библиотека
 приложение  к  журналу
•сельская  молодежь"
 ©  Издательство  «Молодая  гвардия»,  1973  г.

издательство  цк  влксм  -молодая

JIJUo
 WB
 гвардия”
 москва  1973

к 	Шо  шжшш
 к 	КАН
 СЛЫШИТЕ
МЕНЯ
ЗЕМЛИ?
 В  Д 	повесть

...самолет  —  орудие,  которое  про¬
кладывает  воздушные  пути,  —
приобщает  человека  к  вечным  во¬
просам.
 Антуан
де  Сент-Экзюпери,
«Земля  людей»
 Герои  этой  повести  —  ее  авторы.
 Каждый  из  них  будет  сам  рас¬
сказывать  о  себе  и  о  том,  что  про¬
исходило  на  его  глазах.  Иногда  об
одном  событии  мы  услышим  от  не¬
скольких  человек,  и,  как  это
бывает  обычно,  оценки  окажутся
неодинаковыми.  Тогда  мы,  есте¬
ственно,  сами  попытаемся  понять
истину  и  на  какое-то  время  тоже
станем  участниками  этих  событий.
 Иногда  в  рассказе  одного  из  ге¬
роев  мы  услышим  уже  знакомые
интонации  другого:  кому-то,  быть
может,  покажется,  что  герои  очень
похоже  острят,  негодуют,  раду¬
ются...
 Это  происходит  по  двум  причи¬
нам:  во-первых,  потому,  что  все
эти  рассказы  записывал  один  и
тот  же  человек,  а  во-вторых  (и  это
снимает  часть  вины  с  человека,
записавшего  рассказы  героев),  по¬
тому,  что  герои  этой  истории  тесно
и  неразрывно  связаны  друг  с  дру¬
гом,  служат  одному  и  тому  же  де¬
лу  и  веруют  в  одну  и  ту  же  выс¬
шую  силу  —  в  Авиацию...
 СЕЛЕЗНЕВ
 По  хорошей  погоде  метрах
в  пятистах  от  земли  потихоньку
топает  самолет  под  названием
«АН-2»...
 А  в  кабине  его,  там,  где  должны
сидеть  два  пилота,  сижу  я  один,
7

командир  отдельной  Верещагинской  авиаэскадрильи  товарищ
Селезнев  Василий  Григорьевич.
 Я  про  себя  все  знаю.  Мне  —  тридцать  девять,  тот  самый
возраст,  когда  человека  моего  склада  начинает  тянуть  на  слегка
кокетливую  беспощадность  к  самому  себе  и  несколько  прежде¬
временные  попытки  разглядеть  собственное  нутро.
 Про  таких,  как  я,  меркнущие  женщины  говорят:  «представи¬
тельный  мужчина».  За  последние  несколько  лет  я  слегка  рас¬
полнел.  Но  рост  у  меня  вполне  приличный  —  сто  восемьдесят
два,  —  и  эта  полнота  меня  ничуть  не  портит.  Вот  разве  только
лицо,  когда  я  надеваю  наушники,  становится  чуточку  бабьим.
Дужка  наушников  плотно  прижимает  волосы,  приплюскивая
голову  сверху,  а  сами  наушники  расширяют  мою  физиономию.
И,  хотя  я  понимаю,  что  это  всего  лишь  оптический  обман,
этот  обман  мне  не  очень  нрдвится.  Зато  без  наушников,  в  фу¬
ражке,  я  очень  неплох.
 Вообще-то  на  «АН-2»  одному  летать  не  положено,  но  вторых
пилотов  у  нас  почти  всегда  не  хватает,  а  у  меня  есть  специ¬
альный  допуск  —  разрешение  летать  одному.  Такие  разреше¬
ния  даются  только  очень  хорошим  летчикам.  Очень  опытным.
А  я  как  раз  именно  такой.  И  хороший,  и  опытный.
 Год  назад  со  мной  в  несколько  рейсов  ходила  одна  пожилая
москвичка  —  специальный  корреспондент  какого-то  молодежно¬
го  журнала.  Черт  ее  знает,  что  ей  там  поручила  редакция  —
то  ли  «вести  из  глубинки»,  то  ли  «портрет  современника»,  то
ли  еще  что-нибудь  в  этом  роде,  но  получилось  у  нее  вполне
пристойно,  хотя  и  слегка  по-дамски:
 «...его  профессионализм  угадывается  по  мелочам  —  по  тому,
как  он  сидит  за  штурвалом  —  легко,  свободно;  по  расслаблен¬
ному  галстуку  и  расстегнутому  воротничку  рубашки;  по  спо¬
койным,  внимательным  глазам  Селезнева;  по  тому,  как  он
смотрит  на  землю,  на  приборы,  как  красиво,  почти  незаметно
работает  штурвалом,  как  привычно  передвигает  рычаги  сектора
газа  и  шага  винта  на  пульте.  Даже  по  тому,  как  он  говорит
с  Землей:  ларингофоны  у  него  не  застегнуты  на  шее,  а  просто
висят  на  штурвале.  И  когда  нужно  сказать  что-то  Земле,  Се¬
лезнев  снимает  их,  прижимает  к  горлу  и,  поглядывая"  на  го¬
ризонт,  говорит  Земле  всякие  свои  авиационные  слова.  Вот,
пожалуйста:  что-то  пробормотал  в  ларинги,  улыбнулся,  по¬
смотрел  на  приборы  и,  насвистывая,  начал  снижение...»  Ну  и
так  далее...
 В  общем,  все  довольно  грамотно,  о  нас  пишут  куда  хуже.
Не  ругают,  а  просто  пишут  бездарно  —  барабан  и  литавры.
Есть  несколько  профессий,  которые  ругать  в  печати  не  приня¬
8

то.  Ну  и  наша  в  том  числе...  Так  что  эта  тетка  еще  оказалась
на  высоте.  Занятная  тетка...  Очень  занятная.  Мы  с  ней  на
одной  «точке»  часа  два  просидели  —  мне  вылета  не  давали,
погода  расхандрилась,  —  так  она  мне  рассказала,  как  в  сорок
втором  году  она  Омскую  бронетанковую  школу  кончала  и  ме¬
хаником-водителем  на  «Т-34»  до  Студзянок  дошла  —  это  око¬
ло  ста  километров  от  Варшавы...
 Ну  когда  журнал  с  ее  статейкой  вышел,  я,  конечно,  от  на¬
чальства  легкий  втык  получил  и  за  расслабленный  галстук,  и
за  расстегнутую  рубашку,  и  за  ларингофоны,  висящие  на  штур¬
вале.  У  нас  такие  штучки  не  очень  любят.  Ни  для  кого  не  се¬
крет,  что  и  то,  и  другое,  и  третье  имеет  место,  но  дело  это  на¬
ше,  келейное  и  предъявлять  свою  расхлябанность  широким
слоям  трудящихся  нечего!  «В  смокинг  вштопорен,  побрит  что
надо...»  —  вот  показательный  образ  сотрудника  Министерства
гражданской  авиации.  А  то,  видите  ли,  ему  ларингофоны  на
шее  лень  застегнуть!..
 ...Пора  начинать  снижение.  И  пока  самолет  будет  терять  вы¬
соту,  в  моей  голове  пронесутся  легкие  и  приятные  мысли,  со¬
вершенно  не  мешающие  отсчету  оставшихся  до  земли  метров
и  не  отвлекающие  от  такого  сложного  момента,  как  посадка.
«И  это  еще  одна  из  черт  высокого  профессионализма  Василия
Григорьевича...»  —  как  написала  бы  эта  пожилая  тетка  из  мо¬
лодежного  журнала.
 А  думаю  я  в  первую  очередь  о  самом  себе.  И  обо  всем
остальном,  что  связано  со  мной  самим.  Однако  мысли  мои,
столь  четко  направленные  только  к  собственной  персоне,  не
должны  ни  у  кого  вызывать  даже  малейшего  раздражения.
Я  обладаю  достаточным  запасом  юмора,  и  прекрасная  иронич¬
ность  защитного  цвета,  с  которой  я  воспринимаю  все  свои  до¬
стоинства  и  успехи,  дает  мне  право  думать  о  себе  как  угодно
и  сколько  угодно.
 Три  года  назад  я  привез  в  этот  чистенький,  ухоженный  горо¬
док  Катерину  —  ей  тогда  было  двадцать  семь,  трехлетнюю
Ляльку,  несколько  чемоданов  и  приказ  начальника  террито¬
риального  управления  гражданской  авиации  о  моем  назначе¬
нии  командиром  отдельной  Верещагинской  авиаэскадрильи.
 С  легкостью,  удивительной  для  большого  города  и  абсолютно
естественной  для  маленького,  Катерина  сразу  же  получила  ме¬
сто  врача  эскадрильи,  а  Лялька  с  невероятным  трудом,  что
характерно  для  всех  городов  —  и  больших  и  маленьких,  —  ме¬
сто  в  детском  саду.
 Я  знал,  что  в  управлении  меня  считали  лучшей  кандидату¬
рой  на  должность  командира  вновь  организованного  подразде¬
9

ления.  У  меня  был  прекрасный  послужной  список,  большой
налет  часов,  значительный  опыт  работы  в  сложных  горных
условиях,  где  истинная  высота  полета  зачастую  на  полторы-две
тысячи  метров  меньше  приборной,  у  меня  была  отличная  тех¬
ника  пилотирования  и  еще  масса  необходимых  для  командира
достоинств.  Я  был  исполнителен  и  не  назойлив,  я  не  досаждал
начальству  рапортами  о  переводе  в  «большую»  авиацию,  точно
следовал  всем  инструкциям  и  наставлениям  и,  что  самое  глав¬
ное,  был  морально  устойчив.  А  при  назначении  на  командную
должность  это  чрезвычайно  важно.  В  конце  концов,  ты  можешь
не  любить  свою  жену,  но  делать  так.  чтобы  об  этом  знали  все,
или,  чего  доброго,  еще  и  пытаться  с  ней  разойтись,  ты  не
имеешь  никакого  права!  Нет,  нет,  я  любил  Катю  —  очень  любил,
но  это  уже  никого  не  касалось.  Важно,  что  я  не  собирался  с  ней
расходиться.
 Кроме  всего,  я  был  обаятельнейшей  личностью  и  принадле¬
жал  к  той  счастливой  категории  людей,  которые  в  одинаковой
степени  нравятся  и  мужчинам,  и  женщинам.  И,  что  самое
главное,  я  научился  так  легко  и  незаметно  пользоваться  своим
обаянием,  так  тонко  сделал  его  основным  принципом  общения
и  с  начальниками,  и  с  подчиненными,  что  и  те  и  другие  не
могли  на  меня  нарадоваться.  Причем,  ведя  себя  таким  образогл
с  начальством,  я  не  преследовал  никаких  корыстных  целей.
Просто  я  доставлял  удовольствие  начальству  иметь  такого  под¬
чиненного,  как  я.
 Ну  а  мои  подчиненные  уже  через  год  стали  приписывать
мне  целый  ряд  благородных  поступков,  которых  я  не  совершал;
смелых,  лихих  словечек,  которых  я  не  произносил,  и  удиви¬
тельных  историй,  в  которых  я  не  участвовал.  Это  ли  не  при¬
знание  авторитета  командира?!  Мало  ли  подобных  примеров
знала  история?
 Когда  же  слухи  об  этих  историях,  словечках  и  поступках
доходили  до  моих  собственных  ушей,  я  начинал  так  весело
отказываться  от  них,  так  симпатично  и  старательно  уговари¬
вать  всех,  что  я  никакого  отношения  к  этому  не  имею,  так
был  ироничен  к  самому  себе,  что  люди  уходили  от  меня,  со¬
вершенно  покоренные  мною  и  убежденные  в  том,  что  именно
я  и  есть  истинный  герой  всех  этих  легенд...  Так  мудро,
ничем  не  отягощая  свою  совесть,  я  выигрывал  раунд  за
раундом.
 ...Когда  до  земли  оставалось  метров  триста,  слегка  тряхнуло
двигатель.  И  тут  же  со  мной  произошла  обычнейшая  история:
малейшие  изменения  в  режиме  работы  мотора  чуть  ли  не  ко¬
ренным  образом  меняют  направление  моих  мыслей.  Я  начинаю
10

думать  о  паршивой  ремонтной  базе,  о  размытых  посадочных
полосах  в  колхозах,  о  близко  стоящих  высоковольтных  линиях,
о  нехватке  вторых  пилотов  и  о  том,  что  моя  эскадрилья  не  та¬
кое  уж  «общество  взаимного  восхищения»,  как  это  может  по¬
казаться  со  стороны...
 Я  думаю  о  Сергее  Николаевиче  Сахно,  которому  уже  пять¬
десят  пять,  и  он,  кажется,  плохо  видит,  а  все  еще  летает  и
каждый  год  буквально  чудом,  одному  ему  известным  чудом
продирается  сквозь  медицинскую  комиссию...  Я  думаю  о  его
жене,  Надежде  Васильевне,  наглей  радистке,  у  которой  никогда
не  было  детей  и  которая  все  свое  нерастраченное  материнство
перенесла  на  старого  и  седого  Сахно,  и  любит  его,  наверное,
с  тихим  истеризмом  провинциальной  прихожанки.
 О  Димке  Соломенцеве,  об  этом  шалавом  щенке,  пилоте
с  «ЯК-12».  Наш,  как  говорится,  «позор  семьи».  Ужасное  дитя
века,  перед  которым,  наверное,  сложили  бы  все  свое  педаго¬
гическое  оружие  и  Пестодоцци,  и  Ушинский,  и  Макаренко.
 Я  думаю  о  недавно  пришедшем  к  нам  очень  хорошем  лет¬
чике  Викторе  Кирилловиче  Азанчееве...
 О  своей  жене  Кате.
 Так  вот,  чтобы  не  думать  об  Азанчееве  и  Кате,  я  настой¬
чиво  и  трусливо  заставляю  себя  думать  о  размытых  посадоч¬
ных  полосах  и  паршивой  ремонтной  базе.
 Что-то  начало  такое  происходить,  чего  я  никак  не  могу  по¬
нять  и  во  что  никак  не  могу  поверить...  А  может  быть,  я  все
это  напридумывал?  И  нет  там  ничего  такого,  а  я  себе  уже
черт  знает  что  вообразил...
 Я  заложил  крен  и  так  точненько  вышел  на  прямую,  что
просто  любо-дорого!..
 Последнее  время  я  стал  болезненно  чуток  к  явлениям,  так
сказать,  второго  плана.  Меня  почти  не  волнуют  события,  раз¬
вивающиеся  открыто,  будь  они  приятными  или  неприятными.
Но  вот  я,  например,  утратил  многолетнее  и  привычное  ощуще¬
ние  крохотной  радости  возвращения  на  свой  аэродром.  И  это
меня  пугает.  Я  напряженно  пытаюсь  обнаружить  скрытый
смысл  в  любой  невинной  фразе,  я  тщетно  стараюсь  поймать
любопытствующий  взгляд,  устремленный  на  меня,  я  беспричин¬
но  нервничаю  и  все  время  себя  сдерживаю  и  от  этого  нахожусь
в  состоянии  постоянного  напряжения.  И  это  очень  противно.
От  всего  этого  испытываешь  буквально  физическое  недомо¬
гание.
 ...Я  потихоньку  потянул  на  себя  штурвал  и  через  мгновение
услышал  легкий  удар  и  привычное  сухое  шуршание  колес
о  землю.
 11

«Ав  остальном,  прекрасная  маркиза,  все  хорошо,  как  ни¬
когда!..»
 Моя  машина  развернулась  на  полосе  и  покатила  к  стоянке.
Я  идеально  точно  загнал  ее  в  заранее  поставленные  стояночные
колодки,  заглушил  двигатель  и  с  последним  выхлопом  вдруг
подумал  о  том,  что,  если  бы  я  не  был  профессиональным  лет¬
чиком  и  не  знал  бы  до  обидного  ограниченные  возможности
своего  самолета,  я  мечтал  бы  о  нескончаемых  полетах  с  очень
редкими  возвращениями  на  землю...
 Не  вставая  из  кресла,  я  стянул  с  себя  старую  вытертую
кожаную  куртку,  достал  сзади  китель,  надел  его  и  застегнулся
на  все  пуговицы.  А  потом  снял  с  крючка  фуражку,  слегка
взъерошил  примятые  дужкой  наушников  волосы  и  надвинул
козырек  на  лоб.  Поглядел  в  зеркальце,  самую  малость  фура¬
жечку  еще  на  бок  передвинул  и  достал  портфель  из-за  кресла.
Все  это  я  делал  расчетливо,  медленно,  сознательно  растягивая
время,  чтобы  успеть  хоть  частично  освободиться  от  хандры  и
прийти  в  форму.  И  когда  наконец  я  встал  и  вылез  из  своего
кресла,  я  увидел,  что  к  моему  самолету  быстро  идут  трое:  на¬
чальник  отдела  перевозок,  старший  инженер  и  бухгалтер.
 Я  распахнул  дверь  в  салон,  улыбнулся  суетящимся  пасса¬
жирам  и  сказал:
 — 	Не  торопитесь,  друзья  мои,  не  торопитесь!..
 И  сам  не  понял  —  пассажирам  я  это  сказал  или  тем  троим.
 Я  прошел  мимо  кресла,  и  когда  взялся  за  ручку  фюзеляж¬
ной  двери,  в  глубине  салона  раздался  тоненький  трагический
поросячий  визг,  приглушенный  пыльной  мешковиной.  И  тут
же  чье-то  бормотание,  чей-то  смешок,  какая-то  возня...
 И  все  это  вместе  вдруг  так  резануло  меня  по  сердцу,  на¬
полнило  такой  щемящей  тоской,  что  я  даже  вслух  пробор¬
мотал:  «О  господи!..»  —  и  отчаянно  рванул  замок  двери.  Дверь
распахнулась,  я  спрыгнул  на  землю  и  судорожно  набрал  пол¬
ную  грудь  воздуха,  будто  вынырнул  из-под  смертельной  водя¬
ной  толщи.
 А  за  мной  посыпались  пассажиры.  В  райцентр  прилетели.
Кто  по  делам,  кто  за  покупками.
 И  сразу  ко  мне  трое:  начальник  перевозок,  инженер  и  бух¬
галтер.  А  я  смотрел  на  них,  приветливо  махал  рукой  и  старал¬
ся  сдержать  рвущийся  из  груди  выдох.  А  еще  я  мечтал,  чтобы
они  провалились  к  чертям  собачьим...
 — 	Василий  Григорьевич!  —  сказал  инженер.  —  Завал  на
техучастке!  Иванова  ушла  в  декрет,  а  та,  которую  вы  прислали,
так  она  шплинта  от  гайки  отличить  не  может.  На  кой  мне
хрен  такая  кладовщица?!
 12

Я  потихоньку  выдохнул  воздух  и  про  себя  отметил,  что
почти  ничего  не  понял  из  того,  что  мне  говорил  инженер.
Но  я  улыбнулся,  загнул  один  палец  и  сказал:
 —  Раз!  —  И  повернулся  к  бухгалтеру:  —  Давай!..
 —  Василий  Григорьевич!  —  сказал  бухгалтер.  —  Экипаж,
который  в  Журавлевке  на  химработах,  какой-то  дрянью  отра¬
вился  —  второй  день  не  летают...  Председатель  лается,  просит
замену,  да  еще  и  деньги  грозится  снять  с  нашего  счета!..
 —  Два!  —  Я  уже  совсем  пришел  в  себя,  загнул  второй  палец
и  повернулся  к  начальнику  перевозок:  —  Ну?
 —  Василий  Григорьевич,  —  сказал  начальник  перевозок.  —
Там  из-за  этого  груза...  Помните,  накладная  двадцать  четыре
триста  десять?  Целый  шухер!  Получатель  все  утро  трезво¬
нит  —  житья  не  дает.  Поговорите  вы  с  ним  сами,  ну  его
к  черту!..
 —  Три!  —  Я  загнул  третий  палец  и  с  шутливым  сочувстви¬
ем  покачал  головой,  всем  своим  видом  показывая,  что  я  пол¬
ностью  с  ними  согласен,  что  все  это  возмутительно,  что  не
пройдет  и  пятнадцати  минут,  как  я  с  помощью  таких  пре¬
красных  помощников,  как  бухгалтер,  инженер  и  начальник
перевозок,  все  это  устраню,  налажу  и  эскадрилья  снова  зажи¬
вет  светлой  и  радостной  жизнью...
 Я  ободряюще  подмигнул  каждому,  дескать,  ничего  страш¬
ного,  дорогие  мои  друзья,  это  мы  все  мигом...  Командир  я,  мол,
или  не  командир?!  И  вообще,  взвейтесь,  соколы,  орлами!..
 Я  примерно  так  им  и  сказал:
 —  Все?  Не  смертельно.  Вперед,  орлы!  Сейчас  разберемся...
 И  действительно,  не  прошло  и  получаса,  как  кладовщица
была  найдена,  а  журавлевский  председатель  колхоза,  сменив
гнев  на  милость,  кричал  про  каких-то  таких  лещей,  каких
я  сроду  не  видывал,  и  я  обещал  прилететь  к  нему  на  его  зна¬
менитую  рыбалку,  если  он  к  лещам  еще  чего-нибудь  припа¬
сет.  А  председатель,  пробиваясь  сквозь  телефонные  трески  и
затухания,  обещал  далеким  и  слабым  голосом  собственноручно
сварить  мне  такую  штуку,  что  после  этой  штуки  мне  армян¬
ский  коньяк  конской  мочой  покажется...
 Инженер  и  бухгалтер  ушли  из  моего  кабинета  веселые  и  до¬
вольные.  Наверное,  я  лишний  раз  убедил  их  в  своей  админи¬
стративно-дипломатической  гениальности,  потому  что  в  течение
всего  моего  разговора  по  телефону  они  восхищенно  перегляды¬
вались,  тихо  посмеивались  и  удивленно  покачивали  головами.
На  какое-то  мгновение  я  стал  противен  сам  себе  за  этот
эстрадный  номер,  за  то,  что  не  просто  разговаривал  с  предсе¬
дателем  журавлевского  колхоза,  а  показывал  своим  подчинеп-
13

ным,  как  нужно  разговаривать  с  «председателями».  И  когда
я  положил  трубку,  я  мысленно  дал  себе  слово  обязательно  сле¬
тать  в  Журавлевку,  просто  так,  без  всяких  дел,  и  напиться
с  этим  председателем.
 С  начальником  отдела  перевозок  все  было  сложнее.  Началь¬
ник  перевозок  был  глуп  и  уже  успел  наломать  дров  с  этим
грузом.
 Сидя  на  краешке  письменного  стола  и  стараясь  не  прижи¬
мать  телефонную  трубку  к  уху,  я  пытался  успокоить  разъярен¬
ного  грузополучателя,  а  начальник  перевозок  стоял  рядом  и
по  моим  ответам  силился  понять,  что  про  него  говорят  на  том
конце  провода.  И  хотя  про  него  там  ничего  не  говорили,  а
в  основном  чехвостили  меня,  я  время  от  времени  грозно  по¬
глядывал  на  начальника  перевозок  и  один  раз  даже  показал
ему  кулак.
 Не  рискуя  прервать  меня,  начальник  перевозок  играл  в  ка¬
кой-то  идиотский  немой  кинематограф  —  дергался,  нелепо  же¬
стикулировал,  таращил  глазки,  закатывал  их,  всплескивал  ру¬
ками,  всем  своим  видом  давая  мне  понять,  что  он  абсолютно
ни  в  чем  не  виноват.  Арсенал  средств  у  него  был  весьма  ску¬
ден  и  за  время  моего  разговора  я  успел  насчитать  три  жеста
и  три  типа  глазок.  Дерганья  и  метанья  в  счет  не  шли  —  они
были  так  импульсивно-трусливы,  что  никакой  классификации
не  подлежали.
 В  своих  претензиях  грузополучатель  был  конкретно  яро¬
стен,  а  я  в  своих  ответах  —  мягок  и  демагогичен.
 — 	Есть  для  меня  законы,  есть!  —  говорил  я  в  трубку.  —
И  даже  больше,  чем  для  кого  бы  то  ни  было.  Мы  летаем  по
инструкции,  возим  по  инструкции  и  живем  по  инструкции...
 Тут  мне  такое  ответили,  что  в  другое  время  я  бы...  Но  сей¬
час  я  только  рассмеялся  и  ответил:
 — 	Нет,  в  этих  случаях  мы  обходимся  без  инструкций...  Да
и  вы,  я  думаю,  тоже.
 Начальник  перевозок  что-то  такое  уловил  и  заржал  было,
но  тут  же  прекратил  свое  неуместное  веселье  и  впился  в  меня
преданными  глазами.
 Мне  еще  немножко  наговорили  гадостей  и  под  конец  упрек¬
нули  меня  в  желании  перессориться  со  всей  клиентурой.  Тут
я  понял,  что  пришла  пора  брать  инициативу  разговора  в  свои
руки,  и  сказал  фразу,  на  которую,  по  моим  расчетам,  ответить
было  нечего:
 — 	Да  нет...  Вы  меня  не  поняли.  Я  не  собираюсь  ссориться.
Я  за  то,  чтобы  каждый  на  своем  месте  делал  бы  свое  дело
толково  и  честно...
 14

И  угадал.  Разговор  окончился  взаимными  приветствиями  и
обещаниями  помогать  друг  другу  до  последней  капли  крови.
 Я  положил  трубку,  посмотрел  на  начальника  перевозок  и
сказал:
 — 	Убить  тебя  мало.
 — 	Василий  Григорьевич!  —  простонал  начальник  перевозок.
 — 	Борис  Иванович!  —  строго  прервал  я  его.  —  Тебя  за
эти  штучки  убить  мало.  Немедленно  отправить  груз.  Ясно?
 — 	Так  точно.
 — 	Выполняйте.
 — 	Слушаюсь...
 Начальник  перевозок  почему-то  на  цыпочках  вышел  из  ка¬
бинета  и  осторожно  притворил  за  собою  дверь.
 Снова  заверещал  телефон.  Я  долго  не  мог  понять,  что  от
меня  хотят,  и  когда,  наконец,  понял,  то  сказал:
 — 	Обязательно  привезут  ваш  двигатель...  Вы  давайте  свою
машину  сюда  и  через  часок  можете  его  забирать.  Одну  секун¬
дочку,  я  сейчас  это  кое  с  кем  уточню...
 Однако  связаться  с  диспетчерской  я  не  успел.  Открылась
дверь,  и  в  кабинет  заглянула  Катерина.  А  за  ней  моментально
протиснулась  Лялька.
 Я  прикрыл  трубку  рукой,  подмигнул  Катерине  и  вопроси¬
тельно  поднял  брови.
 — 	Васенька,  прости,  пожалуйста,  —  быстро  проговорила  Ка¬
терина.  —  Мне  хотелось  только  узнать,  будешь  ли  ты  сегодня
обедать  дома?
 «Нет,  нет!..  Не  может  быть...  Я  это  все  себе  сам  придумал»,—
пронеслось  у  меня  в  голове.  Я  так  обрадовался,  что  Катерина
и  Лялька  вдруг  заглянули  ко  мне  в  кабинет,  даже  какой-то  ко¬
мок  в  горле  помешал  мне  им  сразу  ответить.  Сказать,  что
я  обязательно  буду  обедать  дома,  что  у  меня  больше  нет  на
сегодня  вылетов  и  что  вечером  все  втроем  мы  непременно  пой¬
дем  в  кино.  Катерина,  я  и  Лялька.  И  плевать,  что  вечером  де¬
тям  до  шестнадцати!..  У  меня  директор  там  знакомый...
 Но  в  это  время  в  кабинет  вошел  Виктор  Кириллович  Азан-
чеев.  Он  улыбнулся  оглянувшейся  Катерине  и  тихонько  дернул
Ляльку  за  кончик  косы.  Лялька  весело  боднула  его  головой
в  руку.
 «Все  может  быть...  —  подумал  я.  —  Все!»
 — 	Виноват...  —  сказал  я  в  трубку  и  снова  прикрыл  ее  рукой.
 Я  внимательно  посмотрел  на  Катерину,  Азанчеева  и  Ляльку.
Впервые  я  видел  всех  их  вместе.  И  тут  мне  пришло  в  голову,
что  если  бы  я  не  знал,  кто  такой  Азанчеев  и  что  Катерина
моя  жена,  а  Лялька  моя  дочь,  я  принял  бы  их  за  одну  милую,
15

дружную  семью.  А  еще  я  подумал,  что  они  прекрасно  выгляде¬
ли  бы  на  фотографии.  Такие  фотографии  обычно  посылаются
стареньким  родителям  с  трогательными  стереотипными  надпи¬
сями  на  обороте.
 — 	Одну  секунду,  Виктор  Кириллович,  —  сказал  я  Азанчееву
и  посмотрел  на  Катерину:  —  Итак,  мадам?
 — 	Я  подумала  о  том,  что,  если  ты  не  будешь  обедать  дома,
мы  с  Лялькой  перекусим  в  столовой.
 — 	Прекрасно!  —  согласился  я.
 — 	Папа,  возьми  меня  в  рейс!  —  выкрикнула  Лялька.
 — 	Сначала  пройди  у  мамы  медосмотр.
 — 	Прости,  пожалуйста...  —  Катерина  повернулась  и  вышла,
таща  на  буксире  Ляльку.
 Я  рассматривал  Азанчеева.  «Все  может  быть...  —  думал
я.  —  Все!»
 — 	Василий  Григорьевич,  —  сказал  Азанчеев.  —  Загрузка
всего  сорок  процентов.  Может  быть,  не  делать  два  рейса,  а  сде¬
лать  один  сдвоенный?
 — 	Виктор  Кириллович,  —  рассмеялся  я.  —  Считайте,  что  вы
внесли  неоценимый  вклад  в  научную  организацию  труда.  Утря¬
сите  это  с  отделом  перевозок,  и  добро.
 Азанчеев  кивнул  и  вышел.
 — 	Виноват...  —  снова  сказал  я  в  трубку,  нажал  клавиш
внутреннего  переговорного  устройства  и  наклонился  к  микро¬
фону:  —  Иван  Иванович,  кто  пошел  в  Ак-Беит  за  мотором  для
кинопередвижки?
 — 	Соломенцев,  «Як-12»,  борт  триста  семнадцатый.  Вылет
в  девять  сорок,  —  ответил  динамик  голосом  Ивана  Ивановича
Гонтового.
 — 	Понял...  —  сказал  я  и  усомнился  в  успехе  дела.  Однако
в  телефонную  трубку  я  сказал:  —  Ну  вот,  оказывается,  все
прекрасно!  Вылетел  он  в  девять  сорок...  Туда  пятьдесят  ми¬
нут.  Да  там,  пока  погрузят,  пока  что...  И  обратно  —  час  пять,
час  десять.  А  обратно  ветер  встречный.  А  как  же?  Вы  не  учи¬
тываете,  а  нам  приходится.
 Когда  я  положил  трубку,  мне  вдруг  захотелось  снять  китель
и  прямо  тут,  в  кабинете,  лечь  на  пол  и  полежать  минут  три¬
дцать,  закрыв  глаза,  ни  о  чем  не  думая,  ничего  не  вспоминая.
Желание  было  столь  велико,  что  я  даже  испугался.  Я  резко
встал  и  несколько  раз  глубоко  вздохнул.  Затем  сел  за  стол  и
преувеличенно  деловито  записал  на  перекидном  календаре  «на¬
кладная  24310»  и  поставил  три  восклицательных  знака.  Но  это
мне  не  помогло.  В  памяти  неожиданно  всплыл  тоненький  по¬
росячий  плач,  приглушенный  мешком,  чье-то  бормотание,  чье-
 16

то  хихиканье...  И  снова  какое-то  странное,  неведомое  до  сих
пор  ощущение  тоски  сжало  мое  сердце.
 Напряженно  и  неподвижно  я  сидел  за  столом,  тупо  уста¬
вившись  в  плакатик  над  дверью:  «Быстрые  действия  в  возду¬
хе  —  результат  длительных  раздумий  на  земле...»
 ЛЕНА
 Наверное,  во  всей  этой  истории  все-таки  виновата  я.  Как
говорят  французы:  «шерше  ля  фам»,  что  означает  —  «ищи
женщину».  То  есть  не  просто  ищи  женщину,  а  если  хочешь  ты
обнаружить  корень  какой-нибудь  неприятности,  то,  докопав¬
шись  до  истины,  ты  найдешь  там  женщину.  Так  вот,  этой
женщиной  была  я.  Не  совсем  женщиной,  но  вы  же  понимаете,
что  я  имею  в  виду.  Знаете,  как  в  анкетах  —  пол  женский...
 Я  и  представить  себе  не  могла,  что  существуют  такие  аэро¬
дромы.  «Степь  да  степь  кругом...»,  избушка  на  курьих  ножках,
длинная  деревянная  палка,  торчащая  рядом  с  избушкой,  а  на
конце  этой  палки  полосатый  сачок.  Все!  Ах,  нет...  Еще  при
избушке  с  сачком  какой-то  совершенно  опереточный  дед  в  те¬
логрейке,  валенках  и  в  фуражке  гражданской  авиации.  Это
при  плюс  двадцати  пяти!  Фантастика!..  Но  если  быть  честной
до  конца,  то  подозреваю,  что  я  тоже  не  напоминала  Софи  Ло¬
рен,  только  прибывшую  с  Каннского  фестиваля.  Вьетнамские
джинсы,  долго  бывшие  в  употреблении;  очень  миленькие,  почти
целые  кеды;  что-то  типа  кофточки  и  зеленая  в  прошлом  фор¬
менная  куртка  студенческого  стройотряда  с  матерчатым  зна¬
ком  университета  на  рукаве.  И  жрать  я  хотела  как  семеро
волков!
 Мы  сидели  с  этим  утепленным  дедом  на  ступеньках  его  до¬
мика  и  ждали  какой-то  дурацкий  самолет,  который  должен
был  прилететь  за  каким-то  дурацким  двигателем  для  кинопе¬
редвижки...
 Меня  уже  буквально  тошнило  от  голода,  и  я  все  время  жда¬
ла,  что  этот  дед  вот-вот  начнет  действовать  в  лучших  лите¬
ратурно-святочных  традициях:  спросит,  не  голодна  ли  я,  а
потом  накормит  «чем  бог  послал».  Тем  более,  что  ни  ему,  ни
богу  не  пришлось  бы  ломать  себе  голову,  чем  меня  накормить.
Я  была  согласна  на  краюху  хлеба.  Но  этот  служитель  авиа¬
культа,  наверное,  от  старости  перезабыл  все  благородные  ска¬
зочки,  в  которых  кормят  голодных  девочек.  Мы  три  часа  про¬
сидели  с  этим  старым  хрычом  —  я  ему  уже  раза  три  расска¬
зывала  про  то,  как  я  заболела,  как  лежала  в  колхозной  боль-
 П
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5

ничке,  как  уехал  мой  стройотряд,  как  я,  бедняжка,  осталась
здесь  одна  и  как  мне  теперь  сложно  добираться  до  Москвы,  а
он  и  ухом  не  вел.
 Только  время  от  времени  вставлял:  «Да-а-а...»,  или  «Де-
ла-а-а...»,  или  «Скажите,  пожалуйста!»...  И  это  вовсе  не  озна¬
чало,  что  ему  безумно  хочется  узнать,  что  же  со  мной  было
дальше.  Наоборот*  промычав  «да-а-а...»,  он  тут  же  начинал
говорить  о  своих  болезнях  или  поднимал  голову,  смотрел  чуть
мутновато-голубыми  глазками,  как  у  врубелевского  Пана  с  по¬
хмелья,  на  свой  полосатый  сачок  и  говорил:
 — 	Ежели  б  сюда  только  радиооборудование,  этой  площадке
цены  бы  не  было...  —  И  длинно  сплевывал.
 После  того  как  он  в  четвертый  раз  пожалел  о  том,  что  у
него  нет  радиооборудования,  я  наконец  поняла,  что  об  пере¬
кусить  не  может  быть  и  речи,  и  мудро  решила,  что  мне  ниче¬
го  не  остается  делать,  как  поддерживать  его  тему.
 — 	А  почему  на  вашем  аэродроме  нету  радио?  —  вежливо
спросила  я.
 — 	Ну  разве  ж  это  аэродром?  Это  же  «точка»...
 — 	Ав  Хлыбово  отсюда  самолеты  летают?
 — 	Нет.  В  Хлыбово  не  ходют.  До  Верещагина  —  будьте
любезны.  А  в  Хлыбово  —  нет...  Прислали  бы  радиооборудова¬
ние,  радиста  —  и  ажур...  Что  здесь,  места  мало?  —  И  старик
презрительно  сплюнул.
 — 	А  Верещагине,  это  где?  —  поинтересовалась  я.
 — 	А  это  километров  полтораста  не  доходя  до  Хлыбова.
 — 	А  из  Верещагина  поезда  в  Москву  идут?  —  с  надеждой
спросила  я.
 — 	Не...  В  Москву  только  через  Хлыбово...
 «Так!  Еще  одна  порция  компота!.»  —  подумала  я  и  затос¬
ковала.
 — 	Ну  хоть  в  Верещагино-то  можно?
 — 	Этто  будьте  любезны!  —  с  удовольствием  сказал  ста¬
рик.  —  Сергей  Николаевич  сядет,  я  ему  скажу  и...  ажур!
 — 	А  он  возьмет?
 — 	А  я  ж  скажу!  Меня  Сахно  завсегда  слушает,  —  расхвас¬
тался  старик.  —  Мы  с  ним,  знаешь!..  Мы  с  ним  кореша
давние!
 — 	А  он  кто?  —  без  всякого  любопытства  спросила  я.  Нуж¬
но  же  было  о  чем-то  спрашивать...  Дико  хотелось  есть!
 Старик  поглядел  на  часы,  на  небо  и,  как  мне  показалось,
торжественно  ответил:
 — 	Самый  лучший  летчик  повсюду.
 Подумал  немного  и  виновато  добавил:
 18

—  Только  немного  старый...
 Минут  через  десять  прилетел  самолет.  Я  не  знаю,  как  он
называется  —  такой  маленький,  с  одним  крылом.  И  с  пропел¬
лером.
 Он  прокатился  через  все  поле  и  подъехал  чуть  ли  не  к  са¬
мому  домику.  Я  смотрела  на  этот  самолетик  и  думала,  что
сохранение  равновесия  в  природе  —  штука  чрезвычайно  важ¬
ная.  «ТУ-сто  четырнадцать»,  севший  на  этом  поле,  нарушил  бы
все  пропорции.  А  этот  самолетик  был  как  раз  под  стать  из¬
бушке  и  старику  в  телогрейке.  Они  были  просто  из  одной
компании.
 Старик  же  был  несказанно  удивлен.  Будто  он  ждал  не  эту
маленькую  кикимору,  а  по  меньшей  мере  суперлайнер.  Старик
вроде  бы  даже  растерялся.
 — 	Приветик,  дядя  Паша,  —  крикнул  рыжий  мальчишка,
с  удовольствием  разглядывая  меня.  —  Кого  ищешь?
 —  А  Сергей  Николаевич-то  где,  «приветик»?  —  удивленно
спросил  старик.  —  Мне  звонили,  будто  он  прилетит.
 —  На  пенсии  твой  Сергей  Николаевич,  —  весело  ответил
рыжий.
 — 	Ври  больше!  —  обиделся  старик.  —  Ты  за  движком?
 — 	Ага...
 — 	Димка,  а  Димка!  Возьми  товарища,  они  по  болезни  от
группы  отставшие...  —  попросил  старик  и  ткнул  в  меня  паль¬
цем.
 — 	Ты  что,  сдурел?  Порядков  не  знаешь?  Ну  ты,  дядя  Паша,
даешь!..
 Но  я  уже  понимала,  что  он  меня  обязательно  возьмет.  Ему
жутко  хотелось  меня  взять.  Ах,  джинсики,  кеды,  курточка!..
Мне  бы  юбочку  сейчас  мою  московскую,  туфлишки  бы  чело¬
веческие  да  на  рожицу  марафетик  легкий  —  черта  с  два  от
меня  этот  рыжий  бы  отвертелся!..  Ничего,  мы  и  в  джинсиках...
 — 	Мне  действительно  очень  нужно,  —  тихо  проговорила  я
и  опустила  глаза.  А  затем  снова  подняла  их  на  рыжего  и  ска¬
зала:  —  Пожалуйста...
 Вот  эти  глаза  вниз,  потом  наверх  и  тихое  «пожалуйста»  на
мальчишек  до  двадцати  трех  лет  действуют  безотказно.
Правда,  этим  нужно  уметь  пользоваться.  Чем  реже,  тем  луч¬
ше.  Сохраняется  свежесть  и  точность  попадания.  Меня  этот
прием  уже  два  раза  выручил  из  довольно  рискованных  ситуа¬
ций.  И  теперь  я  его  берегу  только  для  критических  момен¬
тов.  Это  мой,  так  сказать,  РГК  —  резерв  главного  командо¬
вания.
 — 	Скажите,  Дима,  это  действительно  тот  самый  самолет,
2*
 19

на  котором  в  тысяча  девятьсот  десятом  году  летали  Александр
Иванович  Куприн  и  борец  Заикин?
 —  Нет,  что  вы!..  —  тут  же  ответил  этот  рыжий.  —  Это  зна¬
чительно  более  ранняя  модель...  На  этом  самолете  в  девятьсот
восьмом  разбился  Сергей  Исаевич  Уточкин.  К  счастью,  он  от¬
делался  легкими  ушибами,  а  самолет  удалось,  как  вы  видите,
недурно  починить.
 И  тогда  я  подумала,  что  впервые  вижу  мальчишку,  кото¬
рому  так  шли  бы  рыжие  волосы.
 — 	Слушай,  —  сказала  я.  —  У  тебя  пожевать  чего-нибудь
не  найдется?  Буквально  подыхаю...
 Он  подмигнул  мне  и  вытащил  откуда-то  кулек  с  конфетами
«Старт».  Я  набросилась  на  эти  конфеты,  как  лев  на  антилопу.
 Мы  уже  летели,  и  все  внизу  было  маленьким  и  медленным.
Димка  что-то  изредка  бормотал  в  микрофон,  но  я  не  слышала
что.  Когда  же  он  о  чем-нибудь  спрашивал  меня,  я  ему  отве¬
чала,  нам  приходилось  наклоняться  друг  к  другу.  Мешал  шум
мотора.
 Я  лопала  конфеты  и  смотрела  на  его  руки  —  сильные,  не
мальчишеские,  покрытые  ровным  темным  загаром  и  нежны¬
ми  короткими  золотистыми  волосиками.  Его  руки  лежали  на
этом  самолетном  руле,  и  в  голову  мне  лезли  разные  дурацкие
мысли,  то  я  пыталась  представить  себе  на  месте  рыжего
Димки  кого-нибудь  из  наших  наиболее  популярных  универ¬
ситетских  парней  —  и  у  меня  ничего  не  получалось,  то  еще
что-нибудь...
 — 	Ты  как  в  эту  дыру  попала?  —  прокричал  мне  Димка.
 — 	У  нас  весь  курс  был,  —  я  придвинулась  к  нему  побли¬
же.  —  Коровники  строили,  зернохранилища...  А  как  уезжать
собрались,  я  фолликулярной  ангиной  заболела...
 —  Какой?
 — 	Фолликулярной!
 Димка  с  уважением  покачал  головой.
 — 	Все  уехали,  а  я  вот...  На  перекладных...
 Как  тебя  зовут?  —  крикнул  Димка.
 — 	Лена.
 Я  еще  ближе  придвинулась  к  нему,  делая  вид,  что  плохо
его  слышу.  Что-то  мне  в  нем  ужасно  нравилось!
 — 	Тебе  вообще-то  куда?  —  спросил  он.
 — 	В  Москву.
 Димка  покровительственно  улыбнулся,  щелкнул  по  прибо¬
рам  и  пренебрежительно  сказал:
 — 	На  этой  лайбе  до  Москвы  не  доползешь.
 И  тут  меня  черт  дернул  сказать:
 20

— 	До  Москвы  я  и  не  прошу.  Мне  хотя  бы  до  Хлыбова...
 — 	Ну,  до  Хлыбова-то  запросто!  —  лихо  ответил  рыжий
Дима.
 Я  посмотрела  на  него  и  поняла,  что  ему  очень  хочется
произвести  на  меня  «впечатление».  И  —  дура  этакая!  —  еще
и  подлила  масла  в  огонь:
 — 	А  старик  на  земле  сказал,  что  ваши  самолеты  до  Хлы¬
бова  не  летают...
 Несколько  секунд  он  молчал.  Поглядывал  на  приборы,  на
землю  —  принимал  какое-то  важное  для  себя  решение.  Навер¬
ное,  принял,  строго  посмотрел  на  меня  и  высокомерно
произнес:
 —  Кто  не  летает,  а  кто  и  летает...
 Мне  бы  остановить  его,  набраться  мужества  и  сказать,  что
он  мне  и  так  уже  очень  нравится...  Но  я  повела  себя  как
полнейшее  ничтожество  —  я  молчала.  И  он,  глупенький,  при¬
нял  мое  молчание  за  ожидание  подвига,  поправил  перед  собой
микрофон  и  занудливо  заговорил,  глядя  прямо  перед  собой:
 — 	Сантонин...  Сантонин...  Я  борт  триста  семнадцать.  Я  три¬
ста  семнадцать...
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 Она  тут  абсолютно  ни  при  чем.  Если  кто-нибудь  и  виноват
в  этой  истории,  так  это  только  я.  Только  я...
 Мне  так  захотелось  ее  подбросить  в  Хлыбово,  что  я  ей
сказал:
 — 	Заткни  уши.
 А  она  меня  не  поняла,  сделала  такую  брезгливую  мордочку
и  говорит:
 — 	Умоляю,  не  надо!  Я  не  терплю  мата...
 Я  рассмеялся  и  успокоил  ее.
 — 	Я  буду  гнусно  врать,  —  сказал  я  ей.  —  Но  это  будет
святая  ложь...
 И  я  снова  стал  вызывать  Верещагине:
 — 	Сантонин...  Сантонин...  Я  борт  триста  семнадцатый...
 С  недавнего  времени  я  стал  замечать  в  себе  удивительное
свойство  —  оказывается,  я  могу  думать  о  двух  самых  разных
вещах,  причем  без  каких  бы  то  ни  было  малейших  ассоциа¬
тивных  связей.  Этим  открытием  я  начисто  перечеркнул  труд
целого  коллектива  авторов  одной  восьмистраничной  научно-
популярной  брошюрки,  которую  я  недавно  прочитал  в  нашей
поликлинике.  Видимо,  просто  авторы  забыли  о  некогда  суще¬
21

ствовавшем  человеке  по  имени  Кай  Юлий  Цезарь  и  не  знали
меня.
 Вот,  например:  я  сидел  за  штурвалом,  смотрел  на  Лену  и
думал  о  том,  что  такой  девчонки  я  еще  в  своей  жизни  не
встречал,  что  за  такую  девчонку  я  бы  на  плаху  пошел  —  и
одновременно  (заметьте,  совершенно  параллельно!)  я  четко
и  ясно  представлял  себе,  что  сейчас  происходит  в  диспетчер¬
ской:  Иван  Иванович  слышит  мой  голос,  вздыхает,  откла¬
дывает  в  сторону  «Огонек»  с  кроссвордом  и,  продолжая  ломать
себе  голову  над  каким-нибудь  словом  из  трех  букв  по  вер¬
тикали,  щелкает  тумблером  двухсторонней  связи  и  говорит
в  микрофон:  «Слышу,  слышу,  триста  семнадцатый...»
И  рожа  у  него  такая  постная,  что  всем  вокруг  хочется  пове¬
ситься...
 —  Слышу,  слышу...  —  сказал  Гонтовой.  —  Движок  по¬
грузил?
 Ну  что  я  вам  говорил?!  Грандиозно,  правда?
 —  Все  в  лучшем  виде!  —  бодренько  ответил  я.
 —  В  накладной  расписался?
 Тьфу,  дьявол!  В  накладной-то  я  как  раз  не  расписался...
Совсем  из  головы  вылетело.  Хоть  бы  дед  напомнил,  хрен
старый...
 —  В  накладной  расписался?  —  снова  проскрипел  голос
Гонтового.  Я  чуть  ли  не  увидел,  как  он  обреченно  покачал
головой.
 —  Иван  Иванович...
 —  Я  тебя  про  что  спрашиваю?..  —  В  голосе  Гонтового  по¬
явились  плачущие  нотки.  —  Ты  что-нибудь  до  конца  доделать
можешь?..
 Он,  наверное,  даже  замахнулся  на  динамик,  откуда  слы¬
шался  мой  голос  Этому  старичью  только  дай  волю!  Они  бы
и  шпицрутены  ввели.  Подумаешь,  в  накладной  не  расписался!..
Дел  на  рыбью  ногу!
 И  тогда  я  ему  сказал:
 — 	У  меня  на  борту  находится  ответственный  работник
республиканского  масштаба.  Ему  в  Хлыбово  позарез  нужно!
Срочно!  Из  министерства  сельского  хозяйства!..  Я  его  доброшу,
заправлюсь  и  обратно.  Иван  Иванович,  ладно?  А,  Иван  Ивано¬
вич?..  Как  поняли?
 — 	Погоди,  не  бухти,  —  прервал  меня  Гонтовой.
 Видимо,  он  нажал  клавиш  внутреннего  переговорного
устройства,  потому  что  я  услыхал,  как  он  заорал  на  весь  наш,
с  позволения  сказать,  аэропорт:
 — 	Командира  эскадрильи  на  вышку  АДС!..
 22

До  прихода  Селезнева  на  вышку  у  меня  еще  оставалось
минуты  три  спокойной  жизни,  и  поэтому  я,  продолжая  идти
хлыбовским  курсом,  слегка  наклонился  к  этой  потрясающей
девчонке  и  пропел:
 *—  ...я  в  синий  троллейбус  сажусь  на  ходу,
последний,  случайный.
 Она  внимательно,  внимательно,  даже  с  грустью  посмотрела
мне  в  глаза  и  вдруг  погладила  меня  по  руке.
 — 	Что,  худо  дело?  —  спросила  она.
 —  Не  дрейфь,  старушка!..  —  как  можно  уверенней  сказал  я.
 Она  как-то  очень  уж  по-взрослому  горьковато  улыбнулась
и  сказала:
 — 	Послушай,  Димка,  у  тебя  нет  какого-нибудь  парашюта
завалященького?..  Я  бы  спрыгнула,  и  конец  всем  неприят¬
ностям.  А  ты  бы  потом  сказал,  что  представитель  министерства
пересел  на  свое  персональное  облако...
 — 	Не  дрейфь,  старушка,  —  повторил  я.  —  Все  будет  в  луч¬
шем  виде!..
 И  подумал,  что,  если  комэска  не  разрешит  мне  лететь  в
Хлыбово,  я  пропал.
 НАДЕЖДА  ВАСИЛЬЕВНА
 Когда  к  нам  на  вышку  поднялся  Василий  Григорьевич  Се¬
лезнев,  мне  показалось,  что  ему  нездоровится.
 Не  знаю,  может  быть,  я  ошиблась...  Скорее  всего,  что
ошиблась,  потому  что  уже  в  следующее  мгновение  Василий
Григорьевич  как-то  преобразился  и  стал,  как  всегда,  милым
и  остроумным  «отцом-командиром»,  роль  которого,  по-моему,
играл  прекрасно.  Такой,  знаете  ли,  тип  современного  хозяи¬
на  —  умного,  расчетливого,  без  какой  бы  то  ни  было  тупой
чиновной  надутости,  но  и  без  пошленького  псевдодемокра¬
тизма.  Кроме  всего,  Селезнев  был,  как  говорит  мой  Сережа,
«очень  грамотным  летчиком».  А  если  Сергей  Николаевич
говорит  про  летчика  —  «очень  грамотный»  —  это  прощение
всех  грехов.  Так  же,  как  я  все  понимаю  про  своего  мужа,  так
же  мой  муж  все  понимает  про  летчиков.
 — 	Что  случилось?  —  спросил  Селезнев  и  улыбнулся.  —
Неизвестный  предмет  в  воздухе?  Таинственные  сигналы  с
Марса?  Летающая  тарелка?..
 — 	Соломенцев...  —  мрачно  произнес  Гонтовой.
 — 	Та-а-ак...  —  протянул  Селезнев.  —  Какой  новый  сюрприз
нам  приготовил  этот  ас?
 23

Гонтовой  почесал  в  затылке,  посмотрел  куда-то  в  сторону
и  ответил:
 —  У  него  на  борту  из  сельхозминистерства...  Просится  в
Хлыбово.  Пустить,  что  ли?..
 —  Да  бог  с  вами,  Иван  Иванович!  Вы  понимаете,  что  вы
говорите?  С  нас  за  это  потом  голову  снимут.  Дайте-ка  мне  его
на  связь!
 Гонтовой  щелкнул  тумблером  и  протянул  микрофон  коман¬
диру.
 Я  закончила  передавать  на  «точки»  метеообстановку  и  пе¬
рестроилась  на  Димкину  волну.
 —  Соломенцев!  Селезнев  на  связи,  —  сказал  Василий
Григорьевич.
 — 	Слушаю,  товарищ  командир...  —  И  голос  у  Димки  был
просто  похоронным.  Что-то  он,  кажется,  там  опять  пере¬
мудрил...
 — 	Тебе  что,  напомнить  статью  пятьдесят  вторую  воздуш¬
ного  кодекса  или  восьмой  параграф  из  «Правил  полетов»?  —
спросил  его  Селезнев.
 — 	Василий  Григорьевич!  —  закричал  Димка  Соломенцев.  —
Ему  жутко  в  Хлыбово  нужно!  Он  сказал,  что  будет  «наверх»
жаловаться!
 Я  посмотрела  на  Селезнева.  Мне  была  любопытна  его
реакция.  Я  знала,  что  Василий  Григорьевич  умеет  замечатель¬
но  ладить  с  любым  начальством.  Иногда  мне  даже  казалось,
что  это  чуть  ли  не  основная  цель  его  жизни.  И  в  эту  секунду
я  просто  мечтала  о  том,  чтобы  он  разрешил  Димке  лететь
в  Хлыбово!  Что-то  в  Димкином  голосе  было  такое...
 Но,  по  всей  вероятности,  Селезнев  тоже  что-то  такое
уловил,  потому  что  последние  Димкины  слова  насторожи¬
ли  его.
 — 	Ты  меня  только  не  запугивай!  —  сказал  ему  Селезнев.  —
Передай  товарищу,  что,  если  нужно,  я  его  сам  до  Хлыбова
доброшу.  Если  это  уж  так  требуется  для  спасения  сельского
хозяйства  нашей  области...  Все!
 Василий  Григорьевич  выключил  связь,  усмехнулся  и  сказал:
 — 	Этому  из  министерства  крупно  не  повезло...  Столкнулся
бы  он  с  кем  угодно  из  нашей  эскадрильи,  и  его  дело  было  бы
в  шляпе.  А  он  напоролся  на  Димку  Соломенцева  —  на  самого
отъявленного  разгильдяя...
 Гонтовой  слушал,  слушал  и  вдруг  засуетился,  что-то  за¬
шептал  про  себя,  считая  и  загибая  пальцы.
 — 	Что  с  вами,  Иван  Иванович?  —  испугался  Селезнев.
 Он  вопросительно  посмотрел  на  меня  и  удивленно  пожал
24

плечами.  Я  уже  догадывалась,  в  чем  дело,  и  еле  сдерживала
себя,  чтобы  не  расхохотаться.
 — 	Что  с  вами?  —  снова  спросил  Селезнев  Гонтового.
 — 	Сейчас,  сейчас...  —  забормотал  Гонтовой,  схватил  со
столика  «Огонек»  и  наклонился  над  кроссвордом.  —  Три¬
дцать  семь  по  горизонтали...  Третья  буква  «з»...  «Разгильдяй»...
Точно!
 Он  посмотрел  на  нас  с  Селезневым  счастливыми  глазами  и,
отрешенно  улыбаясь,  сказал:
 — 	«Разгильдяй»...  «Неопрятный  человек»...  Десять  букв:
«разгильдяй»!..
 Селезнев  обалдело  покачал  головой,  а  я,  не  находя  больше
сил  сдерживать  себя,  сбросила  наушники  и  захохотала...
 Минут  через  тридцать  Димка  запросил  условия  посадки.
Я  передала  ему  курс  и  ветер  и  с  возрастающим  беспокойством
стала  ждать  его  прихода  на  аэродром.
 Я  слишком  старый  радист,  чтобы  дальность  расстояния,
микрофонные  искажения  и  эфирные  разряды  могли  бы  сте¬
реть  тончайшие  голосовые  нюансы  летчика,  ведущего  со  мной
связь.  Тем  более  такого,  как  Димка  Соломенцев,  у  которого
и  горе,  и  радости,  и  смятение,  и  восторги  —  все  на  виду.  И  по¬
этому  я  была  почти  убеждена  в  том,  что  Димка  сейчас  летит
навстречу  колоссальным  неприятностям.
 Весть  о  том,  что  у  Соломенцева  на  борту  находится  какой-
то  начальник  из  министерства  сельского  хозяйства,  который
будто  бы  в  воздухе  закатил  истерику  с  требованием  изменить
курс  и  лететь  чуть  ли  не  в  Москву,  уже  каким-то  образом
разнеслась  по  всему  аэродрому.  Подозреваю,  что  это  дело  рук
Гонтового.  Он  за  это  время  уже  два  раза  спускался  с  вышки.
Как  только  из-за  болезни  почек  его  списали  с  летной  работы,
а  это  было  лет  десять  назад,  Иван  сразу  же  махнул  на  себя
рукой  и  почти  перестал  лечиться.
 Наверное,  нет  зрелища  более  печального,  чем  старый  спи¬
санный  летчик.  Я  сознательно  говорю  о  «старом  списанном»
летчике.  Не  потому,  что  во  мне  поднимается  слепая  возраст¬
ная  солидарность.  Нет...  Просто  за  тридцать  лет  моей  жизни
среди  авиаторов  я  сотни  раз  видела,  как  молодые  ребята,
ушедшие  с  летной  работы,  пережив  какой-то  момент  растерян¬
ности,  сравнительно  быстро  находили  себя  в  других  специаль¬
ностях,  шли  учиться,  женились  и  со  всей  силой  нерастрачен¬
ной  энергии  начинали  жить  заново,  твердо  зная,  что  впереди
у  них  очень  много  времени.
 Старые  летчики,  как  правило,  оставались  на  аэродромах.
Они  становились  начальниками  отделов  перевозок,  диспетче¬
25

рами,  инструкторами  на  тренажерах,  заведовали  складами...
Новые  должности  и  незнакомая  работа  были  им  неприятны  и
унизительны.  Двадцать  пять  лет,  проведенные  за  штурвалом,
приучили  их  к  мысли,  что  в  авиации  все,  кроме  воздуха,  вто¬
ростепенно  и  несложно.  И  теперь,  когда  им  самим  вдруг  при¬
ходило  время  выпустить  штурвал  из  рук  и  начать  заниматься
этим  самым  «второстепенным»,  они  терялись,  страдали  от  соб¬
ственного  неумения,  попусту  расходовали  массу  сил  и  с  гор¬
деливой  тупостью  не  могли  понять  —  почему  у  них  на  новом
месте  ничего  не  получается.  Они  же  отлетали  по  двадцать  пять
лет!..
 Иногда,  от  отчаяния,  наши  старики  пускались  во  все  тяж¬
кие:  начинали  водку  пить,  покидали  семьи,  женились  на  два¬
дцатилетних  девчонках  —  словом,  любыми  способами  судо¬
рожно  пытались  остановить  свое  уходящее  мужчинство.
 Потом  все  налаживалось.  Возвращались  в  свои  дома,  сами
начинали  находить  вкус  в  новой  работе;  водка  и  девчонки
незаметно  вытеснялись  рыбалкой,  ружьишками  и  нескончае¬
мыми  спорами  о  преимуществе  подвесного  мотора  «Вихрь»  пе¬
ред  стационарным  «водометом».
 Не  у  всех,  но  налаживалось...  Все  вроде  бы  приходило
в  норму.  Даже  налет  какого-то  равнодушия  появлялся,  отстра¬
ненного  спокойствия,  благополучия.  Но  это  все  неправда!
Ни  того,  ни  другого,  ни  третьего!  Просто  к  ним,  уже  не  ле¬
тающим.  возвращалась  профессиональная  привычка  —  умение
держать  себя  в  руках.  И  я  знаю  это  лучше,  чем  кто  бы  то
ни  было!  Я  это  по  их  голосам,  когда  они  в  воздухе,  выучила.
Сколько  я  этих  голосов  слышала!  Как  они  запрашивают  по¬
году,  условия  посадки,  как  докладывают  о  грозовом  фронте,
о  загоревшемся  двигателе,  об  оторвавшейся  лыже,  о  заходе
на  вынужденную,  о  том,  что  его  сбили  и  он  сейчас  будет  пры¬
гать.  Или  о  том,  что  ему  не  удается  выпрыгнуть  и  жить  ему
ничего  не  осталось...
 А  вы  когда-нибудь  видели  глаза  старых  списанных  летчи¬
ков,  когда  они  смотрят  на  взлетающий  или  садящийся  само¬
лет?  Черт  их,  старых  дураков,  знает,  может  быть,  им  действи¬
тельно  все  прощать  нужно?..
 К  чему  это  я?..  Почему  я  в  последнее  время  так  часто  на¬
чинаю  об  этом  думать?  Может  быть,  потому,  что  каждый  день
я  сижу  в  диспетчерской  с  Иваном  Гонтовым  —  добрым,  боль¬
ным  и  не  очень  умным  человеком...  Может  быть,  потому,  что
я  еще  с  фронта  помню  его  майором,  заместителем  командира
полка  пикирующих  бомбардировщиков,  хорошим  летчиком?
Может  быть,  потому,  что  они  когда-то  дружили  с  Сережей  и
26

вместе  летали  после  армии  в  системе  ГВФ?..  А  может  быть,
потому,  что  именно  на  моих  глазах  списанный  летчик  Гонто¬
вой  превратился  в  недалекого,  неуверенного  в  себе  человека,
боящегося  малейшей  ответственности,  разучившегося  прини¬
мать  самостоятельные  решения,  так  и  не  сумевшего  найти
себя  в  новом  измерении...
 А  может  быть,  потому,  что  я  все  время  подсознательно  жду,
что  такое  может  произойти  и  под  моей  крышей?  Я  же  знаю,
что  мой-то  из  последних  сил  тянет,  что  «АН-2»,  на  котором
молодые  только  начинают  свой  путь  в  воздух,  для  моего  Сах-
но  —  последняя  машина  в  его  летной  судьбе...
 СЕЛЕЗНЕВ
 Можно  было,  конечно,  пустить  Соломенцева  в  Хлыбово.
Но,  как  только  я  узнал,  что  у  него  на  борту  какой-то  тип  из
министерства  сельского  хозяйства,  я  подумал  о  том,  что  со¬
всем  неплохо  было  бы  мне  самому  слетать  с  ним  в  Хлыбово.
Посадить  его  рядом  с  собой,  познакомиться  и  за  время  полета
поговорить  с  ним  о  том  о  сем...  То  есть,  конечно,  «не  о  том  и
о  сем»,  а  о  совершенно  конкретных  вещах.
 Мы  уже  несколько  лет  бьемся  за  то,  чтобы  колхозы,  где
мы  ежегодно  проводим  авиахимработы,  имели  бы  стационар¬
ную  взлетно-посадочную  полосу,  непромокаемые  склады  для
ядохимикатов  и  нормальные  жилищные  условия  для  экипа¬
жей.  С  нами  соглашаются  буквально  все.  Об  этом  дважды  пи¬
сали  в  «Известиях»,  несколько  раз  в  «Гражданской  авиации»,
в  «Комсомолке»,  еще  где-то...  Десятки  раз  проводились  со¬
вместные  совещания  на  «высоком  уровне»,  наворотили  целую
гору  торжественных  и  мудрых  резолюций,  и  эта  гора,  как  го¬
ворится,  родила  мышь.  Где-то  на  Украине,  говорят,  несколько
колхозов  построили  такие  полосы,  даже  с  дренажным  устрой¬
ством,  говорят.  Но  дальше  дело  не  пошло.  Какие-то  лихие  ад¬
министраторы  тут  же  превратили  эти  полосы  в  «потемкин¬
ские  деревни».  Они  зычно  затрубили  о  стирании  грани  между
городом  и  деревней,  притащили  туда  две-три  иностранные  де¬
легации,  взяли  интервью  для  радио  и  телевидения  у  несколь¬
ких  авиаторов  по  принципу:
 — 	Вам  нравится  стационарная  взлетно-посадочная  полоса
в  колхозах?
 — 	Да,  мне  нравится  стационарная  взлетно-посадочная  по¬
лоса  в  колхозах...
 — 	Вам  теперь,  конечно,  будет  легче  работать?
 27

*—  Да,  конечно,  нам  теперь  будет  легче  работать...
 —  Спасибо  вам,  дорогие  товарищи  летчики,  за  то,  что  вы
помогаете  вырастить  и  сберечь  наши  урожаи!
 Все...  А  мы  каждый  год  должны  заново  выбирать  площадки,
мы  неделями  не  можем  подняться  в  воздух  из-за  раскисшей  от
дождей  земли,  теряем  черт  знает  какое  количество  химикатов,
времени,  денег  и  тех  же  самых  урожаев!..  В  конце  концов,  мы
рискуем  людьми  и  техникой  из-за  того,  что  председатели  кол¬
хозов  боятся  истратить  в  один  раз  несколько  тысяч  рублей  и
претворить  собственную  же  (и  нашу)  мечту  в  жизнь.  Нет,  он
будет  тратить  эти  же  деньги  на  оплату  наших  простоев,  на
ежегодную  расчистку  и  подготовку  временных  посадочных
полос.
 Вот  о  чем  я  хотел  поговорить  с  этим  залетным  представи¬
телем  министерства.  Чем  черт  не  шутит,  а  вдруг  в  моем  райо¬
не  что-нибудь  и  наладится?..  Да  если  нужно,  я  его  по  всем
«точкам»  прокачу  —  пусть  посмотрит,  как  мы  работаем,  пусть
поговорит  с  председателями  колхозов,  с  экипажами...  Лишь  бы
он  толковым  мужиком  оказался.
 — 	Климов!  —  крикнул  я  своему  технику.  —  Подготовь  пять¬
сот  одиннадцатую,  я  на  ней  в  Хлыбово  сейчас  пойду!..
 Все-таки  провинциализм  —  стойкая  штука!  Ну  кто  мог
знать,  что  Соломенцев  взял  на  борт  какого-то  босса?  А  ведь
все  вылезли  посмотреть  на  него.  У  каждого,  видите  ли,  нашлось
дело  около  стоянки,  каждому  любопытно  поглазеть  на  курьер¬
ский  поезд,  который  в  кои-то  веки  по  неведомой  причине  при¬
тормозит  у  глухого  полустанка.  Маленькие  городишки,  малень¬
кие  подразделения  имеют  свои  маленькие  незыблемые  за¬
коны...
 Этот  шалопай  вполне  пристойно  посадил  свой  «ЯК»  и  по¬
катил  к  стоянке.  Я  поправил  фуражку  и  двинулся  ему  на¬
встречу.  И  все  потянулись  за  мной.
 — 	В  чем  дело,  товарищи?  —  обернулся  я.  —  Что  вы  здесь
цирк  устраиваете?  Ведите  себя  достойно...
 А  я  веду  себя  достойно?  Может,  кителек  не  следует  так  уж
одергивать,  а?  Замедли  шаг,  Селезнев...  Еще  медленнее...  Вот
так.  Спокойно.  Подумаешь,  цаца  республиканского  значения!..
 Но  я  же  не  для  себя,  для  дела.  Нам  же  эти  площадки  как
воздух  нужны.
 Неподалеку  в  «АН-2»  садились  пассажиры.  Около  самолета
стоял  Виктор  Кириллович  Азанчеев  и,  как  мне  казалось,
с  любопытством  наблюдал  за  мной.
 Вразвалку  прошел  Сергей  Николаевич  Сахно  —  самый  ста¬
рый  летчик  эскадрильи.  Он  что-то  спросил  у  Азанчеева,  и
28

Азанчеев  что-то  ответил,  показывая  на  Димкин  самолет.  Сахно
усмехнулся  и  остался  стоять  рядом  с  Азанчеевым.
 Из  медпункта  вышла  Катерина  в  белом  халате,  держа  Ляль¬
ку  за  руку.
 Я  разозлился  и  цыкнул  на  кого-то  из  перемазанных  мото¬
ристов...
 «ЯК-12»  зарулил  на  стоянку  и  выключил  двигатель.
 В  общении  с  незнакомым  начальством  всегда  очень  важна
первая  фраза,  которую  ты  произносишь,  она,  как  правило,  да¬
ет  тебе  небольшое  преимущество  на  старте  и  определяет  ха¬
рактер  всего  разговора  в  дальнейшем.  И  поэтому  я  решил,  что
самое  лучшее...
 Открылась  дверца  кабины  «ЯКа»,  и  на  землю  вышел  не  от¬
ветственный  работник  республиканского  масштаба,  а  девчонка
лет  девятнадцати  в  какой-то  немыслимой  куртке,  джинсах  и
стоптанных  кедах.
 А  потом  из  самолета  выпрыгнул  Соломенцев,  старательно
делая  вид,  что  ничего  особенного  не  произошло  —  подумаешь,
мол,  и  пошутить  нельзя.
 Я  почувствовал  себя  так,  словно  мне  связали  за  спиной
руки  и  отхлестали  по  щекам.  Растерянность  моя  была  столь
велика,  что  я  не  сдержал  себя  и  оглянулся  вокруг.  С  фанта¬
стической  жгучей  обостренностью  за  какую-то  долю  секунды
я  увидел  все:
 Как  улыбнулся  Азанчеев...
 Как  пожал  плечами  Сахно...
 Как  засмеялся  Климов...
 Как  вздохнула  Катерина  и  повела  Ляльку  в  медпункт...
 Как  Азанчеев  посмотрел  вслед  Катерине,  и  улыбка  исчезла
с  его  лица...
 Я  увидел,  как  Сахно  перехватил  взгляд  Азанчеева  и  расте¬
рялся,  будто  неожиданно  что-то  для  себя  открыл...  Ах,  вы  это¬
го  еще  не  знаете,  Сергей  Николаевич?
 Я  повернулся  и,  стараясь  твердо  ступать  по  земле,  заша¬
гал  к  зданию  аэропорта.  И  тут  я  услышал  голос  этой  девчонки.
 —  Ох,  черт...  —  горько  сказала  она,  наверное,  глядя  мне
в  спину.  —  Напрасно  мы  все  это...
 ...Весь  остаток  рабочего  дня  прошел  в  каком-то  полуза¬
бытьи.  Мне  казалось,  что  я  похож  на  курицу,  которой  отру¬
били  голову,  а  она  все  еще  продолжает  дергаться,  куда-то  бе¬
жать  и  судорожно  взмахивать  своими  нелепыми  короткимя
крыльями.
 Я  подписывал  какие-то  бумаги,  отдавал  привычные  распо¬
ряжения,  написал  приказ  об  отстранении  Соломенцева  Д.  И.  от
29

полетов  с  последующим  переводом  его  в  распоряжение  началь¬
ника  склада  ГСМ,  попросил  службу  перевозок  посадить  эту
девочку  в  хлыбовскую  машину,  возвращавшуюся  в  отряд  из
ремонта.  Они  у  нас  садились  на  дозаправку.  Словом,  я  ни  на
йоту  не  отошел  от  обычного  ежедневного  рабочего  распорядка.
Но  делал  я  это  почти  бессознательно,  в  силу  какого-то  устояв¬
шегося  стереотипа,  и  все  окружавшие  меня  это  чувствовали  —*
в  кабинет  ко  мне  почти  никто  не  заходил,  а  если  я  и  вызы¬
вал  кого-нибудь,  то  разговаривали  со  мной  как  с  тяжелоболь¬
ным:  тихо,  коротко,  во  всем  сразу  же  соглашаясь  со  мной...
 А  я  все  старался  понять,  что  же  произошло?  Что  привело
меня  к  такому  состоянию?  Неужели  все  это  из-за  Димки  Со-
ломенцева?  Слишком  мелко,  ничтожно...  Может  быть,  потому,
что  я  тщательно  продумал  весь  разговор  с  этим  мифическим
«представителем  министерства»,  а  получилось  черт  знает  что,
и  я  теперь  оскорблен  в  своих  лучших  намерениях?  Или  по¬
тому,  что  я  оказался  не  очень  честен  и  затеял  маленькую
гнусную  интрижку  —  не  пустил  Соломенцева  в  Хлыбово  для
того,  чтобы  самому  слетать  с  этим  начальником...  С  каким  на¬
чальником?  Так  же  не  было  никакого  начальника!  Так  же  ка¬
кая-то  девчонка,  студентка  какая-то  была.  Тем  более!  Тем  бо¬
лее  противно.  Бог  шельму  метит...
 Но  какие  бы  причины  я  ни  находил,  в  памяти  моей  и
в  глазах  моих  стояло  только  то,  что  я  увидел,  когда  обернулся
там,  на  поле:
 ...Как  улыбнулся  Азанчеев...
 ...Как  вздохнула  Катерина...
 ...Как  Азанчеев  посмотрел  ей  вслед...
 ...Как  Сахно  перехватил  взгляд  Азанчеева  и  растерялся,
словно  неожиданно  что-то  открыл  для  себя...
 САХНО
 Я  сидел  на  кухне  и  пил  водку.  Вообще-то  это,  конечно,
громко  сказано:  «пил  водку».  Просто  передо  мной  на  столе
стоял  «малыш»,  и  я  его  тихонько  посасывал  под  помидорчи¬
ки.  Еще  когда  с  аэродрома  ехали  —  меня  Витя  Азанчеев  на
своем  мотоцикле  вез,  —  выпить  захотелось.  Я  и  говорю  емуз
 —  Витек,  давай  завернем  ко  мне.  У  меня  бутылка  экспорт¬
ной  есть  —  ноль  восемь.  Грибочки  шикарные,  мяса  нажарим.
Надежда  поздно  придет  —  у  нее  сегодня  кружок  радио  в  Доме
пионеров.  Она  там  часов  до  десяти  с  пацанами  провозится,
а  мы  с  тобой  за  это  время,  знаешь,  как  хорошо  посидим.
 30

А  он  мне  и  говорит:
 — 	Да  нет,  Сергей  Николаевич,  спасибо.  У  меня  завтра  вы¬
лет  в  семь  двадцать.
 — 	Так  мы  же  по  маленькой,  —  говорю.  —  Не  обязательно
же  всю  бутылку  распатронивать...
 И  так  мне  захотелось  посидеть  с  ним,  так  неохота  было
одному  домой  возвращаться...
 — 	Спасибо,  —  говорит,  —  Сергей  Николаевич.  Как-нибудь
в  следующий  раз.
 — 	Ну  смотри,  —  говорю.  —  Как  хочешь.  А  то  посиде¬
ли  бы...
 Доехали  до  гастронома,  я  и  говорю  ему:
 — 	Тормозни,  Витек,  я  здесь  выползу.  —  А  потом  в  шутку
и  говорю:  —  Пора  тебе,  Витя,  этот  драндулет  на  «Москвича»
хотя  бы  сменить.
 — 	Зачем  мне  одному  «Москвич»,  Сергей  Николаевич?  —
говорит  он.
 — 	А  ты  женись.
 — 	Не  на  ком,  —  говорит.
 Я  вспомнил,  как  он  посмотрел  сегодня  на  Катерину  Михай¬
ловну  Селезневу.
 — 	Все  равно,  —  говорю,  —  купи,  Витька,  «Москвич»...  Я  те¬
бе  денег  в  долг  дам.  А  то  мне,  знаешь,  как  тяжело  из  твоей
коляски  ноги  выбрасывать!..
 А  он  засмеялся  и  говорит:
 — 	Вот  это  другое  дело!  Завтра  же  и  запишусь.
 — 	Ну  привет,  —  говорю.  —  До  завтра.
 Попрощались  мы  с  ним  у  гастронома,  и  он  дальше  пока¬
тил.  Где-то  он  там  на  краю  комнату  снимает.
 Хороший  летчик,  грамотный...
 Зашел  я  в  гастроном,  купил  «маленькую».  Не  распечаты¬
вать  же  для  одного  себя  ноль  восемь!  Этак  можно  черт  зна¬
ет  до  чего  докатиться!
 Пришел  домой,  переоделся,  походил  по  пустым  комнатам,
и  на  кухню.  Открыл  банку  с  помидорчиками,  Надя  их  на  зи¬
му  закатывает  страшное  количество,  сел,  налил  себе  полста¬
канчика  и  выпил.
 Выпил  и  задумался.  Почему  это,  думаю,  именно  сегодня
меня  на  водочку  потянуло?  С  чего  бы  это?  Может,  со  всех
этих  дел  аэропортовских?  Зря  Димка  так  нахально  Селезнева
напарил.  Селезнев  мужик  стоящий.  Как  он,  понимаешь,  повер¬
нулся,  ни  слова  не  проронил  и  пошел  себе!..  Я  бы  на  его  месте
так  бы  этому  сопляку  вмазал,  что  его  от  стенки  отскребать
бы  пришлось!  Витя  Азанчеев  тоже  гусь...  Что  ему,  баб  не  хва-
 31

тает!  Обязательно  нужно  глаза  на  Катерину  Михайловну  пя¬
лить...  Я  ничего  не  хочу  про  Витю  плохого  сказать  —  он  чело¬
век  хороший,  серьезный  и  зря  во  всякие  чувства  играть  не
будет.  Так  это  же  еще  хуже!  И  себе  маета,  и  людям  не  очень-
то  приятно...  А  Ванька  Гонтовой,  ну  такая  бездарность!  Чуть
что:  «Командира  эскадрильи  на  вышку  КДП!»  Ну  пустил  бы
этого  щенка  в  Хлыбово,  и  никто  ничего  не  знал  бы...  Никаких
никому  душевных  обид  не  пришлось  бы  нести.  Ни  Селезневу,
ни  этой  девчонке.  Хорошо  ли  людей  на  позор  выставлять?..
Людей  от  лишних  мучений  уберегать  нужно...
 Налил  я  себе  еще  полстаканчика  и  выпил.  Опять  помидор¬
чиком  закусил.
 Сегодня  с  Буденновской  площадки  взлетал  —  все  вроде  нор¬
мально  было.  Высоту  набрал,  лег  на  курс,  начал  переориен¬
тировать  радиокомпас  —  цифрового  отсчета  на  лимбе  не  вижу!
Стрелку  вижу,  а  цифры  плывут,  сволочи,  в  глазах,  и  хоть
криком  кричи!..  Ну  что  ты  будешь  делать?!  Я  на  другие  при¬
боры  смотрю:  крупные  обозначения  кое-как  различаю,  мел¬
кие  —  ни  хрена!..  И  сразу  же  голова  разболелась...  Посидел
минут  пять,  успокоился,  и  все  в  норму  пришло.  Только  в  за¬
тылке  ломило  до  самой  посадки...
 Кончать  надо,  кончать...  Я  уже  второй  год  сквозь  медицин¬
скую  комиссию  на  брюхе,  по-пластунски  проползаю.
 Только  я  себе  еще  налил,  только  помидорчик  из  банки
выудил,  слышу,  Надежда  у  двери  скребется.  Дом  новый,  все
дверные  коробки  наперекосяк  —  замок  врежешь,  все  совме¬
стишь  с  минимальным  допуском,  а  через  месяц  дверь  опять
не  открыть.  То  ли  косяки  пересохли  и  покоробились,  то  ли,
как  говорят,  действительно  дом  «осаду  дает».  Вот  и  стоишь
иногда  на  лестнице  час  целый  и  в  собственную  квартиру  по¬
пасть  не  можешь.
 Пошел  открывать.
 — 	Не  мучайся,  —  говорю.  —  Сейчас  открою.
 Потянул  ригель  в  сторону,  и  дверь  открылась.  Стоит  На¬
дежда  с  авоськами.  Улыбается.
 — 	Спал?  —  спрашивает.
 — 	Водку  пил,  —  отвечаю.
 — 	Один?
 Я  кивнул.
 — 	С  ума  сошел!  —  рассмеялась  Надежда.  —  Это  же,  навер¬
ное,  безумно  скучно!
 — 	Ладно  тебе...  —  говорю.  —  Давай  кошелки.  Сказать  не
могла,  что  ли?  Таскаешь  такие  тяжести...
 И  тут  она  меня  поцеловала.
 32

Пошел  я,  конечно,  приготовил  ей  ужин,  накормил.
И  сам  с  ней  поел.  «Маленькую»  допивать  не  стал.  Заткнул
и  поставил  в  холодильник.  Вроде  она  мне  уже  стала  и  ни
к  чему.
 — 	Заниматься  сегодня  будем?  —  спрашивает  Надя.
 —  А  как  же!  —  говорю.  —  Иди  таблицу  повесь.
 Она  с  места  не  тронулась  и  так  осторожно  меня  спраши¬
вает:
 —  Может,  тебе  в  диспетчерскую  перейти?
 —  Иди,  —  говорю.  —  Вешай  таблицу.
 Она  прошла  в  комнату  и  вытащила  из-за  шкафа  свернутую
в  рулон  таблицу.  Раскатала  ее  и  повесила  на  стенку.
 Это  таблица  проверки  зрения.  Точно  такая  же,  какие  обыч¬
но  висят  в  кабинетах  глазных  врачей.  «Где  же  указка?»  —
думаю.  Захожу  в  комнату  и  спрашиваю:
 — 	Надюш,  ты  не  помнишь,  куда  я  в  прошлый  раз  указку
засунул?
 — 	Здесь  у  меня  указка,  здесь...  —  говорит.  —  Ставь  лампу.
 И  как-то  она  это  так  сказала,  что  мне  даже  вроде  не  по
себе  стало.  Ладно,  думаю.  Промолчим.  Она  тоже,  слава  госпо¬
ди,  не  железная.
 Поставил  я  настольную  лампу  так,  чтобы  она  освещала
только  таблицу  и  оставляла  в  тени  всю  противоположную  сто¬
рону  комнаты.
 — 	Хорошо?  —  спрашиваю.
 — 	Хорошо...  —  говорит.  И  вдруг  так  раздраженно  и  нервно
спрашивает  меня:  —  Я  хочу  вот  что  знать:  понимаешь  ли  ты,
что  вечно  так  продолжаться  не  может?  Ну  обманул  ты  про¬
шлую  комиссию...  Ну  черт  с  тобой,  обмани  еще  одну!..
А  дальше?
 — 	Ладно  тебе...  —  говорю.  А  сам  думаю:  «А  верно,  что  даль-
ше-то?..»
 — 	Мне-то  ладно...  —  грустно  говорит  она.  —  Не  криво?
Посмотри  оттуда.
 Я  посмотрел  и  говорю:
 — 	Нормально.
 — 	Ставь  стул.  —  говорит.  —  Садись.
 Я  сел.  А  она  снова:
 — 	Так  что  будет  дальше?
 Ну  тут,  честно  говоря,  я  не  выдержал!  И  как  рявкнул:
 — 	Я  тридцать  лет  отлетал!  Что  ты  мне  прикажешь  делать?!
Клубникой  на  рынке  ’торговать?..  Я  летать  должен!  Летать!
Я  летчик...
 — 	Летчик,  летчик...  Самый  лучший,  самый  смелый,  самый
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	33

опытный.  Что  там  еще  про  тебя  по  праздникам  говорят?  Не  по¬
мнишь?
 Тут  я  даже  растерялся...  Ну  надо  же  такое  сморозить!..
 — 	Что  я,  сам  про  себя  это  говорю,  что  ли?
 — 	Нет.  Но  раз  уж  ты  «самый  смелый»,  то  встань  хоть  раз
и  скажи:  «Граждане!  Может,  когда  это  все  и  было,  а  сейчас
мне  летать  уже  невмоготу.  Спасибо  за  компанию,  извините,
если  что  не  так».
 — 	Спятила,  дура  старая?!
 У  нее  даже  вроде  бы  ноги  подкосились.  Опустилась  она  на
диван,  ладонями  лицо  потерла  и  таким  усталым  голосом  го¬
ворит:
 — 	Это  точно...  Я  старая  дура,  а  ты  у  нас  самый  лучший,
самый  опытный.  Учи  свою  таблицу,  воруй  свое  счастьице...
 И  так  мне  ее  жалко  стало,  что  прямо  слезы  подступили.
Взяла  она  указку  и  говорит:
 — 	Закрой  правый  глаз.
 Я  прикрыл  ладонью  глаз  и  жду,  когда  она  ряд  назовет.
А  она  вдруг  тихо,  тихо  говорит:
 — 	Почему-то  Миша  Маслов  мог  уйти  вовремя.  Не  учил  йту
таблицу  наизусть...
 — 	Правильно,  —  говорю.  —  Миша  мог  уйти...  Ушел.  Ушел
и  умер.  А  я  не  хочу  уходить.  Я  не  хочу  умирать...  Слышишь?!
 И  тут  мне  уже  не  ее,  а  себя  жалко  стало  —  просто  и  не
высказать!  Сижу  как  дурак  на  стуле,  глаз  рукой  прикрыл...
 Надежда  помолчала,  дала  мне  отдышаться  и  говорит:
 — 	Я  бы  на  твоем  месте  без  второго  пилота  вообще  не  ле¬
тала  бы.
 Вот  этого  я  уже  не  мог  вынести!  Я  встал  со  стула  и  твердо,
спокойненько  ей  говорю:
 — 	Не  твое  дело.
 Она  подняла  голову  и  так  удивленно  на  меня  посмотрела,
будто  увидела  меня  впервые  или  узнала  про  меня  что-то  та¬
кое,  о  чем  и  подозревать  не  могла.
 — 	Ах,  не  мое  дело?!  Теперь  это  не  мое  дело?..  А  если  в  один
прекрасный  день  я  окажусь  почтенной  вдовой  на  персональ¬
ной  пенсии!  Это  будет  мое  дело?!  Этого  ты  хочешь?  Этого?..
 Меня  такое  отчаяние  взяло:
 — 	Да  где  я  возьму  тебе  второго  пилота?!  Где?  Соломенцева,
что  ли,  мне  просить?..
 — 	Ладно,  садись,  —  махнула  рукой  Надя.
 Я  сел.
 — 	Ряд  хорошо  видишь?
 — 	Ничего...  —  неуверенно  ответил  я.
 34

— 	Какая  буква?  —  Надежда  ткнула  указкой,  кажется,
в  третий  ряд.
 — 	«Ша»...
 — 	Правильно.  А  эта?
 — 	'<Эн»...
 — 	Правильно.  Эта?
 — 	Ччерт...  Забыл  вроде...  —  пробормотал  я.
 — 	Забыл,  забыл!  Помнить  нужно:  третий  ряд  сверху,  чет¬
вертая  буква  справа  —  «Эм»!  Понял?
 Я  повторил  про  себя  несколько  раз  расположение  буквы
«Эм»  и  говорю  ей:
 — 	Слушай,  Надь...  А  Соломенцева  только  на  время  от  по¬
летов  отстранили  или  совсем  с  машины  сняли?
 — 	Не  знаю.
 — 	Ладно!..  Давай  все  с  начала,  —  сказал  я  и  снова  прикрыл
глаз  ладонью.
 — 	Четвертый  ряд  снизу,  пятая  буква  слева?
 «Ах,  права  моя  Надюшка,  права!..  Что  же  дальше  будет?..»
 — 	Ты  меня  слышишь?  Четвертый  ряд  снизу,  пятая  буква
справа.
 Я  поднял  глаза  на  потолок,  представил  себе  все  располо¬
жение  букв  на  таблице  и  вспомнил.
 — 	«Ю»,  —  говорю.
 — 	Правильно...
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 Вот  ведь  гадость-то!  Недавно  я  поймал  себя  на  том,  что
любой  командный  тон,  от  кого  бы  он  ни  исходил,  подавляет
меня,  вызывает  гнусное  желание  оправдаться  в  чем-то,  чем-то
доказать  свою  невиновность.  А  еще  противнее,  что  мне  сразу
хочется,  чтобы  человек,  который  по  каким-то  причинам
командно  говорит,  стал  бы  со  мной,  именно  со  мной,  в  силу
какой-то  самому  мне  неведомой  моей  исключительности  гово¬
рить  запросто.  Это  отвратительно  льстит  мне,  и  я  начинаю  не¬
заметно  к  нему  подлаживаться.  Незаметно  для  него  и  до  от¬
вращения  заметно  для  самого  себя.  Однако  если  он  не  полный
болван,  то,  подозреваю,  что  и  для  него  заметно.  Тогда  совсем
 Но  в  таком  состоянии  я  пребываю  до  определенного  момен¬
та.  Точнее,  до  неопределенного  момента.  Я  и  сам  не  могу  опре¬
делить  тот  момент,  когда  мне  вдруг  становится  на  все  напле¬
вать  и  я  безобразно  стихийно  начинаю  сопротивляться  этому
3  :
 35

человеку  и  его  попытке  говорить  со  мной  командным  тоном.
Подавленность  не  проходит.  Происходит  просто  извержение
бешеной,  абсолютно  не  направленной  ярости,  никого  не  пу¬
гающей,  а  только  еще  больше  раздражающей  людей  против
меня.
 Со  мной  так  бывало  и  в  школе,  и  в  летном  училище.  Один
раз  случилось  уже  здесь,  в  эскадрилье.  И  вот  что  самое  удиви¬
тельное!  Чем  строже  меня  потом  наказывали,  тем  больше
я  получал  удовольствия.  Я  потом  буквально  наслаждался  соб¬
ственным  страданием.  Право,  аномалия  какая-то!
 Правда,  почти  всегда  я  подсознательно  ощущал  в  той  или
иной  степени  свою  неправоту,  понимал  всю  хаотическую  не¬
приглядность  подобных  взрывов,  всю  неубедительность  соб¬
ственных  аргументаций  —  и  от  этого  мне  становилось  еще
хуже,  еще  беспросветнее.
 Последнее  время  со  мной  такое  стало  происходить  все  реже
и  реже.  Но  сегодня  в  порту  я  был  просто  убежден,  что  это
произойдет.
 Я  вообще-то  не  очень  люблю  Селезнева.  Эта  его  постоянная
ироническая  манерочка  разговора,  это  брызжущее  из  пего  бла¬
гополучие,  успокоенность,  его  тупая  убежденность  в  том,  что
«достиг  он  высшей  власти»  —  меня  просто  тошнит  от  этого!
Тоже  мне  «высшая  власть»!  В  тридцать  девять  —  командир
отдельной  зачуханной  эскадрильи,  который  сам  ишачит  на
«АН-2»  за  какие-то  три  сотни  рэ  в  месяц,  и  весь  район  его
полетов  не  превышает  двухсот  километров  в  радиусе...  Да  если
бы  я  только  мог  себе  представить,  что  со  мной  произойдет
то  же  самое,  я  бы  удавился!  А  он  ничего...  Он  всем  доволен.
Все  у  него  замечательно!  Апогей  карьеры...
 И  поэтому  я  был  просто  убежден,  что  я  сегодня  сорвусь.
Я  еще  когда  заруливал  и  видел  его,  спешащего  к  моему
«ЯКу»,  подумал  о  том,  что,  если  он  попробует  на  меня  крик¬
нуть  или  попытается  заговорить  со  мной  в  своей  обычной
манере,  я  ему  все  скажу!..  Да,  я  виноват!  Я  нарушил.  Я  взял
на  борт  человека.  Пусть  я  даже  обманул!..  Хотя  это  как  раз
можно  расценить  как  шутку.  Но  я  требую,  чтобы  не  попирали
мое  достоинство!  То,  что  мне  двадцать  один  год,  это  не  недо¬
статок,  а  преимущество  перед  разными  старыми  козлами,  ко¬
торым  по  тридцать  пять  и  по  тридцать  девять!  И  если  вы
все  к  тому  времени  не  передохнете  от  старости  —  вы  увидите,
кем  я  буду  в  тридцать  пять!  На  чем  я  буду  летать  и  куда
буду  летать  —  увидите!
 Но  то,  что  произошло,  когда  я  оказался  лицом  к  лицу
с  Селезневым,  меня  потрясло.  Может  быть,  это  все  не  так,  но
36

мне  показалось,  что  передо  мной  стоит  несчастный,  глубоко
обиженный  и  оскорбленный  мною  человек.  Человек,  у  кото¬
рого  нет  сил  защитить  себя.  Он  молча  стоял  передо  мной
и,  казалось,  спрашивал:  «За  что?..»  А  потом  повернулся  и
ушел.
 И  тогда  мне  захотелось  броситься  ему  вслед  и  умолять  про¬
стить  меня  и  поверить  в  то,  что  я  больше  никогда  так  не  бу¬
ду  поступать...  И  что  я  совсем  не  хотел  принести  ему  столько
горя,  сколько  увидел  сегодня  в  его  глазах...
 Но  я  поступил  как  подонок.  Я  даже  с  места  не  сдвинулся.
Наверное,  мое  состояние  передалось  этой  девчонке,  Лене.  По¬
тому  что  я  будто  во  сне  услышал,  как  она  сказала:
 — 	Ох,  черт!..  Напрасно  мы  все  это...
 ...Я  вспоминал  об  этом,  сидя  в  маленьком  пригостиничном
ресторанчике  нашего  верещагинского  Дома  колхозника.  Я  си¬
дел  один  в  самом  дальнем  углу.  Передо  мной  стояла  нетрону¬
тая  котлета  и  две  пустые  пивные  бутылки.
 На  крохотной  эстрадочке  четыре  юных  «битлза»  в  оранже¬
вых  пиджачках  грустно  и  плохо  играли  «У  незнакомого  по¬
селка,  на  безымянной  высоте...».  И  две  кретинские  парочки
трусливо  танцевали  под  эту  музыку  фоксик!..
 Но  мне  было  наплевать  и  на  парочки,  и  на  «битлзов»  —
на  все  на  свете.  И  не  было  для  меня  сейчас  ничего,  кроме  этой
мелодии  и  собственного  отчаяния.
 «Ох,  черт...  Напрасно  мы  все  это...»
 Хоть  бы  она  была  сейчас  рядом!..  Она  бы  поняла!  Клянусь
чем  угодно,  она  бы  все  прекрасно  поняла!  Это  была  самая
удивительная  девчонка  в  моей  жизни...  Но  ее  нет,  а  в  кармане
у  меня  лежит  только  ее  московский  адрес  и  телефон.  А  соб¬
ственно  говоря,  на  кой  черт  я  ей  теперь  нужен?..
 «Напрасно  мы  все  это...»
 Мимо  меня  проплыла  полная  молодая  официантка  с  очень
добрым  лицом.  Я  уже  целый  год  ее  знаю.  Только  не  помню,
как  ее  зовут.  Я  всегда  стараюсь  сесть  к  ней.  Она  очень  хо¬
роший  человек...
 Я  посмотрел  на  нее,  и  она  улыбнулась  мне.  И  тогда  я  по¬
нял,  что  сейчас  возьму  и  все  расскажу  этой  доброй  толстухе.
Я  кивнул  ей,  она  поставила  поднос  на  тумбочку  и  подошла
к  моему  столу.
 — 	Знаешь...  —  сказал  я,  мучительно  соображая,  с  чего  бы
начать.  —  А  меня  от  полетов  отстранили...
 Официантка  улыбнулась  и  сказала:
 — 	С  тебя  рубль  восемьдесят.  Или  еще  чего-нибудь  зака¬
жешь?
 37

Секунду  я  ошеломленно  смотрел  на  нее,  затем  встал,  по¬
ложил  на  стол  два  рубля  и  направился  к  выходу.
 «Ох,  черт...  Напрасно  мы  все  это...»
 КАТЕРИНА
 Я  пошлая,  вздорная  баба!  Я  устала  чувствовать  себя  все
время  сволочью!  У  меня  нет  никаких  оснований  не  любить
Селезнева  —  человека,  с  которым  я  прожила  восемь  лет,  отца
моей  дочери.  Я  не  имею  права  его  предавать...  Особенно  сей¬
час...  Да  и  вообще  никогда!  Не  хватает  еще  того,  чтобы  я  ста¬
ла  этакой  первой  полковой  дамой,  флиртующей  с  подчинен¬
ными  своего  мужа!  Господи,  да  откуда  он  взялся  на  мою  го¬
лову?..  Ну  почему  его  прислали  именно  в  нашу  эскадрилью?
 Я  лежала  на  тахте,  уткнув  подбородок  в  толщенный  учеб¬
ник  общей  хирургии,  и  проклинала  себя  и  все  на  свете.  Было
уже  поздно.  В  соседней  комнате  давно  спала  Лялька,  и  я  зна¬
ла,  что  мне  нужно  пройти  к  ней  и  укрыть  ее  одеялом.  Спустя
час  после  того,  как  она  засыпает,  одеяло  обычно  оказывается
на  полу  или  у  задней  спинки  кроватки.  Ее  нужно  укрыть  толь¬
ко  один  раз,  и  до  утра  она  уже  больше  не  раскроется.
 Но  я  медлила.  Спиной  ко  мне  в  синем  тренировочном  ко¬
стюме  за  столом  сидел  Селезнев,  что-то  записывал  в  толстой
тетради  и  время  от  времени  щелкал  по  столу  навигационной
линейкой.  Я  видела  его  широкие  плечи,  красивую  голову  и
старалась  вызвать  в  себе  самые  сокровенные,  самые  тайные  и
прекрасные  воспоминания  о  близости  с  ним,  обо  всем  том,  что
десятилетиями  удерживает  людей  друг  около  друга.
 Мне  нужно  было  вытеснить  из  головы  даже  самые  малень¬
кие,  ничтожные  мыслишки  о  том  человеке.  Мне  просто  необ¬
ходимо  было  снова  заполнить  себя  одним  Селезневым,  своим
мужем,  которого  я  действительно  люблю,  к  которому  я  при¬
выкла  так,  что  и  представить  себе  не  могу  кого-нибудь  дру¬
гого  на  его  месте.  Про  которого  знаю  и  понимаю  все.  Значи¬
тельно  больше,  чем  он  сам  знает  и  понимает  про  себя...
 Он  будто  услышал  меня.  Он  повернулся  ко  мне  вместе
с  креслом,  потер  руками  лицо,  такой  родной,  растерянный  и
незащищенный,  посмотрел  на  меня  и  спросил:
 —  Ну  что,  мать-командирша?  Худо  тебе?..
 Я  пожала  плечами,  попыталась  улыбнуться  и  уткнулась
носом  в  главу  шестую  —  раздел  «Механические  методы  оста¬
новки  кровотечения».
 Я  слышала,  как  он  встал  из-за  стола,  отодвинул  кресло  и
38

подошел  ко  мне.  Потом  он  тяжело  сел  рядом  со  мной  на  тахту,
осторожно  убрал  от  моего  лица  учебник  хирургии,  обнял  меня
за  плечи  и  повернул  к  себе.
 — 	Может  быть,  настало  время  нам  серьезно  поговорить?
Спокойно,  без  нервов,  без  всяких  сцен...  —  с  трудом  произнес
он,  и  я  почувствовала,  как  дрогнула  его  рука  на  моем  плече.
 — 	Может  быть,  не  нужно,  Васенька?  —  жалобно  пробор¬
мотала  я.  —  Может  быть,  подождем,  родненький?..
 В  эту  минуту  я  ничего  не  боялась.  Если  бы  он  стал  настаи¬
вать,  я  рассказала  бы  ему  все,  что  меня  мучит,  обо  всем,  о  чем
я  позволила  себе  думать...  Даже  о  том,  кто  этот  человек,  ко¬
торый  еще  не  сказал  мне  ни  единого  слова,  но  уже  прочно
вселил  в  меня  какую-то  постоянную  тревогу.
 Если  бы  он  стал  настаивать,  я  рассказала  бы  ему  все.
Но  я  мечтала,  чтобы  этого  не  произошло.  Поэтому  я  и  сказала:
«Может  быть,  подождем,  родненький?..»
 И  тогда  я  увидела,  что  Селезнева  покинула  решимость.  Он
встал  с  тахты  и  пересел  на  край  письменного  стола.  Долго
разминал  сигарету,  долго  искал  зажигалку,  долго  прикуривал,
нервно  и  глубоко  затянулся  и  все-таки  сказал:
 — 	Нет,  Катенька,  поговорить  нужно.  Потому  что  ты  меня
ставишь  в  дурацкое  положение  буквально  перед  всей  эскад¬
рильей...
 Я  привстала  и  забилась  в  угол  тахты,  поджав  под  себя  но¬
ги.  Будь  что  будет...  Значит,  мне  не  удалось  тебя  уберечь.
Лгать  я  не  буду.  Это  мне  просто  не  по  силам...
 — 	Ты  меня  слышишь?
 Я  кивнула  головой.  И  тогда  голос  его  вдруг  окреп  и  за¬
звучал  с  привычной  для  меня  иронической  укоризной.  Он  так
почти  всегда  разговаривает  с  Лялькой.
 — 	Вторую  неделю  висит  приказ  о  переводе  твоего  мед¬
пункта  в  новый  отремонтированный  корпус,  а  ты  и  ухом  не
ведешь!  —  сказал  он.  —  Ну  есть  у  тебя  совесть?..  А  я  должен
отбиваться  от  штурманов,  потому  что  они  каждую  секунду
готовы  занять  это  помещение!  Ну  хорошо  это?
 Боже  мой,  как  я  ему  была  благодарна!  Я  посмотрела  на
него  счастливыми  глазами  и  тихонько  ответила:
 — 	Плохо...
 Он  тоже  обрадовался,  спрыгнул  со  стола,  сел  снова  ко  мне
на  тахту,  взял  мою  руку  и,  потершись  о  нее  щекой,  легко  и
ласково  произнес:
 — 	Давай-ка,  мать-командирша,  перебирайся  завтра  со  всем
своим  медицинским  барахлишком  в  новый  корпус...  Я  тебе
пару  человек  в  помощь'  дам.  Ладно?..
 39

Я  обняла  его,  притянула  к  себе  и  с  какигл-то  исступлением
стала  целовать  его  лицо,  руки,  шею.  Меня  душили  слезы,
я  его  уже  совсем  плохо  видела  и  только  судорожно  всхлипы¬
вала:
 —  Васенька...  Васенька...  Васенька...
 Он  прижал  меня  к  своей  груди,  и  я  слышала,  как  сильными
толчками  бьется  его  сердце.  На  какое-то  мгновенье  мне  вдруг
показалось,  что  это  не  он,  а  тот,  другой!  Я  сжалась  в  комок
от  ужаса,  что  в  эту  минуту  мне  могла  прийти  в  голову  такая
мысль.  Неужели  я  действительно  дрянь?  Обыкновенная  самоч¬
ка,  для  которой  нет  ничего  святого?..  Значит,  я  просто  недо¬
стойна  своего  мужа...
 Я  попыталась  отодвинуться  от  него,  но  он  крепко  держал
меня,  гладил  по  голове  и  умиротворенно  говорил:
 —  Ну  успокойся...  Все  будет  хорошо...  Все  хорошо,  прекрас¬
ная  маркиза...  Успокойся,  малыш.
 ЛЕША
 У  нас  на  складе  ГСМ  —  горюче-смазочных  материалов  —
если  ты  в  себе  силу  не  чувствуешь,  делать  особенно  нечего.
Они  тебя,  эти  ГСМ,  замучают.  Конечно,  у  нас  все  такое  для
облегчения  тяжелого  человеческого  труда  тоже  есть:  и  автома¬
тика  разная,  насосы  там,  помпы  всякие,  электрокары  бывают.
У  нас,  например,  даже  один  автопогрузчик  есть.  Но  в  нашей
работе  есть  много  моментов,  когда  приходится  прикладывать
собственную  физическую  силу.  Есть  такие  моменты,  где,  изви¬
ните,  ни  с  какой  техникой  не  подступишься.  И  тут  уж,  конеч¬
но,  только  на  себя  надежда.  Я-то  привык,  потому  как  я  на
ГСМ  уже  четвертый  год  вкалываю  и  потом  я  занимаюсь  в  сек¬
ции  штанги  в  первом  тяже.  Это  значит,  в  первом  тяжелом
весе.  И  то  бывает,  так  на  складе  наломаешься,  что  потом  ни
спину  не  разогнуть,  ни  ложку  ко  рту  не  поднести...  Я,  конеч¬
но,  не  жалуюсь,  но  просто  хочу,  чтобы  никто  не  думал,  что
у  нас  на  ГСМ  медом  намазано.
 И  я,  значит,  когда  узнал,  что  ко  мне  в  помощники  комэс-
ка  Димку  Соломенцева  направил,  так,  честно  говоря,  даже
расстроился.  Потому  что  может  получиться  нехорошо:  мне  его,
хочешь  не  хочешь,  придется  заставлять  вкалывать  —  нам  сто¬
ять  особенно  некогда,  а  он  может  подумать,  что  я  этим  ста¬
раюсь  его  унизить.  Дескать,  вот,  мол,  дорогой  товарищ  летчик,
ты  все  летал  в  рубашечке  и  галстучке  и  на  нас  сверху  попле¬
вывал,  а  теперь  вот  скидавай-ка  свою  рубашечку,  напяливай
40

комбинезончик,  сапожки  кирзовые  и  приложи-ка  свои  белые
ручки  к  нашим  грязным  тарам.  И  нос,  уж  будь  любезен,  от
наших  запахов  не  вороти...  Ты,  мол,  при  их  содействии  летал,
так  вот  теперь  нюхай!
 Я,  конечно,  так  совсем  не  думал  и  никогда  бы  такое  Димке
не  заявил,  потому  что  я  летчикам,  как  некоторые,  не  завидую
и  завидовать  не  собираюсь.  У  меня  есть  своя  мечта.  Мне  нуж¬
но  сделать  пятьсот  килограммов  в  троеборье  и  закончить  хи¬
мико-фармацевтический  техникум.  И  как  только  я  пятьсот
сделаю,  дипломник  получу  —  только  меня  эта  авиация  со  свои¬
ми  ГСМ  и  видела!
 А  за  Димку  я  вообще  расстроился.  Потому  как  он  отличный
пацан.  И  ему  от  этого  жутко  не  везет.  Он,  понимаете,  такой,
как  бы  сказать,  свободолюбивый...  Я  ему  уже  несколько  раз
говорил:  «Давай,  Димка,  ходи  со  мной  на  штангу.  Три  раза
в  неделю  по  два  часа...»  А  он  все  с  этим  Климовым...  Туда,
сюда.  Вот  и  угодил  теперь  в  заправщики.  Конечно,  я  думаю,
это  временно,  но  все  равно  неприятно.  Вот  отберут  у  него  пи¬
лотское  свидетельство  —  будет  тогда  знать!
 Ну  пришел  он,  значит,  ко  мне,  переоделся,  кто-то  из  за¬
правщиков  ему  «шворку»  дал.  Это  такая  веревочка  с  крюч¬
ком  —  заправочные  шланги  на  плоскость  самолета  втягивать.
Я  ему  отвертку  подарил  —  лючок  над  заливной  горловиной
открывать.  У  нас  на  аэродроме  весь  техсостав  с  отвертками
ходит.  Обязательно  у  каждого  из  нагрудного  кармана  отвертка
торчит.  И  кому  нужно,  и  кому  не  нужно.  Короче,  снарядили
мы  его,  и  он  стал  у  нас  работать.  Кое-кто,  конечно,  попытался
слегка  над  ним  посмеяться,  но  я  так  спокойненько  поглядел
на  этих  веселых,  и,  значит,  веселья  как  не  бывало.
 А  жарища  стоит,  ну  не  продохнуть!  И  тут,  как  назло,  масйо
привезли.  Бочки  двухсотлитровые  раскалились,  собаки,  не  при¬
тронуться.  И  обязательно  мне  их  нужно  всех  на  эстакаду  за¬
катить.  Ну  я  и  подумал,  чего  ему,  Димке  значит,  по  полю
раскатывать?  Только  лишняя  травма.  Один  спросит,  другой
пожалеет,  третий  посмеется.  Пусть,  думаю,  со  мной  на  складе,
от  глаз  подальше,  поработает.  А  после  обеда  рейсов  будет  мень¬
ше,  тогда  и  на  заправку  его  можно  будет  поставить.
 Дал  я  ему  рукавицы  брезентовые,  и  давай  мы  с  ним  эти
бочки  катать...  Он,  конечно,  бычок  крепенький  —  я  его  неда¬
ром  все  на  штангу  тяну,  но  привычки  у  него  нету.  Хотите
смейтесь,  хотите  нет,  но  двухсотлитровые  бочки  кантовать  —
это  наука  целая.  Тут  каждое  движение  выверено!  Тут  столько
тонкостей,  что  и  не  перечислишь.
 41

Но  надо  честно  сказать,  мы  с  Димкой  сработались  быстро.
Он  паренек  понятливый.
 А  солнце  печет!..  Так  в  воздухе  и  дрожит  все  от  жары.
 Сняли  мы  с  ним  комбинезоны  с  плеч,  завязали  их  на  поясе
рукавами  и  тягаем  бочки  на  эстакаду.  И  что  интересно,  он,
такой  обычно  общительный,  разговорчивый  и  вообще  у  нас
с  ним  отношения  хорошие,  тут  как  воды  в  рот  набрал.  Иногда
только  захрипит  от  натуги,  пот  с  лица  стряхнет  и  за  следую¬
щую  бочку  принимается.  Ну,  думаю,  когда  же  это  он  перерыв
запросит?  Погляжу  на  него  —  он  грязный,  умученный,  лица
на  нем  нет,  рожа  злая,  упрямая...  Ну,  думаю,  молодчик!..
 У  меня  у  самого  уже  ноги  дрожат,  руки  будто  свинцом  на¬
лились.  Хватит,  думаю,  а  то  завтра  не  разогнешься.
 — 	Порядок,  Дим!..  —  говорю.  —  Молодчик!  Я  без  тебя,  зна¬
ешь,  сколько  бы  с  ними  мухался?..
 И  тут  он  сразу,  будто  из  него  стержень  вынули,  на  землю
опустился.
 — 	Давай,  Леха,  —  говорит,  —  покурим...
 — 	Ты  что,  чокнулся?  На  воздух  взлететь  хочешь?
 Он  так  посмотрел  на  меня,  усмехнулся  и  говорит:
 — 	А  я  и  забыл,  где  мы  и  что  мы...
 И  вижу,  он  так  медленно  и  верно  скисает.  Я  сел  рядом
с  ним  и  говорю,  чтобы  поддержать  его  силы,  чтобы  характер
у  него  не  размягчался:
 — 	Я  и  не  думал,  что  ты  такой  двужильный.  Я  думал,  что
ты  после  пятой  бочки  лапти  откинешь...
 А  он  только  снова  посмотрел  на  меня,  растянул  свою  гряз¬
ную  физиономию  в  улыбку  и  отвечает:
 — 	Характеристику  зарабатываю...  Подпишешь?
 Я,  конечно,  понял,  что  он  шутит,  но  на  всякий  случай
спросил:
 — 	Какая  еще  характеристика?
 — 	Ну,  мол,  «работал  не  жалея  сил...  Незаметный  герой...
Скромный  труженик...».  Что  там  еще  пишут?
 — 	На  кой  тебе  это?  —  рассмеялся  я.
 Димка  лег  на  спину,  одну  руку  под  голову  подложил,  вто¬
рой  рукой  глаза  от  солнца  закрыл.  Вздохнул  глубоко  и  так
негромко,  но  с  сильной  злостью  ответил:
 — 	Мне  сейчас  надо  летать...  Летать!  Мне  скорей  нужно  на¬
чать  летать.  Куда  угодно,  на  чем  угодно  —  только  чтобы  часы
шли!  Только  чтобы  налет  увеличивался...
 Я  почувствовал,  что  он  ужасно  серьезно  об  это?л  говорит,
но  вот  что  ему  ответить,  я  не  знал.  Что  тут  ответишь?  Ну  и
42

знаете,  как  бывает  в  таких  случаях,  решил  я  это  все  в  тре¬
потню  перевести.
 — 	Жениться  собрался?  —  спрашиваю.  —  Деньжишек  хо¬
чешь  подкопить?
 Он  руку  от  глаз  убрал,  голову  приподнял  и  прямо  мне
в  глаза  посмотрел.  Наверное,  подумал:  «Дурак  ты,  Леха!»
Но  ничего  такого  не  сказал,  а  только  сказал:
 — 	Нет,  Леха...  Я  на  тяжелые  машины  хочу  уйти.  А  для
этого  знаешь,  какой  налет  часов  нужен?  Ого!  А  там...  «Ува¬
жаемые  товарищи  пассажиры!  Экипаж  корабля  «ИЛ-62»  при¬
ветствует  вас  на  своем  борту.  Мы  выполняем  рейс  Москва  —
Калькутта  на  высоте  восемь  тысяч  метров  со  скоростью  де¬
вятьсот  километров  в  час.  Командир  корабля  —  пилот  пер¬
вого  класса  Дмитрий  Иванович  Соломенцев...»  А,  Леха?..  Зву¬
чит?
 Что  тут  ему  ответишь?  Звучит,  конечно.  Хорошо  было  бы...
Я  лично  не  против.  Но  ведь  это  сколько  всего  еще  нужно!..
Я  встал,  стер  ветошью  пот  с  лица  и  говорю  ему:
 — 	Ну,  катанем  еще  одну?  Поднимайся.
 Вскочил  он  на  ноги,  сплюнул  и  давай  один  ворочать  двух¬
сотлитровую  бочку.  И  глаза  у  него  стали  такие,  что  я  даже
удивился...
 АЗАНЧЕЕВ
 Я  сел  в  тринадцать  десять.  Следующий  вылет  у  меня  был
в  четырнадцать  тридцать.  Последний  вылет.  С  обязательным
возвращением  на  базу,  как  у  нас  говорят,  «по  светлому  вре¬
мени».  Никак  «малая»  авиация  не  может  добиться  разрешения
летать  после  захода  солнца.  А  уж  о  ночных  полетах  и  гово¬
рить  не  приходится.  Мне  это  не  кажется  верным.  Даже  в  на¬
шем  микроскопическом  подразделении  есть  летчики,  которые
могли  бы  прекрасно  летать  ночью.  Это  Сергей  Николаевич
Сахно,  Селезнев  и  я.  Еще  совсем  недавно,  в  армии,  я  последнее
время  только  и  занимался  ночными  полетами.
 Итак,  до  следующего  вылета  у  меня  было  в  запасе  почти
полтора  часа.  Следовало  пообедать.  Но  в  столовую  идти  не  хо¬
телось.  Решил  ограничиться  яблоками.  Мой  второй  пилот  еще
вчера  откуда-то  приволок  целый  рюкзак  прекрасной  анто¬
новки.
 Я  снял  наушники  и,  вылезая  из-за  штурвала,  увидел,  что
к  моей  машине  через  все  поле  едет  бензозаправщик.  На  под¬
43

ножке  кабины  стоял  замурзанный  Дима  Соломенцев  и  что-то
кричал  шоферу.
 Прошло  уже  четыре  дня  с  тех  пор,  как  Соломенцев  был
переведен  приказом  Селезнева  на  ГСМ.  И  хотя  я  знаю,  что
многие,  особенно  наша  молодежь  из  вторых  пилотов,  жалели
Димку,  я  считал,  что  приказ  был  абсолютно  правилен  и  уди¬
вительно  мягок.  Профессионал  должен  относиться  к  своей  про¬
фессии  с  уважением.
 Я  взял  три  яблока  и  вышел  из  самолета.  Тут  же  подкатил
бензозаправщик.
 Впервые  за  четыре  дня  своего  отлучения  Соломенцев  за¬
правлял  мой  самолет.  До  этого  я  только  видел,  как  он  возится
на  складе  ГСМ  и  со  второй  половины  дня  мотается  на  бен¬
зозаправщике.  Он  лихо  взлетал  по  фюзеляжным  ступенькам,
пробегал  по  верхней  плоскости,  подтягивал  шланг  и  отрыви¬
сто  командовал  водителю:  «Давай!»  Все  это  он  делал  не  хуже
настоящих  заправщиков,  даже  с  каким-то  нарочитым  арти¬
стизмом,  но,  как  мне  показалось  со  стороны,  излишне  нервозно.
Ну  да  это  было  вполне  понятно.
 Но  к  моему  самолету  он  подъехал  впервые.
 — 	Сколько,  Виктор  Кириллович?  —  спросил  он.
 — 	Под  самую  завязку,  Дима,  —  ответил  я.
 В  одно  мгновение  он  оказался  на  плоскости,  подтянул  шланг
и  вставил  «пистолет»  в  горловину  бака.
 — 	Давай!  —  рявкнул  он  водителю  и,  стараясь  перекрыть
шум  насоса,  крикнул  мне:  —  Куда  ходили,  Виктор  Кириллович?
 — 	Рядом  ползали...
 Я  обтер  платком  самое  большое  яблоко.
 — 	Ловите,  Дима!
 Он  поймал  яблоко  и  сунул  его  в  карман  комбинезона.
 Когда  самолет  был  заправлен,  он  задраил  лючки  баков  и
спустился  ко  мне.
 — 	Давай,  чеши  обедай,  —  по-хозяйски  сказал  он  водителю.
Вынул  из  кармана  яблоко  и  откусил  огромный  кусок.
 — 	А  вы  почему  не  идете  обедать,  Виктор  Кириллович?  —
спросил  он  меня.
 Он,  наверное,  решил  играть  со  всеми  в  одну  и  ту  же  игру:
«Па-апросил  бы  не  жалеть  меня!  Не  знаю,  как  у  вас,  а  у  меня
все  прекрасно!»
 — 	Уж  больно  столовка  наша  паршивая,  —  ответил  я.  —
По-моему,  для  того  чтобы  научиться  так  плохо  готовить,  как
это  делают  они,  нужно  приложить  максимум  усердия.
 И  тут  он  не  выдержал  заданной  схемы.  Наверное,  просто
44

силенок  не  хватило.  А  может  быть,  ему  показалось,  что  он
сейчас  обретет  во  мне  единомышленника...
 — 	Я  вообще  устал  проклинать  тот  день  и  час,  когда  попал
сюда,  —  раздраженно  сказал  он  и  снова  откусил  яблоко.
 Я  промолчал.  Он  отступил  от  меня  на  шаг,  развел  руки
в  стороны  и  повернулся  на  триста  шестьдесят  градусов,  как
манекенщица  из  Дома  моделей.
 — 	Ну  как  я  вам  в  новом  качестве?  —  неестественно  улы¬
баясь,  спросил  он.
 — 	Да  будет  вам...  —  усмехнулся  я.  —  Вы  способный  лет¬
чик...
 — 	Вы  что-то  путаете,  —  жестко  произнес  Соломенцев.  —
Я  грузчик  склада  горюче-смазочных  материалов.  Заправщик...
 — 	Не  лезьте  в  бутылку,  Дима.  Грузчик  —  это  эпизод.  Вы
еще  достаточно  молоды...
 И  тут  я  понял,  что  моя  последняя  банальная  фраза  сразу
же  отбросила  меня  в  противоположный  Соломенцеву  лагерь.
 Он  злобно  сощурился  и,  усмехнувшись,  сказал:
 — 	Очень  у  вас  у  всех  удобненькая  позиция:  когда  нужно,
вы  кричите,  что  мы  еще  слишком  молоды,  а  когда  опять-таки
вам  нужно,  вы  говорите,  что  мы  все  никак  не  вылезем  из
коротких  штанишек,  и  обвиняете  нас  в  этом...  Ну  как  его?..
 — 	В  инфантильности,  —  напомнил  я  ему.
 — 	Вот,  вот!  —  Он  с  отвращением  стал  доедать  яблоко.  —
Или  еще  есть  одна  миленькая  фразочка:  «Вот  я  в  ваши  го¬
ды!..»  И  выясняется,  что  один  в  мои  годы  коров  пас,  другой  —
камни  ворочал,  третий  —  еще  как-нибудь  утверждал  свое  про¬
летарское  происхождение...  А  вот  мы,  которые  коров  не  пасли
и  камни  не  ворочали,  в  чем-то  перед  вами  на  всю  жизнь  ви¬
новаты!  Противно  просто...
 — 	Действительно  противно,  —  согласился  я.
 Мне  не  хотелось  впадать  в  его  тон  и  убеждать  его  в  том,
что  уж  кто-кто,  а  я  с  ним  по  одну  сторону  баррикады.  Тем
более,  что  это  было  не  так.  Но  кое  в  чем  он  был  прав...  По¬
луправ.
 — 	Господи,  —  вздохнул  он  и  выбросил  огрызок  яблока.  —
Налетать  бы  часов  побольше,  уйти  бы  на  тяжелые  машины,
в  большой  порт,  в  приличный  город...
 И  тут  я  почувствовал,  что  мне  надоела  эта  похожая  на  прав¬
ду  его  студенческая  истерика.  И  я  решил,  что  пора  с  этим
кончать.
 — 	Вы  знаете,  Дима,  —  сказал  я  ему.  —  За  свою  сознатель¬
ную  жизнь  я  часто  сталкиваюсь  с  людьми,  которые  для  до¬
стижения  своих  маленьких,  лилипутских  целей  или  оправда¬
45

ния  больших  грехов  громко  и  бесстыдно  использовали  прекрас¬
ные  общие  истины.  Одни  кричали,  что  так  требует  народ,  дру¬
гие  опирались  на  священные  традиции,  третьи  взывали  к  чело¬
веческому  благородству,  и  так  далее...  Способов  уйма.  Лотерея
беспроигрышная.  И  вот  сейчас,  слушая  вас,  я  с  удивлением
углядел  зачаточное  сходство  между  вами  и  теми  людишками  —
лавочниками  новейшей  формации...
 — 	Но  я  же  не  преследую  никаких  целей,  ни  лилипутских,
ни  великанских!  —  окрысился  Соломенцев.  —  Я  же...
 — 	Врете!  Преследуете,  —  спокойно  прервал  его  я.  —  Все,
что  вы  говорили  до  сих  пор,  было  абсолютно  верно.  Послу¬
шать  вас,  так  можно  подумать,  что  вы-то  и  есть  истинный
борец  за  попранные  права  молодежи.  А  если  бы  вы  не  вляпа¬
лись  в  эту  историю  с  грубейшим  нарушением  элементарных
правил  полетов,  вы  бы  говорили  то  же  самое?  Черта  с  два!
Вам  бы  это  и  в  голову  не  пришло...  А  теперь,  когда  вам  на
секундочку  прищемили  хвост,  вы  этаким  юным  Робеспьером
завопили  о  судьбах  молодежи...
 По-моему,  он  ни  хрена  не  понял.  Он  поначалу  взъерошился,
затем  презрительно  улыбнулся:  «Говори,  мол,  говори...»  —  и
спросил,  глядя  мне  прямо  в  глаза:
 —  Виктор  Кириллович,  вам  не  страшно?
 — 	Чего  я  должен  бояться,  Дима?
 — 	Вам  не  страшно,  что  в  вашем  возрасте...  Простите,  вам
сколько?
 — 	Тридцать  восемь...
 Он  еще  шире  улыбнулся  и  продолжил  уже  совсем  покро¬
вительственным  тоном:
 — 	Вам  не  страшно,  что  в  тридцать  восемь  лет,  то  есть  в  го¬
ды  наивысшего  творческого  расцвета,  вы  сидите  здесь,  летаете
на  этих  примусах,  все  вам  нравится,  ничего  вам  больше  не
нужно...
 Черт  подери!  Я  же  совсем  недавно  был  свято  убежден
в  том,  о  чем  сейчас  говорит  Димка.  Неужели  прошло  почти
двадцать  лет?  Так  быстро?  Сколько  же  мне  осталось  жить?..
 — 	Стоп,  стоп,  стоп!  —  сказал  я  ему.  —  Ну  зачем  так  кате¬
горично?  Я  отлично  понимаю,  что  в  ваших  глазах  человек
старше  тридцати  —  это  попросту  оживший  мамонт...  А  уж  если
он  даже  к  тридцати  восьми  не  достиг  власти  над  своей  судь¬
бой,  то  в  его  глазах  должен  светиться  ужас  безысходности.
Не  так  это,  Димочка,  не  так.  Я  не  рискую  открыть  перед  вами
весь  диапазон  своих  желаний,  но  уверяю  вас,  что  мы,  которым
под  сорок,  и  они,  которым  за  пятьдесят,  ничуть  не  беднее  вас,
которым  по  двадцать.
 43

— 	Черт  его  знает...  —  неуверенно  протянул  Соломенцев,  —
но  мне  кажется,  что  я  бы  на  вашем  месте...
 Я  вынул  из  кармана  третье  яблоко  и  заткнул  им  Димке
пасть:
 — 	На  моем  месте,  рыжий,  ты  бы  наделал  массу  глупостей...
 ...Что  он  мог  знать  о  «моем  месте»?  И  что  нужно  делать
на  этом  самом  «моем  месте»?  Когда  я  дня  не  могу  прожить,
не  увидев  ее,  не  услышав  ее  голос,  не  поймав  хотя  бы  случай¬
ный  ее  взгляд...  А  эти  страшные  каждодневные  предполетные
осмотры!  Когда  я  сижу  напротив  нее  и  ее  пальцы  лежат  на
моем  запястье,  губы  беззвучно  шевелятся,  отсчитывая  мой
пульс,  а  я  с  дрожью  и  страхом  думаю  о  том,  что  у  меня  вот-
вот  недостанет  сил  сдерживать  себя,  и  я  брошусь  целовать  эти
пальцы,  зароюсь  лицом  в  ее  ладони  и  стану  бормотать  какие-
то  бессвязные  глупости  про  то,  как  я  люблю  ее,  и  как  все  это,
наверное,  ужасно,  непорядочно,  невозможно,  и  как  я  все  по¬
нимаю  и  ничего  не  могу  с  собой  поделать!..
 Но  каждое  утро  нового  дня  я  выхожу  от  нее,  не  сказав  ни
слова.  Я  здоров,  я  могу  «выполнять  рейс».  По  состоянию  здо¬
ровья  я  допущен  к  полету.  И  я  улетаю  —  совершенно  боль¬
ной,  опустошенный  этим  пятиминутным  обязательным  свида¬
нием,  на  которое  имеют  право  все,  кому  нужно  сегодня  под¬
няться  в  воздух.
 Потом,  когда  я  уже  наберу  высоту  и  лягу  на  курс,  я  по¬
немногу  прихожу  в  себя,  и  в  голове  у  меня  начинают  ме¬
таться  какие-то  нежные,  фантастические  видения.  Я  вижу  ее
рядом  с  собой,  чувствую  запах  ее  волос,  тепло  ее  рук...  Я  слы¬
шу  ее  голос...
 Ночами  я  долго  не  могу  заснуть.  Я  начинаю  сравнивать
себя  с  ее  мужем,  пытаюсь  отыскать  в  себе  хоть  что-нибудь,
что  меня  могло  бы  выгодно  отличить  от  него.  Чтобы  как-ни¬
будь  ощутить  несправедливость  того,  что  она  не  со  мной,  а
с  ним.  И  к  чести  своей,  я  не  нахожу  для  нее  причин  разлю¬
бить  его  и  уйти  ко  мне.
 А  утром  я  снова  прохожу  предполетный  осмотр.  И  снова
ее  пальцы  лежат  на  моем  запястье,  и  губы  ее  беззвучно  отсчи¬
тывают  мой  пульс...
 Так  что  бы  вы  сделали  на  моем1  месте,  Дима?..
 САХНО
 Запала  мне  мысль  в  голову  —  попросить  второго  пилота.
Не  вставать  посреди  собрания,  не  митинговать,  не  стучать  се¬
47

бя  кулаком  в  грудь,  как  советовала  Надежда,  дескать,  «изви¬
ните  меня,  товарищи,  мне  летать  одному  невмоготу»,  а  просто
попросить  второго  пилота.  Так  сказать,  законно  укомплектовать
экипаж  самолета.  И  выглядеть  это  будет  вполне  пристойно
и  даже  благородно:  старый  летчик  берет  к  себе  в  экипаж
какого-нибудь  молодого  чижика,  чтобы  научить  его  уму-ра¬
зуму...
 Другое  дело,  что  этот  старый  хватается  за  чижика,  как  уто¬
пающий  за  соломинку,  но  об  этом  знать  никому  не  положено.
 Прилетел  я  с  пассажирами,  зарулил  на  стоянку  и  выклю¬
чил  двигатель.  Прошел  через  салон,  открыл  дверь  и  спрыгнул
на  землю.  А  за  мной  пассажиры  —  жители  маленьких  райо¬
нов,  командированные  на  маленькие  расстояния.  Я  их  многих
знаю.  Некоторые  со  мной  часто  летают.  Шутка  ли,  который
год  на  одном  месте...
 Подошел  ко  мне  Климов  —  наш  техник.  Знающий  паренек,
грамотный.
 —  Ну  как?  —  спрашивает.
 —  Порядок,  —  говорю.  —  Скажи,  пусть  заменят  ларинги.
Меня  ни  черта  не  слышно.  Не  контачит  где-то,  что  ли?..
 И  смотрю,  неподалеку  медленно  так  катится  бензозаправ¬
щик.  На  подножке  стоит  Димка  Соломенцев  и  рукой  показы¬
вает  водителю  направление.  Климов  тоже  увидел  Димку  и
заржал.  Заржал  так  весело  и  на  меня  посмотрел.  Ожидал,  что
я  посмеюсь  вместе  с  ним.  А  я  вообще  не  люблю,  когда  над  че¬
ловеком  смеются.  И  вообще  я  к  веселью  был  не  расположен.
И  над  Димкой  Соломенцевым  веселиться  вместе  с  Климовым
не  собирался.  Какой  бы  этот  Соломенцев  ни  был,  мы  с  ним  из
одной  стаи.  И  каждому  позволять  смеяться  над  ним  я  не  имею
права.
 —  Ты  меня  насчет  ларингов  понял?  —  спрашиваю  я  Кли¬
мова.
 У  того  смех  сразу  в  кашель  перешел.
 —  Понял,  понял,  Сергей  Николаевич.  Ларинги  сейчас  за¬
меним...
 Смотрю,  Селезнев  идет  к  своей  машине.  А  за  ним  девица
из  отдела  перевозок.  Жарко,  на  девице  этой  платьишко  коро¬
тенькое,  руки  голые.  А  на  голой  руке  повязка  дежурного  по
посадке.
 Поздоровались  мы  с  командиром.
 —  Машина  готова?  —  спрашивает  Селезнев  у  Климова.
 —  Готова,  Василий  Григорьевич,  готова,  —  отвечает  Климов.
 —  Что-нибудь  с  движком  делали?
 —  Все,  что  нужно,  делали.
 48

— 	Что-то  у  меня  двигун  потряхивал  при  изменении  режи¬
мов,  —  пожаловался  мне  Селезнев.
 Климов  зашел  за  спину  Селезнева  и  так  головой  покачал:
дескать,  «ни  у  кого  не  потряхивал,  а  у  него  потряхивал...».
II  это  мне  тоже  не  понравилось.
 — 	Как  дела,  Сергей  Николаевич?  —  спрашивает  у  меня  Се¬
лезнев.
 — 	Нормально.
 — 	Как  загрузка?
 — 	Полностью.
 — 	Катя  говорила,  что  у  вас  давление  будто  подскочило?
 — 	А  черт  его  знает,  чего  оно  скачет!..  —  И  так  мне  вдруг
паршиво  стало.
 Селезнев  щелкнул  себя  по  воротнику,  подмигнул  и  вопроси¬
тельно  посмотрел  на  меня.
 — 	Да  нет,  —  говорю.  —  Я  уж  давненько  не  принимал.
Не  должно  быть.
 А  он  пододвинулся  ко  мне  и  так  негромко  говорит:
 — 	Мне  Катюшка  рассказывала,  что  за  границей  делают  та¬
кие  браслетки  с  каким-то  магнитом.  Рублей  семьдесят  пять
стоят  на  наши  деньги.  Очень  помогают...
 Я  себя  тоже  по  воротнику  щелкнул  и  спрашиваю:
 — 	От  этого,  что  ли?
 Селезнев  рассмеялся  и  говорит:
 — 	Да  нет,  что  вы!..  От  давления...
 — 	А-а...  —  Я  даже  рукой  махнул.
 Помолчали,  посмотрели,  как  девчонка  пассажиров  в  само¬
лет  подсаживает,  Селезнев  мне  и  говорит:
 — 	Что  делать,  а,  Сергей  Николаевич?  Зарез!  Как  поставили
экипажи  в  совхозы  на  «химию»,  так  и  началась  свистопляска!
По  существу,  на  перевозках  только  вы,  Азанчеев  и  я...  Не  дай
бог,  срочное  санзадание  —  лететь  некому.  Снимай  рейсовую
машину...
 — 	Это  точно,  Василий  Григорьевич,  —  говорю.  —  Нам  и  вто¬
рых  пилотов  бы  не  грех  подкинуть.
 — 	Конечно,  —  согласился  Селезнев.  —  Все  эти  наши  с  вами
допуски,  все  эти  разрешения  летать  без  вторых  тоже  имеют
свою  плохую  сторону.  Каждый  вечер  как  лимон  выжатый...
 — 	Тем  более,  —  говорю,  —  что  некоторые  летчики  у  нас
бочки  на  ГСМ  кантуют  и  на  бензозаправщиках  по  аэродрому
раскатывают.
 Селезнев  даже  скривился:
 —  Вы  мне  только  о  Соломенцеве  не  напоминайте!  Он  нам  и
так  все  показатели  портит...
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	49

