Текст
                    Акад е мил
Наук Союза ССР
Институт Истории
СРЕДНИЕ ВЕКА
С БОРН И К
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА-19 46- ЛЕН ИН ГРАД

Ответственный редактор член корр. АН СССР Е. А. КОСМИНСКИЙ РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: ЧлРВ-корр. АН СССР С. Д. СКАЗКЛН, | проф. Н. П. ГРАЦИАНСКИЙ проф. А. И. НЕУСЫХИН и М. 31. СМИРИИ
ffo ctfsi щ a e m сл ПАМЯТИ академика Д.М. ПЕТРУШЕВСКОГО =&
Д. Л1. Петрушевский (1928)
Член -корреспондент АН СССР Е. А. КОСМИНСКИЙ ДМИТРИЙ МОИСЕЕВИЧ ПЕТРУШЕВСКИЙ > 12 декабря 1942 года в Казани скончался академик Дмитрий Моисеевич Петрушевский. Сошел в могилу один из лучших и достойнейших пред- ставителей старшего поколения наших историков, наших учителей, своей деятельностью подготовивших те достижения, которыми теперь вправе гордиться Советская страна. Жизнь и работа Д. М. Петрушевского связаны главным образом с Мо- сквой, с Московским университетом, славные традиции которого опре- делили его научный склад и направление его научной работы. Он учился не в Московском, а в Киевском университете и был учеником Фортин - ского и Лучицкого, но вскоре после окончания курса он переселился в Москву, и с московской ученой средой связана вся его деятельность. Временное его пребывание в Варшаве в качестве профессора Варшавского университета не нарушило его связей с Москвой. В затхлой чиновничьей атмосфере «окраинного» университета лекции и семинарии Дмитрия Моисеевича были «уголком Москвы». Они оставили светлую*и глубокую память у всех его варшавских учеников без различия национальностей. В 1905 году Дмитрий Моисеевич стал профессором Московского уни- верситета и оставался на этом посту до 1911 года. Это было блестящее время в истории Московского университета, и в частности, его историко- филологического факультета. Правительство еще не решалось упразднить только что отвоеванную университетом автономию, по которой профес- сура сама устанавливала и состав преподавателей и учебные планы. «Личный состав факультета был исключительно высокий. Ключевский собирал огромную аудиторию своими, глубоко продуманными и худо- жественно отделанными лекциями. Всеобщая история была представлена только тремя профессорами, но имена этих профессоров — Виппер, Петру- шевский, Савин — имена, оставившие глубокий след в науке. Это было время наивысшего расцвета деятельности Дмитрия Моисеевича как уче- ного и как преподавателя. Уже известный ученый, автор двух томов великолепной диссертации «Восстание Уота Тайлера»1 2 3 и классического курса «Очерки из истории английского государства и общества в сред- ние века»,’ он работает в это время над изданием своего курса «Очерки из истории средневекового общества и государства»,4 ведет свои незабы- ваемые семинарии, собирает вокруг себя учеников, которым суждено 1 Доклад, прочитанный на траурном заседании памяти академика Д. М. Петру- шевского 31 января 1943 г. в Ташкенте. 3 Первый том вышел в 1895 г., второй — в 1901; второе издание в одном томе вышло в 1914 г., третье — в 1927, четвертое — в 1937 г. 3 Первое издание вышло в 1903 г., второе — в 1909, третье и четвертое — в 1937. 4 Нек торые главы этого курса печатались в журнале «Научное слово» за 1904— 1905 гг. Первое издание вышло в 1907 г., второе — в 1908, третье — в 1913, четвертое — в 1917, пятое — в 1922.
Дмитрий Моисеевич Петрушевский 7 Д. .М. Патрушевский непосредственно продолжил исследования П. Г. Виноградова. Если Виноградов интересовался главным образом эпохой классического феодального^поместья (XI—XIII вв_), то Петру- шевский перенес область своих исследований на эпоху уже начавшегося разложения феодального строя — на XIV век. В этом нельзя не видеть отражения перемен, имевших место в русской действительности. К 90-м го- дам XIX века русская деревня и крестьянская община уже настолько подверглись действию капитализма, что на очередь был поставлен вопрос о разложении старинных деревенских порядков. Выбрав с исключитель- ной исторической чуткостью центром своего исследования крестьянекое восстание 1381 года, Дмитрий Моисеевич проследил пути разложения феодальной деревни под влиянием роста товарно-денежных отношений: замену натуральных рент денежными, развитие арендных отношений, начало дифференциации крестьянству, рост наемного труда, начало раз- ложения общинных порядков. Эта тематика во многих отношениях пе- рекликается с проблемами, поставленными Лениным в ег о «Развитии капитализма в России». В своей концепции феодальной деревни эпохи «классического феодализма» Петрушевский еще сильнее, чем Виноградов, подчеркнул роль традиции, сохранности следов былой свободы, роли поместного обычая и поместной курии как охранителей крестьянских интересов. Его «Восстание Уота Тайлера» представляет крупнейший вклад в историческую науку. Выдержавшая при жизни автора четыре издания — редчайшая вещь для диссертации,—эта работа остается луч- шим исследованием как по истории крестьянского восстания 1381 года, так и вообще по аграрной истории Англии XIV века, не превзойденным ни одной ни русской, ни английской работой. Она основана на исчерпы- вающем знании источников и, в значительной части, на архивных изы- сканиях. Исключительная ясность и точность мысли, доступность изло- жения, являющаяся результатом этой ясности, чрезвычайная широта и значимость проблем, поднятых в этом исследовании, — все это дает исследованию Д. М. Петрушевского право войти в число классических произведений исторической науки. Восстание английских крестьян в 1381 году дало Петрушевскому повод нарисовать широкую картину раз- вития и разложения английской феодальной деревни, картину, имевшую огромное значение для понимания аграрного развития и других стран Европы. Всю свою жизнь Петрушевский продолжал работать над «Вос- станием Уота Тайлера», непрерывно дополняя, перерабатывая и совер- шенствуя свой главный и любимый труд. Уже первая печатная работа Дмитрия Моисеевича, появившаяся в 1889 году, была посвящена вопросу, непосредственно примыкающему к истории крестьянского восстания 1381 года;1 с этой историей связана и последняя его печатная работа — «Видение Уильяма о Петре-пахаре», перевод поэмы Лэнглэнда с введе- нием и примечаниями.1 2 Истории Англии был посвящен и другой цикл работ Д. М. Петрушев- ского, в которохм центральное место занимает его курс — «Очерки из исто- рии английского государства и общества в средние века», выдержавший четыре издания. К этому циклу принадлежит также его «Великая хартия вольностей», выдержавшая три издания,3 и составленный им сборник документов политической истории Англии XI—XIII веков. 4 Препода- вание истории средних веков в высшей школе и чтение общих курсов 1 Рабочее законодательство Эдуарда III. Киевские университетские известия, 1889. 2Лэнглэнд. Видение Уильяма о Петре-пахаре. М. —-Л., 1941. 3 Первое издание вышло в 1904 г., второе —в 1915. третье — в 1917. 4 Памятники истории Англии XI—XIII вв. М., 1936; М. —Л., 1928.
8 Е. А. Косминский побудили его к изданию замечательного курса «Очерки из истории средне- векового общества и государства», которое при жизни автора вышло пятью изданиями, и, несомненно, будет не раз переиздаваться и после его смерти. Здесь Д. М. Петрушевский нарисовал широкую картину генезиса феодализма в Западной Европе, дав мастерской анализ обще- ственного развития поздней Римской империи, остготского королевства, англо-саксонских государств и франкской монархии. Этот курс вполне может быть назван исследованием, так как в нем нет ни одной строчки, не являющейся результатом самостоятельной и сосредоточенной работы крупного ученого-мыслителя, вооруженного всем аппаратом современной науки, над материалом первоисточников. Вне всякого сомнения, этот курс Д. М. Петрушевского является (лучшим из общих курсов, посвя- щенных истории раннего средневековья. Общим же проблемам средне- векового развития посвящена его книга, вышедшая под заглавием «Очерки из вкономической истории средневековой Европы», где, впрочем, есть много спорных поло жений. Особенный интерес в этой книге представляют мысли автора по истории средневекового города. Проблемы городского развития средневековой Европы занимали видное место в кругу научных интересов Д. М. Петрушевского. По истории средневекового города он читал специальные курсы, посвящал ему семинарии. Здесь надо назвать его превосходное историо- графическое введение к переводу книги Белова о городской жизни в средневековой Германии1 и его работу о новейшей историографии город- ского строя средних веков.1 2 Я не имею в виду перечислять все работы Д. М. Петрушевского,3 среди которых есть и посвященные вопросам древней истории,4 и проблемам историографии.5 К сожалению, Дмитрий Моисеевич не успел опубликовать многого из того, что было им подго- товлено. Так не увидел света его интереснейший курс по истории средне- вековой Франции. В его папках хранились богатые материалы по истории лоллардизма, которые он собирался обработать и опубликовать, но так и не успел взяться за это дело. В чем сила научной работы Д. М. Петрушевского, в чем тайна его своеобразного обаяния, почему его диссертация и его курсы издавались и переиздавались и долго еще будут читаться и изучаться и молодежью, жаждущей знания, и преподавателями, желающими совершенствовать свое преподавание? Сила и обаяние Д. М. Петрушевского прежде всего в том, что он всегда умел ставить общие проблемы широчайшего истори- ческого значения: для него любой вопрос экономической или полити- ческой истории средневековья был связан с общими вопросами истори- ческого развития человечества. Другая причина обаяния Дмитрия Мои- сеевича Петрушевского заключается в исключительной правдивости, искренности и прямоте его научной мысли. Через его книги вы всегда слышите голос человека, высказывающего свои убеждения, до которых он дошел упорным и добросовестным трудом и от которых он легко не отступит. Даже в тех случаях, когда с ним нельзя было согласиться, — а таких случаев было немало, особенно в последнее время — вы чув- ствуете, что перед вами честный и правдивый исследователь, «рыцарь без страха и упрека», чуждый всяким посторонним расчетам и соображе- 1 Г. Белов. Городской строй и городская жизнь в средневековой Германии. Перевод под ред. Д. М. Петрушевского с его вводной статьей — «Возникновение городского строя средних веков (очерк теорий)», 1912. 2 «Городское хозяйство средневековой Европы и новая историческая литература», 1935. * Библиография трудов Д. М. Петрушевского помещена в этом сборнике. 4 «Общество н государство у Гомера», 1896. 6 «Виноградов как социальный историк», 1930.
Дмитрий Моисеевич Петрушевский 9 ниям и руководящийся исключительно исканием научной истины. Датке когда он ошибался, эти ошибки были поучительны, как ошибки сильного, честного и самостоятельного ума. В самом своеобразном и сильном языке Д. М. Петрушевского выражалась убежденность... Он не любил огра- ничений и оговорок, разных «но» и «впрочем», которыми часто пестрят научные работы. Зато часты у него выражения — «несомненно», «так, и только так» и т. д. Самое построение его фразы своеобразно — эти гран- диозные периоды, вырастающие иногда на целую страницу, обрушиваются на читателя громадой аргументов, убеждают его, берут в плен... Часто задают вопрос, как могло случиться, что Д. М. Петрушевский, совсем не марксист по своим историко-методологическим взглядам, неоднократно заявлявший о своей философской близости к неокантиан- цам, к Риккерту, к Максу Веберу, воспитал целую школу историков- марксистов? Я должен прежде всего отметить, что каковы бы ни были попытки Петрушевского теоретически осознать и обосновать свои исторические взгляды, изложение им конкретной исторической действительности вовсе не было далеко от марксизма. И Виноградов, и Лучицкий, и Петрушев- ский, и Виппер, и ряд других современных им прогрессивных историков признавали огромное значение социально-экономического фактора в исто- рическом развитии человечества. Их исследования были направлены преимущественно на эту область. Честно применяя строго научную ме- тодику исследования, они давали богатый фактический материал для марксистской мысли, от которой они на деле отходили совсем не так далеко, как им самим казалось. Те общие причины, которые вызвали- такой подъем марксистской мысли в нашей стране в 90-е годы XIX века, оказывали сильнейшее влияние и на университетскую науку и на уни- верситетское преподавание в лице их наиболее честных и чутких пред- ставителей. К идеалистическим настроениям историков в стиле школы Герье Д. М. Петрушевский относился резко отрицательно. Припоминаю одно место в его «Очерках из истории английского государства и общества в средние века». Средневековый хронист жалуется, что при составлении переписи 1086 года Вильгельм Завоеватель не пропустил ни одного быка, ни одной лошади, ни одной свиньи, — «об этом говорить стыдно, а он не стыдился это делать». По этому поводу Д. М. Петрушевский делает такое характерное замечание: «Может быть, и в настоящее время най- дутся историки, которые не хотели бы встречать на страницах истории низменные материи, так смущавшие высоко настроенную душу их средне- векового собрата. Но, отдавая должное их возвышенному взгляду на характер и задачи нашей науки, все же нельзя не признать, что как раз эти гаиды, виргаты и даже быки, коровы и свиньи, так бесцеремонно пестрящие страницы Великой переписи, указывают нам более верный путь к уразумению тайн общественной эволюции, чем многие очень тон- кие и несомненно глубокомысленные соображения о безотчетных порывах народной души в ее неустанных усилиях воплотить в жизнь свои идеалы».1 Преподавание Д. М. Петрушевского вплотную подводило к марксистскому пониманию и ощущению истории. Он воспитал целое поколение истори- ков, работающих в настоящее время и в Академии Наук СССР и в совет- ских вузах и с гордостью носящих имя учеников Петрушевского, ка- ковы бы ни были их расхождения с учителем. Еще одну характерную черту необходимо отметить в ученом облике Д. М. Петрушевского. Это не был ученый-эрудит, замкнувшийся в своем 1 «Очерки из истории английского государства и общества в средние века», 4-е изд, стр. 65. -
10 Е. А. Косминский кабинете. Это был учитель и пропагандист истории, как незабвенный основоположник медиевистики в Московском университете Т. Н. Гранов- ский. Книги Петрушевского написаны доступно при всей их строжай- шей научности. Они рассчитаны не столько на ученых специалистов, сколько на широкие круги образованных читателей. Он обращался к широкой аудитории, и голос его был услышан. Благодаря ему история средних веков, и притом не в приспособленном, не в занимательном, а в строго научном изложении, стала хорошо знакома русскому обществу. В этом его большая заслуга перед русской культурой, перед культурой Советского Союза. Эту сторону его научной характеристики хотелось бы особенно под- черкнуть. Это был ученый особого склада, ученый-просветитель, у ко- торого были выношенные убеждения, у которого было что сказать широ- ким общественным кругам. Он учил честному, точному, научному исто- рическому мышлению и этим делал большое культурное дело. Талант Д. М. Петрушевского как учителя всего шире развертывался в его бле- стящих семинариях. В основу своих семинарских занятий Дмитрий Моисеевич всегда клал определенный источник. Ставились очень точные п определенные темы, строго конкретного содержания. Каждая тема разрабатывалась на основе строжайшего, углубленного изучения источ- ника. Каждое положение доклада должно было основываться на точно выверенных аргументах, взятых непосредственно из источника. В требо- ваниях строгой методики работы Д. М. Петрушевский был беспощаден. «Доклад,— говорил он,— есть такое произведение, в котором автор ответствен за каждую запятую, поставленную или не поставленную». И «автор» призывался к ответу за все, за каждое выражение, за каждую не вполне доказанную мысль. Случалось, что от эффектно написанного доклада после разбора его Петрушевским оставалось пустое место. Семи- нарии Петрушевского были подлинной школой научной работы. На огра- ниченном и строго определенном материале студенты учились проделы- вать исследовательскую работу и, что еще важнее, учились строгой науч- ной честности, суровой ответственности за каждое написанное и сказанное слово. В критике Петрушевского никогда не было профессорского деспо- тизма, не было насильственного навязывания своих взглядов. Он допу- скал возражения и соглашался с ними, если они были хорошо обосно- ваны. Но всякое верхоглядство, всякая попытка заменить подлинную работу общими фразами, беспредметным социологизированием им беспо- щадно преследовались. Особенно жестоко нападал он на самоуверенность, на зазнайство. Иные «блестящие» молодые (и немолодые) люди, выступив один раз в семинарии Д. М. Петрушевского, больше там не появлялись. Но те, кто хотел и мог работать, находили в Дмитрии Моисеевиче внима- тельнейшего п заботливейшего руководителя. Он умел выбирать людей, умел находить достойных того, чтобы сделать их своими учениками. Его научная честность и острая ироническая проницательность позво- ляли ему безошибочно распознавать всякую фальшь, всякую подделку. Никто не умел так «высечь» шарлатанствующего невежду или легко- мысленного болтуна, как Петрушевский. Завоевать его расположение было нелегко. Его острый, насмешливый взгляд редко задерживался на собеседнике, но видел его насквозь, со всеми смешными и слабыми сто- ронами. Никто не умел так метко определить человека одним-двумя сло- вами, как Дмитрий Моисеевич. Но кто завоевал его расположение, кого он допустил в число своих учеников, тот делался его другом, и эта дружба выдерживала порой очень тяжелые испытания. Все, кто был близок Дмитрию Моисеевичу, испытали на себе влияние этой сильной, несги-
Дмитрий Моисеевич Петрушевский 11 баемой, правдивой и в то же время бесконечно внимательной и заботли- вой личности. С каким вниманием, с каким искренним интересом отно- сился он к работе своих учеников, как следил за каждым шагом их научных исследований, как он умел ободрить в минуты душевного упадка и сомне- ния в своих силах, как умел удержать от ложного пути! Дмитрий Моисеевич был не только учителем в области науки, но и учителем жизни, честным и неподкупным судьей, и это делало общение с ним нравственно ценным и возвышающим. Я не говорю у?ке о тех сокро- вищах знаний, наблюдательности, юмора, благодаря которым каждая беседа с ним была высоким наслаждением. Никто из знавших его ни- когда не забудет этой высокой, худощавой фигуры, этого упрямо скло- ненного лба, этих проницательных черных глаз, этой гудящей, нераз- борчивой, как будто затрудненной и в то же время блестяще остроум- ной речи... От нас ушел большой ученый, человек исключительной умственной и нравственной силы, учитель в лучшем смысле этого слова, честно вы- полнивший долг перед Родиной.
16 А. И. Неусыхин резкой и беспощадной форме,что они привели к восстанию, лишь в обста- новке того кризиса всей хозяйственной жизни, который Англия пережи- вала во второй половине XIV века. Повторяем: согласно точке зрения Д.'М. Петрушевского, Черная смерть не создала этого кризиса, но она обострила его и тем самым содействовала ускорению и углублению ука- занного перелома. Д. М. Петрушевский лишь подчеркивает своей концепцией Черной смерти внутреннюю противоречивость самого хода исторической эволю- ции вообще и английской деревни XIII—XIV вв. в частности, но отнюдь не оспаривает того мнения (высказывавшегося и до и после появления его книги), что Черная смерть не оказала решающего влияния на эту эво- люцию. При характеристике рабочего законодательства Дмитрий Моисеевич несколько видоизменяет свой метод исторического изложения. Он по- дробно передает содержание ордонансов и статутов времен Эдуарда III и сначала анализирует каждый из них в отдельности, со всеми его кон- кретными особенностями, во всем его своеобразии. Здесь он поступает как историк-аналитик, но в следующей главе он стремится определить историческую роль рабочего законодательства в целом и набрасывает широкую его концепцию, которая не только непосредственно вытекает из предыдущего анализа, но как бы воспроизводит его на некоей более высокой ступени. Анализ производится заново, с иной, обобщающей точки зрения. Одни и те же тексты «рабочих законов» Эдуарда III разбираются дважды: сперва они подвергаются специальному анализу, а затем вдви- гаются в рамки общего построения. Само это построение — образчик истинно-научного понимания исто- рической эволюции. Д. М. Петрушевский рассматривает рабочее законо- дательство как известную систему мероприятий правительства Эдуарда III, отражающих интересы определенных слоев помещичьего класса, и в то же время как узел, в котором различные нити предшествовавших процессов исторического развития Англии тесно сплелись с разными и друг другу противоречащими тенденциями ее будущего развития. Стремясь распутать этот сложный клубок, Д. М. Петрушевский идет «по линии наибольшего сопротивления» и отвергает все односторонние, упрощенные решения вопроса. По мнению многих исследователей, рабочее законодательство XIV века было реакционным, ибо оно стремилось повернуть вспять экономическое развитие Англии, прикрепив батраков и так называемых сельскохозяй- ственных рабочих к нанимателям-помещикам. Другие, наоборот, усматри- вали в рабочем законодательстве много прогрессивного, так как оно, порывая с прежними отношениями, поставило на место прикрепления виллана к земле прикрепление его к работодателю, нуждавшемуся в ра- бочих руках. Д. М. Петрушевский подчеркивает внутреннюю противо- речивость рабочего законодательства и показывает, что она была неиз- бежна в условиях разложения феодального строя' в Англии, ибо, неза- висимо от субъективных намерений законодателей, рабочие законы Эдуарда III объективно вынуждены были решать в интересах одной части помещичьего класса (главным образом мелкопоместного рыцарства) не какую-либо одну, а несколько противоречащих друг другу задач одно- временно. Давая одну яркую формулу за другой, Д. М. Петрушевский с исклю- чительной ясностью и убедительностью доказывает, что в той мере, в ка- кой рабочее законодательство стремилось использовать в целях наро- ждавшегося товарного хозяйства именно феодальные отношения несвободы, оно действовало старыми феодальными средствами, заставляя сельско-
Дмитрии Моисеевич Петрушевский 17 хозяйственных рабочих принудительно наниматься к манориальным лордам, но что, с другой стороны, оно тем самым признавало наличие у этих лордов острой потребности не только в крепких земле вилланах, но и в батраках. Рабочее законодательство, конечно, вновь прикрепляло вилланов, уже частично пли полностью порвавших связь с манорами, но она прикрепляло их не к их прежним сеньорам, ибо эти последние получали лишь преимущественное право найма сельскохозяйственных рабочих, что звучало, как справедливо указывает автор, весьма странно для привыкшего к чисто феодальным отношениям уха. Рабочее законодательство прикрепляло батраков ко всему слою нани- мателей в целом, как таковому, а не к отдельным его представителям, и в этом — его новая тенденция, которая — сознательно или бессозна- тельно — вынуждена была итти навстречу требованиям развивающегося товарного хозяйства. Поэтому-то Д. М. Петрушевский и говорит, что рабочее законодательство было феодально по своим средствам, но анти- феодально — по тенденциям. Внутренняя противоречивость рабочего за- конодательства не позволила ему внести резкое и решающее изменение в хозяйственную жизнь английской деревни XIV века; оно не достигло тех целей, которые себе ставило, и именно поэтому осталось паллиативом. Но его неудача объясняется выясненными автором особенностями про- цесса товарного перерождения английского сельского хозяйства в XIII— XIV вв., незавершенностью, сложностью и противоречивостью самого этого процесса. Вряд ли мы ошибемся, если назовем то понимание исто- рической эволюции, которого придерживается Дмитрий Моисеевич в ана- лизе рабочего законодательства, диалектическим ее пониманием, — тем более, что и его концепция так называемой «феодальной реакции» вполне подтверждает законность такого представления о трактовке эволюции в трудах Д. М. Петрушевского. Под «феодальной реакцией» Дмитрий Моисеевич разумеет насиль- ственное привлечение вилланов к несению уже коммутированных ими повинностей и принудительный их возврат на покинутые ими наделы. И то, и другое стремились провести в жизнь представители одного фео- дального слоя, главным образом крупные манориальные лорды, которые и в изменившейся обстановке имели полную возможность продолжать ведение хозяйства путем барщинной эксплуатации крестьян, но испы- тывали недостаток в рабочей силе крепких земле вилланов, долженство- вавших обслуживать это хозяйство своим барщинным трудом. На разные стороны и последствия единого процесса проникновения денежного хо- зяйства в английскую деревню различные феодальные слои реагировали по-разному: коммутация особенно дружно прошла как раз в манорах мелкопоместных лордов, в то время как в крупных манорах она осуще- ствлялась лишь частично, и лорды этих маноров продолжали комбини- ровать наемный труд батраков с барщиной вилланов. В атмосфере кризиса второй половины XIV века, приведшего к недо- статку рабочей силы, к конкуренции манориальных лордов друг с другом на почве погони за сельскохозяйственными рабочими, эта разница стала особенно резкой: одни сеньоры, мелкопоместные рыцари, к тому времени уже коммутировавшие большую часть повинностей своих вилланов и перешедшие к наемному труду, нуждались именно в нем, но старались обеспечить его себе чисто феодальными методами; отсюда — рабочее законодательство; другие, лорды крупных маноров, пошли по тому пути, который Д. М. Петрушевский характеризовал как «феодальную реакцию». Это понятие вызвало ряд возражений. Другой крупный знаток исто- рии средневековой Англии, А. Н. Савин, в своей рецензии на первое издание второго тома «Восстания Уота Тайлера», а также в своей «Ан- 2 Средние века, вып. 2
38 А. И. Неусыхин глийской деревне в эпоху Тюдоров» указывает, что явления, которые Д. М. Петрушевский обозначил этим термином. — возвращение к бар- щине и насильственное испомещение вилланов на старые участки — имели мйсто уже в XIII веке и что поэтому нет оснований говорить об особой «феодальной реакции» в конце XIV столетия. Но в этом возражении ува- жаемого мастера экономической истории кроется какое-то недоразумение. А. Н. Савин, бесспорно, прав в вопросе точного установления фактов: в XIII веке действительно были отдельные случаи возврата к барщине, но речь идет не об установлении этих фактов, а об их истолкова- нии. В конце XIV века эти единичные случаи приобрели массовый харак- тер, сдэлались бытовым явлением в жизни английской деревни, а это стало возможно именно в силу вышеуказанных причин; к тому же попытка насильственного возрождения господства барщинной системы и крепостни- чества в конце XIV столетия, после того, как процесс коммутации и диф- ференциации крестьянства зашел уже очень далеко, объективно означала совсем не то, что аналогичная попытка в XIII веке. Ибо теперь она пре- пятствовала дальнейшему существованию уже сделавшего большие успехи товарного перерождения аграрного строя Англии и тем самым приобре- тала характер форменной реакции: вместо ряда разрозненных случаев целая продуманная политика определенного слоя помещичьего класса. Как бы мы ни назвали ее — «феодальной» или «крепостнической реак- цией»,—мы, во всяком случае, имеем все основания говорить о превра- щении изолированных реакционных стремлений отдельных феодалов XIII века, враждебно относившихся к коммутации, в классовую поли- тику целого их слоя в XIV веке, в «реакцию», как социальное явление. Исследование Д. М. Петрушевского помогло нам понять данное явление именно с этой стороны, и в этом — огромное значение введенного им по- нятия «феодальной реакции» (совершенно независимо от того, насколько удачен самый термин). Диалектическое понимание эволюции, очевидно, было органически присуще Д. М. Петрушевскому, этому великому ма- стеру исторического реализма. Недаром он и в своих лекциях всегда предостерегал слушателей от упрощенного представления об историче- ской эволюции, как плавном качании лодки на волнах в сравнительно тихую погоду (этот образ принадлежит ему самому). Все построение «Восстания Уота Тайлера» в целом свидетельствует о том же: товарно-денежное перерождение английской деревни вызвало в XIII веке огораживание общинных угодий, коммутацию и дифферен- циацию крестьянства; в обстановке временного кризиса XIV века эти процессы привели к рабочему законодательству и феодальной реакции. Но что же вызвало восстание Уота Тайлера? Не какая-либо одна при- чина, а сложная совокупность многообразных причин в их живом исто- рическом сплетении. Но в основе всего этого — процесс разложения ан- глийского феодализма. Недаром книга имеет подзаголовок: «Очерки из истории разложения феодального строя в Англии». Это — центральная проблема всей книги; ее глубокая и творческая разработка на обильном конкретном матерйале дала автору возможность осуществить тот синтез в понимании столь важной переходной эпохи истории Англии, который отсутствовал в блестящих аналитических работах П. Г. Виноградова. Д. М. Петрушевский был самым решительным противником всякого импрессионизма в исторической науке, который довольствуется чтением исторических источников и суммированием случайных и иногда поверх- ностных впечатлений, получаемых историком от такого чтения. В про- тивовес этому он уже в вводной главе к первому изданию «Восстания Уота Тайлера» выдвинул требование строго методического, точного' и тщательно проверенного исследования памятников с целью уразумения
Дмитрии Моисеевич Петрушевский отраженной в них исторической действительности, и этому требованию он остался верен всю свою жизнь. Всякий эстетизм тем самым сознательно изгонялся им из подлинно научного исторического исследования. И в са- мом деле, никаких следов его нельзя обнаружить в увлекательных работах Дмитрия Моисеевича; несмотря на весь блеск литературного изложения, нигде действительность не стилизуется в угоду каким бы то ни было зада- чам художественного изображения прошлого. Никакой красивости нет и в «Восстании Уота Тайлера». Откуда же то ощущение необычайной красоты, которое охватывает нас при чтении этой специальной диссер- тации, основанной на архивном материале и переполненной латинскими цитатами? Это именно подлинная красота, а не красивость, и секрет ее — в красоте самого мышления, в стройности архитектоники, в том, что чело- веческая мысль празднует здесь один из своих триумфов, обнаруживая свою способность видеть частное и общее, индивидуальное и целое в ка- честве живого и неразрывного единства и при этом улавливать и точно формулировать закономерности его развития, т. е. иными словами доби- ваться адэкватного постижения исторической действительности. Это — та красота интеллекта, которую имел в виду сам Д. М. Петрушевский, когда он обращал особое внимание на то, что в трудах А. Н. Савина, «ко- лоссальные глыбы сырого архивного материала выстраиваются в изящные стройные ряды». П Отмеченные особенности научного облика Д. М. Петрушевского скц» запись и в других его работах, менее специальных и отличающихся боль- шей широтою тем. В «Очерках из истории средневекового общества и государства» он стремится проследить процесс разложения Западной Римской империи и смены античности средневековьем, конструируя при атом с исключи- тельной ясностью понятие варварского государства и намечая основные этапы возникновения ранне-феодального строя. Дмитрий Моисеевич огра- ничивается при этом изображением трех вариантов так называемого варварского развития — эволюции остготского, англо-саксонского и франкского государств. Нб по этим трем вариантам он познает целое, и его «Очерки» превращаются в логически-стройную и в то же время весьма конкретную концепцию возникновения феодализма в За- падной Европе, в установленпе закономерностей и движущих сил этого процесса, в уловление основных, исторически-неизбежных тенденций его развития. Тем самым Д. М. Петрушевский решает важную и сложную проблему смены античного общества средневековым в духе синтеза двух общественных укладов: разлагающейся Римской империи с развивающимися в ней феодальными отношениями, с одной стороны, и возникающей из родоплеменного быта варварской государственности со- свойственными ей предпосылками феодализма — с другой. Ранний феодализм Каролингской эпохи возник именно в результате этого синтеза. Подчеркивая эту основную мысль своих «Очерков», Д. М. Петрушевский тем самым творчески преодолевает вековой спор романистов и германистов и вскрывает узость и ограниченность поста- новки вопроса у представителей каждой из спорящих сторон. Эта по- становка вопроса снимается с очереди и заменяется другой, более глу- бокой. В более поздних «Очерках из экономической истории средневековой Европы» Д. М. Петрушевский пытается разрешить задачу, которую можно рассматривать как сочетание задач, поставленных им в «Восстании Уота 2*
20 .4. И. Неусыхин Тайлера» и в первых «Очерках». Ибо здесь он не ограничивается изобра- жением социально-экономической эволюции какой-либо одной страны в* определенную эпоху ее истории, как в «Восстании Уота Тайлера», или историей возникновения феодализма, как в первых «Очерках», но стре- мится к обобщениям более широкого характера. Он хочет показать — во всей сложности, целостности и конкретной наполненности изобра- жаемого им исторического процесса, — какие этапы и стадии проходило средневековое общество от его зарождения до начала разложения фео- дального строя. Таким образом, здесь проблема западноевропейского феодализма трактуется уже не на примере отдельных его проявлений, а целиком, на протяжении всей его эволюции. Поэтому вслед за обобщенно построен- ной главой о Римской империи и кратким очерком быта древних герман- цев идет глава о средневековом поместье, характеризующая его струк- туру на материале источников раннего средневековья: за нею следует глава об эволюции средневекового поместья, основанная на английском материале и сводящая воедино главные выводы «Восстания Уота Тай- лера», и, наконец, глава о средневековом городе с экскурсом, посвящен- ным экономической теории Фомы Аквинского. Так как это —«Очерки из эко- номической истории», то в них.доминирует изображение хозяйственных основ эволюции западноевропейского феодализма, но оно в некоторых главах дается в тесной связи с другими сторонами жизни — с развитием государства и идеологии, а там, где эта связь не устанавливается автором, она настолько очевидна для читателя из его изложения, что он все-таки нолучает в данной книге попытку обобщения — в виде единой линии — развития всей истории западноевропейского феодализма, а не только экономической его основы. Может показаться странным, что автор вы- черчивает эту линию развития на материале разных эпох и стран: средне- вековое поместье иллюстрируется памятниками франкского государства (с двумя специальными экскурсами — о «Capitulare de villis» и о Сен- Жерменском полиптике), разложение феодального строя — данными из экономической истории Англии в XIII—XIV вв., а средневековый город — свидетельствами французских и немецких источников. Но это — лишь кажущаяся странность, ибо на самом деле такое построение книги, не- сомненно, продиктовано сознательным стремлением автора показать, что в сущности на материале истории любых стран Западной Европы можно вскрыть закономерности разных стадий феодального развития, и от этого целостность общего построения не нарушится, ясность основ- ной линии не пострадает. Но само собою разумеется, что автор выбирал для уяснения закономерностей каждой из этих стадий историю той страны, где они сказались наиболее ярко, в классической их форме; поэтому-то раннее средневековое поместье анализируется на франкском материале, а разложение феодализма — на английском. Отдельные экскурсы лишь подчеркивают целеустремленность всего построения и в то же время на- глядно иллюстрируют сложность и многогранность исторического разви- тия. При всем том опыт такого последовательного, конкретного и в то же время синтетического изображения разных стадий эволюции феодализма в их преемственной связи до сих пор стоит совершенно одиноко в мировой исторической литературе. И уже одно то, что Д. М. Петрушевский ре- шился на подобный опыт, несомненно, является его большой научной заслугой, — независимо от того, какова степень убедительности отдель- ных высказанных в этой книге суждений по существу. «Очерки по истории английского государства и общества в средние века» построены по тому же типу, что и «Очерки из истории средневеко- вого общества», с тою разницею, что метод изложения, принятый в этих
Дмитрий Моисеевич Петрушевский 21 последних, применен здесь к истории одной страны в определенную эпоху ее развития (Англии до XIV века) и притом, главным образом, к ее поли- тической истории. Во всех этих трех работах бросаются в глаза основные черты дарова- ния Дмитрия Моисеевича и особенности его научного метода: склонность к целостности построения, к диалектическому пониманию эволюции и величайшее мастерство исторического реализма. Ведь в историографии (и, в частности, в историографии западноевропейского феодализма) не раз делались попытки начертить общую Линию эволюции на протяжении ряда столетий. Но эти попытки не приводили к тому сложному и глубо- кому пониманию исторической эволюции, какое мы имеем в трудах Д. М. Петрушевского. В подтверждение нашей мысли достаточно указать на Фюстель де Куланжа, который в своей «Истории общественного строя древней Франции» ставил себе ту же задачу, что и Дмитрий Моисеевич в своих первых «Очерках»: и Фюстель де Куланж хотел показать, как из разложения Римской империи родился франкский феодализм. Но какая огромная разница! Фюстель де Куланж, взывавший к точности в историческом исследовании, представлял себе как позитивист эту точ- ность в духе математики или физики. Поэтому, по его мысли, тексты па- мятника должны были говорить сами от себя; историк должен был играть роль их рупора, ибо никаких предварительных точек зрения ему иметь не разрешалось, так как они могли бы нарушить объективность исследо- вания. Но на деле это открывало путь произвольному толкованию этих текстов, с неосознанным привнесением в их истолкование предвзятых точек зрения, в результате неосуществимого требования полного воз- держания от них, абсолютной и абстрактной объективности. А эволюция превращалась у Фюстель де Куланжа в некий математический ряд или в какую-то траекторию пути физического тела на плоскости: первый исходный пункт этого пути — строй Римской Галлии, первый отрезок траектории — германское вторжение, второй отрезок — возникновение феодальных отношений и т. д. Если строить математическую, а не физи- ческую аналогию, то каждый следующий член того математического ряда, в который выстраивается у Фюстель де Куланжа конкретно-истори- ческая эволюция, является результатом суммирования предыдущих. Или — если угодно — происходит постепенное накопление признаков, и вся эволюция сводится к их механическому наслаиванию друг на друга: так зарождаются, крепнут и торжествуют признаки феодализма. Развитие рисуется в виде прямой линии; только поэтому Фюстель де Куланж и мог последовательнее, чем кто бы то ни было, проводить романистическую точку зрения, ибо феодализм в его представлении зародился и развился из единого зерна романского строя, без всяких колебаний и скачков. Но эта последовательность была им куплена дорогой ценой — ценой схематизации и упрощения жизни, ибо это была последовательность отвлеченного мышления, оторванного от исторической действительности, а не самой этой действительности, познанной путем адэкватного конкрет- ного проникновения в движущие силы и законы ее развития. В отличие от этого, в трудах Д. М. Петрушевского даны образцы подлинной исторической точности. Историческая точность, конечно, существует, ибо история — «точная наука» так же, как и всякая другая («неточной» науки, строго говоря, нет, или это — вовсе не наука). Только ее точность заключается не в том, в чем состоит точность физики и мате- матики, потому что различие в объектах исследования приводит к отно- сительному своеобразию конкретных методических приемов, хотя прин- ципиально задачи и методы всякой науки едины — установление и откры- тие законов, управлявших теми или иными явлениями действительности.
22 А. И. Неусыхин Точность исторической науки — в познании прошлого при помощи об- щих представлений о конкретных закономерностях исторического разви- тая, почерпнутых из живой жизни прошлого и настоящего; она — в уме- нии видеть и изображать историческую действительность во всей ее сложности, многогранности и внутренней противоречивости, в умении находить законы диалектического движения и тенденции развития кон- кретных общественных укладов и тем самым давать синтетическое истол- кование их индивидуальных особенностей, вдвигаемых в более широкие рамки эволюции человеческих обществ. Это — то, что иначе можно опре- делить как исторический реализм. Он был в высшей степени свойствен не только отдельным работам Д. М. Петрушевского: он составлял неотъемлемую характерную особен- ность всего его научного творчества в целом. В самом деле: Д. М. Петрушевский написал количественно не так много. Если оставить в стороне переиздания его трудов, статьи и публи- кации памятников, то мы насчитаем пять-шесть самостоятельных значительных работ. Он сам любил говорить о себе: «в многописании не повинен». Но даже к самой маленькой из его книг (например, к не- большой брошюре «Общество и государство у Гомера» или к исследова- нию «Великая Хартия Вольностей») приложимы слова поэта: «Но муза, правду соблюдая, Глядит, и на весах у ней Вот эта книжка небольшая.. Томов премногих тяжелей». J То же относится и к его творению в целом. Ибо и большие, и малые книги Дмитрий Моисеевича объединены не только единством метода, но и общностью разрешаемой автором задачи. Хотя оди и отделены друг от друга большим промежутком времени и посвящены как будто бы раз- ным темам и написрны в разном стиле (два тома «Восстания Уота Тай- лера» представляли собою магистерскую и докторскую диссертацию, а все три книги, названные «Очерками», выросли из лекционных кур- сов), — тем не менее тот, кто прочтет их подряд, вынесет такое впечатле- ние, что они составляют части единого целого. Все они продолжают и дополняют друг друга, как бы вытекают одна из другой; все они в сущ- ности посвящены разработке разных сторон одной и той же темы, пресле- дуют одну и ту же цель — конкретного постижения средневекового фео- дального общества в его возникновении, развитии и уничтожении. Везде — все та же попытка разными путями подойти к решению одной и той же задачи — к уяснению проблемы средневекового феодализма в целом, стремление понять, почему он возник, как развивался и в силу каких причин разлагался. Сама постановка вопроса, так же как и выполнение поставленных автором задач, свидетельствует о том, что эта проблема разрабатывалась им в духе исторического реализма. Так же как целостно понимание конкретной действительности в каж- дом из отдельных трудов Дмитрия Моисеевича, так целостен и его твор- ческий жизненный путь, так все дело его жизни предстает перед нами в законченной красоте интеллектуального целого. Но в этом единстве нет никакой нарочитости. Сам Дмитрий Моисеевич утверждал, что все его работы (в том числе и «Восстание Уота Тайлера») так же, как и его лекции, в каком-то смысле были импровизациями. В каком же именно? Само собою разумеется, что Дмитрий Моисеевич—враг импрессионизма в исторической науке и сторонник строжайшей исторической точности, неутомимый и требовательный к себе искатель научной истины—не имел в виду буквальное значение слова «импровизация». Недаром говорит он
Дмитрий Моисеевич Петрушевский 23 в пояснение своей мысли, что все его работы писались им прямо набело, почти без помарок. Определяя процесс их окончательного литературного оформления как «импровизацию», Дмитрий Моисеевич намекал тем самым на одну особенность его работ, тесно связанную с их творческим харак- тером. «Глыбы архивного материала» накапливались и изучались, но в то же время в самом процессе исследования проверялись и видоизме- нялись предпосылки автора; так создавались тщательно проверенные частичные построения, из которых вырастала общая концепция. Но ни то, ни другое не было результатом компиляции или механической комбинации текстов исторических памятников: все это рождалось из твор- ческого взаимодействия познающего историка с отраженной в этих тек- стах живой исторической действительностью. Литературное оформление складывавшейся таким образом концепции — именно в силу органич- ности ее роста — приходило потом сразу и могло восприниматься авто- ром, как «импровизация». Но это не был тот оторванный от многолетнего •анализа «день синтеза», о котором говорил Фюстель де Куланж, ибо содержание этого синтеза складывалось в ходе самого исследования. Только великая скромность Дмитрия Моисеевича и его строгость к са- мому себе помешали ему назвать это надлежащим именам — вдохновение. Ш Плодом научного вдохновения были и его частичные построения, и общие концепции и синтезы — того вдохновения, которое закаляется в строгой атмосфере постоянной и углубленной самопроверки на мате- риале объективных данных и ничего общего не имеет с импрессионизмом в науке. Ибо и подлинный историк тоже должен обладать «свойствами, совершенно противоречащими друг другу: пламенем воображения творческого и холодом ума поверяющего» (Баратынский). Под знаком такого вдохновения протекала и вся педагогическая дея- тельность этого пламенного и трезвого, мудрого и простого человека. Те, кто слушал лекции Дмитрия Моисеевича, кто проходил через его семинарии, не только навсегда запомнили его, но и всю жизнь будут чувствовать на себе его незримое влияние. Его твердая, суровая и добро- желательная рука как бы легла на плечи каждого из них, и они так и проходят свой жизненный путь с ощущением незримого прикосновения этой руки. И сейчас, когда его нет среди нас, когда трудно говорить о нем, особенно чувствуется это дружеское и направляющее пожатие его руки. Семинарии Д. М. Петрушевского были подлинной школой творческой научной работы. Будучи сам ярко выраженной творческой индивидуаль- ностью, он и в своих учениках стремился воспитать и развить прежде всего творческие импульсы. Но эта задача выполнялась им в процессе ириобщения учеников к строго научным методам изучения исторических источников. Источники не рассматривались руководителем как само- цель, а лишь как орудие познания исторической действительности. Чуж- дый всякого формализма в науке, Дмитрий Моисеевич неоднократно подчеркивал, что историк изучает не памятники сами по себе, а отра- женную в них жизнь. Но познать ее он может только через эти памят- ники, и, следовательно, приобретение навыков их научного исследования есть первейшая и основная задача всякого будущего историка. При этом Дмитрий Моисеевич не смотрел на такое усвоение техники исторического исследования только как на прием обучения: он всегда стремился к 'тому, чтобы оно перерастало в самостоятельную научно- исследовательскую работу студентов. Избирая в качестве . объектов из-
24 А. И. Неусыхин учения в своих семинариях обозримые по объему, но трудные по содер- жанию памятники, особенно охотно фиксируя внимание на спорных тек- стах, допускающих различные толкования, он всеми силами старался возбудить в своих учениках интерес именно к этим толкованиям, к самому методу и процессу искания научной истины. И когда студенты зачастую смущались тем, что отыскиваемая ими истина, может быть, уже открыта наукой, и выражали сомнение в том, способны ли они, при их ограничен- ных познаниях, решать на узком материале какого-либо одного памятника сложные научные проблемы, он неизменно ободрял их следующими сооб- ражениями: ведь и ученый, впервые открывший искомую истину, тоже шел к ней своими путями, — идите и вы своим путем; пусть вы придете к уже ранее найденному, откроете уже известное, но ведь вы самостоя- тельно откроете это и, следовательно, проделаете работу исследователя. Более того, может случиться, что попутно вы заметите в источнике и что- нибудь такое, чего никто еще не заметил. Что же касается ограничен- ности материала вашего памятника, то «из любого, самого маленького окошка можно смотреть на широкий божий мир, — и этому надо учиться». Последнюю фразу он любил повторять часто, и как ярко характеризует она его собственное «уменье видеть», с такой силой сказавшееся в его научных трудах! Это не значит, конечно, что Дмитрий Моисеевич давал простор необоснованным домыслам участников своих семинариев, не- обузданному полету их фантазии. Наоборот, он требовал от них самого добросовестного, внимательного и тщательного изучения исторического источника и специальной литературы вопроса (эпитет «тщательный» звучал в его устах как высокая похвала) и лишь на основе такого из- учения осторожно и умело направлял их в сторону самостоятельных поисков. Он был очень строг и даже суров в тех случаях, когда стремление студента высказать оригинальную мысль предшествовало основательному знакомству с источниками и литературой. В качестве руководителя се- минария он был столь же беспощадным врагом поверхностных обобще- ний, непродуманных мыслей и необоснованных выводов в работах своих учеников, как и в своих собственных научных работах. Но его строгость не убивала научную фантазию его учеников, ибо Дмитрий Моисеевич стремился как раз к противоположному: «вышколить» эту фантазию, цриучить ее обладателей со школьной скамьи непрестанно корриги- ровать ее «холодом ума поверяющего» и притом ума, получившего строго методическое воспитание. Тем самым Д. М. Петрушевский под- готовлял в своих учениках ту способность систематически вызывать в себе тщательно разработанными техническими приемами «творческое самочувствие», о которой — совсем в другой области человеческого творчества — говорил К. С. Станиславский (недаром Дмитрий Моисеевич всегда высоко ценил его, особенно как воспитателя нескольких поколений учеников). Дмитрий Моисеевич стремился приучить своих учеников к тому, что и научное вдохновение не приходит само собою, а является плодом методических усилий и что, следовательно, каждый из них должен не только непрерывно расширять свои познания, но и непрестанно совершенствовать свои способности строго научного из- учения прошлого, культивировать в себе те навыки подлинно научного творчества, на основе которых только и может рождаться научное вдохновение. Но способны ли ко всему этому студенты? Посильны ли для них, на- чинающих, эти сложные задачи? Дмитрий Моисеевич, не обинуясь, утвер- дительно ответил бы на этот вопрос. Ибо он рассматривал каждого сту- дента как потенциального творца, ученого и стремился воспитать в своих
Дмитрий Моисеевич Петрушевский учениках то сочетание скромности и склонности к самоограничению с исключительно серьезной оценкой своего дела, как призвания, недо- сягаемым образцом коего был он сам. Предъявляя к своим ученикам (как и к самому себе) строгие требования, он ставил перед ними в то же время, хотя и трудно достижимую, но увлекательную цель. Он и их при- зывал к движению по «линии наибольшего сопротивления» в деле овла- дения наукой, по которой шел он сам в своем научном творчестве. Но если сложны были задачи, которые Дмитрий Моисеевич ставил перед участниками своих семинариев, то не менее трудна была и задача, которую непрерывно должен был разрешать он сам как руководитель именно так. а не иначе, поставленных семинариев. Каким способом ре- шал он ее? Отвечая как-то одному провинциальному педагогу, присут- ствовавшему на одном из заседаний.его семинария на вопрос о методах ведения семинарских занятий, Дмитрий Моисеевич сказал, что он затруд- няется дать определенные указания на этот счет, и прибавил: «Это уменье передается, как ремесло, от мастера к подмастерью». Этим он хотел, ко- нечно, подчеркнуть не абсолютную непознаваемость метода, а необходи- мость его усвоения каждым руководителем в процессе собственной педа- гогической работы, может быть, ориентируясь при этом на конкретный пример своего учителя. Он хотел, кроме того, указать на существенную роль индивидуальных особенностей каждого педагога высшей школы в таком живом деле, как руководство семинарской работой студентов. Эти индивидуальные особенности были очень ярко выражены у такого признанного крупного мастера этого дела, каким был Д. М. Петрушев- ский. Некоторые из них он и сам иногда пытался формулировать, — не в виде систематической сводки общеобязательных правил по мето- дике, а в форме разрозненных замечаний, непосредственно вытекавших из живых наблюдений над практикой собственной работы. Последуем за ним в анализе этих наблюдений. Дмитрий Моисеевич не раз говорил, что руководитель семинария должен лишь направлять его работу, а не заполнять семинарий собою, не делать ничего за студента и прежде всего — не говорить много в самом заседании семинария. «Там говорят студенты, — подчеркивал он, — а я молчу, я беру слово только тогда, когда вижу, что прения пошли по ложному пути, и их участники зашли в некие дебри, откуда их надо вывести. Для этого достаточно задать два-три наводящих вопроса и, убедившись в том, что прения вошли в надлежащее русло, вновь умолк- нуть». Но это молчание было не безучастным выслушиванием говорящих студентов: в нем чувствовалась бдительность, настороженность, заинте- ресованность, ни на минуту не прекращавшееся наблюдение за ходом прений; молчание руководителя было лишь иной формой столь же жи- вого участия его в прениях, как и наводящие вопросы; ничего не запи- сывая, Дмитрий Моисеевич ни на одно мгновение не отрывался от проис- ходящего в семинарии, не упускал ни одной высказанной кем-либо из сту- дентов мысли. Участники семинария в ходе самих прений лишь взгляды- вали время от времени на своего руководителя, стараясь угадать его мнение по характерным жестам, иногда выдававшим его волнение, по блеску глаз, по изредка проскальзывавшей одобрительной или ирони- ческой полуулыбке, столь менявшей сразу выражение его сурово-спо- койного лица. Манеру Дмитрия Моисеевича держать себя во время студенческих прений можно было бы сравнить с манерой очень сдержанного и скупого на жесты дирижера (если бы разница в самом процессе управления ор- кестром и руководства семинарием не ослабляла наглядность этого срав- нения).
