласны только на выкуп.
— И что они просят?
— Они просят двадцать овец за лишенную девственности, но
живую невесту.
— Но она нам нужна девственной.
— Тогда это будет стоить сто овец.
— Это слишком много. Откуда мы их возьмем?
— Тогда отдай только двадцать, мухтар-бей. Двадцать овец за
жизнь твоей дочери.
— Двадцать я могу дать. А если Акоп мне подкинет десяток
своих овец, то я должен буду дать только десять.
— Верно, — вмешался священник, — двадцать овец от двух
семей не разорят эти семьи.
— Все это так, — сказал мухтар. — Но что за жизнь будет у
моей дочери, если она утратит девственность до брака? Ее дети
и дети ее детей станут изгоями. А каково моему зятю? Что же,
быть ему посмешищем всей деревни? И кто вообще после это­
го захочет разговаривать с моей дочерью? Старухи станут пле­
вать ей в лицо, а молодые — отворачивать голову. И как мне са­
мому жить дальше, мне, мухтару? На обе семьи навсегда ляжет
это позорное пятно.
— Ты прав, мухтар-бей, — сказал священник. — Дай им
пятьдесят овец, а остальные пятьдесят добавит Акоп.
— Что же останется тогда от наших отар? — сказал мухтар.
— Да. Что станет с нашими отарами? — повторил Акоп.

В тот же вечер мужчины обеих семей погнали в горы сто
овец. Единственной женщиной, которая их сопровождала, была
курдянка Бюльбюль. Она сидела на своем безымянном осле, по­
торапливала мужчин и понукала животных.
— Эй, Бюльбюль, — сказал Акоп. — Почему ты везде хочешь
присутствовать?
— А почему бы и нет? — сказала Бюльбюль.
— А почему да? — спросил Акоп.
— А почему бы и нет? — сказала Бюльбюль. — Может быть,
ты сам станешь проверять, девственница ли твоя невестка?
— А что, ты собираешься это сделать? — спросил Акоп.
— Ну а кто же еще? — ответила Бюльбюль. — Или ты хочешь
отдать курдам сто овец до того, как убедишься, что она еще дев­
ственница?
299


— Вообще-то нет, — задумался Акоп.
— Если она не девственница, то сто овец — это слишком
много, — сказала Бюльбюль.
— Да, сто овец — слишком много, — подтвердил Акоп.
— Если она уже не девственница, ты заплатишь только
двадцать, — сказала Бюльбюль.
Бюльбюль вместе с мужчинами и молодой женой вернулись
поздно ночью. Вартан и остальные Хатисяны ждали у дверей,
когда появилось необычное призрачное шествие. Во всей дерев­
не горели керосиновые лампы, никто не спал.
— Эй, Бюльбюль, — позвал Вартан.
— Что, мой мальчик? — сказала Бюльбюль.
— Ну, как, Бюльбюль?
— Ничего, — ответила Бюльбюль.
Было уже поздно, но жители деревни еще не спали, и даже
гости на крышах домов не смыкали глаз. Одна радость, что ту­
рецкий глашатай и барабанщик, хромой и глухой на одно ухо
мюнади, был среди приглашенных.
— Бери свой барабан, — сказал ему Акоп, — и сообщи всем
людям, что наша невестка еще девственница и что честь семей
спасена.
— Патив? — спросил турок.
— Патив, — ответил Акоп.
— Еще что-нибудь нужно сказать?
— Да, — сказал Акоп. — Скажи им, что завтра ранним ут­
ром, сразу после первого петушиного крика, они увидят окро­
вавленную простыню, висящую перед нашей дверью.
— Ты думаешь, что петух завтра закричит?
— Петух всегда кричит, когда рассветает, — сказал Акоп. —
И он кукарекает с тех пор, как Бог создал землю.
— Значит, петух существовал еще до первого дня творения?
— Вот именно, — сказал Акоп.
Арпине была настолько потрясена и напугана, что сразу же
уснула, и уснула еще до того, как ее муж успел выполнить свою
святую обязанность. Но Вартан и сам не сделал бы этого, пото­
му что был так взволнован, что пребывал в состоянии шока,
кроме того, у него сильно болела голова от удара прикладом.
Поэтому он лег рядом с невестой и сразу же заснул.

300


И только один раз Вартан проснулся посреди ночи. Ему по­
думалось, что скажут завтра люди, если простыня не будет в
крови. Он пощупал толстый зад своей жены. Надо бы ее разбу­
дить, подумал он, но не решился.
Вартан попытался представить, сколько баклавы она должна
была съесть, чтобы набрать столько жира. Сорок кусков бакла­
вы в день, подумал он. И так целый год. Он попытался подсчи­
тать, сколько всего кусков баклавы получится в год? Но по­
скольку он был поэтом, а не счетоводом, то сбился со счета.
Тогда Вартан решил посчитать баклаву, как считают баранов,
парами, но это быстро усыпило его. В ту ночь ему приснилась
огромная гора сластей.

Утром Цовинар, обнаружив, что на простыне нет пятен кро­
ви, начала кричать и причитать. Акоп был рядом.
— Люди подумают, что это сделали курды вместо моего сы­
на, — сказал он.
— Мы обесчещены! — подвывала Цовинар.
— Обесчещены, — вторил ей Акоп.
— В чем дело? — спросил Акоп сына. — Девственница она
или нет?
— Девственница, — сказал Вартан.
— И чем ты это докажешь? — спросил Акоп.
— Ничем, — ответил Вартан.
— Разве ты не получил от меня вместе с жизнью здоровую
мужскую плоть? — спросил Акоп.
— Да, отец, — ответил Вартан.
— Тогда почему на простыне нет пятен крови?
— Потому что она спала, — ответил Вартан.
— Что ты за мужчина, если даже не смеешь разбудить свою
жену?
— Не знаю, — сказал Вартан.

Вскоре после того, как петух прокричал в седьмой раз, при­
шла Бюльбюль и постучала в дверь. Бюльбюль словно чувство­
вала, где больше всего нужны ее помощь и добрый совет.
— Простыня бела, как снег, — сказал Акоп. — Что люди о
нас подумают?
— Разве у твоего сына нет мужской плоти?
— Есть, — сказал Акоп.

301


— Ты помогала произвести на свет моего Вартана, — сказал
Акоп. — Тогда, в хлеву. Помнишь?
— Помню, Акоп.
— И поэтому, Бюльбюль, я подумал, что ты сможешь чтонибудь придумать, чтобы спасти его честь.
— Да, может, я что-нибудь и придумаю, Акоп. Вообще-то
мне всегда приходит в голову что-нибудь дельное.
— Ты придумаешь?
— Дай-ка мне поразмыслить, Акоп.

После раздумий она сказала Акопу:
— Сейчас ты зарежешь петуха Абдул-Гамида. И его кровью
измажешь простыню. Потом ты повесишь эту белую простыню
с красными пятнами перед своей дверью.
— Ты думаешь, поступить надо именно так?
— Да, Акоп.
— А что скажут люди?
— А люди обрадуются, — сказала Бюльбюль. — Они будут
говорить: курды и вправду не лишили ее девственности. Это
сделал Вартан. И вот тому доказательство — простыня в крови.
А этот Вартан — настоящий мужчина. У него хорошая сильная
мужская плоть. Да благословит его Господь. Да благословит Гос­
подь его родителей, от которых он унаследовал свою мужскую
силу. Да благословит Господь его тещу и тестя, которые смогли
сохранить девственность его будущей жены.
— Верно, Бюльбюль, — сказал Акоп.
— Тащи сюда Абдул-Гамида, — поторопила Бюльбюль.
— Я отдам его тебе, Бюльбюль, — сказал Акоп.
Бюльбюль перерезала петуху горло, но только после того, как
он еще раз прокричал. Затем она обрызгала каплями свежей
крови белую простыню и подержала ее над огнем тонира, что­
бы простыня подсохла. А потом она сказала: «Ну, Акоп-эфенди,
вывешивай простыню перед дверью».

Во второй половине восьмого дня Вартан засобирался с ок­
ровавленной простыней к своей теще. Его дед рассказал ему,
как, женившись на бабушке, он два дня ехал в ослиной повоз­
ке только для того, чтобы привезти своей теще, которая жила
далеко, простыню с пятнами крови. Так было заведено издрев­
ле, и это было знаком уважения и благодарности. «Вот просты­
302


ня, — сказал он ей тогда, — вот доказательство того, что твоя
дочь была правильно воспитана. Она была чиста и нетронута до
свадьбы». И его теща ответила: «А как же иначе, зять мой? Она
ведь, в конце концов, из приличной семьи, не так ли?»
«На свете нет девушки из более приличной и благородной
семьи, достойной стать женой Хатисяна», — ответил дед своей
теще.
И теща всплакнула, принюхалась к простыне и сказала зятю:
«Анкет луйс, поздравляю, свет глазам твоим, зять мой, и да бла­
гословит тебя Бог».

«Я скажу жене мухтара то же самое, что сказал мой дед сво­
ей теще, — подумал Вартан. — А если она принюхается и ска­
жет, что пахнет петухом, я стану это отрицать».

По дороге к теще он встретил своего дядю из Америки вме­
сте с сыном, который не знал ни турецкого, ни курдского и
лишь с грехом пополам говорил по-армянски.
— Этот дурень, — сказал дядя и показал на своего сына, — этот
дурень отказывается жениться на девушке из нашей деревни, хотя
я ему сказал, что здешние девушки самые лучшие и надежные.
Прошли семь дней и семь ночей, прежде чем Вартану уда­
лось познать свою жену.
— У нее между ног высохший родник, — сказал он своему
отцу.
А отец ответил:
— Ее родник не высох. Все зависит от тебя, сын мой, нужно
умело, терпеливо и очень нежно искать скрытый источник, и
если ты его найдешь, то почувствуешь, как быстро он наполнит­
ся влагой.
— Но у меня не получается, — сказал Вартан.
— Тогда возьми бараний жир, сын мой. Если дорога излиш­
не тверда, а мужская плоть очень жестка, хороший жир смягчит
путь ко входу.
И Вартан послушался отца своего. И познал он жену свою.
И она забеременела.
— Если она родит сына, — сказал дед, — назови его Товма.

Но так уж получилось, что Товме было суждено родиться от
другой женщины, а не от первой жены Вартана. Потому что ли­
303


ния ее жизни была коротка, настолько коротка, что цыганки ис­
пугались, когда гадали ей по руке.
Бабушка предупреждала жену Вартана: «Во время беремен­
ности никогда не смотрись в зеркало!» Но Арпине лишь смея­
лась над старухой, потому что не любила бабушку и завидовала
ее главенствующей роли в кердастане. От природы Арпине бы­
ла самовлюбленной, упрямой и ленивой особой, и чем больше
был срок ее беременности, тем чаще она пренебрегала домаш­
ней работой и ежедневными обязанностями, тем дольше она
просиживала перед зеркалом. Поэтому ребенок в ее чреве при­
нял отражение в зеркале за свою настоящую мать и лег на­
оборот.
— Смотри, — предупреждала бабушка. — Ты не ведаешь, что
творишь!
— Со мной ничего не произойдет, — говорила Арпине. —
Потому что я не только прибила две подковы над нашей дверью,
не только положила Библию рядом с постелью, повесила чеснок
во всех углах и над входом, и даже на шею, как ты, бабушка, но
даже обмазала маслом края ручья перед домом. Как же могут
джинны околдовать мое неродившееся дитя?
— Повесь хотя бы свой маленький крестик на зеркало.
— Но мне приятнее носить его на груди.
— На твоей жирной груди, которая даже не наполнилась мо­
локом?
— Да, — ответила Арпине.

И случилось то, что и должно было случиться. Арпине умер­
ла в конце девятого месяца беременности рядом с детской кро­
ваткой.

Она умерла в то время, когда все деревья в стране Айастан
уже давно зазеленели молодой листвой и Господь Бог украсил
весь вилайет пестрым ковром из цветов в честь Вознесения Хри­
стова; и все радовались цветению природы — и мусульмане, и
евреи, и цыгане, и дьяволопоклонники. А воробьи на плоских
крышах Йеди-Су уже предвещали лето.

— Такое ощущение, что правы езиды, эти дьяволопоклонни­
ки, которые верят в то, что борьба между добром и злом еще не
закончена, — сказал Вартан священнику Габриэлу Амадьяну. —
304


Иначе как же понять, что воля джиннов из заколдованного зер­
кала моей благочестивой жены оказалась сильнее воли Господа
Бога?
— Не богохульствуй, сын мой, — возразил священник, — ко­
ли она умерла, значит, на то была воля Господня. Иначе она бы
выжила при родах.
— А почему вместе с ней должен был умереть мой Товма?
— Это был не твой Товма, — сказал священник. — Это был
мертворожденный ребенок без имени. И конечно же на то воля
Господня, чтобы ты взял себе другую жену и зачал с ней друго­
го сына, которого ты назовешь Товма.
— Товма? — переспросил Вартан.
— Да, Товма, — подтвердил священник.
Через неделю после похорон Арпине умерла и прабабушка.
Поскольку слабоумная старуха сидела часами без движения ря­
дом с тониром, никто не заметил ее смерти. Она, как обычно,
дремала у огня. А вечером, когда животные вернулись с пастбищ
и одна корова, проходя мимо тонира в хлев, случайно задела
прабабушку, та упала. Только тогда Акоп понял, что она умерла.

— Она уже давно была на грани жизни и смерти, — сказали
люди. — Ведь старушке уже было за сто.
— Она, наверное, сильно переживала из-за моего мертво­
рожденного внука Товмы, — сказал Акоп. — Кто-то ей об этом
сообщил.
— Но священник сказал, что это был не Товма, — возрази­
ла Цовинар. — Это был ребенок без имени. Наш Товма еще не
зачат.

12
— Шел тысяча восемьсот девяносто четвертый год, — послы­
шался голос сказочника. — В тот год барабанщики и глашатаи
от имени султана в общественных местах страны Айастан объя­
вили о реформах и смягчении налогов для райа и гяуров*, од*Райа, гяур — у исповедующих ислам название неверных, немусульман.

305


ним словом, для всех неверных, которых Аллах, да славится имя
Его, проклял на веки веков. Султан обещал больше самоопреде­
ления милетам, христианским деревенским сообществам. Мюнади с наслаждением раструбили обещания толпам людей. Армяне
должны были и дальше платить султану военный налог, бедел,
как это всегда и было. Им и дальше запрещалось иметь оружие,
за исключением нескольких армянских сапти, которые отныне
вместе с мусульманами должны были следить за покоем и поряд­
ком в милетах. Султан обещал также армянам место в правитель­
стве и призывал всех предателей-армян периода войны тысяча
восемьсот семьдесят седьмого — тысяча восемьсот семьдесят
восьмого годов обменять спрятанные русские паспорта на ос­
манские. Мюнади были опытными глашатаями, и их обещания
звучали порой так сладко, будто рот их был полон меда.
В деревне Йеди-Су лишь немногие понимали истинные це­
ли султана, и поэтому Акоп спросил мюнади:
— А что вообще-то имеет в виду султан?
— Я и сам не знаю, — ответил тот.
Тогда Акоп обратился с тем же вопросом к грамотному ар­
мянину, который, как и прежде, везде сопровождал мюнади:
— Что все это означает?
— А ничего это не означает, Акоп-эфенди, — сказал помощ­
ник мюнади. — Совершенно ничего, Акоп-эфенди.
— Но должен же быть в словах султана хоть какой-то смысл?
— Ну, — сказал армянин, — наверное. Ты когда-нибудь слы­
шал о Берлинском конгрессе, Акоп-эфенди? Я имею в виду ты­
сяча восемьсот семьдесят восьмой год.
— Нет, челеби, — сказал Акоп.
— Тогда султан пошел на некоторые уступки по отношению к
христианским державам, в частности в области реформ — он обе­
щал дать христианам Османской империи больше свобод, обеспе­
чить им защиту от курдов и от произвола турецких чиновников.
— Что-то не почувствовали мы этого, — сказал Акоп.
— Верно, — подтвердил грамотный армянин.
— А что от этого христианским державам, если наша жизнь
здесь станет лучше? — спросил Акоп.
— Ничего, — ответил грамотный армянин.
— А почему тогда они нас защищают?
— Это только предлог, — объяснил грамотный армянин, —
предлог, чтобы вмешаться в наши дела. Это служит политичес­
ким интересам. Понимаешь?

306


— Нет, челеби, — сказал Акоп. — Не понимаю.
Позже, в кофейне, грамотный армянин говорил Акопу:
— Великие державы используют христиан в качестве предло­
га для того, чтобы дать больному человеку на Босфоре свои ко­
стыли. Дело в том, что они с удовольствием хотели бы поковы­
лять с ним вместе и, если возможно, выбрать при этом дорогу.
Понимаешь?
— Нет, челеби, не понимаю, — сказал Акоп. — А кто этот
больной человек на Босфоре?
— Спроси мюнади, — ответил грамотный армянин. — Он
знает.
Но мюнади этого не знал.
Священник сказал во время проповеди:
— Каждый раз, когда султан объявляет о реформах, он пла­
нирует небольшую резню.
— Почему, святой отец? — задал вопрос кто-то из прихожан.
— Потому что его злит собственное великодушие, — сказал
священник. — Или же потому, что он хочет разозлить христи­
анские державы, которые недавно умилостивил своими планами
реформ.
— И кого он собирается резать?
— А как вы думаете? — спросил священник.

В конце 1894 года в отдаленных анатолийских деревнях про­
изошла резня. Однако она обошла стороной семь деревень в не­
посредственной близости от Йеди-Су. О резне рассказывали ар­
мянские коробейники. Один из них сообщил:
— Курды перерезают армянам горло, а некоторых сжигают
заживо.
— Какие курды? — спросил священник.
— Те сто пятьдесят тысяч курдов, которых рекрутировал сул­
тан. Их называют гамидие. Вы еще ничего об этом не слышали?
— Нет, — ответил священник.
— Султан платит курдскому бею большие деньги за его воинов.
— Беям нужны деньги?
— Конечно, вардапет.
— А зачем султану курдские отряды гамидие?
— Я точно этого не знаю, — ответил армянский торговец. —
Но, я думаю, для того, чтобы держать в страхе национальные
меньшинства и, может быть, чтобы запугать великие державы.
307


— В Йеди-Су и в соседних деревнях действительно ничего не
происходило, — сказал Меддах. — И даже в тысяча восемьсот де­
вяносто пятом году, когда случаи резни участились, здесь все бы­
ло спокойно. Старый турецкий сапти, как и прежде, болтал в ко­
фейне или дремал на улице под солнышком, пока дети сторожили
его ружье, которое было старее самого сапти. Вооруженные всад­
ники Сулеймана появлялись лишь тогда, когда приходило время
сборов налогов, но вели себя мирно, если получали то, что требо­
вали. Да и турецкие чиновники захаживали в деревню, только ког­
да им нужны были деньги. Однажды один торговец привез с со­
бой английскую газету, которую никто не умел читать.
— Что там пишут? — спросил священник.
— Что курдская конница гамидие вырезала триста тысяч ар­
мян, — сказал торговец. — Резня была даже в больших городах.
В Константинополе убитые армяне валяются прямо на улицах.
А в Урфе гамидие сожгли тысячу армянских женщин и детей,
прятавшихся в кафедральном соборе.
— Не может быть, — сказал священник. — Ты веришь тому,
что пишут в газетах?
— Да, — ответил торговец.
— А сам ты видел что-нибудь такое?
— Да, — ответил торговец. — Я видел в одном маленьком го­
роде настоящую бойню. Там были курдские гамидие вместе с
турками.
— Что еще за бойня? Они резали баранов?
— Нет. Они резали армян.
Однако в деревне никто до конца не поверил этим жутким
новостям армянского торговца. Те немногие турки, которые жи­
ли в деревне, были друзьями, и их родственники, часто приез­
жавшие в деревню, тоже были друзьями. И они были не лучше
и не хуже армян, хоть и не верили во Христа: никто из них не
был убийцей, никто не допустил бы резни, не стал бы спокой­
но смотреть, как христианам перерезают горло и тем более как
сжигают в церкви женщин и детей. И даже единственный в де­
ревне турецкий сапти не был исключением. Как и остальные
мужчины, он играл в кофейне в карты или в тавла, обычную иг­
ру в кости на доске, выпивал не больше и не меньше, курил тот
же самый табак и громко пердел, когда переедал или ел слиш­
ком быстро. Жизнь в деревне, несмотря на плохие новости, шла
по-старому.

308


Вскоре после Рождества, которое армяне празднуют в нача­
ле января, Акоп сказал своему младшему сыну: «Тебе вообще-то
пора подумать о том, чтобы снова жениться. А, сынок? Погово­
рить мне с Манушак? Она хорошая сваха, это она свела твою се­
стру с сыном богатого торговца коврами в Бакире».
Но Вартан не собирался прибегать к помощи свахи.
Обычно 21 января, в день святого Саркиса, покровителя
влюбленных, холостяки собираются у родника Катнахпюр, что­
бы покормить птиц. Надо набросать перед родником крошки
хлеба, подождать, пока появится какая-нибудь голодная птица,
которая склюет крошки, и проследить, куда она потом полетит.
Направление ее полета и укажет, где следует искать невесту.
Нужно только идти за птицей, и тогда обязательно встретишь ту
единственную, которую ищешь всю жизнь.

И Вартан пошел в день святого Саркиса к Молочному источ­
нику Катнахпюр, чтобы покормить птиц. Но он поступил умнее
других: он установил у ручья силок, куда попался маленький во­
робей с хлебной крошкой в клюве. Вартан набросил на воробья
платок, осторожно взял птицу в руки, привязал к ее лапке ма­
ленькое колечко и выпустил. Теперь он был уверен, что уследит
за полетом воробья и, найдя птицу с колечком, найдет и свою
суженую.

В тот день Вартан несколько часов блуждал по покрытым
снегом горам, все время двигаясь за птицей. Во второй полови­
не дня он достиг выпасов Язидие с покрытыми снегом склона­
ми. Здесь находилась самая маленькая из семи армянских дере­
вень, скорее, небольшой хутор.
Деревня была сожжена дотла. Две курдянки в пестрых плат­
ках копались на пепелище. Когда показался Вартан, их лошади
заржали.

— Здесь были гамидие, — сказала одна из женщин. — Мы
заметили дым сверху, с гор.
— Кто-нибудь остался в живых? — спросил Вартан.
В деревне все были мертвы. Похоже, что резня была делом
рук гамидие. Трудно было понять, расстреляли, зарезали или ка­
309


ким другим зверским способом убили деревенских жителей. Де­
ло в том, что трупы женщин, мужчин и детей бросили в костер
и сожгли. Обгорели не все трупы. У некоторых женщин, заме­
тил Вартан, были отрезаны головы, у других — разрезаны поло­
вые органы.
— Вы видели, как это произошло? — спросил Вартан.
— Нет, — ответила одна из курдянок. — Мы видели только
дым.
Вартан обошел развалины сожженных домов, но нигде не
нашел признаков жизни. Обе курдянки сопровождали его. Их
лица были красными от холода и ледяного ветра. Во время ходь­
бы они придерживали свои цветастые платки на голове. Очевид­
но, женщины были из полукочевых племен нагорья, и ни они
сами, ни их мужья не имели ничего общего с гамидие. Вартану
казалось, что ничего плохого у них в мыслях не было. Когда
юноша достиг последнего из семи домов, он наткнулся в снегу
на серую мертвую птичку. Это была птица святого Саркиса. Она
замерзла. Кольцо, которое он привязал к ее лапке, было еще на
месте.
И вдруг Вартан услышал какой-то звук. Курдянки тоже его
услышали. Тихий стон. Он доносился из сожженного дома, у
которого лежала серая мертвая птица.
— Вчера здесь женщина родила ребенка, — сказала одна кур­
дянка. — Я приходила сюда, чтобы продать ее мужу петуха.
«Жизнь — это чудо», — подумал Вартан.

Курдянки растерли младенца снегом и потом вытерли его
насухо. Затем они его вновь растерли. Одна из них дала ребен­
ку грудь, а другая принесла конскую попону и завернула в нее
ребенка.
— Это девочка, — сказала та, что кормила грудью. — Мы
возьмем ее.
Но Вартан сказал:
— Нет. Я заберу ее с собой.

— И случилось так, — сказал Меддах, — что серенькая птич­
ка вовремя привела Вартана на пепелище и он смог спасти
жизнь малютки. Ведь звали ее — Анаит, и именно она спустя го­
ды будет носить под сердцем его сына Товму.
310


Рассказ Вартана и вид обгоревшего ребенка, у которого, ка­
залось, были живы только глаза, посеял в селе страх и замеша­
тельство. Люди закрылись в своих домах.
Вартан передал малютку священнику Габриэлу Амадьяну, а
тот, как это ни странно, велел позвать курдянку Бюльбюль, по­
тому что в ее хижине, как сказал священник, имеются лечебные
травы, да и сама она может творить чудеса, и руки ее, хоть она
и курдянка, добрые, и им можно спокойно доверить маленькую
армянскую девочку.

В тревожном ожидании жители деревни заперли наглухо
свои двери, поскольку в случае нападения деваться им было не­
куда, кроме как бежать в высокие непроходимые горы, где все
они погибли бы ужасной смертью от голода и холода. Но каж­
дый знал, что запертые двери не защитят от гамидие и джиннов,
поэтому вскоре они вновь открыли двери, стали осторожно вы­
глядывать на улицу и вернулись к своим обычным делам. Будь
что будет. Ведь они не в силах изменить этот мир.
— Доверьтесь Богу и Иисусу Христу, — сказал священник.
— Я буду защищаться деревянной мотыгой, — объявил Ка­
ро, сын седельщика, который собирался стать дашнаком, как
шурин Вартана, Песак.
— Я прогоню этих чертей кузнечным молотом! — восклик­
нул Аветик, сын кузнеца.
— А я возьму свой свадебный меч, — сказал Вартан.
Турки, что жили в деревне, тоже обещали помочь. «Мы му­
сульмане, — сказал Ташак, — и нам можно иметь оружие. И по­
этому в моем сарае лежит старое ружье. Этим псам гамидие я
выбью мозги, а когда они умрут, лично раздавлю им яйца».
В кофейне много говорили о гамидие. Старый сонный сапти, который расхаживал между столами, курил, иногда рыгал и
пердел, сказал: «Я их всех прогоню, как только они придут. Я
же, в конце концов, блюститель закона. А эти гамидие — не что
иное, как шайка диких разбойников, они ничем не лучше баши­
бузуков, и я не знаю, почему султан Абдул Гамид назвал их сво­
им именем».
Но они не появлялись. Единственной угрозой был ураган­
ный ветер с гор, который мог сорвать крыши из тополиных ве­
ток; с наступлением весны с гор обрушились потоки растаявше­
го снега и чуть было не унесли с собой маленькие покосившиеся

311


дома. В деревне было спокойно. Коробейники, которые с улуч­
шением погоды вновь стали появляться в деревне, привозя с со­
бой красивые шелковые ткани, украшения и фрукты из далеких
стран, говорили, что мировая пресса подняла скандал. Из-за ар­
мян конечно же.
Акоп спросил одного торговца, почему же мировая пресса не
поможет армянам, на что торговец ответил, что газеты состоят
из бумаги и полиграфической краски, а буквы — это ее жалкие
солдаты, которые не помогают никому, кроме сильных и могу­
щественных, от чьего имени все и печатается; и то, что газеты
трубят по всему миру, приносит не больше пользы, чем хваст­
ливые и лицемерные выкрики глашатаев Бакира.

В Йеди-Су заезжало много торговцев, и каждый рассказы­
вал что-то свое. Когда созрела тута, шелковица, сказали, что о
гамидие больше ничего не слышно, потому что султан послал
их в Аравию. Русские, по словам торговцев, принимают гами­
дие за курдских казаков и только того и ждут, чтобы они пере­
бежали на их сторону во время следующей войны. И якобы
царь обещал в России всем курдским беям и предводителям га­
мидие златые горы: лучшее оружие для всадников, лучших ко­
ней, самые большие меховые шапки, золотые рубли, женщин
и другую добычу. Торговцы успокаивали жителей деревни, со­
ветуя им ни о чем не беспокоиться и заняться закупкой това­
ров, потому что времена резни окончательно прошли. Торгов­
цы уверяли крестьян, что было бы разумнее достать слитки
золота, спрятанные в сапогах, зашитые в ватные куртки, схо­
роненные в глиняных кувшинах или даже в щелях в хлеву.
Торговцы уговаривали жителей деревни достать все это, чтобы
купить шелковые ткани, красивые драгоценные камни и экзо­
тические фрукты, которые можно законсервировать. Один из
торговцев спросил Акопа:
— Правда ли, что твой младший сын собрался в Америку?
— Кто тебе это сказал? — спросил Акоп.
— Почтальон, которого я подбросил по дороге на своей
арбе.
— А откуда об этом знает почтальон?
— Ну, я думаю, из письма, которое лежало в его сумке.
— Ты имеешь в виду письмо из Америки, от моего брата Наапета?
— Да, именно это письмо я имею в виду.
312


— Он недавно и сам был здесь, на свадьбе, — сказал Акоп. —
Он был здесь со своим старшим сыном, дурнем, который даже
армянский толком не знает.
— И Наапет хочет взять твоего сына Вартана в Америку?
Ведь так было в письме?
— Да, так, — ответил Акоп. И добавил: — Это же надо, я не­
давно дал почтальону большой бакшиш, чтобы он не вскрывал
письма.
— А мне почтальон сказал, что ты дал ему бакшиш за то,
чтобы он вовремя доставлял письма. О том, чтобы их не вскры­
вать, речи не было.
— Может быть, и так, — сказал Акоп. — К черту почтальо­
на. В конце концов, мне все равно, знает ли он о том, что пи­
шет Наапет, или нет. В этом нет ничего тайного. И, думаю, сул­
тану все равно, запудрит ли брат этой поездкой мозги Вартану
или нет.
— И было так, — сказал Меддах. — Дядя из Америки считал
свое предложение забрать Вартана вполне серьезным, и Вартан,
в свою очередь, не имел ничего против отъезда, так как после
резни в деревне Язидне он больше не хотел оставаться в стране
Айастан.

Осенью 1897 года в деревне появился человек в большой ши­
рокополой шляпе. Он сказал, что приехал из Америки и привез
с собой от брата Акопа, Наапета, деньги, и деньги эти предназ­
начались младшему сыну Акопа. И он действительно передал
деньги, которые были спрятаны под полями большой шляпы.
— Я помню, — сказал Меддах, — как Акоп пересчитал день­
ги и заметил, что этого недостаточно для такой дорогой поезд­
ки.
— Здесь ровно половина, — подтвердил американец.
— То есть как? — спросил Акоп.
— Очень просто, — ответил американец, который, хоть и но­
сил шляпу с полями, был родом из Айастана, разговаривал, как
все местные армяне, и его слова внушали доверие. — Очень
просто, Акоп-эфенди. Этих денег достаточно на полбилета.
— А что, разве можно с половиной билета поехать в Амери­
ку? — спросил Акоп.
— Нет, — ответил американец.

313


— Так, значит, моему сыну, проплыв пол пути, придется сой­
ти с парохода, но я же знаю, что посреди огромного моря это
сделать нельзя.
— Нет, — сказал американец. — Вартан возьмет эти деньги,
а остальное доложишь ты. Твой брат просил, чтобы ты выкопал
золото у себя во дворе. — И американец, который не был насто­
ящим американцем, показал на двор, где бегали куры, утки и
гуси.
— Значит, копать здесь?
— Да, — сказал американец.
И Акоп выкопал несколько слитков золота и отдал их сыну
своему, который поехал весной 1898 года в Америку. Акоп отвез
его в Бакир. Дальше Вартан ехал с греческими, еврейскими и
армянскими торговцами, чьи караваны шли под конвоем сапти.
Когда Вартан прибыл в Константинополь, его ожидали дядья и
тетки, с которыми он даже не был знаком. Большой город вну­
шал ему страх, и ему повезло, что у каждого армянина везде
имеются гостеприимные и заботливые родственники. Вартан
провел несколько дней у своих дядьев; они же привезли его в
день отъезда в гавань, которая внушала юноше еще больший
страх, чем огромный город.

Вартан не знал, что сказочник стоит рядом с ним на верхней
палубе. Не заметил он и того, как сказочник сошел с корабля,
когда пароход, загудев и выпустив пар, дал сигнал к отправле­
нию и задрожал всем корпусом, подгоняемый раскаленными пе­
чами и потными кочегарами, бросающими уголь в топки паро­
вых котлов. Когда корабль наконец отошел от берега, сказочник
остался на берегу и вскоре исчез во времени. Но в конце 1899
года он появился вновь, чтобы перейти в новое столетие.


КНИГА ТРЕТЬЯ

1
Никто не знает, почему рассказчики иногда спешат в своем
повествовании, пропуская целые годы и оставляя лишь то, что
им кажется важным. И я, сказочник, не являюсь исключением.
И потому не стану объяснять, почему равнодушно пролетел ми­
мо первых лет нового века. В 1908 году был свергнут Абдул Гамид, распущены отряды гамидие, к власти пришли младотурки.
Русские имели виды на Босфор, англичане мечтали о кратчай­
шем пути в Индию по территории Турции, — одним словом, ма­
лые и большие державы жадно поглядывали на пухлый пирог,
оставленный Абдул-Гамидом. Каждый, включая немцев, норо­
вил отломить себе кусочек поаппетитнее. Но немцы были даль­
новиднее всех, потому что догадались спрятать свои ненасытные
глаза за непроницаемостью холодных моноклей из сероватого
толстого стекла. Немцы посылали оружие и войска, занимались
обучением турок; представители немцев жили в Пера, роскош­
ном квартале Константинополя, где находятся модные магази­
ны и шикарные гостиницы. Они проложили просто сказочную
дорогу, которую назвали Багдадской, и строили они ее легко и
с улыбкой, используя железо, сталь и огонь, демонстрируя не
только свою деловитость, но и прогрессивность и доброжела­
тельность. И таким вот образом среди множества подпорок, ко­
торые старательно подставлялись босфорскому больному малы­
ми и великими державами, самыми нужными оказались
немецкие.
Во время Балканских войн я ненадолго полетел в Болгарию,
но вскоре вернулся, чтобы после выстрелов в Сараево сопро­
вождать немецких офицеров в Бакир. Там я кружил некоторое
315


время над городом, но в конце концов устроился вместе со сво­
ей тенью на Вратах Блаженства.
— Несколько дней тому назад я слышала выстрелы, — ска­
зала моя тень.
— Это были выстрелы в Сараево, — уточнил я.
— Ах, вот оно что, — сказала моя тень.
— Да, — подтвердил я.
— А почему мы там не были?
— Потому, что я не хотел смотреть на то, как австрийский
престолонаследник вместе со своей супругой истекает кровью
на глазах у толпы.
— Мы могли бы что-либо изменить?
— Нет, это не в наших силах.
Время казненных через повешение еще не пришло. Черные
крюки на Вратах Блаженства пустовали и казались бесполезны­
ми. Так продолжалось еще несколько недель.
— Время казненных через повешение еще не пришло, — ска­
зал я в конце лета моей тени.
— А кого будут вешать?
— Армян.
— Когда?
— Когда-нибудь, — сказал я. — Когда-нибудь. Я еще не
знаю. Сегодня турки объявили мобилизацию. Сегодня третье ав­
густа тысяча девятьсот четырнадцатого года.

— А как прошла поездка Вартана в Америку тогда, в тысяча во­
семьсот девяносто восьмом году?
— Было по-разному, — ответил я.
— А что случилось с Анаит?
— Священник вместе с Бюльбюль, — начал я, — заботились о
малютке, чудом выжившей после пожара. На самом деле, у нее не
было лица. Только глаза. Но глаза сияли так ярко, словно видели
Христа. А поскольку в ее глазах было так много света, священник
легко нашел ей приемных родителей, способных воспитать ребен­
ка в христианской вере. Священник, конечно, доверял Бюльбюль,
но она не была христианкой. Маленькую девочку удочерила без­
детная супружеская пара, которая жила на краю деревни.
Приемными родителями девочки стали Еремяны. Сам Еремян зарабатывал на жизнь тем, что разводил гусениц шелкопря­

316


да; его жена была бесплодной и всю жизнь имела сухую грудь.
Для маленькой девочки надо было найти кормилицу и крестных
родителей, чтобы крестить ребенка.