Эх,  думаю,  была  не  была!  Чувствую  сам,  что  не  дело  зате¬
ваю  —  видимость  одна,  а  сущность  другая.  Плохим  стариком
умру.
 — 	Василий  Григорьевич,  —  говорю  я  Селезневу.  —  Отдай¬
те  мне  его  вторым  пилотом.
 — 	Вам  что,  жизнь  спокойная  надоела,  Сергей  Николаевич?
 Но  мне  уже  вожжа  под  хвост  попала:
 — 	Отдайте,  Василий  Григорьевич...  Я  с  ним  на  «химию»
уйду.  Вам  же  все  равно  экипаж  Алфимова  менять  нужно...
 — 	На  педагогику  потянуло?  —  прищурился  Селезнев.
 И  тут  мне  так  противно  все  это  стало!  Чего,  думаю,  шуст¬
рить  в  моем  возрасте?
 — 	Нет,  командир,  —  сказал  я  ему.  —  Плевал  я  на  педа¬
гогику.  Просто  чувствую,  что  приближается  мой  КПМ  —
конечный  пункт  маршрута...  Ты  уж  прости  меня  за  такую  на¬
учную  фантастику...
 НАДЕЖДА  ВАСИЛЬЕВНА
 — 	Ты  сошел  с  ума!  —  сказала  я  ему.  —  Какая  «химия»?
Какой  колхоз?!
 — 	Ты  не  помнишь,  где  мои  старые  сандалии?
 — 	Куда  тебя  черт  несет?
 — 	Где  мои  старые  сандалии?
 — 	Вспомни,  что  говорил  доктор  Левин:  «Редкие  спокойные
рейсы...»  —  а  не  пятьдесят  взлетов  и  посадок  каждый  день,
дурак  ты  старый!..
 Я  опустилась  на  колени  и  стала  шарить  в  темном  низу
стенного  шкафа,  разгребая  забытую  обувь.
 — 	Я  тебя  спрашиваю,  где  мои  старые  сандалии?!  —  рявк¬
нул  он  и  стукнул  кулаком  по  столу.
 Наконец  под  унтами  я  нащупала  его  сандалии.  Но  поднять¬
ся  сил  уже  не  было.  Я  вытащила  это  старье,  уселась  на  пол
и  заплакала.
 Он  поднял  меня  на  руки,  прижал  к  себе  и  чмокнул  куда-то
в  макушку.
 —  Ты  не  помнишь,  где  мои  старые  сандалии?  —  тихо  и
виновато  спросил  он.
 Я  плакала  и  поэтому  не  могла  ответить.  Но  я  подняла
руку  и  показала  ему  его  старые,  стоптанные  дурацкие  сан¬
далии.
 —  Ну  прекрасные  же  сандалии!  —  закричал  он.  —  Я  же
в  них  там  на  танцы  ходить  буду!
 50

И  он  своим  жутким  голосом,  отвратительно  фальшивя,  за¬
пел:  «С  берез,  неслышен,  невесом,  слетает  желтый  лист...»  —  и,
держа  меня  на  руках,  закружился  в  вальсе...
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 Знаете  ли  вы,  что  такое  «авиахимработы»?
 Нет,  вы  не  знаете,  что  такое  «авиахимработы»!
 Всего  пять  метров  от  земли...
 Ревет  двигатель...
 Мчится  «АН-2»  над  коротеньким  полем...
 Летит  за  ним  белая  оседающая  полоса...
 Кончилось  поле.  Резкий  набор  высоты,  разворот  и  снова
снижение  до  пяти  метров.
 И  снова  бреющим,  бреющим!..
 Это,  наверное,  как  бой,  как  атака...  Наверное^  так  же  шли
штурмовики  бреющим,  так  же  ревели  двигатели.  И  пулеметов
тоже  не  было  слышно.  Потому  что  в  пяти  метрах  от  земли
двигатели  ревут,  вбирая  в  себя  все  остальные  звуки...
 Это  как  бой,  как  атака.
 И  лицо  у  Сахно,  наверное,  такое  же,  как  тогда.  Пять  мет¬
ров  высоты,  зажат  штурвал,  глаза  ввалились.  Мокрое,  иска¬
женное  напряжением  лицо.
 —  Пуск!..
 Я  рванул  рукоятку,  словно  бомбы  сбросил...  Хотел  повер¬
нуться,  посмотреть,  как  ложится  полоса...
 —  Не  оглядывайся!..
 И  снова  в  четыре  глаза  на  горизонт.
 Кончилось  поле.
 — 	Держи!
 Я  взял  управление.  Сахно  снял  руки  со  штурвала.
 — 	Пошел  наверх!  Пятьдесят  метров.  Начинай  разворот!
 Закладываю  крен.  Кажется,  чуть  резче,  чем  нужно...
 —  Ты  мне  свою  технику  не  показывай!  —  орет  Сахно.  —
Убери  до  тридцати  градусов!..  Вот  так!  Хорош...
 Я  заканчиваю  разворот.
 — 	Пошел  вниз!  И  внимательно...
 И  опять  идем  бреющим.
 Высота  —  пять  метров.  Только  пять  метров.
 —  Пуск!
 И  белый  шлейф  вырывается  из-под  самолета...
 —  Хорош!..
 51

А  потом  мы  лежим  на  земле,  подстелив  под  себя  моторный
чехол.  Сахно  —  на  спине,  я  на  животе.  Грязные,  измученные...
 Сергей  Николаевич  курит,  а  я,  мусоля  химический  каран¬
даш,  заполняю  журнал  и  считаю,  считаю,  считаю...  Все  считаю:
гектары,  бензин,  масло,  часы,  минуты,  взлеты,  посадки...
 — 	Девятнадцатый  взлет  сейчас  будет,  —  говорю  я  Сахно.
 Сахно  открывает  глаза,  обстоятельно  заплевывает  сигаре¬
ту  и,  глядя  куда-то  в  сторону  (вот  ведь  сволочной  старик!),
лениво  отвечает:
 — 	Рекомендую  говорить  о  прошедшем:  «сделали  восемна¬
дцать  посадок».  А  будет  ли  у  нас  девятнадцатый  взлет  —  еще
неизвестно.
 — 	Ав  черных  кошек  вы  случайно  не  верите?
 — 	Верю.  Сколько  там  по  гектарам?
 — 	Сорок  восемь...  Вы  только  из  себя  благодетеля  не
стройте.
 Тогда  ему  было  столько,  сколько  мне  сейчас...
 Дело  не  в  орденах.  Не  в  том,  что  они  у  него  есть,  а  у  меня
их  нету.  Дело  в  том,  что  они  знают  что-то  такое,  что  нам  не¬
ведомо.  Это  все  очень  сложно,  и  я  не  всегда  это  могу  толково
объяснить,  но  сейчас  я  попробую.
 Я,  например,  не  знаю,  как  я  вел  бы  себя  в  бою,  в  атаке,
в  зенитном  огне...  А  они  знают.  У  них  уже  все  это  было...
То  есть,  другими  словами,  они  знают  себя.  Они  уже  себя  про¬
верили.  И  вот  это  их  «знание»  в  какой-то  момент  перекрывает
все,  что  знаем  мы.  Я,  например,  от  этого  нахожусь  в  состоя¬
нии  постоянной  подавленности...
 И  опять  мы  идем  бреющим...
 И  снова  ложится  за  нами  белая  полоса  распыленной
эмульсии.
 Что  это  там  впереди?  «Фокке-вульф»?..  «Мессершмитт»?  До¬
гнать.  Догнать!..  Врезаться  с  набором  высоты  вон  в  то  облач¬
ко  и  вывалиться  из  него  прямо  в  хвост  этой  сволочи!  И  бить
в  него  пулеметами!..  Ах,  вас  несколько?!  Ну  что  ж...  Я  вам  сей¬
час  такой  хоровод  устрою!..  И  я  жму  на  гашетку...
 — 	Ты  что,  сдурел?..  Сигнальщика  не  видишь?
 Какого  еще  сигнальщика?!  Все  в  порядке,  командир!  Ата¬
куй!  Я  прикрою  тебя!..
 — 	Ты  что,  мать  твою  в  душу!..  Ты  куда  удобрения  сбросил,
ас  хренов?!
 Ну  подумаешь,  один  заход  промазали..  Там,  кажется,  ни¬
какого  сигнальщика  и  не  было.  Крику-то,  крику...
 62

В  конце  концов  это  свинство!  Им,  видите  ли,  тяжело  и  жар¬
ко,  а  нам,  как  говорит  Леха,  тут  медом  намазано,  что  ли?  Это
я  про  девок-загрузчиц...  Ходят,  бродят  как  сонные  мухи!..  То
у  них  помпа  не  заводится,  то  насос  не  качает,  то  еще  что-ни¬
будь...  Прямо  саботаж  какой-то!  А  мы  лишнее  время  на  земле
торчим.  Они  свои  физиономии  замотали  марлей  и  ползают,  как
гусеницы...  Хоть  бы  на  копейку  энтузиазма!
 А  тут  еще  мой  хрыч  старый  орет  так,  что  его,  наверное,
в  Верещагине  слышно:
 — 	Соломенцев!  Ну-ка  мотай  с  подветренной  стороны!  Уже
надышался  этой  дрянью...
 Это  он  услышал,  как  я  закашлялся.  Это  он  так  заботу  про¬
являет  —  няня  Арина  Родионовна...
 Кашель  меня  сегодня  действительно  измучил.
 — 	Чего  вы  тянете  резину?!  —  кричу  я  этим  девчонкам.  —
Чего  резину  тянете?..
 — 	А  мы  тебе  не  студенты,  чтобы  скорость  показывать!  —
отвечает  мне  одна  со  стремянки.  —  Это  тут  студенты  приез¬
жают  рекорды  ставить,  а  мы  здешние  —  нам  торопиться  не¬
куда!..
 — 	Ну  лахудры!  —  я  даже  задохнулся  от  возмущения.
 — 	Я  вот  тебе  между  глаз  ведром  засвечу,  ты  это  слово  на
всю  жизнь  забудешь,  —  пообещала  мне  здоровенная  деваха
в  казацких  шароварах.
 Я  на  всякий  случай  принял  в  сторонку  и  кричу  им:
 — 	Разве  с  вами  как  с  людьми  разговаривать  можно?
 И  тут  они  все  как  развопились!
 — 	Прилетит  на  десять  дней  и  командует!
 — 	Ничего,  пущай  только  на  танцы  придет!..
 — 	Нужны  мне  ваши  танцы!  —  крикнул  я.
 — 	Приходи,  приходи,  Димочка!  Мы  тебе  Лушку-кривую
подберем...
 — 	А  что  она  ножку  волокет,  так  это  в  танце  даже  кра-
сивше!
 — 	Ей  только  на  майские  пятьдесят  третий  годок  стукнул,  —
захохотала  здоровенная  деваха.  —  Но  ты  не  боись!  В  ней
страсти  знаешь  как  бурлят!  Спроси  деда  Матвея  —  он  к  ней
прошлый  год  сватался!..
 А  тут  еще  Сахно  орет  как  сумасшедший:
 — 	Соломенцев!  Кончай  базар!
 Да  провалитесь  вы  все!..  Что  мне,  больше  всех  нужно?  За¬
гружайте  аэроплан  химикатами  хоть  до  вечера.  Имел  я  в  виду
все  ваши  урожаи!  Я  вообще  почти  ничего  с  хлебом  не  ем...
Так  что  чихал  я  на  вас  с  высоты  птичьего  полета...  Спокой¬
53

ствие,  пренебрежение  и  полное  равнодушие  отныне  будут  моим
оружием.
 Но  все  это,  наверное,  только  с  завтрашнего  дня,  потому
что  сейчас  я  не  выдерживаю  и  ору  не  хуже,  чем  Сахно:
 —  Долго  вы  еще  возиться  будете?!
 И  снова  мы  несемся  над  землей,  и  солнце  висит  у  нас  на
хвосте,  а  перед  нами  мчится  наша  тень.
 Я  закончил  разворот,  вышел  на  прямую  и  покосился  на
Сахно.
 — 	Подходяще,  —  сказал  Сахно.
 — 	Я  вчера  больше  устал...
 — 	Помалкивай.
 ...Когда  я  узнал,  что  Сахно  выпросил  у  Селезнева  разре¬
шение  взять  меня  вторым  пилотом,  я  поначалу  обрадовался.
Огорчение  по  поводу  того,  что  из  командира  «ЯК-12»  я  станов¬
люсь  вторым  пилотом  на  «АН-2»,  было  минутным.  Логическая
закономерность  служебного  роста  летчика  гражданской  авиа¬
ции  предполагает  именно  такой  путь:  командир  «ЯКа»  стано¬
вится  вторым  на  «Антоне»...  Затем  после  энного  количества
затраченных  сил  и  времени  его  назначают  командиром  «АНа».
Летает  он  себе,  летает  и,  наконец,  после  всяких  переучиваний
получает  назначение  на  «ИЛ-14»  вторым  пилотом,  опять  ле¬
тает.  Летает,  летает  и  с  божьей  помощью  становится  коман¬
диром  «ИЛа».  Сколько  времени  он  будет  утюжить  небо  коман¬
диром  четырнадцатого  —  никому  не  известно.  Может,  так  и
помрет  в  этой  должности.  Это  реакция  почти  неуправляемая.
Но...  Но  особо  способные,  особо  талантливые  летчики  в  какой-
то  прелестный  момент  получают  направление  в  учебный  отряд
и  уезжают  в  новую  жизнь.  Окончив  обучение  в  отряде,  они
начинают  летать  вторыми  пилотами  на  «ИЛ-18»,  на  «ТУ-104»,
на  «АН-10»...  Ну  а  потом,  вы  уже,  наверное,  догадались,  что
согласно  заданной  схеме  этот  летчик  должен  будет  стать  коман¬
диром  одной  из  трех  вышеназванных  машин.  Отклонения  от
нормы  допускаются  только  в  сторону  абсолютного  счастья  —
могут  назначить  на  «ИЛ-62»!..  А  там:  «Уважаемые  товарищи
пассажиры!  Экипаж  нашего  корабля  приветствует  вас  на  сво¬
ем  борту.  Мы  выполняем  рейс  Москва  —  Сан-Франциско  на
высоте...»  Ну  и  так  далее.  Преимущества  такого  существования
перед  тем,  что  я  делаю  сейчас,  более  чем  очевидны.
 Вот  почему  я  обрадовался,  когда  Сахно  взял  меня  к  себе.
Все-таки  я  поставил  ногу  на  первую  ступеньку  этой  служеб¬
ной  авиалестницы  и  снова  начал  летать.
 54

Но  подошел  ко  мне  наш  техник  Котька  Климов,  отвел  меня
в  сторонку,  поздравил  с  возвращением  в  лоно...  Сейчас  уже
не  помню,  в  лоно  чего.  Он  очень  смешно  как-то  сказал.  А  по¬
том  и  говорит:
 — 	Старик,  мне,  конечно,  все  это  до  лампочки,  но  у  меня
такое  впечатление,  что  Серега  (это  Сахно)  взял  тебя  во  спа¬
сение  себя.
 — 	Котя,  —  говорю  я  ему.  —  Ты  давай  прозой,  а  то  я  ни
черта  не  понял...
 — 	У  меня  такое  впечатление,  что  он  вылетал  свой  ресурс
и  ему  сейчас  необходим  конек-горбунок,  на  котором  он  будет
ездить.  Повторяю,  старик,  мне  это  все  до  лампочки,  в  конце
концов  это  намного  лучше,  чем  ишачить  на  ГСМ,  но  ты  все-
таки  присматривайся...
 Поначалу  я  даже  очень  присматривался.  А  потом  мне  это
надоело.  Мне  было  просто  некогда  присматриваться.  Для  того
чтобы  стать  вторым  пилотом  на  «АН-2»,  мне  по  всем  прави¬
лам  нужно  было  черт  знает  сколько  часов  отлетать  по  учеб¬
ной  программе.  А  мы  с  Сахно  сразу  на  «химию»  ушли.  И  по¬
лучилась  у  меня  этакая  колхозная  экстернатура.
 ...Техник  заправлял  нашего  «Антона»,  а  я  снова  лежал  на
животе  и  заполнял  журнал  хронометража  полетов.  Сергей  Ни¬
колаевич  пил  воду  из  котелка,  и  я  видел,  как  вода,  застревая
в  седой  щетине,  текла  по  его  подбородку,  по  шее  и  струйкой
убегала  под  воротник  рубахи.
 — 	Двадцать  шесть  посадок  сделали,  —  сказал  я  ему.
 Сахно  вытер  рот,  посмотрел  на  меня  сверху  и  протянул
котелок  с  водой:
 — 	Пить  будешь?
 — 	Ага,  —  сказал  я,  встал  на  колени  и  припал  к  котелку.
 И  у  меня  текла  вода  по  подбородку,  по  шее  и  за  воротник
старенькой,  пропотевшей  «бобочки»...
 Вечером,  отчужденные,  раздраженные  друг  другом,  мы  си¬
дели  по  разным  концам  длинного  крестьянского  стола  и  ужи¬
нали.
 Я  прихлебывал  молоко  и  читал  «Памятку  пилоту,  выпол¬
няющему  авиахимработы».  Время  от  времени  я  прикрывал
книжечку  ладонью  и  учил  наизусть:
 — 	Длина  разбега  увеличивается  —  при  взлете  с  мягкого
грунта  на  двадцать  пять  процентов;  с  песчаного  —  на  три¬
дцать  —  тридцать  пять  процентов...  При  повышении  темпера¬
туры  наружного  воздуха...
 55

А  Сахно  не  лез  кусок  в  горло.  Ему  жутко  хотелось  выпить.
Это  я  голову  даю  на  отсечение.  Он  еще  позавчера  купил
в  сельмаге  четвертинку  «Московской»  и  спрятал  ее  в  чемодан.
Он  все  ждал,  что  я  куда-нибудь  смотаюсь,  и  вот  тогда-то  он
и  тяпнет.  А  я  назло  ему  ни  шагу  из  дома.  Мы  когда  еще
только  прилетели  в  колхоз  и  нас  начали  расселять,  я  сразу
заявил,  что  буду  жить  с  техником  и  мотористом.  А  старик
сунул  мне  под  нос  огромный  кукиш  и  в  своей  обычной  хам¬
ской  манере  спросил:
 — 	А  это  ты  нюхал?
 И  поселил  меня  вместе  с  собой.  Дескать,  так  ему  будет
удобнее  наблюдать  за  морально-бытовой  стороной  моей  коман¬
дировочной  жизни.  И  вообще,  где  это  видано,  чтобы  командир
экипажа  и  второй  пилот,  «выполняющие  авиахимработы»,  жи¬
ли  бы  отдельно?  И  устроил  мне  буквально  интернат,  казарму
какую-то!
 А  тут  ему,  видите  ли,  выпить  захотелось,  и  при  мне  он  это¬
го  сделать  не  может.  Ах,  не  можешь?  Ну  и  сиди  сопи  в  две
дырки.  И  не  жди,  что  я  тебе  освобожу  площадку...
 — 	Длина  разбега  увеличивается  —  при  взлете  с  мягкого
грунта  на  двадцать  пять  процентов;  с  песчаного  —  на  три¬
дцать  —  тридцать  пять...  При  повышении  температуры  наруж¬
ного  воздуха...  —  бубнил  я,  а  сам  тихонько  на  него  поглядывал.
 Уж  так  мое  присутствие  смущало  его,  так  раздражало,  что
он  себе  места  не  находил.
 Наконец  Сахно  не  выдержал,  аккуратно  приготовил  себе  за¬
кусочку  и  пошел  в  свой  угол,  к  своей  койке.  Сел  на  корточки
спиной  ко  мне,  вытащил  из-под  койки  чемодан,  откинул
крышку  и,  порывшись  в  своих  вещицах,  вынул  маленькую
«Московской».
 Ага,  думаю,  лед  тронулся,  господа  присяжные  заседатели!
А  сам  делаю  вид,  что  меня  ничего  не  касается,  и  читаю:
 — 	...при  увеличении  полетного  веса  на  каждые  пятьсот  ки¬
лограммов  —  тридцать  процентов...
 Тут  старик  зло  сплюнул,  посмотрел  на  меня  и,  не  скрыва¬
ясь»  запихал  четвертинку  обратно,  встал  и  ногой  толкнул  че¬
модан  под  койку.
 — 	Не  на  тридцать,  а  на  тринадцать  процентов,  —  презри¬
тельно  выдавил  он  из  себя.  —  Ты  хоть  прочитать-то  грамотно
можешь?
 Я  заглянул  в  «Памятку»  и,  делая  вид,  что  ничего  не  про¬
изошло,  согласился  с  ним:
 — 	Точно,  на  тринадцать...
 56

Сахно  плюхнулся  за  стол,  взял  газету  и  с  отвращением  стал
жевать  свою  «закусочку»,  запивая  ее  молоком.  Причем  рожа
у  него  была  такая,  будто  он  запивал  не  молоком,  а  расплав¬
ленным  оловом.
 — 	На  тринадцать  процентов,  на  тринадцать  процентов....  Мы
коней  собирали  в  поход!..  —  запел  я.
 Старик  оторвался  от  газеты  и,  решив,  очевидно,  меня  доко¬
нать,  спросил:
 — 	А  когда  сокращается  длина  разбега?
 И  тут  я  вспомнил,  что  у  меня  кончилась  зубная  паста.  И  во¬
обще  нужно  было  бы  завтра  кое-что  купить  по  мелочи.  Я  его
и  спросил:
 — 	Сергей  Николаевич,  вы  мне  пятерочку  до  зарплаты  не
подкинете?
 Я  думал,  Сергея  Николаевича  кондрашка  от  злости  хватит!
Он  еле  дух  перевел,  но  сдержался  и  мрачно  повторил:
 — 	Я  тебя  спрашиваю,  когда  сокращается  длина  разбега?
 Вот  тут-то  я  ему  и  устроил  маленький  цирк.  Я  спокойнень¬
ко  встал  из-за  стола,  потянулся  и  с  шумом  захлопнул  ин¬
струкцию.
 — 	Господи!  —  сказал  я  как  можно  жалобнее.  —  Вам  бы
только  придраться  к  бедному  мальчонке!..  Обижать  сиротку  —
последнее  дело...  При  встречном  ветре  десять  метров  в  секун¬
ду  —  в  два  раза  и  при  использовании  закрылков,  отклоненных
на  двадцать  пять  градусов  при  номинальном  режиме  работы
двигателя,  на  двадцать,  двадцать  пять  процентов!..  Дайте  пя¬
терочку,  а?
 И  я  протянул  через  стол  руку.
 Сахно  сплюнул  и  полез  в  карман  брюк  за  кошельком.
 Рано  утром,  когда  все  вокруг  было  покрыто  сырым,  зябким
туманом,  мы  шли  к  самолету  по  каким-то  отвратительным  до¬
щечкам,  перекинутым  через  небольшое  болотце.  Дощечки  разъ¬
езжались  под  ногами,  и  приходилось  балансировать,  чтобы1  не
соскользнуть  в  гнусно  пахнущую  коричневую  жижу,  которая
хищно  чавкала  под  этими  мостками  после  каждого  нашего
шага.
 Сахно  шел  впереди,  я  сзади.  Меня  трясло  от  холода  и  без¬
умно  хотелось  спать.
 — 	Это  же  каторга...  Галеры...  —  сказал  я  в  спину  Сахно.  —
Каждый  день  в  четыре  утра...  Я,  например,  лично  спать  хочу!
Инквизиция  какая-то...
 — 	Составь  сводку  расхода  горючего,  —  не  оборачиваясь,
сказал  Сахно.
 И  тут  я  так  разозлился!
 57

— 	Можно  подумать,  что  зерновые  и  свекла  появились  вме¬
сте  с  изобретением  самолета,  —  раздраженно  сказал  я.  —  Как
будто  до  авиации  не  собирали  урожай...
 — 	Составь  сводку  расхода  горючего.
 — 	Слышал,  слышал...  Восемь  дней  —  триста  семьдесят  три
посадки!  Уму  непостижимо!..  Так  низвести  прекрасную  про¬
фессию!..  Так  отравить  романтику  ядохимикатами!..  Аэроплан,
гордое,  непокорное  творение,  гоняется  за  какой-то  вонючей
мошкой,  за  какими-то  жучками-паршивцами!..  Подождите,  по¬
дождите,  Сергей  Николаевич,  скоро  нас  на  борьбу  с  клопами
бросят...
 — 	Заткнись!  —  сказал  Сахно.
 Я  предусмотрительно  увеличил  между  нами  дистанцию  и
сказал:
 — 	Грубьян.
 Старик  остановился,  повернулся  ко  мне  и  вытаращил  глаза.
Я  тоже  остановился,  сохраняя  почтительное  расстояние.  Такой
тип  может  и  по  шее  дать.
 — 	Ну  и  нахал!..  —  удивленно  проговорил  он  и  даже  пока¬
чал  головой.  —  Ну  ты,  Димка,  нахал...
 Это  он  в  первый  раз  назвал  меня  «Димкой».
 — 	Какой  же  я  нахал,  Сергей  Николаевич?  —  как  можно
проникновеннее  сказал  я  и  подошел  к  нему  поближе.  —
Я  больное,  мятущееся  дитя  века  с  легкоранимой  душой...
 — 	Это  еще  что  за  гадость?  —  возмутился  Сахно.  —  Пре¬
крати  сейчас  же!..
 — 	Смотрите,  смотрите,  Сергей  Николаевич!..  —  быстро  ска¬
зал  я  и  показал  в  сторону  самолета.
 У  взлетной  площадки  маячила  в  тумане  нелепая  фигура
в  сапогах  и  брезентовом  дождевике  с  капюшоном.  За  спиной
у  фигуры  висела  берданка.
 — 	Я  же  говорил  вам,  что  ночь  еще  не  кончилась,  —  про¬
шептал  я.  —  Вот,  пожалуйста,  и  призраки  еще  не  разошлись...
 — 	Не  дури!  —  сказал  Сахно.
 — 	Ты  кто?  —  крикнул  я  фигуре.
 — 	Сторож,  —  ответила  фигура  тоненьким  голосом.
 — 	Ну-ка,  ну-ка...  —  оживился  я.  Мне  даже  спать  расхоте¬
лось.
 Я  подошел  поближе  и  заглянул  под  капюшон.  На  меня
смотрела  замерзшая  толстощекая  девчонка  лет  двадцати.
 — 	Здравствуйте,  —  робко  сказала  девчонка.
 — 	Здорово,  —  удивился  я.  —  А  где  же  тот  сторож?
 —  Приболел...
 — 	Значит,  ты  теперь  каждую  ночь  будешь  дежурить?
 58

—  А  то  как?
 —  Ну,  ну...  —  сказал  я  и  бодренько  двинулся  к  самолету.
 САХНО
 И  опять  взлет,  посадка,  взлет,  посадка...
 И  опять  жара,  руки  на  штурвале,  рубаха  от  соли  фанерой
шуршит  и  пить  хочется...  Все  время  пить  хочется...  В  горле
першит,  кашель  раздирает  легкие,  и  кажется  —  еще  одно  са¬
мое  маленькое  усилие  и  сердце  разлетится  вдребезги,  и  на
глаза  надвинется  спасительная  и  жуткая  темнота,  в  которой
не  будет  ничего  —  ни  жажды,  ни  кашля,  ни  жары,  ни  штур¬
вала...
 Это  хорошо,  что  рядом  со  мной  Димка.  Не  для  подстрахов¬
ки.  Нет.  Плевал  я  на  подстраховку!  Мне  всегда  нужен  был  та¬
кой  Димка.  Его  присутствие  не  дает  мне  возможности  сосре¬
доточить  внимание  на  самом  себе.  Это  прекрасно!  В  моем  воз¬
расте  это  прекрасно.  Он  начинает  болтать,  и  я  тут  же  пере¬
стаю  вслушиваться  в  неровный,  неверный  стук  своего  сердца...
Он  затевает  свару  с  девками-загрузчицами,  я  ору  на  него,  и
у  меня  тут  же  исчезает  головокружение...  Сосуды  от  злости  рас¬
ширяются,  что  ли?
 Причем,  вот  забавная  штука,  все  это  со  мной  происходит
только  на  земле.  В  воздухе  ничего  похожего.  В  воздухе  я  очень
занят.
 Хорошо,  что  именно  Димка  рядом  со  мной.  Что-то  в  нем
мне  начинает  нравиться.  Не  знаю,  как  пойдет  дальше,  но  мне
кажется,  что  он  будет  грамотным  летчиком.  Есть  в  нем  то,  что
и  не  назовешь  никак.
 Это,  видимо,  целый  комплекс  качеств,  которые  не  выраба¬
тываются  точным  соблюдением  инструкций  и  отличными  от¬
метками.  Это  заложено  в  руках  и  в  душе.  Это  уже  от  бога...
 А  тут  еще  дурацкий  случай  такой  произошел.  Он,  правда,
к  счастью,  об  этом  не  знает.
 Пару  дней  назад  я  себя  особенно  паршиво  чувствовал.  Дав¬
но  я  на  этой  каторжной  работе  не  был  и,  надо  прямо  ска¬
зать,  —  отвык.  Сделали  мы  сорок  семь  посадок  в  этот  день  и
еле  до  дома  доплелись.  Ну,  думаю,  помоюсь,  перекушу  и  спать,
спать,  спать...  Так  оно  и  получилось:  помылись,  перекусили  и
по  койкам.  Димка  через  секунду  разметался,  засопел,  и  будто
его  выключили.  А  я  лежу,  курю  одну  за  одной,  и  не  идет  ко
мне  сон  —  хоть  тресни.  Воспоминания  какие-то  все  лезут  в  го¬
лову  —  то  Надюшку  молоденькой  вижу,  то  будто  мертвый
59

Венька  Гуревич,  штурман  мой,  со  мной  разговаривает.  Нас
с  ним  в  сорок  третьем  сбили.  Мы  выпрыгнули.  Я  затянул,  а
он  сразу  парашют  открыл.  Его  и  расстреляли  в  воздухе.
Я  в  какое-то  болото  плюхнулся,  только  от  подвесной  системы
освободился,  а  через  несколько  секунд  и  Венька  опустился,
совсем  рядом.  Весь  в  клочья...  В  него  из  крупнокалиберного
разрывными  стреляли.
 Лежу,  курю,  а  передо  мной  все  мои  мертвые  товарищи  про¬
ходят.  И  будто  они  смеются,  говорят  о  чем-то,  а  о  чем,  никак
понять  не  могу...  И  будто  Надя  ко  мне  подходит,  а  в  руках
у  нее  ребеночек  маленький...  Что,  думаю,  за  ребеночек?!  У  нас
же  никогда  детей  не  было...  И  Надя  плачет,  плачет  и  все  мне
этого  ребеночка  протягивает...  Я  хочу  крикнуть  и  не  могу.
Горло  перехватило,  дышать  нечем...  Я  давай  воротник  гимна¬
стерки  расстегивать.  Пальцы  не  слушаются,  задыхаюсь...  Рва¬
нул  воротник  и...  проснулся.
 Сел  на  койке,  закурил  сигарету,  посмотрел  на  часы.  Чет¬
верть  первого.  Вставать  в  четыре.  Димка  совсем  раскрылся,
одеяло  на  полу.  Встал  я,  конечно,  накрыл.  Под  утро  у  нас  хо¬
лодно.  Проснется  —  зуб  на  зуб  не  попадет.
 Накрыл  я  его  одеялом  и  стою  над  этим  пацаном,  разгляды¬
ваю  его,  будто  первый  раз  вижу.  Лежит  он  свернувшись  кала¬
чиком,  сопит,  губами  чмокает,  и  физиономия  у  него,  несмотря
на  его  двадцать  один  год,  еще  очень  детская...  И  так  мне
Надюшку  мою  жалко  стало!..  Так  я  вдруг  себя  подлецом  почув¬
ствовал,  что  не  дал  ей  прожить  полную  бабскую  жизнь,  да
и  себя  обокрал  с  головы  до  ног.  Теперь  что  хочешь  можно
сказать  —  война  была,  то  да  се,  пятое,  десятое...  А  на  самом
деле  эгоизм  пополам  с  трусостью.  Господи,  думаю,  ведь  такой
же  мог  бы  быть!..  Рыжий!  У  нас  вполне  мог  быть  рыжий...
 И  чувствую  —  глаза  набрякли,  в  горле  комок,  и  я  вэт-зот
сейчас  в  раскрутку  пойду.  Тьфу,  черт!  Что,  думаю,  такое  со
мной?!  Натянул  скорей  штаны  тренировочные,  сунул  ноги
в  сандалии,  и  на  крыльцо.
 Посидел  с  полчасика,  отдышался,  пошел  в  хату.  Перевел  бу¬
дильник  с  четырех  часов  на  пять,  чтоб  пацан  поспал  подоль¬
ше,  и  сам  лег  спать.
 Вот  какая  сентиментальная  история!
 Возраст,  нервы...
 И  опять  взлет,  посадка,  взлет,  посадка...  И  опять  жара,  и
пить  хочется,  и  девки-загрузчицы  моему  рыжему  что-то  обид¬
ное  кричат...  А  он  сегодня  ходит,  нос  свой  облупленный  задрал
и  даже  в  их  сторону  не  смотрит.  Характер,  наверное,  выра¬
батывает...
 60

— 	Сергей  Николаевич,  вы  в  войну  на  чем  летали?
 — 	Эх,  Дима,  на  всем,  что  летало,  и  на  том,  что  летать  уже
не  могло...
 Где-то  далеко  шел  самолет.  Двигатель  был  еле  слышен.
 — 	Тсс...  Слышите,  Сергей  Николаевич?  Кто-то  к  нам  идет...
Только  не  разберу  на  чем.
 Я  прислушался:
 — 	«ЯК-двенадцатый»...
 Со  стороны  деревни,  отчаянно  пыля,  на  взлетную  площад¬
ку  примчался  ободранный  «газик».  Из  него  тяжело  вылез  пред¬
седатель  и  мрачно  протянул  мне  руку:
 — 	Здорово,  Серега!
 — 	Здорово,  да  не  очень,  —  сказал  я  ему.
 — 	Нет,  вы  посмотрите,  люди  добрые!  —  закричал  он.  —
Может,  еще  и  я  в  чем  виноват?!
 — 	А  кто  же?!
 — 	Он,  понимаете  ли,  пуляет  свою  хреновину  в  белый  свет,
как  в  копеечку,  а  я  за  это  тыщами  с  эскадрильей  расплачи¬
ваться  должен!  Я  тебя,  понимаешь,  не  за  тем  нанимал,  чтобы
ты  мне  удобрения  зазря  переводил!  Гастролер  чертов!..
 «Ах  ты,  куркуль  несчастный!  —  думаю  я.  —  Я  б  тебе  ска¬
зал,  если  б  не  люди!»
 — 	А  ты  сигнальщиков  на  северном  участке  выставил?
 — 	А  ты  что,  тут  первый  год  летаешь?  Ты  это  своему  телку
про  сигнальщиков  рассказывай,  а  мне  не  вкручивай!
 — 	Но,  но...  —  вдруг  сказал  Димка  и  пошел  на  председа¬
теля.
 Ну  я  его,  конечно,  в  сторонку  откинул  и  говорю:
 — 	Так  вот,  чтоб  сигнальщики  повсюду  стояли.
 — 	Ав  поле  у  меня  кто  работать  будет?
 — 	А  это  уж  твоя  забота.
 — 	Тебя  бы  на  мое  место...
 — 	Да  уж  сообразил  бы  как-нибудь.
 — 	Ну  Серега!..  Смотри,  накапаю  я  на  тебя  твоей  бабе!  Жут¬
кий  ты  человек...
 И  тут  как  раз  из-за  лесочка  «ЯК»  вывалился  и  на  посадку
стал  заходить.  Димка  так  в  него  глазами  и  впился.
 — 	Чего  у  вас  случилось?  —  спрашиваю  я  у  председате¬
ля.  —  Зачем  аэроплан  вызывали?
 — 	Да  вроде  аппендицит  у  счетовода.  Слева  внизу  не  дотро¬
нуться...
 .  —  А  может,  печень?  —  засомневался  я.  —  Часто  путают.
 — 	Да  что  ты,  Серега,  окстись!  Она  ж  не  потребляет.  Ты  же
знаешь...
 61

Без  сучка,  без  задоринки  сел  «ЯК».
 — 	Азанчеев...  —  сказал  я  Димке.  —  Почерк.
 — 	Пижон...  —  завистливо  пробормотал  Димка,  не  отрывая
глаз  от  «ЯКа».
 — 	Это  ты  пижон,  —  засмеялся  я.  —  Вот  погоди,  прилетит
медкомиссия  и  спишет  тебя  из  авиации  за  плохой  характер...
 — 	Если  бы  из  авиации  списывали  за  плохой  характер,  вас
бы  уже  давно  не  было,  —  ответил  этот  рыжий  и  побежал
к  «ЯКу».
 «Вот  мерзавец!»  —  подумал  я,  а  сам,  дурак,  чему-то  обра¬
довался...
 АЗАНЧЕЕВ
 — 	Виктор  Кириллович,  придется  сходить  вам  по  санзада-
пию,  —  жестко  сказал  Селезнев  и  замолчал,  глядя  мне  прямо
в  глаза.
 Прежде  чем  ответить  «слушаюсь»,  я  тоже  немного  помол¬
чал.  Он  ведь  ждал,  что  я  попробую  отказаться  и  он  сможет
одной-двумя  фразами  поставить  меня  на  место,  коротко  и  чет¬
ко  определив  соотношение  наших  должностей  в  эскадрилье.
Мне  показалось,  что  он  подготовил  себя  к  этому  еще  до  того,
как  я  зашел  к  рему  в  кабинет.
 — 	Слушаюсь,  —  ответил  я  и,  стараясь  снять  напряжение,
добавил  совсем  «по-штатски»:  —  С  удовольствием.
 Селезнев  отвел  глаза  в  сторону,  свободно  присел  на  край
стола  и  сказал  совершенно  другим  голосом:
 — 	Распорядитесь,  пожалуйста,  чтобы  вам  подготовили  «ЯК»...
Проверьте,  есть  ли  там  носилки,  и...  Ну  в  общем,  вы  сами,  на¬
деюсь,  знаете  все,  что  нужно.  Доктор  ждет  в  штурманской.
 — 	Куда  идти?
 — 	А,  да!..  —  легко  рассмеялся  Селезнев.  —  В  Журавлевку.
Кланяйтесь  Сахно  и  поглядите,  что  там  делает  этот  наш  Со¬
ломенцев.
 — 	Слушаюсь,  —  ответил  я,  посмотрел  на  часы  и  сказал:  —
Василий  Григорьевич,  по  всей  вероятности,  я  не  успею  вер¬
нуться  по  «светлому  времени».  Как  быть?
 — 	Ничего  страшного,  —  ответил  Селезнев.  —  Если  больного
не  нужно  будет  везти  сюда,  к  нам,  то  заночуйте.  Если  доктор
скажет,  что  необходимо  в  больницу,  взлетайте  когда  угодно.
А  зря  навлекать  на  себя  гнев  господний  не  стоит...  Меня  са¬
мого  тошнит  от  этого  ограничения.
 ...Я  летел  на  бывшем  Димкином  «ЯКе»,  рядом  со  мной  дре¬
62

мал  пожилой  врач  нашей  Верещагинской  больницы  —  милый
болтливый  мужик,  которого  сейчас  слегка  укачало,  и  он,
к  счастью,  молчал  и  клевал  носом.  Изредка  он  открывал  глаза,
виновато  улыбался  мне  и  тут  же  снова  впадал  в  сонную  одурь.
И  только  в  одно  из  своих  пробуждений  он,  словно  извиняясь,
сказал  мне  слабым  голосом:
 — 	Я  сегодня  после  ночного  дежурства...  Голова  как  котел.
 Я  летел  и  думал,  что  по  всем  канонам  классического  тре¬
угольника  я  должен  был  бы  ненавидеть  Селезнева  или  хотя  бы
относиться  к  нему  с  неприязнью.  Но  вопреки  классицизму  он
нравился  мне  почти  во  всем.  «Почти»  —  потому  что  мне  не
совсем  симпатична  способность  человека  сохранять  со  всеми
добрососедские  отношения.  Может  быть,  я  в  этом  ошибаюсь,
может  быть,  эта  способность  —  один  из  компонентов  профессии
руководителя.  Не  знаю,  не  знаю...
 А  какого  черта  я  вообще  начал  об  этом?..  «Каноны  класси¬
ческого  треугольника»!  Какого  «треугольника»?!  Да  нет  ведь
никакого  «треугольника»!  Ни  классического,  никакого!..  И  бла-
городненько  рассуждать  о  своем  прекраснодушном  отношении
к  мужу  женщины,  которую  я  люблю,  я  не  имею  никакого  пра¬
ва!  Это  я  ее  люблю,  и  только!  Так  что  из  этого  мифического
треугольника  существует  только  один  полутемный  угол...
И  больше  ничего  нет.  Ничего...
 — 	Что  вы  сказали?  —  Доктор  открыл  глаза  и  жалобно  улыб¬
нулся.  —  Я  слегка  задремал  и,  простите,  не  расслышал...
 — 	Спите,  спите,  доктор,  —  сказал  я  ему.  —  Это  я  с  Зем¬
лей  говорю...
 Мы  сели  на  Журавлевскую  площадку  как  раз  в  то  время,
когда  самолет  Сахно  и  Соломенцева  стоял  на  земле  под  за¬
правкой.
 Я  помог  доктору  вылезти  из  самолета  и  посадил  его  в  «га¬
зик».
 — 	Вы  пришлите  кого-нибудь,  —  сказал  я  доктору  на  про¬
щанье.  —  Чтобы  я  знал  точно:  возвращаемся  мы  сегодня  в  Ве¬
рещагин©  или  нет.
 — 	Хорошо,  хорошо,  обязательно...  —  быстро  проговорил
доктор,  и  я  понял,  что  он  уже  меня  почти  не  слышит.  —  Ну
поехали  же!..  —  раздраженно  сказал  доктор  водителю  «газика»,
а  мне  наскоро  улыбнулся  и  нелепо  помахал  рукой.
 «Газик»  рванулся  и  почти  мгновенно  растворился  в  облаке
пыли,  а  потом  появился  черно-рыжий  Димка  Соломенцев.
 Рыжие  люди  почти  всегда  загорают  красноватым:,  слегка
болезненным  загаром.  Этот  рыжий  умудрился  за  полторы  не-
 63

дели  загореть,  как  черноморский  брюнет.  Его  физиономия  све¬
тилась  гордостью  и  превосходством  мастерового  перед  пред¬
ставителем  умственного  труда.
 — 	Ну  как  жизнь  крестьянская,  Дима?  —  спросил  я.  —  Мы
и  сеем,  мы  и  пашем,  мы  и  строим  мироподъем?..
 — 	Вы  что,  хотите,  чтобы  я  вам  таким  же  бодреньким  голо¬
сом  весело  и  остроумно  ответил?  —  медленно  спросил  он.
 — 	Да  нет...  Зачем  же.  Ну  хоть  с  Сергеем  Николаевичем
столковались?
 Димка  очень  выразительно  посмотрел  на  меня,  и  во  взгляде
его  было:  «Вы  что,  с  ума  сошли?  Как  можно  с  ним  столко¬
ваться?!»
 — 	Понятно,  —  сказал  я.
 — 	Но  я  терплю,  терплю...  «Я  ассенизатор  и  водовоз,  рево¬
люцией  мобилизованный  и  призванный...»
 — 	Соломенцев,  черт  бы  тебя  побрал!!!  —  где-то  закричал
Сахно.  —  Я  за  тебя,  что  ли,  буду  загрузку  контролировать!  Где
ты  болтаешься?!
 Я  засмеялся.  Димка  тоже.  От  его  высокомерия  не  осталось
и  следа.
 — 	Терплю,  —  покорно  развел  руками  он  и  побежал  к  сво¬
ему  самолету.
 А  потом  мы  сидели  с  Сергеем  Николаевичем  Сахно  под
плоскостью  моего  «ЯКа»,  и  я  с  грустью  вглядывался  в  его
усталое  лицо  с  провалившимися  глазами  и  запекшимся  ртом.
 Около  «АН-2»  колбасился  Димка.  Покрикивал  на  загруз-
чиц,  что-то  записывал  со  слов  техника...
 — 	Пацан  вошел  в  норму?  —  спросил  я,  поглядывая  в  Дим¬
кину  сторону.
 —  Вроде  бы...
 — 	Устали,  Сергей  Николаевич?
 — 	Устал,  Витя.
 — 	Долго  еще  здесь  будете?
 — 	Дня  через  три  вернемся  в  эскадрилью.
 — 	Скоро  к  нам  медицинская  комиссия  прибудет,  —  осто¬
рожно  сказал  я.
 — 	Жду...  —  глухо  ответил  Сахно.  —  Как  там  Селезнев?
 —  Как  всегда,  все  в  порядке.  Вам  кланяется.
 — 	Спасибо.  А  Катерина  Михайловна?
 Я  не  ответил,  только  пожал  плечами.  Мне  вдруг  показа¬
лось,  что  Сахно  не  просто  так  спросил  меня  о  Катерине  Ми¬
хайловне.
 — 	Ах  ты,  Витя,  Витя...  —  с  какой-то  горькой  теплотой  про¬
говорил  Сахно.  —  Хороший  ты  человек,  Витя.  Семью  тебе  нуж-
 64

но.  Детей,  жену...  Свою  жену  и  своих  детей.  И  чтобы  они
в  тебе  очень  нуждались.  Вот  славно  было  бы!..
 Я  настороженно  посмотрел  на  Сахно.  Ах,  не  так  уж  просто
он  спросил  меня  о  Катерине  Михайловне...
 — 	Ладно  тебе,  —  сказал  Сахно.  —  Не  пугайся...
 Он  достал  смятую  пачку  «Шипки»  и  стал  выбирать  из  нее
порванные,  высыпавшиеся  сигареты.
 — 	Успеешь  взлететь  по  светлому  времени?  —  спросил  он,
не  глядя  на  меня.
 — 	Вряд  ли...  Наверное,  заночую.
 Так  оно  и  получилось.  Спустя  час  примчался  мальчишка  лет
семи  на  старом  огромном  и  лохматом  коне.  У  старика  коня
с  нижней  губы  свисала  седая  сосулистая  бородка,  и  этот  ма¬
ленький  подлец,  сидевший  на  его  широченной  продавленной
спине,  заставлял  коня  скакать  галопом.  Конь  тяжело  выбрасы¬
вал  толстые  подагрические  ноги  и  галопировал  со  скоростью
среднего  шага  обычной  лошади.
 Мальчишка  безошибочно  подскакал  ко  мне  и  крикнул:
 — 	Дяденька!  Дяденька  летчик!..  Дяденька  доктор  сказал,
что  они  остаются.  Чего  передать?
 — 	Передай,  что  я  просил  тебя  выпороть.  Чтобы  ты  пожилое
животное  не  мучил.
 Мальчишка  секунду  смотрел  на  меня,  потом  вдруг  накло¬
нился,  по-крестьянски  огладил  коня  и  лихо  ответил:
 — 	Ничего,  он  ишшо  всех  переживет!..
 И  ускакал.
 ...Ночью  я  лежал  в  своем  самолете  на  санитарных  носилках
и  дремал.
 За  тоненькой  самолетной  обшивкой  роились  какие-то  звуки:
тихое,  еле  слышное  щелканье  прерывалось  нахальным  стреко¬
том,  попискивала  полевка,  что-то  робко  высвистывал  суслик,
а  какой-то  жучище  настырно  стучался  в  иллюминатор  и  раз¬
драженно  жужжал,  жужжал,  жужжал...
 И  вдруг  пропало  все,  исчезли  все  звуки,  и  я  очнулся  от  вне¬
запно  наступившей  тишины.
 — 	И  вот  так  буквально  каждый  день...  Хочешь  не  хочешь,
а  лететь  надо...  —  услышал  я  чей-то  негромкий  голос.  —  Пого¬
ды  нет,  видимость  —  ноль,  и  ты  не  знаешь,  вернешься  ли
живым  из  этого  очередного,  обычного  для  тебя  рейса...
 Это  еще  что  за  страсти?!  Я  приподнялся  на  локте  и  посмот¬
рел  в  иллюминатор.
 Между  двумя  самолетами  на  пустых  деревянных  ящиках
сидели  прифранченный  Димка  Соломенцев  и  девчонка-сторо¬
жиха  в  брезентовом  дождевике.  Капюшон  дождевика  был  от-
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молоде/кь*,  т.  5
 65

кинут,  девчонка  завороженно  смотрела  на  Димку  и  нежно  гла¬
дила  приклад  берданки,  лежащей  у  нее  на  коленях...
 Оба  они  были  очень  красиво  освещены  луной,  сзади  них
черным  силуэтом  угадывался  «АН-2»,  и  я  подумал,  что  нико¬
гда  не  видел  ничего  более  театрального.  Границы  иллюминато¬
ра  точно  передавали  ощущение  квадрата  сцены,  а  висящие  по
бокам  шелковые  шторки  —  полную  иллюзию  раздвинутого  за¬
навеса.  Ну  и,  конечно,  текст!
 Я  откинулся  на  жесткую  клеенчатую  подушку  и  широко
открытыми  глазами  уставился  на  низенький  потолок  фюзе¬
ляжа.
 А  со  «сцены»  легко  и  свободно  лился  голос  Димки,  прони¬
кая  во  все  щели  моего  маленького  «ЯКа».
 — 	А  ты  когда-нибудь,  слышала,  как  стук  твоего  сердца  сли¬
вается  со  стуком  мотора,  несущего  тебя  вперед?!  А  ты  могла
бы  понять  ощущение  летчика»  когда  машина  и  он  сливаются
воедино?
 Вот  это  да!..  Ай  да  пьеса!  Ай  да  автор!  С  ума  сойти!..  Кра-
сота-то  какая  необычайная...  Не  устоять  ей,  пожалуй.  Не  усто¬
ять...
 — 	Ну  пусти,  Дим...  Ну  убери  руку...  —  услышал  я  сдавлен¬
ный  голос  девчонки.
 — 	Пожалуйста!..  —  великодушно  проговорил  Димка,  и  я
одобрительно  покачал  головой.
 — 	Конечно,  у  вас  работа  опасная...  —  тоненько  сказала  дев¬
чонка.  —  Вам  трудно,  рази  ж  мы  не  понимаем?
 Ах,  какая  милая  девчонка...  Мне  даже  захотелось  погладить
ее  по  голове.  Она  словно  извинялась  за  свою  неприступ¬
ность.
 — 	Нет,  не  понимаете!  —  воскликнул  этот  великий  тра¬
гик.  —  Самый  сложный  рейс  —  Соломенцев!  Самый  опасный
вылет  —  Соломенцев!..
 Я  испуганно  приподнял  голову.  Вот  ведь  ужас-то  какой!
 — 	Посадки  в  пургу,  полеты  в  грозовой  облачности,  спасе¬
ние  умирающих  —  все  Соломенцев,  Соломенцев,  Соломенцев!
Один  не  хочет,  другой  боится,  третий  не  может...  Кто  летит?
Соломенцев!
 Мне  показалось,  что  я  слышу  бурю  аплодисментов,  напрочь
заглушивших  прекрасную  сопроводительную  мелодию  орке¬
стра.  Пауза.  И  снова  зарыдали  скрипки!..
 — 	Соломенцев...  —  нежно  повторила  девчонка.  И  тут  же  роб¬
ко  попросила:  —  Ну  Дим...  Ну  убери  руку...  Ну  просят  же  как
человека...
 — 	Ну  ладно,  ладно...  —  согласился  Димка  хрипловатым  го-
66

лоеом.  —  Слушай,  а  чего  это  ты  —  молодая,  здоровая  —  ив
сторожихах?
 — 	А  тебе-то  что?  —  В  голосе  девчонки  послышались  непри¬
язненные  нотки.
 — 	Ну  так...  Просто  странно.
 Молчание.  И  тихо  ответила  девчонка:
 — 	Ничего  странного.  Я  с  прошлого  месяца  на  легкой  ра¬
боте.
 — 	Чего  это  за  «легкая  работа»?
 Великий  трагик  уступил  место  простаку.
 — 	Ну  в  положении  я...  —  смущенно  сказала  девчонка.
 Я  повернулся  на  бок  и  запихал  угол  клеенчатой  подушки
в  рот.  Это  очень  противно,  но  другого  выхода  не  было!
 — 	А  муж  где  же?  —  растерянно  спросил  этот  Казанова.
 — 	В  армии...
 И  опять  молчание.
 — 	Так,  так...  —  наконец  сказал  Димка.  —  Ну  что  ж...  Сча¬
стливого  дежурства.
 — 	Спокойной  ночи,  Димочка!  —  ласково  ответила  девчонка.
 А  я  осторожно  и  быстро  замотал  свою  голову  старой  кожа¬
ной  курткой,  потому  что  клеенчатая  подушка  меня  уже  не
спасала...
 КАТЕРИНА
 Я  наконец  перебралась  со  своим  медпунктом  в  новое  поме¬
щение.
 — 	Как  в  лучших  домах  Филадельфии!  —  сказал  Селез¬
нев.  —  Это  же  почти  абсолют  счастья  любого  эскадрильного
врача!
 Действительно,  медпункт  получился  очень  миленьким.  Каж¬
дому  шкафчику,  каждой  тумбочке  было  найдено  место,  прове¬
ден  телефон  и  поставлено  переговорное  устройство  с  динами¬
ком  и  микрофоном  для  внутрипортовой  связи.  Я  сварганила
очаровательные  занавески  из  внутренних  домашних  ресурсов
и,  воспользовавшись  обилием  свободного  места,  поставила  у
окна  маленький  столик  для  Ляльки.  Все  равно  она  почти  весь
день  торчит  у  меня.  Сама  Лялька  притащила  свою  табуреточ¬
ку,  краски,  карандаши,  бумагу  и  еще  какую-то  мелочишку.
На  столик  она  усадила  старую,  драную  обезьяну,  вытертого
вельветового  медведя  без  левой  лапы  и  ужасно  некрасивую
куклу  Луизу.
 Лялька  обычно  сидит  лицом  к  окну  и  никогда  не  повора¬
5* 	67

чивается.  До  того,  что  происходит  у  нее  за  спиной,  Ляльке  де¬
ла  нет.  Она  рисует.  Она  почти  всегда  что-нибудь  рисует.
 — 	Ты  учти,  старушка,  —  сказал  Селезнев,  показывая  глаза¬
ми  в  Лялькину  сторону.  —  Вот-вот  прилетит  из  управления
медкомиссия...  Я  не  думаю,  что  они  будут  в  большом  восторге,
когда  в  твоем  кабинете  увидят  этот  симпатичненький  филиал
комнаты  матери  и  ребенка.
 — 	Ты  меня  предупредишь,  дорогой,  и  я  заблаговременно
все  это  уберу,  —  успокоила  я  его.
 — 	Папа!  —  не  поворачиваясь,  сказала  Лялька.  —  А  слоны
зеленые  бывают?
 — 	Нет,  котенок.  Слоны  обычно  серые,  —  ответил  Селезнев.
 Садилась  чья-то  машина.  Селезнев  привычно  посмотрел  в
окно,  на  часы  и  удивленно  поднял  брови.
 — 	Это  еще  кто?  —  спросил  он  сам  себя.
 — 	Дядя  Сережа  Сахно  с  «химии»  прилетел,  —  сказала  Ляль¬
ка,  поглядев  на  самолет.
 — 	Ты-то  откуда  знаешь?  —  спросила  я.
 — 	А  у  них  три  последние  цифры  —  шесть,  два  и  пять,  —
невозмутимо  ответила  Лялька,  продолжая  рисовать.
 — 	Точно...  —  растерянно  сказал  Селезнев.  —  Шесть,  два  и
пять...
 — 	Они  когда  в  колхоз  улетали,  я  их  провожала,  и  мы  с
дядей  Димой  пели  песню  «Я  тебя  провожала,  и  слезы  держала,,
и  были  сухими  глаза!..».  А  дядя  Сережа  ка-ак  на  него  крикнет,
и  они  улетели...
 — 	Не  ребенок,  а  что-то  особенное,  —  пробормотал  Селез¬
нев.  —  Ну-ка  хрюкни,  —  сказал  он  и  почесал  у  Ляльки  за
ухом.
 Лялька  немедленно  хрюкнула.
 Года  три  назад  Лялька  болела  свинкой,  и  Вася  убедил  ее  в
том,  что  если  она  будет  капризничать  и  чего-то  там  не  съест,
то  ему  достаточно  почесать  у  нее  за  ухом,  как  она  тут  же  пре¬
вратится  в  поросенка.  Лялька  не  очень  поверила  в  отцовскую
угрозу,  но  условия  игры  приняла  и  с  тех  пор,  стоило  Васе  по¬
чесать  у  нее  за  ухом,  как  Лялька  начинала  с  удовольствием
хрюкать.
 — 	Поставь  штаглпик,  —  сказал  Селезнев  и  протянул  мне
свой  полетный  лист.
 — 	Как  ты  себя  чувствуешь?  —  спросила  я.
 — 	Морально?  Физицки?
 — 	Физицки,  физицки...  —  невольно  впадая  в  его  тон,  за¬
смеялась  я.
 Он  воровато  оглянулся  на  Ляльку,  прижал  меня  к  себе  и,
68

совершенно  откровенно  скользя  ладонями  по  моему  телу,  за¬
шептал  мне  в  ухо:
 — 	У-УУ...  Как  я  себя  физицки  чувствую!..
 — 	Васька!..  С  ума  сошел...  —  Я  оттолкнула  его  и  быстро
села  за  стол.
 Он  обошел  стол,  наклонился  надо  мной  и,  касаясь  моей  ще¬
ки  одними  губами,  шепнул:
 — 	Катька...
 А  потом  вдруг  резко  выпрямился  и  громко  спросил:
 — 	Лялька!  Хочешь  братика?
 — 	Не-а!  —  мотнула  головой  Лялька.
 — 	Ты  в  своем  уме?..  —  испугалась  я.
 — 	Эх  вы,  дуры-бабы...  —  искренне  огорчился  он  и  доба¬
вил:  —  Ставь,  ставь  штампик.
 — 	К  обеду  будешь?
 — 	Да.  Только  в  Котлинск  схожу  и  обратно.
 И  в  это  время  я  услышала  мотоцикл  Азанчеева.
 Это  мог  быть  только  он.  Я  слышу  этот  мотоцикл  каждое
утро.  Я  этот  мотоцикл  уже  наизусть  выучила...
 — 	Командир,  —  сказала  я  и  постаралась  улыбнуться.  —
Давай  уедем  отсюда...
 И  от  моей  идиотской  улыбки  Селезневу  стало  не  по  себе.
 Он  мне  что-то  ответил,  но  я  уже  ничего  не  слышала,  кро¬
ме  нараставшего  звука  мотоциклетного  мотора.  Ах,  хоть  бы
кто-нибудь  опробовал  самолетный  двигатель!  Чтобы  взревел
он  сумасшедшими  оборотами  и  проглотил  это  чертово  мото¬
циклетное  тарахтение!..  И  пусть  вылетят  стекла  из  окон,  пусть
разлетятся  со  столов  самые  важные  бумаги  —  только  бы  не
слышать  этот  мотоцикл!..  Только  бы  взять  себя  в  руки!  Взять
себя  в  руки.
 Почему  он  на  аэродроме?  Он  же  сегодня  не  летает.  Он  же
не  проходил  у  меня  осмотр.
 — 	Почему  он  на  аэродроме?  —  неожиданно  для  самой  себя
вслух  спросила  я.  —  Он  же  сегодня  не  летает.
 — 	Я  назначил  его  в  комиссию  по  списанию  «ЯК-двенадцэ-
того»,  —  ответил  Селезнев,  и  я  с  ужасом  заметила,  что  он  даже
не  поинтересовался,  о  ком  я  спрашиваю.  Он  это  знал.
 — 	Васенька,  родной  мой,  дружочек  мой...  —  забормота¬
ла  я.  —  Давай  действительно  уедем  отсюда!..  Ну  что  тебе  сто¬
ит?..  Ну  неужели  тебе  здесь  не  надоело?  Помнишь,  ты  хотел
на  Север?  Ты  же  сам  хотел  на  Север,  правильно?  И  я  здесь
скоро  от  тоски  сдохну...
 И  тут  мы  оба  увидели,  что  Лялька  повернулась  и  смотрит
на  нас,  испуганно  переведя  взгляд  с  одного  на  другого.
 69

Вот  тут  он  мне  и  сказал  тихо  и  брезгливо:
 —  Возьми  себя  в  руки.
 В  дверь  постучали.
 Я  машинально  поправила  волосы  и  крикнула:
 —  Да,  да!  Войдите!..  —  И  подумала:  «Господи,  только  бы
не  он...  Только  бы  не  он;..»
 Дверь  открылась,  и  вошли  Сергей  Николаевич  Сахно  и  Ди¬
ма  Соломенцев.  Я  чуть  не  разревелась.
 — 	Сергей  Николаевич!  —  сказал  Вася.  —  С  прибытием!..
 — 	Здравия  желаю,  Василий  Григорьевич;  —  сказал  Сах¬
но.  —  Вот  пришли  доложиться.  Нам  сказали,  что  вы  здесь...
Доброе  утро,  Катерина  Михайловна.
 — 	Здравствуйте,  здравствуйте,  Сергей  Николаевич...  Здрав¬
ствуй,  Димочка!  —  Я  была  так  рада,  что  именно  они  сейчас
пришли  сюда.
 — 	Потом,  потом  доложитесь,  —  улыбнулся  Селезнев.  —  От¬
дыхайте.
 — 	Что  вы?!  —  махнул  рукой  Сахно.1  —  Нам  еще  аэроплан
разгружать...
 — 	Одну  секундочку!  —  сказал  Дима  и  вышел  вперед.
 Он  очень  великосветски  улыбнулся,  поклонился  мне  и  Се¬
лезневу  и  вдруг  вытащил  из-за  пазухи  какое-то  маленькое
живое  существо.
 — 	Лялька!  —  торжественно  проговорил  он.  —  Получи  хо¬
мячка.  Доктор,  не  волнуйтесь!  Хомяки  —  лучшие  друзья  де¬
тей.  Василий  Григорьевич!  Ребенок  без  хомяка  как  без  рук!..
 Лялька  тихо  повизгивала  от-  восторга.  Дима  еще  раз  всем
поклонился  и  отступил  к  дверям;
 — 	Это  страшный  человек,  Василий  Григорьевич,  —  сказал
Сахно  и  показал  на  Димку,  скромненько  стоявшего,  у  него  за
спиной.  —  То,  что  я  с  ним  летаю,  нужно  квалифицировать  как
полеты  в  особо  сложных  условиях  и  платить  мне  надбавку
за  вредность...
 — 	Вас  понял,  —  рассмеялся  Селезнев,  подошел  к  Сахно  и
Димке,  обнял  их  за  плечи  и  слегка  подтолкнул  к  дверям:  —
Пошли,  друзья.
 Они  вышли.  Через  окно  я  видела,  как  они  направились  к
стоянке,  плотно,  плечом  к  плечу,  шагая  в  ногу,  время  от  вре¬
мени  перебрасываясь  словами  и  чему-то  смеясь.  В  этот  момент
я  поняла,  что  он  сможет  без  меня  прожить.  А  я  без  него?
Я  без  него  смогу?..
 — 	Мама!  —  сказала  Лялька.  —  А  все-таки  как  по-твоему,
слоны  зеленые  бывают?
 — 	Бывают...  —  ничего  не  понимая,  ответила  я.
 70

—  Вот  ведь  счастье!  —  воскликнула  Лялька.  —  У  меня
остался  только  один  зеленый  карандаш!..
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 В  последнее  время  я  стал  замечать  за  собой  одну  занятную
особенность:  в  некотором  роде  я  стал  терять  кое-какие  соб¬
ственные  принципиальные  позиции.  Тем  более  что  эти  прин¬
ципиальные  позиции  были  до  сих  пор  тщательно  оберегаемы
и  возведены  в  серьезнейшую  степень.  По-моему,  человек,  от¬
дающий  себе  в  этом  отчет,  должен  испытывать  отчаяние  и
презрение  к  самому  себе.
 Ко,  как  говорят  в  Одессе,  чтоб  —  да,  так  —  нет.
 Правда,  я  не  очень  понимаю,  чем  вызвана  подобная  пере¬
стройка  мировоззрений,  но  то,  что  она  происходит,  я  отмечал
несколько  раз.  Может  быть,  у  меня  это  уже  возрастное?  Гово¬
рят  же,  что  люди  с  возрастом  сдают  свои  казавшиеся  незыбле¬
мыми  позиции  и  взамен  обретают  мудрость,  терпимость  и  еще
что-то  такое,  что  помогает  им  не  очень  мучиться  от  сознания
совершаемого  предательства.
 Мне  не  хотелось  бы  возвращаться  к  признакам  подобных
уступок,  отмеченных  мною  раньше,  но  последний  случай  лиш¬
ний  раз  убедил  меня  в  том,  что  происходящая  во  мне  пере¬
стройка  ни  на  секунду  не  прекращает  своего  движения.
 Я  говорю  о  Селезневе.  Когда-то  я  твердо  решил,  что  чело¬
век,  подобный  Селезневу,  никогда  не  вызовет  во  мне  ничего,
кроме  раздражения.  Это  в  лучшем  случае.  В  этом  человеке
мне  претило  почти  все.  И  я  был  свято  убежден  в  том,  что  про¬
несу  неприязнь  к  подобным  типам  сквозь  всю  свою  жизнь.
Но  вот  прошел,  прямо  скажем,  небольшой  отрезок  времени,  и
то  ли  он  повернулся  ко  мне  какой-то  новой  гранью,  то  ли  со
мной  что-то  произошло,  но  я  только  что  поймал  себя  на  том,
что  мне  интересен  его  разговор;  мне  —  черт  побери!  —  прият¬
но  его  лицо;  меня  уже  не  раздражает  его  ироничность,  радует
внимдние,  с  которым  он  слушал  меня  или  Сергея  Николае¬
вича...
 Мы  шли  втроем  из  медпункта  на  стоянку,  и  мой  Серега,  со
своим  толстопятым  медвежьим  юмором,  что-то  ему  клепал  на
меня,  а  он  смеялся  и  разглядывал  меня  так,  словно  впервые
увидел.  А  один  раз  чуточку  приотстал  и  за  спиной  Сахно  под¬
мигнул  мне.  Держись,  мол,  старик!  И  мне  это,  не  скрою,  очень
понравилось.  И  я  ему  взял  и  тоже  подмигнул.  Мол,  держись,
Василий  Григорьевич!..
 71

Казалось  бы,  пустяк?  Мелочь,  как  говорит  Котька  Климов,
а  все-таки  приятно.
 Около  нашего  самолета  никого  не  было.  Ни  техника,  ни  мо¬
ториста.
 Селезнев  взлетел  и  ушел  с  пассажирами  в  Котлинск,  а  Сах¬
но  решил  смотаться  на  вышку  КДП  к  своей  Надежде.  Он  мне,
правда,  об  этом  не  сказал,  но  догадаться  было  нетрудно.
 —  Ты  давай  чеши  на  техучасток,  зови  эту  банду,  а  я  скоро
приду,  —  сказал  он.
 —  И  я  с  вами,  —  заявил  я.
 — 	Куда?
 —  На  вышку.
 —  Тебе-то  что  там  делать?
 —  Людей  хочу  посмотреть,  себя  показать.  Поздороваться  я
имею  право?  Вы  что-нибудь  о  моральном  кодексе  слышали?
Об  элементарной  вежливости  вам  что-нибудь  известно?  Я  две
недели  в  коллективе  не  был!..
 Сахно  удивленно  посмотрел  на  меня.
 —  А  я  тебе  что,  не  коллектив?  —  спросил  он.
 —  Вы  диктатор.  Тиран.  Волюнтарист...
 —  Вот  я  тебе  сейчас  вмажу...  —  сказал  Сахно.
 — 	Во,  во,  —  с  удовольствием  констатировал  я.  —  Это  вы
можете!  Чего  доброго...
 —  Пошли,  —  сказал  он.  —  Только  быстренько.
 И  мы  пошли  на  вышку  диспетчерской  службы.
 Мы  еще  поднимались  по  лестнице,  а  я  уже  слышал  голое
Надежды  Васильевны.
 — 	И  чего  тебе  здесь  надо?  —  прошипел  Сахно.
 Он  осторожно  приоткрыл  дверь  диспетчерской.
 Гонтовой  решал  кроссворд.  Надежда  Васильевна  сидела  за
пультом  и  кому-то  передавала  погоду:
 — 	...Погода  за  девять  тридцать  —  облачность  четыре  балла,
кучевая.  Нижняя  кромка  семьсот.  Видимость  шесть.  Направ¬
ление  ветра  двести  тридцать  градусов.  Пять-шесть  метров  в
секунду.  Давление  аэродрома  семьсот  шестьдесят  четыре.  Тем¬
пература  двадцать  три  градуса...
 Сахно  тихонько  подошел  к  ней  сзади  и  присел  на  стоящий
рядом  стул.  Она  повернулась,  увидела  его  и  на  мгновение  да¬
же  зажмурилась  от  счастья.  А  потом  улыбнулась,  ну  прямо  как
девчонка  лет  восемнадцати,  и  такая  стала  красивая,  что  я  про¬
сто  обалдел!
 А  мой  Серега  сидел  как  мышка,  тупо  ухмылялся  и  загля¬
дывал  в  сводку  погоды,  будто  для  него  сейчас  ничего  интерес¬
нее  на  свете  не  было.
 72

Надежда  Васильевна  взяла  своей  маленькой  рукой  его  ла¬
пу  и,  тревожно  и  радостно  разглядывая  каждую  морщинку  на
его  лице,  сказала  в  микрофон:
 — 	Повторяю:  борт  четыреста  восемнадцать.  Я  —  Сантонин.
Погода  за  девять  тридцать.  Облачность  четыре  балла,  кучевая.
Нижняя  кромка  семьсот.  Видимость  шесть.  Дымка.  Направле¬
ние  ветра  двести  тридцать,  пять-шесть  метров  в  секунду.  Дав¬
ление  аэродрома  семьсот  шестьдесят  четыре.  Температура  два¬
дцать  три  градуса...
 Я  вдруг  отчаянно  загрустил,  вышел  на  цыпочках  из  дис¬
петчерской  и  спустился  по  лестнице  вниз.  И  чего  мне,  дураку,
там  нужно  было?  Словно  в  окошко  подглядел...
 Я  шагал  к  техучастку  и  думал  о  том,  что  сегодня  же,  не
откладывая,  я  обязательно  напишу  письмо  в  Москву  Лене.
Я  ни  на  секунду  не  забывал  этой  потрясающей  девчонки,  а  ее
фраза:  «Ох,  черт...  Напрасно  мы  все  это...»  —  у  меня  до  сих
пор  в  ушах.
 Меня  немного  замотала  «химия».  Да  и,  честно  говоря,  я
все  чего-то  ждал,  какого-то  события,  после  которого  я  сяду  и
напишу  письмо  ей.  А  может  быть,  я  просто  не  знал,  о  чем
мне  ей  написать?..
 — 	Дима,  вам  куда?  —  услышал  я  сзади.
 Я  обернулся  и  сразу  сильно  стукнулся  коленом  о  перед¬
нее  колесо  мотоцикла.  За  рулем  сидел  Виктор  Кириллович.
Как  он  умудрился  так  незаметно  вплотную  подъехать  ко
мне?
 Наверное,  у  меня  был  очень  растерянный  вид,  потому  чг;о
Азанчеев  рассмеялся  и  сказал:
 — 	Теперь  я  понимаю,  что  вас  следовало  спрашивать  не  «ку¬
да  вам?»,  а  «откуда  вы?».  Итак,  откуда  вы,  Дима?
 — 	Из  Москвы,  —  глядя  ему  прямо  в  глаза,  ответил  я.
 — 	О-о...  —  с  уважением  произнес  Азанчеев.  —  А  куда?
 —  На  техучасток.
 — 	Садитесь,  —  сказал  он.  —  Подвезу.
 Я  ввалился  в  коляску  и,  устраиваясь  поудобнее,  забор¬
мотал:
 — 	Вот  спасибо,  вот  спасибо!..  Виктор  Кириллович,  благо¬
детель  вы  мой!..
 И  мы  не  торопясь  запылили  через  все  поле.
 — 	Вы  очень  изменились  за  последнее  время,  —  сказал
Азанчеев  и  улыбнулся.
 — 	А  как  же!  —  ответил  я.  —  Сейчас  во  мне  происходит
становление  личности...  Так  называемый  период  преобразова¬
ния  характера...  Юность  уходит,  приходит  зрелость.  Я  сейчас
73

должен  быть  самым  дисциплинированным  вторым  пилотом
всей  системы  гражданской  авиации...
 — 	Наконец  я  слышу  речь  не  мальчика,  но  мужа!  —  заме¬
тил  Азанчеев.
 — 	Это  верно,  мальчику  такое  в  голову  не  придет,  —  под¬
твердил  я.  —  Вы  слышите  речь  моего  командира,  дедушки
русской  сельскохозяйственной  авиации  Сергея  Николаевича
Сахно.
 — 	Тогда  вы  все  равно  молодец,  —  сказал  Азанчеев.  —  Об¬
ладать  такой  незаурядной  памятью...
 — 	Ах,  Виктор  Кириллович,  —  вздохнул  я.  —  Ведь  если
взглянуть  пристальней,  незаурядность  —  это  вообще  врожден¬
ное  свойство  моей  натуры...  Кстати,  Виктор  Кириллович!  Это
верно,  что  вас  демобилизовали  с  «ИЛ-двадцать  восьмого»?
 — 	Верно,  —  сказал  Азанчеев.
 —  А  за  что?
 — 	Бестактность  тоже  свойство  незаурядной  натуры?  —
спросил  Азанчеев.
 Наверное,  мне  нужно  было  что-то  ответить  Виктору  Кирил¬
ловичу,  извиниться,  но  в  эту  секунду  я  вдруг  понял,  о  чем  на¬
пишу  в  Москву  Лене.  Я  напишу  ей,  что  так  хочу  увидеть  ее,
как  никогда  ничего  в  своей  жизни  не  хотел.  Вот  возьму  и  на¬
пишу  так.  Слово  в  слово...
 САХНО
 И  стали  мы  с  Димкой  ходить  в  обычные  рейсы.  То  с  пас¬
сажирами,  то  с  почтой,  то  с  грузами.
 Я  медкомиссию  жду.  По  вечерам  учим  с  Надеждой  таблицу
проверки  зрения.  Я,  как  всегда,  сижу  на  стуле,  прикрыв  один
глаз  ладонью,  а  Надя  стоит  у  таблицы  с  указкой  в  руке  и
спрашивает:
 — 	Где  разрыв  кружочка?
 — 	Слева,  —  отвечаю  я.
 — 	Правильно,  —  говорит  она.  —  А  здесь?
 — 	Сверху,  —  отвечаю.
 — 	Правильно.  Какая  буква?
 — 	'  Эн»...  То  есть  «Эм»!..
 — 	То-то  же.  А  эта?
 В  такой  момент  однажды  раздался  звонок  в  прихожей.
 — 	Не  открывай!  —  испугался  я.
 Надя  сняла  таблицу  со  стенки  и  положила  ее  в  шкаф.
 Звонок  прозвенел  еще  раз.
 74

— 	Да  спрячь  ты  указку  куда-нибудь!  —  разозлился  я.
 — 	Держи,  —  Надя  сунула  мне  указку  в  руки  и  пошла  от¬
крывать  дверь.
 Я  метнулся  к  постели  и  запихал  указку  под  покрывало.
 — 	Меня  нет  дома!..  —  предупредил  я  Надю.
 Слышно  было,  как  она  открыла  дверь.  Кто-то  поздоровался
с  Надей,  что-то  спросил,  и  Надежда  что-то  ответила.
 Сижу  на  стуле,  как  щенок  нашкодивший,  нервы  натянуты,
курю.  Интересно,  думаю,  долго  я  еще  вот  так  по  углам  пря¬
таться  буду?  Подпольщик  хренов!..
 Слышу,  дверь  захлопнулась.  Вошла  Надя.
 — 	Кого  там  черт  приносил?
 — 	Дима  Соломенцев  приходил.  Я  сказала,  что  ты  спишь...
 — 	Ах  ты  дьявол!..  —  огорчился  я.  —  Я*  не  знал,  что  это
Димка.  Нужно  было  позвать  его.
 — 	У  тебя  семь  пятниц  на  неделе.
 — 	У  него,  наверное,  денег  нет.  Видно,  профукался  и  теперь
зубами  щелкает.
 — 	Что  он,  у  меня  не  мог  попросить?  —  обиделась  Надя.
 — 	У  тебя  он  не  спросит.
 — 	А  у  тебя  спросит?
 — 	А  у  меня  спросит!  —  Я  вдруг  почувствовал,  что  сказал
это  с  какой-то  хвастливой  гордостью.  Будто  я,  старый  дурак,
у  этого  пацана  заработал  доверие.  Мне  даже  неловко  стало,
и  поэтому  я  тут  же  насыпался  на  Димку:  —  Как  это  можно:
в  двадцать  лет  такие  деньги  получает  и  никогда  до  зарплаты
дотянуть  не  может!  И,  главное,  не  пьет!  Куда  он,  спрашивает¬
ся,  тратит?..
 — 	Ты  у  нас  очень  правильный,  —  ехидно  сказала  Надеж¬
да.  —  Не  помнишь,  как  в  шестьдесят  восьмом  мы  с  тобой  в
Гаграх  полторы  тысячи  за  месяц  спустили?  Как  ты  потом  по
всему  Адлерскому  аэропорту  бегал,  знакомых  по  всем  эки¬
пажам  искал,  когда  у  нас  двадцати  рублей  на  мой  билет  не
хватало?  Это  ты  помнишь?
 В  Гаграх  мы  действительно  погуляли  грандиозно.  Я  там
Додика  Келехсашвили  встретил,  он  у  меня  в  эскадрилье  до
конца  войны  бессменным  замполитом  был.  Летающим  зампо¬
литом.  Кстати,  очень  грамотно  летающим.  И  такое  мы  в  Гаг¬
рах  устроили!..  Потрясающий  был  отпуск!
 — 	Ладно!  —  сказала  Надежда  и  достала  со  шкафа  табли¬
цу.  —  Заниматься  будем?
 — 	Не  будем,  —  сказал  я,  потому  что  мне  вдруг  не  понра¬
вилась  вся  эта  возня  с  таблицей  проверки  зрения.  Противно
стало.
 75

Но  в  следующую  секунду  я  четко  представил  себе,  как  оку¬
лист  из  медицинской  комиссии  напишет  на  моей  карточке:
«К  летной  работе  не  годен»,  —  и  упавшим  голосом  добавил:
 — 	Сегодня  не  будем...
 С  утра  я  неважно  себя  чувствовал.  Побаливала  голова,  а  в
затылке  будто  булыжник  перекатывался.  Пошел  к  Катерине
Михайловне  за  «допуском».  Она  мне  давление  смерила  и  го¬
ворит:
 — 	Вы  как  себя  чувствуете,  Сергей  Николаевич?
 — 	Нормально,  —  говорю.
 — 	Вам  бы  после  «химии»  хоть  недельку  отдохнуть  следо¬
вало,  а  то  мне  что-то  ваше  давление  не  очень  нравится.
 Я  рассмеялся  и  говорю:
 — 	Ах,  Катерина  Михайловна!  Какое  может  быть  давление
в  моем  возрасте?  Один  пшик...
 Она  улыбнулась,  головой  покачала,  но  штампик  все-таки
поставила.
 Взлетели  мы  с  Димкой,  набрали  высоту,  легли  на  курс.
Я  ему  управление  передал.
 Сижу,  на  приборы  поглядываю.  Все  себя  проверяю:  как,
хорошо  вижу  цифровой  отчет  на  лимбе  радиокомпаса  или
нет?  На  этом  приборе  обозначения  самые  мелкие.  Вроде  бы
нормально.  Ничего,  думаю,  сейчас  оклемаюсь.  А  сам  тихонько
головой  кручу  в  разные  стороны,  прислушиваюсь,  как  у  меня
в  затылке  тупая  боль  переливается...
 — 	Ты  чего  приходил  вчера?  —  спросил  я  у  Димки.
 — 	Да  так  просто...  —  ответил  он.  —  Захотел  погреться  у
чужого  огня.
 — 	Ври  больше.  Небось  без  копеечки  сидишь?
 — 	Что  у  вас  У  всех,  пожилых,  мозги  набекрень  из-за  этой
копеечки?  Да  чихал  я  на  эту  копеечку!
 — 	Ну  ладно,  ладно...  Приходил-то  зачем?
 Димка  учел  ветер,  довернул  градуса  на  три,  выровнял  ма¬
шину  и  ответил:
 — 	А  может  быть,  мой  вчерашний  приход  к  вам  был  про¬
диктован  порывом  души?  А?  Или  это  вам  не  доступно?»-
 —  Доступно.  Деньги-то  у  тебя  хоть  есть?
 —  Есть.  Леха  позавчера  четвертачок  ссудил...
 — 	Что  еще  за  «Леха»?  —  разозлился  я  и  почувствовал,  как
боль  из  затылка  стала  толчками  перемещаться  к  вискам.
 — 	Леха  —  завскладом  горюче-смазочных  материалов.  Мой
бывший  патрон.
 —  А-а-а...
 Леха  был  неплохим  пареньком.
 76

Прошли  мы  курсом  минут  двадцать,  и  боль  в  голове  стала
затихать.  Все  тише,  тише,  тише.  Теперь  только  изредка  тол¬
кает  несильно  и  снова  исчезает...
 И  на  смену  ушедшей  боли  вдруг  подкатила  такая  слабость,
такое  безразличие,  будто  лечу  я  пассажиром,  никакого  отно¬
шения  к  авиаторскому  делу  не  имеющим.  Что  показывают
приборы,  что  говорит  двигатель,  ничего  не  понимаю  и  даже
вникнуть  не  пытаюсь.
 Сижу,  смотрю  на  свой  штурвал,  который  будто  сам  по  себе
перемещается,  повторяя  движения  Димкиного  штурвала,  и  ни¬
как  не  могу  сообразить,  что  со  мной  происходит.
 Димка  на  меня  посмотрел.  Я  ему  рукой  махнул:  давай,  мол,
давай...  Все  в  порядке...
 Он  кнопку  СПУ  —  самолетно-переговорного  устройства  на¬
жал  и  говорит:
 — 	Сергей  Николаевич!  Хотите  анекдот  расскажу?..
 И,  не  дожидаясь  моего  согласия,  закричал,  внимательно
смотря  на  горизонт  и  сверяясь  с  показаниями  приборов:
 — 	Значит,  так...  Встретились  истребитель  и  вертолетчик...
Раньше  вместе  летную  школу  кончали.  Встретились,  взяли
полбанки.  Вертолетчик  налил  истребителю  полстакана,  а  себе
целый  стакан...
 Я  посмотрел  на  приборную  доску,  слегка  повернулся  к  Дим¬
ке  и  стал  понемногу  приходить  в  себя.
 — 	А  истребитель  ему  и  говорит:  «Что  же  ты,  мать  твою  за
ногу,  себе  полный,  а  мне  только  половину?!»  А  вертолетчик
ему  отвечает:  «Не  дрейфь,  кореш!  Пока  я  до  рта  донесу,  и  у
меня  половина  останется...»
 И  видя,  что  я  ничего  не  понял,  Димка  добавил:
 — 	У  них  же  трясет  жутко...  вибрация.
 Я  протянул  руку  к  штурвалу,  нажал  кнопку  и  вяло
спросил:
 — 	У  кого?
 — 	У  вертолетчиков...  Возьмите  штурвал  на  секундочку.
 Я  включил  вентилятор.  Раза  три  глубоко  вздохнул  и,  по¬
ставив  ноги  на  педали,  взял  штурвал  в  руки.  И  почти  ожил.
 Димка  отпустил  свой  штурвал  и  показал  мне,  как  трясет
вертолетчиков.
 — 	На  «МИ-шестом»  десять  тонн  одних  крутящихся  частей!
Представляете?..  Говорят,  они  из  машины  выходят,  а  их  все
трясет  и  трясет.  Называется  «Пляска  святого  Витта»...
 Мне  было  наплевать  на  все,  что  рассказал  Димка,  но  его
дурацкая  история  привела  меня  в  пристойное  состояние.
А  кроме  всего  прочего,  мне  Димка  уже  нравился  и  так,  без
77

всяких  своих  анекдотиков,  поэтому  я  улыбнулся  ему  и  сказал:
 —  Мели,  Емеля...
 По  тому,  как  Димка  обрадовался,  я  понял,  что  он  с  самого
начала  заметил,  что  мне  плохо,  и  своей  трепотней  просто  пы¬
тался  меня  развлечь.  Мало  того,  теперь  он  во  что  бы  то  ни
стало  хотел  продолжить  свою  благородную  миссию.
 — 	А  хотите,  Сергей  Николаевич,  я  вам  потрясающий  случай
расскажу  из  своей  жизни?
 — 	Нет.  Из  твоей  жизни  не  хочу,  —  сказал  я  и  убавил  обо¬
роты  двигателя.
 Димка  посмотрел  на  приборы,  на  землю  и  повторил:
 — 	Потрясающий!  В  прошлом  году...
 — 	Помолчи,  —  сказал  я  и  начал  снижение.
 — 	Можно,  я  посажу?  —  Он  положил  руки  на  свой  штурвал.
 — 	Ладно  уж,  сиди  отдыхай...
 Я  люблю  прилетать  на  такие  маленькие  аэродромчики.
На  некоторых,  как  на  этом,  нет  даже  радиосвязи.  Только  те¬
лефон.  Собственно  говоря,  это  и  не  аэродромы.  Это  «точка».
Грунтовая  взлетно-посадочная  полоса,  или,  как  говорят  у  нас,
ВПП,  домик  дежурного,  полосатый  конус,  журнал  регистра¬
ции  рейсов,  расписание  вылетов,  пачка  билетов  и  сам  дежур¬
ный  —  он  же  диспетчер,  он  же  завхоз,  он  же  кассир,  словом,
царь,  бог  и  воинский  начальник.
 На  таких  «точках»  люди  не  меняются  годами  —  они  живут
в  этих  домиках,  обзаводятся  маленьким  и  крепким  хозяй¬
ством,  а  свои  крохотные  огородики  доводят  до  такого  совер¬
шенства,  что  любой  из  них  мог  быть  удостоен  самой  большой
сельскохозяйственной  медали.
 Но  на  эту  «точку»  я  особенно  люблю  прилетать.  Здесь  жи¬
вет  мой  старый  приятель  —  Павел  Федорович  Бойко  —  му¬
жичонка  шестидесяти  лет,  одинокий,  наивный  и  очень  добрый.
Для  него  каждая  посадка  —  праздник.  И  поэтому  у  него  самая
лучшая  полоса  всего  нашего  района  полетов.
 Он  в  курсе  всех  эскадрильных  дел,  знаком  со  всеми  лет¬
чиками  и  техниками,  и  несмотря  на  то,  что  его  домик  стоит  в
двухстах  километрах  от  нашего  Верещагина,  он  сравнительно
часто  бывает  у  нас.  Ходит  по  гостям,  пьет  чай,  улыбается,
помалкивает  и  со  стариковским  наслаждением,  чуть  хвастливо
курит  «Казбек».  Есть  у  него  такая,  еще  с  довоенного  времени
страстишка.
 Вот  и  сейчас  у  меня  в  портфеле  для  него  лежит  десяток
пачек  «Казбека».  Я  наперед  знаю,  что  он  мне  скажет,  когда
я  передам  ему  папиросы.  Он  это  говорит  каждый  раз  уже  мно¬
го  лет  подряд.
 78

— 	Сергей,  ты  чего  тратишься?  Я,  можно  сказать,  балуюсь,
а  ты  потакаешь.
 А  потом,  когда  я  буду  улетать,  он  сморщится,  недовольно
покачает  головой,  будто  сожалеет,  что  ему  приходится  меня  за¬
держивать  из-за  пустяка,  и  скажет:
 — 	Тут  я  Надежде  гостинец  сберег...  Сунь  куда-нибудь.
Чтоб  не  опрокинулось  только.
 Он  передаст  мне  горшочек  с  чудесным  медом  и  небрежно
добавит:
 — 	Только  тару  возверните,  а  то  на  вас  не  напасешься.  Бу¬
дет  кто  лететь,  передай  с  ним,  и  ажур...
 Я  строго  и  внимательно  смотрел  на  землю.  Впереди  от  до¬
мика  Павла  Федоровича  медленно  отделилась  стайка,  людей  и
поползла  к  месту  посадки.
 Осталось  тридцать  метров...  двадцать,  восемнадцать...  Пят¬
надцать...  десять...
 Я  легонько  потянул  штурвал  на  себя.
 Десять  метров..  семь...
 И  вдруг  я  перестал  видеть  землю!..
 Я  перестал  ощущать  оставшуюся  высоту!  Земля  замелька¬
ла  у  меня  в  глазах...  Она  стала  похожей  на  воду...
 Тут  же  что-то  мягко  толкнуло  меня  в  затылок,  и  боль  го¬
рячей  волной  охватила  всю  голову...
 Я  резко  дал  газ  и  потянул  штурвал  на  себя,  уходя  в  спа¬
сительную  высоту.
 Что  со  мной?  Что  со  мной  такое?..  Я  же  прекрасно  вижу
приборы...  Я  же  все  прекрасно  вижу!
 Сейчас  я  закончу  круг  и  снова  зайду  на  посадку...  И  все
будет  в  порядх^е.  Все  должно  быть  в  порядке.
 Я  закончил  круг,  вышел  на  прямую  и  снова  начал  сни¬
жение.
 Ничего  не  понимаю...  Что  происходит?  Я  же  опять  вижу
пассажиров,  а  впереди  них  четко  различаю  человека  в  фу¬
ражке.  Это,  наверное,  Паша...  Я  же  все  вижу!
 Так.  Внимание!..  Убрать  газ...  Спокойно.  Еще  чуть-чуть.
Хорош...  И  слегка  на  себя  штурвал...  Порядок!  Сейчас  мы  ся¬
дем...
 Пятнадцать  метров...  десять...  пять!..
 И  снова  растаяла  земля...  Нет  земли!!!
 Что  со  мной?  Газу!  Газу!..  Наверх!..  Я  не  вижу  землю...
 Взревел  двигатель,  и  самолет  рванулся  вверх,  резко  набирая
высоту...
 79

Я  судорожно  вздохнул,  в  отчаянии  посмотрел  на  Димку  и
увидел  его  растерянные,  испуганные  глаза,  устремленные  на
меня.
 Наверное  так,  боясь  проронить  слово,  ничего  не  понимая,
смотрят  на  умирающих,  которым  остался  только  один  послед¬
ний  выдох.
 Боль  стискивала  голову,  и  сердце  стучало  так,  что  я  видел
его  сумасшедшее  биение  сквозь  рубашку.
 —  Ну  что  смотришь?  —  задыхаясь,  сказал  я  Димке.  —  Бе¬
ри  баранку,  сажай...
 И  Димка  взял  управление  в  свои  руки.
 Как  только  я  снял  ноги  с  педалей  и  выпустил  штурвал,
боль  стала  затихать,  и  в  тело  мое  вошла  томительная  слабость,
какое-то  старческое  одряхление.
 Я  опустил  наушники  на  шею  и  отстегнул  ларингофоны.
 Я  старый  человек,  и  мне  не  нужны  наушники  и  ларин¬
гофоны...  Я  бывший  летчик.  Бывший  пилот  первого
класса.
 Все...  Я  только  не  знал,  что  это  произойдет  именно  так.
Наденька,  Наденька,  что  же  мне  теперь  делать?..  Все  изнаши¬
вается...  Я  сработался...  Ты  хороший  мужик,  Селезнев...  По¬
мнишь,  ты  спросил  меня,  зачем  я  беру  Димку  вторым  пило¬
том?  Я  уже  тогда  знал,  что  такое  может  произойти.  Мне  это
даже  снилось.  А  со  вторым  пилотом  я  смог  бы  летать...
С  этим  Димкой  мне  еще  очень  повезло.
 А  может  быть,  это  пройдет?  Может  быть,  просто  нужно  от¬
дохнуть?  От  чего  отдохнуть?  От  возраста?  От  старости?..  Мне
нельзя  было  делать  пятьдесят  взлетов  и  посадок  каждый
день...  Еще  доктор  Левин  говорил:  «Редкие  спокойные  рейсы...»
Ах,  доктор!  Не  бывает  спокойных  рейсов...  Хотите,  я  вам  чест¬
но  скажу,  доктор?  Мне  и  в  редкие  рейсы  уже  выходить  не
стоило...
 И  тут  я  услышал,  как  чихнул  двигатель.  Это  Димка  неров¬
но  сбросил  газ.
 Я  отнял  руки  от  лица,  посмотрел  на  Димку  и,  забыв,  что
у  меня  на  шее  нет  ларингофонов,  нажал  кнопку  СПУ  и  по
привычке  сказал:
 —  Не  промажь  начала  полосы...
 В  последнюю  секунду  я  сообразил,  что  Димка  не  мо¬
жет  услышать  меня.  Но  он  услышал.  Вернее,  он  понял  ме¬
ня  и,  не  отрывая  глаз  от  земли,  так  же  привычно  кивнул
головой...
 80

ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 На  первом  заходе  я  ничего  не  понял.  Что  приключилось
со  стариком,  когда  оставалось  только  коснуться  колесами
земли?
 Я  только  видел,  как  он  выматерился,  шуранул  по  газам  и
ушел  на  второй  круг.  Возможно,  он  что-то  увидел  на  полосе,
чего  не  заметил  я?  Но  в  таком  случае  он  бы  мне  обязательно
сказал  об  этом.  Старик  никогда  еще  не  упускал  возможности
привести  пример  из  повседневной  практики.  Он  их  так  и  на¬
зывает:  «непредвиденные  случайности,  создающие  предпосыл¬
ки  к  летному  происшествию».
 Но  что-то  мне  подсказывало,  что  лезть  к  нему  сейчас  с  во¬
просами  не  стоит.  Самое  лучшее  —  сидеть,  молчать  и  делать
вид,  что  все  в  порядке.
 Однако,  когда  мы  стали  заходить  на  посадку  во  второй
раз,  я  понял,  что  происходит  что-то  невероятное,  непоправи¬
мое.  У  него  были  такие  глаза!..
 Он  работал,  как  всегда,  красиво  и  точно.  Только  глаза  его
выдавали.  Я  видел,  как  они  испуганно  и  настороженно  ждали
землю.  И  когда  оставалось  всего  пять  метров  до  земли,  мой
старик  снова  дал  газ  и  полез  наверх...
 И  тут  я  испугался.  Я  уже  понял,  что  посадочная  полоса  тут
ни  при  чем.  Все  дело  в  состоянии  моего  Сереги.  С  ним  про¬
исходит  что-то  ужасное...
 —  Ну  что  смотришь?  —  заорал  он.  —  Бери  баранку,  сажай!
 Я  поставил  ноги  на  педали  и  взял  штурвал  в  руки.
 Как  только  Сахно  передал  мне  управление,  он  сразу  же  по¬
старел  и  обмяк.  Это  было  похоже  на  фантастическое  превра¬
щение,  настолько  это  быстро  и  резко  произошло:  в  кресле
командира  сидел  старый,  опустошенный,  раздавленный  чело¬
век  и  потирал  старое,  неузнаваемое  лицо  старыми  и  очень
жилистыми  руками...
 Я  сажал  самолет,  будто  делал  перевязку  тяжелораненому.
Мы  прокатились  по  бугристому  грунту,  как  по  зеркальной
глади.  Я  его  не  тряхнул  ни  разу,  не  тормознул  резко.  Мне
вдруг  представилось,  что,  если  я  сделаю  хоть  одно  неверное
движение,  Сергею  Николаевичу  может  стать  еще  хуже  и  не¬
известно,  чем  все  это  кончится...  Я  отчетливо  понимал,  что  у
меня  это  нервное,  какой-то  психопатический  бред,  но  мне
казалось,  что  сейчас  только  я  могу  спасти  своего  Серегу.
И  я  посадил  самолет  так,  как  дай  мне  бог  посадить  еще  хоть
один  раз  в  моей  жизни...
 G  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 81

Я  выключил  двигатель  и  впервые  с  тех  пор,  как  взял
штурвал  в  свои  руки,  посмотрел  на  Сахно.
 Сергей  Николаевич  неподвижно  сидел,  уставившись  в  одну
точку.  А  я  мучительно  соображал,  что  мне  нужно  ему  сказать
и  вообще  что  же  говорят  в  таких  случаях.  Одно  я  понял  со¬
вершенно  ясно:  старик  до  взлета  не  встанет  из  своего  кресла.
И  тогда  я  повернулся,  достал  из  кармана  куртки  сегодняшнюю
газету  и,  фальшиво  хихикая,  сказал  отвратительно  бодрень¬
ким  голосом:
 — 	Сергей  Николаевич...  А,  Сергей  Николаевич!  Вы  в  «Из¬
вестиях»  читали,  как  один  фрайер  на  пяти  бабах  был  женат?
Сдохнуть  можно!
 Я  сунул  газету  Сахно,  показал  глазами  на  подходивших  к
самолету  пассажиров  и  добавил:
 — 	Пока  я  с  этими  управлюсь,  вы  посидите,  почитайте.
Грандиозная  история!
 Сахно  вяло  взял  газету,  а  я,  не  надевая  ни  фуражки,  ни
куртки,  выскочил  из  кабины  в  салон.
 — 	Дима,  —  услышал  я  хрипловатый  глухой  голос  Сахно.  —
Пойди  сюда...
 Я  вернулся  и  заглянул  в  кабину.
 — 	Захвати  папиросы  дяде  Паше...  В  портфеле.
 Я  сунул  руку  за  его  командирское  кресло,  вытащил  оттуда
портфель  и  достал  пакет  с  папиросами.
 Когда  я  спрыгивал  на  землю,  я  увидел  горстку  пассажиров,
стоявших  метрах  в  двадцати  от  самолета,  и  встревоженного
дядю  Пашу  —  диспетчера  этой  полосы.
 — 	Граждане!  —  надсадно  крикнул  дядя  Паша,  как  только
увидел  меня.  —  Стойте  на  месте!  Никто  вам  посадку  еще  не
объявлял!..
 Он  подбежал  вплотную  ко  мне  и,  мокренький,  задыхающий¬
ся,  сразу  зашептал:
 — 	Чего  случилось-то?..  Где  Сергей  Николаевич?
 — 	Все  в  порядке,  —  сказал  я  ему.  —  Сидит,  отдыхает.
 — 	Он  что,  не  выйдет?  —  поразился  дядя  Паша.
 — 	Я  же  сказал,  отдыхает,  —  разозлился  я  и  сунул  дяде
ГТаше  пакет  с  папиросами.  —  Вот  просил  передать.
 — 	Господи!  И  чего  тратится!..  Я  балуюсь,  а  он  потакает...
 Дед  сразу  же  успокоился,  лихо  сдвинул  фуражку  на  заты¬
лок  и,  оглянувшись  на  пассажиров,  склочным  голосом  затара¬
торил:
 —  А  у  нас  тут  чего  было!  Возмущаются!..  Раз  не  сели,  два
не  сели  —  как  шум  начален!..  Мол,  летать  не  умеют!..  Дескать,
посодют  всякого!..  Ну  я,  конечно,  тоже  тут  спуску  не  дал.  Бу¬
82

дя,  говорю,  болтать!  Будя!..  Не  знаете,  говорю,  а  треплете.
Это  же  Сергей  Николаевич  Сахно!..  Самый  лучший  летчик
повсюду!..  Конечно,  может  быть,  тольки  немного  старый...
Но  этого  я  же,  сам  понимаешь,  посторонним  не  скажу...  Наше
дело,  семейное.
 — 	Какая  загрузка?  —  спросил  я.
 — 	Да  семь  человек,  будь  они  неладны...  —  махнул  ру¬
кой  дед.
 — 	Почта  есть?
 — 	Откуда  ей  взяться  в  это  время?
 — 	Давай  загружай.
 — 	Нехай  еще  подождут,  —  беспечно  сказал  дядя  Паша,  и
я  понял,  о  чем  он  меня  сейчас  спросит.
 — 	Слушай,  Дим,  а  Дим...  —  Для  большей  секретности  он
понизил  голос  до  шепота.  —  Вы  чего  это  сто  раз  заходили,  а
сесть  не  могли,  а?
 Я  подумал  о  том,  что,  сказав  «наше  дело,  семейное»,  дядя
Паша  был  абсолютно  прав.  Я  ему  подмигнул  заговорщически
и  тоже  шепотом  ответил,  как  «свой»  «своему»:
 — 	Мой  старый  хрыч  решил  погонять  меня  в  заходах  на
короткую  полосу...  А  посадить  не  доверил.  Сам  сажал.
 — 	Это-то  было  видно!  —  со  знанием  дела  веско  сказал
дядя  Паша.  —  Почерк...
 — 	Верно,  да?  —  обрадовался  я.  —  Ну  порядок!  Толковый  ты
парнишка,  дед!  Сажай  пассажиров.  Взлетать  пора...
 — 	Не  боись,  Димитрий!  —  лихо  ответил  дед.  —  Все  будет
в  ажуре!..
 Все  будет  в  ажуре?  Все  будет  в  ажуре...  А  если  он  летать
больше  не  сможет?  Что  тогда  будет?..  Все  ли  тогда  будет  в
ажуре?
 В  шестнадцать  часов  с  копейками  мы  прилетели  в  Вереща¬
гине.
 Я  побежал  сдавать  портфель  и  на  лестнице  нос  к  носу
столкнулся  с  Василием  Григорьевичем  Селезневым.
 — 	Соломенцев!  Где  командир?  —  спросил  Селезнев.
 Я  буквально  похолодел.  Неужто  он  мог  что-нибудь  узнать?
Но  от  кого?  Когда?  Я  лихорадочно  стал  вспоминать  всех  пас¬
сажиров  —  кто  из  них  мог  рассказать  Селезневу  про  три  за¬
хода  на  посадку?..
 — 	Что  с  тобой?  —  удивился  Селезнев.  —  Я  тебя  спраши¬
ваю,  где  Сергей  Николаевич?
 — 	А  что  такое?  —  бездарно  попытался  я  узнать,  в  чем  дело.
 — 	Нет,  ничто  в  мире  не  совершенно,  —  вздохнул  Селезнев
и  с  жалостью  посмотрел  на  меня.  —  Недавно,  если  ты  по¬
G- 	83

мнишь,  я  на  последнем  разборе  полетов  с  удовольствием  от¬
мечал,  что  ты  становишься  пристойной  личностью.  Но  я  и  по¬
нятия  не  имел,  что  одновременно  с  этим  ты  начисто  утратил
представление  о  форме  разговора  с  командиром  эскадрильи.
Не  говоря  уже  об  элементарной  вежливости...
 — 	Простите,  пожалуйста,  Василий  Григорьевич,  —  сказал  я.
 — 	Ладно,  —  махнул  рукой  Селезнев.  —  Передай  Сергею
Николаевичу,  что  ваш  аэроплан  становится  на  регламентные
работы.  Он  может  завтра  отдыхать,  а  ты,  неуч,  чтобы  утром
в  девять  тридцать  сидел  в  летном  классе  на  занятиях.  Понял?
 Я  чуть  в  пляс  не  пустился!  Вот  везуха  так  везуха!..  Значит,
мой  Серега  запросто  сможет  очухаться  за  это  время  и  прийти
в  норму.  Отлежится  немного,  отдохнет,  и,  как  говорит  дядя
Паша,  все  будет  в  ажуре!..  Да  и  я  кое-что  тут  придумал.
 —  Ты  меня  понял?  —  повторил  Селезнев.
 — 	Так  точно,  Василий  Григорьевич!  —  рявкнул  я.  —
Как  прикажете,  Василий  Григорьевич!  Разрешите  идти*?
 Селезнев  внимательно  посмотрел  на  меня,  поманил  пальцем
и  тихонько  сказал:
 — 	Как  только  найдешь  свободную  минутку,  загляни  в  мед¬
пункт  к  Катерине  Михайловне  и  попроси  у  нее  направление
к  психиатру.  По-моему,  тебе  настало  время  обратиться  к  спе¬
циалисту...
 — 	Слушаюсь,  Василий  Григорьевич!  —  рявкнул  я  еще
громче  и  помчался  на  стоянку.
 Вечером  я  вломился  в  нашу  верещагинскую  аптеку  за  де¬
сять  минут  до  закрытия  оптического  отдела.  Ну  почему  опти¬
ческий  отдел  должен  закрываться  в  семнадцать  тридцать?
За  два  с  половиной  часа  до  закрытия  всей  аптеки?  Фантастика
какая-то!..
 Несмотря  на  крахмальную  рубашку  и  тщательно  отутю¬
женные  брюки,  вид  у  меня,  наверное,  был  более  чем  жалкий.
Старенький  аптекарь  крохотного  роста  недобро  смотрел  на  ме¬
ня  снизу  вверх  и  кипел  тихой  яростью.  Везет  мне  последнее
время  на  стариков!  Я  никак  не  мог  объяснить  ему,  какие  мне
нужны  очки.  Старик-аптекарь  уже  раз  пять  демонстративно
посматривал  на  часы.  Он  давно  устал  себя  сдерживать  и,  пре¬
рывая  мое  бессвязное  бормотание,  раздраженно  спрашивал:
 — 	Какие,  какие?
 — 	Обыкновенные,  —  тупо  говорил  я.
 — 	Плюс  или  минус?..  —  выходил  из  себя  старичок.
 — 	Откуда  я  знаю...
 — 	Может  быть,  вам  нужны  темные,  от  солнца?  —  брал  се¬
бя  в  руки  аптекарь.
 84

Все-таки  у  этого  старика  была  железная  выдержка!  На  его
месте  я  бы  убил  такого  клиента,  как  я.
 — 	Нет,  —  уныло  отвечал  я.  —  Мне  нужны  светлые,  для
земли...
 — 	А  сколько  диоптрий?
 — 	Понятия  не  имею...
 — 	Молодой  человек!  —  торжественно  провозгласил  ста¬
рик.  —  Не  морочьте  мне  голову!  Идите  себе...
 Уйти?  Ну  уж  дудки!  Я  выпрямился  и  показал  характер.
Исчезла  просительная  интонация,  и  в  моем  голосе  прозвучала
жесткая,  злая  нота:
 — 	Никуда  я  не  пойду.  Мне  нужны  очки.
 — 	Какие?  Я  уже  в  сотый  раз  спрашиваю!..  —  простонал
аптекарь.
 Но  моей  жестокости  хватило  ненадолго,  и  я  снова  заковал
себя  в  рабство.
 — 	Доктор...  —  жалобно  произнес  я.
 — 	Я  не  доктор.  Я  провизор,  —  не  принял  старик  моей
лести.
 — 	Ну  все  равно...
 — 	Правильно!..  —  окончательно  взбеленился  провизор  и  вы¬
плеснул  на  меня  всю  свою  многолетнюю  тоску  по  докторско¬
му  званию:  —  Правильно!  Вам  все  «все  равно»!  Поэтому  вам
все  равно,  какие  очки  покупать!
 Это  был  конец.  В  лучшем  случае  он  сейчас  выскажет  мне
все,  что  он  думает  о  нынешней  молодежи,  а  в  худшем...
 —  Послушайте,  товарищ  провизор,  —  быстро  сказал  я.  —  Он
взлететь  может,  а  садится  плохо.  Чем  ближе  земля,  тем  хуже
он  ее  видит...
 — 	Хватит!  —  Старик  все  понял,  и  в  нем  снова  проснулось
достойное  презрение  к  оболтусу.  —  Хватит!  С  этого  надо  было
начинать!..
 Он  взял  несколько  пар  очков  и  стал  примерять  их  на  свой
толстенький  носик,  глядя  на  табличку  с  надписью:  «Очки  от¬
пускаются  только  по  рецепту  врача».
 КЛИМОВ
 Принято  считать,  что  авиационные  техники  —  это  люди,
когда-то  погубившие  в  себе  мечту  стать  летчиками.  Будто  бы
с  детства  такой  человек  готовил  себя  к  тому,  чтобы  взмыть  в
воздух,  и  уже  вот-вот  готов  причислить  себя  к  клану  покори¬
телей  пространства,  как  вдруг  судьба  вырвала  у  него  из  рук
85

штурвал  и  оставила  его  на  земле.  И  тогда  этот  человек,  свято
верующий  в  то,  что,  кроме  авиации,  ничего  на  свете  не  суще¬
ствует,  решает  стать  авиатехником.  Чтобы  хоть  как-нибудь  со¬
путствовать  своей  несбывшейся  мечте.  Он  проникается  ответ¬
ственностью  и  неповторимостью  своего  нового  назначения,  неж¬
но  и  трепетно  влюбляется  в  шплинтики,  тросики,  корончатые
гаечки;  поршни,  карбюраторы,  бензин  Б-70  и  масло  МС-20...
 В  сферу  своей  любви  и  своих  забот  он  непременно  вклю¬
чает  и  летчика,  летающего  на  «его»  самолете.  Тут  уж  начи¬
нается  полное  слюнтяйство!  Он  его  якобы  холит  и  лелеет,  чуть
ли  не  за  ручку  водит,  «добродушно  ворчит»,  походя  рассыпает
несложные  философские  сентенции,  исполненные  «доброго  на¬
родного  юмора»,  и  когда  летчик  взлетает,  «подолгу  смотрит
ему  вслед»...
 Короче  говоря,  авиатехники  —  это  те  самые  «незаметные
герои»,  «люди,  оставшиеся  в  тени»,  без  которых  не  обходится
ни  одна  книжка,  ни  один  кинофильм,  ни  одна  телевизионная
передача,  посвященные  авиации.
 Так  вот,  если  мне  кто-нибудь  возразит  и  скажет,  что  такими
людьми  наша  авиация  полным-полна  и  надо  быть  сволочью,
чтобы  этого  не  замечать  да  еще  и  иронизировать,  я  немедлен¬
но  соглашусь  и  откланяюсь,  заявив,  что  в  таком  случае  в  этой
комедии  я  персонаж  не  типичный.
 Я  стал  авиационным  техником  благодаря  двум  восемнадца¬
тилетним  болванам.  Один  из  них  был  мастером  спорта  по  на¬
стольному  теннису,  а  второй  —  сыном  какого-то  исполкомов¬
ского  босса.  ВСе  мы  после  десятого  класса  сдавали  на  биофак
университета,  все  трое  получили  одинаковый  проходной  балл,
но  мастера  спорта  и  исполкомовского  Митрофана  приняли,  а
на  меня  просто-напросто  не  хватило  места.  Причем  надо  было
видеть,  как  они  сдавали!  Вся  наша  группа  ржала,  экзаменато¬
ры  отдувались  и  стыдливо  опускали  глазки.  Мы  этих  двоих
и  за  людей-то  не  считали.  Они  производили  такое  впечатление,
будто  аттестаты  зрелости  им  удалось  по  случаю  приобрести  на
барахолке.
 Но  они  получили  по  тринадцать  баллов!  Столько  же,  сколь¬
ко  и  я.  Четыре,  четыре  и  пять!  И  они  были  зачислены,  а
я  нет.
 Чтобы  не  загреметь  в  армию,  я  сунулся  в  Выборгское  авиа-
техническое  училище  и  был  туда  принят  с  распростертыми
объятиями.
 Вот  как  я  стал  авиационным  техником  по  эксплуатации  са¬
молетов  и  авиадвигателей.  Я  никогда  не  хотел  быть  летчиком...
 ...Только  что  пришел  из  рейса  Селезнев.  Выходя  из  само¬
86

лета,  он  застегнулся  на  все  пуговицы,  вытер  лоб  и  шею  плат¬
ком  и  надел  фуражку.
 — 	-Климов,  —  сказал  он  и  посмотрел  мне  прямо  в  переноси¬
цу.  —  Надо  что-то  с  движком  делать.  Так  недолго  и  аэроплан
поломать.
 — 	Опять?
 — 	Как  с  режима  на  режим  перехожу  —  трясет.  Особенно
при  взлете.
 — 	Что  такое?!  —  удивился  я.  —  Гонял  его,  все  было  пре¬
красно...
 — 	Я  сейчас  с  Болдыревской  площадки  взлетел  —  карбюра¬
тор  так  хлопнул,  что  температура  головок  цилиндров  чуть  ли
не  до  минимума  упала.  Может,  игла  карбюратора  заедает,  а?..
 —  С  чего  бы  ей  заедать?  —  усомнился  я.
 —  Короче:  я  записал  в  бортжурнал,  доложите  инженеру  и
принимайте,  наконец,  меры.  Чтобы  к  утру  все  было  готово.
 Селезнев  поправил  на  голове  фуражку  и  пошел  к  зданию
аэропорта.
 С  начальством  у  меня  отношения,  мягко  говоря,  забавные.
Меня  считают  хорошим  специалистом,  изредка  скупо  хвалят
на  собраниях,  но  почему-то  никому  никогда  не  приходит  в
голову  обратиться  ко  мне  не  по  фамилии,  а  просто  по  имени.
Я  не  за  то,  чтобы  меня  похлопывали  по  плечу  —  я  против
этого  одностороннего  панибратства,  когда  начальство  говорит
тебе  «ты»  и  зовет  по  имени,  а  я  должен  говорить  ему  «вы»
и  называть  по  имени  и  отчеству.  Но  иногда...  Иногда  мне  до
смерти  хочется  услышать  свое  имя.  Чтобы  кто-нибудь  взял  и
сказал:  «Костя,  тебе  не  кажется,  что  на  малых  оборотах  слы¬
шится  какой-то  посторонний  шумок?»  И  тогда  я  прислушаюсь
и  отвечу:  «Да  нет,  старик,  движок  в  норме.  Наверное,  засло¬
ночка  дребезжит...  Ничего  страшного,  сейчас  мы  ее  затянем».
 Одно  время  у  меня  были  очень  симпатичные  отношения  с
Димкой  Соломенцевым.  Он  младше  меня  на  три  года,  мне
доставляло  удовольствие  слегка  небрежно  ему  покровитель¬
ствовать.  Он  смотрел  мне  в  рот,  весело  смеялся,  когда  я
острил,  и  с  удовольствием  выполнял  мои  маленькие  поруче¬
ния  самого  невинного  свойства:  смотаться  за  пивом,  придумать
какую-нибудь  историю  для  девицы,  к  которой  мне  не  хотелось
идти  на  свидание,  отнести  мои  книги  в  библиотеку  и  так  да¬
лее...  Я  же,  со  своей  стороны,  помогал  ему  разобраться  в  окру¬
жающих  его  людях,  делал  для  него  маленькие  общеизвестные
открытия,  которые  изумляли  его  и  поселяли  в  нем  пугливое
уважение  ко  мне.
 Порой  я  жалел  его.  Ведь  для  того  чтобы  достичь  наиболь¬
87

шего  эффекта,  я  сознательно  сгущал  краски  и  усложнял  со¬
бытия,  которые  пытался  ему  растолковать.  Несколько  раз  я
даже  отметил,  что  получаю  удовольствие  от  его  растерянности,
когда  безжалостно  разрушаю  его  иллюзии  по  тому  или  иному
поводу.  Садизм  да  и  только!  Но  в  то  же  время  мне  казалось,
что  я  имею  на  это  право,  что  Димка  и  ему  подобные  в  каком-
то  неясном,  неоплаченном  долгу  передо  мной.  И  тут  же  я
вспоминал  мастера  спорта  по  настольному  теннису  и  того,  вто¬
рого,  бездарного  отпрыска...  Почему?  Непонятно!  Димка  был
абсолютно  не  похож  на  этих  двух  кретинов,  которые  уже,  на¬
верное,  кончили  университет.  Интересно,  как  они  там  вдвоем
умещались  пять  лет  на  одном  моем  стуле?..
 Нет,  Димка  был  очень  пристойным  парнем.  И  я  искренне
сожалею,  что  за  последнее  время  мы  как-то  незаметно  разо¬
шлись.  По-моему,  он  единственный  человек,  который  называл
меня  по  имени.
 Но  что  же  делать  с  селезневским  двигателем?  Хорошо,  если
там  часа  на  полтора  работы.  А  если  больше?  Я  только  сегодня
познакомился  с  двумя  очаровательными  девицами,  которые
прикатили  к  нам  в  Верещагине  из  Москвы  в  очень  недолгую
командировку.  Я  обещал  им,  что  в  шесть  буду  у  них  в  Доме
колхозника  и  скрашу  их  томительные  вечера  в  провинции.
Кстати,  Димка  сегодня  был  бы  незаменим...
 Я  послал  своего  моториста  за  инженером  эскадрильи,  а  сам
залез  в  кабину  и  запустил  двигатель.  Барахлил  карбюратор.
Селезнев  был  прав.  Я  прикинул,  что  если  даже  не  копаться  в
старом  карбюраторе,  а  целиком  сменить  весь  узел,  то  работы
здесь  часа  на  три.  Новый  карбюратор  обязательно  нужно  рас¬
консервировать...
 Из  кабины  я  видел,  как  от  барака  техсостава  к  самолету,
прихрамывая,  шел  инженер  эскадрильи,  уже  на  ходу  прислу¬
шиваясь  к  работе  мотора.
 Он  подошел  поближе,  остановился  и  жестом  попросил  ме¬
ня  поработать  сектором  газа.  Послушал  мотор  на  разных  ре¬
жимах  и  скрестил  над  головой  руки.  Я  заглушил  двигатель  и
вылез  из  самолета.
 — 	Выпиши  новый  карбюратор,  —  сказал  инженер.  —  Рас¬
консервируй,  промой,  собери  и  поставь  на  двигатель.
 Я  посмотрел  на  часы  и  понял,  что  раньше  половины  седь¬
мого  мне  отсюда  не  выбраться.
 — 	Будет  у  меня  когда-нибудь  личная  жизнь?  —  раздра¬
женно  спросил  я.
 — 	Будет,  будет...
 — 	А  завтра  с  утра  этого  нельзя  сделать?
 88

—  А  если  вылет?
 —  Какой  вылет?  —  зло  сказал  я  и  посмотрел  на  небо.  —
Вы  смотрите,  какая  мура  собирается.  Завтра  весь  день  будет
лупить  дождь  и  все  наши  асы  будут  сидеть  в  летном  классе
и  чесать  задницы  от  безделья...
 —  Климов!  —  сказал  инженер  и  показал  мне  глазами  на
моториста.  —  Придержи  язык.  Иди  на  склад  за  карбюратором
и  начинай  работать.
 —  Есть!..  —  ответил  я.
 —  Только  обязательно  расконсервируй!  —  строго  сказал  ин¬
женер.  —  Не  дай  бог,  сетка  в  масле!..  И  высотный  корректор
проверь.
 — 	Да  что  я,  карбюраторы  не  ставил?!  —  огрызнулся  я.
 Вся  эта  история  катастрофически  ломала  мои  планы.  Хоро¬
шо  еще,  если  девочки  позвонят  мне  сюда  на  аэродром  и  я
сумею  предупредить  их  о  том,  что  немного  задержусь.  К  сча¬
стью,  я  догадался  дать  им  номер  телефона  техучастка.  Жаль
только,  что  их  двое...  Была  бы  одна,  все  было  бы  проще.  Дим¬
ку  бы  мне  найти,  Димку...  Если  нас  окажется  четверо,  все
встанет  на  свои  места.  Кто  с  кем,  потом  разберемся.  Это  ва¬
риант  уже  проверенный.  Можно  было  пригласить  кого-нибудь
из  наших  холостячков,  но  Димка  был  бы  лучше  всех.  Во-пер-
еых,  когда-то  мы  с  ним,  как  говорится,  «сработались»  в  таких
историйках.  Одно  время  наш  «парный  конферанс»  достиг  со¬
вершенства  и  действовал  почти  наверняка.  А  во-вторых,  Димка
Соломенцев,  сам  того  не  подозревая,  чрезвычайно  выгодно  от¬
тенял  меня.  Наша  разница  в  возрасте,  его  щенячья  бесшабаш¬
ность  и  веселая  трепотня,  его  вполне  различимая  подчинен¬
ность  мне  и  абсолютное  неумение  пить  выдавали  в  нем  маль¬
чишку,  рядом  с  которым  я  был  единственно  достойным  вни¬
мания  взрослым  мужчиной.  А  девочки  это  чувствуют  букваль¬
но  на  расстоянии.
 Мы  с  мотористом  стояли  на  двух  стремянках  и  снимали  ка¬
пот  с  двигателя  селезневской  машины.
 — 	Слушай,  Климов,  мне  нельзя  сегодня  пораньше  смыть¬
ся?  —  виновато  спросил  моторист.  —  Дочка  болеет...
 — 	Ты  в  своем  уме,  Петька?  Новый  карбюратор  разобрать,
промыть,  собрать  и  поставить...  А  у  меня  только  две  руки!..
 И  в  это  время  издалека  кто-то  прокричал:
 — 	Климо-о-ов!  К  телефону  на  техучасток!..
 Я  спрыгнул  со  стремянки,  посмотрел  на  часы  и  сказал  мо¬
тористу:
 — 	Снимай  старый  карбюратор  к  чертовой  матери!  Я  сей¬
час...
 83

Я  бежал  к  телефону  и  думал:  «Ах  молодцы,  девочки!
Ах,  умнички!..  Только  бы  это  вы  оказались,  только  бы  вы!..
Даже  если  я  не  придумаю  себе  партнера  на  сегодняшний  ве¬
чер,  уж  как-нибудь  я  эту  стройненькую  блондиночку  уведу  от
подруги...  Уведу,  лапочку,  обязательно!..»
 Это  были  они.
 Это  была  она  —  блондиночка  с  такими  ногами!  С  такими
ногами!..
 — 	Костя,  —  сказала  она.  —  В  наших  с  вами  планах  ничего
не  изменилось?  А  то  нас  с  Верочкой  приглашают  на  концерт
какой-то  дальневосточной  филармонии.  Тут  приехала  труппа
из  Хабаровска...
 — 	Кто  приглашает?  —  прервал  ее  я.
 — 	Какая  разница?
 — 	Ни  в  коем  случае!  —  разволновался  я.  —  Боже  вас  упа¬
си  от  этого  дальневосточного  кошмара!  Это  антиискусство.
Я  обязательно  буду.
 — 	Ну  хорошо,  —  легко  согласилась  она.  —  Нам  нужно  что-
нибудь  приготовить?  Куда-нибудь  сходить?
 — 	Я  все  принесу  с  собой.  Сидите  ждите  и  накапливайте  в
себе  нежность  к  робкому  провинциалу...
 — 	Послушайте,  провинциал,  —  рассмеялась  она.  —  Я  не  за¬
метила  в  вас  никакой  робости.
 О,  вот  это  уже  разговор!
 — 	Будет,  будет...  —  на  всякий  случай  пообещал  я.
 — 	Не  переборщите.  Хорошо?
 — 	.Договорились.  Ждите...
 — 	.Вы  кого-нибудь  захватите?
 — 	По  обстоятельствам.
 — 	Ждем.  Привет...
 — 	Привет.
 Я  положил  трубку  и  посмотрел  на  часы.  Оставалось  не
больше  часа.  Не  успеть,  черт  возьми!  Не  успеть  мне  его  рас¬
консервировать...
 Из  маленькой  комнатки  выглянул  инженер  эскадрильи:
 — 	Ты  ей  скажи,  чтобы  сюда  не  трезвонила,  —  сказал  он
и  сплюнул.  —  Превратили,  понимаешь,  техучасток  в  плацдарм
для  кобеляжа...  Кончай  с  этим  делом,  понял?
 — 	Такая  женщина!..  —  засмеялся  я.  —  Вы  бы  только  по¬
смотрели!  Софи  Лорен!..
 — 	Из  наших,  верещагинских?
 —‘  Откуда  у  нас  такие?  —  презрительно  махнул  рукой  я.  —
Приезжая...  В  командировке  здесь.
 90

— 	Ты  давай  готовь  машину  комэска,  —  недовольно  бурк¬
нул  инженер.
 —  А  как  же!  —  оживился  я  и  снова  посмотрел  на.  часы.
 Небо  было  низкое,  серое.  Погода  портилась  с  каждой’  мину¬
той.  Я  шел  к  самолету  и  пытался■-  придумать  что-то  такое,  что
помогло  бы  мне  отложить  всю  эту  возню  с  двигателем  на  зав¬
тра.  Уведут  же  девочку,  уведут!..  Какая-то  еще  филармония
дальневосточная!  Представляю  себе  этих  халтурщиков!  Навер¬
ное,  они  сами  и  приглашают  девочек  на  свой  концерт...
А,  провались  он,  этот  карбюратор!  Надо  же  было  так  не  во¬
время.  Уверен,  что  его  можно  было  бы  сменить,  завтра...
 И  тут  меня  осенило!  Я  круто  изменил  направление  и  побе¬
жал  к  зданию  аэропорта.  Лишь  бы  синоптики  не  смотались!
 Синоптики  были  еще  на  месте.
 — 	Здравствуй,  племя  молодое,  незнакомое!  —  сказал  я.
 — 	Здравствуй,  Климов,  здравствуй,  —  ответили  мне  синоп¬
тики  —  две  пожилые  тетки.
 — 	Погадайте  на  червонного  короля,  какая  погодишка  будет
завтра  до  двенадцати...
 — 	А  тут  и  гадать  нечего,  —  ответили  мне  синоптики^.  —
Паршивая  будет  погода...  Такой1  фронт  с  дождем  идет,  что  и
просветов  не  предвидится.
 — 	Это  с  утра?
 — 	На  весь  день,  пожалуй...  А  тебе-то  зачем?
 — 	Значит,  вылетов  не  будет?
 — 	А  ты  далеко  лететь  собрался?
 — 	В  Париж.  На  открытие  авиационной  выставки.
 — 	Придется  тебе,  Климов,  опоздать  к  открытию.  Разве  толь¬
ко  тебе  сам  министр  вылет  разрешит.
 — 	Ну  спасибо  за  информацию.
 — 	Кушай  на  здоровье.
 Я  выскочил  от  синоптиков  с  музыкой  в  сердце.  Все  в  по¬
рядке!  Дальше  события  должны  развиваться  таким  образом:
моториста  отпустить  домой  (на  кой  мне  черт  лишние  глаза?),
поставить  карбюратор  так,  как  он  есть,  не  расконсервируя  его
и  не  промывая.  На  земле  он  и  так  будет  работать.  И  смотаться
с  аэродрома.  Тогда  я  повсюду  успеваю.  Завтра  в  течение  дня
под  видом  дополнительной  проверки  снять  его,  разобрать,  про¬
мыть  и  поставить  заново.  Блеск!  И  волки  сыты,  и  овцы  целы.
 Можно  было,  конечно,  не  устраивать  этот  спектакль.  За¬
крыть  сейчас  двигатель  капотом  и  сказать,  что  все  в  порядке.
Завтра  было  бы  возни  меньше.  Но  я  знал,  что  инженер  не
уйдет  домой,  пока  не  увидит  и  не  услышит  мотор  с  новым
карбюратором.
 91

Моторист  уже  снял  старый  карбюратор  и  теперь  сидел  на
стремянке  и  ждал  меня.
 Я  подошел  к  нему,  посмотрел  на  него  и  самым  доброжела¬
тельным  образом  сказал  ему:
 — 	Петро,  а  Петро!..  Хочешь,  падай  передо  мной  на  колени,
а  хочешь  —  ставь  бутылку,  но  я  тебя  отпускаю.  Чеши,  Пьер,
на  все  четыре  стороны,  но  так,  чтобы  никто  не  видел,  что  ты
смываешься  раньше  времени.
 — 	А  карбюратор?
 — 	Все  беру  на  себя.
 — 	Ну  спасибо,  —  сказал  моторист.  —  А  то  баба  моя  совсем
зачухалась:  дочка  болеет,  я  целый  день  на  аэродроме...
 — 	Двигай!  —  сказал  я.
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 Я  шел  по  улипе  и,  не  скрою,  с  удовольствием  разглядывал
свое  отражение  в  витринах  магазинов  и  в  окнах  первых  эта¬
жей.  Около  гастронома  я  остановился.  Подтянул  галстук,  по¬
правил  фуражечку  и  вдруг  понял,  что  безумно  хочу  каких-ни¬
будь  конфет.  Например,  соевых  батончиков  по  рубль  девяно¬
сто.  Соевые  батончики  я  просто  обожаю.  Или  «Старт».
 А  что,  думаю,  если  мне  сейчас  зайти  в  гастроном,  купить
пол  кило  соевых  батончиков  или  «Старта»  и  тихонько  пойти
домой,  сесть  писать  письмо  Лене.  Или  наоборот:  в  любом  слу¬
чае  купить  соевые  батончики  (или  «Старт»)  и  пойти  к  Сахно.
И  подарить  ему  очки.  Посидеть,  попить  у  них  чаю  и  потопать
домой  —  сесть  писать  письмо  Лене...
 Одну  минуточку...  Где  же  деньги?  У  меня  же  от  тех  двадца¬
ти  пяти  еще  рублей  восемь  должно  было  остаться...
 Я  полез  во  внутренний  карман  за  деньгами  и  сразу  же  на¬
ткнулся  на  очки.  Интересно,  как  бы  я  в  них  выглядел?  Я  огля¬
нулся  вокруг,  убедился,  что  никто  на  меня  не  смотрит,  и  вы¬
тащил  из  кармана  очки.  Как  только  я  примерил  их,  вокруг
меня  все  расплылось  и  потеряло  свои  привычные  очертания.
У  меня  даже  голова  закружилась.  Я  поспешно  сдернул  очки
и  подумал,  что  этот  нудный  старикан  из  аптеки  продал  мне
слишком  сильные  очки.  Не  может  же  быть,  чтобы  у  Сергея
Николаевича  зрение  уж  так  отличалось  от  моего...
 Я  с  испугом  посмотрел  на  эти  чертовы  очки  и  спрятал  их
в  карман.
 Сделал  я  это  очень  вовремя,  так  как  тут  же  из  дверей  га-
стронома  вылетел  Костя  Климов,  одетый  по  последнему  писку.
92

В  руках  он  держал  авоську  с  винными  бутылками  и  какими-
то  свертками  с  едой.
 Он,  конечно,  тут  же  увидел  меня  и  восторженно  закричал:
 — 	Ну,  старик,  тебя  мне  просто  бог  послал!..
 Я  потрогал  карман  кителя  —  там  ли  очки,  и  с  ужасом  по¬
думал  о  том,  что  Климов  мог  видеть,  как  я  их  примерял.  Мне
бы  не  хотелось,  чтобы  кто-нибудь  спрашивал  меня:  что  это
за  очки  и  кому  они  предназначены.  Как  сказал  дядя  Паша:
это  дело  наше,  семейное...
 — 	Все,  старик,  все...  Никуда  не  денешься!  —  Климов  под¬
хватил  меня  под  руку  и  куда-то  потащил.  —  Вперед!  Только
вперед!
 — 	Да  подожди  ты...  —  вяло  сказал  я.  —  У  меня  еще  дел
по  горло...
 Но  Климов  крепко  держал  меня  и  все  время  повторял:
 — 	Старик,  это  же  просто  сказка,  что  я  встретил  тебя!  Про¬
сто  сказка!..
 Прощайте,  соевые  батончики!  Прощайте,  мои  любимые  кон¬
феты  «Старт»!..  Черт  бы  побрал  этого  Климова!
 «СОФИ  ЛОРЕН»
 В  десять  минут  седьмого  примчался  к  нам  Костя  Климов
и  притащил  с  собой  какого-то  летчика,  очень  милого  рыжего
парня  по  имени  Дима.
 Да,  мы  с  Веркой  подыхаем  от  тоски  в  этом  маленьком  го¬
родишке,  куда  прислал  нас  на  десять  дней  наш  бездарный
начальник.  Да,  я  с  удовольствием  познакомилась  сегодня
утром  на  улице  с  этим  Костей.  Он  красивый,  у  него  хорошо
подвешен  язык,  он  весело-настойчив  и  в  меру  самоуверен.
Да,  мы  с  Веркой  пригласили  его  к  себе,  начхав  на  роскош¬
ного  администратора  какой-то  там  филармонии,  такого  свет¬
ского,  светского  льва  из  Конотопа  с  длинным  ногтем  левого
мизинца.
 Да,  да,  да!..  С  точки  зрения  наших  бабушек,  я  вела  себя
крайне  легкомысленно.  Но  Косте  расценивать  так  мое  поведе¬
ние  не  имело  смысла.  А  он  притащил  с  собой  этого  рыжего
симпатягу  и  сразу  же  стал  ему  всячески  показывать,  что  он,
Костя,  имеет  на  меня  больше  прав,  чем  кто  бы  то  ни  было.
Мало  того,  мне  даже  показалось,  что  этот  бедный  Дима  по
каким-то  уже  сложившимся  традициям  их  отношений  должен
состоять  при  Косте  на  вторых  ролях.  Уж  очень  Костя  ста¬
рался  не  видеть  в  нем  соперника!
 93