'26 А. И. Неусыхин Заключительное слово Дмитрия Моисеевича никогда не было только выражением его мнения по существу разбиравшегося в данном докладе вопроса или просто изложением выводов из собственных исследований руководителя. Оно было прежде всего подлинным резюме всего хода прений. Дмитрий Моисеевич строил свое резюме так, словно даже его •собственные мысли рождались тут же, в результате семинарского обсу- ждения студенческого доклада... И это лишь отчасти было педагогическим приемом искусного мастера: ибо многие мысли — по его собственному признанию — действительно возникали у него на лекциях и в семина- риях. Ведь и чтение лекций, и ведение семинариев было для него живым, творческим делом, и естественно, что он, никогда не читавший лекции по запискам (хотя его курсы и были плодом колоссальной работы над материалом), записывал приходившие ему в аудитории мысли после лек- ции, а не перед нею. Да, и лекции, и резюме семинарских прений (особенно отдельные новые мысли или новые формулировки прежних мыслей) были у Дмитрия Моисеевича действительно «импровизациями» в том смысле, что они в значительной мере рождались из живого взаимодействия лектора и руководителя с аудиторией; только «импровизации» эти возникали на очень фундаментальной основе глубоких исследований и точного зна- ния... Не легко было так импровизировать, и не все умели это делать. Такой метод построения заключительного слова содействовал тому, что участники семинария превращались из проходящих курс обучения студентов в некий коллектив, объединенный исканием научной истины и открывавший, находивший ее тут же, в семинарии, совместно со своим руководителем. Дмитрий Моисеевич был столь же страстным и темпера- ментным критиком студенческих докладов и выступлений в своих заклю- чительных резюме, сколь бесстрастным их наблюдателем казался он во время хода самих прений. Эта страстность проистекала из уже отме- ченного выше убеждения Дмитрия Моисеевича в том, что студент — научно-мыслящий человек, потенциальная творческая индивидуальность и что он отличается от своего руководителя меньшим количеством зна- ний, меньшей широтою научного кругозора и недостаточным знаком- ством с методами исследовательской работы, — чем угодно, но только не мнимой неспособностью к исканию и нахождению научной истины. И приобретение знаний, и расширение кругозора, и усвоение методов — все это возможно лишь в процессе участия студентов в этих творческих поисках. Вполне естественно, что при таком отношении Д. М. Петру- шевского к работе студента в семинарии он смотрел на каждый доклад, как на маленький опыт научного исследования, на прения — как на научную полемику, и на их участников — как на равноправных ему будущих исследователей. Поэтому он со всей серьезностью опровергал необоснованные точки зрения своих учеников, словно он вел полемику с кем-нибудь из своих коллег. Он с большой страстностью обрушивался на неубедительные построения докладчиков и со всей суровостью вскрывал их ошибочность; и с той же горячностью подхватывал он на лету, с намека, с полуслова малейший проблеск действительно плодотворной самостоятельной мысли студента и тут же развивал ее сам, продолжая в присутствии слушателей процесс сотворчества с ними. Каждый участник семинария Дмитрия Моисеевича мог быть уверен в том, что в его лице он найдет и исключительно строгого, и чрез- вычайно доброжелательного, идеально справедливого, беспристрастного и в то же время чуткого судью проделанной им работы. Оценка будет дана, и Дмитрий Моисеевич скажет все, что он думает о достоинствах и недостатках доклада, скажет прямо и искренне, без всяких умолча- ний... Но его строгость никогда не подавляла его учеников. Наоборот,
Дмитрий Моисеевич Петрушевский 27 она их радовала и подымала. Они нс без внутреннего трепета шли на заседания его семинария: читать доклад или выступать в прениях в при- сутствии Дмитрия Моисеевича, слушать его замечания — это было в выс- шей степени ответственное дело, очень серьезное испытание. Ведь ощу- щение «равноправия», о котором мы только что говорили, было у него по отношению к студентам, но отнюдь не у них по отношению к нему; здесь оно заменялось величайшим пиэтетом к учителю. Но даже для того, чтобы студент почувствовал такое «равноправное» отношение к себе, как к возможному работнику науки, со стороны руководителя семина- рия, он должен был каждый раз завоевывать его своей собственной ра- ботой. И тем не менее в Дмитрии Мойсеевиче не было ни тени неприступной авторитетности или чопорности. Он никогда не смотрел на студентов иначе, как на своих младших товарищей. Недаром все ученики Дмитрия Моисеевича не только глубоко уважали, но и горячо любили его. Это происходило оттого, что ему свойственно было особое личное обаяние, коренившееся в его общечеловеческом моральном облике. Участники семинариев Дмитрия Моисеевича хорошо знали, что он интересуется не только темой и методом их работы, но прежде всего ими самими как живыми людьми. Всегда доступный для любого студента, желающего обратиться к нему с серьезным вопросом, этот строгий руко- водитель превращался на консультациях в живого, по-товарищески про- стого и увлекательно-яркого собеседника. И тогда из-за внешней суро- вости выступало основное свойство Дмитрия Моисеевича как человека — его великая доброта, любовь к людям. В этом сочетании суровости и доб- роты было какое-то непередаваемое обаяние. Д. М. Петрушевский смотрел на каждого юношу, приходившего к нему в семинарий, как на нераскрывшуюся почку, которой нужно помочь раскрыться и проявить заложенные в ней возможности, при том условии, если не пытаться насильственно разворачивать ее лепестки (что при- вело бы лишь к ее гибели), а разумно, осторожно, любовно и вместе с тем строго наблюдать за ходом ее развития, направлять ее рост. С огромной чуткостью индивидуализировал Дмитрий Моисеевич приемы своего педагогического воздействия: каждому студенту умел он помочь выбрать именно ту тему, которая отвечала его склонностям и интересам. Угадывая индивидуальные особенности каждого участника семинария, он направлял их развитие именно по тому пути, на котором как раз эти особенности могли в дальнейшем привести к наиболее пло- дотворным результатам. И чем дольше занимались одни и те же студенты в том пли ином семинарии Дмитрия Моисеевича, тем все более развива- лись их индивидуальные черты, тем все более формировались их собствен- ные индивидуальности. А так как семинарии Дмитрия Моисеевича часто продолжались по нескольку лет при одном и том же составе участников, то они со временем превращались в такую совокупность различных инди- видуальностей, которая представляла собою единое целое, внутренне сплоченный студенческий коллектив, отдельные члены коего дополняли Друг друга под руководством своего учителя. Так слагались подлинные маленькие лаборатории научной мысли. Но душой каждой такой лаборатории был Дмитрий Моисеевич. Он вооду- шевлял ее работников не только своим замечательным педагогическим тактом, не только пафосом научного творчества, но и тем, в чем корени- лось и то и другое: высокой моральной настроенностью его личности. Подкупающая искренность и прямота, скромность и обаятельная про- стота в личном общении со своими учениками (при обязательном сохра- нении «пафоса дистанции») и в то же время требовательность в работе,
28 A. II. Неусыхин суровость и доброта — все это сочеталось в незабываемый человеческий образ, исключительный по цельности и силе. Столь свойственный Дмитрию Моисеевичу живой юмор озарял особым светом его высокую, несколько наклоненную вперед фигуру со своеоб- разным, лишь одному ему присущим поворотом головы и блеском то серьезных, то чуть-чуть улыбающихся глаз, глядевших несколько ис- подлобья. Он сам был цельным человеком, как целостны и его отдельные науч- ные работы, и все его научное творчество. Удивительно ли, что ему уда- валось создавать единое целое из разрозненных воль отдельных участни- ков семинария, не подавляя при этом их индивидуальности? Д. М. Петрушевский был индивидуальностью в лучшем смысле этого слова. Но личностью может быть лишь тот, кто всецело отдает себя слу- жению какому-либо делу. Таким делом было для Дмитрия Моисеевича искание научной истины. Это искание никогда не было у него чем-то отвлеченным или оторванным от других его духовных запросов. Слу- жение истине означало для него в то же время и служение добру. Все неподлинное было ему одинаково чуждо как в интеллектуальной, так и в нравственной сфере. Наука еще не поставила работы Дмитрия Моисеевича на полку, как труды классика, которого все уважают, но редко читают; наоборот: его труды до сих пор будят научную мысль и входят как живое творческое начало в нашу жизнь. Так и его личный человеческий образ живет и бу- дет жить в памяти тех, кто его знал. Он вполне заслуживает того, чтобы его ученики попытались, в меру своих сил, дать о нем хотя бы слабое представление и грядущим поколениям наших молодых историков. Ибо в его жизни и деятельности гармонически сочетались те основные духовные устремления всякого человека, участвующего в процессе твор- чества культуры, которые представляют наибольшую ценность. Его моральный пафос питал его научное творчество, потому что истина и добро сливались в его представлении воедино; оттого общение с ним до- ставляло не только интеллектуальное, но и прежде всего огромное нрав- ственное удовлетворение. Та красота интеллектуализма, о которой мы уже говорили, была естественным выражением этого единства; и оттого чтение даже самых специальных его работ доставляет эстетическое насла- ждение. Цельность его личности и всего дела его жизни, в свою очередь, коре- нится в том, что он служил человечеству. Он отдал всю свою жизнь слу- жению человеческой культуре в самом подлинном и благородном смысле- этого слова.
Академии Р. Ю. ВИППЕР ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ ДРУЖБЫ С Д. И. ПЕТРУШЕВСКИМ i Говорить о Дмитрии Моисеевиче Петрушевском для меня значит говорить о лучшем друге моем, ближайшем сотоварище в работе и вер- нейшем соратнике в жизненной борьбе. Вам понятно, что те немногие слова, которые я смогу вам сегодня высказать, будут полны личных пере- живаний, субъективных мыслей и чувств. Дмитрий Моисеевич и я, мы принадлежим к одному поколению: он был немного моложе меня. Наша педагогическая деятельность в универ- ситете — а в ней был главный смысл нашей жизни — идет от начала 90-х гг. прошлого столетия и совпадает с пятидесятилетием нашей дружбы. Я бы хотел, чтобы наши ученики, младшие товарищи и друзья, когда -будут вспоминать о нас, называли наши имена вместе, чтобы наша дружба была закреплена в сознании ближайших к нам поколений, и я не равно- душен к тому, что о нас скажут. У нас есть точное специфическое профессиональное название: нас зовут профессорами, включая в это почетное звание нашу деятельность как исследователей, лекторов, ораторов, мыслителей, авторов ученых книг п статей, руководителей семинариев, составителей руководств и учеб- ников. Я верю, что нас обоих добром помянут в области этого многослож- ного мастерства. Но надеюсь на большее или, по крайней мере, я напо- минаю о том, что было и есть в нашей жизни нечто более широкое и важ- ное, что поднимается над нашей профессией, что озаряло внутренним светом нашу работу, что осмысливало дело, приходившееся на долю на- шей трудовой категории. Я надеюсь, что вспомянут нашу деятельность как просветителей университетских поколений, а через их посредство — всего нашего социалистического отечества, всех объединенных в великом союзе народов. Я высказываю желание, чтобы имя Дмитрия Моисеевича Петрушевского называли в числе русских просветителей; лучшего и высшего звания я не могу себе представить. Когда я задумал поделиться с вами воспоминаниями о Д. М. Петру- шевскрм, на меня нахлынула такая масса впечатлений прошлого, что я почувствовал смущение перед непосильностью этой задачи. Что я выберу из этой груды интересных и дорогих мне переживаний? Как в тесных рамках, в немногих словах умещу основной смысл своих впечатлений? Мои колебания превозмогло, однако, желание передать ныне живу- щим поколениям такие сведения о Дмитрии Моисеевиче, какие, по своему 1 Доклад, прочитанный на траурном заседании памяти академика Д. М. Петру- шевского 31 января 1943 г. в Ташкенте.
30 Р. Р>. Виппер возрасту и по своей близости к Д. М. Петрушевскому в молодые годы наши, мог сохранить только я один. Первое, что я хочу сказать, это выразить благодарность судьбе, кото- рая подарила мне встречу с этим замечательным человеком и которая в дальнейшем дала мне счастье вместе с ним жить и работать в нашу ве- ликую эпоху, дала возможность участвовать в нашем коллективном сози- дательном труде. Я живо помню наше первое знакомство в начале 90-х годов, когда Дмитрий Моисеевич, окончивший Киевский университет, приехал в Мо- скву работать над диссертацией, когда он вступил в число приват-доцен- тов Московского университета. Я должен признаться, что влюбился сразу в этого человека. Все мне в нем нравилось, вплоть до мелочей наружности и повадки: черноволосая, слегка кудрявая голова южанина, его горячий темперамент, его чисто украинский юмор, его заразительный смех, его торопливая речь со своеобразным выговором, прямота и непосредствен- ность, его часто довольно резкие суждения, его скептицизм и независимое отношение к авторитетам. Все знают, чего требовал Дмитрий Моисеевич от исторической науки,, что называл он сам реальной историей: отсутствие фразы и фальши; устра- нение из истории сантиментальной идеалистической философии, устра- нение пустых, бессодержательных абстракций; воздержание от всяких мудрований над историческими событиями в угоду обманчивым красивым иллюзиям, примиренческим теориям, которые боятся смотреть в глаза неприкрытой фактической правде; глубокое проникновение в источники, их исчерпывающий анализ и истолкование. Дмитрий Моисеевич заявил себя медиевистом, но, к изумлению боль- шинства коллег, специалистом по Средневековью совершенно нового типа. О чем говорили историки Средних веков до тех пор? О вторжении варваров в империю, о Меровингских сеньериях, о борьбе императоров с папами, о происхождении бенефициальной системы и тому подобных, безопасных, с точки зрения тогдашней политики, сюжетах; официальные власти и боязливые умы в обществе могли спать спокойно при этих тихих упражнениях ученых не от мира сего. А тут вдруг появился неслыханно смелый молодой человек, который заговорил о каких-то совсем иных Средних веках, о волнениях народных масс, о нуждах и бедствиях трудо- вых классов, о правах и притязаниях «бедных людей» и т. п. Чего стоили одни заголовки сочинений Д. М. Петрушевского! Первая работа 26-летнего ученого называлась «Рабочее законодательство Эду- арда III». Сюжет, поставленный Дмитрием Моисеевичем как предмет диссертации, звучал совсем революционно: «Восстанпе Уота Тайлера». А какие при этом опубликовывались революционно-крестьянские про- граммы! (Напоминаю переведенную и комментированную Дмитрием Моисеевичем «Песнь Петра-пахаря» — лирическое выражение крестьян- ских дум и настроений). Пусть дело шло об Англии XIV века, но ведь коммунистический тон этих документов был как раз’ подстать тревожным веяниям русской де- ревни конца XIX века, которая в эту пору кипела, как котел. Д. М. Петру- шевский прослыл самым радикальным из историков, наиболее близким к демократическим и революционным ожиданиям нашей современности, можно бы сказать — апологетом крестьянских восстаний. Вдобавок он читал курсы по истории Англии, в которой все вращалось вокруг Великой Хартии вольностей — памятника героического упорства нации, создававшей свою независимость. Д. М. Петрушевский приближал Средние века, эпоху, скрывавшуюся в туманной мгле, к живым запросам современности, делал ее народные
Пятьдесят лет дружбы с Д. М. Петрушевским 3» движения актуальностью, вызывал сочувствие к интересам широких народных масс. Таково было социальное мировоззрение Д. М. Петрушевского, моло- дого, полного горячего порыва и воинственной энергии ученого. Я хочу только напомнить впечатление, которое он произвел на наши московские круги историков. На меня он действовал как личность обаятельная. В чем состоял секрет этого очарования? Пусть на этот вопрос ответят- все те, кто с ним дружил, кто посещал его, учился у него, приходил с ним, в соприкосновение. В основе, я думаю, лежала его прямота, его моральная безукоризненность, его чуткость, его беспощадное осуждение компромис- сов и сделок с совестью, его гордая независимость, его подлинное, а не- показное только свободомыслие. Дмитрий Моисеевич вступал в закосневшую среду старого универ- ситета, который по духу своему точно на столетия отстоит от нас теперь. Для меня эта пора символизируется трагическим эпизодом моей ранней- профессорской практики в Новороссийском университете. Я передам вам печальный анекдот, о котором вы не можете узнать, ни из каких архивных источников. Я хотел «оставить при университете для приготовления к профессорскому званию» Василия Яковлевича Хо- рошуна, талантливейшего и первого из моих учеников в Одессе (его хо- рошо известная всем специалистам по французской революции книга под заглавием «Дворянские Наказы 1789 г.» есть медальная работа, на- писанная на заданную мною тему). Я пошел прежде всего к ректору и в разговоре с ним, один-на-один, узнал следующее: об оставлении Хо- рошуна при университете, т. е. об открытии ему пути к профессуре, не может быть и речи, потому что он заподозрен в участии в одной сту- денческой сходке и не мог доказать свое alibi. Ректор был отличный человек, добрый и честный, ко мне очень рас- положенный, но в то же время это был бюрократ, исполнявший свою по- лицейско-инквизиторскую обязанность. Когда будете составлять книгу афоризмов и крылатых слов дореволюционной эпохи, поместите туда его классическое изречение из 5 слов — «не мог доказать свое alibi», с ком- ментарием, который я вам сейчас дал. Так погибали лучшие силы уни- верситета, так истреблялись талантливые люди в царской России. Конец столетия был эпохой глухой, мрачной и унылой; интеллиген- ция переживала период разброда, общественная мысль коснела в бездей- ствии. Еще один символический анекдот из тех времен. На обеде исто- риков 12 января 1893 года (в этот день праздновали по традиции годовщину основания Московского университета) был редкий гость, киевский про- фессор Иван Васильевич Лучицкий, учитель Д. М. Петрушевского. Про- возглашались разные благожелательные, но очень робкие тосты. На предложение одного из участников выпить за здравие и счастье «рус- ского народа» Лучицкий, со свойственной ему горячностью, ответил словами: «Пью за русские народы». Если бы Лучицкий сказал что-нибудь подобное публично, он бы и кафедры лишился и в ссылку попал. Но и тут, в тесных стенах, для мно- гих присутствующих киевлянин оказался слишком радикален: они ви- дели в нем лишь чудака с фантастическими мечтами о самостоятельности народов. Революция 1905 года вызвала большие социальные сдвиги в стране, внесла большие перемены и в жизнь университета. Кончилась привилегия патентованной классической гимназии, допу- скавшая в университет только зажиточные городские классы; раскры- лись двери для других среднеучебных заведений — реальных училищ, коммерческих, технических, духовных семинарий, военных корпусов».
~J2 P. Ю. Виппер раскрылись и для представителей других народностей. Допущены были женщины, хотя и с урезанными правами вольнослушательниц, но важен был самый принцип их освобождения. В обновленном университете, только что к этому времени перестроенном К. М. Быковским, в широ- ких кулуарах теснилась гудящая пестрая толпа студентов; мы с живым интересом следили] за смешением народностей и званий. Д. М. Петрушевский знал' множество студентов по именам, интере- совался биографическими подробностями. Он говаривал мне: вот пермский крестьянин с Урала, вот группа грузин, вот татарин с Поволжья, вот латыши и эстонцы из Прибалтики. Сколько прибывало к нам в Московский университет разнообразных характеров, темпераментов, талантов! Какой богатый выбор учеников для руководителей университетских занятий! Какой сильный толчок для расширения и углубления этой работы! А вместе с тем, какая пере- мена в отношениях между профессорами и студентами, перемена, о ко- торой вы теперь и не подозреваете. Исчезли барственные, генеральские фигуры в виц-мундирах, к которым и подойти-то было страшно. Препо- даватели и студенты находились теперь в постоянном живом умственном общении; одним из основоположников этих поистине товарищеских отно- шений был Д. М. Петрушевский. Вот когда раскрылся его изуми- тельный педагогический талант—талант просветителя. Годы 1906 — 1911 — период яркого расцвета его университетской деятельности, вот когда я больше всего любовался своим другом. О мастерстве Дмитрия Моисеевича в ведении семинариев вам уже рассказали сегодня мои коллеги, его ученики и почитатели. Я хотел бы к атому прибавить только одно: руководство университетскими занятиями было для Дмитрия Моисеевича не только техническим профессиональ- ным искусством, но и выполнением глубокой органической жизненной потребности. Без университета, без аудитории, без круга внимающих и спорящих с ним учеников он не мог жить. И тут я как нельзя более схожусь с дру- гом своим. Без постоянного общения со студентами, без заботы об участи своих учеников, без непрерывной передачи наших знаний, исследований, изобретений и открытий нашей науки мы оба, Дмитрий Моисеевич и я, не можем существовать, как рыба на суше, лишенная своей родной стихии. Университет — это была необходимая атмосфера для функциониро- вания наших талантов. Университет — это та среда, к которой нас влекло всеми силами нашего ума и воли. Удаленные из этой среды, мы сразу должны были почувствовать оскудение нашей умственной и моральной жизни. Это для нас означало начало умирания. Й заключение не могу не коснуться одного вопроса, в свете которого выступает благородная личность Д. М. Петрушевского как обществен- ного деятеля. Это — вопрос об отношении науки и морали, о согласовании или разобщении научной мысли и поведения жизни. Есть в буржуазной науке направление, которое ставит ученую сферу по ту сторону добра и зла. Для Дмитрия Моисеевича разобщение науки и этики было не- мыслимо. Наука, в его глазах, должна была итти об руку с человеколю- бием. защитой чести и справедливости. Исходя от этой моральной строгости, он был беспощаден ко всякого рода карьеризму и авантюризму, как среди ученых, профессоров, пре- подавателей науки, так и среди студентов. Зато какую чуткость, какую нежную заботу проявлял он в отношении бескорыстных учеников своих, как любил он их, и как они его любили!
Дмитрий Моисеевич Петрушевский (1910) ”Ж а
А. И. НЕУСЫХИН ДМИТРИЙ МОИСЕЕВИЧ ПЕТРУШЕВСКИЙ (Опыт характеристики) 1 I Есть историки разного типа. Одни склонны преимущественно к ана- лизу явлений прошлого, другие — к синтезу, обобщению достигнутых этим анализом результатов. Встречаются и такие историки, которых можно было бы назвать (совершенно не делая ударения на негативном значении этого слова) деструкторами: они разрушают своим разъедающим скептицизмом устаревшие концепции, пролагая тем самым новые пути в науке, но не создавая новых построений взамен своих расчищающих дорогу деструкций. И, наконец, известен и широко распространен (может быть, шире, чем принято думать) тип историка-художника, который так или иначе эстетизирует прошлое, стараясь приблизить его к духов- ному взору современного человека, и при этом — вольно или невольно — производит некоторую его стилизацию, причудливо переплетающуюся с ценным «вживанием» или «вчувствованием» в дух изображаемой эпохи. Д. М. Петрушевский не может быть полностью причислен ни к одному из этих типов, потому что он, как редко кто иной, совмещал в своем лице историка-аналитика и историка-синтетика. Более того, неразрывная связь анализа и синтеза в его трудах представляет собою, может быть, основную, во всяком случае, одну из основных особенностей его облика как ученого. Известный тезис Фюстель де Куланжа — «годы анализа дают право на один день синтеза» — на практике обычно приводил к тому, что «день синтеза» предшествовал «годам анализа», и результаты этого последнего вкладывались в прокрустово ложе заранее готового синтеза. Совсем иное взаимоотношение между анализом и синтезом наблюдаем мы в работах Д. М. Петрушевского. Конечно, и он, как и всякий историк, подходил к материалу с известными предпосылками, без которых вообще невозможно историческое исследование. В предисловии к первому изданию своих «Очерков из истории средневекового общества и государства» он сам сфор- мулировал это с предельной ясностью, подчеркивая, что изгонять из исто- рической науки так называемые «предвзятые точки зрения» значило бы обрекать ее на вечное детство, ибо эти точки зрения идут не только от фи- лософских устремлений историка и субъективных особенностей его ин- теллекта, по и из живой исторической действительности, из окружающей историка объективной общественной среды, из его «современности». По- 1 Доклад, прочитанный на траурном заседании памяти академика Д. М Петрушев- ского в Свердловске 12 февраля 1943 г. в свердловской группе Института истории АН СССР.
Дмитрий. Моисеевич Петрушевский 13 этому он справедливо усматривал в них источник вечной жизненности исторической науки и ее безостановочного движения, как бы непрестанно питающий ее родник. Только при помощи современности (в самом широком смысле), воору- жающей историка общими понятиями, познает он историческое прошлое, но он все же познает его, а не ограничивается воспроизведением создан- ных его историческим воображением картин, и притом познает именно ту или иную эпоху прошлого, тот или иной исторический процесс во всей его конкретности, а не заранее созданную общими точками зрения схему этой зпохп или этого процесса, превращающую самое познание в некий фантом. У Д. М. Петрушевского «предпосылки» сами подвергались изменению в ходе исследования: они проверялись и углублялись в самом процессе соприкосновения с исторической действительностью и в таком перера- ботанном виде входили в живую ткань воссоздаваемого исторического прошлого. «Только в индивидуальном, конкретном познается историче- ской наукой общее, а не каким-либо иным путем», — писал Дмитрий Моисеевич в предисловии ко второму изданию «Восстания Уота Тайлера», и он был искренне удивлен, когда по выходе в свет его «Очерков из истории средневекового общества» (1907) один из тогдашних социологов усмотрел главное достоинство этой книги в том, что она дает прекрасно разрабо- танный материал для его социологических построений. «Вы так хорошо показали нам, — говорил этот социолог Дмитрию Моисеевичу, — все конкретные закономерности раннего феодального развития, что нам остается только обобщить добытые вами результаты». «Странный взгляд на дело», — удивлялся Д. М. Петрушевский, — словно можно отделить работу обобщения от изучения конкретных за- кономерностей! Обе задачи тесно связаны друг с другом. Их должен каж- дый раз выполнять один и тот же исследователь и именно историк». Он был совершенно прав; и в указанных «Очерках» исторический синтез уже дан им самим, да и вся его творческая жизнь как ученого была сплош- ным и непрерывным выполнением этой, двусторонней по форме, но единой по существу, задачи. Чтобы показать это, попытаемся более пристально вглядеться в ар- хитектонику его трудов и в связи с этим проследить ход его мыслей. Перед нами прежде всего «Восстание Уота Тайлера», вышедшее в 1897—1901 гг., а затем неоднократно переиздававшееся вплоть до 1938 года. Это ставшее уже классическим исследование писалось тогда, когда известный русский историк средневековой Англии П. Г. Виногра- дов уже дал ряд замечательных монографий, поражающих грандиоз- ностью эрудиции, колоссальностью привлеченного автором архивного материала и исключительной тонкостью его анализа. И тем не менее появление «Восстания Уота Тайлера» означало огромный шаг вперед даже по сравнению с исследованиями П. Г. Виноградова, ибо в нем дано было — на конкретном материале истории той же страны — преодоление чисто аналитического метода П. Г. Виноградова. Более того, в тот момент, когда все русское общество волновали проб- лемы аграрного развития, общинного строя и возможностей его капита- листического перерождения, когда впервые был поставлен вопрос о рус- ском феодализме и о том, как именно в России протекала смена его капи- тализмом, — Д. М. Петрушевский выступил с исследованием, проли- вающим свет на аналогичные процессы в истории средневековой Англии, основанным на сложном и многообразном архивном материале и в то же время написанном так, что целостность построения органически претво- ряла этот материал в живое изображение прошлого, могущее поспорить
II. А. МАШКИН Д. M. ПЕТРУШЕВСКИЙ КАК ИСТОРИК РИМСКОЙ ИМПЕРИИ Выдающийся историк-медиевист Д. М. Петрушевский как в общих своих трудах, так и в специальных исследованиях уделял исключи- тельно большое внимание проблемам древней истории. Вопросы грече- ской истории затронуты им в работе, носящей название «Общество и государство у Гомера»; истории Рима посвящены значительные отделы и в «Очерках из истории средневекового общества и государства» и в «Очер- ках из экономической истории средневековой Европы». Следуя традиции лучших представителей всеобщей истории в России — Т. Н. Грановского, П. Н. Кудрявцева, С. В. Ешевского, В. И. Герье и П. Г. Виноградова, Д. М. Петрушевский придавал исключительно большое значение послед- ним периодам античной истории. «История эта, — писал Д. М. Петру- шевский, — обыкновенно называется историей упадка и падения Рим- ской империи и давно уже вызывает к себе живой интерес и историков, и политиков, и богословов, и художников, и поэтов. Это был очень слож- ный и длительный процесс, и, может быть, более правильным было бы назвать его процессом перерождения древнего мира в мир новый, древней культуры — в культуру нового мира».1 Сочетание частного и общего в историческом исследовании было для Д. М. Петрушевского и одной из важнейших задач теории исторического познания и одним из самых существенных моментов как всякого истори- ческого исследования, так и самого метода исторического изложения. С особенной глубиной удалось Дмитрию Моисеевичу разрешить эту за- дачу при изучении последних веков античного мира, при изучении эпохи Римской империи. Глава «Очерков из истории средневекового общества и государства», носящая название «Государство и общество Римской империи», отнюдь не является лишь введением к курсу истории раннего средневековья; в свое время зто была первая попытка не только в нашей, но и во всей мировой исторической литературе, систематического изложения социаль- ной и экономической истории Римской империи. Перед читателем раз- вертывается целостная концепция развития всей римской истории, по преимуществу же — истории Римской империи. В общих чертах харак- теризует Д’. М. Петрушевский, как он выражается, «чрезвычайно слож- ный и крайне болезненный процесс постепенного превращения римской республики в монархию». 1 2 3 Автор указывает на то значение, какое имели для Рима завоевания и господство аристократии. Историческое развитие 1 Д. М. Петруше, веки й. Очерки из экономической истории средневековой Европы, 1928, стр. 117. *Д. М. Петрушевский. Там же стр. 36.'. 3 Средние века, вып. 2
34 Н. А. Машкин Рима пришло к тому, «что нужно было раздвинуть узкие рамки города- государства и создать новую политическую форму, в широких пределах •которой нашли бы свое выражение и законное удовлетворение интересы всех, кто тем или иным путем связал свою судьбу с римским народом. Это был жизненный вопрос, поставленный римской республике ее за- воевательной политикой, и от удовлетворительного решения его зависела судьба римского государства и его место в истории римской культуры».1 Переход от республики к империи был, таким образом, исторической необходимостью, и первые два века империи были эпохой хозяйственного и культурного расцвета римской державы. С исключительным мастер- ством дает Д. М. Петрушевский общую характеристику политического строя сначала ранней, а затем поздней империи. Он следит за изменением механизма управления государством, обращает внимание на организацию правительственных средств, которые «носят весьма различный характер, в зависимости от общего характера хозяйственной жизни данного об- щества в данный момент его существования и, в свою очередь, в ряду других факторов, определяют самую физиономию государства как поли- тической организации общества». 1 2 Отмечая централизующую роль им- ператорской власти, Дмитрий Моисеевич подчеркивает, что «политическая организация Римской империи представляла собою колоссальную над- стройку над необозримым множеством самоуправляющихся городских общин, обозначаемых обыкновенно общим названием муниципиев». 3 В цветущую пору существования империи самоуправляющиеся город- ские общины являлись базисом правительственных мероприятий, основой финансовой организации государства. Обычная для многих городов бес- порядочность муниципальных финансов «не могла не обратить на себя беспокойного внимания центральной власти, которая, впрочем, на пер- вых, по крайней мере, порах, повидимому, не чужда была и искреннего желания облегчить затруднительное положение провинциалов».4 Но эта забота переходит постепенно в систематическое и мелочное вмешатель- ство правительства в жизнь городов, оно ограничивает самостоятельность муниципальных советов и городских магистратов, оно перестраивает муниципальную жизнь на совершенно иных началах и тем наносит ей смертельный удар.5 Богатые граждане городских общин, самые крупные землевладельцы муниципального округа, стремившиеся к занятию го- родских должностей и тратившие значительные средства на украшение родного города, превращаются в членов прикрепленных к муниципию высшего городского сословия, ответственного за все повинности, какие возлагаются государствам на муниципий. Из почетного звание деку- риона становится тягостным и обременительным. Для предшественников Д. М. Петрушевского история римских горо- дов была прежде всего историей управления (Verfasungssgeschichte), представляющей собою совокупность правительственных мероприятий и юридических актов. Для Д. М. Петрушевского эта история — прежде всего социальный процесс, отнюдь не обособленный от иных явлений обще- ственной жизни: «прикрепление к государственному тяглу куриалов путем постепенного превращения их в наследственно несущее бремя муниципальных повинностей и фискальной ответственности' сословие представляет собою лишь один из элементов общего процесса закрепо- 1 «Очерки из истории средневекового общества и государства», 1917, стр. 37_ * Там же, стр. 61. * Там же, стр. 82. 4 Там же, стр. 91. 4 Там же.
JI. M. Петрушевский как историк Римской империи 35 щения, которому постепенно подверглось римское общество в течение четвертого и пятого веков под все возраставшим бременем требований, предъявлявшихся ему государством». 1 Особенностью интересующего нас труда Д. М. Петрушевского, как, впрочем, и других его сочинений, являются отчетливые характеристики отдельных категорий социальной и экономической истории. Характе- ристики эти не сводятся лишь к установлению некоторых родовых и част- ных признаков: они выдвигают на передний план то, что составляет осо- бенность исторических понятий. Отдельные категории рассматриваются во взаимной их связи и в процессе развития. Не останавливаясь на деталях, Д. М. Петрушевский указывает, какое значение в хозяйстве и социальной жизни империи имел город, какова была сущность аграрных отношений в разные эпохи Римской империи, какую роль в экономике последних веков античности играли ремесло и торговля. Все эти явления рассматриваются как составные элементы сложного исторического процесса; сущность явления обусловлена общим контекстом исторического развития. «Когда мы говорим о крупном земле- владении в Риме, — пишет Дмитрий Моисеевич, — мы должны строго различать те фазисы, которые оно проходило в своем историческом разви- тии. Крупное поместье древнейшей поры, латифундии конца республики и первых веков империи и крупное поместье позднейшей империи, — это три очень различные хозяйственные и социальные организации». 1 2 * Латифундии, таким образом,—исторически обусловленная категория, значение и роль их меняются в зависимости от общих исторических усло- вий. В эпоху ранней империи латифундии являлись «преобладающей фор- мой сельскохозяйственного Производства как в Италии, так и во всех провинциях», они становились «на народнохозяйственную почву». * «Это был расцвет менового народного хозяйства в римском мире, объединенном республикой и организованном принципатом».4 Но в то jge время латифундии имеют вполне определенное и социальное значение: «приобретаемая через посредство земли власть над людьми играла немаловажную роль в глазах крупного землевладельца».5 Насе- ление латифундий составлялось не только из рабов, но. и из свободных. Все большее и большее значение приобретает в латифундиальной системе фермерское хозяйство, которое ведется живущими в поместьи колонами; снимая землю у крупного владельца, они попадали «в значительной мере в подневольное положение». 6 На этом фоне рассматривается процесс образования колоната, освещается один из сложных вопросов римской историографии. Д. М. Петрушевский дает необычайно рельефное и яркое изложение перехода к поздней империи, постепенного закрепощения различных слоев населения и жизни прикрепленных к государственному тяглу сословий. «Центральная власть в своих собственных интересах вынуждена была принимать меры, способствующие развитию таких общественных сил, которые, развиваясь, подрывали ее собственные основы». 7 «Орга- низуя, по мере падения своего денежного государственного хозяйства, всю хозяйственную жизнь общества в форме одного грандиозного ойкоса и внося для этого принцип принуждения во все до тех пор свободно дей- 1 «Очерки из истории средневекового общества и государства», 1917, стр. 61. 1 Там же. стр. 116. • Там же, стр. 121. 4 Там же, стр. 117. ! Там же. • Там же, стр. 119. 7 Там же, стр. 168. 3'
36 Н. Л. Машкин ствовавшие общественные организации, превращая их в механически функционирующие (ср. functio), безжизненные органы извне направляе- мого организма, империя, естественно, убивала этим самые основы хо- зяйственного и общего культурного развития, несовместимого с подавле- нием личной и общественной энергии и инициативы, с утратой свободы и личного и общественного самоопределения, и тем со своей стороны сильно двигала совершившийся в римском обществе процесс перехода к элементарным формац хозяйственной жизни».1 Особую роль отводит Дмитрий Моисеевич крупному поместью эпохи поздней империи. Он указывает, что «пульс хозяйственной жизни римского общества пере- местился в поместье, представлявшее собою... своеобразную систему мелких хозяйств, тянувших к одному владельческому центру и на- правляемых прежде всего чисто потребительными натурально-хозяй- ственными требованиями этого последнего в связи с такими же притяза- ниями императорского фиска». 1 2 «Крупное магнатское поместье являлось теперь единственным здоровым общественным организмом среди общего упадка и увядания, и умиравшее государство было бессильно ассими- лировать его и вместе с собой потащить в могилу». 3 Наделенное в из- вестной степени феодальными чертами крупное поместье обладало де- централизующей силой. Силы эти приводят империю в конце концов к гибели, или, вернее, это один из симптомов многообразного и сложного процесса падения, или, как предлагает говорить Дмитрий Моисеевич, перерождения Римской империи. Установление причин этого явления, имеющего всемирно-историческое значение, — одна из сложнейших за- дач исторической науки. Дмитрий Моисеевич признает многообразие этих причин. Вслед за историками материалистического направления он говорит о том, что в империи изменилась роль рабского труда, умень- шилось число рабов, иной характер стала носить эксплоатация труда; анализирует Дмитрий Моисеевич и другие причины падения античного мира, но своеобразие его труда состоит в том, что он обращает особое внимание на роль политического воздействия со стороны государства на те или иные стороны социальной жизни. Взаимоотношение между обществом и государством — одна из основных тем, какие разрабатыва- лись Д. М. Петрушевским на протяжении всей его многолетней и пло- дотворной научной деятельности. Обществу и государству времен Рим- ской империи уделял он исключительное внимание. Дмитрий Моисеевич говорил о постепенном усложнении функций государства, о все возра- стающем давлении его на общество, приводящем к закрепощению сословий и, в конце концов, подавляющем все жизненные силы. Государство для Дмитрия Моисеевича не извечное, стоящее вне общества, творческое начало. Функции государства определяются историческими условиями. Усиление роли государства в эпоху ранней Империи оказало благоприят- ное влияние на социально-экономическое развитие римского общества, но в результате «гипертрофии государства» в эпоху поздней империи убиваются самые основы хозяйственного и культурного развития. Го- сударство опирается на определенные слои населения; яркими штрихами характеризуются различные этапы классовой борьбы в древнем Риме, начиная от республиканских времен и кончая падением Римской империи. Внешне-политическая история в построении Дмитрия Моисеевича тесно связана с историей социальной и экономической. Варварские завоева- ния — не стечение случайных обстоятельств; это тоже один из симптомов 1 «Очерки из истории средневекового общества и государства», стр. 169. * Там же, стр. 170. 3 Там же, стр. 137.
Д. М. Петрушевский как историк Римской империи 37 перерождения античного мира. Нашествия варваров предотвратили распадение Римской империи на ряд обособленных друг от друга поме- стий. Вместо этого на ее почве возникли варварские королевства. Первая глава «Очерков из истории средневекового общества и госу- дарства» представляет собою переработку лекций Д. М. Петрушевского. Это часть книги, которую мы бы отнесли теперь к учебным пособиям. Но мы должны с полной определенностью сказать, что этот труд Дмитрия Моисеевича имеет большее значение, чем кажется на первый взгляд. Это, в сущности говоря, одна из первых удачных попыток обобщения различных специальных исследований и построения социально-экономи- ческой истории Римской империи. Если брать сумму всех вопросов, затронутых Д. М. Петрушевским, то можно назвать многочисленных его предшественников. Дмитрий Мои- сеевич, например, подробно останавливается на политическом строе эпохи Римской империи, дает историю развития отдельных институтов; в его распоряжении были «Римское государственное право» Моммзена и другие историко-юридические сочинения. Но в этих сочинениях раз- личные политические институты излагались обособленно, они были недо- статочным образом связаны с социальной историей. Если взять историю муниципального строя, то она достаточно систематично излагается хотя бы в трудах Куна и Либенама, но это опять-таки история учреждений, но не история общества. Многочисленная литература по истории колоната, начиная со времен французского юриста XVII века Готофреда, интере- совалась прежде всего проблемой возникновения в эпоху империи свое- образных юридических отношений, появления особого полусвободного слоя населения, не известного в классическую пору римского развития. Несомненной заслугой русских исследователей (особенно П. Г. Виногра- дова и М. И. Ростовцева) является то, что колонат рассматривался ими прежде всего как явление социальной истории. Д. М. Петрушевский, использовав выводы своих предшественников, обратил главное внимание на то, что закрепощение колонов является одним из звеньев общего со- циально-политического процесса закрепощения сословий, вызванного явлениями исторической жизни и имевшего определенные результаты. В различных общих пособиях по истории Римской империи давались сведения по многим из тех вопросов, какие трактуются в первой главе «Очерков из истории средневекового общества и государства» Д. -М. Пе- трушевского. Во II томе «Истории падения античного мира» О. Зеека семь глав посвящены различным вопросам внутренней жизни Римской импе- рии (император и офицеры, двор и провинции, империя и отдельные государства, городское управление, финансы и налоги, новые налоги, наследственность сословий). Но это обособленные очерки, подчиненные определенной реакционной идее, сводящейся к тому, что истребление лучших было главной причиной падения античного мира. Эти очерки содержат кое-какие новые наблюдения и выводы, но изложение Зеека не дает целостной картины, не оставляет отчетливого представления о раз- витии и гибели Римской империи, как об определенном едином процессе. Таким образом, очерк об обществе и государстве Римской империи представляет собою оригинальное произведение, которое преодолевает многие из тех затруднений в исследованиях и изложениях данного сю- жета, какие стояли перед предшественниками Дмитрия Моисеевича. Одним из приемов, содействовавших этому преодолению, был сравни- тельно-исторический метод исследования, которым Д. М. Петрушевский владел в совершенстве. Метод этот не обозначает, что историк должен модернизировать явления прошлого, но он учит нас не изолировать исто- • рические явления, не преувеличивать своеобразия индивидуальных явле-
38 Н. А. Машкин ний, не превращать исторические события в музейные раритеты, годные лишь для запоминания или бесплодного любования ими. Задача сравни- тельно-исторического исследования, как это не раз подчеркивалось Д. М. Петрушевским, состоит в том, чтобы отмечать не только сходство, но и различия в явлениях, относящихся к разным эпохам, устанавливать некие общие понятия, без которых невозможно историческое изучение. Можно не соглашаться с некоторыми из тех определений, какие мы на- ходим у Дмитрия Моисеевича, но нельзя ничего привести против самого принципа использования им сравнительно-исторического метода иссле- дования. Особенно отчетливо сказался он в сопоставлении римского и средневекового поместья, а также в сравнительной характеристике античного города и города средневекового. Значение «Очерков» Дмитрия Моисеевича заключается в том, что они дают необычайнЬ яркую картину определенного круга исторических явлений. Особенно ярко изображен процесс разложения и распада Рим- ской империи. Картина, нарисованная Д. М. Петрушевским, сохраняется в памяти на долгие годы, может быть, на всю жизнь; даже в тех случаях, когда в результате последующих восприятий усваиваются иные построе- ния, изображение, вынесенное из книг Дмитрия Моисеевича, сохраняет свою непосредственность и свежесть. Д. М. Петрушевский не раз подчеркивал, что задача историка состоит не только в анализе исторических документов, не только в восстановлении фактов и установлении причинной связи между различными рядами исто- рических явлений. Историк должен дать наглядное представление о том предмете, о котором он повествует. Современная историография в этом отношении как бы соприкасается с историографией античной, ставившей своей целью не только рассказать «как было», но и дать живые образы прошлого. И все сходятся на том, что Д. М. Петрушевскому действительно удавалось восстанавливать картину прошлого. Встает, естественно, вопрос: какими средствами это достигалось? Может быть, это достигалось посредством живых и оригинальных характеристик действующих лиц? Но Дмитрия Моисеевича интересуют процессы, и, кроме скупых заме- чаний, что то или иное событие происходило при таком-то императоре, мы не найдем никаких иных указаний. Может быть, автор прибегал к интересным деталям? Скорее обратное: Дмитрий Моисеевич избегает излишних примеров, которые могут лишь затруднить усвоение основ- ных линий его концепций. Он пишет в одном месте: «Отдача денег взаймы провинциальным общинам за самые неумеренные... проценты занимала весьма видное место в хозяйственной деятельности верши- телей судеб римской республики и ничуть не шокировала даже самых уважаемых среди них. 1 Несомненно, автор имел в виду примеры Марка Юния Брута и Помпо- ния Аттика, но рассказ об их ростовщических операциях затормозил бы ясное и отчетливое общее изложение. Может быть, автор привлекал те или иные эффектные цитаты из источников, каких немало можно найти в разнообразных документах времен ранней и поздней империи? Но Дмитрий Моисеевич необычайно экономен в цитировании памятников. Он берет лишь те отрывки из документов, которые безусловно необхо- димы для подтверждения того или иного изложения. Из законодательных актов времен поздней империи берется обычно резолютивная их часть, а не пышные риторические обороты, какие ей обычно предшествуют. Может быть, для произведений Д. М. Петрушевского характерен какой-то особый образный язык? И на этот вопрос приходится ответить отрица- «Очерки из истории средневекового общества и государства», стр. 91.
Д. М. Петрушевский как историк Римской империи 39 тельно. «Очерки» написаны языком трудным, но ясным и точным, не допускающим различного толкования того или иного явления. Наглядность изображения есть результат того реализма, который присущ был Д. М. Петрушевскому и которого он требовал от историка. Он стремился прежде всего дать жизненное изображение прошлого. У Дмитрия Моисеевича продуманы не только приемы исторического исследования, но и приемы исторического изложения. Приведу лишь один пример, взятый из «Очерков из экономической истории средневе- ковой Европы». 1 Речь идет о положении крестьянства во времена ранней империи. В отличие от русского историка или историка-медиевиста, специалист по ранней Римской империи обладает сравнительно скром- ным количеством документов. В его распоряжении находится всего 7 или 8 жалоб колонов, относящихся к разным областям и написанным в различные эпохи. Сюда можно присоединить несколько юридических памятников и немногочисленные замечания литературных источников. Дмитрий Моисеевич использовал прошение колонов Бурунитанского сальтуса (крупного императорского поместья), обращенное к императору Коммоду. Источник написан на латинском языке, запутанном и недо- статочно ясном, с типичными канцелярскими выражениями. Близкий к тексту, перевод его недостаточно вразумителен и не дает читателю нагляд- ного представления об аграрных порядках в Римской Африке. Вместо перевода документа или передачи его содержания Дмитрий Моисеевич представил картину того, что происходило в Бурунитанском сальтусе. «Кондуктором в этом saltus’e, — пишет он, — был некий Аллий Максим. Он уже не одно пятилетие был генеральным съемщиком этой император- ской вотчины, очевидно, имея достаточно серьезные основания не менять ее на другую. Среди этих оснований не последнее место, надо думать, занимала возможность не слишком стесняться буквой закона... обеспе- ченная тоже далеко не безупречной в смысле законности поддержкой прокуратора того округа». Вместо того, чтобы защищать колонов, про- куратор стоял всецело на стороне кондуктора. «Тогда колоны решили обратиться к императору. Об этом стало известно и кондуктору и проку- ратору, и они приняли решительные меры, чтобы отбить у них охоту приводить свои намерения в исполнение, имея все основания опасаться этого шага со стороны колонов, грозившего тому или другому самыми серьезными неприятностями...» 2 В этой картине нет ничего привнесен- ного автором, она целиком основана на источнике, но цитаты из него взяты лишь для передачи обращения колонов к императору. Перед нами не изложение сухого документа, а мастерски, с тонким, только Дмитрию Моисеевичу присущим, юмором переданная сцена из жизни. Это не выдаю- щееся событие, это — одно из повседневных явлений, переносящее чита- теля в далекое прошлое. Реализм в изображении прошлого сочетается у Д. М. Петрушевского со строгой логичностью изложения; все явле- ния, упоминаемые в работе, взаимно связаны, подчинены определенным общим положениям. Не совокупность событий, а определенные историче- ские процессы были всегда для Дмитрия Моисеевича на переднем плане. «Очерки из истории средневекового общества и государства» Д. М. Пет- рушевский назвал как-то азбукой, с которой следует начинать изучение средневековья. Но эта «азбука» сохраняет значение для всякого исследо- вателя. «Очерки» написаны на основании тщательного изучения источ- ников и литературы предмета. Мы не встретим почти нигде полемических замечаний, но книга вводит читателя в круг тех важнейших вопросов, 1 «Очерки из экономической истории средневековой Европы», стр. 12 и сл. * Там же, 122—123.
40 Н. А. Машкин какие дебатировались в исторической литературе; читатель найдет на них вполне определенные ответы. В отделе, касающемся политического строя ранней империи, Д. М. Петрушевский пишет: «Это положение Сената давало ученым некоторое основание называть начальный период Империи эпохой диархии. Строго говоря, едва ли можно признать это название правильным: едва ли можно признать власть сената равной власти императора...» 1 Автор дает вполне определенный ответ на вопрос о характере власти Августа и его преемников, вопрос, поставленный Моммзеном и обсуждавшийся долгое время в историографии. Д. М. Петру- шевский оспаривал положение Моммзена в те годы, когда оно было, если не общепринятым, то, во всяком случае, господствующим. По поводу провинциальных собраний Дмитрий Моисеевич пишет: «Провинциальные собрания Римской империи не были и не стали органами провинциального самоуправления, как не стали они и основой политического представи- тельства». Это ответ на утверждение Фюстель де Куланжа и представи- телей его школы, видевших в провинциальных собраниях зародыш буду- щих представительных учреждений. Неоднократно возвращается Д. М. Петрушевский к вопросу о взаимо^ отношении между натуральным и денежным хозяйством, оживленно дебатировавшемуся в конце прошлого и в начале текущего столетия. Таким образом, в своих работах Д. М. Петрушевский дал оригиналь- ное построение экономической и социальной истории Римской империи, ответив на основные вопросы, поставленные новейшей историографией. После «Очерков из истории средневекового общества и государства» сначала на английском, а потом на немецком и итальянском языках появи- лась объемистая «Социальная и экономическая история Римской импе- рии» М. И. Ростовцева; вскоре вторым изданием вышла «Экономическая история Рима» Т. Франка, в которую включена глава о Римской империи; появились специальные статьи на соответствующие темы в «Кэмбриджской древней истории». В нашу задачу не входит сопоставление новых кон- цепций социально-экономического развития Римской империи с выво- дами Д. М. Петрушевского. Достаточно отметить, что «Очерки» с выходом перечисленных работ не утратили своего значения. И новейшие авторы осветили далеко не все вопросы, какие поставлены были Д. М. Петру- шевским, а вопрос о взаимоотношении между обществом и государством в постановке Д. М. Петрушевского сохраняет прежнее свое значение. Дмитрий Моисеевич не считал свои выводы непреложными. Сравнение различных изданий «Очерков из истории средневекового общества и го- сударства» дает возможность установить эволюцию взглядов Дмитрия Моисеевича. Строгий и требовательный к себе, он никогда не останавли- вался на достигнутых результатах. Его жизнь — это напряженное иска- ние истины, что отложило отпечаток и на его труды. Читатель, получи- вший общую картину развития и распада Римской империи, никогда не может прийти к выводу, что все в науке уже решено, что задача его сво- дится лишь к усвоению готовых истин; книги Д. М. Петрушевского, являясь высшим образцом научного творчества, побуждают в то же время к новым исследованиям, к новым изысканиям. По его книгам учились и учатся поколения историков. Вопросам исто- рии Римской империи, в силу целого ряда причин, русская историография уделила исключительно серьезное внимание. Изучение истории Рима невоз- можно в настоящее время без работ русских ученых. Наряду со славными своими предшественниками и современниками Д. М. Петрушевский вписал блестящую страницу в отечественную историографию древнего мира. 1 «Очерки из истории средневекового общества и государства», стр. 48.