И священник Габриэл Амадьян сказал тогда Акопу:
— Христос спас эту девочку. И на то была воля Божья, что­
бы девочку Анаит нашел тот, у кого чистое сердце.
— Ты имеешь в виду моего сына Вартана?
-Да.
— Мой сын хочет жениться на этой девочке, когда придет
время, — сказал Акоп, — потому что, мне кажется, на то воля
Господня, чтобы они соединились в браке.
— Тогда пусть он женится, когда придет время, — сказал
священник.
— Но девочка не должна брать грудь той же самой кормили­
цы, которая была у моего сына, это запрещено, если они соби­
раются пожениться.
— Тогда найди другую кормилицу.
— И рыжий кузнец тоже не может стать крестным отцом, а
его жена — крестной матерью, потому что они оба — крестные
моего сына.
— Да, им нельзя иметь одних и тех же крестных родите­
лей, — сказал священник, — если они хотят когда-нибудь стать
мужем и женой.
— Тогда я позабочусь о том, чтобы Анаит нашла других кре­
стных родителей, — сказал Акоп. — И я поговорю с кузнецом,
который уже объявил односельчанам, что хочет стать крестным
отцом малютки.
— Сделай это, — попросил священник. — И объясни кузне­
цу, почему он не может стать крестным отцом.

И вскоре нашлась другая кормилица, и нашлись другие кре­
стные родители. Когда ребенка крестили, ее назвали Анаит, по­
тому что Анаит — это богиня плодородия. То, что выжило,
должно быть плодородным, дабы дьявол видел, что Бог ничего
не сеет зря.
Акоп обменялся с Еремянами символическими монетами.
Они бросили монеты в священный огонь тонира, достали их об­
ратно, подули на них, поплевали себе на руки и на монеты и су­
нули монеты в карман.
317


Когда Вартан уехал в Америку, приемный отец Анаит сказал
Акопу:
— Твой сын уже помолвлен с моей дочерью. Что ему надо в
Америке?
— Не знаю, — ответил Акоп. — Он говорит, что хочет стать
поэтом.
— И что, для этого надо ехать в Америку?
— Вообще-то нет, — ответил Акоп и продолжил: — Может
быть, он просто боится великого депка, большой резни, которая
когда-нибудь произойдет и которую никто из нас не переживет.
Или же его тянет в дальние края, потому что он еще молод и не
знает, что родные корни дороже золотых плодов, растущих в чу­
жих странах на деревьях.
— Может, он хочет стать миллионером? — спросил Еремян.
— Он наверняка им станет, — сказал Акоп, — потому что
каждый, кто едет в Америку, становится миллионером. И потом
он вернется, чтобы забрать Анаит.
— Но ему нужно дождаться времени, когда между бедрами
моей дочери появится кровь и мы поймем, что она стала жен­
щиной.
— Он дождется, — сказал Акоп.
— В Америке много женщин, которые демонстрируют не
только свои ноги, — заметил Еремян.
— Это так, — сказал Акоп. — Но я знаю моего сына. Он вер­
нется.
— А ему не будет мешать то, что его невеста не имеет лица —
только глаза?!
— Он это знает, — сказал Акоп. — Он вернется.

— Он заберет Анаит в Америку или вернется со своими мил­
лионами в Айастан, чтобы поселиться с Анаит здесь? — спросил
Еремян.
— Если не будет большого депка, — ответил Акоп, — то, мо­
жет быть, мой сын больше не вернется в Америку со своими
миллионами. Он женится на Анаит и купит здесь виллу.
— Но в этих краях нет ни одной виллы, — сказал Еремян.
— Значит, он ее себе построит, — предположил Акоп. — Или
купит виллу в городе Ван, быть может, в квартале армянских са­
дов или прямо на озере Ван, где живет один мой богатый род­
ственник.
318


— Красивое озеро, — заметил Еремян. — Оттуда ведь берут
мыло?
— Да, оттуда, — сказал Акоп. — Тем, кто живет на берегу
озера, нужно лишь набрать озерной воды, дать ей испариться, и
то, что останется в виде осадка, похожего на соль, и есть отлич­
ное мыло.
— Значит, ему не нужно будет покупать мыло, он просто бу­
дет бесплатно брать мыло в озере?
— Да, — сказал Акоп.
В ночь перед своим отъездом Вартан увидел во сне священ­
ника Габриэла Амадьяна. Тот сказал ему:
— Если это правда, сын мой, что в Америке пшеница из чи­
стого золота, тогда возьми серп, отправляйся на поля этой стра­
ны и собери крупные золотые пшеничные зерна до того, как их
съест саранча. И если правда то, что в больших американских
городах деньги валяются прямо на дорогах, возьми метлу и со­
бери все деньги до того, как сбегутся крысы. Но если ты заме­
тишь, сын мой, что в золотых зернах и кучах денег на дороге си­
дят пиявки, которые высасывают тепло твоего сердца и
сокровища твоей души, тогда выброси серп, вырви палку из
метлы и выкинь эти ненужные вещи. Вернись в свою комнатку,
туда, где тебя никто не видит, возьми свое гусиное перо поэта,
и пусть это перо превратится в удочку.
— И что я ею должен буду ловить, вардапет?
— Песни сердца, сын мой, и сокровища души, которые не
могут уничтожить ни саранча, ни крысы, ни пиявки.

Слабоумный водонос узнал от деревенских, что Вартан спас
жизнь Анаит. Услышал он и слова священника, который сказал:
«Спаситель наш, Иисус Христос, сохранил девочку». А посколь­
ку водонос принадлежал к тем людям, что нищие духом, и, кро­
ме того, с головой у него не все было в порядке, он подумал, что
Вартан и Иисус Христос — одно и то же лицо. И каждый раз,
когда появлялся Вартан, он начинал громко икать и, жестику­
лируя, шел за Вартаном. Однажды он пошел за Вартаном к род­
нику Катнахпюр, так как слышал, что птица святого Саркиса
полетела от этого родника, чтобы привести Христа к Анаит. Во­
донос упал на колени перед Вартаном и стал, заикаясь, целовать
его ноги. Неожиданно у родника появился священник. Потом
пришли еще несколько человек. Они стали потешаться над во­
319


доносом, схватили его и сделали вид, будто собираются бросить
его в родник. Акоп тоже прибежал на крики, но увидел лишь то,
как священник прогонял насмешников и успокаивал плачущего
водоноса.
Позже Акоп спросил священника:
— Ты понял, вардапет, что объяснял, заикаясь, водонос, по­
сле того, как ты его успокоил?
— Да, — ответил священник.
— И что он хотел сказать?
— Что-то про Христа. А потом он показал на твоего младше­
го сына и спросил, скоро ли твой сын пойдет по Генисаретскому озеру?
— И что ты ему ответил?
— Я сказал ему: скоро он перейдет через великий пруд. В
Америку.
Акоп не плакал, как все остальные, когда прощался с сыном.
Он лишь сказал ему:
— Никогда не забывай, что родина твоя — Айастан.
— Я всегда буду это помнить.
— И что доброе дерево нельзя пересаживать.
— Я запомню это, отец.
— Настоящее дерево не потерпит, чтобы его пересажива­
ли, — сказал Акоп, — и тут не поможет даже самая плодород­
ная земля — она всегда, будет чужой.

Поначалу в деревне много говорили о Вартане, потом все
меньше и меньше, а под конец о нем вспоминали лишь тогда,
когда от него приходило письмо. Сначала Вартан писал часто.
Письма были длинными и подробными. Однако чем больше
проходило времени, тем короче они становились, а потом вооб­
ще перестали приходить. Каждый раз, когда Акоп тревожился о
сыне, односельчане успокаивали его: когда человек становится
богатым, он забывает своих родных. И чем больше у него мил­
лионов, тем забывчивее он становится.
Пока Акоп с женой ждали писем и пытались понять причи­
ны молчания Вартана, шли годы. Акоп с женою старели. Они
даже не заметили, что Анаит, девочка без лица, расцвела и пре­
вратилась в молодую женщину. Отец послал приемную дочь на
некоторое время в Бакир к одному из своих родственников, что­

320


бы она могла посещать школу, потому что там были американ­
ские и франкские миссионерские школы, куда принимали дево­
чек, и даже приверженцев армяно-григорианской церкви. Ког­
да Анаит вернулась в село, к власти пришли младотурки. Шел
1908 год. У Анаит уже появились месячные.
— Вартану пора бы вернуться, — сказал как-то ее отец, —
Анаит уже тринадцать лет, и у нее уже давно пошли месячные.
Боюсь, она скоро станет слишком старой, чтобы найти прилич­
ного мужа.
— А у нее до сих пор нет даже обручального кольца, — по­
сетовала его жена.
Раньше никого не смущало обожженное лицо Анаит, но сей­
час, встретив девушку, люди отводили от нее взгляд и презри­
тельно шептались за ее спиной.
Поэтому никто не удивился, когда сваха Манушак сказала
отцу Анаит и его жене:
— Может, подыскать вам жениха?
— Нет, — ответил отец Анаит. — Я обещал свою дочь сыну
Акопа.
— Но о нем никто ничего не знает.
— Ничего, еще успеется.
— Чем дольше вы будете ждать, тем меньше будет шансов
выдать ее замуж, — сказала сваха. — Кто же захочет жениться
на старой деве, да еще к тому же без лица?

В 1909 году в деревне появился еще один американец в боль­
шой шляпе. Он привез с собой золотое кольцо для Анаит и не­
сколько строк от Вартана.
— Он не хотел посылать кольцо по почте, — сказал амери­
канец
— Как там мой сын? — спросил Акоп.
— Неплохо, — ответил американец.
— Я получал письма от моего брата Наапета, — сказал
Акоп, — и от другого брата, и от других родственников из Аме­
рики, но никто не упоминает о моем младшем сыне.
— Потому что твой сын не нажил себе миллионы, — сказал
американец.
— Мой сын вернется?
— Да. Он говорил мне, что вернется.
321


— Не знаю, — сказал Меддах своей тени, — я не знаю, почему
Вартан оттягивает свое возвращение, но я предполагаю, что у него
просто нет денег на дорогу. Или, может быть, у него есть деньги
на дорогу, но он хочет скопить еще немного, чтобы не возвращать­
ся в родную деревню нищим. В любом случае шел уже тысяча
девятьсот четырнадцатый год, когда Вартан в начале лета решил
наконец подняться на борт корабля «Граф Шверин», немецкого
парохода, который довез бы его без приключений в Европу.
— И было так, — сказал я, Меддах, своей тени, которая бес­
покойно сидела на Вратах Блаженства прямо рядом со мной. —
В начале лета тысяча девятьсот четырнадцатого года Вартан сто­
ял на палубе этого немецкого корабля и смотрел назад, на порт
Нью-Йорка. Корабль плыл мимо статуи Свободы, которая не
улыбалась и не махала рукой. Факел в руке статуи выглядел как
сверкающий меч, на котором еще висел новогодний плакат:
«Happy New Year 1914!»
— «Happy New Year 1914!»? — нервно и тихо захихикала моя
тень, но в ее смехе не было злобы. — Это можно считать пло­
хой шуткой, Меддах?
— Нет, — сказал я. — Это новогодний плакат.
— Интересно, Вартан что-нибудь предчувствовал?
— Что предчувствовал?
— Ту огненную бурю, которая несколько недель спустя
должна будет изменить мир?
— Как же он мог это предположить? Он думал об Анаит и о
предстоящей свадьбе. Может быть, еще он думал о своем сыне
Товме, которого он собирался зачать вместе с Анаит. И конеч­
но же, — продолжил я, сказочник, — в тот момент, когда он
проплывал мимо статуи Свободы, он думал о безликих прону­
мерованных улицах большого города, улицах, каждая из кото­
рых вскоре обрела свое лицо. Но сердце его стремилось в Арме­
нию.
— Вартан был в Америке шестнадцать лет, — сказала моя
тень. — Это чертовски долго.
— Да, — согласился я.
— И все-таки почему он должен был вернуться домой имен­
но тогда, перед самым началом Великой войны? Более неподхо­
дящее время выбрать было просто невозможно.

322


— Верно, — сказал я. — И тем не менее ему повезло, что он
не задержался в Америке. Если бы Вартан отложил свое возвра­
щение, он, наверное, не вернулся бы уже никогда. Ведь через
несколько недель началась война, а вскоре и страшная резня.
— О какой резне ты говоришь?
— О предстоящей, которую я называю холокост.
— Холокост?
— Да, холокост.

— Счастье и горе всегда вместе, — сказал я своей тени. —
Предположим, это было глупо со стороны Вартана или просто
легкомысленно покинуть такую страну, как Америка, и вер­
нуться в Турцию, чтобы оказаться втянутым в войну и на себе
испытать резню, холокост, которого он мог бы избежать. Назо­
вем это горем. Но не является ли оно одновременно и счасть­
ем? Ведь если бы Вартан отложил свое возвращение еще на не­
сколько месяцев, он больше никогда не увидел бы свою семью:
отца, мать, братьев и сестер и всех остальных родственников и
друзей. Он бы никогда не увидел Анаит, и свадьба их так ни­
когда бы и не состоялась. Потому что все, кого он любил и кто
для него хоть что-нибудь значил, должны были исчезнуть. И
тогда он не зачал бы Товму, которому я рассказываю эту ис­
торию.
— Товму?
— Да, Товму.
— Счастье и горе всегда вместе?
— Вот именно.
— Значит, ему было предначертано стать очевидцем?
— Да.
— И ты называешь это счастьем?
— Да, я называю это счастьем.
Вартан был немало удивлен тем, как сильно все изменилось
за время его отсутствия. Везде его уверяли, что армянам сейчас
живется лучше, чем когда-либо. Даже армянский купец, кото­
рый подвез Вартана от конечной станции Багдадской железной
дороги до Бакира, убеждал, что это так. После свержения Абдул-Гамида, говорил купец, новое правительство младотурок от
имени Энвер-паши, Талаат-бея и Джемал-паши торжественно
обещало, что отныне все османские граждане, не важно мусуль­
мане они или нет, будут иметь равные права. Конечно, эти пра­
323


ва, сказал кузнец, в основном пока еще только на бумаге, и осо­
бенно их трудно реализовать в отдаленных провинциях, но тем
не менее армяне теперь могут носить оружие и служить солда­
тами и офицерами в турецкой армии — факт, который был не­
мыслим в прежние времена.
— В отдаленных армянских деревнях, — сказал купец, —
власти даже выдали людям оружие, чтобы те могли защитить
себя от курдов. И я своими ушами слышал, — сказал купец, —
как турецкий сборщик налогов говорил одному армянскому
торговцу скотом: «Это правильно, эфенди. Вы, армянские мо­
шенники, всегда платили самые высокие налоги, это надо при­
знать, эфенди. И раз уж вы своими мошенническими деньга­
ми наполняете государственную казну, надо дать вам какие-то
права».
«Да, нам надо дать права», — согласился торговец скотом.
И сказал мытарь:
«Это правда. Аллах свидетель, это так».
— А что он еще говорил? — спросил Вартан.
— Он сказал: «Я слышал, эфенди, что русские плохо обра­
щаются с вашими людьми там, на другой стороне. Они пресле­
дуют ваших священников и закрывают ваши церкви. Они даже
запретили школы на вашем языке».
«Так было одно время, — возразил торговец скотом. — Дей­
ствительно, так было. И пусть Господь покарает меня, если это
было не так. Но русские обещали своим армянам в последнее
время много улучшений».
«Но ты же точно знаешь, эфенди, — сказал сборщик нало­
гов, — что все русские — лгуны. Разве есть на свете народ лжи­
вее русских?»
«Нет», — согласился торговец скотом.

— Некоторое время они шептались между собой, — продол­
жил рассказ купец, — и я не мог ничего расслышать. Но потом
они вновь заговорили громко, и я услышал, как сборщик нало­
гов сказал торговцу скотом: «Так что, эфенди, новое правитель­
ство обращается с вами хорошо. Это ты должен признать. И ес­
ли русские увидят, что мы обращаемся с армянами лучше их,
они станут бояться, что их собственные армяне перебегут во
время грядущей войны на нашу сторону».
«Это правда», — сказал торговец скотом.

324


«Триумвират ведь далеко не глуп. Особенно Талаат-бей, он
особенно хитер, но и Энвер-паша с Джемал-пашой тоже не ду­
раки. Они точно знают, зачем им нужно хорошо обращаться с
армянами и даже давать вам, собакам, оружие».
«Да», — согласился торговец скотом.
— Выходит, армянам в Турции сейчас живется хорошо? —
спросил Вартан. — Даже лучше, чем тем армянам, что на рус­
ской стороне?
— Так оно и есть, — сказал купец. — Плохие времена АбдулГамида прошли. Политика нового правительства, благосклонно­
го к армянам, превосходит все наши ожидания. Повсюду надеж­
да. Повсюду изменения. Неудивительно, что даже дашнаки
теперь заодно с младотурками и призывают своих людей под­
держивать новое правительство.
— А как насчет идеи восстановления армянского государ­
ства?
— Похоже, дашнаки готовы обменять свои мечты на граж­
данские права.
— Ты уверен, эфенди, что это действительно так?
— Об этом говорят все.
— А если вспыхнет война с русскими? Будут ли турки нам
доверять? Не подумают ли они, что дашнаки лишь делают вид,
что удовлетворены полученными гражданскими правами? Не
станут ли они думать, что дашнаки продолжают вынашивать
свою тайную мечту о независимости и в этом вопросе надеются
на помощь русских штыков?
— Глупости. Турки совершенно точно знают, что царь ни­
когда не отдаст завоеванные области армянам, потому что они
нужны ему самому. Царь никогда не допустит, чтобы армяне ос­
новали независимое государство на освобожденной территории.
А то, что знают турки, знают и дашнаки. Все это знают. Это зна­
ет каждый армянин, даже самый глупый. Ни один армянин ни­
когда не доверял русским.
И купец рассмеялся.
— Знаешь, эфенди, — сказал он, — я знал одного армянина,
торговца рыбой, который хотел поехать в Россию, чтобы купить
в краю ледяных морей соленую рыбу. И знаешь, что я ему ска­
зал?
— Нет, — ответил Вартан.

325


— Я сказал ему: «Не доверяй русским, эфенди! Что нам толь­
ко царь не обещал! Ты хочешь купить у них рыбу? Разве ты не
знаешь, что случается с русскими рыбами, которые они обеща­
ют армянам?»
«Нет», — ответил торговец рыбами.
«Ну, это бывает по-разному», — сказал я ему.
«То есть как, эфенди?» — спросил торговец рыбой.
И я сказал ему:
«А вот как: если русский обещает тебе рыбу, то он даст тебе
только кости, в надежде, что ты ими подавишься».
«Это правда?» — спросил торговец рыбой.
И я сказал:
«Да, это правда».
— Так оно и было, — сказал Меддах. — Когда Вартан вер­
нулся домой, об армянах с русской стороны поговаривали, что
они с завистью поглядывают на своих родственников в Турции.
Потому что в это время турецким армянам действительно жи­
лось лучше.

2
Вторую свадьбу Вартана сыграли после уборки урожая, и
она почти ничем не отличалась от его первой свадьбы. Семь
дней и семь ночей гуляла вся деревня Йеди-Су. Та же самая
музыка, те же звуки духовых и струнных инструментов, тот же
ритм и перестук барабанов и волшебные голоса цыганских
скрипок, уносившиеся под облака, но не дождевые, потому
что во время армянских свадеб дождя не бывает. По обычаю,
резали ягнят и овец, и Акоп со своими помощниками насажи­
вал мясо на дымящиеся шампуры. Повсюду что-то пекли и ва­
рили, и над маленькой церковью и плоскими крышами висел
запах тысячи и одного лакомства. И все же эта свадьба прохо­
дила чуть иначе, чем первая, потому что в деревне уже не так
боялись курдов. Теперь мужчины были вооружены. И курды в
горах это знали, вот почему дело редко доходило до нападе­
ний. И тем не менее Вартан на этот раз настоял на том, что­
бы старому шейху Сулейману был выплачен налог за невес­
ту, — было бы глупо давать повод шейху, его сыновьям и

326


внукам для нападения, так как всадников у Сулеймана было
больше, чем крестьян в Йеди-Су.

— Значит, налог с невесты был заплачен?
— Да. Он был заплачен.
— И невесту не выкрали?
— Ее не выкрали. И курды не лишили ее девственности.
Свадьба прошла без каких-либо неприятностей, и длилась она
семь дней и семь ночей.
И седьмой день был днем венчания и днем простыни с пят­
нами крови, и простыню эту, как и в прежние времена, следо­
вало вывесить перед дверью.

Семь дней и семь ночей длилась эта свадьба, как я уже
сказал.
— А у Вартана были те же трудности с невестой, как и в пер­
вый раз? Акопу вновь пришлось при помощи старой Бюльбюль
резать петуха, чтобы обмануть и успокоить людей?
— Нет, — ответил я, сказочник.

И сказал я:
— В первый раз, в случае с откормленной дочерью старосты,
родник, который должен был открыть Вартан, был сухим, даже
иссохшим. И ни страсть Вартана, ни его старания не помогли
ему окунуться своей мужской плотью в тот источник, который
был спрятан и который следовало найти. И колючие кустики
перед высохшим родником были такие жесткие, что даже гово­
рить не хочется. На этот раз все было иначе.
Анаит не была толстой, хотя ее тоже пытались откормить.
Так уж вышло, что ни баклава ее приемных родителей, ни уго­
воры отца с матерью не привели к значительным и видимым ре­
зультатам. Анаит не была худой, но она была высокого роста, и
жировые отложения в некоторых частях и округлостях ее тела не
бросались в глаза. Анаит была значительно выше многих жен­
щин в деревне и даже выше большинства мужчин на целую го­
лову. Она не была красивой, ведь у нее не было лица, да и все
тело было в ожогах и рубцах. Но Анаит ходила с изяществом и
327


гордостью, и глаза на ее обожженном лице светились, как и
прежде, ведь она видела Христа.
Вартан познал ее в первую же ночь. Не было ни иссохшего
родника, ни упрямых колючек. Это был благодарный, страст­
ный источник, который жаждал ласки и при этом отдавал всего
себя. И все то, что у мужчины костляво, жестко и беспощадно,
стало нежным, и даже страсть, которая думает только о себе,
становилась нежной. Было так, словно Христос соединил муж­
чину и женщину навсегда, до последнего вздоха.
Когда в страну пришла война, боеспособные мужчины де­
ревни добровольно записались в солдаты еще до того, как при­
были барабанщики-глашатаи и принесла повестки медлительная
турецкая почта. Богатые все еще могли откупиться от армии беделом, это касалось не только мусульман, но и неверных. Но в
деревне даже сыновья богатых отказались от бедела и переехали
в казармы Бакира. Я, сказочник, просто удивляюсь, но в других
деревнях и городах было то же самое или, скажем, почти то же
самое. Дезертиры и шкурники были везде, как среди мусульман,
так и христиан. Однако большинство молодых армянских муж­
чин записывалось в армию, чтобы защищать Турцию.

— А как повели себя дашнаки? — спросила моя тень.
— Они призывали своих людей воевать на стороне младоту­
рок.
— А Песак, шурин Вартана?
— Он надел турецкую военную форму и стал солдатом.
— Разве он не стал одним из предводителей дашнаков?
— Да, стал.
— И он тоже готов был сменить свои мечты на гражданские
права?
— Да, — сказал я, Меддах. — Настроение в стране измени­
лось, особенно среди армян. Перспектива стать равноправным
гражданином Османской империи была заманчивее, чем аван­
тюра с восстановлением армянского государства, которое все
равно было бы слишком маленьким и слабым, чтобы выжить
между такими двумя великанами, как Россия и Турция. Про­
стые армяне хотели безопасности, и более ничего. Они хотели
заниматься спокойно своими делами и заботиться о своих семь­
ях. Они хотели стабильности, и дашнаки это знали.
328


— И эту мечту о стабильной и безопасной жизни должны
были превратить в реальность младотурки?
— Новое правительство это обещало, — ответил я.
— А как среагировали на войну армянские священники?
— Они призвали своих прихожан воевать за турок. И они мо­
лились за падишаха.
— Какого падишаха?
— Я точно не знаю, но думаю, что турецкого.
— А священник Габриэл Амадьян?
— Он сказал: «Все правильно. Новое правительство обещало
нам права, и мы должны их себе отвоевать, потому что многие
из этих прав записаны лишь на бумаге. Теперь у нас есть воз­
можность доказать туркам, что мы лояльные граждане. Ни разу
в истории нам еще не представлялась такая возможность. Коль
скоро младотурки дали нам оружие, то наши мужчины, как и
все остальные, являются турецкими солдатами».

Новые мюнади приходили в деревню и собирали народ
ударами барабана. Через несколько недель после начала вой­
ны с Россией появился и прежний глашатай, глухой на одно
ухо и хромой мюнади Назим-эфенди. От имени Энвер-паши,
Талаат-бея и Джемал-паши, одним словом, от имени триумви­
рата и Комитета единства и прогресса, а также от имени сул­
тана он прокричал о больших победах и о других новостях с
фронта. До того как он пришел на рыночную площадь со сво­
им барабаном, Акоп пригласил его на стаканчик охи, фрукто­
вой водки, дал ему солидный бакшиш и кое-что прошептал в
его здоровое ухо. Позже, на рыночной площади, мюнади со­
общил, что жена Вартана забеременела и Комитет единства и
прогресса, триумвират, состоящий из Энвер-паши, Талаат-бея
и Джемал-паши, а также султан Мохаммед III желают Варта­
ну и его жене, а также их будущему сыну, которого они назо­
вут Товма, всего самого лучшего. Позже мюнади упомянул о
том, что турецкая армия заняла Тебриз, русские разбиты, а
Энвер-паша, который лично был на фронте во главе своих от­
рядов, вскоре освободит Кавказ и различные тюркские наро­
ды Кавказа; он также сказал, что немецкие союзники уже под
Парижем, грешным городом Франкистана, и Аллах на сторо­
не правоверных.

329


Зимой в деревне было мало дел. Крестьяне играли в карты и
в тавлу, а вечерами дремали у тонира. Конечно же надо было
следить за хозяйством и скотиной, но на полях никакой работы
не было. Вот так они всю зиму мечтали о весне и о первой бо­
розде. И думали о том, вернутся ли весною аисты и будет ли по­
сле войны, которая наверняка закончится весной, все точно так,
как всегда бывало в Айастане во время сева и в период весен­
них ветров.

И однажды, когда сурки стали выходить из зимней спячки и
начали таять снега, в деревню пришел отряд сапти и остановил­
ся перед домом Акопа. Их мундиры были в снегу и грязи, да и
сапоги выглядели не лучшим образом. Сапти обыскали дом
Акопа и все пристройки Хатисянов. Они нашли немного, лишь
несколько безобидных фотографий, принадлежащих Вартану, а
также его документы, которые он не носил с собой в деревне;
документы с иностранными печатями и визами лежали в одной
шкатулке вместе с фотографиями.
Позже, когда сапти уходили, они забрали с собой и Вартана.
Младший офицер, полноватый и добродушный на вид чауш,
фельдфебель, сказал Акопу:
— Это небольшая формальность. Твой сын — американец.
Мюдир Бакира только хочет, чтобы он кое-то подписал.
— Когда мой сын вернется? — спросил Акоп. И, словно
предчувствуя плохое, добавил: — Чауш-ага, я увижу моего
сына?

—- Чауш не ответил на последний вопрос Акопа, — сказал я,
Меддах, своей тени. — Как мог простой чауш ответить честно
на такой вопрос? Однако чауш запомнил вопрос Акопа и про­
нес его через Таврское нагорье.
И позже, когда чауш передал младшего сына Акопа бакирскому мюдиру, он задал ему тот же вопрос.
— Этот армянин никогда не вернется назад, — ответил мю­
дир.
— Его жена беременна, — сказал чауш. — Она мне сказала,
что ждет сына.
— Значит, и сына своего он тоже не увидит, — сказал мю­
дир.
— Но каждый отец должен хотя бы один раз услышать, как
рождается его сын, — сказал чауш, — услышать первый крик
330


своего сына, самый первый крик новорожденного, который еще
не знаком с миром, созданным для нас всех самим Аллахом.
— Этот армянин с американским паспортом, — сказал мюдир, — будет слышать только собственные крики, и они будут
такими громкими, что их услышит его сын в животе собствен­
ной матери.
— Да сжалится Аллах над душой его, — сказал чауш.
— Многие представители этого народа-предателя будут кри­
чать, — сказал мюдир. — Кто-то будет кричать громко, кто-то —
тихо. Но каждый раз, когда они будут кричать, правоверные в
раю будут затыкать себе уши. И от этих криков гяуров бренным
останкам правоверных, пахнущим мускусом и лавандой, земля
покажется еще легче. Пророк проклял этих неверных. И пусть
их матери вздрагивают при каждом крике сыновей.
— Ясно, — сказал чауш. И, покидая кабинет мюдира, про­
шептал: — Да сжалится Аллах над их душами.

3
За две недели до ареста Вартана на Вратах Блаженства были
повешены первые армяне; и мы, моя тень и я, были тому сви­
детелями. Скоро их стало больше. Каждый день турецкие влас­
ти вешали какого-нибудь армянина, а часто даже несколько. Де­
ло было не в их количестве.
— С тех пор как Вартана арестовали, — сказала моя тень, —
повешенных становилось все больше и больше. Может быть, это
было как-то связано с его арестом?
— Скорее наоборот, — предположил я. — Его арест связан с
новой политикой, а частью новой политики является запугива­
ние казнями.
— У этих повешенных какие-то надсмехающиеся лица.
— Они лишь подтверждают опасения правительства.
— А как же обещания Комитета единства и прогресса?
— Идет война, — сказал я.
— Я имею в виду равные права.
— Это было до войны, — уточнил я.
— Франц-Иосиф Австрийский хотел встретиться с немецким
кайзером в Париже, — сказал я, — но это ему, вероятно, не уда­
лось.
331


— Может быть, австрийский кайзер слишком стар, чтобы со­
вершать дальние поездки, — предположила моя тень, — особен­
но с тех пор, как у него стали возникать трудности с мочеиспу­
сканием.
— Может быть, — согласился я.
— А как Энвер-паша? Разве он не хотел встретиться с немец­
ким кайзером?
— Очень хотел!
— И где?
— В Санкт-Петербурге.
— И чем это закончилось?
— Ничем, — сказал я. — Энвер хотел сначала завоевать Кавказ
и освободить все тюркские народы от царского гнета и лишь по­
сле этого поехать в Петербург. Но из этой затеи ничего не вышло.
— А кайзер?
— Он тоже отложил свою поездку в Петербург. Как говорят,
из тактических соображений.

— А как обстоят дела на турецко-русском фронте?
— Плохо для турок, — ответил я. — Армия Энвер-паши
практически разбита. Теперь ищут виноватого.
— И кто же виноват в поражениях турецкой армии?
— Армяне.

— Но ведь армяне храбро сражались на фронте и были впол­
не лояльны по отношению к новому правительству. Так, во вся­
ком случае, писали турецкие газеты. И это признал даже сам
Энвер.
— От этих слов уже давно отреклись.
— На то были какие-нибудь причины?
— Причины всегда можно найти.
— И где их находят?
— В собственном страхе.
— Но ведь должно было выясниться, что армяне невиновны!
— Их невиновность лишь усугубила их вину. Потому что тем
самым они заставили усомниться в историческом ходе событий,
заранее определенном и спланированном младотурками. А в этом
историческом ходе событий для армян была предназначена осо­
бая роль. В этом грех армян. И в этом их вина. Они же постави­

332


ли под вопрос развитие турецкой истории, заставили сомневать­
ся в доводах и оправданиях Комитета единства и прогресса.
— Значит, во всем виноваты они?
— Да, это так.
Мы еще немного поболтали с тенью, а потом почувствовали,
как что-то трепещет между нами. Мы оба, моя тень и я, сказоч­
ник, почувствовали это.
— Что-то трепещет рядом с нами, — сказала моя тень.
— Это всего лишь последняя мысль Товмы Хатисяна, — за­
метил я.
— Это действительно его последняя мысль?
— Нет, — ответил я. — Последняя мысль вместе с последним
выдохом находятся еще в самом Товме Хатисяне и ждут сигна­
ла, чтобы покинуть тело.
— И какая же это последняя мысль?
— Это последняя мысль из сказки о последней мысли, исто­
рии, которую я рассказываю тому, кто находится при смерти,
рассказываю затем, чтобы он знал, что произойдет с его послед­
ней мыслью, последним выдохом или же что может произойти,
когда она наконец отлетит куда-нибудь в закоулки Времени.
И я, сказочник, слышу, как тяжело вздыхает последняя
мысль. И я слышу ее вопрос:
— Выйдет ли сегодня мой отец из тюрьмы?
— Выйдет, мой ягненочек, — говорю я. — Сегодня он отту­
да выйдет. И двадцать пять сапти уже ждут его во дворе тюрьмы.
— Чтобы отвезти в Константинополь?
-Да.
— На процесс?
— На процесс.

И я показываю последней мысли котомку слепого нищего,
который сидит на обочине дороги у Врат Блаженства. Я говорю:
— В этом мешке нищий спрятал сапоги твоего дяди Тигра­
на, который был сапожником, лучшим сапожником Бакира.
— Я знаю, — сказала последняя мысль.
— Ты наверняка хочешь услышать, почему он их не продает?
— Да, — сказала последняя мысль.
— Я тоже этого не знаю. Давай послушаем, что говорит по
этому поводу сам слепой.
333


— Вообще-то я хотел продать эти сапоги, — сказал слепой
нищий Мехмед-эфенди своему внуку Али, — но передумал. По­
тому что они совсем и не самые лучшие сапоги из желтой козь­
ей кожи, которые можно найти в этом городе, хотя я все время
в это верил. Оказывается, я верил в сказку.
— Почему, дедушка? Почему это не лучшие сапоги, ведь ты
всегда так думал?
— То, что было однажды, уже давно прошло, — ответил сле­
пой нищий. — И что когда-то имело ценность, теперь ничего не
стоит. Так произошло и с лучшими сапогами Бакира, что из хо­
рошей желтой кожи. Когда-то они были новыми. А сегодня они
уже рваные. Взгляни на них: кожа вся облезла, голенища в ца­
рапинах, дырявые подошвы, сбитые каблуки. Все то, что прида­
вало сапогам форму и держало ногу, полностью износилось.
— А что со слитками золота, которые каждый армянин пря­
чет в каблуках?
— Не было там никакого золота, мой ягненочек. Этот Тиг­
ран был либо слишком беден, чтобы скопить себе немного зо­
лота, либо он был недостаточно дальновидным человеком.
— И что ты будешь делать теперь с сапогами, дедушка?
— Я не могу их вернуть покойнику, мой ягненочек. Но я мо­
гу отдать их вдове Тиграна. Или же его брату. Да, именно бра­
ту! Это будет самым разумным решением, так как брат сможет
доносить сапоги.
— Которому из братьев?
— Вартану Хатисяну.
— Вартан выйдет сегодня из тюрьмы, мой ягненочек. Я уз­
нал это от сапти. Они хотят отвезти его в Константинополь, на
процесс.
— На процесс?
— На процесс.
—
—
—
—
—
—

И ты ему уже сегодня отдашь сапоги?
Нет, не сегодня.
А когда же?
Когда они ему понадобятся.
А сегодня они ему разве не нужны?
Нет, сегодня еще не нужны.
334


— Ты видишь тех курдских всадников, что скачут со сторо­
ны больших базаров прямо к Вратам Блаженства? — спросил я,
сказочник.
— Кто они? — заинтересовалась последняя мысль.
— Грабители и разбойники. Иногда они появляются в горо­
де и разбойничают на базарах, но сегодня им не повезло, так как
на базарах было много сапти и военных.
— Они и вправду живут разбоем?
— Они держат овец, однако овцеводством прокормить се­
бя не могут. Старики, женщины и дети сторожат овец, пока
молодые мужчины находятся в разъездах. Это маленькое, поч­
ти вымершее племя, живущее высоко в горах. Они приходят­
ся родственниками курдам-хартоши и подчиняются шейху Ха­
лилу, по прозвищу Справедливый.
— А почему племя вымирает?
— Ну, как это обычно бывает, — отвечаю я. — Триста лет то­
му назад сын тогдашнего шейха заколол сына другого шейха. И
тогда его брат должен был отомстить за убитого, как того требу­
ет священный закон кровной мести. И с тех пор оба племени
ведут междоусобные войны. Они убивают друг друга. И у шей­
ха Халила, которого прозвали Халил Справедливый, осталось
уже совсем немного людей.
— Сколько?
— Я точно не знаю. Но полагаю, около пятидесяти воинов и
несколько лошадей.
— А почему ты мне об этом рассказываешь?
— Скоро поймешь.
— Видишь, курды остановились у слепого нищего? — спро­
сил я, сказочник. — Один из них — и это сын шейха — спешил­
ся, подошел к нищему и бросил ему в платок серебряную моне­
ту меджидже.
— Да, я вижу.
— Они уже давно дружат с нищим.
— А как возникла эта дружба?
— Дикие курды не умеют ни читать, ни писать, — объясняю
я последней мысли. — И кроме того, они не верят написанно­
му в газетах. И поэтому слепой нищий служит им наиболее на­
дежным источником информации.
— Разве слепой может читать газеты?
— Нет. Но у него отличный слух. И уши его слышат все.