Я  себе  ясно  представила,  как  перед  приходом  сюда  Костя
сказал  Диме:  «Блондинка  —  моя,  а  ты  займись  другой,  и  бу¬
дет  полный  порядок».
 Но  мы  с  Верочкой  тоже  не  первый  раз  в  таких  командиро¬
вочках.
 Мы  же  девочки  подмосковные,  самостоятельные.  Мы  такие
штучки  за  версту  видим,  и  у  нас  такие  номера  не  проходят.
Так  что  нас  распределять  не  нужно.  Мы  это  сами  умеем  пре¬
красно  делать.
 — 	Верка,  —  шепнула  я.  —  Беру  рыжего  на  себя.  Не  воз¬
ражаешь?
 Вера  тут  же  все  поняла,  посмотрела  на  Костю  и  прыснула.
 А  рыжий,  прелесть  такая,  сидел  сначала  чуточку  ошара¬
шенный  моим  натиском  и  растерянно  поглядывал  на  своего
старшего  друга,  словно  спрашивал  его,  как  нужно  поступать
г.  такой  вот  непредвиденной  ситуации.  Костя  тоже  слегка
растерялся,  но  потом,  к  чести  его  нужно  заметить,  быстро
перестроился  и  лишь  изредка,  когда  я  особенно  нежно  и
настойчиво  начинала  ухаживать  за  Димой,  бросал  на  меня
укоризненные  взгляды.
 Крутился  Веркин  магнитофончик  маленький,  пел  Володеч¬
ка  Высоцкий,  и  весело  было  мне  черт  знает  как!  В  конце
концов  я  этого  Димку  растормошила.  Он  у  меня  и  водочки
хлебнул,  и  винца  выпил,  я  ему  бутербродиков  наготовила  и
шейк  научила  его  танцевать...  Костя  уже  вовсю  ворковал
с  Верой.  К  нему  снова  вернулась  уверенность,  и  время  от
времени  он  насмешливо  поглядывал  на  Димку  и  одобритель¬
но  подмигивал  мне.  Костя  был  боец  опытный.  А  я  опытных
смерть  как  не  люблю...
 Я  что-то  болтала,  смеялась.  Дима  смотрел  на  меня,  улыбал¬
ся  пьяненько  и,  как  мне  показалось,  совсем  не  слушал
меня.
 — 	Ты  о  чем?  —  тихо  спросила  я.
 — 	Об  одной  девочке,  —  так  же  тихо  ответил  он.
 Ну  наконец-то,  думаю.  Хоть  чуточку  охмурила,  и  то
ладно...
 — 	Какая-нибудь  ваша  туземочка?  —  нарочно  спросила  я.
 — 	Да  нет...  Московская,  —  сказал  он  и  посмотрел  мне  в
глаза.
 В  это  время  мы  танцевали,  и  поэтому  мне  было  очень
удобно  тихонько  поцеловать  его.  Я  поцеловала  его  в  щеку,  а
он  слегка  отстранился,  улыбнулся  благодарно  и  только.
 И  тогда  я  поняла,  что  я  полная  дура.  Самоуверенная
идиотка.
 94

Он  действительно  думал  о  московской  девочке.  Только  я
к  этой  девочке  не  имела  никакого  отношения.  Мало  ли  у  нас
в  Москве  девочек!..
 И  чтобы  не  разреветься,  я  схватила  Димкину  форменную
фуражку,  натянула  ее  себе  на  голову  и  весело  закричала:
 — 	Ребята!  Я  похожа  на  летчика?  Димочка,  возьми  меня
в  свою  авиацию!..
 Димка  посмотрел  на  меня,  мгновенно  сбросил  с  себя  оцепе¬
нение  и,  хмельной,  веселый,  вскочил  на  стул  и,  дурашливо
воздев  руки  к  небу,  отчаянно  закричал:
 — 	Ну  нет  у  нас  авиации,  нет!  Мы,  как  говорит  мой  друг
и  учитель  Константин  Климов,  задворки  гужевого  транспорта,
по  недоразумению  снабженного  крыльями...
 Тут  же  в  дверь  просунулась  голова  старухи.  —  дежурной
по  этажу.  Она,  наверное,  решила,  что  настала  самая  пора
заступить  на  пост  блюстителя  нравов.
 — 	Посторонних  попрошу...  —  гнусаво  сказала  старуха.  —
Проживающие,  проводите  гостей  сей  минут.
 ...Мы  шли  по  пыльным  ночным  улочкам,  и  нам  было  очень
весело.  Этот  рыжий  симпатяга  совсем  разошелся  и  был  про¬
сто  очарователен.
 — 	Как  известно,  «мы  рождены,  чтоб  сказку  сделать
былью»,  —  говорил  он.  —  Лично  я  рожден  именно  для  этого.
Так  вот,  все,  что  знаете  про  авиацию  вы,  прекрасные  сто¬
личные  дамы,  это  сказка...  Все,  что  знаем  мы,  наивные  воз¬
душные  провинциалы,  это  быль.  Итак,  наше  совершенно  не¬
секретное  хозяйство  располагает  тремя  примусами  типа
«АН-2»  здесь  и  четырьмя  аппаратами,  пардон,  тяжелее  воз¬
духа  в  колхозах.  Тип  тот  же.  Летают  на  них,  заметьте  себе,
разные  категории  летчиков...  Сей  минут,  как  говорила  высоко¬
нравственная  старушка  из  Дома  колхозников...
 Димка  выскочил  на  два  шага  вперед,  повернулся  лицом  к
нам  и,  осторожно  отступая  назад,  сделал  вид,  будто  ударяет
в  гонг:
 — 	Бомм-м!  Категория  номер  один!  Только  что  привстав¬
шие  с  авиашкольной  скамьи  пилоты,  для  которых  вышена¬
званный  тип  аэроплана  —  первый  в  их  юной  и  чистой  судьбе.
Основной  их  недостаток  состоит  в  том,  что  они  молоды  и  сво¬
бодолюбивы.  Ярчайший  представитель  первой  категории  —
ваш  покорный  слуга!
 Тут  Димка  так  смешно  поклонился,  что  мы  захохотали.
 — 	Бомм-м-м!  Категория  вторая!  Тип  самолета  тот  же.
Возраст  тридцать  пять,  сорок...  Им  ничего  не  хочется,  им  ни-
 95

куда  не  хочется,  им  здесь  хорошо  —  они  командиры.  Им  все
нравится...  На  досуге  они  воспитывают  представителей  первой
категории  —  вашего  покорного  слугу...
 Мы  хохотали  как  сумасшедшие.  В  этом  рыжем  Димке  не
осталось  ни  следа  от  той  скованности  и  зажатости,  с  которой
он  в  начале  вечера  переступил  порог  нашего  номера.
 — 	Бомм-м-м!  —  крикнул  Костя,  включаясь  в  игру.  —  Ка¬
тегория  третья.  Тип  самолета  тот  же!  Последний  в  их  жиз¬
ни  тип.  Возраст  историко-революционный...  Продолжай,  по¬
корный  слуга.
 — 	Что?  —  не  понял  Димка.
 — 	Про  своего  давай!
 — 	Ладно  тебе...  —  негромко  сказал  Димка.  —  Не  трогай
его.  —  И  тут  я  увидела  в  лице  Климова  что-то  новое.  Он  еще
улыбался,  но  глаза  его  уже  смотрели  недобро.  Я  так  и  знала,
что  он  не  простит  Димке  меня.  И  то,  что  «первым  парнем»
среди  нас  все-таки  оказался  Димка.
 — 	Всех  можно,  а  его  нельзя?  —  спросил  Климов  у  Димки.
 — 	А  его  нельзя,  —  беспечно  улыбнулся  Димка.
 — 	Что  правда,  то  правда,  —  неожиданно  согласился  Костя.  —
Его  трогать  нельзя.  Инвалидов  вообще  грех  обижать...
 — 	Климов!  —  предостерег  его  Димка.
 — 	Что  «Климов»?  Что  «Климов»?..  Думаешь,  я  не  понимаю,
зачем  он  тебя  вторым  пилотом  взял?!  Он  же  скоро  своих
портков  видеть  не  будет,  одеты  они  на  нем  или  нет...
 — 	Ну  Климов...  —  умоляюще  проговорил  Димка.
 Но  я  видела,  что  Климов  уже  не  мог  остановиться:
 — 	По  скольку  он  тебе  за  каждую  посадку  платит,  пово¬
дырь?  «Слуга  покорный»...  —  зло  рассмеялся  Климов.
 Димка  внимательно  посмотрел  на  красивую,  злую  и  ве¬
селую  физиономию  Климова  и  ударил  по  ней  что  было
силы.
 — 	Гад!  —  хрипло  выкрикнул  Климов  и  бросился  на
Димку.
 Но  Димка  ударил  его  еще  и  еще  раз,  и  в  это  же  время
улицу  распорол  милицейский  свисток.
 От  угла  к  нам  бежал  худенький  младший  лейтенант  в
охранении  двух  огромных  дружинников.
 Климов  услышал  свисток,  увидел  милицию  и  юркнул  в
подворотню.
 Я  сняла  со  своей  головы  Димкину  фуражку  и  сказала
Вере:
 — 	Так...  Недурненько  погуляли...  Правда?
 96

АЗАНЧЕЕВ
 Когда  по  вызову  Селезнева  я  пришел  к  нему  в  его  каби¬
нет,  я  увидел  стоящую  у  дверей  Катерину  Михайловну  и  са¬
мого  Селезнева,  ходившего  из  угла  в  угол.
 — 	Доброе  утро,  —  сказал  я.
 — 	Здравствуйте,  Виктор  Кириллович.  Одну  секунду...  —
ответил  мне  Селезнев  и  повернулся  к  жене:  —  Нету  у  меня
машин,  Катенька...  Все  в  разгоне.  Мне  и  самому  сейчас  ма¬
шина  позарез  нужна...  Ты  иди  к  себе.  Я  что-нибудь  при¬
думаю.
 Катерина  Михайловна  вышла,  а  Селезнев  пристально  по¬
смотрел  на  меня,  подумал  и  произнес:
 — 	Тут  у  меня  к  вам  дельце  маленькое...  У  вас  когда
вылет?
 — 	В  тринадцать  сорок.
 — 	Ну  я  думаю,  что  сегодня  вылетов  вообще  не  будет.  Про¬
светов  не  предвидится...  Но  на  всякий  случай...  Тут  вот  какая
штука...  —  Селезнев  повернулся  ко  мне,  и  я  увидел,  что  он
чем-то  сильно  огорчен.  —  Из  милиции  звонили.  Ночью  задер¬
жали  Соломенцева.  Он  сейчас  у  них.  Просили  приехать  кого-
нибудь  из  командования.  Разобраться.  Сергей  Николаевич  се¬
годня  отдыхает,  да  и  мне  самому  не  хотелось  бы  его  беспо¬
коить...  А  тут  еще  машин  нет  ни  черта!..  А  вы  ведь  замполит
эскадрильи,  да  еще  и  моторизованный,  вам,  как  говорится,  и
карты  в  руки.  Не  съездите  ли?
 — 	За  что  его  задержали?
 — 	Пьяная  драка.
 — 	Странно...  —  удивился  я.
 — 	Действительно  странно,  —  согласился  со  мной  Селезнев.
Он  посмотрел  на  меня,  помедлил  и  добавил:
 — 	И  еще...  Захватите,  пожалуйста,  Катерину  Михайловну.
Ей  медикаменты  получить  нужно.
 Ну  чем  не  «Педагогическая  поэма»?!  Это  что  же,  проверка
доверием,  что  ли?  «Риск  —  благородное  дело»?  А  что,  если,
уважаемый  Василий  Григорьевич,  увезу  я  вашу  жену  навсег¬
да,  на  всю  мою  счастливую  жизнь?..
 — 	Слушаюсь,  —  ответил  я.
 Все  в  порядке,  командир.  Ты  ничем  не  рискуешь,  потому
что  дело  это  не  благородное.  И  я  знаю,  что  ты  не  собираешь¬
ся  проверять  меня  доверием.  Ты  уж  прости  меня  за  мнитель¬
ность.  Я  сейчас  в  таком  состоянии,  что  мне  уже  всякая  дрянь
мерещится.  У  тебя  же  действительно  нет  ни  одной  свободной
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
97

машины,  чтобы  послать  ее  в  город  за  медикаментами.  Так  что
все  будет  в  порядке,  командир.
 «Мы  ехали  шагом,  мы  мчались  в  боях  и  «Яблочко»-песню
держали  в  зубах...»
 Дорога  была  пыльная.  В  коляске  моего  мотоцикла  сидела
Катерина  Михайловна,  прижимала  к  себе  Ляльку  и  время
от  времени  поднимала  голову  и,  улыбаясь,  смотрела  на
меня.
 Я  отвечал  ей  тоже  улыбкой  и  все  о  чем-то  думал,  думал...
Вспоминал,  как  обрадовался,  когда  попал  в  то  знаменитое
всеармейское  сокращение...  Противно  было  только  то,  что  вы¬
глядело  это  как  наказание.  Ну  не  сдержался  —  заявил  под¬
лецу,  что  он  подлец.  Зачем,  спрашивается?..  Лучше  он  от
этого  не  стал,  в  звании  его  не  понизили...  Зато  я  сразу  ока¬
зался  майором  запаса.  А  не  хотите  ли  поработать  в  системе
ГВФ?  С  удовольствием...  Женаты?  Нет.  Очень  хорошо,  а  то
у  нас  с  жильем  для  семейных  плоховато.  С  богом!  Ну  с  богом,
так  с  богом...  Приезжаешь  вот  в  такую  эскадрилью  и  вдруг
с  ужасом  начинаешь  понимать,  что  на  четвертом  десятке  те¬
бе  приходится  начинать  все  заново...  Новые  люди,  новые  са¬
молеты,  новый  жизненный  уклад.  Ох,  дьявол!  Как  трудно,  ког¬
да  тебе  под  сорок,  все  заново!..  А  потом  еще  сваливается  не
то  беда,  не  то  еще  что-то  в  этом  роде  —  ты  начинаешь  пони¬
мать,  что  любишь  вот  эту  женщину  и  нет  для  тебя  большего
счастья,  чем  видеть  ее  хоть  один  раз  в  день.  И  ведь  все  по¬
нимаешь:  что  она  чужая  жена,  и  что  муж  ее  —  хороший
парень,  и  ты  не  имеешь  права  ни  словом,  ни  взглядом  ска¬
зать  ей,  что  тебе  жить  без  нее  не  хочется...
 — 	Почему  вы  молчите,  Виктор  Кириллович?  —  дотрону¬
лась  до  моей  руки  Катерина.
 — 	Что  вы,  Катерина  Михайловна!  Я  истошно  воплю,  толь¬
ко  меня,  к  счастью,  никто  не  слышит.
 Я  отвез  Катерину  Михайловну  и  Ляльку  в  райздравотдел  и
поехал  в  милицию.
 В  милиции  было  сумрачно  и  чисто.  У  дверей  сидели  два
милиционера  и  играли  в  нарды.  В  углу,  на  этой  же  скамей¬
ке,  расположился  мальчишка  лет  двенадцати.  У  него  был  ото¬
рван  рукав  курточки  и  широкая  ссадина  перекрывала  хит¬
рую  веснушчатую  физиономию.
 За  столом,  отгороженным  деревянным  барьером,  сидел  мо¬
лоденький  младший  лейтенант  и  сосредоточенно  разглядывал
полуодетую  девицу  на  обложке  какого-то  журнала.
 Когда  я  подошел  к  барьеру,  младший  лейтенант  трениро¬
ванным  движением  мгновенно  спрятал  журнал  в  стол,  попра¬
98

вил  на  голове  фуражку  и  вытянул  шею,  придав  своей  детской
роже  ужасно  свирепое  выражение.
 — 	В  чем  дело?  —  спросил  он,  сверля  меня  глазами.
 — 	Как  мне  повидаться  с  начальником?
 — 	По  какому  вопросу?
 — 	Тут  звонили  к  нам  в  порт,  просили  приехать,  —  объ¬
яснил  я.
 — 	Ах,  вы  по  делу  Соломенцева!  —  хищно  протянул  млад¬
ший  лейтенант.  —  Очень  приятно.
 — 	Ну  уж  и  «по  делу»...  —  засомневался  я.
 — 	А  вы  как  думали?  —  мстительно  проговорил  этот  сер¬
дитый  юноша  и  крикнул  одному  из  милиционеров:  —  Евлам¬
пиев!  Доложи  товарищу  капитану!
 Пришел  усталый  пожилой  человек  —  капитан  милиции.
Он  вежливо  поздоровался  со  мной  и  сказал  младшему  лейте¬
нанту:
 — 	Серебряков,  ну-ка  дай  акт  на  Соломенцева.
 Младший  лейтенант  вскочил,  протянул  капитану  акт  и
покосился  на  сидящего  в  углу  мальчишку.  Мальчишка  на¬
хально  ухмылялся.
 Капитан  тоже  увидел  мальчишку,  повернулся  к  младшему
лейтенанту  и  скучно,  с  нотками  безысходности  в  голосе,  ви¬
димо  в  сотый  раз  повторяя  одно  и  то  же,  сказал:
 — 	Серебряков,  ты  его  дома  выпороть  можешь?
 Младший  лейтенант  тянулся  и  молчал.
 — 	Чего  ты  его  сюда  таскаешь?  —  спросил  капитан.  —
Ему  же  здесь  одно  удовольствие.  Я  тебя  спрашиваю,  ты  ему
дома  можешь  уши  надрать?
 Младший  лейтенант  густо  покраснел,  покашлял  и  пробор¬
мотал:
 — 	Так,  товарищ  капитан...  Некогда  все.  Дежурю..,
 — 	Я  тебе  специально  выходной  дам.  Отлупишь?
 — 	Так  точно,  товарищ  капитан!  Отлуплю.
 — 	А  сейчас  гони,  чтобы  духу  его  здесь  не  было!
 — 	Слушаюсь!
 К  сильному  неудовольствию  мальчишки,  он  тут  же  был
выброшен  на  улицу  могучей  рукой  Евлампиева,  а  капитан
повернулся  ко  мне  и  сокрушенно  проговорил:
 — 	Братья...  —  И  показал  глазами  на  младшего  лейтенанта
и  на  дверь,  куда  только  что  выпихнули  мальчишку.
 — 	Вот  взгляните,  —  сказал  капитан  и  подал  мне  акт.  —
Актик  для  пятнадцати  суток  самый  подходященький.
 Я  стал  читать  акт.
 — 	Евлампиев!  —  сказал  капитан.  —  Ну-ка  приведи  граж¬
7*
 99

данина  летчика.  Пускай  он  посмотрит  в  глаза  своему  старшему
товарищу!
 —  Л  он  в  камере?  —  спросил  я.
 —  А  как  же?  Со  вчерашнего.  Все  честь  по  чести...  —  чу¬
точку  горделиво  сказал  капитан.
 Привели  Соломенцева.  Китель  на  Димке  был  расстегнут.
На  голове  не  было  фуражки.
 —  Полюбуйтесь!  —  сказал  капитан.
 И  тут  мне  вспомнилось:  ночь,  колхозный  аэродромчик,  дев¬
чонка-сторожиха  у  самолета  и  Димка...  Вернее,  его  голос.  Что
он  тогда  плел  —  уму  непостижимо!
 —  Здравствуйте,  Дмитрий  Иванович,  —  с  почтительной
серьезностью  поздоровался  я  с  Димкой.
 Наверное,  меньше  всего  Димка  ожидал  увидеть  меня.
Он  приподнял  свои  рыжие  брови,  округлил  глаза  и  почесал
нос.  А  потом  кашлянул  и  растерянно  поклонился  мне.
 Краем  глаза  я  заметил,  что  капитан  и  младший  лейтенант
переглянулись.  Наверное,  после  того,  как  я  так  серьезно  при¬
ветствовал  Димку,  у  них  у  обоих  промелькнула  мысль,  что
чего-то  они  не  доглядели.  А  что  если  это  переодетый  принц
Уэльский?
 Но  я  поднял  акт  вверх,  потряс  им  и  сказал:
 — 	Я  все  понимаю,  товарищ  капитан...  То,  что  произошло,
возмутительно!  И  никакого  оправдания  Дмитрий  Иванович  не
заслуживает...
 — 	Еще  бы,  —  обрадовался  капитан.  —  Какое  тут  оправ¬
дание?!
 Это  не  принц  Уэльский!  Кого  надо,  того  и  арестовали.
 Младший  лейтенант  смотрел  на  Димку  и  презрительно
усмехался.  После  всех  унижений  младшему  лейтенанту  было
приятно,  что,  кроме  него,  кто-то  оказался  в  еще  более  дурац¬
ком  положении.
 — 	Тем  более,  —  продолжал  я,  —  что  Дмитрий  Иванович  —
личность  незаурядная.
 Капитан  и  младший  лейтенант  посмотрели  на  меня.  «Не¬
ужели  все-таки  принц  Уэльский?..»
 — 	И  все,  что  случилось,  попросту  недостойно  Дмитрия  Ива¬
новича  Соломенцева,  —  повернулся  я  к  капитану,  —  лучшего
летчика  нашего  подразделения.
 Теперь  я  решил  обращаться  только  к  капитану.  Младший
лейтенант  должен  быть  убит  рикошетом.  Он  уже  перестал
улыбаться,  и  на  лице  капитана  отразилось  какое-то  неясное
беспокойство.
 — 	Ведь  положа  руку  на  сердце,  товарищ  капитан,  Дмит¬
100

рий  Иванович  —  наш  маяк!  Наша  путеводная  звезда.  Верно
ведь,  Дмитрий  Иванович?
 И  тут  впервые  в  жизни  я  увидел,  как  человек  вспотел
прямо  у  меня  на  глазах!  А  я-то  думал,  что  это  явление  из
области  литературных  преувеличений.
 Я  вспомнил  почти  все,  что  вкручивал  Димка  беременной
сторожихе  той  ночью,  когда  я  прилетел  к  ним  в  колхоз,  и
сказал:
 — 	Ах,  товарищ  капитан!  Я  мог  бы  многое  рассказать  об
этом  человеке!..  Самый  сложный  рейс  —  Соломенцев!  Самый
опасный  вылет  —  Соломенцев!  Полеты  на  бреющем...  Спасе¬
ние  умирающих  —  все  Соломенцев  и  Соломенцев!..
 Димка  был  близок  к  обмороку.
 Младший  лейтенант  снял  фуражку  и  стал  ею  томно  обма¬
хивать  себя,  словно  старая  дама  веером  из  страусовых
перьев.
 Капитан,  наверное,  думал:  «Ну  черт  с  ним,  пусть  меня  уво¬
лят.  Что  я,  на  пенсию  не  проживу,  что  ли?..  Хоть  огороди¬
ком  всерьез  займусь...»
 —  Знаете,  как  у  нас?  —  невозмутимо  продолжал  я  свой
марш.  —  Погоды  —  нет,  видимость  —  ноль,  а  Соломенцев  ле¬
тит...  Так  ведь,  Дмитрий  Иванович?
 Димка  поднял  умоляющие  глаза  на  меня.  На  его  лице  из-
под  загара  проступили  красные  пятна.  Но  я  только  сочув¬
ственно  улыбнулся  ему  и  закончил:
 — 	А  Соломенцев  летит  и  не  знает,  вернется  ли  он  живой
из  этого  рейса!..
 Капитан  был  совершенно  раздавлен  героической  биографи¬
ей  Димки.  Но  он  был  человеком  сильным  и  нетрусливым,  и
поэтому  он  все-таки  нашел  в  себе  мужество  сказать:
 — 	Это  конечно...  Это  мы  все  понимаем...  Работа  у  вас  та¬
кая.  И  мы  за  это  даже  очень  уважаем  Дмитрия  Ивановича.
Но  вы  и  нас  поймите...
 — 	А  как  же!  —  немедленно  подхватил  я,  почувствовав,  что
в  последних  словах  голос  капитана  слегка  окреп.
 Он  все-таки  был  настоящим  человеком.  В  конце  концов,
ему  плевать,  принц  ты  Уэльский  или  не  принц!  Закон  есть
закон.
 — 	А  как  же!  —  горячо  сказал  я.  —  Мы  это  дело  без  по¬
следствий  не  оставим!..  Но  вы  уж  разрешите,  так  сказать,  до¬
машним  способом.  Как  с  предыдущим  товарищем...
 Я  «по-свойски»  подмигнул  капитану  и  показал  глазами  на
младшего  лейтенанта,  а  потом  на  дверь,  куда  выкинули  его
милого  братика.
 101

Капитан  приободрился,  улыбнулся  вымученной  улыбкой  и
строго  сказал  младшему  лейтенанту:
 — 	Выдайте  товарищу  его  вещи.
 Младший  лейтенант  стал  суетливо  доставать  из  сейфа  Дим¬
кины  вещи:  кошелек,  удостоверение,  фуражку,  галстук  и...
очки!
 — 	Вот  проверьте,  пожалуйста,  —  хрипло  сказал  младший
лейтенант.
 Димка  трясущимися  руками  распихал  все  по  карманам,
застегнул  китель  и  надел  фуражку.
 — 	Галстучек  забыли-с...  —  сладко  заметил  я.
 Он  торопливо  сорвал  с  головы  фуражку  и  стал  надевать
галстук.
 Я  протянул  капитану  руку:
 — 	Спасибо  большое,  товарищ  капитан.  Будьте  спокойны,
больше  это  никогда  не  повторится.  Всего  хорошего.  Идемте,
Дмитрий  Иванович.
 Мы  вышли  из  милиции  и  молча  направились  к  мотоцик¬
лу.  Нужно  было  еще  заехать  в  райздравотдел  за  Катериной
Михайловной  и  Лялькой.
 Я  завел  мотоцикл  и  сел  за  руль.  Димка  устроился  сзади.
Но  прежде  чем  тронуться  с  места,  я  повернулся  к  Димке  и
деловито  спросил:
 — 	Я  правильно  все  говорил?  Ничего  не  напутал?
 КАТЕРИНА
 Степная  дорога  только  на  вид  казалась  ровной  и  гладкой.
Мотоцикл  подбрасывало,  трясло  и  на  поворотах  окутывало
мягкой  бархатной  пылью.
 Мы  с  Лялькой  сидели  в  коляске.  Дима  —  сзади  Виктора
Кирилловича,  прятал  голову  за  его  плечо  и  устало  отплевы¬
вался.
 Азанчеев  бережно  притормаживал  на  каждой  выбоине,  и
я  видела,  как  один  раз  он  грустно  подмигнул  Ляльке.  Я  си¬
дела  и  смотрела  в  отодвигающуюся  линию  горизонта  и  толь¬
ко  изредка  взглядывала  на  Азанчеева  и,  сама  уж  не  помню,
за  что-то  выговаривала  Ляльке.  А  по  бокам  дороги  росли
какие-то  неведомые  пыльные  цветы.
 Почему  он  молчит?  Не  сейчас  именно,  а  вообще...  Почему
он  мне  ничего  не  хочет  сказать?..  Это  ужасно!  Меня  к  нему
постоянно  тянет.  Боже  мой,  все  понимать  друг  про  друга  не¬
достаточно.  Это  нужно  хотя  бы  раз  услышать...  Не  в  под¬
102

тверждение  того,  что  ты  так  давно  уже  и  сама  понимаешь.
Просто  эти  слова,  голос,  произносящий  их,  могут  стать  ре¬
шающим,  поворотным  моментом...  Питательной  средой  для
активного  действия.  Фу,  какая  гадость!..  «Питательная  сре¬
да»...  «Активное  действие»...  Какая-то  биологическая  пошляти¬
на!  Что  со  мной?  Что  со  мной?..  Почему  они  оба  молчат?
Ну  пусть  это  уже  произойдет.  Они  же  оба  все  понимают,..
Почему  они  ждут?  Чего  ждут?..
 Мотоцикл  чихнул  два  раза  и  замолк.  Какое-то  время  мы
по  инерции  еще  катились  по  дороге,  почти  бесшумно  рас¬
секая  толстый  слой  пыли.  Пыль  плескалась  перед  передним
колесом,  и  я  подумала,  что  вот  так,  в  тишине  и  спокойствии,
мягко  переваливаясь  через  малейшие  неровности  дорог,  я  мог¬
ла  бы  катиться  годы.  Лишь  бы  это  было  именно  так...
 Азанчеев  свернул  на  обочину  и  затормозил.  Он  повернулся
к  Диме  Соломенцеву  и  сказал:
 — 	Подача...
 Я  ничего  не  поняла  и  вопросительно  посмотрела  на  Диму.
 — 	Горючее  не  поступает,  —  пояснил  мне  Соломенцев.
 Он  слез  с  седла  и  спросил  Азанчеева:
 — 	Помочь?
 — 	Не  надо,  —  ответил  Азанчеев.  —  Управлюсь.  Отдохни...
 Лялька  с  визгом  умчалась  в  степь.  Дима  Соломенцев  ото¬
шел  от  дороги  метров  на  двадцать  и  сел  на  землю.  Он  растя¬
нул  узел  галстука,  расстегнул  воротник  рубашки,  опрокинулся
на  спину  и  надвинул  на  лицо  фуражку.  А  я  осталась  сидеть
в  коляске.
 Я  сидела  в  коляске  и  смотрела  теперь  только  на  Азанчеева.
 В  этот  момент  мне  казалось,  что  мы  никогда  не  были  так
близки  друг  другу.  Никаких  «нечаянных»  прикосновений,  ког¬
да  я  передавала  ему  какую-нибудь  отвертку,  никаких  «испол¬
ненных  значения»  взглядов.  Он  на  меня  даже  не  поднял
глаза  ни  разу.  Но  был  заглохший  мотоцикл  на  обочине  пыль¬
ной  степной  дороги,  была  я  в  коляске,  а  рядом,  примостив¬
шись  на  корточках,  одинокий  человек  средних  лет  со  стран¬
ной  полутатарской  фамилией  Азанчеев,  закатав  рукава
рубашки,  копался  в  грязно-сером  моторе...
 Наконец,  впервые  за  все  время  обратного  пути,  он  посмотрел
на  меня  и  тыльной  стороной  испачканной  руки  вытер  с  ли¬
ца  пот.
 — 	Дайте  мне,  пожалуйста,  ключ  четырнадцать  на  семна¬
дцать.
 Я  растерянно  посмотрела  на  него  и  стала  копаться  в  бре¬
зентовой  сумке.
 103

— 	Вон  тот,  большой,  —  показал  Азанчеев.
 Я  протянула  ему  ключ.  Он  отвернул  этим  ключом  какую-
то  деталь  с  трубочкой  и,  прочищая  ее,  тихо  сказал:
 — 	Вот  ведь  плохо-то  как,  доктор  вы  мой  милый...
 И  тогда  я  закрыла  глаза,  взялась  руками  за  голову  и
совсем  по-бабьи,  жалостливо  проговорила:
 — 	Господи,  господи...  Что  же  делать?..  Что  же  нам  делать?..
 Фальшивя  и  перевирая  текст,  пела  в  степи  Лялька,  непо¬
далеку,  накрыв  фуражкой  лицо,  лежал  Дима  Соломенцев,
а  я  сидела  в  мотоциклетной  коляске,  и  сердце  мое  разрыва¬
лось  от  жалости  к  самой  себе,  к  этому  до  ужаса  близкому
мне  человеку  и  еще  к  одному,  который  за  несколько  лет  жиз¬
ни  со  мной  стал  частью  моей  души,  моего  тела,  моего  созна¬
ния  и  которого  я,  наверно,  люблю  не  только  за  то,  что  моя
дочь  так  на  него  похожа...
 САХНО
 Ночью  у  меня  опять  разболелась  голова,  и  я  долго  не  мог
заснуть.  Кряхтел,  ворочался  с  боку  на  бок,  какие-то  таблетки
лопал.  Хотел  водки  выпить  —  Надя  так  на  меня  посмотрела,
что  я  и  спорить  с  ней  не  стал.  И  все  решал  для  себя:  рас¬
сказать  ей  про  ту  посадку  или  не  рассказывать?  С  одной
стороны,  мне  ведь  и  пожаловаться,  кроме  нее,  некому,  а  с  дру¬
гой  стороны,  она  единственный  человек,  которого  я  сам  дол¬
жен  оберегать  и  жалеть.  И  эту  историю  ей  нелегко  будет
выслушать.  Расстроится,  плакать  будет...
 — 	Как  вы  сегодня  в  рейс  сходили?  —  спрашивает  она
меня.
 — 	Да  ничего,  —  говорю  —  Нормально.
 — 	Я  как  услышала,  что  не  ты,  а  Дима  посадку  запраши¬
вает,  такая  чушь  в  голову  полезла...
 — 	Что  еще  за  «чушь»?  —  испугался  я.
 — 	Да  ну,  глупости...  —  рассмеялась  Надя.  —  Это  хорошо,
что  ты  ему  так  доверяешь.  А  то  некоторые  вторые  пилоты
по  три  года  чистым  балластом  летают.
 — 	Грамотный  летчик,  вот  я  и  доверяю,  —  сказал  я.  —
Что  я  с  ним,  как  курица  с  яйцом,  носиться  буду?
 А  в  голове  у  самого  мысль  бьется:  «А  он  мне  доверяет?
Он  мне  теперь  доверять  будет?..»
 — 	Он  так  посадил  хорошо,  —  заметила  Надя.
 — 	Откуда  ты  знаешь,  что  он  сажал?  —  разозлился  я.  —
А  может  быть,  я  сажал?!  Он  условия  запросил,  а  я  сажал...
Так  может  быть?
 104

— 	Конечно,  может,  —  согласилась  Надя.  —  Но  это  он
сажал.  Ты  это  делаешь  как-то  по-своему.
 — 	Много  ты  понимаешь!
 — 	Как  раз  столько,  чтобы  узнать  твою  посадку.
 Не  буду  ей  ничего  рассказывать.  И  таблицу  больше  учить
не  буду.  Пошла  она  к  такой-то  матери,  эта  таблица!..  Хватит!
 Хорошо,  что  аэроплан  на  «регламенте».  Отдохну  несколько
дней,  а  там  посмотрим.  Все  еще  вполне  может  в  норму
прийти.  Завтра  к  врачу  схожу...  Не  к  Катерине  Михайловне,
а  к  другому.  Есть  у  меня  тут  один  знакомый.  Очень  грамот¬
ный  доктор.  Он  по  санзаданиям  часто  летает.  Мужик  моего
возраста.  С  таким  разговаривать  легче...
 Утром  встал  пораньше,  приготовил  Надежде  завтрак,  по¬
кормил  ее,  проводил  до  автобуса  и  на  прощанье  сказал:
 — 	Ты  зайди  в  летный  класс,  найди  Димку  и  скажи  ему,
чтобы  после  занятий  ко  мне  заглянул.  Мне  тут  кое-что  ему
сказать  нужно.
 Ничего  мне,  конечно,  говорить  ему  было  не  нужно.  Преду¬
преждать  его,  чтобы  он  про  ту  посадку  не  трепался,  тоже
смысла  не  имело.  Он  и  так  никому  ничего  не  скажет.  А  если
бы  я  и  не  уверен  в  нем  был,  то  все  равно  просить  ни  о  чем
бы  не  стал.  Унижения  в  любом  возрасте  калечат  человече¬
скую  душу,  а  уж  в  моем-то  они  и  вовсе  смерти  подобны.
 Просто  мне  хотелось,  чтобы  Димка  зашел  ко  мне.  Посидел,
поговорил,  рассказал  бы  что-нибудь.  Мы  бы  пообедали
вместе...
 Вернулся  я  домой  и  давай  в  больницу  тому  мужику
названивать.  То  занято,  то  не  отвечают,  то  занято,  то  не  отве¬
чают.
 Вдруг  у  меня  у  самого  раздался  звонок.  Я  поднял  трубку.
 — 	Слушаю,  —  говорю.
 Оказывается,  Надя.  Быстро  она  до  аэропорта  доехала...
 — 	Сережа,  тут  Ваня  Гонтовой  тебе  кое-что  сказать  хочет.
 И  передает  трубку  Гонтовому.
 — 	Здорово,  —  говорит  Гонтовой.
 — 	Здорово,  —  говорю.
 — 	Отдыхаешь?
 — 	А  что  мне  делать?  Отдыхаю.  Наше  дело  «регла¬
ментное»...
 — 	Правильно,  —  говорит  Гонтовой.  —  И  твой  «второй»
тоже  отдыхает.
 — 	Нет,  —  отвечаю.  —  Он  в  летном  классе.  На  занятиях.
 — 	Держи,  —  говорит,  —  карман  шире.  В  милиции  он  за
хулиганство.  С  самой  ночи.
 105

— 	Ты  что  болтаешь,  дурак  старый...
 — 	Ты  у  нас  больно  молодой,  —  засмеялся  Иван.
 — 	Я  серьезно...
 — 	Да  куда  уж  серьезней!  Селезнев  только  что  Азанчеева
за  ним  послал.  Машин  нет,  так  твоего  на  мотоцикле  сейчас
сюда  привезут.
 — 	Врешь  ты  все.  Дай  Надежду.
 Слышу,  Гонтовой  смеется,  передает  Наде  трубку.
 — 	Ты  приедешь?  —  спрашивает  меня  Надя.
 — 	Сейчас  буду,  —  сказал  я  и  положил  трубку.
 «Что  же  он  там  натворил?  —  думаю.  —  Как  это  его  уго¬
раздило?  Так  ведь  все  хорошо  пошло...»
 Сглотнул  две  таблетки  тройчатки  и  покатил  на  аэродром.
 Трясусь  в  автобусе,  а  в  голове  сквозь  дикую  боль  мыс¬
лишки  разные  с  трудом  пробираются.  И  такие  странные
мысли,  что,  чувствую,  приводят  меня  к  непривычному  состоя¬
нию.  Такому  размягченному  и  одностороннему.  Кажется  мне,
что  вот  Димку  несправедливо  арестовали...  Ничего  ведь  не
знаю,  ни  подробностей,  ничего,  а  вот  кажется,  что  несправед¬
ливо,  и  все  тут!  И  все  думаю:  вот  он  там  с  ночи  находится,
а  на  чем  он  там  спал,  интересно?  На  нарах?  Или  на  полу,
может  быть?!  Чуть  что,  понимаешь,  в  милицию!..  Не  мог  он
ничего  такого  сделать!  Небось  навалились  на  него  человек
десять,  руки  парнишке  крутили...  Эх,  меня  там  не  было...
Я  бы  их  как  котят  швырял.  Подойди  только!  Сволочи!
 Ну,  думаю,  не  дай  бог  они  ему  что-нибудь  сделали,  я  та¬
кое  устрою!  Я  в  горком  пойду,  к  первому  секретарю...  Я  знаю,
что  ему  сказать,  я  тридцать  пять  лет  в  партии.
 ...Влетел  я  в  кабинет  Селезнева  —  стоит  против  него  мой
голубчик,  рыжими  глазами  хлопает  и  молчит.  Тут  же  Витя
Азанчеев  рядом.
 Я  своего  осмотрел  —  вроде  все  в  порядке,  все  на  месте.
Только,  как  говорится,  «личико  у  него  вчерашнее».
 Ну  Селезнев  мне,  конечно,  рассказывает,  как  было  дело.
Вроде  бы  Димка  вчера  с  какими-то  девчонками  и  еще  с  кем-
то  гулял.  И  в  ноль  тридцать  он  .  этому  своему  спутнику  по
рылу  заехал.  Да  будто  бы  еще  и  не  один  раз.  И  все  это
видели  дружинники  и  младший  лейтенант  милиции,  фамилии
сейчас  не  помню.  Тот,  который  от  Димки  схлопотал,  он
смылся.  А  Димку  задержали.  И  он  вроде  бы  оказал  сопро¬
тивление.  Но  его  все-таки  задержали.  И  вот  теперь  он  ни  в
чем  признаться  не  хочет,  за  что  дрался  и  кого  лупил  не  го¬
ворит,  а  говорит,  что  это  никого  не  касается,  к  службе  отно¬
шения  не  имеет,  и  повторяет  все  время  одну  дурацкую  фра¬
106

зу:  «Наше  дело,  семейное...»  А  так  больше  молчит  и  разгля¬
дывает  свои  английские  полуботиночки.  Он  их  в  Журавлевке
за  тридцать  пять  рублей  купил.
 — 	И  вообще,  —  сказал  Селезнев,  —  у  меня  уже  руки
опускаются.  Сергей  Николаевич  взял  на  себя  ответственность
за  этого  гражданина...  —  он  показал  на  Димку,  —  вот  и  пусть
они  сами  разберутся,  можно  ли  так  жить  дальше...
 Тут  я  почувствовал,  что  Селезнев  просто  не  знает,  как
поступить  с  Димкой,  и  поэтому  вдруг  заговорил  так  некон¬
кретно.  Я  Василия  Григорьевича  в  этот  момент  хорошо  понял.
Он  командир  —  ему  на  каждое  ЧП  реагировать  нужно.  А  тут
вроде  и  реагировать  не  на  что.  Подрался...  А  с  кем?  В  слу¬
жебное  время?  Нет.  Милиция  отпустила?  Отпустила...
 Ну,  думаю,  самый  момент  моего  отсюда  увести.  Всем  сразу
станет  легче.  И  говорю:
 — 	Разрешите,  Василий  Григорьевич,  я  с  ним  сам  пого¬
ворю.
 А  Селезнев  только  рукой  махнул:  «Забирайте,  мол,  его
к  чертям  собачьим...»
 И  мы  вышли.
 Идем  мы  по  летному  полю,  дождичек  моросит,  под  ногами
сырость  причмокивает.  Нам  бы  рулежные  дорожки  асфаль¬
тированные  и  полосу  бетонную  —  нашему  аэродрому  цены
бы  не  было!
 Идем,  молчим,  под  ноги  себе  смотрим.
 — 	Ну  а  если  опять  от  полетов  отстранят?  —  наконец
спросил  я.
 Димка  пожал  плечами.
 — 	С  кем  ночью-то  сцепился?
 Воспитатель  из  меня  —  хуже  не  придумать...
 — 	Ну  чего  ты  молчишь?  —  обозлился.  —  Подумайте,
партизан  какой!  В  милиции  он  молчал,  у  комэска  молчал...
Мне-то  ты  хоть  можешь  сказать,  с  кем  ты  ночью  сцепился?
 И  тут  этот  щенок  посмотрел  на  меня,  и  рот  до  ушей.
 — 	Потерпевший,  —  говорит,  —  пожелал  остаться  неиз¬
вестным.
 Я  даже  сплюнул:
 — 	Это  ты  потерпевший,  а  не  он!  И  я  потерпевший...  По¬
тому  что  ты  мой  второй  пилот,  а  не  чей-нибудь.
 — 	Сергей  Николаевич,  —  остановился  Димка.  —  Я  тут  вам
одну  штучку  достал.  Только  вы  не  обижайтесь...
 Он  огляделся  вокруг,  порылся  во  внутреннем  кармане
своего  кителя  и  вытащил  очки.
 107

— 	Вот...  —  неуверенно  произнес  Димка.  —  Этот  старик
сказал,  что  они  будут  как  раз...
 Я  даже  задохнулся  от  бешенства!  Я  эти  очки  у  него  вы¬
хватил  и  как  хрястнул  об  землю!..  А  этот  мерзавец  таким
мученическим  голосом  говорит:
 — 	Господи!..  Я  все  это  так  себе  и  представлял...
 Ну  я  тут  уже  не  выдержал,  бросился  к  нему  и  чувствую  —
убью  сейчас!
 Он  от  меня  шарахнулся,  но  я  сгреб  его  за  грудки,  припод¬
нял  и  давай  трясти.  А  сам  приговариваю:
 — 	Да  я,  знаешь,  что  из  тебя  сделаю?!
 А  он  болтается  у  меня  в  руках,  глаза  кровью  налились
и  сдавленным  голосом  так  нахально  мне  отвечает:
 — 	Знаю,  знаю...  Вы  меня  угробите...  Только  не  сейчас,  а
на  посадке.  И  себя  тоже...  Все  мы  люди,  все  мы  человеки,
все  мы  жить  хочем...
 И  тут  мне  так  все  противно  стало!  Я  его  брезгливо  от¬
бросил  и  говорю  ему:
 — 	А  пошел  ты...
 Хорошо,  что  чей-то  двигатель  заревел  на  больших  оборо¬
тах,  потому  что  я  ему  так  сказал,  куда  идти  надо,  как  я  с  са¬
мого  фронта  не  выражался.  Но  я  думаю,  он  меня  прекрасно
понял.
 Бывает  же  так  в  жизни  —  двигатель  заглох  как  раз  в  тот
момент,  когда  я  ему  кончил  советовать.  Как  в  театре.
 Я  повернулся  и  зашагал  от  него  прочь.  Иду,  еле  ноги
переставляю.
 — 	Сергей  Николаевич!
 Да  провались  ты!..  Знать  тебя  не  знаю  и  знать  не  хочу.
 — 	Сергей  Николаевич!
 Я  остановился  и  резко  повернулся  к  нему:
 — 	Ну?
 Стоит  рыжий,  смотрит  на  меня  спокойно,  и  рожа  у  него
такая  безмятежная...
 — 	Вы  очки  забыли,  —  говорит  и  достает  из  кармана  еще
одну  пару  очков.  Достает  и  протягивает  ее  мне.
 Я  просто  обалдел.  Растерялся  самым  настоящим  образом.
И  сдался.
 — 	Ну  не  гад  ли  ты,  Димка?..
 — 	Гад!  —  радостно  улыбнулся  рыжий.  —  Просто  жут¬
кий  гад!
 Он  опасливо  протянул  мне  очки  и,  все  еще  не  отдавая  их,
сказал:
 — 	Только,  Сергей  Николаевич...  Я  прошу  вас  без  этих...
 108

Как  их?  Бросков  на  дальность.  Это  последние.  С  самой  мо¬
дерновой  оправой.
 СЕЛЕЗНЕВ
 Каждый  раз,  когда  я  сталкиваюсь  с  необходимостью
разъяснять  человеку,  что  он  совершил  плохой  поступок,  а
следовательно,  поступил  нехорошо,  я  теряюсь.  Мне  всегда
кажется,  что  неправедные  действия  настолько  очевидны  для
всех,  что  любая  попытка  даже  примитивного  анализа,  якобы
имеющего  воспитательное  значение,  граничит  с  идиотизмом.
Но  это  мое  частное,  чисто  субъективное  ощущение,  которое
я  не  собираюсь  широко  рекламировать.  Напротив,  моя  долж¬
ность  и  мое  положение  время  от  времени  обязывают  меня
заниматься  так  называемой  «воспитательной  работой».  По¬
жалуй,  это  самое  тяжелое  для  меня.  По  всей  вероятности,  я
просто  не  умею  этого  делать.
 Поэтому,  когда  я  увидел,  что  ко  мне  в  кабинет  примчался
Сергей  Николаевич  Сахно,  я  был  счастлив.  Я  с  первой  же
секунды  готов  был  отдать  ему  его  несчастного  Димку,  кото¬
рый  стоял  передо  мной  непривычно  тихий,  подавленный,  но
сохранивший  способность  с  гранитным  упрямством  не  отве¬
чать  ни  на  какие  вопросы.
 Мало  того,  я  должен  признаться  (а  это  уже  совсем  идет
вразрез  с  моим  служебным  назначением),  мне  это  чем-то
неясно  нравилось.  Я  все  время  ловил  себя  на  том,  что  испы¬
тываю  к  Димке  чувство,  очень  похожее  на  уважение.  Что-то
мне  подсказывало,  что  он  был  прав.  В  чем?  Понятия  не
имею...  История  была  туманная.
 Я  так  был  рад  возможности  спихнуть  Димку  на  Сергея
Николаевича,  что  даже  сказал  какую-то  бездарную,  абсолют¬
но  деревянную  фразу,  вроде:  «У  меня  уже  руки  опускаются...
Сергей  Николаевич  взял  на  себя  ответственность...  Пусть  они
сами  решат  —  можно  ли  так  жить  дальше...»  Кошмар  какой-
то!  Я-то  подозревал,  что  только  так  и  нужно  жить  дальше.
Но  я  —  командир,  и  я  должен  беречь  честь  мундира  эска¬
дрильи,  поэтому  я  выдавил  из  себя  эту  распрестранную
банальность.  Моя  же  собственная  честь  тайно  осталась  не¬
прикосновенной  —  я  твердо  решил  не  применять  к  Димке
никаких  репрессий.
 Короче  говоря,  я  был  очень  рад,  когда  пришел  Сергей
Николаевич  Сахно.  Я  сказал  то,  что  было  положено  сказать,
и  отпустил  с  миром  всех  троих.
 109

Как  только  они  ушли  из  кабинета,  тут  же  ко  мне  ворвался
однорукий  огромный  дядька  с  физиономией  взволнованного
Гаргантюа  и  стал  умолять  меня  послать  самолет  к  нему  в  кол¬
хоз.  Он,  дескать,  выбил  из  верещагинской  Сельхозтехники
какие-то  запчасти  для  тракторов,  и  их  нужно  немедленно
перебросить  прямо  на  поле  в  тракторные  бригады.  Иначе  все
погибнет!
 Я  запросил  погоду  по  маршруту  и  получил  ответ,  который
и  ожидал:  никаких  вылетов,  погоды  нет.
 — 	Миленький,  родненький,  чем  хочешь  отслужу...  —  бор¬
мотал  Гаргантюа,  нависая  над  моим  столом.  —  Ну  пошли  ты
кого-нибудь,  ну  пусть  слетает,  ну  что  тебе  стоит!..  Рядом  же.
Сотни  километров  не  наберется...  Они  же,  сучьи  дети,  стоят  и
двинуться  не  могут!  А  если  мы  к  завтрему  эту  чертову
вспашку  не  сдадим,  с  нас  же  голову  снимут!..
 Я  услышал  свое  собственное  выражение  и  улыбнулся.
Гаргантюа  подумал,  что  перетянул  меня  на  свою  сторону,  и
еще  ближе  придвинулся  ко  мне:
 — 	Там  почва  тяжелая,  суглинок...  Дождь  обратно  же...
 Я  слегка  отодвинул  его  от  себя,  и  он  с  готовностью  отсту¬
пил  на  шаг,  как  человек,  которому  оказывают  любезность,
решает  ни  в  чем  не  перечить  своему  благодетелю.
 Йо  я  не  собирался  оказывать  ему  никакой  любезности.
Я  не  имел  права  этого  делать.
 — 	Ну  вот,  —  жестко  начал  я,  отнимая  у  него  какую  бы
то  ни  было  надежду,  —  вы  же  сами  говорите:  суглинок,
дождь.  Где  же  там  самолет  сядет?
 — 	Ну  пусть  вертолет,  —  быстро  согласился  Гаргантюа.
 — 	Нет  у  меня,  отец,  вертолета.  А  на  неподготовленную
площадку  мы  садиться  не  имеем  права.
 Он  отшатнулся  от  меня,  как  от  нечисти,  и  потрясенно  уста¬
вился,  будто  впервые  в  жизни  увидел  такое.  А  потом  решил
сделать  последнюю  попытку  и  негромко,  но  отчетливо  про¬
кричал:
 — 	Да  ведь  две  бригады  в  поле  стоят!  Трактора,  как  по¬
койнички!..  Неужто  не  поможешь,  мил  человек?!
 Я  представил  себе,  как  он  мотался  на  своем  грузовике  по
всему  Верещагину,  как  вымаливал  в  сельхозотделе  горкома,
а  потом  где-то  на  складах  эти  запасные  части,  без  которых
«трактора,  как  покойнички...»,  и  понял,  что  нужно  немедлен¬
но  кончать  разговор.  Потому  что  мне  его  ужё  становилось
жалко,  и  я  мог  наделать  глупостей.  И  я  встал  из-за  стола:
 — 	Вы  поймите,  у  меня  все  экипажи  на  химработах.  Я
здесь  —  сам  третий.
 110

Я  направился  к  выходу.  Это  было  хамство,  но  я  ничего
не  мог  поделать.  Гаргантюа  уныло  поплелся  за  мной.
 — 	Кого  я  пошлю?  —  на  ходу  спросил  я.  —  В  дождь,  на
суглинок,  на  пахоту....
 Мы  вышли  из  кабинета,  прошли  по  коридору  и  оказались
на  воздухе.  Гаргантюа  тупо  молчал.  Я  с  тоской  посмотрел
на  серое  небо  и  добавил:
 — 	У  нас  же  строжайшие  инструкции.
 В  это  время  я  услышал  голос  Катерины,  доносившийся  из
другого  крыла  здания,  там,  где  помещался  теперь  медпункт.
 — 	Не  летаете,  Виктор  Кириллович?  —  И  Катерина  засмея¬
лась  так,  что  у  меня  буквально  физической  болью  заныло
сердце.
 — 	Что  вы,  милый  доктор!  —  прокричал  невидимый  Азан¬
чеев.  —  Смотрите,  мура  какая!..
 — 	Напрасно,  значит,  мы  с  вами  торопились...  —  И  снова
рассмеялась  Катерина.
 Я  не  слышал,  что  ответил  Азанчеев.  Над  ухом  у  меня
злобно  бубнил  Гаргантюа.  Он  уже  понял,  что  я  не  дам  ему
самолет,  и  теперь  решил  со  мной  не  церемониться.
 — 	Инструкции,  инструкции...  —  ворчал  он.  —  Все  больно
умные  стали,  больно  грамотные.  Чуть  что  —  инструк¬
ция.  Хошь  на  голову  ее  надевай,  хошь  сам  в  ее  заворачи¬
вайся...
 «Не  летаете,  Виктор  Кириллович?»
 «Что  вы,  милый  доктор!..»
 «Напрасно  мы  с  вами  торопились...»
 Что  же  он  ей  ответил?  Что  он  ей  на  это  ответил?  Если  бы
не  этот  однорукий...
 Я  резко  повернулся  к  нему  и  вдруг  увидел  перед  собой
большую  толстую  красную  физиономию  с  губчатым  носом  и
печальными  растерянными  глазами.  От  Гаргантюа  пахло  само¬
гоном  и  плохим  автомобильным  бензином.  Культей  он  при¬
жимал  к  груди  измятую  пачку  «Памира»,  а  другой  рукой
неловко  пытался  достать  из  пачки  хоть  одну  целую  сига¬
рету.
 И  вот  тогда-то  я  его  и  спросил:
 — 	Где  твои  запчасти-то?
 Он  ошалело  посмотрел  на  меня,  скомкал  здоровой  рукой
всю  пачку  и  далеко  отбросил  ее  в  сторону.
 — 	Да  здесь  же,  милый!..  Здесь  же,  родненький!  —  запри¬
читал  он.  —  Только  куда  нести,  укажите...
 Уже  у  самолета,  когда  загружали  ящики  с  запасными
частями,  я  ему  сказал:
 111

— 	Учтите,  на  борт  брать  никого  не  буду.  Там  найдется
кому  разгрузить,  принять?
 — 	Неужто  не  найдется?!  Ждут  вас  там  как  манну  небес¬
ную.
 — 	Как  движок?  ■—  спросил  я  Климова.
 — 	Не  движок,  а  загляденье,  —  ответил  Климов  и  озабо¬
ченно  посмотрел  на  меня:  —  Вы  что,  взлетать  собираетесь?
 — 	Собираюсь,  собираюсь...
 Климов  так  растерялся,  что  чуть  ли  не  истерически  вы¬
крикнул:
 — 	Но  ведь  сказали,  что  вылетов-то  не  будет?!
 — 	Что  с  тобой,  Костя,  —  удивился  я.  —  Тебе-то  какая
печаль?..
 — 	Как  вы  сказали?  —  тихо  переспросил  он.
 — 	Я  говорю:  тебе-то  какая  печаль?
 — 	А  до  этого?
 — 	А  до  этого  я  тебя  про  движок  спрашивал.
 И  только  тут  я  заметил,  что  у  Климова  сильно  вспухла
верхняя  губа  и  сквозь  толстый  слой  пудры  просвечивает
желто-зеленый  кровоподтек  под  глазом.
 — 	Это  что  у  тебя  с  губой?
 — 	А,  это...  Патрубок  отсоединял,  вот  и...
 Я  начал  смутно  догадываться  о  неизвестной  стороне  при¬
ключений  Соло^енцева  и  рассмеялся.  Мне  вдруг  стало  легко
и  весело.
 Я  обнял  Климова  за  плечи  и  сочувственно  сказал  ему:
 — 	Ах,  Костенька!  Вот  ведь  они,  патрубки-то,  какие  небла¬
годарные.  Ты  его  отсоединяешь,  а  он  тебя  —  по  зубам...
 Шлепая  по  грязи,  подбежал  к  нам  Дима  Соломенцев  и
протянул  мне  листок:
 — 	Иван  Иванович  просил  погоду  передать...  Дождь,  ниж¬
няя  кромка  сто  метров,  ветер  двенадцать-четырнадцать...
 — 	Спасибо,  —  сказал  я  и,  еле  сдерживая  себя,  чтобы  не
расхохотаться,  посмотрел  сначала  на  Димку,  а  потом  на
Климова.
 Климов  отвернулся  и  закричал  грузчикам  злым  голосом:
 — 	Кантуйте  осторожнее!  Обшивку  порвать  хотите?
 Димка  поднял  глаза  кверху  и,  демонстрируя  повышенный
интерес  к  низкой  облачности,  небрежно  предложил:
 — 	Хотите,  я  с  вами  вторым  схожу,  Василий  Григорь¬
евич?
 Нервно,  зло  покрикивал  Климов,  суетился  большой  одно¬
рукий  человек,  стоял  передо  мной  Димка,  старательно  отводя
глаза  в  сторону...
 112

Я  помолчал  немного  и  ответил:
 —  Этот  рейс  выполняется  вопреки  всем  инструкциям.
Вот  и  пусть  у  нас  будет  только  один  нарушитель  —  я.  С  тебя
хватит...
 ...Низкая  облачность  прижимала  самолет  к  земле,  а  дождь,
мелкий,  сетчатый,  заставлял  меня  напряженно  вглядываться
вперед,  изредка  посматривая  на  приборы,  на  карту,  на
землю...
 Я  летел  и  думал  о  Кате.  Я  теперь  постоянно  о  ней  думаю.
О  ней  и  о  себе.  О  ней  и  о  нем.  О  себе  и  о  них...  Мысли  мои
метались  в  самых  разных  направлениях  —  то  я  начинал  ана¬
лизировать  свое  отношение  к  ней,  то  судорожно  пытался
вспомнить  все  наши  крохотные  семейные  разногласия  и  до¬
искивался:  которое  же  из  них  стало  поворотным  моментом
в  нашей  хорошей  и  почти  счастливой  жизни?..  И  каждый  раз
я  приходил  к  единственной,  на  мой  взгляд,  причине:  малень¬
кий  город,  маленький  круг  людей,  тоскливая  размеренность
существования,  будничность  дел  и  явлений,  почти  стопро¬
центная  известность  завтрашнего  дня  и  всех  последующих
дней,  изредка  прерываемая  событиями  экстраординарными
и  редкими  —  прилет  медицинской  комиссии  или  начальства,
приезд  передвижного  цирка,  чей-то  уход  на  пенсию,  чье-то
назначение  в  эскадрилью.  Одни  и  те  же  дела,  одни  и  те  же
разговоры:  «План  по  перевозкам  выполнен  или  не  выполнен...
Подкормку  дали  столько-то,  опылили  столько-то...  Погода
летная  или  нелетная...  Рейс  рентабельный,  нерентабельный...
Пульс,  давление...»
 Действительно,  можно  с  ума  сойти!  Нельзя  же  допускать,
чтобы  самым  значительным  событием  в  семье  было  трех¬
дневное  обсуждение  проблемы  —  покупать  Ляльке  шубку
или  шить  ей  зимнее  пальто.  Нельзя!  Я  сам  во  всем  виноват.
И  единственный  выход  из  уже  создавшегося  положения  —
полная,  коренная  перестройка.  Для  начала  я  потребую  себе
На  осень  отпуск,  возьмем  Ляльку  под  мышку  и  маханем  к
морю!  Шашлыки  есть  будем,  винцо  холодное  попивать,  Ляль¬
ку  будем  плавать  учить!..  И  никаких  самолетов.  Поездом
поедем.  Международным  вагоном.  Пароходом  поплывем.
В  каюте  первого  класса!..
 Я  счастливо  рассмеялся  и  стал  оглядывать  несущуюся  подо
мной  землю...
 Полная  и  коренная  перестройка!  Обязательно  поговорить
и  настоять  на  переводе  в  более  крупное  подразделение,  может
быть,  даже  в  Хлыбовский  объединенный  отряд...  Наполнить
Катькину  жизнь  весельем  и  радостью...  Беречь  и  защищать
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*.  т.  5
 ИЗ

свое  счастье  легко  и  красиво!  Без  истерик,  злобы  и  подозри¬
тельности.  Любой  другой  путь  неприемлем.  Быть  мужчиной!
 Черные  тракторы  стояли  в  поле,  как  сожженные  танки.
 Несколько  трактористов  и  подсобников  грелись  у  чахлого
костерика.
 Я  сделал  над  ними  круг,  выбрал  площадочку  и  зашел  на
нее  против  ветра...
 «Сесть-то  я  сяду,  —  думал  я.  —  А  вот  как  я  с  этой  рас¬
кисшей  каши  взлетать  буду?»
 Я  слишком  поздно  увидел  его,  бегущего  и  размахивающего
руками...
 Почему  он  здесь?!  Кто  это?..  Зачем?!  Стой!..  Стой,  мать-
перемать!!
 —  Ложись!!!  —  закричал  я,  не  соображая,  что  слышать
меня  никто  не  может.
 В  последнюю  секунду,  когда  колеса  должны  были  вот-вот
коснуться  земли  и  гибель  тракториста  была  неминуемой,  я
втянул  сквозь  стиснутые  зубы  воздух,  рванул  штурвал  на
себя  и  дал  полный  газ.
 И  мы  «перескочили»  через  тракториста.  Но  двигатель  не
взревел  большими  оборотами.  Он  попросту  захлебнулся  и
замолчал.
 Я  посмотрел  на  сектор  газа  и  попытался  выровнять  ма¬
шину...
 Но  самолет  уже  потерял  скорость,  ударился  в  вязкую,  про¬
питанную  дождем  землю  и,  зарываясь  колесами  в  мокрый
суглинок,  медленно  перевернулся.
 Меня  отбросило  вправо,  обо  что-то  сильно  ударило  боком
и  грудью.  На  миг  перехватило  дыхание,  и  я  закашлялся.
Меня  начало  рвать  кровью,  и  тело  мое  стало  легким,  и  все
куда-то  рвалось  вверх,  вверх,  вверх...  А  в  голове  почему-то
тоненькой,  искрящейся  серебристой  ниточкой  звенела  и  дро¬
жала  одна  только  мысль:  «Как  же  я  взлетать  буду,  взлетать?»
 И  свет,  потрясающей  силы  солнечный  свет,  теплый,  пре¬
красный,  окутал  меня.  Я  подставил  лицо  под  его  удивитель¬
ные,  невесть  откуда  взявшиеся  лучи  и,  ослепленный,  закрыл
глаза...
 «Как  же  я  буду  взлетать?..»
 АГРОНОМ  КОШЕЧКНН
 «Кошечкин  Анатолий  Петрович.  Год  рождения  тысяча  де¬
вятьсот  тридцать  третий.  Агроном.  Окончил  сельскохозяйствен¬
114

ную  академию  имени  Тимирязева  в  Москве  в  тысяча  девять¬
сот  шестьдесят  втором  году.  Женат.
 По  существу  дела  могу  показать  следующее:  ждали  само¬
лет  с  запасными  частями.  Сам  я  находился  в  это  время  в  по¬
ле,  в  тракторной  бригаде.  Приехал  туда  с  вечера  вместе  с
представителем  тракторной  станции.  Развели  у  «балагана»
костер  и  грелись.  Выпирали  немного.  Больше  пили  чай.  Все
время  дождь,  холодно.  Спорили:  прилетит  или  не  прилетит...»
 — 	Как  же,  прилетит  —  говорил  один,  закусывая  огурцом.
 — 	И  вполне  может  прилететь...  —  говорил  другой.
 — 	Что  он  тебе  эти  запчасти  на  голову  бросать  будет?
 — 	Зачем  на  голову?  Что  в  степу  сесть  негде,  что  ли?
 — 	«В  степу»...  Глянь,  развезло  как.  Тут  на  ногах-то  не
удержишься...
 — 	Будя  болтать-то!  На  что  ему  колеса  дадены?
 И  тут  появился  самолет.  Он  вылетел  будто  из  облака,
низко  опустился,  сделал  круг  над  полем  и  стал  садиться.
 Тот,  который  защищал  авиацию,  торопливо  сглотнул  остат¬
ки  водки  в  стакане,  вскочил,  утерся  и  крикнул  первому:
 — 	Чего  я  говорил?  Чего?!
 Он  побежал,  а  ноги  его  разъезжались  по  мокрому  полю.
 Он  бежал,  радостно  крича  и  размахивая  руками,  с  трудом
удерживая  равновесие,  из-под  его  сапог  летели  комья  грязи,
и  крик  его  несся  по  всей  раскисшей  степи,  навстречу  садив¬
шемуся  самолету...
 «Вполне  допускаю,  что  сначала  летчик  мог  не  видеть  Прес¬
някова  Михаила,  а  когда  уже  стал  совсем  садиться,  то  уви¬
дел.  Он  перед  самым  Пресняковым  в  последнюю  секунду
задрал  нос  самолета  и  будто  бы  перепрыгнул  через  него.
А  полететь  дальше  не  смог.  У  него  заглох  мотор.  Он  успел
метров  на  двадцать  только  взлететь.  И  упал.  Упал  он  сильно,
и  колеса  ушли  в  пахоту.  Он  и  перевернулся».
 ...Его  вытаскивали  бережно  и  спокойно.  Без  суеты,  без
крика,  без  причитаний.
 И  только  тот,  который  был  причиной  катастрофы,  стоял,
покачиваясь  от  ужаса  и  сознания  непоправимости.  Его  тряс¬
ло,  и  он  совал  в  рот  кулак,  чтобы  как-то  унять  лихорадку,
сотрясавшую  его  большое  и  глупое  тело.
 Я  сбросил  ватник  и  положил  летчику  под  голову.  Он  при¬
открыл  глаза,  посмотрел  на  низкое  небо  и  на  нас...
 Наверное,  он  не  знал,  что  умирает.  Он  хотел  посмотреть
на  самолет,  но  не  смог  повернуть  головы.  Сил  не  было.  Он
посмотрел  на  меня,  с  трудом  разомкнул  губы  и  шепотом
спросил:
 8**
 115

—  Не  зацепил?..
 И  тогда  мы  все  расступились,  давая  ему  убедиться,  что
тот,  из-за  которого  все  произошло,  жив  и  невредим.
 Но  я  думаю,  что  он  уже  ничего  не  видел...
 САХНО
 Я  очень  немногих  хоронил  в  своей  жизни  —  отца,  мать,
тетку.  Из  друзей  я  хоронил  только  одного  Мишу  Маслова,
старого  летчика,  ушедшего  на  покой  и  умершего,  как  мне  до
сих  пор  кажется,  от  тоски  и  печали.
 В  войну,  когда  за  один  год  почти  целиком  менялся  состав
бомбардировочного  полка,  когда  на  смену  погибшим  и  ис¬
чезнувшим  экипажам  из  Казани  и  с  Урала  приходили  но¬
венькие  самолеты,  а  из  Ташкента  и  Оренбурга  новенькие
лейтенанты,  похорон  не  было.
 Они  погибали  за  линией  фронта,  взрывались  на  моих  гла¬
зах  в  воздухе,  догорали  подо  мной  на  земле,  не  выходили
из  пикирования  над  морем,  просто  улетали  и  не  возвраща¬
лись...
 Мы  не  стояли  потом  над  их  холодными  растерзанными
телами  и  потому  хоронили  их  только  в  своей  памяти,  не  до
конца  веря  в  их  гибель.  И  это  давало  нам  право  их  именами
попрекать  и  воспитывать  новых  «ведомых»,  пришедших  на
смену  мертвым.
 Потом  погибали  другие.  «Ведомые»  становились  «веду¬
щими»  и  яростно  материли  новых  лейтенантиков,  ставя  им  в
пример  погибших,  но  говоря  о  них  как  о  живых.
 Все  было...  Все  помню.  Только  похорон  не  было.  Не  было
на  моей  памяти  похорон  разбившегося  летчика.  Я  их,  честно
говоря,  и  не  видел  никогда  даже.
 А  вот  на  старости  лет  пришлось  увидеть...
 Мы  хоронили  Василия  Григорьевича  неподалеку  от  летного
поля.  Сделали  в  наших  мастерских  ограду  красивую,  колон¬
ку...  Цветов  было  много.  Из  отряда  прилетели,  из  территори¬
ального  управления.  Все  председатели  колхозов  на  похороны
Василия  Григорьевича  съехались...
 Следственно-техническая  комиссия  работала.  Проводила
разбор  летного  происшествия,  выясняла  причины  катастрофы.
А  как  закончили  работу,  то  собрали  нас  всех  в  летном  клас¬
се.  Весь  состав  эскадрильи.  И  один  наш  большой  гэвээфов-
ский  начальник  делал  нам  сообщение.  Я  этого  большого  на¬
чальника  уже  лет  сто  знаю.  Он  у  меня  курсантом  летал.  Был
116

такой  период,  когда  я  в  одной  летной  школе  летчиком-
инструктором  работал.
 А  теперь  вот  он  стоит  перед  нами  —  полненький,  облы¬
севший,  с  широкими  золотыми  шевронами  на  рукавах,  очень
грамотный  в  прошлом  летчик  и  очень  на  сегодняшний  день
сильный  начальник.  Мы  с  ним,  не  в  укор  многим,  связи  ни¬
когда  не  теряли.  Правда,  каждый  на  своем  месте  и  друг  к
другу  никогда  по  пустякам  не  лезли.  И  жены  наши  дружили.
 — 	Комиссия  установила,  —  сказал  он,  —  что  сетка  кар¬
бюратора  была  в  масле,  высотный  корректор  не  промывался,
а  следовательно,  карбюратор  перед  установкой  был  не  рас¬
консервирован.  Вот  и  получилось,  что  при  плавных  переходах
с  режима  на  режим  двигатель  вел  себя  нормально,  а  при
резком  изменении  подачи  горючего  он  захлебнулся.
 Посмотрел  он  на  всех  в  упор  и  жестко  так  добавил:
 — 	Климов  сэкономил  два  часа  рабочего  времени  и  убил
человека.  У  меня  все.  Вы  свободны,  товарищи.
 Никто  не  шевельнулся.  Сидели  все  как  приклеенные.  И  я
сижу.  И  чувствую,  становится  мне  так  муторно,  что  под¬
няться  сил  у  меня  не  будет.
 — 	Вы  свободны,  товарищи,  —  негромко  повторил  он.
 Задвигался,  наконец,  наш  народ,  зашевелился,  но  все  мол¬
ча,  без  единого  слова,  без  перешептываний.  Стулья  на  место
ставят  осторожно,  чтобы  не  громыхнуть.  И  выходить  стали
тихо.
 А  я  сижу,  ноги  ватные,  и  все  что-то  решаю  для  себя,
решаю...  Сам  никак  не  пойму,  что.  Прямо  смятение  какое-то
в  голове,  затылок  болеть  начинает.
 Вышел  он  из-за  стола,  подошел  ко  мне  и  сел  рядом.
 — 	Здорово,  Серега,  —  сказал  он  мне.
 — 	Здорово,  Петя,  —  отвечаю  я.
 — 	Как  Надя?
 — 	Спасибо,  в  порядке...
 — 	А  у  меня  в  прошлом  году  Лизонька  умерла...
 — 	Мы  знаем...  Надя  очень  плакала.
 Закурили  мы  с  ним  по  сигаретке,  помолчали,  повздыхали,
поглядели  друг  на  друга.
 — 	Скоро  к  вам  медицина  нагрянет,  —  осторожно  говорит
он  мне.
 — 	Знаю,  —  говорю.
 — 	Боишься?
 —  Нет.
 — 	Так  уже  все  в  порядке?  —  с  сомнением  спросил  он.
 — 	Да  нет...  Не  очень.
 117

— 	Ну  и  зарубит  тебя  комиссия.
 Вот  тут  я  все  для  себя  и  решил.  Вернее,  понял,  что  я  для
себя  решаю.  У  меня  даже  голова  болеть  перестала.
 — 	Зарубит,  зарубит,  помяни  мое  слово,  —  погрозил  он  мне
пальцем.
 —  Не  зарубит.  Я  на  нее  и  являться  не  собираюсь.
 Ему  показалось,  что  он  ослышался:
 — 	Что  ты  сказал?
 — 	Переводи-ка  меня  в  диспетчерскую,  Петька,  —  спокой¬
но  ответил  ему  я.
 Я  когда  что-нибудь  для  себя  решу,  мне  всегда  спокойно
становится.
 — 	Шутишь?
 — 	Переводи,  Петро,  —  упрямо  сказал  я  и  даже  усмех¬
нулся.  —  Окажи  протекцию.
 Вынул  он  блокнот  свой,  записал  что-то  для  памяти  и  так
растерянно  и  грустно  проговорил:
 — 	А  мы  тебя  на  комэска  метили...
 — 	В  отдельной  эскадрилье  комэск  должен  быть  летаю¬
щим,  —  сказал  я  ему.  —  А  я  уже  еле-еле  ползающий...  Коли
нового  никого  не  пришлете,  лучше  Азанчеева  не  найти.
 И  тут  он  снова  что-то  записал  в  блокнот.
 Поболтали  мы  с  ним  еще  о  том,  о  сем.  Даже  не  столько
поболтали,  сколько  помолчали  об  одном  и  том  же.  А  потом
пришло  ему  время  улетать,  а  я  его  проводил.  Улетел  старый
мой  дружок  со  своим  блокнотиком,  а  я  пошел  на  техучасток.
Меня  еще  перед  собранием  инженер  к  себе  звал.  Конечно,
понятно,  зачем  звал.
 Заперлись  мы  с  ним  у  него  в  кабинетике,  достал  он  бу¬
тылку  армянского  и  кулек  с  конфетами  «Соевые  батончики».
 — 	Сам  покупал?  —  показал  я  ему  на  кулек.
 — 	Да  нет.  Попросил,  вот  и  принесли.
 — 	Уж  не  Димку  ли  посылал,  Соломенцева?
 — 	Его.  А  что,  не  надо  было?
 — 	Ничего  страшного.  Батончики  так  батончики...
 Выпили  мы  с  ним  по  стакану  в  память  Василия  Гри¬
горьевича,  а  говорить  не  о  чем.  Сидим,  кряхтим.  Я  в  окошко
поглядываю.  Смотрю,  от  могилы  к  аэродрому  идет  Катерина
Михайловна  с  Лялечкой.  А  на  пути  у  них  стоит  мотоцикл
Вити  Азанчеева.  И  сам  Витя  сидит  на  седле,  ноги  на  бок  све¬
сил  и  курит.
 — 	Подожди,  —  говорю  я  инженеру.  —  Я  сейчас...
 Сунул  в  рот  соевый  батончик  и  пошел  к  Азанчееву.  Подошел
к  нему  и  спрашиваю:
 118

—  Выпить  хочешь?
 —  Нет.
 — 	А  мы  вот  помянули  хорошего  человека.  —  Я  вытащил
сигарету,  наклонился  к  Азанчееву,  прикурил  и  показал  гла¬
зами  на  Катерину  Михайловну  и  Лялю:  —  Теперь  они,  на¬
верное,  уедут  отсюда...
 —  Наверное...  —  как  эхо  отозвался  Азанчеев.
 Я  затянулся  и  осторожно  спросил:
 —  А  ты?
 Витя  поднял  голову  и  посмотрел  мне  прямо  в  глаза:
 — 	Не  знаю...
 Я  почему-то  почувствовал  облегчение.  Улыбнулся  я  ему
и  говорю:
 — 	Отвези-ка  ты  меня  домой.
 Он  еще  раз  глянул  вслед  Катерине  Михайловне,  вынул
ключ  из  замка  зажигания  и  предложил:
 — 	А  может,  пешком  пойдем?  Чтобы  не  греметь  этой  керо¬
синкой?
 — 	Тоже  верно,  —  согласился.  —  Это  ты  очень  хорошо
придумал,  Витя.  Инженера  заберем  с  собой?
 Он  плечами  пожал  и  новую  сигарету  закурил.
 — 	Добре,  —  сказал  я.  —  Тогда  попрощаться  нужно.
 Я  зашел  к  инженеру,  пожал  ему  руку  и  сказал:
 — 	Ты  прости.  Тут  такое  дело...  Сам  понимаешь.
 Он  действительно  понимал.  Он  мужик  мудрый.  Ему  ничего
не  надо.
 — 	Двигайте,  —  сказал  он.  —  Мне  все  равно  задержаться
нужно,  кое-какую  документацию  просмотреть...
 И  мы  с  Витей  ушли  пешком.
 КАТЕРИНА
 Я  же  знала,  что  так  бывает.  Я  помню,  когда  под  Прже¬
вальском  в  горах  разбился  вертолет  и  погибли  двое  наших
знакомых  летчиков,  я  знала,  что  бывает  и  так.  Я  видела  их
жен  и  детей,  я  бормотала  им  какие-то  бессвязные  слова  уте¬
шений,  и  сама  бегала  по  начальству,  и  даже  состояла  в  ко¬
миссии  по  организации  чего-то.
 Тогда  мне  казалось,  что  я  насквозь  пропиталась  их  горем
и  понимаю  все,  что  можно  понимать  в  таких  случаях.  Я  пла¬
кала  вместе  с  ними,  разумно  увещевала  их,  а  в  самом  даль¬
нем  уголке  моего  сознания  с  неприличной  настойчивостью
119

и  постыдным  ликующим  упорством  билась  одна  только
мысль  —  со  мной  этого  не  произойдет!  Это  может  случиться
с  кем  угодно,  только  не  со  мной!..
 Но  наступала  ночь,  и  в  постели,  ощущая  рядом  его  живое,
горячее  и  сильное  тело,  я  исступленно  прижималась  к  нему,
боясь  хоть  на  секунду  перестать  его  чувствовать,  и  любила
его  с  какой-то  всепозволяющей  нежностью.  Только  ночью  я
понимала,  что  могу  потерять  его.  Напрочь  улетучивалась  ту¬
пая  самодовольная  уверенность  в  собственной  неуязвимости,
и  ее  место  занимала  такая  тревога,  такой  ужас,  что  я  захле¬
бывалась  слезами  в  самые  неподходящие  для  слез  моменты...
Он,  ошеломленный  и,  наверное,  не  до  конца  понимавший
происходящее  со  мной,  растерянно  успокаивал  меня.  Ему  ка¬
залось,  что  я  слишком  устаю  и  нервничаю  днем.  Что  мое  учас¬
тие  в  судьбе  жен  тех  погибших  ребят  и  бесконечная  беготня
по  организации  чего-то,  что  должно  было  утешить  двух
вдов,  старшей  из  которых  было  двадцать  три,  так  изматы¬
вает  меня,  что,  как  он  однажды  сказал  тогда,  ему  не  хоте¬
лось  бы,  чтобы  кончалась  ночь  и  наступал  день.
 А  я  мечтала  о  наступлении  дня.  Я  его  ждала  как  избавле¬
ния  от  всех  своих  ночных  кошмаров.  Мне  нужен  был  день,
мне  нужна  была  дневная  дурацкая  уверенность  в  том,  что
пуля  может  попасть  в  кого  угодно  и  обязательно  пройдет  ми¬
мо  нас.
 И  наступал  день.  А  потом  снова  ночь.  И  снова  я  как  сумас¬
шедшая  целовала  его  руки,  тело,  лицо,  глаза,  боялась  отодви¬
нуться  от  него  хоть  на  сотую  долю  секунды,  и  все  представ¬
ляла  себе  его  разбитого,  искалеченного,  мертвого.  И  снова  я
задыхалась  от  рыданий  и  ужаса.  И  снова  ждала  день...
 Теперь  он  мертв.
 Теперь  он  мертв,  и  я  живу  в  нереальном  мире  постоянного
ожидания.  Я  вглядываюсь  в  каждый  садящийся  самолет,  жду.
когда  он  зарулит  на  стоянку,  жду,  когда  откроется  фюзе¬
ляжная  дверь,  жду,  когда  он  выйдет  из  самолета...
 Дома  я  жду  его  к  обеду.  К  ужину...  Я  слышу  его  голос,
шаги.  Я  зачем-то  перестирываю  его  рубашки  и  штопаю  нос¬
ки.  Я  панически  боюсь  наступления  ночи.  Ночью  я  слышу
его  дыхание,  шепот...  Я  жду,  когда  эта  тяжелая  рука  ляжет
мне  на  грудь  и  я,  почти  теряя  сознание,  начну  бессвязно  ле¬
петать  нелепые  бабские  нежные  слова..
 Я  до  рассвета  не  сплю  —  лежу,  слоняюсь  по  квартире,  пере¬
бираю  его  вещи,  бумаги.  Когда  я  натыкаюсь  на  какой-нибудь
предмет,  принадлежавший  ему  и  до  сих  пор  мне  незнакомый,
мне  становится  мучительно  стыдно,  будто  я  подглядела  в  за¬
120

мочную  скважину.  И  я  опасливо  кладу  на  место  эту  вещь
именно  так,  как  она  лежала  до  сих  пор.
 Я  сплю  урывками  —  по  два-три  часа,  и  эти  тяжелые  душ¬
ные  часы  сна  заполнены  только  им  —  больным,  похудевшим,
небритым,  но  живым.  Иногда  я  вижу  его  веселого,  смеюще¬
гося,  окруженного  какими-то  красивыми  молодыми  женщи¬
нами.  С  одной  из  них  он  целуется,  танцует  —  я  мучаюсь  от
ревности,  изнемогаю  от  жгучего  желания  убить  его,  ее  и  про¬
сыпаюсь  в  слезах,  до  полного  пробуждения  сохраняя  в  себе
ревнивую  ненависть  к  нему  и  отчаянную  жалость  к  себе,
только  что  преданной  и  покинутой  им.
 Утром  я  сижу  за  столом  медпункта  и  провожу  предполет¬
ный  осмотр.  За  допуском  приходят  все.  Все,  кому  нужно  сей¬
час  уходить  в  рейс.  Я  считаю  пульс,  измеряю  давление,
ставлю  в  полетных  листах  штамп  и  думаю  о  том,  что  у  него
просто  нет  сегодня  вылета,  иначе  он  обязательно  пришел  бы
ко  мне.  Не  может  же  он  уйти  в  рейс  без  врачебного  допуска...
 — 	Как  ты  себя  чувствуешь?  —  спросила  бы  я  его.
 И  он,  оглянувшись  воровато  на  дверь  и  убедившись  в  том,
что  в  эту  секунду  нам  никто  не  сможет  помешать,  прижал
бы  меня  к  себе  и  прошептал  бы  мне  на  ухо:
 — 	Ух,  как  я  себя  чувствую!
 Мне  это  уже  один  раз  снилось.  Мне  почему-то  постоянно
снится  близость  с  ним.  Я  вообще  все  время  думаю  о  нем  как
о  живом.  Я  все  время  его  жду...
 Вчера  я  перечитывала  его  письма.  Ах,  какая  оказалась
это  страшная  штука  —  до  боли  знакомый  почерк  мертвого
человека!  Не  слова,  обращенные  ко  мне,  не  воспоминания  о
времени,  когда  написаны  мне  эти  письма,  а  почерк  —  живое,
материальное  изображение  слов,  написанных  его  живой  ру¬
кой,  —  вот  что  поразило  меня  своим  несоответствием  с  тем,
что  его  уже  нет  на  свете.
 Потом  была  истерика.  Я  стонала,  захлебывалась  в  рыда¬
ниях  и  все  стискивала  и  стискивала  руками  голову,  потому
что  мне  казалось,  что  если  я  еще  хоть  один  раз  прокричу  о
своей  тоске,  голова  у  меня  разлетится  на  тысячи  кусков.
Кажется,  только  его  письма,  почерк,  которыми  они  написаны,
его  почерк  убедил  меня  в  том,  что  его  больше  нет  в  живых.
Я  хватала  испуганную  Ляльку,  зацеловывала  ее,  поворачивала
к  свету  и  как  безумная  вглядывалась  в  ее  лицо,  стараясь
отыскать  в  ней  черты  его  лица  —  красивый  ироничный  рот,
его  разлет  бровей,  его  подбородок.
 Я  целовала  ей  руки  и  умоляла  простить  меня,  а  Лялька
ничего  не  понимала,  плакала  и  молча  вырывалась.
 121

Потом  откуда-то  появилась  Надежда  Васильевна  и  уложила
меня  в  постель.  Мы  пили  с  ней  чай  —  я  лежа,  она  —  сидя
у  меня  в  ногах.  Уже  засыпая,  я  спросила  ее,  где  Лялька?
 — 	Сережа  забрал.  Они  ушли  гулять,  —  ответила  мне  На¬
дежда  Васильевна.
 — 	На  аэродром?  —  испугалась  я.
 — 	Нет,  —  сказала  Надежда  Васильевна  —  Они  пошли  к
озеру.
 Впервые  после  его  смерти  мне  ничего  не  снилось.  Только
какие-то  цветные  облака.  А  может  быть,  это  были  не  облака...
 АЗАНЧЕЕВ
 Пришел  приказ  о  моем  назначении  командиром  эскад¬
рильи.
 Я  унаследовал  от  Селезнева  его  должность  и  потерял  почти
все,  что  удерживало  меня  в  этом  небольшом  городке.  Но  я
остаюсь  в  нем  для  того,  чтобы  снова  начать  все  сначала.
 Я  знаю,  что  мне  будет  трудно.  Может  быть,  труднее,  чем
кому  бы  то  ни  было.  Вольно  и  невольно  меня  будут  сравни¬
вать  с  погибшим  Селезневым,  и  еще  долго  это  сравнение
будет  оказываться  не  в  мою  пользу.  Не  потому,  что  человек
так  уж  устроен,  что  мертвым  прощает  все  и  в  памяти  своей
хранит  только  самое  лучшее,  когда-либо  сказанное  или  сде¬
ланное  тем,  кого  теперь  уже  нет  в  живых.  Не  потому,  что
каждый  день  после  смерти  прибавляет  толику  идеалистиче¬
ского  представления  об  ушедшем  «в  мир  иной»,  и  с  годами
это  представление  накапливается  и  спрессовывается  в  зна¬
комые  всем  нам  гранитные  пьедесталы.  А  память,  водружен¬
ная  на  этот  пьедестал,  всегда  побеждает  представления  о  жи¬
вых,  которые  волей  судьбы  обязаны  продолжить  дело
мертвых.
 Мне  будет  очень  трудно.  Трудно  потому,  что  Селезнев  был
настоящим  командиром  эскадрильи.  Для  памяти  о  таких,  ка¬
ким  был  Селезнев,  пьедестал  не  нужен.
 Мне  будет  очень  трудно,  потому  что  я  любил  его  жену.
 Я  не  играл  в  любовь  —  я  любил.  Я  и  сейчас  ее  люблю...
Но  сейчас  я  люблю  ее  так,  как  можно  любить  странное  и  да¬
лекое  созвездие,  как  можно  всю  жизнь,  до  глубокой  старости
любить  детскую  мечту  о  несбыточном...
 Мне  будет  очень  трудно,  потому  что  я  никогда  не  захочу
вступать  в  соревнование  с  мертвым  Селезневым.  Но  для  то¬
го  чтобы  быть  командиром  его  эскадрильи,  я  ни  за  что  не
122

должен  ему  подражать,  стараться  делать  все  так,  как  делал
он.  Это  будет  выглядеть  смешно  и  жалко.  Потому  что  у  Се¬
лезнева  был  свой  стиль.
 Я  не  должен  пытаться  перестраивать  работу  эскадрильи,
даже  если  эта  перестройка  даст  какой-нибудь  положительный
результат.  Ибо  это  будет  выглядеть  бестактно  и  оскорбит  лю¬
дей,  любивших  и  уважавших  Селезнева.
 — 	Трудно  тебе  будет,  Витя,  —  сказал  Сергей  Николаевич
Сахно.  —  Всем  поначалу  будет  трудно...
 Верно.  Сергей  Николаевич  прав.  Всем  нелегко.  Вчера  Бо¬
рис  Иванович,  начальник  отдела  перевозок,  открыл  дверь  ка¬
бинета  и  спросил  по  привычке:
 — 	Разрешите,  Василий  Григорьевич?
 Мне  будет  очень  трудно.  Потому  что  я  уже  сложившийся
и  немолодой  человек,  а  мне  предстоит  заново  найти  самого
себя,  от  многого  отказаться  и  многому  научиться.  Потому  что
быть  командиром  эскадрильи  я  еще  не  умею...
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 А  я  все  время  думаю  только  об  одном:  смог  бы  я  помочь
Василию  Григорьевичу,  если  бы  он  все-таки  взял  меня  тогда
в  тот  рейс?
 Я  старался  представить  себе  все  его  ощущения,  его  состоя¬
ние  в  тот  момент,  увидеть  каждое  его  движение,  выражение
его  лица...  Был  ли  он  в  смятении,  испугался  ли  он?
 И  каждый  раз,  когда  картина  его  гибели  возникала  у  ме¬
ня  в  глазах,  когда  я  начинал  анализировать  каждую  секунду
от  момента  появления  тракториста  под  колесами  его  само¬
лета  до  падения,  я  почему-то  видел  Василия  Григорьевича
злого,  захлебывающегося  в  матерном  крике  и  работающего,
работающего,  работающего!
 Сколько  раз  я  читал,  что  смерть  одного  человека  застав¬
ляет  другого,  оставшегося  в  живых,  чуть  ли  не  заново  пере¬
осмыслить  собственное  назначение  в  жизни.  Когда  рядом  с  то¬
бой  погибает  человек,  которого  ты  хорошо  знал  и  в  смерть
которого  первое  время  никак  не  можешь  поверить,  вдруг  на¬
чинаешь  понимать,  что  жизнь  твоя  не  бесконечна  и  время
от  времени  тебе  просто  необходимо  проводить  инвентариза¬
цию  своей  души,  личный  «разбор  полетов»...
 Я  не  знаю,  кто  пишет  наставления  и  инструкции  в  нашем
министерстве.  Кто  придумывает  разные  назидательные  и  нра¬
воучительные  плакатики,  которыми  увешаны  летные  классы
123

всех  подразделений.  Наверное,  существует  целый  отдел,  в  ко¬
тором  занимаются  выведением  коротких  афористичных  фор¬
мулировок  из  огромного  систематизированного  опыта  летных
происшествий.  Я  привык  к  мысли  о  том,  что  половина  подоб¬
ных  напоминаний  необходима,  а  половина  не  нужна  и  на¬
зойлива.
 К  необходимым  я  относил  формулировку  типа:  «Категори¬
чески  запрещается!  Производить  полеты,  а  также  взлет  и  по¬
садку  в  направлении  солнца  или  под  углом  к  нему  не  менее
45  градусов».
 Об  этом  действительно  помнить  нужно.  Я  с  этим  сам  де¬
сятки  раз  уже  сталкивался,  когда  самостоятельно  летал
на  «ЯКе».
 Но  ко  второй  половине,  необязательной,  абстрактной,  я  от¬
носился  с  нескрываемым  раздражением  и  иронией.  Ну  что,
кроме  неприязни,  может  вызвать  кусок  картона,  на  котором
большими  буквами  напечатано:  «Быстрые  действия  в  возду¬
хе  —  результат  длительных  раздумий  на  земле»?
 Я  ненавижу  разглагольствования  «по  поводу».  Меня  тош¬
нит  от  любого  проявления  демагогии.  Я  отношу  это  на  счет
духовной  несостоятельности  разных  типов,  с  гнусным  наслаж¬
дением  изрекающих  любые  безразмерные  истины,  которые
можно  надеть  на  трехгодовалого  пацаненочка  и  с  таким  же
успехом  напялить  на  двухметрового  мужика.
 Причем  и  трехгодовалому  и  двухметровому  эта  истина
будет  в  самую  пору.  Вот  ведь  что  ужасно.
 Но  с  некоторых  пор  мне  стало  казаться,  что  «длительные
раздумья  на  земле»  иногда  просто  необходимы.  Я  не  знаю,
приведут  ли  они  к  «быстрым  действиям  в  воздухе»,  но  то,
что  они  помогут  тебе  на  земле,  в  этом  я  теперь  свято  убе¬
жден.
 Думал  ли  человек,  сочинивший  этот  плакатик,  что  Дмитрий
Иванович  Соломенцев  прицепит  такой  длинный  философ¬
ский  хвост  к  его  коротенькому  чиновничьему  изречению?
 Уже  несколько  дней  я  живу  у  Сергея  Николаевича.  На¬
дежда  Васильевна  переехала  на  неделю  к  Катерине  Михай¬
ловне,  помогает  ей  по  хозяйству,  возится  с  Лялькой.  А  мой
Серега  попросил  меня  это  время  пожить  у  него.  Живем  мы
с  ним  душа  в  душу,  четко  распределив  обязанности:  я  бегаю
по  лавочкам  и  на  рынок,  а  мой  старик  готовит  жратву.
 В  отпуск  ушел  Алик  Коробов  —  второй  пилот  Азанчеева.
Воспользовавшись  тем,  что  наш  аэроплан  на  «регламенте»,
Виктор  Кириллович  взял  меня  к  себе  вторым.
 Я  боялся,  что  Азанчеев  не  будет  доверять  мне  штурвал,
124

но  как  только  мы  первый  раз  оказались  вместе  в  кабине,  он
лениво  посмотрел  на  меня  и  сказал:
 —  Запускайте,  прогревайте,  выруливайте,  просите  взлет  и
чешите...
 Я  запустил,  прогрел,  вырулил,  запросил  взлет  и  почесал.
А  на  следующий  день  он  меня  спросил:
 — 	С  левого  сиденья  не  хотите  попробовать?
 И  весь  день  я  летал,  сидя  в  командирском  кресле.
 Вечером  я  сказал  Сергею  Николаевичу:
 — 	Я  сегодня  весь  день  слева  сидел.
 На  что  старик  мне  заявил:
 — 	Тебе  было  сказано  купить  сметану?
 — 	Было.
 — 	А  где  она?
 — 	Я  забыл...
 — 	Вот  и  лопай  пустые  щи!
 — 	Я  сегодня  весь  день  летал  на  левом  кресле!
 — 	Это  я  уже  знаю.  Мне  Витя  звонил.  Как  же  ты  без  сме¬
таны  щи  есть  будешь?
 — 	Да  плевать  мне  на  эту  сметану!  Можете  вы  это  понять
или  нет?
 — 	Подожди,  —  сказал  старик.  —  Не  хватай  хлеб.  Я  сейчас
схожу  за  сметаной...
 За  сметаной  мы  пошли  оба  и  вместо  сметаны  купили  боль¬
шую  и  красивую  бутылку  шотландского  виски  «Лонг-Джон».
Сметаны  просто  не  было...
 Интересно,  смог  бы  я  помочь  Василию  Григорьевичу,  если
бы  он  все-таки  взял  меня  тогда  в  тот  рейс?
 ОКУЛИСТ
 В  «ИЛ-четырнадцатом»  нас  было  девять  человек.  Мы  лете¬
ли  в  отдельную  Верещагинскую  эскадрилью  для  того,  чтобы
провести  очередное  медицинское  освидетельствование.  Нас
девять  человек,  и  все  вместе  мы  называемся  «медкомиссия».
Нас  боятся.  Мы  грозная,  неподкупная,  жестокая  и  в  какой-то
мере  циничная  сила.  За  глаза  нас  называют  «выбраковщи-
ками».
 Месяц  назад  у  них  в  Верещагине  произошло  ЧП  —  погиб
командир  эскадрильи  Селезнев.  Я  его  хорошо  знал.  Говорят,
была  какая-то  дурацкая,  нелепая  история,  из-за  которой  по¬
гиб  прекрасный  летчик  и  очень  хороший,  интеллигентный
человек.  Жаль  его.  Очень  жаль.  Ему,  кажется,  не  было  и  со^
125

рока.  Я  помню,  что  он  был  замечательного  здоровья  человек.
Мог  бы  еще  лет  десять  спокойно  летать...
 Нас  девять  человек  на  весь  самолет.  За  исключением  эки¬
пажа.  Четверо  играют  в  преферанс.  Двое  спят.  Один  читает.
А  мы  со  стариком-невропатологом  сидим  в  хвосте  и  пьем
коньяк.  Я  тоже  старик.
 Мы  сидим  и  пьем  коньяк  из  серых  пластмассовых  чаше¬
чек,  на  которых  выдавлено  слово,  объединяющее  нас  всех,  —
«Аэрофлот».  Коньяку  мало,  до  посадки  еще  далеко,  и  мы  не
торопимся.
 О  чем  могут  говорить  старики?  О  стариках.  О  людях,  рав¬
ных  нам  по  прожитому  сроку.  По  большому  прожитому  сроку
и  по  маленькому  оставшемуся.  А  еще  старики  говорят  о  про¬
шлом.  О  будущем  старики  говорить  пугаются.  И  поэтому
очень  жалеют  друг  друга.
 — 	Я  знаю,  что  он  учит  таблицу  проверки  зрения  наизусть,
и  ничего  не  могу  поделать!..  —  сказал  я  невропатологу.
 — 	С  ним?
 — 	С  самим  собой...  А  сколько  их  по  всем  управлениям
ГВФ!  Боже  ты  мой...  Как  неумело,  по-мальчишески  эти  пяти¬
десятилетние  мужики  стараются  сохранить  за  собой  право
летать!  Хотя  бы  еще  год.  Полгода...  Каждый  раз,  когда  я  вы¬
летаю  в  составе  комиссии  в  такие  вот  маленькие  подразде¬
ления,  где  доживают  свой  воздушный  век  старые  летчики,  я
чувствую  себя  палачом,  отправляющимся  на  гастроли.
 Из  кабины  пилотов  вышел  молодой  круглолицый  здоро¬
вяк  —  командир  корабля.
 — 	Как  себя  медицина  чувствует?  —  весело  спросил  он.  —
Никому  помощь  не  требуется?
 Преферансисты  оторвались  от  карт,  спящие  открыли  гла¬
за,  читавший  отложил  книгу.  Все  заулыбались,  задвигались.
 — 	Когда  в  Верещагин©  приедем?  —  спросил  кто-то.
 Командир  посмотрел  на  часы  и  ответил:
 — 	Минут  через  двадцать  начнем  заходить.
 Он  прошел  мимо  нас  в  уборную,  и  я  почему-то,  старый
болван,  ловко  прикрыл  плоскую  бутылочку  с  коньяком  «Лите¬
ратурной».  Именно  от  этого  командир  корабля  мне  вдруг  стал
неприятен.  Я  посмотрел  ему  в  спину  и  раздраженно  сказал
соседу:
 —  Я  вам  клянусь,  я  скоро  начну  ненавидеть  молодых  и
здоровых  людей.  Парадокс,  да  и  только!
 —  Наливайте,  —  сказал  невропатолог.
 Я  налил,  и  мы  выпили.  Невропатолог  с  интересом  посмот¬
рел  на  меня.
 126

—  Это  аномалия?  —  с  беспокойством  спросил  я.  —  Нет,
серьезно.  Я  вас  как  невропатолога  спрашиваю...
 —  Идите  к  черту.  Обычная  возрастная  солидарность.  Нали¬
вайте.
 Я  разлил  остатки  коньяка  по  серым  чашечкам,  и  в  это  вре¬
мя  оба  двигателя  слегка  уменьшили  обороты.
 Мы  начали  снижение.
 НАДЕЖДА  ВАСИЛЬЕВНА
 Сидели  на  вышке  и  ждали  медицинскую  комиссию.  Еще
вчера  я  приняла  радиограмму,  в  которой  говорилось,  что  се¬
годня  они  должны  прилететь  к  нам...
 В  нашей  единственной  гостинице  были  забронированы  ком¬
наты  для  врачей  и  экипажа,  а  наш  медпункт  временно  пере¬
оборудован  так,  чтобы  в  нем  было  удобно  работать  сразу  не¬
скольким  человекам.
 Полторы  недели  я  прожила  у  Кати  Селезневой.  Полторы
недели  дикого  нервного  напряжения  и  бессонных  ночей.  Ино¬
гда  мне  казалось,  что  я  сама  не  выдержу  всего  этого,  распахну
окно  и  завою  в  черное  ночное  небо  от  тоски  и  бессмыслицы
произошедшего.  Я  старалась  ни  на  секунду  не  оставлять  Катю
одну.  Только  в  рабочие  часы  мы  находились  не  вместе.  Но  это
были  единственные  часы  суток,  когда  я  была  почти  спокойна
за  нее.  Как  многому  она  научилась  у  Селезнева  за  годы,  про¬
веденные  с  ним  под  одной  крышей!  С  каким  удивительным
спокойствием,  достоинством  и  сдержанностью  она  проводила
утренние  предполетные  осмотры,  как  разговаривала  с  людьми,
как  принимала  их  соболезнования...
 И  только  дома,  оставшись  со  мной  наедине,  она  позволяла
себе  отбросить  многопудовый  щит  спокойствия  и  снова  пре¬
вратиться  в  безутешную  русскую  бабу,  плачущую,  проклинаю¬
щую  себя  и  свою  судьбу,  впадающую  то  в  странное  безмолв¬
ное  оцепенение,  то  в  иссушающую,  доходящую  до  беспамят¬
ства  истерику...
 А  утром,  подтянутая  и  приветливая,  она  сидела  в  своем  бе¬
лом,  слегка  кокетливом  халатике  за  столом  медпункта  и,
рискуя  быть  заподозренной  в  черствости,  спокойно  проводила
обычный  предполетный  осмотр.  Днем  на  работе  я  была  за  нее
почти  спокойна...
 «Ил-четырнадцатый»  борт  сорок  пять  шестьсот  пятьдесят
четыре  наконец  запросил  условия  посадки.  Я  передала  ему
весь  наш  нехитрый  комплекс  и  предупредила  Ивана  Гонтового,
 127

что  «ИЛ»  на  подходе.  А  через  несколько  минут  «ИЛ»  запросил
посадку.
 Гонтовой  поднял  свой  микрофон:
 — 	Сорок  пять  шестьсот  пятьдесят  четыре,  вас  понял.  По¬
садку  разрешаю.
 — 	Кто  садится?  —  спросил  Сергей.
 — 	Медкомиссия.
 Сахно  подошел  к  динамику  внутреннего  переговорного
устройства,  щелкнул  тумблером  и,  глядя  в  сторону,  откуда  дол¬
жен  был  появиться  самолет,  сказал:
 — 	Доктор  Селезнева!  Катерина  Михайловна...  Выходите
встречать  коллег.  На  подходе.
 — 	Спасибо,  Сергей  Николаевич,  —  послышался  из  динамика
ровный  голос  Кати.
 Сергей  подмигнул  мне  и  вышел.
 Иван  Гонтовой  посмотрел  на  часы,  записал  время  в  жур¬
нал.  Он  еще  раз  посмотрел  на  посадочную  полосу  и  только  хо¬
тел  закурить,  как  динамик  на  его  пульте  заговорил  голосом
командира  «ИЛ-четырнадцатого»:
 — 	Сантонин!  Сантонин!  Я  сорок  пять  шесть  пять  четыре!..
Не  выпускается  правая  нога.  Не  выпускается  правая  нога.
А  левая  не  убирается...
 Гонтовой  испуганно  посмотрел  на  меня  и  быстро  оглядел
все  наше  помещение,  словно  искал  того,  кто  скажет,  как  ему
поступить  дальше.  Но  в  комнате  диспетчерской  службы,
кроме  нас  с  ним,  никого  не  было,  и  он  хрипло  сказал  в  мик¬
рофон:
 — 	Вас  понял!  Вас  понял!  Уходите  на  второй  круг,  ждите
нашей  команды!
 Он  мгновенно  переключился  на  внутреннее  переговорное
устройство,  врубил  все  точки  связи:
 — 	Внимание!  Внимание!  Командира  эскадрильи,  командиров
звеньев,  начальников  всех  служб  срочно  на  вышку  АДС!  По¬
вторяю:  командира  эскадрильи,  командиров  звеньев  и  началь¬
ников  всех  служб  срочно  на  вышку  АДС!..
 Вторую  половину  фразы  он  проговорил,  уже  видя  сквозь
стеклянную  стену  нашей  вышки,  как  с  разных  сторон  малень¬
кого  аэродрома  бежали  те,  кого  он  так  звал...
 КОМАНДИР  КОРАБЛЯ
 Все  было  нормально  до  тех  пор,  пока  я  не  приказал:
 — 	Выпустить  шасси!
 128

Бортмеханик  нагнулся  вперед  и  привычно  двинул  рычаг
выпуска  шасси.
 —  Командир!  —  тревожно  сказал  он,  глядя  на  зеленые  и
красные  сигнальные  лампы.  —  Не  вышла  правая  нога  шасси...
 Я  посмотрел  на  красный  сигнал  правой  стойки.
 — 	Спокойно.  Попробуй  убрать  и  еще  раз  выпустить.
 «Сейчас  все  будет  в  порядке...  Все  будет  в  порядке!  —  ду¬
мал  я.  —  Сейчас  она  вывалится...»
 Но  правая  стойка  не  выходила.  А  левая,  как  оказалось,  не
убиралась.  Выходила  и  убиралась  только  одна  передняя  но¬
совая  нога.
 — 	Давай  еще  раз!  —  остервенело  сказал  я.
 И  был  еще  раз,  и  два  раза,  и  три,  и  четыре,  и  я  кабриро-
вал  и  бросал  машину  то  вверх,  то  вниз,  чтобы  хоть  перегруз¬
ками  заставить  вылезти  эту  проклятую  правую  ногу,  а  она
все  не  выходила  и  не  выходила...  И  только  тогда  я  сказал
земле:
 — 	Сантонин!  Сантонин!  Я  сорок  пять  шесть  пять  четыре.
Не  выпускается  правая  нога.  Не  выпускается  правая  нога!
А  левая  не  убирается...
 АЗАНЧЕЕВ
 — 	Слушайте,  товарищи!  —  метался  Гонтовой.  —  Ну  чего  же
тут  думать?..  Ну  пусть  он  идет  в  Хлыбово...  Мы  их  предупре¬
дим.  У  них  там  и  полоса  лучше,  и  средства  наведения  самые
разные...  Господи!  Ну  чего  же  тут  думать?..  Ведь  и  так  ясно  —
не  можем  мы  его  принять...  Не  можем!
 Гонтовой  заглянул  мне  в  глаза  и  нервно  потер  руки.
 — 	Господи...  —  снова  пробормотал  он.  —  Ну  чего  же  тут
думать!..
 Впервые  я  видел  Гонтового  в  таком  состоянии.  Но  сейчас
мне  было  наплевать  на  него.  Мне  было  важно  то,  что  скажет
Сахно.
 —  Пусть  сольет  горючее,  выпустит  закрылки  и  садится  с
креном  на  выпущенную  ногу.  И  до  последнего  метра  пусть
работает  элеронами.  Как  начнет  заваливаться,  так  сразу  же
несколько  резких  торможений...  Черт  с  ним,  пусть  его  развер¬
нет.  Ничего  страшного.  Консоль  снесет...  Ну,  может,  плоскость
поломает.  А  так  больше  ничего  не  должно  быть...  —  сказал
Сергей  Николаевич.
 — 	Для  этого  знаешь  как  летать  надо!  —  испуганно  восклик¬
нул  Гонтовой.  —  Для  этого  ювелиром  быть  нужно!..
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  5 	129

— 	У  меня  в  сорок  третьем  ну  точь-в-точь  такая  же  петруш¬
ка  получилась...  На  «пешке»,  —  неуверенно  сказал  инженер
и  почесал  нос.
 —  Вспомнила  баба,  як  дивкой  була!  —  зло  повернулся  к
нему  Гонтовой.  —  Пусть  идет  в  Хлыбово,  пока  все  горючее  не
вылетал...
 — 	Да  заткнитесь  вы!  —  сказал  я  ему  и  с  надеждой  по¬
смотрел  на  старого  инженера:  —  Ну?
 — 	Да  ничего...  Подойду  к  полосе,  прижмусь  до  минимума,
стукну  одним  колесом  об  землю  и  снова  по  газам.  Раза  два,
три  пристукнул,  и  вторая  нога  вывалилась.
 — 	Ну  что?  —  спросил  меня  Сахно.  —  Попробуем?
 — 	Командуйте,  Сергей  Николаевич.
 Сахно  взял  в  руки  микрофон  и  негромко  проговорил:
 — 	Сорок  пять  шесть  пять  четыре,  я  Сантонин...  Старший
диспетчер  Сахно.
 Пауза  длилась  всего  две,  от  силы  три  секунды,  но  мне  по¬
казалось,  что  достаточно  еще  одного  мгновения,  чтобы  я  за¬
дохнулся.
 — 	Вас  понял,  —  наконец  ответил  динамик.  —  Здравствуйте,
Сергей  Николаевич.
 — 	Как  дела?
 — 	Могло  быть  хуже,  да  вроде  уж  некуда.
 — 	Как  с  горючим?
 — 	Чего,  чего,  а  этого  добра...
 — 	Слушай,  командир,  —  сказал  Сахно.  —  Заходи  на  по¬
лосу...
 «ИЛ»  закончил  круг  и  понесся  к  земле.  И  если  мы  до  сих
пор  только  слышали  его,  то  теперь  мы  все  яснее  и  яснее  ста¬
ли  его  видеть.  Чем  ближе  он  подходил  к  полосе,  тем  тревож¬
нее  становилось  у  меня  на  душе.  Привычная  конфигурация
садящегося  самолета  была  резко  и  нелепо  нарушена.  Вид
одиноко  висящего  под  левой  плоскостью  колеса  и  торчащей  то¬
ненькой  носовой  стойки,  наглухо  закрытые  створки  правой  мо¬
тогондолы  и  неожиданная  пустота  там,  где  по  всем  законам
должно  быть  правое  колесо,  производили  пугающее  впечат¬
ление.
 Я  не  знаю,  что  испытывали  все  остальные,  стоявшие  на
вышке,  но  мне  стало  не  по  себе.  Может  быть,  потому,  что  не¬
сколько  лет  назад,  в  армии,  я  уже  видел  такую  посадку,  и
помню,  чем  она  кончилась...
 «ИЛ»  вплотную  подошел  к  земле  на  большой  скорости  и
ударил  левым  колесом  о  жесткую  пыльную  посадочную  по¬
130

лосу.  За  колесом  взорвался  клуб  пыли,  и  самолет  стал  резко
набирать  спасительную  высоту.
 А  правая  нога  так  и  не  вышла.  «ИЛ»  пошел  на  второй
круг.  И  пока  он  снова  заходил  на  полосу,  я  подумал  о  том,
что,  может  быть,  именно  сегодня  я  буду  держать  «экзамен  на
чин».  Именно  сегодня.
 Снова  «ИЛ»  стал  заходить  на  полосу.
 — 	Господи!  Боже  мой...  Да  прекратите  вы  этот  цирк!..  —
обессиленно  забормотал  Гонтовой.  —  Вы  представляете,  что  вы
на  себя  берете?
 — 	Ты  что,  Иван,  спятил?!  —  спросил  потрясенный  Сахно.  —
Что  с  тобой,  Ванька?..
 А  в  микрофон  совсем  другим  голосом:
 — 	Хорошо,  командир!  Молодец!..  Пристукни  еще  разок!  Мо¬
жет,  вывалится,  стерва!..
 Снова  «ИЛ»  сильно  ударил  левым  колесом  о  землю.  Снова
клуб  пыли,  резкий  набор  высоты.  Снова  пустота  под  правой
плоскостью.
 — 	Ему  бы  хоть  какую-нибудь  опору  справа,  —  простонал
инженер.  —  Хоть  что-нибудь!..
 — 	А  что  если  ему  под  плоскость  заправщик  «ЗИЛ-150»  подо¬
гнать  с  ходу?  —  спросил  Сахно  у  инженера.  —  Если  за  мото¬
гондолой  в  момент  потери  скорости  ближе  к  краю  подъехать?
Сейчас  он  снова  будет  заходить  на  полосу!..  Глядите!  Приме¬
чайте  быстрее,  можно  заправщик  подогнать?
 «ИЛ-четырнадцатый»  в  третий  раз  ударил  левым  колесом  о
землю  и  снова  ушел  вверх.
 — 	А  если  он  винтом  по  кабине  рубанет?  —  спросил  началь¬
ник  автопарка.
 — 	Нет  меня  здесь,  нет!  —  прокричал  Гонтовой  и  схватил
свою  фуражку.  —  Это  преступление,  и  я  при  нем  не  присут¬
ствую!  Меня  здесь  нет!!!
 — 	Пошел  вон,  дерьмо  собачье,  —  негромко  сказал  ему  Сах¬
но  и  снял  китель.
 Он  обстоятельно  уселся  на  стул  Гонтового,  расстегнул  ворот¬
ник  рубашки,  ослабил  узел  галстука  и  взял  микрофон.
 И  тут  я  вспомнил.  В  прошлом  году,  после  отпуска,  меня
два  дня  тренировал  Сахно.  Как  говорят  у  нас,  давал  мне  «вы¬
возные»  полеты.  Так  вот:  именно  так,  только  так,  делая  то  же
самое,  он  садился  за  штурвал.  Так  же  спокойно  и  обстоятель¬
но.  Он  сначала  снимал  китель  или  куртку,  усаживался,  ставил
ноги  на  педали,  расстегивал  воротник  рубашки,  ослаблял  узел
галстука  и  только  потом  брал  штурвал  в  руки...
 — 	Ну  что,  Витя?  —  спросил  он  меня  —  Сделаем?
 9*
 131

—  Давайте,  Сергей  Николаевич.
 —  Внимание,  командир!  —  сказал  Сахно  в  микрофон.  —
Есть  тут  одно  предложение.  Тебе  решать,  ты  в  воздухе...  Ля¬
жешь  правой  плоскостью  на  маслозаправщик.  Он  сам  подой¬
дет  под  тебя...
 —  Вас  понял,  вас  понял,  —  отозвался  динамик.
 —  Командир!  —  сказал  Сахно.  —  Я  думаю,  что  здесь  глав¬
ное  —  уравнять  скорости...  Как  слышите?  Прием.
 —  Сантонин!  —  сказал  динамик.  —  Вас  понял.  Главное  —
уравнять  скорости...
 Я  отыскал  глазами  начальника  автопарка  и  приказал:
 — 	Порожний  заправщик  в  начало  полосы.  Сверху  уку¬
тать  моторными  чехлами,  чтобы  плоскость  не  порвать.
Быстро!
 Сахно  выключил  связь  с  воздухом  и  повернулся  ко  мне:
 —  За  руль  садись  сам.  Поставь  кого-нибудь  на  подножку
для  корректировки.
 —  Ясно,  Сергей  Николаевич,  —  ответил  я.  —  Все  будет  в
порядке.
 Я  выскочил  из  диспетчерской  и  вдруг  увидел  притаившего¬
ся  за  дверью  Димку  Соломенцева.
 Димка  умоляюще  смотрел  на  меня.
 — 	Встанешь  на  подножку  с  левой  стороны.  Чуть  что  —
прыгай...
 —  Понял!..
 — 	Айда!
 КОМАНДИР  КОРАБЛЯ
 Я  набрал  высоту  и  повернулся  к  радисту:
 — 	Тебе  здесь  делать  нечего...  Иди  в  салон,  песни  пой.
 — 	Все  здесь,  а  я  там?
 — 	А  ты  там.  И  без  тебя  тесно...  Пошел!
 «Хорошо,  что  еще  без  штурмана  вылетели»,  —  подумал  я
и  сказал  Земле:
 — 	Сантонин!  Сантонин!  Я  сорок  пять  шесть  пять  четыре.
Жду  команды.
 — 	Не  дрейфь,  командир,  —  ответил  мне  Сергей  Николаевич
Сахно.  —  Сейчас  мы  с  тобой  сядем...
 Наверное,  если  бы  я  услышал  это  от  кого-нибудь  другого
и  нам  потом  довелось  бы  встретиться  на  земле,  я  бы  ему  на¬
помнил  эту  фразочку.  Я  бы  ему  популярненько  объяснил  раз¬
ницу  наших  положений,  когда  он  на  земле,  а  я  в  воздухе...
 132

Но  это  был  Сахно,  о  котором  я  еще  со  времен  летной  школы
слышал.  Может  быть,  только  он  один  имел  право  сказать:
«Сейчас  мы  с  тобой  сядем...»
 —  Вас  понял,  Сергей  Николаевич,  —  ответил  я.  —  Жду
команды.
 Я  посмотрел  на  бортмеханика  и  на  второго  и  сказал  им
как  можно  уверенней:
 — 	Не  дрейфьте,  братцы!  Сейчас  мы  с  вами  сядем...
 Было  хорошо  видно,  как  маслозаправщик  пополз  через  все
поле  к  началу  посадочной  полосы.
 — 	Следи,  чтобы  винтом  не  зацепить,  —  приказал  я  вто¬
рому.
 НАДЕЖДА  ВАСИЛЬЕВНА
 — 	Внимание!  Шесть  пять  четыре!..  Начинай  заход,  —  ска¬
зал  Сережа  в  микрофон.
 Мы  все  увидели,  как  Азанчеев  развернул  маслозаправщик
и  остановил  его  у  самого  края  полосы.
 — 	Главное,  спокойненько!  —  проговорил  Сергей  и  переклю¬
чился  на  внутреннее  переговорное  устройство:
 — 	Пожарную  машину  и  машину  санитарной  службы  сроч¬
но  в  конец  полосы!  Доктор  Селезнева,  в  машину!
 Тотчас  из  разных  концов  аэродрома  рванулись  две  маши¬
ны  —  «санитарка»  и  пожарная.
 И  в  это  время  снова  ожил  динамик:
 — 	Сантонин!  Я  шестьсот  пятьдесят  четыре...  Вышел  на  пря¬
мую.  Разрешите  посадку.
 Сахно  прикинул  расстояние  от  маслозаправщика  до  «ИЛа»
и  ответил:
 — 	Посадку  разрешаю.  Иди  строго  на  полосу.  Не  шарахайся
от  заправщика...  Как  понял?
 Видно  было,  как  Азанчеев  погнал  машину  по  полосе.
 — 	Как  поняли?  —  чуть  громче  повторил  Сергей.
 КОМАНДИР  КОРАБЛЯ
 —  Вас  понял...  —  ответил  я.
 Я  вас  понял,  Сергей  Николаевич...  Я  сейчас  всех  понимаю.
А  вот  меня  кто-нибудь  понимает  в  эту  минуту?  Кому-нибудь
пришло  в  голову,  что  я  могу  перетрусить,  могу  чего-то  не  по-
133

бять  и  сделать  не  то,  что  нужно?  Или  все  на  этом  занюхан¬
ном  аэродромчике  считают,  что  командир  такого  корабля,  как
«ИЛ-14»,  должен  все  знать  и  все  уметь?!  А  если  у  меня  это
всего  лишь  третий  вылет  в  должности  командира?  И  до  сего¬
дняшнего  дня  я  сажал  самолеты  только  на  полностью  выпу¬
щенные  шасси.  Что  тогда?
 Сколько  докторов  сидит  сейчас  в  салоне,  за  дверью  моей
кабины?  Девять?  А  если,  господа  эскулапы,  мы  сейчас  с  вами
приложимся,  кому  потребуется  ваше  врачебное  искусство?
Боюсь,  что  ни  вам,  ни  нам...
 Спокойно,  командир!  Не  будь  сволочью  и  не  распускай  се¬
бя.  Сейчас  мы  с  тобой  сядем.  Мы  обязаны  сесть.  Эти  двое
сумасшедших  ребят  на  маслозаправщике  рискуют  не  меньше,
чем  ты.  И  Сахно,  который  почему-то  назвал  себя  «старшим
диспетчером»,  тоже  рискует.  Все  рискуют.  А  когда  рискуют
все,  это  уже  не  риск,  а  четко  продуманное  наступление.  В  на¬
ступлении  нужно  быть  спокойным  и  собранным.  Все  в  поряд¬
ке,  командир.  Сейчас  мы  с  тобой  сядем...
 —  Пятьдесят  метров!  —  начал  отсчет  высоты  борттехник.
 —  Сорок  метров!..
 —  Тридцать  метров!..
 —  Двадцать!..
 —  Малый  газ!  —  скомандовал  я.
 Далеко  впереди  в  облаке  пыли  мчался  маслозаправщик.
И  если  признаться  честно,  то  меня  напугала  только  эта  пыль.
Потому  что  я  почти  не  видел  машины.  Представляете  себе,
мчится  перед  тобой  клуб  пыли,  и  больше  ни  черта?!  А  ты  дол¬
жен  точненько  прилечь  плоскостью  на  цистерну,  которая  из-за
пыли  еле-еле  просматривается...
 —  Смотри,  чтобы  не  проскочить  и  не  зацепить  винтом!  —
сказал  я  своему  второму...
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 —  Держись  крепче,  а  то  медкомиссия  тебя  забракует!  —
крикнул  мне  Виктор  Кириллович.
 Я  стоял  на  подножке  «ЗИЛа»  и  одной  рукой  держался  за
кронштейн  выносного  зеркала  заднего  обзора,  а  другой  рукой,
онемевшими  от  напряжения  пальцами,  цеплялся  за  внутрен¬
нюю  сторону  дверцы.
 Стрелка  спидометра  дрожала  на  стокилометровом  де¬
лении.
 134

—  Виктор  Кириллович!  Он  на  прямой!..
 —  Повнимательней,  старик!
 Мы  мчались  как  бешеные!  Азанчеев  гнал  эту  пузатую  ци¬
стерну  с  жуткой  для  грузовика  скоростью.  Сто  километров  в
час  —  это  же  крейсерская  скорость  знаменитого  «ПО-2»!
 «ИЛ»  догонял  нас  неумолимо.  Расстояние  между  нами  все
сокращалось  и  сокращалось...  Я  стоял  на  подножке  спиной  к
движению,  в  затылок  мне  хлестал  ветер,  и  я  не  отрывал  глаз
от  этого  кошмарного  одноногого  самолета,  а  в  голове  у  меня
все  время  сидела  фраза,  которую  я  услышал  из-за  двери  дис¬
петчерской:
 «А  что, 	если 	он 	винтом 	по 	кабине 	рубанет?»
 «А  что, 	если 	он 	винтом 	по 	кабине 	рубанет?»
 «А  что, 	если 	он 	винтом 	по 	кабине 	рубанет?»
 «А  что,  если  он...»
 Мы  мчались  параллельными  курсами,  и  я  понимал,  что  чем
правее  от  самолета  мы  будем  идти,  тем  в  большей  мы  будем
безопасности.
 А  если  он  тогда  на  нашу  цистерну  ляжет  только  самым
краем  своей  плоскости,  одной  лишь  консолью,  и  эта  консоль
не  выдержит,  обломится  и  самолет  рухнет  на  землю?..  Что  то¬
гда?  Ему  тогда  будет  хуже?..
 — 	Левей!..  —  крикнул  я  Азанчееву.  —  Левей!!!
 Азанчеев  чуть  довернул  руль.
 — 	Хорош?
 И  тут  «ИЛ»  коснулся  одним  колесом  полосы  и  покатился,
догоняя  нас...  Теперь  спина  нашего  маслозаправщика  будет
почти  около  правого  двигателя  «ИЛа».  Теперь  не  должна  об¬
ломиться  плоскость!..  Лишь  бы  он  действительно  не  рубанул
нас  винтом...
 — 	Хорош?!  —  заорал  Азанчеев.
 — 	Хорош!  Хорош!!!
 Авось  не  рубанет!..  Я  же  для  чего-то  болтаюсь  здесь,  на
подножке!..
 Сначала  тень  самолета,  а  затем  и  он  сам  надвинулись  на
нас  с  таким  страшным  грохотом,  что  меня  буквально  вжало
в  дверцу  кабины  нашего  маслозаправщика.  Правый  винт  тупо
и  безжалостно  молотил  совсем  рядом  со  мной,  а  раскаленные
выхлопы  мотора  забивали  мне  глотку  и  заливали  мои  глаза
слезами.
 Над  нами  уже  висела  плоскость  «ИЛа»,  а  мы  почему-то  про¬
должали  мчаться  и  мчаться,  и  казалось,  что  жар,  грохот  и  эта
гонка  никогда  не  кончатся...
 135

НАДЕЖДА  ВАСИЛЬЕВНА
 — 	Элерончиком...  Элерончиком  поддерживай!..  —  говорил
Сережа  в  микрофон,  не  отрывая  глаз  от  «ИЛа».  —  Хорошо,
командир...  Хорошо.  Прибери  на  себя  рули...  Хорошо...  Так.
Правильно...  Заправщик  под  плоскостью...
 Теперь  самолет  и  автомобиль  мчались  рядом  на  одной  ско¬
рости.
 В  какой-то  момент  самолет  чуть  накренился,  и  безопорное
крыло  мягко  легло  на  укутанную  цистерну  заправщика...
 — 	Не  тормози,  командир!  Не  тормози!..  —  сказал  Сергей.  —
Развернет...  Вырубай  двигатели!  Молодец!..  Ах  ты  умница...
 Скорость  самолета  и  автомобиля  стала  гаснуть,  и  по  мере
того  как  они  все  медленнее  и  медленнее  бежали  по  полосе
один  за  другим,  из  диспетчерской  выскакивали  все,  кто  здесь
был,  и  старая  деревянная  лестница,  наверное,  чуть  не  разва¬
лилась  от  их  топота.
 Еще  метров  двести  прокатилась  по  полосе  эта  странная  па¬
ра  —  одноногий  самолет,  оперевшийся  на  автомобиль,  и  встала.
 — 	Ты  молодец,  командир...  —  спокойно  сказал  Сахно  и  вы¬
ключил  связь.
 Он  повернулся  в  своем  кресле,  и  я  увидела  его  лицо:  мок¬
рое,  осунувшееся,  с  провалившимися  глазами,  как  после  дол¬
гой  и  тяжелой  болезни.
 Кроме  нас,  в  диспетчерской  уже  никого  не  было,  и  поэтому
я  подошла  к  нему,  присела  рядом  с  ним  на  корточки  и  поце¬
ловала  ему  руку.
 АЗАНЧЕЕВ
 От  трясущегося  руля,  сросшегося  с  моими  пальцами,  от  ре¬
ва  двигателей,  от  скорости,  от  всего  этого  невероятного  грохо¬
та  над  головой,  от  страха  за  Димку,  от  боязни  проскочить  ми¬
мо  плоскости  «ИЛа»  или  слишком  рано  начать  торможение  я
совершенно  очумел  и  оглох.
 Теперь,  когда  мы  в  абсолютной  тишине  стояли  на  полосе,
мне  казалось,  что  я  вижу  какой-то  удивительный,  странный  и
бесшумный  сон.  Издалека  к  нам  бежали  люди  и  мчались  ма¬
шины.  Я  знал,  что  люди  бежали,  а  машины  мчались.  Но  мне
казалось,  что  и  люди  и  машины  красиво  и  медленно  плывут
над  самой  землей,  и  стоит  мне  сделать  над  собой  усилие,  как
все  растает  в  пыльном  и  жарком  мареве  большого  серого  по¬
136

ля  и  перед  моими  глазами  появятся  другие  картины  —  тоже
беззвучные,  но  страшные  и  беспощадные:  я  увижу  самолет,
превращающийся  в  груду  искореженного  металла,  взрываю¬
щиеся  бензиновые  баки,  летящие  вверх  обломки  и  горящий,
разрубленный  на  тысячи  кусков  автомобиль-маслозаправ-
щик...
 Я  затряс  головой,  стараясь  отогнать  от  себя  это  видение,
вдруг  четко  услышал  потрескивания  остывающих  двигателей
«ИЛа».  А  потом  я  увидел  Димку.  Он  вяло  опускался  вниз,  на
землю.  Я  услышал  голоса,  и  люди  уже  не  плыли  по  воздуху,
а  бежали  к  нам  со  всех  ног,  крича  и  размахивая  руками...
 Боясь  ударить  Соломенцева  дверцей,  я  с  трудом  вылез  из
кабины  заправщика  с  другой  стороны  и  обошел  машину
кругом.
 Грязный  измученный  Димка  с  какими-то  темными  потека¬
ми  на  лице  тяжело  сполз  с  подножки  и,  растерянно  улыбаясь,
спустился  на  землю,  привалившись  спиной  к  переднему  колесу
маслозаправщика.
 Он  сидел  у  колеса,  словно  тряпичная  кукла,  из  которой
высыпались  все  опилки.  Глаза  у  него  были  закрыты.
 На  какое-то  мгновение  мне  показалось,  что  Димка  потерял
рассудок.
 Я  схватил  его  за  плечи  и  потряс.  Голова  у  него  мотнулась
из  стороны  в  сторону,  он  покачнулся,  совсем  обмяк  и,  если  бы
я  не  ухватил  его  за  воротник  рубашки,  он  просто  свалился  бы
рядом  с  колесом.
 — 	Димка!  —  закричал  я.  —  Что  с  тобой,  Димка?!  Что  с  то¬
бой?!
 Димка  приоткрыл  глаза,  с  трудом  показал  большой  палец
и  ответил  хриплым,  прерывистым  шепотом:
 — 	Порядок...  Только  устал  немного...
 ДИМА  СОЛОМЕНЦЕВ
 Теперь  я  мечтаю.
 Я  придумал  совершенно  потрясающую  историю,  и  теперь
чуть  ли  не  каждый  день  оснащаю  ее  новыми  подробностями  и
вооружаю  восхитительными  деталями.
 Жанр:  полуфантастический.
 Действующие  лица:  Лена  —  уже,  наверное,  получившая  мое
письмо.
 Дядя  Паша  —  царь  и  бог  той  площадочки,  на  которой
я  впервые  встретил  Лену.
 137

я.
 И  мой  второй  пилот  Вовка  Азизян  —  очень  симпатичный
нахальный  паренек,  только  что  окончивший  Сасовскую  лет¬
ную  школу.
 Место  действия:  аэродром  дяди  Паши  и  самолет  «АН-2»,  бор¬
товой  номер  35209.
 Время  действия:  наши  дни.
 Точнее:  дни  недалекого  будущего.  История  же  полуфанта-
стическая...
 Итак:  светлым  ранним  утром...
 Утро  должно  быть  обязательно  ранним  и  светлым,  потому
что  историю  я  придумал  радостную,  и  она  не  должна  омра¬
чаться  даже  крохотным  паршивым  облачком.  Не  говоря  уже
о  сильном  боковом  ветре.
 Значит,  так:  светлым  ранним  утром  мы  с  Вовкой  взлетаем
с  нашего  аэродрома,  набираем  высоту  и  ложимся  на  курс  дяди
Пашиной  «точки».
 На  серых,  удивительно  ровных  квадратах  скошенных  полей
стояли  скирды  соломы,  и  далеко  друг  от  друга,  словно  мед¬
ленные  жуки,  в  разных  направлениях  ползали  черненькие
тракторы.
 Пейзаж  необходим  любой  истории.  Без  пейзажа  история
мертва.  Причем  я  оставляю  за  собой  право  в  этой  истории
менять  пейзаж  в  зависимости  от  времени  года.  Это,  так  ска¬
зать,  авторское  право.
 Под  крылом  самолета  проплывают  реки,  леса  и  районные
центры  нашей  необъятной...
 В  этом  месте  я  каждый  раз  сбиваюсь  на  привычные  штам¬
пы,  а  сам,  хоть  убей,  ничего  придумать  не  могу.  Хотя  каждый
день  по  многу  раз  под  моими  крыльями  что-то  да  проплывает.
Но  не  в  этом  суть.
 За  моим  командирским  креслом  лежит  портфель  с  полетной
документацией  и  десятью  пачками  «Казбека»  для  дяди  Паши.
 Я  лечу  и  представляю  себе,  как  дядя  Паша  смущенно  при¬
мет  мой  маленький  подарочек  и  недовольно  скажет:
 — 	Димитрий!  Ты  чего  тратишься?  Я,  можно  сказать,  ба¬
луюсь,  а  ты  потакаешь...
 Так  он  всегда  говорил  Сергею  Николаевичу,  так  он  теперь
каждый  раз  говорит  мне.
 Потом,  когда  я  буду  улетать,  он  сунет  мне  в  руки  горшочек
с  поразительно  душистым  медом  и  небрежно  пробурчит:
 — 	Тут  я  Сергею  Николаевичу  и  Надежде  Васильевне  гости¬
нец  приберег.  Передай  им.  Скажи,  кланяется,  мол,  Павел  Фе¬
дорович.  Да  сунь  его  куда-нибудь  половчее,  чтоб  не  опроки-
138

нулось.  И  только  тару  мне  возверните!  А  то  на  вас  не  напа¬
сешься...
 Но  это  все  будет,  когда  я  прилечу  на  «точку».  А  пока
у  домика  дяди  Паши  разворачиваются  удивительные  со¬
бытия.
 Дядя  Паша  сидит  на  ступеньках  своего  домика  и  скорбит
о  том,  что  на  его  «точке»  нет  радиооборудования.
 Или  можно  иначе:  дядя  Паша  подкрашивает  белой  краской
наружные  наличники  единственного  окошка  своего  домика  (он
их,  по-моему,  каждый  день  подкрашивает)  и  жалуется  на  от¬
сутствие  радиооборудования.
 Кому  же  он  жалуется?
 А  жалуется  он  прекрасной  девчонке  лет  двадцати.  Девчонка
одета  в  старенькие  джинсы  и  стоптанные  кеды.  В  руках  у  дев¬
чонки  тощий  рюкзачок.  На  плечах  курточка  стройотряда.
И  зовут  ее,  конечно,  Лена!
 Она  может  быть  одета  и  как-нибудь  по-другому.  Но  я  ее
видел  в  джинсах  и  кедах  и  ничего  другого  придумывать  не  со¬
бираюсь.
 Маленькое  отступление:  как  она  теперь  туда  попадет,  я  еще
не  сочинил.  Важно,  чтобы  она  там  оказалась.  Произведение  по-
луфантастическое,  и  слишком  железная  логика  построения  сю¬
жета  может  только  задержать  его  дальнейшее  развитие.
 Итак,  девочка  Лена  ждет  самолет.  Дядя  Паша,  конечно,  ее
не  узнает  и  долго  и  занудливо  объясняет  ей,  что  в  Хлыбово  са¬
молеты  отсюда  не  летают,  а  летают  только  до  Верещагина,  а
из  Верещагина  поезда  в  Москву  не  ходят,  а  ходят  только  из
Хлыбова...  И  так  далее.
 Наконец  девочка  Лена  говорит:
 — 	Ав  Верещагин©  можно?
 — 	Эт-т-то  будьте  любезны!  —  с  удовольствием  должен  отве¬
тить  дядя  Паша.  —  Дмитрий  Иванович  сядет,  я  ему  скажу  и...
Ажур!
 — 	А  он  меня  возьмет?  —  сыграет  сомнение  и  неуверенность
Лена.
 — 	Я  же  скажу!  —  похвастает  дядя  Паша.  —  Меня  Соломен¬
цев  завсегда  послушает.  Мы  с  ним  знаешь!..  Мы  с  ним  кореша
давние!
 Вот  тут  девочка  Лена  должна  проявить  вежливую  заинтере¬
сованность  и  спросить:
 — 	А  кто  он?
 А  в  это  время  мы  с  Вовкой  уже  будем  заходить  на  по¬
садку.  Старик  посмотрит  в  нашу  сторону,  поправит  на  голове
фуражку,  встанет  со  ступенек  (это  если  он  сидел  на  ступень¬
139