Ч.ген-корреспопдемт АН СССР С. В. БАХРУШИН Д. М. ПЕТРУШЕВСКИЙ П РУССКИЕ ИСТОРИКИ Выдающиеся заслуги покойного Дмитрия Моисеевича Петрушев- ского в области всеобщей истории общепризнаны. Но далеко не все знают, что большие заслуги принадлежат ему и в области русской истории, которая никогда не была его специальностью, и что очень многие специа- листы по истории СССР во многом обязаны ему глубиной своего научно- исторического воспитания. Д. М. Петрушевский вступил на кафедру Московского университета в момент, когда в русской исторической науке происходил знаменатель- ный перелом. Господствовавшее до тех пор представление об особенности русского исторического процесса, о резком различии исторических судеб России и Западной Европы — па этой позиции еще стоял глава всей рус- ской исторической школы того времени В. О. Ключевский — было расша- тано смелыми п умными исследованиями Н. П. Павлова-Спльванского. Исходной точкой всех возникавших до тех пор концепций русской исто- рии оставалось предполагавшееся отсутствие в нашем прошлом явлений, соответствующих западноевропейскому феодализму. Н. П. Павлов-Силь- ванский путем тщательного изучения институтов так называемого «удель- ного периода» и сопоставления их с феодальными институтами Западной Европы блестяще опроверг это традиционное мнение и доказал полную аналогию в этом отношении между псторией русского народа и историей других народов Европы. На фактическом материале он убедительно до- казал, что Россия, подобно Западной Европе, прошла через феодальный период. В своих представлениях о феодализме Павлов-Сильванский исхо- дил из буржуазного понимания этого термина, но, как бы ограниченно ни толковал он его, его работы легли в основу нового понимания единства исторического процесса у всех народов. Молодое поколение научных работников жадно восприняло эту новую мысль, ломавшую старое историческое мировоззрение и подготовлявшую пути к марксистскому пониманию исторического процесса. В этот пере- ходный момент, переживавшийся русской исторической наукой в начале XX века, на горизонте ученой Москвы и появилась фигура Д. М. Петру- шевского. В его лице выступал не только крупнейший ученый по всеоб- щей истории, но и живой и отзывчивый ко всякой свежей идее мысли- тель. Работа по пересмотру старых установок, которая шла среди моло- дежи, захватила его с необычайной силой. Я вспоминаю с большой яс- ностью мою первую встречу с Д. М. Петрушевским 18,31 ноября 1907 года, сыгравшую большую роль в моей научной жизни как русского историка. Не без робости вошел я в обширный скромно и даже бедно обставленный кабинет в темной и пеуютной квартире, которую занимал Дмитрий Мои-
42 С. В. Бахрушин сеевич в до сих пор существующем, но уже тогда ветхом деревянном доме в бывшем Большом Трубном (ныне Земледельческом) переулке близ Плющихи. Тотчас, не заставляя ждать, ко мне вышел нервно-торопли- вой походкой высокий сутуловатый человек с опущенной головой, и с первых же его слов, приветливых и радушных, я почувствовал себя дома в этом холодном и неуютном кабинете, с глазу на глаз с этим крупным ученым, сразу сумевшим стать на равную ногу с начинающим научную работу юношей и вникнуть в его интересы. Дмитрий Моисеевич чрезвычайно внимательно и с большим и искрен- ним интересом расспрашивал меня о моих научных занятиях. Завязался как-то необычайно легко и просто оживленный разговор на научные темы, в частности по вопросу, сильно меня интересовавшему, — о рус- ском феодализме. Дмитрий Моисеевич живо реагировал на эту тему, вникал в нее с чисто юношеской страстностью, развивал свои соображе- ния, подкрепляя мнение Павлова-Сильванского новыми доказательствами. Помнится, он подробно говорил о неправильности суждений о феода- лизме с точки зрения только юридической, без учета явлений социальных. По его мнению, ошибка русских историков заключалась именно в том, что они искали до тех пор аналогий исключительно в области юридиче- ского строя удельных веков и, не находя в полной мере таковых, отри- цали существование у нас феодального строя, хотя в области социальных отношений, как они сложились в средневековой Руси, аналогия с за- падноевропейским средневековьем выступает очень ярко. Я вышел от Петрушевского, очарованный тонкостью и разнообразием его научной мысли, унося от него не только формальные указания по программе, но и ряд новых идей, расширявших мой научный горизонт. Мне пришлось впоследствии убедиться, что эта наша первая встреча не осталась незамеченной в тот момент и для Д. М. Петрушевского. «Я прекрасно помню это первое свидание с Вами, — писал он мне в 1931 году, — почти через четверть века после нашего первого знаком- ства у меня в тогдашнем Большом Трубном и даже припоминаю кое-что из того, о чем мы тогда беседовали с Вами». Эта беседа на смежные темы русской и всеобщей истории была только началом частых и длительных дискуссий по тому же вопросу о «русском феодализме», дискуссий, будивших и обогащавших мысль. Ценно было то, что Дмитрий Моисеевич в этих беседах был не просто высоко квали- фицированным консультантом, дававшим указания и ответы на возни- кавшие у собеседника вопросы, как вести дальше работу; не делая ника- ких попыток навязать своему собеседнику собственное, давно сложи- вшееся мнение, он непосредственно в ходе обсуждения участвовал твор- чески в разрешении поставленной проблемы, не поучал, а обсуждал, учитывая высказывания и даже возражения собеседника, вслушиваясь в приводимые ему в подтверждение или в возражение его мнениям доводы. Дмитрий Моисеевич сам глубоко интересовался проблемой «русского феодализма». Уже стариком он засел за изучение курса Ключевского, черпая из него факты, подтверждавшие его общую концепцию о сущности феодализма. Его теория о «соподчинении сословий» как характерной осо- бенности феодализма обоснована не только на западноевропейском, но и на русском материале. Университетское преподавание Д. М. Петрушевского способствовало формированию не только специалистов по истории Средних веков: оно оказало очень большое и серьезное влияние также и на тех из его слуша- телей, которые специализировались по русской истории. Дмитрий Мои- сеевич не блистал как лектор; его было даже трудно слушать вследствие .некоторой невнятности произношения, но он захватывал аудиторию
Д. М. Петрушевский и русские историки 43 новизною построений и строгостью научных приемов и будил мысль, внушая уважение к науке серьезностью своих требований. Качество Петрушевского как преподавателя заключалось в том, что он ставил сложные вопросы, вовлекал своих учеников в обсуждение философско- теоретических проблем, учил работать над источниками. В первые годы после Октябрьской революции в Московском универ- ситете образовалась группа студентов, подготавливавшихся к научно- исследовательской работе по русской истории. Наряду с работой по из- бранной ими специальности, они очень усердно работали в семинарах Д. М. Петрушевского. Серьезное изучение во всех деталях западноевро- пейского феодализма под руководством такого выдающегося ученого подводило широкую и прочную базу под изучение аналогичных явлений в русском прошлом. Дмитрий Моисеевич требовал от своих слушателей всестороннего знакомства с иностранной литературой; таким образом, они избегли того недостатка, которым страдали многие русские исто- рики, научный кругозор которых ограничивался русской литературой. Не только теоретически, но и на практике они учились воспринимать русское прошлое в. его связи с историей других стран Европы, учились привлекать западноевропейский материал для уяснения сложных сторон русского феодализма. Громадное значение имели для них те навыки кри- тического разбора источников, которые приобретались в семинарах Д. М. Петрушевского, и тут опять углубленная работа над памятниками западноевропейского Средневековья не только обогащала их познания, но и открывала для них новые пути изучения соответствующих русских памятников. Наконец, склонность Д. М. Петрушевского к постановке во- просов теории исторического познания приучала серьезно вникать в отвле- ченные проблемы философии истории, и, хотя философские построения са- мого Дмитрия Моисеевича, в конечном итоге, уже не вполне удовлетворяли требованиям молодежи, воспитанной на ином научном мировоззрении, тем не менее заострение внимания на общефилософских вопросах, свя- занных с историей, служило хорошей школой отвлеченного мышления. Результаты посещения семинаров Д. М. Петруьйевского начинающими русскими историками сказались в ряде докладов, носивших характер серьезных научных исследований. Примером могут служить две напе- чатанные статьи, в основе которых лежат семинарские работы под руко- водством Д. М. Петрушевского: покойного И. С. Макарова: «К вопросу об организации ремесла во французском поместьи в эпоху Каролингов» (в «Ученых записках» Института истории РАНИОН, т. Ill, М., 1929) и Л. В. Черепнина: «К вопросу о составе и происхождении Capitulare de villis» (в «Известиях Академии Наук СССР» за 1934 г.). Обе эти статьи очень наглядно показывают сильные стороны научных навыков, приобретавшихся молодыми русскими .историками в их заня- тиях под руководством такого мастера, как Д. М. Петрушевский. На обеих работах сказалось положительное значение использования об- ширной специальной литературы на иностранных языках, умение давать филигранно-тонкий критический разбор источников, смелость в поста- новке и разрешении трудных вопросов. Значение занятий по социальной истории Средних веков для более углубленного понимания русских явлений очень наглядно видно из ин- тересного очерка Л. В. Черепнина: «К истории древнерусских феодаль- ных отношений XV—XVI вв.», напечатанного в IX выпуске «Историче- ских записок» Института истории Академии Наук СССР. В нем автор широко использует аналогию из западноевропейского Средневековья и материал, представленный в русских митрополичьих грамотах, детально изучает в сопоставлении с аналогичным материалом западноевропейских
С. В. Бахрушин хартулариев. В каждой строке этого свежего по материалу и по методу его разработки исследования чувствуется руководящая рука Д. М. Петру- _ шевского. Мои воспоминания о роли Д. М. Петрушевского в подготовке кадров по истории СССР были бы неполны, если бы я не упомянул о его руковод- стве научной работой Института истории РАН ИОН (Российской ассо- циации научно-исследовательских институтов общественных наук). В ка- честве директора этого научного учреждения Д. М. Петрушевский объеди- нял «старых», как тогда говорили, историков и начинающих молодых научных работников в области истории. Под председательством Д. М. Пет- рушевского периодически собирались заседания Ученого Совета Инсти- тута истории РАН ИОН, на которых читались научные доклады на самые разнообразные темы: и по социальной п экономической истории России XVII века, и о средневековых городах, и о бургундской деревне, и о не- давно опубликованном египетском папирусе и т. д. Здесь делались сооб- щения о новых источниках: на одном из заседаний И. И. Полосин впервые познакомил научные круги Москвы с таким замечательным источником по истории Ивана Грозного, как записки Штадена; в другом случае я докладывал об остроумных п тонких мемуарах А. Ф. Тютчевой, описы- вающих двор Николая I. Я думаю, что все, кто присутствовал на этих собраниях, сохранил, как и я, самое светлое о них воспоминанпе. За боль- шим, покрытым зеленым сукном столом собирались дружной семьей учи- теля и ученики. Доклады всегда представляли большую свежесть и но- визну, знакомили с достижениями смежных исторических специальностей и расширяли, таким образом, научный кругозор. Обсуждение их шло оживленно и с непосредственной простотой. Каждый доклад подвергался обстоятельной и углубленной критике. Председательствовавший Дмитрий Моисеевич обычно сидел молча, наклонив голову, иногда прикрыв глаза рукою и слушал с напряженным вниманием и доклад и прения. Иногда, задетый за живое, он сам вмешивался в обсуждение, вмешивался с боль- шой страстностью, беспощадно бичуя всякую небрежность, допущенную докладчиком и, особенно, недостаточно серьезное отношение к работе. Этот необыкновенно благожелательный и приветливый в жизни человек в такую минуту преображался, отрывисто и резко, с беспощадной требо- вательностью указывал на неправильные построения доклада, ненаучное, некритическое использование источников и обрушивался со всей силой на поверхностную трактовку изучаемого вопроса. Это была буря. Видно было, что строгий и требовательный критик всем сердцем страдал за недостаточно уважительное отношение к науке, которой он служил; страдал как педагог, обманутый в своих надеждах на талантливого ученика. Заседания Совета под председательством Д. М. Петрушевского были, таким образом, настоящей школой, продолжением университетского курса в иной обстановке и в иных формах. Я не ошибусь, если скажу, что они много способствовали подъему научно-исторического образова- ния во всех отраслям истории, в частности в области русской истории. Мы все, и уже сложившиеся ученые и начинающая молодежь, учились здесь и постановке широких проблем, и научным методам исторического исследования. Эти обсуждения вовлекали русских историков в общение- с историками «всеобщими» и, знакомя с явлениями всеобщей истории и с особенностями методов их изучения, не только расширяли горизонты, замкнутые до тех пор в рамках истории одной страны, но и заставляли ставить по-новому вопросы своей специальности и по-нбвому их разре- шать. Особенно ценно было то, что сам Дмитрий Моисеевич в своих го- рячих выступлениях не ограничивался разбором докладов по его специаль-
Д. М. Петрушевский и русские историки 45 ностп. но обращал остроту своих критических ударов и на русских исто- риков. 1920-е годы, когда Д. М. Петрушевский стоял во главе РАНИОН‘а и не прекращал еще преподавания в университете, являются, таким образом, знаменательным периодом в деле высшего исторического обра- зования в нашей стране, периодом согласованного изучения русского и западноевропейского Средневековья, при котором выводы, построенные на русском и западноевропейском материале, взаимно проверялись и раз- рабатывались общие для истории Западной и Восточной Европы проблемы. На этой работе вырастало новое поколение советских исто- риков, которые в дальнейшем прилагали приобретенные ими в школе Д. М. Петрушевского навыки к новому, марксистскому построению рус- ской истории. Такова роль этого крупного ученого-медиевиста в деле развития русской истории.
В. М. ЛАВРОВСКИЙ Д. М. ПЕТРУШЕВСКИЙ И ЕГО ПЕРЕВОД ПОЭМЫ ЛЭНГЛЭНДА В жизни больших ученых нередко бывают работы, которые или вовсе не числятся в списке их научных трудов, или занимают среди них неза- метное, на первый взгляд, место. Случается, что эти работы долго остаются ненапечатанными, или выходят они в свет лишь тогда, когда самого их автора уже нет в живых. Между тем, именно эти работы предста- вляют иногда особый интерес и значение для уяснения морального, жиз- ненного, об лика данного исследователя, для выяснения корней и истоков его мировоззрения, природы и характера его научных интересов. Такое место занимает в научном творчестве Дмитрия Моисеевича Петрушев- ского его перевод лэнглэндовской поэмы — «Видение о Петре-пахаре». Это одна из ранних работ Дмитрия Моисеевича, относящаяся к тому вре- мени, когда он писал Уота Тайлера. Однако ей суждено было выйти в свет последней при жизни автора. Напомним некоторые из художественных образов этой поэмы, так прекрасно воспроизведенных в переводе Д. М. Петрушевского. Они были близки и дороги Д. М., свидетельствуют о его тонком, художествен- ном чутье к различным сторонам средневековой жизни и культуры, отражают его облик, его общественные симпатии, характер его интере- сов к Англии XIV века и к истории английского крестьянства. В прекрасное майское утро поэт гулял вдали от Лондона, на Маль- вернских холмах. Здесь он заснул у ручья и видел сон: вся Англия пред- ставилась ему в виде поля, наполненного народом всех сословий и состоя- ний — от короля, его баронов и рыцарей—до общин и простого лондон- ского люда. Кого только не было в этой пестрой толпе! —Лорды и леди, разодетые в пышные одежды, в золоте и беличьих мехах. Королевские судьи и чиновники-крючкотворы и взяточники, отстаивающие закон и справедливость за фунты и пенсы: нельзя добиться «гм» из их уст, не пока- завши им денег... Важные епископы, разъезжающие на рысаках и не обнаруживающие никакой заботы о бедных, о душах человеческих. Наглые и хищные продавцы индульгенций, обманывающие народ. Паломники и пилигримы, рассказывающие всякие чудеса, привыкшие лгать... Уче- ные мужи — баккалавры, магистры и доктора, которые живут себе в Лон- доне, считают королевское серебро или служат знатным лордам и лэди. Ростовщики, скупающие маноры, вывозящие золото в Рим. Купцы, об- манывающие своих покупателей. Ткачихи, обвешивающие прядильщиков шерсти... Странствующие музыканты, шуты и жонглеры. Завсегдатаи «Нового рынка», посетители кабаков. Продавцы старого платья, крысо- ловы и мусорщики, попрошайки, бродяги и нищие... Перед нами вся современная Лэнглэнду Англия: титулованная, знат- ная и чиновная, духовная и ученая, ростовщическая и торговая, бродя- чая, нищая, веселая, веселящаяся и,мрачная, иногда — жуткая. И этой Англии, данной в поэме в тонах яркой и острой, бичующей сатиры,.
Д. М. Петрушевский и его перевод поэмы Лэнглэнда 47 противопоставляется другая — трудовая, крестьянская Англия, идеали- зируемая Лзнглзндом, Англия пахарей и мелких ремесленников, которые работают и пашут землю на пользу общую, как велит праведная жизнь и «божий закон». В Петре-пахаре олицетворяется для поэта правда кре- стьянская, близкая — в его восприятии — к общечеловеческой правде. Петр-пахарь всю жизнь ходит за плугом; рукоятка плуга является его посохом, столь не похожим на те высокие крючковатые палки, с кото- рыми бредут пилигримы и странники — «долговязые олухи», не имеющие охоты работать и направляющиеся в Рим на поклонение раке святого Якова или в Уолсингзм на поклонение раке Богородицы. Петр-пахарь — «пилигрим Правды», только он знает к ней путь. И этот путь — в труде на пользу общую и в завете — «do well» («делай добро»), «Do well» пре- восходит, по Лэнглзнду, всякие отпущения грехов, индульгенции, мессы и папские грамоты. Это единственное, чем «оправдывается» человек. Общеполезный труд, практический путь действенной любви и помощи людям: «alter altering onera portate» «друг друга тяготы носите» — это и есть «божий закон» (Goddis lawe). Таков основной жизненный вывод автора «Видения о Петре-пахаре», рисующего царство Христа (апокалиптический мотив в поэме!) сугубо земными чертами крестьянского царства, где все работают, где мечи перекованы в серпы и сошники плугов. Народ идет за Петром-пахарем в поисках Правды — лучшего на земле сокровища. «Когда испытаны все сокровища, Правда оказывается лучшим»: эту мысль трижды повторяет поэту в его сонном видении «святая церковь» — «лэди с приятным лицом, в чистой, льняной одежде», живущая на горе, в высокой башне... Ха- рактерно это представление Лэнглэнда об идеальной церкви, отражающее религиозное сознание людей ранней реформации XIV века. Этой церкви, где живет Правда, — к Правде, по Лзнглэнду, призывает нас и наш Разум! — противопоставляется поэтом современный ему Рим, где царят ложь, лесть, корысть и обман; где при дворе папы свой человек—«дева Мид» — воплощение мзды неправедной, незаконного стяжания. «Дева Мид», одетая в багряно-красное платье, с полосами из красного золота и драгоценных камней, наряженная в меха и увенчанная короной, которой позавидовал бы и сам король, свой человек не только в Риме, но и в Уэстминстере. По столице она едет верхом на шерифе. Ее сопро- вождают Ложь, верхом на заседателе, который трусит мелкой рысцой, и Лесть — верхом на льстеце, нарядно одетом. К деве Мид на поклон являются лорды и судьи, живущие в Уэстминстере, и клерки, кото- рых она также обещает сделать лордами. Ее развлекают мене- стрели. Исповедник-монах разрешает деву Мид от грехов и за нобль (монета) становится ее богомольцем и маклером... И сам король на суде своем оправдывает деву Мид, сочетавшуюся браком с Ложью. Он прощает ей ее вину, но предлагает выйти замуж за приехавшего из дале- ких стран «Рыцаря-Совесть». Однако этот рыцарь, воплощение благород- ства, честности, совести, которая «учит в твоем сердце», решительно изоб- личает деву Мид в присутствии короля и отказывается от какого бы то ни было с нею союза. «Да запретит мне это Христос», — сказал Рыцарь- Совесть королю. Эти удивительные мысли и образы Лэнглэнда — то бичующие, то светлые, но и в том и другом случае чрезвычайно убедительные и яркие, — воспроизведены с большой силой Д. М. Петрушевским. Они отражают в известной мере его личные симпатии, его общественное и моральное credo. Подобно крестьянскому поэту Лэнглэнду, Д. М. Петрушевский был по преимуществу «крестьянским» историком, сочетавшим инте- рес к истории английского крестьянства с интересом к другим
4 Я В. Л1. Лавровский классам к другим сторонам культуры и жизни средневекового государ- ства и общества. Он был проникнут подлинной симпатией к трудовой народной массе, к ее жизни, вождям и идеологам. «Длинный Уилли» (так звали Лэнглэнда) — «слишком длинный, чтобы низко пред кем- либо нагибаться» — возбуждает особые симпатии Дмитрия Моисеевича. Весьма интересует его и Джон Болл — «уравнитель» XIV века, про- поведывавшпй общность имуществ. В одном из вариантов поэмы Лэн- глэнда мы находим такое, весьма интересное место, характеризующее деятельность Джона Болла и «бедных священников»: «They preach men of Plato and prove it by Seneca that all things under Heaven ought to be in common» («Они проповедуют людям о Платоне и доказывают ссылками на Сенеку, что все вещи под небом должны быть в общем пользовании»). Вот один из источников «коммунизма» Джона Болла и... Томаса Мора впоследствии. Проповедь, с которой Болл обращается к народу, звучит иногда как пересказ лэнглэндовской поэмы, как воспроизведение неко- торых ее мотивов. Обращаясь к народу, уравнитель XIV в. доказывал, что ничего хорошего не будет в Англии до тех пор, пока все не будет об- щим, пока не будет ни вассалов, ни лордов, но все различия будут урав- нены (levelled)... Джон Болл возмущался тем, что крестьяне находятся в зависимости (bondage) от лордов: «мы на них трудимся и работаем, а они наслаждаются». Лорды одеваются в бархат и богатые ткани, вла- деют прекрасными домами и манорами, а крестьяне носят бедную одежду, работают под дождем и* ветром в поле. — «Нас называют рабами, нас бьют, если мы не исполняем наших барщин. Но лишь от наших трудов они поддерживают свое.великолепие»... Производителен и праведен лишь труд крестьянский, труд пахарей, мелких ткачей и ремесленников — доказывает автор «Видения о Петре-пахаре». Джон Болл, требовавший уничтожения сословий, устранения всех различий, уравнения и общности имуществ, и лэнглэндовский Петр- пахарь, призывавший всех следовать своему примеру, становиться «копа- телями» (dikeres)—это и есть путь к правде — личной и- общественной. Джон Болл и Петр-пахарь — настоящие идейные предшественники «истинных левеллеров» и диггеров XVII века. Весьма ярко изображает Лэнглэнд в своей поэме, как увлеченные примером «Петруши» (Perkyn), обрезали свои длинные рясы пустынники, брались за заступы, прини- мались копать и обрабатывать землю, побеждая Голод. А притворявшиеся слепыми и хромыми бездельники-нищие спешили на гумно и молотили снопы цепами с утра до вечера. Подобно «истинному левеллеру»—Уин- стэнли, Лэнглэнд верит в возможность морального возрождения и про- светления людей, которые будут дружно, сообща работать во имя общего блага и дела, как велят праведная жизнь и «божий закон». Иным был тот путь, на который звал крестьян — в защиту попранной в мире Правды — «бешеный поп» (как называл Джона Болла — Фруассар, ненавидевший английскую «жакерию»). Его речи и письма содержали призывы истребить всех магнатов и лордов, всех судей и законников, всех тех, кого изобразил Лэнглэнд в тоне бичующей сатиры: «Время на- стало. Боже, дай удачи. Наступил час суда. Надо с корнем вырвать пле- велы, засоряющие пшеницу»... Вспомним видение Лэнглэнда — о поле, наполненном людьми всех званий и состояний. Болл призывал очистить это поле от плевелов, уничтожить всех, противящихся общему благу, всех врагов божьего закона. Призывы Болла звучали как «набатный колокол». Искать, освобождать Правду, сидевшую в тюрьме под замком, крестьяне в 1381 году пошли вслед за Боллом и Уотом Тайлером, а не за Лэнглэндом и его «Петром-пахарем».
Д. М. Петрушевский и его перевод полмы Лэнглэнда Недаром XIV век представлялся Д. М. Петрушевскому одним из «ин- тереснейших моментов в английской истории»— не только для «социаль- ного историка», по и для историка религиозно-общественных идей, для историка-художника и «историка изящной словесности». Автор «Уота Тайлера» и переводчик поэмы Лэнглэнда совмещал в себе все эти воз- можности и дарования, эти задачи и интересы. Изучая в качестве социаль- ного историка крестьянское восстание в его «английской оболочке», вскры- вая специфические черты и своеобразие событий 1381 года, Д. М. Петру- шевский одновременно ставил пред собою ряд общих, социологических проблем. На английском материале, на почве частного, местного англий- ского развития, перед ним возникали, им’ выдвигались в качестве идеаль- ной, обобщающей цели исследования «капитальнейшие социологические проблемы». Это, прежде всего, вопрос об отношении социальных идей восставших крестьян к материальному процессу разложения натурально- хозяйственного строя и перехода его в народнохозяйственный; это, да- лее, вопрос о распространении религиозно-общественной доктрины лоллар- дизма в условиях сознательной, но отнюдь не «стихийной» борьбы раз- личных общественных классов и групп в Англии XIV века.1 «По своей яркости, по своей определенности и отчетливости» факты английского развития приобретали для Д. М. Петрушевского и для дру- гих наших историков, занимавшихся историей английской деревни, широкий и общий интерес. Чисто местный, английский вопрос превра- щался в руках исследователя в широкую социологическую проблему. Тем самым пред ним раскрывались заманчивые перспективы конкретно- исторического исследования. Ибо «действительно реальная (как любил говорить Д. М.) историческая йаука, ставшая на социологическую почву, твердо памятует, крепко верует и непоколебимо исповедует, что только через конкретное можно подняться к абстрактному, что только в инди- видуальном познается общее». Так изложил свое научное credo Д. М. Пет- рушевский в речи пред защитой докторской диссертации. Но это еще не все и не самое большое в Дмитрии Моисеевиче Петру- шевском как ученом-исследователе и человеке. Теперь, когда его уже нет с нами — но образ его жив и будет жить в наших сердцах! — мы можем и должны сказать о нем: Дмитрий Моисеевич — с его неустанным иска- нием истины и высоким нравственным благородством — был подлинным «Рыцарем-Совестью» (образ Лэнглэнда) и строгим судьей не только науч- ной, но и моральной значимости трудов исторических. Блестящий мастер исторического анализа и синтеза, тесно и неразрывно связанных в его произведениях, Дмитрий Моисеевич высоко ценил всякое подлинное проявление научной мысли и творчества. И, подобно лэнглэндовскому рыцарю, он сурово п, непримиримо относился ко всякой неправде и ко- рысти в делах человеческих и в делах исторических. Научное творчество было для Дмитрия Моисеевича делом чести и бескорыстного научного подвига, руководимого стремлением к научной истине, неотделимым от правды нравственной. Это было его «do well» — делом его жизни, его жизненным принципом, верным которому он и остался до конца своих дней. И в этом — обаяние и сила образа Д. М. Петрушевского. Ибо, говоря словами «Петра-пахаря» — ... in the herte there is the heude and the heigh wfell For in kynde knowynge in herte a niyghte bigynneth». 1 * * 4 1 См. речь Д. M. Петрушевского перед защитой докторской диссертации в Москов- ском университете 4 ноября 1901 г. Эта речь на тему — «Социологические проблемы в английской ncTopni^XIV в.» напечатана в сборнике «Помощь», 2-е изд., 1903. 4 Средние века, вып. 2
50 В. М. Лавровский Д. М. Петрушевский передал это место из поэмы Лэнглэнда так: «... в сердце — голова и высшее благо. Ибо в совести, в сердце рождается сила». Позволю дополнить эту характеристику дорогого для нас образа Д. М. Петрушевского выдержкой из его письма, написанного 1 октября 1941 г., примерно за год до смерти, и адресованного Р. Ю. Випперу. Оно изумительно, а облик Д. М., открывающийся в нем, живой и реаль- ный. Таким именно он и был. «Дорогой Роберт Юрьевич, — пишет Дмитрий Моисеевич. Сегодня Б. Д. Греков передал мне Ваш привет и этим очень меня обрадовал. Не- давно узнал я, что Вы уже начали чтение лекций и что Вас слушают и учащиеся и учащие. Если бы я был способен к чувству зависти, я бы зави- довал Вам, сохранившему в полной свежести все Ваши блестящие даро- вания и в частности Ваш лекторский талант, а за неимением этого чувства могу лишь испытывать искреннейшее чувство радости и пожелать Вам еще многие годы быть таким же блестящим профессором и ученым». Это отсутствие «чувства зависти», замечательное и столь естественное свойство Дмитрия Моисеевича, было источником того «чувства радости», которое проистекало из сознания, что «старый друг» — Роберт Юрьевич — делает то «общее дело», которому они отдали полвека своей жизни и дружбы.
В. В. <’ Т О К Л И Ц К А Я Т Е Р В Ш К О В И Ч Д. М. ПЕТРУШЕВСКИЙ КАК ИСТОРИК СРЕДНЕВЕКОВОГО ГОРОДА Д. М. Петрушевский, крупнейший медиевист нашего времени, никогда не замыкался в кругу какой-нибудь одной узкой проблемы, отмежеван- ной им для исследования. Он принадлежал к тому не часто встречаю- щемуся типу крупных историков, которые не довольствуются познанием одной лишь части исторического объекта, а жаждут постичь его во всей его целостности. Эта глубоко индивидуальная черта, придающая большую привлекательность личности Дмитрия Моисеевича, налагает особый отпечаток на еуо научные произведения. Оца сообщает его творчеству многогранность и побуждает его в тех случаях, когда исследование всего объекта не под силу ему одному, привлекать на помощь углубленное и критическое изучение результатов чужих исследований. Такой метод применен в его «Очерках из истории средневекового общества и государ- ства» и в его «Очерках из экономической истории Европы». Обе работы базируются на органическом слиянии результатов собственного исследо- вания и данных большого количества монографий, написанных другими авторами. Д. М. Петрушевский больше всего интересовался проблемами аграр- ного развития и феодализационными процессами. Но и история средне- векового города, органически спаянная со всей историей средневекового общества, не ускользает из поля его зрения. Работа Д. М. Петрушевского над историей средневекового города прошла через три последовательные стадии: в первой из них он останавливается на социальных движениях, развернувшихся в городе; во второй — выдвигает проблему происхожде- ния города в историографическом разрезе; в третьей — ставит перед собой задачу построить целостную схему развития средневекового города в ее основных этапах. Первая стадия работы ярче всего отразилась в капитальном труде Д. М. Петрушевского «Восстание Уота Тайлера». Это произведение, завоевавшее его автору почетное место в мировой исторической литера- туре, в основном посвящено исследованию эволюции манориального строя и истории крестьянского восстания 1381 года в Англии. Однако в нем отразилась и жизнь английского города в момент восстания. Вовле- кая в круг своего исследования английский город XIV века, Д. М. Петру- шевский чрезвычайно осложнял свою задачу. Для успешного выполнения ее нужно было располагать твердой научной базой в форме монографий, посвященных истории цеха, цеховых движений и классовой борьбы в ан- глийском городе XIV века. Но. в то время, когда Д. М. Петрушевский писал свое «Восстание Уота Тайлера», история средневекового города в Англии была очень мало разработана в этой плоскости, да и в настоя- щее время разработка ее под этим углом зрения еще незначительно продви- нулась вперед. Дмитрию Моисеевичу предстояло изучать документальный
52 В. В. Стоклицкая-Т'ерешковт материал одновременно в двух направлениях — истории города и исто- рии-деревни. Он не отступил перед трудностью этой задачи, и, хотя центр тяжести «Восстания Уота Тайлера» — в обрисовке движения народных масс, тем не менее интересы, нужды и страдания городских низов насе- ления также нашли в этом труде свое отражение, а главное — сделана попытка связать крестьянское восстание с движением городских масс. Приведем для иллюстрации этой мысли несколько мест из «Восстания Уота Тайлера». Городское население Кентербери с радостью встречает отряды вос- ставших крестьян и вместе с ними выступает против городских властей и архиепископа. Горожане и крестьяне громят ряд зданий, уничтожают документы, на которых основывают свои притязания архиепископ и городские власти, заставляют эти последние принести присягу верности королю Ричарду и общинам Англии, освобождают из тюрем заключенных узников. Те же картины развертываются в городе Медстоне, где из тюрьмы освобождается знаменитый вождь лоллардов Джон Болл. Широкое объеди- ненное движение крестьян и горожан происходит в городе Сент-Албансе. Особенно детально обрисовано восстание в Лондоне. Дмитрий Моисе- евич не довольствуется его общей характеристикой, основанной на дан- ных хроник и судебных протоколов: он различает в восстании участие различных слоев городского населения — беднейших масс и представи- телей зажиточных элементов — и живо, со множеством конкретных подробностей изображает, как бедное население с восторгом привет- ствовало крестьян-инсургентов и помогло им проникнуть в город и как приближение крестьянских отрядов вызвало раскол среди зажиточной верхушки. Некоторые олдермены выступали солидарно с восставшей массой, другие стояли на страже существующего порядка. Подробно изоб- ражается разгром дворца герцога Ланкастерского, уничтожение доку- ментов, принадлежавших корпорации английских адвокатов, разгром помещения рыцарей ордена госпитальеров, насильственные действия против фламандцев и ломбардов, которых купечество ненавидело, как своих конкурентов, расправа ремесленных учеников со своими мастерами и многие другие детали движения. В особом разделе «О роли Лондона в восстании 1381 г.» Дмитрий Моисеевич выдвигает утверждение, что «не примкни к восстанию жители Лондона, оно, может быть, не получило бы того грандиозного вида, который сообщили ему разгром столицы и страш- ная расправа с высшими сановниками королевства». Вывод чрезвычайно интересный, не только в историческом, но и в методологическом отно- шении. Небольшая статья Дмитрия Моисеевича, напечатанная в сборнике статей, посвященных В. О. Ключевскому, «Страница из истории англий- ского средневекового города» носит на себе печать того же стиля исследо- вания, что и «Восстание Уота Тайлера». Она покоится на свежем доку- ментальном материале. С беспристрастием честного исследователя Дмитрий Моисеевич поднимает в этой небольшой работе завесу над классовой борьбой, развернувшейся в городе Сент-Албансе в 1326 году, когда го- рожане возмутились против своего сеньёра аббата. По выражению хро- никера, сент-албанские горожане «подняли свою пяту» против сеньёра. После ряда перипетий аббату пришлось подчиниться их воле. Хроникер выражает это словами: «Аббат подчинился наглой воле своих супостатов». Небольшое исследование Дмитрия Моисеевича дышит вполне оче- видным сочувствием автора к этим «супостатам». В начале 10-х годов нашего века у Д. М. Петрушевского проявляется усиленный интерес к вопросам городской истории. Выражением его явилась постановка в 1909 —1910 гг. на историко-филологическом
Д. Л/. Петрушевский как историк средневекового города 53 факультете МГУ7 семинара по истории немецкого города в средние века. В течение всего учебного года участники семинара обсуждали проблемы городского строя. В 1912 году появилась статья Д. М. Петру- шевского историографического характера — «Возникновение городского строя средних веков», напечатанная в виде приложения к переводу книги Г. Белова «Городской строй и городская жизнь в средневековой Германии». Статья не развертывает филиации историографических идей во всем ее объеме. Д. М. Петрушевский не касается ни французской, ни английской, ни итальянской историографии. Из статьи не видно, какую именно теорию разделяет сам Дмитрий Моисеевич. Лишь особая обстоятельность и внимание, с которыми изло- жены взгляды Белова, и отсутствие критических замечаний по отноше- нию к нему позволяют думать, что сочувствие Д. М. Петрушевского— на стороне концепции Белова. То же убеждение создавалось из семинар- ских занятий и личных бесед с Дмитрием Моисеевичем. Руководя семи- нарскими занятиями по Салической Правде в 1907—1908 гг., он последо- вательно развивал концепцию общинного землевладения у древних гер- манцев и с большим одобрением отзывался о Марковой теории Маурера. Концепция Маурера, которая нашла отражение в «Очерках из истории средневекового общества и государства», роднила Д. М. Петрушевского с Г. Беловым. Последний выводит городскую общину из деревенской, и его взгляды генетически связаны с концепцией Маурера/ Очень подробно останавливается Дмитрий Моисеевич на полемике Белова с представителями вотчинной теории происхождения города и с особой силой подчеркивает, что согласно точке зрения Белова, город- ская община, возникшая из сельской, в процессе своего развития сильно пополняется переселенцами из других деревенских общин. «Вотчинная теория, — пишет Д. М. Петрушевский, — игнорирует этот последний факт, а между тем он сыграл огромную роль в процессе возникновения и роста средневековых городов. Переселявшиеся, — каковы бы ни были их отношения к сеньёрам покинутых ими деревень, — даже если они были настоящими лично не свободными крепостными этих сеньёров, садясь на землю становившейся городом общины, должны были пла- тить за нее городскому сеньёру платежи, которые он взимал с них'в ка- честве обладателя права высшей собственности в отношении принадле- жавшей городской общине альменде, но они никоим образом не станови- лись при этом его крепостными, — и землей своей владели не по вотчин- ному праву, а по праву городскому. С течением времени освобождались они и от личной зависимости от сеньёров покинутых ими деревень, если они были лично зависимыми от них людьми. Именно эти свободные эле- менты, местные и пришлые, и их свободный труд— вот основа городского развития, создавшего свободный город и свободных бюргеров, свободных в личном, политическом и хозяйственном отношениях».1 Иммиграция зависимого крестьянского населения в город как фактор роста средневековых городов — идея, достаточно знакомая советским историкам. В ней слышатся отзвуки высказываний Маркса — Энгельса о том, что средневековые города созданы беглыми крепостными». 1 2 Характеризуя взгляды представителей теории происхождения го- рода из рынков и теории происхождения его из купеческого поселения, Дмитрий Моисеевич отмечает, что Белов не согласен с их взглядами, но что он, тем не менее, стал под влиянием этих историков сильнее отте- нять значение экономических моментов в развитии города. Как и наибо- 1 «Возникновение городского строя средних веков», стр. XXIX. 2 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, стр. 41.
54 В. В. Стоклицпая-Терешкович лее передовая часть западноевропейских и русских историков второй половины XIX века, Д. М. Петрушевский испытал на себе влияние марксизма. Оно проявилось в те годы, к которым относится первое изда- ние. «Очерков из истории средневекового общества и государства» (1907), в его приверженности к Марковой теории Маурера, которого Маркс и Энгельс очень ценили, хотя никогда не отождествляли его взглядов со своими. 1 Это влияние проявилось в области истории средневекового города, в частности в вопросе о происхождении города, в сочувствии, с которым Дмитрий Моисеевич относился к взглядам Белова, генети- чески связанного с Маурером. Правда, концепция Белова очень далека от точки зрения советских историков на возникновение средневеко- вого города. Белов совершенно игнорирует превалирующую роль ре- месленных элементов в процессе создания средневекового города; совет- ские же историки признают решающую роль ремесленных элементов в образовании и развитии города. Но Белов выдвигал два момента, отра- зивших передовые позиции западноевропейской науки в начале XX века. Один из них заключается в резко отрицательном отношении к вотчинной теории происхождения города. Другой момент сводится к признанию большой роли крестьянских масс в процессе создания города; в част- ности, Белов подчеркивал большое значение иммиграции все новых и новых крестьянских слоев в возникшие молодые города. Третья <тадия творчества Дмитрия Моисеевича в области истории средневекового города проявилась в 6-м очерке его книги «Очерки из эко- номической истории средневековой Европы», вышедшей в 1928 году. В этой работе автор поставил себе целью дать общую концепцию социально- экономического развития средних веков. Дмитрий Моисеевич почти не цитирует использованной им литературы, но анализ содержания ецо труда убеждает нас в том, что он базируется на слиянии выводов соб- ственного исследования с данными монографий, принадлежащих другим авторам. Верный самому себе, свойственной ему потребности синтетиче- ского построения, Дмитрий Моисеевич не обошел молчанием проблемы городского развития. Ей посвящен последний очерк книги, озаглавлен- ный «Средневековый город и его городское хозяйство». Дмитрий Моисеевич начинает историю средневекового города с его происхождения. Он выдвигает утверждение, что начало средневековых городов следует искать в первые века нашей эры, в староримских городах и в центрах управления племен — кельтских и германских. Этот тезис нуждается в объяснении и расширенном обосновании. Мы знаем, что процесс общественного разделения труда, отделения промышленности от сельского хозяйства и города от деревни происходил веками, нача- вшись в эпоху перехода от племенного строя к государству. «Наибольшее разделение материального и интеллектуального труда, это — отрыв города от деревни. Противоположность между городом и деревней начи- нается вместе с переходом от варварства к цивилизации, от племенного строя к государству, от местной ограниченности к нации, и тянется через всю историю цивилизации до нашего времени», — пишут Маркс и Эн- гельс. 1 2 В крепостях, воздвигнутых римлянами на так называемом «Рим- ском валу» — Limes romanus (в Кельне, Майнце, Трире, Страсбурге, Регенсбурге и др.) и в центрах управления разных племен, обычно тоже укрепленных, пли близ этих крепостей и укреплений, могла происходить 1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXIV, стр. 29, 273 и др. — Критику К. Маркса и Ф. Энгельса вызывал главным образом германизм Г. Маурера. Послед- ний констатировал наличие марки у германских племен, а Маркс и Энгельс считали ее фазой развития, общей всем народам. 2 К. М аркси Ф. Энгельс Соч., т. IV, стр. 40.
Д. Л1. Петрушевский, как историк средневекового города торговля. В крепостях жили охраняющие их гарнизоны. В центрах пле- менного управления происходили собрания племен, творился суд; там члены племени искали защиты от нападения врагов. Скопление людей в этих крепостях и поселениях составляло благоприятную предпосылку для локализации там обмена — спорадического и постоянного, обмена, ко- торый происходит во всяком обществе. Возможно, что там жили и группки ремесленников, работавших на местное население. С точки зрения урба- ниста, прослеживающего зарождение и исходные моменты городского раз- вития, такие крепости и поселения представляют несомненный интерес. Они привлекают внимание уже.однпм тем, что являются поселениями не деревенского типа. Они представляют собой пример городов в зародышевом состоянии. Какова была дальнейшая судьба этих поселений и каков был их удель- ный вес в экономике окружающего их общества в первые века их суще- ствования? Для правильной оценки взглядов Д. М. Петрушевского не- обходимо остановиться на этом вопросе. Немногие сохранившиеся документальные данные о ранних стадиях их существования свидетельствуют о том, что это существование было хрупким и непрочным. Большая часть староримских крепостей превра- тилась через ряд веков в города, но процесс превращения совершался с большими перерывами. Они неоднократно исчезали и затем вновь воз- рождались. Такова была, например, судьба Кельна, который в начале нашей эры был пограничной римской крепостью и носил название Co- lonia Agrippina. Со времени распространения христианства крепость эта превратилась в архиепископскую резиденцию. Но ее стены неодно- кратно подвергались разрушению (например, во время набегов норман- нов) и затем вновь восстанавливались. В X—XI вв. Кельн предстает перед нами, как поселение городского типа,—вернее, как конгломерат поселений: крепость, возникшее под ее защитой ремесленно-купеческое поселение, расположенные близ нее поместья. В XI веке Кельн шумно выступает на арене истории, ведя борьбу со своим сеньёром. Что касается центров племенного управления, то из них сохранились лишь те, которые обладали благоприятными предпосылками для позднейшего развития городской жизни. Примером может служить Париж. В начале нашей эры это был центр управления пдемени паризиев, расположенный на островке Сены и носивший название Лютеции. Это была маленькая кре- пость, где укрывались паризии во время вражеского нашествия. Здесь же сходились кельтские жрецы, совершавшие жертвоприношения и твори- вшие суд. В Лютеции был рынок, где происходила торговля. Расположе- ние на судоходной реке, облегчавшее подвоз продовольствия, и большое стратегическое значение этого Ьункта привлекали к нему все новые и новые массы поселенцев, в частности ремесленников. С образованием франкского государства Париж — уже при Хлодвиге — становится его столицей. Начиная с этого момента, притягательная сила Парижа еще больше возрастает. В дальнейшем он предстает перед нами в том виде, как его обрисовал новый историк его Марсель Поэт: 1 это крупной конгломерат духовных и светских сеньерий, обладающих поместьями, сеньерпй, близ которых выросли ремесленно-купеческие поселения го- родского типа. Можно еще привести в качестве примера Венецию, которая в начале нашей эры являлась поселением племени венедов. Благодаря своему положению у Адриатического моря и невдалеке от устья реки По. про- текающей через северную Италшр, Венеция имела возможность достав- 1 Marcel Poete. Paris.
56 В. В. Стоклицкая-Терешкович лить свои товары сперва по реке По, затем через альпийские горные проходы в современную Швейцарию, Германию и Францию. Пользуясь этим путем, Венеция уже в эпоху Карла Великого стала торговым по- средником между Константинополем и Левантом, с одной стороны, и романо-германским миром — с другой, и уже в эту эпоху предста- вляла значительный городской центр. Существовали в самые ранние периоды средневековья — до крестовых походов — и другие города. Таков, например, город Турнэ на реке Шельде в современной Бель- гии, история которого в недавнее время стала объектом исследова- ния бельгийского историка Роллана. В Римскую эпоху Турнэ был кре- постью, носившей название Civitas Nerviorum. В V столетии франки отняли ее у римлян. Крепость подверглась разрушению, затем была отстроена, и Турнэ и до Хлодвига служил резиденцией меровингских королей. Близ Турнэ находились знаменитые каменоломни, доставля- вшие прекрасный материал для постройки соборов. Благодаря Ьтому в городе сохранилось ремесло каменотесов, питавшее ряд других ремесел, и городская жизнь не угасала в течение всего средневековья. Возвращаемся к поставленному выше вопросу. Если судьба римских крепостей и центров племенного управления была такова, что одни из них. погибали, а другие постепенно на протяжении веков превращались в го- рода, то каков был удельный вес этих поселений недеревенского типа в экономической жизни общества в самый ранний период Средневековья? Мы полагаем. что он был очень незначителен не только в самом начале средних веков, но и в каролингскую эпоху, когда некоторые из поселений приобрели несомненные черты города. Эти поселения не пробивали бреши в господствовавшей в те века системе самоснабжения и относительного самодовления аграрных хо- зяйственных ячеек, поместий и деревень, они не толкали их на путь широкого товарного производства. Наш вывод обоснован данными эко- номической истории той европейской страны, в которой раньше всего развились города, — Италии. Не одна только Венеция налагает спе- цифический отпечаток на средневековую Италию. И в южной Италии были города, как, например, Амальфи, Бари и др., которые задолго до крестовых походов вели торговлю с Левантом. Однако А. Дорен в своей экономической истории Италии утверждает на основании совокупности фактов, характеризующих экономическую жизнь Италии в раннее средне- вековье, что «регресс в направлении натурального хозяйства, начавшийся в поздней Римской империи, продолжался при лангобардах» 1 и что «от VII вплоть до XI века в Италии, как и на севере, руководящим на- правляющим элементом в общей структуре национального хозяйства были крупные поместья». 1 2 Несомненно, что в X—XI вв. процесс формирования города вступает в такую стадию, когда город становится массовым явлением. Увлека- тельную картину жизни французских городов в этот период их развития дает Фляк. Он рисует их внешний и внутренний быт. Они выросли близ •тарых замков, римских или франкских крепостей, состоят обыкновенно не меньше чем из двух раздельных частей: крепости и так называемого предместья или соботвенно-городского поселения; в составе их населе- ния имеются не только горожане, но и рыцарские и крестьянские эле- менты; они подчиняются власти сеньеров, но в их среде уже поднимается коммунальное движение.3 1 A. D о г е в. Italienische Wirtschaftsgescliichte. Bd. 1, 1934, S. 38. 2 Ibid., p. 78. “Flack. Les origines de 1'ancienne France, V. Il, Paris, 1893.
Д. М. Петрушевский как историк средневекового города 57 В эпоху Крестовых походов рост и оформление городов получают новые мощные толчки, и уже в полной мере проявляется их революцио- нирующее воздействие на окружающую аграрную среду, вовлекаемую в процесс товарного производства. Д. М. Петрушевский преувеличивает удельный вес поселений город- ского типа в экономической жизни раннего средневековья, и особенно, каролингского периода. 1 Но и он считает древние римские крепости и центры племенного управления лишь исходными пунктами городской истории и кроме того еще допускает возможность происхождения города из других корней. «Конкретные средневековые города, — читаем мы в 6-й главе «Очерков», — возникали в разное время и в разных условиях, получая в огромном большинстве случаев уже готовое городское право и уже готовые учреждения. Но генезис и эволюция этого права и этих учреждений — это сложная и трудная проблема, для разрешения кото- рой необходимо обращаться к истории самых ранних городов средне- вековой Европы». 1 2 Считая таким образом возможным различный генезис средневекового города — как в смысле времени, так и в смысле других условий — Д. М Петрушевский вносит существенный корректив в допу- щенную им переоценку удельного веса городских поселений, существо- вавших в самый ранний период средневековья. В дальнейшей части 6-й главы «Очерков» Д. М. Петрушевский просле- живает эволюцию сформировавшегося города. Он указывает, что формы развития городов в разных странах были чрезвычайно разнообразны, но что тем не менее в них удается установить одни и те же основные этапы: город проходит сперва через стадию монархического сеньериального ре- жима. затем через стадию аристократического режима и, наконец, всту- пает в стадию режима ремесленной демократии. Эта схема развития го- рода соответствует принятой в советской историографии. Очень точно и в близком соответствии с данными документов харак- теризуются генезис и эволюция ремесленного цеха в средние века. Дмитрий Моисеевич решительно отвергает вотчинную теорию происхождения цеха. Цеховая организация, —- говорит он, — возникла не в вотчине. Она создана в городе свободными ремесленниками. Но степень ее само- стоятельности различна в зависимости от политического строя города и от степени развития самого цеха. В городах с сеньериальным режимом цеховых старшин или магистров назначает сеньериальная власть, сперва из числа своих слуг, министериалов, позднее, с ростом значения цеха — из числа самих ремесленников. Когда цех окончательно укрепляется, назначение магистров городскими властями прекращается и уступает место выбору их самими ремесленниками. Цехи превращаются в авто- номные корпорации. После того как в городе одерживает победу ремеслен- ная демократия, они начинают осуществлять монополистические тен- денции. 3 По вопросу о характере городского хозяйства Дмитрий Моисеевич высказывает в 6-м очерке мысли, близкие к теории замкнутого городского хозяйства К. Бюхера, с теми поправками, ко’горые внес в нее Г. Белов. «Хозяйственная замкнутость и самодовление города, далеко впрочем неполные, и как их опора господство города над прилегающим к нему сельским округом, являются, бесспорно, основными особенностями го- 1 «Очерки из экономической истории средневековой Европы», стр. 284 и др. 2 Там же, стр. 202. 3 Д. М. Петрушевский отнюдь ие повторяет взгляд Кейтгена па происхождение и эволюцию цеха (см. книгу Кейтгена «Aemter und Zunfte»). Назначение магист- ров городской властью у Д. М. — лишь одна из стадий в развитии цеха и совершенно.. не равнозначпца с его происхождением.
58 В. В. Стоклицкм-Терешкович родского хозяйства средневековой Европы», — пишет Дмитрий Мои* сеевпч. * 1 Характеристика экономической политики средневекового го* рода, которую он дает, очень близка к точке зрения Г. Белова. Невиди- мому; Дмитрий Моисеевич уже после выхода в свет «Очерков» несколько изменил свой взгляд на городское хозяйство средних веков. Об этом свидетельствует его статья историографического характера, появив- шаяся в 1935 году, в которой он дает обзор новых работ западно- европейских историков, доказывающих наличие широкого междугород- ского обмена в средние века. Дмитрий Моисеевич с видимым интере- сом излагает содержание этих трудов. 2 Прекрасен последний абзац очерка о средневековом городе, посвященный характеристике экономической доктрины Фомы Аквин- ского. Дмитрий Моисеевич усматривает в ней отражение экономической действительности средневекового города, — мысль, очень близкая нам. В итоге анализа 6-й главы «Очерков» мы приходим к выводу, что как историк средневекового города Дмитрий Моисеевич в конце 20-х годов текущего века сохранил по большей части вопросов те же позиции в исто- риографии, которые он занимал в начале XX века и которые оказались столь плодотворными в смысле влияния на поколение молодых историков. 1 «Очерки из экономической истории Средневековой Европы», стр. 303. 1 «Исторические записки Академии Наук», т. III. Ср. мою статью «О продо- вольственной политике немецкого города в XIV—XV вв.», появившуюся в 1929 г. в III т. «Ученых записок» Института истории РАНИОН, и V очерк моих «Очерков по социальной истории немецкого города в XIV-—XV вв.», 1936.