335


— Как дела на фронте, Мехмед-эфенди? — спросил сын
шейха.
— Хорошо, — ответил нищий. — Вопрос лишь в том, для ко­
го хорошо.
— Для армии Энвер-паши?
— Нет.
— Для армии царя?
— Вот именно.
— И когда всадники царя войдут в Бакир? — спросил сын
шейха.
— Этим летом их не будет, — ответил нищий. — Но они при­
дут сюда.
— А что с этими проклятыми армянами? Их всех собирают­
ся повесить?
— Не всех, сын Халила Справедливого.
— А почему не всех?
— Потому что все они будут изгнаны. Турки собираются из­
гнать в пустыню женщин, стариков и детей. А мужчины, у ко­
торых в мошонке еще есть мужская сила, будут расстреляны.
— Откуда ты это знаешь?
— Я это слышал.
— А что будет с домами армян, с их землей, скотом, с их лав­
ками и торговлей?
— Наследники всегда найдутся, сын Халила Справедливого.
И наследники будут спешить, потому что наследники всегда
спешат. И, поверь мне, охотники на наследство уже ждут. Они
ждут с нетерпением. Они забыли слова пророка, сказавшего, что
любая спешка от лукавого.
— А что, час армян уже пробил?
— Еще нет.
— Чего же дожидаются власти?
— Им нужны против армян доказательства и правдоподоб­
ные обвинения.
— Кто тебе такое сказал?
— Один юзбаши.
— А зачем им это нужно?
— Для прессы. Ведь они должны будут дать хоть какое-то
объяснение тому, почему в Турции не осталось в живых ни од­
ного армянина.

336


— Но пока в стране еще есть живые армяне?
— Пока еще да.
— Один армянин обвиняется в шпионаже, — сказал ни­
щий. — Он уже долгое время сидит в тюрьме. Но сегодня он
выйдет из камеры.
— Его освобождают?
— Нет. Его повезут через Пушечные ворота, он будет зако­
ван, и сопровождать его будут двадцать пять сапти.
— Откуда тебе это известно?
— Я знаю этого армянина и уже несколько недель подряд
каждый день хожу к тюрьме и беседую там со знакомыми сапти.
— А ты знаешь, куда они его повезут?
— К Багдадской железной дороге. А потом в Константино­
поль.
— Значит, туда?
— Туда.
— Некоторое время они будут ехать караванным путем в на­
правлении Эрзерума, — сказал слепой, — потом сойдут с кара­
ванного пути и срежут дорогу через горы.
— А ты знаешь, в каком месте они срежут дорогу?
— Существует лишь одно место. И ты его прекрасно знаешь,
сын великого бея. Вы, курды, называете эту дорогу Эль Бураку,
по имени лошади пророка, которая вознеслась на небо.
— Это очень узкий и опасный перевал.
— Да, это так, — подтвердил слепой.

— Значит, двадцать пять сапти и один арестант?
— Да, — сказал слепой.
— А сколько у них лошадей?
— Если бы ты умел считать хотя бы по пальцам и у тебя бы­
ло бы их достаточно, ты бы насчитал двадцать шесть лошадей.
— Двадцать шесть лошадей, ты сказал?
— Да, я так сказал.
— Нам бы пригодились двадцать шесть хороших лошадей, —
заметил сын шейха. — Ты знаешь, что это за лошади?
— Это неплохие лошади, — ответил слепой.
— А что ты скажешь насчет меховых шапок и сапог этих
сапти?

337


— У них вполне приличные шапки и неплохие сапоги. А
оружие — просто отличное, но особенно хороши их мундиры,
потому что с началом войны они получили новую амуницию.
— Мундиры нам не нужны.
— А лошади?
— Вот лошади нужны.
— А современное оружие?
— Оружие тоже.
— А меховые шапки и сапоги?
— И меховые шапки, и сапоги.

— Для вас это будет детской забавой, — сказал слепой, — пе­
рестрелять этих трусливых сапти, особенно в ущельях, где они
будут плестись друг за другом гуськом.
— Да, невелика проблема.
— Вы должны только пощадить арестанта. Он наш друг.
- Друг?
-Да.
Позже, когда курды, проехав под повешенными на Вратах
Блаженства, ускакали и давно исчезли, Али спросил своего
деда:
— Курды заберут лошадей, шапки-кюлахи и сапоги?
— Да, мой ягненочек.
— А что они сделают с мундирами?
— Они сбросят мундиры вместе с их владельцами в ущелье.
— А арестант? Что станет с ним?
— Я пока не знаю.
— Он доберется до Константинополя?
— Нет, мой ягненочек.

Мюдир проспал; когда он поздним утром наконец появил­
ся в Хюкюмете, старший писарь обнаружил, что документы,
которые нужно было передать конвою, еще полностью не со­
браны. Пока приводили в порядок все бумаги и готовили к от­
правке Дело Хатисяна, то есть человека и его бумаги, что, как
известно, неразделимо, прошли драгоценные часы. Лишь к по­
лудню, когда все бумаги были приведены в порядок, а мюдир,
который лично носился между Хюкюметом и тюремным дво­
ром, в последний раз проверил и убедился, что все на месте,
колонна пришла в движение. Однако сначала сапти привели
338


пленного к казарме, чтобы дать лошадям напиться, взять про­
виант и наполнить водой бурдюки. Затем они остановились у
центральной почты, получили несколько мешков с важной
почтой и медленно, сопровождаемые взглядами любопытной
толпы, поскакали вдоль внутренней стороны крепостной сте­
ны в направлении Пушечных ворот. Когда они наконец выеха­
ли из города и скрылись в клубах дорожной пыли по другую
сторону крепостной стены, время обеденной молитвы давно
уже прошло. Поездка обещала быть долгой и неудобной. Но
они знали дорогу. И поэтому скакали уверенно. Они собира­
лись, как это было запланировано и соответствовало приказу
мюдира, ехать по караванному пути на Эрзерум, но в опреде­
ленном месте свернуть с караванного пути на короткую доро­
гу через узкие перевалы Тавра.

4

В начале мая вали Бакира собрал в своем кабинете важных
людей.
— Господа, эфендиляр, сколько нужно времени отряду
опытных сапти для того, чтобы доехать до Багдада?
— Максимум три дня, вали-бей.
— А если они поедут коротким путем?
— Максимум два дня.
— Но вот уже две недели, как они отправились в путь, а у
нас все еще нет вестей от них. Мы лишь знаем, что отряд вме­
сте с арестантом, этим Вартаном Хатисяном, не доехал до ко­
нечной станции Багдадской железной дороги.
— И до Константинополя они тоже не доехали? — спросил
каймакам.
— Разумеется, нет, — ответил вали. — Как они могли до­
браться до Константинополя, если даже не переехали через Тавр
и не достигли конечной станции Багдадской железной дороги?
— На железной дороге есть несколько конечных станций, —
сказал мюдир. — И между ними находится Тавр.
— Но на этой дороге существует лишь одна конечная стан­
ция, от которой можно доехать до Константинополя без пере­
садок.
— Да, это верно, — сказал мюдир.
И каймакам подтвердил:
339


— Это действительно так. Я только одного не понимаю, по­
чему эти немцы до сих пор не могут построить туннель через
Тавр.
— Мочь-то они могут, но умышленно затягивают работу,
чтобы на долгие годы обеспечить работой своих специалистов.
— Похоже на то, — сказал мюдир, — будто немецкий кайзер
спит спокойнее, пока уверен, что долгое время будет держать
нас своими специалистами в подвешенном состоянии и в на­
пряжении.
— К черту этих специалистов, — сказал вали.
— Я уже посылал несколько телеграмм начальнику вокзала
Багдадской железной дороги, — сказал вали, — различным по­
лицейским участкам вдоль караванной дороги в Эрзерум, а так­
же тем, кто отвечает за район вдоль перевалов, по которым дол­
жен был идти отряд. Но ответ везде один и тот же.
— Какой же?
— Колонну с арестантом видели в последний раз, когда она
съехала с караванного пути, чтобы, проехав через горы, срезать
дорогу. Затем отряд исчез.
— Исчез в ущельях Тавра?
— Вот именно.
— А были посланы поисковые группы?
-Да.
— И каков результат?
— Никакого.
— Никакой результат, это, может быть, тоже результат?
— Я не знаю, эфендиляр.
— А кто знает?
— Только Аллах.
— Может, Аллах и должен их найти?
— Почему бы и нет?

— Отряд мог сорваться в пропасть, и сейчас все они лежат
мертвые на дне одного из многочисленных ущелий.
— Это вполне возможно.
— А может, их схватили русские?
— Это тоже может быть.
340


— Нет, — сказал мюдир. — Русские не могли их схватить.
Русские еще слишком далеко отсюда. Совершенно исключено,
чтобы конвой попал в лапы русских.
— А может, это были русские дозоры?
— Дозоры тоже так далеко не заходят.
— Кто же это мог быть?
— Одному Аллаху известно, — сказал мюдир.
— Это могли сделать и курды, — предположил мюдир. —
Когда им бывают нужны лошади и оружие, их ничто не остано­
вит. И это не первый случай, когда они нападают на сапти.
— Да, это верно.
— Они не оставляют в живых ни одного свидетеля.
— И это тоже верно.
— Если бы хоть кто-нибудь остался в живых, он бы уже дав­
но объявился. Но никаких следов не обнаружено.
— То есть как, вали-бей? Не нашли даже следов лошадей?
— Да, и следов лошадей, мюдир-бей.
— И арестанта?
— Нет и следов арестанта.

— Что же будет теперь с процессом?
— Каким процессом?
— Ну, по делу Хатисяна. Я имею в виду убийство четы авст­
рийских престолонаследников и всемирный армянский заговор.
- Да...
— Если говорить откровенно, мюдир-бей, то я никогда в это
до конца не верил. Трезво поразмыслив, я пришел к выводу, что
мы бы стали лишь посмешищем в глазах мировой обществен­
ности.
— Тогда, может быть, и хорошо, что это дело утратило свою
актуальность в связи со смертью арестанта?
— Да. Так оно и есть.
— А то, что арестант мертв, в этом нет никакого сомнения,
не так ли?
— Разумеется, — сказал вали. — Если за две недели никто из
отряда не появился, значит, все они мертвы.
— Курды умеют доводить дело до конца.
— Так и есть, — сказал вали.
341


— Ладно, забудем о деле Хатисяна, — продолжил вали. —
Есть дела поважнее.
— Например? — спросил каймакам.
— Например, восстание в городе Ван.
— Вам уже известно что-то конкретное?
— Да, — сказал вали.

И вали уточнил:
— Эфендиляр, у нас наконец-то есть правдоподобное обви­
нение против всей этой армянской сволочи.
— И что это за обвинение?
— Уже несколько дней, как армянские бандиты стреляют по
турецким отрядам. До вчерашнего дня ничего конкретного еще
не было известно, но теперь мы имеем подробные донесения ва­
ли Вана. И это правда — в армянских кварталах Вана, в нашем
тылу, вспыхнуло восстание!
— Невероятно.
— Это доказано, эфендиляр. И весь мир об этом узнает. Вы
только подумайте: на стороне русских воюют добровольные ар­
мянские батальоны, и не все русские солдаты являются гражда­
нами России. Среди них есть люди со всех уголков земли.
— Они присоединились к русским только ради того, чтобы
воевать против нас?
— Так точно.
— А среди них есть граждане Турции?
— Да, армяне-перебежчики.
— Ничего себе.
— И теперь вот это восстание в Ване, — сказал вали. — За
ним стоят дашнаки. Их люди есть повсюду: в каждом городе, в
каждой деревне. Везде готовятся восстания.
— А уже доказано, что происходящее в Ване — не случайная
вспышка, что восстание распространяется и на другие города?
Доказано, что за всем этим есть определенный план?
— Эфендиляр, — сказал вали, — еще ничего не доказано. Но
за этим дело не станет.
— И была зима, и были морозы, и была холера, — сказал
Меддах. — А с весенним половодьем и распутицей начались тиф
и дизентерия. С кавказского фронта в Анатолию потоком хлы­
нули разбитые турецкие войска, а вместе с ними и союзные
курдские отряды. Во время отступления курдские и турецкие

342


солдаты грабили армянские деревни и вырезали их жителей.
Шурин Энвер-паши, Джевдет-бей, губернатор вилайета Ван, ко­
торый после поспешного возвращения Энвер-паши в Констан­
тинополь стал главнокомандующим воюющей на Кавказе Тре­
тьей армии, не скрывал, что собирается уничтожить часть армян
в своем вилайете. Армяне Вана, считавшегося самым большим
и самым красивым армянским городом в Османской империи,
знали, что их ожидает. И когда отряды Джевдета уже стояли под
городом, а местная жандармерия начала арестовывать и частич­
но расстреливать представителей армянского дворянства и дру­
гих видных армян, когда стали ходить слухи о том, что женщин
насилуют, а мужчин убивают прямо на улицах, армяне стеклись
в центр города, забаррикадировались и взялись за оружие.
— У них было мало оружия, — продолжил свой рассказ Меддах. — Большую часть взяли с армейских складов младотурок, а
остальное было тайно переправлено в город дашнаками из Пер­
сии в годы гонений со времен Абдул-Гамида. Армяне Вана не
планировали восстания, не имели какой-либо связи с прибли­
жающимися русскими войсками и отрядами армянских добро­
вольцев на русской стороне. Они лишь перекрыли местным сапти и отрядам Джевдет-бея подходы к жилому кварталу —
естественная мера самозащиты, не больше, единственное дейст­
вие для предотвращения резни или депортации населения.

Но ничто так удачно не оправдывало разработанный Коми­
тетом единства и прогресса план уничтожения армян, чем тот
факт, что армяне стреляли в турок. Наконец-то было найдено
доказательство государственной измены, и это доказательство
должно было в глазах мировой прессы оправдать все последую­
щие решительные и беспощадные меры против армян. То, что
было вынужденной мерой самозащиты, могло быть теперь на­
звано местной прессой, всеми барабанщиками и глашатаями в
деревнях и городах государственной изменой, восстанием армян
в турецком тылу. Надо было только доказать, что восстание бы­
ло всеобщим, а не региональным.

— Я могу себе представить, — сказал Меддах, — как все
ведущие умные головы Комитета единства и прогресса срас­
таются в одну огромную голову, и она находится на плечах
человека в мундире, сидящего в своем кабинете в квартале
343


правительственных учреждений Константинополя. Человек в
мундире сидит не один, так как я, сказочник, рядом. Но он
не видит меня, потому что я затаился в его ухе. И поскольку
у него отсутствует фантазия, он не замечает, что за ним на­
блюдают, и совершенно не верит, что у наших мыслей есть
голоса.
— Эти армяне еще не знают, что мы с ними собираемся сде­
лать, — говорит человек в мундире. — Они даже не подозрева­
ют, какие окончательные меры и какое окончательное решение
армянского вопроса ждет их.
— Вообще-то они должны были бы знать об этом, — гово­
рю я.
— Мы еще зимой вывели армян из действующей армии и
стали использовать их в качестве рабочей силы в тылу.
— Иншаат Табури?
— Да. Иншаат Табури. Позже мы расстреляли всех этих ар­
мян.
— Это мне известно, — сказал я.
— Конечно же, мы не смогли уничтожить всех поголовно,
потому что часть этих трусливых собак дезертировала и скры­
лась в горах или деревнях у своих друзей и родственников.
— Да, — кивнул я.
— В маленьком городке Зейтун и в близлежащих деревнях
мы депортировали армянское население, и все видели колонны
смертников. Но они ничего не поняли.
— Да, — кивнул я.
— Эта депортация из Зейтуна должна была стать лишь пре­
дупреждением, и только.
— Понимаю, — кивнул я.
— Многих из них мы повесили, арестовали тысячи дворян,
но до них не доходит.
— Просто они не верят, что вы способны уничтожить целый
народ, — предположил я.
— Вот именно, не верят, — сказал человек в мундире. —
Чертовы упрямцы думают, что этим все закончится: я имею в
виду незначительные безобидные инциденты. Они даже не
предполагают, что происходящее — всего лишь прелюдия к то­
му, что ждет их впереди.
— Ты имеешь в виду окончательное решение?
— Да, именно это я имею в виду.

344


— А что ты скажешь о восстании в Ване?
— Что тут сказать? — продолжил человек в мундире. — Ми­
ровая пресса умаляет значение восстания. Эти сукины дети, жур­
налисты, утверждают, что это была вынужденная самооборона.
— А как же батальоны армянских добровольцев на стороне
русских?
— Их значение пресса тоже умаляет. Газетчики пытаются
убедить весь мир в том, что армяне в русской армии — внутрен­
нее дело России, не имеющее ничего общего с проблемами ту­
рецких армян.
— Но ведь это вам очень кстати?
— Естественно, — сказал человек в мундире. — И мы уже ис­
пользуем все случившееся в наших интересах, в качестве пропа­
ганды, понимаешь? Но этого недостаточно.
— Что ты имеешь в виду?
— Нам нужны еще и другие доказательства — доказательст­
ва для окончательного обвинения, которое повлечет за собою
соответствующие меры.
— Какие доказательства?
— У нас есть план.
— Каким будет окончательное решение?
— Очень простым, — сказал человек в мундире. — Когда
восстание в Ване распространится на другие районы и когда
против нас выступят армяне в разных уголках Турции, тогда мы
и начнем.
— Но ведь всеобщего восстания нет.
— Мы спровоцируем его.
— И как вы собираетесь это сделать?
— Мы разработали специальный план.

— И каким же будет окончательное решение?
— Мы еще сами точно не знаем, — сказал человек в мунди­
ре. — Есть разные предложения. Но, как я уже сказал, мы еще
не решили.
— Это ведь не так сложно, — сказал человек в мундире. —
Восстание, которого на самом деле нет и быть не может в силу
того, что у армян очень мало оружия и людей, они не объеди­
нены и не организованы, так вот, это несуществующее восста­
ние мы подавим до того, как оно начнется. Мы перестреляем

345


всех подозрительных мужчин. А поскольку каждый, кто мог бы
носить оружие, вызывает подозрение, мы на всякий случай пе­
рестреляем всех мужчин.
— А как вы поступите с женщинами, детьми и стариками?
— Их мы депортируем.
— Куда?
— В никуда.

И человек в мундире, которому, видимо, не очень понрави­
лось слово «никуда», сказал мне:
— Мы должны учитывать позицию наших союзников и мне­
ние мировой прессы. Поэтому мы их дезориентируем. Мы объ­
явим, что весь этот сброд из соображений безопасности мы со­
бираемся переселить в Месопотамию или, проще говоря, в
пустыни Сирии.
— Переселить?
— Да, — подтвердил человек в мундире.
— Я не верю в то, что оседлый образ жизни свойственен
природе человека, — заметил человек в мундире, — в принци­
пе, человек может жить везде, если климат подходящий и доста­
точно воды и пищи.
— Да, — кивнул я.
— Растения ведь тоже могут расти везде, при условии, что у
них есть солнце, земля и вода.
— Но должна быть именно та земля, именно то солнце и та
вода, которые нужны этому растению. — Я не смог не возразить
собеседнику.
— Совершенно верно, — согласился человек в мундире.
— А если эти условия отсутствуют?
— Ну тогда... — задумался человек в мундире, — тогда они
умрут ужасной и неестественной смертью.

— Депортируемых погонят по непроходимым перевалам Та­
вра, — сказал человек в мундире, — через нагорье Понта и дру­
гие горные ущелья, которых в этой стране предостаточно; иных
будут гнать по кругу или же повезут по Багдадской железной до­
роге, потом высадят и погонят дальше. Они будут идти до тех
пор, пока не сотрут свои ноги в кровь, и конные сапти будут
подгонять их своими плетьми, пока несчастные не свалятся за­
мертво. А остальных, то есть тех, кто и тогда не пожелает рас­

346


статься с жизнью и будет крепко за нее цепляться, хоть она уже
утратит для них какую-либо ценность, мы загоним в пустыню,
пешком, без воды и пищи. Некоторые, самые живучие, даже
дойдут до пустыни, где мы построим хороший лагерь, чтобы ми­
ровая пресса не подумала, будто мы забыли позаботиться об ар­
мянах или что это не настоящее переселение. Ведь каждое нор­
мальное переселение должно иметь целью вновь сделать людей
оседлыми, не так ли? При этом армянский сброд из стратегиче­
ских соображений необходимо переселить в районы, отдален­
ные от фронта. Но там, в этих лагерях переселенцев, будет не­
чего есть, потому что мы находимся в состоянии войны и нам
самим не хватает пропитания. Пресса это поймет, поймут также
консульства союзных и нейтральных стран. И к концу войны не
останется в живых ни одного армянина.
— Значит, армянский вопрос в Анатолии перестанет сущест­
вовать?
— Вот именно.
— Потому что не останется живых армян?
— Правильно.
— И когда же будет решен армянский вопрос?
— Самое позднее, в концу сентября.
— К концу сентября?
- Да.
— А как вы потом оправдаетесь перед мировой прессой?
— Очень просто. Мы попросим нашего министра внутрен­
них дел Талаат-бея выступить с официальным заявлением в ми­
ровой прессе. И он это сделает с чистой совестью. Потому что
к этому времени он сможет сказать: «Господа! Я вообще не по­
нимаю, что вы от нас хотите. Ведь в спорных анатолийских про­
винциях не существует ни армянских национальных проблем,
ни армянского вопроса, и уж тем более там нет никакого армян­
ского большинства населения. Потому что, господа, видите ли,
насколько я информирован, там уже вообще нет армян».

Я мощным прыжком выскочил из уха человека в мундире и
полетел к последней мысли, которая ждала меня над Вратами
Блаженства. Рассказав ей о моем разговоре с человеком в мун­
дире, я объяснил:
— Как видишь, мой ягненочек, все не так уж и сложно. В
принципе, это только вопрос готовности к добру и злу, а по­
скольку в определенных кругах во зле видят добро, все стано­
347


вится еще проще. Попы и монашки приписывают Господу Богу
все страшные катастрофы, лежащие на совести людей. Что бы
ни произошло, они говорят: «На то воля Божья». А те, кто пла­
нирует перекройку политической карты и изменение государст­
венных границ, бьют себя в грудь и говорят о национальной бе­
зопасности, объективной необходимости, угрызениях совести,
которые нужно преодолевать; они говорят это, упиваясь своим
голосом и восхищаясь собственной мудростью, представляя все
это как триумф воли; они размышляют о неэффективных шагах,
отрицательное значение которых объясняется нерешительнос­
тью и малопродуктивностью, и восхваляют эффективные реше­
ния, положительное значение которых заключается в их жесто­
кой окончательности.
И таким образом, все рычаги, находящиеся в распоряжении
турецкой бюрократии, были вскоре приведены в движение,
чтобы воплотить в жизнь планы ведущих турецких политиков.
При этом никто ни о чем не спрашивал турецкий народ. Все
шло сверху и передавалось вниз. Я, сказочник, был поражен,
когда увидел, как коррумпированный, плохо смазанный меха­
низм турецкой бюрократии с почти прусской основательнос­
тью и точностью осуществил все предлагаемые меры Комитета
единства и прогресса. Реализовал план, целью которого явля­
лось окончательное решение проблемы. Не план, а просто
произведение искусства. Или, может быть, я ошибаюсь? Веро­
ятно, произведением искусства может быть только жизнь, а не
то, что приводит к ее уничтожению, ибо жизнь гораздо слож­
нее смерти, намного богаче и гениальнее, ведь пробудить
жизнь и дать жизнь гораздо труднее, чем убить. Лишить жиз­
ни может каждый бездельник и халтурщик. Меня волнует один
вопрос: почему так устроен мир? Почему я, сказочник, должен
ломать себе голову над этим?

Очевидно, что те, кто планировал резню, подошли к вопро­
су со всей серьезностью и ответственностью. На армян напусти­
ли особую организацию «Тешкилат махсузэ», основанную пер­
воначально для военных действий политического характера в
тылу врага, как орган контрпропаганды и агитации с целью под­
стрекательства к выступлениям живущих на территории врага
тюркских народов, других мусульман и национальных мень­
шинств. В первые жаркие дни, когда прогремели грозы начала
348


лета 1915 года, представители «Тешкилат махсузэ», эти серые
кардиналы в стамбульских костюмах и красных фесках, разъеха­
лись по провинциям. Их задача была абсолютно ясна, и прика­
зы Комитета, которые они привезли с собой, не предполагали
обсуждения и не терпели возражений. Все было ясно. Каждый
вали отвечал за проведение мероприятий в своем вилайете. И
вали должны были передать эти приказы дальше — командирам
отдельных санджаков, газахов и местной жандармерии: мутессарифам, каймакамам, мюдирам и прочим нижестоящим слу­
жащим, чья задача состояла в том, чтобы выслушать приказ и
исполнять его. А приказано было найти у армян оружие, спе­
циально спрятанное оружие, огромные тайные оружейные скла­
ды, о существовании которых правительство ничего не знало и
которые могли служить доказательством планируемого армян­
ского восстания. Так или иначе, следовало очень быстро рас­
стрелять всех обороноспособных мужчин. И чем неожиданнее,
тем проще будет правительству оставаться хозяином положения.
В утвержденный график входила также депортация женщин, де­
тей и стариков. К осени все должно было быть завершено, а в
прифронтовых вилайетах и того раньше — в ближайшие не­
сколько недель. Господа из спецорганизации дали понять вали:
нельзя допустить, чтобы все депортируемые дошли до цели.
Курдские племена, живущие в горах, должны быть заранее из­
вещены и приведены в боевую готовность, их задача — уничто­
жать женщин, детей и стариков во время их движения через
курдские районы. При этом следовало гарантировать курдам
полную безнаказанность. Необходимо вооружить курдов и по­
обещать им все награбленные ценности: одежду, обувь и прочую
добычу. Региональные сапти получат для исполнения своей
трудной и важной задачи подкрепление. Целые полки жандар­
мерии уже двигались в армянские области, с одной стороны,
чтобы принять участие в расстрелах, а с другой, чтобы сопро­
вождать депортируемых. В эти же регионы направлялись и боль­
шие отряды преступников, грабителей и убийц, четтэ, которых
Энвер лично выпустил из колоний и тюрем, чтобы они помога­
ли в освобождении турецкого народа от армянской чумы. Четгэ
должны были группами базироваться в тех местах, где могло по­
требоваться их вмешательство: на всех перекрестках караванных
путей, на горных перевалах и на берегах рек. Их цель, как гово­
рили господа из спецорганизации, — убить всех женщин, детей
и стариков, порубить их кирками и лопатами, штыками и ножа­

349


ми, любыми другими предметами, которые могут стать орудием
смерти, и, разумеется, расстреливать из винтовок, если будут
боеприпасы. Дело в том, что правительство ради экономии бое­
припасов выдало четтэ очень мало патронов. Таким образом,
четтэ, воры и убийцы, как говорили господа из спецорганизации, получали шанс реабилитировать себя на службе отечеству.
Правительство не собиралось платить четтэ зарплату, а предпи­
сывало им забрать имущество своих жертв, то есть четтэ пред­
лагалось своего рода самофинансирование, которое, как говори­
ли господа из спецорганизации, полностью оправданно в
данных обстоятельствах. Поэтому правительство было готово не
замечать грабежи четтэ. Правительство также советовало мест­
ным властям, армии и жандармерии относиться к четтэ с уваже­
нием. Ибо четтэ носят мундиры военного ведомства Энвер-паши и являются такими же солдатами, как и все другие, хотя, в
принципе, они свободные стрелки, как когда-то гамидие и ба­
шибузуки.

5

В первые летние дни в кабинет бакирского вали поступило
множество зашифрованных телеграмм, которые с большим тру­
дом и удивлением были расшифрованы, а затем сожжены, так
как по приказу из Константинополя нельзя было оставлять ни­
каких письменных свидетельств. Когда же в Бакир прибыли
первые господа из спецорганизации, чтобы лично передать при­
казы Комитета, в неизбежность происходящего поверили даже
те, кто утверждал, что содержание телеграмм понято неверно.
— Это хорошее дело, — сказал мюдир одному из господ
спецорганизации, — наконец будет покончено с этими крысами.
— Да-да, это крысы, — поддержал мюдира вали.
— Ну да, — согласился господин из спецорганизации, — это
так.
— Я только не понимаю, — сказал мюдир, — зачем депорти­
ровать старых женщин. Ведь старые женщины не поднимают
восстаний.
— Когда уничтожают крыс, надо уничтожать всех, — сказал
вали. — Старые женщины погибнут в пути во время депортации.
И это хорошо.
350


— Будем реалистами, — сказал господин из спецорганизации, — крысы или не крысы, старые женщины опасны, ибо
слишком много болтают. Если они выживут, то станут сплетни­
чать о нас, распространять всякие небылицы и могут подпор­
тить нашу репутацию.
— А мертвые не сплетничают, верно?
— Вот именно, мюдир-бей. Рот мертвеца не брызгает ядови­
той слюной.
— А как же маленькие дети?
— Дети как раз опаснее всех, — сказал господин из спецорганизации, — потому что они вырастут и захотят отомстить за
своих отцов.
— И матерей, — добавил мюдир.
— И за своих братьев и сестер, — подхватил вали.
— Они опаснее всех, — повторил господин из спецорганизации.
— А как же консульства иностранных государств, в частнос­
ти консульства союзников?
— Об этом не беспокойтесь, — сказал человек из спецорганизации. — Если станут задавать лишние вопросы, у нас есть
хорошая отговорка, ибо то, что решило наше правительство, —
законно и является для нас приказом.
— А как мы объясним расстрелы мужчин?
— Заговорщиков везде, как правило, расстреливают. И в
конце концов, сейчас идет война. Если бы эти проблемы воз­
никли в других странах, там сделали бы то же самое.
— А депортации?
— Какие еще депортации?
— Ну, я имею в виду депортации женщин, детей и стариков.
— Ах, это?
— Да-да.
— Мюдир-бей, здесь идет речь не о депортации, а об эваку­
ации враждебного населения из районов близких к театру воен­
ных действий.
— Но не все провинции, населенные армянами, расположе­
ны близко к театру военных действий.
— У нас театр военных действий везде. Не забывайте, мю­
дир-бей, внутренний враг подстерегает нас всюду.
— А как мы объясним консульствам, что большинство де­
портируемых вообще не дошло до места депортации?
351


— Скажем им правду, мюдир-бей. Скажем, что за резню в
ответе четтэ и курды. А за четтэ и курдами невозможно усле­
дить, и об этом в консульствах знают. Объясним, что исполь­
зовали четтэ в качестве вспомогательных подразделений, по­
тому что наши мужчины на фронте. И добавим для их
успокоения, дескать, понимаете, мы даже и предположить не
могли, что четтэ перейдут границы дозволенного. А что каса­
ется курдов, то я уже говорил: их невозможно обуздать. И мы
не в состоянии сейчас, во время войны, выяснять с ними от­
ношения. Если они спускаются с гор и режут женщин и детей,
что мы можем сделать? Разве сапти, как правило небольшая
конвойная группа, отважится стрелять в курдов, у которых
сотни вооруженных всадников? Это было бы просто само­
убийством. Так что, как видите, мы не несем за резню ника­
кой ответственности.
— Но ведь сапти тоже будут убивать депортируемых.
— Сапти должны выполнять свой долг и убивать лишь тог­
да, когда иного выхода не будет.

Господа поговорили еще немного. При этом они много ку­
рили и пили большое количество крепкого сладкого кофе, кото­
рый подавался в маленьких чашечках.
— Знаете ли, эфендиляр, — сказал господин из спецорганизации, — этот Абдул Гамид был жалким халтурщиком. В 1894—
1896 годах он уничтожил некоторое количество армян, но остав­
шиеся в живых так быстро расплодились, что восстановили все
свои потери. Вы только оглянитесь вокруг: армяне растут как
сорняки на плодородных полях.
— Я тоже недавно это заметил, — поддержал вали. — Их дей­
ствительно становится все больше и больше.

—
—
—
—
—
—

Перейдем к делу, господа.
Да, перейдем к делу.
Как с оружием?
Армяне его сдали, — сказал вали.
Когда это было?
Еще зимой.

— Сразу после введения мер, принятых против армян, —
сказал мюдир, — когда армянские солдаты были демобилизова­
ны и для армян вновь вступил в силу закон о запрете на хране­

352


ние и ношение оружия, мы разослали мюнади в армянские ма­
халлы. Они объявили о новых распоряжениях и, кроме того,
расклеили на домах листовки.
— И о чем в них шла речь?
— О сдаче оружия.
— Какого оружия?
— Это было легальное оружие, — ответил мюдир, — которое
Комитет в год прихода к власти раздал народу. И армянам в том
числе.
— Да, я знаю, — сказал господин из спецорганизации.
— Мы призвали армян возвратить оружие.
— И они последовали этому призыву?
— Разумеется, — сказал мюдир.
— Мы пригрозили им смертной казнью, если они не вернут
оружие, — заметил вали.
— Да, верно, — подтвердил мюдир.
И вали сказал:
— Все так и было, Аллах свидетель.

— Возможно, кое-кто из армян припрятал оружие, — сказал
мюдир, — но это не должно нас беспокоить, потому что тако­
вых очень мало. Мы пересчитали возвращенное оружие, и его
количество приблизительно соответствовало количеству оружия,
которое мы тогда раздали.

— А что с тайниками оружия дашнаков?
— Их трудно обнаружить, эфенди.
— Действительно, — подтвердил вали. — Их трудно обнару­
жить.
— Мы уже обыскали все армянские дома, — сказал мюдир.
— А дворы, сараи и кладбища?
— Их тоже.
— Особенно кладбища, — сказал мюдир. — Мы поднимали
даже надгробия, но тайников с оружием не нашли.
— Они спрятали это оружие с помощью дьявола, — сделал
вывод господин из спецорганизации.
— Действительно, — сказал вали. — Вы абсолютно правы,
эфенди.
353


— Итак, — сказал господин из спецорганизации, — мы все
это знаем. И не подумайте, что люди в Комитете — дураки. Мы
совсем не глупые.
— Аллах свидетель! — воскликнул вали. — Я никогда не счи­
тал членов Комитета дураками.
— Ну вот, видите, — сказал господин из спецорганизации.
— Комитет решил, — продолжил господин из спецорганиза­
ции, — что оружие, которое будет служить доказательством за­
планированного и поддерживаемого дашнаками и русскими
восстания, должно быть найдено в течение трех ближайших не­
дель. И Комитет, будучи мудрым и предусмотрительным, решил
помочь вам в поисках оружия.
— С чего бы это?
—• Так надо, — сказал господин из спецорганизации.

— Все очень просто, эфендиляр. На днях вы вновь пошлете
глашатаев-мюнади на улицы, и в районах, где живут армяне,
они станут призывать к сдаче оружия и развесят соответствую­
щие плакаты.
— Но быть может, этих тайников вообще не существует?
— Они должны существовать, эфендиляр.
— Да, они действительно должны существовать, — сказал ва­
ли. — И, Аллах свидетель, мы обнаружим их.
И господин из спецорганизации подытожил:
— Вали-бей, эти тайники существуют, и да будет Аллах к вам
милостив, если вы их не найдете.
Господин из спецорганизации продолжил:
— Конечно же армяне не сдадут спрятанное оружие, которого,
быть может, и не существует. Но Комитет благодаря своей преду­
смотрительности и пониманию справедливости нашел решение.
— Решение?
— Так точно. Решение.
— Решение такой сложной проблемы?
— Для Комитета не существует неразрешимых проблем,
эфендиляр. И, Аллах свидетель, это правда — таких проблем нет.