ках.  Если  он  опять  красил  наличники,  то  он  должен  вытереть
тряпкой  руки),  и  сказать:
 —  Самый  лучший  летчик  повсюду!
 Подумает  и  наверняка  слегка  огорченно  добавит:
 —  Только  немного  молодой...
 И  тут  мы  садимся.
 Я  заруливаю  к  самому  домику,  выключаю  двигатели,  наде¬
ваю  старенькую  кожаную  курточку,  которую  мне  подарил  Сер¬
гей  Николаевич,  когда  я  стал  летать  командиром,  и  выхожу
из  самолета.  Шикарно,  правда?
 Никаких  объятий,  поцелуйчиков,  криков  восторга,  ничего!
Все  предельно  вежливо,  корректно  и,  как  я  где-то  читал,  «за¬
таенно-радостно  ».
 Ни  Вовка,  ни  дядя  Паша  ничего  не  понимают  —  они  не
в  курсе.  Вовка  даже,  может  быть,  начинает  ей  строить  глазки,
но  она  на  него  никакого  внимания  не  обращает,  а  смотрит
только  на  меня  и  говорит:
 — 	Не  подбросите  ли  вы  меня  до  Верещагина?
 Я,  конечно,  соглашаюсь.  Мы  что-то  там  грузим  или  разгру¬
жаем  (это  абсолютно  неважно),  я  отдаю  дяде  Паше  папиросы,
получаю  горшочек  с  медом  для  Сергея  Николаевича  и  Надеж¬
ды  Васильевны,  выслушиваю  все  традиционные  слова  про  та¬
ру,  и  мы  взлетаем.
 Она  сидит  вместе  с  нами  в  кабине,  между  мной  и  Вовкой.
Я  набираю  высоту  и  передаю  управление  Вовке.  По  двум  при¬
чинам.  Во-первых,  чтобы  Владимир  Рафаилович  Азизян  был
занят  работой  и  таким  образом  был  лишен  возможности  при¬
ставать  к  Лене  со  всякими  обольстительными  разговорами,  а
во-вторых,  чтобы  мне  самому  спокойно  сидеть  и  смотреть
только  на  нее,  слушать  только  ее  и  отвечать  только  ей.
 По  условиям  сюжета,  мы  еще  некоторое  время  должны  бу¬
дем  продолжать  легкую,  элегантную  игру  в  «первое  знаком¬
ство».
 Я  ее  спрошу,  куда  ей  нужно  лететь.  Она  ответит,  что
в  Москву.
 — 	На  этом  самолете  до  Москвы  не  долететь,  —  усмехнусь  я.
 — 	До  Москвы  я  и  не  прошу.  Мне  хотя  бы  до  Хлыбова.
 — 	Ну  что  ж,  —  скажу  я.  —  До  Хлыбова  можно.
 Мне  теперь  действительно  можно  летать  в  Хлыбово.  Нужно
только  запросить  разрешение.
 Но  так  как  она  об  этом  не  знает,  то  тут  уж  без  всякой  игры
испугается:
 — 	А  старик  на  земле  сказал,  что  ваши  самолеты  в  Хлыбово
не  летят...
 140

— 	Кто  не  летает,  а  кто  и  летает,  —  отвечу  я,  и  это  будет
чистой  правдой.  —  Значит,  в  Хлыбово?  —  спрошу  я  ее  и  по¬
правлю  на  шее  ларингофоны,  будто  собираюсь  выйти  на  связь
с  Землей.
 — 	Нет,  —  должна  ответить  она.  —  Я  не  хочу  в  Хлыбово.
Я  хочу  в  Верещагине.  Я  прилетела  к  тебе...
 Тут  она  должна  поцеловать  меня.
 А  я  должен  немедленно  принять  на  себя  управление  само¬
летом,  так  как  у  Вовки  Азизяна  от  удивления  должен  выпасть
из  рук  штурвал.
 ...По-моему,  я  придумал  грандиозную  историю.  Она  только
местами  фантастическая,  а  так  почти  все  правда...
 В  конце  концов,  «мы  рождены,  чтоб  сказку  сделать  былью».
Лично  я  рожден  именно  для  этого...
 141

повесть

ГЛАВА  ПЕРВАЯ
 1
 После  ноябрьских  праздников
дочь  участкового  уполномоченного
Анискина  Зинаида  слегла  в  по¬
стель.  Температура  была  невысо¬
кой,  но  девушка  молча  лежала
под  одеялом,  ежилась  от  озноба.
«Да»  и  «нет»  она  произносила  так
тихо,  что  приходилось  низко  на¬
гибаться  к  ней.
 На  четвертый  день  пришел
фельдшер  Яков  Кириллович.  Он
около  часа  пробыл  в  комнате  Зи¬
наиды,  выйдя,  сел  на  первый  по¬
павшийся  стул  и  зябко  потер  руку
об  руку.
 —  Почта-то  опаздывает!  —  ска¬
зал  Яков  Кириллович.  —  Пятый
день  нет  почты-то...
 —  Аэродром  замело,  —  ответил
Анискин,  —  не  идут  самолеты.
 Хотя  и  шел  одиннадцатый  час
утра,  в  горенке  все  было  желтым
от  света  тусклой  электрической
лампочки,  на  оконных  стеклах  ле¬
жал  синий  морозный  узор,  от
печки-голландки  струился  волни¬
стый  теплый  воздух.  И  тоже  жел¬
тыми  были  лица  участкового
Анискина  и  его  жены  Глафиры,
так  как  лежали  на  них  желтые
непрочные  тени.
 —  Не  могу  поставить  диаг¬
ноз!  —  сердито  сказал  фельдшер
Яков  Кириллович.  —  Девочка  по¬
худела,  пастозна,  откровенно  не¬
мобильна,  но  суть  не  ухватывает¬
ся.  Вот  так-то,  братец  мой  Анис¬
кин!  Подождем  день-два...
 10  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 145

В  кухне,  надевая  черную  шубу  на  хорьковом  меху,  фельд¬
шер  Яков  Кириллович  сердито  щурился,  морщился  болезнен¬
но,  а  перед  самым  уходом  протянул  Глафире  серенькую  бу¬
мажку.  «Железо,  железо!»  —  пробормотал  он  и,  помахивая
тросточкой,  вышел.  Было  слышно,  как  Яков  Кириллович  рез¬
кими  шагами  двигался  по  сенцам,  потом  по  крыльцу.  Когда
сердитые  шаги  Якова  Кирилловича  затихли,  участковый  Анис¬
кин  посмотрел  на  жену,  она  —  на  него.
 — 	Ничего  вроде  опасного  нет!  —  задумчиво  сказал  Анис¬
кин.  —  Когда  Яков  Кириллович  дает  серый  рецепт,  то  ничего
опасного  нет...
 На  ногах  участкового  были  огромные  валенки,  одет  он  был
в  куртку  из  коричневого  вельвета  и  стеганые  брюки.  От  этого
Анискин  казался  много  толще,  чем  на  самом  деле,  но,  несмотря
на  теплые  одежды,  дышал  ровно,  легко  и  двигался  проворно,
как  всегда  в  зимнее  время.  И  лежал  на  щеках  Анискина  мо¬
лодой  зимний  румянец.
 — 	А  ведь  я  пойду!  —  сказал  он.  —  Вон  уж  скоро  одинна¬
дцать.
 Участковый  снял  с  вешалки  форменный  милицейский  шарф,
два  раза  обмотнув  его  вокруг  шеи,  концы  забросил  за  спину,
потом  напялил  на  голову  лохматую  шапку  из  собачины  и  стал
натягивать  белый  полушубок,  на  котором  погон  не  было,  но  на
плечах  имелись  поперечные  полоски  для  них.  Поверх  полу¬
шубка  Анискин  наложил  широкий  ремень  и,  сопя,  затянул
его.  После  всего  этого  он  вздохнул  так  облегченно,  как  взды¬
хает  ребенок,  которого  мама  собирает  гулять  и  уже  выставила
одетого  за  дверь.
 — 	Я  пошел!  —  сказал  Анискин.  —  Давай  рецепт-то.
 Однако  он  сразу  не  ушел,  а  еще  несколько  минут  постоял
у  порога,  искоса  глядя  на  жену,  —  неподвижный,  тихий,  в  сво¬
ем  белом  широком  полушубке  похожий  на  снежную  бабу.
Глафира  тоже  молчала,  и  ее  сложенные  на  груди  руки  тихо¬
нечко  пошевеливались.
 — 	Ты  уж  не  перебирай  картошку-то,  —  приглушенно  ска¬
зал  участковый.  —  Посиди  с  Зинаидой-то.
 После  этого  Анискин  вышел  на  крыльцо  и  неспешно  огля¬
делся.
 Шла  середина  ноября,  снега  начали  выпадать  всего  три  не¬
дели  назад,  но  пошли  густо  и  часто,  и  потому  с  деревней  уже
произошло  то,  что  происходило  в  прошлые  годы  к  концу  ме¬
сяца:  деревня  на  взгляд  сделалась  небольшой  и  низенькой.
Висело  над  ней  близкое  серое  небо,  дома,  заметенные  снегом,
уменьшились  в  размерах,  а  край  обского  яра  приблизился
14в

к  домам,  так  как  не  было  за  ним  зеленой  пространственности
воды.
 И  везде,  куда  бы  ни  смотрел  участковый,  лежал  легкий,
пушистый  и  свежий  снег.  Ни  вмятинки,  ни  точечки  сажи  не
было  на  том  пространстве,  которое  охватывал  глаз,  и  каза¬
лось,  что  добрый,  чистоплотный  и  заботливый  человек  нарочно
укутал  стылую  землю,  озябшие  дома,  голые  деревья  этим  мяг¬
ким  снегом,  нежной  этой  пеленой.  А  Обь  под  снегом  лежала
такая  ровная,  такая  светлая,  словно  снежной  лентой  текла
в  океан.  И  стоял,  с  ног  до  головы  белый,  с  белой  головой,  на
берегу  Оби  осокорь.
 Зимней,  неспешной  жизнью  жила  деревня  —  прошли,  гром¬
ко  скрипя  валенками,  возвращающиеся  с  фермы  доярки;  по-
зимнему  четко  прогрохотал  по  улице  трактор  «Беларусь»,  во¬
лоча  сани  с  навозом;  от  дома  к  дому  по-заячьи  проскакал
простоволосый  мальчишка  с  калачом  в  руке;  потом  прошел  за¬
спанным  шагом  клубный  киномеханик,  и  уж  потом  над  ухом
Анискина  четким,  бодрым  голосом  сказали:  «Доброе  утро!  На¬
чинаем  утреннюю  гимнастику...»  Это  означало,  что  в  Москве
было  семь  утра,  а  на  Оби  одиннадцать,  так  как  день  в  деревне
приходил  на  четыре  часа  раньше,  чем  в  столице.
 Участковый  сошел  с  крыльца.  Он  держал  путь  к  колхозной
конторе,  потому  неторопливо  зашагал  по  центральной  длинной
улице  деревни.  Дышал  он  равномерно  и  с  приятностью,  зубом
прицыкивал  редко,  руки  за  спину  не  закладывал.  Под  сто¬
двадцатикилограммовым  телом  Анискина  снег  скрипел  громко,
как  под  тракторными  санями,  валенки  на  снегу  оставляли
крупные  следы,  меж  воротником  полушубка  и  шапкой  клубил¬
ся  парок  от  дыхания.
 Возле  того  проулочка,  что  вел  к  снежным  кедрачам,  участ¬
ковый  приостановился.  Снег  под  валенками  скрипеть  пере¬
стал,  и  услышались  взрывы  моторов,  комариный  вой  электро¬
пил  и  тугой  стон  замерзшей  земли.  Эти  звуки  были  чужерод¬
ны  деревне,  отдельны  от  рева  трактора  «Беларусь»,  эти  звуки
деревне  не  принадлежали  и  принадлежать  не  могли,  так  как
деревенскими  не  были.
 Звуки  издавала  тайга,  кедрачи,  что  клином  шли  в  деревню
с  юга.  Там,  в  кедрачах,  вот  уже  второй  месяц  работал  пере¬
движной  лесопункт,  вырубающий  мачтовый  сосняк  и  кедры.
Лесопункт,  как  и  кедрач,  наступал  на  деревню  с  юга,  и  с  каж¬
дым  днем  все  явственнее  становились  звуки.  На  лесопункте
круглые  сутки  выли  моторы,  раздавались  мужские  голоса;
с  рассвета  до  темноты  валились  на  землю  деревья;  днем  и
ночью  горели  костры,  ночью  врезались  в  темень  и  снег
Ю*
 147

кинжальные  лучи  прожекторов.  Круглые  сутки  выл  и  гре¬
мел  лесопункт,  похожий  на  парикмахерскую  машинку,  что
оставляет  за  собой  неровный  след  на  зябкой  коже.  Всего  вто¬
рой  месяц  наступал  лесопункт  на  деревню,  но  в  снежном  кед¬
раче  уже  прореживалась  серая  полоса  —  пеньки,  грязь,  ямы
да  зола.
 «Вот  от  такого  безобразия  тоже  можно  заболеть!  —  подумал
Анискин.  —  И  тишины  не  стало,  и  воздух  тяжелый...»  И  опять
в  деревне  услышался  скрип  его  громадных  валенок.  Это  участ¬
ковый  пошел  дальше,  заложив  руки  за  спину  и  широко  рас¬
ставляя  ноги.  Он  шагал  по-прежнему  главной  улицей  деревни
и  думал  о  том,  что  зимой  ему,  конечно,  дышится  и  живется
легко,  но  скучновато,  так  как  зимой  происшествий  на  деревне
меньше,  чем  летом.  Зимой  в  деревне  только  чаще  варят  са¬
могонку.  Вот  Анискин  и  шагал  неторопливо,  вот  и  размышлял
длинно,  вот  и  останавливался  возле  каждого  дома.  Он  смотрел
на  дымок,  что  шел  из  труб.  Если  дым  был  серый  или  черный,
то  участковый  возле  дома  обычно  только  приостанавливался,
если  же  дым  из  трубы  не  валил,  а  тихонечко  струился,  если
цвет  у  него  оказывался  сизый,  с  легкой  краснинкой,  то  Анис¬
кин  качал  головой  и  останавливался  совсем.  На  пути  до  кол¬
хозной  конторы  только  из  одного  дома  валил  бордовый  дым,
и  Анискин  минут  пять  простоял,  глядя  на  него.  В  доме  жил
Дмитрий  Пальцев;  о  том,  что  он  собирается  варить  самогонку,
участковый  знал  еще  вчера,  и  теперь  он  неторопливо  думал:
«Во  втором  часу  нагряну...»
 Анискину  оставалось  прошагать  метров  сто  до  колхозной
конторы,  когда  в  морозном  воздухе  родился  новый  звук  —
по-волчьи  завыла  собака,  а  потом  накатом  пробежал  от  дома
к  дому  женский  крик.  От  неожиданности  участковый  вздрогнул
и  волчком  крутанулся  на  месте.  Он  еще  ничего  не  успел  раз¬
глядеть  на  белой  снежности,  но  уже  понял,  что  крик  и  собачий
вой  происходят  в  доме  Мурзиных.  Потом  Анискин  увидел,  как,
стоя  на  крыльце  в  домашнем  платьишке,  заломив  руки  над
головой,  Марина  Мурзина  тонко  и  жутко  кричала.
 —  Лю-ю-у-ди!  —  звала  она.  —  Лю-ю-у-ди...
 Когда  Анискин  подбежал,  Марина  вдруг  спрыгнула  с  крыль¬
ца,  грудью  упала  на  собаку  и  обхватила  ее  руками  за  белый
бок,  покрытый  темной  кровью.  Участковый  на  секунду  остол¬
бенел,  затем  кинулся  к  Марине,  поднял  ее  и  чуть  не  уронил,
так  как  женщина  опять  страшно  и  тонко  закричала.  Марина
кричала  ровно  столько,  насколько  ей  хватило  воздуха,  а  потом
замерла  в  руках  участкового  с  широко  открытым  ртом.  Он
тоже  замер.
 148

В  тишине,  которая  легла  окрест  после  крика,  затаилась  де¬
ревня,  белел  снег,  текла  к  северу  Обь.  А  на  чистой  этой  бе¬
лизне  был  распростерт  окровавленный  пес.  Дико  все,  невоз¬
можно,  странно!  Потом  и  тишина  кончилась  —  Марина  кач¬
нулась,  как  на  волне,  схватила  себя  руками  за  волосы  и  еще
страшнее  прокричала:
 — 	Степана  убили!
 Деревня  бежала  к  дому  Мурзиных.  На  ходу  надевая  пальто,
выскочил  из  конторы  председатель  Иван  Иванович,  за  ним
в  одном  пиджаке  бежал  парторг  Сергей  Тихонович,  из  клуба
мчался  киномеханик,  от  соседних  домов  —  женщины  и  муж¬
чины.  И  все  бежали,  и  все  кричали,  и  опять  жутко  завыл  пес
Казбек,  и  Анискину  на  мгновение  показалось,  что  от  этих
криков  снег  посерел.  И,  как  бывает,  громкоговоритель  на  кол¬
хозной  конторе  забубнил  невпопад  веселое:  «А  я  иду,  шагаю
по  Москве...»
 Минут  десять  висел  над  деревней  и  снежной  Обью  челове¬
ческий  крик,  потом  постепенно  затих,  и  тогда  Анискин,  еще
плохо  понимая,  что  делает  и  говорит,  крикнул:
 — 	Собаку,  собаку  возьмите!
 Несколько  мужских  рук  протянулись  к  Казбеку,  схватили,
подняли  его,  пронесли  над  головами  женщин  и  детей,  и  собака
повисла  на  уровне  груди  участкового.  Пес  от  страха  закатил
глаза,  но  Анискин  жесткими  от  волнеция  пальцами  стал  про¬
щупывать  его,  раздвигать  шерсть,  подергивать  за  лапы.  Руки
участкового  мгновенно  покрылись  кровью,  но  он  на  это  не
обращал  внимания,  все  торопливее  и  торопливее  ощупывал
собаку,  потом  отдернул  от  нее  руки,  словно  обжегся.
 — 	Собака  цела!  —  бледнея,  сказал  Анискин.  —  Собака
цела...
 Потрескивал  мороз,  стонал  снег  под  ногами  участкового.
Продолжая  бледнеть,  он  медленными  движениями  распахнул
на  груди  полушубок,  опять  запахнул  его  и  приостановился.
Медленной  дрожью  исходила  Марина,  кипела  кровь  в  оска¬
ленной  пасти  Казбека,  не  дышали  люди,  что  тесно  обступали
участкового.  Он  еще  несколько  секунд  стоял  неподвижно,  по¬
том,  выпрямляясь,  торопливо  застегнул  верхнюю  пуговицу  на
полушубке  и  вдруг  по-рачьи  выкатил  глаза.  В  ту  же  секунду
бледность  схлынула  со  щек  Анискина.
 — 	Все  оленьи  лыжи,  что  есть  в  деревне,  сюда!  —  крикнул
участковый.  —  Марину  уведите  в  дом,  Казбеку  принесите  по¬
водок...  Ну,  скорее!  Иван  Иванович...
 Он  не  закончил:  уши  резанул  крик  Марины.  Она  на  этот
раз  закричала  так,  что  мальчишки  и  девчонки  бросились  врас¬
149

сыпную.  Так  не  мог  кричать  человек,  и  Анискин  стремительно
подумал:  «Все!  Убили  Степана!»
 2
 На  девятом  километре  Казбек  свернул  в  сторону,  грудью
осел  на  снег  и  тонко  пролаял  два  раза.  Потом  собака  затихла.
 Среди  маленьких  сосенок  лежал  на  спине  Степан  Мурзин.
Телогрейка  была  расстегнута,  рубаха  задрана,  и  левая  рука
темнела  на  голой  груди.  Ноги  мертвый  Мурзин  раскинул,
словно  собирался  сделать  еще  один,  последний  шаг.  Крови
нигде  видно  не  было,  но,  когда  участковый,  осторожно  подой¬
дя,  отвернул  разорванный  край  рубашки,  под  левым  соском
Степана  увиделась  пулевая  рана.  Жакан  —  самодельная  пуля
из  свинца  —  вошел  чуть  ниже,  прошил  тело  наискосок  и  вы¬
шел  сбоку.  Поэтому  с  другой  стороны  тела  ледяными  полоска¬
ми  лежала  кровь.
 Открытые  глаза  Степана  Мурзина  смотрели  в  серое  небо.
Лежал  он  в  девяти  километрах  от  родной  деревни,  но  тишины
вокруг  Степана  не  было,  хотя  и  стояли  обочь  голубые  ели,
небольшие  сосенки,  а  над  головой  пошевеливал  крупными  игол¬
ками  старый  кедр.  Тишины  в  тайге  не  было  потому,  что  при¬
глушенно  пели  моторы  на  передвижном  лесопункте,  над  вер¬
шинами  деревьев  летел  с  треском  почтовый  самолет,  а  участ¬
ковый  Анискин  дышал  тяжело  и  с  присвистом.
 Молчание  длилось  долго,  до  тех  пор,  пока  солнце  наконец
не  прострелило  последние  клочки  сизого  тумана  и  мир  не  про¬
явился  так,  как  проявляется  на  бумаге  переводная  картинка.
Солнце  вышло  из  тумана,  и  с  елей,  сосен,  с  земли  и  самого
неба  словно  бы  сдернули  серую  пленку.  Заблистав,  мир  сде¬
лался  выше,  просторнее,  шире;  осветившись,  тайга  как  бы  раз¬
далась  вширь  и  ввысь.
 — 	Так!  —  сказал  Анискин.  —  Эдак!
 В  телогрейке,  туго  перетянутой  ремнем,  Анискин  был  по¬
движен  и  легок,  на  лыжах  передвигался  с  места  на  место
споро.  Сантиметр  за  сантиметром  он  оглядел  убитого,  собаку,
мертво  застывшую  невдалеке  от  хозяина,  след  лыж  за  спиной
и  круглую  цепочку  неярких  следов.  Потом  Анискин  обер¬
нулся  к  расщелине  меж  соснами,  где  стояли  тракторист  Гри¬
горий  Сторожевой  и  преподаватель  физкультуры  школы-вось¬
милетки  Людвиг  Иванович.
 — 	Сюда!  —  позвал  участковый.  —  Идите  след  в  след.
 Тракторист  и  учитель  осторожно  приблизились.  Они  встали
150

рядом  с  Анискиным,  и  он  стянул  с  головы  лохматую  шапку,
прижал  ее  к  груди  и  выпрямился.  Они  тоже  сняли  шапки,  и
потекли  длинные  протяжные  секунды.  Потом  послышался  су¬
хой  шорох  снега:  собака,  волнообразно  изгибаясь  спиной,  по¬
дошла  к  мертвому  хозяину,  вытянув  голову,  положила  ее  на
раскрытую  ладонь  окровавленной  руки.  Хвост  Казбека  выпря¬
мился,  затвердел.
 —  Три  дня,  —  сказал  Анискин,  —  три  дня...  и  я  найду
убийцу!
 Всего  два  часа  прошло  с  тех  пор,  как  участковый  услышал
крик  Марины  Мурзиной,  но  за  это  время  Анискин  похудел.
Его  щеки  побледнели  и  обвисли  оттого,  что  он  пробежал  без¬
остановочно  на  лыжах  девять  километров;  его  фигура  казалась
тоньше  оттого,  что  был  он  перетянут  ремнем;  его  глаза  сухо
поблескивали,  так  как  все  эти  три  часа  время  от  времени  ду¬
малось:  «Беда  одна  не  ходит!»  И  тогда  возникали  перед  мыс¬
ленным  взором  строгие  глаза  фельдшера  Якова  Кирилловича,
а  в  ушах  раздавался  нечеловеческий  крик  Марины  Мурзиной.
 Наконец  Анискин  надел  шапку.
 —  Первое  убийство  на  моем  веку!  —  медленно  сказал  он.  —
В  тридцатых  годах  кулаки  убили  уполномоченного  из  области,
так  я  еще  милиционером  не  был...  С  тех  пор  в  нашей  деревне
никого  не  убивали.
 Он  натянул  на  пальцы  рыжие  милицейские  перчатки,  туго
забил  каждый  палец  на  свое  место,  сунув  руки  за  ремень,
вздохнул.
 — 	Следов  убийца  не  оставил,  —  сказал  Анискин.  —  Снег
шел  с  четырех  до  девяти.  Вот  глядите,  даже  Казбеков  след
присыпан...  Пес-то  долго  надеялся!
 Действительно,  от  ног  Степана  Мурзина  шли  частые  собачьи
следы,  полузасыпанные  снегом,  а  обратно  —  редкие.  Это  Каз¬
бек  уходил  от  мертвого  хозяина  медленно,  а  возвращался  бе¬
гом,  скачками.
 — 	Пес-то  долго  надеялся!  —  повторил  Анискин.  —  Ну  что  ж,
давай,  Людвиг  Иванович.
 Развернув  лыжи,  участковый  и  тракторист  отошли  в  сто¬
ронку,  а  преподаватель  физкультуры  начал  щелкать  фотоап¬
паратом.  Он  сфотографировал  труп  Степана  Мурзина  сверху  и
сбоку,  спереди  и  с  ног.  Было  морозно,  и  Людвиг  Иванович  то
и  дело  прятал  аппарат  под  телогрейку,  чтобы  не  прихватило
затвор.  Кончив,  он  тоже  отошел  влево,  и  участковый  шепотом
приказал  ему  и  трактористу  осмотреть  со  всех  сторон  место
происшествия.  Они  разошлись  в  разные  стороны,  а  возле  уби¬
того  Степана  Мурзина  остался  лежать  неподвижный  Казбек.
 151

Минут  через  сорок  трое  сошлись  на  прежнем  месте.  Было
два  часа  дня,  на  передвижном  лесопункте  начался  обеденный
перерыв,  и  в  тайге  было  тихо.  Только  изредка  падали  мягко
на  землю  снежные  комья  с  сосен,  деревья  пошевеливали  вер¬
шинками  да  похрустывал  снег  под  лыжами.
 — 	Докладайте!  —  сказал  Анискин.  —  Пыж  нашли?
 Пыжа  нигде  не  было,  но  зато  тракторист  Сторожевой  дер¬
жал  кожаными  пальцами  неожиданный  среди  снега,  сосен,
солнца  и  неба  предмет  —  длинногорлую  бутылку  с  яркой  цвет¬
ной  наклейкой  «Рислинг».  На  донышке  бутылки  поплескивало
немного  светлого  вина.
 — 	Лежала  под  сосной,  —  сказал  Сторожевой.  —  Вон  та,
вторая  справа...  А  вот  еще  бумажная  гильза.
 Под  второй  сосной  справа  в  снегу  темнело  круглое  отвер¬
стие.  Осторожно  приблизившись  к  нему,  Анискин  остановился
сбоку,  присев  на  корточки,  принялся  тихим,  задумчивым  взгля¬
дом  осматривать  сосну,  снег  и  отверстие.  Участковый  прики¬
дывал  расстояние  от  бутылки  до  трупа,  от  бутылки  до  расще¬
лины  меж  соснами;  потом  зачем-то  глядел  на  солнце  и  верши¬
ны  сосен,  словно  и  меж  ними  измерял  расстояние.  Он  прицы¬
кивал  зубом,  качал  головой  и  был  уже  таким,  каким  его  ред¬
ко,  но  все-таки  видели  в  деревне.  Глаза  у  Анискина  были  круг¬
лые  и  как  бы  сонные,  движения  медленные  и  раздельные,
а  губы  были  сжаты  тугой  гузкой.  Он  все  шаманил  и  шаманил
над  круглым  отверстием,  затем  стал  что-то  бормотать  про  себя,
и  тем,  кто  глядел  на  него,  было  жутко,  тревожно  и  маетно.
Страшен,  непонятен  был  человек,  колдующий  над  круглым  от¬
верстием  в  снегу,  но  сейчас  за  его  спиной  лежал  труп  Степана
Мурзина,  стыла  в  неподвижности  собака,  первозданно  шумели
деревья.  И  по-прежнему  было  тихо,  и  тракторист  Сторожевой,
и  преподаватель  физкультуры  Людвиг  Иванович  ежились  под
пропотевшими  телогрейками.
 А  участковый  Анискин  уже  приподнимался  с  земли.  Он
посмотрел  длинно  на  тракториста  и  преподавателя,  дернув
губой,  сказал:
 — 	Три  дня  осталось  убийцу  искать!  Если  в  три  дня  не  най¬
ду,  то  никогда  не  найду...  —  Он  сделал  паузу,  потом  продол¬
жал  громко:  —  А  теперь  будем  Степана  брать!
 Вот  таким,  наверное,  Анискин  и  был  на  фронте,  каким  был
сейчас.  Он  сделался  прямым  и  высоким,  глаза  похолодели  и
замерли,  две  складки  пролегли  у  полных  губ.  Офицерскими,
четкими  движениями  участковый  снял  перчатки,  сунув  их  за
ремень,  раскачиваясь,  как  лыжник-десантник,  в  несколько
152

плавных  скольжений  приблизился  к  мертвому  Степану  Мур¬
зину.  Голос  Анискина  был  ровен,  когда  он  сказал:
 — 	Снимайте  лыжи.
 Они  скрепили  четыре  лыжи,  набросали  на  них  сосновые
ветки,  а  на  них,  осторожно  подняв,  положили  Степана  Мурзи¬
на.  Затем  участковый  снял  с  убитого  телогрейку,  прикрыл  ему
плечи  и  голову.
 Тихо  было  на  снежной  поляне.  Не  летел  над  тайгой  почто¬
вый  самолет,  молчал  передвижной  лесопункт;  в  молчании  стоя¬
ли  сосны  и  ели,  качалась  кедровая  ветка  с  голубой  оторочкой
снега.  За  соснами  и  елями  стлались  белые  луга,  за  ними  —  кед¬
рачи,  а  за  кедрачами  простирались  Васюганские  болота  —  сот¬
ни  километров  льда,  присыпанного  снегом,  круглых  кочек,  по¬
хожих  на  пупырышки  по  озябшей  коже.  На  много  километров
окрест  лежала  белая  и  твердая  земля.
 — 	Поехали!  —  сказал  Анискин.
 Они  поволокли  за  собой  лыжи  с  телом  Степана  Мурзина,
но  шагов  через  пять  остановились,  так  как  собака  осталась
на  месте.  Казбек  лежал  пластом  на  снегу,  острые  уши  ви¬
сели,  как  перебитые,  чуть  желтоватая  шерсть  отчего-то  голу¬
бела.
 — 	Казбек!  —  позвал  Анискин.  —  Казбек!
 Слова  шепотливым  эхом  отозвались  в  сосенках,  усилившись,
гулко  пробежали  по  расщелине  меж  двумя  большими  соснами,
но  пес  не  пошевелился.  Тогда  в  смятой  и  глухой  тишине,  по¬
бледнев  от  предчувствия,  участковый  тихо-тихо  пошел  к  со¬
баке.  Лыжи  не  скрипнули,  снег  не  прошуршал  —  так  бесшумно
возвращался  участковый.  Он  нагнулся  к  собаке  и  долго  не  раз¬
гибался.
 — 	Пес-то,  пес-то...
 Голова  мертвого  Казбека  лежала  на  лапе.
 — 	Пес-то  сдох!  —  неизвестно  для  чего  сказал  участковый.  —
Пока  мы  Степана  на  лыжи  клали,  пес-то  сдох...  Казбек,  Каз¬
бек,  —  прошептал  он,  —  что  же  я  без  тебя  буду  делать?..  Ведь
ты  бы  убийцу  опознал!
 3
 Следователь  районного  отдела  милиции  и  медицинский  экс¬
перт  прилетели  утром  вертолетом,  так  как  «газик»  снегами  не
прошел.  Поэтому  часов  в  десять  утра  над  деревней  боком,  по-
стрекозиному,  промчался  небольшой  вертолет,  стрекоча,  повис
над  Обью  и  стал  медленно,  как  бы  нерешительно  спускаться.
 153

Когда  грохот  винтов  затих,  из  машины  вышли  следователь
Игорь  Качушин  и  с  ним  женщина  небольшого  роста.
 Увязая  в  снегу,  они  пошли  к  высокому  речному  яру,  на
кромке  которого  неподвижно  стоял  участковый  Анискин,  окру¬
женный  молчаливыми  ребятишками.  Снег  был  глубокий  и
рыхлый,  приехавшие  то  и  дело  увязали  в  нем  и  шли  медленно,
хотя  вертолет  не  улетал:  он  должен  был  дождаться  возвра¬
щения  врача-эксперта.  И  не  двигался  с  места  участковый
Анискин.  Он  знал  следователя  Игоря  Качушина,  помнил,  что
лейтенанту  милиции  всего  двадцать  пять  лет,  но  Анискин  все-
таки  сделал  несколько  шагов  вперед,  когда  приехавшие  под¬
нялись  на  яр.
 —  Здравствуйте,  товарищи!  —  негромко  ответил  участковый
на  приветствие  Качушина  и  врача.  —  Здравствуйте,  здрав¬
ствуйте!
 Они  пожали  друг  другу  руки,  немного  помолчали,  а  потом
Анискин  и  следователь  пошли  в  милицейский  кабинет,  а  жен¬
щина-врач  двинулась  в  сторону  дома  Степана  Мурзина,  окру¬
женная  ребятишками,  которые  показывали  ей  дорогу.
 Было  уже  половина  десятого,  солнце  за  тучами  взошло
окончательно,  и  над  деревней  вызревал  неяркий  ветреный
день.  Как  и  вчера,  облака  висели  низко  и  густо,  обступали  де¬
ревню  со  всех  сторон,  в  них  не  было  ни  просвета,  ни  щер¬
бинки  с  кусочком  голубого  неба.  И  как  понимал  участковый
Анискин,  все  это  предвещало  большой  ветер,  может  быть,  да¬
же  метель.  Потому,  шагая,  участковый  хмурился  и  недовольно
хмыкал,  но  за  всю  дорогу  ни  разу  не  обернулся  к  следователю
Качушину.
 Участковый  остановился  на  маленькой  площади,  что  обра¬
зовалась  между  сельповским  магазином,  детскими  яслями  и
почтой.  Он  наконец  повернулся  к  следователю  Качушину,
сдвинув  брови  на  переносице,  стал  смотреть,  как  легко  и  ловко
идет  молодой  лейтенант.  Качушин  помахивал  чемоданчиком,
в  губах  пошевеливалась  сигарета,  ноги  были  обуты  не  в  вален¬
ки,  а  в  теплые  короткие  ботинки.  На  плечах  у  него  было  ши¬
рокое  демисезонное  пальто.  С  ног  до  головы  молод  и  энерги¬
чен  был  следователь  Качушин.  Вот  он  подошел  к  участковому,
вот  остановился,  вот  сверкнул  белыми  зубами.
 Участковый  молчал.  Он  понимал,  конечно,  отчего  возбужден
молодой  Качушин:  не  каждого  следователя  поздним  вечером
вызывают  к  начальнику  милиции,  говорят  уважительные  сло¬
ва,  сажают  утром  в  специальный  вертолет,  чтобы  отправить  на
чрезвычайное  происшествие.  И  не  о  каждом  следователе  на¬
чальник  райотдела  милиции  говорит  те  слова,  которые  были
154

сказаны  вчера  вечером  Анискину  по  телефону.  «Качушин  ум¬
ница!  —  сказал  далекий  голос  начальника.  —  Прими  его  хо¬
рошо,  Федор  Иванович!»  Вот  потому  лейтенант  Качушин  и
улыбался,  потому  и  помахивал  чемоданчиком.
 — 	Привет  вам  от  райотдельских  ребят,  —  сказал  Качу¬
шин,  —  а  начальник,  Федор  Иванович,  вас  превозносит  до  не¬
бес.  Анискин,  говорит,  не  человек,  а  рентген...  Это  правда!  —
Следователь  сдержанно  улыбнулся.  —  Вы  и  на  меня  смотрите,
Федор  Иванович,  просвечивающими  глазами...
 Так  оно  и  было:  участковый  смотрел  на  Качушина  тихими,
задумчивыми  глазами.  У  Анискина  на  лице  было  то  самое
выражение,  когда  нельзя  было  понять,  о  чем  он  думает  и  чего
он  хочет,  когда  казалось,  что  глаза  участкового  источают  что-
то  неуловимое,  но  ощутимое,  путающее  и  густое...  Следователь
Качушин  негромко  рассмеялся.
 —  Да,  —  сказал  он,  —  действительно...
 — 	Ты  на  деревню  посмотри,  Игорь  Валентинович,  —  не¬
громко  сказал  Анискин,  —  ты  на  деревню  посмотри...
 Деревня  приглушенно  молчала;  возле  домов,  на  лавочках,
сидели  люди,  а  возле  дома  убитого  стояла  недвижная  толпа.
Под  низким  небом,  на  сером  от  света  снегу  можно  было  на¬
считать  человек  сто,  и  следователь  Качушин  перестал  улы¬
баться.  Теперь  увиделось,  какой  у  него  длинный  и  узкий  лоб,
как  чиста  и  румяна  кожа  лица  и  какие  странные  губы  —  квад¬
ратные.
 — 	Пойдемте,  Игорь  Валентинович,  —  сказал  Анискин,  —
чего  стоять.
 В  милицейском  кабинете  Качушин  снял  широкоплечее
пальто,  и  в  комнате  сразу  сделалось  светлее:  такой  яркий  го¬
лубой  свитер  был  на  следователе.  Потирая  озябшие  руки,  он
прошелся  по  кабинету,  и  вслед  за  ним  пробежал  голубой  от¬
блеск  по  ободранному  шкафу,  по  русской  печке.  Теплые  бо¬
тинки  следователя  поскрипывали,  светлые  легкие  волосы  ше¬
велились  от  движения.
 — 	Поехали,  Федор  Иванович!  —  сказал  он.  —  Давайте  с  са¬
мого  начала  и  подробно.
 Анискин  стоял  возле  стола,  а  когда  следователь  сел,  то
участковый  сделал  еще  шаг  вперед  и  молча  положил  на  стол
несколько  больших  фотографий.  Потом  он  отступил  на  преж¬
нее  место  и  замер.
 В  милицейской  комнате  уютно  потрескивала  раскаленными
кирпичами  печка,  шуршали  тараканы  за  ней,  беззвучно  пере¬
ходил  из  угла  в  угол  потревоженный  кот  Васька.  Наблюдая
за  тем,  как  Качушин  разглядывает  фотографии,  участковый
155

стоял  ровно,  не  шевелясь;  он  приподнял  подбородок,  глаза  за¬
узил,  а  спина  казалась  жесткой,  деревянной.
 Наконец  Качушин  отложил  в  сторону  фотографии,  выпря¬
мился,  и  участковый  увидел  на  его  лице  нерешительную,  сму¬
щенную  улыбку.
 —  Протокола  есть!  —  доложил  участковый.  —  Вот  они!
 Четкими  движениями  он  вынул  из  потрепанной  планшетки
несколько  листов  клетчатой  бумаги,  исписанной  крупными  бук¬
вами,  опять  сделал  шаг  к  столу  и  положил  на  него  листки.
 —  И  вещдоки  имеются!  —  продолжал  участковый,  вынимая
из  кармана  бутылку  из-под  рислинга,  завернутую  в  газету,
медное  колечко  и  бумажную  гильзу.  —  Вот.  А  это  протокол
осмотра  трупа.
 Качушин,  охватив  виски  ладонями,  читал  протоколы,  а
Анискин  неподвижно  стоял.  Ночь  участковый  не  спал,  глаза
сами  собой  закрывались,  по  телу  пробегала  сладкая  длинная
волна,  а  мысли  путались.  Его  покачивало,  как  на  лодке,  и  он
думал  о  том,  что  в  протоколе  есть  слово  «навылет»,  которое
он  написал  отдельно,  а  утром  приходил  к  его  дочери  Зинаи¬
де  фельдшер  Яков  Кириллович  и  сказал  путано:  «Видимо,  бо¬
лезнь  не  тела,  но  духа,  хотя  и  сие  еще  известно  приблизи¬
тельно».
 — 	Отлично!  —  как  бы  издалека  донесся  голос  следователя.  —
Картина  вырисовывается.
 Качушин  несколько  раз  прошелся  по  кабинету.  Ходил  он
быстро,  в  углах  повертывался  резко  и  руки  держал  за  спиной.
Походив,  он  остановился,  приподняв  голову,  посмотрел  на
участкового  и  начал  понемножечку  краснеть:  он  увидел,  что
участковый  стоит  перед  ним  навытяжку,  что  валенки  Анискина
по-солдатски  приставлены  один  к  другому.  Следователь  крас¬
нел  отчаянно,  тяжело;  он  так  покраснел,  что  глаза  поголубели,
а  квадратные  губы  сделались  черными.
 — 	Федор  Иванович,  —  пробормотал  он,  —  Федор  Иванович...
 Несколько  секунд  участковый  молчал,  а  потом  сказал  за¬
думчиво:
 — 	Я  тогда  протокола  не  пишу,  когда  дело  пустяшное.  А  уж
коли  содеялось  убийство...
 Анискин  сел  на  табуретку  и  приглушенно  засмеялся.
 — 	Ты  меня  тоже  прости,  Игорь  Валентинович,  —  сказал
он.  —  У  тебя  впервой  убийство,  а  я  стою,  как  дурак,  с  надуты¬
ми  губами...  Вот  слушай,  Игорь  Валентинович,  как  и  что  про¬
изошло.
 В  комнате  было  тепло,  уютно,  сквозь  растаявшие  окна  ви¬
делся  кусок  снежной  Оби,  старый  осокорь  на  берегу,  угол  сель¬
156

ского  Совета  с  красным  флагом  на  крыше.  Участковый  рас¬
сказывал  медленно,  останавливаясь,  задумываясь;  слушая  его,
Качушин  то  расхаживал  по  кабинету,  то  присаживался  на  та¬
буретку,  то  останавливался  возле  печки  со  скрещенными  рука¬
ми  на  груди.
 —  Вот  почитай,  и  все,  Игорь  Валентинович,  —  закончил
Анискин.  —  Первое  убийство  в  моей  деревне,  и  самое  плохое
дело,  что  сдох  Казбек.
 Участковый  медленно  подходил  к  Качушину;  приблизился,
нагнулся,  ласково  и  просительно  положил  руку  на  плечо  сле¬
дователю.
 —  И  последнее  дело,  Игорь  Валентинович.  Мне  шестьдесят
третий  год,  я  в  деревне  сорок  лет  живу  и  каждого  человека
знаю  до  ниточки.  —  Он  вздохнул  и  помолчал.  —  Так  что  среди
деревенских  я  всякого  человека  знаю,  какой  к  этому  делу
близкий,  а  вот  среди  леспромхозовских...
 Вдруг  что-то  произошло  с  Анискиным:  он  ссутулился,  слов¬
но  умываясь,  провел  пальцами  по  бледному  лицу,  потом  вяло
опустил  руки.
 —  Тут  такая  история,  Игорь  Валентинович!  Как  дело  дохо¬
дит  до  леспромхозовских,  то  я  становлюсь  хуже  слепого  ко¬
тенка.
 Анискин  смотрел  в  окошко,  но  казалось,  что  не  видит  он  ни
Оби,  ни  осокоря,  ни  сельсоветского  флага.  В  прошлое  гля¬
дел  Анискин,  и  в  зрачках  отражался  перевернутый  старый
осокорь.
 — 	Вот  такая  история,  Игорь  Валентинович,  —  повторил
он.  —  Так  что  я  тебе  ничем  не  могу  помочь  по  леспромхозов¬
ским.
 Участковый  и  следователь  сидели  рядом,  падал  на  их  лица
тусклый  дневной  свет,  и  Качушин  наконец  разглядел,  что
у  Анискина  серые  глаза.  Веки  у  него  были  пухлые  и  тяжелые,
так  что  издалека  не  усматривалось,  что  глаза  у  него  круглые,
блестящие  и  теплые.  И  если  кожа  лица  серела,  у  губ  лежали
глубокие  старческие  складки,  то  блеск  глаз  был  молодым,  чи¬
стым.
 — 	Я  так  рассуждал,  Игорь  Валентинович,  —  сказал  участ¬
ковый.  —  Кто  мог  Степана  убить?  Конечно,  браконьер.  Им  он
житья  не  давал.  Это  про  деревенских,  а  вот  про  леспромхо¬
зовских  я  ничего  сказать  не  могу.  —  Он  покачал  головой,  вы¬
нул  из  кармана  небольшую  бумажку,  расправил  ее  на  колене,
прочел:  —  Михайла  Колотовкин,  Иван  Бочинин  и  Флегонт
Вершков.  Эти  были  ночью  в  тайге,  когда  Степан  Мурзин  по-
гинул.  Митрий  Пальцев,  кажется,  в  тайге  не  был,  но  это  надо
157

еще  проверить.  Все  остальные  жители,  Игорь  Валентинович,
в  ночь  убийства  сидели  дома.  Мала  деревня,  кажный  человек
на  счету.
 Участковый  тоненько  вздохнул,  покачав  головой,  стал  смот¬
реть  в  окно,  на  реку.  Было  слышно,  как  воздушные  потоки  на¬
давливают  на  окна  милицейского  дома,  как  постукивает  на
крыше  неплотно  прибитая  доска.
 — 	А  самое  главное,  Игорь  Валентинович,  что  преступник  —
такой  человек,  которого  хорошо  знал  Казбек.  Это  опять  же  Ми¬
хаил  Колотовкин,  Иван  Бочинин  и  Флегонт  Вершков.  А  из
леспромхозовских...
 Участковый  печально  прицыкнул  зубом.  Делал  он  это  за¬
бавно:  сперва  приподнимался  левый  уголок  губ,  собиралась  на
щеке  глубокая  ироническая  морщина,  и  уж  затем  раздавался
протяжный  цокающий  звук.  Одного  зуба  у  Анискина  не  хва¬
тало.
 — 	Вот  так-то,  Игорь  Валентинович,  —  продолжал  участко¬
вый,  —  Степан  был  самый  ловкий  мужик  в  деревне.  Два  ор¬
дена  Славы  имел,  да  при  нем  обретался  Казбек.  Сам  посуди,
кто  его  мог  одолеть?  А  ведь  перед  смертью  Степан  с  кем-то
дрался.  Это  я  теперь  доподлинно  знаю.  Я  прошлую  ночь  до
самого  рассвета  на  том  месте,  где  Степана  убили,  просидел.
Костер  жег  и  про  это  дело  думал.  А  утром  колечко  от  ножа
нашел.  Так  что  я  теперь  знаю:  Степана  в  драке  убили.
Большая  драка  была,  Игорь  Валентинович!
 Анискин  хотел  сказать  еще  что-то,  но  не  успел:  по  крыль¬
цу  пробежали  быстрые  легкие  ноги,  дверь  торопливо  отвори¬
лась,  и  в  комнату  вместе  с  клубом  морозного  пара  влетела
врач-эксперт.  Она  бросила  на  стол  коричневый  саквояж,  рас¬
пахнула  мохнатую  шубу,  и,  пока  искала  в  карманах  какую-то
бумагу,  участковый  успел  разглядеть  возбужденное  девчоночье
лицо,  плутовской,  загнутый  кверху  носик  и  капризные  губы.
Торопясь,  она  наконец  нашла  нужную  бумагу,  протянула  ее  Ка-
чушину.
 — 	Тут  все  написано,  Игорек!  Наши  распрекрасные  туземцы
подрались.  Выстрел  был  произведен  вплотную  или  был  само¬
стрелом.  Это  установит  экспертиза.
 Девушка,  не  спросив,  взяла  со  стола  ружье  Степана  Мур¬
зина,  пустую  бутылку  из-под  рислинга,  медное  колечко  и  то¬
ропливо  двинулась  к  дверям.  Мягкие  сапожки  пробежали  по
щелястому  полу,  запрыгнули  на  широкий  порог  милицейской
комнаты.  Вот  она  была  в  комнате,  вот  она  стояла  на  пороге,
а  вот  ее  не  стало,  словно  и  не  было  никогда,  хотя  по  полу
все  еще  стлался  зябкий  уличный  воздух.
 158

—  Так!  —  сказал  участковый.  —  Эдак!
 Усмехаясь  и  покачивая  головой,  он  подошел  к  столу,  взял
в  руки  бумагу  и  долго-долго  читал  неровные  буквы.  Брови
участкового  задрались  на  лоб,  губы  раскрылись,  и  дышал  он
тяжело,  с  присвистом.  Анискин  смотрел  в  бумагу,  а  сам  ви¬
дел  желтые  языки  огня  среди  елей  и  сосен.  Оседал  подтаяв¬
ший  снег,  синим  воровским  огнем  тлели  угли,  лежала  на  отя¬
желевшей  сосновой  ветке  большая  ночная  звезда,  так  как  про¬
шлой  ночью  небо  вдруг  ненадолго  прояснилось,  и  была  даже
луна,  в  свете  которой  разрытый  пористый  снег  голубел  и  пере¬
ливался.  Была  длинная,  как  вечность,  ночь,  были  длинные,
бесконечные  мысли,  но  вот  девчонка  с  задранным  носом
фыркнула:  «Наши  распрекрасные  туземцы  подрались!»
 — 	Так!  —  повторил  Анискин.  —  Как  же  она  про  драку-то
узнала?
 Он  подошел  к  вешалке,  снял  с  нее  белый  полушубок,  замед¬
ленно  натянув  на  плечи,  застегнул  все  до  единой  пуговицы.
 — 	Пойдем  за  туземцами!  —  усмехнувшись,  сказал  Анис¬
кин.  —  Надевай  свое  пальто,  Игорь  Валентинович!
 4
 Ветер  час  от  часу  усиливался.  Приплыли  с  юга  темные,  гу¬
стые  тучи,  опустились  над  деревней,  дыша  снегопадом  и  OTfre-
пелью;  уже  весело  пощелкивал  он  обтрепанным  флагом  на
сельсоветской  конторе,  завивал  легкие  бурунчики  в  закутках
улицы;  на  дороге  сидели  вихрастые  вороны.  На  обском  берегу
ветер  кидался  в  ноги,  надавливал  на  спину,  и  по  всему  было
видно,  что  идет  на  деревню  метель,  а  может  быть,  первый
в  этом  году  буран.
 Участковый  и  следователь  еще  только  поднимались  на
крыльцо  милицейского  дома,  а  уж  всей  деревне  было  известно,
что  арестован  Иван  Бочинин.  Они  еще  обивали  снег  метелкой
с  ног,  а  сплетница  баба  Сузгиниха  уже  бегала  из  дома  в  дом,
сообщая,  что  именно  Иван  Бочинин  убил  Степана  Мурзина.
Следователь  еще  причесывался,  участковый  еще  снимал  полу¬
шубок,  Иван  Бочинин  еще  только  боком  садился  на  табуретку,
а  возле  милицейского  дома  уже  толпились  ребятишки,  прибе¬
жавшие  посмотреть  на  убийцу.
 Качушин  садиться  не  стал.  Он  подошел  к  столу,  бочком
устроился  на  кончике  и  еще  раз  провел  пальцами  по  волосам.
Гладкие,  блестящие,  они  теперь  лежали  ровно,  словно  пробо¬
ром,  были  разделены  полоской  электрического  света.  Качушин
159

несколько  минут  сидел  молча,  покачивая  ногой,  исподлобья
глядя  на  Бочинина.
 — 	Рассказывайте!  —  спокойно  попросил  он.  —  Записывать
я  буду  потом.
 Иван  Бочинин  часто-часто  мигал.  Электрическая  лампочка
на  длинном  шнуре  светила  ему  в  глаза,  лицо  было  освещено
так  ярко,  что  виделась  шероховатость  кожи,  задубленной  солн¬
цем  и  ветром.  Бочинин  был  узкоглазый,  большеротый,  такой
маленький  и  неприметный,  что  было  трудно  сказать,  сколько
ему  лет:  тридцать  или  пятьдесят.  И  молчал  он  так,  как  мо¬
гут  молчать  только  сибиряки,  —  привычно,  длинно,  отчуж¬
денно,  когда  совершенно  нельзя  понять,  о  чем  человек  ду¬
мает.
 — 	А  чего  мне  рассказывать,  товарищ  милицейский?  —  удив¬
ленно  сказал  он.  —  Степана  Мурзина  я  не  убивал,  а  насчет
лося  дядя  Анискин  ошибочку  дает.
 Бочинин  мелко-мелко  засмеялся,  громко  почесал  затылок
пальцами  и  отвалил  нижнюю  губу;  юродивое  выражение  на¬
плыло  на  его  круглое  лицо,  волосы  он  взлохматил.
 — 	Ошибочку  дядя  Анискин  дал,  —  убежденно  повторил  Бо¬
чинин.  —  Не  то  что  лося,  я  в  ту  ночь,  товарищ  милицейский,
из  дому-то  и  по  малой  нужде  не  выходил.
 Бочинин  склонил  голову  на  плечо,  улыбнулся  заискивающе
в  сторону  участкового  и  перестал  дышать.  «Конечно,  дядя
Анискин  хороший  человек,  —  говорило  лицо  Бочинина,  —
но  он  ошибочку  дал!  Вы  разберитесь  в  этом,  товарищ  ми¬
лицейский!»  Зубы  у  Бочинина  были  белые,  блестящие,  ров¬
ные.
 Качушин  поматывал  длинной  ногой.  Он  по-прежнему  ис¬
подлобья  глядел  на  Бочинина,  вертел  в  пальцах  бензиновую
зажигалку  и,  казалось,  был  совершенно  безучастен  к  тому,  что
происходило.  Когда  же  Бочинин  начал  хихикать  и  дурашливо
открывать  рот,  следователь  поднял  руку  и  стал  поочередно
разглядывать  ногти  —  на  один  недовольно  поморщился,
другому  улыбнулся.  Потом  Качушин,  не  поднимая  головы,  ска¬
зал:
 — 	Что  же,  товарищ  Бочинин,  вы  свободны!  Можете  идти
домой,  но  только  подпишите  два  документа:  ваши  показания
и  подписку  о  невыезде.
 Следователь  с  неохотой  оторвался  от  ногтей,  лениво  сел  за
стол,  продолжая  не  глядеть  на  Бочинина,  небрежно  бросил
на  кончик  стола  лист  бумаги  с  печатными  буквами.  Затем  Ка¬
чушин  щелкнул  шариковой  ручкой,  быстро  написал  на  чистом
листе  несколько  слов.  Его  он  тоже  бросил  на  кончик  стола.
 160

— 	Подпишите,  товарищ  Бочинин.
 Протяжно  зевнув,  Качушин  опять  сел  на  кончик  стола  и
принялся  разглядывать  ногти  на  второй  руке.  И  снова  на  его
лице  было  такое  выражение,  словно  Качушин  в  милицейской
комнате  находился  один.  Он  подмигнул  ногтю  на  мизинце,
озабоченно  погрыз  заусенец  и  покачал  головой.  «Вот  бе¬
да!  —  говорило  лицо  Качушина.  —  Удивительно  быстро  растут
ногти!»
 — 	Ну  подписывайте,  товарищ  Бочинин!  Берите  ручку!
 Не  глядя  на  Бочинина,  следователь  протянул  шариковую
ручку.  Он,  наверное,  думал,  что  Бочинин  немедленно  подхва¬
тит  ее,  но  этого  не  произошло  —  ручка  повисла  в  воздухе.
Однако  Качушин  руку  не  убрал,  а  так  и  держал  ее  вытяну¬
той.
 — 	Ну  берите,  берите!
 Шуршали  за  русской  печкой  тараканы,  шелестел  за  стена¬
ми  дома  ветер,  на  передвижном  лесопункте  гремели  моторы.
Ветер  дул  с  юга,  и  потому  явственно  слышалось,  как  глухо
ударяются  о  землю  деревья,  надсадно  взревывают  трелевочные
трактора,  хлопотливо  работает  мотор  передвижной  электро¬
станции.  Слышалось  даже,  как  перекликаются  таежные  го¬
лоса.
 — 	Ага!  —  театрально  поразился  следователь  Качушин.  —
Вы  не  хотите  подписывать?
 Но  уже  начиналось  то,  с  чем  Качушин  не  раз  сталкивался
в  сибирских  деревнях  и  для  чего,  собственно,  следователь
с  первых  минут  допроса  вел  нехитрую  игру:  началось  замкну¬
тое,  сосредоточенное,  молчаливое  сопротивление.  Услышав  про
документ,  который  следовало  подписать,  Иван  Бочинин  плотно
сжал  пухлые  губы,  шевеля  пальцами  пуговицу  рубахи,  уста¬
вился  в  пол.  Виделся  круглый  прочный  затылок,  мягкие  отто¬
пыренные  уши  и  сильная  загорелая  шея  в  кольчиках  русых
волос.
 — 	Значит,  не  подпишете?
 Никакого  ответа.  Иван  Бочинин  сидел  истуканом,  остано¬
вившимися  глазами  смотрел  в  пол,  дышал  ровно,  спокойно  и
замедленно.  Казалось,  он  весь  сосредоточился  на  том,  чтобы
размеренно  дышать  и  не  сводить  взгляда  с  широкой  щели  меж
некрашеными  досками.  У  него  был  такой  вид,  словно  он  не
слышал  ни  голоса  Качушина,  ни  ветра  за  стенами  комнаты,  ни
напряженного  сопения  участкового.
 —  Вы  обязаны  подписать!
 И  опять  никакого  ответа,  никакого  движения,  как  всегда
бывало  у  Качушина,  когда  он  допрашивал  жителей  таких  обо-
 ll  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
161

собленных  деревень,  как  Кедровка.  Склонив  голову,  Бочинин
молчал,  и  его  круглый  затылок,  оттопыренные  уши,  сильная
шея  были  враждебны.
 —  Значит,  не  хотите  подписывать,  не  хотите  давать  пока¬
зания?
 Качушин,  улыбаясь,  подошел  к  участковому,  наклонился  и
шепотом  сказал  Анискину  несколько  слов.  Еще  не  закончив,
следователь  покосился  на  Бочинина  и  увидел  то,  что  ожидал.
Бочинин  торопливо  поднял  голову,  облегченно  вздохнув,  вытер
пот  со  лба.  Только  теперь  Качушин  заметил,  что  виски  у  него
светлее,  чем  льняные  волосы,  возле  круглых  глаз  лапки
морщин.  Шея  Бочинина  была  чуточку  искривлена,  в  том  ме¬
сте,  где  ее  обхватывал  воротник  синей  рубахи,  начинался  уго¬
лок  звездчатого  шрама.
 — 	Федор  Иванович,  ведите  следствие!  —  громко  сказал
Качушин,  облегченно  улыбаясь  оттого,  что  Бочинин  окончатель¬
но  ожил:  пухлые  губы  раскрылись,  глаза  повеселели,  шея  вы¬
прямилась,  а  шрам  упрятался  за  воротник  рубахи.  Потом  Бочи¬
нин  повернулся  к  Анискину,  положил  крупные  руки  на  колени
и  прищурился  так,  как  прищуривается  человек  на  сильном
ветру.
 Участковый  неторопливо  поднялся,  задумчиво  прошел  по
кабинету,  спокойный,  замедленный,  остановился  перед  Бочи-
ниным.  Секунду-другую  он  внимательно,  но  безразлично
смотрел  на  подследственного,  затем  укоризненно  покачал  го¬
ловой.
 — 	Я  нашел  срезанного  лося!  —  сказал  Анискин.  —  В  конце
Коломенской  гривы,  под  старым  кедром.  Вот  Игорь  Валенти¬
нович  тоже  видел,  что  на  дереве  зарубка.
 Участковый  вернулся  к  окну,  прислонившись  плечом  к  ко¬
сяку,  стал  смотреть  на  снежный  берег  Оби,  на  старый  осокорь.
Дерево  раскачивалось,  на  голой  от  снега  ветке  сидела  ворона
и  послушно,  печально  то  поднималась,  то  опускалась.
 — 	Будет  метель!  —  недовольно  сказал  Анискин.  —  Так  что
не  тяни  время,  Иван,  рассказывай!
 Еще  несколько  секунд  прошло  в  молчании,  а  потом  вдруг
как-то  сразу  перестало  существовать  то,  что  разделяло  участко¬
вого  и  Бочинина.  Глаза  охотника  умно  и  остро  блеснули,
большой  рот  затвердел,  и  они  —  подследственный  и  участко¬
вый  —  стали  похожими,  как  близнецы.  Они  по-одинаковому
наполненно,  напряженно  думали,  одинаковое  видели  сквозь
оттаявшие  стекла,  по-одинаковому  глядели  друг  на  друга.
 — 	Чего  же  Степан  водку-то  брал?  —  еще  немного  помолчав,
спросил  Бочинин.  —  Он  ведь  при  мне...
 162

— 	А  вот  брал!  —  недовольно  ответил  участковый.  —  Ты
мне  про  выстрел  скажи.
 Участковый  и  Бочинин  опять  замолчали,  и  Качушин,  зата¬
ившись,  слушал  это  молчание.  Всего  полчаса  назад  следователь
и  участковый  были  на  месте  происшествия,  видели  разрытый
снег,  следы  костра,  ходили  меж  соснами,  сидели  на  пеньках,
и  именно  там,  среди  шумящих  деревьев  и  темного  снега,  Ка¬
чушин  впервые  подумал  о  том,  что  участковый  Анискин  что-то
скрывает  от  него,  следователя  Качушина.  Было  такое  мгнове¬
ние,  когда  Качушину  показалось,  что  Анискин  знает,  кто  стре¬
лял  в  Степана  Мурзина.
 Тогда,  на  снежной  поляне,  следователь  заставил  себя  не
думать  о  том,  что  участковый  может  скрывать  истину,  но  вот
теперь,  когда  Анискин  и  Бочинин,  просто  и  спокойно  глядя
друг  на  друга,  молчали,  когда  они  сделались  похожими,  как
близнецы,  мысль  вернулась,  и  Качушин  внутренне  сжался.
Мысль  была  дикой,  невообразимой,  но  то,  что  называется  ин¬
туицией,  кричало  следователю:  «Анискин  знает!»  Незаметно
наблюдая  за  участковым,  Качушин  видел,  что  Анискин,  подоб¬
но  Бочинину,  замыкается,  когда  следователь  смотрит  на  него.
О  какой  водке  разговаривали  участковый  и  Бочинин?  Почему
это  было  важно  для  охотника  и  почему  Анискин  на  его  во¬
прос  ответил  сердито?  Оба  что-то  скрывали  и  вот  теперь  из¬
бегали  глядеть  на  Качушина.
 Затаившись,  поеживаясь  от  холода,  который  все  еще  искор¬
ками  пробегал  по  спине,  Качушин  слушал  молчание  Бочинина
и  участкового.  Он  опять  видел  их  похожесть,  чувствовал  оди¬
наковость  их  мыслей  и  так  напряженно  ждал  ответа  Бочинина,
словно  от  того  зависел  весь  ход  следствия.
 — 	Выстрел  был  часа  в  три,  —  сказал  Бочинин.  —  Мы
с  Михайлой  уж  закопали  лося,  пошли  уж  домой,  как  он  сте¬
банул.  —  Бочинин  подумал,  качнул  головой.  —  Тебе,  конечно,
интересно,  дядя  Анискин,  с  какой  стороны.  Так  ты  стань  ли¬
цом  от  Коломенских  грив  к  деревне  и  возьми  левее  Семкиной
балки.  Вот  оно  и  получается,  что  на  девятом  километре.
 Простой,  серьезный,  действительно  пятидесятилетний  чело¬
век  сидел  на  расшатанной  табуретке.  Думал  Бочинин  стара¬
тельно,  прищуривался  значительно,  и  только  теперь  можно
было  поверить  в  слова  участкового:  «Иван-то  —  герой!  Он
весь  орденами  обвешанный,  а  войну  кончил  лейтенантом».
И  лицо  у  него  было  оживленное,  подвижное,  умное.
 — 	Чего  же  вы  на  выстрел  не  пошли?  —  неторопливо  спро¬
сил  Анискин.  —  Вот  ты  мне  это  скажи,  Иван.
 Бочинин  медленно  думал,  участковый  покручивал  пальцами
11*
 163

тоже  замедленно,  и  Качушин  почувствовал,  что  он  тоже  на¬
чинает  жить  медленно:  медленно  повертывался,  улыбался,
мыслил.  Он  вместе  с  участковым  и  Бочининым,  словно  наяву,
прошел  к  старому  кедру,  на  котором  была  зарубка,  надевая
охотничьи  лыжи,  услышал  трескучий  выстрел,  так  как  вместе
с  замедленностью  от  участкового  и  Бочинина  ему  передалась
способность  думать  картинами,  то  есть  так,  как  только  и  уме¬
ли  думать  Анискин  и  Бочинин.
 Наваждение  продолжалось:  Анискин  задумчиво  поглаживал
пальцами  лоб,  Бочинин  раздельными  движениями  доставал  из
кармана  пачку  папирос.  Он  со  всех  сторон  оглядел  этикетки,
подумав,  перевернул  пачку,  стал  вынимать  папиросу.  Бочинин
вынул  ее  до  середины,  остановился  и  сказал:
 — 	Мы  узнали  Казбека.  Он  после  выстрела  шибко  залаял...
Следователь  Качушин  тоже  мысленно  шел  от  кедра  с  за¬
рубкой  к  темной  просеке  меж  соснами;  он  только  миновал  по¬
ляну,  как  слева  послышался  собачий  лай,  позади  приглушенно
прошуршал  снег.
 — 	Мы,  конечно,  удивились,  что  лает  Казбек,  но  потом  Ми-
хайла  говорит:  «А  ведь  это  Степша!»  Ну  потом  мы  пошли
правой  дорогой...
 Качушин  тоже  двигался  правой  дорогой:  вышагал  на  лыжах
под  уклон  березового  взгорка,  легко  покатился  вниз.  Еще  све¬
тила  луна,  еще  только  собирались  тучи.  На  спину  ему  давило
лосиное  стегно,  на  плече  стволом  вниз  покачивалось  ружье.
Скатившись  вниз,  Качушин  пошел  согнувшись,  осторожно;  вре¬
мя  от  времени  он  останавливался,  прислушивался.  На  следую¬
щем  взгорке...
 — 	Кто-то  на  лыжах  шел.  Луна  уж  притишивалась,  однако
показалось,  что  Степан.  Шапка  вроде  его  была.  Мы,  конечно,
присели.
 Действительно,  ползла,  пересекая  деревья,  лохматая  шапка,
похрустывал  снег  под  лыжами,  луна  пряталась  за  укромный
край  тучи,  отороченной  золотой  каемкой.
 —  Казбек  больше  не  лаял.  Михай  л  а  и  говорит:  «Не  должно
быть,  чтобы  Степан!»
 Неизвестный  человек  уходил  в  сторону  деревни;  в  послед¬
ний  раз  мелькнула  шапка,  похожая  на  шапку  Степана  Мурзи¬
на,  притих  шарк  лыж.  Потом  луна  упряталась  за  тучи,  мра¬
ком  дохнул  овраг.
 — 	Мы  правой  лыжней  пошли...—  заканчивая,  сказал  Бочи¬
нин.  —  Другого  пути  у  нас  не  было.
 С  лица  Бочинина  исчезло  выражение  суровой  замкнутости,
в  его  молчании  больше  не  было  враждебности,  и  все  это  объ¬
164

яснялось  тем,  что  участковый  за  то  время,  пока  Бочинин  рас¬
сказывал,  забыл  о  том,  что  Качушин  зорко  следит  за  ним.
Анискин  уже  расстегнул  все  пуговицы  на  воротнике  рубахи,
стоял  возле  окна  расслабленно,  с  тихим  домашним  лицом,  на
котором  легко  читалось:  «Хоть  я  это  все  знаю,  но  все  равно
интересно  послушать!»  Забыв  о  необходимости  отчуждаться
от  Качушина,  участковый  был  самим  собой,  и  следователь
уже  спокойно,  без  удивления  и  колебаний  подумал:  «Он
знает!»
 — 	А  теперь  я  важное  скажу,  —  негромко  проговорил  Бочи¬
нин.  —  Тот  человек  ушел  в  сторону  леспромхозовских.  Если
бы  он  шел  в  деревню,  лыжня  бы  с  нашей  обязательно  пересек¬
лась.  —  Он  вдруг  коротко  и  зорко  глянул  в  лицо  Анискину.  —
Мы  ведь  на  левый  край  деревни  выходили.
 —  Знаю!  С  правого  края  вы  меня  боялись.
 И  произошло  неожиданное:  Анискин  длинно  и  тоскливо  при¬
цыкнул  пустым  зубом.  Выражение  застарелой  боли  и  глухой
тоски  появилось  на  лице  участкового.  Все  еще  стоя  у  окна,
он  прижался  лбом  к  стеклу,  ссутулился  одиноко,  и  спина  у  не¬
го  сделалась  жалкая.
 —  Я  и  на  правом  конце  деревни  не  был!  —  с  тоской  ска¬
зал  Анискин.  —  Вот  какая  история,  Ванюшка!
 Во  второй  раз  ощущение  нереальности,  фантастичности
происходящего  охватило  следователя:  призрачной,  несуще¬
ствующей  показалась  комната  с  русской  печкой,  за  которой
шуршали  тараканы,  несуществующей  река,  как  бы  текущая
снежной  лентой  мимо  окон,  выдуманный  участковый  уполно¬
моченный,  который  браконьера,  подозреваемого  в  убийстве,  на¬
зывает  уменьшительным  именем.  Реальным  было  только  од¬
но—  тоска,  от  которой  сутулилась  спина  Анискина.
 Долго-долго  участковый  стоял  у  окна,  прижавшись  лбом
к  стеклу,  затем  вздохнул  и  сказал:
 — 	Метель-то  началась!  Теперь  не  то  что  убежать  из  дерев¬
ни,  на  тракторе  не  пробьешься.  Какая  там  подписка  о  невы¬
езде!..
 Ветер  грозно  выл  за  стенами  дома;  уже  не  было  видно  ни
баньки,  ни  осокоря,  да  и  река  затягивалась  пеленой  —  это
мчались  по  насту  простынные  полосы  снега.  Метель  началась,
как  всегда,  неожиданно,  собралась  в  одно  мгновение  и  бушева¬
ла  уже  так,  словно  занималась  привычным  давнишним  де¬
лом.  Неплотно  прибитые  доски  на  крыше  натужливо  посту¬
кивали.
 Шаги  Ивана  Бочинина  давно  затихли  на  крыльце,  перестала
раскачиваться  электрическая  лампочка  на  длинном  шнуре,  ко¬
165

торую  он,  уходя,  задел  плечом,  а  следователь  и  участковый
все  еще  молчали.  Качушин  присел  на  край  стола,  покачивая
ногой,  ждал,  когда  Анискин  заговорит.  Наконец  участковый
поднял  голову.
 — 	Иван  Бочинин  —  сродный  брат  Степана  Мурзина,  —  ска¬
зал  он.  —  Так  что  он  Степшу,  конечно,  не  убивал!  Они  шибко
дружные  были.  И  воевали  в  одном  полку.  Ванюшка  командо¬
вал  разведкой,  а  Стешпа  —  саперами.
 Сделав  паузу,  участковый  уполномоченный  прислушался.
 — 	Вот  и  Михаила  Колотовкин!  —  с  внезапной  улыбкой  ска¬
зал  Анискин.  —  Смешной  мужик,  скажу  я  тебе...
 Веселые  шаги  прогремели  по  мерзлым  доскам  крыльца,
загремев,  распахнулась  дверь,  перевалился  через  порог  груда¬
стый  клуб  морозного  пара,  и  в  комнате  возник  мужчина
в  длинном  теплом  пальто,  с  неожиданно  маленькой  шапкой  на
маленькой  голове.  Беззвучно  хохоча,  он  оглядел  кабинет  кро¬
хотными  глазками,  тоненьким  голосом  пропищал:
 — 	Начальству  привет  от  новых  щиблет!
 Затем  мужчина  в  длинном  дорогом  пальто  быстрым,  тор¬
жественным  шагом  приблизился  к  Качушину,  резко  протянул
ему  руку:
 — 	Болезня-грызь  нам  портит  жизнь.  Ни  есть,  ни  пить,  ни
баб  любить.
 Круто  повернувшись,  он  тем  же  манером  подскочил  к  Анис¬
кину,  пожал  руку,  затем,  картинно  остановившись  посередине
комнаты,  стал  бережно  снимать  дорогое  пальто.  Высоко  при¬
подняв,  он  пронес  пальто  до  дверей,  повесил  на  деревянный
штырь  и  несколько  секунд  любовался  им.  Потом  он  повернулся
на  месте,  как  манекенщица,  поправил  ярко-бордовый  галстук
на  синей  рубахе  и  вольно  сел  на  табуретку.
 — 	На  ногах  стоять,  стопки  не  видать!  —  пропищал  он.  —
Полна  посуда  —  живем  покуда!
 Маленькой  была  голова  Михаила  Колотовкина,  крохотным
личико,  но  посередь  его  торчал  надутый,  огромный,  как  бы  ре¬
зиновый  нос,  отливающий  всеми  цветами  радуги.  Мало  того,
на  кончике  носа  сидела  бархатная  бородавка.
 — 	Пришел  на  допрос,  задавайте  вопрос!  —  сказал  Михаил
Колотовкин  и  самодовольно  засмеялся.  Резиновый  нос  переко¬
сился,  вздернутые  ноздри  расширились,  Колотовкин  громко,
пискливо  чихнул.  —  За  лосем  ходил  —  нос  простудил.
 Все  это:  приход,  раздевание,  разговор  в  рифму  —  заняло
не  больше  минуты,  так  как  быстрым,  энергичным  человеком
был  Михаил  Колотовкин.  Усевшись,  он  благожелательно  по¬
смотрел  на  следователя,  подмигнул  ему  и  общительно  сказал:
 166

— 	Я,  конечно,  ни  в  чем  не  виноватый,  но  признаюсь...  Вань¬
ка  говорил,  тут  каки-то  бумажки  надо  подписывать,  так  я  со¬
гласный.  Вот  хоть  нарочно  проверь,  товарищ  милицейский:
любую  бумажку  подпишу!
 Замечательный  колотовкинский  нос  зашевелился,  раздулся,
глаза  сделались  совсем  крохотными,  и  Качушин  негромко  за¬
смеялся:  так  смешон  был  Колотовкин,  что  следователь  не  мог
удержаться.  Смеясь,  он  покосился  на  участкового  и  увидел,  что
Анискин  тоже  похохатывает.  Очень  весело  стало  в  милицей¬
ской  комнате,  и  Михаил  Колотовкин  обрадовался;  вскочил,
размахивая  руками,  возбужденно  продолжил:
 — 	Я  такой!  Я  шутник!  Ну  давай  бумагу,  я  ее  с  ходу  под¬
пишу.  Ванька  вот  никаки  бумаги  не  подписывает,  а  я  обрат¬
ный.  Я  всяку  бумажку  подпишу.
 Колотовкин  восторженно,  дружески  подмигнул  следова¬
телю,  попятился,  шмякнулся  на  табуретку  и  немного  тише
сказал:
 — 	Я  любую  бумажку,  гражданин  милицейский  следователь,
подпишу,  только  про  смертоубийство  я  говорить  несогласный.
Степшу  леспромхозовские  убили,  а  мне  своя  жизнь  дороже.
Вы  заарестуете  убивца,  а  у  него  дружки  остались...  Кто,  что,
почему?  Михайла  Колотовкин?  А  ну  подавай  сюда  Михайлу!
Тырк-пырк,  и  я,  мертвый,  скучаю.
 Колотовкин  вихлялся,  припрыгивал  на  табуретке,  радостно
похлопывал  себя  руками  по  бокам,  но  сам  зорко  следил  за
Качушиным,  стерег  каждое  его  движение.
 — 	Так  что  я  про  смертоубийство  говорить  не  буду,  а  вот
про  лося  —  хоть  пять  пудов!  —  Он  на  секунду  погасил  улыб¬
ку.  —  Я  этих  лосей  бил,  бью  и  буду  бить!  Конечно,  мы  лицен¬
зии  не  имеем!  Вот  наша  лицензия...
 Плавно,  волнообразно  изогнувшись,  Колотовкин  медленно
поднялся.  Он  так  длинно  вытянул  левую  руку,  словно  в  ней
лежало  ружье,  правой  рукой  взялся  за  несуществующую  спус¬
ковую  скобу,  щекой  приложился  к  невидимой  ложе.  Колотов-
пин  замер,  и  Качушину  показалось,  что  рядом  с  электриче¬
ской  лампочкой  блестит  мушка  ружья,  холодно  посверкивают
сдвоенные  стволы.  Потом  щелкнул  курок:  это  Колотовкин  про¬
извел  языком  металлический  звук.
 — 	Вот  наша  лицензия!
 Страшным  сделалось  лицо  Колотовкина.  Каждую  клеточку
загорелой  кожи  пропитывала  ненависть,  похолодели  глаза,
обескровились  губы,  отчего-то  уменьшился  клоунский  нос,  и
уж  ни  одной  смешной  черточки  не  осталось  в  облике  Колотов¬
кина.  Весь  он  был  ненависть,  весь  был  приложен  к  несуще¬
167

ствующему  ружью,  и  казалось,  что  комната  тоже  пропитывает¬
ся  ненавистью.  Бродили  в  углах  опасные  тени,  таилась  за  печ¬
кой  шуршащая  тараканья  темнота,  холодом  и  сыростью  дышал
щелястый  пол.
 —  Мы  не  городские,  мы  лицензий  не  имеем!  —  шепотом
повторил  Колотовкин.  —  Мы  народ  деревенский!  Любую  бу¬
магу  подписать  —  это  мы  можем,  а  вот  показания  на  лес¬
промхозовских  давать  —  это  дело  не  наше!  Так  что  говорить
про  смертоубийство  я  отказываюсь.  —  Он  неожиданно  улыб¬
нулся.  —  Деревенские  всегда  в  дураках  остаются,  когда  с  го¬
родскими  связываются.  Хоть  режь  меня,  товарищ  милицей¬
ский,  я  ни  словечка  не  скажу.  А  бумагу  давай,  бумагу  я  под¬
пишу...
 5
 Дочь  участкового  Зинаида  любила  свою  комнату,  одиноче¬
ство,  тишину,  ей  было  хорошо  оттого,  что  уютно  светила  на¬
стольная  лампа,  приглушенно  посвистывал  ветер  за  окнами,
по  кухне  тихонечко  ходила  мама.
 Вечером  ей  стало  легче,  и  она  встала  с  постели.  На  столе  ле¬
жала  раскрытая  книга,  в  глаза  попадалась  все  одна  и  та  же
строчка:  «...Вечером  пришел  пароход  из  Феодосии...»  В  словах
чувствовалась  грусть,  вечернее  настроение,  сладкая  тоска  по
несбыточному.  Чеховская  «Дама  с  собачкой»  вообще  была  пе¬
чальна  до  слез;  в  ней  не  было  того,  что  казалось  важным  рань¬
ше,  когда  рассказ  читала  по  школьной  программе.  Это  тоже
было  удивительно:  Зинаида  знакомые  книги  теперь  читала  как
незнакомые.  «Вечером  пришел  пароход  из  Феодосии...»  Зинаи¬
да  видела  этот  пароход  так  ярко,  словно  он  вышел  из-за  об¬
ского  яра...
 Все  эти  последние  дни  Зина  чувствовала  себя  помудревшей,
взрослой;  она  не  стыдилась  того,  что  произошло  с  ней  в  Том¬
ске,  а,  наоборот,  думала  о  случившемся  как  о  своей  первой
победе  в  новой  взрослой  жизни.  «Если  я  нашла  силы  понять
собственные  недостатки,  —  думала  она,  —  то  все  будет  хоро¬
шо!»  Она  вспоминала  о  прошлом  спокойно...
 Солнечным  днем  Зина  приехала  в  Томск,  разыскала  обще¬
житие,  и,  когда  комендант  привел  Зинаиду  в  комнату  абиту¬
риентов,  в  ней  было  пусто,  как  на  вокзале,  когда  только  что
ушел  поезд.  Но  пока  Зина  умывалась,  застилала  постель  и  раз¬
бирала  чемодан,  начали  собираться  девушки.
 Зина  сидела  на  койке,  чего-то  ждала;  она  очень  обрадовалась
приходу  девушки,  койка  которой  стояла  рядом.  Соседка  оказа¬
168

лась  высокой,  шумноватой  и  насмешливой  девчонкой.  Она  со¬
общила,  что  все  они  только  что  с  консультации  по  химии.  Кон¬
сультировал  их  известный  в  стране  профессор,  и  если  именно
он  будет  принимать  экзамен  —  это  важно.  Почему  важно,  Зина
не  поняла,  а  соседка  —  ее  звали  Валя  —  уже  рассказывала
какие-то  смешные  истории.
 Потом,  понизив  голос,  Валя  рассказывала  о  девочках  из
их  комнаты.  Вон  те  двое,  что  пьют  чай  и  едят  колбасу,  мос¬
квички,  а  вон  та,  что  в  очках  и  с  толстыми  косами,  из  Туапсе;
рядом  с  ней  —  та,  что  хохочет,  —  медсестра  из  Колпашева.
Самая  интересная  девчонка,  которая  обязательно  поступит
в  институт,  сидит  у  окна  с  книгой.
 —  Она  готовилась,  —  шепнула  Валя,  —  по  вузовским  учеб¬
никам...
 Минут  через  десять  в  комнате  снова  сделалось  тихо,  точно
все  ее  покинули:  все  девушки  уткнулись  в  книги,  а  Валя  на¬
крылась  одеялом  с  головой  и  мгновенно  уснула,  сказав  перед
этим,  что  она  встает  в  четыре  утра  и  уходит  зубрить  на  ла¬
вочку  в  городском  сквере.
 Зинаида  вышла  из  общежития.  Город  шумел,  светился,  дви¬
гался.  Она  села  на  скамейку  под  тополями,  прижалась  спиной
к  теплому  дереву  и  почувствовала,  что  дерево  мелко  вздраги¬
вает  —  оттого,  что  шли  по  асфальту  машины,  а  недалеко  от
общежития  погуживал  завод.  Воздух  был  теплый,  густой,  на¬
сыщенный  незнакомыми  запахами.  Зина  закрыла  глаза,  тесно
прижалась  спиной  к  дереву  и  так  сидела  долго-долго,  пока  не
устало  тело.  Она  думала  о  том,  что  ей  будет  очень  трудно  на
экзаменах,  хотя  все  лето  она  занималась  и  в  аттестате  у  нее
было  всего  три  четверки.
 Следующий  день  ушел  на  оформление  документов,  на  биб¬
лиотеку,  а  вечером  Зина  вместе  со  всеми  пошла  на  консуль¬
тацию.  Валя  провела  ее  по  длинным  и  шумным  коридорам
института,  где  висели  таблички  с  названиями  кафедр,  где
у  стен  стояли  абитуриенты  с  книгами  в  руках,  и  подвела
к  высокой  белой  двери,  ведущей  в  громадную  комнату,  в  ко¬
торой  на  скамьях,  построенных  амфитеатром,  сидели  молодые
люди  —  будущие  педиатры,  стоматологи,  терапевты,  фармако¬
логи.  Внизу,  как  на  арене  цирка,  стоял  сухонький  человек  в  бе¬
лом  халате.
 Зинаида  робко  шла  по  ступенькам.  Внизу  все  места  были
заняты,  и  они  устроились  наверху.  Соседи,  двое  парней,  по¬
двинулись,  чтобы  девушки  сели,  один  из  них  внимательно  и
спокойно  оглядел  Зину  с  ног  до  головы.  Это  был  не  первый
взгляд,  из  тех,  что  смущали  Зину.  На  ней  был  славный  летний
169

костюмчик,  хорошие  туфли,  волосы  были  подстрижены  модно,
но  она  не  чувствовала  уверенности  в  себе,  двигалась  и  гово¬
рила  робко,  а  когда  садилась,  то  руки  держала  на  коленях  —
юбка  казалась  короткой.  В  школе  Зина  считалась  умной  де¬
вушкой,  много  читала,  и  теперь  она  понимала,  что  с  ней  про¬
исходит:  просто  она  чувствовала  себя  провинциалкой.  Валя  бы¬
ла  такой  же:  она  приехала  на  экзамены  из  деревни,  —  но
у  нее  был  легкий  характер,  избыток  веселья.
 Консультация  началась  с  лекции.  Сухонький  человек  в  бе¬
лом  халате  —  почему  в  халате,  непонятно,  —  говорил  весело
и  звонко,  почти  не  глядя  на  доску,  писал  красивыми  буквами
и  цифрами  физические  формулы  и,  так  как  лекция  была  об¬
зорной,  за  два  часа  изложил  весь  ученический  курс  электри¬
чества.  Когда  он  кончил,  Зина  ощутила  радость:  она  понимала
все,  о  чем  говорил  лектор.  Потом  абитуриенты  задавали  вопро¬
сы.  Все  больше  пустяковые.  Ее  занимало  другое:  поведение
соседей.  Ее  сосед  всю  лекцию  читал  книгу,  а  когда  пришла  по¬
ра  задавать  вопросы,  отложил  книгу  в  сторону,  покосился  на
Зину  и  шепнул:
 — 	Надо  задать  профессору  умный  вопрос.  Вы  приготовили?
Нет!  Как  же  он  запомнит  вас?..
 Зинаида  видела,  какое  у  него  умное  лицо,  какие  хорошие
глаза.  Он  слушал  вопросы  абитуриентов,  посмеивался,  его
нервные  пальцы,  лежащие  на  подлокотниках,  беспрестанно
двигались.  Послушав  некоторое  время,  он  снова  уткнулся
в  книгу,  и  Зина  прочла  заглавие  «Записки  врача».  Осмелев,
она  вдруг  шепнула  соседу:
 — 	А  как  же  электричество?
 — 	Плевать  на  электричество!  —  ответил  он.  —  Когда
дочитаю  Вересаева,  я  пошлю  к  черту  медицинский  инсти¬
тут!
 Впоследствии  этот  небрежный,  независимый  и  забавный  па¬
рень  оказался  в  числе  первых,  зачисленных  на  лечебный  фа¬
культет,  но  в  день  их  знакомства  он  произнес  речь  против
медицины.  После  лекции  они  вместе  выбрались  из  аудитории,
пошли  по  скверу.  Парень  —  звали  его  Юрий  Ванеев  —  поно¬
сил  медицину.  Когда  он,  попрощавшись,  ушел,  Валя  решитель¬
но  сказала:
 — 	Интересный  малый!  Из  таких  получаются  хирурги.
 За  две  недели,  оставшиеся  до  экзаменов,  Зина  поняла,  что
из  двадцати  двух  абитуриентов,  претендующих  на  одно  сту¬
денческое  место,  по  крайней  мере  десять  интереснее  и  обра¬
зованнее  ее.  Среди  них  встречались  такие,  что  свободно  говори¬
ли  по-английски,  порядочно  знали  латынь;  были  и  такие,  что
170

слово  «скальпель»  произносили  с  профессиональной  привыч¬
ностью.  Зина  понимала,  что  ей  не  хватало  общей  культуры,
широты,  начитанности  или  того,  что  было  в  избытке  у  Вали,  —
самоуверенности.  Зину  стесняла  не  только  ее  короткая  юбка,
но  и  ее  нарымский  говор,  замедленная  неуклюжесть,  привыч¬
ка  к  размеренности  и  простоте  жизни.  И  этот  большой  город
казался  ей  чужим.  Последние  два  года  —  девятый  и  десятый
классы  —  Зина  училась  в  Колпашеве,  но  этот  деревянный  го¬
родок  не  поспевал  за  стремительно  изменяющейся  жизнью.  Да
и  сам  Томск  менялся  так  быстро,  что  проспект  Фрунзе  она
не  узнавала,  хотя  год  назад  гуляла  по  нему  с  отцом,  когда  они
приезжали  за  покупками.
 Вступительные  экзамены  Зина  сдала  ровно,  но  не  блестяще.
Проходной  балл  был  двадцать  четыре,  она  получила  его,  но,
когда  в  списке  не  нашла  своей  фамилии,  не  удивилась:  про¬
ходной  балл  получили  многие.  У  Зины  были  здоровые  нервы,
трезвый  взгляд  на  жизнь,  и  она  сказала  Вале:
 —  Они  правы!
 Вернувшись  домой,  Зинаида  три  дня  подряд  устраивалась
по-новому  в  своей  комнате,  еще  три  дня  просидела  в  клубной
библиотеке,  а  потом  вдруг  все  забросила:  спала,  ела,  читала
да  ходила  в  гости  и  на  каждый  новый  фильм,  который  шел
в  деревенском  клубе.  Все  чаще  в  их  доме  появлялась  молодая
веселая  преподавательница  математики  Малыгина,  забегал  но¬
вый  колхозный  зоотехник,  почти  каждый  день  приходил  Же¬
ня  Старков  —  студент  политехнического  института.  Он  прино¬
сил  обшарпанную  гитару  и  хриплым  голосом  пел  про  то,  что
«всю  ночь  не  наступало  утро».
 Анискину  не  нравилась  жизнь  дочери.  До  него  доносились
лишь  голос  гитары  да  смех  Зинаидиных  гостей,  а  остального
отец  не  слышал:  их  разговоров  о  жизни.  Отец  не  понимал,  что
дочери  нужно  общение  именно  с  такими  людьми,  как  учитель¬
ница  Малыгина,  Женя  Старков.  И  он  с  каждым  днем  все  вни¬
мательнее  приглядывался  к  Зинаиде,  ворчал,  когда  она  наде¬
вала  модные  кофточки,  сердился,  когда  она  просыпалась
поздно.
 До  октября  Зина  с  отцом  поссорилась  только  раз;  но  уже
в  середине  октября  они  помирились:  она  начала  работать  учет¬
чицей  на  молочном  заводе.
 Отец  видел,  что  Зина  много  занимается,  читает,  и  успокоил¬
ся,  хотя  однажды  полушутливо  сказал  ей:
 —  Ты  уж  теперь  беспременно  должна  во  врачи  выйти,
чтобы  оправдаться,  почему  на  такой  пустяшной  работе  со¬
стоишь!
 171

В  ответ  она  засмеялась:
 — 	Папка,  ты  смешной!
 Зина  любила  отца,  он  любил  ее,  единственную  дочку,  и  тем
неожиданнее  было  то,  что  произошло  после  ноябрьских  празд¬
ников.  В  середине  октября  Зина  впервые  встретилась  с  тех¬
норуком  лесопункта  Степановым.  Они  быстро  подружились:  он
оказался  тем  человеком,  который  ей  сейчас  был  нужен.  Почти
все  свободное  время  Степанов  проводил  с  Зиной.  Было  уже
холодно,  шли  дожди,  и  земля  готовилась  принимать  снег,  но
технорук  каждый  день  приходил  из  тайги  в  милицейский  дом
и  сидел  допоздна.  Он  подпевал  Старкову,  посмеивался  над  Ма¬
лыгиной,  которая  любила  сидеть  к  нему  боком,  так  как  счита¬
ла,  что  в  профиль  она  интереснее,  чем  анфас,  исподлобья
глядел  на  Зину.  Зина  чувствовала  себя  легко,  свободно,  гово¬
рила  умно  и  складно,  когда  в  ее  комнате  сидел  и  помалкивал
технорук  Степанов.
 В  ноябре  произошло  неожиданное.  Зина  и  Степанов  сидели
в  комнате,  разговаривали  о  чем-то,  когда  в  дверь  постучали,
и  на  пороге  появился  отец,  и  посмотрел  на  Степанова  мили¬
цейскими  задумчивыми  глазами.
 — 	Зина,  выйди-ка  на  час,  —  попросил  отец.
 Она  вышла  за  отцом  в  горницу.
 — 	Ты  меня,  конечно,  извиняй,  Зина,  —  трудно  дыша,  сказал
отец,  —  но  эту  волынку  надо  прикончить...  Жениться  он  на
тебе  не  женится,  а  жизнь  испортит.  Ты  так  мыслишь,  что  это
человек,  а  это  второй  Верютин!  —  Отцу  не  хватало  воздуха,
и  он  вдруг  жалобно  проговорил:  —  Ты  неужто  того  не  ви¬
дишь,  что  из  города  приехала  всему  чужая?  Ты  ведь,  Зина,
у  меня  погибаешь!
 Она  почувствовала,  что  бледнеет:  у  отца  глаза  были  полны
слез.  Кто  такой  Верютин,  Зина  не  знала,  но  незнакомую  фа¬
милию  он  произнес  с  отвращением.  Она  схватила  отца  за  руку,
но  он  не  остановился.
 — 	Ты  у  меня  погибнешь!  —  шепотом  повторил  отец.  —
Старков  хулиганские  песни  поет,  Малыгина  третий  год  замуж
выйти  не  может,  а  этот  Степанов...
 Отец  вдруг  отстранил  Зину,  на  прямых  ногах,  словно  они
сделались  деревянными,  подошел  к  ее  комнате  и  настежь  от¬
крыл  дверь.  Хриплым,  надсадным  голосом  он  сказал:
 — 	Товарищ  Степанов,  а  товарищ  Степанов!..
 ...Что  произошло  дальше,  вспоминать  было  стыдно.  Степа¬
нов  навсегда  выходил  из  их  дома,  и,  когда  захлопнулась  сен¬
ная  дверь,  ее  умный  и  добрый  отец  ссутулился  и  с  вялыми  ру¬
ками  и  вялой  спиной  ушел  в  кухню.  А  она,  похолодев,  непо-
172

движно  стояла  посреди  тихой,  вдруг  потемневшей  горницы.
Под  вечер  у  Зины  поднялась  температура,  противно  кружилась
голова.  Видимо,  сказалось  напряжение  последних  месяцев:
бессонные  ночи  в  дни  экзаменов,  неустроенность  и  непонятная
ссора  с  отцом.
 ...Зина  медленно  прошла  по  комнате,  притронулась  пальца¬
ми  к  столу,  к  корешкам  книг.  За  окнами  воет  ветер,  шуршит
снег,  по  кухне  ходит  мама.  Отца  дома  нет,  и  придет  он  позд¬
ней  ночью,  а  то  и  вовсе  не  придет.  Она  думала  о  том,  что
в  ее  жизни  за  последние  месяцы  произошло  столько  событий,
сколько  раньше  не  происходило  за  длинные  годы:  окончание
школы,  знакомство  с  городом,  неудача  с  институтом,  знаком¬
ство  со  Степановым.
 Зина  присела  перед  зеркалом.  В  зеркале  она  видела  свое
лицо:  упрямый,  как  у  отца,  подбородок,  изогнутую  линию  лба,
четкие  губы.  Она  так  сидела  до  тех  пор,  пока  в  комнату  не
вошла  мать.  Увидев  дочку  одетой,  причесанной,  Глафира  обра¬
довалась,  но,  как  обычно,  свое  чувство  выразила  сдержанно:
улыбнулась  только.
 —  Ну  вот  молодцом!  —  сказала  она.  —  А  у  меня  и  ужин
готов.
 Они  немного  помолчали,  спокойно  глядя  друг  на  друга,  по¬
том  Глафира  тем  же  тоном  сказала:
 —  Отец-то  вторые  сутки  ничего  не  ест...  У  меня  все  сердце
за  него  изболело!  Ему  тяжелее,  чем  всем  нам...
 6
 Метель  бушевала.  Снег  завихряющимися  полосами,  вихорь-
ками  и  пригоршнями  бросался  в  лицо;  ветер  не  завывал,  а  ди¬
ко,  оглашенно  вопил,  разметывая  сугробы,  срывая  солому  со
стаек,  перебирая  деревянные  крыши;  ветер,  упругий,  как  водя¬
ная  струя,  замешенный  на  колючих  снежинках,  просачивался
за  воротник,  в  рукава,  схватив,  остановив  человека,  прижимал
к  земле.  Спрессованным  воздухом,  колючими  снежинками  де¬
ревня  была  набита  до  отказа,  но  все  равно  казалось,  что  воз¬
духа  для  дыхания  не  хватает.  Когда  Качушин,  прижатый  вет¬
ром  к  забору,  открывал  рот,  воздух  набивался  за  щеки,  разду¬
вал  их,  а  в  легкие  не  попадал.
 Боком,  одной  рукой  придерживая  шапку,  другой  —  полы  на¬
дувающегося  на  спине  пальто,  Качушин  шел  за  участковым.
Голову  он  втянул  в  плечи,  так  расположился  в  пространстве,
что  снежинки  за  воротник  не  проникали,  и  в  щелочку  меж
173

спущенным  козырьком  шапки  и  шарфом  видел,  как  в  темноте
покачивается  широкая  круглая  спина  Анискина.
 Качушин  догнал  участкового,  когда  начали  проступать  во
мраке  неподвижные  силуэты  людей,  которые  по-прежнему
стояли  и  сидели  на  лавочке  возле  дома  Степана  Мурзина.  Лю¬
ди  поворачивались  к  участковому  и  следователю,  шевелились,
и  с  их  согбенных  спин  сваливались  горбатые  горушки  снега.
Жители  деревни  стояли  и  сидели  в  траурном  карауле  непо¬
движно,  молчаливо;  очень  редко  раздавался  негромкий  голос,
вспыхивала  спичка.
 Качушин  и  участковый  шли  и  шли:  миновали  клуб  и  шко¬
лу,  перебрались  через  сугробы  переулка,  увязая  по  колено
в  снегу,  двинулись  улицей,  параллельной  главной,  и  оказались
в  таком  месте  деревни,  где  не  было  ни  одного  светящегося  ок¬
на,  лежал  цельный,  нетронутый  снег.  Потом  перед  ними  возник
забор,  залепленный  ошмотьями  снега.  Неприступной  бойницей
высились  ворота  с  двумя  островерхими  тумбами,  проступали
в  темноте  створки,  окованные  железом,  могучая  щеколда,  опу¬
щенная  на  сварную  поддержку.
 — 	Собак  у  Митрия  нет!  —  прокричал  из  мрака  Анискин.  —
От  жадности  не  держит.
 Смутно  видимый  в  темноте  участковый,  зазвенев  металлом,
открыл  калитку,  пропустил  в  нее  Качушина  и  вошел  сам.  Он
закрыл  калитку,  и  сразу  стало  тихо,  спокойно  и  светло,  так
как  ни  одна  струйка  ветра  не  проникала  во  двор  пальцевско-
го  дома,  а  из  трех  окон  на  чисто  подметенный  двор  лился  яр¬
кий  электрический  свет.
 Пальцевский  двор  походил  на  пчелиные  соты.  Виднелись
бесчисленные  сараюшки  и  чуланчики,  стаечки  и  амбарчики,
лари  и  навесы;  с  трех  сторон  двора  на  участкового  и  следова¬
теля  глядели  двери  и  замки.  Двери  были  маленькие  и  большие,
длинные  и  короткие,  продольные  и  поперечные,  двойные  и
одинарные.  Двери  были  и  такие,  что  поверх  них  лежал  частый
переплет  железных  решеток,  имелись  и  такие,  что  два  замка
были  прикреплены  на  створке  —  вверху  и  внизу.
 — 	Вот  какое  дело!  —  вздохнув,  сказал  участковый.  —  Вот
какой  человек  Митрий  Пальцев!  Весь  народ  обретается  возле
дома  Степки  Мурзина,  а  он  дома.
 Дмитрий  Пальцев  на  самом  деле  был  дома.  В  просторной,
но  низкой  горнице  с  неоштукатуренными  стенами  и  грязнова¬
той  печкой,  на  широкой  лавке,  опоясывающей  почти  всю  гор¬
ницу,  сидел  человек  лет  пятидесяти,  в  майке  и  смятых  брю¬
ках.  В  комнате  было  так  жарко  натоплено,  что  голые  плечи
Пальцева  и  лицо  блестели  как  отлакированные.  В  комнате  гу¬
174

сто  пахло  свежим  хлебом  и  сухими  травами,  что  пучками  ви¬
сели  в  углах.
 Качушин  никогда  не  видел  такого  человека,  как  Дмитрий
Пальцев.  И  на  самом  деле,  странный,  необычный  человек  си¬
дел  на  широкой  лавке  в  жаркой  и  низкой  горнице.  Смотрели
на  участкового  и  следователя  иконные  глаза  русской  богоро¬
дицы,  стекала  из  них  на  грудь  тонкая  нежность  и  хворь,  неж¬
ные  подрагивали  губы.
 — 	Здорово  бывали!  —  громко  сказал  участковый.  —  Дав¬
ненько  я  у  тебя  не  был,  Митрий!
 — 	Давненько!  —  насмешливо  ответил  Пальцев.  —  Дав¬
ненько!
 Он  сложил  руки  на  груди,  показал  пальцем  на  два  венских
стула,  расположенных  возле  стола,  продолжая  ярко  улыбаться
иконными  глазами,  забросил  ноги  на  широкую  лавку.  Ему,
видимо,  так  было  удобнее  сидеть,  поглядывать  на  Анискина.
Колени  Дмитрий  Пальцев  обхватил  руками,  прижал  к  груди,
чтобы  не  двигались.  Секунду  он  молчал,  потом  неслышно  за¬
хохотал.
 — 	Хорошее  дело  кто-то  произвел!  —  отчаянно-весело  ска¬
зал  Пальцев.  —  Отняли  вы  тайгу  у  человека.  Обишки  его  ли¬
шили,  вот  и  зачали  вас  стрелять...
 Задвигались  потные  мускулы  на  плечах  Дмитрия  Пальце¬
ва,  ненависть,  тугая,  как  ружейная  пружина,  обволакивала  те¬
ло.  Напряженный,  каменный  сидел  на  лавке  Дмитрий  Паль¬
цев,  страстно  прижимая  колени  к  груди,  такими  глазами
смотрел  на  участкового,  что  по  спине  Качушина  прокатился
озноб.  На  мгновение  ему  показалось,  что  Пальцев  вот-вот
вскочит,  крикнув,  с  хриплым  придыханием  бросится  на  Анис¬
кина.  Ощущение  опасности  было  так  сильно,  что  Качушин
шагнул  вперед,  торопливо  повернулся  к  Анискину  и  поразил¬
ся:  участковый  превесело  улыбался.
 — 	Ты  и  на  это  внимания  не  держи,  Игорь  Валентинович!  —
сказал  он.  —  У  меня  с  Митрием  Пальцевым  узелок  еще  в  три¬
дцатые  годы  завязался,  так  что  ты  не  удивляйся  на  такие
слова.  Я  ведь  так  считаю,  что  вот  Митрий  Пальцев  —  послед¬
ний  подкулачник  в  деревне...
 Анискин  склонил  голову  на  плечо  и  вдруг  посмотрел  на
Пальцева  спокойными,  задумчивыми  глазами.  Несколько  се¬
кунд  он  не  отрывал  от  Пальцева  глаз,  затем  сказал:
 — 	Давай-ка,  Митрий,  самогонный  аппарат!
 — 	Ой,  да  Федор  Иваныч,  ой,  да  что  ты  говоришь  такое!  —
в  то  же  мгновение  напевным  голосом  ответил  Пальцев.  —  Да
как  ты  можешь  придумать  такое,  что  у  меня  самогонный  ап¬
175

парат,  да  как  ты  можешь  говорить,  что  я  власть  обманываю,
что  отнимаю  у  нее,  у  Советской  власти,  монополью  на  водоч-
ку-то.  Да  как  ты  можешь  такое  говорить,  да  как  тебе  и  в  го-
лову-то  может  прийти  такое...
 Напевая,  Пальцев  почти  не  делал  пауз,  слова  лились  с  его
красных  губ,  как  струйка  воды  из  дырявого  ведра,  взгляд  за¬
туманился,  и  синие  глаза  стали  совсем  такими,  какими  рисо¬
вали  иконописцы  глаза  страдающего  Христа.  Библейское  лицо
было  обиженным,  молящим,  а  руки  так  и  ходили  на  выпуклой
груди.  Он  пел  бы  бесконечно,  если  бы  участковый,  вежливо,
ласково  улыбаясь,  не  перебил.
 —  Тут  такое  дело,  Игорь  Валентинович,  —  сказал  он.  —
Вот  если  Митрий  поет,  это  значит  —  во  вранье  ударился!  Это
значит  —  есть  у  него  самогонный  аппарат!
 После  этих  слов  участковый  сделался  быстрым  и  подвиж¬
ным  —  на  резвых  ногах  подбежал  к  русской  печке,  нагнулся
к  тому  месту,  где  находилось  отверстие  для  ухватов  и  кочерег,
а  сам  косился  левым  глазом  на  Дмитрия  Пальцева.  Анискин,
видимо,  что-то  заметил  на  лице  и  фигуре  Пальцева,  так  как
стремительно  распрямился,  придохнув,  перебежал  от  печки
к  пузатому  деревенскому  буфету,  но  в  метре  от  него  опять  оста¬
новился,  косясь  на  Пальцева.  Участковый  что-то  бормотал  про
себя,  потешно  надувал  щеки  и  нервно  подрагивал  отставленной
ногой.  Толстый,  сопящий,  он  откровенно  походил  на  собаку,
идущую  по  следу.
 —  Ах,  ах!  —  внезапно  радостно  закудахтал  Анискин.  —  Ап-
парат-то  вот  где!
 Вольным,  легким  шагом  участковый  приблизился  к  шкафу,
открыл  нижнюю  дверцу,  вынул  два  пузатых  мешка  с  му¬
кой,  а  потом  и  медный  змеевик  самогонного  аппарата.  Акку¬
ратно  составив  на  место  мешочки  с  мукой,  Анискин  полнее
змеевик  к  носу,  нюхнул  его  несколько  раз  и  плотоядно  покру¬
тил  головой.
 —  Нет,  брат!  —  протяжно  сказал  он.  —  Митрий  не  дурак,
чтобы  после  ноябрьских  праздников  самогонку  варить!  Нет,
брат,  он  не  дурак!
 Участковый  мелкой  рысцой  подбежал  снова  к  русской
печке,  раздвинул  цветастую  ситцевую  занавеску  над  полатями
и  бережно  снял  оттуда  пузатый  бочонок  с  медным  краном  на
боку.
 —  Бражка-то  дешевле  самогонки,  —  пробормотал  участ¬
ковый.  —  Она  куда  дешевле  самогонки,  если  сахару  положить
поменьше,  а  бочку  поставить  на  табачный  лист...
 Встав  на  цыпочки,  Анискин  пошарил  рукой  по  припечку,
 176

сначала  огорченно  прицыкнул  зубом,  а  потом  очаровательно
заулыбался:  он  держал  в  руке  несколько  сухих  табачных
листьев.  Их  он  положил  возле  своих  ног,  подумав,  приподнял
пузатый  бочонок  и  помотал  им  из  сторону  в  сторону.  Когда
на  дне  бочонка  что-то  громыхнуло,  участковый  по-детски
обрадовался.
 — 	Так  и  есть!  —  сказал  он.  —  Колобок!
 Дом  был  сложен  из  таких  толстых  лиственничных  бревен,
что  ни  один  звук  с  улицы  не  пробивался  сквозь  них  и  сквозь
толстые  двойные  оконные  рамы,  выструганные  из  кедровых
тесин.  В  горнице  было  так  тихо,  как  только  могло  быть  в  до¬
ме,  который  стоит  за  высоким  забором  и  располагается  в
двухстах  метрах  от  самого  ближнего  дома.  И  в  этой  перво¬
бытной  тишине  набатом  били  потешные  часы-ходики.  На  них
был  изображен  милый  усатый  котенок,  переводящий  справа
налево  зеленые  глаза  —  он  то  смотрел  на  журнальный  порт¬
рет  Валентины  Терешковой,  кнопками  приколотый  к  стене,
то  на  фотографию  самого  хозяина,  стоящего  на  фоне  гор  в
длинном  пиджаке  и  с  широким  галстуком.
 — 	Степка-то  Мурзин  тебя  добрее  был,  Анискин!  —  шепо¬
том  сказал  Пальцев,  —  Не  его  бы  надо  убивать-то...
 Следователь  Качушин  затаенно  передохнул,  пошевелился  и
почувствовал,  что  ощущение  времени  пропало  —  от  тишины,
от  усатого  котенка,  библейского  лица  Дмитрия  Пальцева.
Качушину  с  пугающей  остротой  показалось,  что  на  земле  нет
ничего,  кроме  того,  что  лежит  перед  глазами.  И  словно  из  без-
время,  из  пустоты  продолжал  звучать  голос  участкового
Анискина.
 — 	Мне  ордена  не  надо,  Митрий,  —  говорил  он,  —  когда  я
тебя  на  плохом  ловлю.  Я  вот  тебя  на  самогонке  поймал,  я  вот
аппарат  сничтожу,  так  у  меня  праздник...
 И  точно  так,  как  голос  проявлялся  из  пустоты  безвременья,
так  проявлялся,  выходил  из  затушеванности,  из  расплывча¬
тости  сам  участковый  Анискин  —  вот  он  укрупнился,  вот
опять  занял  грандиозной  фигурой  четверть  комнаты.  Уже
реальный,  живой,  существующий  во  времени  и  пространстве
участковый  пошел  к  дверям.  Как  всегда,  он  остановился  воз¬
ле  них,  тоскливо  прицыкнув  зубом,  сказал:
 —  Вот  и  произвел  я  большой  шум,  но  теперь  знаю,  что
Пальцев  не  дрался  со  Степаном  Мурзиным.  Во-первых  ска¬
зать,  что  он  такой  трус,  что  со  Степшой  схватиться  не  может,
а  во-вторых,  он  в  ту  ночь  был  пьян,  как  последний  сапожник!
Колобок  на  спирту  оттого  и  кладется  в  брагу,  Игорь  Валенти-
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 177

нович,  чтобы  она  с  ног  сбивала.  И  табагё  для  того  же.  —  Участ¬
ковый  мелодично  засмеялся.  —  Когда  брага  дешевая,  Митрий
ее  пьет  много,  так  что  в  тайгу  в  ту  ночь  пойти  не  мог.
 Вышедши  на  пальцевский  двор,  Анискин  широко  размах¬
нулся,  хрястнул  змеевиком  о  толстые  кедровые  доски  крыль¬
ца,  хрястнул  еще  раз  о  железную  щеточку  для  чистки  ног  и,
когда  от  медной  спирали  остались  обломки,  наступил  на  них.
Какой-то  неистовый,  сумасшедший  танец  проплясал  на  облом¬
ках  змеевика  Анискин,  а  затем  издал  хриплый  самодовольный
возглас:
 — 	Так!  Эдак!
 Поскрипывали  потихонечку  тяжелые  ворота,  постанывали
под  ударами  ветра  плотные  доски  забора,  над  их  острыми
концами,  уходящими  высоко  в  небо,  курились  завивающиеся
струйки  снега.  Участковый  все  еще  приплясывал  на  обломках
змеевика,  когда  в  трех  окнах  дома  одновременно  погас
свет  —  на  дворе  сделалось  темно.  Ну  вот  ни  зги  не  было  видно
в  шуршащем  и  подвывающем  мраке,  и  следователь  Качушин
поднял  руки  —  так  делает  слепой  человек.
 — 	Видишь,  Игорь  Валентинович,  какая  сволочь  этот  Мит¬
рий  Пальцев,  —  раздался  в  темноте  голос  Анискина.  —  Это
он  ведь  свет-то  нарочно  выключил!  —  Участковый  хрипло  за¬
смеялся.  —  Вот  такие  дела,  Игорь  Валентинович!  Тебе  сейчас
кажется,  что  хуже  нашей  деревни  на  свете  нет.  Так  ты  учти,
что  мы  с  тобой  по  самым  плохим  мужикам  ходим.  Вот  этот
Пальцев  —  настоящий  подкулачник,  а  те  двое  —  Бочинин  и
Колотовкин  —  тоже  не  сахар...  Мы  с  тобой  настоящего-то,  тру¬
дового  мужика  не  увидим...
 г
 Контора  лесопункта  не  стояла  на  месте:  два  дня  назад  ва¬
гончик,  в  котором  она  размещалась,  находился  на  краю  опуш¬
ки,  а  сегодня  не  было  ни  вагончика,  ни  опушки.  Лесопункт
технорука  Степанова  за  два  дня  опустошил  гектаров  пять  кед¬
рача,  прорубился  через  опушку  и,  выдвинувшись  на  горушку,
с  воем  и  громом  наступал  на  деревню.
 Над  Васюганьем  и  Обью,  над  болотами  и  тайгой  по-прежне¬
му  выла  и  бесчинствовала  метель,  гнулись  и  стонали  громад¬
ные  деревья,  перемещались  с  места  на  место  массы  снега,  но
там,  где  работал  лесопункт,  метель  смиренно  притихала.  Не¬
видимые  еще,  взревывали  моторами  и  хрустели  ребрами  кед¬
178

ров  трелевочные  тракторы,  выли  пилы,  яростно  вопила  элек-
тростанция,  а  в  отдалении  кузнечиками  потрескивали  мотор¬
чики  бензиновых  пил.  Всем,  чем  мог,  —  электричеством  и  бен¬
зином,  топорами  и  сучкорезками,  тракторами  и  напряжен¬
ными  от  усилия  кранами  —технорук  Степанов  вгрызался
в  тайгу.
 И  когда  следователь  Качушин  и  участковый  Анискин,  пре¬
одолевая  ветер,  вышли  на  опушку,  взгляду  открылось  неожи¬
данное.  Среди  марлевых  полос  и  фонтанчиков  завихряющегося
снега,  под  низким,  как  крыша,  небом,  между  раскачиваю¬
щихся  кедров,  в  свете  нескольких  сильных  прожекторов  пере¬
ливалось  разноцветное,  радостное,  веселое:  красные,  синие  и
зеленые  вагончики,  желтая  электростанция,  кремовые  треле¬
вочные  тракторы.  Ярко,  разнообразно  были  покрашены  машины
на  лесопункте  технорука  Степанова,  а  когда  следователь  и
участковый  прошли  еще  метров  сто,  у  них  в  зрачках  полыхнул
парадным  огнем  отблеск  красного  флага,  что  бушевал  на  вы¬
сокой  стреле  голубого  крана.
 На  пятачке  развороченной,  светлой  и  живой  земли  метели
не  было  совсем  —  отступив  под  натиском  машин,  прожекторов
и  ярмарочного  разноцветья,  метель  бесновалась  со  всех  сторон
пятачка,  но  ступить  на  его  гудящую  землю  не  осмеливалась.
И  здесь,  на  потеплевшей  и  смирной  земле,  в  самом  центре  пя¬
тачка,  заложив  руки  в  карманы  демисезонного  пальто  и  дерз¬
ко  выставив  из-под  меха  шапки  хрящеватый  нос,  стоял  тех¬
норук  лесопункта  Евгений  Тарасович  Степанов.  На  него  с  че¬
тырех  сторон  били  прожекторы,  справа  и  слева  на  технорука
налезали  тракторы,  а  над  головой  разминал  длинную  руку
голубой  кран  с  красным  флагом.  Безучастный,  как  бы  замер¬
ший,  стоял  технорук  Степанов,  но  все,  что  видел  глаз,  сходи¬
лось  на  его  широкоплечей  дерзкой  фигуре:  и  торопливый  бег
тракторов,  и  прожекторные  лучи,  и  направленный  гром  машин,
и  взгляды  Качушина  и  Анискина.
 —  Здравствуйте!  —  сухо  ответил  на  приветствие  технорук
Степанов.  —  Прошу  следовать  за  мной  в  канцелярию.
 Дверь  красной  вагонки  вела  в  двадцатый  век:  уже  в  там¬
буре  узкоколейного  вагончика  пахло  линолеумом  и  грушевой
эссенцией,  мягко  светил  под  потолком  матовый  плафон,  под
ногами  пружинил  темный  коврик,  потом  дверь  распахнула
фантастические  цветы,  выдавленные  на  зеленом  линкрусте,
цепочку  плафонов  под  потолком  и  черный  транзисторный  ра¬
диоприемник  с  напряженным  усиком  антенны  на  затылке.
Из  переплетенной  стенки  транзистора  просачивалась  тихая  му¬
зыка,  блестело  полированное  дерево,  цепочка  плафонов  ухо¬
12*
 179

дила  в  длинную  уютность,  а  посередь  этого  рая,  этой  современ¬
ной  пустоты  валялись  большие  черные  валенки.
 — 	Прошу!  —  по-прежнему  сухо  и  легко  сказал  Степанов.  —
Вот  вешалка.
 Технорук  и  следователь  разделись,  причесываясь,  уже  шли
к  столу,  а  участковый  Анискин  все  еще  стоял  возле  вешалки
с  полушубком  в  руках.  Он  исподлобья  смотрел  на  висевшие
пальто  Качушина  и  технорука  Степанова,  переводил  взгляд
с  одного  на  другое,  и  на  лице  у  него  было  такое  выражение,
словно  перед  ним  были  не  обыкновенные  пальто,  а  нечто  боль¬
шее.  «Вот  она,  какая  история!»  —  думал  Анискин.
 Только  сейчас,  в  вагонке,  участковый  наконец  понял,  кого
ему  напоминал  следователь  Качушин.  Весь  этот  длинный  и
трудный  день  Анискин  ловил  себя  на  том,  что  ему  казались
знакомыми  жесты  и  движения  Качушина,  чудились  слышан¬
ные  нотки  в  голосе,  улавливалось  виденное  уже  в  фигуре  и
лице  следователя.  И  только  теперь,  под  матовым  светом  пла¬
фонов,  глядя  на  два  одинаковых  демисезонных  пальто,  участ¬
ковый  понял,  что  Качушин  похож  на  технорука  Степанова.
«Батюшки!  —  думал  Анискин.  —  Они  же  вроде  братьев!»
 Повесив  наконец  полушубок,  участковый  повернулся  к  сто¬
лу.  Так  и  есть  —  технорук  и  следователь  походили  друг  на
друга.  Одинаково  забросив  ногу  на  ногу,  они  сидели  за  низким
столиком  и  одинаковыми  глазами  смотрели  друг  на  друга.  Они
походили  фигурами  и  лицами,  спортивным  разворотом  плеч,
длинными  обтянутыми  ногами  и  глазами,  которые  казались
старше  лица.  Участковый  еще  утром  заметил,  что  лицо  Качу¬
шина  моложе  его  глаз.
 — 	Присаживайтесь,  товарищ  участковый!  —  пригласил  Сте¬
панов.
 Вагонка  подрагивала  —  от  земли,  взбудораженной  тракто¬
рами,  от  ветра,  от  глухих  ударов  бревен.  Подрагивала  пробка
в  хрустальном  графине,  поматывалась  антенна  на  транзистор¬
ном  приемнике,  мелкой  дрожью  исходил  цветастый  линкруст,  и
от  всего  этого  казалось,  что  вагонка  медленно  или,  наоборот,
быстро  мчится  сквозь  ветер,  снег  и  тайгу.  Ощущение  движения
было  настолько  реально,  что  чудилось,  как  за  непроглядными
окнами  бегут  телеграфные  столбы  да  с  уханьем  проносятся
мостки  —  это  погрузочный  кран  бросил  на  штабель  мерзлое
дерево.
 — 	Задавайте  вопросы!  —  сказал  Степанов.  —  О  происше¬
ствии  знаю,  переходите  сразу  к  делу...
 После  этих  слов  технорук  откинулся  на  подушки  дивана,
180

развалившись  по-барски,  выхватил  из  кармана  пачку  сигарет,
зубами  вытащил  одну,  громко  щелкнув  зажигалкой,  прикурил.
Затем  пачка  взлетела,  описала  дугу  и  повисла  над  носом  у  сле¬
дователя.  Коротко  кивнув  головой,  Качушин  взял  сигарету,
прикурил  от  непогасшей  зажигалки,  и  с  сигаретами  в  зубах
технорук  и  следователь  сделались  такими  похожими,  что
участковому  стало  весело.  «Ах,  леший  вас  побери!»  —  поду¬
мал  он,  тайно  смеясь.
 Потом  Анискин  коротко  сопнул  носом  и  перестал  посмеи¬
ваться  над  похожестью  технорука  и  следователя.  Напряжен¬
ный  и  тоскливый  участковый  теперь  следил  только  за  тем,
как  Качушин  и  Степанов  протягивали  друг  между  другом  тон¬
кую,  но  прочную  нить  понимания.  Двумя-тремя  словами  обме¬
нялись  они,  но  одинаковые  колечки  дыма  плыли  над  сигаре¬
тами,  одинаковое  выражение  стремительности  затаилось
в  губах.
 —  Что  вас  привело  на  лесопункт?  —  насмешливо  и  небреж¬
но  спросил  технорук.  —  Я  буду  отвечать  на  вопросы  только
в  том  случае,  если  найду  достаточными  основания.
 —  Рислинг!  —  тоже  насмешливо  и  небрежно  ответил  Качу¬
шин.  —  Никто  из  деревенских  жителей  не  покупал  в  магазине
рислинг.
 Они  вежливо  поулыбались  друг  другу,  затем  технорук  Сте¬
панов,  прозванный  деревенскими  жителями  «американцем»,
бросил  в  пепельницу  недокуренную  сигарету,  сделал  хлебосоль¬
ный  жест  руками:  «Ну  что  же,  у  вас  есть  все  основания!»
На  ногах  Степанова  были  узкие  вельветовые  штаны,  на  плечах
болталась  куртка  из  теплого  мягкого  материала,  а  на  синтети¬
ческой  рубашке  лежал  плотный,  немнущийся  галстук.  Не¬
брежно  и,  казалось,  случайно  одетый,  технорук  все-таки  ка¬
зался  одетым  дорого  и  красиво:  так  лежали  вельветовые  брю¬
ки,  такими  ловкими  складками  морщинилась  куртка  и  так
ловко  обнимал  шею  тугой  белоснежный  воротник.  Он  был  кра¬
сив,  технорук.
 — 	Прошу  рабочих  от  дела  без  моего  согласия  не  отры¬
вать!  —  сказал  он.  —  Прошу  сноситься  с  ними  только  через
моего  помощника  Титаренко.  Он  сейчас  будет  здесь.
 Посмеиваясь  глазами,  Степанов  стремительно,  широко,  энер¬
гично  подошел  к  вешалке,  надев  пальто  и  шапку,  вдруг  га¬
лантно  склонил  голову  и  проговорил  еще  более  насмешливым
голосом:
 — 	Товарищ  участковый,  позвольте  вам  сказать  несколько
слов  наедине...
 Нисколько  не  удивившись,  участковый  неторопливо  подо¬
181

шел  к  техноруку,  тоже  насмешливо  улыбнулся  одними  глазами
и  тоже  галантно  склонил  седую  крупную  голову.  Затем  Анис¬
кин  выбрался  в  тамбур  вагонки,  дождавшись  технорука,  ото¬
двинулся  в  угол,  чтобы  своей  чрезвычайной  полнотой  и  двух¬
метровым  ростом  не  занимать  все  пространство.  А  когда  Сте¬
панов  плотно  прикрыл  за  собой  дверь,  участковый  посмотрел
длинно  в  его  близкое  лицо.  Он  увидел  обветренную  молодую
кожу,  дерзкие  блестящие  глаза,  нежные  волосы  над  верхней
губой  и  почувствовал  приятный  запах  сладких  сигарет,  оде¬
колона  и  свежести.  «Эх,  жизнь,  жизнь!  —  подумал  участко¬
вый.  —  Вот  она  куда  заворачивает!»
 — 	Не  смотрите  на  меня  милицейскими  глазами!  —  тихо,  но
насмешливо  сказал  технорук.  —  Я  не  гоню  самогонку!
 Да,  технорук  Степанов  не  гнал  самогонку  и  не  дрался
с  Мурзиным,  не  воровал  в  кузнице  стальные  листы  и  не  стре¬
лял  в  молодых  лосей,  но  участковый  Анискин  смотрел  на  него
такими  задумчивыми  глазами,  такими,  какими  смотрел  бы  на
человека,  который  всего  час  назад  ограбил  почтальона.  Что-то
невидимое,  но  ощутимое  и  тугое  лилось  из  задумчивых  глаз
участкового,  обволакивало  Степанова,  сковывало  его  движения
и  мешало  думать.  Наверное,  поэтому  технорук  почувствовал  су¬
хость  во  рту,  поперхнулся,  но  вслед  за  этим  громко  расхохо¬
тался.
 — 	Ну,  брат!  —  воскликнул  технорук.  —  Феерия!
 Однако  смех  не  помог:  участковый  продолжал  задумчиво
глядеть  на  него,  и  технорук  неожиданно  для  себя  громко
сказал:
 — 	Вы  домостроевец,  участковый!  Вы  вовсе  не  добрый  и  не
умный  человек,  как  пытаются  внушить  мне  многие.
 Мимо  дверей  тамбура  с  воем  проносились  простынные  по¬
лосы  снега,  ударившись  о  стены  вагонки,  завивались  смерчем,
притихнув,  ложились  горками  сухих  снежинок  на  ступеньки.
Горки  снега  росли  на  глазах,  и  участковый  почувствовал,  как
к  валенкам  подбирается  плотное,  холодное.  Он  переступил
с  ноги  на  ногу  и  удивленно  приподнял  брови,  так  как  Степанов
вдруг  несвойственным  ему  мягким  и  плавным  движением  при¬
жал  правую  руку  к  своей  замшевой  груди.  Большие  зрачки
технорука  сузились,  непривычное  выражение  задумчивости  и
нежности  легло  на  такие  же  квадратные  губы,  как  у  следо¬
вателя  Качушина.
 —  Эх  вы,  бурбон,  бурбон!  —  с  упреком  сказал  Степанов.  —
Где  вам  понять,  толстокожему,  какой  человек  Зина!  —  Он  за¬
смеялся  незнакомо.  —  Смотрите,  участковый,  не  погубите  ее!
Она  не  в  вас:  добра,  умна  и  чутка.
 182

Переломленно  взмахнув  рукой,  технорук  выпрыгнул  из  ва¬
гонки.  Ветер  с  размаху  ухватил  его  за  полы  пальто,  выбросил
из-под  воротника  шарф  и  защелкал  им  в  темноте,  наполненной
снегом,  гулом  машин,  колючим  холодом.  Через  снег  и  колдо¬
бины,  через  пни  и  ямы  технорук  Степанов,  спереди  освещенный
прожекторами,  уходил  в  тайгу.  Сперва  он  двигался  медленно,
борясь  с  пальто  и  шарфом,  потом,  усмирив  их,  пошел  круп¬
ным,  привычным  шагом  —  вот  он  уже  вложил  руки  в  кар¬
маны,  вот  поднял  голову  навстречу  метели,  вот  к  нему  уж  по¬
тянулись  прожекторы  и  машины.  А  затем  технорук  остановил¬
ся  в  центре  эстакады,  серебряный  от  света,  занял  свое  прежнее
место  —  высокий,  широкоплечий,  крепкий.
 Вернувшись  в  вагонку,  участковый  неслышно  сел  на  преж¬
нее  место,  положив  руки  на  подбородок,  стал  следить  за  тем,
как  следователь  Качушин  медленно  вращал  ручку  настройки
транзистора.  В  динамике  попискивало,  и  верещали,  звучали
нерусские  голоса,  бубнила  настойчивая  морзянка;  потом  про¬
резался  ясный  русский  голос,  сказал  вежливо:  «Начинаем  наши
передачи...»  Поблескивала  в  вагонке  мебель,  сладкое  тепло
источали  серебряные  батареи  водяного  отопления,  а  в  добавле¬
ние  ко  всему  на  столе  лежала  яркая  книжка  с  иностранными
буквами  и  иностранным  же  трактором  на  обложке.
 — 	Игорь  Валентинович,  —  сказал  участковый.  —  Теперь  от
меня  помощи  как  от  козла  молока!  Еще  вот  с  Титаренко,
который  сейчас  прибежит,  я  могу  словечком  перекинуться,
а  вот  как  вы  за  Саранцева  возьметесь,  то  тут  уж  я  до  сви¬
дания!
 Участковый  задумался,  опустив  голову.  Он  не  видел,  как
Качушин  изумленно  похлопал  ресницами,  как  шутливо  скри¬
вил  нижнюю  губу  и  перестал  крутить  транзистор.
 — 	Какой  Саранцев?  —  протяжно  спросил  Качушин.
 — 	Да  есть  тут  один!  —  неохотно  ответил  Анискин.  —  Он
мало  того,  что  недавно  купил  у  продавщицы  Дуськи  «ижевку»
двенадцатого  калибра  да  пьет  рислинг,  а  еще  в  ту  ночь,  когда
Степшина  смерть  пришла,  дома  не  ночевал.  Вот  это  Саранцев
и  есть.  Тот  самый,  что  с  Мурзиным  на  прошлой  неделе  в  клу¬
бе  чуть  не  до  драки  поругался  и  даже  пригрозил  Степше.
«Эх,  говорит,  попался  бы  ты  мне  в  тайге...»
 Когда  участковый  закончил,  сразу  раздались  два  звука:
опустошенно  щелкнул  выключатель  транзистора,  и  Качушин
пораженно  присвистнул.  Затем  он  быстро  вскочил,  схватил
с  дивана  свой  крохотный  чемоданчик  и  открыл  его.  Порыв¬
шись,  Качушин  вынул  какую-то  бумагу,  заглянул  в  нее  и  еще
183

раз  свистнул.  Потом  Качушин  мгновенно  успокоился,  закрыл
чемодан  и  сказал  спокойно:
 — 	Почему  вы  об  этом  факте  раньше  не  говорили,  Федор
Иванович?  Разве  вам  неизвестно,  что  угроза...
 — 	Известно,  —  неторопливо  перебил  его  участковый  и
усмехнулся.  —  Это  мне  распрекрасно  известно,  Игорь  Вален¬
тинович,  но  тут  так  получается,  что  я  тебе  об  этом  сразу  ска¬
зать  не  мог...
 — 	Почему?
 Анискин  положил  руку  на  блестящий  верх  транзистора.  Он
пощупал  пальцами  гладкую  маковку  антенны,  провел  по  бе¬
лым  рычажкам  и,  наконец,  похлопал  транзистор  шершавой  ла¬
донью.
 — 	А  вдруг  не  леспромхозовские  дрались  со  Степаном’.  —
приглушенно  сказал  он.  —  А  вдруг  кто  деревенский  на  него
напоролся...
 Участковый  непонятно  улыбнулся,  и  его  лицо  застыло  в  не¬
проницаемости  и  той  самой  загадочности,  которая  не  давала
покоя  Качушину  весь  этот  день.  В  четвертый  раз  на  лице
Анискина  появилось  точно  такое  выражение  замкнутости  и
дремучей  обособленности,  которое  Качушин  видел  на  лицах
Бочинина  и  Колотовкина.
 «Что  здесь  произошло?  —  тревожно  думал  Качушин.  —  Что
защищает  Анискин?  Что  он  скрывает?»  Ему  порой  не  верилось,
что  возможно  такое,  когда  следователь  районного  отдела  мили¬
ции  с  утра  до  вечера  исподволь,  осторожно  и  незаметно  до¬
прашивает  участкового  уполномоченного  и  следит  за  ним  на¬
стороженными  глазами...
 — 	Титаренко  скребется,  —  сказал  Анискин,  прислушива¬
ясь.  —  Он  все  расскажет,  Игорь  Валентинович!  Это  такой  му¬
жик,  что  его  уговаривать  не  надо...
 8
 Помощник  технорука  Михаил  Васильевич  Титаренко  еще
только  входил  в  вагонку,  а  следователь  Качушин  уже  улыбал¬
ся  про  себя  тому,  что  во  внешности  Титаренко  забавно  пере¬
плеталось  деревенское  и  городское.  На  ногах  Титаренко  в  под¬
ражание  техноруку  были  теплые  дорогие  ботинки,  но  над  ними
висели  широкие  брюки  из  полусукна;  плечи  Титаренко  обтяги¬
вала  точно  такая  же  куртка,  как  у  Степанова,  но  галстука,
как  и  рубахи,  не  было,  и  шею  обнимал  хлопчатобумажный
свитер  синего  цвета.  И  если  из  кармана  степановской  куртки
184