Академик Р. Ю. В И П П Е Р СОЦИАЛЬНЫЕ ИДЕИ ЕВАНГЕЛИЯ ОТ ЛУКИ Появление в сборнике исследований, посвященных истории средних 'веков — обширного поля занятий Дмитрия Моисеевича Петрушевского,— моей работы о документе, возникшем в конце периода античного рабо- владельческого мира, не удивит никого из историков, взгляды которых поднимаются над условными делениями, основанными на внешнем хро- нологическом принципе. Все они хорошо знают, что Средние века были историческим периодом, когда над умами господствовал колоссальный благочестивый обман (pia fraus), а в этой системе, построенной из теоло- гических изобретений, подстановок и фальсификаций, сочинения, вклю- ченные в канон Нового завета, в том числе разбираемое мною евангелие от Луки, занимали самое видное место. Не удивит никого из медиевистов и то обстоятельство, что я посвятил свое внимание историческому памятнику, который по внешнему виду своему принадлежит к серии так называемых религиозных документов. Мне часто приходилось беседовать с Д. М. Петрушевским на тему о том, что такие документы следовало бы ввести как органически необходимый элемент в изображение социальной эволюции веков; мой друг отвечал мне на мои предложения, что он не видит в науке настоящего приступа .к работе такого рода, так как для применения действительно научного метода в этой области не найдены еще подходящие к делу приемы, не выработана соответствующая содержанию манера, язык и стиль. Мне кажется, что мне удалось преодолеть те затруднения, на которые ссылался Дмитрий Моисеевич, и найти тот «язык», при пользовании ко- торым религиозные документы становятся первоклассным источником в описании далеких от нас социальных явлений и в характеристике со- циальных тенденций различных слоев общества. В изучении «священных книг» возникающей церкви для историка наиболее важно выяснить их социальное содержание, их социальный смысл. Эти книги представляют собой увещания, наставления, обращенные к известному кругу верующих (tzlgzoI раНт)та[ a3sX<po[). В них ^по- ставлены известные моральные и социальные требования и дано оправда- ние известных форм быта. Это проповедь и законодательство, собрание правил и сумма утешений. Историк хочет прежде всего узнать, каково отношение составителей религиозных документов — литераторов, пропагандистов, публицистов, учителей, юристов — к таким фактам социальной жизни, как существо- вание неравенства Между людьми, разделение их на знатных и низкород- .ных, на богатых и бедных, на господ и рабов. Он ищет ответа на вопросы:
60 Р. Ю. Виппер были ли христианами выдвинуты новые идеалы, которые бы звали об- щество к совершенствованию, а правительство — к реформам? Было ли у христиан основание и право бросать язычникам вызов, обвинять их в социальной отсталости и косности? Из времен преобладания религиозного предрассудка и госйодства властной нетерпимой христианской церкви идет традиция о том, что хри- стианская проповедь внесла новую стфую демократических и даже со- циалистических идей. В научной и популярной литературе, независимой от религиозного предрассудка, повторяются прежние необоснованные теологические утверждения, определяющие христианство как религию, благоприятную ожиданиям бедных, трудовых классов, внимательную к участи рабов. Подобного рода абстрактные рассуждения остаются недоказанными и останутся таковыми до тех пор, пока источники не будут подвергнуты тщательному анализу и проверке. А документы говорят языком весьма различным, смотря по тому, из какой они происходят страны и эпохи, из какой среды и обстановки, каким отвечают классовым интересам. Тут нельзя установить какое-либо единообразие, привести все к одному знаменателю, и поэтому нельзя говорить о социальной физиономии и со- циальном влиянии христианства вообще. Прежде всего надо сделать одно очень элементарное, но никем до сих пор не применявшееся различение: надо отделить от предшественников христианства, от направлений 1 века, от сочинений, распространенных среди сектантов в период их разрозненного, скрытого тайной существо- вания, их широких неопределенных надежд и упований, не омраченных тяжкими испытаниями борьбы классов, национальных и социальных столкновений, — произведения, гораздо более поздние, собственно хри- стианские, выдвинутые могущественными организациями, открыто вы- сказывавшими свои взгляды, свои тезисы и догматы, закрепленные в «свя- щенных» канонических книгах Нового завета (я отношу окончательную формацию этого сборника к 60-м и 70-м гг. II века). Для характеристики воззрений первой из этих двух групп мы имеем два удивительно ярких памятника: «Пастыря Гермы» ('EpuouTtoipTjv) и «Уче- ние 12 апостолов» (AtSa/ij vwv ЗшЗгха атсостбм»»). Очень непохожие друг на друга по своей социальной окраске, они объединены своим происхожде- нием пз Египта, наиболее культурной области Римской империи в на- чале нашей эры. Я возьму одну страничку из «Пастыря», чтобы дать поня- тие о гуманном направлении мысли выдающегося публициста этой страны. Тут мы находим следующую притчу (тгараро/т,, по-латыни similitude, т. е. поучительная аналогия). Богатый владелец земли и многих рабов, уезжая в странствование, поручил одному из своих рабов посаженный им виноградник, наказавши сделать к нему забор. По возвращении он увидал, что раб не только испол- нил то, что ему было велено, но также выполол сорную траву, провел к винограднику воду и безмерно умножил сбор винограда. В восторге от усердной деятельности раба, господин призывает своего возлюблен- ного (a-pxTcyj-roc) сына и наследника, а также своих друзей и советников, святых ангелов, предлагает им дать рабу свободу, сделать его сонаслед- ником господского имущества (сиух).7)ро»оро<;). Он посылает исполни- тельному рабу яства со своего стола, которые тот раздает своим това- рищам; это новое проявление великодушия со стороны раба еще более укрепляет господина в его решении сделать раба своим наследником. Как в самой притче, так и в ее истолковании образ сына божия двоится: он и вечный советник всевышнего (хбрих;) и любимый им естественный наследник, и он же освобожденный за свои заслуги раб, возведенный
Социальные идеи евангелия от Луки 61 в ранг сына божия после своей трудной работы. Ангел, носящий имя «пастыря», объясняет Герме: «поле, отданное под виноградник, есть мир, владетель его — есть тот. кто все создал, раб — сын божий, лозы — на- род, который им взращен, столбы забора, которым он обнес виноград- ник,— ангелы божии, поставленные, чтобы править народами, вырван- ные сорные травы — беззакония, творимые рабами божиими, яства со стола господского — заповеди, данные народу через сына его; друзья и советники господина — святые ангелы, первые его создания, наконец, отъезд господина — тот срок, который оставлен грешникам до раская- ния вплоть до его пришествия (тгарои<т{а). Герма не понимает, почему же сын божий должен был появиться в раб- ском образе? Его наставник объясняет: сын божий не останется в рабском образе; он получит великую мощь и власть (’EEouaiav рЕуаХтр xal xupioTTjua); ведь виноградник насадил сам господь, он создал народ (Хаб?) и передал своему сыну, а сам поставил ангелов для охраны людей; он очистил их от грехов с великим трудом и тяжелыми усилиями, потому что нельзя обработать и огородить виноградник иначе, как принявши на себя много забот и тягостей. После того как он очистил людей от грехов, он пока- зал им путь жизни, давши им закон, который получил от своего отца. У меня нет достаточно убедительных слов, чтобы привлечь внимание всех интересующихся культурой античного мира к данному отрывку «Пастыря», отметить его значение в области морали и права. Во всей литературе эпохи существования рабовладельческого общества нет ни- чего, подобного заключенному здесь прославлению труда и возвеличению раба как выполнителя усердной, напряженной, свободной от принужде- ния, созидательной работы; если бог был первым творцом всего сущего, то теперь второе воссоздание мира, его спасение, очищение и просветле- ние его провозглашается как дело любимого сына божия, принимающего рабский образ (замечу, между прочим, что в этой ранней, доевангельской концепции воплощения божества нет ни малейшего намека на жертвен- ность, пролитие крови, страдания, мучительную смерть и последующее воскресение из мертвых, которые станут потом центральным догматом новозаветного христианства). Без всякого сомнения, пропаганда религии, принимавшей в круг своих мечтаний идеализацию раба, в тогдашнем языческом Риме, в Риме эпохи Клавдия и Нерона, одновременной появлению в Египте Пастыря Гермы, была немыслима. Тацит драматическими чертами изображает знаменитый процесс середины 50-х гг. I века, когда на пытку и казнь повели 400 домашних рабов убитого в своей вилле префекта города Рима, богатейшего вельможи Педания Секунда; когда в сенате произносились громовые речи в защиту террора, а прпнцепс расставил по улицам сол- дат, чтобы охранить судей и палачей от напора плебейства и бедноты, сочувствовавших рабам. В это время идеолог рабовладельцев, Сенека, наиболее передовой мыслитель привилегированного класса, решался только в интимных беседах и переписке со своим другом (Луцилием) рекомендовать мягкое, лишенное чванства и жестокости обхождение с рабами; мотивация его состояла в том, что «ведь й рабы — люди, на- равне с нами подчиненные судьбе». Такое поведение Сенека считал до- стойным «благоразумия и научной развитости» своего друга (Libenter ex his qui a te veniunl cognovi familiariter te cum servis tuis vivere: hoc pru- dentiam tuam, hoc eruditionem decet. Servi sunt? immo homines: immo contubernales. Servi sunt? immo humiles amici. Servi sunt? immo conservi: si cognoveris tantumdem in utrosque licere fortunae. Epistol, ad Lucilium, lib. V, ep. 6). Если руководиться приведенными характерными выдержками, в эту
62 Р. Ю. Виппер пору языческий римский Запад отставал в юридических и моральных понятиях от более просвещенного иудаизованного и эллинизованного Востока, которому принадлежали сочинения предшественников хри- стианства. Во II веке н. э. соотношения язычества и христианства как мораль- ных и культурно-социальных сил совершенно изменяется: одна идет вперед, другая отстает и даже обращается вспять, отдается реакции. Второе столетие нашей эры, которое вместе с тем является и вторым веком Римской империи, совсем не изучено как эпоха культурного развития человечества, не получило до сих пор надлежащей исторической оценки. Я считаю правильным обозначить его как век просветительный. Просвеще- ние II века н. э.послужило школой и подготовкой гуманизма XVIII века и остается до сих пор непревзойденным оригиналом последнего: Гай как политический мыслитель выше, оригинальнее Монтескье, Лукиан как разрушитель религиозного предрассудка, как атеист, остроумнее, глубже, решительнее Вольтера. Гай, величайший из юристов всех времен, начертал в своем руко- водстве для судей, законодателей и государей следующие монументальные слова, которые служили воспитанию новейших поколений вплоть до ре- волюции 1789 года: Естественное право есть то, которому природа научила все живые существа. Ибо право это не составляет особенности только человеческого рода, но оно свойственно всем живым существам, которые родятся в воздухе, на земле и в море. Сюда относится брак мужчины и женщины, рождение и воспитание потомства. Мы видим, что пользо- вание этим правом составляет достояние всех животных... В силу обы- чая, по требованию человеческих нужд, народы, составляющие чело- вечество, утвердили известные положения: между ними возникли войны,, следовали пленения и рабство, которое противоречит естественному праву (ибо согласно естественному праву все люди первоначально рож- дались свободными) — Instit. tit. II de jure naturali, gentium et civili. В tit. Ill de jure personarum говорится: ... рабство есть учреждение между- народного права, посредством которого кто-либо подчиняется чужому господству вопреки природе (contra naturam). Рабами они назывались потому, что императоры предписывали продавать пленных и таким обра- зом сохраняли их, оберегали от смертной казни... Гай не остался на недосягаемой высоте своего кабинетно-ученого от- крытия. Он участвует в жизни своего века, который вплотную подошел к социальной реформе, вытекающей из только что провозглашенного принципа: В tit. VIII, озаглавленном «De his qui sui vel alieni iuris sunt», он говорит: одни лица живут по собственному праву..., другие в подчи- нении чужой воле; из последних одни подчинены власти родителей, дру- гие — власти господ... итак рабы находятся во власти господ. Эта власть входит в состав положений международного права, ибо у всех решительно народов мы можем заметить, что господа имеют в отношении рабов право жизни и смерти; п что все, что приобретает раб, достается господину... Но в наше время никому из тех, кто подвластен нашей империи, не дозво- ляется без закономерного расследования дела и сверх меры свирепство- вать против рабов своих. Ибо, согласно конституции божественного Пия Антонина, тот, кто без законной причины убьет своего раба, подлежит тому же наказанию, как если бы он убил чужого раба. Дальше Гай пере- ходит на публицистический тон и посвящает горячую страницу просла- влению великодушного, просвещенного государя: «И вообще чрезмерной жестокости господ поставлены пределы кон- ституцией того же государя. Ибо на запросы некоторых наместников, провинций, как быть с теми рабами, которые убегают в святые храмы или
Социальные идеи евангелия от Луки 63' припадают к статуям принцепсов, он предписал, что если господин будет- изобличен в жестокости, его должно заставить продать раба на хороших условиях. Это и правильно-, потому что в интересах государства, чтобы никто не злоупотреблял принадлежащей ему вещью (ne quis re sua male utatur)». * Следующие слова находим мы в рескрипте императора к Элию Мар- циалу: «власть господ в отношении их рабов должна оставаться неогра- ниченной, и ни у кого из людей не должно отнимать принадлежащее ему право. Но в интересах самих господ не отказывать в помощи рабам, если они жалуются на жестокое с ними обращение или голодают, или испыты- вают невыносимые обиды». — «Поэтому, — пишет император, — рассле- дуй жалобы тех, кто из рабов Юлия Сабина припадал к статуе моей, и если обращение с ним было более сурово, чем следовало по справедли- вости, если ты узнаешь, что они подвергались позору и обиде, распоря- дись, чтобы они уже не возвращались под власть господина. Этот Сабин, если нарушит установленный мною, порядок, пусть знает, что его про- ступок я накажу еще строже». Гай был современником Юстина, автора «Апологии», поданной им- ператору Антонину Пию. Для выяснения подлинной, а не фальшиво- сантиментальной истории христианства нам было бы очень важно определить отношйше сектантских кругов, защиту которых взял на себя Юстин в 150—160 гг., к самому актуальному морально-юриди- ческому вопросу веКа — вопросу о социальной участи рабов, о поднятии их правового положения. Между тем за те сто лет, которые отделяют «предшественников христианства» от апологетов, именуемых теперь открыто и официально «христианами», в жизни сектантов произошли крупнейшие изменения. Разрозненные, скрывавшиеся от публичности религиозные кружки и группировки разрослись в многочисленные общины и появились в боль- ших городских центрах — Риме, Коринфе, Эфесе, Филиппах и др. Эти богатые «церкви» (dxxXvjaiai) стали стремиться к организации в обще- имперский союз и находились между собой в оживленной переписке. В случайном кусочке этой переписки — послании Игнатия к Поли- карпу, документе, сохранявшемся как свидетельство о самом старинном мученике, — вопрос об отношении влиятельных и богатых христианских кругов к самой основе рабовладельческого права встает сразу во весь рост. Тут епископы, руководители общин, приходят к общему решению отвергнуть требование рабов о выкупе их на свободу из средств местных общинных касс; взамен того они находят нужным напомнить рабам о не- обходимости строжайшей дисциплины и безусловного выполнения ра- бами их прирожденных обязанностей. Разве в этом красноречивом отрывке не заключается для нас, исследо- вателей, толчок к анализу всех документов Нового завета с точки зрения суждения о социально-культурном и моральном мировоззрении его со- ставителей, авторов и редакторов «священных книг»? Я решился сделать, первый опыт такого пересмотра на евангелии от Луки, слывущем за самую «демократическую» из книг этого сборника. Мне кажется, я вправе сказать, что этот любопытнейший документ до сих пор не изучался со стороны его классового характера, его социаль- ной физиономии. Отметим сначала некоторые особенности евангелия от Луки, которыми оно выделяется из других евангелий. В так называемых «заповедях блаженства» — прославлении бедных и угнетенных, которым принадлежит царство небесное, мы читаем у Луки вариант: «блаженны нищие» (pax-iptoi oiTt-Moyoi VI, 20) в отличие от Мат-
64 Р. Ю. Виппер фея, провозглашающего: «блаженны нищие духом» (V, 3), что пред- ставляет собой прославление юродства, простоватости, духовного смирения. Далее Луке принадлежит угроза богачам, помещенная после прослав- ления нищих, голодных и нуждающихся: горе вам, богатые, ибо вы от- странили обращенный к вам призыв (tt(v 7tapdx>.7)civop.wv VI, 24). С тою'же поучительной целью приводит Лука и притчу о богатом и Лазаре (XVI. 20—31), встречающуюся единственно в его евангелии. В рассказе, заимствованном, как похоже, из старинной иудейской хрестоматии, высказывается не новая какая-либо моральная истина, а давнишнее, традиционное предостережение богатым. Беспечный, же- стокий к бедным богач попадает в ад, а лежавший у порога его дворца нищий, увечный Лазарь — в рай, прямо в лоно Авраамово. Объятый адским пламенем, богач молит Авраама послать к нему Лазаря смочить пальцем высохшие губы, а главное — отправить преображенного в святого бывшего нищего к его, богача, братьям, продолжающим грешную жизнь. В ответ на эту просьбу Авраам напоминает, что у них есть Моисей и про- роки, которых богатые люди не слушают и совершенно забыли. Оригинальность автора евангелия сказалась лишь в том, что в под- ходящем, как ему подумалось, месте, он вставил красивый старинный анекдот. Следующие выражения в главе XII, 32—3, говорящие о бедности и помощи бедным, обращены, в виде советов, к богатым людям: «не бойся, что тебе принадлежит малое стадо (noipviov), потому что Отец обещал вам дать царство (подразумевается «небесное»); продавайте имущества свои и раздавайте милостыню». Или еще такое напоминание (XIV, 12—14): «когда устраиваешь хорошее угощение, не зови своих друзей и своих братьев, родственников и богатых соседей — в ожидании, что они отве- тят тебе приглашением со своей стороны, и ты будешь вознагражден. Но когда устраиваешь пиршество, зови бедных, увечных, слепых, хро- мых, и блажен будешь, что не могут воздать тебе; и воздастся тебе в воскре- сении праведных». Если мы прибавим к этим своеобразным чертам евангелия от Луки еще повторяемый автором, наравне с другими евангелистами, эпизод о богатом юноше, огорчившемся, когда Иисус предложил ему продать все имущество и раздать деньги нищим, то этим будут исчерпаны все «демократические» мотивы разбираемого евангелия. Этим пяти-шести разрозненным светлым пятнам совершенно про- тиворечит общий тон социальной картины, заключающей в себе не только оправдание богатства, но и прославление его, если оно служит благо- честивым целям. За исключением наивного юноши, которого Иисус озадачил внезапным требованием аскетизма, сам направляясь со своими учениками на пир- шество к богатому мытарю, никому владеть и пользоваться имуществом, как бы оно ни было велико, не возбраняется. Когда Иисус призывает в число апостолов мытаря Левин, тот, правда, немедленно покидает свой деловой стол (teVuviov) и следует за великим учителем, но зто вовсе не означает, что он должен отказаться от своих богатств: в тот же вечер он устраивает пиршество для Иисуса и его учеников. Угощение здесь очень обильное, на пиршество приходит множество мытарей (о/Хо<; teXwvwv поХб?). Это сборище вызывает ропот фарисеев, указывающих на не- совместимость пророческого достоинства учителя с его «возлежанием» у грешников. Очень своеобразно трактована в евангелии от Луки тема о доброде- тельном богаче Закхее — другом, уже добровольном, почитателе Иисуса.
Социальные идеи евангелия от Луки 65 Рассказ (XIX, 1.—10) следует почти непосредственно за беседой Иисуса с апостолами, в которой он развивает ту мысль, что богатому человеку очень трудно войти в царство небесное. Встреча с Закхеем, «начальником мытарей» (apxiTeX<uv7]<;) и очень богатым человеком, как бы опрокидывает только что развитую теорию и указывает обходный путь для оправдания богатства п спасения души богатого. Сцена происходит в Иерихоне. Иисус через головы тесно его окру- жающей толпы замечает влезшего на дерево малорослого Закхея и сам напрашивается к нему в гости. Как уже раньше бывало, противники поднимают ропот и обвиняют учителя в том, что проповедник истины идет к грешникам. На этот упрек отвечает сам Закхей, как бы по вдохно- вению свыше, называя Ипсуса Господом (хорю?) и объявляя во всеуслы- шание, что отдает половину своего имущества бедным, а если кого обидел на суде, то вознаграждает его вчетверо. Иисус, в свою очередь, считая, что содеянное богачом согласно с его собственной божественной волей, заявляет в торжественном тоне: «сегодня объявилось спасение дому сему, потому что ты сам стал сыном Авраамовым». Лучшего оправдания богатства, при условии выполнения богачом филантропической обязанности, нельзя было и придумать. Впоследствии для пуритан и квекеров — банкиров и ростовщиков — зто место слу- жило драгоценнейшей цитатой, возвеличивавшей именно их, богатейших финансистов, на степень излюбленных сынов божиих. Особенно красноречив в смысле прославления богатства язык притч. У Луки есть притчи, общие с другими евангелистами, но есть и свои осо- бые притчи, и все они, как на подбор, претендуют на внимание финан- ’ совых магнатов, крупных землевладельцев, ростовщиков, обладателей огромных денежных сумм, сокровищ. Тут маленькому человеку и даже обладателю среднего достатка не над чем задуматься, не из чего извлечь для себя поучение. Своеобразна сама манера преподнесения моральных правил. В гл. XII, 15 и след, говорится: «берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения». В качестве предостережения рас- сказывается притча о богаче, пришедшем в восторг от обильного урожая на своей земле и решившем сломать свои житницы, построить новые, большие по размерам, собрать в них весь хлеб, все свое добро и сказать самому себе: «душа, много добра лежит у тебя на многие годы; покойся, ешь, пей, веселись». Все прекрасные надежды богача обрываются гроз- ным окриком бога: «безумный, в эту ночь душу твою возьмут у тебя; кому же останется то, что ты приготовил?» Нельзя не заметить, что здесь пример обезумевшего от стихийной удачи богача выбран для усиления эффекта, что притча носит характер иронии, насмешки над чванством и беспечностью только некоторой группы богатых людей, а вовсе не целого класса таковых. Этим конкретным слу- чаем автор вовсе не хочет иллюстрировать бесплодность, ненужность богатства вообще; нет — он говорит только о бестолковом обладателе земных благ. В других притчах, и при том рритчах особенно веских и внушительных, говорится с почтительностью об архибогатых, властных, умелых в делах, предусмотрительных и требовательных обладателях крупных имуществ и огромных денежных сумм. Эти финансовые ари- стократы — верх разумности и могущества — ставятся в образец всему свету. Таков магнат, изображенный в знаменитой притче о расчете с рабами, которым при отъезде господина были поручены денежные суммы (у Луки — XIX, 12—27 — розданы мины серебра, у Матфея — XXV, 14—30 — таланты; притча пользуется популярностью в варианте Мат- 5 Средние века, выл. 2
66 Р. Ю. Виппер фея, где неверный раб зарывает данный ему талант в зе.Млю). В этой притче интересно не только общее моральное заключение, но и отдельные детальные выражения бытового и технического характера.. - Уезжает «добывать себе царство» (PaoiXstav) человек высокого рода (euyevfy;). Он призывает своих десятерых рабов и дает им десять мин с приказом употребить их в оборот (тграуцатеосасбе), пока он не вернется. Но его сограждане ненавидели его (epicouv) и отправили вслед за ним посольство, сказавши: «не хотим, чтобы он царствовал над нами». И когда он возвратился, получив царство, то велел позвать рабов, которым дал серебро (арууpiov), чтобы узнать, кто сколько приобрел в оборотах (тк; ti Зьетграуцатебсато). Пришел первый раб и сказал: «господин, твоя мина принесла 10 мин». И сказал ему господин: «хорошо, добрый раб (ауабг- ЗоЗХе)! За то, что ты в малом был верен, возьми в управление 10 городов». Подошел второй раб со словами: «господин, твоя мина принесла 5 мин», а третий сказал: «господин, вот твоя мина, которую я хранил завернутой в платок (ev couSap-w), ибо я боялся тебя, потому что ты человек жестокий (aucTTjpo?), берешь, чего не клал, и жнешь, чего не сеял». Господин ска- зал ему: «твоими устами буду судить тебя, поганый раб (тгоущрё 8о5Хе); ты знал, что я человек жестокий, беру, чего не клал, и жну, чего не сеял. Отчего же ты не отдал моего серебра менялам в оборот (то apyupiov етг» тт(у T<;pa7ti^av), чтобы я, пришед, получил его с прибылью» (cuv тсхсо avenpaSa ao-rc). И сказал окружающим: «возьмите у него мину и дайте имеющему 10 мин». Ему сказали: «господин, у того уже есть 10 мин». А он на это: «говорю вам, что всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отни- мется и то, что имеет; врагов же моих, тех, которые не хотели, чтобы я царствовал, приведите сюда и избейте передо мною». Богатый хозяин вырастает адесь в грозного судью, регулирующего социальный порядок и экономические отношения, притом в духе безгра- ничного деспотизма. Крупной личностью изображен (XVI, 1—8) и тот богач, который хочет отставить оклеветанного перед ним управляющего (oixovcpo<;); по- ведение дворецкого, испуганного предстоящим лишением заработка и заставляющего должников писать ложные расписки, показывает, что главный доход господина состоял в отдаче денег под проценты, следо- вательно, он был ростовщиком. Притча в VII, 41—43 определенно называет главное действующее лицо заимодавцем (yxveioTfc), который готов простить своим должникам (Xpew'-peiko-rai) одному 300, другому 30 динариев. AavsioTV]? и /peaxpeiXoTai— технические термины. Сам господь-бог характеризуется как крупный собственник, отдаю- щий большой виноградник свой землеробам (yewpyoi) и посылающий для получения с него доходов своих рабов, одного за другим. Как нельзя более ясна та классовая среда, из быта которой выбирает Лука свои примеры; ясно, каких деятелей, представителей какой профес- сии ставит он в образец своим читателям. Христианская церковь за дол- гое время своего господства до такой степени приучила видеть в притчах «духовный» смысл, толковать «зарывание таланта в землю», как неис- пользование человеком дарованных ему богом способностей, что нам и сейчас трудно переменить точку зрения и оценить заключенные в прит- чах советы и наставления в их реальном, бытовом значении. А между тем это совершенно необходимо сделать. Евангелие как Луки, так и Матфея говорит о самых.настоящих зай- мах, об отдаче денег в рост, об операциях у меняльного стола, о согла- шениях кредиторов с должниками, о взыскании с подчиненных рабов порученных им сумм, о наказании неверных или неисправных делопроиз-
Социальные udeif евангелия от Луки 67 водителей, и говорит потому, что обращается с увещаниями к заинтере- сованным во всех этих делах лицам, потому что хочет утвердить их вла- дельческое право, создавая этому праву новые гарантии в виде филантро- пических уступок. Автор евангелия вполне сознает, что финансовая аристократия не пользуется симпатиями широких общественных кругов, не любима и своими подчиненными. Восседая в качестве судьи над рабами, господин сам признает свою жестокость и несправедливость. Образцовые финан- совые дельцы являются и самыми суровыми рабовладельцами. Во всем евангелии от Луки нет ни единого слова сочувствия к участи рабов, ни- какого призыва к мягкому с ними обращению. Различаются только две категории: рабы верные и неверные; единственной добродетелью раба признается его исполнительность, покорность воле господина. Раб не такой человек, как другие, как свободные: его назначение — вечная безысходная работа. В гл. XVII. 7—10 мы читаем: «кто из вас, имея раба пашущего или пасущего, по возвращении с поля, скажет: поди скорее, садись за стол? — Не думаю. Напротив, не скажет ли ему: приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне. пока буду есть и пить, а потом ешь и пей сам? Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: «мы — рабы, ничего не стоящие, потому что сделали то, что должны были сделать». Эти жестокие слова вложены в уста самому Иисусу: тут равнение идет не от свободного к рабу, а от раба к свободному, раб всегда стоит на последнем месте, даже в глазах спасителя душ. На вопрос апостола Петра, как должны готовиться к приходу сына человеческого и наступлению царства небесного, Иисус не находит луч- шего ответа, как сравнение с усердием рабов, которые все время на ногах, не знают ни сна, ни отдыха, только бы не упустить малейшей прихоти господина. Мы читаем в гл. XII, 36—38: «будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина с брачного пиршества, дабы, когда придет и по- стучит, тотчас отворить ему. Блаженны рабы те, которых господин, при- шед, найдет бодрствующими; истинно говорю вам, (раб) препояшется и посадит (господина) и, походя, станет служить ему. И если придет во вторую стражу и в третью стражу придет и найдет их так, то блаженны рабы». • Тему о рабе, неусыпно бодрствующем, Иисус развивает без конца, предостерегая рабов от нарушения своих обязанностей угрозой тяжкого наказания. Мы читаем (гл. XII, 42—48): «кто верный и благоразумный домоправитель (тгк?то<; oixovcpo? xai <рр<тцо<). которого господин поста- вил над слугами раздавать им в свое время меру хлеба? Блажен тот, которого господин его, пришед, найдет поступающим так: истинно го- ворю вам, что над всем имением поставит его. Если же раб тот скажет в сердце своем: не скоро придет господин мой, и начнет бить слуг и слу- жанок, есть и пить и напиваться — то придет господин раба в день, в ко- торый он не ожидает, и в час, в который он не думает, и рассечет (Si/o- TO(jnrtGEi) его и подвергнет его одной участи с неверными. Раб же тот, кото- рый знал волю господина своего и не был готов и не делал по воле его, бит будет много, а который не знал и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше и взыщется». По поводу последней фразы, которая пользуется большой популяр- ностью не только в религиозной, но и в светской литературе, нельзя не заметить, что она мало вяжется с предшествующим содержанием и как бы случайно пристегнута к рассуждению о неизбывных обязанностях рабов
ъ8 Р. К). Bfannep Этот прием дает понятие о компилятивной манере составителя евангелия. У него был подбор звучных изречений, красивых формул, которые он старался разместить по страницам своего произведения, что, однако, не всегда делалось удачно. Другой пример неподходящего помещения афоризма представляет притча об устроителе богатого ужина, на который он приглашал гостей, но, не встретив отклика, велел звать всех встречных, кого найдут на улицах и площадях, В варианте у Матфея (XIV, 2—14) устроитель ужина (царь), заметив, что на одном из случайных гостей нет брачной одежды, < внезапно распаляется гневом и велит выбросить дерзкого во тьму кро- мешную, где будет плач и скрежет зубовный». У Луки нет этого прискорб- ного, плохо мотивированного эпизода, и сцена заканчивается замечанием хозяина: «никто из тех званых не вкусит моего ужина». У Матфея к этой притче присоединена не вяжущаяся с ней логическая мораль: «ибо много званых, да мало избранных» (rcoXXoi уяр eioi xXtjtol, oXiyoi 8г exXextoi). Возвращаясь к материальному содержанию разбираемого текста, я дол- жен еще раз напомнить, что в евангелии от Луки идет речь о самом суровом, ничем не смягченном рабовладельческом праве. Сколько бы ни читали рабу таких красноречивых страниц о его священных обязанностях, утешения они не могли принести никакого. Все нравоучения, все примеры отвечают мировоззрению людей бога- тых, никогда и ни в чем не нуждающихся. Мораль евангелия опирается на незыблемое право частной собственности. Внимательно вчитавшись в текст этого произведения, вдумавшись в общий смысл изображенной в нем бытовой картины, приходишь к пони- манию тех немногих «демократических» строчек, которое там и сям вста- влены в основную структуру сочинения. Возглас о блаженстве нищих, перенесение в рай бедного увечного Лазаря, упреки по адресу богачей, пренебрегающих раздачей милостыни, все это — крохи с роскошного стола, уступки общественному мнению, которое в эту пору было увлечено • филантропической модой. Это даже не угроза богатым, а скорее наставле- ние им, как надо всего разумнее пользоваться своими сокровищами, как застраховать себя от зависти толпы, от жадности обездоленных. Таким образом, в определении социальной физиономии, классового характера евангелия от Луки у нас не должно быть никаких сомнений. Это — руководство для владельческой, преимущественно денежной ари- стократии. Но оно замечательно еще тем, что дает материал для опреде-. ления ближайшей специфической профессии своих читателей. Нам следует изучать евангелие от Луки, как произведение текущей литературы. Сопоставление с Юстином, написавшим около 160 года «Раз- говор с Трифоном иудеем», позволяет нам определить момент, когда было составлено и занимающее нас евангелие. Это было время, когда происхо- дил полный разрыв бывшей иудейской секты с консервативным иудей- ством, еще не отказавшимся от веры в восстановление храма, когда гре- мела полемика религиозных партий. Евангелие от Луки можно назвать наиболее антииудейским из сочинений, принятых в канон Нового завета: вражда к иудейству, насмешка над иудейством в нем выражены еще резче, чем у Юстина. Консервативное иудейство, с которым спорят ученики и последова- тели Иисуса, воплощено в фигурах фарисеев и с ними связанных книж- ников (•ypap.p.aTsi?); им противопоставлен новый народ божий, новые Избранники, которых евангелист демонстративно называет мытарями и грешниками (xsXwvai xal apapwXoi). Иисус бросает вызов первым: он пришел, чтобы звать к покаянию, исцелять и спасать не праведников, а грешников.
Социальные идеи евангелия от Луки 69 Обозначение фарисеев и книжников праведниками надо, конечно, понимать в смысле злой иронии. В другом месте евангелия фарисеи названы сребролюбцами (XVI, 14); о чванстве и корыстолюбии книжни- ков мы читаем: «остерегайтесь книжников, которые любят ходить в длин- ных одеждах и любят приветствия в народных собраниях, председатель- ство в синагогах и предвозлежания на пиршествах, которые поедают дома вдовьи и лицемерно долго молятся. Они примут тем большее осу- ждение» (XX, 46—47). Таким же полемическим задором и намеренным преувеличением звучит и знаменитая притча о фарисее и мытаре (XVIII, 10—13). Здесь напы- щенный гордостью фарисей благодарит господа бога за то, что тот сотворйл его непохожим на этого вот мытаря, так как он, праведник, постится два раза в неделю, платит десятину со всех своих доходов. В это время стоящий в стороне мытарь, смиренно понурив голову, признает себя грешником и молит бога лишь о прощении ему грехов. На нас теперь эта картинка производит впечатление карикатуры, соединенной с дружественным шаржем. Да это и в свое время было сати- рическим преувеличением; оно свидетельствует о крайнем раздражении религиозных партий, оно как бы выхвачено из самой гущи жизни, из оже- сточенных столкновений. Мы стоим в самом центре актуальности 50-х и 60-х годов II века. По этому поводу я должен напомнить, в какой мере, ошибались представители рационалистической школы, когда поль- зовались данным евангелием для восстановления исторической дейст- вительности 30-х годов I века, куда относится деятельность Иисуса. Автор евангелия от Луки, правда, более всех писателей Нового завета озабочен установлением исторических дат к жизни Иисуса, но в данном случае он позволяет себе недопустимый анахронизм, заставляя великого проповедника новой морали вращаться в среде мытарей, т. е. сборщиков податей, менял, ростовщиков, служивших интересам римской админи- страции и вызывавших презрение и ненависть со стороны патриотически и националистически настроенных иудеев. В эпоху, предшествующую восстанию 66 года, когда большинство населения Иудеи горело негодованием против иноземных притеснителей- римлян и их палестинских пособников, поведение Иисуса, как оно пред- ставлено в евангелии, его нападки на фарисеев, возглавлявших патрио- тическую партию, его дружба с предателями отечества были бы бесцель- ной и необдуманной бравадой. Евангелист или не представлял себе вовсе исторической действитель- ности первой половины I века, или не хотел считаться с подлинными фактами этого времени, будучи занят только своей антииудейской тен- денцией. Так или иначе, он переносил назад, на эпоху, отстоявшую от него на 120—130 лет, и объекты спора своего времени и фигуры участников этого спора. Олицетворенному в виде фарисеев и книжников иудейству он противопоставлял олицетворенное под именем мытарей и грешников христианство и заставлял актеров своей драмы разыгрывать столкнове- ния на почве дореволюционной Иудеи. Из всего сказанного я делаю такое заключение: мы должны раз на- всегда отказаться от пользования евангелиями, как' источником для восстановления исторической действительности I века. Историческая ценность его состоит в том, что оно отражает с необыкновенной отчетли- востью идеи и настроения своей эпохи, т. е. середины II века. В чем же состоял спор между отвергнутым, по понятию евангелиста, бывшим избранным народом и новыми избранниками божиими? В чем обвиняются фарисеи и книжники и какую новую мораль проповедует - великий учитель?'— Они не пошли на первый призыв к покаянию, исхо-
70 Р. Ю. Виппер дивший еще от проповедника пустыни Иоанна Крестителя; не хотят они и теперь принести покаяние, замыкаясь в гордом сознании своей гфаведности. тогда как смиренные грешники открывают свою душу при- шедшему исцелять людей спасителю. Вина их в том, что они цепляются за обрядность, за формализм, за сухой, безжизненный этикет. В столкновениях с фарисеями и с книжниками видное место занимает вопрос о том, следует ли соблюдать субботу. С особенным ударением со- вершает Иисус чудеса исцеления именно по субботам, чтобы иметь случай сказать, что добрые дела милосердия, помощи страждущим угоднее богу, чем исполнение формального закона, запрещающего в священный празд- ничный день сдвигаться с места. Отсюда окрик: «подавайте лучше мило- стыню из того, что у вас есть» (XI, 41). Но не только по такому важному поводу, где можно уязвить против- ника за бездушие и жестокость, нападает Иисус на узких законников, фарисеев и книжников. Он как бы ставит себе целью бить по обрядности во что бы то нп стало, даже там, где исполнение закона сводится к пра- вилу приличия. Так, например, Иисус демонстративно не исполняет обычая умывания рук, когда приходит на обед к фарисею. Получается впечатление, что первый наглядно проводимый принцип новой морали, проповедуемой великим учителем, состоит в том, чтобы выйти из рамок стеснительного закона, отрешиться от внешних, чисто материальных обрядов и вести жизнь свободную, не загороженную пустыми церемо- ниями, посвященную выполнению добрых порывов души. Естественно, что такая интерпретация борьбы с обрядностью, букво- едством и законничеством вызывает со стороны противника обвинение Иисуса и его учеников в потворстве беззаботной, вольной жизни, далекой от всякого покаяния и опасной для добродетели. Доходит до того, что Иисусу и его последователям противопоставляют истинного аскета Иоанна, который проповедывал отречение от материальных благ. Иисус ссылается на общераспространенные разговоры: «вот пришел Иоанн Креститель: ни хлеба не ест, ни вина не пьет; и говорите: в нем бес. При- шел сын человеческий: ест и пьет, и говорите: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарей и грешников» (VII, 4). Иисус не может, да и не старается отстранить это обвинение; он гово- рит с известным задором: можете ли вы заставить сынов чертога брачного поститься, когда с ними жених (V, 31). Все эти пререкания — собственно только цветы полемики и не стоят на высоте серьезных моральных тем. Это только протест против форма- лизма, мелочной, внешней придирчивости. Позднейшие поколения, ко- нечно, искали выражения новых, глубоко моральных требований, кото- рые по существу отличались бы от старых предписаний нравственности. В беседе с юношей, который хочет сделаться его последователем, Иисус сам формулирует мораль моисеевых скрижалей (XV1I1, 20): ты ведь знаешь заповеди — не прелюбодействуй, не убий, не укради, не лжесвидетельствуй, чти отца твоего и мать твою (у Матфея — XIX, 19 — к этому прибавлено: «люби ближнего, как самого себя» — эта заповедь при- писана таким образом ветхому завету, вопреки общераспространенному мнению, будто христианство впервые подняло призыв любви к ближнему). Что же противопоставляет Иисус этой традиционной морали? Если не считать молниеносного требования наивному юноше — продать все имущество и раздать в виде милостыни бедным, требования, которое тотчас же отметается, как необязательное для массы людей, — отличие новой морали от ветхозаветной состоит в советах проявлять наиболь- шую, какая только возможна, незлобивость и уступчивость, не ожидая взамен никакой благодарности.
Социальные идеи евангелия от Луки 7 1 В гл. VI, 27—36 мы читаем: «любите врагов ваших, благотворите ненавидящих вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за оби- жающих вас. Ударяющему тебя по щеке подставь и другую; и отнимаю- щему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому, просящему у тебя, давай и от взявшего твое не требуй назад. И как хо- тите, чтобы с вами поступали, так и вы поступайте с ними». «И если любите любящих вас, какая в том заслуга? Ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая в том заслуга? ибо и грешники то же делают. И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая в том заслуга? Ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Но вы любите врагов ваших и благотворите и взаймы давайте, не ожидая ничего, и будет вам награда великая и будете сынами всевышнего, ибо он благ и к неблагодарным и злым (cti аитб? Хртоатб с, ecTw гтг> тоо<; ауарЕстои- 7rov7]poo<;). Будьте милосерды, как и отец ваш милосерд». Последние странно звучащие фразы, рекомендующие непротивление злу на том основании, что сам всевышний снисходит к злобе и неблаго- дарности, ослабляют значение новых правил нравственного поведения. Эти добрые советы противоречат общему описанию жизни, выступающей так ярко во всех отдельных реальных эпизодах, в подборе нравоучительных притч*, в практике жестких, беспощадных взысканий, в принуждении подчи- ненных служащих и рабов к изнурительной беспрерывной работе и т. д. Автор настаивает на том, что целитель душ пришел не к мнящим себя праведниками, а именно к грешникам, что он снисходителен к грехам, только бы встретить со стороны грешников покаяние. Обилие грехов и тяжесть их — только лишний мотив к тому, чтобы проявить всепро- щение. Он и самого всевышнего готов представить в виде великодушного заимодавца, который прощает двум должникам их долги. Иисус задает своим ученикам по этому поводу почти детский вопрос о том, кто будет более благодарен такому кредитору: тот ли, кто задолжал 500 денариев, или тот, кто занял 50 денариев. И всюду автор вспоминает в первую голову о любезных его сердцу кредиторах — «мытарях», которые явно занимали в обществе привиле- гированное положение. Первое и как бы предварительное крещение и покаяние у Иоанна Крестителя изображено в таких словах (VII, 29): «и весь слушавший его народ и мытари создали славу богу, крестившись крещением Иоанновым». В покаянии и крещении (III, 7—16) не принимают участия фарисеи и книжники, остальная же масса разделена на социальные категории , с определением особых приходящихся на каждое сословие заповедей. На вопрос плебеев (о/Хо?): «что нам делать?» Иоанн отвечает: «у кого из вас две одежды, тот дай неимущему, у кого есть пища, делай то же самое». Высшим двум сословиям Креститель ставит гораздо более уме- ренные и притом специфические требования; мытарям на тот же вопрос он отвечает: «ничего не требуйте более определенного вам»; воинам (a-rpaTe»6p.evoi) он говорит: «никого не обижайте, не клевещите и доволь- ствуйтесь своим жалованьем». Мне кажется, что социальная картина, отразившаяся в евангелии от Луки, вполне ясна; отчетливо выступает и тенденция, которая вдох- новляет автора. Это — руководство для денежных людей, образующих верхушку в христианских общинах, притом таких, которые живут в об- становке крупного городского центра, где происходит широкий непре- рывный обмен. Автор этого Домостроя мытарей, как можно было бы назвать еван-
72 Р. Ю. Виппер гелие от Луки, разумея под условным термином -rekwvai денежную ари- стократию, вполне сознает трудность и, так сказать, деликатность своей задачи.. Не забывая ни на минуту об интересах того класса и той профес- сии, для которой он пишет руководство, он, однако, считает нужным сделать уступки другим социальным группам, исповедующим другие направления религиозной мысли. Так, его возглас «блаженны нищие» имеет в виду доставить удовлетворение эбионитам, которые прославляли бедность, считали скудость быта состоянием, особенно угодным богу и близким к достижению райского блаженства. Этот афоризм можно и так понимать: «блаженны эбиониты!» Предложение, сделанное архибогатому юноше — продать все иму- щество и раздать деньги нищим, есть уступка направлению, еще более крайнему, проповедывавшему полный и последовательный аскетизм, предвещавшему близящееся монашеское движение. Наконец, в евангелии от Луки принято во внимание и настроение группы смиренников, пораженцев, упадочников, отчаявшихся в жиз- ненной борьбе, искавших покоя в бездействии, принявших своим девизом «непротивление злу». Составители канона священных книг, среди них автор евангелия, озабоченного участью «мытарей», не могли отстранять широко рас- пространенные направления, защищавшие интересы бедных; напротив, их надо было привлечь на свою сторону, прикинуться их союзниками и единомышленниками, чтобы не прослыть самим эгоистами, чтобы скрыть существо своей собственной «мытарской» позиции. Отсюда компромиссный характер евангелия от Луки, отсюда противоречия и нескладности, кото- рые в свое время пропускал без^ внимания благочестивый читатель, но ко- торые постороннему беспристрастному наблюдателю бросаются в глаза. После внимательного анализа документа историку становится понят- ной композиция евангелия: оно составлялось искусным политиком- компилятором, исходившим из интересов влиятельной социальной группы, стремившейся утвердить свое господство, пользовавшейся в широкой мере демагогическими приемами. Своеобразие религиозных документов состоит в том, что их авторы, говоря о благах воображаемого потустороннего мира, не могут отре- шиться от современных им отношений, от будничных забот, от своей бли- жайшей обстановки. Они сами рисуют нам свои портреты, открывают свои интимные надежды и опасения. Иначе и быть не могло. Ведь прекрасная жизнь в раю обещана как награда за хорошее поведение в здешнем мире. Естественно, что идеали- зация будущего постоянно сбивается на исправление настоящего, благо- честивая проповедь становится всесторонне обдуманным «Домостроем». Евангелие от Луки ярко рисует нам ту общественную группу, кото- рая образовалась в центре империи и начала слагаться в христианскую церковь, объявившую себя католической, т. е. вселенской. Уже в следую- щем, III веке она вступила в борьбу с империей. Автор евангелия от Луки, сам того не подозревая, дал нам программу и изобразил первые шаги организации, которая*в течение почти двух тысячелетий называлась смиренно и мистически государством божиим, общиной не от мира сего, а на самом деле действовала как властолюби- вейшая, богатейшая, тираническая социально-политическая сила.
I Н. П. ГРАЦИАНСКИЙ] К ТОЛКОВАНИЮ ТЕРМИНА VILLA В САЛИЧЕСКОЙ ПРАВДЕ Вопросу о значении термина villa в Салической Правде, тесно свя- занному с более общим вопросом о земельных отношениях франков в ран- ний период их истории, посвящена, как известно, обширная литература. Настоящая статья не имеет целью разбор этой литературы и рассмотре- ние хозяйственных отношений франков во всей их сложности. Автор намерен лишь высказать свои соображения по поводу толкования неко- торых спорных текстов Салической Правды, в особенности наиболее спорного из них — титула XLV de migrantibus, чтобы попытаться выяс- нить таким путем некоторые черты хозяйственной жизни франкской деревни конца V века. Прежде всего несколько слов о той хозяйственной обстановке, в ко- торой проходила жизнь салических франков во время редактирования их Правды. Франки селились на заброшенной галло-римской террито- рии (in егето), среди больших лесных массивов, где очень редко попада- лось местное население. Уже одно то обстоятельство, что франки не брали, в противоположность другим осевшим на римской территории варварам, землю у местного населения, говорит о земельных просторах между ниж- ним Рейном и Соммою. Обилие пустых земель и лесов налагало печать на все хозяйство приливавших от Рейна франкских поселенцев, сообщая своеобразный характер и их скотоводству и их земледелию. Скот часто ходил на воле без пастуха, о чем определенно свидетельствуют статьи Салической Правды, в которых говорится о свинье пли быке — вожаках стада 1 или о жеребцах-производителях с их табунами. 1 2 Не только эти вожаки, но и обычный скот (даже мелкий) носил иногда колокольчики,3 чтобы не затеряться в лесных угодьях. Коней пускали на волю спутан- ными.4 s Пахотные поля, надо полагать, представляли распаханные лесные поляны или заимки в лесу, беспорядочно разбросанные в разных местах, в зависимости от того, где легче можно было захватить землю под пашню. Эти разбросанные поля обносились изгородями,6 что являлось совершенно необходимым при беспастушном скотоводстве. Все же случаи захода скота на нивы были обычным явлением, о чем определенно свидетель- ствует целый ряд статен Салической Правды, говорящих о потраве.*' 1 Lex SaL, II', 11: XXVII, V, III, 4- — Все ссылки п тексты из Lex -а!, даются по изданию Behrend'a, 2 Aufl. 1897 2 Ibid., XXXVIII, 3. 8 Ibid., XXVII, 1—2. — Ср. Addit. 1 у Behrend'a, p. 46. * Ibid., XXVII, 3. s Ibid., XXXV, 1. —Ср. IX. Addit. II у Behrend'a, p. 18. 8 Ibid., IX, XXVI1,. 5.
74 Н. П. Грацианский Огораживались не только поля, но и луга 1 в виду той же практики бес- пастушного скотоводства. Спрашивается, какой характер носили при такой хозяйственной об- становке поселения франков? Очень важные косвенные данные о вели- чине и характере франкских поселений содержатся в тех постановлениях Салической Правды, которые называют количество голов скота при краже того или иного стада. Несомненно, что при казуистичности Правды в ней отражены наиболее типичные, т. е. чаще всего встречавшиеся в жизнен- ной практике, размеры стад, кража которых каралась соответствующими пенями. Исходя из этого положения, мы можем, группируя соответствую- щие судебные казусы, установить некоторые наиболее распространенные нормы стад свиней, рогатых животных и табунов коней. В области свино- водства названы стада в 25 и £0 голов, 1 2 но встречались большие и мень- шие стада (без точного цифрового обозначения их величины), причем уже 3 свиньи считались стадом. 3 Стадо в 25 голов считалось большим стадом, кража которого штрафовалась пенею в 62% солида.4 5 Для ро- гатого скота названы стада в 12 и 25 голов,® но были и большие стада. Конские табуны упоминаются в 7 и в 12 голов. 6 Из всего сказанного следует, что наиболее распространенными в скотоводческой практике фран- ков были свиные стада не более чем в 50 голов (причем стадо в 25 голов считалось уже большим стадом), стада рогатых животных — до 25 голов (причем большим стадом считалось стадо в 12 голов) и табуны коней — до 12 голов. Как видим, стада франков — небольшие стада, и эти стада не могли принадлежать очень крупным поселениям. С этим заключе- нием как нельзя лучше согласуется постановление Правды о краже быка, который обслуживал сразу стада трех, очевидно небольших, посе- лений. 7 Надо полагать, что франки, как и древние германцы, селились кров- ными соединениями — большими семьями. Уже само по себе поселение такой большой семьи не могло быть очень большим поселением. 8 А так как разрастание этого поселения часто бывало невозможно для данной местности ввиду обилия леса, от него отделялись другие, малые посе- ления в одпн, два, самое большее — в несколько дворов, обосновывав- шихся где-нибудь по соседству — у лесной поляны, у лесного озера, в долине ручья пли речки и т. п. Иногда такое поселение могло носить характер своего рода хутора — поселение индивидуальной семьи какого- нибудь зажиточного франка, окруженного несвободною челядью и веду- щего сравнительно крупное хозяйство.9 С течением времени, по мере того, как захватывались пустоши и вы- рубались или выжигались вековые леса, заимки отдельных поселений могли сходиться, и тогда у соседей возникала необходимость точного размежевания границ, для чего могли оставлять не вырубленными неко- торые деревья. Могло, однако, произойти укрупнение деревни, т. е. све- дение нескольких деревенских территорий в одн^у, как это происходило, например, в северо-восточной Руси в XIV—XV вв., где хозяпстфнная обстановка, характеризуемая обилием леса и пустоши, несколько напо- минала хозяйственную обстановку северной Галлии времени издания 1 Ibid., IX, Addit. II у Behrend'a, р. 18. —Ср. Со lex 2, t. IX у Hessels'a. 8 Lex SaL, П, 14—16. 3 Ibid., Il, 7. 4 Ibid., Il, 14. 5 Ibid., Ill, 6—7. 6 Ibid., XXXVIII, 3—4. ’ Ibid., Ill, 5. — Ср. M e i t г e n. siedelung etc., I, 583. 8 Ср. данные о составе большой семьи у франков XLIV, 9; LVI1I, 1. 8 Ср. LVIII, 1; XXXV, 6.
К толкованию термина villa в Салической Правде 13 Салической Правды.1 Если в одних случаях большая деревня могла образоваться путем соединения нескольких более мелких деревень (по- нимаемых не только в смысле селений, но и всего комплекса принадле- жавших им земель), то в других случаях такая большая деревня могла образоваться и в результате естественного разрастания населения перво- начальной, сравнительно небольшой деревни, когда, по условиям мест- ности, возможно было образование в ней новых дворов без выселения их на сторону. Таким образом у франков могли существовать и малые деревни, с малыми поселениями, и большие деревни с более крупными поселениями и целым рядом поселений. Во франкских деревнях, при наличии большого имущественного расслоения среди населения, могли быть не только комплексы крестьянских дворов, но и своего рода хутора зажиточных людей, в более илп менее широком масштабе эксплуатиро- вавших несвободную рабочую силу. Обратимся теперь, руководствуясь этими данными общего характера о хозяйственных распорядках у франков, к определению термина villa в текстах Салпческой Правды. Этот термин упоминается в них 4 раза: в титуле XIV, § 6 и в титуле XLII, § 5, где речь идет о нападении на чужую villa; в титуле III, § 5, где говорится о краже быка, обслуживающего стадо трех villae, и в титуле XLV, где речь идет о переселении в villa. Разберем все эти тексты по порядку. В § 6 титула XIV читаем: «Если кто нападет на чужую villa, все, ули- ченные в этом нападении, присуждаются к уплате 63 солидов».1 2 Один более поздний текст Салической Правды, поясняющий и распространяющий приведенное постановление, гласит: «Если кто нападет на чужую villa, выломает там двери, перебьет собак и нанесет раны людям или вывезет что-нибудь оттуда на повозке, присуждается к уплате... 200 солидов». 3 Как видим, в обоих текстах речь идет о villa — поселении и притом, надо полагать, небольшом поселении. Штраф за нападение на это посе- ление тот же, что полагается в § 2 титула XVI за поджог дома с пристрой- ками — 63 солида. Самый факт нападения на villa и возможность ее ограбления, с вывозом ограбленного на повозке говорит о небольших размерах villa. Здесь перед нами тип однодверного поселения, располо- женного одиноко (невидимому, среди леса) и охраняемого сторожевыми собаками. Случай нападения на чужую villa, предусмотренный в § 5 ти- тула XLII, аналогичен только что рассмотренному. Мы читаем здесь следующее: «Если кто нападет на чужую villa, овладеет находящимся там имуществом, но это не будет должным образом доказано, он может освободиться от обвинения через посредство 25 соприсяжников.... Если же не сможет найти соприсяжников, присуждается к уплате... 63 солидов». 4 Уже один тот факт, что человек может ограбить чужую villa и скрыться так, что против него не будет улик, определенно говорит за нападение на однодверное поселение, стоящее в стороне от других поселений. Штраф за нападение тот же, что и в рассмотренном раньше случае — 63 солида. Ясно, что в обоих случаях речь идет о преступлении одного и того же порядка. Обращаемся к тексту § 5 титула III, где речь идет о краже быка, обелу- 1 См. С. Веселовский. Село и деревня в северо-восточной Руси XIV— XVI в.. 1936, стр. 30. 2 Si quis villam alienam adsallierit quanti in eo contabernio probantur... Solidos LXIII culpabilis judicetur. 3 XIV, 6. Addit. 1 у Behrend'a. Codex 5—6, t. XIV, 6 у Hessels'a: Si quis villam alienam adsallierit et ibidem ostia fregerit canes occiderit vel homines plagiaverit aut in carro aliquid exinde duxerit... solidos CC culpabilis judicetur. 4 Si quis villam alienam expugnaverit et res ibi invaserit si tamen probatio ceria non fuerit Cum XXV juratores... exsolvat. Si juratores non potuerit invenire... solidos LXIII culpabilis judicetiir.
76 Н. П. Грацианский живающего стадо трех villae. Предыдущий параграф того же титула гласит: «Если кто украдет быка, ведущего стадо и никогда не бывшего под ярмом, повинен уплатить 45 солидов». 1 В § 5 читаем: «Если же бык обслуживал сразу коров трех villae, т. е. был trespillius, укравший его повинен уплатить трижды 45 солидов». 1 2 Некоторые исследователи пола- гают, что упоминаемый в последнем из приведенных текстов бык, обслу- живавший три villae, мог быть не единственным в стаде: наряду с ним,, могли быть и другие общие всему стаду быки.3 Мнение это, однако, ни- как не согласуется с контекстом, согласно которому кража быка, общего трем villae, каралась пенею, втрое превышавшею пеню, которая пола- галась за кражу быка — вожака стада. Очевидно, что бык, о котором идет речь, был не просто одним из быков стада трех villae, но единствен- ным производителем этого стада, чем и объясняется такая огромная пеня за его кражу. Если это так, то villae, о которых идет речь в § 5 титула III,. могли быть только небольшими деревнями со смежными территориями. Эти деревни, очевидно, имевшие общие выпасы, сообща держали одного племенного быка-производителя для своего объединенного стада. Обращаемся к толкованию термина villa в титуле XLV — de migran- tibus, о котором столько спорили и продолжают спорить Представители нашей науки. В § 1 этого титула значится следующее: Si quis super alte- rum in villa migrare voluerit si unus vel aliqui de ipsis qui in villa con- sistunt eum suscipere voluerit si vel unus exteterit qui contradical migranti ibidem licentiam non habebit. В § 2 говорится, что если, несмотря на запре- щение одного или двух жителей villa, homo migrans все же осмелится в ней поселиться, против этого следует заявить протест (tunc ei testare debet). Протест заявляется трижды, причем каждый раз дается против- ной стороне срок в 10 суток. В случае безрезультатности троекратного протеста homo migrans вызывается на суд и «за то, что не хотел слушаться закона, теряет там результаты (своего) труда, а кроме того, присуждается к уплате... 30 солидов». Термин villa обозначает в приведенных текстах одновременно и посе- ление и принадлежащую этому поселению территорию. Однако характер поселения и относящейся к нему территории выступает очень неясно, как неясно выступает и смысл всего постановления в целом. Для понимания тех своеобразных отношений, которые отражены в титуле XLV, прежде всего обратимся к другим, параллельным текстам Салической и иных Правд, в которых идет речь о migratio. В § 4 ти- тула XIV Салической Правды читаем: «Если кто, желая переселиться, получит грамоту от короля и развернет (ее) в публичном собрании и если кто-нибудь осмелится протестовать против предписания короля, повинен уплатить... 200 солидов».4 В § 5 того же титула говорится о нападении шайкой на homo migrans, причем все участники нападения штрафуются пеней в 63 солида каждый. 5 Приведенные тексты свиде- тельствуют о том, что homo migrans пользуется особою охраною короля, который выдает ему специальную грамоту, очевидно, не только разре- 1 Si quis faiirum furaverit ilium qui gregem regit et nunquam junctus fuisset... solidos XLV culpabilis judicetur. * Si vero taurus ipse de tres villas communis vaccas tenuerit hoc est tres pillius qui eum furaverit... in triplurn XLV solidos culpabilis judicetur. 3 Hanp. H a 1 b a n-B I u ш e n s t о k. Entstehung des deutschen Immobiliarei- genthums, I, 222, — Ковалевский. Эк гномический рост Евр>пы, I, 62. 4 Si quis hominem qui migrare voluerit et de rege habuerit praeceptum et abbundivit in malum publico et aliquis contra ordinationem regis testare praesumpserit... solidos CG culpabilis judicetur. s Si quis hominem migrantem adsalierit quanti in contubernio vel superventum... solidos LX1II culpabilis judicetur.
К толкованию термина villa в Салической Правде 7) шающую переселение в определенную местность, но и предписывающую местным жителям не чинить переселенцу никаких препятствий. Коро- левская грамота торжественно объявляется в местном народном собра- нии — mallus’e, причем всякое сопротивление распоряжению короля карается огромною пенею, которая равна вире за убийство. Об особой охране переселенцев в пути свидетельствует то обстоятельство, что на- падение на него шайкой карается повышенной пеней в 63 солида, кото- рую уплачивают все участники шайки. Migratio — явление не только франкского быта. Другпе германские варвары тоже знали и регулировали практику переселения. В этом отно- шении особенно интересно одно постановление эдикта лангобардского ко- роля Ротаря (VII в.). Оно гласит: «De homine libero ut liceat eum migrare. Si quis liber homo poteslatem habeat intra dominum regni nostri cum fara sua migrare ubi voluerit — sic tamen si ei a rege dota fuerit licentia et si ali- quos res ei dux aut quicumque liber homo donavit et cum eo noluerit perma- nere, vel cum heredes ipsius; res ad donatorem vel heredes eius revertantur».* 1 Как видим, по этому закону лангобардов migratio, считающаяся пра- вом каждого свободного варвара-лангобарда, возможна, однако, только при двух условиях: если на то будет разрешение короля и если герцог или какой-нибудь рядовой свободный человек предоставит переселенцу землю для поселения. При этом закон оговаривает, что если переселенец почему-либо не захочет проживать совместно с тем, кто предоставил ему землю, или с наследниками его, данная ему земля подлежит возвраще- нию дарителю или его наследникам. Как видим, эдикт Ротаря, говоря о переселении, частью подтверждает то, что нам известно об этой (очевидно, общегерманской) практике из при- веденных текстов Салической Правды, частью же сообщает о нем новые любопытные данные, которых нет в Салической Правде, именно: по эдикту Ротаря, для migratio необходимо не только разрешение короля, но и предоставление кем-либо земли переселенцу. Эта земля могла быть пре- доставлена либо герцогом, либо просто «каким-нибудь свободным чело- веком». В первом случае переселенец, надо думать, мог получить не только культивированную, но и пустую землю, которой распоряжался герцог в своей области, во втором случае homo migrans приселялся к другому землевладельцу по приглашению последнего и получал от него землю, причем, в случае ухода переселенца, права на предоставленную ему землю возвращались прежнему владельцу. О практике приселения говорит еще Бургундская Правда, именно, новелла короля Гундобада от 515 года. § 1 этой новеллы, подтверждаю- щей более раннее распоряжение, гласит: «Если кто из народа нашего пригласит человека варварского происхождения проживать на своей земле, добровольно предоставивши ему место для жительства, и тот будет владеть этим в течение 15 лет без протестов (sine testiis), пусть (земля) остается в его владении, и предоставивший ее не вправе требовать возвра- щения чего-либо обратно». 2 Таким образом, Бургундская Правда уста- навливает давность владения для переселенцев, по истечении которой он приобретает бесспорные права на предоставленную ему землю. В §§ 2 и 3 той же новеллы значится, что если кто захватит чужую землю силой 1 Edict. Roth, р. 177. • Lex Burg., LXXIX: De praescriptione temporum. 1) Licet iam pridem a nobis fuerat ordinatum, ut si quis in populo nostro barbarae nationis personam, ut in re sua consisteret, invitasset, ac si ei terram ad habitandum voluntarius deputasset, eaque per annos XV sine testiis habuisset, in potestate ipsius permaneret, neque exinde quidquam sibi ille qui dederat sciret esse reddendum; tamen ut absque ulla permutatione, omni tempore generaliter memorata conditio debeat cus- todiri praesenti placuit lege constitui.