И господин из спецорганизации сказал:
— Арестуйте представителей армянского дворянства, изве­
стных людей и держите их в качестве заложников. Пригрози­
354


те общине расстрелом заложников, если не будет возвращено
оружие.
— А если оружие не найдется?
— Несколько ружей наверняка найдется.
— И это все?
— Нет, не все. Затем вы арестуете еще несколько сот муж­
чин и станете их пытать, вместе с арестованными ранее, конеч­
но. Делайте с ними то, что считаете нужным.
— Пытку бастонада применять?
— Ну, по мне, хоть и бастонаду.
— Можно было бы прищемить им яйца или слегка их надре­
зать?
— Придумайте что-нибудь.
— Мы как-то пытались выдирать бороды, но этот метод не
особо действенный.
— Верно, он не очень эффективен.
— Некоторым мы отрубали руки и ноги, заставляли их пить
собственную мочу и выдавливали им глаза, но это мало чего да­
ло. Армянин не станет говорить, если сам этого не захочет.
— Мы вырывали уши и языки, — сказал мюдир, — но от это­
го они не становились разговорчивее.
— Придумайте что-нибудь, — сказал господин из спецорганизации. — Пытайте их до тех пор, пока они не выдадут вам ме­
ста тайников с оружием.
— Тайники с оружием, которых, быть может, и не сущест­
вует?
— Именно.
— А что потом?
— Потом вам надо обнаружить эти тайники и убедиться, что
оружия там действительно нет.
— А потом?
— Потом вы сделаете арестованным одно предложение.

И господин из спецорганизации продолжил:
— Комитет благодаря своей мудрости, справедливости и пре­
дусмотрительности принял решение продать этим упрямым ар­
мянам в Бакире четыре тысячи винтовок. Этим они должны за­
полнить пустые тайники с оружием.
— Но, эфенди, на такую безумную сделку армяне не пойдут.
355


— Вы ошибаетесь, вали-бей. Еще как пойдут. Видите ли, вали-бей, люди под пытками станут послушными. И вы, вали-бей,
скажете им: «Эфендиляр, господа, Комитет единства и прогрес­
са решил освободить вас от мучительных пыток, так как ничто
не может быть более несовместимым с нашей партией, чем эти
ужасные устаревшие методы пыток. И поэтому Комитет благо­
даря своей мудрости, справедливости и предусмотрительности
принял решение просто продать вам то оружие, которое вы
должны, по решению того же Комитета, сдать. Таким образом,
мы продадим вам четыре тысячи винтовок по низкой цене. Вы
положите их в свои тайники, именно в те, которые мы вам ука­
жем, чтобы мы могли эти ружья найти. Потом вы откроете нам
имена предводителей. А мы, власти Бакира, сможем сообщить
Комитету в Константинополь, что восстание было вовремя пред­
отвращено, оружие найдено, а предводители арестованы. А вы,
эфендиляр, сможете тогда спокойно вернуться домой».
— Но на такую сделку армяне точно не пойдут.
— Конечно нет, эфенди, — сказал господин из спецорганизации.

И он продолжил:
— Армяне — это народ торгашей и спекулянтов. Они сдела­
ют вам контрпредложение, которое вы отклоните, чтобы, в свою
очередь, сделать им новое предложение.
— Логично, — сказал мюдир.
— Как вы правы! — воскликнул вали. — И каково же долж­
но быть наше новое предложение на контрпредложение армян?
— Дело вот в чем, — сказал господин из спецорганизации. —
Вы скажете армянам: «Эфендиляр, мы не будем находить спря­
танное оружие, вы принесете его сами. Видите ли, эфендиляр,
мы продаем вам четыре тысячи хороших трофейных винтовок
русского производства с патронами. Вы заберете оружие под
прикрытием ночи, чтобы этого не видели непосвященные. Вы
спрячете его в своих тайниках, и мы дадим вам три дня време­
ни. В течение этих трех дней наши мюнади будут призывать вас
к сдаче оружия, которое дали вам русские. Три дня мюнади бу­
дут кричать, разрывая горло. Они станут также обещать всеоб­
щую амнистию, если вы добровольно сдадите оружие. Мы рас­
клеим также плакаты с теми же призывами и обещаниями.
Через три дня вы достанете оружие из тайников и принесете его
356


в казарму. Мы будем вас ждать там. Мы пересчитаем оружие, за­
регистрируем его и сообщим Комитету то, что мы должны со­
общить: восстание раскрыто, армяне добровольно сдали оружие
и поэтому амнистированы. Только предводителей придется аре­
стовать. Но вы не беспокойтесь. Мы заранее сообщим вам име­
на предводителей, чтобы они успели скрыться». Ну как, эфендиляр?
— Великолепное предложение, — сказал вали.
— Это просто неповторимо! — воскликнул мюдир.
— Эта идея родилась в умах членов Комитета, — заметил че­
ловек из спецорганизации.

— Но в таком случае мы должны выпустить арестантов?
— Разумеется, — сказал человек из спецорганизации, — но
лишь затем, чтобы через несколько дней арестовать их вновь.
— А как же обещанная амнистия?
— Амнистии не будет, — сказал человек из спецорганизации.
— Амнистии не будет, потому что у армян не будет времени
добровольно сдать купленное оружие. Потому что сапти уже на
следующий день после продажи оружия проведут массовые
обыски в домах и известных нам оружейных тайниках. Они
найдут оружие, конфискуют его и вслед за этим арестуют всех
мужчин. На другой день вы объявите о найденном оружии, о
его количестве, происхождении и сразу начнете массовые рас­
стрелы.

Человек из спецорганизации улыбнулся, и я, сказочник, ви­
дел его улыбающимся и читал его мысли: «Четыре тысячи вин­
товок с патронами по низкой цене, которую надо еще устано­
вить. Вали должен сдать вырученные деньги государству, но
вали хитрее, чем выглядит. Он наверняка продаст армянам
шесть тысяч ружей, но сдаст деньги как за четыре, а разницу по­
ложит себе в карман. Что поделаешь? Бесполезно объяснять
этим провинциалам эпохи Абдул-Гамида и его коррумпирован­
ного режима этику Комитета. Они не понимают.идеалов ново­
го руководства, его борьбу со взяточничеством, стремление Ко­
митета к моральной чистоте, честности и порядку, открытости и
ориентации на Запад, им не знакомы идеи нового порядка и на­
циональной самодостаточности. Они неисправимы, они будут и
дальше обманывать государство и наполнять за его счет свои
357


карманы. Но поскольку нам сейчас нужно их сотрудничество,
лучше не задавать лишние вопросы».
Так думал господин из спецорганизации.

— Если все пойдет по плану, — сказал вали, — то Комитет
может рассчитывать на то, что мы начнем расстрелы еще до
праздников. Через несколько недель наступает Рамадан. До то­
го как верующие начнут поститься, все уже будет сделано.
— Разумеется, — сказал человек из спецорганизации. — К
этому времени все должно быть закончено.
— А когда нам начать депортацию женщин, детей и стари­
ков?
— После расстрелов, но до праздников. К началу Рамадана
армянские кварталы должны быть очищены.
— А как их депортировать? Пешком?
— Частично пешком, частично в повозках, с запряженными
быками.
— Но столько повозок найти невозможно!
— Значит, придумайте что-нибудь.

— А почему нельзя этот сброд погнать из города пешком?
— Из-за прессы и консульств. Не забывайте, что речь идет
об эвакуации или, скорее, о переселении. Все должно выглядеть
прилично, гуманно.
— А как быть с продовольственным снабжением?
— Будем выдавать хлеб и воду до тех пор, пока не убедимся,
что пресса и консульства уже не наблюдают за нами.
— А потом, когда караваны исчезнут в ущельях Тавра?
— Тогда уже нет.
— А что будет с домами армян? С их мебелью? С одеждой и
прочим имуществом? Что будет с деньгами, золотом и драгоцен­
ностями?
— Все драгоценности должны быть сданы, — сказал человек
из спецорганизации, — под угрозой смерти. Из вещей армянам
разрешается взять все, что они смогут унести или погрузить на
повозки. Мы объявим, что недвижимое имущество будет возвра­
щено депортируемым по окончании войны и после их возвра­
щения.
— Разве кто-нибудь из этих людей вернется?

358


— Мы позаботимся о том, чтобы никто не вернулся.
— Значит, никакого возврата этой недвижимости не будет?
— Вот именно.

И я, сказочник, говорю:
*
— Вернутся они или нет, дома их будут стоять на своих ме­
стах. Но жить в них будут другие люди. Турки и курды, в част­
ности туркмены и мухаджиры, в особенности мухаджиры — бег­
лые мусульмане с Кавказа, а также из потерянных во время
Балканской войны провинций.
— Придет время, — сказал, обращаясь к вали, господин из
спецорганизации за стаканом ракии, — и мы сделаем из курдов
настоящих турок. С армянами это не получится. Армянин — чу­
жеродная часть нашего тела, циничная заноза, которую невоз­
можно вытащить, она упрямо сидит в нас, имея лишь одну
цель — отравить тело, чьими соками питается.
— Недавно мюдир тоже говорил нечто подобное, — сказал
вали, — и я тоже так думал.

Господин из спецорганизации кивнул и при этом благожела­
тельно улыбнулся. Затем продолжил:
— Абдул Гамид думал, что для решения проблемы будет до­
статочно превратить армян в мусульман. Мы, младотурки, на­
учились у европейцев обращать внимание не только на вероис­
поведание наших граждан, но и на национальный образ
мышления, на расу и кровь. Энвер-паша пообещал объединить
все тюркские народы на земле, и еще он пообещал, что все те,
из кого можно сделать турка, станут таковыми.
— Да, — согласился вали.
— Абдул Гамид ничего не знал о новых идеях и не понимал,
что попытка обратить армян в магометанство бесполезна.
— Бесполезна, — согласился вали.
— Армяне, живущие за границей, уже восстановили против
нас даже нейтральную прессу, — сказал господин из спецорга­
низации, — особенно американскую, и как только мы примем­
ся за решительные и окончательные меры, они еще больше
взбесятся. Мы готовы к этому. Но мы их предупредили. Мы им
сказали еще несколько месяцев тому назад: если армянским
международным организациям все же удастся восстановить про­
359


тив нас весь мир, это будет означать уничтожение всей армян­
ской расы.
— В нашем секторе влияния, эфенди?
— Совершенно верно, вали-бей.

6

За несколько недель до праздников любители погулять
вдоль тюремной стены в непосредственной близости от Хюкюмета слышали отчетливые крики людей, которых явно пы­
тали. Сами пытки никого не удивляли, в турецких тюрьмах
всегда пытали. Но на этот раз крики несчастных звучали ина­
че. Но может, прохожим это лишь чудилось. Крики будто про­
низывали все тело насквозь. Иногда казалось, словно это ка­
кой-то певец на скамье пыток пытается петь в такт
немузыкального палача, но как-то неловко, не зная нот. Кри­
ки были разные. Клокочущие и продолжительные могли исхо­
дить только от арестантов, которым что-то пихали в рот, не
давая крику совсем задохнуться; может быть, какой-нибудь
сапти просто зажимал кончик языка арестанта своими пальца­
ми и немного придерживал его, но не особо сильно, потому
что арестанту язык был еще нужен — до тех пор, пока он не
сделает признания, которые от него ждут. Другие крики доно­
сились через равные промежутки времени, как удары плетью,
и здесь было ясно: обнаженного арестанта избивали, возмож­
но, били по пяткам. Ступни армян считались наиболее чувст­
вительным местом, потому что эти люди, мнящие себя госпо­
дами, которые должны властвовать над народом слуг, не
ходили босиком, во всяком случае в городах. И прохожие зна­
ли: обладатели этих пяток имеют на ступнях нежную кожу.
Это были, конечно, не огрубевшие мозолистые ступни турок
и курдов. Ноги армян привыкли к хорошей обуви и шелковым
чулкам, которые даже стирались и менялись. Это были ноги
изнеженных людей, поэтому и крики были тоже изнеженны­
ми. Конечно же, слышались и другие крики, и не нужно бы­
ло заканчивать Константинопольский университет, чтобы по­
нять, что происходит за тюремными стенами. Особенно легко
различимы были крики некой извращенной звуковой гаммы,
которая, казалось, рождается в потустороннем мире, быть мо­
жет в чистилище или самом аду; глухие и резкие, пронзитель­
360


ные, они словно шли из глубины истязаемого тела или из бес­
плотной проклятой души. Некоторые прохожие заключали па­
ри, утверждая, что знают, какие именно пытки порождают эти
крики, что сейчас делает или что собирается делать ответст­
венный за пытки сапти.
А потом вдруг стало тихо.
Господин из спецорганизации оказался прав. После несколь­
ких дней пыток армянское дворянство и другие представители
общины были готовы на все, в том числе и на безумную сделку
с продажей оружия. Они догадались, что вали Бакира нуждался
в доказательствах запланированного восстания, чтобы тем са­
мым удовлетворить константинопольский Комитет. Вали пообе­
щал прекратить пытки и дать всеобщую амнистию, если оружие,
которого у армян нет, но которое они могут купить, будет доб­
ровольно сдано. И как могли представители общины отказаться
от столь великодушного предложения, особенно если оружие
можно было купить так дешево?

Эта сделка была осуществлена ночью. Когда большинство
жителей города, который назывался городом тысячи и одной
мечети, задули свои керосиновые лампы, на оружейных складах
Бакира началось стремительное движение. У казармы выстрои­
лись длинные ряды повозок, запряженных быками. Они были
загружены оружием и ящиками с боеприпасами. Повозки дви­
нулись в сторону армянской махаллы, армянских районов горо­
да. Повозки сопровождали выбившиеся из сил при погрузке
сапти, и даже заспанный толстый вали проехал с грузом неболь­
шой отрезок пути, даже мюдир, мутессариф и каймакам и ко­
нечно же господа из спецорганизации. В армянском квартале
лишь посвященные знали о разыгрываемой комедии, которая
должна была открыть новую главу в армянской истории. Хотя
посвященные тоже задули свои керосиновые лампы, однако
спать не ложились. Несмотря на комендантский час, они вышли
поздней ночью на улицу, но никто их не арестовал за наруше­
ние режима; армяне приняли оружие, перенесли его под при­
смотром сапти в тайники, а затем, собравшись у дома бывшего
армянского мухтара, двинулись в ресторан «Айастан», который
был уже несколько недель закрыт, но по приказу вали его от­
крыли в столь необычный час. В «Айастан» пришли те дворяне
и знатные армяне, у кого еще были целы руки и ноги, кому ни­

361


чего не отрубили, которых не так сильно били и пытали, одним
словом, те, кто мог самостоятельно идти или ковылять. После
того как оружие было спрятано, они встретились в «Айастане» с
представителями правительства, пили с ними ракию, уверяли
константинопольское правительство в своей лояльности, выслу­
шали еще раз объяснение сложных обстоятельств и причин этой
сделки с оружием, вновь услышали заверения о всеобщей амни­
стии, продемонстрировали свое понимание ситуации и снова
услышали обещания и гарантии вали, присматривались к лицам
других армян, проверяя их реакцию, дали себя успокоить и по­
сле этого перестали говорить о соглашении, лишь вскользь упо­
мянув о том, что будут держать язык за зубами и в срок сдадут
оружие.
Но уже на следующее утро с комедией было покончено. Или
же она только начиналась. Потому что на следующее утро, ког­
да представители армянской знати впервые за долгое время про­
снулись без чувства страха и обласкали своих жен, говоря, что
все будет хорошо, положение улучшилось, а с властями достиг­
нуто соглашение, у дверей их домов уже стояли сапти. Они сто­
яли у дверей не долго. До тех пор, как стало известно, что ору­
жие найдено, тайники армян неожиданно обнаружены, оружие
это уже вынесено из тайников, и это именно то оружие, кото­
рое предатели-армяне не сдали; что оружие для восстания было
получено от русских и других покровителей армян, восстание
было запланировано давно и должно было начаться сразу после
того, как русские подойдут к городу. Когда все это стало изве­
стно, сапти вломились в дома армян.

Да. Все происходило очень быстро. По плану. В день, когда
было обнаружено оружие — 20 июня 1915 года, — прошла такая
волна арестов, какую город еще не видел. До Рамадана, празд­
ника великого поста и внутреннего очищения, который должен
был начаться второго июля, оставалось почти две недели. Вре­
мени для расстрелов, чтобы не беспокоить верующих в период
месячного поста, было достаточно — оставалось еще несколько
дней до первого пушечного выстрела с цитадели, который, как
всегда, возвестил бы о начале молитвы к посту. Тем не менее ва­
ли приказал начать расстрелы уже на следующее утро, на самой
заре. Не потому, что вали сильно торопился, нет. Дело было в
том, что торопились господа из спецорганизации, утверждая
362


при этом, что не могут уехать из города до тех пор, пока все не
кончится. Вали, передав командование мюдиру, воззвал к его
чести и объяснил ему, что расстрелять нужно всех, кто способен
носить оружие. А в число последних входили все лица мужско­
го пола, способные без материнской помощи держать в руках
длинную палку, а также те, у кого еще были зубы или был член,
который употреблялся не только для того, чтобы помочиться.
Был опасен каждый, кто выглядел опасно или мог стать опас­
ным в обозримом будущем.

Три дня подряд с раннего утра до позднего вечера из города
шли колонны армян, способных носить оружие; их выводили
связанными, шеренгами по четыре. Одновременно глашатаи,
раздирая глотку, выкрикивали официальное сообщение о вос­
стании в Ване, о добровольных армянских батальонах, воюю­
щих против Турции на стороне русских, и о сотрудничестве бакирских армян с этими негодяями. Теперь все прояснилось, и в
час трудностей и испытаний Аллах спас Турцию. Имамы в ме­
четях возвещали то же самое, и ходжи в мусульманских школах,
говоря с детьми, предостерегали их об опасности, исходящей от
дьявола, джиннов и армян. Кричащие плакаты, развешанные на
крепостных стенах, городских воротах и стенах домов, клейми­
ли позором армян, а газеты пытались перещеголять друг друга,
описывая гнусное предательство армян. На улицах Бакира груп­
пами стояли смущенные турецкие и немецкие офицеры, а кон­
сульства нейтральных стран закрывали в таком же неловком
смущении свои окна.
В большинстве городов Анатолии армянские мужчины были
расстреляны у городских ворот, но в Бакире действовали осто­
рожней. Поскольку высокие горы близко подступали к Бакиру,
армянским мужчинам давали немного прогуляться, на расстоя­
ние сорока сигарет, не больше. И там, где горные ущелья были
настолько глубоки, что даже сами сапти боялись заглядывать
вниз, где джинны завывали вместе с ветром, где даже самый
смелый мужчина не мог без учащенного сердцебиения помо­
читься с высоты в пропасть, где передвигались очень осторож­
но, придерживая коня за уздечку, — вот там и расстреливали ар­
мян. Правда, были расстреляны не все, потому что жандармы из
другого района, посланные бакирским сапти в качестве под­
крепления, сказали, что времена сейчас тяжелые и патроны сле­
363


дует экономить. Так эти глупые сапти просто кромсали связан­
ных людей саблями и сталкивали в пропасть. Были там еще от­
ряды четгэ, которые вовремя прибыли на место. У них в сумках
лежали наготове топоры.
Глупые и медлительные бакирские сапти удивлялись, гля­
дя на то, как искусно четгэ раскалывали своими топорами че­
репа армянских мужчин. Резня в горах оказалась удобна:
мертвых не нужно было хоронить — ущелье стало для них за­
мечательной могилой. А тех мертвых армянских псов, кото­
рые, как положено, не свалились в пропасть, а вопреки при­
казу лежали на горных тропах, решили оставить собакам — их
в этой стране было более чем достаточно. Недаром многие
франки называют Турцию страной бездомных собак. Их было
даже больше, чем стервятников, и они пожирали мертвечину
на улицах городов и деревень, на дорогах и горных перевалах.
Вся страна была зоной охоты бездомных собак, и хотя они бы­
ли медлительнее, чем стервятники в небе, зато работали чище,
так как могли съесть гораздо больше и редко после себя чтолибо оставляли.

Господа их спецорганизации были удивлены, узнав, что гор­
ные племена курдов не принимали участия в бойне. Обычно
курды в случаях, когда можно было поживиться одеждой и са­
погами, бывали тут как тут.
— Курды выжидают, — сказал вали. — Может, они не хотят
столкновений с четтэ и чужими сапти из вилайета Эрзерум.
— Мы уже подняли на ноги горные племена, — сказал гос­
подин из спецорганизации, — и они будут информированы, что
скоро здесь пройдет транспорт с женщинами, детьми и стари­
ками.
— Да, — сказал вали. — Курды наверняка ждут, когда семьи
убитых мужчин пойдут по их территории, так как предполагают,
что в сопровождении будет мало сапти.
— Да, вероятно, — согласился человек из спецорганизации.
— И еще курды надеются больше поживиться у женщин, ста­
риков и детей, чем у мужчин, не имеющих с собою ничего.
— Верно, вали-бей.
— И тем не менее курдов необходимо держать в страхе.
— Наоборот, — сказал человек из спецорганизации, — если
мы погоним женщин, детей и стариков через горы, пусть курды
364


спокойно наводят там свой порядок. Это важно для иностран­
ной прессы и сообщений консульствам.
— Что вы имеете в виду?
— Я уже вам объяснял. И другие господа тоже это слышали:
расстрел восставших был обусловлен военным положением. За
это мы сможем ответить. А вот бойню женщин, детей и стари­
ков мы оставим курдам. Правительство сможет тогда сказать,
что ничего общего с этим не имеет.
— Да. Вы нам это уже объясняли.
— Вот видите.
— А нападение сапти и, в частности, четтэ? — спросил вали.
— Это тоже недавно я объяснял вам и вашим людям. Ко­
митет знает, что делает. Комитет знает о своей большой ответ­
ственности. Сапти выполняют свой долг, и, если им время от
времени приходится прибегать к оружию, чтобы поддерживать
порядок, это за границей поймут. А что касается четтэ, то, как
мы уже вам объясняли, — это разбойники и убийцы. Мы бы­
ли вынуждены прибегнуть к их помощи из-за недостатка в
людях. Что нам еще оставалось делать? И разве это наша ви­
на, что четтэ нарушают закон? Они ведь все из тюрем и коло­
ний. Мы же не в состоянии к каждому из них приставить
юриста. Око закона не может быть везде одновременно. Вре­
мена тяжелые, вали-бей. И мы были вынуждены воспользо­
ваться четтэ.
— А депортация?
— Депортации не существует. Сколько раз можно повторять
одно и то же? Видите ли, речь идет о переселении, вызванном
войной и стратегическими соображениями. Этих армянок с де­
тьми и стариков мы лишь отправляем в путешествие. Иначе за­
чем нам предоставлять им повозки с быками и разрешать брать
с собой багаж? Вот так. Маленькое путешествие, не больше, но
и не меньше.

7

Те несколько дней, которые оставались до начала поста и Ра­
мадана, в Бакире назвали «днями мюнади», потому что еще ни­
когда у них не было так много работы, еще ни разу им не при­
ходилось так часто выкрикивать распоряжения властей в
закрытые окна и двери армян. Большинство глашатаев знали

365


людей, для чьих ушей предназначались эти распоряжения, зна­
ли они и то, что армяне всегда настороже, со дня рождения и
до смерти, что даже во сне они слышат проклятия, которые
посылаются им от имени Аллаха. Но армяне по природе своей
упрямы и делают вид, будто не воспринимают серьезно свою
судьбу и все то, что уготовано им и записано в Книге Судеб,
от которой никому на свете не отвертеться. Армяне сначала де­
лали вид, будто ничего не знают, будто дня депортации просто
не существует в календаре Аллаха. Мюнади слышали, как род­
ственники казненных мужчин плакали и причитали за закры­
тыми дверями и окнами, и поэтому они вопили так громко,
как никогда, чтобы скорбящие ничего не пропустили мимо
ушей. Некоторые великодушные мюнади хотели помочь армя­
нам, потому что в течение всех тех лет жизни, которые Аллах
им до сих пор даровал, они заключали с армянами сделки, тор­
говали с ними, шили у них свою одежду и обувь, кожаные ко­
шельки, кюлахи и келимы, заказывали медную посуду, желез­
ные ключи от дверей и даже большие барабаны и палочки к
ним. Все, что имели мюнади, было сделано руками армян. Так
вот, бывали случаи, когда некоторые мюнади, получив текст
важного распоряжения Энвер-паши, Джемал-паши и Талаатбея или вообще Комитета единства и прогресса, лично разго­
варивали с армянами, иногда с детьми, иногда со стариками,
но чаще всего с женщинами. И они говорили им: не время оп­
лакивать ваших мужчин и делать вид, будто вы не слышали
приказаний. Вы должны отдать государству все ваши драгоцен­
ности и деньги. Но государство великодушно и разрешает
взять вам с собой триста пиастров в дорогу. Так что собирайте-ка лучше ваши вещи и берите в дорогу триста пиастров. А
если у вас есть золото или драгоценности, которые вы еще не
сдали и сдавать не собираетесь, не прячьте все это в своих пла­
тьях или волосах, в своих половых органах или в заднем про­
ходе, потому что они будут вас обыскивать и все отберут. Луч­
ше всего заройте золото и драгоценности в таком месте, чтобы
потом смогли найти. И многие армянки послушались мюнади
и закопали то, что не хотели отдавать государству, но многие
другие этого не сделали, так как не могли поверить в то, что
уходить нужно без золота.
В последние дни перед Рамаданом на глазах у работников
консульств разыгрывалась странная пьеса. Все началось на са­
366


мом рассвете и продолжалось в уже наступившей темноте. Ты­
сячи женщин, детей и стариков колоннами выходили из город­
ских ворот в сопровождении конных отрядов. Кому не хватило
места на повозках, шли пешком. Такие же караваны шли через
Бакир из соседних деревень и маленьких городов. Депортируют­
ся сотни тысяч людей, писали представители консульств своим
правительствам. Всех армян переселяют. Турецкое правительст­
во утверждает, что они едут в Сирию. Данные не проверены.
Никто не знает истинной цели переселения.

Само собой разумеется, некоторые ремесленники и люди, в
чьих услугах особо нуждались, были исключены из списков рас­
стреливаемых и депортируемых. Не тронули также их семьи, по­
тому что эти люди не могли бы выполнять как следует свою ра­
боту, если бы их семьи угнали, а их оставили бы одних. А
поскольку почти все ремесла в Турции находились исключи­
тельно в руках армян, то получилось так, что самые важные и
государственно необходимые ремесленники могли остаться.
Разрешено было никуда не ехать и некоторым богатым армянам,
потому что у вали на их счет были особые намерения, о кото­
рых совсем не обязательно должны были знать господа из
спецорганизации.

В конце июня 1915 года, ровно за два дня до Рамадана, вали
пригласил владельца ресторана «Айастан» в свой кабинет.
— Айказ-эфенди, — сказал вали, — я часто бывал у вас в ре­
сторане, часто бывали у вас также мюдир, каймакам и мутессариф. Бывали у вас и нижестоящие чиновники, даже сапти и мюнади часто захаживали в «Айастан». Кухня у вас превосходная.
Лучше нигде не найти.
— Да, — согласился Айказ. — Моя жена хорошо готовит, и
я ведь тоже старался сделать все, чтобы удовлетворить гостей.
— Верно, — сказал вали. — Это действительно так. И вы ни­
когда не брали ни пиастра с людей в мундирах.
— Зачем мне это? — согласился Айказ.
— А мы вас всегда защищали.
— Да, — согласился Айказ.
— Вы, значит, готовы это признать?
— Да, — согласился Айказ.
367


— Я пощадил ваш очаг, Айказ-эфенди, — сказал вали, — но
вы, надеюсь, не думаете, что сделал я это потому, что мне нра­
вился ваш ресторан.
— Нет, — согласился Айказ.
— У меня есть на то свои причины.
— Да, — согласился Айказ.
— Правительство разрешило мне, — продолжил вали, — со­
хранить жизнь пятидесяти ремесленникам с их семьями.
— Да, — согласился Айказ.
— Однако я написал Комитету, что мне требуется сто ре­
месленников, чтобы жизнь в городе не остановилась. Пони­
маете?
— Да, — согласился Айказ.
— Но на самом деле мне не нужно так много ремесленни­
ков, понимаете?
— Нет, — ответил Айказ.
— Дело вот в чем, — сказал вали. — Я внесу в списки ремес­
ленников, которых можно оставить в живых, дополнительно
пятьдесят богатых армян. Понимаете, что это означает?
— Нет, — ответил Айказ.
— Это означает, что эти люди выживут, несмотря на то что
они вовсе не ремесленники. Понимаете?
— Да, — ответил Айказ.
— Я записал вас столяром, Айказ-эфенди. Отныне вы столяр.
— Да, — согласился Айказ.
— Вы что-нибудь понимаете в столярном деле?
— Нет, — ответил Айказ.

— Ну, это не страшно, — сказал вали. — Самое главное, мы
друг друга понимаем.
— А почему вы это делаете? — спросил Айказ.
— Ну а почему бы мне это не сделать?
И сказал вали:
— У вас имеется большое количество запрятанного золота и
драгоценностей, эфенди, так сказать, утаенного от государства.
Но мы не знаем, где оно спрятано.
— Я ничего не прятал, вали-бей.
— О нет, — возразил вали. — Вы спрятали, и даже довольно
много.

368


И сказал вали:
— У каждого армянина есть четыре тайника. Если я стану его
пытать, он раскроет мне место одного тайника, чтобы избежать
пыток. Но настоящие сокровища лежат не в первом тайнике.
Понимаете?
— Да, — согласился Айказ.
— И если продолжать его пытать, он откроет место своего
второго тайника. Но и там тоже спрятаны ненастоящие сокро­
вища.
— Да, — согласился Айказ.
— Потом он, наверное, покажет мне и третий тайник, — ска­
зал вали. — Но и там будет лишь самая малая часть его золота
и драгоценностей.
— Возможно, — согласился Айказ.
— Настоящее сокровище лежит в четвертом тайнике, но этот
тайник он никогда мне не покажет.
— Да, — согласился Айказ.
— И что бы я с ним ни делал, — заметил вали, — он мне не
признается.
И сказал вали:
— Именно поэтому нет смысла в том, чтобы пытать вас,
эфенди. Действительно, нет смысла.
— Да, — согласился Айказ.
— Поэтому я и придумал кое-что другое, более действенное
и более приятное нам обоим.
— И что же вы придумали, вали-бей? — спросил Айказ.
— Вы вернете мне сокровища добровольно, эфенди, — ска­
зал вали. — Вы даже станете меня просить, чтобы я их взял. Вы
на коленях приползете сюда, в Хюкюмет, и станете меня про­
сить взять сокровища.
— Каким образом? — спросил Айказ.
— А вот каким.

И сказал вали:
— Немецкие союзники подшучивают над нами по поводу
налога на освобождение от армии, который составляет сорок
четыре турецкие лиры. Мы называем этот налог беделом. Каж­
дый армянин, проживающий в Турции, должен заплатить бедел. Почему же тогда такой армянин, как, скажем, вы, не мо­
жет заплатить бедел за освобождение от депортации? Поймите
369


меня правильно. Бедел, о котором я говорю, — не официаль­
ный налог, иначе куда бы мы пришли, если бы каждый армя­
нин, которого мы хотим расстрелять или выслать в пустыню,
мог бы откупиться каким-то вшивым беделом? Нет, так конеч­
но же делать нельзя.
— Значит, нельзя?
— Если все останется между нами — а я вам это советую, —
то тут можно кое-что придумать.
— Значит, что-то еще можно придумать?
— Да, эфенди. Аллах свидетель, что-то еще можно придумать.

И сказал вали:
— Вы будете платить мне ежедневно сорок четыре лиры, то
есть бедел, серебром или золотом. Если вы будете платить дра­
гоценностями, то их надо будет оценить и пересчитать на сорок
четыре лиры.
— А как насчет бумажных денег?
— Никак, — сказал вали. — Они не годятся из-за инфляции.
— Понимаю, — согласился Айказ.
— Пока об этом никто не знает — только мы вдвоем, пони­
маете? Депортация не коснется вас и вашей семьи.
— Понимаю, вали-бей.
— Отныне вы ремесленник, эфенди, столяр, который нам
нужен. Ведь вы же столяр?
— Да, вали-бей.
— Очень жаль, что мы конфискуем армянские дома, но вы
как ремесленник можете жить в своем доме до тех пор, пока го­
сударство в вас нуждается.
— Да, вали-бей.
— Каждый день, эфенди, вы будете открывать свой тайник,
чтобы достать золото, серебро или драгоценности. Со временем
вы откроете все свои тайники с золотом и драгоценностями, за­
рытыми в землю, чтобы не сдавать государству. Постепенно вы
все достанете, без пыток и антигуманных действий. Я вас не бу­
ду избивать, мы не будем вам выдергивать здоровые зубы, отре­
зать ваши жадные пальцы, отсекать ваш член, который произ­
водит на свет армян. Мы даже не станем давить ваши яйца. Это
совсем не нужно. Каждый день вы будете приносить деньги или
драгоценности, потому что это будет означать для вас еще один
день свободы, еще один день без депортации, еще один день
жизни. И вы будете приносить мне свое золото добровольно.

370


— Да, вали-бей.
— Если война продлится еще долго, то вы рано или поздно
будете вынуждены выкопать свой четвертый тайник, где лежат
самые дорогие вещи, и принесете их мне.
— Да, вали-бей.
— Вот так-то, — сказал вали.
— Я благодарю вас, вали-бей, — прошептал Айказ.
— Очень жаль, что мы недавно повесили вашего брата Тиг­
рана.
— Да, вали-бей.
— Он был хорошим сапожником. А в нынешние времена хо­
рошие сапожники очень нужны. Сапоги убитых турецких солдат
нуждаются в срочной починке, чтобы их могли носить живые.
Да и сапоги живых, особенно после долгих маршей, бывают в
ужасном состоянии. Вы ведь понимаете, эфенди? Материала ма­
ло. А хороший сапожник может творить чудеса. Но где нам
взять столько сапожников, которые нам действительно нужны,
ведь ремесленники большей частью армяне?
— Да, почти все сапожники были армянами, — согласился
Айказ.
— Вот именно, эфенди.
— Да, — согласился Айказ.
— Какая жалость! — воскликнул вали.
— У этого армянского сброда золотые руки, — сказал ва­
ли. — Все, что они делали, было высокого качества. Им явно
помогает сам сатана, иначе как можно объяснить, почему у них
все получалось так хорошо. Смотрите, эфенди, даже я, вали Бакира, сшил сапоги у армянина, мою гражданскую одежду и да­
же мундир кроил армянин. То, что делал этот портной-армянин,
было всегда выдержанным с точки зрения стиля. Его работу от­
личало очень высокое качество, а это бросалось в глаза и вызы­
вало подозрение. Но какая разница. Я с удовольствием носил
эти армянские сапоги, вместе с одеждой и формой. Человек, ко­
торый сшил мне мундир, был мастером своего дела. Этот мун­
дир я ношу и по сей день, он делает меня на десять лет моложе
и стройнее.
— Да, вали-бей.
— И тем не менее его пришлось расстрелять, так как выяс­
нилось, что в списке лиц, получивших право на жизнь, было
слишком много портных.
371


— Я понимаю, вали-бей.
— Какая жалость! — воскликнул вали.
— А что ты скажешь о своем брате Саркисе? — сказал ва­
ли. — Он разве не ювелир?
— Ювелир, — ответил Айказ.
— Надо посмотреть, внесен ли он в список ремесленни­
ков, — сказал вали.
— Не внесен.
— А вы откуда знаете?
— Его расстреляли вместе с другими.
— Какая жалость! — воскликнул вали. — Хороший был юве­
лир!
— Да, — согласился Айказ.
— Было бы наверняка иначе, если бы он был кузнецом, —
сказал вали. — На войне не нужны ювелиры, во всяком случае
в кавалерии. Там нужны кузнецы, чтобы подковывать лошадей.
— Да, вали-бей.
— Лучшие ковали были армянами, — сказал вали. — А те­
перь их осталось так мало. Как жаль!

Вали предложил Айказу сигарету марки «Амроян».
— Это последние сигареты «Амроян», — сказал он, — доро­
гие, но просто замечательные сигареты, настоящее армянское
качество. И знаете, эфенди, я запасся этими сигаретами впрок,
потому что сигаретной фабрики армянина Амрояна больше не
существует.
— Это хорошие сигареты, — согласился Айказ.

— У вас есть какие-нибудь новости о моем брате Вартане? —
спросил Айказ. — Вартане Хатисяне?
— Нет, — сказал вали. — Мы предполагаем, что он умер, и
мы о нем уже давно забыли.
— Значит, процесса не будет?
— Нет, процесса не будет. — И вали добавил: — Дело Вар­
тана Хатисяна было идеей мюдира. Он был просто захвачен ею.
И я рад, что этого дела больше не существует. И знаете что,
эфенди? Если эти болтуны из прессы станут задавать мне ка­
кие-нибудь вопросы, чтобы выяснить, что это за дело, я им
скажу: «Эфендиляр, о каком деле вы говорите? О деле Хатися­
на, что ли?» Я рассмеюсь им в глаза и скажу: «Эфендиляр, это
372


дело похоже на начало турецкой сказки: «Жил да был однажды,
жил да не был никогда...» Этого дела, эфендиляр, просто не су­
ществует. И оно никогда не существовало, и даже не могло су­
ществовать».