торчала  автоматическая  ручка,  то  из  кармана  Титаренко  вы¬
совывался  плоский  плотницкий  карандаш.  И  точно  так  же,  как
и  во  внешности,  старое  и  новое  насмерть  боролось  во  внутрен¬
нем  облике  Титаренко.  Он  привычно  и  ловко  шел  по  мягкой
темной  дорожке,  но  к  стулу,  на  который  кивком  головы  указал
следователь,  помощник  приблизился  робковато.  Садясь,  Тита¬
ренко  шапку  снял,  а  вот  колени  по  причине  низкого  стула
у  него  разъехались,  да  и  шапку  он  не  знал,  куда  положить.  По¬
тому  Титаренко  смущенно  улыбнулся  шапке  и  своим  ногам,
вслед  за  тем  Качушину  и  участковому,  а  уж  после  этого  поло¬
жил  шапку  на  пол.
 —  Ну  вот,  устроился!  —  сказал  Титаренко.  —  Раздеваться
я  уж  не  стану,  так  как  Евгений  Тарасович  сказали,  что  я  долго
у  вас  не  пробуду...
 Приготовившись  слушать,  Титаренко  склонил  голову  на¬
бок,  опять  улыбнулся,  и  от  этой  улыбки  следователь  мгновенно
раскрыл  секрет  титаренковского  бригадирства  —  старатель¬
ность.  Что  бы  ни  делал  помощник  технорука  —  шел,  сидел,  го¬
ворил,  помигивал  светлыми  ресницами  и  дышал,  —  все  это  он
делал  старательно.  Титаренко  выговаривал  каждую  букву  каж¬
дого  слова,  добросовестно  жестикулировал  там,  где  было  поло¬
жено,  сидел  на  стуле  каждой  частичкой  той  части  тела,  кото¬
рой  полагалось  сидеть.  Дышал  он  тоже  старательно,  как  мог.
Глядя  на  следователя  преданными  глазами,  Титаренко  за  две-
три  минуты  рассказал  о  том,  что  на  лесопункте  есть  два  ружья
«ИЖ-12»,  что  в  ночь  смерти  Степана  Мурзина  он,  помощник  тех¬
норука,  работал  во  вторую  смену  и  по  этой  причине  точно  зна¬
ет,  кто  ночевал  в  вагонках,  а  кто  нет.  Не  прерываясь  и  не  до¬
жидаясь  вопросов  Качушина,  помощник  технорука  сообщил,
что  бывших  заключенных  на  пункте  шестеро,  но,  конечно,  нуж¬
но  разобраться,  что  и  как.  Сделав  крошечную  паузу,  Титарен¬
ко  старательно  мигнул  рыжими  ресницами,  поджал  губы  и
осторожно  сказал:
 — 	Технорук  Евгений  Тарасович  учат  нас  с  каждым  челове¬
ком  разбираться  в  отдельности.  Исходя  из  этого,  товарищ
следователь,  идя  на  встречу  с  вами,  я  продумал  ряд  вопро¬
сов...
 Титаренко  сделал  еще  одну  паузу:  мысляще  собрал  на  лбу
морщины,  поглядев  направо  и  налево,  опасливо  приложил  ла¬
донь  к  губам.
 — 	Саранцев  не  ночевал  дома!  —  шепотом  сказал  Титарен¬
ко.  —  Но  этим  вопрос  не  исчерпывается.  Технорук  Евгений  Та¬
расович  требуют,  чтобы  рабочие  сообщали,  когда  ночью  ухо¬
185

дят  в  деревню,  а  Саранцев  сообщения  не  сделал.  Благодаря
этому  мне  пришлось  с  ним  отдельно  разобраться...
 Помощник  технорука  приставил  к  губам  вторую  ладонь,
испуганно  оглянулся  и  еле  слышно  сказал:
 — 	Саранцев  отсутствовал  вместе  с  ружьем!
 Вагонка  плыла  бог  знает  куда...  Постукивали  на  несуще¬
ствующих  стыках  несуществующие  колеса,  мимо  окон  проно¬
сился  густой  снежный  воздух,  ветер  раскачивал  стены  и  тре¬
петал  под  полом;  мелькали  огни  светофоров  и  блокпостов  —
это  тракторы  зажгли  фары,  —  гремел  мощный  двигатель  теп¬
ловоза,  погуживала  сирена  —  это  кран  предупреждал  о  повороте
стрелы.  Да,  вагонка  двигалась,  и  приходило  такое  ощущение,
что  вот  широко  откроется  дверь,  войдет  с  покачивающимся
фонарем  проводник  и  скажет:  «На  следующей  станции  не
останавливаемся!»
 — 	Разбираясь  с  Саранцевым  в  отдельности,  —  шепотом  про¬
должал  Титаренко,  —  я  также  установил,  что  он  находился
в  состоянии  среднего  опьянения...  Хотя  технорук  Евгений  Та¬
расович  не  обращают  внимания  на  выпивку  рабочих  в  свобод¬
ное  время,  я  установил,  что  Саранцев  вечером  распивал  в  ва¬
гонке  рислинг...
 Журчал  старательный  бас  словоохотливого  Титаренко,  мель¬
кали  в  окнах  огни  тракторов,  покачивался  и  вздрагивал  пол;
мягко  горели  под  потолком  матовые  плафоны,  и  участковый
чувствовал,  как  его  уносит  в  дальность  и  круговерть.  Одним
ухом  Анискин  слушал  рассказ  добровольного  сыщика  Титарен¬
ко,  а  вторым  слышал  слова  технорука:  «Не  погубите  дочь!»
Старательный  таинственный  Титаренко  шептал  о  том,  что  Са¬
ранцев  распивал  в  вагонке  рислинг,  а  участковый  слышал:
«Где  вам  понять,  толстокожему,  какой  человек  Зина!»  Сжимая
губы  обеими  ладонями,  помощник  технорука  уважительно
шептал  о  том,  что  Евгений  Тарасович  сердятся,  когда  он,  Та-
таренко,  пристает  к  рабочим  с  расспросами  по  личным  делам,
а  участковый  видел  грустное  лицо  дочери,  ловил  ее  низкий
голос:  «Спасибо,  папа,  нет,  мне  хорошо,  папа,  ты  зря  беспо¬
коишься,  папа!»  Родной,  до  слез  близкий,  похожий  на  тебя  са¬
мого  человек!
 Тоскующий,  ощущая  холод  и  пустоту  под  сердцем,  Анис¬
кин  хотел,  но  не  мог  заставить  себя  слушать  Титаренко.  Он
только  видел  его  бледный,  унылый  нос,  старательные  глаза  да
раздражался  оттого,  что  помощник  технорука  все  чаще  и  чаще
подносил  ладони  к  губам,  все  чаще  и  чаще  в  его  зрачках  от¬
ражалось  перевернутое  лицо  Качушина  —  это  он  преданно
наклонялся  к  следователю.  И  все  журчал  его  вкрадчивый  бас,
186

и  все  покачивался  на  голове  смешной  хохолок  рыжих  волос,
и  все  слышалось:  «Евгений  Тарасович  не  велели,  Евгений  Та¬
расович  позволили,  Евгений  Тарасович  не  любят...»  Анискин
чуточку  вздрогнул,  когда  вокруг  него  произошло  какое-то  дви¬
жение,  свет  полыхнул  и  померк.  Участковый  непонимающе
прищурился,  а  потом  сообразил,  что  Титаренко  уже  кон¬
чил  рассказывать  и  поднимается,  а  Качушин  вежливо  гово¬
рит:
 —  До  свидания,  до  свидания,  товарищ  Титаренко!
 Осторожно  подняв  шапку  с  пола,  помощник  технорука  по¬
пятился,  улыбаясь  честно,  преданно  и  старательно,  несколько
раз  прошептал:  «До  свиданья,  товарищ  следователь»,  —  затем
надел  шапку  и  —  спиной  —  вышел  из  вагонки.  Дверь  отво¬
рилась  на  секунду,  но  помещение  наполнилось  свистом  и  гро¬
хотом,  проник  резкий  свет  прожектора,  прокатилась  по  полу
синяя  волна  холода.  Ураган,  настоящий  ураган  бушевал  над
затаившимся  в  ночи  Васюганьем.
 —  Почему  поссорились  Мурзин  и  Саранцев?  —  закрывая
яркий  блокнот,  спросил  Качушин.  —  Вам  это  известно,  Федор
Иванович?
 —  Очень  даже  известно,  —  задумчиво  ответил  Анискин.  —
Еще  перед  праздниками  они  схватились  у  попа  Стриганова...—
Участковый  подумал,  сам  себе  согласно  кивнул  головой  и  про¬
должил:  —  Ав  клубе  они  уже  доругивались...
 Анискин  по-прежнему  сидел  скорчившись,  опустив  голову,
широко  и  неловко  расставив  толстые  ноги.  Ему  был  неудобен
низкий  стул,  из  тех,  что  стали  делать  в  последние  годы  и  на
которых  надо  было  сидеть  боком,  вытянув  ноги.  Участковый
так  сидеть  не  умел,  и  его  колени  неловко  торчали,  как  несколь¬
ко  минут  назад  они  торчали  у  бригадира  Титаренко.  И  вооб¬
ще  со  своей  слоновьей  полнотой,  с  большими  руками  и  ногами,
с  крупной  головой  и  по-домашнему  распущенной  рубахой
Анискин  казался  лишним  в  вагонке.  Он  не  входил,  не  вписы¬
вался  в  крохотную  уютность  помещения,  не  вмещался  в  яркий
блеск  лака,  в  матовый  свет  плафонов;  участковому  тесно  было
в  вагонке,  и  потому  все  его  движения  казались  оборванными,
неоконченными.  И  казалось,  точно  такими  же  были  растре¬
панные,  обрывочные  мысли  участкового.
 —  Так  что  в  клубе  они  уже  доругивались,  —  повторил  он,
глухо  кашляя.  —  Саранцев  опять  же  был  выпивши...
 Участковый,  снова  не  доведя  мысль  до  конца,  замолчал.
Ожидая  продолжения,  Качушин  напряженно  смотрел  на  него,
покачивая  ногой  и  вспоминая,  как  начальник  райотдела  ми¬
лиции  говорил:  «Анискину  доверяйте:  он  бог  в  нашем  деле!»
187

И  вот  теперь  следователь  настороженно  следил  за  участковым,
посмеиваясь  про  себя,  думал:  «Он  действительно  похож  на  ки¬
тайского  загадочного  бога!»
 — 	Так  что  в  клубе  они  поссорились  во  второй  раз,  —  ска¬
зал  Анискин,  упрямо  застрявший  на  одной  и  той  же  мысли.  —
А  вот  чего  они  ссорились,  Игорь  Валентинович,  это  сразу  не
расскажешь.  Ты  это  потом  поймешь,  когда  с  попом  Стрига-
новым  встретишься...
 — 	Второй  раз  слышу  о  попе!  —  невесело  хмыкнув,  ото¬
звался  Качушин.  —  Поистине  загадочный  поп!
 Анискин  сразу  не  ответил  —  он  разогнулся,  застегнул  на  ру¬
бахе  две  верхние  пуговицы,  строго  нахмурив  брови,  испод¬
лобья  посмотрел  на  Качушина.
 — 	Нет!  —  резко  сказал  он.  —  Это  не  загадочный  поп!  Ты
на  эти  мои  слова,  Игорь  Валентинович,  пока  равнение  не  дер¬
жи,  веди  себе  следствие  спокойно,  но,  когда  ты  на  меня  подо¬
зрительными  глазами  смотришь  и  понять  не  можешь,  что  та¬
кое  во  мне  происходит,  так  ты  знай:  я  с  попом  Стригановым
про  себя  разговариваю...
 Участковый  окончательно  распрямился,  задрал  обе  брови
на  выпуклый  лоб  и  одно  за  одним  проделал  все  то,  что  отли¬
чало  его  от  других  людей:  Анискин  прицыкнул  зубом,  по-рачьи
выкатил  глаза  и  положил  тяжелые  руки  на  выпуклое  пузо.
От  этого  он  стал  окончательно  походить  на  загадочного  восточ¬
ного  бога.
 — 	Поп  Стриганов  сейчас  тоже  неспокойный!  —  властно
сказал  участковый.  —  Он  сейчас  обо  мне  думает.
 9
 Разнорабочий  Саранцев  в  вагонку  вошел  быстро  и  весело.
Попав  в  матовый  свет  плафонов,  в  тепло  и  блеск  дерева,  он
в  дверях  ни  на  секунду  не  замешкался,  на  ходу  снимая  шапку
и  брезентовые  рукавицы,  пошел  прямо  к  тому  стулу,  который
для  него  поставил  следователь.  Шапку  и  рукавицы  Саранцев
положил  на  стол,  боком  сел  на  низкий  стул  и  сам  расположил
лицо  так,  чтобы  на  него  падал  луч  настольной  лампы.  Устро¬
ившись  таким  образом,  Саранцев  согнал  с  губ  улыбку,  покой¬
но  вытянул  руки  на  коленях  и  насмешливо  сказал:
 — 	Долго  же  я  ждал!  Думал,  что  вызовете  вчера...
 Настольная  лампа  освещала  сильное,  значительное  лицо:
крутой  и  широкий  подбородок,  впалые  линии  щек,  тупо  обре¬
занный  нос  и  большие,  чувственные,  африканские  губы  с  ярко¬
188

красной  кожей,  словно  они  были  напомажены.  Кроме  этого,
у  Саранцева  был  узкий  интеллигентный  лоб,  умнейшие  глаза,
а  в  раскрытом  вороте  синего  рабочего  комбинезона,  на  крепкой
шее  с  молодой  кожей  лежала  массивная,  видимо,  золотая  це¬
почка,  которая  кончалась  неизвестно  чем  —  может  быть,  кре¬
стом,  а  может  быть,  медальоном  с  фотографией  женщины.
И  еще  одно  необычное  для  лесозаготовителя  имел  Саранцев  —
очки  в  красивой  современной  оправе.
 — 	Я  готов  отвечать!  —  сказал  он.  —  Дождался!
 И  тут  произошло  странное  —  следователь  сделался  точно
таким,  как  Саранцев.  На  Качушине  не  было  синего  комбине¬
зона  и  громоздких  валенок,  не  прилегали  к  черепу  спутанные,
мокрые  от  пота  волосы,  но  участковый  увидел,  как  следователь
стал  Саранцевым.  Качушин  насмешливо  улыбнулся,  задрал  на
лоб  бровь,  склонил  голову  так  же  набок,  как  и  лесозаготови¬
тель.  Потом  он  сделался  таким  же  быстрым  и  энергичным.
 —  Итак?  —  громко  сказал  Качушин.  —  Вы  и  есть  Юрий
Михайлович  Саранцев!  Вы  двадцать  пятого  года  рождения,
образование  —  незаконченное  высшее,  женаты,  социальное  по¬
ложение  —  теперь  рабочий.  Вы  пять  лет  работали  на  инстру¬
ментальном  заводе  в  Томске,  год  —  на  электромеханическом.
К  суду  и  следствию  привлекались.  Я  хорошо  все  запомнил,
Юрий  Михайлович?
 —  Да!  —  ответил  Саранцев.  —  Прекрасно!
 — 	Последнее!  —  смеясь,  сказал  Качушин.  —  Явно  нарушаю
социалистическую  законность,  так  как  никаких  оснований  для
беседы  с  вами  не  имею,  Юрий  Михайлович!  Прошу  нижайше
простить  меня!  Вас  устраивает  по  форме  извинение?
 — 	Вполне!  —  ответил  Саранцев.  —  Можете  и  протокол  пи¬
сать.
 — 	Без  протокола,  без  протокола,  Юрий  Михайлович!  —
шутливо  грозя  пальцем,  захохотал  Качушин.  —  Хитрец!  Я  со¬
ставлю  протокол,  а  вы  потом  —  хап!  Ой,  хитрец!  Я  ведь  знаю,
что  вы  сейчас  думаете.  —  Качушин  гибко  поднялся,  прошелся
стремительно  на  длинных  ногах  по  бесшумному  ковру  и  по¬
тер  руку  об  руку.  —  Вы  сейчас  думаете  о  том,  что  нарушен
принцип  презумпции  невиновности.  На  эту  мысль  вас  на¬
вел  тот  факт,  что  я  еще  в  районе  познакомился  с  вашим
досье?
 —  Совершенно  правильно!  —  согласился  Саранцев.  —  Я  еще
за  дверью  собирался  накричать  на  вас.  Теперь  я  кричать  не
буду!  —  Он  немного  повысил  голос.  —  Я  ведь  все-таки  купил
это  проклятое  ружье,  и  я  все-таки  не  ночевал  в  вагонке  в  ту
ночь...
 189

Участковый  Анискин  удивленно  хмыкал  и  вертел  головой,
когда  слова  и  фразы  словно  перепархивали  с  губ  Саранцева
на  губы  Качушина.  Анискин  и  разглядеть-то  хорошо  не  успел
лесозаготовителя  за  то  время,  как  он  сел  под  свет  настольной
лампы,  а  уж  следователь  и  Саранцев  ушли  так  далеко  вперед,
что  только  огрызочки  мыслей  оставались  на  долю  Анискина.
Продолжая  удивляться  и  хмыкать,  участковый  еще  несколько
раз  быстро  перевел  глаза  с  лесозаготовителя  на  следователя,
а  остановился  тогда,  когда  произошло  еще  более  удивитель¬
ное:  Саранцев  по-настоящему  весело  и  облегченно  засме¬
ялся.
 — 	Ну,  брат!  —  сказал  он.  —  Ни  одного  козыря  в  руках!
 Только  теперь  можно  было  понять,  что  все  прежнее  в  Са¬
ранцеве  было  игрой:  и  улыбался  он  через  силу,  и  шел  бодро
потому,  что  ему  надо  было  так  идти,  и  садился  на  стул  не¬
брежными  движениями  потому,  что  все  остальные  движения
не  годились.  Сейчас  же  Саранцев  улыбался  хорошей,  всамде¬
лишной  улыбкой,  и  у  него  было  славное,  чуточку  усталое,  но
доброе  лицо.  Потом  он  так  огляделся,  что  Анискин  понял:
Саранцеву  хорошо  и  привычно  сидеть  в  теплой  уютной  вагон¬
ке,  пощуриваться  от  яркого  света  и  держать  вытянутыми
длинные  ноги.
 — 	Так  начинайте!  —  попросил  его  Качушин.  —  Эдак  не
торопясь,  по  порядочку...
 Саранцев  только  чуточку  стал  серьезнее,  только  немного
пригасил  славную  улыбку,  когда  заговорил  хрипловатым  и
приятным  голосом.  Слегка  помогая  себе  рукой,  необременитель¬
но  для  слушателей  подбирая  слова,  он  рассказал  о  том,  что
с  семи  часов  вечера  до  половины  третьего  ночи  он  был  в  гостях
у  попа-расстриги.  Этот  факт,  сказал  Саранцев,  могут  подтвер¬
дить  жители  деревни  Привалов  и  Филиппов,  тоже  гостевавшие
у  попа  и  ушедшие  домой  позже  Саранцева.  Затем,  немного
подумав,  лесозаготовитель  затрудненно  сказал:
 — 	Я  вернулся  в  вагонку  примерно  в  два  пятнадцать,  но
этого  никто  засвидетельствовать  не  может:  все  спали.  На  лесо¬
секе  кончила  работу  вторая  смена,  но  мне  кажется...  —  Саран¬
цев  неловко  развел  руками...  —  мне  кажется,  что  и  сам  Ти¬
таренко  не  заметил  моего  возвращения.  Он  считает,  что  я  вер¬
нулся  только  утром.
 Саранцев  сдержанно  вздохнул  и  замолк.  Он  тоже  прислу¬
шался  к  тому,  как  метель  бушует  за  вагонкой,  почувствовал
дрожь  пола  и,  наверное,  тоже  ощутил  иллюзию  движения,  так
как  лицо  лесозаготовителя  сделалось  задумчивым,  точно  он
смотрел  в  окно  движущегося  вагона.
 190

— 	Вернувшись,  я  не  смог  уснуть!  —  тихо  сказал  Саран¬
цев.  —  Меня  возбуждают  разговоры  с  попом.  Видимо,  в  чет¬
вертом  часу  я  встал,  оделся  и  вышел  из  вагонки.  До  самого
завтрака,  то  есть  до  семи  часов,  я  бродил  по  тайге.  Мне  есть
о  чем  подумать,  оставшись  наедине  с  самим  собой.
 Он  неожиданно  замолчал.  Теплый  воздух  от  батареи  элек¬
трического  отопления  поднимался#с  полу,  ощутимо  струился
по  коже  лица,  и  было  видно,  как  он  осторожно  пошевели¬
вает  подсыхающие  тонкие  волосы  Саранцева.
 — 	О  ружье...  —  приглушенно  продолжал  он.  —  Оно  было
со  мной.  Вероятно,  потому,  что  ночь,  тайга,  луна...  И  этот  поп
Стриганов!
 Саранцев  задумался,  склонив  голову.  Уши  у  него  были
круглые  и  розовые,  оттопыренные,  как  у  подростка.  Человек
с  такими  ушами,  думал  Качушин,  к  сорока  годам  толстеет,
заводит  пятерых  детей,  после  ужина  с  газетой  в  руках  са¬
дится  в  кресло  и  дремлет,  роняя  газету.  И  вот  поди  ж  ты...
Качушин  прошелся  по  вагонке,  остановился.
 — 	Серия  вопросов!  —  улыбнувшись,  сказал  следователь.  —
Постарайтесь  отвечать  быстро...
 Он  сел  так,  чтобы  видеть  лицо  Саранцева  освещенным;  за¬
гнув  бровь,  вдруг  стал  смотреть  на  лесозаготовителя  странны¬
ми  глазами  —  в  них,  как  у  козы,  вертикально  стояли  зрачки.
Выражение  лица  у  Качушина  сделалось  энергичным,  быст¬
рым.
 — 	Гильзы  выбрасываете?  —  стремительно  спросил  он.
 — 	Да!
 — 	Носите  патроны  в  патронташе?
 — 	Да!
 Качушин  торопливо  передохнул,  и  после  этого  вопросы  по¬
сыпались  с  молниеносной  быстротой:
 — 	Когда  стреляли  в  последний  раз?
 — 	Три  дня  назад,  утром.
 — 	Ружье  чищено?
 — 	Да.
 — 	Рислинг  покупали?
 — 	Да.
 — 	Когда  выпили  последнюю  бутылку?  И  где?
 — 	У  попа  Стриганова.  В  тот  вечер...
 — 	Как  были  одеты  в  ночь  происшествия?
 — 	Пальто,  сапоги,  вот  эта  шапка...
 — 	Обстановка  на  три  часа  ночи?  Погода,  освещение,  звуки...
 — 	Тихо,  луна,  лаяли  собаки,  собирался  идти  снег...
 191

— 	Кого  встретили  на  улице  деревни?
 — 	Никого.
 — 	За  что  угрожали  охотинспектору  Мурзину?  И  когда?
 И  сразу  оборвался  стремительный  поток  слов,  точно  бы
взорвавшись,  разлетелась  на  куски  та  прочная  связь,  которая
была  меж  Юрием  Саранцевым  и  Качушиным.  Лесозаготови¬
тель  слегка  побледнел,  подавшись  назад,  замер  в  неловкой
позе,  а  Качушин  глядел  на  него  внезапно  вспыхнувшими,  бле¬
стящими,  как  драгоценные  камни,  глазами.  Зрачки,  расши¬
рившись,  перестали  быть  вертикальными.  Минуту,  наверное,
длилась  тугая,  смятая  и  беспокойная  пауза,  потом  послышал¬
ся  зябкий  голос  Саранцева.
 — 	Всю  мою  жизнь  я  буду  бледнеть  при  виде  милиционе¬
ра!  —  сказал  он.  —  Живи  я  даже  в  Москве,  убийство  на  дру¬
гом  конце  города  пройдется  по  мне,  как  нож  по  маслу...  И  не¬
куда  уйти,  некуда  скрыться...
 Летел,  покачиваясь,  в  пространство  ярко  освещенный  ва¬
гон;  стучали  несуществующие  колеса  на  несуществующих
стыках.  Плохо,  очень  плохо  было  теперь  в  теплой  и  уютной
вагонке  Юрию  Михайловичу  Саранцеву!  И  уже  лежала  меж
ним  и  следователем  резкая,  холодная  грань  отчужденности,
словно  меж  теми  двумя  пассажирами,  один  из  которых  весело
глядит  на  обещающе  сужающиеся  рельсы,  а  второй  —  на
красный  фонарь  последнего  вагона,  бросающий  отблеск  на
недремлющую  фигуру  кондуктора.
 — 	Продолжайте!  —  попросил  Качушин.  —  Я  слушаю!
 — 	Мне  трудно!  —  по-прежнему  зябко  ответил  Саранцев.  —
Надо  вернуться  к  моему  досье,  чтобы  понять,  почему  я  хожу
к  попу  Стриганову...
 — 	Так  и  вернитесь!
 Саранцев  менял  позу.  Он  подтянул  ноги  и  поставил  их  ров¬
но,  колено  к  колену;  голову  выпрямил,  а  губы  поджал,  слов¬
но  старался  убрать  все  лишнее,  мешающее,  торчащее.  Через
несколько  секунд  он  перед  Качушиным  сидел  так,  как  пола¬
гается  сидеть  подследственному:  прямо,  настороженно  и  непо¬
движно.
 — 	Меня  арестовали  за  покушение  на  жизнь  одного  под¬
леца.  Это  было  на  третьем  курсе  университета,  —  ясно  сказал
Саранцев.  —  Мне  шел  двадцать  первый  год,  но  я  считался
знатоком  религии.  Профессор  Гриневич  предполагал,  что  я  зай¬
мусь  Египтом  и  Иерусалимом...  Ими  я,  как  сами  понимаете,  не
занялся,  но  после  тюрьмы  меня  повлекло  к  иррациональному.
Понимаете?
 — 	Да!
 192

— 	Стриганов  —  любопытный  человек.  Его  теория  стара,  как
луна,  но  в  полуневежественных  устах  попа  она  выглядит  со¬
блазнительной.  Немного  мальтузианства,  добавка  раннего  хри¬
стианства  —  и  вот  вам  поп  Стриганов,  деревенский  философ!
В  крайне  опрощенном  виде  его  доморощенная  философия  вы¬
глядит  так:  природа  —  бог,  и  нет  бога  выше,  чем  природа.
Но  Стриганов  —  просто  сильная  личность,  и  его  интересно
слушать...
 Участковому  Анискину  казалось  странным,  что  на  Саран¬
цеве  синий  хлопчатобумажный  комбинезон,  разношенные  ва¬
ленки,  дешевая  рубаха,  что  на  лице  ломтями  лежит  снежный
ожог.  Наверное,  поэтому  иностранные  слова  в  устах  Саран¬
цева  звучали  непривычно,  а  через  снежные  ожоги  с  трудом
пробивалось  то  выражение,  с  которым  человек  мог  говорить
такие  слова.  Вот  и  казалось,  что  Саранцев  повторяет  чужое,
что  на  каждом  иностранном  слове  он  спотыкается.  «Эх,  жизнь,
жизнь!  —  думал  участковый.  —  Вот  она  что  выделывает,
жизнь-то!»
 —  Как  же  вы  мне  прикажете  понимать  сей  сон?  —  внезап¬
но  живо  спросил  Качушин.  —  Вы  угрожали  Мурзину,  поддав¬
шись  влиянию  попа,  или  сами  считаете  противоестественной
охрану  природы?
 — 	Много  проще!  —  печально  ответил  Саранцев.  —  Когда
я  купил  ружье,  охотинспектор  Мурзин  пожаловал  ко  мне:  «Ты
почему  не  поставил  ружье  на  учет?»  Понимаете,  когда  являет¬
ся  официальное  лицо  с  начальственной  складкой  у  губ  и  раз¬
говаривает  на  «ты»...
 Саранцев  замолк,  удивившись  вдруг  наступившей  тишине
и  тому,  что  плафоны  и  настольная  лампа  ярко  вспыхнули.
Оборвался  рев  и  гул  машин;  вагонка  как  бы  с  размаху  оста¬
новилась  среди  ветра,  скрипа  деревьев,  ухающих  смерчей  —
на  глухом  полустанке  остановился  вагон.
 — 	Пересмена!  —  сказал  Саранцев,  загораживая  лицо  ла¬
донью  от  яркого  света  настольной  лампы.  Потом  он  медленно
продолжил:  —  В  клубе  я  был  пьян.  После  тюрьмы  меня  тянет
не  только  к  иррациональному.  Напившись,  делаюсь  сентимен¬
тальным  и  напыщенным,  как  уголовник.
 Вагонка  стояла  на  месте.  Лежал  на  окнах  остановившийся
желто-вафельный  свет  прожектора,  пробегали  человеческие
тени  —  плечи,  голова.  Это  шли  мимо  вагонки  рабочие.
 — 	Ну!  —  сказал  Саранцев.  —  Доставайте  заранее  напеча¬
танный  типографским  способом  текст...
 — 	Не  буду!  —  подумав,  ответил  Качушин.  —  Не  нужна  мне
ваша  подписка  о  невыезде!
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 193

Их  глаза  встретились:  следователь  глядел  на  Саранцева  ве¬
село  и  просто,  а  лесозаготовитель  болезненно  поморщился  и
стиснул  зубы.  Черты  его  лица  заострились,  и  участковый  по¬
чувствовал,  как  Саранцев  весь  напрягся  под  синим  комбине¬
зоном.  Прошла  еще  секунда,  а  подследственный  изменился  до
неузнаваемости  —  он  весь  перекосился  от  ненависти  и  отвра¬
щения.
 — 	Ваше  великодушие  не  стоит  ломаного  гроша!  —  вздрог¬
нувшим  голосом  сказал  Саранцев.  —  На  дворе  такая  метель,
что  живое  существо  из  деревни  выбраться  не  может.  Вы  сами
беспокоитесь,  что  из  района  не  пробьется  трактор  и  вы  не
получите  данных  экспертизы.
 Ненависть  Преступления  к  Закону,  подследственного  к  Сле¬
дователю;  ненависть  человека,  лицо  которого  освещено  резким
светом,  к  человеку,  сидящему  сейчас  в  тени,  острыми  зубчика¬
ми  прозвучала  в  голосе  Саранцева,  сорвалась  с  губ  нервным
храпом  и  мгновенно  отразилась  на  лице  Качушина.  Следова¬
тель  медленно  поднес  к  губам  сигарету,  крепко  затянулся
сладким  дымом  и  холодно  спросил:
 — 	Кто  вам  сказал,  что  я  жду  данные  экспертизы?
 — 	Несчастье!  —  зло  ответил  Саранцев.  —  С  той  самой  ми¬
нуты,  как  стало  известно  о  смерти  Мурзина,  я  ищу  алиби.
Его  нет,  и  я  со  страхом  думаю  о  бутылке  из-под  рислинга,
на  которой  могут  оказаться  отпечатки  моих  пальцев...
 Ожидая  удивленного  вопроса,  Саранцев  сделал  нервное,
резкое  движение,  но  Качушин  спокойно  выпустил  дым  из  сло¬
женных  сердечком  губ,  подумав,  небрежно  сказал:
 — 	Да,  это  возможный  вариант!  —  Он  покосился  на  участ¬
кового.  —  При  опросе  продавщицы  сельпо  Прониной  мы  уста¬
новили,  что  вы  купили  три  бутылки  рислинга.  Никто  из  жите¬
лей  деревни  рислинг  не  покупал.  Естественно,  что  на  каждой
из  бутылок  есть  отпечатки  ваших  пальцев...  Моя  задача  —
понять,  как  одна  из  бутылок  оказалась  на  месте  преступле¬
ния.
 Качушин  встал,  походил  по  кабинету,  опять  присел  на  кон¬
чик  стола.  Он  был  сосредоточенный,  деловой,  спокойный;  сле¬
дователь  размышлял,  сопоставлял,  исследовал,  и  ему  уже  было
не  до  того,  чтобы  разыгрывать  простоту  или  производить  впе¬
чатление  своим  загадочным  молчанием.  Он  работал,  и  от  этого
был  прост,  понятен.
 — 	Существует  два  варианта,  —  продолжал  Качушин.  —  Или
вы  на  самом  деле  убили  Мурзина,  или  случайно  оказались  на
месте  преступления.  Пока  факты  против  вас,  хотя  у  меня
еще  нет  данных  экспертизы...  —  Следователь  повернул  лицо
194

к  Анискину.  —  Есть  факты  и  обратного  порядка.  Федор  Ива¬
нович  нашел  на  месте  преступления  колечко  от  ножа,  принад¬
лежащего  кому-то  из  охотников.  —  Он  вдруг  улыбнулся.  —
Одним  словом,  бутылка  рислинга  против  колечка  от  ножа...
Я  не  думаю,  что  вы  могли  оставить  на  месте  преступления  и
бутылку  и  колечко,  хотя  и  это  возможно...  Двадцатый  век  на
дворе,  Юрий  Михайлович!
 Следователь  опять  встал,  походил  по  комнате,  потом  спо¬
койно  закончил:
 — 	До  свидания!..  До  свидания!  —  повторил  он,  так  как  ле¬
созаготовитель  не  двигался.  —  До  завтра,  товарищ  Саранцев!
 Качушин  сделал  ударение  на  слове  «товарищ»,  голос  у  него
был  вежливый  и  дружеский,  и  Саранцев  пошел  к  дверям.  Сле¬
дователь  и  участковый  смотрели  ему  в  спину,  но  лесозаго¬
товитель  не  сутулился,  не  поводил  плечами,  не  замедлял  ша¬
ги.  Саранцев  шел  так  спокойно  и  так  независимо  держал  спи¬
ну,  как  мог  уходить  от  следователя  только  тот  человек,  кото¬
рый  это  делал  не  в  первый  раз.  Дверь  за  ним  закрылась,  на
секунду  стало  тихо,  потом  стены  вагонки  качнулись,  переко¬
сились,  словно  ее  переворачивали;  бешеный  воздух  давил  на
вагонку  со  злобой  и  отчаянностью,  стекла  жалобно  ныли,  опять
качался  на  стекле  луч  ожившего  прожектора,  и  вагонка  опять
двигалась.  Вот  какой  короткой  была  пересмена  на  лесопункте
технорука  Степанова!
 — 	На  кого  покушался  Саранцев?  —  спросил  Анискин.
 — 	В  деле  тысяча  страниц,  —  задумчиво  ответил  Качушин.—
На  своего  сокурсника.  Все  это  было  давно,  в  сорок  девятом
году.
 На  лесопункте  технорука  Степанова  гремели  тракторы,  сви¬
стели  пилы,  метался  по  низким  тучам  меловой  свет  сильного
прожектора.  Третья  смена  начинала  работу  на  разоренном  пя¬
тачке  земли,  и  сам  технорук  Степанов,  начавший  трудовой
день  в  шесть  утра,  забежал  на  секундочку  в  вагонку  —  поку¬
рить  и  обогреться.  Веселой,  быстрой  фигурой  он  вырос  в  ко¬
ридоре,  притопывая  ледяными  ботинками,  проговорил  насмеш¬
ливо:
 — 	Милые  мои  детективы,  я  вам  не  отдам  Саранцева!  Он,
во-первых,  никого  не  убивал,  а  во-вторых,  не  лишайте  меня
интеллектуального  общения.  Вы  знаете,  милый  мой  Мегре,
в  тюрьме  и  после  нее  этот  человек  прочел  бездну  книг.  Он
ходячая  энциклопедия,  хотя  наотрез  отказывается  заменить
Титаренко.
 Степанов  бросился  на  диван,  хохоча,  положил  ноги  в  гряз¬
13*
 195

ных  ботинках  на  пупырчатый  яркий  материал  и  вдруг  обра¬
тился  к  Анискину.
 — 	А  что  вы  думаете  о  Саранцеве?  —  вызывающе  спросил
он.  —  Какие  мысли  навеял  этот  образ?
 — 	А  ничего  не  думаю!  —  после  небольшой  паузы  ответил
участковый  и  непонятно  улыбнулся.  —  Чего  я  могу  про  него
думать,  когда  он  говорит:  «Мальтузианство»!
 Иностранное  слово  участковый  произнес  медленно,  осторож¬
но,  почти  по  слогам,  но  правильно.  Потом  он  насмешливо  за¬
драл  левую  бровь,  прищурился  и  сказал:
 — 	Вот  поп  Стриганов  тоже  чудных  слов  не  знает,  а  Саран-
цев-то  от  него  не  вылезал.  Как  вечер,  так  сидит  у  Стрига-
нова  и  ему  в  рот  смотрит...  Так  что  не  в  словах  дело,  товарищ
Степанов!  Дело  в  том,  дорогой  товарищ,  что  пустая-то  гильза  —
от  саранцевского  ружья.  Она  бумажная,  а  у  нас  такими  никто
не  стреляет.  —  Он  сдержанно  улыбнулся.  —  Это  только  город¬
ские  охотники  патроны-то  покупают!
 10
 Чтобы  идти  против  ветра,  на  его  тугие  струи  нужно  было
падать.  В  свете  уходящих  назад  прожекторов  вальсировали
снежные  смерчи,  взвихриваясь,  горели  костры;  вихри  в  валь¬
се  плыли  медленно,  один  за  одним,  как  на  малолюдном  балу.
Снежный  ветер  колол  и  сдирал  кожу,  ботинки  следователя  вы¬
ше  щиколотки  проваливались  в  сугробы,  с  которых  буран  со¬
рвал  поверхностную  утреннюю  пышность.  Было  темно,  хотя
за  тучами  жила  полная  молодая  луна.  Дышать  было  нечем.
Когда  Качушин  открывал  рот,  ветер  заталкивал  в  него  твер¬
дый  кляп,  и  дыхание  останавливалось,  воздуха  не  хватало,  хо¬
тя  бушующий  и  завывающий  мир  был  наполнен  только  и
только  воздухом.  Огни  деревни  светили  желто,  приглушенно,
как  угли  потухающего  костра.
 Следователь  и  участковый  миновали  пустую,  наполненную
грохотом  деревню,  прошли  по  свистящему  березовому  околку
и  вышли  в  поле;  буран  пахнул  в  лицо  разгульной  свободой.
На  пути  ветра  не  было  препятствий,  так  что  он  обрушился  на
участкового  и  следователя  с  такой  силой,  с  какой  обрушивается
на  потерпевших  кораблекрушение  девятый  вал.
 Время  остановилось,  кончилась  на  земле  жизнь.  Вот,  ей-сй,
следователю  померещилось,  что  время  пятилось  назад,  а  в
мире  не  осталось  ничего,  кроме  ветра,  на  который  надо
было  падать,  и  ног,  которые  проваливались  в  снег  до  ко¬
лен.
 196

Не  было  никогда  и  нигде  тротуаров,  бетона  и  стали,  элек¬
тричества,  солнца,  кинофильмов,  кресел,  гвоздей  и  смешной
вещи,  которая  называлась  часами.  И  не  существовало  чело¬
века,  который  назывался  Качушин,  так  как  не  могло  назы¬
ваться  живым  человеком  существо,  все  мысли  и  чувства  ко¬
торого  были  сосредоточены  на  ветре,  тропинке  и  ботинках.
Качушин  как  бы  растворился  в  темноте  и  безвременье;  шел
так,  как,  наверное,  шагал  по  пустыне,  бесконечной  и  мертвой,
старый,  усталый  верблюд:  может  быть,  придет  к  оазису,  может
быть,  нет,  безразлично  верблюду.  Шли  секунды,  минуты,  и  по¬
степенно  приходило  такое  чувство,  когда  остановка  чудилась
катастрофой.  Качушину  казалось,  что  если  он  перестанет  па¬
дать  на  ветер,  если  ноги  не  провалятся  по  колено  в  снег,  то
в  мире  останется  только  пустота.
 — 	Пришли,  парнишша!
 Белый,  как  привидение,  участковый  прорисовывался  в  тем¬
ноте  постепенно,  громадный  и  шевелящийся  от  снега,  который
кипел  вокруг  него  и  на  нем.  Медленно  подходя  к  Анискину,
Качушин  как  бы  собирался  по  частям:  возвращал  себе  зрение,
выволакивал  из  глубин  желания,  собирал  по  мелочам  мысли.
Когда  оказалось,  что  в  мире  есть  что-то,  кроме  ветра,  тропинки
и  ботинок,  Качушин  обнаружил,  что  стоит  возле  забора,  что
сквозь  щели  его  мягко  светит  окно  небольшого  дома,  остро¬
конечностью  крыши  и  выступающими  торцами  бревен  похо¬
дившего  на  терем.  Это  значило,  что  они  наконец  пришли  на
заимку,  к  дому  охотника  и  рыбака  Флегонта  Вершкова.
 —  Добрались,  добрались!  —  подтвердил  из  темноты  и  голос
участкового.  —  Шутка  сказать:  пять  километров!  Но  Флегонт
дома.  Сильна  метелишша!
 Хозяин  заимки,  рыбак  и  охотник  Флегонт  Вершков,  сидел
на  сапожном  стуле  посередь  комнаты,  от  стенки  к  стенке  пере¬
тянутой  бечевкой,  на  которой  болтались  большие  загнутые
крючки.  На  Вершкове  был  кожаный  фартук,  на  голове  —  зим¬
няя  шапка,  на  ногах  —  громадные  бахилы.  В  комнате  оглу¬
шающе  пахло  дегтем,  рыбьим  жиром,  порохом  и  свежей  ко¬
жей.  Это  были  как  раз  те  запахи,  которыми  пахла  охота  и
рыбная  ловля,  и  от  них  в  носу  щипало,  но  запахи  были  при¬
ятны.  Под  потолком  горела  керосиновая  лампа,  освещая  не¬
ровно  углы  дома,  хозяина  и  трех  собак,  лежащих  за  его
спиной.
 — 	Здорово,  здорово,  Флегонтушка!  —  поздоровался  участко¬
вый,  входя  в  комнату.  —  Ты  внимания  не  держи  на  то,  что
я  не  один.  —  Он  повернулся  к  Качушину.  —  Это  мой  дружок
из  району.  Интересуется  насчет  охоты  и  рыбалки.
 197

Эти  слова  Анискин  проговорил  быстро,  незаметно  подмигнул
следователю  и  даже  слегка  пригородил  его  спиной  от  Верш¬
кова.  Потом  участковый  живо  снял  полушубок  и  шапку,  пове¬
сил  на  деревянный  штырь  у  дверей,  хлопотливо  пройдя  в  ком¬
нату,  сел  на  боковую  лавку.
 — 	Дегтем  у  тебя,  Флегонтушка,  вопят,  как  в  москательной
лавке,  —  улыбаясь,  сказал  он.  —  Конечно,  тебе  без  дегтю,  казс
борову  без  щетины,  но  я  намедни  в  магазине  был:  дегтю  нет!
Не  ты  ли  его  скупил?
 — 	Я!  —  тоже  улыбнувшись,  ответил  Вершков.  —  Я,  Федень¬
ка,  хотя  деготь  нонче  не  товар.  Это  раньше  им  —  и  телегу,
и  чирки,  и  чирий,  и  плохой  бабе  ворота!  А  теперь  деготь  не
товар.
 Участковый  на  глазах  следователя  Качушина  менялся:  на¬
плыло  на  его  лицо  мудрое  философское  выражение,  крестьян¬
ская  хитринка  и  сдержанность  застыли  в  глазах,  в  фигуре  по¬
являлась  солидность,  основательность.  Каждой  частицей  боль¬
шого  тела,  каждым  движением,  выражением  лица  походил  те¬
перь  участковый  на  рыбака  и  охотника  Флегонта  Вершкова.
И  сидел  он  на  лавке  так  основательно  и  прочно,  как  умеют
сидеть  только  охотники  и  рыбаки  —  настоящие  мужчины,  хо¬
зяева  жизни,  основа  основ.
 — 	На  рыбалку  ладишься,  Флегонтушка?  —  значительно,
вдумчиво  спросил  участковый.  —  Думаешь,  скоро  метелишша-
то  сбавится?
 — 	А  к  послезавтраму  затихнет,  —  подумав,  ответил  Верш¬
ков.  —  Вон  и  по  Белолобому  видать,  что  гулеванье-то  кон¬
чается.  Ты  глянь,  как  он  облизывается  и  как  коготь  в  откры¬
тости  держит...
 Огромный,  как  теленок,  пес  Белолобый  действительно  лизал
красным  острым  языком  бурую  шерсть  на  груди,  а  лапы  ле¬
жали  на  полу  свободно,  с  выпущенными,  как  у  кошки,  когтя¬
ми.  Рядом  с  ньюфаундлендом  Белолобым  лежали  лайка  и  мо¬
лодая  овчарка.  Все  три  собаки  сохраняли  такую  невозмути¬
мость,  точно  в  комнате  никого,  кроме  хозяина,  не  было,  но
собачьи  глаза  зорко  следили  за  пришедшими,  двигались  поне¬
множку  и  порой  вдруг  светились  колющим  зеленым  отблес¬
ком.  Каждая  собака  лежала  на  своем  половичке.
 — 	Хорошо  возят?  —  внимательно  оглядев  собак,  спрсс::л
Анискин.  —  Овчарка-то  с  лайкой  не  грызутся?
 — 	Чего  им  грызтися?  Собаки  грызутся,  пока  незнакомые,
а  как  признакомятся  да  поробят  вместях,  их  водой  не  разо¬
льешь...
 В  заимке  было  оглушающе  тихо:  так  толсты  были  ее  лист¬
198

венничные  стены,  так  давил  на  них  бревенчатый  нештукату¬
ренный  потолок,  что  ни  один  звук  в  дом  не  проникал.  Тиши¬
на  звенела  и  покачивалась,  тишина  желтела  и  светилась,  и
Качушин  снова  почувствовал,  что  время  замерло.  Анискин,
вдруг  заговоривший  на  чалдонском,  местном  наречии,  крючки
самоловов,  которыми  добывают  самую  древнюю  на  земле  ры¬
бу  —  стерлядь,  медвежьи  и  лосиные  шкуры  на  стенах,  запах
дегтя,  звериная  настороженность  собак,  закопченность  нешту¬
катуренных  стен  и  трепет  фитиля  в  керосиновой  лампе  —  все
делало  мир  призрачным,  словно  он  снился.  И  только  одно  пят¬
но  отдохновения,  легкости  было  в  комнате  —  большой  и  до¬
рогой  радиоприемник,  стоящий  в  углу  комнаты  на  низком  та¬
бурете.
 — 	Флегонт,  а  Флегонт,  —  сказал  Анискин,  —  ты,  конечно,
не  любишь,  когда  к  тебе  приходит  народ,  но  ты  сразу  скажи:
возьмешь  мово  дружка  на  рыбаловку  или  без  внимания  оста¬
вишь?
 Напильник  перестал  вжикать  о  металл  —  это  Вершков  ото¬
рвался  от  крючков  самоловов,  которые  он  точил.  Он  поднял
кудрявую  голову,  большими,  черными,  открытыми  глазами  на
аскетическом  лице  внимательно  и  строго  посмотрел  на  Качу-
шина.  Охотник  как  бы  ухватил  следователя  за  воротник  курт¬
ки,  повернул  его,  висящего  в  воздухе,  перед  керосиновой  лам¬
пой  и,  усмехнувшись,  положил  на  то  место,  с  которого  поднял.
 — 	Не  возьму  твово  дружка  на  рыбаловку!  —  ответил  Верш¬
ков.  —  Его  рыба  не  примет...  Так  что  ты  меня,  Федор,  изви¬
няй,  и  вы,  товарищ,  тоже  извиняйте...
 Три  собаки  одновременно  вздыбили  шерсть  на  загривках;
что-то  почуяли  они,  услышали  сквозь  толстые  стены  заимки  —>
поднялись  шесть  чутких  ушей,  сверкнули  шесть  звериных
глаз.  Затем  собаки  успокоились.
 — 	Мыши  в  подполе!  —  вздохнув,  сказал  Вершков.  —  Это,
как  твои  тараканы,  Федор,  не  помыслишь,  откудова  завелись...
 Качушин  осторожно  пошевелился,  опасаясь  спугнуть  тиши¬
ну  и  спокойствие  собак,  медленным  движением  положил  руки
на  колени,  а  ухо  повернул  туда,  где  стоял  радиоприемник.
Из-под  блестящего  дерева  доносился  голос:  «Большими  трудо¬
выми  успехами  радуют  металлурги  Запорожья...»
 — 	Значит,  не  возьмешь  мово  дружка  на  рыбаловку  и  охо¬
ту?  Не  показался  он  тебе?
 — 	Не  показался.  Извиняйте!
 — 	Тогда  мы  пошли!  —  сказал  участковый,  поднимаясь.  —.
Ты  нас  тоже  извиняй,  что  помешали,  извиняй.
 Когда  Анискин,  стараясь  не  скрипеть  половицами,  лошел
199

к  дверям,  собаки  поднялись  с  половичков;  каждая  сделала  по
шагу  вперед,  но  затем  все  остановились  и  сели,  высунув  язы¬
ки.  Участковый  посмотрел  на  них,  улыбнулся  отчего-то  и
спросил:
 —  Флегонт,  а  позавчера  ночью,  когда  ты  в  тайге  был,  вто¬
рого  выстрела  не  слыхать  было?
 Керосиновая  лампа  висела  в  центре  потолка,  сапожный  стул
стоял  посередине  пола,  и  потому  лицо  охотника  виделось  так
четко,  словно  его  специально  подсветили;  каждая  морщинка,
каждый  мускул  были  ярко  освещены,  но  Качушин  ничего  не
мог  понять  по  умному  и  сильному  лицу  Вершкова:  оно  было
бесстрастно  и  замкнуто,  дремуче  и  первобытно,  как  коричне¬
вое  лицо  индейца  из  куперовского  романа.
 — 	Был  второй  выстрел!  —  наконец  ответил  Вершков.  —  Это
обязательно  правда,  что  был  второй  выстрел.
 Участковый  все-таки  снял  со  штыря  полушубок,  держа  его
в  руках,  повернулся  к  охотнику,  и  собаки  приглушенно  зары¬
чали.  Лениво  шагая,  поблескивая  шерстью  на  двигающихся
мускулах,  они  подошли  к  участковому,  полуокружив  его,  сели
и  опять  вывалили  жаркие  языки.  Натасканные  на  уход  незна¬
комого  человека,  собаки  только  и  ждали  знака  хозяина,  чтобы,
распластавшись  в  стремительном  бесшумном  прыжке,  бросить¬
ся  на  участкового.
 — 	На  место!  —  не  повышая  голоса,  сказал  Вершков.  —
Не  дури,  Белолобый...
 Глаза  собак  потухли,  шерсть  опустилась,  холки  по-кошачьи
прогнулись;  псы  отступили  назад,  легли,  домашние  и  ласковые,
как  кролики.
 — 	Это  чего  же  делается!  —  удивленно  сказал  Анискин.  —
Ты  мне  обязательно  скажи,  Флегонт,  какой  же  это  такой  был
второй-то  выстрел?  И  почто  я  про  него  не  знаю?  И  опять,  как
же  эти-то  штукари,  Бочинин  с  Колотовкиным!
 Торопливо  повесив  полушубок  на  прежнее  место,  Анискин
вернулся  на  лавку,  сел,  положил  руки  на  пузо  и  давай  туда-
сюда  и  сюда-туда  вертеть  заскорузлыми  пальцами.  Потом
он  набычил  голову,  стал  задумчиво  прицыкивать  пустым
зубом.
 — 	Это  ведь  дело  менят!  —  холодно  сказал  участковый.  —
Это  когда  же  выстрел  был?  До  Степанова  или  раньше?
 — 	Раньше!  —  ответил  Вершков.  —  Степанов  выстрел,  как
сам  знаешь,  был  глухой,  как  бы  в  подушку,  а  тот  звонкий.
Кто-то  из  леспромхозовских  стрелял.  —  Вершков  замолк,  раз¬
думывая,  положил  напильник  на  колено.  Потом  он  тихо  про¬
должил:  —  Из  двенадцатого  калибра  стреляли.
 200

— 	Ты  почто  знаешь,  что  леспромхозовский?
 — 	Как  не  знать!  —  ответил  Вершков  и  неожиданно  весело
улыбнулся.  —  Ты  что,  не  разбираешь,  какой  заряд  в  магазин-
ских  патронах?
 От  улыбки  лицо  охотника  помолодело,  теперь  увиделось,
что  ему  только  под  шестьдесят,  морщины  на  лбу  и  у  рта  не¬
глубоки,  губы  свежи.  Охотник  улыбался,  и  на  его  лбу  распра¬
вилась  трагическая  складка,  такая,  какая  бывает  у  хороших
актеров  или  у  одиноких  женщин.
 — 	Так!  —  сказал  Анискин.  —  Эдак!
 Ясноглазый,  большелобый  и  энергичный,  сидел  на  лавке
участковый;  просторными,  резкими  движениями  он  расстегнул
все  пуговицы  на  вороте  теплой  рубахи,  погладил  седые  воло¬
сы  на  груди  ладонью,  мечтательно  прищурившись,  с  ног  до
головы  оглядел  охотника.
 — 	Чего  же  ты  не  пошел  на  второй  выстрел,  Флегонт?  —
спросил  Анискин.  —  Вот  ведь  понимаешь,  что  выстрел  был
диковинный,  а  не  пошел?  А,  спрашиваю?!
 По  щекам  Вершкова  пробежала  тень,  веки  вздрогнули,  туго
сжались  губы.  Это  заняло  мгновение,  долю  секунды,  а  потом
лицо  охотника  опять  бесстрастно  застыло.
 — 	А  не  хочу,  Анискин!  —  приглушенно  ответил  Вершков.  —
Не  хочу  на  выстрелы  ходить!  —  Он  еще  понизил  голос.  —
Что  мне  ходить,  если  леспромхозовские  стреляли...
 Собаки,  уж  было  мирно  задремавшие  на  половичках,  тре¬
вожно  вскинули  головы:  верно,  в  голосе  охотника  прозвучало
что-то  такое,  что  встревожило  их.  Снова  поднялись  острые
уши,  вздыбилась  шерсть,  оскалились  пасти.  Ньюфаундленд
кляцнул  зубами  и  глухо,  как  отдаленный  гром,  зарычал.
 —  Ишь  что  с  ними  делается!  —  сказал  Анискин  и  внезапно
обратился  к  охотнику:  —  У  тебя  ведь  есть  бескурковка,  Фле¬
гонт?  Дай-ка  я  на  нее  гляну.
 Поднявшись,  участковый  снял  с  оленьих  рогов  новое  ружье
марки  «ИЖ-12»  с  двумя  стволами,  положенными  друг  над  дру¬
гом,  и  с  гладким  местом  там,  где  у  обычных  двустволок  стоя¬
ли  напряженные  курки.  Резким  и  сильным  движением  Анис¬
кин  переломил  ружье,  щелкнув,  вернул  стволы  в  обратное
положение  и  вдруг  протянул  ружье  Качушину.
 — 	Ты,  Игорь  Валентинович,  дюже  расстроенный  из-за  ры-
баловки,  что  молчишь,  как  бирюк!  —  весело  сказал  участко¬
вый.  —  Так  хоть  погляди  на  эту  сволочь  бескурковку.  Вот  и
скажи:  на  предохранителе  «ижевка»  или  нет?
 Тяжелое  ружье  удобно  сидело  в  руке,  ложа  была  гладкая  и
ласковая  на  ощупь,  но,  посмотрев  на  предохранитель,  Качушин
201

вспомнил  притчу  о  сороконожке,  которая  обезножела  оттого,
что  задумалась,  какой  ногой  шагать.  Минуту  назад  следова¬
тель  твердо  знал,  что  планку  предохранителя  полагается  сдви¬
нуть  вперед,  чтобы  снять  ружье  с  предохранителя,  а  вот  сейчас
сомневался:  «Л  не  назад?»
 — 	Срамцы  инженера!  —  рассмеялся  Анискин.  —  Хоть  бы
написали  или  стрелочку  сделали.
 —  Это  страсть,  Федор,  до  скольки  разов  я  по  птице  на  пре¬
дохранителе  стрелял!  —  сказал  Вершков.  —  Подцепишь  се¬
лезня  на  мушку,  а  она,  сволочь,  даже  не  чакнет!  А  в  дру¬
гой  раз  она  сама  подаст  голос.  Вот  какая  страма,  эта  бескур-
ковка!
 — 	Вот  и  поп  Стриганов  ее  тоже  не  любит!  —  сказал
Анискин.
 Во  второй  раз  лицо  охотника  утратило  бесстрастность,  но
на  этот  раз  не  от  улыбки.  Полные  губы  Вершкова  тоскливо
сомкнулись,  глаза  повлажнели,  опять  глубокая  тень  прокати¬
лась  по  аскетическим  впадинам  и  выпуклостям  лица.  И  опять
чудное  чудо  вершилось  на  глазах  Качушина:  собаки  вскочили.
Как  могли  понять  они,  лежа  за  спиной  охотника,  что  его  лицо
тоскливо  посерело?
 — 	На  место!  —  не  оборачиваясь,  глухо  проговорил  Верш¬
ков.  —  На  место!
 Когда  собаки  успокоились,  Анискин  пошел  к  дверям.  Он
снял  полушубок  со  штыря,  надел  его,  ожидая  Качушина,  при¬
остановился,  большой,  громоздкий,  легко  дышащий  оттого,  что
была  зима.
 — 	А  от  кого  ты,  Флегонтушка,  про  смерть-то  Степана
узнал?  —  спросил  Анискин.  —  Ты  ведь  в  деревне-то  редко
бываешь...
 — 	Баба  Сузгиниха  приходила.  Беличью  шапку  младшему
ладит...
 Провожаемые  собаками  участковый  и  следователь  подошли
к  дверям,  попрощавшись  с  охотником,  закутавшись  и  подняв
воротники,  выбрались  в  темные  сени.  После  керосинового  све¬
та  они  ослепленно  остановились,  привыкая  к  темноте  и  вою
бурана.  В  молчании  прошли  несколько  секунд,  затем  раздался
спокойный  голос  Анискина:
 — 	Что  ты  думаешь  про  Вершкова,  Игорь  Валентинович?
 Ветер  взвыл  и  оборвался,  опять  взвыл  и  снова  оборвался.
Потом  темень  сказала  насмешливым  голосом  Качушина:
 — 	Что  я  могу  знать  про  Вершкова,  когда  он  говорит:
«Страма»!
 202

11
 Качушин  лежал  в  теплой  анискинской  горнице  под  пухо¬
вым  одеялом.  Руки  и  ноги  ныли,  побаливала  голова,  большой
палец  правой  ноги  опух,  ощущался  лишним,  ненужным.  Сон
не  шел.  Он  перевертывался  с  боку  на  бок,  считал  до  тысячи,
взбивал  кулаками  горячую  подушку.
 Шел  третий  час  ночи,  но  из  соседней  комнаты  время  от
времени  доносился  шорох  страниц,  сдержанный  вздох.  Это
читала  таинственная,  непонятная  дочь  участкового  Зинаида.
Качушин  до  сих  пор  ее  не  видел,  участковый  и  его  жена  мимо
комнаты  дочери  проходили  на  цыпочках.  А  перед  ужином
пришел  забавный  костлявый  человек  —  деревенский  фельд¬
шер,  —  пробыл  в  комнате  Зинаиды  минут  двадцать,  выйдя,
сказал  мрачно  и  загадочно:  «Болезнь  духа,  но  не  тела!»  После
его  ухода  участковый  с  женой  долго  молчали,  а  Зинаида  в  сво¬
ей  комнате  стала  казаться  Качушину  еще  более  таинственной,
непонятной  и  —  самое  странное!  —  каким-то  образом  связан¬
ной  с  тем,  что  произошло  в  ночь  смерти  Степана  Мур¬
зина.
 Качушин  потому  и  не  мог  уснуть,  что,  мысленно  перено¬
сясь  из  милицейского  кабинета  на  заимку,  с  заимки  в  вагон¬
ку,  а  из  вагонки  опять  на  заимку,  он  непременно  возвращался
к  дочери  участкового  Зинаиде,  которая  читала  в  соседней  ком¬
нате.  Была  явная,  но  неуловимая  еще  связь  меж  нею  и  техно¬
руком  Степановым,  меж  Анискиным  и  охотником  Вершковым,
меж  странным  попом  Стригановым  и  снова  участковым  Анис¬
киным.  В  этом  не  было  логики,  но  болезнь  Зинаиды  каким-то
образом  имела  отношение  к  техноруку  Степанову,  а  через  него
связь  протягивалась  к  ночному  происшествию,  словно  технорук
Степанов  в  деле  был  не  менее  важной  фигурой,  чем  поп
Стриганов.
 Ворочаясь  в  постели,  страдая  от  бессонницы,  следователь  от¬
четливо  понимал  уже.  что  поп  Стриганов,  пожалуй,  тот  чело¬
век,  вокруг  которого  вращается  карусель  всей  этой  странной,
запутанной  истории.  Все:  и  голос  Анискина,  когда  он  говорил
о  Стриганове,  и  глаза  Саранцева,  и  темные  шорохи  на  заимке
Вершкова  —  все  вело  к  попу  Стриганову.  А  дочь  участкового
Зинаида?  А  сам  участковый?  Отчего  Качушин  чувствовал  их
связь  со  Стригановым?  Почему  следователь  думал,  что  Анис¬
кин  знает  не  только  того  человека,  который  встретился  ночью
Степану  Мурзину,  но  и  причастен  к  происшествию  глубо¬
ким,  естественным  и  грозным  образом?  Что  это  могло  все
значить?
 203

Шуршали  за  тонкой  дверью  страницы,  расплывался  на  по¬
толке  желтый  свет,  бесновался  вокруг  дома  ночной  буран.  Тре¬
вожно  было  в  теплой  горнице,  и  такими  же  тревожными  были
мысли  Качушина,  вышедшие  из  повиновения.  И  все-таки  надо
было  спать,  так  как  вечером  из  райотдела  позвонили:  трактор
выходит  на  рассвете,  водитель  надеется  к  вечеру  быть  в  дерев¬
не.  С  трактором  выезжает  капитан  милиции  Юлия  Борисовна,
и  утром  Качушину  предстоит  много  работать,  а  он  не  может
уснуть  оттого,  что  приходят  в  голову  дурацкие  мысли.
 В  соседней  комнате  послышался  шорох,  скрип  дерева,  при¬
глушенное  сопение.  Потом  раздался  шлепок  босых  ног  об  пол,
шебаршение  материи,  а  в  паузе  —  тяжелый  вздох,  прислуши¬
вающийся  шаг.  Весь  в  белом,  участковый  Анискин  выбрался
из-под  ситцевого  полога,  настороженно  повернул  голову  в  сто¬
рону  Качушина,  прислушался  чутко,  как  зверь.  Затем  Анискин
начал  бесшумно,  быстро  одеваться:  сунул  ноги  в  стеганые  брю¬
ки,  влез  в  рубаху,  стоя  на  одной  ноге,  аккуратно  и  плотно
навернул  портянки.  Словно  в  дальнюю  дорогу  одевался  он,
затем,  опять  прислушавшись  к  дыханию  Качушина,  пошел
к  дверям.  Открылась  уличная  дверь,  хлынули  звуки  метели,
оборвались,  и  тишина,  тишина.
 За  ситцевым  пологом  опять  шуршало,  двигалось.  Жена
участкового  Глафира  беззвучно  вынырнула  из  ситцевой  духо¬
ты,  босыми  ногами  прошла  к  комнате  дочери,  как  привидение,
исчезла  за  дверью.
 —  Ушел!  —  донесся  до  Качушина  шепотливый  голос.
 За  стенкой  разговаривали  приглушенно,  с  большими  пау¬
зами.
 В  голосах  матери  и  дочери  не  было  тревоги,  беспокойства;
они  звучали  обыденно,  словно  ничего  не  происходило.  В  па¬
узе  прошуршала  книжная  страница,  раздался  вздох,  кроватный
скрип.  Ничего  не  происходило  в  соседней  комнате,  хотя  жена
участкового  проснулась,  пришла  к  дочери.  За  стенкой  молчали,
и  к  Качушину  возвращалось  спокойствие,  он  опять  приходил
в  то  состояние,  в  каком  был  тогда,  когда  участковый  допра¬
шивал  Бочинина.
 Замедленный,  успокоившийся,  Качушин  думал  о  том,  что  во
всем  повинна  смена  темпа  жизни.  Только  год  с  месяцами  от¬
делял  его  от  городской  сутолоки,  от  открытого  и  беспечного
существования  в  Томском  университете,  от  общежития  «Пяти-
хатки»,  от  молодой,  бездумной  жизни.  А  тут  деревня  во
всю  ширь  и  глубь,  таежное  дело,  легендарный  участковый
уполномоченный;  жизнь  от  земли,  от  пупа,  от  начала
начал...
 204

— 	Отца  не  вини!  —  вдруг  громко  раздалось  за  дверью.  —
Он  сам  кругом  запутанный...
 И  опять  пауза,  молчание,  спокойствие.  «Нарым,  На-
рым,  —  думал  Качушин,  —  страна,  где  цветы  не  пахнут,  а
зима  —  девять  месяцев!»  Разноцветные  круги  вращались
в  глазах,  бордовые  точечки  усеивали  потолок  мерцающими
звездами.  Качушин  засыпал,  думая  о  том,  что  спать  ему  сей¬
час  не  надо,  так  как  он  должен  понять,  что  значат  слова  Гла¬
фиры:  «Он  сам  кругом  запутанный!»  —  и  что  все-таки  проис¬
ходит  за  стеной.  Но  он  заснул,  так  и  не  поняв  ничего.  Он
очень  устал  за  день,  двадцатипятилетний  следователь  Ка¬
чушин.
 12
 Участковый  уполномоченный  Анискин  минут  десять  тараба¬
нил  в  двери  стригановского  дома,  пока  достучался.  Замерзший,
иссеченный  ветром,  недовольно  посапывая,  он  наконец  прошел
в  комнату,  освещенную  подвижным  светом  стеариновой  свечи,
так  как  поп  Стриганов  ни  керосина,  ни  электричества  не  при¬
знавал.
 Самую  большую  стену  комнаты  от  потолка  и  до  лавки  за¬
нимали  винные  и  водочные  этикетки.  Из  угла  в  угол  комнаты,
как  бельевые  веревки,  тянулись  гирлянды  из  жестяных  бу¬
тылочных  пробок.  Когда  по  комнате  ходили,  гирлянды  раска¬
чивались,  звенели.
 Удивительным,  необыкновенным  человеком  был  сам  поп
Стриганов.  Стоя  под  пробочными  гирляндами,  на  фоне  стены,
заклеенной  этикетками,  он,  казалось,  сам  издавал  переливаю¬
щийся  звон,  был  тоже  пестр  и  весел,  как  веселая  и  пестрая
стена;  большое  лицо  с  копной  черных  волос  и  ассирийской  вол¬
нистой  бородой  весело  ухмылялось.  Стриганов  клубился,  пере¬
ливался  радостью,  стоял  на  полу  пританцовывая  и  в  крыла¬
той  ризе  походил  на  ночную  бабочку-однодневку.
 — 	Какой  гость!  —  говорил  поп  Стриганов,  отступая  назад
и  широко  разводя  руками.  —  Боже  мой,  какой  гость!
 Меж  бородой  и  усами  у  попа  ослепительно  горели  моло¬
дые  частые  зубы,  был  свеж  и  красногуб  рот,  большие,  серые,
влажные  глаза  смеялись  откровенно  насмешливо,  а  спина  из¬
гибалась  издевательски  подобострастно.  Для  виду  суетясь,  поп
делал  такие  движения,  словно  собирался  обнять,  усадить,  об¬
ласкать  участкового,  но  сам  загораживал  Анискину  дорогу
в  комнату.
 205

— 	Какой  гость!  Боже  мой,  какой  гость!
 Обойдя  Стриганова,  участковый  сел  на  лавку,  притих,  до¬
жидаясь,  когда  пробочные  гирлянды  перестанут  звенеть.  Поп
обернулся  к  нему,  и  несколько  минут  они  внимательно  смот¬
рели  друг  на  друга  —  взволнованные  и  как  бы  пораженные
тем,  что  хозяин  стоит  в  центре  комнаты,  а  гость  сидит  на  лав¬
ке.  Наконец  пробки  перестали  звенеть.
 — 	Чего  же  будем  делать,  Василий?  —  спросил  Анискин.  —
Ну  вот  скажи  ты  мне,  чего  будем  делать?
 Анискин  длинно  вздохнул  и  посмотрел  на  попа  такими  тоск¬
ливыми,  страдающими  глазами,  что  поп  поежился,  бесшумно
усевшись  на  лавку,  зябко  поджал  ноги.  Поддевка  на  груди
распахнулась,  открыв  синюю  майку  и  выцветшие  от  стирки
трусы,  борода  сморщилась,  опала,  волосы  рассыпались  по
плечам.
 — 	Федя,  —  тихо  ответил  поп,  —  хоть  на  кусочки  меня
режь,  но  я  не  знаю,  кто  убил  Степана...
 Потрескивая,  горела  свеча,  на  неровно  оштукатуренных  сте¬
нах  колебались  фантастические  тени  от  пробочных  гирлянд,
острой  поповской  бороды,  сутулых  его  плеч.  Шел  четвертый
час  ночи,  и  буран  достиг  предела,  такой  точки,  когда  в  вое
ветра  нет  ни  просвета,  ни  слабинки.  Ветер  выл  с  обреченной
напряженностью  и  тоскливым  постоянством,  с  такой  силой,
что  казалось,  если  вой  на  секунду  прервется  или  еще  усилит¬
ся,  то  за  окнами  что-то  с  грохотом  разлетится  на  части,  рух¬
нет  безвозвратно.  И  такой  же  гибельной  обреченностью  веяло
от  потертой  фигуры  Стриганова.  Казалось,  что  если  он  еще  не¬
множко  ссутулится,  если  еще  чуточку  сильнее  сдавит  его  плечи
тяжелая  поддевка,  то  поп  рухнет  на  пол.  В  дремучей  тоске
сидел  на  лавке  Стриганов,  и  участковый  почувствовал  вдруг,
что  в  комнате  нечем  дышать.  Весь  воздух  впитали  в  себя  во¬
дочные  и  винные  этикетки,  пробочные  гирлянды,  иконы  и
растерзанная  одинокая  кровать  в  углу.
 Стеариновая  свеча  освещала  смятую,  скрученную  в  мучи¬
тельные  жгуты  простыню,  подушку  с  судорожно  закушенным
углом,  одеяло  с  ненавистно  перекошенным  пододеяльником.
Кровать  кричала  о  том,  что  ей  ненавистен  человек,  который
в  пьяном  угаре  и  похмельном  ужасе  страдал  в  ней  от  одино¬
чества  и  тоски.  И,  как  на  лобном  месте,  на  подушке  темнела
вдавлинка  для  головы.
 — 	Васька,  —  шепотом  сказал  участковый,  —  что  ты  сделал
с  собой,  Васька!
 Поп  Стриганов  плакал.  Слезы  медленно  катились  по  щекам,
пропадали  в  бороде,  которая  все  еще  лихо  торчала.  Он  едва
206

уловимо  вздрогнул,  когда  участковый  подошел  к  нему,  накло¬
нившись,  положил  тяжелую  руку  на  поповское  плечо.  В  та¬
ком  положении  они  были  долго:  рука  Анискина  лежала  на
плече  Стриганова,  а  поп  беззвучно  плакал.  Бродили  тени  по
пестрым  стенам,  дом  медленно  и  редко  вздрагивал  от  напора
бурана.  Стриганов  поднял  голову.
 — 	Вот  видишь,  Федька,  —  прерывающимся  голосом  сказал
он.  —  Весь  я  износился.  Ты  на  шесть  лет  меня  старше,  а  мо¬
ложе.  Я  всю  жизнь  веру  искал,  а  ты  в  одной  вере  жил,  и
через  это  ты  счастливый...
 Стриганов  снял  с  плеча  руку  участкового,  усмехнувшись,
выпрямился:
 — 	Ни  жены,  ни  детей,  ни  веры!  Вот  какие  дела,  Федька!  Так
сколь  в  этом  можно  жить?
 Посмеиваясь,  гримасничая,  подрагивая  бородой,  поп  присло¬
нился  спиной  к  пестрой  стене,  с  белозубой  улыбкой  стал  гля¬
деть  в  угол,  посверкивающий  иконным  золотом.  Он  перево¬
дил  взгляд  с  Анискина  на  иконы,  с  икон  на  Анискина,  и  на¬
смешливая  улыбка  прорезалась  на  его  лице  с  полосками
от  слез.
 — 	Ты,  Федор,  как  святой,  —  наконец  сказал  Стриганов,  —
тебя  власть  должна  иконой  сделать.  Это  ведь  с  ума  сдвинуться
можно,  что  ты  почти  сорок  лет  милиционером  служишь,  а  вера
у  тебя  железная.  Вот  через  это  я  тебе  завидую,  но  теперь
я  в  такую  веру  перешел,  против  которой  ты  слаб.  Каждому,
Федор,  хочется  быть  протопопом,  так  что  и  я  на  старости  лет
за  свою  правду  зацепился.  Я  теперь  тоже  радостно,  как  и  ты,
живу!
 Стриганов  выпрямился:  прямой  была  спина,  торчала  борода,
на  волнистых  волосах  лежал  подрагивающий  отблеск  свечи,  гу¬
бы  складывались  в  сытую,  удовлетворенную  загогулину.  Он
встал,  запахиваясь  в  поддевку,  как  в  халат,  прошелся  по  ком¬
нате,  прямой,  насмешливый,  крепкий.
 —  Я  тоже  свою  веру  нашел!  —  сказал  поп.  —  Такого  слу¬
чая  у  меня  больше  не  будет,  когда  я  правый.  Так  что  и  я,
Васька  Стриганов,  себя  протопопом  Аввакумом  чувствую.
Я,  может,  жизнь  не  зря  прожил!
 Силой,  дерзостью  веяло  от  Стриганова.  Небольшого  роста,
он  все-таки  был  прямоплечий  и  ловкий;  подбородок  поп  имел
прямой  и  энергичный,  а  глаза  у  него  были  такие  смелые,  что
в  них  холодно  было  смотреть.  Не  верилось  теперь,  что  мог  пла¬
кать  поп  Стриганов,  что  под  рукой  участкового  пять  минут
назад  жалко  и  тоскливо  подрагивали  его  плечи.
 — 	Я  теперь  в  радости  живу!  —  звучно  сказал  поп.  —  Нуж¬
207

ный  я  теперь  жизни,  вот  что,  Федор!  Я,  может,  первый  из  всех
понял,  что  правда,  она  в  самой  простой  жизни.  Рыбалки,  охо¬
та,  пашня  —  вот  она  правда,  а  все  другое  ложь.  Человеку  чем
проще,  тем  оно  лучше!  А  ты  слепой  стал,  если  не  видишь,  что
мы  скоро  задыхаться  станем,  как  стерлядь  на  воздухе.  Коло¬
менские  гривы  вон  вырубили...
 Стригановская  борода  непреклонно,  весело  трепыхала,  тень
от  нее  прыгала  по  стене,  так  как  поп  расхаживал  энергичным,
гневным  шагом.  Крепчал  его  голос,  наливались  умным  светом
глаза.  Гирлянды  из  пробок,  стена  в  этикетках,  иконы  в  углах,
церковный  свет  свечи,  руки,  распятые  в  воздухе,  —  все  те¬
перь  и  Анискину  казалось  диким,  невозможным,  и  участко¬
вый  притаился,  затих.
 —  Ты  всегда  был  честным,  Федька,  —  возбужденно  про¬
должал  Стрит  анов,  —  а  вот  сейчас  молчишь,  хотя  сам  выгнал
из  дома  технорука  Степанова...  Есть  такой  мелкий  народ  —
пигмеи,  —  торопясь,  волнуясь,  продолжал  Стриганов.  —  Все
они  ростом  с  ребенка,  но  в  лесу  как  дома.  Так  один  из  них,
который  иностранному  языку  обучился,  сказал:  «Мы,  —  гово¬
рит,  —  пигмеи,  до  той  поры  будем  живы,  пока  жив  лес!»  —
Стриганов  зло  взмахнул  рукой.  —  Ну  а  Ванька  Бочинин  может
без  тайги  на  земле  обретаться?
 Теперь  перед  участковым  стоял  тот  Стриганов,  которого
Анискин  привык  видеть  именно  вот  таким:  с  фанатично  бле¬
стящими  глазами,  с  волосами,  казалось,  подхваченными  вет¬
ром.  В  первый  раз  за  пятьдесят  с  лишним  лет  участковый  слы¬
шал,  как  плакал  Васька  Стриганов,  но  зато  десятки  раз  он
видел  его  в  такой  позе  и  с  таким  лицом,  как  сейчас,  когда
Стриганов  на  самом  деле  походил  на  исступленного  пропо¬
ведника,  нашедшего  наконец  истину.
 —  Так!  —  тихо  сказал  Анискин.  —  Эдак!
 Он  не  мог  смотреть  в  глаза  Стриганову:  сумасшедший  ого¬
нек  горел  в  них.  Правая  рука  попа  была  вознесена  над  головой
проповедническим,  осеняющим  жестом,  фигура  устремлена
вперед,  словно  Стриганов  задержался  в  падении,  и  от  этого
поп  сделался  вовсе  призрачным,  так  как  обычный  человек  не
мог  так  стоять,  так  держать  руку,  так  глядеть.  Тоскуя,  Анис¬
кин  отвел  глаза  от  Стриганова,  глухо  проговорил:
 —  Ты  опять  неправый,  Василий!  Я  еще  сам  точно  не  знаю,
почему  ты  неправый,  но  твоя  вера  однобокая.  Этого  не  может
быть,  чтобы  ты  со  всех  сторон  был  правый,  а  технорук  Сте¬
панов  —  ни  с  одной  стороны.  Так  в  жизни  не  бывает,  Васи¬
лий!  —  Анискин  медленно  покачал  головой.  Тяжело,  длинно
 208

думал  участковый,  затем  сказал:  —  Я  был  дурной,  когда  вы¬
гнал  из  дома  технорука.
 Участковый  поднялся  на  две  головы  выше  Стриганова,
остановился  против  него.  Простой,  понятный,  незамысловатый
был  Анискин.  Трудной  была  его  мысль,  трудным  каждое  сло¬
во,  но  в  своей  искренности,  в  своих  сомнениях  Анискин  был
открыт  и  честен.
 —  Ты,  Василий,  ни  в  каком  деле  не  знаешь  края!  —  горь¬
ко  сказал  участковый.  —  Когда  ты  в  молодости  в  курганах  та¬
тарское  золото  искал,  так  ты  только  мозоли  на  руках  набивал,
а  теперь  ты  поперек  дороги  Степана  Мурзина  встал.  Это  не  от
веры  все,  Василий..
 Который  уж  раз  в  жизни  за  пятьдесят  с  лишним  лет  стоя¬
ли  вот  так  —  друг  против  друга  —  Анискин  и  Стриганов!  По¬
думав  об  этом,  участковый  непонятно  улыбнулся,  опять  пока¬
чал  головой,  так  как  Стриганов  смотрел  на  него  величествен¬
но:  по-царски  падала  с  плеч  вытертая  поддевка,  вдохновенно
вздымались  волосы,  сверкали  глаза.
 —  Бог  тебе  судья,  Василий!  —  безнадежно  сказал  Анис¬
кин.  —  Что  ты  плакал,  это  я  не  видел,  но  ведь,  Васька,  жизнь
наша  кончается.  Ты  об  этом  мыслишь?
 Свеча,  треща,  гасла.  Вот  фитилек  покосился,  осел,  начал
падать  и  упал  бы,  если  бы  Стриганов  не  успел  подхватить  его
спичкой.  Фитилек  опять  слабо  засветился,  заколебался  и  все-
таки  потух.  В  густой,  непроглядной  темноте  раздался  вдруг
болезненный,  смятый  голос  Стриганова:
 —  Стой  на  месте,  Федор,  подполье  открыто.
 ГЛАВА  ВТОРАЯ
 1
 В  небольшой  горенке  анискинского  дома  в  свете  электриче¬
ства  блестел  крашеный  пол,  зеленели  на  окнах  герани,  боль¬
ничной  чистотой  гордились  занавески,  накидка  и  подзоры  на
кроватях,  льняная  скатерть  на  столе;  потолок  в  горенке  был
высокий,  стены  хорошо  выбелены,  и  в  комнате  жил  тот  непри¬
тязательный  уют,  который  придают  любому  помещению  чи¬
стота,  тепло,  порядок.  Бледные,  невыспавшиеся,  следователь  и
участковый  сидели  за  столом,  на  котором  пофыркивал  самовар,
стояли  блюдца  и  тарелки  с  надписью  «Нарпит»,  вкусно  пах  до-
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	209

машней  выпечки  пшеничный  хлеб,  чесночный  запах  источали
куски  твердого,  толстого  сала.  Следователь  и  участковый  не¬
торопливо  ели,  молчали,  слушая  радиоприемник.
 Самолеты  Народно-освободительной  армии  Вьетнама  обстре¬
ляли  американские  корабли;  Насер  произнес  речь  на  предвы¬
борном  собрании;  Джонсон  отправился  в  латиноамериканские
страны,  а  ансамбль  «Березка»  —  в  восточные.  То  же  самое  ко¬
личество  стали,  что  и  вчера,  выплавили  металлурги  Запо¬
рожья,  шахтеры  треста  «Кемеровуголь»  завершили  выполнение
годового  задания.  Вот  что  делалось  на  теплой  и  круглой  земле,
а  за  окнами  анискинского  дома  лязгал  гусеницами  трактор,
гудела  автомашина  и,  конечно,  раздавался  натруженный,  ме¬
ханический  свист  бурана,  похожий  на  звук  мотора  реактивного
самолета,  когда  он  прогревает  двигатели.  Вой,  свист  и  шелест
бурана  покрывали  все  звуки  в  доме,  и  потому  совсем  неслыш¬
но  ходила  от  стола  в  кухню  и  обратно  жена  участкового  Гла¬
фира,  а  ею  дочь  Зинаида  вела  себя  так,  словно  ее  и  не  было
за  столом.
 Зинаида  оказалась  такой  красивой  девушкой,  что  Качушин
ошеломленно  молчал.  Она  вышла  из  своей  комнаты  минут  де¬
сять  назад,  выпила  уже  два  стакана  горячего  молока,  но  сле¬
дователь  все  еще  чувствовал  прикосновение  ее  нежных  паль¬
цев  к  своей  руке,  слышал  низкий  мелодичный  голос:  «Меня
зовут  Зина!»  Знакомясь,  девушка  подошла  близко,  внимательно
посмотрела  в  лицо,  пахнущая  странными,  незнакомыми  духа¬
ми,  стояла  рядом  до  тех  пор,  пока  он  смущенно  не  пробор¬
мотал:  «Вот  видите,  гощу  у  вашего  отца...»
 Качушин  вел  себя  явно  глупо  и  теперь  украдкой  погля¬
дывал  на  бледное  лицо  девушки,  на  каштановые  волосы,  на
выгнутый  ясный  лоб  и  серые  глаза,  страшные  тем,  что  были
красивы  необычно.  Зинаида  была  в  темном  платье  с  застеж¬
кой^  молнией»  на  боку;  оно  ласково  и  плотно  обнимало  хруп¬
кие  плечи,  изогнувшись  вдруг,  спускалось  на  выпуклые  и  длин¬
ные  бедра.
 А  следователь  Качушин  не  существовал  для  дочери  участко¬
вого.  Катая  тонкими  пальцами  хлебный  шарик,  Зинаида  отсут¬
ствующе  глядела  в  темное  окно.  Она  была  там,  где  гремел
гусеницами  трактор  и  завывал  буран,  где  всю  ночь  не  га¬
сли  прожекторы  передвижного  лесопункта  технорука  Степа¬
нова.
 Еще  раз  украдкой  поглядев  на  Зинаиду,  следователь  перевел
взгляд  на  участкового  и  вдруг  понял,  что  произошло  в  этом
доме.  Соединялись  воедино  обрывки  фраз  и  мыслей,  увиделось,
как  участковый  с  техноруком  выходят  в  тамбур  вагонки  и  как
210

менялось  лицо  Степанова,  когда  он  смотрел  на  Анискина.
И  вспомнился  ночной  голос  за  тонкой  дверью:  «Я  отца  не
виню!»
 Когда  чай  был  допит,  а  пшеничные  калачи  съедены,  участ¬
ковый  шумно  выдохнул  воздух  и  повернул  голову  к  жене,  ко¬
торая  уже  присела  за  стол.  Он  несколько  секунд  молча  глядел
на  нее,  потом  перевел  взгляд  на  дочь,  помедлив,  громоздко
поднялся.  Идя  к  дверям,  Анискин  сказал:
 — 	Мало  что  температура  нормальная!  Нельзя  Зинаиде  идти
на  похороны...
 Он  ушел  в  кухню,  пробыл  там  несколько  секунд,  потом  вер¬
нулся,  держа  в  руках  полушубок,  а  в  горнице  все  стояла  ти¬
шина,  мать  и  дочь,  склонив  головы,  все  еще  думали  над  сло¬
вами  отца.  Затем  Зинаида  неслышно  поднялась,  усмехнув¬
шись,  пошла  к  своей  комнате.  Зашуршали,  мягко  прошли  по
крашеному  полу  длинные  ноги  в  теплых  сапожках,  изогну¬
лась  тонкая  талия,  пронеслись  плавно  через  всю  комнату  уз¬
кие  напряженные  плечи.  В  изгибе  спины  и  талии  сквозила
подчеркнутая  покорность.  «Ты  хочешь,  папа,  чтобы  я  сидела
дома.  Пожалуйста!»  —  говорила  спина  Зинаиды.  Она  открыла
дверь,  полувошла  в  нее,  но  обернулась  резко  и  быстро.  Брови
девушки  властно  изогнулись,  подбородок  затвердел.  Секунду
она  стояла  неподвижно,  потом  бесшумно,  как  мать,  скрылась.
Через  две-три  секунды  за  тонкой  дверью  прошелестела  книж¬
ная  страница,  раздался  сдержанный  вздох  —  и  все.
 — 	Ты  этот  полушубок  поднадень,  Игорь  Валентинович,  —
в  тишине  сказал  Анискин.  —  Замерзнешь,  если  пойдешь  при
своем  пальтишке...  Ты  тоже  одевайся,  Глафира!
 Когда  они  вышли  на  улицу,  на  крыльце  колхозной  кон¬
торы  еще  горели  электрические  лампочки,  и  в  их  свете  крас¬
ный  флаг  на  крыше  висел  в  воздухе  прямой,  как  стрела,  —  так
его  натянул  ветер.  Бушевал  буран,  не  было  у  темного  мира  ни
земли,  ни  неба,  но  в  непроглядности  слышались  голоса  людей,
вспыхивали  карманные  фонарики,  вдоль  улицы,  освещая  фа¬
рами  снег,  медленно  двигался  гусеничный  трактор  с  бульдо¬
зерным  ножом  —  он  пробивал  дорогу  от  дома  Мурзиных  до
кладбища  на  невысокой  горушке.  За  трактором  двигался  гру¬
зовой  автомобиль,  а  приглядевшись  к  темноте,  Качушин  уви¬
дел,  что  улица  запружена  народом,  что  людская  толпа,  про¬
тянувшись  вдоль  забора,  загибается  по  переулку.  Людей  было
так  много,  что  следователь  удивился  —  откуда  они?  Ему  рань¬
ше  казалось,  что  в  деревне  наполовину  меньше  жителей.
 В  темной  толпе  вспыхивали  спички,  освещая  мужские  ли¬
ца,  раздавался  приглушенный  женский  говор,  вскрикивали  де¬
IV
 211

тишки,  неподвижно  стояли  старики  и  старухи.  Выл,  бесился
буран,  лязгал  гусеницами  трактор;  полосы  завихряющегося
снега  ложились  на  толпу,  и  на  спинах  женщин,  мужчин  и
детей  росли  холмики  снега,  так  как  люди  стояли  спиной
к  ветру.  По  проложенной  трактором  дороге,  двигаясь  за  Анис¬
киным,  Качушин  и  Глафира  подошли  к  хвосту  толпы,  сме¬
шавшись  с  теми,  кто  пришел  недавно,  —  трактористами,  ком¬
байнерами,  шоферами  —  встали  лицом  к  плетню  и  тоже  за¬
мерли.
 Потекли  медленные  секунды,  минуты  среди  тьмы,  скорбного
молчания,  свиста  бурана,  равномерного,  непонятного  Качушину
покачивания  толпы.  Одно  овчинное  плечо  Качушина  прикаса¬
лось  к  спине  участкового,  второе  —  к  такому  же  овчинному
плечу  незнакомца,  в  зубах  которого  дотлевала  махорочная  са¬
мокрутка,  освещая  узкие  глаза,  небритый  подбородок.  Бульдо¬
зер  уходил  все  дальше  и  дальше  от  центра  деревни,  свет  фар
мотался  в  синеватой  далечине  переулка,  сигнальный  фонарь
буксующей  машины  горел  тревожным,  как  крик  о  помощи,
алым  светом.  А  толпа  все  покачивалась  да  покачивалась,  не¬
бритый  сосед  Качушина  покачивался  тоже,  и  следователь,  на¬
конец,  понял,  что  сосед  переступает  с  ноги  на  ногу,  так  как
долго  стоять  неподвижно  нельзя:  мороз  и  ветер  забираются
под  тулуп,  ноги  в  валенках,  казалось,  ощущают  железную  сты-
лость  земли.
 Тихо,  медленно,  незаметно,  как  все,  Качушин  начал  пока¬
чиваться,  и  вскоре  появилось  такое  чувство,  точно  и  он,  и  тол¬
па,  и  земля  под  ногами  плывут.  Неподвижным  оставался  толь¬
ко  плетень,  а  все  остальное  двигалось,  куда  и  зачем,  неизвест¬
но.  Когда  же  Качушин  повернулся  к  участковому,  то  он  уви¬
дел,  что  Анискин  смотрит  туда,  куда,  рокоча,  уходил  бульдо¬
зер,  на  кладбищенскую  горушку.  Участковый  видел,  как  пыль¬
ные  лучи  сильных  фар  полощутся  среди  берез,  вальсирующие
смерчи  взвихривают  голые  вершины,  опадают  на  темные  оград¬
ки.  Голова  участкового  была  закинута  назад,  веки  болезненно
прищурены,  нижняя  губа  прикушена;  все  полное  и  большое
лицо  Анискина  было  искажено  гримасой  молчаливой,  затаив¬
шейся  боли.  Твердый,  горячий  комок  подкатил  к  горлу  Качу¬
шина.  Он  вдруг  почувствовал,  о  чем  думает  участковый,  по¬
нял,  как  именно  смотрит  тот  на  кладбищенские  березы,  и  ему
непреодолимо  захотелось  обнять  участкового  за  плечи,  загля¬
нуть  в  лицо,  говоря  бессвязные,  утешительные  слова.  Холодея
от  жалости,  Качушин  думал  о  том,  что  участковому  шестьде¬
сят  три,  что  ему  осталось  жить  одно  мгновение  и  что  скоро  вот
такая  же  молчаливая  и  густая  толпа  будет  стоять  вокруг  дома
212

участкового.  У  Качушина  остановилось  дыхание  и  щеки  по¬
мертвели,  когда  он  подумал:  «Анискин  всю  жизнь  провел
в  этой  деревне!»
 Вскоре  начался  рассвет,  если  можно  было  назвать  рассветом
то,  что  происходило  в  деревне,  прижатой  к  земле  неистовым
бураном.  И  все-таки  на  улице  становилось  чуточку  светлее,  хо¬
тя  восточный  край  неба  не  алел,  лучи  солнца  не  проливались
сквозь  тучи,  деревья  не  пробуждались  после  ночного  сна,  что¬
бы  распростертыми  ветвями  приветствовать  новый  день.  Про¬
сто-напросто  в  мире  становилось  немного  светлее,  когда  где-то
вставало  солнце.  Оно  все-таки  существовало  за  плотными  ту¬
чами,  за  многометровой  массой  несущегося  и  воющего  ветра;
в  дымке  уже  можно  было  рассмотреть  контуры  плеча  соседа,
хрящеватое  ухо  с  обмороженной  мочкой,  большой  унылый  нос.
Это  был  Михаил  Колотовкин,  непохожий  на  себя  тем,  что
сейчас  ничего  смешного  не  было  в  его  лице.  Прошло  еще  не¬
сколько  затяжных  минут,  и  толпа  подалась,  зашептала,  заше¬
лестела:  «Выносят,  выносят».  На  крыльце  дома  Мурзиных  раз¬
дались  тяжелые,  редкие,  как  бы  считанные  звуки,  затихли,
в  паузу  ворвался  вой  ветра,  и  опять  —  звуки.
 Мужчины  спускали  с  крыльца  черный  в  тусклом  свете,  а
на  самом  деле  кумачовый  гроб.  Он  проплыл  над  толпой,  опу¬
стился  на  мгновение  и  снова  поднялся  —  еще  выше,  чем
прежде.  Гроб  замер  в  воздухе,  как  бы  ожидая,  когда  толпа
медленно,  бесшумно  и  осторожно  отступит  от  плетня,  чтобы
влиться  изгибающимся  потоком  во  всю  длину  улицы.  Никто
не  командовал  людьми,  ни  одного  голоса  не  раздавалось,  но
жители  деревни  выстраивались  в  ровную,  плотную  и  дисципли¬
нированную  колонну.
 Метель  неистовствовала.  Взвыв,  ветер  сорвал  с  крыши  дома
бумажную  полосу  снега,  разодрав  ее  на  отдельные  струи,  бро¬
сил  на  головы  и  спины  людей;  под  крышей  заныло,  загро¬
хотало,  а  в  толпе  тонко  и  жалобно  прокричал  ребенок.  Потом
над  колонной,  над  гробом,  над  людской  плотностью  разда¬
лись  первые  такты  шопеновского  траурного  марша.  Бил  ба¬
рабан,  пела  одиноко  труба,  захлебывалась  неизвестно  от¬
куда  взявшаяся  в  оркестре  флейта.  Это  играл  клубный  ор¬
кестр.
 По  глубокой,  проложенной  бульдозером  в  сугробах  дороге
толпа  двинулась  к  горушке,  на  которой  росли  частые  березы
и  всегда  на  одном  из  крестов  летом  сидела  жестяная  сова,  а
зимой  —  ворон  с  растрепанными  перьями.  Людская  полоса  по¬
ездом  вписывалась  в  изгибы  бульдозерной  дороги,  черная  и
плотная,  лилась  рекой  параллельно  Оби.  Похоронный  марш,
213

женский  плач,  вой  ветра,  равномерный  хруст  снега  под  вален¬
ками...
 Когда  толпа  огибала  околицу  деревни,  участковый,  склонив
голову  на  плечо,  нес  передний  конец  гроба.
 Гроб  поднимался  на  горушку:  проплыл  меж  крайними  бе¬
резами,  вздыбился,  потом  медленно  начал  опускаться  к  хол¬
мику  желтой  развороченной  земли.  Толпа  сперва  лентой  вте¬
кала  в  березы,  затем,  остановившись,  начала  сжиматься,  как
меха  огромной  гармони,  пока  не  превратилась  в  широкую  ду¬
гу,  охватившую  березы  и  холмик  желтой  земли.  Оркестр  гром¬
ко  заиграл,  накатом  смолк,  и  тогда  в  звуках  бурана  под  го¬
рушкой  раздались  живые  человеческие  звуки.
 Мерным,  тяжелым  шагом  шли  к  кладбищу  лесозаготовите¬
ли.  Одинаковые  от  синих  комбинезонов,  высокие,  сильные,  они
поднимались  гуськом,  энергично  и  быстро,  а  впереди  в  деми¬
сезонном  пальто,  в  теплых  ботинках  шагал  с  обнаженной  го¬
ловой  технорук  Степанов.  Он  поднялся  на  горушку,  командир¬
ским  жестом  остановил  рабочих,  протолкался  сквозь  густую
толпу  и  положил  на  гроб  венок  из  восковых  цветов.
 Твердые  комочки  мерзлой  земли  застучали  по  крышке  гро¬
ба,  скрежетнула  лопата,  раздался  приглушенный  женский
плач.  Затем  комочки  застучали  по  дереву  градом.  Над  Обью,
над  тем  местом,  где  находилась  река,  высветлялся  мато¬
вый  кусок  неба;  на  нем  пересекались,  путались  стволы  клад¬
бищенских  берез.  На  покатости  горушки,  свободной  от  лю¬
дей,  сидели,  подняв  морды  к  небу,  собаки,  брошенные  хозяе¬
вами.
 Когда  люди  по  одному  и  группами  начали  расходиться,  ко¬
гда  вершина  горушки  обнажилась,  то  стало  видно,  что  возле
свежей  могилы  мечутся  темные  крестообразные  фигуры  жен¬
щин.  Они  то  нагибались,  то  распрямлялись,  так  как  на  земле,
у  могилы,  лежала  жена  Мурзина.  Женщины  никак  не  могли
поднять  ее,  чтобы  поставить  на  ноги.  Они  метались  над  Ма¬
риной  бесшумно,  суетливо,  как  летучие  мыши,  и  походило  все
это  на  немой  страшный  фильм.  Потом  на  горушке  раздался
протяжный,  тонкий  крик,  но  ветер  скомкал  его,  оборвав,  вбил
в  расщелину  меж  соснами.
 2
 Положив  ногу  на  ногу,  легкомысленно  посмеиваясь,  Стри¬
ганов  давал  показания.  При  дневном  свете  лицо  опохмеливше¬
гося  попа  казалось  свежим,  румяным,  волосы  сыто  кудряви¬
214

лись.  Следователь  Качушин  сидел  на  кончике  стола,  тоже  по¬
смеивался,  катал  в  квадратных  губах  окурок  погасшей  сигаре¬
ты;  весь  он  был  несерьезным,  фатоватым.
 —  Когда  же  от  вас  ушел  Саранцев?  —  спросил  Качушин.—
Хотя  бы  приблизительно,  гражданин  Стриганов.
 — 	Ночью!  —  оживленно  ответил  поп.  —  Ночью,  гражда¬
нин  следователь,  ибо  свои  действия  и  поступки  не  соразме¬
ряю  по  времени.  Сутки  делю  лишь  на  ночь,  утро,  день  и  ве¬
чер.
 Стриганов  коротко  хохотнул,  покачав  добротным  валенком,
снисходительно  прищурился.  Благодушие,  лень,  издевка,  на¬
смешка  лежали  на  разрумянившемся  лице  Стриганова,  а  его
глаза  странно  походили  на  глаза  участкового  и  его  дочери  Зи¬
наиды  —  такие  же  большие,  влажные,  красивые  и  в  этой  кра¬
соте  страшноватые.
 — 	А  нельзя  ли  поточнее,  Стриганов?  До  полуночи,  после
полуночи?..
 Задавая  пустячные  вопросы,  чтобы  выиграть  время,  Качу¬
шин  чувствовал,  что  его  охватывает  холодок  веселой  дрожи
и  такое  ощущение,  словно  он  наконец  выходит  из  глухого  ту¬
пика  на  простор.  Это  такое  же  чувство,  какое  испытывает  че¬
ловек,  когда,  осваивая  велосипед,  он  после  бесконечных  паде¬
ний,  ушибов,  боли  и  страха  вдруг  обнаруживает,  что  едет.
Ветер  обдувает  разгоряченное  лицо,  ноги  ловко  лежат  на  пе¬
далях,  сужающаяся  дорога  пестрой  лентой  приникает  к  коле¬
су.  Восторг,  крылатость  полета,  ощущение  невесомости...
 — 	Вы  много  выпили?  —  рассеянно  спросил  Качушин.
 — 	По  силе  возможности,  товарищ  следователь!  В  числе  про¬
чих  прегрешений  лишен  сана  также  за  то,  что  не  схожусь
с  отцами  церкви  в  вопросе  о  крови  Христовой.  Питие,  как  и
время,  не  соразмеряю  в  количестве.
 Ощущение  озаренности,  крылатости  не  проходило  и,  до¬
ждавшись,  когда  Стриганов  перестанет  улыбаться,  Качушин
слез  со  стола,  театрально  вздохнув,  растерянно  пожал  пле¬
чами.
 — 	Трудно  вас  допрашивать,  Стриганов!  —  огорченно  сказал
он.  —  Опытный  вы  человек!
 Качушин  подошел  к  попу-расстриге,  наклонился,  глядя  ему
в  глаза,  медленно,  четко  сказал:
 — 	Сегодня  утром  к  вам  приходил  Саранцев.  Зачем?
 По-прежнему  улыбаясь,  Качушин  ждал  ответа  на  вопрос,
хотя  не  знал,  приходил  ли  действительно  Саранцев  к  попу-
расстриге.  Этот  вопрос  и  был  вызван  чувством  озарения,  кото¬
рое  пришло  к  Качушину  в  ту  минуту,  когда  он  в  первый  раз
215

увидел  Стриганова.  Откуда  пришло  это  чувство,  ответить  было
так  же  трудно,  как  понять,  что  такое  вдохновение.  И,  ожидая
реакции  Стриганова,  по-прежнему  твердо  глядя  ему  в  глаза,
Качушин  видел,  что  попал  в  точку:  поп  побледнел.
 — 	Отвечайте,  Стриганов!
 За  стенами  порывами,  утихая  с  каждым  часом,  еще  про¬
хаживался  буран,  хлестала  в  стекла  снежная  крупка,  в  те
мгновения,  когда  ветер  слабел,  казалось,  что  в  комнату  накачи¬
вают  тишину,  напряженную  и  весомую.  Шуршали  за  печкой
ожившие  от  тепла  тараканы.
 — 	О  чем  вы  говорили  с  Саранцевым?
 Качушину  только  недавно  исполнилось  двадцать  пять  лет,
он  вел  первое  крупное  дело,  но  он  не  выдержал:  удовлетворен¬
но,  торжествующе  захохотал,  когда  Стриганов  отвел  глаза  и
перестал  выпячивать  свою  волнистую  бородку.  Качушин  подо¬
шел  к  столу,  сел,  уверенно  стал  ожидать,  когда  Стриганов  при¬
дет  в  себя.  Глядя  на  опавшую,  согбенную  спину  попа,  следова¬
тель  чувствовал  себя  легким,  свободным,  как  воздушный
шарик.
 — 	Отвечайте,  отвечайте,  Стриганов!
 Качушина  с  ног  до  головы  пронзало  ощущение  того,  что
сейчас  каждое  его  слово,  каждая  мысль  умны,  необходимы,
что  он  ведет  дело  самым  правильным,  единственно  возможным
путем.  В  состоянии,  похожем  на  опьянение,  следователь  по¬
вернулся  к  участковому,  который  сидел  возле  окна.  Он  увидел
затуманенные  глаза  Анискина,  его  большие  руки,  тяжело  ле¬
жащие  на  коленях,  необычный  поворот  головы,  и  восторг
с  новой  силой  прихлынул  к  горлу  Качушина.  Он  вспомнил  про¬
шедшую  ночь:  шорохи  за  стеной,  тайный,  ночной  уход  участ¬
кового,  тревожный  голос  его  жены.  Легкий,  внутренне  свобод¬
ный,  Качушин  приподнялся  над  столом,  соединяя  во  взгляде
участкового  и  Стриганова,  тихо,  тускло,  чтобы  не  сорваться,
сказал:
 — 	Федор  Иванович,  допрашивайте  Стриганова.  Он,  навер¬
ное,  вам  охотнее  расскажет,  о  чем  они  говорили  с  Саран¬
цевым.
 Восторг  бушевал  в  груди  Качушина,  когда  он  увидел,  как
участковый  отклонился  назад,  хмыкнул  и  снял  руки  с  коленей.
Одновременно  с  этим  Стриганов  торопливо  повернулся  к  участ¬
ковому,  откровенно  растерянный,  посмотрел  на  него  так,  что
лицо  попа  мгновенно  опростилось:  домашнее,  деревенское  вы¬
ражение  появилось  на  нем.  Они  оба  —  участковый  и  Стри¬
ганов  —  были  растеряны.
 — 	Садитесь  на  мое  место,  Федор  Иванович!
 216

Еще  несколько  секунд  постояла  тишина,  а  потом  участко¬
вый  засмеялся.  Он  в  первый  раз  за  все  эти  дни  расхохотался
при  Качушине,  и  следователь  увидел,  как  толстое  лицо  участ¬
кового  покрылось  забавными  круглыми  морщинами,  а  серые
глаза  сделались  по-мальчишечьи  веселыми.  От  хохота  участ¬
ковый  изменился:  не  казался  толстьш  и  громоздким,  не  пред¬
ставлялось  уже,  что  он  похож  на  восточного  загадочного  бога.
Милым,  простым  сделался  Анискин,  и,  продолжая  смеяться,
он  поднялся  с  табуретки,  легко  подошел  к  следователю,  осто¬
рожно  притронулся  к  его  локтю.
 — 	Игорь  Валентинович,  —  ласково  сказал  участковый,  —
ты  ошибаешься,  если  думаешь,  что  я  точно  знаю,  кто  убил
Степана.  Догадываться  я  догадываюсь,  а  вот  в  точности  еще  не
знаю...
 Участковый  провел  пальцами  по  руке  Качушина  и  вдруг
опустил  теплую  ладонь  ему  на  плечо.  При  этом  он  сам  при¬
близился,  и  Качушин  ощутил,  какой  он  весг*  добрый,  мягкий;
уютный,  этот  участковый  Анискин,  и  какая  легкая,  добрая  и
дружеская  у  него  рука.
 — 	Не  могу  я  допрашивать  Стриганова!  —  сказал  Анискин.  —
Он  мой  родной  брат.
 Участковый  продолжал  ласково,  по-отцовски  улыбаться,
когда  Качушин  бросил  шариковую  ручку  на  стол,  уронил  го¬
лову  на  скрещенные  руки  и  захохотал  так  неудержимо,  ве¬
село  и  искренне,  как  может  хохотать  человек  его  лет.  И  пока
Качушин  хохотал,  участковый  стоял  над  ним  и  терпеливо
ждал,  когда  следователь  прохохочется,  так  как  Анискин  пони¬
мал,  что  Качушин  не  может  вести  себя  по-другому.  Он,  Анис¬
кин,  тоже  бы  хохотал,  будь  он  на  месте  Качушина.
 Участковый  держал  руку  на  плече  вздрагивающего  Качу¬
шина,  ему  было  хорошо  стоять  рядом  с  молодым  следователем,
и  он,  не  зная  об  этом,  чувствовал  то  же  самое,  что  и  Качушин:
дружбу,  признательность.  Дождавшись,  когда  Качушин  умолк¬
нет,  Анискин  заглянул  в  его  заплаканные  от  смеха  глаза,  по¬
трепав  ласково  по  крепкому  плечу,  и  негромко  сказал:
 — 	Тебе,  Игорь  Валентинович,  про  то,  что  мы  братья,  никто
не  сказал,  чтобы  меня  не  подвести.  Люди,  наверное,  думают,
что  я  брата  защищаю...
 Теплая  рука  участкового  лежала  на  плече  Качушина,  серые
глаза  смотрели  по-отцовски,  пахло  от  Анискина  свежим  пше¬
ничным  хлебом,  снегом  и  тем  сладким  домашним  запахом,  ко¬
торый  издает  недавно  выстиранное  белье.  Все  это  было  таким
знакомым,  что  Качушин  вдруг  почувствовал  себя  так  хорошо,
как  в  детстве,  когда  над  кроватью  наклонялся  отец.  Утреннее
217

желание  обнять  участкового  охватило  следователя,  хотя  это
чувство  было  невозможным,  смешным  в  положении  лейтенанта
милиции.
 — 	У  нас  отцы  разные,  —  негромко  продолжал  участко¬
вый.  —  Я  произошел  от  Ивана  Севастьяныча,  а  Василий  —  от
Данила  Павловича.  Мать  у  нас  одна,  Мария  Семеновна...
 Анискин  медленно  пошел  к  окну,  тусклому  оттого,  что  было
залеплено  снегом;  остановившись,  ссутулился,  голову  втянул.
Большая,  тяжелая  работа  лежала  на  плечах  участкового;  что-
то  сложное  появилось  в  лице  Анискина,  когда  он,  несколько
секунд  постояв  неподвижно,  обернулся  к  центру  комнаты,
к  попу  Стриганову.
 — 	Ты  вот  чего  хочешь,  Василий!  —  сказал  Анискин.  —  Ты
целишь  в  мученики  попасть.  Я  о  нашем  разговоре  остатнюю
ночь  думал  и  так  понимаю,  что  правды  за  тобой  нет.  Так  что
мне  с  тобой  обидными  словами  придется  говорить.  Ты  меня
за  это  прощай,  Васька!
 Мелкими,  пустячными  казались  Качушину  собственные
мысли  и  чувства  перед  тем,  что  происходило  с  Анискиным.
Что  значили  догадки  и  мысли  о  бутылке  из-под  рислинга,
о  дрогнувшем  мизинце  Саранцева  и  о  попе  Стриганове  перед
тем,  о  чем  говорил  участковый!  Жизнь  и  смерть,  вечное  и
тленное,  преходящее  и  суетное  —  что  перед  этим  было  секунд¬
ное  озарение  Качушина?
 Только  смерть  Степана  Мурзина,  только  черные  кресты  на
низком  небе  кладбища,  стук  комочков  твердой  земли  о  крыш¬
ку  гроба  могли  быть  рядом  с  участковым  и  его  братом  Васи¬
лием.  Все  остальное  не  вмещалось  в  пространство  меж  ними,
и  Качушин  не  вмещался  ни  краешком  своего  голубого  сви¬
тера,  ни  мыслью.  Десятилетия,  дни  и  ночи  страданий  и  радо¬
сти,  рождения  и  смерти  —  все  стояло  меж  следователем  и
братьями.
 — 	Тебе  не  правда  нужна,  Василий,  а  ты  сам  себе  нужен
возле  правды,  —  сказал  Анискин.  —  Ты  своей  правдой  не
греешься,  а  только  блестишь  от  нее,  чтобы  тебя  издалека  было
видать.
 Крупным,  недосягаемым  для  Качушина  был  участковый,
но  и  Стриганов  изменился.  Как  фальшивая  позолота,  стерлось
с  поповского  лица  все  то,  что  можно  было  понять  и  объяснить,
что  относилось  к  сегодняшнему,  преходящему.  Мудрым,  про¬
стым  был  поп  оттого,  что  вернулось  к  нему  земное,  крестьян¬
ское  ’  выражение  лица.  Очень  походил  теперь  Стриганоз  на
старшего  брата.
 — 	Вот  так  я  теперь  это  понимаю,  Василий!  —  медленно  про¬
218

должал  Анискин.  —  Ты  придумал  себе  веру,  чтобы  перед  соб¬
ственной  совестью  оправдаться...  Ты  город  ненавидишь  за  то,
что  он  тебя  не  принял.
 Анискин  остановился  в  темном  углу,  склонив  голову,  мол¬
чал,  ожидая  слов  Стриганова.  Участковый  был  спокоен,  но  он
все-таки  производил  впечатление  человека,  который  понял  еще
не  все,  терзается  сомнениями  и,  говоря  утвердительное,  все
ждет  подтверждения  собеседника.  Вот  и  на  Стриганова  Анис¬
кин  смотрел  так,  словно  хотел  сказать:  «Ну  говори,  Василий,
что  я  неправый.  Мне  легче  станет  оттого,  что  я  ошибаюсь».
Анискин  словно  просил  Стриганова  опровергать,  защищаться,
и  поп,  вздохнув,  поднял  голову.
 —  В  одном  ты  правый,  Федор,  —  сказал  он,  —  что  у  каж¬
дого  своя  правда.  Еще  я  знаю:  тебе  про  меня  иначе,  чем  ты
думаешь,  думать  нельзя.  Так  что  ты  за  меня  не  майся,  а  луч¬
ше  послушай,  что  моя  правда  тебе  кричит.  Она  вон,  за  окном,
моя  правда!
 Стриганов  поднял  руку  и  протянул  ее  к  окну,  сквозь  кото¬
рое  доносились  все  усиливающиеся  звуки  лесопункта,  так  как
лесозаготовители  с  утра  клином  выходили  на  деревенскую
околицу.  Всего  несколько  часов  нужно  было  техноруку  Степа¬
нову  для  того,  чтобы  повалить  за  огородами  последний  ста¬
рый  кедр.  Выли,  надрываясь  и  хохоча,  бензиновые  пилы,  ре¬
вели  мощные  тракторы,  потрясая  землю,  валились  деревья.
И  уже  доносились  до  деревенских  домов  громкие,  остерегаю¬
щие  голоса  людей  с  пилами:  «Бойся!»  —  предупреждая  о  том,
что  еще  один  кедр  слабо  покачивает  вершиной,  собираясь
рухнуть.
 —  Послушай,  послушай  мою  правду!
 Участковый  слушал;  резкая  морщина  пересекала  его  выгну¬
тый  лоб,  туго  сжались  губы,  ресницы  вздрагивали  всякий
раз,  когда  на  землю  глухо  падало  дерево.  Он  слушал  голоса
тайги  до  тех  пор,  пока  очередной  порыв  бурана  не  приглушил
все,  что  пропускали  окна.  Потом  участковый  на  шаг  прибли¬
зился  к  Стриганову,  который,  опустив  руку,  все  еще  стоял  на
ногах.  Возвышенное,  чистое  выражение  было  на  его  лице,  ис¬
кренне  глядели  глаза,  боль  жила  в  сжатых  губах.  Попу-рас¬
стриге  было  так  же  больно,  как  и  Анискину,  когда  падали
на  землю  деревья,  когда  пилы,  вгрызаясь  в  дерево,  жадно  и
слепо  выли.
 —  Так!  —  сказал  участковый.  —  Эдак!
 Понятно  улыбнувшись,  участковый  задернул  ситцевые  за¬
навески  на  окне.  Он  прошелся  из  угла  в  угол  комнаты,  зало¬
жил  руки  за  спину  и,  обращаясь  только  к  Качушину,  сказал:
 219

—  Мы  о  Коломенских  гривах  говорим.  Их  в  прошлом  году
технорук  по  фамилии  Верютин  начисто  вырубил,  а  гривы-то
деревню  от  ветра  спасали.  Ты  это  сам  почувствовал,  Игорь
Валентинович,  когда  мы  с  тобой  к  Вершкову  шли.
 Потом  участковый  резко  повернулся  к  попу,  задрал  на  лоб
бровь  и  твердо  продолжил:
 —  Технорук  Степанов  не  вырубил  бы  Коломенские  гривы.
Вот  это  тоже  правда,  Василий!
 Буран  редкими,  сдержанными  порывами  ударял  в  бревен¬
чатые  стены,  тот  несуществующий  человек,  который  раньше,
казалось,  размеренным  шагом  ходил  по  потолку,  теперь  то  и
дело  останавливался,  затаивая  дыхание,  словно  набираясь
сил  для  новых  вкрадчивых  шагов.  Дремучее,  деревенское  жило
в  комнате,  и  Качушин  со  странным  чувством  легкости  и  осво¬
бождения  вдруг  подумал  о  том,  что  вот  именно  сейчас  начи¬
нается  его  следовательская  биография.  Откуда,  почему  пришли
такие  мысли,  понять  он  еще  не  мог,  но,  сидя  против  попа-рас¬
стриги,  глядя  на  медленного  участкового,  Качушин  ощутил  под
ногами  холод,  словно  стоял  на  земле.  Все  еще  не  понимая,
что  с  ним  происходит,  следователь  чувствовал  такое,  точно
в  нем,  внутри  его,  были  сосны  Коломенской  гривы,  кедры  де¬
ревенской  околицы,  предзакатное  солнце  над  Обью,  тихий
посвист  утиных  крыльев  над  круглыми  озерами  и  осенние  пят¬
на  остывающих  берез.
 Анискин  и  Стриганов  стояли  друг  против  друга,  тяжело
молчали,  и  Качушин  вдруг  подумал:  «Беспощадная  драка  была
в  тайге!»  Он  увидел  снег,  развороченный  и  смятый,  двух  че¬
ловек,  сцепившихся  в  клубок,  услышал  отчаянный,  безнадеж¬
ный  вой  собаки.  Двое  катались  по  земле,  хрипели  перехвачен¬
ными  глотками,  тянулись  к  ножам  и  ружьям;  блеснув  медью,
соскочило  с  ножа  колечко,  потом  произошло  еще  что-то  —  и
сверкнул  выстрел...
 —  Сядьте,  Стриганов!  —  резко  сказал  Качушин,  вытирая  со
лба  пот.  —  Садитесь  и  отвечайте:  зачем  к  вам  приходил  Са¬
ранцев?  И  что  вообще  произошло  у  вас  на  квартире  накануне
убийства?
 —  А  я  ничего  не  скажу,  —  садясь,  сказал  Стриганов.  —  Вы
уж  всех  допрашивали:  Колотовкина,  Бочинина,  Вершкова.
И  никто  вам  ничего  не  сказал!  А  теперь  и  Анискину  не  ска¬
жут:  я  такую  команду  дал!
 Стриганов  снова  положил  ногу  на  ногу,  выставил  бородку
и  посмотрел  на  Качушина  просветленно-радостно.
 —  Вот  видишь,  Игорь  Валентинович,  —  сухо  сказал  участ¬
ковый,  —  какой  он  есть,  этот  Стриганов?  Видишь,  как  он  ле-
220

зет  в  протопопы!  —  Он  вдруг  повысил  голос.  —  Пу  ничего,
Игорь  Валентинович,  мы  Семена  Привалова  допросим.  Этот
мужик  нам  все  расскажет...  Ты  его  должен  помнить:  на  него
Саранцев  ссылался.
 —  А  Привалов  не  считается!  —  крикнул  поп.
 3
 Когда  Качушин  допрашивал  комбайнера  Семена  Привалова,
участковый  сидел  в  темном  углу,  положив  руки  на  живот,  ме¬
тодично  вертел  пальцами.  Глаза  у  него  были  закрыты,  лоб  на¬
морщен,  и  казалось,  что  Анискин  дремлет.  А  допрос  шел  сво¬
им  чередом...
 Качушин.  Что  сказал  Саранцев  перед  уходом?
 Привалов.  Ничего  не  сказал.  Взял  недопитую  бутылку
и  пошел.  «До  свидания»,  —  говорит...
 Качушин.  Вершков  ушел  раньше  или  позже?
 Привалов.  Как  он  мог  уйти  раньше,  когда  сперва  его
Стриганов  хотел  за  водкой  послать,  а  потом,  когда  ушел  Са¬
ранцев,  взял  да  и  выгнал?
 Качушин.  Почему  Стриганов  выгнал  Вершкова?
 Привалов.  Выпимши  все  были,  чего  там  разберешь.
 Качушин.  Что-то  же  произошло?
 Привалов.  А  ничего  не  произошло!  Флегонт  —  он  такой:
молчит,  молчит  да  скажет.
 Качушин.  Что  же  он  сказал?
 Привалов.  Чего  он  мог  сказать?  Дурость!
 Качушин.  Все  же?
 Привалов.  Я  не  записывал.  Ну  примерно  так  говорит.
«Вы,  —  говорит,  —  попы,  дураки.  Болтаете,  болтаете,  —  го¬
ворит,  —  а  толку  от  вас  ни  хрена:  приезжие  все  равно  тайгу
портят,  Обь  изводят,  бьют  лосей,  а  вы  все  болтаете!»
 Качушин.  Так,  интересно!  А  что,  из  города  действитель¬
но  часто  приезжают?
 Привалов.  По  хорошей  погоде  —  каждую  неделю.  У  нас
самое  лосиное  место.  Вот  они  и  приезжают  с  термосами.
 Качушин.  С  какими  термосами?  И  почему  вы  смеетесь?
 Привалов.  А  чего  мне  не  смеяться,  я  ни  в  чем  не  ви¬
новатый.  Мне  лоси  —  тьфу.  Мне  утку,  глухаря,  гуся  или  еще
какую  птицу  подавай.  Я  на  зверя  не  любитель,  я  зверя  жалею.
Лосиха,  она  вон  плачет,  если  ее  подранишь.  Так  что  я  только
на  птицу...
 Качушин.  Почему  вы  засмеялись?
 221

Привалов.  К  нам  один  областной  работник  из  торговой
сети  лосей  бить  приезжает.  Возьмет  лося,  мясо,  что  получше,
вырежет,  а  остатнее  отдаст.  Потом  сидит  на  пеньке  и  чай  из
термоса  пьет.  Он  человек  хороший.
 Качушин.  Кто  еще  приезжает  из  областного  центра?
 Привалов.  Да  много...  Директор  большого  магазина  вон
приезжает.  Этот  стреляет  шибко  плохо!
 Качушин.  Вернемся  к  делу...  Что  еще  говорил  Вершков?
 Привалов.  Он  больше  ничего  не  говорил.  Тут  в  разговор
Степша  Мурзин  встрял.
 Качушин.  Как  Мурзин?  Он  разве  тоже  был  у  Стрига¬
нова?
 Привалов.  Здрасьте!  С  самого  начала  сидел.  При  пол-
литре  пришел,  но  вот  мы  теперь  так  соображаем,  что  Степша
водку  не  пил.  То-то  я  все  примечал,  что  он  к  фикусу  жмется.
Это  он  не  иначе  как  водку  в  горшок  выливал.
 Качушин.  Зачем  же  пришел  Мурзин?
 Привалов.  Мы  теперь  так  понимаем,  что  обманно  при¬
шел.  Он  выпимши  никогда  в  тайгу  не  ходил,  вот  Колотовкин
с  Бочининым  и  подумали,  что  погрешить  можно.
 Качушин.  Не  понимаю!
 Привалов.  Чего  тут  не  понимать!  Колотовкин  с  Бочи¬
ниным  того  и  сгреблись  из  гостей,  чтобы  шастнуть  по  лося,
пока  Степша  водку  пьет.  Я  же  говорю:  он  обманно  пришел.
Мы  так  теперь  понимаем,  что  Федор  Иванович  тоже  в  это
дело  замешанный.
 Качушин.  Почему  ?
 Привалов.  Они  вместе  со  Степшей  всю  комедь  разыгра¬
ли.  Когда  Степша  в  тайге,  никто  за  лосем  не  пойдет.  Степша,
он  такой:  сквозь  деревья  видит!
 Качушин.  Так...  Мурзин  с  кем-нибудь  ссорился?
 Привалов.  Со  всеми  ссорился.  Он,  конечно,  мужик  пра¬
вильный,  честный,  шибко  за  государство  стоял.  Опять  же  Степ¬
ша  никого  не  боялся.  «Ну,  —  говорит,  —  друзья  хорошие,  нын¬
че  вы  у  меня  попляшете:  всех  браконьеров  сгребу!»
 Качушин.  А  что  говорил  Стриганов?
 Привалов.  Васька  весь  вечер  говорил.  Он  против  город¬
ских  агитирует.
 Качушин.  Что  именно  он  говорил?
 Привалов.  А  что  всегда  говорит...  «Мужики,  —  говорит,  —
скоро  вы  будете  жить  на  голой,  безводной  земле».  Одно  место
я  даже  наизусть  помню,  как  он  эти  слова  громче  всех  шпа¬
рит:  «И  не  останется  на  земле  ни  зверя,  ни  птицы,  ни  рыбы,
222

и  в  реках  не  будет  воды...  Одно  железо,  —  говорит,  —  бу¬
дет  на  земле».  Интересно  говорил!
 Качушин.  Что  ему  сказал  Мурзин?
 Привалов.  Ну  чего  Степша  мог  сказать,  когда  он  зар¬
плату  не  от  колхоза,  а  от  государства  получает?  «Я,  —  гово¬
рит,  —  тебя,  Стриганов,  в  бараний  рог  сверну  за  то,  что  на¬
род  мутишь».  Ну,  тут  Саранцев  встрял.  Вот  тоже  хороший
человек:  сам  городской,  а  на  нашей  стороне.
 Качушин.  Что  сказал  Саранцев?
 Привалов.  Он,  когда  выпимши,  его  понять  нельзя.  Мы,
конечно,  смеялись,  когда  он  говорил.
 Качушин.  Почему  смеялись?
 Привалов.  Смешно!  «Пусть,  —  говорит,  —  сама  мать  сыра
земля  разверзнется  под  твоими  ногами,  Мурзин.  Доколе»,  —
говорит...
 Качушин.  Кто  ушел  раньше:  Саранцев  или  Мурзин?
 Привалов.  Мурзин.  Он  самый  первый  ушел.  Качался,
будто  пьяный...
 Качушин.  Не  хочу  вас  обидеть,  но  почему  Стриганов  ска¬
зал:  «Привалов  не  считается!»?
 Привалов.  Этим  меня  не  обидишь.  Я  посередке  стою.  Они
спорятся,  а  я  ни  к  попу,  ни  к  Степше  Мурзину.  Я  сам  по  себе,
я  средний.  Мне  лоси  и  тайга  —  тьфу!  У  лося  мясо  твердое,  жи¬
листое.  Я  без  него  проживу,  если  утка  и  гусь.  Тайга  погинет.
Обишка,  озерья-то  останутся.  Я  так  думаю:  Обь  помелеет,  так
на  ней  утки  больше  будет.  Утка  Обь  не  любит  за  быстрину.
На  стрежи  утке  сидеть  плохо:  покоя  нет  ей  на  стрежи!
 Качушин.  Ну  коли  вы  средний,  Привалов,  скажите:  кто
мог  убить  Мурзина?
 Привалов.  Здрасьте!  Степшу,  во-первых,  сказать,  никто
не  убивал.  Он  в  драке  погинул.
 Качушин.  Почему  вы  так  думаете?
 Привалов.  Тут  и  думать  нечего.  Никто  из  наших  дере¬
венских  Степшу  убить  не  мог.  В  драке  —  другое  дело!  Мы  же
не  леспромхозовские...
 Качушин.  Значит,  Саранцев  мог  убить  Мурзина?
 Привалов.  Кто  его  знает,  леспромхозовского...  Он  с  Каз¬
беком  дружный  был.
 Качушин.  Иными  словами,  Саранцев  был  из  тех,  на  кого
собака  не  бросилась  бы?  Так  я  должен  понимать?
 Привалов.  Саранцев  через  Фленку  Вершкова  с  Казбе¬
ком  дружный  был...
 Качушин.  Ради  бога,  Привалов,  говорите  понятно.
 Привалов.  Уж  куда  понятнее!  Саранцев  и  Вершков
223

вместе  на  охоту,  на  работу  ходили,  а  Флегонтова  сука  Вьюш¬
ка  приходится  Казбеку  матерью.  Когда  Степан  в  прош¬
лом  году  аппендицитом  больной  был,  Казбек  жил  у  Верш¬
кова.
 Качушин.  Значит,  Вершков  и  Мурзин  дружили?
 Привалов.  Еще  раз:  здрасьте!  Они  в  одной  роте  воевали.
Их  вот  четверо  дружков:  Федор  Иванович,  Лука  Семенов,
Степша  Мурзин  и  Флегонт  Вершков.  Лука,  конечно,  в  город
уехал,  так  что  их  трое  из  одной  роты  осталось.
 К  ач  у  ш  и  н.  Слушайте,  Привалов,  а  если  я  вопрос  поставлю
так:  Вершков  или  Саранцев?  Кто  из  них  дрался  с  Мурзи¬
ным?
 Привалов.  Саранцев.
 Качушин.  Почему?
 Привалов.  Леспромхозовский...
 Качушин.  Только  потому,  что  леспромхозовский...
 Привалов.  Леспромхозовские  —  они  такие...
 Качушин.  Какие?
 Привалов.  Всякие...  Да  чего  вы  меня  все  пытаете,  това¬
рищ  следователь,  когда  вон  Федор  Иванович  сидит?  Он  луч¬
ше  меня  знает,  с  кем  Степша  встрелся.  Дядя  Анискин,  а  дядя
Анискин,  ты  не  уснул  ли?  Ты  не  спишь  ли,  дядя  Анискин?
 ...Открывая  глаза,  участковый  улыбнулся  и  подумал  о  том,
что  тот  звук,  который  комариным  писком  врывался  порой  в
грохотание  машин,  в  шелест  затихающей  пурги,  и  есть  голос
долгожданного  трактора,  который,  по  всем  приметам,  прохо¬
дил  уже  пустырем  на  месте  Коломенских  грив  и  раздвигал
бульдозерным  ножом  трехметровые  сугробы  недалеко  от  де¬
ревенской  околицы.  Прислушиваясь,  участковый  выбрался
из  темного  угла  и  подошел  к  Привалову  —  худенькому,  ма¬
ленькому  мужичонке  с  растопыренными  голубыми  глазами.
Да  и  весь  он,  Привалов,  был  раздерганный,  вихляющийся,
словно  не  было  в  человеке  стержня,  который  мог  бы  удер¬
жать  в  прямизне  голову,  длинные  руки  и  узкую  спину.
Участковый  подходил  к  Привалову,  и  тот  весь  потянулся  к
Анискину.  Голубые  глаза  Привалова  глядели  на  участкового
преданно  и  ласково,  рот  кривился  от  удовольствия,  а  тонкая
шея  вытянулась.
 —  Я  же  правду  говорю,  дядя  Анискин!  —  радостно  сказал
Привалов.  —  Кто  еще  со  Степшей  мог  в  драку  встрять,  как
не  леспромхозовские?  Вчера  в  сельповском  магазине  об  этом
разговор  шел,  так  все  говорили,  что  это  леспромхозов¬
ский  Степана  угробил..  А  вот  Леха  Заремба  против  всех  спо¬
рился.
 224

В  комнате  слышались  звуки  лесопункта  и  затихающей
метели,  потом  раздался  приблизившийся  гул  трактора,  кото¬
рый  теперь  двигался  по  деревенской  улице.  Мягко  позвани¬
вали  гусеницы,  мотор  гудел  натруженно,  так  как  машина  и
на  улице  пробивалась  сквозь  сугробы.  Несколько  минут  оста¬
валось  до  того,  как  трактор  будет  возле  милицейского  дома,
и  участковый  остановился,  не  дойдя  двух  шагов  до  Прива¬
лова.
 Анискин  еще  замедлился  и  теперь  производил  впечатле¬
ние  человека,  которому  все  безразлично:  он  пустыми  глазами
смотрел  на  Привалова,  не  замечая  Качушина,  и  думал,  каза¬
лось,  не  о  том,  о  чем  должен  бы  думать  человек,  когда  ему
рассказывают,  что  в  магазине  шел  большой  спор.  Потом
Анискин  встряхнул  головой,  словно  освобождаясь  от  навязчи¬
вого,  неприятного,  подняв  глаза  на  Привалова,  тихо  спро¬
сил:
 —  Чего  же  Заремба  говорил?
 — 	Чего  он  может  говорить!  —  ответил  Привалов.  —  У  него
жена  приезжая,  так  он  за  приезжих  и  заступается.  «Это,  —
говорит,  —  ваши  охотники  Степана  загробили».
 Теперь  и  Качушин  понял,  что  за  лязг  и  грохот  слышен
с  улицы.  Вскочив,  следователь  бросился  к  дверям,  радостный,
по-мальчишески  быстрый,  сделался  таким,  словно  навсегда
ушел  из  комнаты,  где  за  печкой  шуршали  тараканы,  синим
замороженным  сиянием  светили  окна  и  где  все  еще  жили
бархатный  голос  попа-расстриги,  отчужденное  молчание  Ивана
Бочинина,  ненависть  Михаила  Колотовкина.  Следователь  Ка¬
чушин,  радостно  подбежавший  к  дверям,  был  опять  таким,
каким  увидел  его  участковый,  —  выходящим  из  вертолета.
 В  сенях  гремели  тяжелые  сапоги,  раздавался  басовитый
голос,  приглушенный  женский  смех;  легко,  отдыхающе  рабо¬
тал  на  малых  оборотах  трактор,  но  по-прежнему  слышался
лесопункт  технорука  Степанова,  подвывала  метель.  Все  эти
звуки  сливались  в  веселую  кутерьму,  а  когда  дверь  широко
распахнулась,  пропуская  тракториста  Григория  Сторожевого,
то  показалось,  что  он  возник  именно  из  этой  кутерьмы,  из  этих
новых  звуков,  нарушивших  оцепенение  милицейской  комнаты.
Тракторист  держал  на  вытянутых  руках  закутанную  в  тулуп
женщину,  и  это  тоже  было  веселым,  необычным.  Лица  жен¬
щины  видно  не  было,  но  из-под  заиндевевшего  воротника
доносился  ее  приглушенный  смех.
 — 	Получайте  мороженую  женщину!  —  смущенно  улыбаясь,
сказал  тракторист.  —  Куда  тут  ее  положить?
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 225

Через  несколько  минут  в  милицейском  кабинете  кипела
работа:  Качушин  растирал  снегом  маленькие  ноги  женщины,
участковый  развешивал  на  печке  портянки  и  шерстяные
носки,  а  тракторист  вносил  в  комнату  желтые  футляры,  про¬
бирки  и  ящички.  Женщина,  прижимаясь  спиной  к  печке,
блаженно  щурилась,  а  когда  ее  ноги  сделались  красными,
встала,  шагая  зыбко,  как  китаянка,  походила  немножко  по
комнате,  а  потом  исподлобья,  но  весело  посмотрела  на  участ¬
кового.  Две-три  секунды  она  смотрела  на  него,  а  затем  про¬
изошло  неожиданное  для  Качушина:  капитан  милиции  вдруг
бесшумно  подошла  к  Анискину,  приподнявшись  на  носки,  по¬
целовала  его  в  небритую  щеку  и  прижалась  головой  к  тол¬
стой  груди  участкового.
 —  Здравствуй,  хороший  толстый  человек!  —  сказала  она,
заботливо  заглядывая  в  лицо  Анискину.  —  Ах  ты  хвасту¬
нишка  несчастный!  «У  меня  в  деревне  крупных  происшест¬
вий  не  бывает!»  Дохвастался!  Тошно  на  тебя  смотреть,  хва¬
стуна!
 — 	Здорово  и  ты,  мороженая  женщина!  —  ответил  участ¬
ковый,  целуя  женщину  в  волосы.  —  Ты  глянь-ка  на  Юлию-то,
Игорь  Валентинович,  она  ведь  и  волосы  отморозила.
 Действительно,  у  капитана  Юлии  Борисовны  над  малень¬
ким  детским  лицом  копной  поднимались  седые  волосы,  такие
пышные,  что  казались  чужими.  Низкого  роста  —  до  груди
участкового,  —  Юлия  Борисовна  была  худенькой  большеглазой
женщиной.  Оторвавшись  от  груди  Анискина,  она  посмотрела
на  него  длинным  внимательным  взглядом,  нахмурив  тонкие
брови,  осуждающе  покачала  головой.  Потом  Юлия  Борисовна
сделала  несколько  шагов  в  сторону,  и  при  убийственно-прав¬
дивом  зеленоватом  свете  окна  ее  лицо  сделалось  таким,  ка¬
ким  было  на  самом  деле,  —  лицом  женщины,  занятой  муж¬
ской  профессией.  На  ней  был  полувоенный  костюм,  кофта  на
боку  приподнята  —  пистолет.
 — 	Лейтенант  Качушин,  —  негромко  сказала  Юлия  Бори¬
совна,  —  нужен  ли  вам  еще  Семен  Привалов?
 И  тут  все  обратили  внимание  на  то,  что  Семен  Привалов
по-прежнему  сидит  на  табуретке  и  с  улыбкой  глядит  на
Юлию  Борисовну.  Он  так  глядел  на  нее,  как  смотрят  на  ста¬
рого  знакомого.
 — 	Я  вижу,  что  Привалов  уже  не  нужен,  —  продолжала
Юлия  Борисовна.  —  До  свидания,  Семен!
 Когда  Привалов  ушел,  Юлия  Борисовна  подошла  к  печке,
прислонилась  к  ней  спиной  и  опять  сделалась  маленькой,  по¬
хожей  на  подростка  женщиной.  Кошкой  ластясь  к  кирпичам,
226