78 Н. П. Грацианский и это будет доказано, потерпевший в течение 30 лет сохраняет за собой право требовать возвращения захваченного и лишь по истечении 30-лет- ней давности теряет это право.1 Смысл титула XLV Салической Правды de migrantibus следует тол- ковать в свете приведенных параллельных данных из эдикта Ротаря и Бургундской Правды, чего раньше, насколько нам известно, не делали представители нашей науки. Во-первых, совершенно ясно при свете этих данных, что в Салической Правде собственно речь идет о приселении пришлого со стороны человека к одному из обитателей villa, т. е. о по- селении этого пришельца па его земле, по предварительному с ним согла- шению. Последнее обстоятельство является, наряду с разрешением ко- роля, необходимым условием поселения в villa. Салическая Правда, как и Бургундская, предусматривает возможность протеста против этого поселения, причем технический термин, обозначающий этот протест, один и тот же в обеих Правдах — testatio. Бургундская Правда говорит о testatio очень обще, не называя тех лиц, которые могли протестовать, Салическая же Правда, подробно останавливающаяся на процедуре протеста, сообщает, что протест может последовать со стороны других жителей villa, т. е. очевидно, соседей человека, приглашающего к себе переселенца. Давность владения, по истечении которой поселенец, в слу- чае, если против него не будет заявлено никакого протеста, «остается неприкосновенным, как и прочие соседи», гораздо меньше, чем в Бур- гундской Правде, и определяется всего лишь 12 месяцами. Не останавливаясь пока на выяснении смысла и цели протеста против прпселения пришлого человека в villa, поставим вопрос о том, кто же это пришлый человек, homo migrans, и что заставляет его оставлять свою villa и своих родичей и переселяться в чужую villa? Салическая Правда, как известно, отражает господство родовых отно- шений у франков и наличие у них родовой собственности на землю. Земля, как принадлежащая роду, не отчуждается отдельными индивидуальными семьями, в пользовании которых она состоит, 1 2 и не переходит по наслед- ству по женской линии. 3 При господстве родовых отношений возможен был, однако, выход из родового союза, церемония которого происходила в публичном собрании — mallus’e и сопровождалась символическим актом преломления трех ветвей «мерою в локоть». При этом выходивший из рода человек заявлял, «что он отказывается от соприсяжничества, от наследства и от всяких счетов с ними. И если потом кто-нибудь из его родственников или будет убит, или умрет, он совсем не должен участвовать в наследстве или в уплате виры, а наследство его самого должно поступить в казну». 4 5 Уже самый факт отказа от рода говорит за то, что человек мог полу- чить защиту вне рода, от короля и его представителей. Безродный человек становился под непосредственное покровительство королевской власти, и наследство его шло в казну. Оставляя в стороне мотивы выхода из рода, ° 1 2) Si quis vero terram ab altcro violenter dixerit et convicerit fuisse sublatam priusquaui XXX annorum numerns coinpleatur, et rem consisterit occupatain, et requiri poterit et repetentis partibus reformari. 3> Ceterum si iiupjetis XXX annis terra a quocumque etiamsi pervasa fuisse dicatur, non fuerit restituta, nihil sibi reddendum esse cogno-cat. , a Cm. t., LV11I. * t. LIX.—Cp. Hilperici regis edictum, capit. V, 3 у Behrenda. p. 152—153. 4 Lex Sal., t. LX... et ibi dicere debet quod juramento et de hereditatem et totam rationem illorum tollat. Et sic postea aliquis de suis parentibus aut occidatur aut mo- riatur nulla ad eum nec hereditas, nec compositio perteneat sed hereditatem ipsius fiscus adquiret. 5 См. об этом в моей статье «О материальных взысканиях в варварских правдах». I сторик-Марксист», 1940, № 7, стр. 57.
К толкованию термина villa в Салической Правде 79 спросим, мог ли человек, порвавший с родичами, сохранить владение своею землею, собственность на которую принадлежала роду? Очевидно, что нет, так как это знаменовало бы потерю родом части родовой терри- тории и нарождение частной собственности на землю, понятие которой еще чуждо Салической Правде. Если же выход из рода сопровождался потерею земельного владения, то отказавшемуся от своих родичей чело- веку ничего не оставалось делать, как искать пристанища где-нибудь на стороне, т. е. переселиться в какую-нибудь чужую деревню. Выход из рода, вообще, надо думать, делал невозможным дальнейшее пребыва- ние человека среди его бывших сородичей, так как ставил его во враждеб- ные отношения с ними, а все это стимулировало переселение на сторону. Вот такой переселенец, как мы полагаем, и выступает в титуле XIV Са- лической Правды. Он пользуется особым покровительством короля, который дает ему разрешение на право переезда в тот или иной округ и жестоко карает всех тех, кто, памятуя о старых народных вольностях, осмеливается принципиально оспаривать самое право короля давать разрешение на переселение. Это разрешение, однако, отнюдь не означало, что король мог принудить жителей той или иной деревни принять к себе переселенца. Последнее зависело от их доброй воли; король же давал разрешение лишь общего, так сказать, принципиального характера, которое проистекало из его верховной власти в государстве и без кото- рого переселение в тот или иной округ вообще было невозможным. Неко- торые комментаторы Салической Правды полагают, что титул XIV более позднего происхождения по сравнению с титулом XLV и что он отменяет постановление этого последнего, давая переселенцу право оседать в villa помимо согласия его жителей и даже вопреки пх воле. 1 Но, во-первых, оба титула — и XIV и XLV одинаково содержатся в основном тексте Салической Правды, и нет никаких оснований предполагать, чтобы в этот основной текст одновременно включены были распоряжения, из которых одно отменяло другое. Во-вторых, параллельные тексты эдикта Ротаря и Бургундской Правды определенно свидетельствуют, как мы уже ви- дели, о том, что для переселения, при наличии соответствующего разре- шения или приказания короля, требовалось также специальное пригла- шение со стороны того, кто предоставлял переселенцу землю, и вместе с тем возможен был протест против переселения. Король мог распоря- жаться лишь пустой и никому не принадлежавшей землей, но никак не мог принудительно вселять кого бы то ни было на деревенскую терри- торию помимо воли ее обитателей. Возвращаясь к анализу текста титула Салической Правды de migran- tibus, прежде всего подчеркнем еще раз, что в нем речь идет (так же, как в Лангобардских законах и Правде бургундов) собственно не о пере- селении, а о приселении чужака к одному из жителей villa. Фюстель де Кулянж в свое время блестяще доказал, 1 2 что выражение § 1 этого титула «Super alterum in villa migrare» надо переводить не «переселиться в villa против воли другого», а «переселиться в villa к другому» т. е. на землю другого. Перевод указанного текста § 1 в целом будет, следо- вательно, таков: «Если кто захочет переселиться в villa к другому и если один или несколько (человек) из жителей villa захотят принять его, но найдется хоть один, который воспротивится переселению, он не будет иметь право там поселиться». Пришлый человек селится, сле- довательно, в villa по приглашению другого, т. е. одного из ее жителей, на его земле. Это приглашение — такое же необходимое условие пере- 1 См., например, Н а 1 b a n-B 1 u m е n s t о с k. Op. cit., I, р. 260. 2 Nouvelles recherches, р. 327 sqq.
80 Н. П. Грацианский селения в villa, как разрешение короля на право осесть в том округе, где расположена данная villa. Мотивы приглашения переселенца жи- телем yjlla нам неизвестны, как неизвестны мотивы приглашения пере- селенца в законах лангобардов и бургундов. Надо полагать, что эти мо- тивы — чисто хозяйственные: может быть, обитатель деревни по состоянию здоровья или по преклонному возрасту сам не в состоянии был обработать свою землю и прокормить свою семью и потому входил в какое-то согла- шение с пришлым человеком, отдавая ему часть своего владения на ка- ких-то выгодных для себя условиях. Очень может быть, что чужака приглашал к себе человек, не имевший сыновей, которые одни только могли по Салической Правде наследовать его землю, и в таком случае прием переселенца знаменовал собой нечто вроде усыновления. Во всяком случае, приселение затрагивало каким-то образом интересы всех жите- лей деревни, и поэтому migratio могло происходить лишь с общего их согласия. Одно более позднее прибавление, очевидно, разъясняющее основной текст титула XLV, прямо запрещает кому бы то ни было, под угрозой пени в 45 солидов, приглашать переселенца без предварительного соглашения с обитателями villa. 1 Мы уже видели, что согласно § 1 и 2 титула XV, протест хотя бы одного из жителей villa мог воспрепятство- вать переселению. Спрашивается, каков смысл этого протеста. Один позднейший текст, найденный в Италии и, поводимому, одинаково отно- сящийся и к лангобардским и к франкским порядкам, обусловливает migratio согласием соседей на предоставление переселенцу пользования общими угодьями на деревенской территории — «травою, водою и до- рогою». * 2 Принимая чужака-переселенца в свой коллектив, соседи делали его тем самым участником всех прав этого коллектива и, в частности, права пользования общими угодьями. В права деревенского коллективу входило также наследование выморочного земельного имущества его членов. Согласно позднейшему эдикту Хильперика, разъясняющему права наследования земли по Салической Правде, это наследование шло исключительно по прямой мужской линии, при отсутствии же предста- вителей этой линип земельное владение считалось выморочным и пере- ходило к соседям.3 Эти соседи (vicini), составлявшие земельную общину, одновременно были — если не всегда, то по большей части — членами единого кровного сообщества, и приобщение ко всем их правам чужака по крови, естественно, могло вызывать возражение. Двенадцатимесячная давность владения, после которой нельзя уже было оспарпвать права чужака в деревне, была отменена позднее Людо- виком Благочестивым. В ст. 9-й капитулярия Людовика Благочестивого от 819 года читаем: «Об этом титуле (т. е. XLV) постановили, что никто ие может годами пользоваться или владеть чужою villa или чужими землями в качестве переселенца, но когда бы захватчик этих земель ни был вызван на суд, пусть вернет их истцу или, если сможет, пусть защи- щает свое право на них по закону». 4 Приведенное распоряжение между * Lex Sal., XLV, 2. Addit. Si vero alium in villa aliena migrare rogaverit antequam conventuni fuerit...solidos XLV culpabilis judicetur. 2 Extravagantia. Bd. XI у Beurend'a, p. 168. — Non potest homo migrare nisi convicinia et herba et aquam et via... 3 Capit. V, 3 у Behrend'a, p. 152—153... quicumque vicinos habens aut filios aut filias post obituni suuni superstitus fuerit quamdiu, filii advixerint terra habeant siCut it lex salica habet... Et si inoritur frater alter superstitutus fuerit frater terras accipiat non vicini. 4 Capit. VII, 9 у Behrend'a, p. 162: De XLVII capitulo de eo qui villam alterius occupaverit. De hoc capitulo judicaverunt ut nullus villam aut res alterius migrandi gratia per annos tenere vel possidere possit sed in quacumque die invasor illarum reruin interpellatus fuerit aut easdem res querenti reddet aut eas si potest juxta legem se defen- dendo sibi vindicet.
К толкованию термина villa в Салической Ilpaedi 81 прочим свидетельствует о том, что переселение в чужую villa иногда приобретало, как и у бургундов, согласно свидетельству их Правды, характер захвата чужой (невидимому, запустевшей) земли. Такая захва- ченна'я в деревне земля именуется в распоряжении Людовика Благоче- стивого villa, и это вполне естественно при утвердившейся к тому вре- мени частной собственности на недвижимость: земельные отношения Салической Правды, истолкованные в духе обычного права, в начале IX века получили уже иное значение, и потому земля, расположенная на деревенской территории — в villa, сама как объект частной собствен- ности именуется villa. Ко времени Людовика Благочестивого титул XLV Салической Правды о переселенцах вообще, надо думать, утратил свой смысл, так как при разложении родовых отношений и господстве частной собственности на землю не могла не прийти в упадок и первоначальная практика пере- селения. Может быть, поэтому авторы распоряжения 819 года видели в migratio просто захват чужой собственности, не оправдываемый с их точки зрения никакой давностью. 5 Средние века, выл. 1
А. И. НЕУСЫХИН ПОНЯТИЕ СВОБОДЫ В ЭДИКТЕ РОТАРИ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Варварские правды оперируют целым рядом понятий, содержание и смысл которых нуждаются в предварительном истолковании для того,, чтобы они могли стать орудиями нашего познания отраженной в правдах социальной действительности. К числу таких понятий относится понятие собственности (а также владения и пользования) и понятие свободы. Несмотря на то, что первое из них выступает в текстах правд в несрав- ненно менее отчетливом терминологическом выражении, чем второе, тем не менее оба они в равной мере отличаются многозначностью и ха- рактеризуются обилием оттенков. Уже одно это не позволяет исследова- телю интерпретировать их при помощи простого перенесения на них какого-либо определенного, юридически-однозначно го понятия. Ко- нечно, пользование такими понятиями совершенно необходимо в иссле- довательской работе, но они должны служить ориентирующей нитью, а не накладываться механически на материал. Во всяком случае, их нельзя отождествлять с теми понятиями, которыми пользуются сами правды. В вопросе о собственности теперь уже общепринято то мнение, что подходить к истолкованию ее природы в эпоху варварских правд только с представлением о феодальной или буржуазной собственности—значит закрывать себе путь к решению целого ряда важных вопросов и что при попытках их решения надо исходить из своеобразия того понимания собственности (во всем различии его оттенков), которое имело место в из- учаемую эпоху. 1 Между тем при анализе понятия свободы все еще при- меняется метод отождествления юридических категорий исследователя с правовыми представлениями варварских правд. С тех пор, как Ф. Гекк2 1 Ср. А. Н a I b a n-B lumenstock (Die Entstehung des deutschen Immobi- liareigentums, Innsbruck, 1894), который показал, как различны права общинной собственности и семейно-индивидуального владения на разные земельные угодья по Салической Правде. а Ph. Heck. 1) Die altfriesische Gerichtsverfassung. Weimar, 1894. 2) Beitrage zur Geschichte der Stande im Mittelalter. I. Die Gemeinfreien der Karolingischen Volksrechte, Halle an der Saale, 1900. II. Der Sachsenspiegel und die Stande der Freien, 1905. 3) Die Standesgliederung der Sachsen im friihen Mittelalter, Tubingen, Mohr; 1927 (в этой работе резюмированы основные положения Гекка и дан ответ всем его критикам; там же помещен список его остальных трудов). См. также W. Wittich. Die Frage der Freibauern. Weimar, 1901. — Die Grund- herrschaft in Nordwestdeutschland, 1896. Полемику Бруннера, Шредера и П. Г. Вино- градова с Гекком см. в «Zeitschrift der Savigny-Stiftung li'ir Rechtsgeschichte», Germa- nistische Abteilung: 1) Bd. XIX, 1898, S. 76—196. (H. Brunner. Nobiles und Gemeinfreie der Karolingischen Volksrechte); 2) Bd. XXIII, 1902, S. 193—263 (H. Brun- ner. Standerechtliche Probleme), 3) Bd. XXIII, S. 123—192 (P. Vinogradoff. Wergeld und Stand); 4) Bd. XXIV, 1903, S. 347—379 (R. S c h r 6 d e r. Der altsach- sische Volksadel und die grundherrliche Theorie).
Понятие свободы в эдикте Ротари 83 попытался превратить саксонских и фризских эделингов-нобилей в «старо-свободных», а фрилингов — liberi — в вольноотпущенников, так называемая «сословная проблема» очень оживленно обсуждалась в ино- странной специальной литературе в течение нескольких десятилетий. Большой заслугой Гекка является самая постановка вопроса о природе свободы в варварских правдах. Однайо его стремление во что бы то ни стало установить однородность понятия «фрилинг» и однозначность тер- мина «эделинг» привела его к трактовке этих социальных групп как застывших в своей правовой определенности, юридически строго оформ- ленных и резко очерченных «сословий». Поэтому и все обсуждение про- блемы пошло по пути решения вопроса о том, какое из двух «сословий» древне-саксонского общества — фрилинги или эделинги — представляло собой слой равноправных свободных, «свободнорожденных». При этом не было предварительно выяснено, можно ли вообще гово- рить о «сословиях» у саксов и фризов, и не скрываются ли под одним и тем же термином (например, «фрилинг») представители разных социаль- ных групп, не охватывает ли одно и то мсе понятие людей с различным юридическим статусом. Нас интересует именно эта постановка вопроса. «Свобода» в феодальном и родоплеменном обществе — понятия весьма различные: в первом оно обозначает отсутствие известных форм личной и материальной зависимости крестьянина-держателя от собственника- землевладельца и носит чисто негативный характер («свободный» — не крепостной); во втором оно, напротив, имеет конкретное позитивное содержание и означает полноправие, 1 т. е. характеризуется правом участия свободного соплеменника в народных собраниях (как общепле- менных, так и сотенных или окружных), а также присущим ему правом ношения оружия и выступления на суде в качестве носителя юридиче- ских норм, не говоря уже о его имущественных правах (здесь «свобод- ный» — равноправный и полноправный член племени). Поэтому источ- ники феодальной эпохи часто классифицируют по признаку «свободы» и «несвободы» различные категории крестьянства, выделяя из общей массы зависимых один его слой в качестве «свободных держателей». 1 2 Между тем варварские правды — при всех кардинальных различиях одних правд от других — проводят основное разграничение всего общества по признаку «свободы», «полусвободы» и «несвободы», причем «знатность» в наиболее архаических текстах рассматривается, как «родовитость», т. е. как известная надстройка над «свободой». Как могло возникнуть деление общества на разные социальные группы именно по этим признакам? Очевидно, в эпоху господства родового быта свобода большинства членов племени была чем-то само собою разумеющимся; она не нужда- лась в особых определениях и тесно связана бьйга с представлением о ра- 1 Ср. германский термин «vurdibora» (ebenburtig), применяемый наряду с ла- тинским «libera» к рабыне-сожительнице свободного, которая в результате женитьбы па ней ее господина превращается (в силу акта отпуска ее на волю) в лицо, равно- правное с ее мужем-господином (Эдикт Ротари, § 222). 2 Мы оставляем здесь в стороне те случаи, когда члены феодального класса обозна- чаются в памятниках, феодальной эпохи, как liberi, ибо и в таких случаях источ- ники противополагают понятия свободы и зависимости, и первое носит опять-таки негативный характер в том смысле, что оно отнюдь не исчерпывает всю совокуп- ность прав представителя феодального класса, обовначенного при помощи термина ♦liber», а лишь подчеркивает противопоставление данного лица членам эксплоати- руемого класса, состоящим в той или иной степени личной или поземельной зави- симости от их патронов феодалов. Как бы то ни было, но классы, сословия или социальные слои феодального общества никоим образом не отграничиваются друг от друга только по признаку свободы и несвободы. 6
84 Л. И. Неусытп венстве всех полноправных свободных соплеменников друг с другом. Их свобода противополагалась лишь несвободе рабов, число которых, впрочем, было невелико. Вероятно, было такое время, когда подчерки- вать свободу каждого отдельного соплеменника представлялось далее излишним: на это указывает часто встречающееся в правдах выражение: «si quis» без определения социального статуса этого «quis». но с подразу- мевающимся под ним «liber». Но на социальные отношения этой отдален- ной эпохи варварские правды дают лишь разрозненные намеки. В целом они отражают как раз процесс перехода от родоплеменного общества — через стадию варварского государства — к складывающемуся феодаль- ному обществу. Поэтому в них «свобода» уже не только особо подчерки- вается, но и противополагается наряду с «несвободой» также и «полу- свободе» (литов, вольноотпущенников и проч.). Само понятие «свободы» под влиянием роста социального неравенства дробится, и в него уже привносится негативный оттенок, свойственный будущему феодальному понятию свободы, — признан независимости от патрона. Задача настоящей работы — рассмотреть, как мыслили себе понятие «свободы» люди этой переходной эпохи, и под эволюцией этого понятия и его многообразных оттенков попытаться вскрыть процессы социально- экономического расслоения общества. Для достижения этой цели необ- ходимо при изучении каждой варварской правды сначала проанализиро- вать это понятие в контексте всех остальных ее данных по социальному строю и лишь после этого приступать к сопоставлению добытых таким путем результатов с выводами из такого же анализа понятия свободы в других правдах. Мы начнем наш разбор с эдикта Ротари, дающего обильный материал по интересующему нас вопросу, а затем обратимся к саксонским источни- кам и попытаемся сопоставить понятия «fulcfree» и «фрилинг». I. FULCFREE И haamunb Основная масса лангобардского племени предстает перед нами в эдикте Ротари как широкий слой равноправных свободных соплеменников, резко противопоставляемых рабам и отграниченных весьма определенной чертой от полусвободных альдиев и вольноотпущенников. Над свобод- ными возвышаются газинды-дружинники (герцогов илп частных лиц). 1 Имеются намеки и на наличие старой родовой знати (ср. колебание вер- гельда свободных в зависимости от их знатности и родовитости). 1 2 Таким образом, эдикт Ротари на первый взгляд рисует нам как будто бы клас- сическую тацитовскую картину четырехчленного деления древнегерман- ского племени. Однако более внимательное рассмотрение обнаруживает сложность и пестроту этой картины и показывает, что схема Тацита уже неприложима полностью к общественному укладу лангобардов. Не го- воря уже о том, что в эдикте отсутствует особый термин для обозначения слоя знатных — «nobiles» (а имеется лишь понятие «nobilitas») и что взаимоотношения между альдиями, вольноотпущенниками, свободными и рабами крайне пестры, многообразны и зачастую неустойчивы, — самое понятие свободы отнюдь не однозначно в нашем памятнике. Уже давно было отмечено, что термины «свободный» и «независимый» человек «не покрывают друг друга» и что «выделяется разряд людей, подчиненных 1 Ro., § 225. 2 Ro., § 75, 378; некоторые »з этих намеков могут быть, впрочем, истолкованы и иначе (см. ниже). *
Понятие свободы в хдикте Ротари известному патронату», и разряд «совершенно независимых людей». 1 Носителями юридических норм лангобардского права на всем протя- жении эдикта остаются именно «свободные», обозначаемые чаще всего термином «liberi». 1 2 а иногда терминами «exercitales».3 «ingenui»4 и «Ьа- rones liberi».5 * Значение всех этих терминов тождественно:® при их помощи эдикт обозначает свободных лангобардов; но даже там, где отсутствует какое бы то ни было определение социального положения действующего субъекта права и фигурирует некий безличный «quis», эдикт, конечно, имеет в виду того же полноправного свободного. Тем более заслуживает внимания тот факт, что на этом общем фоне выделяется некая особая подгруппа или категория «свободных», наличие которой указывает на многозначность самого понятия свободы в эдикте Ротари. Столь же существенно и то, что для обозначения этой категории свободных и присущего ей содер- жания понятия свободы (или соответствующего ей оттенка в понятии свободы) памятник пользуется особым — и притом не латинским, а гер- манским— термином: «fulcfree»7 и, кроме того, сам указывает на взаимо- отношение этого термина с латинским «liber». Разберем отдельно, все случаи упоминания «fulcfree» в эдикте Ротари. Этот анализ покажет нам, что и понятие «fulcfree», в свою очередь, не однозначно, и тем самым поможет нам точнее установить конкретный характер свободы лангобардских «liberi» и наметить градации внутри этих последних. 1) В § 224 (De manomissionibus) изображены четыре способа осво- бождения рабов: а) отпуск на волю в результате процедуры передачи отпускаемого последовательно из рук в руки четырьмя свободными людьми, в силу акта gairthinx, причем последний из них ведет освобождаемого на пе- рекресток четырех дорог (in quadrubium) и говорит ему: «Можешь итти на все четыре стороны», совершая в присутствии понятых (gisil et gaida) особый акт «thingatio» (et thingit in gaida et gisil);8 б) однако, как видно из дальнейшего содержания этого параграфа, описанная процедура может иметь своим последствием полную или ча- стичную свободу: если господин раба ограничился тем, что превратил своего раба указанным выше способом в «fulcfree», то отпущенный на волю продолжает оставаться под властью своего патрона, и этот послед- 1 Ср. П. Г. В и н о г р а д о в. Происхождение феодальных отношений в ланго- бардской Италии. СПб., 1880, стр. 160. 2 См. По., § 10, 11, 12, 27, 30—32, 37, 39, 41—43, 74—75, 139, 140, 143, 177, 183, 187, 188, 193 , 201, 204 , 205, 211, 214 , 216, 221, 222 . 251, 253 , 259, 263 . 264 . 268 , 279, 371, 377, 378, 382, 383—385, 387. 3 Ro., § 20, 23. 24, 373. 4 Ro., § 14. 6 Ro., § 14, 17. • Тождественность «exercitales» и «liberi» устанавливается из сопоставления § 373. Ro. с § 27 и 30. Ср. также термин «frea», который, как это явствует из сопоставления § 94 и 120 заковов Лиутпранда с § 182 эдикта Ротари, обозначает свободную женщину, находя- щуюся под мундиумом ее мужской родни (в данном случае — вдову под мундиумом родственников ее покойного мужа). Ср. замечания Бруннера по этому поводу (Н. В г и и- н е г. JStanderechtlichePiobleree«Ztschr. d. Sav-St. iurR. <;.», G. A., Bd. XX11I, S. 236). 8 Каш qui fulcfree et a se extraneum id est haamund, faceie TOluerit, sic detet facere, Tradat eum prius in rcanu alteri fcominis liberi et per gairthinx ipsumconfirmit; et ille, sec ondus, tradat in tertium in eodem ir.odo et tertius tiadat in qrartum. Et ipse quartus ducat in quadrubium et thingit in gaida et gisil et tic cicat: de quattror vias ubi volueris ambulaie, liteiam habeas potesfatem...Глоссатор XI века толкует слово «gisil» как свидетель (gisil id est testis). Ср. «Liter legis Laiigol ardorum Papiensis», ed. Boretius в «Monumenta Ceinaniae Historica»,. Leges, t IV, in .olio, 1868. p. 352.
86 A. II. Неусыхин ний является наследником его выморочного имущества; для того, чтобы освобождаемый приобрел полную свободу и независимость, господин раба должен указать, что он хочет сделать раба не просто «fulcfree», но и независимым от себя (haamund a se, id est extraneum);1 в) освобождение раба по распоряжению короля (через денарий) да- вало столь же полную свободу и независимость, как и акт «thingatio in quadrubium» при условии объявления раба «haamund»;1 2 г) превращение раба в альдия не должно производиться при помощи процедуры, в силу которой отпускаемый раб получает право итти на все четыре стороны. Эдикт прямо говорит: «если кто хочет сделать раба аль- дием [а не «свободным» в любом из вышеуказанных смыслов этого слова. — А. Я.], пусть не ведет его на перекресток четырех дорог и не дает ему права итти, куда угодно».3 Как видим, термином «fulcfree» параграф 224 — в странном противо- речии с семантикой этого слова — обозначает вольноотпущенника, чело- века, обладающего неполной, частичной свободой. Неполнота его свободы сводится к сохранению зависимости раба, превратившегося в «fulcfree», от его прежнего господина, становящегося отныне — в силу совершен- ного им акта освобождения раба — его патроном. Этот патронат, обозна- чаемый при помощи древнегерманского термина «mundium» (откуда и «haamund»), носит не только личнцй, но и материальный характер: патрон имеет право на наследование выморочного имущества вольноотпущен- ника «fulcfree», а судя по закону Лиутпранда 717 года, и на взимание особого взноса за покровительство. 4 § 225 эдикта Ротари5 прямо отожде- ствляет «fulcfree» с вольноотпущенником: однако «fulcfree» поставлен в § 224 выше альдия, ибо, согласно этому параграфу, тот, кто хочет сделать раба альдием, не должен применять процедуру отпуска раба на все че- тыре стороны, в силу которой раб становится «fulcfree». Таким образом, «fulcfree» § 224 — свободный низшей категории, зависимый от патрона, но все же не альдий, не «полусвободный». «Fulcfree» свободен, но он не обладает независимостью. Разграничение проходит в § 224 именно по этому признаку: свобода с сохранением зависимости составляет главное отличие статуса «fulcfree» от того, кто трактуется, как «fulcfree et haamund, id est extraneus», m. e. как человек, обладающий и личной сво- бодой, и полной независимостью от кого бы то ни было, не состоящий ни под чьим патронатом или мундиумом. 1 I tern qui fulcfree fecerit et quattuor vias ei dederit, el haamund a se, id est extraneum, non fecerit, 'talem legem patronus cum ipso vivat, tamquam si cum fratrem aut cum alio parente suo libero langobardo: id est si filios aut filias legitimas, qui fulcfree factus est, non dimiserit, patronus succidat... 2 «Similiter et qui in pans, id est in votum regis dimittutur ipsa lege vivat, sicut et qui haamund factus ist» (Ro., § 224). Некоторые списки «Liber legis Langobardorum Papiensis» (составлен в XI веке и дает полный текст лангобардских законов без изме- нений, но с глоссами и толкованиями юристов XI века) прибавляют после слов (haamund factus est» следующее: «postea mundius eorum nec a ipso, nec a filiis eius nullatenus requiratur, et si filia eius aut ipsa quae fulcfreal facta est, ad maritum ambulare conti- gerit, detur pro ea mundius, sicut pro libera» (Cod. 1, 2, 3) (Mon. Germ. Legums, t. IV, p. 352). Из этого прибавления совершенно ясна тождественность освобождения по рас- поряжению короля с приобретением полной свободы и независимости от патрона; характерно и приравяение человека, ставшего не только «fulcfree», но и «haamund», к «ИЬег». * Item qui haldium facere voluerit, non illi dit quattuor vias. 4 В глоссах XI века к § 9 и 23 законов Лиутпранда выражение «absque mundio» комментируется так: «nullam aldiaritiam de possessionibus suis dent», а термин «альдий» поясняется следующим образом: «id est, qui censum capitis dat» (Liber legis Langobardorum Papiensis, Mon. Germ. Leges, in folio, t. IV, p. 408). s Cp. Ro.. § 225. De filiis libertis. Si libertus, qui fulcfree factus est, filios dereli- querit legitimos, sint illi heredes...
Понятие свободы в эдикте Ротари 87 § 224 эдикта Ротари подчеркивает, что над человеком, ставшим «fulcfree et haamund», патрон не имеет более никакой власти, а выморочное иму- щество такого человека наследует не патрон, а королевский фиск. 1 § 235 того же эдикта указывает на то, что альдий, не ставший «haamund» ют патрона, не имеет права без разрешения этого последнего продавать свою землю и рабов и отпускать кого бы то ни было на волю, 1 2 3 * а глосса- тор XI века поясняет мысль составителя эдикта следующим образом: «из этого закона очевидно, что «amund» — свободный (ingenuus) и может продавать свое имущество, совершать дарения и отпускать рабов на волю, согласно своему желанию». 8 Следовательно, разграничение «fulcfree» и «haamund» в §§ 224, 225 и 235 отражает не только наличие разных категорий свободных у ланго- бардов времен Ротари, но и разных степеней и градаций самого понятия •свободы', человеку, обозначаемому термином «haamund», присуща, согласно 225, «полная свобода» (certa libertas), по сравнению с которой «свобода» человека, называемого «fulcfree», представляется «неполной», ущербной свободой. Но это все-таки свобода, а не «полусвобода», не альдионат. Итак, от рабского состояния к полной свободе ведут три ступени: раб может стать: а) альдием, б) «fulcfree», в) «haamund». В процессе осво- бождения рабов, в шкале тех социальных статусов, которые возникают в результате разных способов их отпуска на волю, статус «fulcfree» зани- мает как бы промежуточное положение между альдионатом и «haamund». Выше уже было отмечено, что такое значение термина «fulcfree» про- тиворечит семантике этого слова. Уже одно это противоречие наводит на мысль о том, что трактовка «fulcfree» как вольноотпущенника вряд ли является у лангобардов исконной. Но в эдикте Ротари встречаются и прямые указания на такое значение термина «fulcfree», которое не имеет ничего общего с процессом освобо- ждения рабов и разными процедурами их отпуска на волю. 2) В § 216 эдикта Ротари фигурирует «libera uxor, id est fulcfrea». Мы имеем здесь, таким образом, сопоставление латинского и германского терминов, обозначающих свободу, причем «fulcfrea» приравнено к «ИЬег», т. е. германский термин приравнен к латинскому, служащему на всем протяжении эдикта для обозначения полной свободы. Разбираемый параграф гласит следующее: «О том, если альдий же- нится на свободной («libera»). Если чей-нибудь альдий женится на сво- бодной женщине (libera uxor, id est fulcfrea) и приобретет над нею mun- dium, и затем, после того, как у них родятся сыновья, муж умрет, то родные этой женщины, в случае ее нежелания оставаться в доме ее мужа и в случае наличия у них намерения вернуть ее к себе, должны возме- стить стоимость мундиума, уплаченную [в свое время] за эту женщину (ее мужем], тем, кому принадлежал альдий. Тогда она может вернуться к своим родным, но без «morgingab» [утренний дар, приносимый жени- хом невесте после первой брачной ночи] и без какого бы то ни было иму- щества ее мужа, лишь с тем, что она [в свое время] принесла [в его дом] от своих родных. И если сыновья этой женщины не захотят оставаться в отцовском доме, то пусть оставят там отцовское имущество и внесут 1 Ro., § 224, I: «...Si-sic factum fuerit, tunc erit haamund, et ei manit certa libertas posteam nullam repetitionem patronus adversus ipsum aut filios eius habeat potestatem requirendi. Et si sine heredes legitimos ipse qui haamund factus est, mortuus fuerit, cutris regia illi succidat, nam non patronus aut heredes patroni». * Ro., § 235: De haldios. Non liceat haldius cuiuscumque qui haamund factus non est, sine voluntate patroni sui terra, aut mancipia vindere, sed neque liberum dimittere. 3 Per hanc legem videtur quod amund est ut ingenuus et potest vendere donare: et libertare secundum voluntatem (Mon. Germ. Leges., t. IV, p. 359).
88 А. И. Неусыхин за себя стоимость мундиума в размере уплаченного за их мать; тогда они смогут итти, куда захотят в качестве свободных» [liberi], 1 Совершенно очевидно, что в данном случае при помощи термина «fulcfrea» обозначена женщина, обладающая полной свободой. Указан- ные в приведенном тексте условия ее возврата к родным и перенесения ее свободного состояния на ее сыновей — результат полусвободы ее мужа и отца ее детей (альдия); но тот факт, что дети альдия и женщины-efulcfrea». при соблюдении этих условий, порывающих узы их происхождения от отца-альдия, приобретают полную свободу, указывает на наличие полной свободы и у их матери. Анонимный юрист XI века, комментатор лангобардских законов, в своем толковании разбираемого текста совершенно справедливо от- вергает возможность отождествления <<fulcfrea» данного параграфа с воль- ноотпущенницей («liberta») и подкрепляет свои соображения ссылкой на § 218, 1 2 согласно которому дети альдия и вольноотпущенницы насле- дуют статус отца и становятся альдиями. Он же обращает внимание и на то обстоятельство, что если бы женщина-«Гп1сгеа» в § 216 была вольно- отпущенницей, то она не могла бы возвратиться в среду своих сородичей за отсутствием таковых у вольноотпущенницы.3 Это приводит его к тому единственно правильному выводу, что жен- щина, фигурирующая в § 216 эдикта Ротари, — «свободная по рожде- нию», «свободнорожденная» (libera nascendo), т. е. полноправная сво- бодная. Однако она обозначена — наряду с термином «libera» — также и при помощи термина «fulcfree». После всего сказанного совершенно очевидно, что социальный статус «fulcfree» противопоставлен здесь не «haamund» (как в § 224), а альдионату и притом не как следующая за ним ступень свободы, а как полная свобода «homo liber» в противоположность полу- свободе альдия. В § 224 полная свобода определяется как сочетание свободы (частич- ной) и независимости от патрона и обозначается при помощи терминов «fulcfree et haamund»; в § 216 термин «haamund» не упоминается вовсе, a «fulcfree» означает полную свободу. Это терминологическое различие отчасти объясняется тем, что в § 224 идет речь о тех видах и степенях свободы, которые становятся присущими тому или иному лицу в про- 1 Ro., § 216: «Si haldius uxorein libera tulerit. Si haldius cuiuscumque libera uxorem tulerit, id est fulcfrea, et mundium de ea fecerit, posteaque filios habens maritus mortuus fuerit: si mulier in ipsa casa noluerit permanere, et parentes earn adse recollegere voluerint, reddant pretium, quod pro mundium ipsius mulieris datum est illis, cuius haldius fuit. Tunc ilia absque morgingab aut aliquid de rebus mariti revertatur sibi ad parentes suos cum rebus, si aliquas de parentes adduxit. Et si filii de ipsa muliere fuerint, et noluerint in casa patris sedere, res paternas demittant et mundium pro se reddant, quantum pro matre eorum datum est, et vadant sibi ubi voluerint liberi». 2 Ro., § 218: Si haldius haldiam uxorem tulerit. Si haldius cuiuscumque haldia aut liberta uxorem tulerit, si filios ex ipso coito habuerit, patri sequantur: sint haldii quales et pater. 3 Liber legis l^ingobardorum Papiensis. Non. Germ. Leges, in folio, t., IV 1868, p. 349; Ro., § 216, Expositio: «In hac lege fulcfreal pro libera nascendo ponitur et non liberta, sicut a multis iudicibus dicitur, quia si in hac lege «fulcfreal» positum esset pro liberta, cito in parte rupta esset haec lex a lege istius hie prope posita que est: «Si aldius cuius- cumque aldiam et libertam», qua in lege legitur: «sint filii aldiones sicut et pater» (§ 218) Et alia ratione, videri potest, quod «fulcfreal» positum est pro libera nascendo, quia si pro liberta poneretur, non diceret haec lex: «et parentes eius ad se recolligere neglexe- rint», cum liberta parentes non dicitur habere. Правда, и рабыня могла приобрести полную свободу (с обозначением ее как «libera») в результате ее брака со свободным господином, но в таком случае он должен был отпустить ее на волю, а ее происхождение, как вольноотпущенницы, особо под- черкивается: Ro., § 222: «...tamen debeat earn libera thingare, sic libera, quod est vurdi- bora et legitimam fecere per gairethinx»; тогда и их дети станут законными наследниками.
Понятие свободы в эдикте'Ротари 89- цессе его освобождения из несвободного состояния; этим обусловлено отсутствие термина «haamund» в § 216, но иное содержание понятия «fulcfree» в том же параграфе (сравнительно с § 224) не может быть объяс- нено только тем, что § 216 не занимается вопросом об освобождении ра- бов. Ибо если бы содержание понятия «fulcfree» всегда сводилось к непол- ной, ущербной свободе, то ничто не помешало бы составителям эдикта применять этот термин в соответствующем значении на всем протяжении нашего памятника. Следовательно, наличие хотя бы одного случая упо- минания «fulcfree» в эдикте в смысле полной свободы говорит в пользу того предположения, что именно таково и было исконное, первоначальное значение этого термина. В справедливости этого предположения убеждает нас и другой случай применения эдиктом термина «fulcfree» безотноси- тельно к процедурам освобождения рабов, хотя этот случай сложнее предыдущего, ибо текст допускает два толкования понятия «fulcfree». 3) И здесь (в § 257) идет речь о женщине, социальное положение ко- торой обозначено одновременно латинским и германским термином — «libera» и «fulcfrea». Только сочетание этих терминов иное, чем в преды- дущем случае: не «libera id est fulcfrea» (как в § 216), a «mulier libera fulcfrea». Это словосочетание дает повод предполагать, что термином «fulcfree» обозначена здесь известная градация свободы; ибо выражение «mulier libera fulcfrea» можно истолковать следующим образом: «такая свобод- ная женщина, которая является «fulcfrea», принимая «libera» за обычное обозначение полной свободы, а добавление «fulcfrea» — за частное допол- нительное определение характера этой свободы, быть может с ограни- чительным оттенком. Однако содержание § 257 делает возможным и истолкование этих тер- минов в качестве синонимов (как и в § 216). В самом деле, свободная жен- щина — «fulcfrea», застигнутая на месте преступления во время воровства, должна возместить стоимость похищенного в девятикратном размере, 1 точно так же, как и свободный человек («liber homo»), согласно § 253 эдикта Ротари. 1 2 Если оставить в стороне отмеченные в примечании раз- личия, не влияющие на решение интересующего нас вопроса, то бросается в глаза не только сходство пени в обоих случаях, но и тот факт, что и «liber homo», и «mulier libera fulcfrea» в равной мере сами несут ответ- ственность за совершенный ими проступок, в то время как за повинную в том же проступке альдионку отвечает ее господин.3 Следовательно, женщина «fulcfrea» выступает, наравне со свободным мужчиной, как самостоятельный субъект права, как полноправное юри- дическое лицо. Таким образом, возможны два толкования понятия «fulcfrea» в § 257 эдикта Ротари: либо это — некая градация свободы (ниже полной «liber- tas», но выше алъдионата), либо это — полная свобода. Между этими 1 § 257: «Si mulier libera fulcfrea super furtum couprehensa fuerit, furtum quod fecerit, sibi nonum conponat...» 2 § 253: De furtis. «Si quis liber homo furtum fecerit et in ipsuin furtum templus fuerit, id est fegangit, usque ad decern seliquas, sibi nonum reddatur et conponat pro tali culpa sol. octoginta, ant animae suae incurrat periculum». — Разница в наказании в том и другом случае сводится лишь к тому, что задержанный в качестве вора свобод- ный мужчина попадает (в силу особого акта «figang» или «fegang») в полное распоряже- ние задержавшего его собственника похищенного вором имущества, из-под власти которого вор должен выкупиться ценою уплаты 80 солидов. Женщины изъяты из дей- ствия акта «figang» (ср. конец § 257: «пат alia culpa non requiratur, pro eo quod iniuria. passaest»). Ср. также комментарий Bluhme под словом «fegangi» («Edictus», p. 208—209). * § 258: «Si haldia ant ancilla super furtum tempta fuerit, conponat dominus earum furtum ipsum sibi nonum, excepto pro culpa solidos quadraginta.
-90 A. II. Неусыхин двумя возможностями колеблются и комментаторы XI века, склонные даже рассматривать первую из них как указание на то, что под «fulcfrea» § 257 может скрываться (наряду с полноправной свободной) и вольно- отпущенница. Так, глосса к § 257 говорит прямо: «Слово «fulcfrea» употре- блено здесь вместо слова «свободная» или «вольноотпущенница высшего разряда». 1 Впрочем, комментарий к разбираемому параграфу не под- крепляет это последнее предположение ничем, кроме ссылки на приме- нение термина «fulcfree» для обозначения вольноотпущенника в уже известном нам § 224. 1 2 Какое бы из двух возможных толкований понятия «fulcfree» в § 257 мы ни приняли, мы, во всяком случае, найдем в нем еще одно подтвержде- ние двойственности этого понятия. А так как в разбираемом параграфе нет и намека на акты освобождения рабов, то он — в сопоставлении с § 216 — свидетельствует об исконности самого понятия «fulcfree», — особенно если принять во внимание приведенные выше аргументы в пользу его трактовки в смысле полной свободы (в § 257). Во всяком случае, в од- ном месте эдикта Ротари — в § 216 — мы имеем прямое и недвусмыслен- ное свидетельство справедливости именно такой трактовки этого понятия. Резюмируя изложенное, мы можем с полным правом утверждать следующее: понятие «fulcfree», очевидно, проделало известную эволю- цию; но она заключалась не в перенесении этого термина с вольноотпу- щенников на свободных по рождению, а наоборот — в перенесении его со свободнорожденных на вольноотпущенных и связанном с этим частич- ном изменении самого содержания понятия «fulcfree». Вначале оно, по- видимому, обозначало полную свободу без всякой зависимости от кого бы то ни было (что и соответствует первоначальному смыслу слова «fulcfree») и имело только одно это значение.3 * * * * В 1 Glossa: fulcfrea pro ingenua et maiore liberta ponitur hie (Mon. Germ., Leges, IV, p. 366). 2 Expositio: Notandum est, quod in hac lege [т. e. в § 257 Ro.— A. If.] fuljrea pro libera nascente et pro liberta posita esf, quia si pro altera tantum poneretur, non haberemus legem, qua altera, supra furtum comprehensa iudicaretur. Et querenti ubi fulfreal pro libera nascente reperiatur, lex retro posita [Ro., § 216. —A. H.\... ei dicatur; vel ubi fulfreal reperiatur pro liberta, vel alia lex retro posita [Ro., § 224. — A. ff.]... et cetera ei ostendatur; quia cum dixerit: «Item qui fulcfreal fecerit» (§ 224) posuit fulfreal pro liberta» (Liber Papiensis, Mon. Germ., Leges, IV, in folio, p. 366). 3 Термин «folcfry», «folcfrig» (этимологически тождественный c «fulcfree») два раза встречается в англо-саксонских законах: а) в законе кентского короля Витреда -695—696 гг. (гл. 3) этим термином обозначен человек, отпущенный на волю в церкви и продолжающий оставаться в личной и материальной зависимости от освободителя, т. е. под его патронатом (параллель к «fulcfree» в § 224 эдикта Ротари и в § 23 законов Лиутпранда, см. ниже, стр. 90—91); б) в законах Кнута 1027—1034 гг.- (II Cnut, 45, 3) этот термин прилагается к рабу, который приобрел свободу в силу того, что господин принуждал его работать в праздники («Die Gesetze der Angelsachsen», hrsg. von F. Lie- bermann, Bd.I, Halle an der Saale, M. Niemeyer, 1898, p. 13; p. 343—344). Хотя этот термин оба раза применяется к вольноотпущенникам, тем не менее значение его, пови- димому, гораздо шире, как это явствует уже из сопоставления вышеуказанной главы Закона Кнута с соответствующей главой закона Уэссекского короля Инл (688—695гг.), где раб, получивший свободу за принуждение работать в воскресенье, обозначен при помощи термина «Ггео» (в латинском переводе 1114 г. —• «liber»), охватывающего широ- кое понятие свободы со включением в нее статуса и кэрлов и эрлов (Ine, 3. ibid., р. 91; Liebermann. Op. cit., Bd. II, Halfle II, Rechts-und Sachglossar, Halle a. d. S., 1912, p. 407, «frei»; p. 399 •— «Feiertag»). Иа этого сопоставления следует: 1) что «folcfrig» у Кнута приравнивается по смыслу к «Ггео» у Инэ и 2) что в ранних англо-саксонских правдах — у Витреда и у Инэ — поня- тие «folcfry» (хотя бы и обозначаемое другим термином —«free») имеет двойственное значение: с одной стороны, оно означает «свободного в широком смысле», т. е. полно- правного свободного, а, с другой стороны, — вольноотпущенника. Возможно, что англо-саксонский термин «folcfry» проделал такую же эволюцию, как и лангобардский «fulcfree». В пользу этого предположения говорят и следующие возможные толкования
Понятие свободы в эдикте Ротари 91 Потом оно приобрело два значения, ибо термином <<fulcfree» стали обозначать иногда также и неполную свободу, одним из признаков кото- рой является зависимость от патрона. Наличие этого признака указывает •на то, что появление второго значения <<fulcfree» связано с притоком в со- став свободных лангобардов отпускаемых на волю альдиев и рабов. Но это отнюдь не значит, что все «fulcfree» с неполной свободой суть «liberti». Ибо, во-первых, в эдикте Ротари встречаются «liberti», наделенные пол- ной свободой, и они названы «fulcfree et haamund», и, во-вторых, раз- личение двух категорий свободы впоследствии было, невидимому, пере- несено и на понятие «свободы вообще», независимо от происхождения •свободы того дли иного лица. Раньше не только всякий свободный был «fulcfree», но и всякий «fulcfree» был свободен (без каких бы то ни было ограничений).1 Потом положение изменилось: не всякий «fulcfree» стал считаться свободным, но термином «fulcfree» иногда продолжали попреж- •нему обозначать свободнорожденных и полноправных свободных. Так разрешается, между прочим, и противоречие между семантикой термина «fulcfree» и его словоупотреблением в § 224 эдикта Ротари. В пользу того, что этот термин продолжал сохранять свое старое зна- чение (наряду с новым) и трактовался в смысле полной свободы даже и тогда, когда его стали применять для обозначения зависимых от патрона вольноотпущенников, свидетельствуют и законы Лиутпранда. Правда, в этих законах термин «fulcfree» прилагается исключительно к вольноотпущенникам. * 2 Но весьма существенно то, что § 9 законов Лиутпранда от 717 года (в отличие от § 224 эдикта Ротари) обозначает этим термином человека, приобретающего путем освобождения его в церкви через посредство короля полную свободу и независимость от патрона, да еще приравнивает его к тем лицам, которые стали «fulcfree» в резуль- тате процедуры «thingatio», в то время как § 224 эдикта Ротари под- черкивает, что эта процедура дает лишь неполную свободу с сохранением зависимости от патрона, если только этот последний не объявил отпу- скаемого на волю «haamund a se». Между тем в § 9 законов Лиутпранда отсутствует какое бы то ни было упоминание о «haamund», и тем самым термин «fulcfree» заменяет здесь сочетание «fulcfree et haamund» в § 224 эдикта Ротари. •семантики «folcfry», намеченные издателем и комментатором англо-саксонских законов Либерманом. 1) По его мнению, термин «folcfry» (как и «fulcfree» в § 224 эдикта Ротари), может быть, содержит воспоминание о древнегерманской процедуре отпуска на волю в народном собрании, которое — в деле совершения подобных актов — заменила в Кентском королевстве церковь, а у салических франков — королевская власть; 2) Возможно, что «folcfry» противополагается полусвободному, лату, — подобно тому как в эдикте Ротари «fulcfree» во всех значениях этого термина (и в § 216, и в § 224) противопоставляется альдию. 3) Весьма вероятно, что «folcfry» лишь торжествен- ный синоним слова «frei» — свободный — в смысле «полноправный член общества» («staatsburgerlich по Либерману). 4) Наконец, первый член этого двусложного слова — «folc» — может означать просто напросто «публично-правовой» (offentlich) и даже не оказывать влияния иа смысл второго члена—«frei» (наподобие таких слов, как «folcriht», «folcgemot» и проч.). Ср. Liebermann. Op. cit., Bd. II, Halite 11, p. 408, «Freilassung»). Какое бы из этих толкований мы ни приняли, во всяком случае, ясно, что перво- начальное значение термина «folcfry» указывает на исконную свободу по обычаям дан- ного народа и данной страны, т. е., что «.folcfry* «полноправный свободный по народ- ному публичному праву («volks — landrecbtlich frei» согласно переводу Либермана, Op. cit. I, р. 343—344); недаром в латинском тексте (1114 г.) законов Кнута «tolcfry» передано через «publice liber» (ibid., Ill, Cnut, 45, 3). Впоследствии термин «folcfry» был перенесен на некоторые высшие категории вольноотпущенников, не утратив, -однако, и прежнего своего значения. 1 Ср. нашу статью: «Общественный строй лангобардов в VI—VII вв.» Сборник «Средние века», в. 1, изд. Института Истории АН СССР. М. —Л., 1942, стр. 33. * Li., § 9, 23, 55; ср. «thingati»B § 77; «amund»B § 98.
92 A. II. Неусыхин В самом деле. Текст § 9 законов Лиутпранда гласит следующее: «О воль- ноотпущенниках. Если кто-нибудь передаст своего раба или рабыню в руки короля, и этот последний отпустит их на волю через посредство священника путем [процедуры] шествия вокруг святого алтаря, то пусть они пребудут свободными, подобно тем, которые стали fulcfreal черен thingatio («sic permaneant liberi, sicut illi qui fulcfreal thingati sunt»). И если кто-нибудь испросит у короля мундиум над такой свободной жен- щиной (de ipsa libera), то пусть обладает им по отношению к ней, как к женщине — «fulcfreal» («sicut de fulcfreal muliere»): более она не связана с ним никакими условиями, ни она сама, ни ее дочь. И мы постановляем, чтобы мужские потомки, которые родятся у этой свободной женщины, не находились ни под чьим мундиумом, дочери же пусть состоят под мун- диумом, так же как и их мать, и пусть стоимость этого мундиума не пре- вышает три солида». 1 Мундиум, о котором здесь идет речь, это — обычный у лангобардов мундиум над всякой женщиной (в том числе и свободнорожденной); по- этому и подчеркнуто, что он не распространяется на ее мужское потом- ство; и тем не менее освобожденная на таких условиях женщина при- равнена к fulcfreal mulier (в смысле полной свободы) без прибавления обычного в таких случаях «et haamund», и освобожденный в церкви по распоряжению короля раб тоже назван «fulcfree» без указанного при- бавления. Из изложенного ясно, что, если, с одной стороны, в §9 законов Лиут- пранда термином «fulcfree» обозначаются не свободнорожденные, а воль- ноотпущенники, то, с другой стороны, здесь под этим термином имеются в виду такие вольноотпущенники, которые обладают полной свободой и независимостью от кого бы то ни было и в этом смысле приравниваются к свободным по рождению. Другими словами: термин «fulcfree» не обозна- чает здесь слой тех полноправных свободных лангобардов, которые уна- следовали эту полную свободу от отцов и дедов (т. е. свободнорожденных), и имеет в виду только тех, кто приобрел такую свободу путем акта от- пуска на волю на условиях полного освобождения; однако, — незави- симо от происхождения этой свободы, — содержание понятия «fulcfree»- сводится здесь к полной свободе без всяких ограничений (как в § 216 эдикта Ротари). В других текстах законов Лиутпранда полная свобода определяется через посредство «fulcfreal et haamund» (как в §224 эдикта Ротари), и термин «fulcfreal» не фигурирует изолированно, 2 т. е., очевидно, обозна- 1 Li., § 9: De liberlis. Si quis servum suum aut ancillam in manum regis dederit, et ipse princeps eos per manos sacerdotis circa sacrum altarem liberos dimiserit, sic permaneant liberi, sicut illi qui fulcfreal thingsti sunt. Et qui mundium de ipsa libera a principe expetierit, sic eum habeat, sicut de fulcfreal muliere; nam amplius ei nulla conditione debeat, neque ipsa neque filia eius. Et hoc statuimus, ut masculi, qui de ipsa, libera nati fuerunt, absque mundium sint, feminae autem habeant mundium, sicut et mater earum, et ipse mundius non sit amplius quam solidos tres». Освобождение раба в церкви приравнивается в законах Лиутпранда к процедуре освобождения «in quad- riibiiiiii» «per gairthinx» и через посредство короля. Первое вытекает из сопоставле- ния § 23 Li. с § 224 Ro.: «Nam qui haldionem facere voluerit, non eum ducat in ecclesia» (Li., § 23); «item qui haldium facere voluerit non illi dit quattuor vias»- (Ro., § 224, 4). Второе явствует из § 55 Li.: «Si quis servum suum fulcfreal thingaverit et haamund a se fecerit vel quocumque mode eum a se absolvent, in manu regis dandum, aut in ecclesia circa altarem ducendum etc.» Оба способа дают полную свободу. * Li., § 23 «Si quis servum aut ancillam suam in ecclesia circa altare amodo liberum vel liberain dimiserit sic ei maneat libertas, sicut illi qui fulcfreal in quarta man us traditus et haamund factus est». Уже цитированный выше § 55 подчеркивает еще раз полную независимость лица, которое в силу акта освобождения стало, fulcfreal pt haamund.