— Дело Вартана Хатисяна, или, как его коротко называют,
«Дело Хатисяна», больше не существует, мой ягненочек. То же
самое говорю я, сказочник, моей тени. И если потом, после
войны, когда наступят лучшие времена, которые, быть может,
будут совсем и не лучше, кто-нибудь полистает учебник исто­
рии, он ничего там не найдет, ничего о деле Хатисяна или о
Вартане Хатисяне, о котором некий подтасовщик мировой ис­
тории, бакирский мюдир, утверждал, что это он якобы застре­
лил в Сараеве престолонаследника Австрии с супругой. И я го­
тов с тобой поспорить, мой ягненочек, что ищейки-историки
будут время от времени качать своими умудренными головами,
особенно тогда, когда я, сказочник, попаду случайно к ним в
ухо. И они скажут мне: «Нет, об этом деле Хатисяна мы никог­
да не слышали. Турки и так уже много всякого навешали на ар­
мян, уже и вешать нечего. Армянин убил еще и эрцгерцога? И
своим смертоносным выстрелом положил начало Великой вой­
не? Мы в это не верим. Это полный абсурд!»
И я скажу: «Конечно же абсурд. Но, видите ли, дамы и гос­
пода, разве имеет это какое-нибудь значение, если мы к тысяче
ложных обвинений присовокупим еще одно, чтобы потом ска­
зать — были тысяча и одно обвинение».

Я слышу подавленное молчание. Внутренние голоса историков
возбужденно и безмолвно спорят. Один из голосов говорит мне:
— Видите ли, Меддах, все, что написано в моих книгах,
учебниках истории, в принципе всего лишь описание последо­
вательности.
— Какой еще последовательности?
— Последовательности маленьких и больших массовых убийств.
С начала времен. И все они обоснованны. У каждого массового
убийства была какая-то причина. Всякий раз находилось обви­
нение. И теперь я понимаю, Меддах, почему это не важно — од­
ним обвинением больше или меньше.
— Верно, — сказал я.
— Так было такое «Дело Хатисяна» или нет? — спросил го­
лос историка.

373


— Это не важно, — сказал я.
— О нем ничего не написано в учебниках.
— Ничего, — сказал я. — Ничего страшного.
И я обращаюсь ко всем присутствующим дамам и господам:
— Дамы и господа! В своих учебниках вы не найдете ничего
о сатане и мировом заговоре, но поищите это в собственной го­
лове. И подумайте! Или, еще лучше, не думайте.

8
— Ты видишь этого немца-гомосексуалиста, который, как и
прежде, бегает в мужской туалет Хюкюмета и виляет перед сапти своим задом? Ты его видишь, мой ягненочек? Видишь ли ты
другого немца, который в очках? Видишь ли ты их серые мун­
диры?
— Да, я вижу их обоих, — отвечает моя тень.
— Тот, что в очках, сделал сейчас запись в тетрадку, — гово­
рю я. — Смотри, как он улыбается? Он сейчас обращается к го­
мосексуалисту:
«Судя по нашему календарю, Рамадан наших союзников в 1915
году выпал на второе июля. И первого августа он закончится».
«Да, долгий пост», — заметил гомосексуалист.
«Это не так страшно, — сказал очкарик. — Пост на Рамадан
начинается с пушечного выстрела и кончается вечером им же.
Каждый день будет повторяться одно и то же. Днем мусульма­
нин потуже затягивает пояс, зато после захода солнца совсем его
распускает. И тогда нажирается до отвала и пьет, как лошадь».
«А как насчет любви?»
«В Коране написано: “Женщины — это ваша пашня. Выхо­
дите на пашню, когда вам захочется”».
«И даже во время поста?»
«Вообще-то нет».
«Значит, любовь во время Рамадана запрещена?»
«Она запрещена лишь днем, а ночью разрешена».
«В промежутке между заходом и восходом солнца?»
«Да».
«Так написано в Коране?»
«В Коране написано: “В дни поста вам разрешено быть со
своими женами по ночам”».
«И это все?»

374


«Нет. Пророк сказал еще: “Будьте с женою по ночам и де­
лайте то, что позволяет вам Аллах”».
«А как насчет другой любви во время Рамадана?»
«Какой еще «другой» любви?»
«Ну, я имею в виду любовь без участия женщин. Может ли
верующий мусульманин спать с мужчиной во время Рамадана?»
«Надо бы спросить у имама, — сказал немец в очках. — Или
у ходжи».
«Да, у кого-нибудь из них. Они это знают».

Никогда еще власти не работали так быстро и основательно,
как в последние дни перед Рамаданом. Казалось, вездесущие
солдаты немецкого кайзера привнесли в хаос кабинетов турец­
ких союзников немного прусского порядка. Таким образом, уже
за неделю до начала Рамадана город Бакир был очищен от ар­
мян. Остались лишь несколько ремесленников и богачей, кото­
рых вали смог вычеркнуть из списков армян, подлежащих рас­
стрелу или депортации. Немецким офицерам оставалось только
чертыхаться, потому что им больше нечего было покупать сво­
им женам — мастерские армянских ювелиров были закрыты.
Были закрыты также швейные мастерские, магазинчики торгов­
цев тканями и шелком, специями и пряностями, а также раз­
личные армянские лавки, предлагавшие европейцам нечто ска­
зочное. С тех пор как исчезли армяне, в городе, казалось, все
изменилось. Базары пустовали, на улицах и в проулках стало ти­
хо. Изменился даже запах города — вдруг исчез тот сказочный
аромат, который так любили вдыхать немцы во время романти­
ческих путешествий, хотя аромат этот был не только сладким,
чужим и соблазнительным, но одновременно отдавал мусором и
гнилью. Город стал скорбно тихим, скорбным стало и желтое
солнце, которое светило на фуражки чужих солдат.
«Странно как-то, — сказал немец-гомосексуалист своему
спутнику. — С тех пор как исчезли армяне, никто больше не ви­
сит на Вратах Блаженства».
«Да, странно», — подтвердил второй немец.

— А поскольку в данный момент некого вешать, — говорю
я, сказочник, своей тени, — поэтому я предлагаю тебе самой по­
висеть в арке ворот.
— Но у меня же нет шеи, — возражает моя тень.
375


— Знаю. Я и не собираюсь тебя вешать лишь потому, что
крюки под Вратами Блаженства случайно пустуют, — говорю
я. — Мне просто хочется, чтобы ты меня здесь подождала и я
смог тебя найти.
— Ты полетишь без меня?
— Да. Я отлучусь на некоторое время.

Итак, я полетел за колоннами женщин, детей и стариков,
чтобы узнать, почему повозки с быками, на которых они, как и
полагалось, покинули город, вернулись обратно пустые.
Я быстро выяснил, что детей и женщин расстреляли не сра­
зу. Даже стариков. Дело в том, что арабачи, отвечающие за по­
возки, довезли своих пассажиров лишь до того перекрестка ка­
раванных путей, откуда одна из дорог вела в болота Коньи. Я
даже слышал, как один из арабачи, курд, проживающий в горо­
де, сказал жандарму: «Дальше мы не поедем. Мюдир велел ехать
до пересечения с дорогой на Конью».
— Чертов перекресток, — выругался сапти.
— Мы не поедем в Конью, — сказал старый курдский араба­
чи. — Мы должны вернуться с пустыми повозками в Бакир, что­
бы загрузиться по-новому.
Тут подошел командир отряда сапти и рявкнул:
— Так точно. Выбрасывайте этих сволочей на дороге. Этот
армянский сброд может и пешком дойти.
— А что, действительно путь лежит в Конью? — спросил ара­
бачи.
— Не знаю, — ответил командир отряда сапти. — Куда-ни­
будь да лежит. Я думаю, в Месопотамию.
— Тогда вам надо идти по другой дороге.
— Но мне нужно сначала доставить людей в Конью, — ска­
зал сапти. — Там я их должен сдать. А оттуда они наверняка
пойдут дальше.
— В Месопотамию?
— Может, туда, — ответил сапти. — А может, и нет. Черт бы
побрал весь этот армянский сброд, который нужно куда-то до­
ставлять, но никто не знает, где находится это «куда-то».
И командир отряда выплюнул длинной дугой жевательный
табак и махнул нагайкой, подавая сигнал к движению.

376


Все происходило вполне гуманно. И даже сапти, которые не­
сколько дней назад принимали участие в массовых убийствах и
расстрелах мужей этих женщин, были удивлены, что чауш, ко­
мандир конвоя, не давал приказа прикончить женщин с их щен­
ками и стариков, которые уже давно, утратив эрекцию, переста­
ли быть мужчинами. Конечно, было бы разумнее побыстрее
покончить с неверными, ибо не имело смысла дальше гнать эту
сволочь пешком, да еще и со всем их скарбом, припрятанными
ценностями, которые эти паразиты высосали у турок и которые
по праву принадлежат лишь турецкому народу, и больше нико­
му. В Конью. Зачем в Конью, если короткая дорога в Месопо­
тамию шла через Малатию и Евфрат?
Все происходило вполне гуманно. И, Аллах свидетель, не
сапти виноваты в том, что у армян было так много багажа —
больше, чем они могли унести с собой. После того как сапти,
избивая пленников плетьми, ругаясь и проклиная армян, погна­
ли людей дальше, большая часть багажа осталась лежать на до­
роге. Поскольку многие армяне, особенно старики, не могли
идти быстро, удары плетью становились чаще и жестче. Но это
было необходимо, иначе как можно придать большую вырази­
тельность приказу идти дальше? И позже, когда совсем старые
и слабые полностью выбились из сил, их расстреляли, потому
что нельзя бросать отставших на дороге, во всяком случае нель­
зя бросать их живыми, и сапти стало ясно, что в целом они об­
ращаются с армянами вполне гуманно.

Был жаркий июньский день, когда я, сказочник, полетел
вслед самой первой колонне из пяти тысяч армян. У меня не
было тела, и меня не мучила жажда, но я слышал вопли жертв,
которые начали просить воды еще задолго до полудня, после
первых же часов марша. Чем дальше я летел за первой колонной5 тем больше мне бросалось в глаза, как быстро редели ряды
жертв. Все больше и больше старых и слабых, больных и хро­
мых, измученных и изувеченных оставалось на дороге. Их про­
сто расстреливали... О чем я? Да, был жаркий июньский день.
Конечно же он был жарким, и поэтому нельзя было слишком
долго оставлять трупы на дороге. Но Аллах, в своей мудрости и
предусмотрительности, обо всем позаботился. Он послал по пя­
там армян стервятников по небу и бездомных собак — по зем­
ле. И они вовремя оказались на месте, чтобы разорвать на мерт­
377


вых одежду и содрать с их костей мясо еще до того, как насту­
пит тление. Стояла сильная жара. Обычное явление. Зимой
здесь царит страшный холод, а летом — изнурительная жара. За
прожорливыми собаками и стервятниками, глотающими мясо
большими кусками, кралась бакирская шушера и голь да разные
отбросы из окрестных деревень. Они держались на расстоянии,
потому что не хотели связываться с сапти. Они уже обнаружили
брошенный на дороге багаж, подбирали остатки одежды, осо­
бенно головные платки, и все остальное, что не было разорвано
и испорчено, стаскивали с трупов обувь и сапоги. Этому нище­
му отребью было тоже нелегко, потому что почти все они шли
пешком. Среди них были и такие, которые передвигались с тру­
дом; при этом им приходилось защищаться от себе подобных в
борьбе за лучшую добычу. Они дрались до крови с коллегамиконкурентами, и среди них тоже были раненые и убитые. Самые
бедные из мусульман вышли из города, чтобы унаследовать у ар­
мян то, что уготовил им Аллах в стране султанов и коррумпиро­
ванных чиновников. Наследство нескольких столетий. Но они
пришли слишком поздно, потому что сапти уже перерыли весь
багаж и прихватили с собой спрятанные драгоценности. В яро­
сти нищие рвали на трупах платья, чтобы найти зашитое в одеж­
де золото, разгрызали зубами пояса, отрывали каблуки и кое-что
даже находили, но чаще — ничего.
Дома армян были окружены до тех пор, пока последние ко­
лонны не вышли из города. Потом начались грабежи. Перед де­
портацией власти объявили, что дома и недвижимость неверных
будут возвращены им после окончания войны; некоторое время
они даже делали вид, будто могут гарантировать это. На самом
же деле оставленные армянами недвижимость и имущество не
регистрировались; и то, что не успели растащить босяки, оста­
лось властям. Все, что имело хоть какую-нибудь ценность, ис­
чезло там, куда глаза Комитета не заглядывали.
Грабители и мародеры были разочарованы. Некоторые из
них говорили: «Армяне закопали свое золото». Другие утвержда­
ли: «Нет, они взяли золото с собой. Мы должны пойти вслед за
ними по дороге. Они зашили золото в складки одежды и спря­
тали его в обуви». Были и такие, которые кричали: «Нет, армя­
не очень хитры, они наверняка проглотили свое золото, поэто­
му мы должны вспарывать им животы».

378


Нет, не все мусульмане занимались грабежом. Самые умные
побывали у армян раньше, когда глашатаи еще ходили по горо­
ду и было ясно, что час армян пробил. Они скупали по дешев­
ке то, что им было нужно. Многие армяне отдавали этим при­
личным мусульманам некоторые вещи бесплатно, а кое-что
просили сохранить до своего возвращения. К этим приличным
мусульманам я по ошибке причислил и несколько неверных,
ибо за их фальшивым сочувствием сверкали жадные глаза. Сре­
ди них были несколько греков и евреев. Один грек купил пиа­
нино всего за семь пиастров — смехотворная цена. А еврей, ко­
торый стоял рядом с греком и с завистью наблюдал за покупкой,
спросил у бывшего владельца пианино, нет ли у него еще одно­
го — он готов был заплатить за пианино на пиастр больше, но
у армянина не было второго пианино. Грек начал что-то брен­
чать на инструменте, что злило еврея, потому что у него был хо­
роший слух. «Когда-то нам, евреям, жилось очень тяжело, — за­
думчиво произнес он, — но эти времена, слава Богу, прошли».
И он рассказал армянину о погромах в России, о резне, кото­
рую устраивали рыцари Гроба Господня, о жертвах, сгоревших
в пламени испанской инквизиции.
Несколько недель я, сказочник, летал над Анатолией, а по­
том вновь вернулся в Бакир. Я снял свою тень с крюка у Врат
Блаженства, погладил ее и посадил к себе на колени.
— Я сказочник. Называй меня Меддах. Сказки, которые я
тебе рассказываю, совсем не сказки. Это правдивые истории.
И я рассказал моей тени о том, что видел, летая над Анато­
лией.

— Значит, на дороге лежало множество трупов? — спросила
моя тень. — А те, кто мог еще двигаться, шли дальше?
— Два дня они шли по караванному пути в Конью. Их ста­
новилось все меньше и меньше. А дорога становилась все более
пестрой и яркой, потому что была усеяна трупами в разноцвет­
ных одеждах — желтых, коричневых, красных, черных и синих.
Огромное количество платков прекрасного качества и конечно
же головные уборы стариков и шапочки маленьких детей. Мерт­
вые были похожи на верстовые столбы и дорожные указатели.
Так оно, собственно, и было, потому что отряды сапти и четтэ,
которые замыкали колонны, должны были знать, куда им ехать,
в каком направлении идет депортация, где основная дорога.

379


Некоторые замыкающие отряды четтэ на анатолийских ло­
шадях шли вслед за колонной по дороге смерти. Большинство
четтэ уже находилось в горных ущельях Тавра, куда после двух­
дневного пешего перехода по караванному пути свернула колон­
на. Теперь сапти собирались срезать путь и пройти короткой до­
рогой через горы. На горных перевалах и в долинах их также
ждали отряды четтэ.
Да, верно, четтэ знамениты тем, что не любят цацкаться со
своими жертвами. Но они хотели сначала насиловать молодых
девушек, а потом уже убивать, иначе какой смысл убивать жен­
щин и потом насиловать трупы, которые уже не кричат и не ца­
рапаются. Поэтому они сразу убивали лишь пожилых женщин,
маленьких детей и стариков. А с молодых девушек они срывали
одежду и валили их на землю, и земля, несмотря на жаркое ле­
то, солнце, ветер и засуху, была сырой и липкой, так как жен­
щины от ужаса и страха мочились и испражнялись под себя. Но
четтэ не обращали внимания ни на мочу, ни на испражнения.
Они руками месили дерьмо, и это доставляло им удовольствие.
Они демонстрировали женщинам свои обрезанные половые ор­
ганы, покрытые шрамами и мозолями, их мужская плоть выгля­
дела страшно. Насилуя женщин, четтэ часто прибегали к помо­
щи штыков, когда не удавалось попасть во влагалище между
узкими бедрами или если влагалище сжималось от страха. Сап­
ти сразу же последовали примеру четтэ, скинули штаны, но, не
желая связываться с грабителями и убийцами, по-братски поде­
лили между собой тех, кого оставили им четтэ.
Ты не поверишь, но возбуждение охватило всех турок. Даже
у самых старых неожиданно появилась эрекция, и они словно
помолодели. Казалось, крики женщин и ужас в их глазах по-на­
стоящему возбуждали насильников. В ущельях Тавра было жар­
ко и влажно, хотя желтое солнце выглядывало из-за облаков не
часто.
Где были в это время курды? Я не знаю. Власти давно под­
няли их на ноги, потому что именно им собирались приписать
всю эту бойню. Они появились, когда остатки пятитысячной ко­
лонны уже глубоко проникли в курдские районы. Курдам пре­
доставили полную свободу. Власти обещали им хорошую добы­
чу, об этом знали и конвоиры. Сотни курдов спустились из
380


своих горных поселений, на лошадях и пешком, крича и улю­
люкая. Они палили в воздух из старых ружей, будто хотели на­
гнать страх не только на жертв, но и на их охранников. Турки
действительно боялись курдов. Никто не хотел с ними связы­
ваться. Курды появились днем, когда солнце еще не спряталось
в большой черной палатке, и начали насиловать всех оставших­
ся женщин. Лавина курдов налетела на женщин, как морская
волна на отмель. Женщин оттаскивали, насиловали и после это­
го перерезали им горло: может, потому, что они были уже мерт­
вы, а может, потому, что это были старухи и курдам не нрави­
лось их насиловать.
Курды прихватили с собой всю одежду и обувь жертв. Охра­
на не возражала. Сапти считали, что все равно летом никто не
простудится и оставшихся в живых можно гнать дальше голы­
шом и босиком. В Конье их предстояло сдать местным сапти,
которые погонят их дальше в Месопотамию. Хоть кто-нибудь,
как это было предусмотрено планом, должен был дойти до Ме­
сопотамии, ведь правительство вело речь о переселении. А ка­
кое же это переселение, если ни один из переселенцев не до­
стигнет пункта назначения?

— Вдруг, — сказал я, Меддах, своей тени, сидевшей у меня
на коленях, — вдруг, мой ягненочек, командиру отряда сапти
пришло в голову, что голые люди где-то припрятали золото и
драгоценности. Но где они могли спрятать, если были голые?
— И вот, — сказал я, Меддах, — в поисках золота сапти на­
чали копаться в волосах жертв, особенно в больших пучках во­
лос. И поскольку в женских прическах они нашли очень мало
золота, они открывали жертвам рты и просовывали пальцы чуть
ли не до желудка, потому что полагали, что желудок у армян
только для того и существует, чтобы прятать в нем золото. Они
вспарывали жертвам животы и ковырялись в вывалившихся
кишках, совали пальцы в задний проход и влагалище, внима­
тельно проверяли экскременты. Иногда сапти и четтэ действи­
тельно находили золото.
Командир конвоя, чауш, фельдфебель, сказал одному из чет­
тэ: «Армянки, особенно матери, имеют дурную привычку пря­
тать наше турецкое золото, чтобы потом покупать на него хлеб

381


для своих выродков, если им удастся выкакать это золото неза­
метно для нас».
«Но где же тут можно купить хлеб, чауш-ага? — спросил четтэ. — И где они могут незаметно покакать, если мы проверяем
каждую кучу дерьма? И какой смысл покупать этим выродкам
хлеб, если они уже мертвы?»
«Не все, — сказал чауш. — Некоторые еще живы».
Чауш с недоверием отнесся к аргументам четтэ.
«Ты не знаешь армян, — сказал он, обращаясь к четтэ. —
Они хитры. Даже их дерьмо не откроет нам тайны армян».
«Это правда, — согласился четтэ. — И после смерти они хра­
нят свои тайны».
«Точно, — сказал чауш. — Правда и то, что стервятники и
собаки знают больше нас».
«То есть как, чауш-ага?» — заинтересовался четтэ.
«Я готов поспорить с тобой, — сказал чауш, — что стервят­
ники и собаки сожрали не только внутренности мертвецов, но
и все то, что в них было. И золото тоже».
«Ты действительно так считаешь, чауш-ага?»
«Да», — ответил чауш.
«Тогда надо перестрелять всех стервятников и собак и обсле­
довать их», — сказал четтэ.
«Да, надо бы», — согласился чауш.

Я еще долго беседовал с моей тенью, и я рассказывал ей о
сотнях тысяч стариков, женщин и детей, которые шли колонна­
ми из Кайзери и Муша, Трапезунда и Эрзнка, других городов.
— Целый народ находится сейчас в пути, — сказал я. — Их
просто гонят сапти. Некоторые шли недолго, так как их рас­
стреляли уже на городской окраине, многих забили до смерти
кирками и штыками, а остальные бредут дальше.
— Значит, они идут со всех сторон?
— Со всех сторон, — подтвердил я. — Хотя я точно не знаю,
сколько на свете существует сторон.
— А в каком направлении их гонят?
— Ни в каком, — сказал я. — В том-то и дело. Рано или позд­
но дороги кончаются, цель расплывается, а они уходят в никуда.

— И тем не менее хоть какая-то цель должна быть. Я долго
парил в воздухе, и, так как мое зрение лучше, чем зрение гор382


ных орлов, я увидел с высоты, как немногие выжившие пересе­
кают Евфрат. Они плетутся, подгоняемые ударами плетей, по
пустыне, лишенной какой-либо растительности и лысой, как
голова мухтара из Йеди-Су. Эта пустыня, казалось, поглотила
все, что Господь Бог на ней вырастил, поглотила даже горы и
спрятала их под слоем песка. Там находились палаточные лаге­
ря и бараки. И те немногие, которые дошли туда, были собра­
ны вместе и брошены без воды и пропитания.
Я слышал крики людей, измученных жаждой и голодом. И я
слышал смех беспощадного желтого солнца, висящего посреди
безоблачного синего неба. И я слышал, как они кричали. И я ви­
дел мертвых младенцев, сосущих высохшие груди своих матерей.
— Но ведь мертвые младенцы не могут сосать?
— Со стороны это выглядело так, — сказал я. — Я видел ма­
терей с безумными глазами. Я видел, как некоторые из них ели
мясо своих мертвых детей, чтобы утолить голод, и пили кровь
своих мертвых детей, чтобы утолить жажду.
Когда я все это рассказывал, между мною и моею тенью чтото мелькнуло, и я подумал: это, наверное, последняя мысль Товмы Хатисяна. Его что-то беспокоит.

9
— Я вижу одного бакирского сапти, — начала последняя
мысль. — Этот сапти выглядит немного иначе, чем прочие. У
него другие глаза.
— Я его тоже вижу, — сказал я. — У него глаза армянина, и
каждый турок, кто заглянет ему в глаза, поймет это.
— Он идет по армянскому кварталу, — сказала последняя
мысль, — вдоль покинутых домов и закрытых лавок. Его глаза
полуприкрыты, но иногда он их широко раскрывает. Он пыта­
ется идти, не привлекая к себе внимания, медленно, словно вы­
шел на прогулку.
— Кто не хочет выделяться из толпы, тот как раз и обраща­
ет на себя внимание людей, — сказал я. — Движения этого
странного сапти какие-то неестественные. Он не должен пере­
игрывать, подчеркивая свою естественность.
— Кто этот человек?

383


— Сейчас увидим, потому что он как раз приближается к
Вратам Блаженства. Скоро он будет здесь.
Сапти с армянскими глазами замедляет шаг. Такое ощуще­
ние, будто он устал и хочет отдохнуть. Но он не заходит в ко­
фейню, так как сейчас время Рамадана и она откроется после
выстрела пушки с цитадели — этот выстрел прерывает пост на
ночь. Хозяин кофейни, каведжи, сидит на своей подушке перед
входом. И он кричит сапти:
— Эй, сапти-ага! Аллах послал мне свежие зеленые зерна ко­
фе, и я уже их как следует пожарил. Они сейчас замечательно
пахнут и стали такие коричневые и блестящие, как смеющиеся
глаза невесты под фатой. Но пока Рамадан, сапти-ага. Приходи,
когда солнце спрячется, и я приготовлю тебе такой кофе, кото­
рый снимет любую усталость.
Но сапти лишь улыбается и ничего не отвечает.
Тем временем муэдзины начинают зазывать верующих в ме­
чети. По календарю франков сегодня Т1 июля. Идут последние
дни Рамадана, и, как это обычно бывает, в такие дни больше
верующих стремятся в мечети на совместные молитвы. Зов му­
эдзина становится проникновеннее, хотя он повторяет то, что
знает каждый: «Аллах Акбар. Господь велик. Я свидетельствую,
что нет Бога, кроме Аллаха. Я свидетельствую, что Мохам­
мед — пророк его. Все на молитву! Все славьте Господа! Аллах
Акбар. Ла илах илла‘ллах. Господь велик. Нет Бога, кроме Ал­
лаха». И поскольку сейчас праздник, и тем более Рамадан, я,
сказочник, слышу, как муэдзин продолжает свои призывы. Я
слышу, как он взывает: «Вкушайте, вы, верующие, мудрые,
нуждающиеся, путешествующие и зависящие от воли Его, и
скажите тому, что вы вкушаете: “Мы вкушаем тебя по воле Ал­
лаха, и мы не просим слов благодарности от тебя, и не просим
взаимности”».
Сапти с армянскими глазами дошел до Врат Блаженства. Под
сводом ворот вновь была толкотня; люди собрались здесь потому,
что власти — а они не делали этого уже долгое время — повесили
очередных трех человек и всем хотелось поглазеть на казненных.
Бедняки, покинув свои хижины и пещеры за пределами городских
стен, направлялись в город на вечернюю молитву, и у Врат Бла­
женства возникла давка. Сапти остановился перед слепым нищим,
который сидел как застывшая статуя: одна рука на колене, а дру­
гая ладонью кверху на нищенском платке. Сапти долгое время сто­
384


ял безмолвно перед слепым, нищий это почувствовал, забеспоко­
ился и в страхе начал ощупывать руками сапоги сапти, затем брю­
ки, словно пытаясь выяснить, кому они принадлежат.
— Это я, — сказал сапти, — Вартан Хатисян.
— Вартан Хатисян?
— Да, — ответил сапти.
— Вартан-эфенди! — воскликнул слепой. — Слава Аллаху!
Ты жив.
Уже почти стемнело. Я, сказочник, вижу, как нищий подает
знак сапти, и слышу, как они оба шепчутся, и поэтому я тоже
начинаю нашептывать кое-что в ухо последней мысли.
— Послушай, — говорю я тихо, — твоему отцу следует быть
осторожным, потому что у Врат Блаженства крутятся шпики,
стукачи и палачи, и вообще здесь не рекомендуется так долго
находиться, особенно тем, у кого глаза армянина.
И мы втроем, моя тень, я и последняя мысль Товмы Хатисяна, видим, как странный сапти поворачивается спиной к ни­
щему и сливается с толпой верующих мусульман.
— Он идет вместе с ними в одну из мечетей, — говорю я, —
в мечети в этот час он меньше будет выделяться, потому что,
мой ягненочек, твой отец не единственный человек в военной
форме.
— Да, я это вижу, — отвечает последняя мысль. — Мой отец
не единственный. Среди верующих много сапти в форме.
— Я полагаю, что твой отец договорился с нищим. Они на­
верняка вскоре встретятся в молельне или во дворе мечети, где
верующие совершают омовение.

Мы втроем наблюдали за твоим отцом, выдающим себя за
сапти. Он стоит в дворике перед мечетью Святого покрова, и мы
видим, как правильно он выполняет все предписанные омове­
ния, словно делал это всю жизнь, — наверное, научился у Гёг
Гёга и турок из Йеди-Су. Твой отец ничем не выделялся среди
других. Не выделялся он и во время молитвы в мечети. Твой
отец выпевал вечернюю молитву и совершал ритуал, как и все
остальные, и на коленях взывал к Аллаху, хотя, я уверен, обра­
щался при этом к Христу. Так же, как и все остальные, он уст­
ремил свой взгляд в спину имама, который стоит перед Киблой,
указывающей правоверному мусульманину, в каком направле­
нии надо молиться и бить поклоны. Имам словно выталкивает

385


из себя резкие возгласы, взывая к Аллаху. Имам приставляет
большие пальцы рук к ушным мочкам, растопыривает осталь­
ные пальцы, рыдает и зовет своего Бога, бьет поклоны, склады­
вает руки на животе, а потом на коленях, прогибаясь всем те­
лом; в то же время он постоянно поглядывает в сторону, будто
пытаясь одновременно увидеть и святую хиджру*, и махди, ко­
торый мог бы приоткрыть ему тайну рая. После молитвы твой
отец стоит в некоторой растерянности во дворике перед мече­
тью. Некоторые набожные турки заговаривают с ним, думая, что
он один из тех, у кого нет семьи, но которые не хотят сегодня
спать в казарме; может быть, один из чужих сапти, которых так
много в городе. К твоему отцу обратился седой старик: «Сын
мой, во время Рамадана нехорошо оставаться одному, а мой дом
открыт каждому верующему». Но твой отец покачал головой и
сказал: «Знаю, что огорчу тебя своим отказом, но я уже пригла­
шен. И тех, кто меня пригласил, я не могу обидеть».
И тут твой отец увидел слепого нищего.
Мы внимательно следим за твоим отцом, который вместе с
нищим медленно скрывается в вечерних сумерках. Нищий ведет
его, постукивая своей палочкой, сначала к Вратам Блаженства,
потом дальше, за город, к хижинам бедняков.
Жилище нищего представляло собой большое помещение
без окон. Веселый огонь играл в тонире, который турки называ­
ют тондыр. В доме было несколько женщин и детей. Он один
содержал всю семью. Его внук Али тоже был там.
— Этот человек вернулся с того света,
сказал нищий. —
Он мой гость.

Каждый кусок пищи, который турки едят после захода солн­
ца в дни поста, они сопровождают возгласом «Бисмилла», что оз­
начает «Во имя Господа». Так было и в семье нищего. И твой
отец тоже говорил «Бисмилла», хотя думал при этом о Христе.
Твой отец наслаждался едой, но ел довольно торопливо, потому
что долго голодал. Особенно налегал он на многочисленные ос­
трые и пряные закуски. Нищий то и дело подкладывал ему в де*Хиджра — переселение Мухаммеда и его приверженцев из Мекки
в Медину в сентябре 622 года, объявленное затем началом мусульман­
ского летосчисления.

386


ревянную тарелку. Одна из женщин носила еду на подносе-софра, и твой отец, не смущаясь, брал себе довольно много. После
еды они сели на землю рядом с тондыром. Нищий задул кероси­
новую лампу, и лишь отблески пламени тондыра изредка осве­
щали их лица. Отблески были такими яркими, что, казалось, мог
бы видеть даже слепой, но он ничего не видел, хотя твой отец
думал, что глаза нищего видят больше, чем глаза иных зрячих.
— Это случилось неожиданно, — сказал твой отец. — Мы
ехали цугом по узкому горному перевалу. Вдруг курды начали
стрелять.
— Ты знал, что это были курды?
— Нет, не знал.
— Я подослал этих курдов, — сказал слепой.
— Знаю. Но узнал я об этом позже.
— От сына шейха?
— Да, — ответил твой отец.
— Потом курды отвезли меня в ближайшую деревню, в ко­
торой остался всего один армянин, кузнец — его сапти остави­
ли в живых, потому что он был им еще нужен. Курды перебили
в деревне всех сапти — их было мало, а затем привели армян­
ского кузнеца и приказали ему снять с меня оковы.
— Ты был закован в кандалы?
-Да.
— А крестьяне тебя видели?
— Нет, — сказал твой отец. — Была глухая ночь.
— А армянин? Он-то тебя видел?
— Армянин меня не выдаст, — сказал твой отец.
— Потом я прятался некоторое время в горах. Курды дали
мне мундир одного из убитых сапти, пару сапог и шапку. Лишь
документы убитого сапти они мне не дали.
— Это было ошибкой.
— Да, — сказал твой отец. — Но это связано с тем, что сын
шейха просто бесится от всего, что выглядит как документ с пе­
чатью. Сын шейха приказал сжечь все бумаги.
— Вместе с ними и документы деревенского сапти?
-Да.
— Жаль, — сказал слепой.
— Да, — согласился твой отец.

387


— А что курды сделали с трупами?
— Они сняли с них одежду, а тела сбросили в ущелье.
— Глубокое?
— Очень глубокое.
— А трупы сапти из деревни?
— Армянин должен был их захоронить.
— Кузнец?
-Да.

— И как же ты теперь без документов?
— Еще не знаю.
— Тебе нужно достать новые документы.
-Да.
— В Бакире был один армянин, который делал фальшивые
документы, — сказал слепой, — его звали Геворг Акопян. Мас­
тер своего дела. Я знаю, где он жил — в тупике, где торгуют вой­
локом и фетром, непосредственно за баней-хамамом. Но не ду­
маю, что ты его найдешь, — они расстреляли всех мужчин,
оставив лишь некоторых ремесленников и людей, нужных вали.
Кое-кто, правда, сумел спрятаться.
— Может, он еще там? — спросил твой отец. — Его могли
занести в список ремесленников и нужных людей.
— Он был печатником, — сказал слепой. — А печатники
иногда бывают нужны. Может, он действительно еще там.

— Ты был в Йеди-Су?
— Нет, — ответил твой отец. — Если власти будут меня ис­
кать, то прежде всего в Йеди-Су. Я думаю, они меня там и ждут.
— Тебя никто не ищет, — сказал слепой.
— Откуда ты это знаешь?
— Знаю, — сказал слепой.
— Ты уже в списке мертвых, — сказал слепой. — Они тебя
больше не ищут.
— Это было написано в газетах?
— Газеты не пишут о том, что хотят скрыть. Но сапти, слу­
жащие в Хюкюмете и в тюрьме, большие болтуны.
— И ты с ними разговаривал?
— Да, Вартан-эфенди.
— И они тебе это сказали?
— Они мне много чего рассказали.
388


— Вообще-то я пришел в Бакир, чтобы вызволить жену из
женской тюрьмы, — сказал твой отец. — Хотя не знаю, как это
сделать. Но я думал, может быть, Мехмед-эфенди что-нибудь
посоветует?
— Мне действительно кое-что пришло в голову, — сказал
слепой. И, говоря это, он смотрел твоему отцу прямо в лицо,
смотрел так, словно его потухшие глаза видели напряженное ли­
цо собеседника и огоньки в армянских глазах мужчины, выда­
вавшего себя за турецкого сапти.

— Я знаю, что твоя жена была в женской тюрьме, —- сказал
Мехмед-эфенди. — Мне сообщили об этом сапти. Они захвати­
ли твою жену в качестве заложницы.
— Да, — подтвердил твой отец. — Ее и неродившееся суще­
ство в ее животе.
— Правильно, — сказал слепой.
— Да, — кивнул твой отец.
— Но ты напрасно пришел в Бакир, — сказал слепой. — Для
всех ты уже мертв. Мюдир тоже так считает. И не может шан­
тажировать мертвеца при помощи заложницы, даже в том слу­
чае, если это собственная жена покойника, носящая под серд­
цем его ребенка.
— То есть как?
— Тюрьмы переполнены, — сказал слепой, — и поэтому они
всех отпустили домой, и твою жену тоже. Ведь ее уже нельзя бы­
ло использовать в качестве заложницы. Так практичнее, пони­
маешь, ведь армяне все равно будут депортированы. И вместо
того чтобы кормить их в тюрьмах за счет государства, почему бы
не отправить всех по домам в свои города и деревни, чтобы по­
том собрать их вместе.
— Значит, моей жены уже в тюрьме нет?
— Они ее отпустили, — сказал слепой. — Я был у сапти, ко­
торый дежурит перед воротами женской тюрьмы. И поскольку я
всего лишь старый слепой старик, они со мной поговорили.
Сейчас, когда начался Рамадан, сапти стали совестливыми: они
начали подавать нищим, дабы умилостивить Аллаха, стали мно­
го беседовать с нами. И когда я спросил о твоей жене, они мне
все рассказали.
— Значит, она опять в Йеди-Су, — сказал твой отец.
И слепой согласился:

389


— Да, она вернулась в Йеди-Су. И если жителей деревни еще
не депортировали, то, значит, твоя жена там.