она  уютно  поежилась,  поправив  волосы,  закрывающие  глаза,
и  сухо  посмотрела  на  Анискина.
 — 	Меня  интересуют  два  человека,  —  сказала  Юлия  Бори¬
совна,  —  лесозаготовитель  Саранцев  и  охотник  Вершков.
Дело  в  том,  что  данные  экспертизы...  Федор  Иванович,  что
с  тобою?
 Шагая  широко  и  тяжело,  участковый  прошел  к  дверям,
сняв  с  гвоздя  полушубок,  стал  натягивать  его,  сопя  и  отду¬
ваясь,  прицыкивая  пустым  зубом.  Натянув  наконец  полушу¬
бок  на  ссутулившиеся  плечи,  Анискин  взял  шапку,  выправил
ее,  но  на  голову  не  надел.  Он  так  и  пошел  дальше;  с  шапкой
в  руках.  Он  согнулся,  чтобы  вместиться  в  двери,  громоздко
переставил  через  порог  валенки,  еще  больше  ссутулившись  от
этого,  исчез.  В  открытую  комнату  ворвался  гром  машин  и
свист  ветра,  пахнуло  холодом  и  снегом.  Потом  дверь  бесшумно
закрылась,  снежинки,  покружившись,  растаяли.
 —  Я  так  и  думала!  —  после  длинной  паузы  сказала  Юлия
Борисовна.  —  Я  так  и  знала,  что  Федору  Ивановичу,  как
никогда,  тяжело...
 Она  вынула  папиросу,  закурила,  задумчиво  выпустив  дым
в  потолок,  подошла  к  тому  окну,  возле  которого  стоял  Анис¬
кин.  Юлия  Борисовна  долго  курила  молча,  затем  обернулась
к  Качушину,  который  опять  сидел  на  кончике  стола  и  пома¬
тывал  ногой.
 — 	Что  здесь  происходит,  Игорь?  —  негромко  спросила
она.  —  Не  нужна  уже  экспертиза?
 —  Нужна!  —  тоже  после  паузы,  но  почему-то  громко  от¬
ветил  следователь.  —  Нужна,  хотя  я  могу  доказать,  что  лесо¬
заготовитель  Саранцев  не  убивал  охотинспектора.  Я  рад  ваше¬
му  приезду,  Юлия!
 Они  еще  немного  помолчали,  затем  на  их  лицах  появилось
особое,  профессиональное  выражение;  они  несколько  раз  пере¬
глянулись,  и  Юлия  Борисовна,  утвердительно  качнув  головой,
сказала:
 —  Начнем  с  допроса  Саранцева.  А  экспертиза  такова...
 4
 Метель  утишивалась,  но  холодному  ветру  с  Васюганских
болот  надо  было  еще  бороться  да  бороться  с  южным  ветром,
чтобы  в  мире  наступило  равновесие:  тишина,  мороз,  солнце.
А  сейчас  все  еще  было  ветрено,  облака  висели  низко,  черные,
клубящиеся,  неслись  в  разные  стороны,  словно  не  знали,  куда
15*
 227

податься  —  к  южному  ветру  или  к  северному.  Потому  и  ва¬
гонка,  в  которой  сидели  участковый  и  технорук  Степанов,
тоже  вела  себя  странно,  непостоянно:  то  к  югу  наклонится  гу¬
дящей  стеной,  то  к  северу,  и  все  дрожит-подрагивает  от  неиз¬
вестности.
 В  вагонке  матово  посверкивала  лаком  мебель,  струилось
из  углов  ласковое  пахучее  тепло  и  негромко  пел  транзистор,
небрежно  брошенный  на  диван.  Он  лежал  на  боку,  косо,  но  из
пластмассовой  коробки  проливался  мучительно-низкий,  беру¬
щий  Анискина  за  душу  голос  Людмилы  Зыкиной.  Про  восем¬
надцать  лет,  про  молодость,  про  седые  волосы  пела  она,  и,
когда  просила-упрашивала:  «...свои  ладони  в  Волгу  опусти»,  —
в  груди  участкового  холодел  подвижный  комочек.
 Не  шевелясь,  Анискин  дослушал  певицу,  улыбнулся  кри¬
вовато  и  в  первый  раз  прямо  и  долго  посмотрел  в  лицо  тех¬
норука.  Участковый  увидел  квадратные,  как  у  следователя,
губы,  карие  спокойные  глаза,  и  вдруг  не  холодно,  а  тепло
сделалось  в  груди  у  Анискина.  Голос  певицы  еще  звучал  в
его  ушах,  и  рвались  наружу  слова,  которым  было  тесно  в  гор¬
ле,  и,  боясь  потревожить  тепло  под  собственным  сердцем,
Анискин  неожиданно  для  себя  хрипло  и  безнадежно  сказал:
 — 	Вот  какая  история,  Евгений  Тарасович!  Очень  смешная
история  получается,  когда  один  человек  другого  понять  не  мо¬
жет.  От  этого,  Евгений  Тарасович,  хоть  головой  в  прорубь.
 Но  технорук  Степанов  все  понимал.  Он  поднялся  с  низкого
диванчика,  пересев  на  стул,  оказался  в  метре  от  Анискина.
Степанов  смотрел  понимающе  и  просто,  углубленно  и  терпе¬
ливо,  и  Анискин  вдруг  подумал  такое,  что,  казалось,  никогда
не  может  прийти  в  голову.  «Девчончишки,  они  всегда  на  отцов
похожи,  —  подумал  участковый,  —  так  если  у  Зинки  дочь
родится,  она  на  Степанова  походить  будет!»  Пораженный  этой
мыслью,  Анискин  замер,  ощущая  духоту,  натопленность  ва¬
гонки,  невольно  для  себя  отодвинулся  от  технорука.  Он  еще
ничего  не  понимал  в  самом  себе,  но  уже  злое,  гневное  волной
подкатило  к  горлу.  Видимо,  лицо  участкового  перекосилось,
так  как  в  глазах  Степанова  мелькнуло  удивление:
 — 	Вам  плохо?
 — 	Нет!  Ничего!  —  насильно  улыбнувшись,  солгал  Анис¬
кин.  —  Пройдет!
 На  самом  деле  ему  было  плохо,  очень  плохо!
 — 	Принести  воды?  —  словно  издалека,  донесся  голос  Сте¬
панова.
 —  Не  надо  воды!  —  испуганно  ответил  участковый.  —
Какая  вода...
 228

Через  несколько  минут  Анискин  пришел  в  себя.  Он  не¬
ловко,  смущенно  улыбнулся,  сам  себе  укоризненно  покачал
головой  и  даже  легкомысленно  сказал:
 — 	Ну  просто  смешная  история  получается!  Ах,  ах!  Вот
просто  со  смеху  помрешь!
 Но  технорук  Степанов  шутливый  тон  участкового  не  при¬
нял.  Он  сидел  серьезный,  сдержанный,  по  привычке  прислу¬
шиваясь  к  гулу  машин,  так  как  он  всегда  был  настроен,  как
радиоприемник,  на  волну  лесопункта.  С  ног  до  головы  Степа¬
нов  был  официальным,  лощеным,  подтянутым,  хотя  трудно
было  понять,  как,  сутками  находясь  в  тайге,  он  умудрялся
сохранять  на  брюках  острую  складку,  носить  белоснежные
сорочки,  иметь  чистые,  аккуратно  подпиленные  ногти.
 Степанов  по-прежнему  все  понимал,  и  было  видно,  что
техноруку  сейчас  нравится  Анискин:  и  как  сидел  участковый,
и  как  смотрел  на  транзистор,  и  как  пытался  скрыть  расте¬
рянность,  и  как  насильственно  улыбался.  Но  голос  технорука
все-таки  прозвучал  официально,  сухо,  когда  он  сказал:
 — 	Мне  известна  история  с  так  называемыми  Коломен¬
скими  гривами.
 Протянув  руку  к  транзистору»  Степанов  выключил  его.
Голос  Людмилы  Зыкиной,  которая  пела  уже  другую  песню,
оборвался,  и  в  вагончике  сделалось  пусто.
 — 	Верютин  снят  с  работы!  —  продолжал  технорук,  сделав
рукой  короткий  энергичный  жест.  —  Верютина  полагалось  бы
судить,  но  я  считаю,  что  это  несправедливо.  И  знаете  поче¬
му?  —  Технорук  сухо  поджал  губы.  —  Верютин  —  неграмот¬
ный  человек.  В  лесной  промышленности,  к  сожалению,  есть
еще  недипломированные  руководители.  У  Верютина  шести¬
классное  образование.
 Технорук  немного  помолчал,  как  бы  желая  убедиться,  что
Анискин  ничего  не  пропустил:  ни  интонации,  с  которой  было
произнесено  слово  «недипломированные»,  ни  улыбки,  которой
Степанов  снабдил  свои  последние  слова.  Участковый  слушал
внимательно,  и  технорук  продолжал:
 — 	Верютин  —  вчерашний  день,  а  на  дворе  двадцатый  век
на  вторую  половину.  В  сорока  километрах  от  вашей  деревни
найдена  нефть.  Через  три-четыре  года  все  в  этих  краях  пере¬
менится.
 Только  сейчас  участковый  заметил,  что  Степанов  тоненько,
незаметно  улыбается;  он  опять  очень  походил  на  следователя
Качушина.  Больше  технорук  ничего  не  сказал,  хотя  участко¬
вый  ждал.  Степанов  задумчиво  поднялся,  надел  пальто,  лежав¬
шее  рядом  с  транзистором,  подумав  еще  немного,  попросил:
 229

— 	Идемте  на  эстакаду,  Федор  Иванович!
 Технорук  выбрался  из  вагонки,  сунул  руки  в  карманы,  не
оборачиваясь,  пошел  к  эстакаде.  Несмотря  на  полдень,  было
морозно,  яркая  окраска  машин  казалась  тусклой,  а  вырублен¬
ный  кедрач  походил  на  поле  боя.  Сиротливо  торчали  в  рых¬
лом  снегу  пеньки,  дымились  высокие  костры,  похожие  на
догорающие  танки;  танковый  лязг  гусениц  висел  под  низкими
тучами.
 Степанов  ходко  шел  от  пенька  к  пеньку.  Он  держал  в  ру¬
ках  прутик,  которым  звонко  щелкал  по  пням,  и  говорил:
«Напенная  гниль!»  Участковый  двигался  за  ним,  на  тех  пнях,
по  которым  Степанов  ударял  прутиком,  видел  желтые  трух¬
лявые  провалы,  похожие  на  мякоть  изгнившего  яблока.  Так
они  прошли  метров  триста  и  остановились.  Технорук  обернул¬
ся,  расставив  ноги,  стал  смотреть  назад.  Анискин  тоже.
Он  увидел,  что  на  пустыре,  похожем  на  поле  только  что  утих¬
шего  боя,  далеко  друг  от  друга  стояли  три  высоких  молодых
кедра.  Деревья  антеннами  врезывались  в  низкое  небо,
тучи  раздерганно  метались  над  ними,  казалось,  что  кед¬
ры  хороводно  плывут.  Меж  деревьями  было  равное  рас¬
стояние.
 — 	Семенники!  —  негромко  сказал  Степанов.  —  Они  вос¬
становят  кедрач!
 Три  дерева  пошевелили  вершинами,  словно  озирались,
удивленные  просторностью'  раскинувшегося  перед  ними  мира.
Им  была  видна  заснеженная  излучина  Оби,  старый  —  анис-
кинский  —  осокорь  на  берегу,  деревня,  раскинувшаяся  под¬
ковой.  И  участковому  все  это  было  видно:  дома,  тесно  бегу¬
щие  улицей,  два  красных  флага  —  на  сельсовете  и  колхозной
конторе,  —  маленькая  площадь  возле  магазина.
 — 	В  области  надо  открыть  еще  сотню  леспромхозов,  чтобы
брать  только  ежегодный  прирост,  —  прежним  тоном  сказал
Степанов.  —  Через  пять  лет  этот  кедрач  погиб  бы.
 Анискин  усмехнулся.  Ведь  и  он  знал,  что  этот  кедрач  лет
через  пять  погибнет.  Всего  два  месяца  назад,  в  конце  сен¬
тября,  он  шел  кедрачом,  ступал  по  мягким  иголкам  и  с  пе¬
чалью  думал  о  том,  что  нет  уже  в  бору  прежнего  урожая
орехов.  Ни  белки,  ни  бурундука  не  встретил  Анискин,  прой¬
дя  через  весь  лес,  и  вечером  рассказывал  Глафире  об  этом.
 —  Так!  —  сказал  участковый.  —  Эдак!
 Три  самых  сильных,  молодых  и  здоровых  кедра  стояли
перед  глазами  Анискина  и  не  кланялись  ветру,  который  по¬
рывами  все  еще  набегал  с  южной  стороны.  И  тому  ветру,  что
мчался  с  севера,  тоже  не  поддавались  три  сильных  дерева.
 230

— 	Ну  ладно,  Евгений  Тарасович!  —  сказал  Анискин.  —  Я
тебя  от  дела  ведь  потому  оторвал,  что  мне  с  тобой  надо  было
о  Верютине  поговорить.  Теперь  знаю,  что  ты  о  нем  думаешь.
А  то  в  деревне  есть  человек,  который  считает,  что  он  один
за  всю  тайгу  стоит...
 Полуотвернувшись  от  Степанова,  чтобы  шагать  дальше  по
своим  милицейским  делам,  участковый,  по  давней  своей  при¬
вычке,  сразу  не  ушел.  Улыбнувшись  в  сторону,  он  сказал:
 — 	А  ведь  ты  правильно,  товарищ  Степанов,  меня  бурбо¬
ном  обозвал.  Чем  я  лучше  Верютина,  если  не  о  завтрашнем
дне  думаю,  а  о  вчерашнем?  Так  что  ты  меня  извиняй,  това¬
рищ  Степанов,  за  глупость!  А  теперь  вот  что:  теперь  я  пошел.
До  свидания,  Евгений  Тарасович.
 Участковый  на  самом  деле  пошел  из  лесосеки.  Он  по-преж¬
нему  глядел  на  родную  деревню,  так  как  теперь  она  была
видна  с  той  стороны,  с  которой  Анискин  ее  никогда  не  ви¬
дел:  кедрач  закрывал  деревню.  И  вот  теперь  участковый
смотрел  на  нее  так,  словно  не  узнавал.  Он  спотыкался  о  сучья
и  пеньки,  дышал  тяжело,  надрывно,  но  так  и  не  почувство¬
вал,  когда  вышел  из  лесосеки.  Ему  просто  стало  легче  идти,
а  деревня  укрупнилась,  и  уже  не  ярким  пятном,  а  длинной
полоской  виделся  красный  лозунг  на  школе.
 Как  в  чужую,  входил  Анискин  в  родную  деревню.  Ему  вно¬
ве  понравились  молодые  дома  механизаторов,  что  шли  по  от¬
косу,  показались  незнакомыми  пять  пустых  и  черных  скво¬
речников  на  доме  Семенихиных,  а  потом  привлек  внимание
самый  крайний  дом  из  тех,  что  были  недавно  построены.
Дом  тоже  был  механизаторский,  но  Анискину  показалось,  что
он  его  никогда  не  видел.  У  нового  дома  не  было  еще  ни  огра¬
ды,  ни  палисадника,  ни  одно  дерево  не  росло  рядом,  не  лежал
позади  просторный  огород.  Доступный  всем  ветрам,  обнажен¬
ный  дом  стоял  на  краю  деревни;  одинокое  что-то  было  в  ок¬
нах  без  ставен,  в  крыльце,  которое  бесстыдно  выступало  на
прохожую  часть  улицы.
 Этого  дома  Анискин  никогда  не  видел.  Как,  когда  вырос
он?  Это  в  родной-то  деревне,  где  участковый  знал  каждого
человека  наизусть  и  мог  сказать,  что  варят  на  ужин  в  доме
под  пятью  скворечниками!  Потом,  трудно  и  долго  раздумы¬
вая,  Анискин  сообразил,  что  в  крайнем  доме  перед  праздни¬
ками  поселился  Алексей  Заремба  с  молодой  женой.  Ага!
Заремба,  тот  самый...
 — 	Так!  —  вслух  сказал  участковый.  —  Эдак!
 Было,  оказывается,  и  в  его  родной  деревне  такое,  чего  он
не  видел,  не  знал.  Что  это  торчало  над  крышей  дома  Толокон¬
231

никовых?  По  всем  признакам  —  телевизионная  антенна:  зна¬
чит,  Васька  Толоконников,  вернувшись  из  армии,  ладился
принимать  Томск,  хоть  и  далекб  до  него.  Анискин  звучно
прицыкнул  зубом,  опять  усмехнулся.  Ах,  какой  незнакомой
казалась  деревня  со  стороны  нового  пустыря!
 — 	Интересно,  интересно!
 Неторопливо  взгромоздившись  на  новое  крыльцо,  участко¬
вый  смел  снег  с  валенок,  выпрямившись,  немного  постоял,
чтобы  разгоряченное  лицо  чуточку  поостыло.  Затем  он  при¬
поднял  левую  бровь  и,  строго,  по-милицейски  посверкивая
глазами,  постучал  в  домовую  дверь,  так  как  сеней  в  доме
еще  не  было.
 — 	Здорово,  хозяева!  —  приветливо  сказал  участковый,  вхо¬
дя  в  дом  и  останавливаясь  возле  порога.  —  Здорово,  Леха,
здорово,  Оксана!
 Два  очень  молодых,  смущенных  человека  смотрели  на
участкового  из  глубины  полупустой  комнаты,  пахнущей  смо¬
лой,  дегтем,  свежим  деревом.  Стены  дома  еще  не  были  ошту¬
катурены,  пол  не  крашен,  не  стояла  еще  тесовая  перегород¬
ка,  которой  полагалось  делить  пополам  большую  комнату.
Была  выгорожена  только  кухня,  из  которой,  отодвинув  в  сто¬
рону  занавески,  глядела  на  участкового  девочка  лет  трех,
белокурая,  испуганная,  видимо,  ростом  и  толщиной  Анис¬
кина.
 — 	Здорово!  —  сказал  и  ей  участковый.  —  Ты  бы  на  меня
не  таращилась,  а  сказала:  «Здорово!»
 —  Здорово!  —  еле  слышно  ответила  девочка.
 Приглашенный  «быть  как  дома»  участковый  снял  полушу¬
бок,  повесил  его  на  слабенький  гвоздь,  осматриваясь,  нетороп¬
ливо  прошел  к  столу.  В  доме  не  было  ничего,  кроме  двух
стульев,  двух  кроватей  —  обычной  и  детской  —  и  баяна,  ко¬
торый  стоял  на  подоконнике.  Все  это  участковый  зорко  огля¬
дел,  хмыкнул  несколько  раз,  а  затем  поднял  руку  и  поманил
к  себе  хозяина  дома.
 —  Я  тебя  слушаю,  дядя  Анискин!
 Заремба  был  типичный  деревенский  гармонист:  лихой  куд¬
рявый  чуб  сваливался  на  дерзкие  глаза,  пестрая  рубаха  обтя¬
гивала  плечи,  а  ноги  он  ставил  так  ловко,  словно  собирался
пуститься  в  пляс.  Руки  у  него  были  длинные,  подвижные,  то¬
же  готовые  взлететь.
 —  Вот  я,  дядя  Анискин!  —  сказал  он.  —  Стою,  как  лист
перед  травой.
 —  Конечно,  будешь  стоять!  —  строго  ответил  Анискин.  —
Тут  каждый  будет  стоять,  ежели  в  доме  всего  два  стула.
 232

Участковый  засмеялся,  и  засмеялись  все,  даже  девочка.
Громко  топая  голыми  ножонками,  она  прошла  по  белому  полу,
ткнулась  матери  в  подол.  Она  на  секунду  спрятала  лицо  в
материнской  юбке,  а  потом  на  Анискина  уставила  такой,  как
у  Зарембы,  курносый  нос  и  один  любопытный  глаз.
 Оксана  Заремба  была  маленькой,  тихой,  незаметной  жен¬
щиной.  Свисали  до  пояса  черные  косы,  по  белому  переднику
шагали  красные  петухи;  вся  мягкость  далекой  теплой  родины
лежала  на  ее  славном,  добром  чернооком  лице.  Вот  точно  та¬
кой  же  была  когда-то  жена  Анискина,  в  ее  сундуке  до  сих
пор  нафталинился  такой  же  украинский  петушиный  фартук,
черные  косы  когда-то  мели  по  полу.  «Свои  ладони  в  Волгу
опусти...»  —  вспомнил  участковый,  и  нежная  волна  пошеве¬
лилась  под  сердцем.
 Так  вот,  значит,  куда  ушел  от  старой  матери  Алексей  За¬
ремба.  Сменял  огромный  пятистенный  дом,  до  отказа  набитый
вещами,  на  пустые  стены,  на  одиночество  деревенской  околи¬
цы;  ни  сундука,  ни  пузатого  шкафа  не  было  в  этом  доме,  мо¬
лодо  пахнущем  стружкой  и  сосновой  смолой.  Из  всех  вещей,
значит,  унес  только  перламутровый  баян  да  гору  пузатых
подушек,  что  одна  на  одну  громоздились  на  супружеской  кро¬
вати.
 Анискин  повозился  на  табурете,  еще  раз  посмотрел  на  ве¬
село  стоящего  перед  ним  Зарембу  и  вдруг  почувствовал  себя
так  хорошо,  как  давно  не  чувствовал.  Ну  все  нравилось  ему:
сам  Заремба,  его  жена,  трехлетняя  девочка.  Свободные  они
были  какие-то,  такие  же  просторные,  как  их  пустой  дом.
Понимая  и  не  понимая  себя,  Анискин  разулыбался,  расцвел
и  совершенно  неожиданно  просто  спросил:
 — 	Леха,  а  Леха,  почему  ты  думаешь,  что  Степана  загро¬
били  деревенские?
 Вопрос  был  неожиданный,  необычный,  но  комбайнер  не
удивился.  Он  спокойно  выслушал  Анискина,  кивнул  головой,
но,  прежде  чем  ответить,  повернулся  к  Оксане,  словно  не
участковый  задавал  вопрос,  а  жена.  Они  переглянулись.
 — 	Про  это  не  меня  надо  спрашивать,  а  вот  ее!  —  недо¬
вольно  ответил  Заремба.  —  Она  лучше  меня  скажет.
 — 	А  чего  я  буду  говорить!  —  подумав,  сказала  Оксана.  —
До  меня  не  касается,  кто  там  кого  убив.
 Женщина  говорила  неохотно,  руки  скованно  держала  под
фартуком,  смотрела  в  пол,  и  по  всему  этому  участковый  по¬
нял,  что  Оксана  не  отвечала  ему,  а  продолжала  прежний  раз¬
говор.  Нежная  кожа  Оксаны  порозовела,  руки  под  фартуком
двигались  нервно,  беспокойно.  Видимо,  до  прихода  Анискина
233

муж  и  жена  разговаривали  о  смерти  Степана.  Поэтому  За-
ремба  и  не  удивился,  когда  участковый  спросил  его  об  этом.
 Супруги  молчали,  отчужденно  переглядываясь.  Девочка
выбралась  из-за  спины  матери,  тихонько  села  в  уголок,  напе¬
вая  протяжное,  стала  перебирать  яркие  кубики.  Значит,  и  она
по  тону  отца  и  матери  поняла,  что  родителям  теперь  не
до  нее.
 — 	Ты  не  молчи!  —  угрюмо  сказал  жене  Заремба.  —  Чело¬
век  же  ждет.  Как  со  мной  спориться,  так  ты  можешь,  а  как
дяде  Анискину,  так  в  кусты.
 — 	Та  я  и  не  спорилась.  Я  правду  говорила,  что  Маринина
мужа  прибив  ктой-тось  из  деревенских.  Ты  и  сам,  Леша,  к
тому  прийдешь,  что  я  правая.
 Маленькая,  кругленькая,  славная  была  жена  комбайнера,  и
голос  у  нее  был  протяжный,  музыкальный.
 — 	Та  я  и  не  спорилась!  —  повторила  Оксана.  —  Я  только
говорю,  что  которы  приезжи,  так  стоят  за  леспромхозских,
которы  местные  —  так  за  деревенских.  Так  и  я  приезжая...
 Голос  женщины  успокаивал  не  только  окружающих,  но  и
саму  Оксану.  Ее  руки  под  передником  перестали  волноваться,
грудь  дышала  ровно,  а  на  лице  было  такое  выражение,  кото¬
рое  тоже  успокаивало:  «И  чего  волноваться:  я  же  правду  го¬
ворю!»  Настроение  женщины,  ее  умиротворенность  передава¬
лись  Анискину,  девочке,  которая  мирно  и  весело  играла  ку¬
биками,  и  только  сам  Заремба  не  мог  успокоиться.
 — 	Чего  плохого  тебе  сделали  деревенские?  —  вызывающе
спросил  он.  —  Пять  лет  в  деревне  живешь,  а  все:  «Приезжая,
приезжая!»
 Но  Оксана  и  тут  не  стала  спорить  с  мужем.  Она  улыбну¬
лась  сама  себе,  вздохнула  протяжно,  на  щеках  появились
уютные,  милые  ямочки.  А  Заремба  стоял  угрюмый,  непри¬
ступный.
 — 	И  чего  он  сердится!  —  пожав  круглыми  плечами,  добро¬
душно  сказала  Оксана.  —  Еще  годков  пять  пройдет,  так  усе
забудут,  что  я  приезжая...
 Участковый  сидел  неподвижно,  прислушиваясь,  так  как  он
понял  наконец,  отчего  ему  показалось,  что  в  доме  сделалось
выше,  светлее,  просторнее:  за  окнами  утишился  ветер.
Он  только  легонько  прохаживался  по  оттаивающим  стеклам;
в  шелесте  ветра  уже  чувствовались  высокие  звезды  ясного
вечера,  безмолвная  ночь,  скованная  холодом,  скрипы  колодез¬
ных  журавлей,  которые  в  морозные  дни  проносятся  от  одно¬
го  конца  деревни  до  другого.
 — 	Метелишша-то  перестала!  —  сказал  участковый.  —  Вот
234

ведь  какие  дела,  Оксана  ты  свет  Лукинична,  на  весь  деревен¬
ский  народ  сердитая!
 — 	Я  не  сердитая,  —  мягко  ответила  Оксана.  —  Я  как  у
колхоз  вступила,  так  мне  усе  помогали.  Мне  колхоз  вот  эту
хату  построил,  теленка  выделил,  коров  дою  не  хуже,  чем
другие.
 Эта  женщина  всегда  говорила  правду  и  только  правду:  не
мог  лукавить  человек,  который  на  Анискина  смотрел  точно
такими  же  глазами,  как  ее  трехлетняя  дочь  на  цветные  ку¬
бики.
 — 	Так  что  я  всем  довольная.  А  что  меня  народ  у  душу
к  себе  не  допускает,  так  я  и  есть  приезжая...
 Когда  Оксана  спокойно  замолчала,  Заремба  сердито  сбро¬
сил  со  лба  чуб,  удивленно  всплеснул  руками.
 — 	Во,  дядя  Анискин!  —  воскликнул  он.  —  Придумала  про
каку-то  душу,  и  хоть  кол  на  голове  теши!  В  доме  только  и
слыхать:  «Душа  да  душа!»  И  седни  про  эту  душу  трастили,  и
намедни...
 Последние  слова  Заремба  произнес  в  несколько  раз  тише,
чем  первые,  руку  опустил  медленно,  так  как  участковый  с
непонятной  улыбкой  прислушивался  к  Зарембе.  Анискину
было  интересно,  как  звучат  в  устах  Алексея  Зарембы  слова
«седни»  и  «намедни».  С  участковым  опять  творилось  стран¬
ное:  знакомые,  родные  слова  звучали  незнакомо,  словно  их
до  этого  долго-долго  повторяли.  Они  так  же  потеряли  точный
смысл,  как  теряли  их  любые  слова  при  частом  произношении.
 — 	Так  ты  продолжай  про  душу-то,  Ксюша!  —  попросил
участковый.  —  Ты  Лешку  не  слушай,  он  баламутит.
 Женщина  согласно  кивнула.
 — 	Как  я  за  Лешу  замуж  вышла,  —  сказала  она,  —  так
мне  легче  стало.  А  раньше  я  совсем  была  одинокая.  Вот  при¬
ду  в  сепараторную,  где  доярки  сидят,  так  сразу  тихо.
Ну,  сразу  усе  разговоры  заканчиваются!  А  Лешина  мама  на
меня  косится...
 Все  это  было  правдой.  Анискин  видел  сепараторную,  где
перед  дойкой  собираются  доярки,  мать  Алексея  Зарембы  —
высокую  костистую  Наталью.  В  сепараторной  на  самом  деле
шевелилась  в  углах  враждебная  тишина,  висело  под  потол¬
ком  туго  спрессованное  молчание,  все  еще  тлели  обидные,  не¬
справедливые  слова:  «Ходят  тут  разные!»  Мать  Алексея  бро¬
дила  по  большому  дому  тяжелой,  мужской  походкой,  не  было
на  ее  костистой  фигуре  местечка,  к  которому  можно  было  бы
притулиться  с  лаской  и  надеждой...
 — 	Так!  —  вполголоса  сказал  Анискин.  —  Эдак!
 235

За  окнами  было  по-настоящему  тихо.  Буран  сходил  на  нет
так  же  быстро,  как  и  начался,  стекла  просветливались,  от¬
крывая  заснеженную  улицу  и  кусок  речного  яра  с  голубыми
сугробами.  Того  и  гляди,  могло  выглянуть  солнце,  пасть  на  де¬
ревню  лучами,  чтобы  увиделось,  что  натворил  буран.
 — 	Ну  беда  с  вами,  ребята!  —  смеясь,  сказал  участко¬
вый.  —  Просто  беда  мне  с  вами  —  вот  что  я  вам  скажу!
 Анискин  начал  подниматься  со  стула:  уперся  руками  о
стол,  вздымая  тяжелое  тело,  закряхтел,  а  когда  поднялся,  то
был  уже  обычным  Анискиным.  Косолапо  ступая  толстыми
ногами,  он  подошел  к  девочке,  нагнувшись,  пощекотал  ее  шею
возле  затылка  и,  когда  она  засмеялась,  почему-то  началь¬
ственно  сдвинул  брови.  Ни  на  кого  больше  не  обращая  вни¬
мания,  так,  словно  в  доме  он  был  один,  участковый  снял  с
хлипкого  гвоздика  тяжелый  полушубок,  напялил  его,  застег¬
нулся  на  все  пуговицы  и  остановился  в  раздумье  —  сейчас
надевать  шапку  или  на  улице.  Шапку  участковый  надел  в
доме,  но,  взявшись  за  дверную  ручку,  помедлил  выходить.
Несколько  секунд  он  стоял  неподвижно,  потом  сказал:
 — 	Оксана-то  правая!  Деревенские  погробили  Степшу  Мур¬
зина.
 5
 В  четвертом  часу  дня  из-за  синюшного  рваного  края  туч
выдвинулось  большое,  алое,  как  раскаленный  пятак,  солнце.
Оно  щедро  осветило  нежданное  —  маленькую,  уютную,  слав¬
ную  деревеньку.  Как  на  картине  доброго,  веселого  художника,
стояли  полузаметенные  снегом  дома,  белоснежными  веревка¬
ми  висели  вдоль  улицы  провода,  оперные  деревья  склоняли
ветви  под  ажурным  снегом;  все,  что  видел  глаз,  было  оку¬
тано  чистоплотной  и  заботливой  рукой  снега.  Ни  одной  ще¬
лочки  не  оставил  он  морозу.
 Прямые  дымы  поднимались  из  печных  труб,  голубели
оконные  стекла,  глубокие  тени  прихотливо  расчерчивали  снег.
Ласковой,  тихой,  приветливой  была  анискинская  деревня  в
лучах  пробивавшегося  сквозь  тучи  солнца,  и,  поднимаясь  на
крыльцо  своего  дома  вместе  со  следователем  и  Юлией  Бори¬
совной,  участковый  вдруг  подумал,  что,  может  быть,  все  обой¬
дется,  все  будет  хорошо,  хотя  знал,  что  никто  не  может  ему
помочь.  И  все-таки,  ощущая,  как  его  пронизывает  чистый  и
ласковый  свет  молодого  снега,  как  на  щеке  лежит  отблеск
солнца,  Анискин  чувствовал  облегчение  и  даже  весело  улы¬
236

бался,  наблюдая  за  тем,  как  Юлия  Борисовна  первой  входила
в  горницу,  а  навстречу  ей  из-за  уже  накрытого  стола  подни¬
малась  его  жена  Глафира.
 Жена  участкового  и  Юлия  Борисовна  обнялись,  прижа¬
лись  друг  к  другу,  так  как  не  виделись,  пожалуй,  год.  Потом
они  трижды  поцеловались  и  стали  вместе  ожидать,  когда  к
ним  приблизится  дочь  участкового.  Она  тоже  поцеловала
Юлию  Борисовну,  обняв  ее,  и  все  трое  стояли  посреди  горни¬
цы  со  слезами  на  глазах.
 Капитан  милиции  Юлия  Борисовна  когда-то  целых  четыре
года  жила  на  квартире  у  Анискина,  ее  в  его  доме  считали
родным  человеком,  и  Глафира  со  вчерашнего  вечера  готови¬
лась  к  встрече  гостьи.  На  белоснежной  скатерти  стояла  боль¬
шая  фарфоровая  миска  со  стерляжьей  ухой,  красивые  глубо¬
кие  тарелки  для  нее,  поблескивал  никелем  прибор  —  переч¬
ница,  солонка  и  горчичница;  скатерть  была  туго  накрахмале¬
на,  накрахмаленные  салфетки  лежали  возле  каждого  прибора.
 Юлия  Борисовна,  жена  и  дочь  участкового  все  еще  стояли
обнявшись,  Качушин  все  еще  неловко  топтался  возле  дверей,
а  участковый  уже  медленно  шел  к  столу.  Оглядев  скатерть
и  посуду,  темные  бутылки  с  затейливыми  этикетками,  он
высоко,  как  бы  удивленно  поднял  плечи.  Потом  Анискин  от¬
вернулся  от  стола  и  стал  смотреть  на  жену  и  дочь.
 Участковый  смотрел  на  них  точно  так,  как  смотрел  на
стол.  Ему  казалось,  что  он  впервые  видит  черное  платье  на
Глафире,  пушистую  вязаную  кофточку  на  дочери.  Анис¬
кин  сам  покупал  в  Томске  материал  на  черное  платье,  шила
его  деревенская  портниха.  Глафира  несколько  раз  надевала
его  в  гости,  но  сейчас  платье  незнакомо  лежало  на  покатых
плечах  жены,  коротко  открывало  ее  сухие  ноги  в  блестящих
чулках,  а  на  груди  у  Глафиры  —  вот  уж  этого  он  никогда  не
видел!  —  поблескивала  брошка.  Совершенно  незнакомой  была
кофточка  на  Зинаиде.
 —  Руки  мыть,  товарищи  мужчины,  —  послышалось  за
спиной  участкового.  —  Юлия,  веди  Игоря  Валентиновича  в
кухню.
 Голос  принадлежал  Глафире,  но  был  чужим.  И  эти  слова
«товарищи  мужчины»,  и  интонация,  с  которой  они  были
произнесены,  и  выражение  глаз  жены  были  так  же  незнако¬
мы,  чужды,  как  брошка  на  ее  груди.  Потом  Анискин  услы¬
шал,  как  скрипят  туфли,  —  это  прошла  по  комнате  жена.
Участковый  хмыкнул,  так  как  он  только  сейчас  заметил,  что
Глафира  в  туфлях  на  высоком  каблуке.  Так  вот  почему  ее
ноги  казались  длинными,  блестящими,  незнакомыми...
 237

Дождавшись,  когда  все  уйдут  в  кухню,  Анискин  осторож¬
но  взял  со  стола  приборчик  с  перечницей,  солонкой  и  горчич¬
ницей.  Он  так  и  эдак  повертел  его  в  пальцах,  покачав  голо¬
вой,  прищурился.  Когда  появился  в  его  доме  судок?  И  когда,
черт  возьми,  перестала  его  жена  по-деревенски  носить  в  левой
руке  чистый  носовой  платок?  А  туфли?  Когда  она  надела
в  первый  раз  туфли  на  высоком  каблуке,  если  ходила  в  них,
не  спотыкаясь?
 Три  женщины  во  главе  с  повеселевшим  Качушиным  воз¬
вращались  из  кухни:  высокая  от  каблуков  Глафира,  пугаю¬
ще  нарядная  и  красивая  дочь,  строгая  в  своем  полувоенном
наряде  Юлия  Борисовна.
 — 	К  столу,  к  столу!  —  чужими  словами  и  чужим  голосом
пригласила  Глафира.  —  Юлия  сядет  рядом  со  мной,  а  осталь¬
ные,  как  хотите.
 Дочь  села  против  участкового,  и  он  увидел  за  столом  чу¬
жого  человека  —  она  так  держала  руки,  так  смотрела,  так
двигалась.  Рядом  с  ней  сидел  Качушин  —  тоже  чужой,  непо¬
нятный,  не  такой,  каким  был  в  милицейском  кабинете.
Наблюдая  за  обедающими,  участковый  машинально  ел  уху,
не  чувствуя  ни  запаха,  ни  вкуса,  опрокидывал  в  рот  ложку
за  ложкой  горячую  жидкость,  и  ему  казалось,  что  он  почему-
то  видит  себя  со  стороны:  свои  стеганые  брюки,  расстегнутую
на  груди  рубашку.
 Анискин  понимал,  что  за  столом  что-то  происходило,  хо¬
тя  он  не  слышал  голосов  обедающих  точно  так,  как  не
ощущал  вкуса  ухи.  Однако  он  заметил,  что  Качушин  сидит
с  нарочито  грустным  лицом,  что  вокруг  него  водоворотом  клу¬
бится  веселье,  оживление,  что,  видимо,  идет  какой-то  очень
интересный  разговор.  Заставив  себя  сосредоточиться,  участко¬
вый  убедился,  что  это  так  и  есть.  Качушин  наигранно  вздох¬
нул,  жалостливо  посмотрел  на  Юлию  Борисовну  и  пожал
плечами.
 — 	А  главное:  нет  таланта!  —  печально  сказал  он.  —  Ваша
Джульетта  Мазина  абсолютно  лишена  таланта.  Я  уж  не  го¬
ворю  о  том,  что  она  и  актрисой-то  стала  потому,  что  муж  —
режиссер...  Но  Феллини,  Феллини,  где  были  его  глаза!
 Качушин  опасливо  покосился  на  Юлию  Борисовну,  заго¬
ворщически  подмигнул  Зинаиде,  а  на  Глафиру  посмотрел  так,
словно  просил  у  нее  защиты,  и  не  зря,  конечно,  так  как  Юлия
Борисовна  вдруг  схватила  следователя  за  ухо,  потянула  и  зло¬
вещим  шепотом  спросила:
 — 	Больно?
 — 	Больно!  Ой,  больно!
 238

Эх,  как  весело  было  за  столом!  Наплывал  на  щеки  Зинаи¬
ды  свежий  румянец,  ярко  блестели  серые  глаза,  подрагивали
от  смеха  нежные  губы.  Вот,  значит,  какой  была  его,  анискин-
ская,  дочь.  Она  знала,  кто  такие  Мазина  и  Феллини,  умела
держать  вилку  в  левой  руке,  а  на  молодого,  красивого,  ока¬
зывается,  следователя  Качушина  смотрела  так  просто,  как  не
мог  смотреть  Анискин  на  собственную  дочь.  И  откуда  все-
таки  в  доме  накрахмаленные  салфетки,  красивые  тарелки,
вон  та  тумбочка  под  радиоприемником  «Днепр»?  Ну  хорошо,
радиоприемник  он  покупал  сам,  а  тумбочка  полированного
дерева?
 — 	Вы  меня  извиняйте,  —  неожиданно  для  себя  сказал
участковый,  —  извиняйте  меня...
 Скомкав  салфетку,  Анискин  бросил  ее  на  стол,  резко  под¬
нявшись,  выпрямился  во  весь  рост.  Он  опять  увидел  себя  как
бы  со  стороны:  расстегнутую  на  волосатой  груди  смятую  ру¬
баху,  свои  по-рачьи  выкаченные  глаза,  услышал  тот  протяж¬
ный,  прицыкивающий  звук,  какой  издавал  его  пустой  зуб.
Всего  себя,  нелепого,  как  слон  в  гостиной,  ощутил  участковый.
 —  Вы  извиняйте,  извиняйте  меня!
 Войдя  в  комнату  дочери,  участковый  сел  на  стул,  положил
руки  на  колени  и  медленно  огляделся.  Узкая  кровать,  засте¬
ленная  одеялом  тигрового  цвета,  журнал  на  одеяле,  столик,
заваленный  книгами  и  тетрадями,  полки  с  книгами  и  потеш¬
ными  игрушками,  шкаф  с  платьями  дочери  и  небольшая  кар¬
тинка,  что  висела  над  кроватью.  Участковый  и  раньше  знал,
что  над  кроватью  дочери  есть  яркое,  цветное  пятно,  но  что
это,  не  знал.  Теперь  он  разглядел  картинку.  Среди  красного
неба,  желтых  и  синих  камней,  недалеко  от  бревенчатой  из¬
бушки  сидела  на  красном  камне  женщина.  В  жизни  никогда
не  бывало  такого  красного  неба,  красных  камней,  зеленой  во¬
ды.  Он  нагнулся  к  картине,  прочел:  «Рерих.  Ждущая».
 «Я  тоже  виноватый  в  том,  что  Степшу  убили»,  —  вдруг  по¬
думал  участковый.  Он  замер  в  прохладноватом  воздухе  ком¬
наты  дочери.  Смотрела  на  него  «Ждущая»  с  картины  Рериха,
смирно  и  тихо  лежала  за  окном  деревня,  было  слышно,  как
бьется  сердце  в  собственной  груди.  Потом  заскрипели  полови¬
цы,  приглушенно  хлопнула  дверь,  и,  не  оборачиваясь,  он  по¬
нял,  что  в  комнату  вошла  Юлия  Борисовна.  Она  боком  при¬
слонилась  к  его  спине  и  долго  стояла  молча.  Затем  рука  Юлии
Борисовны  обняла  участкового  за  плечо,  и  он  почувствовал
слабый  запах  духов.
 — 	Ну,  ну,  хороший  толстый  человек!  —  сказала  Юлия  Бо¬
рисовна.  —  Ты  на  Зину  посмотри...  Я  ее  всего  четыре  месяца
239

не  видела,  а  ведь  это  совеем  другой  человек!  От  меня  она
уезжала  девчонкой,  а  сейчас...
 Не  глядя  на  Юлию  Борисовну,  Анискин  снял  ее  руку  со
своего  плеча,  пожал  легонечко  теплые  пальцы  и  остался  си¬
деть  в  той  же  позе,  думая  о  том,  какой  действительно  была
его  дочь  четыре  месяца  назад,  когда  из  районного  города
Пашево,  где  она  училась  в  девятом  и  десятом  классах  и  жила
на  квартире  у  Юлии  Борисовны,  они  провожали  ее  на  экза¬
мены...
 — 	Девчонка  становится  современной!  —  весело  сказала
за  спиной  Анискина  Юлия  Борисовна.  —  Ты  заметил,  как  на
нее  поглядывал  наш  лейтенант?..  А  на  пароход  входила  эта¬
кая  робкая  провинциалочка.
 Участковый  не  отвечал:  он  глядел  на  книгу,  что  небрежно
валялась  на  столе  и  называлась:  «В.  Вересаев.  Записки
врача».
 6
 В  милицейской  комнате  все  было  так,  как  раньше,  но  воз¬
ле  печки,  грея  об  нее  спину,  стояла  маленькая  женщина  в
полувоенном  наряде,  близоруко  прищуривалась  и  беспощадно
разглядывала  Саранцева.  Все  в  ней  было  профессиональ¬
ным,  законченным,  и,  хотя  женщина  помалкивала,  держалась
скромно,  Саранцев  сразу  понял,  что  она  самая  главная
здесь.
 На  этот  раз  допрос  был  форменный:  Качушин  писал  про¬
токол,  спрашивал  имя  и  возраст,  социальное  положение,  от¬
ношение  к  воинской  службе.  Быстро  записав  все  это,  следо¬
ватель  откинулся  на  спинку  стула,  посмотрел,  хорошо  ли  ви¬
сящая  лампочка  освещает  лицо  Саранцева,  помедлил  немнож¬
ко  и  спросил  обыденным  тоном:
 — 	Объясните,  пожалуйста,  гражданин  Саранцев,  как  бу¬
тылка  с  отпечатками  ваших  пальцев  оказалась  на  месте  пре¬
ступления?
 Это  был  именно  тот  вопрос,  которого  Саранцев  ждал  и  бо¬
ялся.  Все  в  комнате  сразу  поняли  это,  так  как  Саранцев  по¬
бледнел.
 — 	Этого  я  объяснить  не  могу,  —  ответил  Саранцев.  —
Я  предполагал,  что  одна  из  моих  бутылок  оказалась  на  ме¬
сте  преступления...  именно  поэтому  я  после  похорон  заходил
к  Стриганову.  Пустых  бутылок  из-под  рислинга  не  было.
 Юлия  Борисовна  повертывала  к  печке  левый  бок.  Она
 240

прижалась  к  теплым  кирпичам,  сыто  пожмурилась  и  неза¬
метно  кивнула  головой  Качушину.  Следователь  встал,  присел
на  кончик  стола  и  начал  профессионально  молчать.  Он  пока¬
чивал  ногой,  думал  будто  бы  о  постороннем,  но  лицо  у  него
было  укоризненное:  «Ну  что  же  вы,  Саранцев,  не  можете  от¬
ветить  на  такой  простой  вопрос?  Ах,  Саранцев,  Саранцев,  не
ожидали  мы  от  вас  такого!»
 В  молчании  прошла  минута,  а  когда  она  кончилась,  то  все,
включая  Саранцева,  поняли,  что  это  была  самая  важная  ми¬
нута  следствия.  Юлия  Борисовна  теперь  прислонилась  к  печ¬
ке  спиной,  театрально  зевнув,  прикрыла  губы  ладошкой.
Качушин  вернулся  на  место,  щелкнул  шариковой  ручкой  и
нагнулся  над  протоколом.
 — 	Защищайтесь  же,  Саранцев,  —  посоветовала  Юлия  Бо¬
рисовна.
 Но  Саранцев  производил  впечатление  человека,  который
не  способен  защищаться.  Безразлично,  вяло  сидел  он  на  та¬
буретке,  завороженно  глядел  на  пустую  бутылку  из-под  рис¬
линга,  на  горлышке  которой  блестел  электрический  отсвет.
 — 	Так  что  же,  Саранцев!  Будете  защищаться  или  нет?
Отвечайте  же!
 Юлия  Борисовна  дважды  повторила  последние  слова,  но
Саранцев  ее  не  услышал.  Тогда  Юлия  Борисовна  и  Качушин
переглянулись  быстро,  значительно,  решающе.  Затем  Юлия
Борисовна  неохотно  оторвала  спину  от  печки,  лениво  прош¬
лась  по  комнате  и  остановилась  против  Саранцева:
 — 	Посмотрите  на  этого  пижона!  Он  не  хочет  защищаться!
 Продолжая  насмешливо  улыбаться,  Юлия  Борисовна  села
напротив  Саранцева  и  закинула  ногу  на  ногу,  обнажив  худую,
угловатую  коленку.
 Она  обернулась  к  Качушину,  кивком  головы  пригласила
его  подойти  к  ней  и,  когда  следователь  приблизился,  сказала:
 — 	Начнем,  пожалуй,  как  говаривали  в  старину...
 Следователь  и  Юлия  Борисовна  еще  раз  переглянулись,
и  участковый,  сидящий  в  темном  углу,  переменил  положение.
Он  выпрямился,  сложив  руки  на  животе,  стал  глядеть  на
троих  тихими,  задумчивыми  глазами.  «Вот  какие  дела!»  —  не¬
определенно  подумал  он.  Ему  было  интересно,  как  Юлия  Бо¬
рисовна  и  Качушин  поведут  себя  дальше,  чтобы  убедиться  в
том,  что  Саранцев  не  дрался  с  Мурзиным  и  не  стрелял  в  не¬
го.  Словно  издалека,  он  стал  слушать,  как  Юлия  Борисовна
и  Качушин,  заранее  договорившись,  вдвоем  взялись  за  Саран¬
цева...
 — 	Итак,  в  семь  часов  вечера  у  Стриганова  собрались  не-
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 241

сколько  человек,  —  начал  Качушин.  —  Колотовкин,  Бочинин,
Вершков,  Привалов,  Саранцев  и  некий  Филиппов,  который
не  интересен:  он  с  самого  начала  был  безнадежно  пьян.
Люди,  казалось  бы,  собрались  на  дружескую  пирушку,  но  лю¬
бопытны  два  факта:  охотники  Колотовкин,  Бочинин  и  Верш¬
ков  почти  не  пьют,  чего-то  выжидают  —  это  раз;  и  среди
присутствующих  обсуждается  вопрос  об  охотинспекторе  Мур¬
зине  —  это  два...  Ответьте,  пожалуйста,  Саранцев:  что  говори¬
ли  о  Мурзине?
 Следователь  легкомысленно,  по-мальчишески  сидел  на  кон¬
чике  стола,  спутанные  волосы  образовали  на  лбу  вихорок,  но
участковый  видел  такого  Качушина,  какого  не  видел  за
все  эти  три  дня:  он  вроде  бы  и  постарше  стал,  и  залегла
у  губ  глубокая  складка,  и  глаза  построжали,  потемнели.
Совсем  здорово  походил  сейчас  Качушин  на  технорука  Степа¬
нова.
 — 	Так  что  говорили  об  охотинспекторе?
 — 	Обсуждали  вопрос,  пойдет  он  в  тайгу  или  нет,  —  отве¬
тил  Саранцев.  —  Утром  Мурзин  купил  в  магазине  бутылку
водки,  а  это,  по  местным  приметам,  как  раз  такой  случай,
когда  он  собирается  идти  в  баню...
 На  последних  словах  лесозаготовитель  грустно  улыбнулся,
покривил  губы,  но  он  уже  был  не  тем  Юрием  Саранцевым,
который  знал  слово  «мальтузианство»  и  сидел  перед  следова¬
телем,  как  равный  перед  равным.  Опустив  лысеющую  голо¬
ву,  лесозаготовитель  сейчас  безнадежно  уставился  в  пол,  пле¬
чи  у  него  были  узкие,  немужские.
 — 	Поехали  дальше!  —  сказал  Качушин.  —  Из  того  факта,
что  охотники  продолжали  сомневаться,  можно  сделать  вывод,
что  их  еще  что-то  удерживало  в  деревне.  Скажите,  Саранцев,
что  их  удерживало?
 Участковый  закрыл  глаза:  ему  мешал  яркий  свет.  Уж  он¬
то,  Анискин,  знал,  что  удерживало  охотников,  и  понимал,  от¬
чего  Саранцев  поглядывает  в  его  сторону.
 — 	Говорили  об  участковом  уполномоченном  Анискине,  —
наконец  ответил  Саранцев.  —  Высказывалось  предположение,
что  пойдет  в  тайгу  он.
 Анискин  открыл  глаза  и  как  бы  вновь  увидел,  что  Юрий
Саранцев  сидит  в  жарко  натопленной  комнате,  страдает  от
жары  и  безнадежности,  от  беспросветности  того,  что  назы¬
вается  его  жизнью.  У  Саранцева  нет  сил  сопротивляться,  и
не  может  быть  их,  так  как  в  темном  углу  милицейской  ком¬
наты  находится  он,  деревенский  участковый  уполномочен¬
ный,  который  еще  два  дня  назад  считал  Саранцева  виновным
242

только  потому,  что  Саранцев  «леспромхозовский»  и  сидел  в
тюрьме.
 Отключенный  начисто  от  всего  того,'  что  происходило  в
комнате,  переполненной  тоской,  участковый  вдруг  поймал  се¬
бя  на  том,  что  он  не  только  открыл  глаза  и  смотрит  на
Саранцева,  но  и  выходит  из  угла.  Анискин  обнаружил,  что
он  уже  стоит  в  трех  шагах  от  лесозаготовителя  и  улыбается
неприятной,  скованной  улыбкой.  И  точно  так,  как  это  было
за  обедом,  Анискин  видел  со  стороны  всего  себя.
 Участковый  видел  толстого,  растерянного,  глупо  улыбаю¬
щегося  человека,  стоящего  посреди  комнаты  с  виновато  опу¬
щенными  плечами  и  всклокоченной  головой.  Это  был  он,
Анискин,  человек,  который  выгнал  из  своего  дома  технорука
Степанова,  который  никогда  не  видел,  как  выглядит  его  род¬
ная  деревня  со  стороны  кедрача,  и  не  помнил,  с  какого  года
в  его  собственном  доме  завелись  крахмальные  салфетки.
 Анискин  стоял  неподвижно,  опустив  голову,  и  вчуже
наблюдал  за  тем,  как  Юлия  Борисовна  предупреждающе  ма¬
шет  ему  рукой,  а  Качушин  прикладывает  ладонь  ко  рту.
Он,  конечно,  понял  их,  но  на  знаки  внимания  не  обратил
и  глухо  сказал:
 — 	Мы  хотели  вместе  со  Степшей  пойти  в  тайгу,  и  он  по¬
шел,  а  я  вот  нет:  у  меня  Зинаида  заболела!
 — 	Спасибо,  Федор  Иванович!  —  вежливо  поблагодарил  его
Качушин.  —  Итак,  мы  знаем,  что  поимка  браконьеров  была
подготовлена  заранее,  что  для  верности  охотинспектор  Мур¬
зин  сам  появляется  в  доме  бывшего  попа  Стриганова.  Он  де¬
лает  вид,  что  пьет  водку,  а  на  самом  деле  выливает  ее  в
подцветочник...  Сначала  идет  мирная  беседа,  потом  возникает
ссора,  суть  который  такова:  никто  не  имеет  права  мешать
охотникам  отстреливать  лосей.  Это  утверждает  бывший  поп
Стриганов,  а  за  ним  и  все  остальные,  кроме,  разумеется,
Мурзина...  Скажите,  пожалуйста,  Саранцев:  с  кем  из  присут¬
ствующих  охотинспектор  ссорился  особенно  активно?
 — 	С  Вершковым,  —  после  паузы  ответил  Саранцев.  —
Я  это  объясняю  тем,  что  Флегонт  Васильевич  считается  луч¬
шим  охотником  в  деревне.  Мурзин  сказал  ему:  «На  твоей  со¬
вести,  Вершков,  не  один  десяток  зверя!»
 — 	Понятно!
 Спустившись  со  стола,  Качушин  сел  на  следовательское
место  и  решительным  жестом  придвинул  к  себе  кипу  белой
бумаги.  На  верхнем  листе  он  размашистым  почерком  напи¬
сал  несколько  строк,  поставил  твердую  точку  и  официальным
тоном  сказал:
 16’
 243

— 	Пожалуйста,  Юлия  Борисовна!
 Дождавшись,  когда  Качушин  запишет  первоначальные  по¬
казания  Саранцева,  Юлия  Борисовна  поднялась,  сунув  руки
в  карманы  своего  полувоенного  наряда,  по-хозяйски  прош¬
лась  вдоль  милицейской  комнаты.  Она  была  так  неторопли¬
ва  и  задумчива,  как  бывают  следователи  в  тот  момент,  когда
допрос  приближается  к  самому  важному,  решающему  момен¬
ту.  Опытные  следователи  в  это  мгновение  становятся  непрони¬
цаемыми,  настороженность  тщательно  скрывают,  а  голосу
придают  равнодушие.  Вот  и  Юлия  Борисовна  неторопливо
прошлась,  скрестила  руки  на  груди  и  сдержанно  сказала:
 — 	Вы,  Саранцев,  думаете,  что  найдена  только  бутылка  с
отпечатками  ваших  пальцев,  но  ведь  это  не  все.  Найдена  и
гильза  от  вашего  ружья.  На  ней  тоже  есть  отпечатки  ваших
пальцев,  причем  такие,  какие  можно  оставить,  вынимая  гиль¬
зу  из  патронника.
 Качушин,  Анискин,  сама  Юлия  Борисовна,  не  отрываясь,
не  дыша,  смотрели  на  лесозаготовителя,  а  он  медленно-ме¬
дленно,  словно  в  густой  жидкости,  оседал  на  табуретке.  Сде¬
лалось  большим,  мгновенно  опухло  его  бледное  лицо,  упали
руки,  сквозь  стиснутые  зубы  прорвался  тонкий  стон.
 — 	Все!  —  прохрипел  Саранцев.  —  Теперь  все!
 Прошла  еще  секунда,  и  в  жестокой  тишине  опять  послы¬
шались  мягкие,  протяжные  шаги  Юлии  Борисовны,  которая
двигалась  к  Качушину,  и  они  смотрели  друг  на  друга  так,  что
Саранцев  не  мог  видеть  их  лиц  —  Юлия  Борисовна  прикрыла
его  от  следователя  спиной.  Они  переглянулись  длинно,  значи¬
тельно,  и  на  лице  более  молодого,  чем  капитан  милиции,
следователя  можно  было  прочесть:  «Я  же  говорил  вам,  что
Саранцев  невиновен!»  Но  Юлия  Борисовна  все-таки  дошла  до
Качушина,  затем  резко  обернулась  назад  и  энергично  произ¬
несла:
 — 	Нам  также  известно  о  том,  что  вы  не  убивали  Мурзина,
гражданин  Саранцев!  Мурзин  убит  зарядом  самодельной  круп¬
ной  дроби,  а  вы  использовали  заводской  патрон.
 Маленькими  шажками,  почему-то  осторожно,  Юлия  Бори¬
совна  вернулась  к  печке,  приложила  к  кирпичам  ладони  и
сделала  плечами  такое  движение,  словно  хотела  сказать:
«Нет,  все-таки  самое  лучшее  место  в  этой  комнате  —  печка!»
И  вот  так,  держа  руки  поднятыми,  грея  ладони,  она  со  вздо¬
хом  сказала:
 — 	Рассказывайте,  рассказывайте,  Саранцев:  как  это  вы
оказались  на  месте  преступления?  Нельзя,  знаете  ли,  валять
дурака!
 244

Несколько  минут  Юлия  Борисовна,  Качушин  и  участковый
были  заняты  тем,  что  старались  не  глядеть  на  Саранцева.
И  на  самом  деле  трудно  было  смотреть  на  то,  как  здоровый,
сильный  сорокалетний  мужчина  тоненько,  счастливо  смеется,
как  он  загораживает  руками  от  света  свое  мгновенно  покрас¬
невшее  лицо  и  как  дрожат  эти  руки.  Когда  же  Саранцев
наконец  справился  с  собой,  в  милицейской  комнате  опять  бы¬
ло  тепло,  тихо,  спокойно.  Казалось,  что  электрическая  лам¬
почка  светит  мягче,  чем  раньше,  в  воздухе  носилась  свежесть.
Не  была  узкой,  немужской  спина  Саранцева.
 — 	Все  эти  дни  я  ждал  ареста!  —  полушепотом  сказал  ле¬
созаготовитель.  —  Произошло  столько  совпадений,  что...
 Он  не  договорил,  но  и  без  того  было  ясно,  что  пережил
за  эти  дни  Юрий  Саранцев.  И  наверное,  поэтому  следователь
Качушин  заговорил  сам.
 — 	Поехали  дальше!  —  небрежно  предложил  он.  —  После
ссоры  с  охотниками  Мурзин  ушел  домой.  Теперь  ни  у  кого  не
было  сомнений,  и  охотники  решили:  путь  свободен!  Что  было
дальше?
 Но  Саранцеву  еще  минут  пять  понадобилось  на  то,  чтобы
окончательно  прийти  в  себя.  Он  вынул  из  кармана  пачку  не¬
дорогих  папирос,  ломая  спички  о  коробку,  закурил  и  несколь¬
ко  жадных  затяжек  сделал  в  молчании.  Руки  у  него  по-преж¬
нему  дрожали.
 — 	Дальше  события  развивались  так,  —  наконец  заговорил
Саранцев.  —  Едва  только  Мурзин  ушел,  охотники  засобира¬
лись  в  тайгу,  чтобы  незаметно  пронести  в  деревню  дневную
добычу.  Одного  лося  убили  Колотовкин  и  Бочинин,  второго  —
Вершков...
 В  углу,  где  сидел  участковый,  раздался  протяжный  цокаю¬
щий  звук:  это  Анискин  прицыкнул  пустым  зубом.
 — 	Ах,  ах!  —  пораженно  воскликнул  он.  —  Вот  чего  я  не
знал,  так  это  про  второго  лося.  Мы-то  со  Степшей  думали,
что  завален  только  один  лось,  который  Колотовкина  и  Бочи¬
нина.  —  Участковый  торопливо  выбрался  на  середину  комна¬
ты  и  взмахнул  руками.  —  А  ведь  я-то  думал,  что  Флегонт  на
помощь  Колотовкину  и  Бочинину  пошел.  Думал,  они  врут,
что  вдвоем  ходили!  Вот  до  чего  тайный  человек  этот  Верш¬
ков,  что  даже  мы  со  Степшей  его  лося  не  нашли!
 Участковый  еще  раз  взмахнул  руками,  неловко  попятился
и  шумно  опустился  на  прежнее  место  —  удивленный,  раздо¬
садованный.  Собираясь  слушать  дальше,  он  притих,  но  долго
еще  приглушенно  поцыкивал,  безутешно  качал  головой  и  ту-
 245

да-сюда  вертел  пальцами  сцепленных  рук.  А  Саранцев  про¬
должал  рассказывать:
 — 	Минут  через  двадцать  после  ухода  охотников  пошел  до¬
мой  и  я.  Вагонки  лесопункта  той  ночью  находились  на  пол¬
пути  меж  деревней  и  местом  происшествия.  Не  скрою,  я  был
весьма  пьян,  в  восемь  часов  начиналась  моя  смена,  и  бутыл¬
ку  с  остатками  рислинга  я  захватил  с  собой.  —  Саранцев
вспоминающе  помолчал.  —  Была  лунная,  светлая  ночь,  и  в
полукилометре  от  вагонов  вдруг  появился  человек.  Он  быстро
шел  на  лыжах  в  лес.  Я  сразу  же  узнал  в  нем  Мурзина...
Не  знаю,  как  я  поступил  бы  сейчас,  когда  трезв,  но  тогда  я,
не  колеблясь,  решил  предупредить  охотников.
 Саранцев  остановился,  так  как  Качушин  недовольно  по¬
морщился:  он  не  успевал  записывать.  Поэтому  Саранцев  не¬
много  выждал,  затянулся  папиросой  и  продолжил:
 — 	Сначала  я  пошел  за  Мурзиным,  потом  свернул  в  сто¬
рону,  чтобы  случайно  не  попасться  ему  на  глаза.  Через  три-
четыре  километра  я  остановился  и  выстрелил  в  воздух  —
этого  было  достаточно,  чтобы  предостеречь  об  опасности.
Потом  я  допил  рислинг  и  выбросил  бутылку...  Все  это  произо¬
шло  на  том  же  месте,  где  потом...
 Саранцев  прикурил  свежую  папиросу  от  сгоревшей,  не
зная,  куда  бросить  окурок,  смял  его  в  пальцах,  но  ожога
не  почувствовал.
 — 	Когда  я  утром  узнал  о  смерти  Мурзина  и  о  найденной
бутылке,  —  сказал  Саранцев,  —  я  еще  надеялся,  что  это  дру¬
гая  бутылка.  Потому  я  .и  побежал  к  Стриганову.  Две  других
бутылки  стояли  на  столе...
 Юрий  Саранцев  смял  пальцами  вторую  горящую  папиро¬
су.  В  комнате  снова  стало  тихо,  и  все  молчали  долго.  Потом
Юлия  Борисовна  сказала:
 — 	А  вы  все-таки  пижон,  Саранцев!  Срок  вы  получили  за¬
служенно...  Так  какого  черта  вы  не  верите  людям?  —  Она
разъяренно  вздернула  верхнюю  губу.  —  Почему  вы  считаете,
что  принцип  презумпции  невиновности  не  относится  к  следо¬
вателю  Качушину?  Кто  вам  дал  право  думать  о  нем  как  о
преступнике?  Или  вы  не  считаете  преступлением  арест  невин¬
ного  человека!
 Сердито  отойдя  от  печки,  Юлия  Борисовна  через  плечо
следователя  заглянула  в  протокол  допроса,  перечитав  послед¬
нюю  страницу,  сказала  зло,  медленно:
 — 	Возьмите  с  Саранцева  объяснение  по  поводу  его  поступ¬
ка,  Игорь  Валентинович!  Я  буду  рада,  если  руководство  лесо¬
пункта  влепит  ему  как  следует.  А  теперь  отпустите  подслед-
246

ственного.  Пусть  напишет  объяснение  дома.  Он  нас  извел,
этот  пижон.  Отпустите  его!
 — 	Вы  свободны,  товарищ  Саранцев!  —  сказал  Качушин.
 Лесозаготовитель  провел  рукой  по  давно  небритым  ще¬
кам,  покачал  головой,  словно  от  чего-то  освобождаясь,  частя¬
ми  набрав  в  грудь  воздух,  осторожно  выдохнул  его.  Он  под¬
нялся,  на  секунду  остановился  в  нерешительности,  не  зная,
как  попрощаться.  Видимо,  сказать  «до  свидания!»  он  не  хотел,
а  «прощайте!»  не  решался.  Потом  он  подошел  к  вешалке,  на¬
дел  пальто,  что-то  пробормотав,  начал  открывать  дверь  и
тут  не  выдержал:  с  дрожащими,  перекосившимися  губами,
с  гримасой  счастья  и  боли  на  лице  он  так  резко  дернул  двер¬
ную  ручку,  что  стекла  в  окнах  дрогнули,  а  лампочка  на  длин¬
ном  шнуре  покачнулась.
 — 	До  свидания!  —  из  сеней  крикнул  Саранцев.  —  До  сви¬
дания!
 На  дворе  было  тихо,  безветренно,  и  шаги  Юрия  Саранцева
слышались  долго  —  веселые,  звенящие,  летучие.
 — 	Пижон  несчастный!  —  насмешливо  сказала  Юлия  Бори¬
совна.  —  Вы  видели  этого  пижона?
 Юлия  Борисовна  прижималась  спиной  к  печке,  Качушин,
покачивая  ногой,  сидел  на  кончике  стола,  а  участковый  все
еще  стоял.  У  него  было  серое,  больное  лицо,  так  как  Анискин
не  спал  три  ночи  подряд,  в  течение  трех  суток  почти  ничего
не  ел.  У  него  временами  слегка  кружилась  голова,  он  по-
прежнему  не  мог  смотреть  на  электрический  свет:  резало
глаза.
 — 	Один  Флегонт  Вершков  остался,  —  задумчиво  сказал
участковый,  делая  шаг  в  сторону.  —  Я  потом  сбегаю  за  ним,
только  есть  такая  думка,  что  надо  бы  еще  поговорить  со  Стри¬
гановым.  Ты  не  будешь  возражать,  Юлия,  если  я  с  Васили¬
ем  еще  раз  поговорю?
 Юлия  Борисовна  ответила  не  сразу.  Закинув  голову  назад,
она  стояла  прямая,  натянутая,  напряженная.  Седые  пышные
волосы  обрамляли  ее  маленькое  лицо,  плечи  были  прямые,
офицерские.
 — 	Федор  Иванович,  —  спросила  она,  —  это  тот  самый  Фле¬
гонт  Вершков,  который  вернулся  с  фронта  хромым?
 — 	Он!
 Юлия  Борисовна  опять  помолчала.
 — 	Давай  Стриганова,  Федор  Иванович!  —  наконец  сказа¬
ла  она.  —  Арестовать  Вершкова  мы  всегда  успеем.  А  ну  давай
сюда  братца  Василия!
 247

1
 Прямой,  высокий,  почти  касаясь  головой  потолка,  участко¬
вый  прошел  по  комнате,  протяжно  отдуваясь,  сел  за  стол.
 — 	Так!  —  звучно  сказал  Анискин.  —  Эдак!
 Стриганов  тоже  садился.  Усмехнувшись,  он  посмотрел  на
низко  висящую  электрическую  лампочку,  отстранил  ее  рукой,
но  табуретку  отодвинуть  не  решился.  Еще  раз  усмехнув¬
шись,  он  сел,  положил  ногу  на  ногу  и  только  тогда  спокойно,
уверенно  огляделся.
 — 	Ну  вот  и  сел!  —  сказал  он.  —  Тепло,  светло,  тихо.
 Дикое,  цыганское,  степное  наплывало  на  лицо  Стриганова.
Вот  он  грозно  выставил  волнистую  бородку,  сжал  длинные
иезуитские  губы,  и  показалось,  что  в  комнате  слышен  конский
храп  и  свист  бича;  пошевеливала  звездами  темная  разбой¬
ничья  ночь,  полная  запаха  полыни  и  костров.  Разгульем,  вет¬
ром  в  лицо  веяло  от  глаз  Стриганова,  смелых  до  отчаянности.
Бледнела,  сухо  натягивалась  кожа  на  его  таком  же  выпуклом,
как  у  Анискина,  лбу.
 — 	Допрашивайте!  —  сказал  Стриганов.  —  Я  сегодня  весе¬
лый,  разговорчивый...
 Юлия  Борисовна  и  Качушин,  притаившись,  молчали.  Всей
спиной  вжалась  в  печку  капитан  милиции,  сделавшаяся  вдруг
маленькой,  тоненькой,  по-женски  беззащитной;  осторожно  ды¬
шал  в  своем  углу  Качушин,  тоже  ставший  вдруг  неприметным,
юным,  незначительным.  Одно  и  то  же  чувство  испытывали
Юлия  Борисовна  и  Качушин:  что  значили  отпечатки  паль¬
цев  на  пустой  бутылке  от  рислинга  перед  тем,  что  видели  они?
Чего  могло  стоить  медное  колечко  от  ножа  перед  тем,  что
жило  на  пяти  метрах,  разделяющих  Анискина  и  Стриганова?
Только  смерть  Степана  Мурзина,  березы  над  кладбищенской
оградой  да  звезды  на  шелковом  небе  могли  стоять  вровень
с  тем,  что  происходило  на  пяти  метрах!  О  жизни  и  смерти,
о  человеке,  живущем  на  теплой  и  круглой  земле,  молчали
пять  метров,  разделяющие  Анискина  и  Стриганова.
 Шестьдесят  три  года  было  участковому  Анискину,  пятьде¬
сят  семь  —  Стриганову;  десять  лет  лежала  на  кладбищенском
взгорке  их  мать,  по  разные  стороны  жизни  погибли  их  отцы.
Революции  и  войны,  счастливые  весны  и  несчастные  зимы,
крик  рождающихся  детей  и  стоны  умирающих  родственников,
меняющие  русла  реки  и  удушливый  бред  болезней  —  все  ле¬
жало  на  пяти  метрах  молчания  братьев.
 Только  жизнь  и  смерть  могли  стоять  вровень  с  тем,  что
248

зрело,  прорывалось  в  серых  глазах  Анискина.  Просто  и  тихо,
естественно  и  мудро  он  посмотрел  на  брата  и  сказал:
 — 	Из-за  меня  погиб  Степан  Мурзин!  Он  потому  неживой,
что  я  в  тот  вечер  ему  навстречу  не  пошел.  А  это  содеялось
оттого,  Василий,  что  я  на  тебя  похожий...
 Анискин  был  медленный,  мудрый,  простой.  Он  не  жало¬
вался,  не  просил  сочувствия,  ни  к  кому,  кроме  себя,  не  обра¬
щался.  Только  с  самим  собой  разговаривал  участковый,  и  раз¬
говор  этот  был  похож  окончательностью  на  приговор,  словно
Анискин  вершил  над  собой  суд.
 — 	Я  потому  в  тайгу  не  пошел,  —  медленно  продолжил
участковый,  —  что  свою  родную  дочь  до  болезни  довел.
Я  выгнал  Степанова.  Я  ведь  тем  на  тебя,  Василий,  похожий,
что  для  меня  земли,  кроме  деревенской,  нет.  Вся  земля  у  ме¬
ня  клином  на  деревне  сошлась.
 Участковый  положил  обе  руки  на  стол  и  несколько  се¬
кунд  слушал,  как  за  окнами  бодро,  часто  похрустывает  под
ногами  неизвестного  человека  морозный  снежок.  Кто-то  шел
по  улице.
 — 	Еще  я  на  тебя  тем  похожий,  Василий,  что  за  Верюти-
ным,  который  Коломенские  гривы  взял,  да  за  директором  ма¬
газина,  что  лосей  бьет,  технорука  Степанова  не  видал.  Так
что  я  тоже  одну  правду  видел,  а  одна  правда  —  она  непол¬
ная...  Жизнь-то,  она  больше  деревни...
 Анискин  отстраняющими  глазами  посмотрел  на  Юлию  Бо¬
рисовну  и  Качушина,  которые  вдруг  одновременно  сделали
такое  движение,  словно  хотели  или  сказать  что-то,  или  при¬
близиться  к  участковому.  «Молчите,  молчите,  дорогие  товари¬
щи!»  —  взглядом  остановил  их  Анискин  и  тем  же  тоном  про¬
должал:
 — 	Ты  тоже  убивал  Мурзина,  брат  Василий!  Твоя  лживая
вера  против  Степши  оборотилась...  Так  что  мы  оба  виноватые.
 Теперь  участковый  обернулся  к  Юлии  Борисовне  и  Качу-
шину.  По-прежнему  не  допуская  их  к  себе,  отстраняя  всякие
попытки  пробиться  словом  или  взглядом  в  то  крупное  и  вы¬
сокое,  что  жило  в  нем,  Анискин  сказал  негромко:
 — 	Я  про  то,  что  Вершков  стрелял  в  Мурзина,  еще  два  дня
назад  понял.  В  этом  деле  бескурковка  главная...  Тут  видишь
какая  история,  Игорь  Валентинович.  Если  Вершков  бескур-
ковку  не  любит,  значит,  он  в  тайге  был  с  другим  ружьем.
А  у  второго  вершковского  ружья,  у  тулки,  патронный  выбра¬
сыватель  лет  семь  не  работает,  так  что  Флегонт  патроны  но¬
жом  вынимал.  Вот  тут-то  он  и  потерял  колечко:  руки  дрожа¬
ли!  —  Участковый  сдержанно  улыбнулся.  —  Много  всяких
249

мелких  доказательств  есть.  Вершков-то,  когда  при  нас  само¬
ловы  точил,  напильник  держал  в  левой  руке:  правая  раненая
или  ушибленная.
 Участковый  передохнул,  стерев  с  лица  улыбку,  повернул¬
ся  к  Качушину  и  сказал  только  для  него:
 — 	Я  не  верил,  Игорь  Валентинович,  в  то,  что  деревен¬
ский  мужик  может  убить  деревенского  мужика!  Я  не  думал,
как  Стриганов,  что  от  приезжих  одно  плохое  идет,  но  внутри
меня,  значит,  это  жило,  как  воробей  в  скворечнике...  Вот  я  и
наводил  тебя  на  леспромхозовских,  Игорь  Валентинович,  хотя
прямого  умысла  у  меня  не  было.  В  это  ты  поверить  и  через
то  можешь,  что  я  собственную  дочь  к  болезни  привел.  Вот  что
получается,  дорогие  товарищи,  когда  за  деревней  земли  не  ви¬
дишь!..  Ты  слышал,  Игорь  Валентинович,  как  Привалов  сказал:
«Мурзин  не  от  колхоза,  а  от  государства  зарплату  получает...»
Это  что  же  делается,  товарищи?  Выходит,  Степан  тоже  был
чужой  деревне,  как  вот  молодая  доярка  Заремба,  которая  ни
в  чем  не  виновата.  Правильно  Степанов  сказал:  «На  дворе  два¬
дцатый  век!»  А  мы  жизнь  Верютиным  меряем,  хотя  на  него
сами  похожи...
 Участковый  замолк.  Опустив  голову,  он  перебирал  пальца¬
ми  карандаш.  Шаги  за  окнами  уже  затихли,  и  было  слышно,
как  за  печкой  шелестят  тараканы.  Откуда  они  взялись  в  до¬
ме,  как  жили,  голодные,  этого  Анискин  никак  понять  не  мог.
Немного  помолчав,  он  неторопливо  поднялся.
 — 	За  твоим  домом  следили,  Стриганов!  —  сказал  он.  —
Учитель  Людвиг  Иванович  следил...  Вершков  ночевал  у  тебя.
Где  он  сейчас?
 Родными  братьями  были  участковый  и  Стриганов.  Что  из
того,  что  Василий  был  на  голову  ниже  Анискина  и  уже  стар¬
шего  брата  в  плечах,  —  умно  глядели  его  глаза,  неподкупно
сжимались  тугие  губы,  и,  не  отвечая  на  вопрос,  Стриганов
окружил  себя  такой  же  думающей,  напряженной  тишиной,
какой  умел  окружать  себя  участковый.
 Стриганов  поднял  голову,  ясно  заглянул  в  лицо  Аниски¬
ну  и  вдруг  раскатисто  захохотал.  Заблестели  белые  молодые
зубы,  вздыбилась,  затрепетала  бородка,  и,  откинувшись,  взмах¬
нув  руками,  поп  присвистнул,  пригикнул,  прищелкнул  паль¬
цами  по-ямщиковски.
 — 	Да  разве  ж  я  знаю,  Федор,  где  Вершков!  —  воскликнул
поп.  —  Не  знаю  я  этого,  хотя  он  мой  первый  друг.  Коли  я
протопоп,  так  и  ученики  у  меня  должны  быть!  Как  же  я
тебе  Флегонта  выдам!..  Не  Иуда  же  я!
 Страшным  сделался  Стриганов,  и  участковый  торопливо
250

поднялся.  В  три  шага  он  перебросил  тяжелое  тело  к  дверям,
махом  натянул  полушубок  и  обернулся  —  суровый,  грозный,
похожий  опять  на  загадочного  восточного  бога.  Следователь  то¬
же  поднялся  и  стал  рядом  с  ним.
 — 	Не  попадешь  в  мученики,  Стриганов!  —  сказал  участко¬
вый.  —  Я  от  ошибки  к  правде  пришел,  а  ты  не  хочешь.  Кро¬
хобор  ты!  Дескать,  хоть  лживая  правда,  да  моя...
 Анискин  резко  открыл  дверь,  дождавшись,  когда  Качушин
выйдет  первым,  приказал:
 — 	Жди  меня,  Стриганов!  Сиди  вот  на  табуретке  и  жди...
 8
 Небо  с  крупными  звездами  висело  над  деревней,  луна
сверкала  над  заснеженной  рекой;  освещенное  желтым  светом
пространство  было  пугающе  громадно,  звезды  уходили  в  бес¬
конечность,  и  туда  же  устремлялась  лунная  полоса,  по  кото¬
рой  участковый  и  Качушин  торопливо  шли  к  заимке  Верш¬
кова.
 Пощелкивал  ровный,  крепкий  морозец,  воздух  был  сух  и
прозрачен,  и  шаги  двоих  слышались  в  деревне,  на  реке,  за
рекой.  Когда  до  заимки  оставалось  метров  пятьсот,  участко¬
вый  остановился,  приподнявшись  на  носки,  поглядел  в  глубь
желтого  пространства  и  еще  быстрее  пошел  вперед.  Его  спи¬
на  шаг  от  шагу  делалась  все  беспокойнее,  и  через  несколько
минут  Качушин  тоже  заметил,  что  в  окнах  заимки  нет  огня.
 Луна  светила  ярко,  хорошо  был  виден  остроконечный  до¬
мик,  стоящий  на  сваях,  как  сказочное  жилище  на  курьих
ножках.  Два  деревянных  петуха  с  длинными  гребнями  на¬
стороженно  глядели  с  концов  крыши,  флюгер-щука,  тоже
вырезанный  из  дерева,  раскрывал  зубастую  пасть.  Сказочное
безмолвие  стояло  вокруг  заимки.
 Участковый  шел  на  полусогнутых  бесшумных  ногах,  слю¬
дой  блестел  снег,  рассекала  землю  на  две  части  желтая  поло¬
са,  стоял  дом  на  курьих  ножках  —  все  было  жутко-сладко,
нереально,  как  в  страшной  сказке  о  разбойниках  и  Бабе  Яге.
Подойдя  к  дверям,  Анискин  послушал  тишину  дома,  полуобер¬
нувшись  к  следователю,  по-стариковски  мелко  потряс  головой.
Потом  участковый  осторожно  вытащил  щепочку,  которой  была
заперта  дверь,  снял  щеколду  с  петли  и  снова  прислушался.
 — 	Берегись,  Игорь  Валентинович!  —  прошептал  Ани¬
скин.  —  Отойди  в  сторонку.
 Когда  участковый  открыл  дверь,  на  крыльцо  бесшумно
251

выпрыгнули  две  собаки  —  лайка  и  овчарка.  Они  наметом
бросились  к  воротам,  замерли  на  секунду,  а  затем,  по-волчьи
распластавшись,  прижав  острые  уши,  беззвучно  и  жутко  по¬
неслись  по  желтой  лунной  дорожке,  разделившей  землю  на
две  части.  Они  мчались  к  луне,  словно  их  притягивал  ее  гип¬
нотизирующий  древний  и  первобытный  свет.  С  каждым  мгно¬
вением  все  меньше  и  меньше  делались  их  вытянутые  тела,
потом  собаки  исчезли,  словно  растворились  в  лунном  свете.
 — 	Белолобого-то  нет!  —  хриплым  от  волнения  голосом  ска¬
зал  участковый.  —  Белолобого-то  Вершков  с  собой  взял...
 В  заимке  Анискин  зажег  керосиновую  лампу.  Когда  фи¬
тиль  разгорелся,  они  увидели  разграбленную,  полуопустевшую
комнату:  обнаженную  от  постели  лежанку,  штыри  в  стенах,
на  которых  уже  не  висели  ружья  и  сети,  сундук  с  открытой
крышкой,  пустой  и  гулкий.  И  так  тихо  было  в  доме,  что  слы¬
шалось,  как  горит  керосиновая  лампа.
 — 	Флегонт-то  ушел!  —  строго  сказал  Анискин,  садясь  на
лавку.  —  Он  ведь  ушел,  Флегонт-то!
 Анискин  прислонил  голову  к  темному  бревну  стены  и  на¬
долго  замер  в  тишине,  которая  дважды  в  секунду  взрывалась
жестоким  боем  маятника.  В  пустой  и  холодной  комнате  Верш¬
кова  еще  шли  часы-ходики,  еще  ворочал  глазами  потешный
котенок,  нарисованный  на  циферблате.
 — 	Ну  что  же,  —  сказал  участковый.  —  Сколь  здесь  ни  си¬
ди,  а  в  деревню  идти  надо...  А  Вершкова  я  найду!  Я  ведь
тоже  охотник,  Игорь  Валентинович...  Так  что  не  уйдет  от  нас
убийца!
 Выйдя  из  заимки,  участковый  поднял  с  крыльца  щепочку,
наложил  щеколду  на  петлю,  запер  двери.  После  этого  он  за¬
стегнул  полушубок,  натянул  шапку  и  сошел  с  крыльца.  Высо¬
кий,  прямой,  на  широко  расставленных  ногах,  участковый  по¬
стоял  немножечко,  глядя  в  сторону  деревни,  потом  наклонил¬
ся  вперед,  сделал  крупный  шаг  —  и  пошел-пошел,  хрустя  сне¬
гом,  наступая  на  желтые  блестки  лунной  полосы,  что  делила
мир  на  две  части.
 Они  были  на  полпути  к  деревне,  когда  в  тишине  раздался
шум  мотора  и,  освещенный  прожекторами,  на  берег  Оби  вы¬
полз  желтый  трелевочный  трактор,  развернувшись  на  месте,
как  танк,  словно  на  пьедестале,  замер  на  кромке  яра.  Из  трак¬
тора  выпрыгнул  человек  в  замасленной  телогрейке,  похожей
на  кожаную  куртку,  блестящий,  посверкивающий,  стал  возле
машины.
 Прошло  еще  несколько  мгновений,  и  на  обский  берег  одна
за  другой  начали  выползать  остальные  машины.  Грохоча,  раз¬
252

вертываясь,  как  на  учениях,  тракторы  пристраивались  к  пер¬
вому  трактору,  и  вскоре  из  машин  образовалась  яркая  желез¬
ная  цепочка,  грохочущая  и  неистовая  в  стремлении  двигаться
дальше.
 Лесопункт  технорука  Степанова  закончил  рубку  кедрача.
Это  произошло  на  четвертые  сутки  после  того,  как  погиб  Сте¬
пан  Мурзин.
 На  левом  плече  Анискина,  идущего  стремительно  по  лун¬
ной  дорожке,  лежали  мерцающие  огни  деревни.  Отсюда,  со
стороны  заимки,  деревня  уже  не  казалась,  как  раньше,  ча¬
стью  неба,  земли,  реки,  а  лежала  отдельно  от  них  —  тихая  и
прислушивающаяся.

Когда  инструктор  политотдела
старший  политрук  Барбашов  во¬
шел  в  небольшой  зал  штаба,  где
всегда  проводились  ответственные
совещания,  здесь  уже  собралось
много  народа.  Он  сел  на  свобод¬
ный  стул  у  окна  и  вынул  из  план¬
шета  блокнот.
 Вскоре  в  зал  вошли  командир
дивизии  генерал-майор  К.  Н.  Га¬
лицкий,  заместитель  командира
дивизии  по  политической  части
батальонный  комиссар  М.  С.  Кор-
пяк  и  начальник  отдела  полити¬
ческой  пропаганды  полковой  ко¬
миссар  Е.  И.  Заславский.
 Все  встали.
 —  Здравствуйте,  товарищи!  —
твердым  голосом  поздоровался  ге¬
нерал  и  быстро  поднялся  на
сцену.
 В  зале  наступила  тишина.
 —  Получен  боевой  приказ,  —
объявил  Галицкий,  метнув  на
собравшихся  пронзительный
взгляд.  —  Немецкие  войска  про¬
должают  продвигаться  в  глубь
нашей  территории.  Особенно
упорные  бои  идут  на  Вильнюс¬
ском  и  Гродненском  направлени¬
ях.  Авиация  противника  непре¬
рывно  бомбит  Минск  и  другие
города,  наносит  удары  по  объек¬
там,  находящимся  в  глубине
округа.  21-й  стрелковый  корпус,
в  составе  24,  37  и  17-й  стрел¬
ковых  дивизий,  получил  задачу
выдвинуться  на  рубеж  Голыпа-
ны  —  станция  Боняковцы.  Сила¬
ми  24-й,  37-й  стрелковых  дивизий
на  указанном  рубеже  организо¬
вать  устойчивую  оборону.  Лево¬
фланговой  17-й  стрелковой  диви¬
зии  наступать  в  направлении
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 257

Радунь  —  Ораны,  содействуя  общему  успеху  ударной  группы
генерал-лейтенанта  Болдина,  которая  имеет  задачу  наступать
на  Гродно  —  Меречь.  Наш  сосед  справа  не  указан.  Дивизия
выступает  в  двадцать  три  ноль-ноль.  Полки  выдвигаются
своими  маршрутами.  Управление  дивизии  следует  на  Воло-
жин,  Вишнево,  Голыпаны.  Первый  эшелон  управления  диви¬
зии  движется  вместе  с  дивизией.  Второй  эшелон  управления
остается  на  месте  до  выполнения  всех  работ,  предусмотренных
мобилизационным  планом.  У  меня  все,  товарищи.  Выполняйте
приказ.
 Полковой  комиссар  Заславский  подозвал  Барбашова,  и  они
вместе  направились  в  политотдел.
 В  кабинете  Заславского  их  ожидал  капитан  Анищенков,
начальник  отдела  ремонта  и  снабжения  боевых  и  транспорт¬
ных  машин.
 — 	Садитесь.  —  Полковой  комиссар  бросил  взгляд  на  часы
и  сказал:  —  Приказом  командира  дивизии  место  пребывания
боевого  знамени  Железной  определено  в  7-м  стрелковом  пол¬
ку.  Повторяю,  в  7-м  стрелковом  полку.  На  нас,  Барбашов,  воз¬
лагается  ответственная  задача  —  доставить  знамя  в  полк  в
целости  и  сохранности.  Я  знаю  вас.  Вы  мужественный,
опытный  командир.  Отлично  воевали  на  Карельском  перешей¬
ке.  И  потому  не  случайно  пал  на  вас  выбор.  Но  помните:  за
знамя  отвечаете  головой.  Выезжайте  в  полк,  как  только  для
вас  подготовят  машину  и  людей.  Советую  уточнить  на  вся¬
кий  случай  в  оперативном  отделении  маршрут  полка.
 — 	А  вы,  товарищ  капитан,  подготовьте  лучшую  машину
и  отделение  бойцов.  Проинструктируйте  людей.  Они  должны
отчетливо  представлять  особую  ответственность  за  порученное
дело.  Поторопитесь,  пожалуйста.
 В  назначенное  время  Барбашов  появился  в  комендатуре.
 — 	Как  думаешь  догонять  полк?  —  спросил  Анищенков.
 — 	Поеду  на  Воложин.  А  там  регулировщики  подскажут.
Давай  людей.  Давай  знамя.  У  меня  времени  в  обрез.
 Анищенков  молча  распахнул  обитую  дерматином  дверь  и
жестом  пригласил  Барбашова  зайти  в  комнату.  Знамя  диви¬
зии  находилось  здесь.  Возле  него  с  автоматом  в  руках  стоял
рослый  красноармеец.  Здесь  же  в  полном  снаряжении,  с
оружием  сидели  еще  человек  двадцать  бойцов.
 Пока  Анищенков  давал  им  указания,  Барбашов  вниматель¬
но  разглядывал  своих  новых  подчиненных.  Большинство  из
258

них  Барбашову  были  знакомы,  так  как  ему  не  раз  прихо¬
дилось  проводить  с  ними  политинформации.  Ближе  всех  к
нему  стоял  высокий  веснушчатый  боец  по  фамилии  Ханыга.
Его  Барбашов  знал  давно,  еще  со  времени  финской  войны.
Их  вместе  награждали:  Барбашова  —  орденом  Красного  Зна¬
мени,  а  Степана  Ханыгу  —  медалью  «За  отвагу».  Награду
Ханыга  получил  за  то,  что  вынес  с  поля  боя  раненого  то¬
варища.
 Рядом  с  Ханыгой  стоял  красноармеец  в  очках.  С  ним
Барбашов  тоже  был  знаком.  Это  Михаил  Чиночкин.  До  армии
он  преподавал  математику  и  готовился  к  защите  диссертации.
Весной  его  призвали  на  переподготовку.  Как  Чиночкин  попал
в  знаменный  взвод,  Барбашов  не  знал.
 Тут  же  Барбашов  увидел  Асхата  Кунанбаева,  юркого,
сметливого  красноармейца.  Одно  время  он  даже  был  связным
у  Барбашова  и  не  раз  являлся  к  нему  на  квартиру.
 В  комнату  вошел  командир  знаменщиков  сержант-сверх¬
срочник  Клочков,  невысокий,  плотный,  всегда  молчаливый  и
сосредоточенный.  Он  был  очень  упрям.  Барбашов  за  это  его
недолюбливал.  Но  в  одном  отношении  он  мог  быть  совершен¬
но  спокоен:  порядок  в  их  отряде  будет  образцовый.  Сержант
понимал  службу  и  любил  ее.
 Остальных  красноармейцев  Барбашов  знал  только  в  лицо.
 — 	Ну  что,  готовы?  —  спросил  Барбашов,  обращаясь  к  сер¬
жанту.
 — 	Давно  готовы,  товарищ  старший  политрук,  —  доложил
Клочков.
 — 	Выводите  людей!  —  коротко  приказал  Барбашов.  После
этого  он  зачехлил  алое  бархатное  полотнище  с  дарственной
надписью  Центрального  Исполнительного  Комитета  Союза  ССР
и  направился  к  выходу.
 — 	Смотрите,  товарищи,  за  знаменем  во  все  глаза,  —  обра¬
щаясь  с  последним  напутствием  к  бойцам,  сказал  Анищен-
ков.  —  Куда  старший  политрук,  туда  и  вы.  Упаси  вас  бог  по¬
терять  его  где-нибудь.
 —  Да  ну,  скажешь  тоже!  —  перебил  его  Барбашов.  —  Куда
я  денусь?  Не  иголка...
 —  Война,  дорогой,  есть  война,  —  рассуждал  Анищенков.  —
Теперь  ни  ты,  ни  я,  никто  другой  ни  от  чего  не  застрахова¬
ны.  Рванет  —  и  душа  наружу!  А  знамя  всегда  должно
жить...
 За  городом  машина  остановилась.  Барбашов  вылез  из  ка¬
бины.  Бойцы,  за  исключением  Клочкова,  Ханыги  и  Чиночки-
на,  тоже  спрыгнули  на  землю.  Это  были  совсем  молодые  лю¬
17*
 259

ди  —  лет  по  девятнадцать.  Никто  из  них  еще  и  года  не  про¬
служил  в  армии,  не  износил  и  первой  пары  сапог.
 —  Вот  что  вам  надо  знать,  товарищи,  —  обращаясь  к  бой¬
цам,  сказал  Барбашов,  —  7-й  стрелковый  полк,  в  который  мы
обязаны  доставить  знамя  дивизии,  вышел  навстречу  врагу  и
движется  по  маршруту  Воложин  —  Вишнево  —  Гольшаны.
Наша  задача  —  догнать  полк  на  маршруте  и  передать  ему
знамя.  Где  находится  сейчас  знамя,  вы  знаете,  —  в  кабине
машины.  Об  этом  я  вам  напоминаю  для  того,  что,  если  со
мной  что  случится,  вы  должны  будете  нести  это  знамя  даль¬
ше  самостоятельно.
 —  Воложин  рядом.  Поле,  лес,  а  там  и  город,  —  успокаи¬
вающе  заметил  водитель  Волощенко.
 —  Помолчал  бы  ты!  —  оборвал  его  Клочков.
 —  Я  не  говорю,  что  обязательно  должно  случиться,  —  спо¬
койно  продолжал  Барбашов.  —  Но  если  вдруг...  Понятно?
 —  Конечно!  —  за  всех  ответил  Ханыга.
 —  По  местам!  —  приказал  Барбашов.
 Красноармейцы  быстро  залезли  в  кузов.  Волощенко  завел
мотор,  и  полуторка  покатила  дальше.
 Перед  полем  кусты  и  деревья  снова  вплотную  подступили
к  дороге.  Ветки  с  шумом  забарабанили  по  крыше  кабины.
 —  Что-то  медленно  мы  едем,  —  заметил  Барбашов.
 Волощенко  прибавил  обороты.  Машину  качнуло  на  очеред¬
ном  ухабе,  она  рванулась  вперед  и  вдруг,  жалобно  скрипнув
тормозами,  свернула  в  чащу.  В  этот  же  миг  в  лицо  Барбашо-
ву  ударили  осколки  стекла.  Он  инстинктивно  закрыл  руками
глаза,  прижался  к  дверце  и  кубарем  вылетел  из  кабины.  Что
произошло  в  следующий  момент,  он  уже  не  видел.  От  удара
о  сосну  он  потерял  сознание.  А  когда  пришел  в  себя,  то  по¬
чувствовал,  что  его  куда-то  тащат.  Барбашов  открыл  глаза  и
попытался  освободиться  от  чужих  рук.  Но  его  цепко  держали
и  тащили  все  дальше  в  лес.  Он  приподнял  голову.  Спереди
его  поддерживали  Ханыга  и  Клочков.  Оба  бледные,  мокрые
от  пота,  они  то  и  дело  оглядывались  назад,  откуда  беспре¬
станно  доносился  глухой  шум.  Барбашов  рванул  ворот  гим¬
настерки  и  застонал:
 — 	Стойте,  братцы!  Я  сам...
 — 	Скорее,  скорее!  —  услышал  он  хриплый  голос  Клочкова.
 Но  Барбашов  заупрямился  и  встал  на  ноги.  На  минуту
бежавшие  остановились.  Барбашов  огляделся  по  сторонам.
Рядом  с  ним  стояли  Клочков  и  Ханыга.  В  стороне,  схватив¬
шись  за  живот,  стоя  на  коленях,  корчился  Кунанбаев.  Ему
пытался  помочь  Рощин.
 260

—  Что  случилось?  Где  знамя?  —  ничего  не  понимая,  спро¬
сил  Барбашов.
 —  Вот  оно,  —  поднял  знамя  Клочков,  —  а  там  засада.
 — 	Какая  засада?  —  не  понял  Барбашов.  —  Ведь  впереди
свои,  дивизия  там.
 —  Немцы  впереди!  Бегите!
 —  А  где  остальные  люди?
 — 	Отстреливаются!  —  крикнул  Клочков  и  еще  решитель¬
нее  потянул  его  в  сторону.
 Барбашов  оглянулся  назад  и  только  теперь  понял,  что  шум,
который  стоял  у  него  в  ушах,  не  что  иное,  как  перестрелка
на  опушке  леса.
 — 	Отходить  надо,  товарищ  старший  политрук!  Знамя  у
нас!  —  снова  потянул  его  за  руку  Клочков.
 Барбашов  бежал,  почти  ничего  не  видя  перед  собой.  Его
мутило.  Перед  глазами  плыли  оранжевые  и  розовые  круги.
Голову  ломило,  и  казалось,  что  она  вот-вот  расколется  па  ча¬
сти.  Клочков  и  Ханыга  не  отставали  от  него  ни  на  шаг.
То  один,  то  другой  подхватывали  его  под  руки  и  временами
тащили  на  себе.  Скоро  их  догнали  еще  трое  бойцов.  Чиноч-
кин,  Ремизов  и  Косматых.
 Скоро  густой  лес  начал  редеть.  Они  вышли  к  реке.  Люди
бросились  к  воде.  Силы  были  на  исходе,  и  свежая,  холодная
вода  была  настоящим  спасением.
 Барбашов  тоже  шагнул  в  искрящуюся  воду  и,  широко  рас¬
ставив  ноги,  так,  чтобы  легче  было  дотянуться  до  нее  ртом,
пил,  пил,  но  никак  не  мог  утолить  жажду.
 Потом,  не  поднимая  головы,  он  плеснул  воды  на  шею  и
взъерошил  волосы.  Ему  сразу  стало  легче.  Даже  боль,  мучи¬
тельно  давившая  виски,  прошла.  Он  подозвал  Клочкова.
 — 	Что  случилось?  Какие  немцы?  Ты  видел  их?
 — 	Видел,  товарищ  старший  политрук,  —  спокойно  ответил
Клочков.  —  С  опушки  ударили  из  двух  пулеметов.  Волощен-
ко  убили  наповал.  Не  знаю  уж,  как  он  и  машину  в  лес  за¬
вернул.  Мы  сразу  к  вам  бросились,  знамя  спасать.  А  Ивол¬
гин  схватил  пулемет  —  и  на  дорогу.  Одним  словом,  они  нас
прикрыли.
 — 	Но  откуда  тут  взялись  немцы?  Впереди  наша  дивизия.
 — 	Стало  быть,  нет  ее,  —  рассудил  Клочков.
 — 	А  куда  же  она  делась?
 Клочков  недоуменно  пожал  плечами  и  как-то  неожидан¬
но  весь  ссутулился,  съежился.
 — 	Не  знаешь,  где  дивизия?  А  я  знаю.  Там  она,  под  Воло-
жином.  Насмерть  бьется!  —  выпалил  Барбашов.
 261

Клочков  снова  ничего  не  ответил.  Он  только  еще  больше
насупился  и  помрачнел.
 — 	И  зачем  мы  побежали?
 — 	Мы  не  бежали.  Мы  с  вами  знамя  спасали,  товарищ  стар¬
ший  политрук,  —  вмешался  в  разговор  Ханыга.  —  Мы  ж  не
знали,  что  с  вами.  А  вы  сами  говорили  —  хватайте  и  бе¬
гите!
 Барбашов  почувствовал,  что  зря  погорячился,  ведь  бойцы
действовали  правильно.  Но  слишком  нелепым  казалось  все
то,  что  произошло  на  дороге.
 — 	Куда  же  мы  шли?  На  юг,  на  восток?  —  спросил  он  пос¬
ле  короткой  паузы.
 — 	На  север,  —  ответил  Клочков.
 — 	Почему  ты  так  думаешь?  —  не  поверил  Барбашов.
 — 	Тень  все  время  впереди  меня  была.  Солнце-то  сейчас
на  юге,  —  просто  объяснил  Клочков.
 — 	А  сколько  мы  пробежали?
 — 	Километров  семь-восемь...
 Барбашов  поморщился.
 — 	Значит,  двоих  у  нас  уже  нет,  —  ни  к  кому  не  обраща¬
ясь,  проговорил  он.  —  А  кто  послал  Иволгина  на  дорогу?
 — 	Сам  он  пошел,  —  за  всех  ответил  Клочков.
 — 	Сам  пошел,  думая,  что  мы  его  поддержим.
 — 	Не  знаю.  Он  сказал:  «Бегите!»  —  и  пошел  вперед,  —
проговорил  Клочков  и,  насупив  густые  рыжие  брови,  доба¬
вил:  —  Вот  мы  и  побежали.
 В  разговоре  снова  наступила  пауза.  Да  и  о  чем,  собствен¬
но,  было  говорить?  Солдат  пожертвовал  собой  ради  товари¬
щей.  Подобные  случаи  бывали  и  в  финскую  войну,  и  раньше.
Барбашов  отлично  знал  о  них.  И  все-таки  в  действиях  Ивол¬
гина  было  что-то  такое,  над  чем  стоило  поразмыслить.
Безусый,  необстрелянный,  только  жить  начал,  а  не  испугался,
шагнул  навстречу  смерти.  Каждый  боец  в  отряде,  наверно,
мог  бы  так.  Но  шагнул  именно  Иволгин.  Значит,  было  в  нем
что-то  такое,  чего  Барбашов  в  свое  время  не  разглядел,  и
теперь  почувствовал  глухую  досаду.  Он  попытался  вспомнить
Иволгина.  Но  ничего,  кроме  его  широкой  улыбки,  вспомнить
не  смог.  И  от  этого  было  еще  обидней.
 — 	Как  звали  Иволгина?  —  спросил  он  наконец  Клочкова.
 — 	Антоном.
 — 	Антоном  Егорычем,  —  поправил  Ханыга.
 — 	Дашь  мне  потом  его  адрес.  Я  сам  напишу  ему  домой,  —
сказал  Барбашов  и,  о  чем-то  подумав,  добавил:  —  Надо,
однако,  дальше  двигаться.
 262

Барбашов  нащупал  рукой  планшет,  чудом  уцелевший  у  не¬
го  на  ремне,  открыл  его  и  достал  аккуратно  сложенную
карту.
 — 	Пойдем  прямо,  к  дороге,  —  объяснил  он.  —  Там  навер¬
няка  встретим  какую-нибудь  проходящую  часть  и  примкнем
к  ней.
 Бойцы  молча  выслушали  решение  командира  и  так  же
молча  пошли  за  ним.
 Когда  проходили  зарослями  малинника,  Барбашова  догнал
Чиночкин  и  спросил:
 — 	Вы  последнюю  сводку  слышали?  Какие  новости?
 —  Особо  утешительного  пока  ничего  нет,  —  коротко  отве¬
тил  Барбашов,  почувствовал,  как  сгрудились  вокруг  него  бой¬
цы.  —  Мы  подтягиваем  резервы,  немец  жмет.  Но,  надо  ду¬
мать,  скоро  все  это  изменится.  Комендант  станции  рассказы¬
вал  мне,  что  с  востока  уже  движутся  эшелоны  с  войсками
и  техникой.  Резервы  у  нас  огромны.  Война  обернется  против
немцев.
 — 	А  может,  это  еще  не  война?  —  с  затаенной  надеждой
спросил  Чиночкин.
 — 	Нет,  это  война,  —  твердо  ответил  Барбашов.  —  И  идет
она  по  всей  границе.
 Скоро  впереди  показался  просвет.  Барбашов  остановился
и  взглянул  на  карту.  Рядом  с  опушкой  черной  нитью  тянулась
дорога.  Она  то  врезалась  в  лес,  то  бежала  по  полям  и  где-то
у  самого  Воложина  сливалась  с  большаком.  Отсюда  до  города
оставалось  всего  километров  пятнадцать-двадцать.  Барбашов
все  еще  верил,  что  там  они  непременно  встретят  своих  или
нападут  на  их  след,  и  потому,  не  желая  делать  даже  корот¬
кой  остановки,  решительно  повел  людей  дальше.
 Солнце  скатилось  с  вышины  к  лесу  и  облило  деревья  жел¬
товатым  светом  сбоку,  на  поляны  и  просеки  легли  длинные
полупрозрачные  тени.
 — 	Товарищ  старший  политрук!  —  услыхал  Барбашов  у  се¬
бя  за  спиной  и  оглянулся.  Бойцы  стояли  не  двигаясь.
 — 	Гарью  пахнет,  —  объяснил  Клочков.
 Барбашов  втянул  носом  воздух.  В  горле  защекотало.
 — 	Верно,  где-то  горит.  Как  бы  нам  опять  на  кого  не  на¬
пороться...
 — 	Может,  разведку  выслать?  —  предложил  Клочков.
 Барбашов  понимал,  что  разведка,  бесспорно,  была  бы  по¬
лезна,  но  ему  не  хотелось  упускать  светлое  время.  Он  все
еще  сердился  на  сержанта  за  то,  что  тот  так  поспешно  увел
отряд  с  дороги,  ведущей  на  Воложин,  и  сказал:
 263

— 	Разведку  высылать  не  будем.  Она  займет  много  време¬
ни.  А  вот  в  дозор  бойца  послать  можно.
 Клочков  тут  же  направил  вперед  Ханыгу.
 Прошли  еще  с  полкилометра.  Гарью  запахло  сильнее.
Люди  настороженно  озирались  вокруг.
 Впереди  неожиданно  затрещали  кусты,  и  кто-то  стреми¬
тельно  пробежал  в  глубь  леса.  Барбашов  едва  успел  разгля¬
деть  мелькнувшие  среди  листьев  светлые  волосы  бегле¬
ца.  Следом  за  ним  ринулся  выскочивший  из-за  кустов  Ха¬
ныга.
 Барбашов  оглянулся  по  сторонам,  но  рядом  с  ним  никого,
кроме  Клочкова,  уже  не  было.  Напуганные  неожиданной  за¬
садой  под  Воложином,  бойцы,  не  ожидая  команды,  мгновенно
рассеялись  по  кустам.  Поначалу  Барбашову  это  понравилось.
Но  уже  в  следующий  момент  ничего,  кроме  трусости,  он  в
этом  поступке  не  увидел.  Он  смахнул  рукавом  выступивший
от  стыда  на  лбу  пот  и  резко  спросил  Клочкова:
 — 	Кто  это?
 — 	Не  разглядел.  Уж  очень  быстро  промелькнул,  —  оправ¬
дывался  сержант.  —  Может,  из  ребят  кто  видел?
 — 	Ну  как  же!  Они  еще  шибче  его  в  другую  сторону
рванули!  —  вспылил  Барбашов,  подумав  с  досадой:  «Какой
позор!  Ведь  этак  собственной  тени  будешь  бояться!»
 Клочков  понял,  чем  вызван  раздраженный  тон  командира,
и,  не  говоря  ни  слова,  побежал  вперед.
 — 	Куда?  Назад!  —  крикнул  Барбашов,  хотя  в  душе  одоб¬
рил  решительность  сержанта.  Ему  всегда  нравились  смелые
люди.
 Клочков,  не  оглядываясь,  скрылся  за  деревьями.
 Барбашов  вернулся  к  отряду.  Бойцы  лежали,  изготовив¬
шись  к  бою.  Некоторые  из  них  уже  успели  замаскироваться.
Ниночкин  даже  стал  окапываться.  Но,  увидев  возле  себя
Барбашова,  бросил  лопату  и  лег  за  куст.
 — 	Без  моей  команды  огонь  не  открывать,  —  приказал
Барбашов.
 На  некоторое  время  на  поляне  воцарилась  тишина.  Но  ско¬
ро  дальние  кусты  зашевелились,  и  все  увидели  Клочкова  и
Ханыгу,  тащивших  в  руках  щуплое,  перехваченное  ремнем
тело  пленника.  Он  все  время  пытался  вырваться.
 — 	Кто  это?  —  спросил  Барбашов.
 — 	Беглец,  —  отдуваясь,  ответил  Ханыга.
 — 	Спятили  вы  оба!  Это  же  пацан!
 Бойцы  переглянулись.
 264

— 	Больше  в  лесу  не  было  ни  души,  —  поклялся  Клочков.
 —  Зачем  же  вы  ему  рот  заткнули?
 — 	Орал  сильно.  И  кусался  как  собака,  —  объяснил  Ханы¬
га,  протянув  изодранные  в  кровь  руки.
 — 	Освободите  его  немедленно!  —  приказал  Барбашов  и  сам
принялся  разматывать  ремень  на  руках  у  «пленника».  Ханы¬
га  помог  командиру.  На  Барбашова  в  упор  уставились
два  огромных  синих  глаза  мальчишки,  застывшего  от
ужаса.
 — 	Ты  чего  испугался?  —  неловко  улыбнулся  Барбашов
и  строго  посмотрел  на  бойцов.  —  Вы  что,  били  его?
 — 	Никто  не  трогал,  —  заявил  Клочков.
 — 	А  почему  он  весь  дрожит?  Додуматься  надо!  Ребенка
так  скрутили...
 — 	Это  черт,  а  не  ребенок,  —  заворчал  Ханыга.
 — 	Как  тебя  зовут?  —  спросил  мальчишку  Барбашов.
«Пленник»  молчал.
 — 	Да  ты  не  бойся.  Мы  свои,  —  ласково  проговорил  Барба¬
шов  и  потрепал  парнишку  за  вихры.
 — 	А  вы  не  с  самолета?  —  испуганно  спросил  мальчишка.
 —  С  какого  самолета?  —  удивился  Барбашов.
 — 	Не  знаю...
 — 	А  чего  же  спрашиваешь?  —  насторожился  командир.  —
Когда  он  прилетал,  этот  самолет?
 — 	Сегодня.  Недавно,  —  глухо  ответил  он  и  заплакал:  —
Я  не  знаю,  дяденька  командир,  с  какого  самолета.  Только
прыгнуло  на  парашютах  много  красноармейцев,  и  все  они
пришли  в  село.  Мы  обрадовались.  А  они  как  начали  палить
из  пулеметов!  Всех  побили.  Кольку,  брата  мово,  убили.  Лень¬
ку  убили  прямо  в  живот.  Деда  Серегу  тоже  убили.  Потом  ста¬
ли  в  окна  гранаты  кидать  и  крыши  поджигать.  К  нам  в  дом
две  гранаты  швырнули.  А  там  батя  с  маманькой  печку  маза¬
ли.  Я  еле  удрал  в  лес.  Они  стреляли  вдогонку,  а  я  убег.
Скажите,  дяденька,  зачем  красноармейцы  своих  били?
 У  Барбашова  лицо  покрылось  испариной.
 — 	Это  не  красноармейцы...
 —А  кто  же?  —  заморгал  беглец.  —  И  пилотки,  и  звездоч¬
ки,  и  значки  на  гимнастерках  —  все  как  у  вас...
 — 	А  говорили-то  они  по-русски?
 — 	Я  не  слышал.  Они  стреляли...
 — 	Сволочи!  Фашисты!  —  вспыхнул  Барбашов.
 — 	Дяденька,  а  наши  скоро  придут?  —  снова  всхлипнул
мальчишка.  —  Можно  мне  их  тут  в  лесу  обождать?
 Барбашов  положил  ему  руку  на  плечо  и  притянул  к  себе.
 265

Он  уже  перестал  бояться  и  смотрел  на  Барбашова  с  нескры¬
ваемой  надеждой.
 — 	Только  не  плачь...  Придумаем,  что  тебе  делать,  —  ска¬
зал  Барбашов  и,  помолчав,  спросил:  —  Стало  быть,  это  ваше
село  горит?
 —  Наше,  —  размазывая  кулаком  слезы,  ответил  он.  —
Только  от  него  ничего  уже  не  осталось.  Я  на  дерево  влез,  по¬
смотрел  —  одни  трубы  торчат.
 — 	А  как  оно  называлось?
 — 	Петряково.
 — 	Не  плачь,  —  снова  погладил  по  голове  парнишку  Барба¬
шов.  —  Сам  жив  остался  —  это  уже  хорошо.  А  село,  время
придет,  еще  не  такое  построим.
 Барбашов  достал  карту  и  очертил  на  ней  синим  каранда¬
шом  круг.
 — 	Вот  так,  товарищи  бойцы:  под  Воложином  мы  напоро¬
лись  на  десант!  Ведь  это  ясно,  как  дважды  два  —  четыре:
здесь  действует  лишь  несколько  групп.  И  нам,  конечно,  не
бежать  надо  было,  а  вступить  с  ними  в  бой  и  перебить  эту
сволочь.
 — 	Так  ведь  кто  знал,  сколько  их  там,  —  с  досадой  ска¬
зал  Клочков,  понимая,  что  упрек  командира  в  первую
очередь  относится  к  нему.  —  И  опять  же  не  о  себе  была  за¬
бота...
 — 	О  себе,  не  о  себе,  а  они  вот  что  твэрят,  —  Барбашов
снова  углубился  в  изучение  карты.
 Обстановка  по-прежнему  оставалась  неясной.  Но  в  одном
Барбашов  уже  не  сомневался.  Захватив  Петряково,  немцы
наверняка  возьмут  под  контроль  весь  район  в  излучине  реки.
Иначе  им  не  было  никакого  смысла  выбрасывать  десант  на
этой  узкой  полосе,  зажатой  между  болотом  и  лесом.  И  хотя
Барбашов  никак  не  предполагал,  что  через  день  по  этой  по¬
лосе  с  грохотом  ринутся  на  восток  немецкие  танки,  чутье  под¬
сказывало  ему,  что  продолжать  движение  в  выбранном  на¬
правлении  отряду  дальше  нельзя.  Но  ему  не  хотелось  и  сво¬
рачивать.  И  он  задумался,  стараясь  найти  наиболее  удобный
вариант  решения.
 Мальчишка  все  еще  судорожно  всхлипывал.
 — 	А  что,  Мыкино  далеко  от  вас  будет?  —  спросил  его
Клочков.
 — 	Вниз  по  реке.  Десять  километров,  —  оживился  маль¬
чишка.
 — 	Вот  как...  А  я-то  считал...  Ведь  бывал  я  в  этих  местах
на  учениях,  —  вспомнил  Клочков.  —  Бывал  в  прошлом  году.
 266

Стало  быть,  если  Вишнево  тоже  у  немцев,  значит,  они  нас
обложили.
 — 	Как  раз  ничего  не  значит,  —  возразил  Барбашов.  —
Какое  может  быть  кольцо,  когда  перед  нами  всего  лишь  от¬
дельные  группы  врага?  Да  и  насколько  они  продвинулись?
До  Воложина?  А  мы  обойдем  их  за  Першай,  за  Раков,  выйдем
к  Лиде  через  Ивье  и  все  равно  пробьемся  к  дивизии.  Пробь¬
емся!  —  заключил  Барбашов.
 Затем  он  подошел  к  мальчишке  и  посоветовал:
 — 	В  село,  точно,  ты  сейчас  не  ходи.  Я  не  знаю,  когда
придут  сюда  наши.  Может,  завтра.  А  может,  через  неделю.
Но  в  лесу  их  ждать  не  стоит.  Есть  у  тебя  родственники  в  этом
краю?
 — 	Есть.  Тетка.  В  Сосенках.
 — 	А  ты  бывал  у  нее?
 — 	В  прошлом  лете.
 — 	А  теперь  найдешь  туда  дорогу?
 — 	Найду.
 — 	Вот  и  шагай  в  эти  самые  Сосенки.  Я  бы  взял  тебя  с  со¬
бой,  но  мы  пойдем  в  другую  сторону.  Харчей  на  пару  дней
тебе  сержант  даст,  а  дальше  добывай  сам.
 Клочков  с  готовностью  исполнил  приказание  командира.
Барбашов  на  прощание  еще  раз  потрепал  мальчишку  за  вих¬
ры,  и  они  разошлись:  он  —  в  Сосенки,  знаменосцы  —  на  по¬
иски  дивизии.
 Ночью  погода  изменилась.  Подул  ветер.  Сначала  слабый,
чуть  заметный,  потом  порывистый,  сердитый.  По  листве,
укрывшей  знаменосцев,  с  мягким  шумом  ударил  дождь.
Барбашов  лежал  на  подстилке  из  веток  ольхи,  зябко  кутаясь
в  шинель  Клочкова.  Хотелось  спать,  но  сон  не  приходил.
Мозг  сверлили  назойливые  мысли:  что  делать,  куда  идти?
Барбашов  был  уверен  в  том,  что  колонна,  которую  они
встретили  днем  на  дороге,  была  лишь  какой-то  отдельной,
вырвавшейся  вперед  частью,  а  фронт  по-прежнему  еще  там,
на  западе.  Но  невольно  возник  вопрос:  а  есть  ли  сейчас  вооб¬
ще  фронт  в  том  виде,  в  каком  о  нем  было  принято  говорить?
Существует  ли  эта  гибкая  огнедышащая  линия  ощетинив¬
шихся  штыков,  пулеметных  очередей  и  орудийных  залпов?
И  если  да,  то  где  же  дивизия,  где  соседи,  где  их  тылы?  Бар¬
башов  знал:  будь  он  сам  по  себе,  он,  несмотря  ни  на  что,
упорно  продолжал  бы  поиск  своих  на  западе.  Но  теперь  под
267

гимнастеркой  у  него  покоилось  знамя  и  весь  отряд  был  его
охраной.  Рисковать  знаменем  он  не  мог  и  не  имел  права.
Знал  Барбашов:  какой  бы  великой  кровью  ни  заплатила
дивизия  за  свое  спасение  от  разгрома  и  плена,  какие  бы
славные  победы  ни  одержали  ее  полки,  но,  выйди  она  из
боев  без  знамени,  ее  с  позором  расформируют.  А  под  спасен¬
ным  знаменем,  когда  и  где  бы  оно  ни  было  вынесено  с  поля
боя,  вновь  и  вновь  соберутся  батальоны.
 Эти  мысли  то  и  дело  чередовались  у  него  с  воспоминания¬
ми  о  жене.  Временами,  особенно  после  коротких  минут  за¬
бытья,  во  сне  или,  точнее,  в  полудремоте,  ему  начинало  ка¬
заться,  что  она  его  ждет  дома,  что  все  это  дьявольское  на¬
важдение  вот-вот  кончится,  прозвучит  команда:  «Отбой!»,  и
он  повернет  свой  отряд  в  городок.  Но  стоило  ему  хоть  немно¬
го  прийти  в  себя,  и  от  этих  мыслей  не  оставалось  и  следа.
Он  сразу  начинал  думать  о  людях,  которые  лежали  сейчас
рядом  с  ним,  о  том,  чем  их  кормить,  что  отвечать  на  вопросы,
куда  их  вести,  как  в  конце  концов  самому  разобраться  во  всей
этой  обстановке.  Под  утро  эти  мысли  измучили  его  так,  буд¬
то  он  вовсе  и  не  лежал  всю  эту  ночь  в  овраге,  а  шагал  по  са¬
мому  что  ни  на  есть  размытому  и  разъезженному  проселку.
С  рассветом  он  почувствовал  себя  совершенно  разбитым  и  да¬
же  обрадовался,  когда  прохрапевший  до  утра  Ханыга  вскочил
вдруг  как  ванька-встанька  и  поднял  на  ноги  весь  отряд.
В  одном  лишь  отношении  эта  ночь  не  прошла  для  Барба-
шова  даром.  Десяток  раз  прикинув  все  «за»  и  «против»,  он  в
конце  концов  пришел  к  выводу,  что  продолжать  поиски  диви¬
зии  при  создавшейся  неясной  обстановке  на  западе  нет  смыс¬
ла,  и  твердо  решил  идти  на  восток  и  уже  в  этом  направлении
искать  встречи  со  своими  войсками.
 Оглядев  бойцов,  Барбашов  понял,  что  ночью  все  они  спали.
Даже  Клочков,  судя  по  его  свежему  виду,  умудрился  отдох¬
нуть,  хотя  за  ночь  ему  несколько  раз  пришлось  подниматься
со  своего  места  и  менять  охранение.  Теперь  он  первым  делом
приказал  бойцам  скатать  шинели  и  привести  себя  в  полный
порядок.
 — 	Какая  дальше  будет  задача?  —  спросил  он  потом  ко¬
мандира.
 — 	Задача  у  нас  одна,  —  ответил  Барбашов,  —  найти  своих.
Теперь,  конечно,  уже  не  дивизию,  а  вообще  своих.  Пой¬
дем  на  восток,  в  тыл.  Я  думаю,  встретим  какую-нибудь
часть.
 — 	Перекусить  бы  перед  дорогой,  —  предложил  Клочков.  —
Дневки-то  у  нас  нечасто  бывают...
 268

— 	Обязательно,  —  кивнул  головой  Барбашов.  —  Только
вот  что:  нам  надо  в  рационе  порядок  навести.  Съедим  все
за  день,  а  потом  запевай  Лазаря.  Черт  знает  сколько  еще  идти
придется.  Давайте-ка  посмотрим,  что  у  нас  есть.
 — 	Это  мы  сейчас,  —  с  готовностью  ответил  Клочков.
Выбрав  на  поляне  место  почище,  он  подал  команду.  Бойцы
быстро  развязали  вещмешки  и  выложили  на  траву  хлеб,  коп¬
ченую  рыбу,  сахар.  Кто-то  добавил  ко  всему  этому  увесистый
ломоть  сала,  нашлось  и  несколько  банок  мясных  консервов.
Только  у  Кунанбаева  не  оказалось  ничего.
 Клочков  смерил  его  с  головы  до  ног  вопросительным
взглядом.
 — 	Мешок  пропал,  —  смущенно  проговорил  Кунанбаев.
 Клочков  укоризненно  покачал  головой.
 — 	Скажи  лучше,  что  в  машине  его  оставил.  Я,  еще  как
только  выехали,  заметил,  что  ты  его  снял  и  бросил  под  ска¬
мейку.
 — 	Жарко  было  очень,  —  еще  больше  смутился  Кунан¬
баев.
 — 	Ну  вот  и  щелкай  теперь  зубами!  —  категорически  отре¬
зал  Клочков.  —  И  что  это  значит  «жарко»?  Сколько  раз
я  тебе  говорил,  чтобы  ты  подтянулся?  Ну  подожди,  придем
в  часть.
 — 	Ладно,  —  остановил  Барбашов  расходившегося  сержан¬
та.  —  Ну  что  ж,  товарищи,  тут  харчей  дня  на  три.  Но  я  ду¬
маю,  нам  надо  выделить  энзе.  Раздели-ка,  Клочков,  все  это
на  шесть  частей.  Так  будет  правильно.
 Клочков  быстро  раскинул  на  траве  шинель  и  принялся  за
дележку.  Бойцы  помогали  ему  кто  как  мог.  Барбашов  молча
наблюдал  за  ними  мину  ту-другую,  потом  сел  в  стороне  и  по¬
ложил  голову  на  руки.  Боль  в  висках  у  него  почти  прошла,
и  только  ушибленное  место  отдавало  тупой  ломотой,  если
он  ненароком  задевал  его.  Слабости  он  тоже  уже  не  чувство¬
вал.  Его  лишь  знобило.
 — 	Кажись,  все  поделил,  —  доложил  Клочков.
 Барбашов  осмотрел  «доли»  и,  прежде  чем  что-либо  ска¬
зать,  поскреб  пальцами  заросший  подбородок.  Доли  были  яв¬
но  малы.
 — 	Ну  что  ж,  будем  жить  тем,  что  имеем.  Пять  порций  —
в  мешок.  А  одну  разбросай  на  восемь.  Это  и  будет  наш  хлеб
насущный.
 Клочков  аккуратно  выполнил  и  это  приказание.  Бойцы
принялись  за  еду.  Потом  Барбашов  проверял  оружие.  Оказа¬
269

лось,  что  отряд  имел  один  пулемет,  один  автомат,  пять  вин¬
товок,  десяток  гранат  и  один  пистолет  «ТТ».
 — 	Не  очень,  конечно,  мы  богаты,  —  вздохнул  Барбашов,—
но  голыми  руками  нас  все  же  не  возьмешь!  Ну  что  ж,  това¬
рищи,  надо  двигаться.  Разбирайте  свои  вещи,  и  пошли.  Теперь
у  нас  дорога  одна,  на  восток.
 Ремизов  вздохнул  и  сердито  надвинул  каску  на  самый
нос.  Все  встали.
 — 	Еще  не  воевали,  а  уже  отступать  собираемся,  —  ни  на
кого  не  глядя,  проговорил  Косматых.
 Барбашов  посмотрел  на  него  долгим,  испытующим  взгля¬
дом.  В  голосе  пулеметчика  было  столько  тоски,  что  Барбашову
сразу  стало  как-то  не  по  себе.  И  хотя  Косматых  ни  о  чем
его  не  спрашивал,  он  все  же  посчитал  необходимым  ему
ответить.
 — 	Мы  не  отступаем,  дорогой  мой.  Мы  спасаем  знамя.
 В  это  росное  июньское  утро  бойцы  прошли  около  двадцати
километров.  Барбашов  надеялся  догнать  своих  где-нибудь
восточнее  Смолевичей  и  двигался  почти  без  остановок.
 Неожиданно  впереди  снова  показалась  река.
 — 	Это  Березина,  —  сразу  определил  Барбашов.  —  Одна¬
ко,  по  моим  предположениям,  до  нее  еще  шагать  да  ша¬
гать.
 Отряд  остановился.  Взяв  с  собой  Ханыгу,  Барбашов  отпра¬
вился  на  разведку  сам.  Легкий  ветер  донес  до  него  приятный
холодок.  Дохнуло  свежестью,  и  ему  сразу  вдруг  захотелось
выкупаться.  Ханыгу  в  этот  момент  одолевали,  очевидно,  те
же  мысли,  потому  что,  подойдя  к  реке,  он  расстегнул  ворот
гимнастерки  и  сказал:
 — 	Окунуться  бы...
 — 	Иди  вверх,  до  поворота.  Подыщи  место  для  перепра¬
вы,  —  как  можно  строже  произнес  Барбашов,  —  а  я  спущусь
вниз.  Встретимся  здесь.
 Барбашов,  пытаясь  найти  брод,  прошел  вниз  по  течению
с  километр.  Но  ничего  не  нашел.  Тогда  он  повернул  назад.
Ханыга  уже  ждал  его  на  месте  встречи.
 — 	Ну?  —  спросил  Барбашов.
 — 	Остров  там,  за  поворотом,  —  показал  рукой  Ханыга.
 — 	Остров?  —  обрадовался  Барбашов.  —  И  большой?
 — 	Ничего,  высокий  и  заросший  весь.  Как  раз  посредине
реки.  А  зачем  нам  этот  остров?  —  не  понял  Ханыга.
 270

— 	Так  переправляться  будет  легче.  Сначала  до  острова,
потом  дальше,  —  объяснил  Барбашов.
 — 	Тю-ю!  А  я-то?  —  усмехнулся  Ханыга.
 — 	Иди  за  людьми.  Веди  их  прямо  к  острову.  Я  тоже  туда
пойду,  —  приказал  Барбашов.
 Неподалеку  от  места  предполагаемой  переправы  он  нашел
два  выброшенных  половодьем  на  берег  бревна,  они  оказались
очень  кстати.  На  них  с  успехом  можно  было  разместить  ору¬
жие  и  обмундирование.  Скоро  Ханыга  привел  на  берег  всю
группу.  Бойцы,  связав  бревна  ремнями,  быстро  соорудили
плот.  Потом  все  разулись,  уложили  на  плот  оружие,  скатки
и  спустили  плот  на  воду.
 Старший  политрук  ступил  в  воду  первым  и  быстро  поплыл
к  острову,  радуясь,  что  ему  все-таки  удалось  искупаться  в
этот  жаркий  день.
 Берега  острова  оказались  топкими.  Барбашов  снял  с  плота
свои  сапоги,  пулемет,  накинул  на  плечи  чью-то  скатку  и  по¬
брел  в  кусты.  Следом  за  ним  на  остров  выбрались  Косматых,
Рощин,  Ниночкин  и  Ханыга.  Барбашов  передал  им  вещи  и
махнул  рукой  Клочкову.  •
 — 	Гони  плот  вокруг  острова.
 Сержант  послушно  кивнул  головой.
 Вдруг  что-то  тонко,  певуче  просвистело  над  головой  Бар¬
башова,  и  в  тот  же  миг  над  рекой  рассыпалась  пулеметная
очередь.  Барбашов,  не  раздумывая,  как  подкошенный  плюх¬
нулся  в  грязь.  В  такт  пулемету  затрещали  винтовки.  По  кус¬
там  и  деревьям  острова  ударили  пули.
 — 	Ложись!  —  громко  скомандовал  старший  политрук.
 Бойцы  залегли.  Барбашов  отыскал  впереди  себя  высокую
кочку  и,  не  поднимая  головы,  ужом  проскользнул  через  осо¬
ку.  Били  из  леса,  сверху,  с  мыска,  острым  носом  вдававшим¬
ся  в  речку.  Первые  очереди  прошли  верхом.  Но  теперь  пу¬
леметчик  уже  пристрелялся  и  по  воде  вокруг  одинокого
плота  прыгали  нервные  бурунчики.  Людей  возле  плота  не
было.  Барбашов,  оглядываясь  назад,  до  боли  повернул  шею.
Позади  него  в  иле  лежал  Клочков.  Чуть  в  стороне  из-за
кочки  виднелась  смуглая  щека  Кунанбаева.
 — 	Переползайте  в  глубь  острова,  за  деревья!  —  снова  ско¬
мандовал  Барбашов.  И  первым  стал  перекатываться  к  де¬
ревьям.
 На  корнях  большой  сосны  уже  лежали  Косматых  и  Ханы¬
га.  Барбашов  уткнулся  им  в  ноги.
 — 	Что  там?  —  переводя  дух,  спросил  он.
 — 	Пока  только  огонь  ведут,  —  доложил  Косматых.
 271

—  Наши  все  целы?
 —  Не  видно  отсюда  —  камыш!  —  ответил  Ханыга.
 —  А  ты  отползи  назад,  узнай!
 С  мыска  не  переставая  гремели  выстрелы.  Сначала  впе¬
реди  ничего  не  было  видно.  Потом  на  воде  появилась  лодка
и  быстро  поплыла  к  противоположному  берегу.
 — 	Фашисты  переправляются!  Вот  гады!  —  снова  выру¬
гался  Барбашов.  Вслед  за  первой  лодкой  на  воде  показалась
вторая,  за  ней  третья,  четвертая.  Лодки  были  надувные.
В  каждой  сидело  человек  по  пять.  Отсюда,  от  острова,  они
плыли  метрах  в  трехстах.
 — 	Все  целы!  —  услышал  вдруг  старший  политрук  голос
Ханыги.
 — 	Мы  сейчас  им  покажем  переправу!  По  головной  лодке,
огонь!  —  скомандовал  Барбашов.
 Над  островом  грянул  дружный  залп.
 —  Огонь!
 Снова  раскатисто  треснуло  в  воздухе.  И  прежде  чем  эхо
залпа  глухо  откликнулось  в  бору  на  противоположном  бере¬
гу,  из-под  сосны-великана  ударил  пулемет  Косматых.  В  го¬
ловной  лодке  сразу  зашевелились.  Фашист  поднялся  во  весь
рост  и,  раскинув  руки,  плюхнулся  в  воду.  Другой  немец  вы¬
ронил  автомат.
 — 	Огонь!  —  снова  скомандовал  Барбашов.
 Из  лодки  вывалились  еще  двое,  а  вскоре  и  сама  она  будто
растаяла.
 — 	Это  им  за  Иволгина!  По  второй  лодке  огонь!  —  прика¬
зал  Барбашов.
 Бойцы  перенесли  огонь.  Косматых  тоже  взял  на  прицел
вторую  лодку.  И  она  спустя  несколько  минут  опустела,  как
и  головная.  Другие  две  лодки  закружились  на  месте.
 — 	Что!  Переправились?  —  на  весь  лес  крикнул  Ремизов,
посылая  пулю  за  пулей.
 Потерь  в  отряде  пока  не  было.  Но  Барбашов  знал,  долго
на  острове  не  продержаться.  Ползком  добравшись  до  Клочко¬
ва,  он  крикнул  ему:
 — 	Начинай  по  одному  переправлять  людей  дальше!
 В  воздухе  раздался  воющий  свист,  и  три  мины  одна  за
другой  подняли  фонтаны  черной  грязи  на  том  месте,  где  не¬
давно  высадились  знаменосцы.  Вторая  и  третья  серии  разры¬
вов  легли  на  противоположном  берегу  реки.  Четвертая  оче¬
редь  хлестнула  по  острову,  словно  плеть.  Одна  мина  взор¬
валась  совсем  рядом  с  сосной,  за  которой  лежали  Ханыга  и
 272