Понятие свободы в эдикте Ротари 93 чает неполную свободу с сохранением зависимости от патрона. Как видим, и в законах Лиутпранда налицо два значения этого термина. То обстоятельство, что и полная и неполная свобода, — в тех слу- чаях, когда она обозначается в законах Лиутпранда именно этим тер- мином, — проистекает из тех пли иных актов отпуска на волю, еще ничего не говорит против того, что самое понятие «fulcfree» (независимо от проис- хождения и характера свободы того или иного конкретного «fulcfree») и во времена Лиутпранда продолжает оставаться двойственным: иногда оно выражает собою неполную свободу, и тогда полная свобода опре- деляется (как и в § 224 эдикта Ротари) при помощи сочетания терминов «fulcfree et haamund» (Li., 23, 55), а иногда означает и полную свободу (Li., § 9). А это в данной связи самое важное. Для того, чтобы по возможности наиболее выпукло и рельефно пред- ставить своеобразие понятия «fulcfree» в лангобардских законах, целе- сообразно сопоставить различные формы освобождения рабов у ланго- бардов со строго разграниченными способами отпуска на волю у рипуар- ских франков. «Рипуарская Правда» знает четыре таких способа: 1) Превращение серва его господином в трибутария или лита (с правом дальнейшего его освобождения через денарий) (Lex Rib. til. LXI1, §§ 1—2); этому способу соответствует превращение раба в альдия по эдикту Ротари (Ro., § 224) и законам Лиутпранда (Li., § 23) с дальнейшей воз- можностью его освобождения до положения «haamund» (Ro., § 235). 2) Отпуск раба (его господином) на положении табулярия «secundum legem Romanam» через посредство особой процедуры в церкви с после- дующим изготовлением освободительной грамоты, в силу коей табулярий и его потомки объявляются свободными (liberi), но остаются в зависимости от церкви и несут в ее пользу servitium; их выморочное имущество насле- дует церковь; их освобождение через денарий запрещено (Lex Rib., LVIII, § 1). Этому способу, являющемуся, в сущности, формой передачи госпо- дином его раба в собственность церкви на положении зависимого чело- века, в лангобардских законах аналогии нет; в законах Лиутпранда (§§ 9, 23, 55) и даже Айстульфа (§ 11) от 755 г. освобождение в церкви, наоборот, является наиболее полным и приравнивается к «thingatio in quadrubium» в качестве «haamund», а также к освобождению через дена- рий в присутствии короля (ср. Ro., § 224, 2; Li., § 9, 55). Правда, в законе Айстульфа от 755 года (Aist. § 11) человек, освобожденный на перекрестке четырех дорог и ставший «haamund», должен продолжать нестп службу своему бывшему господину (benefactor) до смерти этого последнего, если в соответствующую грамоту включена оговорка об этом; но и здесь человек, отпущенный на волю через посредство священника, совершившего процедуру шествия вокруг алтаря, получает полную сво- боду, как и в § 9 эдикта Лиутпранда. а иное понимание «haamund» в за- конах Айстульфа — результат и показатель успехов процесса социальной дифференциации и феодализации лангобардского общества к середине VIII века. 3) Превращение раба его господином-рипуарпем в вольноотпущен- ника. обозначенного в «Рипуарской Правде» как «civis RomanUs»; ему предоставляется право перехода (Lex Rib., LX I, § 1: si quis servum suum libertum fecerit et civem Romanum portasque apertas conscripserit) и его выморочное имущество поступает в фиск; тем не менее, он сохраняет зави- симость от освободившего его лица, как явствует из того, что его господин может вновь отпустить его на волю через денарий в присутствии короля ^Lex Rib., t.t. LX I, § 3: «Quod si dominus eius eum ante regem dinariari voluerit, licentianj habeat»). Этому способу лишь отчасти соответствует
94 А. И. Неусыхин «thingatio» на положении «fulcfree» в § 224: сходство — в сохранении зависимости от патрона и «civis Romanns», и «fulcfree» § 224, несмотря на рредоставление и тому, и другому права перехода («quattuor vias ei dederit» по эдикту Ротари, «portas apertas conscripserit» по «Рипуарской Правде»); но «fulcfree» § 224 Ro.— в отличие от «civis Romanns»— для приоб- ретения полной свободы не нуждается в дальнейшем освобождении через денарий перед лицом короля: для этого требуется лишь, чтобы его господин при процедуре «thingatio» объявил его «haamund а ее» (однако выморочное имущество «fulcfree», не объявленного haamund, наследует его патрон). 4) Отпуск на волю вольноотпущенника через денарий в присутствии короля с изготовлением особой грамоты делает либертина свободным (sicut reliqui Ribuarii liber permaneat) на положении «homo dinariatus» (с вергельдом в 200 солидов), выморочное имущество которого наследует фиск (Lex Rib., t.t. LV11, ср. t.t. LX1I, § 2). Этому способу в лангобард- ских законах отчасти соответствует освобождение на положении «haamund» (причем таковым может стать любой раб в отличие от рипуарских норм),, производимое либо тем же путем, что и у рипуариев — через денарий, либо путем «thingatio», либо в церкви. Проделанное сопоставление вскрывает коренное различие в поло- жении рипуарских и лангобардских вольноотпущенников: первые под- разделяются на довольно резко очерченные категории («tributarius», «tabularius», «civis Romanns», «homo dinariatus») с различными правами, обязанностями и повинностями и с разными вергельдами; вторые отли- чаются друг от друга лишь степенью приобретенной ими свободы, глав- ным конкретным признаком которой для вольноотпущенника является зависимость или независимость от патрона; отпуск на волю в эдикте Ро- тари не создает сословно-юридических категорий внутри слоя вольно- отпущенников, как это имеет место в «Рипуарской Правде». Это объяс- няется тем, что эта последняя рисует нам гораздо более далеко зашедший процесс социального расслоения всего общества, нежели эдикт Ротари. а также влиянием римского права: достаточно указать хотя бы на отсутствующее в этом эдикте деление общества, имеющееся в Рипуарской Правде, не только по признаку свободы — полусвободы — несвободы (а—свободные, б — литы п либертины, в—рабы), но и по признаку зависимости от короля или церкви (Ср. обороты вроде: «si inge- nuus aut regius vel ecclesiasticus homo», Lex Rib., tit. XI, XXI; cp. tit. X, XIV, XVIII, XIX). Поэтому «civis Romanns» «Рипуарской Правды» имеет мало общего даже с тем «fulcfree», который фигурирует в § 224 Ro. в качестве вольноотпущенника, не ставшего «haamund»: между ними — лишь внешнее, мнимое сходство. Ибо «fulcfree», не ставший «haamund» и получивший свободу путем отпуска на волю, может быть и полноправным свободным (ср. Li., § 9, см. выше стр. 92), a «civis Ro- manns» — либертин с ограниченной свободой, зависимый от своего гос- подина. Наконец, термин «fulcfree» может обозначать и свободнорожден- ного, что никак не приложимо к «civis Romanns» (пе говоря уже об от- сутствии параллельного германского термина в Lex Rip.), что вполне естественно, так как этот способ освобождения идет из римского права. Некоторую параллель к «fulcfree» § 224 эдикта Ротарп представляет тот вольноотпущенник в «Lex Francorum Chamavorum», «qui per hantra- dam ingenuus est». 1 (да и самая процедура «manumissio per hantradam»2 отчасти напоминает «manumissio in quadrubium» в § 224 эдикта Ротари). 1 «Lex Francoruin Chamavorum», tit. XII (Mon. Germ., Leges, t. V, in folio, ed. R. Sohm. p. 272). * Ibid., tit. XI: «qui per hantradam hominem ingenuum dimittere voluerit, sua manu duodecima ipsum ingenuum dimittere faciat».
Понятие свободы в эдикте Ротари •95- Отпуск на волю «per hantradam» дает полную свободу в том случае, если господин ставит освобождаемого вне своего мундиума — «зе ille foris de ео miserit» (ср. «а se extraneum id est haamund facere» в § 224), и непол- ную, если господин сохраняет «mundeburgio», над вольноотпущенником.1 В первом случае всякая материальная и личная связь вольноотпущен- ника с его бывшим господином порывается, и выморочное имущество такого либертина наследует фиск; во втором случае эта связь сохраняется,., и выморочное имущество освобожденного «per hantradam» наследует господин. Однако параллели к понятию «fulcfree» в смысле «свободно- рожденный», «полноправный свободный» (т. е. в том значении, которое имеет этот термин в §§ 216, 257 эдикта Ротари) не дает и освобожденный, «per hantradam» в «Правде Франков — Хамавов». П. РАССЛОЕНИЕ В СРЕДЕ СВОБОДНЫХ ЛАНГОБАРДОВ (LIBERI) РОСТ ЗЕМЕЛЬНЫХ ДАРЕНИЙ Термин «fulcfree» щигурирует в эдикте Ротари в качестве особого спо- соба обозначения свободы вообще (и свободного состояния тех или иных лиц) как бы в дополнение и разъяснение латинского термина «liberi». После того как анализ показал двойственность понятия «fulcfree», уместно поставить вопрос о градациях внутри понятия «liberi». Они выражаются прежде всего в отсутствии единого вергельда сво- бодного лангобарда и в его колебаниях в зависимости от знатности, ро- довитости или достоинства («качества») того или иного конкретного лица,, обозначаемого термином «liber». При этом весьма существенно то, что сумма вергельда свободного нигде не названа на всем протяжении эдикта Ротари. Самый характер этих колебаний вергельда и то сочетание ла- тинских и германских терминов, при помощи которых они обозначаются, дает основания предполагать, что указанные явления отражают процесс разложения еще довольно устойчивых родовых связей изнутри, путем возникновения неравенства между членами разных кровно-родственных групп и внутри этих последних, и представляет собою первый признак этого разложения. В самом деле, когда идет речь о том, что за убийство ребенка во чреве матери (совершенное без злого умысла со стороны самой матери, т. е. без ее участия) убийца должен внести половину стоимости матери, «оце- ниваемой в качестве свободной женгцины сообразно ее знатности», а в слу- чае ее смертп — сверх того и полную ее стоимость «сообразно ее родови- тости», то создается такое впечатление, что принадлежность к знатному роду—«родовитость» — еще включается здесь в самое понятие свободы как высшая его ступень и что в состав широкого социального слоя свободных эдикт включает и представителей родовой знати или, точнее, — члено знатных родов.1 2 1 «Lex Francorum Chamavorum», tit. XII, XIV. Ср. толкование этих текстов «Правды Хамавов» у Зома (Mon. Germ., Leges, t. V, р. 272). 2 Любопытно, что в англо-саксонских правдах, весьма определенно разграничиваю- щих статус эрла, как представителя родовой знати, и кэрла, как рядового свободного, все же встречается и широкое понятие свободы, объемлющее кэрлов и эрлов и обозна- чаемое терминами, произведенными от корня «fri» — «frigman», «freoman», «freo» и проч. Широта этого понятия явствует из того, что со времен законов Альфреда термин «эрл» употребляется для обозначения знатного лишь при противопоставлении кэрлу; таким образом, кэрлы и эрлы как бы исчерпывают весь состав свободных анело-саксов, а совокуп- ность тех и других обозначается термином efгео» или «frigneman», который только- один рав — в ранних законах кентских королей Глотаря и Эдрика 685 г. — фигури- рует в качестве антитезы к эрлу (Ср. Ine, 74—«frigne man»; II Cnut, 46—«freo»,. Ine, 3, § 2 и II Aetelstan, 6 — freot, freotes-Iibertas; Alfred, 4, § 2; III Aetelstan, Prol'
96 A. II. Неусыхин Это впечатление подтверждает еще один казус, приводимый эдиктом Ротари: жизнь и здоровье свободной женщины, убитой или изувеченной во ^время ее участия в столкновении между мужчинами, оценивается в соответствии с ее знатностью. 1 Но другой ряд указаний на колебания вергельда свободных ланго- бардов в эдикте Ротари не содержит прямых данных о различии между знатными и незнатными родами и свидетельствует скорее в пользу не- равенства в среде рядовых свободных. Так, за лишение свободного че- ловека глаза и за нанесение ему смертельных ран виновный уплачивает известную сумму (в эдикте не указанную и, вероятно, каждый раз ис- числяемую особо) «в соответствии с качеством потерпевшего», qualiter in angar-gathungi id est secundum qualitatem personae. * 1 2 Как бы ни толковать германский термин «in angar-gathungi», 3 во вся- ком случае несомненно, что он в сопоставлении с латинским «qualitas» обозначает какие-то разряды внутри свободных; весьма возможно, что он указывает на различия между родами, но, мввдет быть, и на раз- ницу в социальном удельном весе отдельных лиц. Эти «разряды» еще не сложились в оформленные сословно-юридиче- ские категории и представляют собою скорее «оттенки», «градации» сво- боды внутри слоя рядовых полноправных лангобардов. Однако эти «от- тенки» еще столь многообразны и неустойчивы, что требуют индивидуаль- ной оценки вергельда свободного лангобарда в каждом отдельном случае. И тем не менее они — показатель роста социального неравенства. Следо- вательно, двойственность понятия «fulcfree» в эдикте Ротари — не слу- чайное явление: ей соответствует многозначность термина «liberi». Не для того лп и прибегает иногда эдикт к германскому термину, чтобы внести ясность в многозначность латинского и точнее определить его возможные оттенки? Не этим ли объясняется наличие в нашем памятнике таких обо- ротов речи, как «mulier libera fulcfrea»? (ср. Ro., § 257). Как бы то ни было, но отмеченные градации в понятии «liber»,— наряду с включением в него понятия «nobilitas» бёз выделения особой социальной категории в лице знатных, «nobiles» — вполне гармонируют с картиной 6; IV, 3 и др. Hlotar and Eadric, 3. Ср. комментарии Liebermann'a. Op. cit., Bd. Il, Halfte II, 1912, «Adel», lb, le, p. 268; «Frei», 2, p. 407). Тем самым в англо-саксонских законах и знатность в смысле родовитости, и свобода рядового члена племени все еще включаются в широкое общее понятие свободы (которое наряду с этим можетприобретатьи более специальное значение, как, например, при противопоставлении «frigneman» эрлу и приравнении «Ггео» к «folcfry»). И это несмотря на то, что в отличие от эдикта Ротари здесь фигурирует родовая знать в лице эрлов и что вергельды эрлов и кэрлов точно определены и строго разграничены. 1 Но., § 75. Si infans in utero matris suae nolendo occisus fuerit ab aliquem: si ipsa wilier libera est et evaserif, adpretietur ut libera secundum nobilitatem suam, et medietatem qnod ipsa valuerit, infans ipse conponatur. Nam si mortua fuerit, conponat eum secundum gmerositatem suam... Ro., § 378: Si mulier libera in scandalum cocurrerit ubi viri litigant, si plagam aut feritam factarn habuerit, aut forsitan inpincla fuerit aut occisa, adpretietur secundum nobilitatem suam... 2 Ro., § 48, 74; cp. «secundum qualitatem personae» без термина «in angar-gathungi» (Ro., § 141); ср. выражение «sicut adpretiatus fuerit» (Ro., § 11, 14). 2 II. Г. Виноградов производит этот термин от «Gattung» и толкует его как обозна- чение родовитости, т. е. приравнивает его к латинскому выражению: «secundum genero- sitatem suam» (цит. соч., стр. 158). Брукнер, а вслед за ним Виттнх и Гартманн склонны толковать его как обозначение неравенства на почве землевладения и производят самое слово «in angar — gathungi» от «Anger» (L. M. Hartmann. Geschichte Ita- liens im Mittelalter, Bd. 11, Halfte II, S. 1—51. W. В r u c k n e r. Die Sprache der Langobarden in: «Quellen und Forschungen zur Sprach-und Kulturgeschichte der germa- nisctien Volker», ed. Brandl, Martin u. a. № 25, p. 202: «getinge» - Wachstum, Zunah- me, Ehre, Anger Grosse; 25, p. 202: W. Wittich. «Die Frage der Freibauern». Weimar, 1901, S. 33).
Понятф свободы в .эдикте Ротари у 7 родоплемепного общества, в котором уже идет процесс разложения ро- дового строя изнутри, т. е. в результате возникновения неравенства в среде родственников на почве перемещений внутри кровно-родственных групп и появления различий между ними. 1 В ходе этого процесса ме- няется представление о знатности и родовитости, а понятие свободы — до того само собою разумеющееся и однородное — становится много- значным и проблематичным, требует пояснений и определений разных его видов в их конкретных особенностях. Однако, наряду с этим процессом, идет и другой — разлагающий -старинные связи извне; в основном он сводится к феодализации общества, и его воздействия накладываются не только на прежние архаические отношения родового строя, но и на те последствия его внутреннего раз- ложения, которые были только что отмечены. Начиная с некоторого этапа, оба процесса вступают в тесное взаимодействие друг с другом и — частью пересекаясь и переплетаясь, а частью идя в одном направле- нии — сливаются в один общий процесс перерождения’ всего уклада лангобардского общества. Эдикт Ротари содержит и данные о весьма архаических отношениях (о пережитках родового строя), и указания на процесс внутреннего их разложения, и свидетельства о возникновении первых признаков будущего феодального строя. В целом он отражает именно стадию перехода от родо-племенного общества к классово-феодаль- ному. Оставляя в стороне такие проявления процесса разложения родо- племенного строя извне, как усиление роли газиндов и возникновение военно-должностной знати, с одной стороны, и тенденция к слиянию всех промежуточных групп (альдиев, низшего слоя вольноотпущенных, ли- 'белляриен) 1 2 * * * * 7 в одну массу зависимых держателей, с другой стороны, — (коснемся лишь тех симптомов этого процесса, которые непосредственно -связаны с интересующей нас проблемой многообразия понятия свободы и претерпеваемых им изменений. Это вновь приведет нас к констатированию социальных различий в среде лангобардских «liberi» и установлению градаций в самом поня- тии «libertas», но различий и градаций иного порядка и другого проис- хождения. Эдикт Ротари пестрит указаниями на довольно далеко зашед- шую имущественную дифференциацию внутри широкого слоя свободных лангобардов. Так, несостоятельный должник, не имеющий ничего, кроме домашних лошадей, волов и коров, обязан предоставить их агенту королевской 1 К чему приводит этот процесс внутреннего разложения родового строя тогда, когда он заходит достаточно далеко и когда с ним сочетается внешнее воздействие на этот строй со стороны процесса феодализации, — об этом свидетельствует то опре- деление понятия «secundum qualitatem personae», которое дает Лиутпранд в законе 727 г. (т. е. через 80 лет спустя после издания эдикта Ротари): «Мы решили установить, что следует понимать под качеством лица. Ибо принято, чтобы за убийство [при само- защите. — А. //. ] меньшого человека из числа свободных («exercitalis») уплачивалось 150 солидов, а за того, кто принадлежит к числу первейших «exercitales»,— 300 солидов» (Тут же устанавливаются и вергельды соответствующих разрядов королевских дружин- нпков-газпндов) (Ср. Li., § 62: «Nunc autem statuere previdemus, quomodo sit ip>a qualitas consideranda. Consuitudo enim est, ut minima persona, qui exercitalis homo esse invenitnr, 150 solidos conponatur et qui primus est, trecentos solidos»). Здесь «оттенки» свободы и «разряды» в среде свободных уже вылились в определен- ные, юридически 'оформленные социальные категории с фиксированными вергель- дами для представителей каждого из них, и с ними сопоставлены соответствующие социальные группы внутри все усиливающегося слоя королевских газиндов, создан- ного процессом феодализации. Тут указан конечный этап пути, начало которого внаменует многозначность понятия свободы в эдикте Ротари. * О возникновении особой категории зависимых держателей либелляриев — см. Ro., § 227.. 7 Средние век,а, вып. 2
98 A. II. Неусыхин власти — скульдахию—-для передачи кредитору в залог уплаты долга,, хотя утрата столь необходимых ему сельскохозяйственных животных должна была подорвать самые основы его и без того потрясенного хо- зяйства и довести его до разорения. 1 Встречаются и такие свободные, которые становятся во главе целой толпы рабов, предпринимающих воору- женные нападения на обитателей лангобардских сел, 1 2 да и сами эти оби- татели устраивают целые «заговоры» и «бунты»3, с целью совместного грабежа, причем п те, и другие обозначены при помощи любопытного термина «homines rusticani» («деревенские жители», «крестьяне»), опре- деляющего не правовое, а хозяйственное их положение, сближающее этих разоряющихся бедняков из среды свободных с рабами. На такое сближение обоих социальных слоев по их экономическому положению указывают и упоминания о проступках, совершаемых рабами совместно со свободными или даже по прямому приказанию этих последних (так, например, о кражах, совершаемых рабами по приказанию их господ).4 Все это — новые явления, что явствует уже из представления законо- дателя о несовместимости подобных поступков с достоинством свободного- челорека,5 понимаемым, очевидно, в духе той эпохи, когда большая часть лангобардского племени состояла из равноправных свободных. Но в ряду признаков имущественной дифференциации в среде сво- бодных имеется одно явление, само по себе, невидимому, довольно ста- ринное и возникающее в процессе разложения родо-племенных отноше- ний изнутри, но претерпевающее весьма существенные изменения под влиянием внешних воздействий со стороны процесса феодализации и связанного с ним усиления королевской власти и всякого рода «коро- левских людей». Это — дарения, в особенности, дарения поземельной, недвижимой собственности. Анализ различных видов дарений вскрывает самую основу процесса имущественной дифференциации — мобилиза- цию земельной собственности, позволяет наметить эволюцию самого института дарений от архаической процедуры передачи имущества (в духе «аффатомии» «Салической Правды») до прекария и срочного бенефиция и в то же время с неожиданной стороны проливает свет на содержание понятия «liber». Дарения в эдикте Ротари весьма часто обозначаются, наряду с ла- тинским словом «donatio» (§ 177, 225), также и германским термином «thinx» пли «gairthinx», фигурирующим и в описании процедуры отпуска рабов на волю, а иногда — при помощи латинского и германского тер- минов одновременно (ср. «De thinx quod est donatio», § 172). Во времена Ротари термин «thinx» уже утратил свое первоначальное значение — названия народного собрания — и употреблялся лишь в пе- реносном смысле для обозначения актов освобождения рабов и дарствен- ных aKi'OB. При описании тех и других в эдикте Ротари нет никаких ука- заний на сотенное или окружное собрание, подобное франкскому «mallus» 1 Во., § 251: «Si homo liber qui debitor est, alias res non habuerit nisi caballos domitos aut boves iunctorius, seu vacca<..» etc; 2 Ro., § 279: «De concilio rusticanorum. Si servi, id est concilius, manu armata in vico iniraverint ad malum faciendum et quicumque liber homo sub regni nostri di- cione positus cum illis in capite fuerit...» etc. Ср. также § 19. 2 Ro., § 280; «De rusticanorum seditione. Si per quacumque causa Ijomines rusticani se collegerint...» 4 Ro., § 263: «Si plures homines furtum in unum fecerint, tarn liberi, quam servi...» Ro., § 259: «Si liber homo puerum aut servum suum furtum facere iusserit...» • 5 Ср. ваключительную фразу § 259: «ибо позорно и ни с чем не сообразно, чтобы свободный человек вмешивался в. кражу или давал на нее свое согласие» («quia inho- nestqm esse videtur et nulli rei coivenit rationi, ut homo liber se in furtum debeat miscere- aut consensum prebere»).
Понятие свободы в эдикте Ротари 99 (если не считать самого термина «thinx», соответствующее значение ко- торого в текстах нашего памятника еие требуется предварительно дока- зать); наоборот, все эти акты происходят лишь в присутствии свидетелей и понятых. Да и на всем протяжении эдикта нет пи одного упоминания каких бы то ни было народных собраний ни общеплеменных, ни сотенных или ок- ружных. 1 Следовательно, дарения, обозначаемые в эдикте термином «thinx», не следует отличать от других дарений именно по этому признаку, т. е. по признаку совершения акта в народном собрании; * 2 грань между разными видами дарений проходит, как увидим, совсем по другой линии. Первоначальный смысл акта дарения сводился, невидимому, к праву дарителя распорйдиться своим имуществом, независимо от установлен- ного обычаем и зафиксированного в том же эдикте порядка перехода имущества по наследству.3 Другими словами, акт дарения — в его перво- начальном виде — представлял собою не что иное, как раннюю и еще недоразвитую форму завещания, подобно процедуре «аффатомии» в Сали- ческой Правде:4 вместо письменного завещания имеем и тут и там про- цедуру передачи имущества через посредника при свидетелях, с тою лишь разницей, что в Салической Правде большую роль прй этом играет отсут- ствующее в эддкте Ротари собрание — <<mallus». Но так как право даре- ния (в только что разъясненном его понимании)’ вступает в конфликт с правом наследования, то оно«обставлено целым рядом ограничений. Самая процедура дарения — «thinx» — изложена в эдикте Ротари сле- дующим образом: «Если кто-либо захочет передать свое имущество дру- гому лицу, то должен сделать это не тайно, а в присутствии свободных людей через gairethinx, так, чтобы и тот, кто будет совершать акт пере- дачи (qui thingat) [посредник. — А. Н.], и тот, кто выступит в качестве понятого (gisil), были свободными людьми, дабы потом не могло воз- никнуть никаких претензий».5 Дополнением к этому общему определе- нию «thinx-donatio» служит указание на то, что человек, отпущенный на волю и ставший «fulcfree», может при своей жизни передать кому- либо свое имущество при помощи обряда «ande-gauvere et ari-gauvere» / Единственный случай упоминания термина «gairethinx» в таком контексте, ко- торый дает право связывать смысл этого термина с обозначением народного собрания племени (Ко., § 386), все же может быть более естественно истолкован без помощи этой гипотезы: речь идет о подтверждении «per gairethinx» содержания самого эдикта после его обсуждения на собрании знати, в чем можно с полным правом усматривать просто-напросто утверждение эдикта королем, придание ему силы закона при помощи особой процедуры («addentes, quin etiam et per. gairethinx secundum ritus gentis nostrae confirmantes ut sit haec lex firma et stabilis», § 386). Во всяком случае, этот «gairethinx» по характеру своему ничего общего не имеет с теми актами, о которых идет речь в других главах эдикта. Изложенного взгляда на отношение термина «thinx» к народному собранию придерживается П. Г. Виногра- дов (цит. соч., стр. 132). Противоположное мнение высказал М. Ра ppenheim. Launegild und Gairethinx, 1882; наши соображения против точки зрения Паппенгейма изложены в сборнике «Средние века», вып. 1, изд. Института истории Академии Наук 1942, стр. 35—36, 39. По вопросу о «thinx» см. также A. Schultze. Die lango- bardische Treuhand und ihre Umbildung zur Testamentvollstreckung. Breslau 1859.. 2 Недаром в сводке лангобардских законов, составленной между 817 и 840 гг. и озаглавленной «Liber legis regum Langobardorum Concordia dictus», в титуле XX объединены под общим заголовком «Capitula Kothari et Liutprandi de thinx quod est donatio» как те параграфы эдикта Ротари, где дарение обозначено термином «thinx», так и те, где оно названо просто «donatio» (§ 177). (Ср. Mon. Germ., Leges in folio, t. IV, 1868, p. 253). Да и сам эдикт ставит знак равенства между «thinx» и «donatio» (§ 172). 3 Ко., § 153—163. * Ср. Lex Salica, tit. XLVL B Ro., § 172: «De thinx quod est donatio. Si quis res suas alii thingare voluerit, non absconse, sed ante liberos homines ipsum gairethinx faciat, quatinus qui thingat et qui gisel fuerit, liberi sunt, ut nulla in posterum oriatur intentio».
100 A. II. Hey сыти и согласно лангобардскому праву.1 Ссылка на это последнее говорит о срав- нительной древности указанной здд^ь процедуры, а сама она истолковы- вается исследователями как передача чего-либо из рук в руки с под- тверждением совершенного акта свидетелями,1 2 т. е. сводится, очевидно, к тому же самому «gairethinx», замененному здесь другим германским термином (может быть, в силу каких-нибудь чисто формальных и вряд ли очень существенных различий в ходе процедуры, вызванных тем, что в данном случае даритель — не полноправный свободнорожденный, а вольноотпущенник-afulcfree»). Как видим, дарение в его первоначальной форме совершалось при помощи посредников, понятых и свидетелей, но без всякого участия ка- кого-либо сотенного или окружного народного собрания; оно предста- вляло собою сделку между свободными («liberi»); однако его могли совер- шать и «fulcfree», и притом такие «fulcfree», которые получили свою сво- боду в результате их отпуска на волю. Вряд ли это различие в социальном положении «liber» и «fulcfree» является единственной причиной отсутствия термина «tbinx» в описании процедуры дарения, производимого этим последним: ибо, несмотря на отождествление «thinx» и «donatio» в § 172 и на его определение, как сделки между свободными людьми, мы имеем в§ 177 указание на дарение со стороны свободного человека (liber homo), не обозначенное, как «thinx». Как бы то ни было, но эдикт Ротари стремится всячески пресечь воз- можные нарушения интересов наследников в результате акта дарения. Не говоря уже о прямом запрещении лишать сыновей (без особой их вины) наследства и передавать путем дарения другим лицам то, что по закону следует сыновьям, 3 — рождение у дарителя сыновей, дочерей или не- законных сыновей после совершения дарения приводит, согласно эдикту, к полной или частичной его недействительности 4 (причем лицо, которому передано было что-либо в силу дарения, может в лучшем для него случае получить лишь ту часть, которая соответствует доле сородичей или бли- жайших родных в наследстве). Таким образом эдикт стремится приспо- собить институт дарения, возникший, повидимому, несколько позднее, к более архаическому и давно сложившемуся порядку наследования. 5 1 Ro., § 225. В случае смерти такого дарителя без наследников подаренное им имущество получает полностью тот, кому оно предназначено в силу акта дарения: «Et si casu faciente sine heredes mortuus fuerit, et antea iudicaverit se vivo res suas proprias, id est ande-gauvere et arigauvere secundum legem langobardorum, habeat cui donaverit». 2Cp.: Bluhme. Edictus etc., p. 203; andegauvere-manufirmatio, Handfesle; arigauvere-adfirmatio testimonii. Этому толкованию в сущности не противоречит и глосса XI века, подчеркивающая лишь, что подобное дарение могло быть произведено н в здоровом, и в болезненном состоянии (in infirmitate et sanitate, Mon. Germ., lieges in folio, t. IV, p. 353). Cp.: Aistulfi Leges, § 3: «Si quis in sanitatem aut egritudinem res suas ordinaverit». 3 Ro., § 168: «Non liceat sine certas culpas filinm snura exheriditare, nec quod ei per legem debetur, alii thingare» (Cp. § 16!)—170). 4 Ro., § 171: «Si quis... res suas alii Ihiugaverit, posteaque eum contigeril filios legitinios procreare, omne thinx quod est donatio, quod prius feceraf, rumpatnr, et filii legitinii unus aut plures, qui postea nali fiierunt, heredes in omnibus pafri succedant». Если же у дарителя родятся лишь законные дочери (но не сыновья) и незаконные сыновья, то они получают свою долю в наследстве так, как если бы никакого дарения не было. Но ввиду того, что эта доля меньше доли законных сыновей, получатель дарения тоже имеет право в этом случае на известную часть имущества умершего, но не в объеме подаренного ему, а лишь в размере причитающегося ближайшим родным согласно порядку наследования. 5 Согласно этому порядку первое место в ряду наследников занимают законные мужские потомки, за ними идут дочери и сестры умершего, затем — незаконные сыновья и, наконец, на последнем месте — ближайшие родные или сородичи (parentes proximi) (ср. § 154, 158—159), в число которых входят прежде всего братья и дядья по отцу (ср. § 163). ,
Понятие свободы в эдикте Ротари 101 Этот порядок в свое время пробил первую брешь в безраздельном господ- стве родовой собственности (в частности — на землю), выделив из нее сначала собственность большой семьи, а затем и индивидуально-се- мейную собственность. 1 В какой мере институт дарения представляет собою следующий шаг в том же направлении, видно из того, что он содей- ствовал разложению самой большой семьи путем возникновения нера- венства между ее членами изнутри: так, если один из братьев, оставшихся совместно жить в общем доме после смерти отца, получал что-либо в силу акта дарения, то приобретенное им имущество поступало в его личную собственность.1 2 3 * * * * Стремление эдикта оградить законные права наследни- ков вполне гармонирует с охраной им интересов получателя дарения, который поставлен здесь в некотором смысле — по отношению к дари- телю — в такое же положение, как сын-наследник по отношению к отцу. Так, эдикт запрещает дарителю совершать передачу кому-либо того иму- щества, которое уже было ранее подарено им другому лицу, если только это последнее не повинно в таком преступном деянии против да- рителя, за которое отец имеет право лишить своего сына наследства (согласно цитированным выше §§ 168—169). Это сближение — хотя бы в одном пункте — взаимоотношения получателя и дарителя с одной сто- роны, сына и отца — с другой, дает намек на то, что лангобардское даре- ние, подобно франкской «аффатомии>>, содержало и элемент адаптации.8 Но в то же время отмеченное сближение указывает на нечто вроде патро- ната получателя по отношению к дарителю и тем самым приводит нас к постановке вопроса о социальной природе дарений и о социально-экономи- ческом положении дарителей. Именно здесь и проходит грань между разными видами дарений. В одних случаях даритель выступает в качестве малоимущего, в дру- гих — в качестве состоятельного или привилегированного лица. Обра- тимся сначала к дарениям первой категории. В их ряду имеет весьма существенное значение особая форма дарения с оговоркой о сохранении за дарителем до его смерти права пользования подаренным имуществом. Эта форма дарения обозначается в эдикте при помощи двух равнозначных терминов: германского — «lidinlaib» (letzt- lebend) и латинского — «in die obitus sui» — и представляет собою иногда довольно сложную сделку с недвижимостью. Наш памятник изображает ее следующим образом: «Если кто-нибудь передаст другому свое иму- щество в силу акта дарения («thingaverit») и при совершении этого акта («in ipso thinx») заявит, что он оставляет подаренное за собою, в своем пожизненном пользовании, то пусть он потом не расточает злоумышленно подаренное имущество, а старается целесообразно его использовать. Если же у него возникнет необходимость продать или заложить землю 1 Как видно из изложенного, эдикт Ротари в смысле установления прав насле- дования оказывает явное предпочтение членам семьи перед членами рода. Вспо- мним отражение процесса возникновения семейной собственности и ее выделения из ро- довой в главе «De alotlis» Салической Правды, где, несмотря на огромную разницу с эдиктом Ротари в порядке наследования, устанавливается право отдельных членов рода на наследование движимости и прямых мужских потомков — на получение по наследству земельных участков (Lex Salica, tit. L1X). - Но., § 167: De fratres, qui incasam comniunem remanserint [post mortem palris]... Et si quis in supra»c.riptis fratribus galrethinx fecerit, habeat iiiantea cui factum fuerit. 3 Ro., § 174: «De thinx primus factum. Non liceat donalori ipsum thinx, quod antea .fecit, iterum in alinm hominem. transmigrare; tantum est, ut ille, qni gairelhinx susce- ‘peril, tales culpas non facial donatori suo, quales'sclent ingrati filii parenlibus suis facere, per quas exhereditatur, quae in hoc edictum scriptae sunt» (§ 169)- Элемент адап- тации содержит, по мнению некоторых исследователей, u процедура передачи имуще- ства. описанная в титуле XLVI «De acfatmire» Салической Правды. Впрочем, другие склонны, толковать её как чисто имущественную сделку.
102 А. И. Неусылин с рабами или без них, то пусть он прежде, чем делать это, обратится к тому, кому он передал все это в силу акта дарения («cui thingavit»), и скажет ему: «Вот, видишь, какая необходимость вынуждает меня усту- пить это [подаренное тебе] имущество [другому лицу]; если хочешь, по- моги мне, и я сохраню его в качестве твоей собственности. И если тот не захочет ему помочь, то все то, что даритель передаст [из состава уже подаренного имущества. A. ff.] другому лицу, останется за этим по- следним в качестве его прочного и признанного владения». 1 Как видим, здесь сделано исключение из общего правила, запрещаю- щего отчуждать дважды разным лицам одно и то же имущество, 1 2 и пово- дом к этому исключению является не проступок получателя по отноше- нию к дарителю, а хозяйственная необеспеченность самого дарителя; она была и причиной совершенного им дарения (ибо он нуждался в по- сторонней помощи для продолжения своего хозяйства), она же вызвала и описанные в эдикте последствия. Ибо получатель дарения, невидимому, не всегда и не обязательно отказывал дарителю в его просьбе; он мог и удовлетворить ее, и тогда цель дарителя была бы полностью достигнута, и он мог бы улучшить свое материальное положение; в противном случае происходит, как видим, довольно быстрое дробление его хозяйства по частям еще при его жизни. Форма дарения с сохранением пожизненного пользования (дарение «lidinlaib id est in die obitus sui») является таким образом ярким показателем процесса разорения и обезземеления неко- торой части свободных лангобардов. Продолжая сохранять по формаль- ным признакам частичное сходство с франкской «аффатомией», она да- леко выходит за ее пределы, тем более, что описание процедуры аффато- мии в XLVI титуле Салической Правды не содержит никаких данных ни о социально-экономическом положении дарителя, ни о характере передаваемого им имущества. 3 Любопытно, что даритель пока еще сохраняет право частичного рас- поряжения уступленной им в силу акта дарения недвижимой собствен- ностью (право ее продажи и закладывания), и это отличает последствия дарения «in die obitus» от прекария (несмотря на несомненные черты формально-юридического сходства и на общность терминологии). Тем не менее будущее этой формы дарения ясно: ее развитие пойдет именно в направлении к прекарию, и мы имеем даже возможность проследить ход этого развития и фиксировать его конечный этап. Прежде всего тра- дент, совершающий дарение по этой форме, лишается не только права повторного дарения из состава подаренного имущества, но и права его продажи и отдачи в залог, т. е. всяких прав распоряжения им. Затем ему предоставляется возможность сделаться прекаристом, т. е. сохранить за собою пользование земельным участком ценою отказа от собственности на него. Это произошло при Карле Великом. Комментарий XI века к § 173 эдикта Ротари поясняет, что разрешение на продажу и залог педви- 1 Ro., § 173: Si quis res -..i.n alii thingaverit, et dixerit ш ipso thinx lidinlaib idest quo 1 in die pbilus sui reliqiieriI: noa dispergat res suas po-dea doloso animo, nisi frualur eas enm ratio.ie. El. м tales ei evenerit necessitas, ut terra cuin mancipia aut sine mancipia vindere aut. locum pigiieris poncre debeat, dicat prius iili Cui thingavit: «Ecce vedis, quia necessitate conpulsus res istas vado dare; si libi vedetur, subveni mihi et res istas conset vo in tuain proprietalein. Tunc si noluerit subvenire, quod alii dederit. sit illi stabilem et firmum, qui acceperit». 2 Правда, в § 173 речь идет не о вторичном дарении, а о продаже и залоге ранее подаренного, но все же и в этом можно усматривать некоторое нарушение общего правила. > 3 Весь титул «De aefatmire» (tit. XLVI) Салической Правды заполнен изображе- нием самой процедуры, в то время как в эдикте Ротари гораздо яснее выступает ее социально-экономическое содержание.
Понятие свободы в эдикте Ротари 103 жимости, которые дает дарителю заключительная фраза этого параграфа, уже отменено Геристальским капитулом Карла Великого от 779 г.1 § 78 этого капитулярия гласит следующее: [Даритель-лангобард] «не сохраняет за собою права продавать и отчуждать подаренное им иму- щество, как это принято было раньше», но «после того как он однажды подарил кому-нибудь что-либо из своего имущества, Он не имеет права совершать новое дарение из состава того, что входило в первое»; «но если он захочет приобрести право пользования им (usumfructum), то он может владеть переданной им собственностью в течение установленного срока на основе прекария».1 2 Здесь ясно виден переход от дарения «lidinlaib» (in die obitus sui) через ряд промежуточных ступеней к «precaria oblata». К числу малоимущих дарителей мог, вероятно, принадлежать и тот либертин-nfulcfree», который передавал свое имущество при помощи процедуры«ande gauvere или ari-gauvere», ибо он сохранял еще свою зави- симость от патрона, что явствует из права этого последнего на часть вы- морочного имущества либертина.3 Однако, как увидим ниже, у такого «fulcfree» были и иные возможности улучшить свое благосостояние, более действительные, чем совершение дарственных (в сущности весьма невы- годных) актов. Некоторые из таких «fulcfree», приобретавших неполную свободу путем отпуска на волю, могли впоследствии становиться людьми более состоятельными, чем многие полноправные свободные, подвергавшиеся разорению. Однако среди свободных лангобардов, обозначаемых термином «liberi homines», встречаются дарители совсем иного типа, чем те, которые фи- гурируют в дарениях с сохранением пожизненного пользования или с получением «launegild». Так, патрон выступает в качестве дарителя в пользу .своего вольно- отпущенника — «fulcfree», причем в случае бездетности последнего все подаренное ему возвращается патрону, если только патрон не предоставил либертину право свободного распоряжения объектами дарения.4 Мало того, дарителями и в пользу вольноотпущенников — «fulcfree», и в пользу свободнорожденных лангобардов («liberi homines») могут быть и приви- легированные люди — герцоги (duces), агенты королевской власти (indi- ces), и, наконец, такие частные лица, под властью которых состоят 8ави- спмые люди, оказывающие им послушание («obsequium»). К числу таких 1 Liber legis Langobardorum Papiensis, ed. Rothari, § 173. Expositio: In hoc quod dicit: «si noluerit ei subvenire, quod alii dederit, sit illi stabile et firmum qui accepit», rupta est a capitulo Caroli quod est: «Si1 quis langobardus statum humane fragilitatis precogilans» etc. (Mon. Germ., Leges, t. IV, in folio, p. 329). 2 Capitulare anno undecimo regnante Domno nostro Carolo gloriosissimo rege. Cap. 78...: «non reservet sibi potestatem eandem rem vendendi aut alienandi sicut antea fieri solebat», «sed postquam de rebus suis unam traditionem fecerit, aliain de ipsis rebus faciendi nullani poleslatem habeat, — ifa tamen, ut usumfructum si voluerit habere per precariam res traditas in ternpus diffinitum [praefinitum] possidendi sit concessa facultas» (Mon. Genu., Leges, t. IV, in folio, p. 502). Смешение запрета продавать подаренное с запрещением вновь дарить его другому лицу, которое имеет место в цити- рованном нами тексте капитулярия, подтверждает высказанную нами выше мысль, что разрешение продавать подаренное имущество, предоставляемое дарителю § 173 эдикта Ротари, противоречит запрету повторного дарения, установленному в силу § 174. ' . а Ro., § 225: «Alias vero res, si ut dictum est, heredes [libertus, qui fulcfree factus est. —A. H.] non derelinquerit aut se vivo non iudicaverit, patronus succedat, sicut parenti suo.» * Ro., § 225: «Nam quantum de res benefactor! suo per donum habuit, si eas non oblegaverit in libertatem, ad ipsum patronum aut ad heredes eius revertantur. Cp. глоссу XI века: «obligavit in libertate, scilicet dominus, id est colligavit infra libertatem» ,(Mon. Germ., Leges, t. IV in folio., p. 353).
.104 <4. И. Неусыхий людей, находящихся под чьей-либо частной властью, могли принадле- жать не только вольноотпущенники, но и свободные цо рождению. Это свидетельствует о развитии патроната и коммендации в лангобардском обществе времен Ротари. А так как одновременно с этим идет рост дру- жинных отношений и их превращение в бенефпцпальные, то термины «obsequium» и «gasindium» сопоставляются друг с другом, а иногда употре- бляются один вместо другого: в эдикте встречаются такие обороты речи, как «gasindium ducis aut privatorum hominum obsequium»,1 и в то же время «obsequium regis aut iudicis».1 2 На службе у короля и его агентов, у герцогов и частных лиц и вольно- отпущенник, и свободный («liber>>) могли приобрести некое имущество в виде предоставляемого пм в дар владения. Фактически оно, может быть, представляло собою лишь их долю в том, что присваивалось ими раз- ными путями совместно с их патронами, но выделение этой доли в инди- видуальное владение такого коммендировавшегося человека облекалось в форму дарения (donum) и знаменовало переход от общности имущества дружинников и вождя дружины к пожалованиям его составных частей в индивидуальное пользование. Если вольноотпущенник, ставший «fulcfree», но не «haamund», приобретал что-либо в виде дарения в дру- жине герцога или на службе у частных лиц, то после его смерти приоб- ретенное им, в случае отсутствия прямых наследников, возвращалось дарителю. 3 Это правило, невидимому, не распространялось па свобод- ных. По крайней мере, в соответствующем тексте эдикта пет никаких прямых указаний на этот счет. 4 Зато эдикт подчеркивает, что имущество, приобретенное на королевской службе (или на службе у должностных лиц короля) одним из братьев, оставшихся в общем доме после смерти их отца, становится его индивидуальным владением, без всяких прав на него со стороны других братьев. 5 Отсутствие оговорки о судьбе приобре- тенного таким образом владения после смерти получившего его лица и о его возвращении королю или его агенту в качестве дарителей указы- вает на то, что эдикт имеет здесь в виду так называемое «безусловное пожалование» свободному человеку (братья, о которых здесь идет речь,— конечно, свободные), причем это пожалованпе формально является воз- награждением за уже совершенную им службу. 6 Пожалование произ- водит король или его должностное лицо. Иной характер ноепт срочное условное пожалование свободному ланго- барду со стороны’ герцога или частного лица — тоже свободного чело- века, пожалованпе, которое становится недействительным в случае пере- мены получателем места жительства, и связанного с этим прекращения службы. Текст, упоминающий этот вид пожалования, гласит следующее: «Пусть каждый свободный человек имеет право переселяться (migrare) со своими чадами и домочадцами (cum fara sua) в пределах нашего коро- левства, куда ему угодно, но с разрешения короля; если же ему предо- ставил что-либо в качестве дарения герцог или какой-либо свободный человек («quicuinque liber homo») и он не захотел оставаться ни с ним,. 1 Ro., § 225. 2 Ro., § 167. 3 Ro., § 225: «Et si aliquid in gasindio ducis aut privatonini I’.ouiinuni obsequium donurri munus conquisivit, res ad donatoreni reverlantni». (Ср. начало параграфа: «Si libertus, qui fulcfree factus est, filios derelinquerit legitimes, sunt illi heredes... Et si casu faciente sine heredes mortuus fuerit» etc.). 4 Cp. §167. 5 Ro., § 167: «Si fratres post mortem patris in casa-rommune remanserint, et unus ex ipsis in obsequium regis aut iudicis aliquas res adquesiverit, habeat sibi in antea absque portionem fratruin». 6 О безусловных пожалованиях см. также Li., § 78.
Понятие свободы в эдикте Ротари 105 ни с его наследниками, то подаренное возвращается дарителю или его наследникам». 1 Предложенный нами перевод представляет собою определенное тол- кование этого, довольно сложного по содержанию и не совсем ясного по формулировке, текста. 1 2 Толкование это сводится к следующим основ- ным положениям: 1) последняя фраза цитированного пассажа (начиная со слов: «etsi aliquas res») по смыслу не является придаточным предло- жением к первой, а представляет собою самостоятельное предложение; 2) поэтому выраженное в нем требование возврата подаренного владения дарителю в случае переселения получателя является лишь возможным, но не обязательным последствием переселения: ведь «migrans» мог и не по- лучить перед переселением никаких пожалований; 3) во всяком случае, э^о требование не представляет собою обязательного условия переселе- ния, которое следовало бы в этом смысле сопоставлять с королевским разрешением: эдикт не устанавливает двух условий, при соблюдении которых только и возможно переселение свободного человека: а) коро- левское разрешение и б) возврат пожалованного дарителю; 4) в последней фразе речь идет не об пспомещенпп герцогом переселенца, а о пожало- ваниях, которые он получил до переселения, на своей исконной родине. Наше толкование опирается на текстологические аргументы и на ряд соображений по существу. В разбираемом тексте три раза фигурирует уступительный союз «si»;., его расстановка вызывает недоумение и затемняет смысл всего пассажа; в одном из трех случаев (а именно в первом) это «si» явным образом не- уместно, и мы могли бы с полным правом ожидать, что на его месте будет поставлено «ut». С тем же основанием «ut» могло бы быть поставлено вместо «si» и во вто- ром случае. Делая эти предположения, мы не позволяем себе никаких конъектур, а лишь следуем разночтениям в разных списках нашего па- мятника. В самом деле, в двух списках эдикта Ротари «si quis» в первом случае опущено (cod. 6 и 11), а еще в одном списке во втором случае (в при- даточном предложении: «sic tamen si ei a rege data fuerit licentia») вместо «si» стоит «ut» (cod. 12). 3 В неаполитанской рукописи Павийской книги (Liber legis Langobardorum Papiensis), снабженной комментариями XI века и точно передающей тексты лангобардских законов, встречаем следующие разночтения § 177: в одном из списков этой рукописи (cod. 2) «si quis» в первом случае опущено, в других же (cod. 7, 8) перед словами «sic tamen si ei a rege» поставлена запятая, а перед фразой: «Et si ei aliquas res dux etc.» — точка, выделяющая ее в качестве самостоятельного предлон.е- ния. 4 Как видим, средневековые переписчики и редакторы текста § 177 сами колебались в понимании его синтаксической структуры, и их коле- бания шли в том же направлении, что и наши предположения. Глоссы XI века толкуют возврат подаренного дарителю в § 177 (res ad, donatorem... revertantur) следующим образом: «дарение становится не- действительным, если его условия не выполняются». 5 Вряд ли под невы- полнением этих условий глоссатор мог разуметь отказ переселяющегося 1 Ro., § 177: De homine libero ut liceat aim migrare. Si quis liber homo potestatem habeat infra dominium regni nostri cum fai> sua migrare ubi voluerit — sic tamen si ei a rege data fuerit licentia, —et si aliquas res ei dux aut quicumque liber homo donaoit, et curn eo noluerit permanere, vel cum heredes ipsius: res ad donatorem vel heredes eius revertantur. , 2 Аналогичное толкование дает Pappenheim (Launegild und Gairethinx, Breslau,. 1882, S. 3). — впрочем, не развивая свою мысль и не аргументируя ее подробно. 3 Non. Germ., Leges, t. IV, in folio, p. 41 (Leges Langobardorum, ed. Bluhme), 4 Mon. Germ., Leges, t. IV, in folio, p. 330 (Liber Papiensis, ed. Boretius). 5 Conditionaliter/lonatio irrita fieri, si tenor non adimpletur (ibid.. p. 330).
10f> <4. II. Неусыхин свободного человека оставаться долее с дарителем (cum ео noluerit perma- пеге) на новом месте, куда этот человек только что прибыл, тем более, что в этом последнем случае нельзя было бы даже и говорить об усло- вия* дарения, так как мы-имели бы здесь не дарственный акт, а испо- мещение переселенца герцогом как должностным лицом (главою округа), с наделением этого переселенца земельными владениями, необходимыми ему для ведения хозяйства и поддержания существования той «fara», с которой он переселялся.1 Поэтому естественнее предположить, что в последней фразе § 177 речь идет о пожалованиях, полученных пере- селенцем на прежнем месте жительства. 1 2 Характер этого пожалования станет нам еще яснее, если мы обратим более пристальное внимание на то, кто выступает здесь в качестве жало- вателя или дарителя. Разбираемый параграф сопоставляет в роли воз- можных дарителей герцога и свободного человека («dux aut quicumcpie liber homo»). Как могло бы иметь место такое сопоставление, если бы речь шла об испомещении переселенца герцогом как должностным лицом? Ведь, «сво- бодный человек» не имел ни права, ни возможности производить такое испомещение, а разуметь под этим «свободным человеком» в данном кон- тексте, в свою- очередь, какое-нибудь должностное лицо нет никаких оснований. С другой стороны, и герцог в § 177 вряд ли выступает с публич- но-правовыми функциями: в тех параграфах эдикта Ротари, где он фигу- рирует как носитель таковых, устанавливается его военная и судебная власть, и регулируются возникающие на этой почве взаимоотношения герцога с судебно-политическими агентами короля — гастальдами и; со свободными воинами — «exercitales».3 В § 177 нет ни малейшего намека на это: здесь Герцог рассматривается под углом зрения его частноправо- вых интересов; он, наравне с «свободным человеком», как частное лицо, может делать частные пожалования другим «свободным людям». Дари- телей § 177 следует сопоставлять с теми лицами, которые делают пожало- вания своим дружинникам или подзащитным: вспомним, что в § 225 упо- минается «gasindium ducis aut privatorum hominum obsequium», и тогда нам станет совершенно ясным, что «свободный человек» (liber homo), 1 Ср. глоссу XI в.: Cum fara id est re vel familia; fara id est generatio (Mon. Germ,. Leges, t. IV, in folio, p. 330). 2 Это предположение подтверждается и глоссой к § 175 эдикта Ротари, прямо -сопоставляющей разбираемый § 177 с взысканием-«launegild'а». Между тем, taunegild представляет собою не что иное, как фиктивное возмещение со стороны получателя дарителю в ответ на ак.т дарения; это возмещение состоит обычно из предмета незна- чительной ценности и играет роль акта, гарантирующего права получателя на облада- ние пожалованным ему объектом дарения. Даритель может и вовсе не получить «launegild» в момент дарения. Но в таком случае он имеет право потребовать от получа- теля стоимость подаренного или даже самый объект дарения, т. е. сделать дарение недействительным. (Ср. Ro., § 175 и глоссы к нему Mon. Germ. Leges, t. IV, in folio, p. 330). Это требование обозначается в § 175 эдикта Ротари словами «launegild ге- quirere», а в глоссе к нему, как «actio launehild» (ср. Pappe nheim, цит. соч., S. 6—11 и 24—27). Эта глосса указывает на то, что и в § 177 обязанность возвращать в таких случаях подаренное дарителю распространяется также и на наследников; тем самым опа подчеркивает, что речь идет в § 177 о дарении, а не об испомещении герцогом «migrans'a» на ноцом месте жите льства. Вот текст глоссы к § 175: «Hie videt.ur et in lege: «Si quis liber homo migrare voluerit» quod aelio launehild conpetit heredibns •et transit ad heredes» (Mon. Germ. I.rtges, in folio, p. 330). Данные о дарениях c «launegild» содержатся также в эдикте Ротари, § 184 и в эдикте Лиутпранда §§ 43, 54, 65, 73. а. кроме того — в жалованных грамотах вплоть до конца XI века См. J. F i с k е г. Forschungen zur Reichs-und Rechtsgeschichte Italiens», Bd. IV, Inhsbruck 1873, № 21, 35, 74, 77. Смотри также «Libro Croce» (Regesta Chartarum Italiae) A cura di Quinto Santoli; Roma 1939. № 27, № 95 (1077), № 168 (1020 год) (pp. 183, 306, 371). 3 Cp. Ro., § 6, 20, 22, 23, 25.