— Ты же знаешь эту деревню, — сказал твой отец. — Она
очень далеко и затеряна в горах, о ней уже однажды забыли,
когда гамидие Абдул-Гамида начали резню.
— Я помню. Если на то есть воля Аллаха, то о ней забудут и
в этот раз. Когда-нибудь ты вернешься в Йеди-Су свободным
человеком и найдешь там свою жену и своего сына, который к
этому времени, может, уже родится.
— Прекрасная мечта, — сказал твой отец, вздохнул и при­
крыл глаза. Какое-то время его лицо казалось счастливым, и
только я, сказочник, знал, что он в это не верит.
В течение вечера они говорили о разном, в том числе и о ре­
сторане «Айастан», который был уже несколько месяцев закрыт.
Твой отец осторожно попытался выяснить у старика, кто из его
бакирских родственников остался в живых, но слепой, который,
казалось, знает все, не смог ему помочь. Он лишь сказал:
— Если кто-нибудь из ваших и остался в городе, то он не вы­
совывается. Но рано или поздно они дадут о себе знать.
Затем они легли спать на полу. Твоему отцу снились кошма­
ры, и он часто просыпался. И один раз он заметил, что слепой
стоит рядом с ним на коленях.
— Тебе снятся дурные сны? — спросил слепой.
— Мне приснились повешенные под Вратами Блаженства.
— Их трое, — сказал слепой.
— Это армяне?
— Нет. Два турка и курд, простой грузчик с базара.
— И что они совершили?
— Они прятали у себя армян.
— А это запрещено?
— Конечно, запрещено. Ты разве не знаешь, глашатаи-мюнади от имени правительства объявили, что каждый мусульма­
нин, спрятавший армянина, будет казнен.
— Нет, я этого не знал, — сказал твой отец.
— А еще мне приснился мой брат, — сказал твой отец. —
Лишь в последнее утро в тюрьме, незадолго до того, как меня
увели сапти, я узнал, что его повесили.

390


— Тиграна, сапожника?
-Да.
И слепой рассказал Вартану историю с сапогами.
— Я не знал, что это были сапоги твоего брата. Лишь когда
я их пощупал, понял, — сказал нищий.
— Ты их продал?
— Нет, — сказал нищий. — Я оторвал каблуки, но в них не
было золота. Да и козлиная кожа была уже истерта и в царапи­
нах. И тем не менее когда-то они были лучшими сапогами во
всем Бакире.
— Да, — вздохнул твой отец.
— Я сохранил эти сапоги для тебя, — сказал слепой. — Ты
можешь надеть их завтра утром.
— Оставь их себе.
Твой отец долго не мог заснуть. Вновь и вновь в темноте по­
являлись лица трех повешенных, которые не были армянами:
два турка и один курд. И в ночной тиши мусульманского поста
он спросил себя: «Интересно, были еще другие турки и курды,
которые помогали армянам?»

Ранним утром, до восхода солнца, его разбудили барабаны хо­
джи, зовущие верующих к завтраку. Ходжа четыре раза стукнул
своей палочкой в дверь хижины. Твой отец, спросонья и толком
не поняв, где находится, услышал слова благословения ходжи, от­
ветственного за своих овец в этом бедняцком квартале. Ходжа,
стоящий за дверью, видимо, знал нищего хорошо. Он прокричал
несколько раз: «О Мехмед, о Мехмед! Это была счастливая ночь.
Вставай, Мехмед, скоро начнется дневной пост. Аллах велик, и
Мохаммед — пророк его. Да будет славен Он, Создатель земли».

10
Твой отец никогда в жизни не ел в такую рань и так много.
Завтрак мусульман во время Рамадана всегда обильный — ведь
надо наесться на весь день. Турки ели много и быстро. Но как
только вставало солнце и залп пушки в цитадели на горе возве­
щал о начале дневного поста, надо было немедленно прекратить
завтрак, и потом разрешалось только прополоскать рот.

391


До того как твой отец тронулся в путь, он задал слепому во­
прос, что мучил его ночью, после того, как он увидел во мраке
лица трех повешенных, три мертвых лица, у которых никогда не
было армянских глаз.
— Многие мусульмане помогают сейчас армянам, — ответил
слепой. — Просто их никто не видит.
— Мы их видим на виселицах.
— Да, — согласился слепой.
— Их будет больше?
— Многих арестовали. И многие будут повешены.
— А среди этих мусульман есть известные люди?
— Да, встречаются. Представь себе, среди них старший пи­
сарь бакирского мюдира.
— Старший писарь?
-Да.
— Он прятал у себя армян?
— Нет. Он просто помогал им достать фальшивые доку­
менты.
— Это опасное дело.
— Совершенно верно, Вартан-эфенди.
— Жаль, что его арестовали, — сказал отец. — Мне сейчас
очень нужны документы.

По пути Вартан думал о старшем писаре и вспомнил, что во
время допросов в кабинете мюдира старший писарь иногда както странно на него смотрел. «Когда его повесят, — подумал Вар­
тан, — меня уже не будет в городе».
Твой отец осторожно пытался выяснить насчет того армяни­
на, который мог бы сделать ему фальшивые документы. Но то­
го давно уже арестовали. На базарах ему удалось найти адреса
посредников и людей, подделывавших документы, но, когда он
стучался в их двери, каждый раз выяснялось, что их нет дома. В
конце концов Вартан решил пойти по единственному оставше­
муся пути — он пошел в американское посольство.

Американский консул был маленьким, ничем не примеча­
тельным пожилым человеком. По его жестам и вообще по ма­
нере говорить даже моя тень легко догадалась, что он не из тех
американцев, что нарисованы в турецких книжках. Последняя
мысль, которая прошмыгнула между мной и моей тенью вслед
392


за твоим отцом через приемную мимо секретарши в кабинет
консула, тоже заметила, что это был не обычный американец.
Но ведь и Вартан Хатисян тоже не был обычным американцем.

— Этот американский консул — грек, — сказал я последней
мысли и своей тени. — Он грек из Смирны, один из тех, кто
когда-то уехал из страны. Он говорит на многих языках, в том
числе и по-турецки. И кроме того, знает, как надо общаться с
турецкими властями.
— А как насчет дела Хатисяна?
— Оно не пылится в шкафу среди папок, а лежит раскрытое
на столе.
— Так, значит, он в курсе всего?
— Конечно же в курсе. Уже несколько месяцев, как он безу­
спешно пытается сделать что-либо по этому делу.
— А американская пресса?
— Дело Хатисяна получило большую огласку. Несколько не­
дель подряд в американской прессе публиковались сообщения
об этом странном деле, до тех пор, пока военные события не
вытеснили все остальное.
— И дело Хатисяна тоже?
— Да. У ежедневных новостей короткая жизнь.
— А консул? — спросила последняя мысль. — Он знал мое­
го отца?
— Он встречался с ним два раза, и оба раза в ресторане
«Айастан», где считался постоянным клиентом и всегда имел
зарезервированный столик. У консула были дружеские отно­
шения с хозяином ресторана.
— С братом моего отца?
— Да, с Айказом.
Консул не удивился, когда напротив своего письменного
стола увидел живым записанного в покойники Вартана, да к то­
му же еще в форме турецкого сапти.
— Вас кто-нибудь узнал, когда вы входили? — спросил он.
— Нет, — ответил твой отец.
— О вас забыли, — сказал консул. — Вы уже не существуете.
— Да, — кивнул твой отец.
— Мировая пресса тоже о вас забыла. Вы стали таким же не­
интересным, как и все те, кто туркам больше не нужен.

393


— Это хорошо, — сказал твой отец. — Значит, теперь они
меня не ищут.

— Мы можем вас тайно вывезти из страны, — сказал кон­
сул. — Это будет непросто.
— А мою семью, в частности жену и ребенка?
— Их мы не сможем вывезти.
— Мой сын еще не родился, — сказал твой отец.
— Понимаю, — кивнул консул.
— Я не могу бросить жену и сына, — сказал твой отец. — Я
что-нибудь сделаю для них, хотя еще не знаю, что именно.
— Да, — кивнул консул.

— Я мог бы вам достать новый паспорт, — сказал консул. —
Но на это нужно несколько недель, потому что в данный мо­
мент у меня нет бланков паспортов. Я должен сначала их зака­
зать. Для всего нужно время. Вы можете подождать?
— Нет, — сказал твой отец.
— Для паспорта нужна еще фотография.
— Настоящая фотография?
— Конечно, настоящая.
— Не получится, — сказал твой отец. — И ждать я тоже не
могу. Мне нужно ехать к жене. И к сыну. Мы хотим назвать его
Товма.
— Товма?
— Товма.
— Где они?
— Они были в тюрьме.
— Знаю, — сказал консул.
— Сейчас — дома.
— В деревне, значит. Как там она называлась?
— Йеди-Су.
— Йеди-Су, деревня Седьмой воды? — попытался пошутить
консул.
— Или Семи родников, — сказал твой отец.
Консул улыбнулся.
— Если жителей деревни не депортировали, — сказал кон­
сул, — то, может быть, у вас еще есть шанс увидеть их обоих жи­
выми, вашу жену и сына.

394


— Мы хотим назвать его Товма, — повторил твой отец.
— Да. Я знаю, — сказал консул.

— Деревня расположена в стороне от караванного пути, —
объяснил твой отец. — О ней однажды уже забыли, во время
резни при Абдул-Гамиде.
— И вы думаете, ее могли еще раз забыть?
— Я не знаю, что и думать, — ответил твой отец.
— Ну ладно, — сказал консул. — Если вы хотите вернуться в
деревню, то слушайте меня внимательно. Вы ведь знаете, что
произошло в Ване?
— Восстание?
— Это было не восстание, — сказал консул. — Просто армя­
не отказались добровольно идти на расстрел и не соглашались
на депортацию. Они оборонялись, и им даже удалось некоторое
время успешно защищать свой квартал. Но потом они конечно
же были окружены. К счастью, тогда, в мае, пришли русские. А
вместе с русскими и добровольные отряды армян. Они прибы­
ли даже раньше.
— Значит, город был освобожден?
— Да, — сказал консул. — Это было в середине мая. А поз­
же турки начали контрнаступление и вновь захватили Ван.
Большинство армян бежало вместе с русскими, а те немногие,
что остались, были уничтожены.
— Ван, — вздохнул твой отец.
— Ван, — подтвердил консул.
— И что теперь с Ваном?
— Русские его снова недавно взяли. Но я вам не только это
хотел сказать. Русские сейчас начали наступление. Ожидается
большой прорыв. Если мои расчеты оправдаются, к началу осе­
ни они займут все эти районы.
— Значит, русские могут дойти до Бакира?
— Да, — сказал консул.
— Хочу предложить вам следующее, — сказал консул. — За­
бирайте свою жену и сына, пока сапти не перебили мужчин де­
ревни и не угнали всех женщин, детей и стариков. Но вы долж­
ны поторопиться. Приведите жену с вашим еще не родившимся
сыном в наше консульство. И вы сами тоже можете остаться
здесь. Никто не посмеет вас здесь арестовать или депортировать.
Никто не решится вытащить вас отсюда — консульство находит­

395


ся под дипломатической защитой и является территорией Со­
единенных Штатов.
— А что мы должны здесь делать?
— Дожидаться русских.
— Дожидаться русских?
— Да.
— А потом?
— Потом мы перевезем вас, вашу жену и сына в один из ос­
вобожденных черноморских портов, быть может в Трапезунд,
который к тому времени будет очищен от турок, или же еще
дальше, в какой-нибудь старый русский порт. Там мы посадим
вас на американский корабль.
— Да, — согласился твой отец.
Консул кивнул и тоже сказал:
— Да. — Затем продолжил: — Но надо торопиться. Я раздо­
буду вам быстроходную лошадь, несколько одеял и провиант.
Не теряйте времени!
— Хорошо, — ответил твой отец.
И тем не менее некоторое время они еще сидели вместе, по­
тому что консул не хотел, чтобы они вышли на улицу до наступ­
ления темноты.
— Моргентау сделал все возможное, чтобы достучаться до
совести Энвер-паши, — сказал консул. — А Моргентау — это
голос Америки.
— Я уже слышал о Моргентау, — заметил твой отец.
— Один немецкий пастор, по имени Лепсиус, тоже говорил
с Энвером и заступался за армян.
— Лепсиус?
— Да, — сказал консул. — Этот Лепсиус — настоящий тев­
тонский святой. Немецкий консул в Бакире говорил мне, что
именно Лепсиус и является истинным голосом немецкой нации.
— А голос кайзера?
— Это не истинный голос немецкой нации.
— Сейчас только немцы могут помочь армянам, — сказал
консул. — Они ведь главные союзники турок. Одного серьезно­
го предупреждения со стороны кайзера в адрес Комитета было
бы достаточно, чтобы остановить резню. Но кайзер молчит.
Молчит и немецкая пресса.

396


— То есть с немецкой стороны ничего не предпринимается?
— Это не совсем так, — сказал консул. — Есть ведь и такие,
как Лепсиус. В министерство, в Берлин, постоянно отправляют­
ся депеши немецких консульств и немецкого посольства с сооб­
щениями о резне. Есть обращения в адрес Комитета единства и
прогресса с мягкими увещеваниями от имени кайзера и высше­
го военного начальства. Над этими обращениями в Комитете
просто смеются — в Константинополе прекрасно знают, что
немцы не станут прибегать к решительным действиям и не бу­
дут вмешиваться во внутритурецкие дела.
— Значит, реальной помощи от немецкого кайзера не будет?
— Не будет.
— Эти немцы — культурный, но странный народ, — сказал
консул. — Иногда кажется, будто совесть их поэтов и мыслите­
лей сбежала и скрылась за моноклями генералов, чтобы оконча­
тельно исчезнуть и быть растоптанной солдатскими сапогами.
— Помощи от них не будет, — сказал твой отец.
— Не будет, — подтвердил консул.
— Американское правительство, — сказал консул, — дало по­
нять туркам, что новые факты резни не останутся без последст­
вий — я имею в виду нейтралитет нашей страны. Турки знают, что
в американских газетах и журналах статьи о резне оттеснили даже
сообщения о военных действиях в Европе. Они знают также, что
наши военные нажимают на президента, чтобы он предпринял
конкретные шаги и остановил турок. Но, поверьте мне, все это
приносит мало пользы. Видимо, уничтожение армян является пер­
воочередной задачей Комитета. Иногда кажется, что для турок это
гораздо важнее, чем события на фронте и нейтралитет Америки.
— Это невозможно понять, — сказал твой отец.
— Никто не может этого понять, — согласился консул.

И консул добавил:
— Сообщения о резне лежат на моем письменном столе. В
последнем сообщении, — продолжил консул, — речь идет о
двадцати пяти тысячах убитых армян в ущелье Кемах. По этому
ущелью течет Евфрат. Двадцать пять тысяч! Это цифры, но мы
не знаем, насколько они верны. Резня, якобы, в основном осу­
ществляется курдами. Но сапти и четтэ тоже в этом замешаны.
И, как нас информируют, в резне участвуют кавалерийские пол­
397


ки регулярной турецкой армии. Пишут, что маленьких детей
просто выбрасывали в Евфрат. А матери сами прыгали в реку
вслед за ними. Многие женщины собственноручно топили сво­
их детей, боясь, что курды просто перережут их. Сообщается, что
в Евфрате сейчас плавает столько трупов, что турецкие кавале­
рийские полки по пути к южному фронту не могут переправить­
ся через реку, так как лошади пугаются, а солдат мутит от вида
мертвецов, плывущих по реке. В моем сообщении написано, что
Евфрат и его притоки такие же красные, как ручейки крови на
бойнях больших городов. Вы когда-нибудь были на такой бойне?
— Нет, большую бойню я не видел, — сказал твой отец. — В
нашей деревне животных резали по одному. И делали это за ты­
ном.

— Все так и было, — сказал я, Меддах. — Консул раздобыл
резвого скакуна, одеяла, провиант, бурдюки с водой и вином,
таблетки хинина и прочее, что могло потребоваться в пути. И
твой отец, полностью снаряженный, с наступлением темноты
покинул город. У него было все, что должно быть у простого
сапти, не было лишь оружия и документов.
Твой отец понимал, что безоружный всадник в горах привле­
кает внимание. Бросалось в глаза и то, что он ехал один, ведь
сапти редко ездили в одиночку, и даже сапти из Йеди-Су не по­
кидал деревню без сапти из соседних деревень. Твой отец дей­
ствовал осторожно. Консул дал ему несколько тряпок и старый
мешок из-под муки, а также большой нож, чтобы разрезать ме­
шок. Твой отец разрезал мешок и обмотал мешковиной копыта
лошади. Он скакал всю ночь. Днем он прятался и спал в ущель­
ях. Отец твой действовал как армянские фидаи, легендарные
борцы за свободу Армении, которых курды боялись больше
дашнаков. В начале столетия а фидаи говорили, что они тайком
перебирались через персидскую границу, чтобы отомстить курд­
ским бандитам; и появлялись они именно в тот момент, когда
курды нападали на какую-нибудь деревню, убивали мужчин и
угоняли женщин. Фидаи тоже передвигались по ночам, а днем
отсыпались в своих тайных убежищах. Вот почему никто не мог
уследить за их перемещениями.
На дорогу понадобилось гораздо больше времени, чем рас­
считывал твой отец. Путь по территории, заселенной курдами,
398


был нелегким: на головокружительной высоте горные тропы из­
вивались среди голых отвесных скал. Лошадь часто спотыкалась
и храпела от страха на краю зияющих обрывов. Твой отец креп­
ко держал поводья в руках и шептал лошади что-то тихое, успо­
каивающее и нежное. Поездка длилась два дня и две ночи. Кон­
сул дал твоему отцу сигарет в дорогу, но он так и не решался
закурить, опасаясь, что курды могут заметить дым. Днем спал он
очень беспокойно и большей частью просто дремал. А всю ночь
напролет был в седле.

К концу второй ночи он был уже недалеко от Йеди-Су. От
нетерпения и страха, что его семью могли депортировать, он
безостановочно погонял лошадь, надеясь приехать в деревню до
рассвета. Но рассвет наступал быстрее, намного быстрее, чем
могла двигаться по каменистой извилистой горной тропе споты­
кающаяся лошадь. Уже начало светлеть небо, стали просыпать­
ся птицы, слышалось их первое утреннее воркование. Освобо­
дившееся от ночных пут, еще полусонное солнце высунуло свою
огненно-красную главу из-за горизонта. Но твоего отца это уже
не беспокоило. Когда солнце наконец взошло и засияло над Се­
мью родниками, он въехал в новый день. Он уже забыл об ос­
торожности — твоему отцу чудилось, будто его зовет беременная
жена; ему казалось, что еще не родившийся сын тоже зовет его.
Он скакал во весь опор, испытывая страх и беспокойство, а по­
скольку солнце слепило ему глаза, он не видел дым, поднимав­
шийся над Йеди-Су, и огромную толпу сапти и четтэ, которые
поджидали его на краю деревни.
Четтэ знали, что ни один сапти не поедет в горы без оружия.
Но этот, что ехал на взмыленном, усталом коне, не был воору­
жен. Сапти, которые стояли рядом с четтэ у въезда в деревню,
тоже подумали об этом, хотя они вообще редко думали. Четтэ
узнали твоего отца по глазам, потому что глаза армянина гово­
рят совсем о другом, нежели глаза турка. К тому же четтэ были
специалистами заплечных дел, они сразу узнали в твоем отце
свою жертву, одного из тех, ради уничтожения которых четтэ и
выпустили из тюрем.

Все, что произошло в то безоблачное утро и с молчаливого
согласия неба, продолжалось лишь несколько минут. Четтэ
схватили твоего отца и стащили с него штаны. Увидев, что он
399


не обрезан, они захохотали. Один четтэ схватился за член твое­
го отца, а другой выхватил нож, чтобы отрезать его, но до это­
го дело не дошло, так как стоявший неподалеку сапти уже вски­
нул ружье. И он выстрелил твоему отцу в голову. Остальные
тоже стали стрелять, а потом четтэ с ножами в руках навалились
на тело твоего отца.

11
Старая, но еще энергичная курдянка Бюльбюль выехала позд­
ним утром на своем безымянном осле в деревню. То, что она уви­
дела, было настолько ужасным, что у нее началась рвота, и она ис­
торгла из себя то, что в этих краях называют хорошим завтраком:
пряный и душистый армянский хлеб лаваш, обмазанный тутовым
сиропом. Все это просто хлынуло из ее старого желудка наружу,
прямо на загривок безымянного осла. И от ужаса и страха она сде­
лала под себя на одеяло, которое служило попоной. Сначала она
искала среди разрубленных на куски тел, часть которых была
обезглавлена, знакомых и друзей, но затем оставила это занятие и
погнала осла на другой конец деревни. Там жила единственная ту­
рецкая семья, которую, как она думала, наверняка не тронули. Так
оно и было. Турки сидели за наглухо закрытой дверью, и, как на­
стойчиво она ни стучала, никто дверь не открыл. Потом она об­
наружила деревенского полицейского Юксела-эфенди, который
служил в Йеди-Су с 1902 года, то есть с тех пор, как предыдущий
сапти Шекир-эфенди ушел на пенсию. Сапти Юксел-эфенди, ви­
димо, все это время где-то прятался, но, как только дым рассеял­
ся и устроившие резню четтэ и жандармы уехали, он появился
вновь и неожиданно оказался рядом с Бюльбюль.
— Эй, Юксел-эфенди, — позвала Бюльбюль. — Когда это все
произошло?
— Вчера во второй половине дня, — ответил сапти.
— А почему они сожгли и армянскую церковь?
— Потому что в ней спрятались женщины и дети, — ответил
сапти.
— И ты при этом присутствовал? — спросила Бюльбюль.
— Да, присутствовал, Бюльбюль, но участия не принимал.
Что мне было делать? Они бы убили меня, скажи я хоть слово.
А потом я спрятался.
— И кто все это делал?
400


— Незнакомые сапти вместе с четтэ. — Юксел-эфенди пока­
зал на сожженную церковь и затем на горную тропу у въезда в
деревню. — Там, наверху, лежит еще один. Это Вартан Хатисян.
Он вернулся сюда сегодня ранним утром. Они его убили.
— Вартана Хатисяна?
-Да.
— И он лежит наверху?
— Да. Там наверху.
Вартан Хатисян лежал нагишом. Кровь текла из многочис­
ленных ран. Но он еще не умер. И, как только Бюльбюль поня­
ла, что Вартан жив, она сразу заторопилась.

— Знаешь, мой ягненочек, — говорю я, Меддах, обращаясь
к последней мысли, — никому не известно, почему Господь Бог
иногда оттягивает смертный час человека, перенося его смерть
на более поздний срок.
— И ты не знаешь почему, Меддах?
— Нет.
— А не мог бы Господь отменить смерть раз и навсегда?
— Нет, этого он не может. Смерть хитрее Бога, и она, так
или иначе, все равно возвращается.
— То есть можно лишь отложить смерть?
-Да.
— И почему же Господь Бог не захотел, чтобы мой отец умер
в этот день на горной тропе?
— Не знаю, мой ягненочек. Может быть, твой отец был ему
еще для чего-то нужен.
— Да. Ты прав. Это вполне вероятно.
— Да, — говорю я, сказочник. — Так оно и есть. Как же ина­
че. Наверняка твой отец был еще нужен Господу Богу. Но нам
не надо из-за этого ломать голову. И мы не должны задаваться
вопросом, было это чудом или просто случайностью. Но напе­
рекор всему твой отец был жив, и Бюльбюль вдруг заторопи­
лась, а вместе с ней заторопился и сапти, потому что нужна бы­
ла срочная помощь.
Чужих сапти и четтэ уже не было. Когда Бюльбюль вместе с
Юкселом-эфенди и тяжелораненым появились в деревне, на­
смерть перепуганные турки открыли наконец дверь, вышли на
улицу и, взяв лопаты, собрались хоронить мертвых. Патриарх
турецкой семьи, старый Сулейман, которого армяне прозвали

401


Ташак, то ли из-за перелома, то ли из-за огромной паховой
грыжи, стоял перед входной дверью и давал указания. Но, как
только он увидел безымянного осла с тяжелораненым, запыхав­
шуюся Бюльбюль, ведущую осла за веревку, и сапти Юкселаэфенди, который поддерживал неподвижное тело на спине ос­
ла, он сразу же забыл о трупах, лежащих на деревенских улицах,
и, схватив палку, заковылял им навстречу.
— Это Вартан Хатисян, — сказала ему Бюльбюль.
— Это действительно он, Вартан Хатисян! — подтвердил сап­
ти Юксел-эфенди.

Они занесли твоего отца в дом Сулеймана.
— Он не выживет, — сказала жена патриарха.
— Он будет жить, — возразила Бюльбюль.
— Ему срочно нужен врач.
— Прежде всего, ему нужны силы, — сказала Бюльбюль. —
И помощь этого странного святого, в которого он верит. Того,
что умер на кресте, потому что слишком много знал и не хотел
молчать, того, о котором священник Габриэл Амадьян сказал
однажды: это сын Аллаха во плоти.
— А что ему еще нужно? — спросила жена патриарха.
— Хорошо питаться, чтобы заработал его желудок, — ответи­
ла Бюльбюль, — чтобы он несколько раз отрыгнул как следует
и разок-другой испортил воздух. Тогда я буду уверена, что жиз­
ненные силы не покинули его тело. А обо всем остальном, что
ему нужно, позабочусь я.
— И что же ты собираешься делать, Бюльбюль?
— Все необходимое, — сказала Бюльбюль. — Он не первый,
у кого я вытаскивала пули, застрявшие в мясе и костях. Я могу
лечить и ножевые ранения. Мне только нужны лекарственные
растения, а они находятся наверху, в моей хижине.
— Ты видишь, как темно в доме старого Ташака, — говорю
я, сказочник, обращаясь к последней мысли, — темно потому,
что у них нет окон. Здесь куча народу, шум, гам и толкотня, хо­
тя у Сулеймана живут лишь жены и дети его младших сыно­
вей — все остальные уже давным-давно уехали из деревни. Коекто сейчас на фронте, например Гёг Гёг, друг детства твоего
отца, тот самый Гёг Гёг, прозванный так потому, что этим воз­
гласом он собирал кур, чтобы покормить их.

402


Итак, им удалось поставить твоего отца на ноги. Когда он в
первый раз открыл глаза, трупы на деревенских улицах давно
уже были захоронены, столбы дыма рассеялись, а тлеющие угли
погасли.
— Он открыл глаза, — сказал сапти Юксел-эфенди, который
заходил к Сулейману по нескольку раз в день, чтобы справить­
ся о состоянии твоего отца. — Эй, Бюльбюль, он действительно
открыл глаза. Аллах свидетель.
Но поскольку Бюльбюль прикорнула у постели твоего отца,
она не ответила.
— Все спокойно, воздух чист, эфенди, — сказал сапти, обра­
щаясь к твоему отцу. — Он теперь по-настоящему чист, ибо
больше не отравляется этими мерзкими сапти и четтэ, что были
вонючее тех, кто ест свинину.
И сапти проглотил слюну, отрыгнул, а потом испортил воз­
дух, будто сам съел что-то нечистое.
— Они сожгли церковь, — сказал он твоему отцу, — потому
что считали, что женщины и дети быстрее сгорят в церкви, чем
на куче навоза посреди поля. Ведь в поле мог пойти дождь, и
тогда бы они сгорели не так быстро.
— О каких женщинах и детях ты говоришь? — спросил твой
отец.
— О женщинах и детях нашей деревни, — уточнил сапти
Юксел-эфенди. — Они заперли их в церкви.
— В какой еще церкви? — спросил твой отец.
— В вашей церкви, — ответил сапти, — ты что, больше не
помнишь вашу церковь? — Сапти удивленно покачал голо­
вой. — Но сгорели не все женщины и дети, — добавил он. —
Дело в том, что они подожгли церковь ночью. И поэтому не­
скольким женщинам с детьми удалось незаметно выскользнуть
в окно, хотя окон у церкви не было.
— Как это понять, эфенди?
— В церкви была своего рода воздушная шахта. Я думаю, что
маленькие дети и худые женщины сумели выползти через нее.
— И они убежали?
— Да. Ночь была темная, да и горы тоже темные, хотя огонь
горел ярко. Вот так им удалось бежать в горы.
Твой отец не спросил ни о своей семье, ни о жене, ни о сво­
ем неродившемся сыне, так как ничего не помнил. Некоторое
время сапти еще говорил с ним о чудесах Аллаха, который ино­

403


гда устраивает все таким образом, что даже беременные женщи­
ны со своими неродившимися детьми проползают по воздушной
шахте и даже их большой, раздутый живот не помеха, если на то
есть воля Аллаха. И Бюльбюль говорила тоже нечто похожее. И
потом твой отец заснул, и больше ничего не слышал, и ничего
не говорил.
— Он потерял память, — сказала Бюльбюль. — Он ничего не
знает. У него нет воспоминаний.
— Но ведь он же поэт, — возразил сапти Юксел-эфенди. —
Разве священник Габриэл Амадьян не говорил нам, что поэты —
это наша память?
— Да, говорил.
— Значит, он не мог потерять память?
— Не знаю, — сказала Бюльбюль.
— Что правда, то правда, они били его по голове очень силь­
но, — сказал сапти. — И пули, которые ты из него вытащила,
тоже не из навоза.
— Да, они были не из навоза, — подтвердила Бюльбюль.
Время от времени в Йеди-Су приходили сапти из других се­
лений. Они не принимали участия в резне, потому что уже мно­
гие годы служили в деревнях армянского милета и по отноше­
нию к армянам были настроены дружелюбно. А теперь,
поскольку армян в деревнях больше не было, им было скучно.
Один из них сказал Бюльбюль:
— Скоро придут мухаджиры, беженцы, и поселятся в домах
армян. Вероятно, это будут эмигранты из восточных погранич­
ных областей, они бежали вместе с нашими войсками. Раньше
мухаджиры были из Македонии и других неизвестных мне
стран. Они такие же мусульмане, как и мы, и наше правитель­
ство их поддерживает.
И затем сапти добавил:
— Моя деревня мертва, мертвы и те армяне, которые в ней
жили. Джинны стали разговаривать со мной даже днем. Но
джинны невидимы. Я остался совсем один в деревне, и мне то­
скливо.
— Да, — согласилась Бюльбюль. — Я понимаю.
— Когда придут мухаджиры, уже не будет скучно.
— Да, — согласилась Бюльбюль.
— Ужасно быть совсем одному, — сказал сапти.

404


— Ужасно, — подтвердила Бюльбюль. И сказала: —- Что же
ты делаешь целый день в мертвой деревне?
— Жду конца тоски, — ответил сапти.
— Ты думаешь, мухаджиры умеют играть в карты и тавлу,
как те армяне в кофейне, с которыми ты прежде часто играл?
— Не знаю, — задумался сапти. — Будут ли они давать мне
привычный бакшиш, который армяне давали всегда?
— Я тоже этого не знаю, — вздохнула Бюльбюль.
— Хорошо нам жилось с армянами! — воскликнул сапти. —
Эти люди не забывали про бакшиш и вообще понимали, что к
чему.
Через некоторое время в деревню пришел сапти из семи де­
ревень, один из тех, кто был в добрых отношениях с армянами.
Он сказал Бюльбюль:
— Мухаджиры будут на следующей неделе. Они придут со
всем своим скарбом, с женами и детьми, с родителями, с дедуш­
ками и бабушками, с прадедушками и прабабушками и еще
неизвестно с кем. С ними придут и чужие сапти, которые будут
распределять между мухаджирами дома и землю армян. Если эти
сапти увидят раненого и узнают, что он армянин, они его убь­
ют. Они убьют и турок, которые его прятали и ухаживали за
ним. Это запрещено.
— Что же нам делать? — спросила Бюльбюль.
— Ты должна его увезти, — ответил сапти.
— Лучше всего я спрячу его в своей хижине, — сказала
Бюльбюль сапти, которого знала уже давно. — Как ты думаешь,
эти ленивые собаки не полезут так высоко в горы?
— Так высоко они, конечно, не заберутся, — ответил сапти.

С помощью старого Ташака Бюльбюль привязала твоего от­
ца к крупу безымянного осла. Жена Ташака дала Бюльбюль ме­
шок с едой и несколько одеял. К маленькой хижине, в которой
жила Бюльбюль, вела каменистая тропа, очень узкая и опасная,
проходившая над Чертовым ущельем, из которого невозможно
было выбраться. Но дорога не пугала ни Бюльбюль, ни ее бе­
зымянного осла, так как он уже хорошо знал этот путь. Безы­
мянный осел был похож на всех ослов, которые раньше были у
Бюльбюль и которых видел твой отец. И безымянный осел был
так же умен, как и все остальные, — еще одно доказательство
того, что умные ослы не являются исключением.
405


Луч солнца, играя разными цветами радуги, исполнял над
пропастью завораживающе странный танец. По отвесным скалам
Чертова ущелья карабкались облака, а джинны наперегонки с ве­
тром угрожающе свистели. Впереди шел осел. За ним — Бюль­
бюль. Она шла, как обычно, согнувшись, переваливаясь на сво­
их кривых ногах и опираясь старческой рукой на длинную палку.
Когда Бюльбюль спотыкалась, она хваталась другой рукой за ос­
линый хвост. Всю дорогу она тихо ругалась, и, так как Комитет
в Константинополе не мог ее слышать, старуха посылала всех в
ад — Энвера, Талаата и Джамала, — весь триумвират. Она про­
клинала чужих сапти и отряды четгэ, а также разбойников-кур­
дов, которые в самом Йеди-Су не были, но участвовали в резне
в соседних деревнях. Она проклинала германского кайзера и его
помощников. Она проклинала всех барабанщиков и глашатаев,
которые объявляли то, что не было угодно Аллаху. У грота, ко­
торый с давних пор называли Курдским гротом и который был
недалеко от хижины Бюльбюль, осел по привычке остановился.
С этого места горная тропинка становилась еще опаснее и кру­
че, устремляясь наверх навстречу облакам и небу.

— Где-то там находится гора Арарат, — сказала она твоему
отцу, махнув в неопределенном направлении своей морщинис­
той рукой. — Где-то, сын мой, находится ваша святая гора. Гла­
за орла разглядели бы эту гору отсюда. — Некоторое время она
смотрела вдаль, а потом наградила осла увесистым пинком и
дернула его за хвост. После того как осел, тяжело дыша, тронул­
ся с места, она сказала: — До хижины уже совсем близко, сын
мой. Ты часто здесь бывал в детстве. Помнишь, как ты прыгал
на моих коленях и играл моими титьками?
Но твой отец ничего не помнил.
Когда осел, громко сопя, наконец остановился перед входом
в хижину, Бюльбюль заметила, что твой отец потерял сознание.
Голова его безжизненно болталась на потном ослином боку,
глаза закатились, а рот был широко раскрыт.
— Этого следовало ожидать, — сказала Бюльбюль своему ос­
лу. — Ничего страшного. Попозже я приведу его в сознание.
Она сплюнула и вытерла рот, затем погладила осла, которо­
го до этого дергала за хвост и пинала.
— Очень жаль, — сказала Бюльбюль ослу, — что он не видит
хижину. Быть может, это вернуло бы ему память.

406


Она стащила с осла потерявшего сознание Вартана и выру­
галась, так как тело его сильно ударилось о землю. Продолжая
ругаться, она перетащила твоего отца через порог. Бюльбюль
приготовила больному мягкую подстилку и укрыла его, несмот­
ря на летнюю жару, толстыми овечьими шкурами, а также оде­
ялами, которые дал ей Ташак. Бюльбюль считала, что лихорад­
ка, да и джинны лихорадки не тронут твоего отца, если он будет
хорошенько укрыт.
Проснувшись в начале второй половины дня, Вартан услы­
шал шум голосов. Открыв глаза, он увидел то, заставило его
вздрогнуть. Вокруг тонира сидели трое турецких солдат и болта­
ли с Бюльбюль. Их форма была настолько грязной, будто они
только что вылезли из окопа. Заметив испуг Вартана, Бюльбюль
подошла к нему и успокоила.
— Тебе нечего бояться, — сказала она. — Это армяне. Они
были солдатами турецкой армии. А весной их казнили.
— Тогда почему они еще живы? — прошептал твой отец.
— Потому что турки плохие стрелки, — объяснила Бюль­
бюль. — Особенно в тех случаях, когда им хочется перестрелять
сразу много народу. Эти трое выбрались из общей могилы и
приползли сюда, чтобы я залечила их раны. — Бюльбюль рас­
смеялась и закурила свой чубук. — Они прячутся в горах, — ска­
зала она, — но иногда заглядывают ко мне.