Косматых.  Осколки  густо  осыпали  сосну,  продырявили  вещ¬
мешок  у  Ханыги  и  изуродовали  пулемет.
 Немцы  снова  появились  на  реке.  Теперь  от  мыса  они  по¬
плыли  только  на  двух  лодках.  Но  зато  в  лесу  напротив  остро¬
ва  появились  автоматчики  и  с  криками,  стреляя  на  ходу,
полезли  в  воду.
 Барбашов  осмотрелся  вокруг.  Кунанбаева  и  Чиночкина
на  правом  фланге  уже  не  было  видно.  Их,  должно  быть,
успел  увести  Клочков.  Все  остальные  находились  на  своих
местах.
 — 	Бейте  этих,  что  рядом!  —  скомандовал  Барбашов.
 Бойцы  открыли  огонь  по  автоматчикам.  Ханыга  вскочил
во  весь  рост  и  швырнул  «лимонку».  Не  долетев  до  берега,  она
упала  в  воду  и  там  разорвалась.  Барбашов  инстинктивно  при¬
гнулся.  А  когда  взглянул  на  реку,  то  увидел:  на  смену  уби¬
тым  подбежала  новая  группа  немцев.  Атака  возобнови¬
лась.  С  острова  надо  было  уходить,  и  уходить  как  можно
быстрее.
 — 	Плывите  отсюда  вместе  с  Косматых!  —  приказал  Бар¬
башов  Ханыге.
 — 	А  вы?  —  вопросительно  уставился  на  него  боец.
 — 	Немедленно  выполняйте  приказание!  —  разозлился  Бар¬
башов  и  толкнул  Ханыгу  в  плечо.  —  Немедленно!
 Ханыга  схватил  свой  мешок,  согнулся  и  в  несколько
прыжков  очутился  под  высокой  сосной  возле  пулеметчика.
Оттуда  оба  они  кубарем  скатились  в  кусты.
 — 	И  вы  уходите!  —  услышал  вдруг  Барбашов  у  себя  над
ухом  голос  Ремизова.
 — 	Будем  отходить  вместе!  —  ответил  Барбашов.
 — 	Мы  с  Рощиным  вас  прикроем!  —  объяснил  командиру
свой  план  Ремизов.
 — 	Пойдем  вместе,  —  упрямо  повторил  Барбашов.
 — 	У  вас  же  знамя,  товарищ  старший  политрук!  —  закри¬
чал  Ремизов.
 Барбашов  схватился  за  грудь  и  сразу  ощутил  под  гим¬
настеркой  тугой  сверток  полотнища.
 — 	В  таком  случае  начинайте  отход,  как  только  мы  достиг¬
нем  того  берега,  —  приказал  Барбашов.  —  Мы  дадим  для
ориентировки  несколько  выстрелов.
 По  острову  снова  ударили  минометы.  Одна  мина  взорва¬
лась  в  ветвях  дерева.  Землю  вокруг,  словно  дождь,  окропили
осколки.  Барбашова  лизнуло  по  щеке  что-то  горячее.  Он  за¬
жал  щеку  ладонью.  Из-под  пальцев  выступила  кровь.
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	273

—  Да  уходите  же  вы  скорее,  —  взмолился  Ремизов.  —  Ну
что  же  вы  делаете?!
 Барбашов  сунул  в  руки  бойцу  единственную  гранату
и,  не  говоря  больше  ни  слова,  пополз  вслед  за  Ханы¬
гой.
 Лес  за  рекой  был  сильно  заболочен.  Зловонная  жижа,  по¬
крытая  жирными  пятнами  ржавчины,  безжалостно  засасы¬
вала  бойцов,  стоило  лишь  кому-нибудь  из  них  оступиться.
Барбашов  несколько  раз  менял  направление  движения  отряда,
но  болотам,  казалось,  нет  и  не  будет  конца.
 Первое  время,  пока  еще  с  реки  доносились  выстрелы,  отряд
отходил  почти  бегом.  Потом  шли.  А  еще  позднее  ползли,
хватаясь  за  ветки,  за  выгоревшую,  сухую,  острую,  словно
жестяную,  траву,  ползли,  помогая  друг  другу,  от  кочки  к
кочке.  Район,  нанесенный  на  карту,  давно  был  уже  пройден.
И  теперь  никто  точно  не  знал,  где  находится  отряд  и  в  ка¬
ком  направлении  следует  идти  дальше.
 Спасение  пришло  неожиданно.  Клочков  заметил  на  осине
затес  и  тотчас  же  остановил  командира.
 — 	Люди  тут  были,  товарищ  старший  политрук,  —  взволно¬
ванно  доложил  он.
 — 	Какие  люди?  —  насторожился  Барбашов.
 — 	Охотники  или  лесник,  а  может,  еще  кто.  Только  это
наши  люди,  советские.
 — 	Откуда  ты  знаешь,  что  они  тут  были?  —  не  поверил
Барбашов.
 Клочков  указал  на  затес.
 — 	Это  не  зря.  Тут  где-нибудь  дорога  есть,  —  уверенно
сказал  он  и  полез  вперед.  Ступая  по  колено  в  воде,  он  обошел
вокруг  затесанной  осины  раз,  потом  еще  и  встал  на  что-то
твердое.
 — 	Нашел!  Вот  же  тропа!  —  радостно  закричал  он.  —
Я  говорил.
 Бойцы  облегченно  вздохнули.  Бесконечное  смердящее  бо¬
лото  сразу  перестало  казаться  страшным.
 — 	Щоб  от  меня  зависело,  я  б  тебе,  сержант,  орден  дал,  —
щерясь  во  весь  рот,  проговорил  Ханыга.  —  Надо  же,  затес
какой-то  нашел.  Мне  бы  и  в  башку  не  стукнуло  взять  его  на
примету...  Ценный  ты  человек,  Васильевич!
 — 	Не  мели  лишнего,  —  нахмурился  Клочков.  И  радостная
274

улыбка,  только  что  сиявшая  у  него  на  губах,  снова  сменилась
строгим  выражением.
 —  А  куда  же  она  нас  приведет,  эта  тропа?  —  спросил  Чи¬
ночкин.
 —  Пускай  сначала  отсюда  выведет.  А  куда  приведет,  то
будем  видеть,  —  за  всех  ответил  Косматых.
 —  Во  всяком  случае,  по  тропе  идти  легче,  —  сказал  Бар¬
башов,  и  все  цепочкой  двинулись  за  Клочковым.
 Как  сержант  находил  путь,  для  всех  осталось  тайной.
Он  шел  на  ощупь,  очень  маленькими  и  осторожными  шаж¬
ками.  Но  с  тропы  не  сбивался,  и  это  казалось  особенно  уди¬
вительным.  Глядя  на  него,  Барбашов  по  достоинству  оценил
охотничьи  навыки  своего  верного  помощника.
 Часа  через  два  тропа  привела  отряд  к  широким,  густо  за¬
росшим  цветами  полянам.  Ступать  по  твердой  земле  было  так
приятно,  что  бойцы,  забыв  об  усталости,  чуть  ли  не  бегом
устремились  вперед.  Но  Барбашов  остановил  их.
 —  Эта  подстилка  теперь  не  для  нас.  Четверых  уже  поте¬
ряли.  И  так  по-дурацки.  А  все  потому,  что  обстановку  не
знаем.  Тычемся  во  все  углы,  как  слепые  котята.  Одним  сло¬
вом,  наше  место  в  лесу.
 Часа  через  два,  когда  бойцы  уже  отдыхали,  Клочков  не¬
ожиданно  схватил  автомат,  потом  быстро  растолкал  уснувших
бойцов  и  шепотом  скомандовал:
 — 	В  ружье!
 Ханыга  мигом  откатился  за  куст,  щелкнул  затвором.
 Но  тревога  оказалась  напрасной.  Через  минуту  ветки  за¬
трещали  сильнее,  и  в  ельнике  показался  Чиночкин.
 — 	Там  убитые  лежат!
 — 	Где?  —  спросил  Барбашов.
 — 	Возле  моего  поста.  В  кустах.  Все  мертвые!  —  тяжело
отдуваясь,  доложил  Чиночкин.
 — 	А  живых  не  видел?  —  спросил  Клочков.
 — 	Нет!
 — 	Фу,  черт  нескладный,  —  выругался  Ханыга.  —  Стоило
тогда  людей  тревожить!
 — 	Прекрати  ненужные  разговоры!  —  сержант  покосился
на  Ханыгу.
 Но  Ханыга  заворчал  еще  сильнее:
 — 	А  шо  они  его  грызли?  Эка  невидаль  —  убитые.  Да  их
теперь  навалом  будет.
 — 	Пойдемте  посмотрим,  что  он  там  обнаружил!  —  сказал
Барбашов.
 Чиночкин  повел  бойцов  к  своему  посту.
 18*
 275

Метрах  в  двухстах  от  ельника,  на  дне  неширокой,  высох¬
шей  бочажины,  друг  на  друге  лежали  четыре  красноармейца.
Гимнастерки  на  убитых  были  расстегнуты,  карманы  выво¬
рочены.
 Бойцы  тесным  кольцом  окружили  бочажину.  Сырым  холо¬
дом  потянуло  со  дна  этой  ямы.  Было  страшно  оттого,  что  все
было  так  просто.  Жили.  Убили.  Свалили.
 Косматых  медленным  движением  снял  с  головы  каску.
Его  примеру  последовал  весь  отряд.
 — 	Не  иначе  сбросили  их  сюда  после  боя,  —  тяжело  вздох¬
нув,  сказал  Ханыга.
 — 	Давайте  зароем,  свои  ребята,  —  предложил  Клочков  и
выжидающе  посмотрел  на  командира.
 Барбашов  ответил  не  сразу.  Даже  его,  не  раз  нюхавшего
порох,  покоробило  от  этой  жуткой  картины.  Впрочем,  скоро
он  взял  себя  в  руки.  Для  него  в  общем-то  все  это  было  не
ново.  Но  на  молодых  бойцов  вид  убитых  действовал  удручаю¬
ще.  И  потому  он  как  можно  тверже  сказал:
 — 	Некогда  нам  зарывать  наших  товарищей,  Федор  Василь¬
евич.  Да  и  нечем.  У  нас  своя  задача.  Вот  разве  лапником
закрыть  их...
 Бойцы  мигом  разошлись  по  лесу.  Затрещали  сучья,  и  ско¬
ро  над  бочажинкой  начал  расти  холм  смолистой  колючей
хвои.
 Вместе  с  лапником  Ханыга  принес  к  бочажине  случайно
найденную  в  кустах  винтовку.  У  винтовки  был  расщеплен
приклад  и  начисто,  словно  бритвой,  срезана  мушка.  Штыка
и  ремня  на  винтовке  тоже  не  было.  Но,  несмотря  на  все  это,
винтовка  оказалась  очень  кстати.
 — 	Это  тебе,  —  сказал  Ханыга,  передавая  винтовку  Косма¬
тых.  —  На  дальних  дистанциях  будешь  воздействовать  на
врага,  так  сказать,  психически.  А  в  упор  можешь  стрелять
как  из  снайперской.
 — 	Не  зубоскалил  бы  ты  хоть  сейчас,  —  огрызнулся  пуле¬
метчик,  но  винтовку  схватил  с  радостью.  Хоть  и  побитая,
она  была  еще  ничего,  и  огонь  из  нее  вести  можно  было
вполне.
 Вскоре  холм  над  убитыми  поднялся  выше  человеческого
роста.  Бойцы  молча  простились  с  товарищами.  Можно  было
двигаться  дальше.  Но  тут  оказалось,  что  куда-то  пропал
Кунанбаев.
 — 	И  что  это  у  него  за  привычка?  То  мешок  потеряет!
 276

То  сам  потеряется!  —  сразу  занервничал  Клочков.  —  До  чего
же  удивительный  человек!
 —  Куда  он,  на  самом  деле,  исчез?  —  забеспокоился  Барба¬
шов.  —  Давайте  искать.
 Бойцы  снова  разбрелись  по  кустам.  Но  Кунанбаев  появил¬
ся  сам,  пришел  и  принес  на  спине  большой  темно-зеленый
ящик.  Эго  была  радиостанция  6ПК.  Пока  Кунанбаев  докла¬
дывал  Барбашову  о  том,  как  и  где  он  обнаружил  этот  агре¬
гат  связи,  бойцы  снова  собрались  вместе.
 Находка  Кунанбаева  вмиг  рассеяла  подавленное  настрое¬
ние.  Ей  обрадовались,  как  человеку,  которого  хотя  и  не  ждали,
но  который  сразу  всем  пришелся  по  душе,  так  как  каждому
мог  сказать  что-нибудь  хорошее.  А  узнать  хотелось,  и  как
можно  быстрее,  многое.  И  в  первую  очередь  хотелось  узнать
обстановку,  определить,  в  каком  направлении  двигаться  даль¬
ше,  и,  наконец,  хотелось  просто  услышать  голоса  своих  лю¬
дей,  чтобы  знать,  что  такие  люди  есть,  что  они  дерутся,  что
маленькая  группа  знаменосцев,  хотя  и  далека  от  них,  все  же
не  одинока.
 Рацию  открыли.  Внешне  она  оказалась  вполне  исправной.
На  ней  не  было  ни  пробоин,  ни  следов  ударов.  Единствен¬
но,  чего,  по  общему  мнению,  у  нее  не  хватало,  —  это  ан¬
тенны.
 — 	Есть  у  нас  связисты?  —  спросил  Барбашов.
 Связистов  не  нашлось.
 — 	Тогда  давайте,  товарищ  Чиночкин,  мы  с  вами  по¬
пробуем,  —  предложил  Барбашов.  —  Я  как-то  на  сборах
изучал  ее.
 Чиночкин  без  дальних  разговоров  подключил  к  рации
питание.  Потом  нажал  какую-то  кнопку.  В  наушниках  по¬
слышался  шорох.
 — 	Дышит!  —  обрадовался  Барбашов.
 Стрелка  настройки  быстро  побежала  по  шкале.  Раздался
треск,  и  вдруг  все  услыхали  донельзя  знакомый  голос:
 — 	Говорит  Москва.  Московское  время  восемнадцать  часов
двадцать  минут.  Передаем  песни  советских  композиторов.
Захаров.  Слова  Исаковского.  «Вдоль  деревни».
 Над  поляной  грянул  хор  заливистых,  веселых  голосов.
Бойцы  ошалело  переглянулись.
 — 	Какие  песни,  к  чертям  собачьим!  —  возмутился  Кунан¬
баев.
 — 	Действительно,  чудно  получается,  —  покачал  головой
Клочков.  —  Тут  людей  как  мух  бьют,  а  им  вроде  хоть  бы  что.
 Потом  пели  «Катюшу».  Потом  «Москву  майскую».  Потом
277

детский  хор  исполнил  «Эх,  хорошо  в  стране  Советской
жить!».
 —  Я  вот  всегда  думал:  кто  у  них  там  на  радио  главный?
Не  знает  он,  что  на  свете  белом  делается?  —  усмехнулся
Ханыга.  —  Ну  скажи,  брехать  здоровы!  Еще  погоди,  сейчас
запоют  «Если  завтра  война».
 Но  песен  больше  не  передавали.  Наступила  короткая  пауза,
и  диктор  объявил:
 —  Передаем  сводку  Совинформбюро.
 Над  поляной  сразу  стало  тихо.  Бойцы  затаив  дыхание  еще
теснее  сгрудились  возле  рации.
 Прошла  минута,  вторая,  но  рация  молчала.  Было  слышно,
как  кто-то  порывисто  выдохнул  и  снова  вдохнул  воздух.
Кто-то  нервно  проглотил  подступающую  к  горлу  слюну.
Но  рации  слышно  не  было.  Она  умолкла,  так  и  не  рассказав
того,  чего  все  ожидали  с  таким  нетерпением.
 — 	Питание  кончилось,  —  определил  Чиночкин.  —  Батареи
сели.
 — 	А  может,  поломка  какая?  —  не  поверил  Косматых.  —
Ты  потряси  ее  хорошенько.
 — 	Нет,  точно,  батареи.  Вот  лампочка  контрольная  погас¬
ла,  —  подтвердил  Чиночкин.
 — 	Да,  не  везет  нам  что-то,  —  вздохнул  Барбашов.  —  Толь¬
ко  и  узнали,  что  Москва  говорит.  Впрочем,  и  это  очень  важ¬
но.  Забирай,  Кунанбаев,  свою  находку,  разбей  ее  да  разбросай
подальше.  Пора  идти,  —  сказал  он  и  отвернулся  от  рации,  ко¬
торая  сразу  же  перестала  всех  интересовать.
 Барбашов  торопился.  Он  был  уверен  в  том,  что  уже  днем
отряд  встретит  какую-нибудь  свою  часть,  или  выдвинувшееся
вперед  боевое  охранение,  или  просто  разведку,  и  двигался
так  быстро,  насколько  позволяла  незаметно  опустившаяся  на
землю  полусумеречная  темнота  душноватой  июльской  ночи.
Эта  уверенность  подкреплялась  тем,  что  сегодня  впервые  за
все  это  время  бойцы  почти  в  течение  часа  могли  отчетливо
слышать  доносившийся  с  юга  тяжелый  гул  канонады.  Было
и  еще  одно  доказательство  того,  что  война  идет  неподалеку.
Раза  три  или  четыре  за  ночь  небо  впереди  и  на  севере  начи¬
нало  вдруг  розоветь  от  зарева.  А  однажды  легкий  ветер  даже
принес  едковатый  запах  гари.
 Барбашов  вел  группу  по  глухим  заболоченным  дебрям,  из¬
бегая  дорог,  обходя  стороной  деревни,  поляны  и  пастбища.
 278

Но  теперь  большой  лес  кончился,  и  отряду  волей-неволей
пришлось  выходить  почти  на  открытую  местность.  Вот  и  сей¬
час  шли  неуютной,  потной  луговиной,  пробираясь  от  перелеска
к  перелеску.  В  воздухе  плотно  висела  гудящая  мошкара,
пролетали  ночные  бабочки,  и  вслед  за  ними  бесшумно  и  мяг¬
ко,  неожиданно  появляясь  и  исчезая,  над  землей  носились
козодои,  летучие  мыши  и  еще  какие-то  неразличимые  гла¬
зом  существа,  похожие  на  призрачные  тени.
 Бойцы  шагали  без  остановки.
 Небо  на  восходе  отбеливало  все  сильней.  Светлая  полоса
зари  все  шире  и  шире  расползалась  над  горизонтом  сизым
потеком,  и  скоро  мутную  мглу  предутренних  сумерек  пробил
первый  луч  солнца.
 — 	Однако  ночь  кончилась,  —  поравнявшись  с  командиром,
заметил  Клочков.
 — 	К  сожалению,  да,  —  согласился  Барбашов.  —  Эх,  не
хватило  нам  еще  часиков  трех.  Чувствует  мое  сердце,  наткну¬
лись  бы  на  своих.
 — 	А  теперь  как  же?
 — 	А  теперь  придется  отсиживаться  где-нибудь  в  кустах.
Ну  да  ладно,  по  крайней  мере,  приведем  себя  в  порядок.
Оружие  опять  же  надо  почистить.
 — 	Вздремнуть  бы  малость,  товарищ  старший  полит¬
рук,  —  мечтательно  произнес  Ханыга  и  посмотрел  на  коман¬
дира.
 — 	Не  знаю,  как  удастся,  —  сухо  ответил  Барбашов.  —  Да¬
вайте  искать  место  для  привала.
 После  короткой  разведки  выбрали  густо  заросший  кустар¬
ником  холм.  Подступы  к  нему  надежно  прикрывало  торфяное
болото.  Можно  было  не  опасаться,  что  холм  привлечет  еще
чье-нибудь  внимание,  и,  не  теряя  времени,  направились  прямо
к  нему.  Забрались  на  вершину.  Выбор  оказался  очень  удач¬
ным.  На  холме  было  сухо,  и  вся  лежавшая  вокруг  местность
просматривалась  как  на  ладони.  Клочков  сразу  же  учел  вы¬
годы  этой  позиции  и  выставил  на  сей  раз  в  охранение  одного
Кунанбаева.
 Устали  все  так,  что  никто  даже  не  вспомнил  о  еде.  Бар¬
башов  махнул  рукой,  что  означало  «располагайтесь»,  и  бойцы
повалились  на  землю.  Даже  скатки  никто  не  стал  разматы¬
вать.  Бросили  их  под  головы  и,  крепко  сжав  винтовки,  уснули.
Барбашов  тоже  свалился  под  куст  и  быстро  уснул.
 Солнце  взошло  уже  высоко.  Дул  ароматный,  настоянный
на  лугах  ветер,  шелестела  листва,  и  слышался  спокойный
говорок  Клочкова.
 279

— 	Все  по  болоту  лезли.  Только  все  чистые,  а  ты...  И  што
значит  эта  дыра  на  рукаве?  Где  у  тебя  иголка?  —  отчитывал
кого-то  сержант.  Он  сделал  паузу  и  продолжал  дальше:  —
И  вы,  товарищ  Чиночкин,  тоже,  можно  сказать,  плохо  за
собой  следите.  Человек  вы  интеллигентный,  а  лопата  ваша
где?
 — 	Не  знаю,  сержант,  —  честно  признался  Чиночкин.  —
Вероятно,  при  переправе  потерял.
 — 	Вот  то-то  и  оно,  что  при  переправе.  А  сколько  их  еще
будет,  этих  переправ?  —  наседал  Клочков.
 Барбашов  оглянулся.  Бойцы,  усевшись  полукругом  на  ма¬
ленькой,  с  пятачок,  полянке,  приводили  себя  в  порядок.
 — 	Придем  к  своим,  а  вы,  как  тот  Махно  волосатый,  поза¬
растали  все.  И  что  о  вас  подумают  люди?  И  как  это,  инте¬
ресно,  товарищ  старший  политрук  будет  докладывать
командованию,  что  вы  есть  знаменосцы  Железной  диви¬
зии?  —  словно  шмель,  гудел  Клочков.
 — 	Федор  Васильевич,  —  добродушно  улыбнулся  Барба¬
шов,  —  как  обстановка?
 — 	Тихо,  товарищ  старший  политрук,  —  доложил  Клоч¬
ков,  —  на  рассвете  постреливали.
 — 	Где?
 Клочков  показал  на  юг  и  восток.
 — 	Кто?
 — 	Бог  его  знает.  Только  перестрелки  не  было.  Так,  дали
несколько  очередей.  Ну  и  самолетов  ихних  пролетело  не
меньше  сотни...
 — 	А  наших?
 — 	Наших  не  видно.
 — 	Вы  ели?
 — 	Нет,  ждали  вас.
 — 	Меня  в  таких  случаях  ждать  не  надо.  Это  во  всех
отношениях  неправильно.  Обстановка  может  неожиданно
измениться,  придется  идти,  а  люди  голодные.  Из-за  одного
человека  коллектив  страдать  не  должен.  Это  не  по-партий¬
ному.
 — 	А  я  думал,  поменьше  съедим  —  побольше  останется,  —
простосердечно  признался  Клочков.
 — 	Не  к  чему  нам  экономить,  —  не  стал  слушать  его  Бар¬
башов.  —  Не  сегодня-завтра  встретим  своих.  От  немцев  мы
оторвались,  это  точно.  И  топчемся  в  предполье.  Вы  сами  поду¬
майте.  Мы  сейчас  где-то  у  Белыничей.  Ну  куда  наши  могли
деваться?
 280

Бойцы  молчали.
 Барбашов  насторожился.  «Что  они?  Не  верят  мне?»  —
впервые  подумал  он.  Но  вопрос  этот  так  и  остался  невыяс¬
ненным.  Кусты  раздвинулись,  и  на  поляне  появился  Кос¬
матых.
 — 	Пыль  над  перелеском  стоит.  Должно  быть,  дорога
там,  —  доложил  он  Барбашову.
 Командир  быстро  поднялся  и  шагнул  навстречу  Косматых.
Бойцы  тоже  встали  со  своих  мест.
 — 	Где  вы  видели  пыль?
 Косматых  провел  отряд  на  вершину  холма.  Тут  в  густом
обрамлении  ольшаника  росли  четыре  березы.  Барбашов  лов¬
ко  вскарабкался  на  одну  из  них.  Все  соответствовало  рассказу
Косматых.  Километрах  в  двух  от  холма  белесой  пеленой
висела  пыль.  Ветер  раздувал  ее  над  низиной,  но  она  опять
упрямо  поднималась  в  голубую  высь.  На  какой-то  короткий
миг  Барбашова  охватила  буйная  радость.  Ему  показалось,  что
там,  за  перелеском,  по  невидимой  с  холма  дороге  движение
идет  навстречу  им,  на  запад.  Ему  даже  захотелось  крикнуть:
«Так  это  же  наши!»  Но  он  промолчал  и  никак  не  выдал  сво¬
его  волнения.  Слишком  много  всяких  неожиданностей  претер¬
пели  знаменосцы  за  эти  дни.
 — 	Там  действительно  есть  какой-то  путь,  —  продолжая
разглядывать  пелену  пыли,  сказал  Барбашов.  —  Но  днем  к
нему  не  подойти.  Придется  ждать  ночи.  Разве  вот  кого-нибудь
одного  половчее  на  разведку  послать?
 — 	А  может,  болотцем  пролезем?  —  не  очень  уверенно
предложил  Косматых.  —  Я  долго  наблюдал.  Низинка  эта  ти¬
хая,  до  самого  перелеска  тянется.  Где  ползком,  где  короткими
перебежками,  я  думаю,  проскочим.
 — 	Опять  в  воду  лезть?  —  буркнул  Ханыга.
 — 	Это  не  имеет  значения!  —  обрезал  Барбашов  и,  чув¬
ствуя,  что  ждать  ночи  у  него  самого  не  хватит  терпения,
приказал:  —  Пошли!
 Через  несколько  минут  бойцы  цепочкой  потянулись  с  хол¬
ма.  Низину  сплошь  покрывал  камыш,  и  идти  по  ней  ока¬
залось  почти  безопасно.  Барбашов  вновь  почувствовал  прилив
волнения.
 С  каждым  шагом  шум  за  перелеском  слышался  все  силь¬
нее,  и  все  чаще  билось  от  этого  шума  в  груди  у  него  сердце,
звоном  отдавало  в  ушах  и  ломило  виски.  После  удара  о  дере¬
во  всякое,  даже  незначительное,  волнение  вызывало  теперь
у  него  приступы  острой  головной  боли.  Боль  эта  неожиданно
начиналась  в  затылке  и  быстро  разливалась  по  всей  голове.
 281

Правда,  очень  скоро  Барбашов  научился  чувствовать  ее  появ¬
ление  заранее  и  всячески  старался  скорее  успокоиться.  Но
сейчас  обуздать  расходившиеся  нервы  он  не  мог.  Волновались
и  бойцы.  Даже  Ханыга  преобразился.  Он  весь  подобрался,  а
никогда  не  покидавшее  его  лицо  кислое  выражение  сменилось
настороженностью.
 Когда  до  перелеска  осталось  метров  триста,  Барбашов  по¬
полз.  И  следом  за  ним  поползли  бойцы.  Гул,  доносившийся
издали,  теперь  четко  разделялся  на  вой  моторов,  скрип,  скре¬
жет  и  лязганье.  Не  будь  ветра,  вероятно,  можно  было  бы  раз¬
личить  и  людские  голоса.  Но  ветер  уносил  их  в  сторону.
Проползли  еще  метров  двести  и  залегли.  Рядом  с  Барбашовым
оказалась  воронка,  выбитая  снарядом  на  месте  муравей¬
ника.  Дно  воронки  было  песчаное,  сухое,  хорошо  прогретое
солнцем.  Барбашов  заметил  это  и  с  удовольствием  заполз
в  воронку.
 Дорога  неожиданно  опустела.  Барбашов  воспользовался
этим  и  начал  пристально  наблюдать  за  секундной  стрелкой
своих  часов.  Обычно  это  скоро  успокаивало  его  и  боль  от¬
пускала.  Но  сегодня  не  помогал  и  этот  испытанный  прием.
Нетерпение  услышать  человеческий  голос  было  так  велико,
что  он,  сам  того  не  замечая,  то  и  дело  приподнимался  на  ру¬
ках,  жадно  вслушивался  в  лесные  шорохи.
 Новая  волна  надвигающихся  звуков  заставила  Барбашова
насторожиться.  Волна  доносилась  с  запада  и  быстро  прибли¬
жалась  к  перелеску.  Скоро  впереди  за  кустами  проехала
машина.  За  ней  вторая,  третья.  Следом  шел  танк,  потом  опять
потянулись  машины.  И  вдруг  сквозь  вой  моторов  в  перелесок
ворвалась  мелодия  губных  гармошек.  Чужие  голоса  подхва¬
тили  ее  с  беззаботным  весельем,  и  над  дорогой  грянул  хор.
Орали  по  меньшей  мере  сотни  две  голосов.  Колонна  растя¬
нулась.  Тот  куплет,  который  только  что  пропели  впереди
отряда,  подхватывался  и  повторялся  несколько  раз  снова,  но
теперь  уже  слева.  А  может  быть,  это  были  совсем  другие
куплеты,  из  совсем  других  песен?  Только  все  они  пелись  в
полный  голос  на  чужом,  непонятном  языке.
 Это  было  так  неожиданно,  что  Барбашов  растерялся.  Столь¬
ко  пройти  и  опять  догнать  немцев!  Это  не  укладывалось  в
сознании.  Но  не  только  сама  встреча  с  врагом  потрясла  его
сейчас.  Было  в  этой  встрече  нечто  более  страшное,  чем  все
эти  танки,  пушки,  бронеавтомобили.  Немцы  двигались  откры¬
то,  нагло  горланили  на  весь  лес.  Они  двигались  так,  будто
под  колеса  и  гусеницы  их  машин  ложилась  не  чужая,  не  раз
уже  политая  их  кровью  земля,  а  своя,  изъезженная  вдоль  и
282

поперек,  знакомая  до  самой  крохотной  выбоины.  И  вот  эта
наглая  уверенность  врага  была  ужасна.  Она  поразила  Бар-
башова  как  гром,  придавила  доселе  неведомой  тяжестью,  враз
омрачила  душу.
 Он  смотрел  на  танки  —  и  не  видел  их.  По  дороге  двига¬
лось  что-то  серое,  грязное,  грохочущее.  Он  прислушался  к
шуму  моторов,  но  слышал  только  дерзкий  напев  плывущих
друг  на  друга  куплетов.  Он,  наконец,  попытался  ощутить  са¬
мого  себя,  свои  мышцы,  руки,  ноги  и  ничего  не  ощутил,  кро¬
ме  тупого  давления  в  висках.  Боль  непрерывно  нарастала.
Чтобы  избавиться  от  нее,  ему  вдруг  захотелось  сделаться  ма¬
леньким,  крохотным,  как  песчинка,  чтобы  затеряться  среди
опавшей  хвои  и  хотя  бы  на  минуту  ни  о  чем  не  думать.  И  еще
ему  очень  хотелось  оглянуться  и  посмотреть  на  своих  бойцов,
увидеть  их  глаза,  найти  в  них  поддержку.  И  если  бы  кто-
нибудь  из  них  в  эту  минуту  сказал  хоть  самое  простое  и
обыкновенное  слово,  он,  кажется,  был  бы  счастливее.  Потому
что  оставаться  наедине  с  самим  собой  у  него  уже  не  было  сил.
 Грузовики  на  дороге  сменялись  танками,  танки  —  артил¬
лерийскими  тягачами,  тягачи  —  повозками,  за  повозками
опять  ползли  танки,  а  Барбашов,  рассеянным  взглядом  на¬
блюдавший  за  ними  сквозь  кусты,  никак  не  мог  опомниться
от  мысли,  что  отряд  бредет  в  глубоком  тылу  врага  и  сколько
еще  идти  до  своих,  неизвестно.  Во  всяком  случае,  не  день
и  не  два,  как  думал  он,  может,  месяц,  а  то  и  больше.  И  где
эти  свои,  в  каком  краю  их  искать,  тоже  неведомо.
 Его  совершенно  вдруг  перестала  волновать  собственная
судьба.  Всякая  настороженность  исчезла,  и  он  забыл  о  том,
что  их  в  любую  минуту  могут  обнаружить  и  все  они  по¬
гибнут  или,  еще  того  хуже,  попадут  в  плен.
 Пропал  интерес  и  к  судьбе  своей  24-й  дивизии  и  21-го  кор¬
пуса  и  даже  13-й  армии,  в  состав  которой  они  соответственно
входили.  Все  это  отодвинулось  теперь  куда-то  назад,  стало
маленьким,  неглавным,  уступив  место  щемящей  тревоге  за
судьбу  всей  Красной  Армии  в  целом.
 Что  стало  с  ней?  Что  с  ней  в  конце  концов  случилось?  Ка¬
тастрофа?  Но  думать  об  этом  Барбашов  уже  не  мог.  Головная
боль  была  так  сильна,  что  его  начало  мутить.  Он  почувство¬
вал  тошноту,  отвернулся  от  дороги  и  лег  на  бок.  Напряжение
сразу  ослабло,  и  ему  стало  легче.  Дорога  по-прежнему  фыр¬
кала  и  гудела,  но  Барбашов  смотрел  только  прямо  перед
собой.  В  полуметре  от  него  высился  ствол  огромной  сосны.
Местами  кора  на  сосне  была  сорвана  осколками,  и  в  ссади¬
нах,  словно  кровь,  запеклась  медовая  смола.  Когда  ветер
 283

качал  ветки  сосны,  на  смолу  падали  солнечные  блики.  И  она
от  этого  светилась  изнутри  как  янтарь.  По  стволу  вверх  и
вниз  сновали  большие  красные  муравьи.  Они  суетились,  бе¬
гали,  что-то  таскали,  куда-то  спешили,  на  миг  останавлива¬
лись,  шевелили  усиками,  бросали  добычу  и  спешили  дальше.
Куда?  Барбашов  не  знал.  На  месте  их  дома  зияла  просторная
яма.  И  муравьи,  как  показалось  Барбашову,  вспомнив  об
этом,  начинали  метаться.
 «А  если  действительно  произошла  катастрофа?  Армия  ка¬
питулировала.  Кому  же  тогда  мы  несем  знамя?»  —  неожидан¬
но  снова  подумал  он  и  закрыл  глаза.  Но  где-то  в  глубине
души  он  сам  не  верил  в  это.  Уничтожить  всю  армию  немцы
не  могли.  Ведь  еще  совсем  недавно  она  была  огромна  и  силь¬
на.  И  только  в  одном  Западном  особом  округе  насчитывались
сотни  самолетов  и  танков.  Совершенно  неясным  оставалось
лишь  одно  —  куда  вся  эта  силища  девалась?  Причина  отступ¬
ления  была  непонятна.  И  чтобы  знать  ее,  Барбашов  был  бы
рад  сейчас  тащиться  раненым  в  любом  санитарном  обозе,
лишь  бы  только  быть  вместе  со  всеми  и  двигаться  по  своей,
не  топтанной  врагами  земле.
 Распространяя  по  перелеску  запах  варева,  проехала  кухня,
протарахтели  мотоциклы,  и  снова  завыли  машины.  Никто  уже
не  считал,  сколько  прошло  их  по  дороге:  двадцать...  сорок...
пятьдесят?  Неожиданно  одна  машина  остановилась.  Четверо
дюжих  немцев  спрыгнули  на  землю  и,  оживленно  перегова¬
риваясь,  зашли  за  деревья.  Барбашов  замер.  Немцы  остано¬
вились  от  него  шагах  в  пятнадцати.  Он  видел  через  листву
мелькание  серо-зеленых  мундиров,  темные  ремни,  металли¬
ческий  блеск  оружия  и  чувствовал,  как  в  груди  у  него  начи¬
нает  закипать.  Растерянность,  еще  минуту  назад  пеленой
застилавшая  ему  глаза,  сменилась  вдруг  такой  накатившейся
злобой,  что,  забреди  эти  четверо  глубже  в  лес  хоть  на  самую
малость,  он,  не  задумываясь,  бросился  бы  на  них.
 Но  немцы  в  лес  не  пошли.  Справив  нужду,  они  не  торо¬
пясь  вернулись  к  машине  и  покатили  догонять  колонну.
 —  Мы  еще  встретимся!  —  прошептал  Барбашов.  —  Хоть
на  краю  света,  я  найду  своих!  На  брюхе  доползу  до  них!
Землю  есть  буду,  а  вынесу  знамя!  А  потом  встретимся!  И  тог¬
да  от  вас,  точно,  останется  только  пыль!  Запомните  это!
 Дальше  знаменосцы  шли  только  ночью,  отлеживаясь  днями
в  непролазной  чаще,  на  дне  оврагов,  в  гнилой  топи.  Шли  злые,
284

голодные,  измученные  гнусом,  в  мокрой,  непросыхающеи
одежде.
 Уже  на  дальних  подступах  к  Могилеву  чаще  стали  встре¬
чаться  хорошие  дороги,  по  которым  круглые  сутки  двигались
мотопехота  и  танки,  в  то  время  как  по  проселку  назад,
в  тыл,  эвакуаторы  тащили  изуродованные,  обгорелые,  как  го¬
ловешки,  самоходки,  орудия  с  разбитыми  лафетами  и  разворо¬
ченными  стволами,  сожженные  автомобили  и  прочую  техни¬
ку,  испытавшую  на  себе  удары  советской  стали.  Наши  части
где-то  были,  раз  немцы,  несмотря  на  всю  свою  прыть,  ломали
об  них  зубы  —  это  тоже  все  видели.  Но  куда,  в  каком  на¬
правлении  к  ним  двигаться,  бойцы  не  знали.  Как  не  знали
и  того,  что  противник  наступает  далеко  не  равномерно,  что
он  лишь  местами  врезался  в  нашу  территорию  глубокими
клиньями  и  что  знаменосцы  потому  так  часто  и  встречаются
с  его  колоннами,  что  движутся  в  полосе  наступления  3-й  тан¬
ковой  группы,  нацеленной  немецким  командованием  на  охват
Минска  с  севера.
 В  поисках  своих  частей  Барбашов  упрямо,  не  меняя  на¬
правления,  вел  людей  строго  на  восток  еще  три  ночи.  На  ис¬
ходе  четвертой  нервы  не  выдержали,  и  он  заметался,  неожи¬
данно  сворачивая  то  вправо,  то  влево.
 На  рассвете  бойцы  вышли  к  ржаному  полю.  Из  конца  в
конец  его  легко  и  плавно  перекатывались  волны,  а  на  середи¬
не,  словно  островок,  возвышалась  кипучая  поросль  ивняка
Людям  непременно  надо  было  где-то  обсушиться,  прожарить
на  солнце  липкое  от  сырости,  пахнущее  кислятиной  белье,  и
Барбашов  решил  переждать  день  в  кустах  ивняка.
 Чтобы  не  оставлять  за  собой  след,  разошлись  цепью  и  дви¬
нулись  на  середину  поля.  Здесь,  забравшись  в  кусты,  бойцы
с  облегчением  разделись  и  разулись.  Барбашов  тоже  скинул
гимнастерку  и  решился  снять  с  себя  знамя.  Клочков  осторож¬
но  разрезал  нитки,  которыми  когда-то  стянул  полотнище  во¬
круг  старшего  политрука,  и,  подмяв  рожь,  расстелил  на  ней
знамя.  Оно  было  шелковое,  узорчатое.  В  центре  его  красивым
шрифтом,  каким  когда-то  печатали  первые  воззвания  и  декре¬
ты  Советской  власти,  была  вышита  дарственная  надпись:
«ЦИК  СОЮЗА  ССР  24-й  Самаро-Ульяновской  Железной  ди¬
визии».
 Клочков  аккуратно  разгладил  на  полотнище  знамени
складки  и,  сосредоточенно  разглядывая  его,  сказал:
 — 	Вот  ведь  и  недорогая  вроде  бы  штука,  а  цены  ей
нет.
 — 	Да  уж,  бывало,  как  ночью  заступишь  на  пост  номер  один,
285

в  оба  уха  темноту  слушаешь,  как  бы  кто  к  знамени  не  под¬
крался,  —  вспомнил  Косматых.
 — 	Можно  потрогать,  товарищ  старший  политрук?  —  неожи¬
данно  спросил  Кунанбаев.
 — 	Конечно,  можно,  —  разрешил  Барбашов.  —  А  случится
что  со  мной,  не  трогай,  а  хватай  его  в  обе  руки  и  неси
дальше.
 — 	Зачем  случится?  Лучше  вы  сами  несите,  —  смутился
Кунанбаев.  —  Я  даже  не  знаю,  куда  нести.
 — 	Ты  не  знаешь,  я  не  знаю,  а  нести  надо.  И  понесем...
Есть  у  нас  что-нибудь  жевать,  Федор  Васильевич?
 — 	Ничего,  товарищ  старший  политрук.
 Бойцы  молча  разошлись  по  своим  местам.  Ханыга  собрал
с  ивы  несколько  сухих  листьев  и,  мелко  растерев  их,  свер¬
нул  цигарку.
 — 	Кому  невтерпеж,  могу  осчастливить,  —  объявил  он.
 К  нему  сразу  потянулись  Косматых  и  Клочков.
 — 	Подожди,  не  трать  спичку,  —  остановил  Ханыгу  сер¬
жант.  —  У  меня  где-то  малость  махры  затерялось.
 Он  вывернул  нагрудный  карман  и  высыпал  на  ладонь  ще¬
потки  две  табачной  трухи,  перемешанной  с  хлебными  крош¬
ками  и  еще  бог  знает  с  каким  мусором.  Ханыга  ссыпал  все
это  в  свою  цигарку  и,  чиркнув  спичкой,  прикурил.  Над  рожью
поднялось  полупрозрачное  облачко  сизого  дыма.  Сначала  его
выпустил  изо  рта  Ханыга,  потом  Клочков,  потом  Косматых.
Последним  к  окурку  снова  приложился  Ханыга.  Но  розовый
огонек  только  обжег  курильщику  пальцы  и  потух.
 — 	А  у  меня  в  субботу,  двадцать  первого  июня,  как  нароч¬
но,  из  тумбочки  кто-то  целый  кисет  домашнего  табаку  спер,  —
вспомнил  Косматых.  —  Его  б  сейчас  на  всю  дорогу  хватило.
А  табачок  знаешь  какой  был?  Каптерщик  раз  затянулся,  чуть
богу  душу  не  отдал.
 — 	Ну  вот  он  и  спер,  —  рассудил  Клочков.  —  А  ты  тоже
раззява.  Хороший  табак  держать  в  тумбочке.  Это  же  надо  при¬
думать!
 — 	Одним  словом,  махре  конец,  спичкам  конец,  газеты  то¬
же  приказали  долго  жить  до  очередной  подписки,  —  подзел
итог  Ханыга.
 — 	Ладно,  хлопцы,  хватит  болтать.  Давайте  спать,  —  пре¬
рвал  сержант  разговор  бойцов.
 — 	Шо  спать,  сержант,  жрать  охота,  —  грустно  протянул
Ханыга.  —  На  голодное  брюхо  какие  сны.  Дал  бы  ты  нам  са¬
ла  по  куску,  вот  тогда  бы  мы  уснули...
 — 	Са-ла?  —  вскинулся  Клочков.  —  А  может,  тебе  еще
286

оладьев  с  повидлом  подать?  Угощайтесь,  Степан,  забыл  уж,
как  тебя  по  батюшке  зовут!  Ишь  чего  захотел:  «Сала!»  Где
мне  его  взять?  Вот  отправлю  сейчас  на  целый  день  на  пост,
будет  тогда  «сало».
 — 	Там  уже  стоит  Кунанбаев,  —  отпарировал  Ханыга.
 — 	А  ты  будешь  у  него  подчаском.  И  вам,  товарищ  Чиноч-
кин,  спать  обязательно  надо.  Вы  и  так  человек  тонкой  наруж¬
ности,  а  теперь  от  вас  вовсе  кожа  да  кости  остались.  Ослабее¬
те  —  тяжело  будет  идти.
 — 	Я  жилистый,  —  хмуро  отшутился  Чиночкин.
 Но  Клочков  уже  не  слушал  его.
 — 	Если  ты  своим  пустомельем  разбудишь  командира,  я
тебе  такой  наряд  дам  вне  очереди,  что  до  конца  пути  с  де¬
журства  не  слезешь!  —  пригрозил  он  Ханыге.
 Ханыга  взглянул  на  лежавшего  командира  и  быстро  от¬
полз  в  сторону.
 Но  старший  политрук  не  спал.  Он  думал  о  деревне,  что
раскинулась  между  полем  и  лесом.  Ветер  то  и  дело  доносил
оттуда  запах  дыма,  лай  собак  и  крики  грачей.
 — 	Я  думаю,  —  приподнявшись,  сказал  Барбашов,  —  надо
отправить  кого-нибудь  в  деревню...  Пора  в  конце  концов  вы¬
яснить  обстановку  да  заодно,  если  удастся,  раздобыть  хар¬
чей.
 — 	А  если  в  селе  немцы?  —  спросил  Чиночкин.
 — 	Это  не  имеет  значения.  Будем  действовать  скрытно,  —
ответил  Барбашов.
 — 	Я  так  полагаю,  товарищ  старший  политрук,  вы  мне  раз¬
решите  выполнить  эту  задачу,  —  попросил  Клочков.
 — 	Нет,  Федор  Васильевич,  в  село  пойдут  Ханыга  и  Кос¬
матых.
 Клочков  не  ожидал  отказа,  но  спорить  не  стал.  На  некото¬
рое  время  во  ржи  наступила  тишина.  Потом  Клочков  подполз
к  Ханыге,  отстегнул  с  пояса  гранату  и  сказал:
 — 	На.  Авось  пригодится.
 Село  уснуло,  не  зажигая  огней.  Только  в  окнах  двух-трех
хат  тускло  желтели  огоньки  лампад.  Где-то  последний  раз
брякнули  ведра,  скрипнула  калитка,  сердито  лязгнул  засов,
и  все  стало  тихо,  будто  вымерло.  Даже  собаки  перестали  бре¬
хать.
 Ночь  выдалась  темная,  глухая.
 Ханыга  ухитрился  разглядеть  для  себя  лазейку  в  плетне
и  скоро  очутился  в  огороде,  позади  небольшой  хатенки.  Кос¬
матых,  по  уговору,  остался  ждать  его  у  околицы,  наблюдал  за
проулком.
 287

Подобравшись  к  окну,  Ханыга  долго  прислушивался.
За  окном  бойко  тикали  ходики  и  кто-то  тяжело  кашлял.  Ха¬
ныга  негромко  постучал  в  стекло.  Кашель  сразу  прекратился.
Ханыга  постучал  еще  раз.  Послышались  шаги.
 — 	Кого  надо?  —  раздался  сиплый  стариковский  голос.
 — 	Свой  я.  Русский  я,  батя,  открой!
 На  минуту  воцарилась  тишина.
 — 	Не  велено  по  ночам  пущать!  —  испуганно  сказала  жен¬
щина  за  темным  окном.  —  Иди,  милый,  дальше!
 — 	Откройте,  люди  добрые,  Христом-богом  молю.
 Неизвестно,  что  больше  подействовало  на  хозяев  —  то  ли
вкрадчивый  голос  ночного  гостя,  то  ли  упоминание  о  боге,
только  окно  открылось.
 — 	Кто  ж  ты  такой  будешь?  —  уже  немного  дружелюбней
спросил  старик.
 «Была  не  была»,  —  решил  Ханыга  и  прошептал:
 — 	Красноармеец  я,  батя.  Немцы  есть  в  селе?
 — 	Через  три  дома  стоят!  Полезай  скорей  в  хату.  Как  толь¬
ко  ты  на  них  не  налетел?  —  запричитал  старик.
 Ханыга,  ощупав  на  всякий  случай  гранату,  вьюном  скольз¬
нул  в  кислое  тепло  хаты.  Старик  проворно  захлопнул  окошко,
задернул  занавеску  и  уселся  на  лавку.  Некоторое  время
никто  не  шевелился.  Все  трое  затаив  дыхание  прислу¬
шивались  к  тому,  что  делалось  на  улице.  Но  за  окном
по-прежнему  было  тихо.  Ханыга  приподнялся  с  пола  и
спросил:
 — 	А  к  вам-то  не  придут  немцы?
 — 	Не  придут,  —  спокойно  ответил  старик,  —  ежели  тебя
не  заметили.
 — 	Это  почему  же?  —  не  понял  Ханыга.
 — 	Нечего  им  тут  делать,  —  так  же  спокойно  объяснил
старик.  —  Немцу  сало  нужно.  А  в  этой  хате  сало  только  с
тараканов  топить  можно.
 — 	Ясненько,  —  сочувственно  протянул  Ханыга.  —  Сала
нет  —  это  плохо.  Та,  может,  корочка  хлеба  самая  завалящая
найдется?  Дай,  отец,  хоть  корочку  пожевать.  Какой  день
во  рту  маковой  росинки  не  было,  —  взмолился  Ханыга.
 — 	Вот  я  так  и  знала,  чего  ему  надо,  —  неожиданно  заку¬
дахтала  старуха.  —  А  ведь  не  за  хлебом  просился?!
 — 	Так  ведь  голодный  я,  мать!
 — 	Накорми  его,  Дарья,  —  сочувственно  сказал  старик.
 — 	И  не  подумаю,  —  заупрямилась  старуха.  —  На  кого  нас
бросили?  Земли  нет.  Скотины  нет.  Чем  жить  будем?
 288

— 	Разве  он  в  этом  повинен?  Сказано,  накормить  его  на¬
до,  —  сурово  повторил  старик  и  закашлялся.
 —  Он  не  он,  все  одним  миром  мазаны.  Убегли,  и  все  тут.
А  нам  теперь  подыхать,  —  заворчала  старуха  и  слезла  с
койки..
 Ханыга  слышал,  как  она,  ступая  по  полу  босыми  ногами,
пошла  за  перегородку,  долго  шарила  там  в  потемках,  что-то
искала,  чем-то  гремела.  Потом  вернулась  в  горницу  и  подала
Ханыге  ломоть  хлеба  пальца  в  три  толщиной,  отрезанный  по¬
перек  всего  каравая,  и  большую  железную  кружку,  доверху
наполненную  молоком.
 Ханыга,  не  говоря  ни  слова,  набросился  на  еду.
 — 	Перекрестился  бы,  —  посоветовала  старуха.
 — 	Обязательно,  мать...  потом,  —  жуя,  ответил  Ханыга  и
невольно  подумал:  «В  потемках  видит,  старая.  Вот  это  теща
была  бы,  у  такой  не  забалуешься!»
 — 	Откуда  ж  ты  идешь?  —  спросил  старик.
 —  От  Молодечно,  отец.
 — 	Один  али  с  товарищами?
 — 	С  товарищами.
 — 	И  все  голодные?
 — 	Все,  как  есть...
 — 	Сколько  же  вас  тут  прошло!  —  вздохнул  старик.  —  Мо-
же,  полк,  а  може,  дивизия.  И  теперь  все  идут:  по  одному,
по  два...
 — 	А  где  фронт?  Наши  где  бьются?  Не  слышал,  батя?
 Старик  ответил  не  сразу.  Внутри  у  него  что-то  вдруг  за¬
сипело,  заклокотало,  и  он  зашелся  долгим,  мучительным
кашлем.
 — 	Староста  сказывал,  Москву  скоро  возьмут,  —  не  до¬
ждавшись  мужа,  выпалила  старуха.  —  К  осени,  говорит,  и
война  кончится.
 — 	А  здесь  поблизости  идут  бои?
 — 	И  нету,  и  не  слышно,  —  глухо  отозвалась  старуха.
 — 	До  Москвы  еще  далеко,  —  прокашлял  наконец  ста¬
рик.  —  Не  мели,  чего  не  смыслишь.  Минск  взяли,  это  точно.
А  до  Москвы  еще  идти  да  идти.  Войска  ихнего  мимо  нас
проехало  видимо-невидимо.  Все  у  них  справное,  прилаженное,
не  скрипнет  нигде,  не  брякнет.  Хари  у  всех  здоровые,
пьяные.  Харч,  значит,  имеют  богатый.  Вот  и  выходит  на
круг,  мил  человек,  что  сила  силу  гнет  и  плакать  не  велит.
 — 	А  кто  это  староста?  —  спросил  Ханыга.
 — 	Новая  власть.  Поменьше  —  староста,  побольше  —  ко¬
мендант.
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежи»,  т.  5 	289

— 	И  давно  они  объявились?
 — 	С  неделю.  Председателя  нашего  бывшего,  значит,  пове¬
сили,  царство  ему  небесное,  колхоз  прикрыли  и  сами  теперь
командуют.
 — 	Ну  а  народ  на  это  как  смотрит?
 — 	По-разному,  —  задумчиво  ответил  старик.  —  Есть  та¬
кие,  которые  рады,  землю  думают  обратно  получить.  А  для
большинства  горе  с  бедой  пришли.
 — 	А  партизаны  у  вас  есть?
 — 	Да  откуда  им  взяться?  Нешто  так  сразу  можно  на  ды¬
бы  вставать?  —  рассудил  старик  и  снова  содрогнулся  от  рас¬
пиравшего  его  клокотания  и  тяжкого  кашля.
 Ханыга  умолк.  Расспрашивать  старика  было  больше  не
о  чем.  Он  понял  это  и,  как  только  старик  сплюнул,  помянул
пречистую  деву-богородицу,  встал.  Оставалось  несделанным
еще  одно  очень  важное  дело.  Обдумав,  как  поделикатней  к
нему  приступить,  Ханыга  решил  бить  на  жалость.
 — 	Не  подсобишь  ли  ты  нам,  батя,  харчами?  Товарищи
мои  совсем  исхудали,  а  идти  до  своих  еще  бог  знает
сколько.
 — 	Ну  вот,  одного  накормили,  теперь  всех  корми!  —  опять
рассерчала  старуха.  —  И  мыслимо  ли  такое  дело.
 — 	Поголосила,  и  хватит!  —  старик  хлестнул  ладонью  по
столу.  —  Чай,  не  чужие  оне  нам!  Подсобить  надо.  Картошки
дам.  Лучку  дам.  Буряков  дам.  А  хлеба  пет.  Нема  хлеба.
Правду  говорю,  —  закончил  он,  вставая.
 Старуха  поднялась  следом  за  ним,  и  оба  они  скрылись  за
перегородкой.
 Через  час  с  мешком  за  спиной  Ханыга  вышел  в  сени.  Ста¬
рик  ждал  его  на  крыльце.  Старуха  вдруг  юркнула  в  чулан
и,  вернувшись  оттуда,  сунула  солдату  в  руку  узелок  с
яйцами.
 — 	Ты  уж  только  не  сказывай  никому,  что  я  тут,  старая,
болтала,  —  зашептала  она.
 — 	Порядок  будет.  Шоб  меня  украли,  —  поклялся  Ханыга
и,  растроганный,  поцеловал  старуху  в  лоб.
 Старик  проводил  его  до  проулка.  Дальше  Ханыга  просил
не  ходить.
 Старик  на  прощание  прошептал:
 — 	Непременно  вертайтесь  поскорее!
 — 	Вернемся!  Только  когда,  не  знаю,  —  твердо  пообещал
Ханыга,  и  они  расстались.
 У  околицы  в  условленном  месте  Ханыгу  встретил  Кос¬
матых.
 290

Когда  они  вернулись  в  отряд,  Ханыга  подробно  доложил
обстановку.  И  хотя  он  обещал  старухе  никому  не  сказывать
про  ее  слова,  все  же  не  удержался  и  все  как  есть  передал
Барбашову.
 — 	Так  она  и  сказала,  «убегли  все,  а  нам  теперь  поды¬
хать»?  —  покачав  головой,  переспросил  командир.
 — 	Так  точно,  —  подтвердил  Ханыга.  —  Да  что  с  нее
взять?  Бабка  исключительно  дореволюционная.  Сплошная
темнота.
 — 	Нет,  Степан,  не  в  том  дело,  —  остановил  его  Барба¬
шов,  —  не  оправдали  мы  доверия  своего  народа.
 Настроение  у  всех  было  хмурое.  И  даже  еда,  впервые  за
много  дней  пути  приготовленная  так  щедро,  ни  у  кого  не
вызвала  радости.  Напрасно  Клочков  приправил  картошку
яйцами,  накрошил  в  нее  лук  и  прочую  зелень.  Бойцы  не  за¬
метили  его  кулинарных  способностей,  ели  молча,  потупив¬
шись.
 Барбашов  внимательно  оглядел  людей.  Знаменосцы  замет¬
но  сдали,  потеряв  тот  бравый  вид,  который  так  старательно
поддерживался  у  них  в  период  службы  командирами  всех
степеней  и  рангов.  Ниночкина  трепала  малярия.  У  Кунанбае¬
ва  шея  покрылась  фурункулами.  Он  заматывал  ее  полотен¬
цем,  но  это  не  облегчало  его  мучений.  У  Косматых  губы
обметала  лихорадка.  «Тают  силы»,  —  с  болью  в  сердце  поду¬
мал  Барбашов.
 После  полудня  небо  затянули  тучи.  Начало  накрапывать.
К  вечеру  землю  размочило.  Под  ногами  захлюпала  грязь.
Ветер  подул  сильнее.  В  лесу  сразу  стало  холодно.  В  сумерки
дождь  достиг  такой  силы,  что  стало  трудно  идти.  Косые,
упругие  струи  ливня  хлестали  людей  с  беспощадным  упор¬
ством.  Отряд  остановился.  Знаменосцы  спустились  в  овраг  и
там  спрятались  под  кручей.
 — 	Костерчик  бы  хоть  развести,  —  предложил  Ханьга.
 — 	Можно,  —  разрешил  Барбашов,  —  только  выкопайте
нишу.  Чтобы  огня  не  видно  было.
 Ханыга  поручил  ковырять  землю  Кунанбаеву,  а  сам  ушел
за  хворостом.  Минут  через  десять  он  вернулся,  весь  измазан¬
ный  глиной,  сияющий  от  радости.
 — 	Землянку  нашел!
 —  Где?  —  Бойцы  вскочили  со  своих  мест.
 — 	В  ельнике,  полсотни  шагов  отсюда.  Косари,  наверно,
жили.  Тут  луг  большой  за  оврагом,  —  ответил  Ханыга.
 — 	Идем  посмотрим,  —  согласился  Барбашов.
 Ханыга  подвел  всех  к  невысокому,  заваленному  ветками
19*
 291

холмику  и  скрылся  в  темном  лазе.  Скоро  он  снова  появился
и  обрадованно  воскликнул:
 — 	Хлопцы,  там  сухо!  И  вроде  даже  печка  есть.
 Бойцы  проворно  один  за  одним  полезли  в  узкий  проход.
 В  землянке  действительно  было  сухо.  Пахло  гарью,  пере¬
сохшим  сеном,  мышами  и  еще  чем-то,  чего  сразу  нельзя  бы¬
ло  определить.  И  было  очень  темно.  Так  темно,  что  дви¬
гаться  можно  было  только  на  ощупь.
 — 	Федор  Васильевич,  где  твой  огнемет?  —  спросил  Бар¬
башов.
 — 	Сейчас  ударим,  —  с  готовностью  ответил  сержант.
 Он  достал  из  кармана  гладкий,  как  куриное  яйцо,  кре¬
мень,  осколок  от  снаряда,  гильзу,  в  которой  всегда  хранил
сухой  трут  и  немного  бересты,  и  высек  искру.  Разожгли
огонь.  Косматое  пламя  вырвало  из  черноты  закопченные  сте¬
ны,  кое-где  одетые  ветками,  низкие  земляные  нары  и  малень¬
кий  пузатый  железный  бочонок,  приспособленный  под
печку.
 — 	Гляди-ка,  точно,  «буржуйка»!  —  обрадованно  протянул
Косматых  и  дружелюбно  хлопнул  Ханыгу  по  плечу.  —  А  я,
грешным  делом,  думал,  шутишь  ты,  как  всегда.
 — 	Фортуна  вспомнила  про  нас,  —  заметил  Чиночкин.
 — 	И  не  говори!  —  усмехнулся  Клочков.  —  Не  иначе  тоже
под  дождь  попала,  сердешная.  А  кто  у  нас  нынче  в  карауле
должен  стоять?
 Бойцы  переглянулись.
 — 	Стоит  ли,  сержант,  в  такой  ливень  дежурить?  —
усомнился  Ханыга.  —  Немец-то,  поди,  тоже  дождя  не
любит.
 — 	Ну  это  мне  досконально  неизвестно,  —  не  стал  слу¬
шать  его  Клочков.  —  Ты  еще  на  ромашке  погадай,  чего  он
любит,  чего  нет.  Эко  выдумал!  А  вдруг  любит?  Кто  утром
стоял  последним?
 — 	Я,  —  доложил  Кунанбаев.
 — 	Вот  и  хорошо.  Значит,  товарищу  Косматых  собирать¬
ся,  —  распорядился  Клочков.
 — 	Не  надо,  Федор  Васильевич,  назначать  дежурно¬
го,  —  остановил  сержанта  Барбашов.  —  Сегодня  я  буду  ча¬
совым.
 Огонек  в  руках  Клочкова  потух.  В  землянке  опять  стало
непроглядно  темно.
 — 	Этого  еще  не  хватало,  товарищ  старший  политрук,  —
сдерживая  негодование,  возразил  Клочков.  —  Вы  будете  де¬
292

журить,  а  они  зады  греть.  Да  сейчас  отсюдова  враз  все  куба¬
рем  полетят!
 Барбашов  невольно  улыбнулся.
 —  Ты  меня  не  понял,  Федор  Васильевич.  Это  мое  реше¬
ние,  —  успокоил  он  сержанта.  —  Я  постою.  Так  надо.  А  ты
постарайся  растопить  печь  и  проследи  за  тем,  чтобы  все  хо¬
рошенько  обсушились.  Дневального,  вероятно,  придется  вы¬
делить...
 Клочков  и  на  этот  раз  ответил  не  сразу.  В  действиях
командира  было  что-то  для  него  непонятное,  и  потому  он
сказал  скорее  себе,  нежели  Барбашову:
 —  Ежели  надо,  тогда  конешно.  А  насчет  сушки  чего  бес¬
покоиться?  К  утру  суше  пороха  сделаю.
 —  Сменять  меня  на  посту  не  следует.  Я  сам  сменюсь,  —
распорядился  Барбашов.
 —  Вы  хоть  шинель  мою  возьмите,  —  предложил  Клочков.
 —  Это,  пожалуй,  будет  кстати,  —  Барбашов  взял  шинель
и  вышел  из  землянки.
 Лес  вокруг  гудел  и  стонал  от  бушующего  ливня,  клокочу¬
щих  ручьев,  от  частых  и  злых  порывов  ветра,  настойчиво
прорывавшихся  в  чащу.  Надо  было  найти  укромное  место.
Барбашов  пристально  оглядел  опушку  и  скоро  высмотрел
вблизи  от  землянки  густую,  развесистую  ель.  Он  подошел  к
ней,  протиснулся  сквозь  сучки  и  прижался  к  стволу,  пахну¬
щему  смолой  и  прелым  мхом.  Капли  дождя  сюда  действи¬
тельно  не  залетали.  Зато  с  верхних  веток  обильно  струились
целые  потоки.  Один  из  них  растекся  у  Барбашова  по  плечу.
Другой  звонко  ударил  по  каске.  От  этих  потоков  спасения
не  было  уже  нигде.  Барбашов  понял  это  и,  зябко  втянув  го¬
лову  в  плечи  и  плотнее  прижимаясь  к  елке,  подумал:  «Недол¬
го  бы  выстоял  я  тут  без  шинели.  Золотое  все  же  сердце  у
нашего  сержанта».
 Барбашов  простоял  под  елкой  почти  до  рассвета.  Дождь  за
это  время  заметно  ослаб,  и  в  воздухе,  еще  недавно  сплошь  за¬
тканном  косыми  струями,  теперь  висела  лишь  густая  пелена
сырости.  За  всю  ночь  он  не  услышал  в  лесу  ни  одного  жи¬
вого  звука.  Темнота  вокруг  казалась  необитаемой.  Бойцы  вы¬
спались  в  тепле  и,  хорошенько  подкрепившись  харчами,  сно¬
ва  могли  шагать  вперед  от  зари  до  зари.  А  это  было  особен¬
но  важно,  так  как  накануне  знаменосцы  отчетливо  слышали
орудийную  пальбу.  Барбашов  изменил  порядок  движения  от¬
ряда.  Было  решено  не  делать  днем  остановок,  а  продолжать
поиск  в  направлении  района  стрельбы  до  тех  пор,  пока  по¬
зволят  обстоятельства.  Ему  так  не  терпелось  встретить  своих
293

или  хотя  бы  напасть  па  их  след,  что  он  даже  забыл  о  том,
что  сам  уже  больше  суток  был  на  ногах  и  ему  тоже  не  ме¬
шало  вздремнуть  хотя  бы  часок.  Но  думать  об  отдыхе  было
решительно  некогда,  и  он  поспешил  поднять  группу.
 Барбашов  протиснулся  в  землянку.  В  лицо  ему  пахнуло
теплом.  Глаза  уперлись  в  непроницаемую  тьму.  Барбашов
присел  на  корточки.  До  него  донесся  чей-то  взволнованный
шепот.
 Барбашов  прислушался.
 — 	Это  не  воля,  а  слепое  упрямство.  «Вперед!»,  «Вперед!».
А  почему  только  так?  Зачем?  В  основе  всякого  действия
должен  лежать  логический  смысл,  —  говорил  Чиночкин.  —
Изменилась  обстановка,  и  действовать  надо  по-новому.
 — 	Да  она  еще  сто  раз  изменится,  эта  твоя  обстановка,  —
ответил  ему  другой  голос,  в  котором  Барбашов  сразу  узнал
Ханыгу.  —  Ты  давай  короче.  Что,  по-твоему,  нам  надо  де¬
лать?
 — 	Воевать  надо.  Надо  сколотить  партизанский  отряд...
Связь  мы  можем  рвать?  Засады  на  дорогах  можем  устраи¬
вать?  Немцы  ходят  рядом  с  нами,  как  у  себя  дома.  Да  их
надо  бить,  пока  еще  у  нас  есть  силы!
 — 	А  знамя?
 — 	Что  —  знамя?
 — 	Кто  его  потащит?
 — 	Не  надо  его  никуда  нести!  Оно  с  нами  будет!
 — 	Ну  да,  нас  перебьют  и  в  придачу  еще  знамя  получат.
 — 	Хорошо,  —  не  стал  спорить  Чиночкин.  —  Если  ты  счи¬
таешь,  что  нас  обязательно  перебьют,  не  будем  его  носить.
Можем  выбрать  какое-нибудь  укромное  место  и  до  поры  со¬
хранить  его  там.
 — 	Химик  ты,  химик!  Сидеть  бы  тебе  дома  да  выводить
свои  синусы!  —  хмыкнул  вдруг  Ханыга.  —  Выдумал  тоже:
схоронить  знамя.
 — 	Во-первых,  я  сказал  не  схоронить,  а  сохранить.  В  этом,
я  думаю,  разница  есть...
 — 	Один  бис...  Не  вмер  Данила,  так  болячка  задавила.
 — 	Смеешься,  —  еще  больше  обиделся  Чиночкин.  —  А  я  с
тобой  серьезно.
 — 	Ия  серьезно.  Думаешь,  ты  один  такой  герой,  что  вое¬
вать  хочешь?  А  старший  политрук,  он  так,  от  страха  по  ку¬
стам  жмется.  Да  ты  еще  цыпленок,  чтобы  так  думать.
Ты  еще  порогу  не  нюхал.  А  капитан  хлебнул  дай  бог!  Я  ви¬
дел,  как  он  в  финскую  воевал.
 294

— 	При  чем  тут  Барбашов?  И  вообще,  зачем  ты  переходишь
на  личности?  —  возмутился  Чиночкин.  —  Разговор  идет  во¬
обще  и,  кстати,  о  знамени.  Ну  я  понимаю,  что  знамя  —  это
символ,  что  его  надо  беречь  как  зеницу  ока.  Но  в  нашем  по¬
ложении,  при  данной  ситуации,  кто  под  ним  идет?  Кого  оно
вдохновляет?  Оно  нас  по  рукам  связывает,  вот  его  основная
функция  в  данный  момент.
 — 	Тебя  послушать  —  гладко  получается,  —  неохотно  со¬
гласился  Ханыга,  —  Ты  человек  грамотный.  Ты  все  можешь
объяснить.  Для  тебя,  видишь,  знамя  —  символ.  А  я  вот,  хоть
убей  меня,  не  понимаю,  что  это  такое.  Для  меня  знамя  —
это  вера.  И  для  Волощенко  оно  тоже  было  верой.  И  для
Антона,  и  для  Рощина,  и  для  Ремизова  оно  служило  верой
в  наше  дело.  Потому  они  и  смерти  не  побоялись,  что  верили.
А  ты  говоришь,  заховать  его  надо.
 — 	Так  ведь  временно,  чудак  человек.  И  потом:  символ,  ве¬
ра  —  мы  говорим  об  одном  и  том  же...
 — 	Ну  да,  говорим  об  одном,  а  получается  разное.  Да  у  нас
вся  жизнь  на  вере  построена.  Людям  бывает  трудно,  а  они
верят,  что  будет  лучше,  и  работают  как  черти.  И  все  пото¬
му,  что  верят  в  будущее.  И  дальше  так  будет.  Разве  можно
нам  без  веры  жить?  А  ты  ее  припрятать  хочешь...  Да  я  это
знамя  потащу,  если  надо,  до  самого  океана,  в  воду  по  ноздри
зайду,  назад  вернусь  через  всю  Россию,  а  до  своих  дойду  и
знамя  им  передам.
 — 	Ну  а  если  не  дойдем?  Если  сил  не  хватит?  —  загово¬
рил  вдруг  Косматых.
 — 	Не  хватит  сил  идти  —  поползу.  Поползу  промеж  кочек,
по  лесам,  по  канавам.  И  доползу,  —  уверенно  ответил  Ха¬
ныга.
 — 	Слепой  ты,  —  дрогнул  у  Ниночкина  голос.  —  Мы  все
больные.  Посмотри,  что  от  нас  осталось.  Но  пока  мы  идем.
А  если  завтра  кто-нибудь  из  нас  свалится?  Что  прикажешь  с
ним  делать:  бросить?  Или  нести  на  себе?  Представляю,  сколь¬
ко  мы  тогда  еще  будем  ползти  до  своих.  Да  и  где  эти  свои?
Гоняемся,  как  за  жар-птицей...
 — 	А  бой  слышал?
 — 	Мы  давно  уже  слышим  стрельбу.  И  видим  только  мерт¬
вых.  А  у  меня  уже  нервы  не  выдерживают!
 В  землянке  стало  тихо.  Только  где-то  монотонно  падали
капли.  У  Барбашова  от  неудобной  позы  затекли  ноги.  Но  он
не  шевелился,  не  хотел  выдать  себя.  Минуты  молчания  пре¬
рвались  приглушенным  голосом  Кунанбаева:
 — 	Ты  так  говоришь,  будто  один  ты  все  знаешь,  а  больше
295

никто  не  знает.  А  я  тебе  скажу,  Чиночкип,  не  хуже  тебя
все  понимают.  Я  вот  тоже  думаю:  зачем  мы  идем,  куда  идем,
раз  обстановка  неизвестна?
 «И  этот  не  верит»,  —  подумал  Барбашов.
 — 	Идем  мы  на  восток,  —  категорично  пробасил  Ханыга.  —
Или,  говоря  по-военному,  в  тыл.  И  идем  не  к  теще  на  блины,
а  выносим  из  окружения  знамя.
 — 	Сколько  же  его  еще  выносить?
 — 	Уже  одному  долдону  объяснял,  —  начал  сердиться  Ханы¬
га,  —  до  тех  пор,  пока  не  выйдем  на  советскую  землю.  Долж¬
на  же  она  быть  где-нибудь?!
 — 	Вроде  бы  должна,  —  вздохнул  Кунанбаев.
 — 	Как  это  «вроде»?  —  повысил  голос  Ханыга.  —  Что  же,
по-твоему,  немец  до  Урала  уже  дошел?
 — 	Что  значит  —  «до  Урала»?  —  неожиданно  раздался  еще
более  возмущенный  голос  Клочкова.  —  А  за  Уралом,  по-твоему,
не  наша  земля?  Или  ты  думаешь,  что  там  Советская  власть
сама  рухнет?  Ошибаешься,  милок.  Там  и  земли  пол-России,
и  людей  хватит,  которые  за  нее  постоять  могут.
 Спор  миром  затих.  Даже  Ханыга  не  сразу  нашелся,  что
сказать,  и  вместо  слов  вдруг  тонко  и  протяжно  засви¬
стел.
 Клочков  тоже  помолчал.  Потом,  как  показалось  Барбашо-
ву,  с  обидой  заметил:
 — 	А  свистунов  у  нас,  промежду  прочим,  завсегда  в  сени
выпроваживали...
 — 	Это  я  так,  для  разрядки,  —  признался  Ханыга.  —  Вы  же,
кажись,  спать  собирались.
 — 	Да  ну,  какой  с  вами  сон,  —  так  же  откровенно  ответил
Клочков.  —  Как  только  товарищ  Чиночкин  рот  раскрыл,
с  меня  все  сны  будто  рукой  сняло.  Слушаю  я  вас,  ребята,  и
думаю:  и  дело  вы  говорите,  и  не  дело.  Конешно,  могли  бы  мы
эту  болотину  не  месить  и  дальше  никуда,  скажем,  не  топать,
а  окопаться  тут,  как  жуки,  и  по  ночам  постреливать.  И  может
быть,  прихлопнули  бы  десяток-полтора  немцев.  Ну  а  дальше
что?  Возьмите  вы  в  толк.  Кончится  у  нас  боеприпас,  и  пере¬
давят  нас  всех,  как  слепых  котят.  И  опять  же  не  в  этом
суть.  Я  так  понимаю,  что  нам  отступать  приходится  для  того,
чтобы  вместе  собраться.  Думается  мне,  течет  сейчас  наша  ар¬
мия  малыми  ручьями  по  лесам  и  перелескам  вспять,  чтобы
собраться  в  большую  воду  и  уж  потом  хлынуть  в  нужном
направлении.  Никак  я  тоже  не  могу  поверить,  чтобы  истре¬
били  ее  всю  дочиста.  По  всем  статьям  не  должно  этого  слу¬
читься.  Вот  и  выходит,  что  хоть  и  неясна  обстановка,  а  нам
296

надо  выполнять  приказ  нашего  командира  и  по  своему  руслу
к  той  большой  воде  проистекать.  А  насчет  знамени,  —  Клоч¬
ков  на  минуту  замолчал,  —  тут  вообще  всякие  разговоры
лишние.  За  это  знамя  вся  дивизия  не  раз  костями  ложилась.
И  нам  тоже  лучше  пять  раз  умереть,  чем  без  него  к  своим
выйти.  Потому  как  нам  без  этого  знамени  на  всей  нашей
большой  земле  места  нет.  А  посему  какую  мысль  товарищ
Чиночкин  высказал,  считать  вредной.  Я  так  понимаю  этот  во¬
прос.
 В  спор  с  Клочковым  вступать  никто  не  решался.  Да  он,
по  всей  вероятности,  и  не  ждал  никаких  возражений.  Потому
что,  закончив  свою  короткую  речь,  сразу  же  погрузился  в  хо¬
зяйственные  заботы.
 — 	Что-то  командир  наш  отдыхать  не  приходит,  —  пер¬
вым  делом  заметил  он.  —  Всю  ночь  простоял,  ведь  это  надо
же  так.
 — 	Так  ведь  он  сам  себя  назначил,  —  словно  оправдываясь,
сказал  Ханыга.
 — 	Ему  от  этого  не  теплее.  Вот  простудится  да  заболеет
«сам»,  —  озабоченно  проговорил  Клочков  и  снова  сосредото¬
чился  на  хозяйственных  делах:  —  Давай-ка,  Кунанбаев,  от¬
правляйся  за  дровами.  Завтрак  пора  готовить.  Какое  у  нас
сегодня  число?
 — 	Двенадцатое  июля.
 — 	Какой  же  это,  стало  быть,  день?
 — 	Суббота!
 — 	Сегодня  старшина  сказал  бы:  «Можно  постричься,  по¬
бриться  и  к  девкам  явиться»,  —  вспомнил  Ханыга.
 — 	Только  сначала  заставил  бы  пол  в  казарме  выдраить,  —
заметил  Косматых.
 — 	И  тумбочкам,  как  водится,  смотр  устроил  бы,  —  доба¬
вил  Кунанбаев.
 — 	Да,  было  такое,  —  подтвердил  Клочков.  —  Однако  что
же  получается?  Хоть  командир  и  не  велел  себя  менять,  а  со¬
весть  все-таки  иметь  надо.  Отправляйтесь-ка,  товарищ  Чиноч¬
кин,  на  пост.  А  ты,  Степан,  посчитай,  сколько  у  нас  картош¬
ки,  и  в  точности  доложи  мне.
 Бойцы  зашевелились.  Барбашов  воспользовался  этим  и
встал.  «Снова  все  уперлось  в  обстановку,  —  с  досадой  подумал
он.  —  Неужели  и  сегодня  ничего  не  прояснится?  Бой-то  ря¬
дом  шел!»
 Он  нарочито  громко  откашлялся.
 — 	Вы  здесь,  товарищ  старший  политрук?  —  удивился
Клочков.
 297

— 	Да,  —  отозвался  Барбашов  и  спросил:  —  Как  отдохнули?
 — 	Отлично!
 — 	Обсушились?
 — 	Вполне.  Даже  сапоги  малость  подсохли.
 — 	В  таком  случае  быстро  завтракаем.  Хорошо  бы  и  на
обед  картошки  испечь,  чтобы  потом  с  костром  не  возиться.
Как  думаешь,  Федор  Васильевич?
 — 	Враз  сделаем,  —  ответил  Клочков.  —  Принес  дров,
Кунанбаев?  Да  што  ж  ты  стоишь?
 Кунанбаев  мигом  выскочил  из  землянки.
 — 	А  ваше,  товарищ  Чиночкин,  где  место?  На  посту?  Шагом
марш!  Остальным  быстро  собрать  вещи.
 Отряд  сразу  пришел  в  движение.
 Полдень  застал  знаменосцев  на  краю  большого,  сплошь  пе¬
репаханного  танками  поля.  Война  прошла  здесь  тяжелой  по¬
ступью.  Видно  было,  как  припадала  она  на  колени,  подминая
под  себя  мягкие  стебли  колосящейся  ржи,  как  с  головой  за¬
капывалась  в  землю,  как  спотыкалась  в  воронках,  но  снова
поднималась  и,  оставляя  за  собой  смрадный  след,  громыхала
дальше,  вперед,  до  тех  пор,  пока  не  искрестила  все  поле  вдоль
и  поперек  глубокими,  словно  траншеи,  колеями,  по  которым
неслись  потоки  мутной  дождевой  воды.  Изрытое  ходами  сооб¬
щений,  опаленное  жарким  бензиновым  пламенем,  поле  пестре¬
ло  бурыми  и  черными  пятнами.  Один  труд  возвел  его  к  жиз¬
ни,  другой  безжалостно  затоптал  эту  жизнь  в  раскисшую  от
непогоды  землю  и  обезобразил.  Со  всех  сторон  тянуло  гарью.
Повсюду  валялись  стреляные  гильзы,  окованные  железом  ящи¬
ки  из-под  снарядов,  исковерканное  оружие,  трупы  людей  и  ло¬
шадей.  И  над  всем  этим  с  раздирающим  душу  карканьем  уже
носилось  воронье.
 «Опять  опоздали,  —  с  горечью  подумал  Барабашов  и,  не
сдержав  обиды,  выругался.  —  Побрали  бы  черти  эту  гонку!
Мы  спешим  изо  всех  сил  и  не  можем  догнать  войну.  Ну  раз¬
берись  попробуй,  кто  стоял  здесь  против  немцев  —  то  ли  вы¬
ходившая  из  окружения  часть,  то  ли  откатившийся  на  восток
фронт?»
 Бойцы  настороженно,  с  пристальным  вниманием  разгляды¬
вали  следы  боя.
 — 	Жарко  было,  —  сказал  наконец  Косматых.
 — 	Да  уж,  —  вздохнул  Клочков.  —  Схватились  крепко,  по
всему  видно.
 298

И  снова  замолчали.
 Дунул  ветер.  Где-то  глухо  осыпалась  земля.  В  небо  трепе¬
щущим  комочком  вскинулся  жаворонок  и,  часто-часто  замахав
крыльями,  рассыпал  по-над  полем  серебряный  звон  своей  не¬
хитрой  песни.  Ветер  дунул  сильнее  и  низом,  над  самой  зем¬
лей,  протянул  сладковатый,  тошнотворный  запах  разложения.
Это  было  так  неожиданно,  что  никто  не  успел  остановить  вздо¬
ха.  Рот  у  Чиночкина  мгновенно  исказился  в  болезненной  гри¬
масе,  щеки  обескровились.  Он  пошатнулся  и  прикрыл  глаза.
Барбашову  показалось,  что  он  вот-вот  упадет  или,  согнувшись
в  три  погибели,  содрогнется  от  приступа  рвоты.  Но  Чиночкин
сдержал  себя.  На  щеках  его  показался  румянец,  и  он  с  трудом
процедил  сквозь  зубы:
 — 	Сколько  же  тут  убитых...
 — 	И  все  наши.  Своих  позабирали,  гады,  —  заметил  Ханы¬
га.  —  Да,  этих  уже  не  прикроешь  ветками.
 В  дальнем  конце  поля  за  кустами,  что  поднялись  над  рожью
обрывистым  берегом,  чернели  трубы  пожарищ.  Чуть  даль¬
ше  за  ними  виднелись  крыши  уцелевших  изб.  В  стороне
от  всего  этого  стояло  и  несколько  полуразрушенных  сенных
сараев.
 Барбашов  решил  переждать  светлое  время  в  одном  из  сен¬
ников.
 После  беглого  осмотра  выбрали  сарай  метрах  в  ста  от  боль¬
шака.  Ворота  у  сарая  давно  уже  сгнили,  солома  на  крыше  по¬
чернела  от  времени,  стены  просвечивали  десятками  щелей.
И  все-таки  располагаться  в  нем  оказалось  лучше,  чем  под  от¬
крытым  небом.
 Бойцы  быстро  расположились  отдыхать.  Барбашов  забился
под  сено  с  головой,  но  не  мог  согреться.  Его  знобило.  Голову
ломило,  словно  от  угара.  «Кажется,  я  простудился.  Этого  еще
не  хватало»,  —  подумал  он  и  пощупал  лоб.  Лоб  горел.  Неожи¬
данно  кто-то  решительно  дернул  его  за  сапог.
 — 	Наших  веду!,  —  услыхал  он  сдавленный  голос  Кунан¬
баева.
 Барбашов  не  понял  смысла  этих  слов.  Он  просто  не  дослу¬
шал  их  до  конца.  Он  только  услыхал:  «Наши»  —  и  сразу
вздрогнул,  напрягся,  как  взведенная  пружина,  раскидал  сено
и  вскочил  на  ноги.
 —  Наших  ведут,  —  растерянно  повторил  Кунанбаев.
 — 	Где?
 —  По  дороге.  Там  видно,  —  указал  Кунанбаев  в  угол  сарая.
 Барбашов  припал  к  широкой  щели  между  бревнами  и  за¬
мер.  По  дороге  медленно  двигалась  длинная  колонна  пленных
299

красноармейцев.  Голова  колонны  уже  почти  достигла  сараев.
Колонна  двигалась  со  стороны  полусожженной  деревни,  и
хвост  ее  терялся  среди  уцелевших  от  пожара  садов.  Сколько
насчитывалось  в  колонне  людей  —  двести  или  триста,  —
определить  было  трудно.  Красноармейцы  шли  по  четыре  в  ряд
небольшими  группами,  конвоируемые  с  обеих  сторон  рослыми,
плечистыми  автоматчиками.  Часть  немцев  ехала  на  грузовике
в  середине  колонны.
 Барбашову  немало  довелось  видеть  убитых  и  раненых.
Но  своих  пленных  он  увидел  впервые.  Он  смотрел  на  них  ши¬
роко  раскрытыми  глазами  и  чувствовал,  как  у  него  холодеет
сердце  от  мысли,  что  только  самопожертвование  Иволгина  и
тех  двух  веселых  москвичей,  оставшихся  на  острове,  спасло
его  и  весь  отряд  от  участи  людей,  идущих  в  строю  по  дороге.
Пленные  были  уже  совсем  недалеко  от  сарая,  и  он  отчетливо
видел  их.  Они  шли  без  ремней,  без  обмоток,  а  некоторые  вооб¬
ще  босиком.  Шли  в  одном  строю  здоровые  и  раненые.  Шли
спотыкаясь  и  вели  под  руки  тех,  кто  сам  уже  не  мог  двигать¬
ся.  На  многих  обмундирование  было  изорвано  в  клочья  и  ви¬
село  лохмотьями.
 Первые  две  группы  уже  прошли  мимо  сарая.  Проходила
третья.  В  ее  составе  было  особенно  много  раненых.  Группа  шла
медленно,  и  конвоиры  то  и  дело  подгоняли  ее  сердитыми  окри¬
ками.  Неожиданно  один  из  раненых,  высокий  артиллерист
с  окровавленной,  грязной  повязкой  на  голове,  остановился  и
зашатался.  Товарищи  из  шеренги  подхватили  его  под  руки,  но
артиллерист,  очевидно,  был  очень  слаб.  Ноги  у  него  подогну¬
лись,  и  он  медленно  опустился  на  дорогу.  Двое  конвоиров,  ша¬
гавших  по  обочине,  расталкивая  пленных,  рванулись  к  артил¬
леристу  и  волоком  вытащили  из  строя.  Один  из  конвоиров,
с  засученными  рукавами  и  сдвинутой  на  затылок  каской,  бы¬
стро  вскинул  автомат.  Но  другой,  рослый,  с  бычьей  шеей  тол¬
стяк,  остановил  его.  Что-то  проворчав,  он  вывел  четверых
пленных  и  жестом  приказал  им  нести  раненого  дальше.  Плен¬
ные  подхватили  товарища  под  руки  и  вместе  с  ним  вернулись
в  строй.
 Барбашов  почувствовал,  как  его  заколотило  в  нервной  дро¬
жи.  И  тут  же  он  увидел,  как  рядом  с  ним  метнулась  какая-то
тень.  Кто-то  сдавленно  охнул  и  застонал.  Барбашов  отпрянул
от  щели  и  оглянулся.  Ханыга  и  Косматых  кого-то  с  силою
удерживали  на  полу.  В  одном  шаге  от  них,  разряжая  винтовку,
на  коленях  стоял  Клочков.  Кунанбаев  собирал  разбросанные
вещи.
 —  Что  случилось?  —  бросился  к  дерущимся  Барбашов.
 300

— 	Чинкин  стрелять  хотел!  —  пояснил  Кунанбаев.
 — 	Винтовку  схватил,  —  тяжело  отдуваясь,  добавил  Клоч¬
ков.  —  Ишь  герой!
 —  С  ума  вы  сошли,  —  разгорячился  Барбашов  и  прика¬
зал:  —  Отпустите  его!
 Но  бойцы  даже  не  пошевелились.
 — 	Отпустите  сейчас  же!  —  повторил  Барбашов.
 — 	Заорет  он,  —  хмуро  ответил  Ханыга,  облизывая  окро¬
вавленную  руку.  —  Хватанул,  как  пес.  Насилу  рот  ему  за¬
ткнул.
 Барбашов  снова  припал  к  щели.  По  дороге  все  еще  двига¬
лись  пленные.
 — 	Вот  и  встретили  своих,  —  услыхал  Барбашов  у  себя  над
ухом  горячий  шепот  Клочкова.  —  Уж  лучше  бы  и  не  встре¬
чать.  Как-то  легче  было...
 — 	Куда  же  теперь  пойдем?  —  спросил  Ханыга.
 Командир  молчал.
 — 	Идти-то  надо...
 — 	Узнаем,  куда  идти.  Все  они  нам  скажут,  —  решительно
'  тветил  он.  —  Сегодня  ночью  надо  взять  «языка».
 Выполнять  задание  отправились  трое:  Клочков,  Косматых
и  Кунанбаев.  Ханыгу,  несмотря  на  все  его  просьбы,  Барбашов
оставил  со  знаменем.  Инструктируя  Клочкова,  командир  со¬
ветовал  шума  не  поднимать  и  слишком  не  зарываться.  А  в  об¬
щем,  действовать  решительно  и  смело.  «Язык»  был  нужен  как
воздух.  Барбашов  чувствовал,  что  сейчас,  как  никогда,  надо
поддержать  людей,  взбодрить  их,  влить  в  них  уверенность
в  свои  силы  и  непременно  получить  надежную,  правдивую
информацию  об  обстановке.
 Когда  стемнело,  разведчики  вышли  из  сарая.  Через  полчаса
все  трое  были  уже  в  нужном  месте  —  на  опушке  у  дороги.
Здесь  и  решено  было  устроить  засаду.  Залегли  в  кустах  и  ста¬
ли  ждать.  Ночь  выдалась  ветреная.  По  небу  плыли  тяжелые
тучи.  Луна,  с  трудом  пробиваясь  сквозь  редкие  разводья,  бро¬
сала  на  лес  скупые  блики  холодного  света.
 — 	Проволоку  бы  натянуть.  Слышь?  —  прошептал  на  ухо
ростовчанину  Клочков.  —  Может,  конный  поедет?
 — 	А  где  ее  взять?
 — 	Вот  то-то  что  где.
 — 	Можно  со  столба  оборвать,  —  неожиданно  предложил  Ку¬
нанбаев.
 — 	Точно!  —  обрадовался  Клочков.  —  Смотри,  додумался.
Ничего,  што  тихий.  Ну-ка  давайте  к  дороге.  Только  не  взду¬
301

майте  сапоги  снимать,  когда  на  столб  полезете.  Потом  по¬
спешите,  босиком  останетесь.  Нож-то  у  вас  есть?
 — 	Есть,  —  ответил  Косматых.
 — 	А  ну  покажи!
 Косматых  достал  из  кармана  перочинный  ножик.
 — 	Разве  таким  складенцом  проволоку  перережешь?  На!  —
Клочков  протянул  ростовчанину  трофейный  штык,  случайно
найденный  накануне.
 Бойцы  бесшумно  поднялись  со  своего  места  и,  перебежав
дорогу,  растворились  в  темноте.  Клочков  молча  проводил  их
взглядом.  На  душе  у  него  было  неспокойно.  Он  с  самого  на¬
чала  не  очень  верил  в  удачу  на  дороге  и  предлагал  Барбашову
отправиться  в  деревню.  Но  командир  настоял  на  своем.  Вокруг
деревни  раскинулись  поля.  И  в  случае  провала  задуманной
операции  знаменосцам  пришлось  бы  отходить  по  открытому
месту.  К  дороге  же  с  обеих  сторон  вплотную  подступал  лес.
А  в  нем  знаменосцы  уже  давно  привыкли  чувствовать  себя
почти  в  безопасности.
 Прошло  больше  часа  с  тех  пор,  как  бойцы  сели  в  засаду,
а  дорога  оставалась  пустой.  «И  чего  командир  не  пустил  нас
к  деревне?  —  уже  в  который  раз  с  досадой  думал  Клочков.  —
Оттуда-то  я  бы  давно  приволок  какого-нибудь  фрица.  А  тут,
точно,  просидишь  до  второго  пришествия».
 Прошло  еще  немного  времени.  Вдруг  по  листве  придорож¬
ных  кустов  ударил  желтоватый  свет.  Послышалось  пофырки¬
вание  и  басовитый  говор  мотора.  Клочков  насторожился.  Со¬
мнения  не  было.  По  дороге  катила  машина.  Тонкий  луч  по¬
лузакрытых  фар  долго  метался  из  стороны  в  сторону,  прыгал
с  верхушек  деревьев  на  корни,  исчезая  совсем  и  снова  появ¬
ляясь,  прежде  чем  залил  дорогу  и  прилегающие  к  ней  канавы
сплошным  золотистым  светом.  Клочков  неподвижно  наблюдал
за  ним  из  своего  убежища.  «Вот  дура  лесная!  Угораздило  же
меня  послать  ребят  за  этой  проволокой!  —  серчал  Клочков.  —
Ждали,  ждали  —  и  на  тебе!»
 Машина  была  уже  совсем  близко.  Клочков  невольно  ощупал
гранату.  Холодок  ребристой  стали,  разлившийся  от  нее  по  ру¬
ке,  вселил  в  него  бодрость.  В  голове  роем  понеслись  мысли:
«Может,  и  прав  Чиночкин?  Тоже  ведь  ученый.  Кого  ищем?
Враг-то  эвон!  Шмякнуть  бы  ему  под  колеса  «лимонку»,  а  дру¬
гую  в  кузов!  Вот  и  привет  с  фронта!  А  командир...»
 Командир  приказал  добыть  «языка»,  и  Клочков  снова  впил¬
ся  в  темноту,  стараясь  разглядеть  тех,  кто  сидел  в  машине.
 Прошла  еще  минута,  и  мимо  него,  покачиваясь  на  ухабах,
302

со  скрипом  проехал  грузовик.  Кузов  машины  был  нагружен
какой-то  поклажей.  В  кабине  сидели  двое.
 «Эх,  раззява,  какой  случай  упустил!  —  заскрипел  зубами
Клочков.  —  Куда  же  ребята  провалились?!»
 Машина,  оставляя  за  собой  темноту,  укатила  дальше.  И  сра¬
зу  же,  словно  из-под  земли,  выросли  две  фигуры.  Это  были
Косматых  и  Кунанбаев.
 — 	Где  вас  черти  носили?  —  зашипел  Клочков.  —  До  стол¬
ба  рукой  подать!  Сколько  же  можно  там  возиться?
 — 	Мы  давно  уже  тут!  —  поспешил  оправдаться  Кунанбаев.
 — 	А  чего  молчали?
 — 	Команды  ждали.
 — 	Губошлепы!  Я  почем  знал,  что  вы  здесь!
 — 	Я  махал  вам  рукой,  —  с  обидой  сказал  Кунанбаев.
 — 	Толку-то  что?  Такой  случай  упустили!
 — 	Еще  приедут,  —  уверенно  сказал  Косматых.
 — 	Жди  теперь,  —  не  мог  успокоиться  Клочков.  —  Был  бы
Степан,  тот  бы  маху  не  дал.  Тихо!
 —  Вроде  кто-то  по  полю  идет.
 — 	Где  ты  видишь?  —  сразу  перешел  на  шепот  Клочков.
 — 	А  вон,  —  махнул  рукой  в  поле  Косматых.
 На  синем  фоне  просвеченных  луною  туч,  там,  где  небо  сли¬
валось  с  равниной  поля,  виднелись  силуэты  плывущих  над
житом  человеческих  фигур.
 — 	Верно,  трое,  —  пересчитал  Клочков.
 —  Кто  же  это  может  быть?
 — 	Немцы!  —  уверенно  ответил  Кунанбаев.
 — 	А  может,  свои,  вроде  нас,  пробираются.  А  мы  их  по  шее
прикладом?
 Силуэты  двигались  на  расстоянии  одного-двух  метров  друг
от  друга.  Временами  они  останавливались,  к  чему-то  пригляды¬
вались  и  шли  дальше.
 — 	Вдоль  столбов  идут,  —  заметил  Косматых.
 — 	Да  это  же  связисты,  —  догадался  Кунанбаев,  и  сам  боль¬
ше  всех  обрадовавшись  своей  сообразительности,  взволнованно
зашептал:  —  Зря  вы  меня  всегда  ругаете.
 — 	Молчи!  —  приказал  Клочков  и  весь  подался  вперед.  —
Враз  все  сделаем.  Эти  трое  то,  что  нам  надо.  Где  вы  оборвали
проволоку?
 Косматых  молча  указал  на  ближайший  столб.
 — 	Брать  будем  так.  Вы  оба  вперед.  Подползайте  как  можно
ближе.  И  по  сигналу  —  бросок.  Главное,  чтоб  вручную  схва¬
титься.
 Бойцы,  дождавшись,  когда  луну  надежно  затянуло  тучами,
303

ползком  перебрались  через  дорогу.  Скоро  они  совсем  исчезли,
будто  растворились  во  тьме.  Но  Клочков  уже  не  следил  за
ними.  Все  внимание  его  было  сейчас  приковано  к  тем  троим,
что  пришли  чинить  нарушенную  связь.
 До  боли  напрягая  зрение,  он  всматривался  в  дымчатую  пе¬
лену  мрака,  стараясь  не  упустить  момента,  когда  один  из  свя¬
зистов  полезет  на  столб.  И,  как  назло,  ничего  не  мог  увидеть.
Тучи,  словно  нарочно,  спустились  к  самой  земле,  и  от  этого  во¬
круг  стало  еще  темнее.  Клочков  почувствовал  в  душе  тревогу.
Неплохо  задуманный  план  рушился  в  самом  начале.  От  волне¬
ния  сержанту  стало  жарко.  Ему  показалось,  что  еще  минута,  и
он,  потеряв  всякое  терпение,  бросится  туда,  где  затаив  дыха¬
ние  изо  всех  сил  жались  к  земле  его  ребята  и  где  копоши¬
лись,  налаживая  связь,  немцы.  Но  он  сдержал  себя,  вспомнив
на  какой-то  миг,  как,  бывало,  часами  терпеливо  просиживал
на  лабазе,  подкарауливая  на  овсах  медведя.
 Клочков  приподнялся  на  колено,  перебежал  дорогу  и,  чутко
слушая  тишину,  снова  затаился.  Время  потянулось  медленно,
томительно,  от  шороха  к  шороху.  Лишь  сердце  отсчитывало
секунды  нетерпеливыми,  нервными  ударами.  Связисты,  однако,
ничем  себя  не  обнаруживали.
 Вдруг  впереди,  прямо  перед  Клочковым,  словно  из-под  зем¬
ли  вырос  черный  силуэт  человека.  Клочков  мгновенно  сжался
в  комок  и  приготовился  к  прыжку.  Силуэт  закачался  и  еще
ближе  надвинулся  на  Клочкова.
 — 	Товарищ  сержант!  —  послышалось  в  темноте.
 Клочков  опешил.
 — 	Товарищ  сержант!  —  снова  раздался  взволнованный  голос
Кунанбаева.
 — 	Ты?!  —  только  и  смог  выдавить  из  себя  совершенно  обес¬
кураженный  Клочков.
 — 	Я!  —  обрадовался  Кунанбаев.
 — 	А  немцы  где?
 — 	Ушли.
 — 	Куда?
 —  Туда,  —  махнул  рукой  в  сторону  леса  Кунанбаев.  —  Там
другая  линия  есть.  Они  туда  пошли.
 — 	Тьфу!  —  смачно  плюнул  Клочков  и  завернул  такое,  ка¬
кого  Кунанбаев  не  слыхал  от  сержанта  еще  никогда.  —  Чего
же  ты  встал  тут  как  остолоп?  Ведь  я  мог  съездить  тебе  при¬
кладом  по  лбу.  Тебе  что,  на  свет  белый  смотреть  надоело?
 —  Я  думал,  вы  далеко...
 — 	Ясно  было  сказано  —  ко  мне  не  подходить,  —  не  стал
слушать  его  Клочков.  —  А  где  Косматых?
 304

— 	Пополз  за  немцами.
 — 	Пополз?  —  медленно  повторил  Клочков.  —  Зачем?
 Кунанбаев  ничего  не  ответил.
 — 	Ну  и  послал  же  мне  господь  помощничков...  Какого  тут,
к  черту,  «языка»  возьмешь?  И  почему  это  командир  не  отпу¬
стил  со  мной  Степана?
 Скоро  в  темноте  раздался  слабый  свист.  Клочков  сразу  за¬
молчал  и  привстал  на  колени.  Свист  повторился.  А  вслед  за
ним  послышался  и  голос  Косматых:
 — 	Вы  что,  не  видите  свет  за  кустами?
 Клочков  бегом  вернулся  в  канаву,  из  которой  только  что
наблюдал  за  машиной.  Далеко  во  мраке  бился  пучок  яркого
света.  Клочков  настороженно  прислушался.  Мешал  шум  деревь¬
ев.  Но,  когда  ветер  неожиданно  стихал,  до  леса  долетал  треск.
 — 	А  ведь  это  мотоцикл!  —  наверняка  определил  Клочков  и
снова  приложил  ладони  к  ушам,  как  делал  всегда,  когда  хотел
поточнее  услышать  самые  тихие  звуки.  —  Ей-богу,  мотоцикл!  —
подтвердил  он  после  короткой  паузы  и  сразу  засуетился:  —
Проволока-то  где?  Куда  проволоку  девали?  Натягивать  надо...
 Кунанбаев  поднял  с  травы  конец  кабеля.
 Клочков  схватил  его  обеими  руками.  Прошла  еще  минута,
и  кабель  протянулся  над  дорогой,  как  струна.  Потом  так  же
проворно  знаменосцы  залегли  в  канаву:  Клочков  —  справа  от
дороги,  Косматых  и  Кунанбаев  —  слева.
 Мотоцикл  приближался.  В  темноте  засветились  огоньки  си¬
гарет.  Ехали  двое.  Клочков  почувствовал,  как  у  него  тревожно
заныло  сердце.  И  не  потому,  что  он  опасался  за  себя  или  за
своих  бойцов.  Ночь  была  уже  на  исходе.  Уже  отчетливо  про¬
свечивала  на  горизонте  заря,  и  в  случае  этой,  третьей  неудачи
разведчики  могли  вернуться  в  отряд  пустыми.  А  это  казалось
Клочкову  самым  страшным.
 Все  произошло  очень  быстро.  Мотоцикл  вдруг  вздыбился  и
свалился  на  бок.  Луч  фары  лизнул  верхушки  деревьев  и  уперся
в  широкую  выбоину.  Сразу  стало  темно.  В  этот  момент  Клоч¬
ков  скорее  почувствовал,  чем  увидел,  как  метнулись  вперед
две  тени.  Это  были  Косматых  и  Кунанбаев.  Потом  впереди
кто-то  вскрикнул.  Что-то  звякнуло.  Но  Клочкову  было  уже  не
до  того,  чтобы  разбираться  во  всех  этих  звуках.  Схватив  вин¬
товку  наперевес,  он  в  несколько  прыжков  очутился  на  дороге.
В  грязи,  тяжело  отдуваясь  и  рыча,  катались  два  черных  клуб¬
ка.  То  и  дело  слышались  глухие  удары,  кто-то  кого-то  отча¬
янно  дубасил.  Но  разобрать,  чья  сторона  берет  верх,  впотьмах
было  совершенно  невозможно.  Выручила  фара,  которая  еще
продолжала  светить.  Клочков  направил  ее  на  дерущихся.  В  луч
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 305

света  сразу  же  попала  широкая  спина  в  серо-зеленом  френче.
Подмяв  под  себя  Кунанбаева,  немец  пытался  схватить  его  за
горло.  Но  Кунанбаев,  изворачиваясь  словно  ящерица,  не  подда¬
вался.
 Клочков  успел  разглядеть  все  это  в  один  миг.  И,  не  разду¬
мывая,  саданул  немца  с  ходу  сапогом  в  спину,  а  когда  тот,
всплеснув  руками,  протяжно  завыл  от  боли,  поддел  его  на  штык
и  отшвырнул  в  сторону.
 Во  второй  паре  сильнее  оказался  Косматых.  Усевшись  на
немца  верхом,  он  осыпал  его  градом  ударов.
 — 	Убьешь  ведь!  Последний  остался,  —  крикнул  Клочков.
 Косматых  дал  немцу  увесистый  тумак  и  нехотя  встал.  Не¬
мец,  не  двигаясь,  остался  лежать.
 — 	Так  и  есть  забил!  Ошалел,  что  ли?  —  набросился  на
бойца  Клочков.  —  Видишь,  твоя  берет,  чему  обрадовался?  Что
он  теперь  расскажет  командиру?
 — 	Да  живой  он,  —  тяжело  отдуваясь,  пробасил  Косматых.  —
Чего  ему  сделалось...  Ну  и  здоровый,  подлюга,  попался.  Я  сна¬
чала  думал,  что  мне  конец.  Приемы,  гад,  знает.  Все  время  при¬
емы  делает.  То  подножку.  То  захват.  Кабы  я  не  разозлился,
задушил  бы  он  меня,  точно.  Да  вы  не  беспокойтесь,  он  только
ошалел  малость.
 Клочков  перевернул  немца  на  спину  и  приложился  ухом
к  его  груди.
 — 	Верно,  дышит,  —  обрадовался  он.  —  Надо  мотать  отсю¬
да,  ребята.
 Косматых  снял  с  пояса  фляжку  и,  отвинтив  крышку,  вылил
воду  немцу  на  лицо.
 — 	Это  еще  зачем?  —  не  понял  Клочков.
 — 	Не  тащить  же  его  на  себе,  —  пояснил  Косматых.  —  Пусть
очухается.
 — 	И  то  верно,  —  согласился  Клочков.  —  А  где  Кунанбаев
копается?  Опять  потерялся?
 — 	Я  тут,  —  отозвался  Кунанбаев.  —  У  нас  теперь  два  ав¬
томата  есть...
 Немец  тем  временем  пришел  в  себя  и  застонал.  Клочков
помог  ему  встать.  Немец  стоял,  пошатываясь,  и  ошалело  по¬
ворачивал  голову  из  стороны  в  сторону.
 — 	Двигай!  —  скомандовал  Клочков  и  толкнул  пленного
в  плечо.
 Немец  зашатался  и  вдруг,  выхватив  откуда-то  нож,  корот¬
ким  ударом  всадил  его  Клочкову  в  бок.  Сержант  глухо  вскрик¬
нул  и  схватился  за  рану  руками.  В  тот  же  момент  Косматых
занес  над  немцем  приклад  своей  винтовки.
 306

—  Не  смей!  —  захрипел  Клочков  и  ударил  немца  ногой.  —
Тащите  теперь  нас  обоих.
 Пленным  оказался  унтер-фельдфебель  особой  роты  связи
зенитно-артиллерийского  полка  «Герман  Геринг»  Курт  Шим¬
мель.  Эти  данные  удалось  установить  по  документам.  Отвечать
на  какие-либо  вопросы  Шиммель  категорически  отказался.  На¬
прасно  Чиночкин  подбирал  слова  и  выражения,  Шиммель  сто¬
ял,  скрестив  на  груди  руки,  глядя  в  холодное  небо  бесцвет¬
ными,  немигающими  глазами.
 —  Где  ваш  полк?  —  в  десятый  раз  спрашивал  Чиночкин.  —
Отвечайте,  где  ваш  полк?
 Унтер-фельдфебель  молчал.
 — 	Какую  задачу  вы  получили?
 Ответа  не  было.
 — 	Откуда  вы  следовали  на  мотоцикле?
 — 	Ты  говори  помедленнее.  Может,  он  не  понимает,  —  по¬
советовал  Косматых.
 — 	Чего  ж  тут  непонятного?  —  обиделся  Чиночкин.  —  Не  на
китайском  же  я  с  ним  изъясняюсь...  Какое  задание  вы  получи¬
ли  от  своего  командования?
 — 	Дать  бы  ему  разок  прикладом,  сразу  бы  заговорил,  —
оценил  положение  Ханыга,  но,  встретив  сердитый  взгляд  Бар¬
башова,  смутился.  —  А  што,  товарищ  старший  политрук,  разве
они  стали  бы  с  нашим  братом  так  цацкаться?
 — 	Они  фашисты.  Нам  с  них  пример  нечего  брать,  —  отве¬
тил  Барбашов.  —  Спросите  его,  где  фронт.
 Чиночкин  перевел  вопрос  командира,  терпеливо  повторив  его
несколько  раз.  Унтер-фельдфебель  повернул  голову  налево  и
стал  смотреть  куда-то  сквозь  деревья.
 — 	Вот  стерва!  —  не  выдержал  Ханыга.  —  Да  он  смеется  над
нами.
 —  Задайте  этот  вопрос  как-нибудь  иначе,  —  терпеливо  про¬
должал  Барбашов.
 —  До  какого  рубежа  продвинулись  ваши  передовые  ча¬
сти?  —  спросил  Чиночкин  и,  не  дождавшись  ответа,  спросил
еще  раз:  —  Где  проходит  передний  край  ваших  войск?
 И  тут  на  худых  скулах  Шиммеля  пятнами  выступил  румя¬
нец.  Шея  вытянулась  еще  больше,  в  глазах  появился  свет.
 — 	Es  hat  keine  Bcdcutung  \  —  скривив  губы,  проговорил  он.
 1  Это  не  имеет  значения.
 20*
 307

Чиночкин  перевел.
 — 	А  что  же  имеет?  —  спокойно  спросил  Барбашов.
 — 	То,  что  через  две  недели  немецкие  войска  возьмут  Мо¬
скву.  И  в  Москве  будет  парад  немецкой  армии,  который  будет
принимать  сам  фюрер.  А  еще  через  месяц  Россия  будет  унич¬
тожена.  Война  закончится,  —  слово  в  слово  повторял  за  Шим¬
меля  Чиночкин.
 — 	Кто  вам  это  сказал?
 — 	Das  hat  der  Fiihrer  gesagt  \  —  взметнув  белесые  брови,  вы¬
палил  Шиммель.
 — 	Это  сказано  в  приказе  генерала  Гудериана.  Об  этом  объ¬
явил  командир  корпуса  генерал  танковых  войск  барон  Гейер
фон  Швеппенбург.  Это  подтвердил  командир  нашего  полка  ге¬
нерал  фон  Акстгельм,  —  дословно  перевел  Чиночкин.
 — 	О  каком  корпусе  идет  речь?
 Шиммель  выслушал  Чиночкина  и  снова  устремил  свой
взгляд  в  серые  тучи.  Весь  вид  его  теперь  как  бы  говорил,  что
дальнейший  разговор  он  считает  бессмыслицей,  так  как  уже
сказал  русскому  все,  что  нужно  было  сказать.
 Барбашов  понял  это  и  грустно  усмехнулся.
 — 	Не  хочет  отвечать?  Ну  что  ж,  тогда  пусть  слушает,  —
решительно  проговорил  он.  —  Передай  ему,  выродку,  что  Рос¬
сию  уничтожить  нельзя,  как  нельзя  погасить  солнце,  как
невозможно  остановить  тучи.  И  что  бы  ни  говорили  его  бесно¬
ватый  фюрер  и  вся  свора  этих  генералов,  Россия  будет  жить
вечно.  Короткая  у  них,  у  собак,  память.  Прежде  чем  раскры¬
вать  пасти,  лучше  бы  вспомнили,  сколько  раз  мы  им  били  зу¬
бы.  И  еще  передай,  —  продолжал  Барбашов,  понизив  голос,  —
что,  если  этот  Шиммель  хочет  дожить  до  вечера,  пусть  он
точно  отвечает  на  все  мои  вопросы.  Иначе  я  прикажу  при¬
хлопнуть  его  штыком,  как  самую  гнусную  гадину.
 Чиночкин  старательно  перевел  все  сказанное  команди¬
ром.  Для  убедительности  он  даже  указал  унтер-фельдфе-
белю  на  штык  своей  винтовки.  Но  Шиммель  только  отвер¬
нулся.
 — 	Где  фронт?  —  тряхнув  Шиммеля  за  борт  мундира,  про¬
хрипел  Барбашов.
 Шиммель  качнулся,  мотнул  головой,  словно  хотел  отде¬
латься  от  назойливой  мухи,  и  снова  упер  свой  взгляд  в  небо.
 — 	Отвечай,  где  фронт?  —  вконец  обозлился  Барбашов.  —
Отвечай  ясно!  Не  то  убью,  гад!
 И  вдруг  губы  Шиммеля  расползлись  в  улыбочке.
 1  Это  сказал  фюрер.
 308

— 	Toten  sie.  Anders  geht  es  nicht.  Sie  sind  doch  Korn  muni  s-
ten  \  —  спокойно  проговорил  он  и  переступил  с  ноги  на  ногу,
хотя  до  этого  неизменно  стоял  в  одной  позе.
 Чиночкин  перевел.
 Барбашов  опешил!  «Да  как  ты  смеешь  так  говорить!»  —
чуть  не  сорвалось  у  него  с  языка.  Но  он  сдержался.  Мелькнула
догадка:  «Куражится?  Ну  что  ж,  посмотрим,  надолго  ли  его
хватит?»
 Барбашов  медленно  расстегнул  кобуру  и  так  же  медленно
достал  пистолет.
 — 	Снимай  сапоги!  —  приказал  он  Шиммелю.
 Чиночкин  перевел.  Шиммель  сжал  губы.
 — 	Снимай  сапоги!  —  повторил  Барбашов  и  взвел  курок.
 — 	Das  ist  Raub  1 2,  —  пролепетал  Шиммель.
 Чиночкин  перевел  снова.
 — 	Нет,  это  не  мародерство,  —  спокойно  ответил  Барбашов.  —
Ты  еще  живой.  Но  я  не  хочу  тебя  убивать  как  солдата.  Я  убью
тебя  как  вора,  который  пробрался  в  чужой  дом!  Понял  ты
это?
 Шиммель  не  пошевельнулся.  Только  на  щеках  у  него  вы¬
ступили  серые  пятна.
 — 	Снять  с  него  сапоги!  —  приказал  Барбашов  бойцам.
 Косматых  ловко  схватил  Шиммеля  за  ногу,  рванул  сапог  на
себя...  И  в  тот  же  момент  из  сапога  на  траву  выпал  аккуратно
сложенный  бумажный  квадрат.  В  глазах  у  Шиммеля  метнулся
испуг.  Он  потянулся  к  квадрату  руками,  но  Ханыга,  который
словно  только  того  и  ждал,  проворно  опередил  фельдфебеля.
Квадрат  развернули.  Это  была  карта.
 Барбашов  сунул  пистолет  в  кобуру  и  взял  карту.  То,  что
увидел  он  в  следующий  момент,  сразу  заставило  его  забыть  и
Шиммеля,  и  все  то,  что  происходило  на  поляне.  На  карте  яс¬
нее  ясного  были  нанесены  все  части  и  соединения  наступаю¬
щей  группировки  немецкой  армии.  Причем  сделано  это  было
с  исключительной  четкостью.  Барбашов  невольно  почувствовал
в  этом  определенную  систему  все  делать  добротно,  не  спеша,
обстоятельно.  С  особой  точностью  на  карте  были  обозначены
фронт,  линии  телефонной  и  телеграфной  связи,  как  советские,
доставшиеся  немцам  в  качестве  трофеев,  так  и  немецкие,  про¬
ложенные  на  только  что  оккупированной  территории.  Помимо
тактической  обстановки,  карта  давала  полнейшую  возможность
1 	Убивайте.  Иначе  вы  не  можете.  Вы  же  коммунисты.
 2 	Это  мародерство.
 309

ориентироваться  на  местности.  А  это  в  прифронтовой  полосе
для  отряда  было  особенно  необходимо.  Карта  была  отпечатана
в  Берлине.  Однако  все  дороги,  реки,  населенные  пункты,  хуто¬
ра,  мосты  и  даже  отдельные  сараи,  тут  и  там  разбросанные  по
многочисленным  покосам,  были  нанесены  на  ней  так,  будто
топографы  имели  возможность  обмерить  и  снять  их  точно  с  на¬
туры.  Даже  тропы  были  оттиснуты  на  ней  четким  пунктиром.
«Что  и  говорить,  готовились  основательно»,  —  подумал  Барба¬
шов  и,  поглядев  на  бойцов,  сказал:
 — 	Мы  почти  у  цели,  товарищи.  До  фронта  осталось  всего
восемьдесят  километров.  Еще  несколько  ночей,  и  мы  выпол¬
ним  приказ  комдива...
 На  лицах  бойцов  мелькнули  улыбки.
 — 	Мы  находимся  южнее  Могилева,  километрах  в  трех  от
Днепра.  Ведь  это  здорово!..
 — 	Клочков  глаза  открыл,  —  сообщил  неожиданно  Кунан¬
баев.
 Барбашов  сразу  же  встал  и  подошел  к  сержанту.  Глаза  и
щеки  у  него  ввалились,  губы  обескровились  и  посинели.
 Пленного  захватили  около  двух  часов  ночи.  Теперь  было
уже  утро.  За  это  время  знаменосцы,  опасаясь  преследования,
углубились  в  лес  на  добрый  десяток  километров.  И  весь  этот
путь  Клочков  проделал  самостоятельно.  На  первых  порах  он
отказался  от  помощи  товарищей.  Даже  трофейный  автомат  нес
сам.  Но  на  восходе  солнца  силы  стали  его  оставлять.  От  потери
крови  кружилась  голова.  В  глазах  у  него  начало  темнеть,  и
он  лег.  Тогда  его  подняли,  и  Ханыга,  подставив  ему  свое  пле¬
чо,  повел  его  дальше.  Наконец,  забравшись  в  глухой  лес,  Бар¬
башов  остановил  группу.  Клочкова  положили  на  мягкий  под¬
стил  из  веток.  Барбашов  осмотрел  его  рану  и  обмыл  холодной
ручейной  водой.  Клочкова  потянуло  в  сон.  Он  забылся.  Бар¬
башов,  видя  это,  сразу  же  занялся  допросом  «языка».  Но  как
только  Клочков  пришел  в  себя,  снова  немедленно  вернулся
к  нему.
 — 	Правильно  мы  идем,  Федор  Васильевич,  —  обрадованно
сообщил  он  сержанту.  —  До  своих  осталось  три-четыре  пере¬
хода.
 Клочков  приподнялся,  хотел  что-то  сказать,  но  вместо  слов
вдруг  виновато  улыбнулся.  У  Барбашова  от  этой  робкой  улыб¬
ки  сжалось  сердце.
 — 	Болит?  —  поспешил  он  изменить  тему  разговора.
 —  Терпеть  можно.
 — 	Дорогой  ты  мой  Федор  Васильевич,  —  обрадовался  Бар¬
башов,  —  Фрица  ты  достал  хорошего.  Только  знал  бы  напе¬
310

ред,  что  за  него  такой  ценой  расплачиваться  придется,  в  жизнь
бы  я  тебя  никуда  не  посылал.  Рана  у  тебя  глубокая,  но  внут¬
ренние  органы  вроде  бы  не  задеты.  Чиночкин,  вы  понимаете
что-нибудь  в  медицине?
 — 	Только  в  самых  общих  чертах,  —  ответил  тот.  —  Но  мне
тоже  кажется,  что  все  обойдется.  Придем  к  своим,  врачи  сдела¬
ют  операцию,  и  сержант  снова  встанет  в  строй.  Медицина  сей¬
час  делает  чудеса.
 — 	Сала  бы  мне  медвежьего,  —  вяло  улыбнулся  Клоч¬
ков,  —  или  барсучьего.  Хоть  бы  с  полфунта.  Вот  и  вся  ме¬
дицина.
 — 	Вся  не  вся,  а  дальше  ты  не  ходок.  Понесем  тебя  на  но¬
силках,  —  строго  сказал  Барбашов  и  снова  обратился  к  бой¬
цам:  —  Наконец-то  мы  снова  прозрели.  У  меня  такое  чувство,
будто  с  глаз  моих  повязку  сняли.  Вслепую  ведь  шли!  По  сол¬
нышку,  по  звездам  ориентировались  и  то  правильного  курса
не  потеряли.  А  теперь...  теперь  мы  под  самым  носом  у  немцев
пролезем.  Армия  наша  цела!  Вот  корпуса.  Вот  дивизии.  Все
на  карту  нанесены.  И  недалеко  они!
 — 	А  нашей  Железной  нет  там?  —  спросил  Косматых.
 — 	Нашей  не  видно,  —  вздохнул  Барбашов.  —  Может,  она
еще  не  вышла  из  окружения.  А  может,  и  вышла  где-нибудь
в  стороне.  Но  другие-то  дивизии  есть.  Значит,  еще  повоюем,
черт  возьми!
 — 	Вы-то  да.  А  я,  видно,  уж  нет...  —  слабым  голосом  ото¬
звался  Клочков.
 Все  обернулись  к  нему.  Клочков  тяжело  дышал.  Одной  ру¬
кой  он  держался  за  раненый  бок,  другая  безжизненно  вытяну¬
лась  на  траве.  Барбашов  опустился  возле  него  на  колени.
Попробовал  посчитать  у  сержанта  пульс.  Пульса  почти  не
было.
 — 	Потерпи,  Федор  Васильевич,  малость.  Еще  сам  за  себя
отомстишь...
 Клочков  попытался  взять  Барбашова  за  руку,  но  не  смог  и
болезненно  поморщился.
 —  Нет,  точно,  отвоевался  я.  Кончаюсь,  должно.  Света  не
вижу.  Крепко  саданул  меня  фриц  проклятый...  И  как  это  я  не¬
доглядел...
 Глаза  у  Клочкова  закрылись.  Он  снова  потерял  со¬
знание.
 —  За  дело,  товарищи,  —  строго  сказал  командир.  —  Кос¬
матых  и  Кунанбаев,  готовьте  носилки.  А  ты,  Степан,  отправ¬
ляйся  на  разведку  к  реке.  Выбери  место  для  переправы  и  воз¬
вращайся  обратно.
 311

Над  Днепром  гулял  ветер.  Он  поднимал  на  реке  сердитые
волны,  с  шумом  выплескивал  их  на  песок,  залетал  под  деревья,
высокой  стеной  поднявшиеся  на  берегу.  И  хотя  Ханыга  уверял,
что  берег  отлог  и  бродом  можно  зайти  метров  на  пятьдесят,
ему  почему-то  упрямо  никто  не  хотел  верить.  Вода  под  ногами
была  черная,  непроглядная.  Уже  в  двух  шагах  от  берега  мере¬
щился  обрыв  с  ледяными  ключами  на  дне  и  водоворотами  на
стремнине.  Ночь  ухала  басовитыми  раскатами  орудийной  паль¬
бы,  искрилась  разноцветьем  далеких  и  близких  ракет,  билась
пунктирами  трасс.  То  там,  то  тут  темноту  вспарывали  синие
щупальца  прожекторов.
 Ханыга  ткнул  локтем  Шиммеля  в  бок.
 — 	Сдается,  што  ваша  не  пляшет  там,  —  кивнул  он  в  сто¬
рону  багрового  зарева.
 — 	Ich  verstehe  nicht  \  —  мрачно  ответил  унтер-фельдфебель.
 — 	И  на  биса  мы  его  с  собой  тянем?  —  пожал  плечами  Ха¬
ныга.  —  Только  рожу  корчит.  Да  я  б  из  него  за  сержанта
уже  давно  душу  вышиб...
 — 	Хватит  болтать,  —  перебил  его  Барбашов.  —  Лучше  по¬
думай,  на  чем  будем  переправляться?  Как  Клочкова  доставить
на  тот  берег?  Есть  тут  что-нибудь?
 — 	Видел  я  бревна  у  воды,  —  вспомнил  Ханыга.  —  Но  где?
Бис  их  душу  разберет  в  такой  темноте.
 — 	Оставьте  Ниночкина  для  охраны  пленного  и  отправляй¬
тесь  в  лес  за  валежником,  —  распорядился  Барбашов  и  посмот¬
рел  вверх.  Заглушая  далекую  канонаду  и  шум  ветра,  из  тем¬
ной  вышины  несся  мерный  гул  моторов.  Это  летели  немецкие
самолеты.  Летели  в  сторону  Могилева,  над  рекой,  используя
ее  как  ориентир.
 — 	Крепко,  должно  быть,  там  дерутся.  Уже  четвертая  пар¬
тия  идет  на  бомбежку,  —  заметил  Барбашов  и  вздохнул:  —
Эх,  наших  хоть  бы  парочку!
 — 	А  вчера,  забыли?  Девятка  наших  прошла,  —  напомнил
Чиночкин.
 — 	Ну  как  забыл,  —  живо  откликнулся  Барбашов.  —  Разве
можно  забыть  такое!  Меня,  веришь  ли,  так  и  подмывало  вы¬
бежать  на  поляну  и  помахать  им  рукой.  Хоть  бы  заметили,
черти,  и  то,  кажется,  легче  бы  стало...
 — 	Пи-ить,  —  застонал  вдруг  Клочков.  —  Пить  охота.  Дайте
воды.
 Барбашов  сейчас  же  подошел  к  нему.
 1 	Я  не  понимаю.
 312

— 	Пить  охота.  Нутро  горит,  товарищ  старший  политрук,  —
хрипло  повторил  Клочков.
 Барбашов  подал  ему  свою  флягу.  Клочков  сделал  несколько
глотков.
 — 	Где  мы?
 — 	Днепр  сейчас  форсировать  будем.
 —  Ой,  не  надо!  Оставьте  меня  тут,  —  взмолился  он.
 — 	Мы  для  тебя  плот  соорудили,  —  успокоил  его  Барбашов.
 — 	Не  надо  меня  тащить.  Оставьте  меня...
 — 	Не  можем  так  поступить,  опомнись,  Федор  Васильевич,
крепись.  Осталось  два-три  дня...
 Но  Клочков  не  слушал  командира.  Он  забормотал  что-то
невнятное  и  тихо  застонал.  Потом  жадно  глотнул  ртом  воздух
и  снова  зашептал:  «Не  надо!  Оставьте!  Милые!  Родненькие!
Не  мучайте  зря!  Горит!  Под  сердцем  горит!  Огонь  там!»  Потом
начался  бред.  Из  всего  сказанного  Барбашов  разобрал  только
два  слова:  «Нюра,  Нюрушка».  И  вдруг  Клочков  очнулся  снова.
И  даже  приподнялся  на  локте.  Барбашов  сейчас  же  нагнулся
к  нему  ближе.
 — 	Чуть  не  запамятовал,  —  хрипло  заговорил  Клочков  до
неузнаваемости  не  своим,  каким-то  глухим  голосом.  —  В  меш¬
ке  у  меня  две  банки  консервов.  Я  их  из  пайки  своей  приберег.
Вы  тоже  их  не  трогайте.  До  самого  тяжелого  момента  несите.
Это  по-нашему.  По-таежному...  Пусть  их  тот  возьмет,  кто  са¬
мым  последнием  останется...
 Замолчал  Клочков  так  же  неожиданно,  как  и  начал  гово¬
рить.  Барбашов  подождал  еще  некоторое  время,  поднялся  и  ото¬
шел  в  сторону.  На  душе  у  него  стало  так  тяжело,  как,  казалось,
не  было  еще  ни  разу  за  все  время  похода.  Ему  вдруг  захоте¬
лось  реветь  от  досады  на  свою  беспомощность,  от  неумения  по¬
мочь  товарищу.  И  еще  хотелось  упасть  перед  Клочковым  на
колени  и  крикнуть  так,  чтобы  он  услыхал.  И  чтобы  все  услы¬
хали:  «Милый!  Дорогой  ты  человек!  Настоящий  ты  человек!
Не  сдавайся!  Продержись  еще  малость!»  В  горле  у  него  защи¬
пало.  Но  он  сдержался  и  растерянно  огляделся  по  сторонам,
словно  надеялся  встретить  чью-нибудь  помощь  или  поддержку,
и  совершенно  некстати  наткнулся  взглядом  на  Шиммеля.
 Унгер-фельдфебель  заметно  волновался.
 — 	У,  гад!  —  в  секунду  взорвался  Барбашов.  У  него  руки
затряслись  от  желания  схватить  за  горло  этого  долговязого
выродка  Шиммеля.  И  он  сделал  шаг  к  этому  Шиммелю...  но
вовремя  остановился,  подумав:  «Пленный!»  И,  чувствуя  жар
стыда  на  щеках,  круто  свернул  к  реке,  зашел  в  воду  и,  за¬
черпнув  пригоршню,  сполоснул  лицо.  Потом  вернулся  в  кусты
313

и  принялся  наблюдать  за  противоположным  берегом.  Наблюде¬
ния  подсказали  ему,  что  прямо  перед  ним,  за  рекой,  никого
нет.  Лес  мрачно  чернел  там  в  угрюмом  одиночестве.  Зато  чуть
выше  по  течению  отчетливо  виднелось  большое  оживление.
Очевидно,  там  разместились  позиции  зенитчиков,  потому  что
оттуда  во  все  стороны  то  и  дело  тянулись  лучи  прожекторов.
Они  старательно  обшаривали  каждое  облачко,  ненадолго  зами¬
рали,  упершись  в  одну  точку,  снова  скользили  по  серому,  уди¬
вительно  плоскому  облачному  небу,  опять  замирали,  собрав¬
шись  вместе,  и,  вдруг  нырнув  вниз,  стремительно  проносились
над  лесом,  выхватывая  из  темноты  причудливые  в  своих  спле¬
тениях  верхушки  деревьев.  Раза  два  лучи  низко  нависали  над
рекой,  и  тогда  очень  хорошо  было  видно,  как  в  их  синем  свете
клубится  пар,  поднимающийся  с  воды.  В  такие  моменты  в  вы¬
шине  снова  раздавался  гул  мотора,  и  над  рекой  пролетал  не¬
видимый  наблюдатель.
 — 	А  не  заметят  они  нас,  когда  мы  поплывем?  —  осторож¬
но  спросил  Чиночкин.
 — 	Не  знаю!  —  буркнул  в  ответ  Барбашов.  —  Ну  что  там
с  плотом?  Долго  будете  возиться?
 — 	Связывать  нечем,  —  объяснил  Ханыга  причину  за¬
держки.
 — 	А  ремни?
 — 	А  штаны?
 Барбашов  плюнул.
 — 	Тогда  попробуйте  лыка  надрать.
 — 	Так  и  сделали.  Только  хлипко  получается,  —  доложил
Ханыга.
 Потом  вместе  с  Косматых  он  поднял  носилки  с  Клочковым
и  осторожно  понес  их  к  реке.  Барбашов  шел  следом  за  ним.
У  самой  воды  он  остановился  и  осмотрел  то,  что  соорудили  бой¬
цы.  Только  обладая  большой  фантазией,  можно  было  назвать
плотом  кучу  суковатых  валежин,  плавающих  в  воде.  Но  Бар¬
башов  знал,  что  ничего  другого  в  потемках  без  топора  и  ножей
сделать  нельзя,  и  потому  лишь  спросил:
 — 	Выдержит?
 — 	Одного  да,  —  ответил  Ханыга.  —  Еще  оружие  можно  бу¬
дет  сложить...
 — 	А  как  же  остальные?
 — 	Остальным  тоже  принесли  по  коряге.  От  берега  отчалим,
а  там  будет  видно,  кого  больше  бог  любит.
 — 	В  таком  случае  оружие  каждому  иметь  при  себе,  —  рас¬
порядился  Барбашов  и  первым  ступил  в  воду.
 314

— 	Herr  Offizier.  Ich  kann  nicht  swimmen  \  —  раздался  неожи¬
данно  за  спиной  у  него  голос  Шиммеля.
 — 	Что  еще?
 — 	Утонуть  боится,  —  объяснил  Чиночкин.
 Барбашов  оглянулся.  Шиммель  стоял  на  коленях.
 — 	Ich  habe  nimals  geschwommen1  2,  —  лепетал  он,  прижимая
руки  к  груди.
 — 	Надо  было  научиться.  В  Европе  много  рек,  —  процедил
сквозь  зубы  Барбашов.
 — 	У  него  дома  остались  дети.  Он  единственный  сын  у  своих
стариков.  Если  господин  офицер  сохранит  ему  жизнь,  он,
Шиммель,  даст  ему  любое  объяснение  о  положении  немецких
войск,  —  переводил  Чиночкин  мольбы  пленного.
 — 	Ишь  как  заговорил!  —  усмехнулся  Барбашов.  —  А  что
же  он  так  куражился  на  допросе?
 — 	Коммунисты  всегда  были  гуманны,  —  продолжал  пере¬
водить  Чиночкин.  —  Он,  Шиммель,  всегда  чувствовал  к  ним
симпатию.
 — 	Если  хочет  жить,  пусть  плывет,  —  оборвал  Шиммеля
Барбашов  и  шагнул  к  воде.
 — 	Retten  Sie  mich,  Herr  Offizier3,  —  завыл  Шиммель.
 Барбашов  оглянулся  снова.  Совершенно  обезумев,  Шиммель
полз  за  ним  на  четвереньках.  В  его  голосе,  в  позе,  в  том,  как
он  схватил  Барбашова  за  сапоги,  было  столько  животного  стра¬
ха,  что  Барбашов  не  вытерпел.
 — 	Отдайте  ему  мой  поплавок,  —  приказал  он  и  добавил:  —
А  ты,  Степан,  подстрахуй  его  для  порядка.
 — 	Та  што  он  мне,  сват?  Буду  я  его  страховать...  —  за¬
шипел  Ханыга.  —  Пусть  его  раки  страхуют.
 Барбашов  ничего  ему  не  ответил.  Толкнув  впереди  себя  су¬
коватый  кряж,  он,  не  оглядываясь,  пошел  в  глубину  и  скоро
слился  с  темнотой.  Ханыга  посмотрел  ему  вслед  и  дернул  Шим¬
меля  к  воде.  Унтер-фельдфебель  замотал  головой  и  уперся,
как  лошадь,  которую  тянут  через  огонь.  Тогда  Ханыга,  отчаян¬
но  ругаясь,  дал  ему  пинка.  Чиночкин  подтолкнул  Шиммеля
прикладом  и  что-то  сказал  ему  по-немецки.  Шиммель  завыл
и,  стуча  зубами,  ступил  в  воду.  В  это  время  к  берегу  вернулся
Барбашов.
 — 	Тут  действительно  мелко,  —  сообщил  он  и  подошел
к  плоту,  на  котором  уже  лежал  Клочков.
 1 	Господин  офицер!  Я  не  умею  плавать.
 2 	Я  никогда  не  плавал.
 3 	Спасите  меня,  господин  офицер!
 315