Понятие свободы в ^эдикте Ротари 107 совершающий дарение в § 177, и есть одно из тех «частных лиц» («privati homines»), которых имеет в виду § 225, а герцог и в том и в другом случае выступает как частный даритель, а не как лицо, наделенное государствен- ной властью. Следовательно, переселенец, фигурирующий в § 177 и тоже названный «liber homo», — человек, коммендировавшийся частному лицу или герцогу, а может быть, и состоящий в чьей-либо дружине. 1 Сопоставление с § 167, где фигурирует свободный человек «in obse- quium regis vel judicis», позволяет предполагать, что § 177 мог иметь в виду и королевского дружинника. Но если даже и отбросить это пред- положение, переселенец § 177 все же выступит перед нами, как одно из тех лиц, которые выделялись из общей массы рядовых свободных в процессе службы герцогу или привилегированным частным людям, собиравшим вокруг себя целые дружины. Этим и только этим и объясняется тот факт, что такому переселенцу дается особое королевское разрешение на пере- селение. Оно предоставляется не всякому свободному лангобарду, а лишь такому свободному, который стал чьим-либо газиндом (частного лица, герцога, а может быть, и самого- короля). « Итак, наше толкование § 177 приводит нас к следующим выводам: 1) Данный текст не имеет в виду установление общего порядка «пере- селения» (migratio), а лишь регулирует специфический частный его слу- чай — переселение газинда. 1 2 В этом смысле оно может быть сопоставлено с переселением салического франка, имеющего королевскую грамоту, 3 но не со вселением во франкскую «виллу» рядового свободного, совер- шающимся по нормам старинного обычного права. 4 2) Пожалование органически не связано с переселением: с ним свя- зано лишь вытекающее цд него требование возврата пожалованного вла- дения дарителю. 3) Один и тот же термин — «liber homo» (свободный человек) — обозна- чает здесь людей с весьма различным социальным статусом и экономи- ческим положением: патрона (дарителя) и его подзащитного (переселенца), человека состоятельного, привилегированного и зависимого. 4) Если дарения по нормам народного права (thinx с lidinlaib; дарение 45 launegild) обнаруживают тенденцию развития в сторону возникнове- ния прекария и отражают процесс разложения родо-племенных связей изнутри, содействуя образованию слоя малоимущих зависимых людей в среде свободных, то пожалования, совершаемые королем, герцогами 1 П. Г. Виноградов (цит. соч., стр. 149—150) справедливо указывает на то, что в жалованных грамотах VIII века в числе свидетелей упоминаются газинды, причем при обозначении их социальной квалификации не указано, чьи они дружин- ники — герцогские или королевские. Отсюда он делает вывод, что это — дружинники частных лиц. На наличие газиндов у частных лиц обратил внимание еще Тройа в примечании к тексту одной из изданных им грамот (748 года). Эта грамота, в которой идет речь о’вродаже двух третей владений некоего Сильверанды неаполитанскому субдиакону Петру, подписана в качестве свидетелей, между прочими, четырьмя 1 газиндами и одним арнманном. Один из этих газиндов, Троальд, обозначен как газинд частного лица: Troaldus, gasindiis donini Argus. (Cp. Troy a Storia d'Italia del medio aevo, t. IV. Codice diplomatico longobardo, pars V, p. 765, № DC XVI). 2 В этом отношении характерны разночтения в заголовке § 177. Обобщающее заглавие: «De homiiie libero nl liceat cum migrare» дает лишь один список (co-I. 3). Остальные списки заменяют его более неопределенными редакциями, в которых отсутствует указание на то, что речь идет о свободном человеке вообще-, так, в cod. 11. «de inigratione», в cod. 12: «de eo quod cuin fara migrare permissuin» («Leges l.ango- bardoruin»', ed. Biuhme, Mon. Germ., t. IV, in folio, 1868, p. 41). Впрочем, неточность заголовков в варварских правдах и частое их несоответствие содержанию глав обще- известно. 3 Ср. Lex Salica, XIV, § 4: «Si quis hominem qui migrare voluerit et de rege habuerit preceptuni et abbundivit in malum publico et aliquis contra ordinationem regis testare (Presumpserit... solidos CC culpalibis iudicelur». . 1 Cp. Lex Salica, tit. XLV (De migrantibus).
1оя _4. И. Неусыхин и патронами в пользу пх дружинников п подзащитных, т. а. дарения, связанные с ростом королевской власти и частной власти влиятельных лиц, эволюционируют от безусловного пожалования к срочному бенефи- цию 1 и отражают процесс разложения родо-племенного уклада извне под напором складывающихся феодальных отношений. Конкретным при- мером такого «разложения извне» может служить выделение приобретен- ного на службе у короля или королевского агента имущества в индиви- дуальную собственность одного из братьев, ведущих совместное хозяйство. Тем самым конкретизируется и многообразие понятия свободы в эдикте Ротари. Анализ разных видов дарений, и особенно той их категории, которая изображена в § 177, показывает нам, как тесно связано наличие •разных оттенков в понятии свободы и разных разрядов в среде рядовых свободных (liberi) с образованием различных социально-экономических групп «равноправных» свободных лангобардов: на одном полюсе этого социального слоя — малоимущие люди, коммендирующиеся патронам или превращающиеся впоследствии в прекаристов, на другом — дружин- ники, представители только еще возникающей военно-должностной знадп. Однако, процесс образования этих групп еще очень далек не только от своего завершения, но и от достаточно отчетливого оформления его признаков и последствий. И самый ход этого процесса, и его неоформлен- ность отразились и на положении того промежуточного социального слоя, который занимает особое место между рабами и свободными. Мы имеем в виду альдиев. • Их «полусвобода» — понятие почти столь же неустойчивое и много- значное, как и «свобода» лангобардских «liberi» и «fulcfree». С одной стороны, альдию присущ ряд признаков явной «несвободы». Не говоря уже о том, что альдии неоднократно сопоставляются с рабами (с сервами- министериалами и «servi rusticani»), 1 2 за проступки альдиев отвечает их господин,3 и он же получает штраф за проступки третьих лиц по отношению к его альдию;4 альдий сидит на земельном наделе, продажа которого без разрешения патрона ему категорически запре- щена.5 Правда, эдикт иногда сопоставляет альдиев и с вольноотпущен- никами,6 и некоторые отпускаемые на волю рабы переходили в резуль- тате освобождения на положение альдиев,7 однако отсюда не следует, что альдии отождествляются с вольноотпущенниками; таким образом,, это частичное их сближение друг с другом еще не аннулирует значение признаков «несвободы» альдпя. Однако, наряду с ними, альдию свой- ственны и известные элементы личной свободы. Так, альдпонка опреде- ляется в эдикте как жейщпна, рожденная свободной матерью; 8 аль- дионка, вышедшая замуж за раба, теряет свою свободу, 9 10 повидимому, в какой-то мере и в каком-то смысле принадлежавшую ей до ее заму- жества; с другой стороны, брак свободной женщины с альдием может- прп соблюдении известных условий и не привести к утере ею свободы,1С'; 1 Ср. мнение П. Г. Виноградова по атому поводу: «Право благодетеля отобрать пожалование указывает на своего рода бенефиций, обязывающий службой и отнимаю- щийся вместе с ее прекращением» (цит. соч., стр. 140). 2 Ср. Ro., § 76—102; § 126. s Ro., § 258. 4 Ro., § 28, 127: «ilominus accipiat». * Ro., § 235. * Ro., § 28, 217. 7 Ro., § 22* (4). 8 Ro., § 205: Si quis haldiam alienam, id est qui iam de matre libera nala est violen- tiam fecerit, conponat solidos quadraginta. ’ Ro., § 217: Si haldia aut liberta in casa aliena intraverit et servuin tulerit, liber- tatem suam amiltat. 10 Ro., § 216 (libera id est Ги1сйеа);дюдробный разбор этого параграфа см. выше.
Понятие свободы в эдикте Ротари 109 в то время как женитьба раба на свободной либо грозит ей смертью от руки ее родных, либо карается превращением ее в королевскую рабыню;1 кроме того, альдий имел в своем пользовании не только земельный надел, но и рабов; 1 2 стоимость личности альдия выше стоимости раба,3 а штрафы за увечья, причиненные альдию, подвержены индивидуальным колеба- ниям, 4 напоминающим колебания вергельда свободных лангобардов. Тем не менее эти признаки «свободы», свойственные альдию, все же не ставят его на одну ступень даже с тем «fulcfree», который приобрел неполную свободу путем отпуска на волю и не стал независимым («haamund») от патрона. Это явствует не только из того, что эдикт разли- чает освобождение раба с превращением его в «fulcfree», но не в «haamund» от отпуска раба на положение альдия, 5 но также и из наличия у такого •«fulcfree» значительно больших прав в сфере распоряжения своим иму- ществом и владением, чем у альдия. Альдий, в сущности, лишен всякого права распоряжения таковым без разрешения патрона, в то время как либертин-efulcfrce» имеет право делать дарения. 6 Это разграничение альдия и низшей категории «fulcfree'» указывает на то, что в тех случаях, когда ре'гь идет о «свободе» альдия, имеется в виду противопоставление каких-то особенностей его статуса полной «несвободе» раба, т. е. подразу- мевается в сущности не свобода, а полусвобода. Однако такая трактовка «свободы» альдия (как антитезы к несвободе раба) объясняет лишь указание эдикта на утерю альдионкой «свободы» в результате ее брака с рабом, 7 но не дает исчерпывающего объяснения общего определения альдионки, как женщины рожденной свободной ма- терью, тем более что в том контексте, в котором находится это определе- ние, нет речи о рабах. Даже более того: в параграфе, непосредственно следующем за тем, который содержит указанное определение, с альдион- кой сопоставляется не рабыня, а вольноотпущенница, причем один и тот же проступок по отношению к обеим карается во втором случае вдвое меньшим штрафом. Самая формулировка постановлений обоих парагра- фов обнаруживает явный параллелизм: «Если кто изнасилует чужую -алъдионку^ т. е. женщину, рожденную свободной матерью, должен упла- тить сорок солидов». 8 «Если кто изнасилует чужую вольноотпущенницу, т. е. лицо, отпущенное на свободу, должен уплатить 20 солидов».9 Пояс- нение терминов «альдионка» и «liberta» каждый раз особым придаточным предложением, начинающимся с «id est» («то-есть»Д на первый взгляд как будто исключает возможность того предположения, что под альдион- кой, рожденной свободной матерью, подразумевается лишь представи- тельница какой-то категории внутри альдионата, и говорит в пользу того, что перед нами действительно — общее определение. Ибо социальный статус альдионки и вольноотпущенницы в этих текстах равным образом опре- деляется их происхождением, и при этом для альдионки ее рождение от сво- бодной матери является таким же конститутивным признаком, как для 1 Ro., § 221. 2 Отпускать этих рабов на волю альдию без разрешения патрона было запрещено ,(Ro., § 235). О наличии рабов v альдия см. также § 219. ' 3 Ro., § 129—136. “ * 1 Ro., § 81: «medletatem pretii ipsius quod adpretiatus fuerit». 6 Ro., § 224: «Item qui haldiam facere voluerit, non illi dit quattuor vias». 6 Ro., § 235: «Non liceat haldius cuiuscumque, qui haamund factus non est, sine voluntati pafroni sui terra vendere sed neque liberum dimittere». Cp. § 225, согласно которому «libertus qui fulcfree factus est» имеет право делать дарения «ande-gauvere et arigauvere secundum legem langobardorum». ’ Ro., § 217. 8 Ro , § 205: «...haldiam alienam, id est, qui iam de matre libera nata est...» • Ro., §”206: «De liberta violentata: Si quis libertam alienam, id est ipsa persona, • qui libera dimissa est, violentia fecerit, conponat solidos vigenti».
11<> .1. II. Пеусыхин вольноотпущенницы — акт освобождения. И, однако, несмотря па эти формальные соображения текстологического свойства, разбираемое опре- деление альдионки все же может быть вполне понято лишь как указание на наличие внутри альдионата, если не юридически оформленных кате- горий и групп, то каких-то оттенков и градаций. Ведь, по существу, альдионка, «рожденная свободной матерью», могла произойти лишь от брака альдия со свободной, так как браки рабов со свободными жен- щинами были запрещены, 1 а дочь от брака альдия с альдионкой не могла бы быть обозначена, как рожденная свободной матерью (если только эдикт не отождествил в данном случае ее мать-альдионку со сво- бодной, что совершенно невероятно ввиду определенности правового положения альдионата, как промежуточного социального слоя между рабами и свободными, нередко сопоставляемого с темп и другими, но никогда с ними не смешиваемого). И действительно, эдикт (в уже разоб- ранном выше § 216) отдельно трактует последствия брака альдия со сво- бодной женщиной, причем из установления тех условий, на которых такая женщина и ее дети могут сохранить свободу, явствует,.что при их несоблюдении ее потомки становятся альдиями. Весьма возможно, что § 205 и имеет в виду дочь подобной свободной женщины, вышедшей замуж за альдия и не порвавшей после смерти мужа связи с его домом и хозяй- ством, а потому продолжавшей оставаться под мундиумом патрона ее покойного мужа, в'силу чего ее дети становились альдиями. А общность определенпя статуса альдионки в § 205 может быть отнесена за счет весьма частой неточности эдикта в дефинициях и обобщающих социальных ха- рактеристиках, — тем более, что в § 216 свободные (liberi) резко отгра- ничены от альдпев. Любопытно, что в обоих случаях, когда понятие сво- боды прямо прилагается к альдпям, имеются в виду именно женщины, а так как в одном из них (§ 217) идет речь о неравных браках (о женитьбе раба на альдионке), то, может быть и в другом (§ 205) подразумеваются последствия неравных браков (т. е. жейитьбы альдия на свободной, пре- вращающей, при известных условиях, дочь от такого брака в альдиопку). 1 2 Если принять это толкование, то разница штрафов за изнасилование такой альдионки и изнасилование вольноотпущенницы указывает на то, что альдионка, рожденная от брака альдия со свободной, выше вольно- отпущенницы, — хотя в общей форме эдикт определяет альдиев, как стоящих ниже лпбертинов-cfulcfree» (см. § 224), а в некоторых текстах прямо приравнивает альдпев к вольноотпущенникам: в частности, как раз там, где идет речь о «потере свободы» альдионкой, выходящей замуж за раба, она и поставлена рядом с вольноотпущенницей, 3 которая тоже* 1 Ro., § 221. ’ Заслуживает быть отмеченным то обстоятельство, что термин «fulcfree» в сочета- нии с «liber» тоже прилагается в эдикте лишь к женщинам (§§ 216, 257). Это объяс- няется, невидимому, стремлением эдикта подчеркнуть исконность свободы обознача- емых этими терминами женщин, их положение, как свободнорожденных, полноправ- ных свободных. Такое стремление вполне понятно в эпоху бурно идущего процесса слияния различных промежуточных социальных групп с некоторыми слоями свобод- ных, — процесса, выражавшегося, между прочим, и в распространенности смешан- ных браков. Подобные браки заключались не только между альдиями и свободными; нередки и случаи женитьбы свободных мужчин на рабынях с правом последующего освобождения этих рабынь, что давало свободу и их потомству, которое при отсут- ствии акта освобождении их матери наследовало ее рабское состонние (§ 156; 222), — если только отец не отпускал на волю своих детей от рабыни (§ 156). В такой социаль- ной обстановке очень важно было строго различать женщину, свободную по рождению, т. е. происходящую от свободного отца и свободной матери, и женщину, рожденную свободной матерью, но полусвободным отцом- альдием или получившую свободу путем ее отпуска на волю ее свободным мужем> и, наконец, дочь такой либертинки о г ее брака со свободным. 3 Ro., § 217: Si haldia aut liberta servum tulerlt.
Понятие свободы в эдикте Ротари 111 имеет некую «свободу» и может ее потерять... Все это рисует нам пестроту «полусвободы» альдия и лишний раз подтверждает нашу мысль о много- значности йонятия свободы. О том же свидетельствует и возможность превращения альдия в «haamund»1 путем его отпуска на волю или, если угодно, — перевода его в высшее состояние свободы. Интересно, что патрон альдия упоми- нается только в том тексте, который запрещает альдию, пока он не стал, «haamund», продавать землю с сидящими на ней рабами без разрешения этого патрона; во всех остальных случаях речь идет о господине альдия («dominus»), и альдий рассматривается, как принадлежащий ему человек (ср. такие часто встречающиеся обороты речи, как «чужой альдий» — наравне с «чужим рабом», — «чей-либо альдий», «тот, кому принадлежит альдий»), 1 2 между тем как господин вольноотпущенника назван его «патро- ном» и «благодетелем» в двух случаях из четырех, 3 где он вообще упо- мянут. Это указывает на более тесную связь альдия со своим господином; да это и понятно: ведь, «libertus» — раб, превращенный актом отпуска на волю в «fulcfree», т. е. в человека, который приобрел некую свободу у своего господина, изменил свое правовое положение, а у альдия оно остается неизменным. После того, как бывший раб становится вольно- отпущенником, его господин становится его патроном; альдий же был и остался «полусвободным» по рождению, зависимым человеком. Это — зависимый, держатель (недаром именно таковым рисует его и § 235 эдикта Ротари, и глосса XI века); 4 поземельная его зависимость уже давно перешагнула за ту черту, по направлению к которой начинает эволю- ционировать поземельная зависимость разоряющегося свободного (li- ber) — будущего прекариста. Этому соответствует и личный социально- правовой статус альдия. Альдионат, как и литство, — исконный социальный институт, распро- страненный у всех древне-германских племен. Поэтому «полусвобода» альдия, как состояние, промежуточное между рабством и свободой, пер- воначально, повидимому, характеризовала личное правовое положение членов данного социального слоя и в этом смысле отличалась известной определенностью. В родо-племенном обществе такие понятия, как «сво- бода», «полусвобода» и рабство, были ясны всем и каждому; свобода счи- талась нормой, полусвобода и рабство рассматривались, как уклонение от нее; это было естественно в эпоху господства такого уклада, при ко- тором подавляющее большинство членов племени состояло из полно- правных свободных по рождению людей. Такой же естественной чертой данного уклада была и большая или меньшая определенность в пони- мании этих уклонений. Процесс социального расслоения начал услож- нять отношения, отчасти передвигая и стирая грани между разными социальными слоями, а отчасти диференцируя их состав и внося града- ции как в понятие свободы, так и в понятие полусвободы. Однако, этот процесс во времена эдикта Ротари далеко еще не закончился; отсюда — пестрота оттенков в каждом из этих понятий. 1 Ro., § 235. 2 Ro., § 28, 127, 217, 258 («dominus» альдия); § 77—102 («haldius aliening», наравне c «servus ministeralis»), § 216, 235 («haldius cuiuscumque»); § 216 («ille cuius haldius fuit»). a Cp. «dominus» в § 28, 217; '«patronus» и «benefactor» в § 225; «dominus et bene- factor» — в § 226, где устанавливается общее правило относительно вависимости- вольноотпущенников от их патронов: «Omnes liberti qui a dominis suis langobardis libertatem meruerint, legibus dominorum etbenefactoribus suis vivere debeant, secundum qualiter a dominis suis propriis eis concessum fuerit. .О либертинах см. также Ro., § 206, 218. ( 4 Ср. глоссу к § 23 эдикта Лиутпранда: aldionem id est qui censum capitis dat. Liber legis Langobardorum Papiensis, Mon. Germ., Leges, t.IV, in folio, p. 418.)
112’ .4. 11. Неусыхин И все же эти понятия изменялись медленнее, чем скрывавшиеся под ними реальные отношения; поэтому и самые пх оттенки, хоть и созданные ходрм этих изменений, недостаточно отчетливо отражают результаты этих последних. Они лишь указывают направление развития, но не всегда .фиксируют его последствия', в некотором смысле от них веет стариной. Так, при всей многозначности понятия «liber» в эдикте отсутствуют осо- бые термины для обозначения столь различных социальных категорий, как рядовые свободные и знать (родовая и служилая): * 1 понятие знат- ности входит в понятие свободы; поэтому в эдикте и нет термина «nobiles». Но с другой стороны ц разоряющиеся свободные, все более приближаю- щиеся к альдиям и рабам по своему фактическому положению, термино- логически не выделены в эдикте из общей массы свободных. «Свобода» каждой из этих групп, весьма различная на деле, объединяется и покры- вается общим понятием «свободы» (libertas). Самое многообразие оттен- ков этого понятия отличается неопределенностью не только в силу не- оформленности действительных социальных различий, но и в силу неко- торого несоответствия изменения понятий ходу развития социальных отношений. Градации и оттенки в понятии «libertas» далеко не столь конкретны, как реальные различия между разными социальными группами внутри общей массы «liberi» и между отдельными свободными. Но даже наличие двух терминов для обозначения «свободы» — fulcfree» и «liber» — и двой- ственность первого из них все еще не исчерпывает реальной сложности и пестроты социального уклада лангобардского общества времен Ротари, хотя дает чрезвычайно важное указание на основное направление его развития. Резюмируя все вышеизложенное, мы можем наметить три важнейших этапа его эволюции и — соответствовавших ей в известной мере, хотя и отстававших от нее — изменений понятия свободы. В эпоху господства родового быта «свобода» была естественным состоянием большинства .членов племени и противополагалась лишь «несвободе» рабов; отсюда — .однородность понятия свободы. «Свободный человек» и «лангобард» были .синонимами. Промежуточные слои — вольноотпущенники и альдии — не играли большой роли в социальной структуре общества. Знатные выделялись из среды свободных лишь как родовитые люди. На втором •этапе начинается разложенпе родового строя изнутри, и дальнейший ход этого процесса приводит к возникновению неравенства в среде сво- .бодных, 2 к увеличению числа вольноотпущенников и альдиев. Однако, это неравенство еще не раскалывает общую массу свободных на столь резко очерченные социальные группы, которые можно было бы назвать различными классами, выделившимися из этой массы, хотя оно и создает .предпосылки классообразования. В соответствии с этим нет еще и офор- мленных групп с различным правовым статусом внутри свободных. Но уже начальная стадия расслоения в их среде создает различные оТтенки в понимании «свободы». Это понятие усложняется и дифферен- цируется, тем более, что оно начинает противополагаться не только «не- .свободе» рабов, но и «полусвободе» альдиев и вольноотпущенников, а иногда и сопоставляется с этой последней. Возникает потребность в раз- личении разных степеней свободы; отсюда разграничение положения свободных сообразно их знатности, родовитости, достоинству (in angar- 1 Термин «газинд» далеко не покрывает собою всей пестроты различных групп .складывающейся военно-должностной знати (дружинников короля, герцогов, частных лиц и разнрго рода подзащитных, коммендировавшихся этим последним). 1 Иерехрд к этому этапу Отражен в той картине древнегерманско^о общества, ,кртррую рисует Тацит.
Понятие свободы а эдикте Ротари 113 gattungi, id est secundum nobilitatem, generositatem, qualitatem perso- nae), — а вместе с тем и применение исконного древне-германского тер- мина для обозначения «свободы» — «fulcfree» наряду с латинским, а также и двойственность самого этого термина. И тем не менее «знатность» не выделяется особо, а включается в понятие «свободы». Это объясняется повпдхшому, тем, что старая родовая знать уже теряет свой былой вес, а новая еще не успела сложиться. Но бурно идущий процесс разложения родо-племенных отношений извне, — ускоренный и в значительной мере вызванный поселением лангобардов в Италии и связанным с этим ростом рабовладения с одной стороны, дружинного строя, герцогской и королевской власти — с дру- гой, — ломает прежние социальные рамки и приводит к третьей стадии намеченной эволюции. Она характеризуется усилением имущественного неравенства, осо- бенно в сфере землевладения, мобилизацией земельной собственности (вспомним разные виды земельных дарений и пожалований) и успехами процесса классообразования. Идет быстрое размывание некогда столь широкого слоя полноправных свободных; низшие его группы все теснее сближаются по своему социально- экономическому положению с альдиями, вольноотпущенниками и рабами, высшие превращаются в газиндов короля, герцогов и частных лиц. Растут и широко распространяются патронат и коммендация, создаются пред- посылки прекария и бенефиция. Намечается двухсторонний процесс слияния промежуточных слоев (альдпев, либелляриев, вольноотпущенников) с разоряющимися сво- бодными в одни класс будущих зависимых держателей и формирования новой воепно-должностпой знати. Однако, этот процесс скорее наметился, чем оформился. В лангобардском обществе эпохи Ротари тенденция в сто- рону развития феодального строя еще не разрушила окончательно преж- ние родо-племенные отношения, но внесла крайнюю пестроту в социаль- ный уклад лангобардского королевства. Поэтому понятие «свободы» на этом третьем этапе становится все более многозначным и широким, включая в себя и прежнюю «знатность» «родовитого» лангобарда, и новую «привилегированность», королевского слуги или герцогского газинда, и фактическое неполноправие малоиму- щего свободного. То понятие свободы, которое было свойственно родоплеменному об- ществу, в этой обстановке теряет не только свой прежний смысл, но и свой raison d’etre, меняет свое конкретное содержание, как бы взры- вается изнутри. И все-таки оно еще сохраняется. Только на его место все более и более подставляется новая концепция этого понятия, харак- терная для складывающихся феодальных отношений: «свобода» начинает все более отождествляться с независимостью от патрона-землевладельца. Эволюция термина «fulcfree» и его перенесение на вольноотпущенников иллюстрирует переход к этому новому пониманию «свободы». 1 Но его торжество лишь подготовляется. 1 Недаром глосса XI века к § 224 эдикта Ротари поясняет текст: «item qui fulcfree fecerit, et quattuor vias ei dederit, et haamund a se, id est extraneum, non fecerit», etc. следующим образом: «Нас sola libertate, id est fulcfreal [очевидно, без _ «haamund» A. H.] utimur modo in presenti tempore» (Liber legis Langobardorum Papiensis, Mon. Germ., Leges, t. IV, in folio, 1868; p. 352).
А. А. ФОРТУНАТОВ К ВОПРОСУ О СУДЬБЕ ЛАТИНСКОЙ ОБРАЗОВАННОСТИ В ВАРВАРСКИХ КОРОЛЕВСТВАХ (По трактатам Виргилия Марона Грамматика) Вопрос о судьбе латинской образованности в варварских королев- ствах — тема чрезвычайно широкая. Но в данной работе она трактуется на узко конкретном материале — в применении лишь к небольшому уголку Западной Европы и на основе двух трактатов одного лишь ав- тора — Виргилия Марона Грамматика. Тема эта не новая: ею интересовались еще в эпоху Возрождения. Но в данной работе делается попытка подойти к ней несколько по-новому, на основе мало использованного материала. Правда, Виргилий Марон Грамматик открыт для науки уже более 110 лет тому назад, о нем имеется кое-какая литература, и он выдержал два издания. Но все же он далеко не до конца использован: литература о нем разбросана в разных весьма специальных изданиях, частью представляющих даже редкость; инте- ресовались им преимущественно немецкие и французские филологи и отчасти — историки литературы; ни историки, ни историки педагогики его не знают (а для последних он — сущий клад!). Наконец, в русской ученой литературе он совершенно неизвестен. Единственный случай, когда удалось найти его имя в книге на русском языке, относится к пе- реводной литературе, но и там ему посвящено лишь несколько строк, притом вызывающих возражения (Вандриес. «Язык. Лингвистическое введение в историю», перевод с французского, М., 1937, стр. 236). Тема эта узко-академическая. Но в настоящее время она приобретает некоторый элемент актуальности. Она дает дополнительные данные для опровержения попыток извращения истории фашистами. Известно, что еще до войны была выдвинута Допшем концепция близости древних гер- манцев к римлянам по степени их культурного развития. С приходом Гитлера к власти это утверждение было доведено до крайних выводов, и был дан приказ по германской школе: вырвать с корнем «вредное» утверждение, будто германцы, разрушившие Римскую империю, были варвары. Данная работа не ставит своей задачей полемику с фашистскими фаль- сификаторами. Но все же факты останутся фактами. И эти факты говорят подчас красноречивее всцкой словесной полемики. Перед нами юг Галлии, вернее сказать — северный склон Пиренеев. Недалеко отсюда, в Бурдигале (т. е. в Бордо), жил известный римский поэт Авсоний (310—393). Среди его творений имеется сборник стихотворе- ний о профессорах бордосских школ, из среды которых вышел он сам. «Эти стихотворения интересны как показатель цветущей школьной куль- туры в Южной Галлии», — говорит с полным основанием покойный
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 115 академик М. М. Покровский («История Римской литературы», М. — Л., 1942 стр. 376). Южная Галлия славилась своими школами. Интеллигенция Бурдигалы и Толосы (Тулуза) жила интеллектуально-поэтическими инте- ресами, отлично знала римскую и греческую классическую литературу. Взглянем примерно на те же места спустя 100 или 150 лет после Авсо- ния. Мы попрежнему найдем здесь школы и многочисленных преподава- телей, занятых литературной работой. Но... насколько же отличается это сообщество риторов, грамматиков и поэтов от среды, воспетой Авсо- нием! В чем причина? Прежде всего в том, что с 419 года эти области были отторгнуты от Римской империи и вошли в состав Вестготского королевства, первого из возникших варварских королевств, а перед тем через них прошли полчища вандалов и свевов. Варваризация дает себя знать очень наглядно. Изучаемый нами автор, называющий сам себя Виргилием Мароном и являющийся профессиональным преподавателем грамматики, дает нам исключительные по яркости и выпуклости картины этой варваризации. Его данные во многом пополняют наши сведения и по истории школы на рубеже отмирающего античного мира и нарождаю- щегося средневековья, и по истории литературы, и по истории порчи латинского языка. Анализ его произведений позволяет здесь выдвинуть новые проблемы и пересмотреть прежнее решение некоторых старых. Все это нам представляется достаточным основанием для изучения Виргилия Марона Грамматика. I. ВИРГИЛИЯ МАРОН ГРАММАТИК И ЕГО ТРАКТАТЫ «Et si quis de aquitanis parvum dedicerit grammaticam, mox putat se esse Virgilium». («И если кто-нибудь из аквитанцев немного выучит грамматику, тотчас мнит себя Виргилием».) (Из писем Адемара. 9 1 Колоритная, но во многом странная фигура на грани античного мира и раннего средневековья. Многое в нем загадка: когда он жил? Об этом спорят. Шарлатан ли он, «глупейший из грамматиков» 1 2 или же «единствен- ный оригинальный грамматик средних веков»? 3 Любопытно, что для каждой из этих трех оценок он дал некоторые поводы и основания. Несомненно одно: его трактаты дают интересные (и во многом — един- ственные) данные о судьбе античной культуры в обстановке «варварских королевств» на развалинах Римской империи. «Из мрака долгого забвенья» его извлек Анжело Маи (Angelo Mai), библиотекарь Ватикана и позднее — кардинал. Маи опубликовал в 5-м томе своего собрания «Классических авторов, изданных по ватиканским кодексам» («Classici auctores, е Vaticanis codicibus editi», t. V, 1833) два трактата по грамматике, отнесенные им к концу VI века н. э. В рукописи, найденной им в Неаполе (Codex Neapolitanus, N IV А 34) трактаты названы: 1. Virgilii Maronis opus grammaticum de octo partibus in octo epistolis. 2. Eiusdem Virgilii Maronis Epitomae satis ampla et distincta (т. e. «Вир- гилия Марона грамматический труд о восьми частях речи в восьми пись- мах» и «Того же Виргилия Марона извлечение, достаточно полное и под- разделенное на части»). Заголовки более поздние, чем рукопись и, оче- 1 Адемар — автор XI в.; Mon. Germ. SS, t. IV. 2 К е i 1. De quibusdam grammaticis latinis infimae aetatis, 1868. 8 Com p are 11 i. Virgil im Mittelalter, 1875.
116 А. А. Фортунатов видно, принадлежат архивным работникам; в самой же рукописи перед первым трактатом — заголовок красного цвета «Incipit praefatio Ма- rofiis» (начинается предисловие Марона), а перед вторым — «In nomine Dei p&tris Maronis Virgilii ordiuntur epitomae» (Во имя бога отца начи- наются извлечения Марона Впргилпя); дальше озаглавлена каждая глава. Анжело Маи снабдил издание своим обстоятельным исследованием, в ко- тором установил, что на грани VI и VII вв. н. э. (приблизительно!) дей- ствительно существовал такой писатель. Дальнейшие поиски и исследования 1 немецких и французских фило- логов (Кишра, Озанн, Озанам, Хаген, Кейль, Хюмер, Коллиньон) от- крыли новые фрагменты и варианты текста нашего автора, установили случаи, когда наш автор цитировался средневековыми писателями; выяс- нили ряд всплывших вопросов, но разошлись в определении времени его жизни (от V века до эпохи Каролингов включительно) п о его значении для науки. 1 2 80-ые годы XIX века — время наибольшего внимания к Виргинию Марону Грамматику, но это внимание не шло дальше узкого круга спе- циалистов. Даже такой обстоятельный автор, как Эберт, не уделил ему места в 1-м томе своей истории средневековой литературы (Ebert. «Allgemeine Geschichte der Litteratur des Mittelalters im Abendlande», I—III, 1874—1880). Исключение составляет Озанам, посвятивший ему ряд страниц в «Истории христианской цивилизации у франков». 3 Между тем, встала необходимость нового издания. Издание Маи было неполным: он издал полностью «Письма о восьми частях речи», a «Epitomae» («Извле- чения») не успел полностью переписать в бытность свою в Неаполе и издал с сокращениями; кроме того, при издании текста Виргилия Ма- рона Грамматика он стремился исправлять то, что считал орфографиче- скими ошибками переписчиков. Между тем, исследования (особенно — Хюмера) показали, что здесь мы во многих случаях имеем дело с своеоб- разием языка нашего автора и что в этом-то своеобразии и заключается интерес. Маи работал над подготовкой нового издания, но, не закончив его, умер (1854). Подготовленная им к печати для нового издания часть текста Виргплпя Марона Грамматика позднее была издана в добавлениях к его трудам. 4 5 Задачу нового издания взял на себя венский филолог Иоганн Хюмер и выполнил ее с большой тщательностью. В 1886 году в Лейпциге в издательстве знаменитого Тейбнера вышла небольшая книжка — «Virgilii Maronis Grammatici opera. Edidit lohannes Huemer», сделавшая возможной научную работу над Виргплием Мароном Грам- матиком по печатному изданию источника. Маленькая книжка стоила издателю ряда лет египетского труда. Б Хюмер использовал рукописи: 1 Библиографию см. Т е u f f е 1. Geschichte der romischen Litteratur, 6 Aufl. bearb. von Kroll, B<1. 1, 1916. 2 Выяснилось, что еще до издания Angelo Mai был опубликован фрагмент из псевдо-Виргилия в так называемом Лейденском кодексе, изданном Линдеманном. Но Линдеманн не понял многого в публикуемом тексте и считал, что отрывок при- надлежит какому-то Виргплию Помпею. Об этом см. О z a n п. Beilriige ziir griechi- schen und romischen Litteraturgeschichte. Об издании Линдеманна он сказал: «Здесь столько же ошибок, сколько слов». 8 О z a n a m. La civilisation chretienne chez les Francs. Paris, 1849, также в 4-м томе его «Oeuvres completes de A. F. Ozanam», 1872. 4 «Appendix ad opera A. Maio edita», 1871. —Этого-издания мне иметь в руках не удалось. 5 Все ссылки на текст автора в этой статье даются по изданию Хюмера. Ссылки на 1-е издание Mai оговариваются особо, там, где они нужны. Необходимо указать более раннюю работу Хюмера «Die Epitomae des Grammatikers Virgilius Maro nach dem Fragmentum Vindaboneuse 19556», помещенную в «Sitzungsberichte der phil. hist. Classe der Kais. Academie der Wissenschaften», Bd. XCIX, Wien, 1882.
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 117 1) Неаполитанскую, 2) Парижскую (Парижский кодекс 13 026 из Кор- бейского монастыря), 3) Венский фрагмент 19 556, 4) Fragmentum Ange- licum, 5) фрагмент из Монпелье, 6) Миланский фрагмент, 7) эксцерпт из Нанси (был раньше опубликован Коллиньоном), 8) Лейденский кодекс (см. выше), 9) Бернский кодекс. Все эти рукописи относятся по времени написания к периоду с конца VIII по X век, большей же частью к IX веку. Следовательно, это время наибольшей известности Виргилия Марона Грамматика. Из всех рукописей лишь Неаполитанский кодекс содержит оба трактата. Остальные содержат «Epitomae» или фрагменты оттуда. Следовательно, «Письма о восьми частях речи»_известны только по одному Неаполитанскому кодексу. Что представляют собой трактаты? Почему сочинения по грамматике могут представлять интерес для историка, историка литературы, исто- рика языка, историка педагогики, как мы говорим в нашем введении? Сначала ответим на первый вопрос. Оба трактата писаны для собственных учеников преподавателем грам- матики, именующим себя Виргилием Мароном. В «Письмах» есть ссылки на «Epitomae» (р. 107). Следовательно, «Epitomae» написаны раньше. «Epitomae», видимо, представляют собой извлечение из какого-то более крупного труда. За это говорит, во-первых, название труда, а во-вторых, глава VIII «Об остальных частях речи», представляющая собой обобщен- ное сокращение четырех глав; 1 вслед за этой главой идет уже глава XIII и т. д. Всего пятнадцать глав. «Извлечение» сделал, видимо, сам автор для посылки в Африку, своему ученику Фабиану. 1 2 Трактат начинается с вводной главы «De sapientia» (О мудрости). Далее следуют главы «О букве», «О слоге», «О метрах». Затем, главы «Об имени», «0 местоиме- нии», «О глаголе». После — обобщенная глава «Об остальных частях речи», а за ней глава «Scinderatio fonorum» («Рассечение слов»); что это значит — будет сказано ниже. Дальше глаца, посвященная тому, что в средние века называли «этимологиями» (т. е. происхождение слов, объяс- нение одного слова из другого, более или менее созвучного). Последняя глава — «Каталог грамматиков» — говорит о главнейших (с точки зре- ния автора) преподавателях и теоретиках грамматики. «Письма» писаны тоже к ученику автора — дьякону Юлию Германцу. Дается витиеватое введение, а затем каждой части посвящено особое письмо. Оба трактата не являются учебниками. Это скорее ряд замечаний по поводу спорных вопросов, предназначенных для лиц, уже знающих грамматику и, вероятно, преподающих ее. Выражаясь современным педа- гогическим языком, это заочная консультация по линии «повышения квалификации» пли «усовершенствования учителей». Автор ни одной части речи не объясняет последовательно и до конца, но, главным обра- зом, разбирает дискуссионные вопросы, контроверзы и излагает много- численные мнения по данным вопросам. Довольно словоохотливый, он постоянно отвлекается в стороны и тут-то дает порой удивительно изобра- зительные штрихи, рисующие нам быт провинциальной педагогической среды и круг ее интересов. 1 Автор говорит: посвятив каждой части речи по отдельному краткому трактату, он теперь «по остальным частям речи изложит одно лишь извлечение» (nunc per reliquas padas... unam tantum epitomam sum us exposituri). 2 «Quod etiam in XV epistolarum Africam missarum uolumine ad Fabianum puerum meum... eodem scrilj,endi more fceisse memirii». p. 107.
118 А. А. Фортунатов 2 Предоставим слово самому автору. В 1-й, вводной главе трактата «Epitome» он так говорит о латинском языке: «Латынь (latinitas), как некоторые передают, произошла от Ла- тина, который как будто явился автором этого языка ... но так как он жил во времена некоего царя Бела и много раньше, чем произошло сме- шение языков, то мы склонны отрицать, будто древняя латынь получила название от этого Латина, но вернее, что название следует выводить из широты (ex latitudine) самого языка». 1 В подтверждение своей гипо- тезы автор уверяет, будто при переводе с греческого и еврейского на латинский получается боЛЬше слогов и слов. Но, по мнению автора, латинский язык не является единым, а распа- дается на 12 родов, из которых один наиболее употребителен, на нем и пишутся все литературные произведения: «Latinitatis autem genera sunt XII, quorum unum usitatum fitur, quo scripturas Latini omnes atramen- tantur». Автор обещает продемонстрировать это на примере одного имени (т. е. имени существительного): «Ut autem duodecim generum experimen- tum habeas, unius licet -nominis monstrabimus exemplo». Для примера он берет понятие «огонь». Начинается перечисление. 1. «В обычной латыни имеется (слово) ignis, так как огонь в силу своей природы все воспламеняет» (in usitata enim latinitate ignis habetur, quia sua omnia ignit nature). 2. Во второй латыни, по словам автора, огонь обозначен словом quoquihabin. Указываются и падежи этого странного существительного: quoquihabin, quoquihabis, quoquihabi, quoquihabin, quoquihabin, quoqui- habi. Во множественном — quoquihabis, quoquihabium, quoquihabibus , и т. д. Происхождение слова объясняется так: «quod incocta coquendi habeat dicionem», т. e. «так как он имеет название от варки несваренного». 3. Ardon, quod ardeat («так как сверкает»). 4. Calax ...ex calore («от жара»), 5. Spiridon, ex spiramine (буквально — «от дыхания»). 6. Rusin de rubore («от красноты»). 7. Fragon de fragore flammae («от треска пламени»), 8. Fumaton de fumo («от дыма»). 9. Ustrax de urendo («от сжигания»). 10. Uitius,, qui репе mortua membra suo uigore uiuificat,* 2 т. e. «живи- тельный, который своим теплом оживляет почти мертвые члены». 11. Siluleus, ео quod de silice siliat ... («так как вспыхивает от кремня»). 12. Aeneon, de Aenea deo, qui in ео habitat ... «от бога Энея, который в нем живет». В последней главе того же трактата, озаглавленной «Каталог грам- матиков» (р. 88), поясняется, что теорию двенадцати латыней3 разрабо- тал Виргилий Ассианский, 4 наставник нашего автора. Он придумал и термины для обозначения каждого вида латыни: . 1 Latinitas autem ut quidam rentur, ex Latina est orta, quasi ipsius linguae auctor extiterit... Sed quia hie Beli cuiusdam regis lemporibus fuerit et longe ante linguarum retroacta diuissio sit, negare cogimur latinitatem utpute antiquiorem et ipso Latino usurpauisse uocabulum sed putius... ex latitudine ipsius linguae constat fuisse diriuatam, p. 5. 2 В рукописях и и <’ не различаются. Хюмер в своем издании везде дает и вместо о. Будем следовать Хюмеру. Термин «latinitas» будем передавать словом «латынь» и склонять его смело в обоих числах по всем падежам. 4 Angelo Mai дает Asianus (азиатский). Но у Виргилия Марона Грамматика Азия всегда пишется через два s — Assia.
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 119 1. Usitata — общеупотребительная латынь. 2. Assena, hoc est notaria. «Нотариями» называли скорописцев; видно, что это нечто вроде стенографического письма, так как «одной лишь буквы достаточно для замены целого слова» буквально — «звука»: una tantum littera pro toto sono.1 3. Semedia, hoc est nec tota inusitata, nec tota usitata — «не вполне необычная, но и не вполне обычная». Приводятся примеры слов на этом виде латыни: gelus — вместо mons altus (высокая гора), gilmola — вместо gula (глотка). 4. Numerosa, quae proprios numeros habet — «которая имеет собствен- ные числа» (т. е. особую систему названия чисел): 1 — nim, 2 — dun, 3 — tor, 4 — quir, 5 — quam, 6 — ses, 7 — sem, 8 — onx, 9 — amin, 10 — pie, 11 — nimple, 20 — plasin, 30 — torlasin, 100 — bectan, 1000 — colephin. Чем отличается этот вид латыни, кроме названий чисел, автор не указывает. 5. Metrofia, hoc est intellectualis — буквально «умственная» латынь. Приведены многочисленные примеры слой: вместо principium (начало) — dicantabat; вместо justicia (справедливость) — sade; utilitas (польза) — gnq; fortitude (крепость, прочность) — bora; ueneratio (почитание) — rfoph; pietas (благочестие) — brops; regnum — gal; religio — fkal; lux solis (солнечный свет) — blaqth и т. д. Видно, что автор пытался вос- производить какие-то гортанно-придыхательные звуки, плохо поддаю- щиеся воспроизведению латинскими буквами. 6. Lumbrosa, hoc est perlonga, т. e. «удлиненная»: вместо обычного слова пишется целая строка, например, вместо legere (читать) — gabi- tariu cum bresin galiste ion. 7. Sincolla, hoc est perbreuis, т. e. «укороченная»: целая строка сокра- щается одним словом. Например: gears значит mores colligite, bona di- ligite («сохраняйте обычаи, любите доброе»). 8. Belsauia, hoc est peruersa — буквально «перевернутая»: здесь ме- няются падежи и глагольные формы (cum casus nominum modusque uerbo- rum transmutet). Примеры: lex стоит вместо legibus и обратно — legibus вместо lex; так же точно rogo (прошу) вместо rogate (тот же глагол в повелительном множ, ч.) и т. д. 9. Presina, hoc est spaciosa («пространная»): одно слово этого языка имеет много значений на обычном языке. Например, sur можето значать campus (поле), spado (евнух), gladius (меч), amnis (поток). 10. Militina, hoc est multimoda («многообразная»): одно слово обыч- ного языка передается разными словами. Например, pro cursu («по ходу») можно передать: sualin, gamon, selon, robath. 11. Spela, hoc est humillima («низменная»): трактует только о земных предметах (quae semper res terrenas loquitur). Примеры: Sabon hoc eat lepus (заяц); gabul вместо uulpis (лисица); lena вместо gallina (курица). Указано, что этим языком пользовался писатель Урсин. 12. Polenta, hoc est superna, quae de superioribus tractat («возвышен- ная, которая трактует о более возвышенном»). Примеры: alippha вместо anima (душа), spiridon — вместо spiritus (дух), repota pro uirtutibus quibusdam supernis (возвышенные добродетели); sanamiana anus — pro quadam unitate Dei alti (единство бога вышнего). Добавлено: «этим родом всегда говорил этот муж» (hoc semper genere uirus loquebatur hie). Оче- видно, речь о том же Урсине. 1 Мне думается, что вместо sonum стояло fonum. Fonum у нашего автора означает «слово». Буква вместо целого звука — это бессмысленно.
120 А. А. Фортунатов Все это очень интересно, так как до знакомства с Виргилием Мароном Грамматиком ни о чем подобном никогда не слыхали. Но все это довольно странно. Как может существовать целый род языка, толкующий только о возвышенном или только о земном? Можно понять замену целого слова одной буквой или замену одним словом целого предложения, но обратная замена одного слова целым предложением мало понятна. Еще более странным являются сведения автора о важнейших грам- матиках. «Каталог грамматиков» (р. 87) начинается так: «Итак, первым (грамматиком) был старец Донат из Трои, который, говорят, жил тысячу лет. Когда он пришел к Ромулу, основателю Рима, то принят был очень радушно и провел там полных четыре года, создав школу и оставив бес- численные труды»... (Primus igitur fuit Donatus apud Troiam, quem fe- runt milla uixisse annos. Hie cum ad Romulum, a quo condita est Roma urbs, uenisset, gratulantissime ab eo susceptus, IV continues ibi fecit annos, scolam construens et innumerabilia opuscula reliquens). В трудах его содержались «problesmata», вернее сказать энигмы (за- гадки) (р. 87—88). «Был также 6 Трое некий Виргилий, слушатель этого Доната (euiusdem Donati auditor), усерднейший в писании стихов, кото- рый написал 70 томов по обоснованию метрики (de ratione metri) и письмо к Виргилию Ассианскому с объяснением глаголов. Третий Виргилий — я (tertius Virgilius ego)». Дальше идет характеристика Виргилия Ассианского, наставника нашего автора, знатока физики и космографии, автора учения о две- надцати видах латыни, от которого это учение и усвоил наш автор. «Нипс uidi meis oculis» («его я видел своими глазами»), говорит с почтением наш автор. Потом упоминаются испанец Истрий, египтянин Грегорий, «grecis studiis ualde deditus» (весьма преданный изучению греческого языка) и написавший три тысячи книг по истории греков, никомидиец Балапсид. «Были также три Лукана: 1 один в Аравии, другой в Индии (in Endia), третий в Африке, которых мой Эней1 2 имел в качестве учителей» (quos Aeneas meus praeceptores habuit). Еще любопытнее объясняет автор происхождение своего собствен- ного имени. Оказывается, что о великом римском поэте Вергилии Ма- роне, на «Энеиде» которого воспитывались многие поколения школьников от времени римской империи и до XX века включительно, наш Виргилий Марон Грамматик слышал более чем смутно. Почти невероятно. Но послу- шаем его самого: «Был примерно во времена потопа некий муж Марон, мудрость кото- рого не смогут пересказать никакие века (uir quidam Maro fuerit prope diluuium, cuius sapientiam nulla narrare saecula potebunt). 3 Поэтому Эней, когда увидел во мне одаренного человека (ingeniosum) велел мне называться этим прозвищем, говоря: этот мой сын будет зваться Маро- ном, так как в нем ожил дух древнего Марона» (in eo antiqui Maronis spiritus rediuiuit, p. 92). Любопытно, что сведения о Мароне, как современнике потопа, по- черпнуты его наставником Энеем в работах выше названных трех Лу- канов, написанных «meditante notaria arte» (при посредстве нотариаль- ного искусства, т. е. на втором роде латыни). 1 В неаполитанской рукописи стоит Ulcani.. Angelo Mai прочел Uleani и решил, что это испорченное Julian!, как и напечатал в своем издании («Class, auct.», V, р. 124). 2 Эней — учитель нашего автора, к которому он перешел от Виргилия Ассиан- ского. Его наш автор постоянно называет «мой Эней». * Форма будущего от possum, типичная для галльской латыни. Angelo Mai заменил — poterunt' («Class, auct.», V, p. 128).
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 121 А об Энее, «Троянском воителе» (Troiae bellator), со слов того же «своего Энея», он рассказывает, как тот, бежав из пылающей Трои, отправился в Индию («Письма», стр. 127). Можно приумножить наши данные и другими подобными же перлами: «В истории греков мы читаем, что у персов существовал некий пророк Тарквиний» (uatem quendam con Persas extitise). Так начинается введе- ние в «Письма» (р. 105). Что это? Бред сумасшедшего, выдумки шарлатана, играющего на невежестве своих читателей, или нарочитая пародия в стиле «Писем тем- ных людей»? Все эти мысли невольно приходят в голову при первом зна- комстве с Виргилием Мароном Грамматиком. Если какое-нибудь из этих предположений верно, то исследовать нечего, а просто нужно отнестись к нему как к курьезу из области прошлого. Но это не так. Было бы ошибкой отмахнуться от всего этого, как от не- серьезного анекдота. Прежде всего, средневековье относилось к нашему автору серьезно. Было время, когда он имел распространение и успех. И это было главным образом в дни Каролингского Возрождения, когда сильно пробудилась жажда знаний. Его цитировали Альдгельм, Беда, Исидор Севильский, Алкуин. Грамматики Каролингской эпохи Кле- менс Скотт и Круиндмел черпали из него полными горстями. Отзвуки теории «двенадцати родов латыни» найдены были все тем же Анжело Маи в несколько туманном сочинении XII века, озаглавленном «Hisperica famine», хотя там приписана она Авсонию (A. Mai. Op. cit., р. 479). Не- которые из странных слов, приводимых в пример разных родов латыни, можно при настойчивости отыскать в других памятниках раннего средне- вековья. Пример — название огня в 12-ой латыни, якобы произошедшее от бога огня Энея: в некоторых списках Салической Правды вместо ignis стоит то ineum, то aeneum (см. Lex Salica, cap. Ill и cap. IV, 4); видно, что это просто постепенная деформация слова. Что касается нашего автора, то он. видно, обладал страстью к знанию и порядочной эрудицией, но односторонней: он подробно знает мнения современных ему грамматиков о всех деталях грамматики, интересуется метрикой, разбирается в греческом языке, не чужд отчасти и философии; но как только дело касается классической древности, начинает нести невероятный вздор. Но его курьезы — не его домыслы: они разделялись и его современ- никами. Он представитель своего поколения и своей группы. Это уже само по себе делает его интересным для историка. Благодаря ему мы знаем, что на грани двух сменяющих одна другую общественных формаций было время, когда образованные круги провинции былой Империи забыли классическую литературу и имена великих писателей Рима превратили в мифы, в поводы для причудливых легенд. Без него мы этого не знали. Кстати вспомним, что составитель извлечения из Григория Турского и тот, кого условно называют Фредегар, передавая официозную легенду франков о их происхождении от Приама и троянцев, ссылались на исто- рика Виргилия. Жюль Кшпра и Озанам 1 думают, что они эти факты взяли у нашего Виргилия Марона Грамматика. Тот же Кишра (и Озанам ему следует) высказал любопытную гипо- тезу. Нелепые утверждения псевдо-Виргцлия он объясняет приемами иносказаний п конспирации. По его мнению, остатки галло-римской интеллигенции после варварского завоевания замкнулись в своем тесном КРУГУ, принимали классические псевдонимы, выработали свой условный 1 J. Quicherat. Fragments in edits de litterature latine (помещено в «Biblio- thfeque de I'ecole des chartes», t. II, 1841.). —О z a n a m. Op. cit., p. 461. Жюля-Этьена-Жозефа Kyinpa не смешивать с Луи-Мари Кишра, тоже филологом.