Мужчины не обращали на Вартана никакого внимания. Они
пили фруктовую водку из бурдюка, желая друг другу здоровья
при каждом глотке, и тихо разговаривали, будто обсуждая чтото важное. Пустили кальян по кругу, после чего поднялись и по­
кинули хижину, не оставив после себя ничего, кроме зловония
и табачного дыма.
После ухода мужчин Бюльбюль подбросила в огонь свежий
тецек и, стоя перед открытой печью, жарила в закопченной по­
гнувшейся сковороде зерна тыквы. В своих широченных шаро­
варах, серой накидке из сукна и сползшей с живота цветной по­
вязке она была похожа на чучело из Йеди-Су, о котором
суеверные крестьяне поговаривали, что в недобрые времена оно
оживает. Она стояла, чуть нагнувшись, над сковородой и при­
нюхивалась. Лицо ее было слегка красноватым от отраженного
в нем пламени; оно как бы погружалось в черный платок и, ка­
407


залось, было таким же ссохшимся, как армянская земля во вре­
мя летней засухи.
Твой отец тихо лежал на полу, в нескольких шагах от стару­
хи. Его глаза уже давно привыкли к полутьме и табачному ды­
му, и спустя немного времени он стал различать отдельные
предметы, находившиеся в хижине: два грязных соломенных ма­
траца вместо дивана, две большие круглые подушки, из которых
торчали перья, грубо сбитая лавка, две подушки для сидения,
покрытые козьими шкурами, кладовка без дверей и с полками
из тополиных веток, на которых лежали всевозможные тряпки,
листья табака и продукты. На стенах висели медные кастрюли и
глиняные миски, плетеные ивовые корзинки, настенные ковры
и упряжь для осла. У тонира он разглядел также и маленькую
масляную лампу, а рядом с ней кальян, длинный шланг которо­
го, как змея, тянулся к огню тонира. Время от времени взгляд
его соскальзывал на открытый вход в хижину, где были видны
контуры гор, их неясно очерченные в тумане черно-серые силу­
эты. Снаружи, перед хижиной, суетились куры, ковыряясь в
редкой траве. Большой пятнистый петух молча сидел на колесе
перевернутой тележки. Вартан увидел и двух черных коз, кото­
рые мирно щипали травку у входа в хижину, а с ними вместе и
безымянного осла, которого Бюльбюль не привязала. До того
как мужчины ушли, Бюльбюль сказала им:
— Когда-то я знала петуха по кличке Абдул-Гамид. Это был
петух семьи Хатисянов, что из нижней деревни. Да, Абдул-Гамид. Но моего кличут иначе: Энвер-паша.
Мужчины рассмеялись. Один из них спросил:
— Неужто ты собираешься отрубить ему голову?
— Вот именно, собираюсь, — сказала Бюльбюль. — И даже
сегодня.
— Но почему?
— Потому что он уже стар и ни на что не годится.
— Что с ним такое?
— Он уже не может нормально кукарекать, да и куры стали
дохнуть раньше времени.
— Раньше времени?
— Да. Раньше времени.
Мужчины вновь рассмеялись, но больше ничего не сказали.
Над очагом на шампуре висела объеденная кость неизвест­
ного происхождения. Бюльбюль стянула ее с шампура и выки­

408


нула на улицу. Затем она вынесла из кладовки две круглые хлеб­
ные лепешки, обмакнула их в конопляное масло, посыпала со­
лью и зеленью и дала Вартану.
— Энвер-пашу я зарублю позже, — сказала она. — Мужчи­
ны вернутся голодные.
Она взяла сковороду с жареными семенами тыквы и поста­
вила ее на пол рядом с твоим отцом. Усевшись неподалеку, она,
улыбаясь, смотрела на твоего отца.
— И чего ты вернулся из Америки? — сказала она. — Надо
же быть таким дураком. Там ты был в безопасности.
Она по-старушечьи хихикнула и продолжила:
— А этот суд! А эти дни, проведенные в тюрьме! Всего этого
могло и не быть!
Вдруг она поняла, что твой отец ничего не помнит: ни того, что
жил в Америке, ни процесс, ни допросы, ни тюрьму в Бакире.
К вечеру пошел дождь. Так как во дворе не было навеса, жи­
вотные пытались спрятаться в хижине. Первым в жилище вошел
безымянный осел, посапывая и принюхиваясь, как большая
мышь. За ним последовали обе черные козы. Постепенно, одна
за другой, стали переваливаться через порог куры. Последним
был большой пятнистый петух.
Бюльбюль ворошила угли в очаге и отрешенно смотрела на
этого петуха по кличке Энвер-паша, которого она собиралась
зарезать из-за старости. Петух же, взлетев на верхнюю полку
кладовки, наблюдал за Бюльбюль, склонив голову набок и по­
качивая ею, словно догадывался о том, что задумала старуха.
Твой отец взял несколько тыквенных семечек, стал щелкать их
и сплевывать шелуху, как это с древних времен делал народ в
этой местности. Он заметил, как Бюльбюль отложила кочергу в
сторону и застыла с вытянутой рукой перед тониром. Посколь­
ку Бюльбюль не двигалась, петух стал успокаиваться. Его вни­
мание переключилось на одну белую несушку, которая была
крупнее остальных. Курочка ходила вокруг лавки и клевала зер­
на. Петух поднял голову, вытянул шею и вдруг одним взмахом
крыльев спланировал на наседку. Твой отец улыбнулся и поду­
мал: «Хороший петух. Почему она хочет его зарезать?» Он ви­
дел, как большая белая наседка без сопротивления расправила
крылья, прижалась к земле и закудахтала. Петух тем временем
совершал быстрые ерзающие движения, будто желал разорвать
курицу пополам. И в этот момент за дело взялась Бюльбюль.

409


Она схватила петуха за крылья и подняла над землей. Петух из­
дал пронзительный крик. Бюльбюль, схватив лежавший на полу
топор, одновременно прижала петуха к лавке таким образом,
что голова его свисала с края сиденья. Затем она замахнулась то­
пором и сильным ударом отрубила петуху голову.
Твой отец перестал жевать. Голова петуха, слетев на землю,
покатилась в сторону Вартана. Клюв был широко раскрыт, слов­
но петух собирался еще раз прокукарекать. Твой отец с отвра­
щением оттолкнул ногой голову петуха в сторону и вновь по­
смотрел на Бюльбюль. Он увидел, как обезглавленный петух,
бешено хлопая крыльями, бился на лавке. Брызги крови запач­
кали и Бюльбюль. Хлопающий крыльями петух упал с лавки
прямо на большую белую курицу, которая, сжавшись от ужаса в
комок, сидела неподвижно у лавки, уткнувшись клювом в пыль­
ную землю. Белые крылья несушки окрасились в красный цвет.
Петух и курица вместе вздрогнули. И это было похоже на по­
следнюю ласку любви.

Чтобы стекла кровь, Бюльбюль повесила петуха на бельевую
веревку. Кровь, капающая в подставленный под петуха круглый
тазик, издавала такие же звуки, как и дождь, стучащий за две­
рью хижины.
— Так они отрубали головы армянским мужчинам в ЙедиСу, — сказала Бюльбюль твоему отцу. — Приблизительно так.
— А я думал, их расстреливали.
— Не всех, — сказала Бюльбюль. — Некоторых закалывали,
а большинству отрубали головы.
— И ты видела все это?
— Нет, меня там не было, — сказала Бюльбюль. — Мне все
рассказал деревенский сапти, который хоть и не принимал уча­
стия в резне, однако все видел.
— А что видела ты?
— Я видела немного, — сказала Бюльбюль. — Следующим
утром, придя в деревню, я увидела на улицах обезглавленные
трупы. Видела я и несколько голов, откатившихся в сторону;
большинство трупов невозможно было узнать.
— Их похоронили?
— Да, всех.
— И головы тоже?
— И головы тоже.

410


— А насчет детей и женщин — это правда? — спросил
Вартан.
— Да, правда. Их сожгли в церкви, — ответила Бюльбюль. И
добавила: — Не всех. Некоторым удалось спастись.
Когда дождь прекратился, Бюльбюль выгнала всех животных
из хижины, сопровождая пинки ругательствами. Трое армян­
ских солдат вернулись поздно, когда Бюльбюль уже давно почи­
стила и выпотрошила петуха, поставив его на огонь. Мужчины
были голодны и жадно поглядывали в сторону очага.

12

Неделя шла за неделей. Твоему отцу становилось все лучше.
Бюльбюль кормила Вартана и ухаживала за ним. Пока стояло
лето, свежий ветер с гор шелестел по крыше хижины и бессиль­
но тряс скрипящие от старости доски и сбитую из досок дверь,
безуспешно пытаясь проникнуть в большую закопченную ком­
нату. С началом осени ветер стал сильнее. Полнощекие джинны
разгоняли холодный воздух по ущельям. И ветер уже не шептал,
а свистел вокруг хижины, и джинны, несущиеся вместе с вет­
ром, рассказывали истории о палой листве и желтеющих листь­
ях. Когда наступила зима, твой отец был уже в состоянии ходить
без палки. Раны его зажили и перестали болеть. Лишь с головой
что-то было не в порядке.
Твой отец забыл свое прошлое. Он ничего не помнил: ни вы­
стрела в голову, ни ударов, он даже не мог вспомнить свое имя.
Он был как ребенок, который задает вопросы и не всегда полу­
чает ответы. Бюльбюль теперь чаще, чем обычно, говорила о
прошлом. Она рассказывала ему обо всем: о Хатисянах, о семье,
об односельчанах, описывала каждого в отдельности, называла
имена его родителей, бабушки с дедушкой и всех других родст­
венников. Называла даже клички животных, с которыми играл
в детстве твой отец. Но особенно часто она произносила его
собственное имя, ежедневно, до тех пор пока не обрела уверен­
ность, что он запомнил, как его зовут, и запомнил надолго.
Бюльбюль очень старалась, хотя часто выходила из себя по при­
чине непонятливости и забывчивости Вартана. Осенью к ней
нередко заходили в гости армяне, которым удалось спастись.

411


Среди них были не только солдаты, но и другие мужчины, а так­
же женщины и дети. Казалось, будто они все выползли из об­
щих могил в ущельях смерти. Они прятались в горах и тайком
пробирались к хижине Бюльбюль, когда болели или когда им
что-нибудь было нужно. Иногда эти люди приходили, чтобы
просто показать Бюльбюль, что они все еще живы. А потом так
же незаметно исчезали, как и приходили.
— Все они ждут русских, — сказала Бюльбюль твоему от­
цу. — Русские начали наступление, скоро они будут здесь.
Однажды к Бюльбюль заглянул один армянский священник.
Он был единственным священником из семи армянских сел, ко­
торый остался в живых. Увидев твоего отца и поняв, что у него
отшибло память, он рассказал старухе Бюльбюль историю о Со­
доме, Гоморре и жене Лота, которая превратилась в соляной
столп.
— Почему Господь превратил в соляной столп именно ее? —
поинтересовалась старая Бюльбюль.
— Потому что он ей сочувствовал, — ответил священник. —
Ибо она увидела нечто ужасное, и Господь Бог знал, что чело­
век, пережив подобное, не сможет жить дальше с такими воспо­
минаниями.
Однако Бюльбюль не верила словам священника.
«Эти христиане болтают много пустого, — думала она. —
Они вечно преувеличивают и врут, точно так же, как и в исто­
рии со Святой Девой, которая не была лишена девственности и
тем не менее родила ребенка. Все эти христиане — сказочники.
И хоть Вартан тоже христианин, его, наверное, не превратили в
соляной столп. Ему просто отшибло память. И не более того».
— Как ты считаешь, — спросила Бюльбюль священника, —
может ли быть, что из-за дырок, которые проклятые сапти про­
делали в его голове, Вартан Хатисян повесил замок на свои вос­
поминания? Может быть, он умышленно делает вид, что ниче­
го не помнит, чтобы позлить меня?
— Если кто-то и запер его воспоминания из-за дырок в го­
лове, на то была воля Божья, — ответил священник.
— Ладно, — согласилась Бюльбюль. — Будь по-твоему.
Она задумалась, улыбнулась и сказала священнику:
— У нас один и тот же Бог. Может, нам вместе помолиться
за потерявшего память?

412


Наконец пришел долгожданный день: русские прорвали
фронт. Широкомасштабное наступление началось давно, но
сдерживалось дождливой погодой и распутицей. И вот зимой
1916 года царская армия заняла большую часть Анатолии. Трапезунд, Эрзерум и Бакир пали. Однажды утром Бюльбюль спу­
стилась на осле в деревню и по возвращении сказала твоему от­
цу: «Русские пришли».
В деревне Йеди-Су жили теперь другие люди. Многие из
них действительно были мухаджирами, мусульманами-эмиг­
рантами, которым правительство Энвер-паши обещало дома
армян, но были среди них и курды с турками, безземельные
крестьяне, да к тому же всякий сброд из больших городов.
Русские не понимали их языка, зато пили вместе водку и,
опьянев, пели странные грустные песни, мелодии которых
рассказывали больше, чем можно поведать словами. Сразу же
после прихода в деревню русские изнасиловали жен пересе­
ленцев. Солдаты русского царя не отличались от четтэ, сапти
и курдских банд, которые, никого не спрашивая, делали то же
самое с армянками. И тем не менее русских солдат нельзя бы­
ло сравнивать с ними, так как солдаты никого и никуда не
угоняли и ни одну женщину не убили. И к детям они отно­
сились хорошо — ни одного ребенка даже пальцем не трону­
ли. Жены переселенцев шушукались, что между ног у царских
солдат висят бледные «белые грибы», способные пробуравить
любой мох, независимо от того, взывал ли ты в это время к
помощи Аллаха или нет. Иные женщины утверждали, что у
солдат были не «белые грибы», а твердые отмычки из кожи и
костей, которые открывали самые секретные замки, а третьи
жаловались, что это были противные черви, находившие до­
рогу в женские норы. Мужья изнасилованных женщин были
в ярости и клялись отомстить.

Вместе с русскими в страну вошли и добровольческие ар­
мянские батальоны. На них была русская военная форма. Мно­
гие из этих армян-добровольцев потеряли семьи во время резни.
И поэтому иногда случалось, что кое-кто из мести убивал турок,
где бы они ни попадались им на глаза. Однако большинство ар­
мян этого не делало, говоря остальным, что нельзя жить по
принципу «око — за око».
413


13

Весной турок Сулейман, по прозвищу Ташак, запряг своего
мула Османа в старую арбу, многие годы простоявшую в сарае.
А потом старый Сулейман сказал Бюльбюль и Вартану:
— Это крепкий мул. Ось арбы я посыпал мучной пылью. Те­
перь вы можете отправиться в путь на поиски жены Вартана.
— И его сына, — добавила Бюльбюль. — Он уже наверняка
появился на свет.
— Его зовут Товма, не так ли? — спросил старый Сулейман.
— Товма, — подтвердила Бюльбюль.
— Моя жена не сгорела в церкви, — сказал Вартан. — Ведь
некоторым женщинам удалось выбраться из огня. И убежать в
горы. Мне Бюльбюль рассказала.
— Да, — согласился Ташак, — говорят, что так.
— Если она не сгорела в церкви вместе с остальными, то,
быть может, она еще жива, — заметила Бюльбюль.
— И его сын, быть может, тоже, — поддержал Ташак.
— Но она была беременна, — сказала Бюльбюль. — На вось­
мом или даже девятом месяце. Я ее видела незадолго до резни.
Живот у нее был толстым, раздувшимся и слишком большим,
чтобы можно было выползти через узкую вентиляционную
шахту.
— Если на то воля Аллаха, — вставил Ташак, — то и верб­
люд пройдет через игольное ушко.
— Это верно, — согласилась Бюльбюль.
— Она была большой и сильной, — сказал Вартан. — Бюль­
бюль мне ее описала, ведь сам я все забыл. А если она была
большой и сильной, значит, сумела выбраться. И я готов поспо­
рить с вами, что она одна из первых успела выползти через вен­
тиляционную шахту.
— Возможно, — сказала Бюльбюль.
— И мы отыщем ее! — воскликнул Вартан. — И найдем мо­
его сына. И я узнаю их обоих.
— Да, — сказала Бюльбюль.
И вот они тронулись в путь: старая женщина и молодой муж­
чина, лишенный памяти, прошлого и воспоминаний.

414


— Мы найдем ее, — сказала Бюльбюль. — Теперь я тоже в
это верю. Мы пройдем по всем городам и деревням, по всему
маршруту депортации. Мы будем расспрашивать крестьян.
— Да, — поддержал старуху Вартан.
— Кто хоть раз видел твою жену, никогда ее не забудет, —
сказала Бюльбюль. — Она была очень высокая. И у нее не бы­
ло лица — только глаза.
— Да, — согласился Вартан. — Ты всегда ее так описывала.
— Крестьяне вспомнят ее. Я скажу им: «Вы конечно же ви­
дели ее. Она была очень высокой. Лицо ее было обожжено. Точ­
нее, у нее вообще не было лица. Но зато у нее были огромные
армянские глаза, самые большие и самые красивые, которые вы
когда-нибудь видели».
Но сначала они поехали в Бакир, чтобы найти родственни­
ков. Ведь если Анаит выжила, она могла бежать в Бакир и най­
ти убежище у родственников. А если это было невозможно сде­
лать сразу же, то она объявилась бы у них после освобождения.
Они должны были знать, что случилось с Анаит. Бюльбюль по­
мнила, где находится ресторан «Айастан», помнила она и стар­
шего брата Вартана — Айказа.

В Бакире они узнали, что четтэ и сапти незадолго до прихо­
да в город русских убили всех армян, оставшихся в городе: ре­
месленников, в которых они нуждались до последней минуты, и
даже тех, кто находился под покровительством вали. Это случи­
лось в последний день перед сдачей города. Русские войска уже
стояли под городскими воротами; были слышны не только вы­
стрелы русских пушек и ружей — эти звуки доносились до жи­
телей города уже несколько дней, — но было даже слышно, как
русские портят воздух. Русские почти вошли в город, когда рас­
стреляли последних армян. Части регулярной турецкой армии
уже покинули Бакир, и в городе оставались лишь четтэ и сапти,
находившиеся под командованием мюдира, а тот, в свою оче­
редь, подчинялся вали, мутессарифу и каймакаму. К моменту
расстрела последних армян у крепостной стены чиновники ус­
пели собрать свои вещи, а их повозки-яйлы и арбы на рессорах
с наполненными песком пуленепробиваемыми мешками стояли
у Хюкюмета.

415


По рассказам очевидцев, на улицах Бакира во время расстре­
лов у восточных городских ворот вдруг появилась горстка воору­
женных, одетых в турецкую военную форму армян. Они спусти­
лись с гор. Никто не знал, кто они и откуда у них оружие.
Армян было немного — всего семь или восемь человек. Они пы­
тались помешать расстрелу. И им даже удалось убить несколь­
ких четтэ и сапти. Но, как уже было сказано, их было мало, а
четтэ и сапти — много, поэтому с армянами быстро расправи­
лось.
Да. Это правда. Но горстка вооруженных армян погибла не
зря: во время перестрелки у восточных ворот некоторые из
жертв успели сбежать, и бежали они обратно в город, чтобы
спрятаться у турецких или курдских друзей. Спаслось всего
лишь несколько человек. Но все же они были и смогли потом
рассказать историю своего спасения.

В Бакире никто из родственников Вартана не выжил. Остав­
шиеся в живых горожане постепенно выползали из своих убе­
жищ, но никого из рода Хатисянов среди них не было. Один из
уцелевших знал Айказа из ресторана «Айастан», где встречал
также и Вартана.
— Я вас сразу же узнал, — сказал этот армянин Вартану. —
Вы меня помните? Мы как-то сидели в «Айастане» за одним
столиком. Летом тысяча девятьсот четырнадцатого года. Вы как
раз незадолго до этого женились, по крайней мере так вы сами
сказали. И вы были вместе с супругой.
— Моей женой? — спросил Вартан, который ничего из ска­
занного не помнил.
— Вашей женой, — подтвердил армянин.
— Вы ее после этого видели? — спросила Бюльбюль. — Ее
звали Анаит, у нее было обожженное лицо и большие глаза.
— Я знаю, как ее звали, — сказал армянин, — и я знаю, как
она выглядела.
— Вы видели его жену когда-нибудь после этого?
— Нет, — ответил армянин. — С тех пор я ее не видел.
После этого Бюльбюль и Вартан в арбе, запряженной мулом,
поехали дальше, по деревням и городам освобожденной страны.
Колеса скрипели, как обычно, несмотря на то что ось была об­
сыпана мукой; скрипели так, как и должна скрипеть арба, коле­

416


са которой вращаются вместе с осью. Бюльбюль и Вартан осо­
бенно не выделялись среди других. В пути встречалось много
людей на таких же арбах, некоторые шли пешком, а иные еха­
ли верхом. Почти все кого-нибудь искали. Местные крестьяне
рассказывали обо всем, что видели. Даже в маленьких и боль­
ших городах люди отвечали на вопросы тех, кто искал своих
близких. Ибо настало время спрашивать и время искать. Но ни­
кто не мог вспомнить Анаит, никто ее не видел.
Однажды в маленькой деревне на берегу Тигра одна из кре­
стьянок сказала, что видела женщину, похожую по описанию на
Анаит. Да. Она видела, как гнали колонну женщин, детей и ста­
риков через деревню. И один из сапти сказал ей, что среди жен­
щин были некоторые, пытавшиеся спрятаться в горах, но их
поймали. И одна из женщин в колонне запомнилась ей. Она
была крупнее всех остальных и была беременна, вероятно, на
девятом месяце. И лицо этой женщины было обожжено, как
описала Бюльбюль, а на лице были огромные черные глаза. Ча­
дры на ней не было. Она ее, видимо, потеряла. И крестьянка
указала в сторону Тигра. Их всех погнали туда.
На берегах Евфрата им говорили то же самое. Если раньше
на их расспросы люди лишь отрицательно качали головой, те­
перь кто-то мог кивнуть положительно. Всегда находился чело­
век, утверждавший, что кое-что знает. Многие видели в этих ко­
лоннах смерти беременных женщин. И не просто беременных, а
таких, что были крупнее остальных, с обожженным лицом или
же вообще без него, у которых вместо лица было месиво из ко­
стей и мяса с огромными глазами.
— Вот в этом месте Евфрат был красным, — сказала одна
крестьянка, — вероятно, от крови младенцев, которых матери
бросали через ограждения в реку. — И добавила: — Чтобы дети
не попали в руки четтэ, сапти или курдов. Потому что они уби­
вали младенцев на глазах матерей.
Другая крестьянка сказала:
— Все это глупости. Евфрат стал красным не от крови ма­
леньких детей, а от крови матерей, чьи животы, прежде чем их
столкнуть с берега, вспарывали. А детей, — уточнила она, — ма­
тери бросали в реку добровольно, и, соответственно, они тону­
ли без кровоточащих ран.
417


Третьи утверждали, что и это не вполне соответствует исти­
не, потому что конвой тоже бросал детей в воду, если это не де­
лали матери. А конвоиры, прежде чем бросить ребенка, резали
ему горло.
— А эта женщина с обожженным лицом? Кто-нибудь видел,
как она утонула в Евфрате?
Но этого никто не видел. А один турецкий крестьянин ска­
зал:
— Мы вообще ничего не видели. Мы просто это знаем.

Однажды им повстречался туркменский крестьянин, кото­
рый рассказал, что одна армянка пряталась во время резни в его
доме. Она была беременной и вскоре после резни разродилась.
И она все еще живет в его доме, спит в его постели, и лицо ее
обожжено. Или, точнее, у нее вообще нет лица, что ему, одна­
ко, не мешает, так как она хороша в постели и всегда послуш­
на. Они пошли к этому туркмену, чтобы увидеть женщину.
Сердце Вартана вырывалось из груди. Даже лицо Бюльбюль пы­
лало от волнения.
Но это была не Анаит.
— Нет, — сказала Бюльбюль. — Эта женщина — не та, кото­
рую мы ищем. Это другая.

В деревнях полукочевых курдов, даже в черных жилищах ди­
ких курдских племен встречали они армян, переживших резню,
и были немало удивлены, что некоторые курды спасали армян.
Один курдский бей сказал им:
— Мое племя — мирное племя, и мы не принимали участия
в резне. Я сказал нашим мужчинам, что мы не будем вмеши­
ваться.
—- Но многие курдские племена участвовали в погромах, —
сказала Бюльбюль. — Иногда они были даже более жестоки, чем
четтэ.
— Может быть, — согласился бей. — Но в этом виноваты ту­
рецкие чиновники, которые послали своих глашатаев в горы,
чтобы объявить курдам о возможности хорошенько поживиться
и о том, что наказания за разбой не будет. За это отвечает пра­
вительство. И глашатаи рассказывали беям, их людям и пасту­
хам на горных пастбищах о хорошей одежде армян, об украше­
ниях их жен и о том, что их влагалища источают мед.
418


На обратном пути в Бакир Бюльбюль и Вартан встретили од­
ного безногого турка. Он был небрит и одет в рваную военную
форму.
— Я ничего не знал, — сказал калека. — Я ничего не знал и
тогда, когда с кавалерией Четвертой армии переходил через Ев­
фрат. Нам сказали, что путь лежит в Сирию, где находятся анг­
личане и французы, но они были еще далеко. И когда мы по­
гнали наших коней в воду, чтобы переплыть реку, кони стали
поворачивать и не подчинялись нам. Потому что Евфрат был
полон трупов. Большинство из них были женщины и дети. И
вода была такой же красной, как огонь в тонире. Тогда у меня
были еще обе ноги, я потерял их позже, на фронте. А посколь­
ку у меня были ноги, я без коня переплыл реку. Другие пыта­
лись погнать моего коня за мной, но он вставал на дыбы и ржал,
как старые лошади на бойне. И, поверьте мне, друзья, я видел
все, но ни о чем не имел понятия. Никто из нас не хотел ниче­
го знать.
Однажды ночью, на обратном пути в Бакир, Вартан сошел с
арбы и сказал Бюльбюль:
— Я только помочусь. И вернусь.
Но он не вернулся.

14
В деревне все были удивлены, увидев Бюльбюль одну. Когда
старый Ташак начал распрягать мула, Бюльбюль сказала:
— Вартан просто слез с арбы и больше не вернулся.
— Странно все это, — пробурчал Ташак.
— Он сказал, что отойдет помочиться, — объяснила Бюль­
бюль.
— Не понимаю, как можно так долго мочиться.
Новые жители деревни не знали Вартана и быстро забыли о
нем. Лишь семья Ташака да Бюльбюль изредка вспоминали о
нем. Наступило жаркое лето, продуктов в деревне осталось ма­
ло, а засуха и саранча нагоняли на крестьян страх. Возвращав­
шиеся домой солдаты приносили с собой холеру и брюшной
тиф. И тем не менее из города стали приезжать торговцы, пы­
таясь что-то продать. Раньше торговцы говорили по-армянски,
419


но сейчас это были турки и курды, иногда греки и евреи. Лишь
один раз появился армянский купец. Мухаджиры рассмеялись:
«Вот уж действительно, эти армянские купцы неистребимы.
Смотрите: они снова здесь».

Летняя засуха кончилась, а с ней исчезла и саранча. Многие
умерли от холеры или брюшного тифа. Крестьяне вывешивали
одежду умерших на священном дереве и были уверены, что злые
духи, таящиеся в одежде умерших, не выберут себе в качестве
пристанища дома оставшихся в живых. И действительно, ар­
мянский очаг и армянский тонир, перешедший к туркам и на­
зывающийся теперь тондыр, судьба пощадила. Холера с тифом
отступили. Наступила зима, холодная как всегда. А потом при­
шла весна. Свежая трава, распустившиеся цветы, набухшие поч­
ки деревьев — ничего о войне не напоминало. В конце 1917 го­
да торговцы рассказывали о русской революции по ту сторону
Кавказа, о мародерстве среди солдат огромной армии русского
царя и о многом другом.
— Но этого не может быть, — говорили крестьяне. — Про­
стые солдаты никогда не убивали своих офицеров. Как такое
может быть? Где это слыхано, чтобы раб убивал господина?
— Скоро русская армия вообще перестанет существовать, —
говорили торговцы, — а если так, то вернутся турки.
В чем-то они оказались правы. Но тем не менее все произо­
шло по-другому. Турки не возвращались. Армия царя хоть и бы­
ла ослаблена, но у нее было пока достаточно сил, чтобы еще не­
которое время сохранять контроль за территорией и линией
фронта. А когда кончилась еще одна зима и наступило лето, из
Сирии пришли англичане и французы.
Весть о капитуляции турок, дошедшая до деревни в 1918 го­
ду, испугала крестьян больше, чем холера, брюшной тиф, засу­
ха и саранча. Поговаривали, что русские ушли, скоро уйдут и
англичане с французами. Таким образом, по словам торговцев,
страну займут армяне.
— Но ведь все армяне убиты, — возражали крестьяне.
— То-то и оно, что не все, — отвечали торговцы. — Русские
армяне еще живы. Да и турецкие армяне тоже — те, что успели
вовремя убежать за границу. И скоро здесь, на этой земле, нео­
жиданно появятся армяне. Они выйдут, как джинны, из своих

420


пещер, ущелий и прочих убежищ. Прежде всего, это армянские
добровольческие батальоны, которые примкнули к армии царя.
Правда, русские вскоре отобрали у них вооружение, ибо сами
стали опасаться армян. Но те ухитрились достать себе новое
оружие. Теперь они повсюду. И хотят основать здесь новое го­
сударство, которое называют Айастан.
— Айастан? — переспрашивали крестьяне. — Это слово мы
слышим впервые.
Многие армяне, бежавшие на Кавказ, прятавшиеся у турок
или еще где-нибудь, возвращались домой, чтобы потребовать
назад свое имущество и дома. В Йеди-Су все было иначе. Про­
сто не было никого, кто мог бы утверждать, что жил здесь рань­
ше. Никого, кроме Вартана Хатисяна, но он ничего обратно не
требовал. Он исчез.
— Если армяне придут к власти, — говорили мусульманские
крестьяне, — то армянские чиновники приедут в Йеди-Су и по­
требуют от нас вернуть мертвым их дома.
— И не только дома, но и скот, и все остальное, что им ког­
да-то принадлежало, — подтверждали торговцы.
Но все пошло по-иному. Когда русская монархия перестала
существовать, татары из Азербайджана объединились с грузина­
ми. Подключив в свой союз армян с русской стороны, они со­
здали государство, которое назвали Закавказской Федерацией.
Однако поскольку закавказские татары-мусульмане не перева­
ривали христиан-грузин и армян, да и последние тоже не лади­
ли между собой, а также по другим причинам союз этот быстро
распался. Грузины первыми объявили себя независимыми и об­
разовали свое государство. Азербайджанцы и армяне последова­
ли их примеру.
И вот, 28 мая 1918 года, спустя несколько столетий после ут­
раты независимости армяне объявили о создании нового госу­
дарства — свободной и независимой республики Армения, кото­
рая должна была называться Айастан и тем не менее так не
называлась. Тогда в Йеди-Су ликовали лишь мертвые, умершие
естественной смертью еще до великой резни. Новость о том, что
по ту сторону старой границы с Россией образовалось армянское
государство, дошла до деревни лишь на следующий год. И толь­
ко в 1920 году крестьяне узнали подробности от странствующих

421


греческих торговцев, идущих с Кавказа. Они рассказывали, что
президент Вильсон, который считался самым могущественным
падишахом мира, еще могущественнее, чем были когда-либо
кайзер, царь, Абдул-Гамид и Энвер-паша, так вот, этот великий
падишах из Америки обещал армянам учесть их желания во вре­
мя мирных переговоров между народами, потому что ни один
народ на земле не пострадал от последней войны так, как армя­
не. Говорили, что падишах Вильсон обещал армянам в их кро­
шечном, но свободном государстве, лежащем на неправедной
стороне границы, всю армянскую землю, все, что когда-то назы­
валось Айастан, и, в частности, землю на праведной стороне, то
есть на турецкой. Вильсон обещал армянам также гору Арарат и
даже Эрзерум и Трапезунд, что на Черном море, и Бакир, и боль­
шую часть гор вплоть до Средиземного моря, а также ту часть,
где жили еще турки, курды, цыгане, огнепоклонники и другие
народы. Но, по словам торговцев, все эти обещания пока только
на бумаге, потому что, по слухам, две огромные турецкие армии
уже в пути, чтобы раздавить в одночасье маленькое армянское
государство до того, как картографы найдут время нанести на
карты истинные границы армянского государства.

Так оно и случилось. Разбитая турецкая армия вновь встала
на ноги и прогнала чужие войска с анатолийской земли. Теперь
у турок был новый предводитель, называющий себя Ататюрк. И
купцы говорили, что этот Ататюрк не только отец и освободи­
тель турок, но еще и завоеватель, что его войска уже перешли
через старую русскую границу с целью освобождения народов
Кавказа, всех этих маленьких новых государств, в том числе и
армянского. И купцы говорили, что с другой стороны Кавказа
тоже шли войска, и тоже с целью освобождения. Обе армии
приближались к границам Армении, только с разных сторон. С
севера шла новая рабоче-крестьянская армия с красными фла­
гами и серпом и молотом на старых русских шапках. Две эти ог­
ромные армии: турецкая — с одной и Красная с другой сторо­
ны — просто раздавят в лепешку слабое армянское государство,
говорили купцы. И поскольку крестьяне со своей небогатой
фантазией не могли поверить и представить, как можно разда­
вить государство, купец для наглядности взял в свою большую
жадную руку сырое яйцо молодой курицы и медленно, с на­
слаждением, раздавил его.
— Вот так, — сказал купец. — Просто раздавят.
422


— Яйцо жалко, — вздохнули крестьяне. Теперь они поняли,
что имел в виду купец, но в то же время злились, потому что
яйцо было хорошее, от молодой наседки, а поступок купца был
наглым святотатством на глазах Аллаха.
Спустя несколько месяцев, когда независимость недолго
просуществовавшего армянского государства вновь стала стра­
ницей истории, послесловием Великой войны, случайным ито­
гом мирных переговоров и прокладывания новых границ — а
это дело требует времени, так уж повелось на свете, — с Кавка­
за вновь пришли купцы и поведали крестьянам сказку об уста­
лых ногах.
— Дело в том, — говорили они, — что как у солдат Ататюр­
ка, так и у солдат рабоче-крестьянской армии устали ноги, по­
тому что Великая война длилась долго, а им приходилось все
время быть на марше. Однако тем не менее усталые ноги рабо­
че-крестьянской армии оказались быстрее усталых ног турок. И
так случилось, что Красная Армия поглотила маленькое незави­
симое армянское государство еще до того, как Ататюрк в него
вошел.
— Что ж, не повезло армянам, — сказали крестьяне.
— Наоборот, посчастливилось, — возразили купцы. — Пото­
му что Ататюрк устроил бы там бойню. Он бы уничтожил тех,
кто сумел выжить, то есть остатки армянского народа.
— А откуда ты это знаешь?
— Мне сказала одна армянская мать.
— Что же она могла тебе сказать?
— Она сказала: «Лучше укачивать живое дитя при красных,
чем мертвое при турках».
— Она действительно так сказала?
— Да, она так сказала.

15
Лишь в 1921 году Бюльбюль вновь услышала о Вартане, ког­
да некоторые родственники армян, убитых в Йеди-Су, приеха­
ли в село, чтобы помолиться о душах погибших на братской мо­
гиле армянского кладбища. Один из них был уже очень стар и
раньше знал Бюльбюль. Знал он также и Хатисянов, так как был
дядей рыжего кузнеца, крестного отца Вартана. Старик часто
423


приезжал в Йеди-Су в гости, был он на первой и на второй
свадьбах Вартана. Он не только знал Анаит, но знал и то, что ее
сын, о котором Вартан так часто говорил, должен был носить
имя Товма.
Бюльбюль в последние годы сильно сдала, постарела и стала
совсем немощна. Она жила больше в прошлом, чем в настоя­
щем, с трудом воспринимая реальность. Бюльбюль пошла вме­
сте со стариком на кладбище и, после того как он закончил мо­
литву за упокой, села рядом с ним на кладбищенскую землю.
Земля была нема, не слышался даже шепот джиннов. И они на­
чали беседовать. Вокруг было тихо. Они болтали по-стариков­
ски, не сознавая, о чем говорят, — то ли это сны, воспомина­
ния и образы, составленные, в свою очередь, из других снов и
воспоминаний, или же правда, реальность.
— Хотела бы я знать, кормила Анаит маленького Товму гру­
дью или нет, — сказала Бюльбюль. — Кто-то же должен был его
вскормить, если она его тогда родила... Где-нибудь!
— Но я слышал, она сгорела в церкви вместе с остальны­
ми, — сказал старик, пытаясь представить, как горит церковь
вместе с запертыми в ней людьми, — как же она могла тогда ро­
дить ребенка? Может, пламя его родило?
— Вартан верил в то, что они не сгорели, — сказала Бюль­
бюль. — Анаит убежала в горы. Просто этого никто не видел.
Она выскочила из огня и сумела втиснуть свое большое тело
вместе с неродившимся ребенком в узкую воздушную шахту. А
горящую одежду она потушила песком. А потом, после много­
дневных блужданий в горах, ее обнаружили и депортировали в
сторону Сирии и Месопотамии. Она шла в колонне смерти. И
на какой-то из горных дорог сбежала. Вместе с маленьким
Товмой. И я готова спорить, что маленький Товма жив, даже
если его мать потом умерла. Этот маленький Товма должен
быть крепким пареньком, таким же долгожителем, как и его
предки.
—
—
—
комы
—

А что с Вартаном? — спросил старик.
Я ничего о нем не знаю.
Я слышал кое-что о Вартане от людей, которые были зна­
с ним.
И что ты слышал? — спросила Бюльбюль.
424


— Что он вступил в ряды армянских добровольцев, — сказал
старик. — Позже русские распустили добровольческие батальо­
ны, так как армяне хотели создать свое государство на террито­
рии, которую контролировали русские и которую они хотели ос­
тавить за Россией. Некоторых армянских офицеров, приказавших
своим солдатам не сдавать оружие, арестовали. Вартан тоже был
офицером, так как, будучи поэтом, умел читать и писать, а также
чертить планы и ориентироваться по карте. Да, это он тоже умел.
Поэтому они арестовали и Вартана, заковали в цепи и вместе с
остальными арестантами сослали в Сибирь.
— И там, в Сибири, — сказал старик, — он пробыл до нача­
ла революции, до тех пор, пока не пришли красные и не осво­
бодили заключенных. Потом он вдруг объявился в Ереване, в
новой армянской столице, где русские подняли красный флаг.
Там он крутился некоторое время, затем поехал якобы в Сирию
в поисках лагеря депортированных, так как все-таки хотел хоть
что-нибудь узнать о жене и сыне Товме, который должен был
уже несколько лет прожить на этом свете.
— Потом он вновь вернулся в Ереван, — продолжил старик. —
Весною армяне организовали восстание против красных, когда те
оттянули свои войска в Грузию, чтобы навести там порядок. И
Вартан якобы играл главенствующую роль в этом путче, который
имел лишь временный успех, так как красные вернулись. Чтобы
остаться навсегда.
— Что значит навсегда? — спросила Бюльбюль. — Ты когданибудь в этой жизни видел, чтобы что-либо было «навсегда»?
— Вообще-то нет, — ответил старик.
— Мы даже не знаем, навсегда ли приходит смерть, — ска­
зала Бюльбюль, — ведь верующие утверждают, что существует
Воскрешение.

— И кто тебе все это рассказал? — спросила Бюльбюль.
— Люди, которые знали Вартана.
— А сам Вартан знал их?
— Нет, — ответил старик. — Люди говорили, что он никого
не узнавал.
— И где же Вартан теперь? — спросила Бюльбюль.
— Где-то, — ответил старик.

425


16
— Ия, кто называет себя сказочником, тоже где-то потерял
след Вартана Хатисяна, — говорю я, Меддах, обращаясь к сво­
ей тени. — И мне не оставалось ничего другого, как выйти на
след человека, который в один прекрасный день стал утверж­
дать, что он и есть его сын.

И вот я, кто называет себя Меддах, говорю своей тени:
— Вскоре после окончания мировой войны, очень скоро, на­
чала готовиться новая война. Потому что историки хотели дать
Великой войне, которую они называли мировой войной, опре­
деленный номер, дабы она не затерялась в веренице всех осталь­
ных войн. Но чтобы дать этой Великой войне, которая была
мировой войной без номера, имя Первой, должна была сущест­
вовать и Вторая. И это оказалось совсем несложно. Ее даже не
нужно было изобретать. Как и большинство изобретений, она
уже была давно изобретена, и не хватало лишь причины, искры,
чтобы объяснить историкам: эта Вторая мировая война действи­
тельно имела место, теперь они, историки, могут со спокойной
совестью называть одну Первой, а другую — Второй. Можно
было бы дать им номера: № 1 и № 2. И обязательно знак номе­
ра с черточкой под маленьким кружочком. Ибо везде необходим
порядок, в правописании в том числе.

— Однако я не хочу отклоняться от темы, — говорю я, ска­
зочник, — и собираюсь поведать тебе лишь о Вартане Хатисяне.
Следы Вартана, стертые ветром и временем, неожиданно обна­
ружились в образе его сына Товмы. Потому что Товма действи­
тельно жил на этом свете. Он действительно существовал. Про­
сто никто не знает, был он болтуном или сумасшедшим,
который вообразил, будто ему известно нечто особенное. Но
спроси священников, пасторов, раввинов и мулл, спроси святых
и проповедников в горах и долинах. Все они утверждают, что ве­
ра есть знание. И Товма в это истинно верил. Он верил в то, что
является сыном Вартана Хатисяна из деревни Йеди-Су, чьи жи­
тели исчезли с лица земли, а имена их давно забыты.
Так вот, этот человек, который называл себя Товмой, Товмой Хатисяном, после Второй Великой войны часто сидел в цю­
рихских кафе и рассказывал сытым и состоятельным бюргерам
этого города свою странную историю. Конечно же, не все жите­
426


ли города Цюриха были сыты и состоятельны. Многие из них
таковыми не были. Были среди них и армяне, выжившие после
резни, люди с воспоминаниями, и люди, утверждающие, что у
них нет воспоминаний. Все они охотно слушали Товму. В тече­
ние шестидесяти лет, по его словам, он ищет следы, ищет род­
ственников. Он и дальше будет искать до тех пор, пока не най­
дет свое прошлое и свою историю. Он говорил, что родился во
время резни 1915 года на одной из проселочных дорог и не зна­
ет, кто его родители. Он искал и будет искать.

— Так оно и было, — сказал Меддах. — Этот человек не ус­
тавал искать. Он уже состарился, ему было почти семьдесят три
года, но он все продолжал искать.
Его состояние было предынфарктным. Он уже чувствовал,
как смерть по ночам стучится в его дверь. Как-то раз он был в
кафе и, по обыкновению, рассказывал сидящему напротив свою
историю. Историю, которая с каждым днем становилась длин­
нее, часто менялась, однако имела постоянное направление. Его
собеседник был армянином.
— Я знавал человека по имени Вартан Хатисян, — сказал ар­
мянин. — Это было очень давно. Этот человек нигде не мог об­
рести покой. После Первой мировой войны он жил во многих
странах и часто менял гражданство. Последним его паспортом
был швейцарский.
— Швейцарский паспорт?
— Да. Однако жил он под другим именем, так как турки од­
нажды уже подозревали его в шпионаже и он боялся, что без па­
спорта швейцарцы не станут ему доверять.
— Это почему не станут доверять?
— Потому что здесь не любят шпионов.
— Значит, он носил другое имя?
— Да. Имя Вартан Хатисян не было нигде зарегистрировано.
Но на самом деле его звали так. И родом он был из Йеди-Су. И
он рассказывал мне о своей жене, у которой было обожжено ли­
цо или, вернее, вообще не было лица, а были лишь глаза — ог­
ромные темные глаза. Этот Вартан Хатисян говорил, что глаза
ее излучали какое-то странное сияние, словно она видела
Христа.

427


— Это был мой отец, — сказал человек, который называл се­
бя Товмой. — А женщина с обожженным лицом и святым сия­
нием в глазах — моя мать.

Собеседник-армянин дал ему какой-то адрес. В тот же день
Товма направился по адресу. Но там не было человека по име­
ни Вартан Хатисян. Дверь открыла старая женщина. После того
как он назвал имя своего отца и затем объяснил, кто он сам,
женщина сказала:
— Здесь когда-то жил один армянин. Правильно. Очень дав­
но. Наверное, больше сорока лет тому назад. Тогда он въехал в
эту квартиру. В тысяча девятьсот сорок втором году.
— Значит, во время войны?
— Да, во время войны, которая нас, швейцарцев, слава Бо­
гу, обошла стороной. Так вот, тогда он снимал у моих родите­
лей комнату, вот в этой квартире. Я была молодой, совсем мо­
лодой. Я помню, армянские друзья называли его Вартан
Хатисян, по имени, которое он изменил.
И сказала женщина: этот квартиросъемщик Вартан Хатисян,
у которого было другое имя, через несколько месяцев бесслед­
но исчез. Это было весной. Весной 1943 года.
И сказала женщина: к нему пришел один бородатый еврей и
постучал в дверь. Это был один из неприятных еврейских типов,
ну, вы знаете, этих ортодоксов, с пейсами, бородой, в меховой
шапке и с запахом чеснока, который я, правда, не почувствова­
ла, но я знаю, что эти люди любят чеснок. Так вот, он пришел.
И постучал в дверь. А потом они вдвоем ушли.
— Вартан Хатисян, — сказала женщина, — вернулся через
некоторое время. И сказал мне, что поедет в Польшу. Не знаю,
почему вдруг в Польшу.
— И что, он поехал в Польшу?
— Не знаю. Мне только известно, что он уложил свой чемо­
дан и сказал, что за ним должна заехать машина.
— Можно себе представить, — говорю я, сказочник, — что
было дальше. Потому что иногда человеку не остается ниче­
го иного, как искать последнюю истину в собственных мыс­
лях.
— И как это было?— спросила моя тень.
— А было вот как, — ответил я.

428


17
И я рассказываю моей тени сказку, потому что не знаю прав­
ды, которую ищу.
Нет. Это не турецкая сказка. И начинается она не так, как
все турецкие сказки: бир вармиш, бир йокмуш, бир вармиш, жил
да был, жил да не был... Эта сказка начинается по-другому. На­
чинается она как еврейская или какая-нибудь другая сказка.
Поэтому я говорю:
«Жил да был на свете старый польский еврей. И постучался
он в дверь Вартана Хатисяна, с которым был хорошо знаком,
так как часто болтал с ним в кафе.
— Я хотел бы предложить вам одну сделку, — сказал еврей.
— Я поэт, — ответил Вартан. — И я не заключаю сделок.
— Поэты тоже иногда заключают сделки, — возразил ев­
рей. — И сделка эта, которую я собираюсь вам предложить, че­
стная.
— Честных сделок не бывает, — заметил Вартан Хатисян.
— Бывают, — сказал еврей. — Бывают и честные сделки.

— Так вот слушайте меня, — сказал еврей. — Вся моя семья
находится в Польше. Большинство польских евреев живет бед­
но. Но моя семья — исключение. Она очень богата.
— Богата? — переспросил Вартан Хатисян.
— Да, — подтвердил еврей. — У них есть золото и бриллиан­
ты, а большие чемоданы наполнены деньгами. Рано или поздно
мою семью заберут. И туда, куда их поведут, им нельзя будет
взять ни золото, ни бриллианты, ни чемоданы с деньгами.
— Да, — сказал Вартан Хатисян. — Я это понимаю.
— У вас есть швейцарский паспорт, — продолжил еврей. —
У меня его нет. Поэтому я не могу поехать туда, чтобы спасти
драгоценности.
— И я должен спасти эти драгоценности?
— Да, — подтвердил еврей. — Именно об этом и идет речь.
И
—
через
ским

сказал еврей:
Я знаю швейцарского консула в Варшаве. Вас перевезут
границу в дипломатической машине. С вашим швейцар­
паспортом у вас не возникнет сложностей ни с визой, ни

429


с чем-либо иным. Вы заберете бриллианты, золото и деньги и
вас перевезут обратно через границу в дипломатической маши­
не. Не бойтесь. Никакой проверки не будет. С вами ничего не
случится.
И сказал еврей:
— И вы сделаете все это просто так. По доброте душевной.
Мы вам ничего не заплатим. Ни процентов, ни денег на доро­
гу, ни аванса. Вообще ничего.
— Да, — кивнул Вартан Хатисян. — Понимаю.
— Нет, вы ничего не понимаете, — сказал еврей. — Ничего.
И сказал еврей:
— Вы будете хранить эти деньги, золото и бриллианты. Если
мои родственники выживут, вы им все это вернете после войны.
Я повторяю: все, потому что в этой абсолютно честной сделке
нет никакой оплаты.
— А если они не выживут?
— Тогда все будет принадлежать вам. Все.
— А каковы шансы?
— Трудно сказать, — ответил еврей. — Никто точно не зна­
ет, куда увозят польских евреев и возвращаются ли они оттуда.

— Мои родственники не теряют при этой сделке ничего, так
как они сами не смогут переправить драгоценности за грани­
цу, — сказал еврей.
— Я им все верну. И если выживет хоть один из них, я вер­
ну ему то, что принадлежало всем, — сказал Вартан Хатисян.
— Вот теперь вы поняли, — вздохнул еврей.
— Если они все погибнут, — продолжил Вартан Хатисян, —
и если никто из них не выживет, то в этом случае драгоценно­
сти и деньги останутся мне. Все.
— Вот именно, — сказал еврей. — Вы поэт. Вы поняли пра­
вильно.
— В этой сделке никто ничего не теряет, — сказал еврей. —
И вы тоже.
— Да, я ничего не теряю, — сказал Вартан Хатисян.
Впервые еврей улыбнулся.

430


— Я знаю армян, — сказал он. — И я знаю евреев. Оба эти
народа никогда не забывают того, кто причинил им зло. Но они
никогда не забывают и того, кто сделал им что-то хорошее.
— Это правда, — согласился Вартан Хатисян.

И вот так Вартан Хатисян поехал в 1943 году в Польшу. В
дипломатической машине. Со швейцарским паспортом. И при­
ехал он в маленький город, откуда евреев еще не интернирова­
ли. Евреи жили в особом городском квартале, но зато вместе.
Среди евреев быстро разнеслась весть о миссии Вартана. И по­
скольку у него было с собой рекомендательное письмо, а глаза
его были добрые, евреи ему поверили. И не только семья живу­
щего в Цюрихе польского еврея дала ему деньги, золото и брил­
лианты, но и другие семьи стали отдавать ему все, что имели. И
слух о миссии Вартана Хатисяна разнесся по стране, и отовсю­
ду, где жили евреи, приходили к нему послы с деньгами и дра­
гоценностями. Евреи обнимали и целовали его, так как сделка
эта была в их вкусе. Они знали — этот армянин честный чело­
век. Ибо если еврей из Цюриха, почитаемый среди набожных
евреев как святой, послал к ним этого человека, значит, сомне­
ния излишни.
— Если мы выживем, то получим все обратно, — говорили
они. — Ну, а если нет, тогда нам все равно ничего не нужно. —
Они налили Вартану стакан и чокнулись с ним. И они плакали
от радости, что пришел этот человек и совершил эту честную
сделку.
Дипломатическая машина пришла вовремя, она должна бы­
ла забрать с собой Вартана Хатисяна. Он упаковал и отнес в ма­
шину чемоданы и узелки с ярлычками их владельцев, то есть все
деньги и драгоценности, и попросил водителя ехать в Варшаву,
чтобы выгрузить багаж в консульстве.
— Послезавтра консул поедет в Швейцарию, — сказал он во­
дителю. — Тогда мы все погрузим обратно в машину.
— И вы тоже поедете в Швейцарию? — спросил водитель.
Вартан засмеялся и ответил:
— Разумеется.
Они выгрузили весь багаж в консульстве. После того как
Вартан убедился, что все хорошо уложено, шкафы заперты, а
двери на засовах, он отправился в свою гостиницу.

431


Давно Вартан Хатисян не спал так хорошо. Проснувшись ут­
ром, он обнаружил, что документы пропали. Он перерыл все ве­
щи: пальто, костюм, маленькую дорожную сумку, но безрезуль­
татно. Он позвонил портье, пожаловался дирекции гостиницы,
но никто ничего не знал.

Вартан позвонил в консульство.
— Вы спали с открытым окном? — спросил консул.
— Да, — ответил Вартан Хатисян.
— Вы постоянно находились в номере?
— Лишь один раз ночью я выходил, так как туалет в кори­
доре.
— Кто-то был у вас, — предположил консул. — Кто-то по­
бывал в вашей комнате. Может быть, горничная или кто-нибудь
другой. Не знаю. Многие поляки живут сегодня нелегально.
Они прячутся и срочно ищут новые документы.
— Что же мне теперь делать?
— Ничего, — сказал консул. — Ни о чем не беспокойтесь.
Мы выдадим вам временный загранпаспорт. Лучше всего сейчас
же приезжайте ко мне.
Вартан покинул гостиницу и направился в консульство. Со­
вершенно случайно именно в это время в квартале, где находил­
ся отель, проводилась облава. Это не было чем-то необычным,
поскольку новые власти и их приспешники искали евреев, этих
безродных сволочей, у которых, как утверждали новые власти,
были фальшивые документы или вообще не было никаких до­
кументов и которые в нарушение запрета покинули отведенный
им для проживания квартал. Темноволосый и не имеющий па­
спорта Вартан тоже был арестован. Приспешники новых влас­
тей отвели его и других задержанных на вокзал, на самый обык­
новенный вокзал, расположенный недалеко от гостиницы. Все
происходило как бы незаметно, но прямо на глазах у прохожих,
которых это совершенно не волновало, так как у них докумен­
ты были в порядке. Большинство из них даже не обращали вни­
мания на происходящее, кое-кто улыбался, а иные злорадно ус­
мехались. И на вокзале, где большие массы людей ждали под
охраной своего отправления, все происходило очень быстро, не
привлекая внимания, без жалоб и криков, ибо люди знали, что
лучше не нарушать новый порядок и не раздражать блюстителей
этого нового порядка.
432


Переполненные зарешеченные товарные поезда покидали
вокзал без задержек. В вагоне Вартана было так жарко, что мож­
но было задохнуться, хотя за стенами вагона было прохладно —
прижатые друг к другу люди согревали вагон теплом своих тел.
Взрослые и дети вели себя спокойно. Даже младенцы не реша­
лись закричать и молча сосали груди своих матерей. Чем даль­
ше состав отъезжал от города, тем тише становились люди, по­
тому что им становилось ясно — судьбе наперекор не пойдешь.
В жалобах не было никакого смысла. Это понимал и Вартан. И
поэтому он сказал себе: ты мог бы пожаловаться швейцарскому
консулу, но его здесь нет. Нет здесь ни телефона, ни почты. А
с конвоирами поговорить невозможно.
Вартан смотрел сквозь оконную решетку на проплывающий
польский ландшафт и узнавал места, которые он недавно раз­
глядывал в окно дипломатической машины. Острая свежесть
ранней весны и светлое небо были теми же. Вместе с редкими
облаками и порывами ветра уносились вдаль птичьи стаи. Они
летели с юга. Вартан знал, что это первые птицы, которые воз­
вращались весной в Польшу, и одновременно последние, кото­
рых он видит в этой жизни.
Весь день поезд ехал прямо. Во всяком случае, ему так каза­
лось. Некоторые старики умирали от голода и жажды. И остава­
лись лежать там, где умерли. Поскольку уборных не было, а две­
ри никогда не открывались, люди справляли нужду прямо на
месте. В вагоне не было сидячих и лежачих мест, люди делали
все стоя. Но это никого не волновало.

Наконец поезд остановился. Ландшафт был уже другой. Пе­
ред глазами была колючая проволока. А за колючей проволокой
стояли печи, из которых постоянно валил дым. Люди в вагоне,
голодные, измученные жаждой, впали в галлюцинации и дума­
ли, что это печи большой пекарни. А там, где хлеб, есть навер­
няка и вода.
Один из евреев сказал:
— Нас привезли в пекарню.
Другой сказал:
— Они обещали нам работу. Мы, вероятно, будем печь хлеб.
— Вы все пекари? — спросил Вартан.
— Нет, — ответил один из евреев. — Но всему можно вы­
учиться. И печь хлеб — тоже.
433


Поезд долго стоял в тупике. Без движения. Без свиста локо­
мотива. Поскольку двери не открывались, некоторые евреи че­
рез маленькое зарешеченное окошко стали принюхиваться к
воздуху. Кое-кто из них обладал хорошим обонянием.
— Странно как-то пахнет, — сказали они другим. — Это не
запах хлеба.
Теперь это почувствовали все. Вдруг один еврей закричал:
— Это запах горелого человеческого мяса.
Некоторые евреи заплакали, другие завыли.
Вартан пытался их успокоить.
—- Не волнуйтесь, — сказал он. — Нет никакой причины пе­
реживать. Слушайте меня. Я расскажу вам сказку.

И Вартан начал рассказывать им сказку и Максе и Морице.
Когда он закончил, евреи уже успокоились.
Некоторые даже смеялись. Один еврей заметил:
— Это действительно всего лишь сказка, потому что такого
на самом деле не бывает.
— Из Макса и Морица испекли хлеб, — сказал Вартан. —
Пекарь замесил их с тестом и засунул в печь.
— Это сказка, — обменивались мнениями евреи. — Всего
лишь сказка.
— Конечно же это всего лишь сказка, —- согласился Вартан.
— А кто ее сочинил?
— Немец по имени Вильгельм Буш, — ответил Вартан.
— Немецкая сказка, — подытожили евреи.
— Этому Вильгельму Бушу надо будет поставить памят­
ник, — предложил один еврей, — потому что он нас убедил, что
подобное у немцев случается только в сказках.
— Действительно, — сказал другой, похожий на раввина, —
этот Вильгельм Буш должен стать любимым немецким писате­
лем евреев, потому что он научил нас не бояться немцев.
Вартану пришлось еще раз пересказать историю о Максе и
Морице и о выпечке хлеба. Евреи его внимательно выслушали
и, когда он закончил, от души посмеялись. Они уже не боялись.
Они успокоились.
И тогда открылись врата».

434


18

Среди душ, умерщвленных в газовых камерах и сожженных
в печах евреев, которые расположились на трубе крематория,
была душа одного турка и одного армянина, по имени Вартан
Хатисян.
— Как ты сюда попал? — спросил Вартан турка.
— А ты как сюда попал? — спросил турок.
— Я был по делам в Варшаве, — ответил Вартан.
— Ты бизнесмен?
— Нет, — ответил Вартан. — Я поэт.

— Я тоже был по делам в Варшаве, — сказал турок. — И я
тоже поэт.
— Ты потерял свои документы?
— Да, — ответил турок. — Я потерял их во время облавы, ме­
ня просто схватили вместе с остальными.
—
—
—
—

А чего мы здесь дожидаемся? — спросил турок.
Сигнала к отлету, — ответил Вартан.
И куда мы полетим?
Не знаю, — сказал Вартан.

— Вообще-то мусульманин не должен возноситься на небо
вместе с армянином, — сказал турок.
— Почему?
— Есть такая сказка, которую рассказал мне один меддах на
большом базаре.
— Какая это сказка? — спросил Вартан.
— Самая обыкновенная, — ответил турок.
И турок начал:
— Жил да был, жил да не был...
Был один мертвый турок, чья душа летела на небо вместе с
душой мертвого армянина.
— Почему ты такой веселый? — спросил армянин.
— Потому что лечу на небо, —- сказал турок. — Все право­
верные мусульмане попадают на небо, в рай.
— А неверные?
— Они попадают в ад.

435


— Но ты не сможешь по достоинству оценить прелести
рая, — сказал армянин, — так как добро может оценить только
познавший зло.
— То есть как это?
— А вот как: кто хоть раз заглянул на мгновение в ад, тот
сможет потом вдвойне и втройне наслаждаться прелестями рая,
ибо ведает, что творится в аду.
— Ты прав, — согласился турок. — Это я понял.
— И мне жаль тебя, — сказал армянин, — потому что ты не
сумеешь по достоинству оценить райскую благодать, так как ни
разу не видел ада.
— И что мне теперь делать?
— Не знаю, — сказал армянин. — Но ты подумай, может, со­
образишь?
Турок подумал и сказал:
— А что, если мы с тобой обменяемся одеждой? Я надену
твой черный плащ и на мгновение загляну в ад, только для то­
го, чтобы узнать, что это такое. А ты, армянин, накинь мой бе­
лый плащ и загляни на мгновение в рай.
— Неплохая идея, — согласился армянин.

И вот они прибыли к Вратам Аллаха. Архангела Габриэла в
эту минуту не было.
Его заместитель, молодой и неопытный ангел, еще не вошел
в курс дела.
— Мы обменялись плащами, — сказал турок ангелу. — Я на
секунду загляну в ад, а армянин — в рай. Мне принесет это
пользу. Потом буду в раю счастлив вдвойне. Это будет полезно
и армянину, пусть знает, что он упустил.
Ангелу было все равно. И он отвел турка в ад, а армянина в
рай. А поскольку из этих мест больше нет обратного пути, турок
теперь жарится в аду, а армянин загорает в раю.
— Красивая история, — сказал Вартан. — Но зачем ты мне
ее рассказал?
— Затем, что турок не может доверять армянину, — ответил
турок. — Даже после смерти.
— Ты что, и вправду боишься лететь со мной на небо?
— Да, — ответил турок. — Боюсь.
436


Евреи тоже услышали эту историю.
Один сказал:
— Вот, видите, даже души умерших не лишены предрассуд­
ков. И если даже души друг другу не доверяют, то на что нам
еще надеяться?
Евреи некоторое время переругивались по этому поводу, а
затем успокоились, так как Господь Бог подал всем сигнал к от­
лету.
И души приподнялись и полетели вместе на небо. Лишь по­
следние мысли их смертных тел остались на земле, ибо мысли
бессмертны и вечно блуждают на земле вместе со всеми жела­
ниями и надеждами, которые возникали у человека за всю его
жизнь.
Последняя мысль Вартана тоже сидела на трубе крематория.
Вскоре все последние мысли расправили крылья и полетели.
Многие души евреев полетели в ту страну, где пришел их конец,
потому что это была их родина, другие летели в иные страны. А
большинство полетело в Иерусалим.

Вартан потерял турка из виду. Он поднялся высоко в небо и
полетел вслед за евреями, которые направлялись в Иерусалим.
Он летел очень быстро, потом все быстрее и быстрее и, нако­
нец, нагнал евреев.
— Куда вы летите?
— В Иерусалим.
— Иерусалим?
-Да.
— Вы будете пролетать над Турцией?
— Разумеется. Турция лежит на пути в Иерусалим. Ты что,
не знаешь географию?
— Я многое забыл.
— А что ты ищешь в Турции?
— Страну Айастан.
— Айастан?
-Да.
Когда они пролетали над горой Арарат, Вартан услышал го­
лоса, доносящиеся из глубины Вселенной.

437


— Я пошлю тебе орла, — сказал голос, — и на его крыльях
ты спустишься на землю.
— А если это будет не орел? — спросил Вартан. — Если это
будет всего лишь комар, на котором мне придется спускаться
вниз, что мне делать тогда? Если кто-то съест комара, я никог­
да не попаду в страну Айастан.
— Вы, армяне, народ недоверчивый, — сказал голос. — Вы,
как евреи, не верите никому!
— Откуда же у нас возьмется доверие? — спросил Вартан.
— Да, в твоих словах есть здравый смысл.
— Ты мне действительно пошлешь орла?
— Да. Орла.

И Вартан на крыльях орла спустился на гору Арарат. Затем
еще дальше вниз, в широкие армянские просторы, которые на­
зываются Айастан. Вартан увидел, что он не единственная по­
следняя мысль, которая хотела бы там поселиться. Повсюду бы­
ли последние мысли армян. Они сидели на каждом цветке, на
каждой травинке, на почках деревьев.
День заканчивался. И наступила ночь. И вдруг над цветоч­
ными лепестками и над почками деревьев поднялся шепот. Ше­
пот доносился из травы, шепотом была наполнена вся земля.
— Когда армяне шепчутся по ночам, всем туркам этих мест
снятся кошмары, — сказал голос.
— А где мои родители? — спросил Вартан. — Где мои братья
и сестры? Где все, кого я люблю? И где моя жена?
— Они здесь.

И вдруг Вартан увидел свою семью. Увидел он и свою жену,
сидящую на цветке.
— Ты вернулся ко мне? — спросила Анаит.
— Вернулся, — ответил Вартан.
Вартан поприветствовал всех, кого когда-то любил, а затем
вернулся к Анаит.
— Жаль, что нашего сына Товмы нет с нами, — сказал он
Анаит.
— Жаль, — ответила она. — Я так по нему тоскую.
— Как бы я хотел его увидеть! — воскликнул Вартан.

438


— Он годами снился мне, — сказала Анаит, — и я пытаюсь
себе представить, как он выглядит.
— Я испытывал то же самое.

— Вообще-то нашего сына зовут не Товма, — сказала Ана­
ит. — Когда меня хотели сжечь в церкви, мне было видение.
— Какое видение?
— Мне привиделось, будто я поднялась над огнем, чтобы
спасти Товму, маленького Товму в моем животе. Пламя меня не
задевало, ибо то, что я носила в себе, было святым. Перед един­
ственной вентиляционной шахтой была давка, так как каждый
хотел быть первым, но люди, увидев, что я беременна, пропус­
тили меня вперед. Я живой выбралась из огня и, несмотря на
мой живот, без усилий прошла по узкой вентиляционной шах­
те. Потом под покровом ночи я укрылась в скалах. Какое-то
время я блуждала в горах, пока меня не схватили ищейки. И
каждый день солнце всходило и заходило. И ко мне приходило
видение: колонна смерти на сельской дороге у берегов Евфрата.
И там я видела саму себя среди сапти и огромного количества
несчастных людей. Мне снилось, будто схватки уже начались:
ведь я была беременна на девятом месяце и должна была гденибудь родить. И когда этот момент настал, я просто легла на
дорогу. И один из сапти вспорол штыком мой живот. И что бы
вы думали — оттуда выполз младенец Товма. Он выглядел тро­
гательно: такой маленький, измазанный и невинный. И тут я ус­
лышала голос:
— Этого младенца надо называть не Товма, а Айк.
— Айк? — спросил Вартан. — Как первого армянина?
— Айк, — подтвердила Анаит.
— Это было не видение, это была реальность, — сказал Вар­
тан.
— Какая реальность? — спросила Анаит.
— Та, другая реальность, которую не смог разрушить огонь.
— Так, значит, я действительно была на сельской дороге?
— Совершенно верно.
— И я там рожала?
— Да, Анаит.
— И я родила тебе сына?
— Ты родила мне сына.
439


Должно было пройти еще много лет, прежде чем Товма, ко­
торого теперь зовут Айк, нашел своих родителей. Но поскольку
мысли не имеют чувства времени, Вартан и Анаит не считали
годы. Они много говорили о сыне. И однажды они вместе под­
няли глаза к небу, и — что бы вы думали — вниз спускалась по­
следняя мысль Товмы. Его теперь звали Айк. Его действительно
так звали. И родители помахали ему рукой, и Товма, которого
теперь звали Айк, как и первого армянина, сразу же их узнал.
Айк обнял и поцеловал отца. Затем он подлетел к матери и
сел на ее большую молочную грудь.
— Я тебе никогда не давала грудь, — сказала мать. — И сей­
час ты должен стать совсем маленьким, чтобы я покормила те­
бя своим молоком.
— Я опять совсем маленький, — сказал Айк, — разве ты не
видишь? И я пью твое сладкое молоко.

На соседнем цветке сидел бывший армянский священник. И
он видел, как Анаит, Мать-Армения, нашла своего потерянного
сына.
«Айк будет плодовитым и даст большое потомство, — думал
он. — И дети Айка, и дети его детей заселят эту страну, которая
навсегда должна принадлежать им».
И думал он об этом очень долго. И все другие мысли слуша­
ли голос его мысли и думали то же самое.


эпилог
— Ты еще раз открыл глаза, — послышался в голове Товмы
Хатисяна голос сказочника.
— Это уже в последний раз?
— Да, в последний раз.

— Где же моя последняя мысль?
— Она еще в твоей голове.
— А эта сказка?
— Быть может, это была не сказка.
— То есть как?
— Я просто рассказал тебе, что может произойти и что, воз­
можно, произойдет с последней мыслью, после того как она те­
бя окончательно покинет.
— А когда она меня покинет?
— Скоро.
И голос сказочника становится глуше. Скоро он совсем за­
тихнет, и я больше ничего не услышу. Наступит тишина.
Я знаю, что моя последняя мысль исчезнет в пустотах турец­
ких учебников истории. И, поскольку я знаю это, я умру спо­
койно, в отличие от тех, что умирали до меня и не знали этого.
— Господин министр! Я возвращаюсь!
— Куда, господин Хатисян?
— В провалы ваших книг по истории.
— Но, господин Хатисян. Вы не можете так поступить!
— Почему?
— Потому что это станет меня беспокоить.

441


— Когда поднимется шепот последних мыслей убитых армян
страны Айастан, это станет беспокоить многих, — говорю я.
— Вы так думаете, господин Хатисян?
— Да, господин министр.
— Шепот — штука заразная, — сказал министр. — И шепот
мертвых армян может вырваться за пределы страны, и тогда его
услышат везде.
— Возможно.
— И послышится шепот других голосов, и даже тех, кто
раньше никогда не осмеливался даже шептать. Этот шепот пе­
рерастет в гул, если все жертвы на этой земле напомнят людям
о своей судьбе. Весь мир оглохнет от этого шепота. И чего мы
этим добьемся? Этого нельзя допустить, господин Хатисян. У
многих из нас начнутся колики, так как шепот жертв мешает
пищеварению. Мы станем тогда задумчивыми, а если много ду­
мать, начнется головная боль. Начнутся ночные кошмары, ко­
торые лишат нас сна. Кому это нужно? И какой это имеет
смысл?
— Не все в этом мире должно иметь смысл, господин ми­
нистр, — сказал Товма Хатисян.
И с последним выдохом отлетела душа его.


ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
Автор перевода выражает глубокую признательность Карену Асла­
няну, без кропотливых усилий которого этот перевод просто не состо­
ялся бы, а также благодарит Институт «Открытое общество» (Фонд Со­
роса) и лично госпожу Т.Я.Казавчинскую.


СОДЕРЖАНИЕ

Александр Бовин. Обращение к читателю

5

ПРЕДСМЕРТНАЯ СКАЗКА

Пролог
11
Книга первая
29

Книга вторая
163

Книга третья
315
Эпилог
441


Хильзенрат Э.
Х45

Предсмертная сказка: Роман: Пер. с нем. — М. Текст,
2000. - 445 с.
ISBN 5-7516-0214-5
Роман известного немецкого писателя Эдгара Хильзенрата
(р. 1926) — широкое эпическое полотно потрясающей эмоциональ­
ной силы. Автор рассказывает об армянских погромах в Осман­
ской империи и массовой резне армян 1915 года. В 1989 году ро­
ман был удостоен премии АДоблина. На русском языке издается
впервые.

ББК 84(4Гем)


Эдгар Хилъзенратп

Предсмертная
сказка
РОМАН

Редактор И.В.Опимах
Художественный редактор Е.П.Кузнецова

Лицензия ИД № 03308 от 26.05.99
Подписано в печать 23.11.2000. Формат 60 х 90/|6.
Усл. печ. л. 28. Уч.-изд. л. 27,32. Тираж 3600 экз. Изд. № 331.
Заказ № 2240

Издательство «Текст»
125299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7/1
Тел ./факс: (095) 150-04-82
Представитель в СПб. и «Книга — почтой»: (812) 311-96-31
Отпечатано в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»
143200 г. Можайск, ул. Мира, 93


Эдгар ХИЛЬЗЕНРАТ, известный
немецкий писатель, лауреат одной
из высших литературных наград
Германии ~ премии имени
А.Дёблина, родился в Лейпциге
в 1926 г. Он пережил ад
еврейского гетто, после войны
эмигрировал в Палестину, затем
переехал в США. С 1975 г. живет
в Берлине. Мировую известность
ему принесли романы «Ночь»
и «Нацист и парикмахер»,
посвященные Холокосту.
Роман «Предсмертная сказка»
повествует о самых трагических
страницах истории армянского
народа - резне 1915 года, ставшей
первым геноцидом XX века.

ISBN 5-7516-0215-3