122 А. А. Фортунатов язык, недоступный для непосвященных, и разные приемы шифрован- ного письма и нривыкли между собой изъясняться иносказательно. Ту- лу/а у них стала зваться Римом, Рим — Троей. Поэтому рассказ о старце Донате, пришедшем в Рим из Трои при Ромуле, можно понять так: грамматик Донат приходил из Рима в Тулузу при короле вестготском Еврике и там четыре года преподавал. Так же аллегорически можно понять и всякое другое подобное нелепое утвержде- ние. Гипотеза не лишена интереса и частично опирается на данные. Наш автор в одном месте прямо говорит об иносказательном повествовании и приводит пример, как можно об исторических фактах говорить ино- сказательно: пример этого, по его словам, показал все тот же Эней в книге о Митридатовой войне, где он говорит о нападении на Рим Фригийца Бласта (стр. 81—82). Все же в целом нам эта гипотеза кажется несколько искусственной. Нелепости проще объясняются сильным падением обра- зованности, повлекшим за собой тяготение к легенде, вымыслу в ущерб положительным знаниям о прошлом.1 Но существование условных, зашиф- рованных языков можно считать верным. Среди двенадцати родов латыни некоторые, несомненно, являются такими выдуманными для тесного круга посвященных языками. Ниже мы еще вернемся к этому. А пока установим: трактаты Виргилия Марона Грамматика представляются нам ценным источником для истории упадка античной культуры и для истории быта римской интеллигенции после падения Римской империи. Но важно установить, к какому месту и какому времени относится изо- браженное в них состояние. К сожалению, точных указаний на этот счет мы не имеем. Мы можем рассуждать только на основании данных самого текста. Других источников у нас нет. П. ВИРГИЛИЙ МАРОН ГРАММАТИК И ЕГО СРЕДА 1 Что мы можем узнать о нашем авторе и создавшей его среде? Сам он о себе говорит следующее: дед его Мартулис был грамматиком («in arte gramatica diligentissimus», p. 92). Называет он также своего дядю Самминия (р. 28), но был ли тот грамматиком — неизвестно; о ро- дителях не говорит ничего. Учился в детстве у Виргилия Ассианского, ученика Виргилия Троянского («Virgilius Troianae scholae doctor», p. 152). Виргилий Ассианский, по его словам, — каппадокиец, знаток физики и астрономии, развивавший теорию происхождения грома от особого рода ветра (р. 88—91); написал также книгу о происхождении человека («dispositionum in genesin hominis liber», p. 122). Он же разработал теорию двенадцати латыней. «Его я видел своими глазами, и он мне, малышу, начертал записки». Писал он и стихи. Наконец, им же по-гречески было написано пять книг «De statu regali» (О царском положении), которые были переведены на латинский Галирием Грамматиком (р. 146). Вероятно по имени этого учителя и наш автор стал зваться Виргилием. Дальше он учится у Энея, которого вспоминает постоянно, с востор- гом и благоговением цитируя его изречения и наставления. Так, он не мог без сЛез вспоминать поучения: ни одного дня, ни одной ночи не оста- влять без умственных занятий (sapientiae studia) и непрерывно читать: «Если ты прервешь чтение на один день или на одну ночь и на завтра вновь начнешь читать, то, может быть, найдешь остроту понимания в ка- 1 В этом смысле против гипотезы Кишра-Озанама возражает Roger («Enseigne- ment des classiques d’Ausone a Alcuin», P. 1905).
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 123 кой-то мере притупившейся» (... sensus acumen aliquantula licet parte repperies deacutum. p. 34). Он же внушал питомцу не гнаться за деньгами, ибо, как вода гасит огонь и как сумерки изгоняют свет, так страсть к деньгам губит sensum sapientiae — чувство мудрости (р. 34). От него автор получил имя Марон в добавление к прежнему Виргилий. Среди уроков, преподанных Энеем Виргилию, -особенно обращает на себя внимание «Scinderatio fonorum», т. е. «Рассечение слов», чему в «Epitomae» посвя- щена целая глава (XIII). «Fonum» (слово, произведенное от греческога корня и в классической латыни не встречающееся) у нашего авторо означает звучащее слово. A «Scinderatio fonorum» — это нарочитое извра- щение слов, применяемое грамматиками. Изобретателем его был Эней: «Эней первый у нас привык рассекать слова» (primus Aeneas aput nos fona scindere consuetus est). На вопрос нашего автора, зачем это делать, он ответил, что по трем причинам: во-первых, для поощрения проница- тельности учеников в исследованиях и открытиях того, что скрыто (ut sagacitatem discentium nostrorum in inquirendis atque inueniendis his, quae- que obscura sunt adprobemus); во-вторых, ради украшения речи (propter decorem aedificationemque eloquentiae); а, в-третьих, для сокрытия таинственного, подлежащего знанию лишь достойных, от «низких» и глупых, сообразно правилу —не метать бисера перед свиньями: если они выучат эти правила (hanc sectam), то не только не окажут учи- телям своим уважения, «но даже по обычаю свипей растерзают тех, кто их украсил» (etiam porcorum more ornatores suos laniabant). Это «рассечение слов» может быть троякое: 1) нарочито неправильная расстановка слов. Приведен пример из Катона: «mare oceanum classes quod longae sepe turaatur simul nauigant»; следует читать — «mare oceanum sepe surbatur, classes quod longae simul nauigant» (p. 77). 2) Когда слова разрываются по слогам и слоги расставляются в беспорядке. Пример из Аукана: ge — ues —го —trum quando — turn — a fee — om — ni — libet— aeuo. Читай: Quando libet uestrum gero omni aeuo affeesum. 3) Раз- рыв слов по буквам. Пример из Цицерона: RRR1— ss — рр. — mm — nt — ее — оо — а — и — i. Читать: spes Romanorum periit. Авторы примеров — Катон, Лукан, Цицерон — это отнюдь не великие писатели и деятели Рима. Это — современники автора, подобно'ему носящие классические псевдонимы. Из дальнейших примеров видно, что применялись и такие приемы, как составление одного слова из начальных слогов нескольких слов («ordinem ас fidem» дает «orfi»), перестановка согласных внутри слова («germen» вместо «regnum», «rhei» вместо «heri»). О некоторых приемах автор умалчивает, «quia trita sunt» (так как они общеупотребительны). 1 Такова была школа Энея, который в глазах признательного ученика 'был «опытнейшим ученым из риторов, грамматиков и поэтов» (rethorum et grammaticorum poetarumque peritissimus doctor, p. 127). Виргилий учился еще десять лет у магистра Грациана (р. 63), посе- щал школу Гальбунга (р. 60), стоявшего во главе целого направления грамматиков (р. 109, 114, 136) и великого спорщика. Его автор считает 1 Вандриес — в книге «Язык. Лингвистическое введение в историю» (1937) — говорит так: «Загадочный человек, известный только под претенциозным псевдонимом грамматик Виргилий Марон, живший повидимому в V в. н. з., как кажется, изобрел -специальный язык, долгое время бывший в чести в ирландских школах. Этот язык иска- жал слова обычного языка посредством удвоений, усечений или перемещений слогов». Это — единственное известное мне на русском языке (и то переводное) упоминание о на- шем авторе. Но тут необходимы поправки: Виргилий Марон грамматик не изобрел, а популяризировал изобретения других. И речь идет не об одном языке, а о нескольких.
124 А. А. Фортунатов непревзойденным в стилистике,» так как его «никакой ум не может пре- взойти в знании и компановке латинской речи» (nulla ratio sciendae com- ponendaeque latinitatis potuit praeterire, p. 146). Далее он получал консультации у афинянина Лупа Христианина, «in ratione uerborum satis experto», т. e. достаточно испытанного в объяс- нении глаголов (р. 141). У никомидийца» Балапсида он слушал на грече- ском языке объяснение книг «нашего закона» (судя по приведенной цитате это был Ветхий Завет, так как цитата напоминает начало книги Бытия, р. 92) и получил от него перевод их на латинский язык. Слушал и Регина Корнилия, «graecae et hebreicae linguae promptissimum interpretem», t. e. опытнейшего переводчика с греческого и еврейского языка (р. 133). Таков его весьма сложный ученический путь. В результате он твердо знал высказывания современных ему грамматиков по разным спорным вопросам грамматики и приобрел страсть к дискуссиям, участие в ко- торых — едва ли не самая яркая страница его жизни. Он, видимо, знал греческий язык (в какой мере, неизвестно, но сопоставлять латинские слова с греческими он очень любит). Имел понятие и о еврейском языке. 1 Он изучил метрику и вообще теорию поэзии, но не на образцах вели- ких классиков, а на творениях своих школьных учителей и других совре- менников. О математических науках он почти ничего не говорит: об арифметике умалчивает, а геометрия для него — прикладная ботаника: «геометрия есть учебный предмет (ars disciplinata), сообщающий» знание на опыте трав и растений. Оттого и медиков... мы зовем геометрами, т. е. знато- ками трав» (unde et medicos... geometres uocamus id est expertos herbarum). Вообще цикл «свободных искусств» у него отступает от общеустано- вленного: studia principalia — главнейшие учебные предметы для него — это poema, rhetorica, grama, leporia, 1 2 dialecta, geometria; он прибавляет «et cetera» (и прочие, p. 21). Ниже он еще упоминает отдельно астро- номию. Изучив все это, автор постепенно и сам делается наставником молодых грамматиков. Из них в его трактатах названы Фабиан, двое братьев — Донат и Дон, дьякон Юлий Германец. С ними он переписы- вается, для них пишет свои трактаты. Так, его «Epitomae» в 15 главах предназначены были для группы дру- зей п учеников (sodales et discentes), живущих в Африке, и посылались на имя Фабиана (р. 92 и 167). Позднее он пишет «Письма о восьми частях речи» («Epistolae» и т. д.) для дьякона Юлия, которого во вступительном письме называет великим знатоком в св. Писании и философии (р. 106). Еще им были написаны: а) двенадцать писем к ученику Донату в Рим (в том числе письмо о героическом и сафическом метре стихов — р. 25); б) книга комментариев о сотворении мира против язычников («Liber de mundi creatione commentarium aduersus paganos»). Эти две работы до нас не дошли. Заголовок последней показывает, что автор не только был христианин, но и принимал участие в борьбе с еще не изжитым язычеством. Это же чувствуется и в «Письмах», где он называет дьякона Юлия «сото- варищем по единой вере» (uniusque fidei consortem, р. 106)* а о Фабиане говорит, как о бывшем язычнике, ныне же очищенном крещением (Tunc gentilem, nunc autem fidelem baptismate purificatum, p. 107). To же ro- 1 «Hele apnd bebrcos deus erat, unde et apud graecos helium sol dicitur», т. e.: «Геле у евреев был бог, откуда и у греков солнце зовется гелиум» (р. 21). Другие ссылки на еврейский язык — р. 4, 27, 83, 147. 2 Наука «лепория» определяется так: «Лепория есть некое богатое и несущее в своем облике приятность и язвительность искусство» (р. 18); очевидно, речь идет об особом виде стилистики (leporia est ars quaedam locuplex atque amoenitatem morda- citatemque in sua facia preferens).
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 125 ворится и о Доне, брате Доната, прежде — риторе и грамматике, а ныне священнике (р. 133). В «Миланском фрагменте» из трактатов нашего ав- тора сам он назван «Virgilius presbyter hispanus» (испанский священник, р. 100). Стал ли он священником в конце своей деятельности или раньше — мы не знаем. Скажем лишь, что христианство автора в «Epitomae» почти никак не ощущается. Наоборот, в «Письмах» оно выступает не раз, а вве- дение имеет целью доказать, что христианское учение и римская куль- тура — это два сливающихся воедино потока. Среди его товарищей по работе встречались язычники. Так Гленгус, сын Сарбона в «Трактате о богах» говорил: «Раньше солнца были боги» (salion solem dii erant, p. 173). 0 Итак, перед нами среда учителей — частью христианская, частью языческая. Учителя — из разных мест: Европы, Азии, Африки. Из них некоторые пишут сочинения по-гречески. Имеется переписка автора с Африкой. К какому же мевту и времени все это отнести? Из слов Виргилия Марона Грамматика можно заключить, что он житель Галлии и считает себя галлом. Так он говорит: «Многие из наших галлов» (multi nostrorum maxime gallorum), «в некоторых сочинениях наших галлов» (р. 137) или «некий наш галл» (р. 129). Повидимому, точ- нее можно определить место его деятельности по такой фразе — увы! не вполне понятной — где он говорит о буквах: «число букв всем из- вестно... De potestate autem (о значении же их), quia magna ex parte le- gestum est, bigerro sermone clefabo». Фраза эта поставила в тупик самого Хюмера. По поводу ее он обращался за консультацией в редакцию «Ар- хива латинской лексикографии и филологии». Там ему ответили: би- геррионы — народ, встречающийся в южной Галлии в записках Цезаря (III, 27); legestum est — вместо neglectum est, a clefabo — ошибочно стоит вместо crepabo = loquar — «скажу». 1 Виргилий обещает сказать о значении букв бигеррской речи. Общий смысл передан верно. Но насчет clefabo мы сомневаемся в правильности толкования. Не вернее ли здесь видеть корень clef (французское — ключ), а глагол будет значить в этом случае — «давать заключение»? Как бы то ни было, а указание на бигеррскую речь очень интересно. На северном склоне Пиренеев имеется ныне в департаменте «Верхних Пиренеев» курорт Бане де Бигорр. В Средние века — это часть Гасконии2, а в дни Римской империи — это Новемпопулония. Само название гово- рит о девяти народах. Важная подробность. Автор жил в местности, где могли встречаться разные народы иберийского, кельтского, лигурий- ского происхождения наряду с пришлыми вестготами и свевами. Не адесь ли ключ к загадочным словам, данным в виде иллюстраций к раз- ным родам латыни? Не здесь ли причина «двенадцати латыней», т. е. разных местных говоров, по-разному искажающих литературный латин- ский язык? К сожалению, это — все, что мы знаем об авторе. Кроме этого, нам известны лишь его мнения о разных грамматических формах. Правда, все исследователи, начиная с Маи, ссылаются на Аббо Фле- рийского (XI в.), который, говоря о мерах сыпучих тел, ссылается на Виргилия Тулузского (Virgilius Tolosanus). В нем видят нашего автора. Но цитата взята из неизвестного нам сочинения. В «Epitomae» и в «Пись- мах» ее нет. А Виргилиев в средние века было много, имя было распро- 1 См. «Archiv Гиг lateinische Lexicographie und Grammatik», I, 1884, S. 41. * Во времена каролингов возникло графство Бигорское.
126 А. А. Фортунатов странено. 1 Тут мог цитироваться и Виргилий Ассианский и еще какой- либо. Все же это есть лишнее указание на Южную Галлию. То, что он назван «испанским священником», делу не мешает. Север- ный склон Пиренеев входил в королевство вестготов, центр государства которых после побед над ними франков переместился из Тулузы в Испа- нию. Для жителей франкского королевства житель Бигорра мог казаться испанцем. Но возможно, что наш автор, пожив в Бигорре, мог и пере- браться на южный склон Пиренеев, в подлинную Испанию, и там полу- чить приход. Важно отметить точки соприкосновения его с Исидором Севильским. Исидор написал двадцать книг «этимологий». Наш автор посвятил этимологиям 14-ую главу «Epitomae» и, кроме того, разбросал их по обоим трактатам немало. Характер их тот же, что у Исидора. Celum (небо) у него происходит от глагола celo (скрываю), пох (ночь) от посео (вредить), «так как она вредит людям», таге (море) от горечи (amaritudo), homo (человек) от humus (почва) и т. д. (р. 83—85). Можно с уверенностью говорить о прямом заимствовании у него Исидором Севильским. Семена Виргилия Грамматика дали в Испании пышный цвет под пером Исидора Севильского. Здесь — генетическая связь. Все это подтверждается анализом языка нашего автора. Но этому вопросу должен быть посвящен специальный очерк. Здесь же необхо- димо сказать: по мнению авторитетных филологов, язык его ясно указы- вает на территорию будущей Франции (случаи ударения на последнем слоге, р. 115), употребление предлога cum в значении apud и об- ратно, случаи замены родительного падежа через предлог. 1 2 С другой стороны, в нем есть и зерна будущего итальянского или провансальского языков: vienti в значении «двадцать», trienta — «тридцать», глагол са- pisso — «понимать» и т. д. Все вместе взятое довольно определенно указывает на юг Галлии, точнее — Аквитании. Место можно считать установленным. Значительно труднее определить время. Тут мнения расходятся: Маи определил его как конец VI века — начало VII. Кишра стоял за ко- нец V века. Тейффель и Хюмер склонны говорить о VII веке. Наконец, Озанн в свое время настаивал на эпохе Карла Великого. Раньше чем решать этот вопрос, полезно сделать еще несколько наблю- дений, касающихся описанной среды и быта. 3 Виргилий Марон Грамматик называет в тексте своих трактатов около восьмидесяти имен своих современников пли лиц недавнего прошлого. Большинство имен или римские, или греческие. Среди них ряд лиц с име- нами великих писателей или деятелей прошлого: Эней, Катон, Цицерон, Гораций, Флакк (одно это лицо или два разных — сказать трудно), Гра- циан, Гомер, Луканы (их трое), Квинтилиан, Терренций (их двое — отец и сын), Варрон, Виргилий (трое, включая автора). Всех их он пли перечисляет в «Каталоге грамматиков», или же, что чаще, заимствует из них цитаты. При этом оказывается, что ни одной цитаты из настоящего Цицерона или Горация, или Гомера, или Варрона и т. д. не удалось установить. Правда, приведена поговорка: «тот не читает, кто не читает Цицерона» (non legit, qui non legit Ciceronem, p. 116). Ясно, что сло- житься она могла только в применении к подлинному Марку Туллию 1 Com par et t i. Op. cit. — Ср. также Z a p p e r t. Virgils Fortleben im Mittelalter (см. «Denkschriften der К. K. Akademie der Wissenschaften in Wien», 1851). 2 См. работы: Or ob e г и Geier в «Archiv fur lateinische Lexicographic und Grammatik». I, 1884, S. 58, u II, 1885, S. 24^47.
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 127 Цицерону. Но... наш автор применяет ее к своему современнику, сыну Сарриция (р. 123), грамматику и поэту (р. 120), упражнявшемуся в «рас- сечении слов» (см. выше). Гораций у него — его собственный корреспон- дент, писавший ему письма (р. 30) и применявший обороты, о которых наш автор говорит как о «варварских»; и, действительно, этот Гораций ставил положительную степень вместо сравнительной, «magnus doctore» вместо «maior». То же самое приходится сказать и об остальных. Все это литературно-педагогические псевдонимы. Среди этих современников автора встречаются и варвары: двое так и названы германцами (р. 17 и 106). Очевидно, из варваров и Сарбон со своим сыном Гленгом. Едва ли римлянин Пляст (р. 151). Все они не только грамматики, но и поэты. Их поэтические про- изведения автор анализирует в главе IV, озаглавленной «О метрах» (De metris). Бросается в глаза тяготение к новым ритмам, не укладывающим- ся в классические каноны; очень распространены рифмованные стихи, например, «Cantamentum» (песнопение), написанноеСагиллием Германцем: Mare et tuna concurrunt una Uice altante temporum gande. Это звучит почти как итальянская канцона наших дней. Или такое стихо- творение, которое написал Пляст (Plastus): Limo solubili, lympha meabili, igne ardibili, aura mutabili Mundus uisibilis Sumptus initiis Cuius terribilis Pendit tristities. Это не лишено красоты. Вообще знакомство с Виргилием Мароном Грамматиком заставляет отодвинуть дальше в прошлое появление тони- ческих рифмованных стихов, 1 2 3 чем мы это себе представляли раньше. Вся эта среда грамматиков-поэтов образует тесный круг, где многие в родстве и профессию передают по наследству: Гленгус — сын Сар- бона 4 и отец Максимиана (р. 122 и 173); Донат младший и Дон — сыновья Юлиана Грамматика (р. 19 и 133); Терренций — сын Терренция (р. 129); Гиларий — брат Лукана (р. 54). Может быть, впрочем, здесь не физи- ческое родство, а просто ученик зовется «сыном» учителя, как это мы видим в Каролингское время. Повидимому, нет: псевдо-Виргилий, 33 раза упоминающий своего учителя Энея, никогда не зовет его отцом. О своих учениках он заочно всегда говорит: discentes (учащиеся), discipuli (уче- ники), pueri (мальчики) (см. р. 15, 19, 92, 107, 133). Filius (сын) употре- бляется почти исключительно при личном обращении учителя к ученику в звательном падеже (р. 35, 46, 143, 169, 176). Очевидно, в вышеуказан- ных случаях речь идет о физическом родстве. Учительство часто перехо- дит по наследству. Интересно посмотреть, что же представляла собой литература этих многочисленных профессиональных учителей и одновременно писателей. 1 Перевести трудно, так как не ясны слова «altante» и «gande». Последнее встреча- ется дважды (р. 17 и 123) и означает что-то вроде — «в течение», «в ходе времени». 2 Приблизительный перевод: «В грязи земной [буквально — почвенной] в текущей влаге, в пылающем огне, в переменчивом дуновении воздуха — взятый в своих на- чалах видимый мир, чья ужасающая скорбь висит в пространстве». Мистико-кос- мологическое стихотворение в духе философии платоников. ’ Наблюдения над метрикой стихов, цитируемых Виргилием Мароном Грамма- тиком, дал W. М е у е г в работе «Der Indus de Antichristo» (см. «Sitzungsberichte der Kon. Bayerischen Akademie der Wissenschaften», Miinchen, 1882, Bd. 74). 4 Этот Гленгус был известен англосаксонскому ученому Альдгельму (конец VII и начало VIII в.) и некоторым грамматикам каролингского времени.
128 А. А. Фортунатов Отчасти об этом говорят заголовки трудов, на которые ссылается псевдо- Виргилий и из которых он заимствует цитаты. , Эней написал 10 книг по спорным вопросам имен (т. е. существитель- ных и прилагательных), также «О Митридатовой войне» (какое-то алле- горпчески-псторическое произведение), был поэтом, ввел в обиход Scinde- ratio fonorum (р. 26, 76, 86). Балапсид Никомидиец, как уже указывалось, перевел с греческого на латинский Ветхий завет (р. 92). Корнилий написал «Элегантнейшую книгу о глаголе» (de statu uerbi librum elegantissimum, p. 135), был переводчиком с греческого и еврей- ского. Донаций Преторий написал книгу «Апологет» (Apologeticus, р. 73). Дон, сын Юлиана, ученик псевдо-Виргилия — стихи в честь Арки, царя архадцев (р. 15). Феликс, «учитель александрийцев» — книгу по метрике (р. 18). Гальбунг написал какую-то книгу в похвалу римским воинам и импе- раторам (р. 146). Какой-то «наш галл» (р. 129) — книгу «Против язычников». Гергезус — комментарии в стихах о солнце, луне, звездах и радуге (р. 15). Гленгус — «Объяснение о богах» (повидимому, языческого содер- жания, р. 173). Грегорий — три тысячи книг по истории Греции на греческом языке (р. 92). Гил арий — писал стихи. Гомер — тоже. Гораций — какое-то сочинение, посвященное местной церкви (р. 38). Исцен Африканец — какие-то «речи» (р. 128). Ориген Африканский — «Quoddam uolumen super statu hominis» (О со- стоянии человека — р. 135). «Плястус поэт» — стихи с ' философско-космологическим содержа- нием — р. 151. Сагиллий Германец — стихи о море и луне (р. 17). Сарбон, отец Гленга — стихи в честь королевы Ригадис (р. 122). Виргилий Троянский — книгу о метрике (р. 88). Виргилий Ассианский — «О положении царя» (De statu regali) на греческом языке (р. 145), теорию двенадцати латыней (р. 88), «Рассужде- ния о происхождении человека» (р. 122), книги по физике. Один из Тер- ренциев написал «Грамматические рассуждения» (р. 126), Квинтилиан написал что-то о календаре (р. 127). Итак, здесь даны следующие жанры: 1. Грамматические трактаты. 2. Книги по физике, космографии. 3. Произведения риторического ха- рактера. 4. Книги исторические. 5. Богословско-полемическая литера- тура. 6. Разного рода отрывки из стихотворений и т. д. В общем, перед нами критический, переломный момент школы. Это уже не типичная риторско-грамматическая школа времен Авсония. Но это и не церковная школа раннего средневековья, представленная позднее Бедой, Алкуином и т. д. Перед нами момент разложения старой римской школы. Особенностью этого момента является отрыв от старой классической науки и литературы. Великие писатели прошлого не цитируются. Их имена носят местные провинциальные грамматики и риторы. Как видно, этот обычай, раньше нами считавшийся особенностью каролингской школы, имел прецедент в прошлом. Любопытно, что многие великие
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 129 имена превратились в мифы, как видно из примера «великого Марона» времен всемирного потопа. Но если забыты старые классики, то и новые авторитеты еще не сло- жились. Позднее, в дни Беды и Алкуина, в грамматике держались тради- ции Доната и на него ссылались, как на авторитет; иллюстрации обычно брали частью из классиков, частью из священного писания. А у исевдо- Виргилия совсем иная картина: все примеры берутся из современной ему местной литературы, а в построении и изложении грамматики ника- ких общих авторитетов нет. Наоборот, здесь усиленные поиски, контро- верзы, споры и дискуссии до остервенения. С особым возбуждением наш автор останавливается на спорах, сви- детелем и участником которых он был. Он говорит по вопросу об имени- тельном падеже: «две школы есть во всей Европе — школа Терренция и Гальбунга» (р. 109). Терренций допускал для имен (существительных) лишь окончания на us, а, ит и для сравнительных степеней — на ог. Гальбунг же допускал 6 видов окончаний (us — а — ит и es — as — е). Между тем и другим из-за местоимений произошел публичный спор, продолжавшийся 14 дней и ночей: может ли ego (личное местоимение — я) иметь звательный падеж. Спор был перенесен на решение Энея через посредство нашего автора, явившегося «интернунцием» (ad Aeneum quaestio me internuntio referetur, p. 123). Эней решил, что это возможно в вопро- сительных предложениях. Не менее жесток был спор о глаголах на съезде apud Romanos (не то в Риме, не то «у представителей Римской школы»). Гальбунг и Регин Корнилий глагол понимали не как одну часть речи, а как 12 самостоятельных частей речи (status, formatio, ordinatio, mode- ratio, adfirmatio, inchoatio и т. д.). Против них Терренций «ревел, как рогатый бык» (contra quos tauri uel fronte corniata boans, p. 134), дока- зывая незыблемость восьми частей речи. Еще более жестокой вышла дискуссия между Регулом Каппадокий- ским и Седулом Римлянином из-за verba inchoativa: спорили 15 дней без сна и пищи, «едва дело не дошло до конфликта мечей» (usque ad gla- diorum репе conflictum peruenit, p. 138), каждого удерживали по три солдата (tribus militibus utrimque sumptis). Вся грамматика псевдо-Виргилия, несколько хаотическая (хотя не лишенная порой отдельных тонких замечаний) и часто заменяющая опре- деления образно-аллегорическими сравнениями, наполнена контровер- зами и сопоставлениями разных мнений. Ни одного твердого положения: все пересматривается, обо всем спорят. Видно каждый учитель стремился сказать «свое слово», занять оригинальную позицию. А во многих слу- чаях автор, видимо, чувствует, что прежний латинский язык колеблется под напором новых явлений, и грамматические нормы идут вразрез с прак- тикой повседневной речи. Встает важный вопрос, на который, к сожалению, трудно ответить точно: все, что говорит наш автор о современной ему школе и педагоги- ческой среде, относится только к южной части Аквитании или же охва- тывает весь тогдашний культурный мир? Вероятнее, первое. Но... чем объяснить тогда всех этих каппадокийцев, египтян, азиатцев, африкан- цев? Просто ли это клички? Или учителя отдаленных краев общались меж собой, переселялись из области в область и т. д.? За второе говорит посылка псевдо-Виргилием своего трактата в Африку к своим ученикам. Решение этого вопроса определяет и значение нашего автора в качестве исторического источника. Что это? Источник ли местной, специфически южногалльской истории или же источник сведений по культурному со- стоянию всей римской школы? Мы склоняемся к первому. 9 Средние века, вып. 2
130 А. А. Фортунатов Теперь можно попробовать поставить вопрос о времени, к которому относится вся эта картина. еМнения по этому вопросу расходятся. Angelo Mai считал наиболее вероятным конец VI века. За это говорят: торжество христианства при незабытом еще античном язычестве, намеки на события, отмеченные Гри- горием Турским, например, песня в честь королевы Ригадис, сочиненная Сарбоном, отцом Гленга (р. 122). Здесь Mai склонен видеть королеву Ригонту, дочь Хильперика и Фредегонды, обрученную с вестготским королем. А в иносказательном рассказе Энея о нападении на Рим фри- гийца Бласта с полчищами германцев он видит зашифрованный рассказ о дальнейших событиях 584 года, когда в Аквитании произошло восста- ние под командой Бладаста. Но против этого Кишра вполне основательно указал, что на рубеже VI hVIIbb. едва ли могло бы сохрайяться античное язычество, а оно у псевдо-Виргилия представлено еще довольно распространенным. В коро- леве же Ригадис он склонен видеть Рагнихильду, упомянутую у Сидо- ния Аполиннария (Письма — IV.8) и жившую в конце V века. За это же время говорит, по его мнению, эпиграмма Эннодия против «некоего дурака, возомнившего себя Виргилпем» (De quodam stulto, qui Virgilium dicebatur). Она заканчивается так: «Cur te Virgilium mentiris, pessime nostrum? Non potes esse Maro, sed' potes esse Moro». t. e. «как ты, худший из нас, мнишь себя Виргилием? Не можешь быть Виргилием, а можешь быть глупцом» (см. Monum. Germaniae historica, «Antiquissimi auctores», VII). В этом «глупце» он видит нашего автора. Эпиграмма была известна Mai, но он ее склонен был относить к Вирги- лию Ассианскому. Оригинальную точку зрения высказывал Озанн. На Лейденском ко- дексе он нашел пометку какого-то архивного работника: «Virgilius fuit temporibus Karoli Magni» (т. e. «Виргилий был во времена Карла Вели- кого»), Пусть пометка позднейшая, но верно указывает время. За каро- лингскую эпоху говорят следующие факты: Виргилия Грамматика ци- тируют главным образом каролингские писатели; рукописи его — почти исключительно каролингского времени; обычай называть современни- ков классическими именами; ряд имен современников Виргилия Марона Грамматика находит он (не без некоторых натяжек, прибавим от себя) среди современников Карла Великого (напр. Седула Римлянина отожествляет с Седулпем Скоттом, что едва ли возможно). Самого псевдо- Впргилия он хочет видеть в строках стихотворения Алкуина: «Quid Maro versificus solus peecavit in aula»? (т. e. «чем же провинился во дворце один только Марон стихотворец?»). Однако в последнем случае у Алкуина (см. Poetae latini aevi Karolini, ч. I, № XXVI, стихотв. «De studiis in aula regis») подразумевается, повидимому, настоящий Вергилий. А все доводы Озанна парируются полной невозможностью представить себе античных язычников в дни Карла Великого. Да и язык нашего автора не похож ни на Алкуина, ни на Эйнхардта, ни на Теодульфа. Наконец, описание школы псевдо-Виргилием совершенно исключает возможность отнесения его к эпохе Алкуина. Кроме обычая классических псевдонимов да исполь- зования загадок-энигм, тут нет ничего общего. Прибавим, что Хюмер и Тейффель стояли за VII век. Мне представляется ближе к истине мнение Кишра. За конец V или начало VI века говорит и такое замечание псевдо-Виргилия, предыду-
О судьбе латинской образованности в варварских королевствах 131 щими исследователями не отмеченное: «Все, кто захватывают поле или провинцию, сначала ее определяют по жребию, чтобы каждый беспокоился и заботился о своей части, назначенной ему» (р. 51). Ясно, что разделы по жребию земель в захваченных варварами провинциях у автора стоят перед глазами или свежи в памяти. Вряд ли подходит для начала VII века это типичное явление «великого переселения народов». Итак, нам ка- жется вернее всего отнести нашего автора к концу V или началу VI века. Во всяком случае, перед нами Вестготское королевство. Ш. ЗАМЕТКИ О ЯЗЫКЕ ВИРГИЛИЯ МАРОНА ГРАММАТИКА Ни в чем так не сказывается деградация латинской образованности у нашего автора, как в его обращении с языком. Что представляет язык Виргилия Марона Грамматика? Вопрос, требующий кропотливого и детального исследования. В данной сжатой работе исчерпать его невоз- можно. Предполагая высказаться по этому вопросу подробно в другом случае, наметим несколько ‘существенных штрихов. Прежде всего, сам автор, видимо, сознает, что латинский язык пере- живает кризис. Он не раз противопоставляет, современные ему обороты и формы тому, что говорят «старшие», «древние» (seniores nostri, р. 71 и multi ueterum). Но кто эти «древние»? Среди них оказывается Гленгус, сын Сарбона, явный современник нашего автора, может быть немного старше (р. 68). Едва ли язык этих «древних» был много чище, чем у са- мого автора. Пример: «Древние склоняют» — dui — duorum — duis — duos... «но правильнее склонять duo — duum — duobus...», p. 46. Или: некоторые из древних (nonnulli ueterum) называют стихи soles (буквально «солнца»), как, например, Гораций (р. 38). Гораций, впрочем, сам ему писал письма (р. 30), следовательно, «древностью» не отличался. Итак установить точно, что он понимает под этим словом, достаточно трудно. Но он во мнопих случаях пробует протестовать против извращений языка современниками, действительно, при этом приводит порой разительные примеры. 1 Посмотрим, в чем главные отступления от того, что мы привыкли понимать под термином «латинский язык». Е у него постоянно заменяется через i: Cornilius, Galirius, aduliscentes; dificere вместо deficere. Это — явление, типичное для V и VI веков. Часто о заменяется через и — тоже достаточно известное свойство варварской, в частности галльской латыни, особенно ярко сказавшееся у Фредегара. Уже чувствуются зерна будущих романских языков. С одной стороны, как уже указывалось, появляются случаи ударения на послед- нем слоге: автор подчеркивает, что дательный падеж от личного место- имения второго лица — tibi будет иметь ударение на последнем слоге, а если без ударения, то это — от глагола tibio. Это предвещает француз- ский язык. С другой стороны, чувствуются зародыши будущего ита ьянского языка: bonurn у него чередуется с buonum (р. 78). G порой имеет тенден- цию выпадать между двумя гласными, и тогда получаются по-итальянски 1 Случаи аблятива при превосходной степени, признаваемые им «варварством» (р. 30). Любопытен случай полемического выпада: Галлиен где-то сказал: «is erat uir ualde bonus et maxime prudens» (он был муж весьма добрый и чрезвычайно благо- разумный); наш автор замечает: «следовало бы ему, если бы он владел своим мозгом, так'составить фразу — «erat is ualde bonus uir» (p. 129).
132 А. А. Фортунатов звучащие числительные: vienti — двадцать и trienta — тридцать (см. р. 49). Перед п — g склонно превращаться во второе п. Предлог cum превращается в итальянское con (р. 42, 74, 105 и т. д.). г В части согласных звуков типично удвоение согласных. Особенно часто удваивается s между двумя гласными: conpossitio, divissio, Assia (Азия) и т. д. Есть тенденция к удвоению g, что дает, например, eggo вместо ego, aggo вместо ago (р. 151). Подобным же образом саппо вместо сапо (р. 137) и т. д. Интересны случаи превращения и ир в/: например — palculi в смысле «немногие» (р. 8). Бывают случаи замены р через Ь и обратно (но тут особенно трудно разграничить, что надо отнести на долю орфографии нашего автора и что привнесли переписчики). В области морфологии наш автор был окружен хаосом форм. Порой он борется с извращениями современников, порой сам им поддается. Чаще всего он отмечает ряд разновидностей склонений и спряжений од- них и тех же слов, допуская их как общеупотребительные. Существительные начинают терять падежи, которые заменяются фор- мой существительного с предлогом. Это заставляет автора даже поста- вить вопрос о седьмом падеже — предложном (р. 36). Многие существительные склоняются очень причудливо. Пример — u i s (сила). Оказывается, что можно склонять в двух вариантах: a) uis -г- uis — ui — uim — uis — uu; множественное — uis — uium—uibus — uis — uis — uibus; 6) uirs — uiris — uiri — uirim — uirs — uiri (p. 37). Еще любопытнее: односложные существительные, по его мнению, обычно имеют две формы именительного падежа. Например, plebs (народ) может параллельно склоняться и так: plebis (именительный падеж) — plebis — plebi. Также bos (бык) может звучать и как b о u i s в имени- тельном же падеже (р. 32). Впрочем, в этом случае bouis означает корову. LapiS, puluis, cinis, оказывается, могут авучать и писаться одновре- менно и lapes, pulves, cines, но в первом случае они будут женского рода, а во втором — мужского (р. 32). Склонения путаются: так генетив от doctus порой пишется doctii (р. 114). Допускается возможность винительного падежа от sanctus и perfectus в форме sandem cultorem и perfectem uirum (р. 42). Всего больше курьезов с местоимениями. В некоторых случаях — ego (я) не склоняется: Сарбон, отец Гленга (очевидно, «варварского» происхождения) писал ab ego вместо а те (р. 123), а Гальбунг смело ставил ego во всех падежах (р. 122). На ряду с ego применяется в качестве первого лица местоимения mius — mei — mihi (р. 7) и mius — mis — mi (p. 122). А местоимение meus (мой) превращалось в mus, ma, riium (p. 47) и параллельно в mealis (p. 48). А чего стоит nostrates вместо nostri (наши)! Очень интересно то, что некоторые местоимения у него имеют уже смысл артикля, и самый термин articulum в этом смысле ему уже известен (р. 46 и 127). С глаголами — не менее причудливо. Например, глагол video (вижу) допускает параллельно uido — uidabo — uidaui — uidare (p. 42, 51, 58) Иные глаголы имеют тенденцию удлиняться: вместо lego (читаю) — legego. Тем же порядком образуется причастие scriptitans — пишущий (р. 75). Много недоразумений с будущим временем. Автор сам признается, что не понимает будущего второго (futurum secundum). От possum он образует будущее potebo (р. 92). Современники его за-
О судьбе латинской образованности в варварских королевства 133 меняют также будущее через причастие с добавлением его и eram: legens егат (читающий буду — вместо буду читать) — р. 71. Любопытные явления происходят и с наречиями. Приведем лишь один пример: magister, по мнению автора, может быть именем (суще- ствительным) и означать «учитель». Но может быть и наречием и тогда равно по смыслу docte, т. е. научно, ученым образом, по образцу auda- citer (р. 69). Словарь автора порой причудлив. Некоторые слова просто выдуманы грамматиками искусственно. Но встречаются и такие, проникновение которых, очевидно, объясняется влиянием каких-то местных народностей, каких — пока не выяснено. 1 Но и римские корни дают повод к неожи- данностям. Автор любит «atramentare» (буквально «чернилить») в смысле «писать» (р. 5 и 39; другой его излюбленный глагол для того же понятия сагахаге). Он любит придумывать глаголы от существительных (по типу Игоря Северянина «каблучком молоточа паркет»). С другой стороны, virgo у него значит зрелый возраст мужчины (р. 7). В письме VII «о предлогах» автор приводит ряд случаев замены пред- логов обычных предлогами «четвертой латыни»: con вместо apud, salion вместо ante, сугоп вместо aduersus и contra, trasso вместо citra и т. д. Любопытно, что некоторые из них он сам часто употребляет в своей речи, особенно con (с винительным падежом :«legimus con Gratianum»— «читаем у Грациана» — р. 74; ср. р. 42, 105). Apud у него обычно стоит вместо in («fuit senex Danatus apud Troiam», p. 87; cp. p. 75, 91, 92, 159, 171). Опустив для краткости ряд других явлений, отметим своеобразное образование разных частей речи от греческих корней: fonum (звучащее слово, см. выше), grammula (р. 7), hyperbaton и hyperbatico more (р. 40, 81), monosillabatim, т. е. по одному слогу (р. 155), antropeani mens (ум человека, р. 177) и т. д. Стоит еще отметить vors — vortis — vorti и т. д. в значении «слово» — очевидно, от немецкого Wort, как результат вестготского либо вандаль- ского, либо свевского влияния (р. 163). IV. ЗАКЛЮЧЕНИЕ Сопоставляя все, что сказано на протяжении очерка, мы думаем, что странное своеобразие творений Виргилия Грамматика имеет свое объяснение. Автор был поставлен лицом к лицу с быстрым перерожде- нием латинского языка. Кругом него звучали разные говоры, выдава- вшиеся за латынь, но впитавшие в себя самые разнообразные слова и по разному деформировавшие литературный язык. Оторвавшиеся от старых традиций грамматики спорили кругом него до исступления, заражая и его подчас спортивным отношением к трактовке вопросов. Немало тут было и оригинальничания и самовосхваления, были и моменты экспери- 1 Естественно предполагать иберийское влияние. Действительно, кое в чем у автора есть штрихи, напоминающие нзык басков. Например, среди, образчиков «пятой латыни» встречается: bora вм. fortitude (ср. баскское, borthiz); principium передается посредством dicantabat, странное существительное, напоминающее imper- fectum. Но на языке басков числительное bat (один) постоянно прибавляется в зна- чении неопределенного артикля к концу существительных (например, «минута»— minueta bat, «ребенок»— aur bat и т. д., но возможно, что и название «восьмой латыни» (belsavia) баскского происхождения: наш автор говорит, что, belsa—значит «поле» (campus р. 20; менаду тем belsa на языке басков значит «черный», возможно, что в его устах belsavia означало деревенскую (полевую, черную) латынь. Впрочем,"" боль- шинство странных слов нашего автора нам не удалось найти в словарнх баскского языка.
134 А. А. Фортунатов ментирования, но было и искреннее желание разобраться в хаосе явлений языка. На этой почве и создалась теория «двенадцати родов латыни». Авторы ее попытались подойти к языку не в его статике, но в его дина- мике. Они не систематизаторы и не популяризаторы твердых истин, они пробовали быть исследователями, наблюдателями текущего процесса. Но не было ни прочных традиций, ни метода, каждый наблюдает по-своему, потом спорят, бредут ощупью. В двенадцати родах латыни мы видим, с одной стороны, искусственно выдуманные способы условной речи и приемы записи, может быть, порой даже нечто вроде «заумного языка», который создавал у нас в XX веке А. Крученых. 1 Но тут же встречаются и попытки обоснования разных говоров в Южной Галлии после вестгот- ского завоевания. Трактаты псевдо-Виргилия нам представляются такой попыткой кри- тического пересмотра старой грамматики под впечатлением наблюдений над быстрыми изменениями в латинской речи Южной Галлии, попыткой не очень удавшейся, но с серьезными намерениями. Вместе с тем, это памятник нового мифотворчества; не исключено здесь и влияние хри- стианства, которое привело к созданию массы новых легенд о чудесах. Каждый автор «жития» какого-либо святого считал своим благочестивым долгом измышлять чудеса этого святого для прославления его памяти. Возможно, что проникновение духовных лиц в среду грамматиков и ри- торов (а мы его выше отметили) должно было заразить этих последних страстью к созданию чудесных легенд. И школьные грамматики начали создавать своих легендарных героев и рассказывать чудеса о своих собратьях былых и недавних времен. 2 Отсюда — старец Донат, живший тысячу лет, и Григорий Египтянин, написавший три тысячи томов, Марон, живший в дни всемирного потопа. Но язык нашего автора, рас- сказы его о школах Теренция и Гальбунга, о приемах работы Энея, о по- пытках Энея установить двенадцать разветвлений латинского языка — все это исторические документы, притом единственные для ознакомления с жизнью школы этой критической, переходной поры, на грани превра- щения рабовладельческой формации в феодальную. 1 «Сдвигология русского стиха» и Scinderatio fonorum — схожие явления. * Наш автор, с своей стороны, не прочь многое преувеличить, приукрасить, может быть, даже «прилгнуть» к слову. Недаром он жил в Гасконии. Во француз- ской литературе с давних пор любили показывать образ «гасконца», занимательного сочинителя-лжеца. Может быть, Виргилия Марона Грамматика справедливо назвать «первым гасконцем»?
Д. С. ГР AXE И II Ц К И Й К ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ И СОДЕРЖАНИИ ФРАНКСКОГО ИММУНИТЕТА Институт иммунитета — один из главных устоев феодального строя. С помощью этого института осуществлялось действие того фактора «вне- экономического принуждения», который сыграл такую огромную и не- обходимую роль в установлении феодальной формации, установлении и действии феодального способа производства и феодальной эксплоата- ции трудящихся. В случае иммунитета мы имеем дело с проявлением «концентрированного и организованного общественного насилия», 1 исходящего от государства. Иммунитет закрепил действие актов частного насилия и власти, исходивших от отдельных лиц. Поэтому изучение этого института в его развитии и действии должно представить значи- тельный исторический интерес. ЧАСТНО ПРАВОВЫЕ КОРНИ МЕРОВИНГСКОГО ИММУНИТЕТА Вопрос о средневековом франкском иммунитете, о его содержании и целях, им преследовавшихся, об исторических причинах его возникно- вения,— является одной из наиболее трудных проблем средневековой истории. Среди ученых исследователей до самого последнего времени не было согласного мнения не только о том, чем в сущности был средне- вековый франкский иммунитет, но и о том, каково было на самом деле содержание иммунитетных грамот; различное понимание смысла этих грамот, являющихся главнейшим источником для изучения вопроса об иммунитете, естественно, влекло за собой и различные представления о том, какое значение имел средневековый иммунитет, какие цели пресле- довала, жалуя его, правительственная власть и чего желали сами имму- нисты. При разрешении этих вопросов можно базироваться на более или менее определенных, хотя часто и неясных и неполных данных перво- источников; к ним относятся королевские грамоты, формулы и капиту- лярии. Но, когда дело касается выяснения тех основных исторических причин, которые, начиная с VII века, а может быть и раньше, стали действовать в направлении утверждения в жизни института иммунитета, приходится основываться почти на одних только предположениях. Источ- ники эпох, подобных раннесредневековой не в состоянии давать прямые •ответы на такого рода вопросы. Поневоле историкам приходится при выяснении основных движущих исторических сил, создавших в подобные зпохи какой-либо институт, исходить из своих общих представлений о ходе исторической эволюции данной эпохи и о значении отдельных звеньев этой эволюции. 1 К. Маркс. Капитал, т. 1, гл. 24,
136 Д. С. Граменицкий В таком положении оказались и те историки, которые занимались вопросом о причинах возникновения института иммунитета. Вопрос ближайшим образом сводился к тому, в каких характерных чер- тах и в каких условиях раннесредневековой государственности следовало искать объяснения быстрого роста института, начиная, примерно, с VII века, так как с этой поры источники, сообщающие данные об имму- нитете, начинают все более и более умножаться. Но что принимать за характерные черты раннесредневековой государственности? Здесь дело решалось темп общимпе концепциями, какие установились у отдельных историков, изучавших эпоху раннего средневековья. Так, Ф. де Куланж, трактуя вопрос об иммунитете в своей «Histoire des institutions politiques de 1’ancienne France», по перечислении и раз- боре соответствующих документов, сразу ставит вопрос о причинах, которые могли создать институт иммунитета, и с этой целью набрасывает картину государственного и административного режима Франкской мо- нархии; указывая на абсолютный характер королевской власти, он вместе с тем отмечает и обширную компетенцию и неограниченный характер полномочий местных агентов власти, зачастую обращавшихся в мелких местных тиранов: «Le due, le comte, le centenier pouvait done etre un petit tyran». 1 Иммунитет и возник как противовес этому неограниченному всевластию государства и его агентов; не то чтобы он был порожден этим всевластием, но он возник в обстановке и среде всевластия местных аген- тов государства: «voila les faits qui precedent et entourent I’immunite, qui peut etre 1'engendrent. C’est de ce milieu qu’elle surgit». 2 Бросается в глаза вся условность начерченной Ф. де Куланжем схемы. Иммунитет мог, действительно, возникать как противовес деспо- тическому режиму, если только последний на самом деле имел место, но в этом позволительно сильно сомневаться, а тогда теряет значитель- ную долю силы и выведение иммунитета из условий указанного режима. Интересно при этом указать, что картина чиновничьего всевластия сло- жилась у Ф. де Куланжа, повидимому, в значительной степени под влиянием анализа королевских грамот, жаловавших иммунитет; полное запрещение доступа агентов власти на территорию иммунитета, казалось, одно с достаточной ясностью говорило о том, как невыносимо чиновничье всевластие и как необходимо было освободиться от него. Результат им- мунитетных пожалований Ф. де Куланж и видит в том, что иммунисты совершенно избавлялись от власти провинциальных чиновников и по- падали под непосредственную власть короля. Такое понимание содер- жания иммунитетных грамот и их назначения, естественно, могло только подкреплять сложившееся у Ф. де Куланжа представление о неограни- ченном, почти деспотическом характере франкской государственности. Сообщив несколько данных, изображающих чиновничий абсолютизм и произвол, взятых из повествовательных источников (Григория Тур- ского) и капитуляриев, он заключает 2-ю главу своего этюда об имму- нитете словами: Nous reconnaitrons, en effet, dans la suite de cette etude, que ce privilege personnel (иммунитет) ne pouvait naltre que dans un regime oil les libertes pUbliques faisaient defaut,3 дальше же у него идет разбор иммунитетных грамот. Таким образом Ф. де Куланж при выяснении основных исторических причин, вызвавших появление института имму- нитета, довольствуется одним лишь установлением факта абсолютистского характера франкской государственности; но такая характеристика франк- 1 Hist., V, р. 351. 3 Ibid., р. 353. * Ibid., р. 353.
О происхождении и содержании франкского иммунитета 137 ской государственности вообще вызывает сомнения, а в части, основанной на анализе иммунитетных грамот, в значительной степени неверна, ибо, как нам об атом придется говорить ниже, иммунитетные пожалования вовсе не разрывали всякие связи между иммунистами и местной админи- страцией, как это рисует Ф. де Куланж, и, значит, не такой крайний характер носило и чиновничье всевластие, как думает тот же ученый. Ф. де Куланж счел доказанным то, что еще следовало доказать. На одних предположениях Ф. де Куланжу приходится основываться и по вопросу о том, к какому именно периоду франкской истории следует отнести первое зарождение идей иммунитета. «Возможно,— говорит Ф. де Ку- ланж,— что они (эти идеи) явились в головах людей в результате общего беспорядка, сопровождавшего вторжения. Они росли по мере того, как ослаблялся авторитет государственной власти. Они получили силу во время бесконечных гражданских войн меровингских принцев».1 В заключительной главе этюда об иммунитете Ф. де Куланж говорит: uHimcho принять иммунитет как факт, который возник среди беспорядков VI века и который, развиваясь и принимая все более и более устойчивые формы, в VII веке ст$л тем институтом, который мы рассматривали раньше». 2 Все эти выражения —«возможно», «нужно принять»— имеют в достаточной степени предположительный смысл. При этом Ф. де Куланж оставляет без дальнейшего выяснения вопрос о том, каким же образом в эти периоды франкской истории конкретно обнаружилось действие тех двух необходимых факторов, которые, по его мнению, в совокупности дали начало институту иммунитета; именно действие деспотизма прави- тельственного режима, с одной стороны, и стремление от него освобо- диться — с другой. Представленная знаменитым историком схема, в сущности, позволяет понять только то, какую роль в эти периоды истории сыграло в деле укрепления идеи иммунитета ослабление авто- ритета центральной власти, но она не выясняет в этом процессе наличия того самого административного деспотизма, которому сам же Ф. де Ку- ланж придает такое значение в объяснении общих исторических причин, породивших институт иммунитета. Чтобы быть последовательным, Ф. де Куланж должен бы был определенно указать, каким образом проявился гнет правительственного режима, в частности, в ту эпоху вторжений, ослабления государственной власти и дальнейших гра- жданских войн, к которой он относит укрепление идей иммунитета. Иначе возникает недоумение, для чего же собственно понадобились иммуни- тетные привилегии, раз указанная эпоха вообще характеризовалась ослаблением государственной власти; зачем понадобились эти много- кратные запрещения доступа должностных лиц на территорию иммуни- тета, раз церковные и светские землевладельцы, все равно, и помимо этого эмансипировались от влияния государственной власти вследствие ее ослабления. В том-то и дело, что в появлении иммунитетных привилегий с VII века играли роль какие-то специальные причины, помимо общих благоприят- ных условий, созданных падением авторитета центральной власти и «давших возможность вырвать у нее различные уступки. Эти специальные причины, вызвавшие на свет иммунитетные пожалования, следует искать, между прочим, в болезненно-остром действии административного про- извола местных агентов государственной власти, характеризующего первые века Франкской монархии и, может быть, усиливавшегося по мере падения значения центральной власти. Ф. де Куланж рисует, может быть, '* Hist., V, р. 400. а Ibid., р. 422.
138 Д. С. Граменицкий «тишком сгущенными красками деспотический характер франкской государственности,, когда выясняет общие причины происхождения им- муни’Лта. но недостаточно оттеняет специфические черты этой государ- ственности, выразившиеся в росте произвола местных агентов власти в определенный период франкской истории. Специальную монографию посвятил вопросу о франкском иммунитете другой французский исследователь, Крелль (Kroell).1 В отличие от Ф. де Куланжа, он главное свое внимание направляет на выяснение тех конкретных исторических обстоятельств, которые вызвали появление института иммунитета в определенную эпоху. Видя зародыши иммуни- тета в патримониальной юстиции, он прослеживает ее существование еще в эпоху поздней Римской империи, указывает определенную ее наличность на землях церковных и светских potentes уже в первые века существования Франкского государства, еще до появления первых иммунитетных грамот и параллельно с первыми пожалованиями их, старается объяснить причины, непосредственно вызвавшие иммунитетные пожалования с VI—VII веков. Следует выяснить, удалось ли Креллю дать вполне ясную, свободную от всяких пробелов картину первого возникновения и роста франкского иммунитета’ и выяснить непосред- ственные причины его происхождения. Крелль, как мы сказали, усматри- вает зачатки франкского иммунитета в патримониальной юстиции поздней Римской империи; эта юстиция не была узаконена, но в период беспо- рядков, причиненных варварскими нашествиями, она получила воз- можность расширения и укрепления. Potentes франкской эпохи, кроме того, унаследовали судебные полномочия позднеримских mediocres indices, assertores pacis u defensores civitatis,— полномочия, которые в римскую эпоху часто вверялись крупным землевладельцам. Наконец, Крелль не отрицает в образовании патримониальной юстиции франкских potentes и роли германских влияний.1 2 О существовании этой патримониальной юстиции в начальный франкский период определенно говорят, как утверждает Крелль, и Анжерские формулы,*относящиеся к VI веку и Эдикт Клотаря II 614 года. Таким образом,— говорит он,— благодаря беспорядкам, причиненным вторжениями, юстиция potentes укрепляется начиная с эпохи, очень близкой к римскому владычеству. То, что было во времена империи только фактом, стало, благодаря силе обычая, правом во франкской монархии.3 Но один рост патримониальной юстиции, как правильно замечает Крелль, не может объяснить начавшихся с VI века иммунитетных пожалований; Креллю ясно, что возникновение их об- условливалось какими-то особенными причинами, что положению po- tentes стали грозить какие-то опасности, от которых нужно было их предохранит