—  Ну  как?  —  нагнувшись  к  сержанту,  спросил  Барбашов.
Клочков  молчал.
 —  В  себе  он?
 —  Нет,  —  ответил  Косматых.
 —  Плохо.  А  делать  нечего.  Поплывем  так.  Смотрите  за  ним
в  оба.  Захлебнется  —  с  тебя  с  первого  спрошу,  —  голосом,  не
предвещавшим  ничего  хорошего,  предупредил  Барбашов.
 Косматых  ничего  не  ответил.  Молча  толкнул  плот  и  вместе
с  Кунанбаевым  погнал  его  к  противоположному  берегу.
 Брод  был  песчаный,  и  идти  по  дну  оказалось  не  так  труд¬
но.  Но  на  плаву  все  сразу  изменилось.  Шиммель,  лихорадочно
вцепившись  в  свой  кряж,  замолотил  как  одержимый  по  воде
ногами.  От  него  во  все  стороны  полетели  брызги.  Начался  шум.
 —  Тихо,  холера!  Утоплю!  —  пригрозил  Ханыга.
 Течение  разнесло  бойцов  по  реке.  Плот  с  Клочковым,  Кос¬
матых  и  Кунанбаевым  оказался  в  стороне.  Где-то  неподалеку  от
него  плыл  Барбашов.  Выше  него  барахтались  Шиммель,  Чи¬
ночкин  и  Ханыга.  Отряд  с  трудом  достиг  середины  Днепра.
И  тут  случилось  то,  чего  больше  всего  опасался  Барбашов.  Си¬
ний  луч  прожектора,  прочертив  над  лесом  дугу,  опустился  вниз
и  лег  на  воду.  Вдоль  Днепра  протянулась  блестящая  полоса
В  глаза  бойцов  ударил  обжигающий  свет.
 Берега  пропали,  словно  опустились  в  бездну.  Их  не  стало
видно.  Бойцы  сразу  потеряли  ориентировку  и  беспомощно  за¬
метались  по  воде.  Но  куда  бы  они  ни  поворачивались,  ото¬
всюду  в  глаза  бил  беспощадный  свет.  Он  заполнял  над  рекой
все  пространство.  Но  хуже  этого  оказалось  другое.  Прошло  не
более  двух  минут,  и  над  головами  знаменосцев  зарокотал  мо¬
тор.  Очевидно,  немцы  держали  Днепр  под  постоянным  наблю¬
дением,  и  появление  на  воде  даже  маленькой  группы  было
замечено  с  воздуха.
 Гул  мотора  усилился.
 —  Расплывайтесь  в  стороны!  —  крикнул  Барбашов  и,  глот¬
нув  ртом  воздух,  скрылся  под  водой.
 Предчувствие  не  обмануло  его.  Спикировав,  немец  бросил
бомбу.  Она  разорвалась  с  ужасающим  грохотом,  обдав  все  во¬
круг  бледно-желтым  светом.
 Барбашову  показалось,  что  его  выкинуло  из  воды.  В  ушах
резануло  так,  словно  в  них  сунули  по  раскаленной  спице.
Не  выдержав,  он  вскрикнул,  но  успел  набрать  полные  легкие
воздуха  и  снова  нырнул.  Так  повторял  до  тех  пор,  пока  не
заметил,  что  синего  луча  уже  нет.  То  ли  прожектористы  не
имели  с  воздушным  наблюдателем  надежной  связи,  то  ли  им
попалась  более  важная  цель,  только  так  или  иначе,  а  над
316

Днепром  опять  сомкнулась  непроглядная  ночь,  а  луч  снова
уперся  в  плоскую  крышу  туч.  Коряга,  за  которую  Барбашов
держался  в  начале  переправы,  где-то  потерялась.  Но  за  себя
он  не  страшился.  «Как  люди?  Целы  ли?»  —  резанула  его
мысль,  едва  он  перевел  рух.  Он  оглянулся  назад,  осмотрелся  по
сторонам.  Кругом  было  черно.  Тогда  он  поплыл  назад.  Но  тоже
никого  не  увидел  и  лишь  почувствовал,  что  начинает  захлебы¬
ваться.  Сапоги  и  обмундирование  немилосердно  тянули  вниз.
Барбашов  еще  раз  развернулся  и,  напрягая  все  силы,  поплыл
под  темную  кромку  берега.
 Через  несколько  минут  ноги  его  коснулись  мягкого  ила.  Он
сделал  еще  несколько  взмахов  руками  и  в  полном  изнеможе¬
нии  опустился  на  дно.  Перед  глазами  плыли  разноцветные
круги.  Не  хватало  дыхания.  Сердце  бешено  колотилось.
Но  Днепр  был  уже  позади.
 Барбашов  вылез  на  берег  и,  шатаясь,  пошел  по  течению.
Шагов  через  пятьдесят  он  наткнулся  на  Кунанбаева.  Боец,
опираясь  спиной  о  сосну,  выливал  из  сапог  воду.
 — 	Жив?  —  обрадовался  Барбашов.
 — 	Мало-мало,  —  еле  ворочая  языком,  ответил  Кунанба¬
ев.  —  Очень  там  темно,  на  дне.  А  то  бы  утонул.
 — 	А  где  остальные?
 Кунанбаев  сунул  ноги  в  сапоги  и  встал:
 — 	Должны  быть  здесь.
 — 	Ты  видел  кого-нибудь?
 — 	Нет.
 Барбашов  пошел  дальше.  Скоро  он  заметил  большую  чер¬
ную  тень.  Это  Косматых  и  Ханыга  выносили  из  воды  Клочко¬
ва.  Поблизости  вылез  Чиночкин.
 — 	Все  целы?  —  не  поверил  своим  глазам  Барбашов.  —  Ну
и  молодцы!
 — 	Унтер  пропал,  —  тяжело  отдуваясь,  доложил  Ханыга.  —
Нырнул  —  и  привет!
 — 	Ну  и  черт  с  ним,  туда  ему  и  дорога!  —  облегченно  вздох¬
нул  Барбашов.  —  Выливайте-ка  воду  из  сапог,  да  и  пошли  от¬
сюда  быстрее.
 Обстановка  за  рекой  оказалась  гораздо  сложнее,  чем  пред¬
полагал  Барбашов.  На  карте  Шиммеля  на  левом  берегу  Днеп¬
ра  были  нанесены  позиции  лишь  трех  зенитных  батарей  и
нескольких  подразделений,  занимавших  оборону  в  прибреж¬
ной  полосе.  Но  уже  первые  километры  пути  по  лесу  показали,
что  немецких  войск  здесь  гораздо  больше.  Все  время  с  юга
317

слышался  тяжелый  гул  танков.  На  севере,  не  переставая,  уха¬
ла  артиллерия.  А  перед  самым  рассветом  бойцы  чуть  не  на¬
ткнулись  на  кавалерийское  подразделение,  рысью  передвигав¬
шееся  куда-то  на  восток.  Встреча  произошла  так  неожиданно,
что  Барбашов  решил  остановиться.  Двигаться  дальше  было  не¬
безопасно.  Близость  фронта  давала  о  себе  знать.
 Залегли  в  низине  между  небольшими  высотками.  Небо
только  лишь  начинало  отбеливать,  и  над  землей  серым  насто¬
ем  сгустился  туман.  Было  холодно.  Бойцов  знобило.  Мокрую
одежду  насквозь  продувало  ветром,  и  от  этого  люди  синели.
Едва  Косматых  и  Ханыга  поставили  на  землю  носилки  с  сер¬
жантом,  командир  тотчас  же  подозвал  их  к  себе.
 — 	Устали?
 — 	Устали,  —  просто  ответил  Ханыга.
 — 	Здорово  устали,  —  добавил  Косматых.
 — 	Ничего.  Скоро  отдохнем,  —  заверил  бойцов  Барбашов.  —
А  пока  нельзя  нам,  товарищи,  терять  ни  минуты.  Не  можем  мы
переходить  фронт  с  пустыми  руками.  Все,  что  есть  у  немцев
между  Днепром  и  Сожем,  нам  надо  знать  назубок.  Отправляй¬
тесь  на  высоты.  Запоминайте  все,  что  увидите.  Все  до  послед¬
ней  мелочи.  Там,  за  линией  фронта,  все  пригодится!  Сбор
здесь,  в  два  пополудни.
 — 	А  сейчас  сколько?  —  спросил  Ханыга,  прикладывая  к  уху
свои  часы.
 — 	На  моих  четыре,  —  ответил  Барбашов.
 — 	А  на  моих  три.  Только  не  этого,  а  еще  того  месяца,  —
вздохнул  Ханыга.  —  Встали,  нихай  их  бис...
 — 	Обращаешься  с  ними  плохо,  вот  и  встали,  —  заметил
Барбашов.  —  Я  вижу,  уже  и  ремень  потерял.  Какие  же  часы
без  подвески?
 — 	Та  не  потерял,  —  кисло  улыбнулся  Ханыга.
 — 	А  куда  же  он  делся?
 — 	Сапог  перевязал.  Подметка  того...
 — 	Тогда  другое  дело.  Возьми  часы  у  Клочкова,  —  распо¬
рядился  Барбашов.  —  И  отправляйтесь.  На  рассвете  у  немцев
самое  движение.
 Бойцы  ушли.  Барбашов  проводил  их  усталым  взглядом  и
отозвал  в  сторону  Кунанбаева.
 — 	Я  тоже  уйду  на  разведку,  —  объявил  он.  —  Ты  оста¬
нешься  старшим.  Подумай,  чем  накормить  людей.
 Кунанбаев  невесело  улыбнулся.
 — 	Зачем  думать?  Чинкин  нарвет  крапивы,  я  сварю  суп.
 Барбашов  поморщился.  Одного  упоминания  о  супе,  который
собирался  варить  Кунанбаев,  хватило  для  того,  чтобы  вызвать
318

у  него  приступ  тошноты.  Уже  неделю  знаменосцы  ели  только
зеленую  бурду  из  крапивы,  березовых  листьев,  щавеля  и  кор¬
ней  тростника,  которую  украдкой  варили  в  касках  на  малом
огне  где-нибудь  на  дне  оврага  или  среди  непролазной  чащи.
 — 	Черт  с  ним,  с  твоим  супом,  вари,  —  согласился  наконец
Барбашов.  —  Может,  вынесет  утроба.  Да,  еще  постарайся  не
будить  Клочкова.  Пусть  спит.
 — 	Может,  открыть  банку  консервов,  пожарить  сержанту
мясо?  —  предложил  Кунанбаев.
 Барбашов  задумался.  «Берегите  до  самого  тяжелого  момен¬
та.  Это  последнему,  кто  останется»,  —  вспомнил  он  слова  Клоч¬
кова  и  сказал:
 — 	Открой.  Возьми  полбанки  и  свари  сержанту  суп.  Чтобы
бульон  был.  Понимаешь?  Жареное  ему  нельзя.  А  в  банку  по¬
том  положи  крапивы.  Чтоб  остальное  не  испортилось.  Когда-то,
помню,  мы  рыбу  так  сохраняли.
 Кунанбаев  кивнул  головой.
 — 	Костра  большого  не  разводи,  —  напомнил  Барбашов.
 Кунанбаев  снова  понимающе  кивнул  головой.
 — 	Товарищ  старший  политрук,  сержант  Клочков  кончил¬
ся,  —  услышал  Барбашов  сквозь  дрему  чей-то  приглушенный
голос.
 Барбашов  открыл  глаза  и  быстро  приподнялся  на  локтях.
Перед  ним  на  коленях  стоял  Кунанбаев.  Лицо  его  было  расте¬
рянным.  Глаза  необычно  округлены.
 — 	Что  случилось?  —  переспросил  Барбашов,  хотя  совер¬
шенно  ясно  слышал,  о  чем  ему  говорил  Кунанбаев.  —  Что
значит  кончился?
 — 	Клочков  умер,  —  повторил  Кунанбаев  и  повернулся  в  сто¬
рону  сержанта.
 — 	Когда?  —  снова  спросил  Барбашов  и  встал.
 —  Не  знаю,  —  пожал  плечами  Кунанбаев.  —  Пошел  дождь.
Все  спят.  Я  думал,  он  тоже  спит.  Хотел  закрыть  его  шинелью,
а  он  не  дышит.
 Барбашов  подошел  к  Клочкову  и  опустился  возле  него  на
землю.  Клочков  был  мертв.  Глаза  у  него  ввалились,  и  в  них
собрались  маленькие  лужицы  дождевой  воды.  Барбашов  до¬
стал  из  кармана  носовой  платок  и  промокнул  им  воду.  Потом
осторожно  вытер  лицо  сержанта.
 — 	Поднимай  людей,  —  приказал  он  Кунанбаеву  и  только
теперь  ощутил  всю  горечь  утраты.  Погиб  верный  помощник,
319

который  в  их  маленьком  отряде  даже  в  тех  условиях,  когда
казалось,  что  сама  жизнь  и  обстановка,  в  которой  им  приходи¬
лось  действовать,  и  без  того  сковала  их  крепко-накрепко,  слу¬
жил  надежнейшим  мостом  между  ним,  командиром,  и  бой¬
цами.
 Подошел  Ханыга,  подошел  Косматых,  на  четвереньках  под¬
полз  Чиночкин.
 — 	Жил  по-людски  и  помер  человеком,  —  вздохнул  Ханы¬
га.  —  Вместе  с  ним  служить  начинали.  Все  он  скучал  по  сво¬
ей  Сибири.
 — 	Я  хотел  его  накрыть,  а  он  неживой,  —  словно  оправды¬
ваясь,  проговорил  Кунанбаев.
 Бойцы  молчали.
 — 	Поредела  наша  группа  ровно  наполовину,  —  ни  к  кому
не  обращаясь,  сказал  Барбашов.  —  Каких  людей  потеряли!
Кровью  платим  за  каждый  свой  шаг,  за  это  вот  знамя.  И  си¬
лы  уже  на  исходе.  А  надо  идти!  Надо!  И  мы  пойдем.
 Он  расстегнул  на  груди  у  Клочкова  карман,  достал  из  него
партийный  билет,  служебную  книжку  красноармейца  и  ма¬
ленькое,  сложенное  треугольником  письмо,  адресованное  в  да¬
лекую  Сибирь.  Молча  переложил  все  это  к  себе  в  гимнастер¬
ку,  поднял  и  взял  в  руки  чью-то  винтовку,  потом  отошел
к  высокой  развесистой  сосне  и  так  же  молча  ковырнул  под
ней  штыком  землю.  Насквозь  пропоенная  дождями,  она  по¬
слушно  подалась  и  мягко  отвалилась  пластом.  К  Барбашову
подошел  Ханыга,  очертил  вокруг  лунки,  выдолбленной  коман¬
диром,  борозду  и  тоже  начал  копать.  К  ним  присоединился
Косматых  и  стал  пригоршнями  выбрасывать  из  ямы  взрых¬
ленную  землю.  Так  втроем  они  проработали  около  часа.  Ко¬
гда  могила  была  готова,  ее  выстелили  хвоей  и  опустили  в  нее
Клочкова.
 — 	Прощай,  Федор  Васильевич,  —  сказал  Барбашов.  —  Мы
за  тебя  отомстим.
 Над  поляной  стало  необычно  тихо.
 Кунанбаев  накрыл  сержанта  шинелью,  могилу  засыпали  и
сверху  на  холм  положили  каску,  звездой  на  восток,  туда,  куда
шел  и  не  дошел  бывалый  солдат  Федор  Клочков.
 Выступать  в  путь  было  рано,  сумерки  еще  только  начали
сгущаться,  и  знаменосцы  дожидались  темноты.  Барбашов  по¬
пытался  уснуть.  Но  сон  не  шел.  Он  думал  о  Клочкове.
 Мысли  его  неожиданно  прервал  приглушенный  голос  Ку¬
нанбаева.
 — 	Вот  ты  мне,  пожалуйста,  скажи:  ты  бешбармак  ел?  —
спрашивал  он  кого-то.
 320

— 	Может,  ел.  А  что  это  такое?  —  нехотя  ответил  Кос¬
матых.
 — 	Значит,  не  ел.  Если  бы  ел,  знал,  —  уверенно  решил  Ку¬
нанбаев.  —  Слушай,  расскажу.  Бывало  так,  мы  садимся  на
кошму  и  выпиваем  немножко  водки,  потом  нам  подают  кок-
чай  и  сливки...
 — 	Не  тяни,  Асхат,  —  вмешался  в  разговор  Чиночкин.  —
За  душу  тянешь  своими  воспоминаниями.
 — 	Я  не  тяну.  Такой  порядок,  —  спокойно  объяснил  Кунан¬
баев.  —  Потом  приносят  вот  такой  тостаган,  и  там  лежит  один
барашка.  Маленький,  чистенький,  без  всякой  шкурки,  один
барашка.
 — 	Ой,  —  не  выдержал  Ханыга.  —  Дался  ему  этот  баран.
Разве  нельзя  балакать  про  комбайн,  сенокосилку,  про  черта,
про  дьявола,  я  знаю,  про  што,  лишь  бы  есть  нельзя  было!
 — 	Да  не  мешай  ты  ему!  —  обозлился  Косматых.  —  Не  хо¬
чешь  слушать,  заткни  уши.  Асхат,  а  ты  кем  дома  был,  пова¬
ром?  Очень  уж  здорово  ты  про  все  это  рассказываешь.
 «До  чего  очерствели  люди,  —  подумал  Барбашов,  —  только
что  похоронили  товарища  и  уже  на  уме  совсем-совсем  другое».
И  вдруг  он  поймал  себя  на  том,  что  сам  тоже  слушал  этот
разговор  с  большим  интересом.  «Просто  все  мы  зверски  ого¬
лодали»,  —  решил  он  в  конце  концов,  глядя  на  бойцов.  В  си¬
них  сумерках  надвигающейся  ночи  они  выглядели  как  тени.
Заросшие  щетиной,  серые  от  грязи  и  смертельной  усталости,
они  лишь  отдаленно  напоминали  людей.  В  их  позах,  движе¬
ниях  виделось  что-то  призрачное.  И  все-таки  это  были  лю¬
ди.  Настоящие  люди,  упорные,  смелые,  несгибаемые.  До  сих
пор  ни  от  одного  из  них  Барбашов  не  слыхал  ни  единой,  да¬
же  самой  маленькой  жалобы.
 — 	Асхат,  а  в  Москве  можно  приготовить  такое  блюдо?  —
прервал  молчание  Чиночкин.  —  Представляю,  вот  так  бы  со¬
брать  всю  нашу  кафедру  во  главе  с  профессором,  усадить  всех
на  пол  и  подать  этакое  блюдо.
 — 	Зачем  блюдо?  —  встрепенулся  Кунанбаев.  —  Вот  такая
кастрюля  нужна.
 —  До  Москвы  еще  далеко,  —  вслух  заметил  Барбашов.  —
Надо  подумать,  что  мы  будем  есть  сегодня,  завтра.  В  при¬
фронтовой  полосе  грибы  собирать  не  дадут.  Да  и  на  деревни
рассчитывать  не  приходится.  Так  что,  прежде  чем  двигаться,
надо  обеспечить  себя  харчем.
 Бойцы  сразу  придвинулись  поближе  к  командиру.
 — 	От  моего  НП  до  деревни  рукой  подать  было,  —  доложил
Косматых.  —  Я  подходы  изучил.  Как  стемнеет,  можно  попы-
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 321

тать  счастья.  Во  всяком  случае,  всякой  снеди  на  огородах  без
особого  труда  наберем.
 — 	Немцев  в  деревне  видел?  —  спросил  Барбашов.
 — 	Людей  видел.  А  кто  они?  Без  бинокля  не  разглядел.
 — 	Конешно,  немцы  там  есть.  Што  они,  в  лесу  будут
жить?  —  рассудил  Ханыга.  —  Так  ведь  мы  ж  не  до  немцев
пойдем.  А  до  своих.
 — 	Ты  прав,  —  согласился  Барбашов.  —  И  все-таки  затея
рискованная.
 — 	Вот  меня  и  пошлите,  —  попросился  Ханыга.
 — 	Нет,  —  категорически  отказал  Барбашов.  —  Ты  теперь
от  знамени  ни  на  шаг.  Косматых  деревню  разведал,  он  и  пой¬
дет.  А  вместе  с  ним  пусть  идет  товарищ  Чиночкин.
 Чтобы  быть  ближе  к  месту  действия  Косматых  и  Чиночки-
на,  решили  сопровождать  их  до  высоты,  с  которой  днем  Кос¬
матых  наблюдал  за  местностью  и  передвижением  немецких
войск.  Тронулись,  как  только  окончательно  стемнело.  Косма¬
тых  неплохо  запомнил  дорогу,  и  знаменосцы  шли,  почти  не
сбиваясь.  На  высоте  остановились.  Деревня  не  освещалась.  Ее
совершенно  не  было  видно.  Но  Косматых  это  не  смутило.  По¬
жали  друг  другу  руки.  Ханыга  отстегнул  от  пояса  гранату,
которую  когда-то  дал  ему  Клочков,  и  протянул  ее  ростов¬
чанину.
 Косматых  молча,  с  благодарностью  хлопнул  Ханыгу  по
плечу.  Гранат  в  отряде  было  всего  несколько  штук,  и  люди
хорошо  знали  им  цену.
 — 	В  бой  ни  в  коем  случае  не  вступайте.  Чуть  что,  назад!
Будем  прикрывать!  —  в  последний  раз  напомнил  Барбашов,  и
бойцы  ушли  в  темноту.
 Предполагалось,  что  вернутся  они  часа  через  три.  Надо  бы¬
ло  как-то  скоротать  это  время,  и  Ханыга  принялся  пересчи¬
тывать  патроны.  Их  оказалось  не  так-то  много.
 Пересчитав  боеприпасы,  Ханыга  взялся  за  свой  вещмешок.
Вдруг  из  темноты,  в  том  направлении,  куда  недавно  ушли
бойцы,  залаяли  собаки  и  послышались  крики.  Потом  раздалось
несколько  выстрелов,  в  небо  взлетела  ракета.  Деревню  и  при¬
легающие  к  ней  огороды  осветило  как  днем.  Стало  видно  бе¬
гающих  по  улице  людей.  Кто-то  промчался  верхом  на  ло¬
шади.
 Прошла  минута,  и  уже  не  одна,  а  три  ракеты  разорвали
темноту  ночи.  Трескотню  автоматов  покрыла  пулеметная  оче¬
редь.
 — 	Это  по  нашим!  —  сразу  же  определил  Барбашов.
 322

— 	Почему  же  они  сюда  не  бегут?  —  недоумевая,  спросил
Кунанбаев.
 Над  полем  прогремело  еще  несколько  выстрелов.  Эхо  гулко
раскатилось  в  темноте  и  утонуло  в  напористом  и  злобном  лае
собак.  Лай  этот  слышался  уже  не  из  деревни.  Он  тоже  доле¬
тал  теперь  откуда-то  с  поля.  Было  ясно:  началась  погоня.
 — 	Это  конец,  —  прислушиваясь  к  голосам,  сказал  Ханы¬
га.  —  Будут  гонять,  пока  не  разорвут.  От  собак  живым  не
уйдешь.  Это  точно.
 — 	Почему  же  они  не  бегут  сюда?  —  заволновался  Барба¬
шов.  —  Ведь  я  приказывал...  Чуть  чего,  немедленно  повора¬
чивать  назад!
 — 	И  не  побегут,  —  ответил  Ханыга.  —  Тут  знамя.  Они  это
знают.
 — 	Да  ведь  мы  их  прикроем.  Люди  они  или  нет?
 — 	Потому  и  не  бегут,  што  люди,  —  упрямо  повторил  Ханы¬
га  и  снял  с  плеча  автомат.
 Прошло  еще  немного  времени.  В  небе  опять  взвилась  ра¬
кета.  Ночь  качнулась  и  расступилась  широким  кругом,  внутри
которого,  отбиваясь  сапогами  и  прикладами  от  собак,  бегали
два  человека,  а  на  границе  света  и  тьмы  полукругом  стояли
немцы  и  неторопливо  посылали  в  бегущих  пулю  за  пулей.
 Ракета  погасла.  Ночь  снова  сомкнулась  над  полем  кошмар¬
ной  непроницаемой  завесой.  Громыхнул  взрыв.  Лай  сразу  же
сменился  истошным  визгом.  Сухо  треснули  автоматы,  и  все
смолкло.  Только  вдали  над  селом  в  последний  раз  взлетела
одинокая  ракета  и,  прочертив  в  воздухе  дугу,  рассыпалась  де¬
сятком  крохотных  искр.
 Барбашова  качнуло,  будто  от  удара  воздушной  волны.
Но  это  не  была  волна.  Это  были  нервы.  Они  не  выдержали  на¬
пряжения.  И  Барбашов  впервые  за  все  дни  после  выхода  из
Молодечна  почувствовал,  что  теряет  над  собой  контроль.  Ему
стало  нечем  дышать.  Тогда  он  рванул  гимнастерку  и  разорвал
ее  почти  до  ремня.  Стало  немного  свободнее.  Прохлада  лиз¬
нула  тело.  Он  вздохнул  чуть  глубже.  Но  что-то  еще  теснило
ему  грудь.  Словно  путами  сжимало  сердце,  мешало  движениям
и  немилосердно  тянуло  вниз.  Он  сунул  руку  за  пазуху,  что¬
бы  сбросить  с  себя  эти  путы,  и  наткнулся  на  твердый  и  глад¬
кий  жгут.  Тогда  в  каком-то  бреду  он  рванул  с  себя  и  этот
жгут.  Но  жгут  не  поддался.  Барбашов  вцепился  в  него  обеи¬
ми  руками  и  упал  на  землю.  К  нему  бросились  Ханыга  и  Ку¬
нанбаев.  Но  прежде  чем  они  успели  поднять  его,  сознание  его
прорезала  мысль:  «Да  ведь  это  же  знамя!  Это  же  кровь  моего
народа!  Моих  бойцов!  Что  я,  право!»
 21*
 323

Удушье  прошло.  Спазм  в  горле  ослаб.  Голова  остыла.
 — 	Надо  уходить,  —  глухо  проговорил  Барбашов,  вставая.
 — 	Бежать  треба,  —  поправил  Ханыга.  —  Сдается,  собаки
взяли  старый  след  наших  хлопцев  и  сейчас  будут  здесь.
 — 	Показывай  дорогу.  Ты  тут  был  днем,  —  скомандовал  Бар¬
башов.
 — 	Тогда  за  мной,  —  с  готовностью  принял  на  себя  роль
проводника  Ханыга.  —  Бежим  вниз,  до  ручья.  А  там  по  воде,
и  сколько  хватит  духу.
 Опасения  Ханыги  подтвердились  полностью.  Едва  все  трое
скатились  с  высоты,  как  на  вершине  ее  послышался  лай.  Те¬
перь  уже  никакого  сомнения  быть  не  могло:  немцы  напали  на
след  знаменосцев.
 Бежать  было  трудно.  Склоны  высоты  заросли  орешником,
травой,  жесткими,  как  палки,  метелками  конского  щавеля.
Под  ногами  то  и  дело  попадались  выбоины.  Бойцы  падали.
Но  не  это  было  страшно.  Темнота,  словно  нарочно,  старалась
все  время  разъединить  их.  И  этого  больше  всего  боялись  все
трое.
 На  какое-то  время  погоня  замешкалась.  Очевидно,  наткнув¬
шись  на  место,  на  котором  знаменосцы  ждали  своих  товари¬
щей,  собаки  запутались  в  следах.  Барбашов  воспользовался
этим  и  остановился.
 — 	Где  же  твой  ручей?  —  подходя  вплотную  к  Ханыге,
хриплым,  как  от  простуды,  голосом  спросил  он.
 — 	Сдается,  ще  ниже,  —  неуверенно  ответил  Ханыга.
 — 	А  может,  правее?
 — 	Может,  —  согласился  Ханыга.  —  Не  видно  ж  ничего!
 — 	Ты  должен  вспомнить  точно...  У  нас  нет  времени  искать
его.  Ты  понимаешь  это?
 — 	Чу!  —  насторожился  Ханыга.  —  След  взяли!
 Лай  действительно  стал  дружнее  и  слышался  гораздо  бли¬
же,  чем  всего  лишь  несколько  минут  назад.
 — 	Там  ручей.  Налево,  —  неожиданно  указал  Кунанбаев.  —
Налево  и  ниже.
 — 	Ты  откуда  знаешь?  —  удивился  Барбашов.
 — 	Я  очень  хорошо  воду  слышу.  Там  ручей,  —  повторил
Кунанбаев  и  указал  на  большой  черный  куст.
 Все  трое  метнулись  к  кусту.  Шагов  через  пятьдесят  под  но¬
гами  бойцов  захлюпало  болотце.
 — 	Вода!  —  обрадовался  Барбашов  и  упал  на  колени.  Не¬
стерпимо  хотелось  пить.  Он  окунул  голову  в  какую-то  лужу
и  сделал  несколько  глотков.  На  зубах  захрустел  песок.
 324

—  Сюда,  товарищ  старший  политрук,  —  позвал  его  Ханы¬
га,  —  вот  русло.
 Барбашов  пролез  сквозь  камыш.  За  камышом  струилась
черная  жилка.  Звезды  покачивались  на  ее  поверхности,  и  от
этого  жилка  казалась  полированной.  Барбашов  ступил  в  нее,
с  наслаждением  чувствуя,  как  холодная  вода  заливалась  в  са¬
поги.  Ручей  оказался  достаточно  глубок,  ноги  тонули  до  ко¬
лен.  Местами  он  был  и  еще  глубже.  Но  чаще  вода  едва  до¬
ходила  до  щиколоток.
 Чтобы  не  затеряться  в  ночи  и  самим  не  выйти  навстречу
немцам,  Барбашов  сразу  же  отыскал  Полярную  звезду.  Она
висела  в  небе  высоко  над  горизонтом,  тускло  подсвечивая  зна¬
меносцам  с  левого  фланга.  На  всем  пути  от  Молодечна  до
фронта  по  ночам  Полярная  звезда  была  почти  единственным
и  самым  верным  ориентиром  отряда.  Ее  появление  в  разрывах
туч  действовало  на  бойцов  успокаивающе.  Видя  ее,  люди  сра¬
зу  обретали  уверенность.  Их  шаг  становился  тверже.  Недаром
Клочков  каждую  ночь  выделял  специального  наблюдателя,
в  обязанности  которого  входило  зорко  следить  за  положением
Полярной  звезды  и  в  любой  момент  знать,  где  она  находится.
Правда,  поначалу  столь  необычное  занятие  порождало  немало
казусов.  Но  со  временем  бойцы  отлично  изучили  все  небо  и,
окрестив  созвездия  своими  собственными  именами,  достаточно
точно  определяли  направления  по  странам  света.  Это  коро¬
тенькое  воспоминание  невольно  всплыло  в  памяти  Барбашова,
едва  он  заметил,  что  далекий  небесный  огонек  приветливо  под¬
маргивает  им  с  высоты.  Глядя  на  него,  Барбашов  тоже  начал
успокаиваться,  хотя  обстановка  предрасполагала  к  совершенно
обратному.  Погоня  продолжалась  с  неослабевающим  упор¬
ством.  И  знаменосцы  начали  сдавать.  Слишком  неравны  были
силы  у  преследователей  и  преследуемых.  На  бойцах  отряда
неминуемо  должны  были  сказаться  смертельная  усталость  и
голбд,  и  они  сказались.  Особенно  тяжело  пришлось  Ханыге.
До  последней  ночи  вдвоем  с  Косматых  он  нес  на  себе  носилки
с  раненым  сержантом,  и  это  окончательно  измотало  и  без  того
осунувшегося  до  неузнаваемости  Ханыгу.  Теперь  он  бежал
последним  и  все  время  отставал.  Барбашов  то  и  дело  оста¬
навливался,  хватал  Ханыгу  за  рукав  и  тащил  за  собой.  Вна¬
чале  это  помогало.  Ханыга,  напрягая  последние  силы,  бежал
вровень  с  командиром.  Но  скоро  опять  начал  отставать.
 Чтобы  легче  было  бежать,  он  бросил  в  ручей  вещмешок  и
шинель.  Потом  вслед  за  ними  полетела  винтовка.  Барбашов  за¬
брал  у  него  трофейный  автомат.  Лай  приближался.  Тогда  Бар-
325

башов  пропустил  Ханыгу  вперед  себя  и,  толкая  его  в  спину,
захрипел  исступленно  и  зло:
 — 	Беги!  Я  приказываю  тебе!
 Ханыга  не  отвечал.
 — 	Приказываю  бежать!  —  повторил  Барбашов.
 Ханыга  мотнул  головой.
 — 	Быстрей  не  можу.
 — 	Врешь!  Можешь!  Должен!  —  в  полном  неистовстве  за¬
хрипел  Барбашов.  —  Если  ты  не  побежишь,  я  тоже  не  сделаю
больше  ни  шага.  И  тогда  погибнет  знамя!  Слышишь  ты
или  нет?
 Ханыга  молчал.  Он  словно  оцепенел  и  тупо  смотрел  по  сто¬
ронам.  Вывести  его  из  этого  состояния  могла  только  злоба
Барбашов  понял  это  и  зашипел  на  ухо  Ханыге  еще  сильнее:
 — 	Трус!  Подлый  трус!  Хочешь  сдаться!  Трус!
Ханыга  вздрогнул,  точно  его  стегнули  плетью.
 — 	Я?  —  промычал  он.
 — 	Ты,  конечно,  ты!  —  почти  крикнул  Барбашов  и  наотмашь
ударил  бойца  ладонью  по  щеке.  —  Беги,  если  ты  не  трус!
 Ханыга  закачался,  словно  подрубленное  дерево,  оттолкнул
Барбашова  и,  согнувшись  почти  вдвое,  побежал  вниз  по  те¬
чению.  Барбашов  вытер  с  лица  холодный  пот.
 Ручей  петлял  все  сильней.  Русло  его  то  теснилось  по  дну
оврагов,  и  тогда  знаменосцам  казалось,  что  они  бегут  среди
гор,  отвесно  поднимающихся  над  ними,  то  пряталось  под  раз¬
весистыми  ивами,  так  низко  распластавшими  над  водой  свои
ветки,  что  бойцам  волей-неволей  приходилось  проползать  под
ними  на  четвереньках,  то  разливалось  в  обширные  озерки.
Пробираться  через  такие  озерки  было  очень  трудно.  И  особен¬
но  в  те  минуты,  когда  немцы  пускали  ракеты.  Местность  тогда
озарялась  неровным  плывущим  светом,  и  знаменосцы,  чтобы
не  выдать  себя,  без  всяких  команд  валились  в  воду.
 — 	Товарищ  командир,  там  камыш!  —  неожиданно  вскрик¬
нул  Кунанбаев  во  время  взлета  очередной  ракеты.
 Барбашов  остановился  как  вкопанный.
 — 	Где?
 — 	Там,  много.  Там  болото,  —  быстро  заговорил  Кунанбаев,
указывая  в  темноту.
 Барбашов  еле  перевел  дух.
 — 	Ты  точно  видел?
 — 	Точно,  точно!  —  поклялся  Кунанбаев.  —  Я  всегда  хоро¬
шо  вижу  воду.
 Взлетела  еще  одна  ракета.  Но  никто  не  пригнулся.  Все  как
стояли,  так  и  остались  стоять  и  даже  еще  приподнялись  на
326

цыпочки,  чтобы  лучше  видеть  камыш,  о  котором  говорил  Ас¬
хат.  И  они  действительно  увидели  целое  море  камыша.  Он
стоял  как  стена,  высокий,  густой,  блестящий  и  черный,  словно
отлитый  из  чугуна.  И  было  его  столько,  что  казалось,  нет  и
не  будет  ему  конца.
 — 	Это  наше  спасение!  —  крикнул  Барбашов,  огляделся  по
сторонам  и  прислушался.  Дул  ветер.  Гремела  канонада.  Небо
заволокло,  и  только  на  горизонте,  там,  куда  еще  не  доползла
черная  туча,  мерцали  крохотные  огоньки  звезд,  да  где-то  чуть
ближе  их  желтоватыми  сполохами  отсвечивали  зарева  пожа¬
рищ  и  розовые  отблески  зарниц.  Погоня  продолжалась.  Прав¬
да,  лай  собак  стал  глуше  и  доносился  теперь  несколько  со  сто¬
роны,  но  зато  правее  и  ближе  его  отчетливо  слышалось  тороп¬
ливое  гудение  мотоциклов.  А  вскоре  темноту  ночи  прорезали
лучи  фар.
 — 	Перехватить  задумали,  —  криво  усмехнулся  Барбашов.  —
Ну,  ну,  давайте.  В  болоте  всем  места  хватит.  Только  посмот¬
рим,  как  вы  унесете  отсюда  свои  ноги!
 Знаменосцы,  напрягая  последние  силы,  побежали  к  болоту.
Ветер  рванулся  следом  за  ними,  обгоняя  их  на  бегу,  и  затих
в  камыше.  Вой  мотоциклов  сразу  стал  слышнее.
 — 	Вперед,  братцы,  вперед!  Совсем  немного  осталось.  Болото
спасет!  Оно  не  выдаст!  —  подбадривал  бойцов  Барбашов  и  по
очереди  то  одного,  то  другого  тянул  за  собой.  А  когда  и  это
не  помогало,  забегал  сзади  и  толкал  их  в  спину.
 Прошло  еще  несколько  медленных,  страшных  минут.
И  вдруг...  чудовищной  силы  сноп  огня  прорезал  окружающий
мрак.  Ударила  молния.  Воздух  вздрогнул  и  закачался.  Ручей,
и  болото,  и  высоту,  с  которой  бежали  знаменосцы,  вмиг  за¬
лило  ослепительным  светом.  Грянул  гром.  Небо  загудело,  как
огромная  крыша,  на  которую  ступил  невидимый  великан.  Эхо
подхватило  этот  гул,  колыхнуло  и  понесло  во  все  концы.
От  неожиданности  бойцы  попадали  на  землю.  Сверкнула  вто¬
рая  молния.  Налетел  вихрь.  Третья  перечеркнула  ночь  изви¬
листой  угловатой  линией.  И  пошло,  пошло  греметь  и  сверкать
до  тех  пор,  пока  все  не  захлебнулось  в  сердитом  шипении
ливня.  Солнце  немилосердно  пекло  весь  день.  Воздух  прогрел¬
ся,  и  теперь  электрические  разряды  рвали  темноту  во  всех
направлениях  с  таким  ожесточением,  будто  хотели  испепелить
ее  в  своих  слепящих  огневых  смерчах.
 Дождь  усиливался  с  каждой  минутой.  Уж  не  капли,  а  не¬
прерывные  струи  лились  на  землю.  Ветер  в  неистовстве  под¬
хлестывал  их,  закручивал,  разбрызгивал  в  пыль.  А  струи  все
лились  и  лились.  Под  их  тяжестью  стелилась,  точно  подкошен¬
327

ная,  трава,  рядами  гнулся  камыш,  кипела,  пузырилась  и  пе¬
нилась  вода.  Дождь  хлестал  в  лицо,  слепил  глаза,  мешал  ды¬
шать.  Бойцы  с  надеждой  поглядывали  на  небо.  Никакая  погоня
в  такой  ливень  им  не  была  страшна.
 — 	Живы,  ребята!  —  закричал  Барбашов  что  было  силы.  —
И  знамя  целехонько!  Не  так-то  просто  взять  нас  на  нашей
земле!  Мы  еще  и  до  своих  дойдем!  И  еще  повоюем!
 — 	Живы!  —  в  один  голос  отозвались  Ханыга  и  Кунанбаев
и  потянулись  к  командиру,  чтобы  покрепче  прижаться  к  нему.
Так,  в  обнимку,  поддерживая  друг  друга,  они  вошли  в  бо¬
лото.
 Через  несколько  минут  глухая  стена  камыша  и  дождя  на¬
дежно  прикрыла  их  следы  от  преследователей.
 Когда  отгремела  гроза,  знаменосцы  отчетливо  услышали  ру¬
жейно-пулеметную  перестрелку.  А  это  значило,  что  от  оборо¬
няющихся  передовых  частей  Красной  Армии  знаменосцев  от¬
деляла  лишь  полоса  в  два-три  километра  пути.  И  эти  кило¬
метры  таили  в  себе  особую  опасность.  Именно  здесь,  в  непо¬
средственной  близости  от  своих,  когда  за  каждым  кустом  уже
мерещился  свой  секрет  или  своя  поисковая  группа,  легче  всего
было  наткнуться  на  немецкую  засаду,  на  минное  поле,  а  то
и  просто  попасть  под  пули  своих  же  снайперов.  Правда,  Бар¬
башов  не  думал,  что  фронт  на  участке  перехода  знаменосцев
остановился  и  что  линия  обороны  советских  войск  проходит
здесь  четкой  полосой.  Но  как  бы  там  ни  было,  фронт  был
фронтом,  и,  коль  наступление  немцев  захлебнулось,  значит,
появились  и  два  передних  края  и  нейтральная  полоса,  за  ко¬
торой  бдительно,  днем  и  ночью,  наблюдают  сотни  глаз.
 Знаменосцы  залегли  в  перелеске,  где  застали  их  неяркие
лучи  восходящего  солнца.  Барбашов  организовал  круговое  на¬
блюдение.  В  целях  маскировки  решено  было  весь  день  ле¬
жать  неподвижно,  харч  не  добывать  и  обращаться  друг  к  дру¬
гу  только  в  случае  самой  крайней  необходимости.  Но,  прежде
чем  занять  в  кустах  свое  место,  Барбашов  все  же  подполз
к  Ханыге.
 — 	Ты  на  меня,  Степан,  не  сердись,  —  мягко  сказал  он
ему.  —  Это  ведь  я  нарочно  трусом  тебя  обозвал,  для  запала.
Ну  и  оплеуху  закатил  тоже  нарочно.  Надо  же  было  как-то
тебя  расшевелить.
 Ханыга  неожиданно  густо  покраснел  и  уставился  в  землю.
 — 	Спасибо  вам  за  все,  товарищ  старший  политрук,  —  дрог¬
нувшим  голосом  проговорил  он.  —  Если  бы  не  вы,  давно  бы
328

нас  уже  мухи  жрали.  Только  бить  меня  надо  было  не  рукой,
а  сапогом,  да  так,  шоб  зубы  повылетали.  Я-то  ведь  думал  —
все,  конец.  Ногой  пошевелить  не  мог.  Я  вас,  как  батьку  род¬
ного,  до  гроба  помнить  буду.
 —  Сдали  мы  все,  долго  идем,  —  вздохнул  Барбашов.  —
А  ведь  хуже  бывало,  помнишь,  в  финскую,  когда  из  окруже¬
ния  выходили?  Снег  по  пояс,  лыж  нет,  а  идти  надо.  Я,  хоть
верь,  хоть  нет,  из  собственной  шкуры  рад  был  выскочить,  лишь
бы  в  снегу  не  вязнуть.  А  ведь  вышли.  И  раненых  еще  вынес¬
ли.  Тебя  ведь,  кажется,  за  тот  бой  наградили?
 — 	За  другой,  —  добродушно  усмехнулся  Ханыга.  —  Я  тогда
плиту  от  миномета  на  себе  нес.  Так,  верите,  до  сих  пор  на
это  оружие  без  страха  смотреть  не  могу...  Тащу,  а  она,  про¬
клятая,  с  каждым  шагом  меня  в  снег  все  глубже  и  глубже
всаживает.
 Барбашов  беззвучно  рассмеялся  и,  хлопнув  Ханыгу  по  пле¬
чу,  пополз  в  кусты.  Там  он  раскрыл  полевую  сумку  и  достал
из  нее  карту.  Болото  и  дождь  превратили  этот  бесценный  тро¬
фей  Клочкова  в  бумажное  месиво.  Но  кое-что  с  его  помощью
все  же  можно  было  понять.  Отряд  залег  в  излучине  Сожа,  не¬
подалеку  от  каких-то  деревень.  Название  одной  из  них  Барба¬
шов  определил  «Чериково».  Другие  определить  не  удалось.  Бар¬
башов  сразу  же  наметил  путь  обхода  деревень,  чтобы  ночью
не  выйти  ко  дворам  и  не  поднять  собак.  Потом  он  стал  подби¬
рать  наиболее  удобное  место  для  форсирования.  Сож  у  Чери-
кова  был  неширок.  Ханыга  и  Кунанбаев  переплыли  бы  его
легко.  В  себе  Барбашов  тоже  был  вполне  уверен.  Но  волновало
другое.  Как  дать  знать  своим,  чтобы  не  шарахнули  из  пулеме¬
та,  чтобы  не  перебили  людей  и  не  утопили  знамя?  За  рекой
наверняка  велось  усиленное  наблюдение.  И  рассчитывать  на
то,  что  знаменосцам  удастся  переправиться  на  противополож¬
ный  берег  незамеченными,  не  приходилось.
 Барбашов  обдумал  десяток  вариантов,  прикинул  в  уме  все,
что  можно  было  предпринять  для  безопасной  переправы,  и  ни¬
чего  толкового  не  мог  выдумать.  В  конце  концов  он  решил:
реку  форсировать  засветло,  в  трех  направлениях.  В  случае,
если  наши  откроют  огонь,  кричать  во  все  горло.  Правда,  для
осуществления  этого  варианта  надо  было  твердо  знать  напе¬
ред,  насколько  сильно  немцы  охраняют  правый  берег  на  участ¬
ке  перед  Чериковом.
 Барбашов  подозвал  Ханыгу  и  Кунанбаева  и  рассказал  им
о  своем  плане.
 — 	Што  до  меня,  так  я  хоть  сейчас  готов  бежать  куда  при¬
кажете,  —  выслушав  командира,  откровенно  признался  Ханы¬
329

га.  —  Никоей  мочи  терпеть  больше  нема.  Столько  шли.  А  до¬
шли  и  лежим  загораем  на  самой,  можно  сказать,  нейтралке.
Ведь  до  своих  рукой  подать.
 — 	Я  тоже.  На  животе  ползти  буду  к  своим.  Целый  день
ползти  буду,  —  поддержал  Ханыгу  Кунанбаев.  —  Доползем
незаметно.  Зачем  ночи  ждать?  Ночью  и  мы  ничего  видеть  не
будем.
 Барбашов  невольно  улыбнулся.  Настроение  бойцов  радо¬
вало  его.
 — 	Не  в  вас  дело,  братцы,  —  сочувственно  проговорил  он.  —
Я  погибну,  вы  погибнете,  этого,  пожалуй,  даже  никто  и  не  за¬
метит.  А  вот  если  Железная  не  дождется  своего  знамени,  про¬
щай  навек  вся  ее  слава.  Не  о  себе  думать  сейчас  надо.  С  нами
знамя,  и  мы  должны  вынести  его  из  окружения!  Нам  надо
действовать  только  наверняка.
 — 	Так  што  делать?  Приказывайте,  —  неторопливо  сказал
Ханыга.
 — 	Надо  точно  знать,  есть  в  деревне  немцы  или  нет?
И  если  есть,  то  где  у  них  посты?  В  какое  время  меняется  ка¬
раул?
 — 	А  если  опять  собаки?
 — 	Если  опять  собаки,  надо  их  уничтожить.  Бежать  отсюда
нам  некуда.  Тому,  кто  напорется  на  собак,  очевидно,  надо  при¬
нимать  бой.
 — 	Мне  разрешите?  Я  пойду,  —  сказал  Ханыга.  —  Я  не  от¬
ступлю,  можете  мне  верить.
 — 	Зачем  ты?  —  остановил  его  Кунанбаев.  —  Командир  ска¬
зал,  что  ты  должен  быть  у  знамени.  Я  пойду...  Я  маленький.
Меня  не  заметят.  И  устал  я  меньше.  И  граната  у  меня  есть...
 — 	Иди,  Асхат,  —  разрешил  Барбашов.  —  Возьми  мой  ав¬
томат  и  иди.
 Кунанбаев  скрылся  в  кустах.  И  почти  в  то  же  время  на
опушке  леса  показались  два  немца  с  катушками  кабеля.  Сза¬
ди  них  шагал  старший.  Он  так  был  похож  на  Шиммеля,  что
Барбашов  даже  приподнялся,  чтобы  разглядеть  его  получше.
 — 	Связь  тянут,  —  сразу  забеспокоился  Ханыга.  —  Как  бы
они  на  Асхата  не  напоролись.
 — 	Да  это  никак  наш  Шиммель?  —  толкнул  в  бок  Ханыгу
Барбашов.
 — 	Не,  —  усмехнулся  Ханыга.  —  Наш  не  может  быть.  Наш
раков  кормит.
 — 	Да  ну,  жди!  Ты  думаешь,  он  на  самом  деле  плавать  не
умел?
 — 	Чего  не  знаю,  того  не  знаю,  —  не  стал  спорить  Ханы¬
330

га.  —  Только  за  Федора  я  ему  сам  отомстил.  И  тем  ножом,  ка¬
ким  он  Федора  ударил,  я  его  собственной  рукой  отправил  на
дно.  Это  тоже  точно.  И  я  за  это  ручаюсь.
 Барбашов  с  удивлением  посмотрел  на  Ханыгу.  Что-то  новое
увидел  он  неожиданно  в  своем  боевом  товарище.
 — 	Это  правда?
 — 	Шоб  меня  украли,  —  поклялся  Ханыга  и  снова  прижался
к  траве,  так  как  вслед  за  связистами  на  опушке  с  мотком
колючей  проволоки  появились  саперы.  Быстро  осмотревшись,
они  размотали  моток,  подтянули  проволоку  к  деревьям,  наве¬
сили  ее  на  стволы  и  снова  скрылись  в  кустах.
 — 	К  обороне  переходят,  выдохлись,  гады,  —  сверкнув  гла¬
зами,  проговорил  Ханыга  и  на  всякий  случай  поближе  подтя¬
нул  к  себе  свой  автомат.  —  Чует  мое  сердце,  напорется  на  них
Асхат.  Горячий  он.  Сунется  куда  не  надо.  И  зачем  только  вы
его  послали?
 — 	Ничего.  Он  парень  толковый.
 — 	Молод  еще,  —  стоял  на  своем  Ханыга.  —  И  дела  толком
не  сделает,  и  назад  не  вернется.  А  у  него  невеста  есть,  батька,
мать.
 — 	А  у  тебя?
 — 	Я  другое.  Меня  так  просто  на  мушку  не  возьмешь.
Я  знаю,  почем  фунт  лиха.
 — 	Вот  потому  ты  и  оставлен  у  знамени,  —  серьезно  отве¬
тил  Барбашов.  —  Асхат  об  этом  скорее  твоего  догадался.
 — 	А  я  думал,  просто  вы  мне  теперь  не  доверяете,  —  честно
признался  Ханыга.
 Барбашов  смутился.  Ему  захотелось  сказать  Ханыге,  что
это  не  так,  что  он  всегда  доверял  ему,  потому  что  воевал  вме¬
сте  с  ним  уже  вторую  войну  и  что  между  ними  уже  был  раз¬
говор  на  эту  тему.  Но  сказал  вдруг  совсем  другое.
 — 	Дорогой  ты  мой  солдат!  —  само  собой  вырвалось  у  него
тепло  и  просто.  —  Если  бы  я  всем  сейчас  верил  так,  как  тебе,
я,  наверное,  был  бы  самым  счастливым  человеком  на  свете.
В  моем  доверии  ты  еще  сто  раз  убедишься.  Дай  только  к  сво¬
им  прийти.
 Кунанбаев  вернулся  только  под  вечер.  Он  приполз  с  проти¬
воположной  стороны,  весь  вымазанный  грязью,  в  изорванной
гимнастерке,  но  сияющий  от  радости,  что  выполнил  задание.
 Барбашов  развернул  карту.  За  день  она  высохла,  и  теперь
с  ней  вполне  уже  можно  было  работать.
 —  Показывай,  как  добирался  до  деревни,  —  попросил  Бар¬
башов.
 331

Кунанбаев  долго  смотрел  на  зеленые  квадраты,  вертел  го¬
ловой,  потом  вытер  рукавом  гимнастерки  пот  со  лба  и
вздохнул:
 — 	Что-то  я  по-немецки  не  понимаю.  Вот  Чинкин,  тот  сей¬
час  бы  все  показал.
 Барбашов  добродушно  улыбнулся.
 — 	На  названия  не  обращай  внимания.  Покажи,  какими  пе¬
релесками  крался.  Можешь?
 Кунанбаев  снова  склонился  над  развернутым  листом.
 — 	Я,  товарищ  старший  политрук,  вам  так  все  объясню.
Зачем  карта?  —  смущенно  проговорил  Асхат.  —  Перелески
разные,  они  тоже  по-немецки.
 — 	Ну  давай  так,  —  улыбнулся  Барбашов.
 — 	В  поле  немцев  нет.  А  за  полем  у  самого  леса  немцы
строят  дот,  —  доложил  Кунанбаев.  —  Як  ним  подполз  совсем
близко,  видел,  как  они  устанавливали  мины  и  натягивали  ко¬
лючую  проволоку.
 — 	Здесь  по  опушке  они  тоже  проволоку  тянули,  —  напо¬
мнил  Барбашов  и  показал,  как  это  выглядит  на  карте.
 — 	Это  одна  и  та  же  проволока,  —  уверенно  сказал  Кунан¬
баев.  —  Они  потом  как  раз  сюда  пошли.  Потому  что  тут  лес.
А  там,  за  лесом,  большая  поляна.
 — 	Вполне  возможно,  —  согласился  Барбашов  и  провел  на
карте  карандашом  четкую  линию.  —  Ну  а  что  дальше  за  ле¬
сом?
 — 	Я  там  не  был,  но  там  стреляют,  —  доложил  Кунан¬
баев.  —  Пулеметы  стреляют.  Минометы  стреляют.  Винтовки
тоже  стреляют.
 —  Это  и  отсюда  слышно,  —  подтвердил  Ханыга.
 —  Ав  деревне?  —  спросил  Барбашов.
 —  В  деревне  я  не  был.
 Барбашов  и  Ханыга  переглянулись.
 —  Ну  а  наблюдал  за  ней?
 —  Очень  долго  наблюдал.  Людей  там  нет.  Одна  собака  про¬
бежала.  Потом  одна  женщина  на  огород  зашла,  а  больше  лю¬
дей  нет.
 —  Попрятались,  наверное,  все.  А  немцы  в  деревне  есть?
 —  Нет.
 —  Странно.  Что  еще  видел?
 — 	Когда  полз  назад,  видел  орудия,  в  окопах  стоят,  и  рас¬
четы  видел.  Это  вот  там,  справа  от  нас,  —  указал  рукой  Ку¬
нанбаев.
 —  Какие  орудия,  противотанковые?  —  попытался  уточнить
Барбашов.
 332

—  Нет,  скорее  гаубицы.  Стволы  совсем  кверху.
 —  Похоже,  что  это  полковая  артиллерия  на  позициях,  —
определил  Барбашов.  —  Значит,  передний  край  у  них  правее
от  нас  проходит  значительно  ближе  к  реке.  Вот  почему  в  том
направлении  и  стрельба  слышна  глуше.
 Несколько  минут  Барбашов  молчал,  сосредоточенно  разгля¬
дывая  карту.  Потом  аккуратно  свернул  ее,  убрал  в  полевую
сумку  и  огляделся.  В  вечернем  небе,  над  рекой,  вереницей
летели  гуси.  Заходящее  солнце  обдало  их  холодным,  тускнею¬
щим  румянцем.  И  от  этого  крылья  и  грудки  птиц  заалели.  Гу¬
си  летели,  то  опускаясь,  то  поднимаясь  и  оглушая  окрестность
тревожными  криками.  Похоже  было,  что  они  кого-то  искали,
кого-то  звали,  но  не  могли  дозваться  и  летели  дальше.  Стрель¬
ба,  как  показалось  Барбашову,  при  приближении  их  немного
стихла,  но,  как  только  птицы  появились  над  лесом,  возобно¬
вилась  с  новой  силой.  Ударил  пулемет.  На  фоне  туч  мелькнули
колючие  огоньки  трассы.  Стая  сразу  же  смешалась.  Трасса  кач¬
нулась  и  подвинулась  к  птицам  ближе,  потом  резанула  клубя¬
щийся  в  воздухе  живой  хоровод  пополам  и  уже  не  угасала  до
тех  пор,  пока  птицы  не  разлетелись  в  разные  стороны.
 Бойцы  с  тревогой  наблюдали  за  тем,  что  творилось  в  небе.
Только  тогда,  когда  последние  птицы  скрылись  за  деревьями
и  пулемет,  сердито  гавкнув,  словно  собака,  замолчал,  бойцы
облегченно  вздохнули.
 —  Пойдемте.  Последний  бросок  остался,  —  сказал  Барбашов
и  встал.  —  Через  пару  часов  у  своих  будем.  Ноги,  товарищи,  на
месте  не  стоят.
 Бойцы  поднялись  за  своим  командиром.
 Солнце  село,  и  над  землей  сгущались  мерцающие  голубиз¬
ной  сумерки.  Дохнуло  сыростью.  Из-за  леса  с  глухим  рокотом
донесся  гул  танков.  Было  похоже,  что  немцы  готовятся  к  ноч¬
ному  броску  и  предварительно  стягивают  в  низине  свои  силы.
Знаменосцы,  пригибаясь  к  земле,  пробирались  вдоль  кустов,
густо  разросшихся  по  опушке  молодой  березовой  рощи.  Шли
гуськом,  друг  за  другом,  впереди  Барбашов,  за  ним  Ханыга,
последним  —  Кунанбаев,  Шли,  чутко  прислушиваясь  к  дале¬
ким  и  близким  шорохам.
 Гул  танков  нарастал.  Барбашов  прибавил  шаг.  Надо  было
во  что  бы  то  ни  стало  опередить  немцев  и  незамеченными
скрыться  во  ржи.  Подошли  к  краю  опушки.  На  фоне  зари
ломаной  линией  мелькнули  крыши  домов.  Миновали  кусты.
И  в  тот  же  момент  с  противоположной  стороны  опушки  на  до¬
рогу  вывалился  танк,  угловатый  и  приземистый,  с  короткой
пушкой  и  черным  крестом  на  борту.
 333

Барбашов  с  досадой  поморщился.
 «Не  успели  малость»,  —  подумал  он  и  обернулся  к  бойцам.
 — 	Ложи...  —  хотел  было  скомандовать  он.  И  не  договорил.
Из-под  танка  вырвался  короткий  всплеск  огня.  В  спину  Бар-
башову  ударило  чем-то  горячим  и  острым.
 «Что  это?  —  подумал  Барбашов  и  схватился  за  ветки.  —
Но  ведь  и  раньше  стреляли.  Ведь  свои  совсем  рядом...»
 Боль  обожгла  тело  с  новой  силой  и  безжалостно  бросила
его  на  землю.  До  слуха  донесся  дробный  звук  пулемета.  «Зна¬
чит,  я  ранен!  —  мелькнула  догадка.  —  Но  ведь  мы  же  почти
у  цели!»  Он  попытался  приподняться  на  руках.  Но  руки  не
сдержали  ставшее  вдруг  непомерно  тяжелым  тело,  и  он  ткнул¬
ся  лицом  в  траву.  Тогда  он  попробовал  приподнять  голову,  что¬
бы  увидеть  бойцов.  И  тоже  не  смог.  Голова  налилась  свинцом.
Но  Барбашов  сжал  пальцы,  напряг  руки,  превозмогая  боль,
повернулся  на  бок  и  глянул  перед  собой.  Ханыги  и  Кунанбаева
не  было  видно.  Перед  глазами  плыли  большие  красные  гуси.
«Откуда  они  здесь?»  —  невольно  подумал  Барбашов  и  вдруг
понял,  что  это  вовсе  не  гуси,  а  знамена.  Невообразимое  море
развевающихся  красных  знамен.  И  только  нет  среди  них  По¬
четно-революционного  знамени  ЦИК,  врученного  24-й  Желез¬
ной  дивизии.
 — 	Оно  здесь!  Оно  у  меня!  Ханыга!  Кунанбаев!  Да  возьмите
же  его!  —  собрав  последние  силы,  закричал  Барбашов.
 Но  его  никто  уже  не  слышал.  Рядом  с  ним,  уткнувшись  ли¬
цом  в  траву,  лежал  Ханыга.  Чуть  поодаль,  раскинув  руки,  буд¬
то  в  последний  раз  мерил  землю,  навечно  успокоился  Кунан¬
баев.
 — 	Поднимите  знамя!  —  еще  раз,  уже  совсем  тихо,  про¬
шептал  Барбашов.  —  Поднимите!  Ведь  я  не  могу  идти!
 Красные  знамена  взвились  в  воздух  и  улетели  вслед  за
крикливой  стаей  гусей.  Над  опушкой  сгустилась  ночь.
 Деревня  Анютино,  что  раскинулась  на  пути  знаменосцев
неподалеку  от  Черикова,  казалась  вымершей.  Напуганные
слухами  о  зверствах  немцев,  жители  частью  разбежались  по
окрестным  лесам,  частью  ушли  за  реку  вместе  с  отходящими
частями  Красной  Армии.  Возле  опустевших  дворов  бродили
оставшиеся  на  попечение  судьбы  собаки.  Только  в  нескольких
домах  еще  теплилась  жизнь.  Хозяева  их,  в  основном  старики,
не  захотели  бросать  насиженные  гнезда.  Не  ушел  в  лес  и  ста¬
рый  георгиевский  кавалер,  участник  русско-японской  войны
334

1904  года,  бывший  солдат  301-го  Бобруйского  пехотного  полка
Дмитрий  Тяпин.
 — 	Двум  смертям  не  бывать,  а  одной  не  миновать.  При¬
жмет  —  отсижусь  в  подволье,  —  рассудил  он  и  остался  в  де¬
ревне  приглядывать  за  тем,  что  будут  тут  делать  завоеватели.
 Гул  нарастал.  Он  плыл  в  вечерних  сумерках  тревожным
набатом.  Дмитрий  подошел  к  плетню  и  взглянул  на  дорогу.
Прямо  на  деревню  из  лесу  шел  танк.  Старик  невольно  огля¬
нулся  по  сторонам,  словно  выбирая  место,  куда  при  надобности
можно  будет  спрятаться,  и  неожиданно  увидел  на  опушке  лю¬
дей.  Их  было  трое.  Они  двигались  цепочкой,  маскируясь  на
ходу.
 «Чудно,  —  подумал  старик.  —  Ежели  это  немцы,  так  чего
им  прятаться.  А  ежели  наши?»  Он  не  успел  ответить  на  этот
вопрос.  Из  танка  ударил  пулемет.  Длинная  очередь  разорвала
тишину.  И  прежде  чем  Дмитрий  успел  нырнуть  в  канаву,  те
трое,  что  вышли  на  опушку,  упали.  Дмитрий  не  видел,  что  бы¬
ло  дальше.  Он  только  слышал,  как  танк,  не  останавливаясь,
пронесся  мимо.  А  когда  старик,  поднявшись,  снова  припал
к  плетню  и  огляделся  по  сторонам,  вокруг  никого  уже  не
было.
 К  опушке  Дмитрий  подобрался,  когда  было  уже  темно.  Он
прислушался.  В  кустах  было  тихо.  Только  неугомонно  где-то
стрекотал  кузнечик  да  гулко  за  лесом  ухали  выстрелы.
 — 	Эй,  люди,  есть  кто  живой  ай  нет?  —  вполголоса  спросил
Дмитрий.
 В  кустах  по-прежнему  было  тихо.
 — 	Отзовитесь,  люди!  —  громче  позвал  старик.
 Ему  опять  никто  не  ответил.
 Старик  огляделся  и  полез  вперед.  У  самого  края  опушки
он  наткнулся  на  чье-то  тело.  Старик  не  испугался  убитого.
Слишком  много  приходилось  видеть  их  ему  за  свою  жизнь.
По  форме  сразу  опознал  командира  Красной  Армии.  Припал
ухом  к  груди.  Командир  не  дышал.  Старик  полез  дальше  и  со¬
всем  рядом  нашел  еще  двоих.  Оба  тоже  не  двигались  и  уже
похолодели.
 — 	Эк  саданул,  проклятый.  Всех  троих  наповал,  —  еле
слышно  прошептал  старик,  беспомощно  озираясь  по  сторонам.
 Могилу  Дмитрий  вырыл  на  опушке,  возле  большого  выщерб¬
ленного  дождями  валуна.  В  небо  то  и  дело  взлетали  ракеты,  и
старик  волей-неволей  прекращал  работу.  Но,  как  только  ра¬
кета  гасла,  опять  брал  лопату  и  снова  принимался  за  рытье.
335

Работал  он  споро,  но  не  торопясь,  по-солдатски,  ловко  орудуя
своим  инструментом.  Могила  получилась  просторная.
 Первым  он  перенес  в  нее  бойцов.  Потом  подошел  к  коман¬
диру.  Он  обхватил  его  вокруг  туловища  и  неожиданно  почув¬
ствовал  под  рукой  какой-то  тугой  жгут.  Старик  насторожился.
Он  расстегнул  на  груди  у  командира  гимнастерку  и  нащупал
под  ней  гладкую  материю  с  бахромой.  Непонятный  предмет
заинтересовал  старика  еще  больше.  Тогда  Дмитрий  снял
с  командира  гимнастерку  совсем.  Взлетела  ракета.  Дмитрий
поближе  глянул  на  странный  предмет  —  и  обомлел.  Вокруг  те¬
ла  погибшего  было  обмотано  знамя.
 —  Хоругвия?  —  растерянно  прошептал  Дмитрий.  —  Не  до¬
нес,  стало  быть!..
 Увидеть  такое  он  не  ожидал  никак  и  даже  не  сразу  сооб¬
разил,  что  теперь  делать.  Кому-кому,  а  ему,  старому  солдату
русской  армии,  очень  хорошо  было  известно,  что  такое  воин¬
ское  знамя.  Он  и  сейчас  еще  испытывал  перед  ним  священный
трепет.
 Первая  мысль,  которая  пришла  старику  на  ум  после  того,
как  малость  успокоился,  была:  «Спрятать  знамя!»  Но  где?  От¬
нести  его  домой?  А  если  дом  сгорит?  Фронт  рядом.  Мало  ли
кому  вздумается  прощупать  деревню  огоньком.  От  первого  же
залпа  Анютино  вспыхнет  как  костер,  и  тогда  уж  от  знамени
останется  один  пепел.  Схоронить  его  где-нибудь  в  лесу?  И  ста¬
рик  решил.  Он  завернул  знамя  в  гимнастерку,  отнес  в  мо¬
гилу  командира  и  уложил  гимнастерку  вместе  со  знаменем
ему  на  грудь.
 Вызволенные  из-под  фашистского  ига,  советские  люди  ру¬
коплескали  в  эти  дни  своей  армии-освободительнице.  Среди  них
был  и  Дмитрий  Николаевич  Тяпин.  Встретив  советских  воинов,
он  рассказал  им  о  том,  что  произошло  на  опушке  молодой  бе¬
резовой  рощи  почти  два  года  назад.
 Из  могилы  достали  Почетно-революционное  знамя  ЦИК  Сою¬
за  ССР.  А  по  номеру  ордена  Красного  Знамени,  найденного  на
истлевших  лоскутьях  командирской  гимнастерки,  определили
фамилию  ее  владельца.
 Ветеран  Железной  дивизии  старший  политрук  Александр
Васильевич  Барбашов,  погибший  при  спасении  знамени  диви¬
зии,  посмертно  награжден  орденом  Отечественной  войны  пер¬
вой  степени.  В  шахтерском  поселке  Станично-Луганском  одна
из  улиц,  где  жил  герой,  названа  именем  Барбашова.
 336

За  спасение  знамени  мужественный  патриот  Дмитрий  Ни¬
колаевич  Тяпин  был  награжден  орденом  Красного  Знамени  и
навечно  зачислен  почетным  солдатом  в  списки  одного  из  пол¬
ков  Железной  дивизии.
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.
 337

22*

ГЛАВА  ПЕРВАЯ.  1954  ГОД
1
 «Даже  целое  общество,  нация,
даже  все  одновременно  суще¬
ствующие  общества,  взятые  вме¬
сте,  не  есть  собственники  земли.
Они  лишь  ее  владельцы,  пользую¬
щиеся  ею,  и,  как  добрые  отцы  се¬
мейств,  они  должны  оставить  ее
улучшенной  последующим  поко¬
лениям».
 Карл  Маркс
 Эта  исполненная  величия
мысль,  держащая  в  поле  зрения
добрую  планету  и  весь  род  люд¬
ской  в  его  развитии,  звучит  запо¬
ведью  социалистического  гуманиз¬
ма.  Земля  —  самое  незащищенное
из  богатств,  и  не  может  быть  зем¬
ледельца  без  неотступной  заботы
о  том,  как  будут  добывать  себе
хлеб  его  сын  и  внук,  без  обязан¬
ности  оставить  смене  поля  лучши¬
ми,  чем  приняты  от  отцов.
 Распашка  сорока  миллионов
гектаров  ковылей  в  великом  меж¬
дуречье  Оби  и  Волги  стала  для
нашего  государства  крупным  со¬
бытием.  Имея  опыт  освоения  лес¬
ных,  рудных,  водных  богатств,
опыт  поколения  пустынь  и  краев
вечной  мерзлоты,  мы  в  первый  и
последний  раз  осваивали  в  таких
колоссальных  масштабах  самое
податливое  —  пригодную  к  пахоте
землю.
 Со  времени  заселения  Великих
равнин  американского  Запада  и
прерий  Канады  история  не  знала
столь  резкого  прироста  посевных
площадей.  Но  там  этот  процесс
341

шел  десятилетиями,  и  погоня  за  прибылью  привела  к  траги¬
ческому  развитию  эрозии.
 У  нас  же  целинный  пласт  был  поднят  всего  за  два  года.
Эта  быстрота  придала  особую  ожесточенность  схватке  между
подлинным  хозяином  и  временщиком.  Наука  не  успела  еще
перенять  нужное,  выработать  твердую  систему,  и  поначалу
опорой  защитников  плодородия  мог  быть  лишь  давний  опыт
земледелия  в  восточной  степи.
 Ведь  свои  ковыли  нам  не  нужно  было  ни  открывать,  ни
завоевывать;  полеводство  здесь,  пусть  в  скромных  размерах,
велось  веками.
 Не  привозной  хлеб  ел  барнаульский  самоучка  Ползунов,  по¬
строивший  по  берегу  Оби  первый  паровой  двигатель.  И  кам¬
нерезы  Колывани,  сереброплавщики  демидовских  заводов  по¬
лучали  в  месячину  здешнее,  алтайское  зерно.  В  начале  XIX  ве¬
ка  Сибирь  уже  известна  твердыми  пшеницами,  ее  «белотур-
ка»,  «синеуска»,  «синеколоска»  «принадлежат  к  плодородию
изрядному».
 И  в  намерении  распахать  всю  пригодную  степь  мы  не  были
первыми.  Лукавый  друг  крестьянина,  царский  министр  Столы¬
пин  после  революции  1905  года  прибегнул  к  переселению,  ста¬
раясь  ослабить  давление  в  котле  мужицкого  гнева.  Подогревая
вечную  мечту  о  «стране  Муравии»,  он  дает  новым  поселениям
зазывные  названия:  Златополь,  Сереброполь,  Славгород,  даже
Райгород.  Но  переселенец  везет  настоящие,  не  фальшивые  име¬
на,  и  по  ним,  по  бесчисленным  Полтавкам,  Самаркам,  Одессам
и  Курскам  Сибири  и  Казахстана,  можно  судить,  откуда  тек  на¬
род.  Помощник  у  Столыпина  был  надежный:  безземелье  на
родине.  «Як  бы  трошки  землицы  в  Полтаве,  так  на  шо  б  я
в  ту  бисову  землю  поихала!»  —  говорит  у  Михаила  Пришвина
хохлушка-переселенка.
 Сказка  о  рай-стране  рушилась  под  напором  метелей,  отлив
из  Сереброполей-Златополей  подчас  одолевал  прилив.  И  все
же  тот  мужик,  что,  по  слову  Ленина,  был  «готов  бежать  не
только  в  Сибирь,  но  и  на  край  света»,  пускал  корни,  добирался
колодцами  до  верховодки,  строил  из  дернины  избу-пластянку,
пахал  степь,  после  трех-четырех  урожаев  забрасывая  поля
в  залежь.
 Сибирь  формирует  особый  характер.  Не  зная  голода  и  без¬
земелья,  сибиряк  не  знал  приниженности.  Несгибаемого  врага
нашел  в  былом  переселенце  адмирал  Колчак.  Среди  первых
ходоков  от  коммун  к  Ленину  придут  партизаны  из  Кулунды.
В  предвоенные  годы  степь,  какую  мы  называем  целинной,  на¬
чнет  ефремовское  движение  —  соревнование  за  двухсотпудо¬
342

вый  урожай.  Осенью  1941  года,  когда  на  волоске  была  судьба
столицы,  под  Можайск,  Волоколамск  и  Истру  были  брошены
дивизии  кулундинских,  барабинских,  прииртышских  колхоз¬
ников.  Целых  четыре  года  страна  воевала  без  хлеба  Украи¬
ны  —  на  хлебе  Востока.
 Предшествующие  поколения  оставили  тут  нам  националь¬
ный  земельный  запас.  Не  из  бережливости,  нет:  ни  переселен¬
цу,  ни  кулаку-староверу,  ни  нашему  колхозу  на  первых  порах
не  под  силу  было  поднять  всю  целину.  Засушливость  и  без¬
водье  великой  степи,  удаленность  рынков  сбыта,  а  позже  не¬
хватка  техники  и  рабочих  рук  —  вот  что  хранило  ковыли.  Эти
же  факторы  предохраняли  безлесные  просторы  от  развития
эрозии,  и  нам  не  в  чем  упрекнуть  подлинного  первопроходца.
 Ничьим,  повторяем,  открытием  целина  не  была.  Засев  при¬
годных  к  пахоте  степей  в  центре  континента  был  предрешен
самим  развитием  нашего  земледелия.  Появление  резерва  тех¬
ники,  а  главное  —  острая  потребность  в  зерне  ускорили  реше¬
ние,  и  последний  час  ковылей  пробил.  Нужен  был  только  на¬
род,  чтоб  помочь  коренному  населению  степи.  Народ  нашелся.
 2
 На  целину  я  ехал  добровольно.
 Наш  эшелон  отправлялся  с  Казанского  вокзала,  провожали
нас  пышно  —  гремела  музыка,  на  перроне  плясали,  целова¬
лись,  плакали:  хоть  и  не  на  фронт,  но,  как  тогда  говорилось,
«не  к  теще  на  блины».  К  перронной  стойке  кто-то  приклеил
«500-веселый»,  а  по  вагону  растянул:  «Мы  покорим  тебя,  це¬
лина!»
 Я  был  радостно  пьян,  волны  счастья  заливали  меня,  я  готов
был  обнять  всех  и  каждого  и  чувствовал  близость  слез.
 Отъезд  —  старинное  лекарство  —  вдруг  разом  решил  все
проблемы,  сделал  жизнь  легкой  и  сладкой.  Мне  было  двадцать
четыре,  я  жил  в  Подмосковье,  работал  в  районной  газете,  умел
ладить  с  теткой,  заменившей  мне  мать.  И  все  же  проблем  у  ме¬
ня  накопилось  порядочно.
 В  редакции  меня  любили,  печатали  обильно,  считали  «ра¬
стущим».  Время  брало  свое,  в  мозгах  что-то  менялось,  а  на¬
ша  заводь  была  тиха  и  больше  всего  боялась  «политических
ошибок»,  хотя  никакой  особой  политики  мы  не  делали.
 А  потом  вышла  эта  история  с  нолем.  Я  дежурил  и  по  своей
воле,  боясь  все  той  же  «политической  ошибки»,  убавил  один
ноль  в  обязательствах  колхоза.  Хозяйство  то  я  знал,  и  ноль
343

в  обращении  был  явно  лишним!  Скандал  вышел  грандиозный.
Мне  следовал  минимум  строгий  выговор.  Тогда-то,  тяжко  пе¬
реживая  свое  падение  с  высот  славы,  я  и  сказал  редактору,  что
уезжаю  на  целину.
 На  целину?  Это  в  корне  изменило  дело.  Теперь  уж  мне  сле¬
довал  выговор  без  строгости.  А  к  нему  месячный  оклад.  Кол¬
лектив  редакции  посылал  на  целину  пятнадцать  процентов  сво¬
его  состава,  меня  то  есть.  Корабли  мои  были  сожжены.
 А  кроме  того,  я  должен  был  жениться.  Должен  был,  потому
что  уже  два  года  дружил  («встречался»,  «ходил»  —  и  какие
еще  глаголы  применяются  в  этом  случае!)  с  Таней-библиоте¬
каршей.  Она  некрасива,  нескладна,  не  приспособлена  к  жиз¬
ни  —  не  от  мира  сего,  одним  словом.  Частенько  болела  и  са¬
ма  называла  себя  «бледная  немочь».  Как  я,  районный  пижон,
позволил  этой  странной  девчонке  опутать  себя,  ума  не  приложу.
Все  язык,  враг  мой.
 Поначалу  мы  виделись  разок  в  неделю,  бродили  под  липа¬
ми,  я  нес  всякую  околесицу,  болтал  весело,  без  устали  и  на
прощание  целовал  —  жеманно,  чтоб  ясна  была  шутка,  —  ее
длинную  руку.  Незаметно  встречи  эти,  всегда  для  меня  доступ¬
ные,  стали  чаще.  А  там  уж  появились  та  скамейка  под  си¬
ренью  и  комнатка  на  втором  этаже  старого  деревянного
дома.
 Снимала  ее  Таня  вместе  с  подружкой  —  быт  на  шестьсот
тогдашних  рублей.  Танина  тахта,  плетеная  этажерка  с  гипсо¬
вой  головой  Пушкина  и  десятком-другим  книг,  рядом  —  пла¬
тья  на  плечиках.  Ни  цветка,  ни  вышивки..  У  подружки  —  иное
дело:  и  постель  с  кружевным  подзором,  и  зеркальце  с  косме¬
тикой  на  тумбочке,  и  киноактеры  над  изголовьем.  Лучшим  ка¬
чеством  подружки  было,  пожалуй,  умение  найти  неотложные
дела,  как  только  я  приходил.
 Бывало  мне  хорошо  с  Таней?  Да,  и  все  чаще.  Но  чем  до¬
ступней  мне  было  незащищенное  девичество,  тем  трудней  ста¬
новилась  обратная  дорога.  Не  повернется  же  у  вас  язык  ска¬
зать  хорошему,  в  сущности,  человеку,  что  все  это  блажь,  за¬
тянувшаяся  шутка,  что  пора  по  домам  и  вообще  кончим!  Вы
думаете,  что  все  образуется,  сгладится  как-то  само  собой,  а
оно  не  сглаживается.
 Я  должен  был  жениться.  Сознание  это  вселяло  в  меня  ужас.
Дело  даже  не  в  квартире.  На  худой  конец,  моя  тетя,  создание
и  гордое,  и  сварливое,  и  бесконечно  доброе  разом,  согласилась
бы  поставить  в  своей  комнате  ширму.  Но  жениться  потому,  что
это  нужно,  что  без  этого  уже  нельзя,  впрячься  в  тяжкую  лям¬
ку  и  навсегда  отрезать  себе  путь  ко  всему  романтичному,  яр¬
344

кому,  бурному,  ради  чего  и  стоит-то  жить,  —  было  выше
моих  сил!
 ...Условленный  свист,  в  окошко  глянула  Таня.  Значит,  от¬
просилась  с  работы.  Интересно,  услала  подружку?
 — 	Танек,  все,  завтра  еду!  —  выпаливаю  уже  на  пороге.
 Она  с  закрутками  в  волосах,  в  выцветшем  халатике,  будто
нарочно  некрасивая,  домывала  полы.
 — 	Уже?  —  Она  побледнела.  —  В  какую  же  область?
 — 	Просто  на  целину.  Завтра  скажут.  Вот  тебе  пакет  с  при¬
казом,  —  оставляю  ей  редакционный  оклад,  —  вскрыть,  когда
получишь  телеграмму:  «Квартира  есть».
 Ложь  была  в  том,  что  я  не  говорил  ей  сразу  —  «едем».
 — 	Гляди,  что  отхватил,  —  облекаюсь  в  новый  зеленый  ват¬
ник.  —  Землепроходец.  Дежнев,  Хабаров,  кто  там  еще?
 До  нее  вдруг  дошло.
 — 	Ты  меня  не  бросай,  —  опускается  на  пол,  обнимая  мои
колени.  —  Ну,  пожалуйста,  вот  честное  слово  не  бросай!  Я  тебе
все  делать  буду.
 — 	Не  говори  слов.
 — 	Если  с  тобой  что  случится,  я  в  ту  же  минуту  узнаю  и
кончусь.
 — 	Скажите,  какая  колдунья,  —  поднимаю  ее  с  пола,  целую
в  нос.
 — 	Я  тебя  люблю.  Иди  сюда.  Нет,  выключи  свет.
 Поздние  сумерки,  в  окне  снег  идет,  дымки  —  к  ночи  за¬
топили.  Старая,  обогретая  Россия.  Струнный  сигнал  элект¬
рички.
 — 	Лап,  я  буду  послушная,  болеть  не  буду  ни  капельки.
Только  пиши  каждый  день,  ладно?
 — 	Ты  веди  себя  хорошо.
 — 	Господи,  кому  я  нужна,  мощи.  Ты  во  сне  мне  пока¬
зывайся,  ладно?
 — 	Скоро  она  придет,  не  хочу  ее  сегодня  видеть.  —  Я  за¬
жигаю  свет.
 — 	Провожать  тебя  не  поеду.  Обожди...  Присядь  перед  доро¬
гой.  —  Помолчали.  —  Ну  вот,  иди.  И  не  оглядывайся.
 Оглядываюсь  я  только  в  воротах.  Она  прильнула  к  окну.
 А  все-таки  свобода  —  это  чертовски  здорово!
 Итак,  перрон.  Приехали  мы  с  тетей  и  моим  бывшим  зав¬
отделом.  Дома,  как  положено,  выпили  посошок,  и  вторую,  чтоб
не  хромать,  и  троицу  —  бог  ее  любит,  и  «четвертый  угол»  —
без  него  изба  не  строится.  В  зеленом  ватнике  и  модной,  бу¬
тылочного  цвета  шляпе  (шапки  не  достали)  чувствую  себя  чем-
то  вроде  ополченца.
 345

Гремел  оркестр,  девушки  из  райкомов  комсомола  заводили
песню.
 Мы  ждем  сердечных  писем
 И  нежных  телеграмм.
Пишите  нам,  подруги,
По  новым  адресам!
 Но  слов  никто  не  знал,  и  под  бодрый  мотив  норовили  тан¬
цевать  фокстрот.  Вовсе  пьяных  не  было,  но  и  вполне  трезвого
поискать:  на  руках  подъемные.  Разговоры  про  что  угодно,  кро¬
ме  целины.
 — 	А  фамилия  летчика  —  Ли-си-цын?  Понял?  Ли-си...
 — 	Вашей  маме  зять  не  нужен?
 — 	Семипалатинск  —  семь  палаток,  выбирай...
 Хотите  знать,  о  чем  толкуем  мы?
 — 	А  ты  кальсоны  китайские  взял?  —  секретничает  тетя.
 — 	Там,  —  указывает  шеф  наверх,  разумея  райком,  —  под¬
держали  твою  инициативу,  а  то  б  не  отпустили,  своей  газете
нужен.
 Тетя  дала  мне  мятную  лепешку.
 — 	Пожуй,  чтоб  не  пахло,  Дима  приедет,  ему  не  понравит¬
ся...  —  И  моему  шефу,  не  без  значительности:  —  Брат  его
должен  подойти.
 — 	Москвич?
 — 	Во  Внешторге  работает.  Все  по  заграницам,  пшеницу
продает.
 — 	Промтовары  привозит?  —  поинтересовался  шеф.
 — 	А  нам  не  надо,  не  голые,  —  гордо  ответила  тетя.
 Какой-то  парень,  москвич  с  виду,  но  тоже  в  ватнике  и  кир¬
зе,  вынес  из  вагона  и  приклеил  к  борту  самодельный  плакат.
Изображен  был  на  нем  уморительно-гнусный  суслик,  его  пе¬
речеркивал  жирный  крест:  «Конец  суховеям!»
 — 	Лихо,  а?  —  подмигнул  он  мне.  —  Ты  из  эшелона?  Мо¬
жет,  выступишь  сейчас?
 Я  не  понял.
 — 	Да  митинг  надо  провести  накоротке.  Мужик  из  горкома
подъехал,  а  у  нас  ничего  не  готово.  Я  тут  прибросал  кое-что,
разберешь?
 Он  протянул  было  мне  листок,  но,  обрадованный  возмож¬
ностью  удружить,  я  с  такой  готовностью  ухватил  бумажку  и
так  неосторожно  дохнул  при  этом,  что  он  поморщился:
 — 	И  ты,  Брут...  Ладно  уж,  гуляй.
 К  двум  хлопцам  из  моего  вагона  приставал  репортер  радио,
совал  им  микрофон:
 346

— 	Скажите,  что  едете  по  велению  сердца,  фамилии  назо¬
вите,  всего  делов.
 — 	Литвинов  Георгий,  —  выдавил  из  себя  тот,  что  щуплее.  —
С  автозавода,  сборочный  цех.  На  целину  еду  добровольно.  Жить
негде.
 — 	Младший  сержант  Вакуленко  Борис  Максимович;  прямо
с  армии  —  на  целину,  —  рапортовал  другой,  здоровенный.  —
Слухай,  поихали  з  намы,  и  крупорушку  твою  визьмем,  —  об¬
нял  он  репортера.
 Малый-москвич  распорядился:
 — 	Ребятки,  давайте  всех  из  вагонов  на  митинг.  И  вы  (ре¬
портеру)  тоже  к  трибуне,  запишете  на  пленку.
 Старший  брат  мой,  Дмитрий  Казаков,  появился  в  конце
перрона,  когда  уже  начался  митинг.
 Выступал  «мужик  из  горкома»,  репортер  совал  ему  к  лицу
микрофон.  А  тот,  видимо,  привык  рубить  рукой  воздух  и  раз
за  разом  попадал  по  черенку  микрофона  ребром  ладони.  Гово¬
рил  он  общие  по  той  поре  слова:
 — 	Товарищи  комсомольцы  и  молодежь!  Вы  едете  на  необ¬
житые  земли,  чтоб  пробудить  их  и  поставить  на  службу  Роди¬
не.  Трудностей  впереди  очень  и  очень  много,  но  нет  таких  кре¬
постей,  какими  не  овладело  бы  комсомольское  племя.  Как  го¬
ворится,  вы  едете  не  к  теще  на  блины.  Провожаем  мы  вас
с  музыкой,  но  не  так  будем  встречать  тех,  кто  спасует,  задаст
стрекача...
 Дима  пришел  с  веточкой  мимозы.  Он  чмокнул  тетю  в  ще¬
ку,  меня  же  обнял  и  зашептал  на  ухо:
 — 	Представляешь,  спрашиваю  у  дежурной  по  вокзалу,  вот
такой  бабищи:  «Где  тут  у  вас  целина?»  А  она  вздыхает:  «Нету
целины,  милок,  одна  залежь  осталась...»  На,  держи,  раздавите
дорогой.  Из  личного  НЗ,  три  молотка!
 Он  достал  из  кармана  пальто  бутылку  с  синей  наклейкой.
«Коньяк  «Мартель»,  —  разобрал  я.
 — 	И  от  нас,  чуть  не  забыл!  —  шеф  вытащил  два  жалких
лимона.
 — 	Да  это  же  наши,  с  дерева!  —  узнал  я.
 — 	Бери  да  помни.
 — 	Мы  их  сами  вырастили,  в  кабинете,  —  растроганно  объ¬
яснил  я  брату,  —  все  ждали,  когда  пожелтеют.
 Как  красив  и  дорог  мне  был  милый  братище!  Я  любовался
ладной  непокрытой  его  головой,  молодой  фигурой,  модной  доб¬
ротной  одеждой,  свежайшей  рубахой.  Джентльмен  до  кончиков
ногтей,  черт  побери.  Я  любил  его,  всегда  чувствовал  его  пре¬
347

восходство  над  собой,  а  теперь  особенно  охотно  покорялся  это¬
му  чувству.  Хотелось,  чтоб  все  видели,  кто  меня  провожает.
Я  снял  свою  глупую  шляпу.
 — 	Будь  там  человеком,  —  мягко  наставлял  брат,  —  появится
хоть  какая-то  возможность  —  доучивайся.  Имей  на  плечах
свою  голову,  в  обиду  себя  не  давай,  других  не  обижай,  вер¬
но,  тетя?
 — 	Куда  там  обижать,  самого  б  куры  не  загребли,  —  вздох¬
нула  тетя.
 — 	Загребут  —  отроем.  С  библиотекаршей  как  решил  —  за¬
берешь  ее?  Ну-ну,  разберетесь  сами.  Короче:  снова  да  ладом!
Со  щитом  или  на  щите,  точно,  тетя?
 — 	Точно,  куда  уж  точней,  —  всхлипнула  тетя,  как-то  по-
своему  поняв  брата,  и  стала  целовать  меня.
 Митинг  кончился,  народ  побежал  к  вагонам.  Оркестр  гря¬
нул  марш,  я  обнял  своих,  вскочил  на  подножку,  где  уже  висе¬
ла  людская  гроздь,  —  поехали!
 Сор,  склянки  на  перроне,  сматывающий  удочки  репортер,
уже  не  слышный  оркестр  —  и  моих  трое...  Прощай,  Белока¬
менная!
 — 	Это  кто  к  тебе  приходил?  —  спросил  меня  в  проходе  тот
парень,  косясь  на  бутылку  «Мартеля».
 — 	А  тебе  что?
 — 	А  то,  лапонька,  что  я  здесь  комиссар  и  отвечаю  за  твой
полиморсос.
 — 	Это  что  ж  такое?
 — 	Темень,  —  покачал  головой.  —  Политико-моральное  со¬
стояние.  Так  кто  был-то,  иностранный  корреспондент?
 — 	Брат.  Он  во  Внешторге.  А  корреспондент  —  это  я.  Был
«наш  спецкор»,  теперь  прицепщик.  Казаков  Виктор.
 — 	Значит,  сначала  познакомимся,  потом  уж  проспи  ?лся?
Вадим  Сизов.  Сдам  тебя  на  целине  и  снова  в  горком  комсо¬
мола,  сводки  писать
 — 	А  это  зачем  же?  —  спросил  я  про  ватник.
 — 	Пижонство.
 — 	Ты  хороший  парень,  верно?  —  догадываюсь  я.
 — 	Прелесть.  Давай-ка  на  третью  полку.  Привяжись.  Но  если
этот  пузырек  без  меня...  Будешь  иметь  кровного  врага.  Раз¬
делаюсь  —  найду  тебя,  ладушки?
 — 	Ладушки,  —  с  удовольствием  повторяю  я.
 348

3
 Давно  уже  покачивалась  под  столом  пустая  Димкина  бутыл¬
ка,  давно  уже  перезнакомились  все  в  вагоне,  тамбурные  рома¬
ны  закрутили,  давно  уже  состоял  я  редактором  поездной  газе¬
ты  «Даешь  целину!»,  а  все  тянулась  за  окнами  белая  степь,  все
длилась  дорога  —  великая  транссибирская.
 Выпустив  свежий  номер,  я  пошел  за  Вадимом  —  пусть  про¬
смотрит,  мне  же  покойнее.
 Вадим  с  каждым  днем  нравился  мне  все  больше.  Такого
живого,  умного,  а  главное  —  целенаправленного  «комиссара»
мне  не  доводилось  встречать.  Подкупала  ирония,  с  какой  ис¬
полнял  он  хлопотную  свою  роль  —  быть  центром  разрознен¬
ной  массы.  К  формальностям  разного  рода,  к  лобовым  всяче¬
ским  речам  он  относился  своеобразно:  дескать,  мы-то  с  тобой
знаем,  что  все  это  чешуя,  ну  и  ладушки.  Раз  какому-то  «му¬
жику»  нужно,  сделаем,  чтоб  отвязаться.  Но  при  этом  разуме¬
лось,  что  есть  святые  вещи,  о  которых  трепать  языком  не  при¬
стало.  У  него  был  талант  располагать  к  себе,  талант  довери¬
тельности.  Это  было  внове  и  радовало.
 Идем  с  ним  поездом.
 В  тамбуре  парень  зажал  девчонку  —  ничего  не  видят,  ни¬
чего  не  слышат.
 — 	Граждане,  проходите,  не  скопляйтесь,  чего  не  видели?
Интересно  вам,  чем  это  кончится,  да?  —  тоном  милиционера
с  Дерибасовской  говорит  Вадим.  Девчонка  вскрикивает,  но  мы
уже  прошли  в  вагон.
 — 	Добро,  можешь  вешать.  Что  значит  —  профессионал!  —
Цензор  у  меня  покладистый.  —  А  старый  номерок  сюда  давай.
 — 	Зачем  они  тебе?
 — 	Отчет.  Работу  надо  показывать  только  лицом!
 — 	Слухай,  комиссар,  а  сколько  «Победа»  стоит?  —  спра¬
шивает  Борис  Вакуленко.
 — 	Покупать  собрался?
 — 	Не  я  —  Гошка.  Вже  и  писню  сочинив,  подохнешь.
 — 	Какую  такую  писню?  А  ну  давай!  —  протягивает  он  ги¬
тару  Литвинову.
 — 	Да  не  я,  это  у  нас  в  сборочном,  —  упирается  тот.
 — 	Цену  набиваешь,  да?  На  колени  встать?
 Что  делать?  Гошка  берет  удалой  аккорд:
 Не  печалься,  дорогая  Катя.
 Я  за  хлебом  для  большой  страны!
 Не  уверен,  всем  ли  вволю  хватит.
 Но  уж  хватит  теще  на  блины.
 349

А  потом  я  с  целины  приеду
 В  теплый  край,  где  ветер  гнет  лозу,
И  тебе  на  собственной  «Победе»
Личную  сберкнижку  привезу.
 Аудитория  в  восторге.
 — 	Классик!  Ив  Монтан.  Давай  в  радиорубку.  Включаем
в  первую  же  передачу,  —  командует  Вадим.  —  Я  вот  чего
к  вам,  ребята.  Скоро  Петропавловск,  из  других  вагонов  поле¬
зут  в  ресторан.  Подъемные  прямо  жгут  их.  Один  накуроле¬
сит  —  пятно  на  эшелон.  Надо  бы  подежурить,  а  надежнее  пар¬
ней,  чем  ваш  вагон,  нету!..
 — 	Это  можно,  —  отозвались  игравшие  в  «козла».
 — 	Всегда  пожалуйста,  —  паренек  с  «Кавалером  Золотой
Звезды»  в  руках.
 — 	Вин  у  мене  буде  иметь  бледный  вид  та  макаронную  по¬
ходку,  —  обуваясь,  говорит  Вакуленко.
 Я  догадываюсь:  что-то  подобное  Вадим  учинил  и  в  других
вагонах.  Потому  что  в  холодном  Петропавловске  целинники
ходят  по  перрону  напряженно,  искоса  поглядывая  группа  на
группу,  даже  картошку  у  бабок  не  покупают.
 — 	Здорово  это  у  тебя  получается,  —  откровенно  говорю
ему  я.
 — 	Что  именно?
 — 	Подходец  к  людям,  —  изображаю  рукой  что-то  вроде  хо¬
да  рыбы.
 — 	Устал  я  чертовски,  Витька,  —  чуть  рисуясь,  говорит
он.  —  Но  правда:  никаких  чепе  (тьфу-тьфу),  едва  ли  не  пер¬
вый  эшелон  так  проходит.  Знаешь,  мое  правило  —  взялся,  так
делай  чуть  лучше,  чем  рядовой  товарищ.  Из  уважения  к  себе.
 — 	Что  делать?
 — 	Безразлично.
 — 	А  если  ты  сам,  —  показываю  я  на  себя,  —  рядовой  то¬
варищ?
 — 	Все  равно:  чуть  лучше,  чем  можешь,  —  смеется  он.
 Мы  прибыли  в  сибирский  город.  Что  он  сибирский,  видно
сразу:  глубина  снега,  деревянные  тротуары,  толщина  бревен
в  домах,  зримое  нежелание  улиц  нравиться  —  все  вместе  тому
доказательство.
 Дом  областного  сельхозуправления,  где  нас  распределяют,
будто  Смольный  в  Октябре.  В  вестибюле,  на  широкой  лестни¬
це,  в  коридорах  наш  брат  с  фанерными  чемоданами,  сидора-
350

ми,  рюкзаками.  Закусывает,  открытки  пишет,  адресами  об¬
менивается,  спит,  ожидая  отправки  в  разные  концы  степи.
Но  это  областное  учреждение,  ходят  люди  с  бумажками,  ты¬
чутся  в  кабинеты  приезжие  из  районов,  суета.
 В  широкие  окна  видно:  взрывая  гусеницами  нечистый  улич¬
ный  снег,  проходит  колонна  тракторов  —  подкрепление  уже
поступает.
 В  уголке  человек  в  волчьей  дохе  —  мех  наружу  —  расска¬
зывает  новичкам:
 — 	Лиса  есть,  заяц.  Косача  много.  (Голос:  «Это  что?»)  Тете¬
рев.  Глухарь  реже,  осторожный.  (Тот  же  голос:  «Глухари  да
косачи,  не  помогут  им  врачи...»)  Окунь  в  речке,  гольян.  Гриба
в  иное  лето  —  косой  коси.  («А  зимой  холодно?»)  На  печке  нет.
 По  лестнице  спускается  распределяющий  в  обшитых  кожей
белых  бурках,  за  ним  два  директора  МТС,  «пробивают  вопро¬
сы».  В  споре  обе  стороны  не  чураются  обычной  в  таких  слу¬
чаях  демагогии,  говорят  одновременно.
 К  ним  поднимается  Вадим.
 — 	Я  хотел...  насчет  москвичей,  —  говорит  он  распределяю¬
щему.  —  Не  надо  бы  разделять  их,  люди  познакомились,  сдру¬
жились.
 — 	Вы  откуда?  —  косится  тот,  что  в  бурках,  на  Вадимов
планшет.
 — 	Сопровождающий.  От  Московского  горкома  комсомола,  —
почему-то  смущается  Вадим.
 — 	A-а...  Пошлем  кого  куда  надо.  У  вас  все?  —  И  громко:  —
Кто  в  Черемшанку,  приготовиться  к  погрузке!  Группа  совхоза
«Ермак»,  посылайте  старшего  за  направлениями!
 — 	Нужно  еще  десять  человек  в  Рождественскую  МТС!  —
кричит  второй  директор.  —  Есть  желающие  в  Рождественку?
Смотрите  не  прогадайте!
 Мы  с  Борисом  Вакуленко  и  Гошей  Литвиновым  ищем  на
карте  эту  самую  Рождественку.
 — 	Железная  дорога...  километров  пятнадцать.
 — 	Речка  какая-то.
 — 	Рискнем?  —  спрашиваю  ребят.
 — 	Як  уси,  так  ия,  —  Борис.
 — 	Где  наша  не  пропадала,  —  Гошка.
 Начинаю  вербовать  добровольцев.  Говорю  малому  с  «Кава¬
лером»:  «В  Рождественку  поедешь?»  —  «А  мне  один  хрен»,  —
улыбается.  «Так  я  записываю».  —  «Нинкин  Сергей  Митрофано¬
вич».  В  сутолоке  мы  как-то  забыли  о  Вадиме.  Вдруг  вижу  —
он  стоит  у  окна,  глядит  на  проходящие  тракторы.  Вид  необыч¬
ный  для  него,  печальный,  потерянный.
 351

— 	Ты  чего  устранился,  комиссар?  Нужны  волонтеры  в  ка¬
кую-то  Рождественку,  давай  поищем.
 — 	Мавр  сделал  свое  дело,  мавр  может  уходить...  Слушай,
мы  вот  все  трещим  —  «опоздали  родиться».  К  революции,
к  войне.  А  тут  под  носом  делают  свою  революцию.  Вписывают¬
ся  в  историю,  это  уж  железно.  Вернусь  —  опять  справки  та¬
чать...  На  кой  мне  фиг  все  это,  не  знаешь?
 — 	Вадим,  ты  остаться  хочешь?  —  угадываю  я.  —  Как  же
это  мы...  Хлопцы,  Вадим  с  нами  в  Рождественку,  вы  слы¬
шите?
 Наши  приняли  весть  с  неподдельной  радостью,  тоже  сму¬
щенные  тем,  что  забыли  про  комиссара.  «Чего  ж  ты  рань¬
ше?..»  —  «Чемодан  твой  где?»
 — 	Стойте,  мне  в  обком  надо,  потом  телеграмму  дать,  что
ли.  —  Он  растроган.  И  мы,  сказать  честно.
 4
 Колхозная  контора  Рождественки.  Кабинет  председателя
с  атрибутами  места  и  времени  (плакатами,  ящичком  телефона
на  стене,  шкафом,  хранящим  минувшее,  лавкой  вдоль  стены),
но  и  «вечевая»  комната  разом:  здесь  делается  погода  колхоза.
 Народу  набилось  полно:  наши  и  местные.
 Сидя  на  корточках  у  стены,  человек  в  замасленном  до  блес¬
ка  ватнике  вполголоса,  чтоб  не  мешать  председателю  и  Вади¬
му,  травит  Гошке  что-то  забавное:
 — 	...бумага  секретная,  а  читать  он  не  умеет.  Приказывает
секретарю:  «Затыкай  уши.  Слышишь  что-нибудь?»  —  «Нет».  —
«Тогда  читай  громко».
 Тетка  уборщица  наливает  воду  в  бак  с  прикованной  круж¬
кой,  замечает  позу  рассказчика  и  с  яростью:
 — 	Ефим,  ты  опять  притулился,  зараза  такая,  не  успеваешь
забеливать...
 В  самом  деле,  на  стене  масляное  пятно.
 — 	Вы  ему  спину  побелите,  —  посоветовал  Гошка.
 Тетка  окинула  Гошку  недружелюбным  взглядом:
 —  Тебя  не  спросили.  —  И  Ефиму:  —  Сиди  уж,  чего  теперь.
 За  столом  в  бекеше,  но  без  шапки  —  председатель  колхоза
Шевчук.  Он  того  возраста  и  склада,  когда  годы  определить
трудно.  Рядом  с  ним  Вадим.  Перед  столом  —  бухгалтер  в  ов¬
чинной  безрукавке:
 — 	Звонил  на  базу.  Осталось  пять  фляг,  но  крышки  не  за¬
крываются.  Брать  или  как?
 352

Шевчук  явно  не  знает,  брать  ли  то  добро  без  крышек,  ду¬
мает,  глядя  на  Вадима.
 — 	Не  просто  бригада,  а  целинная  бригада,  —  Вадим  ловит
момент  для  возобновления  разговора.  —  Значит,  и  учетчик  —
целинник.
 — 	Ты  коня  запрячь  умеешь?  —  сдержанно  спрашивает
Шевчук.
 — 	Конь  конем,  нельзя  сбивать  настрой,  —  с  нарочитым
спокойствием  отвечает  Вадим.  —  Люди  горы  свернуть  го¬
товы...
 — 	Тут  гор  нет,  это  за  Бийском,  —  говорит  Шевчук.  —  Од¬
них  мы  вас  не  пустим.  Вон  бригадир,  —  кивнул  он  на  некази¬
стого,  угрюмого  видом  дядьку.  —  В  теории  три  класса  и  кори¬
дор,  а  завяжи  глаза,  вывези  —  понюхает  и  скажет,  на  каком
поле.  Скажешь?
 — 	Картошку  придется  занимать,  едоков-то  прибавилось,  —
странно  реагировал  тот  на  похвалу.
 — 	Знаете,  мы  ехали  открывать  новые  земли,  —  не  выдер¬
жал  тона  Вадим,  —  а  открыли  старую  бюрократию.
 — 	«Открывать»,  —  насмешливо  повторил  Шевчук.  —  Что  ж
я  —  туземец?  Я  сюда  пацаном  за  подводой  пришел,  а  люди  тут
уже  жили.  И  мой  отец  к  ним  за  советом  ходил,  а  не...  это...
открывал.
 Входит  человек  в  полушубке  и  валенках  с  самодельными,
из  автокамеры,  галошами  —  парторг  колхоза.  Замечает,  что
тут  крупно  поговорили:
 —  О  чем  речь?
 —  О  чем...  Силос  на  Успенке  так  и  не  открыт,  —  словно
вспоминает  Шевчук.  —  Мерзляк,  хоть  взрывай.
 —  Вот  паразитство.  —  Парторг  потер  подбородок,  спокойно
сказал:  —  Ефим,  возьми  человека  три  целинщиков  —  и  на
Успенскую  ферму.  Пускай  втягиваются.
 —  А  лома  где?  —  неохотно  поднялся  Ефим.
 —  Гамаюнов  даст.
 —  Что  делать-то?  —  спрашиваю  Ефима.
 —  Дело  тонкое:  бери  больше,  кидай  дальше,  —  острит  тот.
 —  Не  ставьте  нас  в  смешное  положение,  —  готов  на  миро¬
вую  Вадим.  —  Откроем  вам  и  силос,  и  солому,  но  давайте  ре¬
шим  этот  чертов  оргвопрос.  Будет  целинная  бригада  или  нет?
 —  Коровы  ревут,  пойми,  —  говорит  парторг.  —  И  что  это
вы  —  или  гостям  хозяева  надоели?
 —  Мы  не  гости,  —  отрезал  Вадим.  —  Нам  нужно  конкрет¬
ное  поле  работы.
 —  Полей  хватит,  давай  без  дележа,  —  сказал  парторг.  —
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	353

Я,  Нестер  Иванович,  добегу  с  ними,  а  то  Ефим  набуравит  чего.
Пошли,  а?  —  легонько  подтолкнул  он  Вадима.
 5
 «Что  Москва?  Ерунда!  Кулунда  —  вот  это  да!»
 Это  на  вагончике  нашего  полевого  стана.  Конечно  же,  афо¬
ризм  Вадима.  Он  учетчик  нашей  бригады  и  комсорг  одновре¬
менно.  Линия  Шевчука  победила:  бригада  составлена  из  ко¬
ренных  степняков  и  «целинщиков».
 День  вешний,  лучистый,  над  ковылем  марево,  и  Рожде¬
ственка,  лежащая  неподалеку,  у  речки,  едва  видна  нам  —  па¬
рит  земля,  очертания  размыты.  Стан,  где  стол  и  дом  теперь
наш,  как  всякий  стан:  два  вагона  жилых,  да  кухня,  да  умы¬
вальник  с  чередой  сосков,  да  пес  Кучум,  да  доска  Почета
с  мачтой,  да  старые  бороны,  колеса,  диски  в  прошлогодней  по¬
лыни.  Сегодня  настроение  приподнятое,  палубы  наши  надрае¬
ны,  народ  выбрит,  перед  вагончиком  даже  подметают.  «Кулун¬
да  —  вот  это  да!»
 Гошка,  обладатель  новенького  ДТ,  поставил  трактор  в  ряд
со  всеми,  вытер  потеки  и  шествует  к  кухне.
 Кашеварит  нам  та  самая  тетя  Даша,  что  убирала  контору.
Гошка  следит  за  ней,  спрашивает:
 — 	Теть  Даш,  а  зачем  ты  молоко  в  щи  льешь?
 — 	Забелить  надо.
 — 	Не  стенка  ведь...  Ты  б  заправила  томатиком.
 — 	Это  кто  тебе  тут  томатику  напас!  —  взрывается  тетка.  —
Еще  коклет  тебе  на  блюдечке,  —  ерничает.  —  Не  Москва,  и
так  жив  будешь.
 — 	Жив  будешь,  а  жениться  не  захочешь...  Безразличные  вы
к  себе.
 —  Какие  есть!  В  войну  тут  тебя  не  было!  В  радиаторе  сва¬
рил  бы  пшеницы  —  и  доволен  был.  А  полегче  стало  —  поко¬
рители  приехали.  Командуют  тут,  что  в  щи  класть,  что
в  бригаде  делать.
 Вздыхает  Гошка:  неладно  что-то...
 Борису  —  видно,  за  рост  его  —  дали  С-80,  трактор  мощный,
но  уже  хлебнувший  горячего  до  слез.  Весь  в  масле,  злой,  Бо¬
рис  возится  у  корыта  с  соляркой,  пытаясь  оживить  своего  «ка-
тюгу»,  Сережка  Нинкин  помогает  ему.
 —  Борис,  кончай,  помойся,  торжественная  линейка,  говори¬
ли  ж,  —  уговаривает  Вадим.
 354

— 	Дай  ту  хреновину,  —  Борис  требует  у  Нинкина  ключ.
Тот  дает.
 — 	Я  кажу  —  хреновину!  —  грозно  поправляет  Борис  и  Ва¬
диму:  —  Меня  та  линейка  знаешь  до  якого  миста?  Людям  —
трактора,  а  нам  гроб  с  музыкой.
 — 	Ну,  час  не  решит.
 В  кошевке  —  плетеной  бричке  —  подъезжает  Шевчук,  здо¬
ровается  с  бригадиром,  Вадим  идет  навстречу.
 — 	Ну  звонил  я  в  райком.  Сам  обещал  приехать.  Сказал,
без  него  не  начинать.
 — 	Что,  Еремеев?  Ну,  говорил  ж  я  вам,  Нестер  Иваныч,  —
дело  стоящее,  —  обрадовался  Вадим.  —  Надо  сразу  приподнять
ребят.  Глядишь,  и  колхозу  будет  больше  внимания.  —  Он  сел
на  краешек  брички.
 — 	Куда  там,  будет  внимание,  —  махнул  рукой  бригадир.  —
На  С-80  бортовой  никак  не  выцыганим.
 — 	Агитпроп  —  великая  сила,  и  запчасти  достает,  —  сказал
Вадим.
 —  Как,  Ефим,  уродит  сей  год?  —  не  слушая  его,  спросил
председатель  моего  начальника.
 — 	То  как  небесная  канцелярия.  Как  два  дождя  в  Mato,  так
агронома...  —  ответил  он  присказкой,  и  ребята  заржали.
 На  дороге  показался  «газик».
 — 	Райкомовский,  —  встревожился  Шевчук.  —  Ну  начинай¬
те,  что  у  вас  придумано,  а  то  за  простой  техники  еще  по  шеям
надают.
 Секретарь  райкома  Еремеев  (полувоенный  китель,  сапоги,
фуражка  —  тогдашняя  униформа  районного  работника)  поздо¬
ровался  со  всеми  за  руку,  сказал  Шевчуку  со  значением:
 — 	Сушит-то  как,  Нестер!  Торопит  весна,  в  Ключах  уже  овес
сеют.
 — 	Те  весной  всегда  герои,  а  осенью  с  сумой  ходят,  —  отве¬
тил  Шевчук.
 Вадим  начал  докладывать  Еремееву:
 — 	Комсомольцы  решили  торжественно  принять  клятву...  —
Но  секретарь  не  слушал,  глядел  на  удалой  наш  транспарант.
 — 	Это  зачем?  Разве  такими  вещами  шутят?  Столица  все
же.  Нет,  снять,  снять  сейчас  же.
 Вадим  глянул  на  меня  —  видал,  мол,  типа?  —  и  отправился
снимать.  У  него  в  запасе  был  другой  лозунг,  мы  с  ним  развер¬
нули  его  перед  вагоном:
 «Вовремя  сей  на  площади  всей!»
 — 	Ну  это  еще  куда  ни  шло.  Хоть  ясно,  к  чему  зовет,  —
сказал  Еремеев.
 23*
 355

— 	Бригада,  к  принятию  целинной  клятвы  стройся!  —  звонко
крикнул  Вадим.
 Ребята  кое-как  построились.  Ефим  взглядом  спросил  брига¬
дира,  становиться  ли,  тот  пожал  плечами.  Но  по  лицу  Еремее¬
ва  понял,  что  надо,  и  сам,  бывшая  пехота,  стал  в  шеренгу  —
пятки  вместе,  носки  врозь.  К  нему  подошел  кудлатый  Кучум.
Не  было  Вакуленко  и  Нинкина.
 — 	Беги  за  хохлом,  живо!  —  шепнул  мне  Вадим.
 Я  притащил  Бориса  с  напарником.  Наш  детина  встал  на
левом  фланге  —  нелепый  в  этой  церемонии,  руки  по  локоть
в  масле.
 — 	На  флаг  —  смирно!
 Вадим  поднял  флаг  на  мачте.
 — 	Слушай  клятву!  «Я,  рядовой  целинной  армии,  перед  ли¬
цом  открытой  мною  земли,  перед  всем  народом  торжественно
клянусь  быть  верным  целине,  отдать  ей  все  силы  и  никогда
не  покидать  ее,  как  бы  трудно  ни  было!»  Клянусь!
 Вадим  с  обнаженной  головой  опустился  на  одно  колено  и
поцеловал  аккуратно  вырезанный  ком  дернины.  Передал  его
Гошке.  Тот  повторил  ритуал.
 Думайте  что  хотите,  но  на  меня  это  подействовало,  мурашки
побежали  по  спине  от  волнения.  Степь,  ветер,  солнце  слепит,  от
комка  пахнет  полынью...
 — 	Клянусь!
 Ефим  выдирает  на  загривке  Кучума  старые  репьи,  пес  рыв¬
ком  предупреждает,  что  цапнет.
 — 	Клянусь!
 Тетя  Даша,  сложив  руки  под  фартуком,  смотрит,  будто  на
спектакль.
 Еремеев  светлеет  лицом,  ему  нравится.  Шевчук  невозмутим.
 Земля  идет,  идет  по  ряду.
 — 	Та  не  буду  я!  Я  робыть  приехав,  а  не  в  ляльки  гуляться!
Шо  цилувайть  йи,  колы  пахать  нема  чим!  —  Голос  нашего
хохла  снял  всю  торжественность  момента.
 Еремеев  строго  спросил  у  Шевчука,  о  чем  речь,  тот  указал
на  С-80.  Секретарь  черкнул  что-то  в  блокноте,  вырвал  листок.
Шевчук  подозвал  Ефима:
 — 	Голобородько!  Бери  моего  Воронка,  гони  в  МТС.  На  од¬
ной  ноге!
 Ефим,  нахлестывая  жеребца,  укатил.
 — 	Товарищ  секретарь  райкома!  —  рапортует  Вадим.  —  Вот
обязательство  нашей  целинной  комсомольско-молодежной
бригады.  Поднять  тысячу  гектаров  целины,  всю  старопахотную
землю  засеять  в  лучшие  сроки,  получить  по  пятнадцать  цент¬
356

неров  зерна  с  каждого  гектара!  —  Он  передал  Еремееву
лист.
 — 	Хорошо,  товарищи.  Замечательная  вы  молодежь,  душа
радуется.  Верим  вам,  не  подкачаете.  Обязательства  опубликуем.
И  во  всех  бригадах  проведем  такие  мероприятия.  Дай-ка!
 Он  взял  у  Вадима  тот  ком.
 — 	Присягай  и  ты,  Нестер  Иваныч!
 — 	Мне  зачем,  мы  шестой  десяток  с  ней  женатые...  Нацелу¬
юсь,  как  на  горку,  под  ковыль.
 — 	О  чем  думаешь,  человече!  Да  на  тебе  самом  еще  пахать
можно!
 — 	Разрешите  начинать?  —  спросил  Вадим.  Шевчук  кив¬
нул.  —  По  машина-ам!
 И  вот  ведь  гипноз  торжественности  —  хлопцы  не  пошли,
побежали  к  тракторам!  Взревели  пускачи,  агрегаты  разошлись
по  загонкам,  потянулись  по  серому  ковылю  первые  борозды.
 — 	Шустрый  малый,  —  сказал  Шевчук  Еремееву  про  Вади¬
ма.  —  Здорово  школит  их.
 — 	Ты  за  питанием  тут  проследи,  все-таки  москвичи...
 Пошли  к  загонкам.
 Вскоре  Голобородько  привез  на  взмыленном  Воронке  желан¬
ные  запчасти.
 — 	Бачь,  яка  вона  сила  —  агитация!  Каже  Вадим  —  и  точ¬
но,  —  восхищался  Борис.
 — 	Теперь  всю  посевную  искать  будешь,  —  сказал  Ефим.
 — 	Чого  це?
 — 	А  тот,  у  кого  отобрали,  поминать  тебя  будет.
 Мы  с  Ефимом  отправились  к  своему  агрегату.  Он  походя
наставлял:
 — 	Махну  так  —  заглубляй,  начальство  едет.  А  так  —  вы¬
кручивай,  будем  норму  делать.
 —  Забракуют.
 —  Так  надо  по-хозяйски,  не  с  краю.  В  середку  разве  только
ваш  Вадим  полезет,  этот  ушлый.
 6
 День  за  днем.  Рассвет  —  закат  —  пересмена.  Пять  бегущих
из-под  отвалов  лент  земли,  от  которых  не  избавишься  и  во
сне,  бегут  перед  глазами.  Обед  в  степи  из  едва  обтертых  алю¬
миниевых  плошек.  Пыль  и  вечное  желание  спать.  Вот  что
такое  посевная!
 Помню  холодный  рассвет.  К  заправке  подъехали  еще  с  фа¬
357

рами.  Ефим  заглушил.  Пыльные  донельзя,  бледные  после  рабо¬
чей  ночи,  побрели  на  пустынный  стан.  Один  Кучум  на  посту,
ластится.  Я  тронул  сосок  умывальника  —  ни  капли,  с  вечера
выплескали.  Да  и  неохота  мыться.  Ефим  пошел  пошерудить
на  кухне,  наскреб  холодной  картошки  с  салом,  принес  две
миски.  А  я  уже  повалился,  как  был,  на  свою  полку  вагончи¬
ка  —  не  поднять  век...
 На  седьмой,  кажется,  день  я  решил:  конец.  Пойду  куда
глаза  глядят,  лягу  у  лесополосы  —  и  пусть  делают  что  хотят,
лишь  бы  не  дышать  пылью,  не  видеть  тех  лент.  На  десятый
представилось,  что  я  —  это  не  я.  Меня  нет,  а  встает,  ест  кар¬
тошку  или  галушки,  помогает  Ефиму  заправить,  садится  на
плуг  какая-то  ходячая  машина.  А  потом  просто  потерял  счет
дням.
 Это  и  значит,  что  самое  страшное  позади,  что  я  не  сбежал,
не  разревелся,  не  умер,  а  просто  стал  врабатываться.
 Ватник  мой  потерял  цвет,  вид,  теперь  и  он  оставил  бы  на
стене  пятно.  В  перекур  выбиваю  его,  вытираю  мазутные  следы.
 — 	Это  ты  зря,  —  замечает  Ефим.  —  Вон  там  есть  озерко,
вода  щелочная.  После  сева  бросишь  —  все  отойдет.
 — 	А  как  доставать?
 — 	Я  не  достаю.  Лучше  новую.  По  два  в  год,  а  что  ты  ду¬
маешь?  Потому  и  не  забогатею.  А  ты  чего  трактора  у  меня  не
просишь?  Другой  бы  уже  фуговал.
 — 	Научи.
 Он  научил,  «Скорость  переключать...  Это  газ.  А  так  —  по¬
ворот,  лево  —  право».  Без  избытка  отваги  я  сел  в  кабину  —
один,  Ефим  остался!  —  и  тронул  по  загонке.  Мне  удавалось
держаться  борозды,  и  я  стал  радоваться:  вот  первый  раз,  а  все
ладится.  Но  трактор  вдруг  заглох!  Сразу,  и  намертво.
 Я  полез  в  двигатель  —  нигде  не  течет.  Большего  установить
не  мог.  Насилу  дождался  Ефима.  Он  тронул  одно,  другое,  гля¬
нул  туда,  сюда  —  и  сокрушенно  плюнул:
 — 	Хана.  Компрессию  потерял.  Как  же  это,  паря?
 Об  остальном  вы  догадываетесь.  Он  дал  мне  ведро  и  на¬
казал:
 — 	Бежи  в  МТС,  найди  завскладом,  скажи:  Голобородько
Ефим  прислал  за  компрессией,  нехай  даст  по  совести.
 Я  побежал,  холодея  от  страха  за  содеянное.  Кладовщик  бес¬
страстно  глянул  на  меня  поверх  очков  и,  кряхтя,  набросал
в  ведро  каких-то  ржавых  кусков  железа.
 На  обратном  пути,  мокрый  как  мышь  (килограммов  три¬
дцать  весила  проклятая  компрессия!),  я  увидел  Вадима.  Он  за¬
мерял  пахоту,  но  не  пешком,  а,  хитрец,  верхом,  вертя  рукою
358

сажень.  «Ты  чего?»  —  «Вот...  компрессия...  потерял,  понима¬
ешь...  Ефим  за  новой  послал...»
 Он  слез  с  коня,  приподнял  мою  ношу  —  и  закатился  от
хохота.
 — 	Не  смей  выбрасывать,  слышишь?  И  не  вздумай  заво¬
диться!
 А  вечером  на  стане  только  и  разговору  было,  что  о  моей
компрессии!  Стояла  она  (то  есть  оно,  ведро)  на  обеденном  сто¬
ле,  и  любой  мог  приподнять.  Улыбался  даже  пессимист  брига¬
дир;  даже  тетя  Даша  не  ворчала.  Такой  розыгрыш  считался
чем-то  вроде  крещения.
 — 	И  долго  он  набирал  тебе?  —  длит  удовольствие  парень
из  местных.
 — 	Со  всех  углов,  —  подыгрываю  им.  —  Я  думал  —  в  разоб¬
ранном  виде...
 Новый  взрыв!
 — 	А  что  ржавая?  —  Вадим.
 — 	Когда  приспичит,  на  любую  готов,  —  Ефим.
 Право  ж,  один  Кучум  не  острил.  Впрочем,  разрядка  так  бы¬
ла  нужна!
 — 	Отсеемся  —  неделю  не  встану.  И  кофе  с  молоком  в  по¬
стели,  —  мечтал  Гошка,  взбивая  жиденькую  свою  подушку.
 — 	До  тысячи  целины  не  хватит,  точно,  —  позевывая,  сказал
бригадир.  Не  кому-то  сказал,  а  так,  в  пространство.  —  Низин¬
ки  подобрали,  еще  сотню  наскребем,  а  двух  сотен  —  нету.
 — 	А  Овечий  бугор?  —  спросил  Вадим.  —  Я  все  жду,  когда
ты  туда  перегонишь.
 — 	Там  Шевчук  не  велит.
 — 	Еще  чего?  Век  сиднем  сидел,  земле  ума  дать  не  мог,  те¬
перь  —  «не  велит»?
 — 	Там  овечки  ходят,  три  отары,  —  угрюмо  сказал  брига¬
дир.  —  И  так  пороги  опахали.
 —  Что  важней:  трава  для  овец  или  хлеб  для  людей?  —  об¬
нажил  суть  Вадим  —  скорей  для  нас,  чем  для  оппонента.
 — 	Трактора  я  туда  не  пошлю.
 — 	А  тебе  посылать  и  не  придется.  Вакуленко  и  Литвинов
завтра  начнут  пахать  бугор.  Комсомольское  поручение,  все!
 — 	A-а,  делайте  что  хотите,  раз  вам  такая  власть,  —  мах¬
нул  тот  рукой.  —  Мне  ваши  затеи  уже  вот  где!  —  в  печен¬
ках  то  есть.
 Утром  три  агрегата  —  и  наш  с  Ефимом  —  были  на  длин¬
ном,  поросшем  типчаком  холме,  что  возвышался  за  Рожде¬
ственкой  и  прикрывал  ее  от  ветров.
 359

Борис  что-то  возился;  заваривать  кашу  ему  не  хотелось.
 — 	Отбивай  загонку  да  покажи  класс  —  струночкой,  —  хлоп¬
нул  его  по  плечу  Вадим.
 — 	А  може,  трохи  обождать,  с  Шевчуком  бы!..
 — 	Ждать?  Все  равно  не  уступим.  Или  нас  гнать  поганой
метлой!  «Целинщики»!  Давай  трогай!
 Тракторы  потащили  на  взгорье  рыжеватую  полосу.
 Тут  и  прилетел,  нахлестывая  Воронка,  Шевчук.  Бросил
кошевку  перед  агрегатами  —  и  черной  тучей:
 — 	Кто  разрешил?  —  надвинулся  на  Вадима.
 — 	Целину  пахать?  —  со  значением  произнес  тот.
 — 	Ты  что,  придурок,  на  ветер  нас  хочешь  поднять?  Где
целина?  Это  ж  песок,  он  все  село  засыпет.  Ты  сдерешь,  свое
возьмешь,  а  нам  куда?  Без  тебя  бы  тут  не  пахали,  если  бы
земля  позволяла?  А  ну  геть  отсюда  к  чертовой  матери,  чтоб
вами  тут  и  не  пахло!
 Вадим,  побледневший  от  оскорбления,  сумел  усмехнуться  и
довольно  спокойно  скомандовал  нам:
 — 	Продолжайте  работу!  Мы  сами  дотолкуемся.
 Борис  без  прежней  уверенности  взобрался  в  кабину,  тро¬
нул.  И  тут  произошло  невероятное!
 Старый  степняк  забежал  вперед  и  упал  на  траву  прямо  пе¬
ред  гусеницами  С-80.  Вакуленко  едва  успел  остановить.
 Мы  подбежали.  Председатель  уже  не  грозил,  слова  его  были
мольбой,  перемешанной  с  руганью:
 — 	Не  трожьте,  ребятки,  ну  нельзя  же,  унесет...  Я  вам  все
дозволял,  но  это  ж  погибель.  Нам  же  умирать,  вам  жить,  гады
вы  ползучие...
 Я  хотел  поднять  старика.  Он  плюнул  мне  в  лицо.
 — 	Слушай,  старик,  ты  у  меня  на  дороге  не  ложись,  —  от¬
четливо  сказал  ему  Вадим.  —  Я  перешагну  и  дальше  пойду,
а  ты  наплачешься.
 — 	A-а,  хай  воно  сказиться!  —  взревел  Борис.  —  Яка  ж  то
работа,  як  люди  пид  трактор  кидаются?
 Работа  была  сорвана.  Вадим  взобрался  на  коня.
 — 	Гуляйте  пока,  ребята,  я  в  райком  отлучусь.
 У  колхозной  конторы  —  три  «газика».  Безлюдно,  тревож¬
но.  Я  было  вошел,  но  парторг  тотчас  выставил  меня  на
крыльцо:
 — 	Чего  тебе?  Нельзя.  Выездное  бюро.
 — 	Насчет  Шевчука?
 360

— 	Ну.
 — 	Так  я  ж  там  был,  могу  рассказать.
 — 	Там  ваш  Сизов,  доложит.  Заварили  кашу...  Давай
в  бригаду,  нечего.
 Обхожу  угол,  стал  у  окна,  форточка  открыта.  Сквозь  двой¬
ные  рамы  судилище  видно  мне  плохо.
 — 	Антицелинные  настроения  ломать  будем  нещадно,  —  го¬
лос  Еремеева.  (Черт,  радио  на  столбе  мешает  слушать!)
 — 	Ветроударные  склоны  трогать  нельзя,  —  голос  Шев¬
чука.
 — 	Вы  слышите?  Тут  склон,  там  солонец,  где-то  выпас...  Нет,
на  этом  примере  мы  должны  научить  кадры,  а  то  район  по¬
платится...
 Форточку  закрывают,  окно  задергивают  шторкой.
 Я  человек  маленький,  меня  не  спрашивают,  мое  дело  —
«в  бригаду».
 На  следующий  день  районная  газета  сообщила,  что  «прав¬
ление  колхоза  «Новый  путь»  и  его  председатель  Шевчук  Н.  И.
недооценили  важности  распашки  новых  земель  и  поставили
под  угрозу  срыва  обязательства  целинной  комсомольско-моло¬
дежной  бригады,  что  вызвало  законное  возмущение  целин¬
ников».
 — 	Яке  там  «возмущение»?  —  пожал  плечами  Борис.  —  Ну
полаялись,  так  хиба  ж  можно...
 Читаю  дальше:
 — 	«Председателя  колхоза  «Новый  путь»  тов.  Шевчука  Н.  И.
за  антицелинные  действия  с  работы  снять.  Объявить  ему  стро¬
гий  выговор  с  занесением  в  учетную  карточку».
 — 	Не  плюй  против  ветра,  —  резюмировал  Гошка.
 М-да,  к  севу  на  бугре  бригада  приступала  вовсе  не  в  том
настроении,  что  к  пахоте.
 — 	Ты-то  чего  хандришь?  —  сердился  на  меня  Вадим.  —
Жалко  старого  истерика?  Забыл  его  плевок?
 — 	Больно  круто.  Значит,  и  возразить  не  смей.  Он  же  тут
жизнь  прожил,  что-то  знает.
 — 	В  каких-то  вещах  —  не  смей!  А  то  не  целина  будет  —
дискуссионный  клуб.  В  другое  время  с  ним  бы  не  так,
а  сейчас  садоводом  сделали,  по  делу  и  дело.  Нечего  ню¬
нить!
 А  в  середине  того  дня  Овечий  бугор  впервые  показал  нам,
на  что  он  способен.
 361

По  пахоте  пошли  колеблющиеся  столбы  пыли.  Ветер  усили¬
вался,  солнце  стало  меркнуть,  дышать  было  все  труднее.  Чер¬
ная  буря!
 Заметало  след  маркера.  Тракторист  не  видел  пути.  А  через
пслчаса  наступила  мгла,  какую  не  пробивали  и  включенные
фары.
 Ефим  Голобородько  первый  подался  на  край  полосы,  выехал
к  заправке.  Подбежал  Вадим.
 — 	Кулундинский  дождик!  —  крикнул  Ефим.  —  Надо  по
домам.
 — 	Работать  надо!  Ерунда,  сейчас  утихнет.
 — 	Да  темно,  хоть  глаза  коли!  Как  сеять?
 — 	Как?  А  вот  так!
 Вадим  сломал  о  колено  свою  сажень,  намотал  на  палку  ве¬
тоши,  смочил  горючим,  поджег  (все  это  быстро,  в  лихорадке,
чтоб  удержать  нас)  и  с  факелом  в  руке  побежал  по  пахоте,
указывая  след.  Его  валило  с  ног,  он  кричал  что-то  нам,  сто¬
явшим  в  недоумении,  —  и  так  силен  был  запал,  что  Ефим  ре¬
шился,  тронул.  Я  прыгнул  на  подножку  сеялки.
 Видно,  наш  комиссар  решил  отвоевать  нас  у  Шевчука,  чего
бы  ни  стоило,  хотел  опровергнуть  предсказание  степняка,  си¬
лой  попирая  силу.  Что  ни  говори,  а  он  делал  гораздо  больше
того,  чем  мог  даже  сам!  Я  гордился  этим  парнем!
 Мы  уже  досевали,  когда  о  гаснущий  факел  Вадима  удари¬
лась  и  зашипела  первая  капля  дождя.  Для  Кулунды  это  обыч¬
но:  после  черной  бури  —  дождь.  Нити  осадили  пыль,  очистили
воздух,  и,  когда  агрегаты  выехали  на  край,  было  уже  светло,
вовсю  лупил  грузный,  щедрый  дождь,  по  нашим  лицам  полз¬
ли  черные  капли.
 — 	Это  ты  их  фитилем  прижег,  небесных  канцеляристов,  —
сказал  будто  в  похвалу  Вадиму  Ефим.  —  Но  дня  три  подует
такое  —  солярки  не  хватит.
 — 	Значит,  один  дождь  есть?  —  Вадим  оставил  без  внима¬
ния  намек.  —  Еще  один,  и  твоего  агронома...
 Заржали  хлопцы,  как  в  тот  раз.
 — 	Вадим,  залазь  под  крышу!  —  крикнул  Сергей  Нинкин,
уступая  ему  место  в  кабине  у  Бориса.
 — 	А  ты  куда  ж?
 — 	А  я  не  сахарный!  —  В  дурашливом  восторге  Сережка
стянул  через  голову  рубаху  с  майкой  и  бросился  под  дождь.
Струи  омывали  его  белое,  гибкое  мальчишечье  тело,  а  он  вы¬
делывал  перед  идущим  трактором  какую-то  свою  лезгинку  и
все  орал:
 362

А  я  не  сахарный,  ас-са,
А  я  не  сахарный,  ас-са!..
 — 	Вот  и  посеяли,  —  вздохнул  Вадим.
 ...И  я  впервые  понял,  что,  в  сущности,  бездомен.  С  чемода¬
ном  и  матрацем  тащился  по  Рождественке.
 На  пороге  своего  дома  сидел  Шевчук.  Точил  садовый  нож.
 — 	Э,  целинщик,  чего  не  здороваешься?  Или  у  вас  только
с  начальством  положено?
 Я  подошел.
 — 	Это  я  тебя  тогда?..  Не  серчай,  то  вгорячах.
 — 	Нестер  Иванович,  мы  не  хотели,  чтоб  так  вышло.  И  Ва¬
дим  не  хотел.
 — 	А  что  я  его  не  вижу,  Вадима  вашего?
 — 	Его  взяли  в  райком  комсомола.
 — 	Уже?
 — 	Он  и  в  Москве  был  на  комсомольской  работе.
 — 	Куда  ж  вас  теперь?
 — 	В  клубе  пока  будем.
 — 	Хозяева,  бить  их  некому,  —  возмутился  Шевчук.  —  На¬
до  ж  вас  по  домам  разобрать,  что  ли.  Ну,  ты  пока  заходи,  за¬
ходи.
 Я  поставил  чемодан  на  порог.
 — 	Нюра!  —  позвал  он.  Вышла  жена  его,  гренадерского  вида
тетка.  —  Вот  друг-целинщик  зашел.  Пылюку  в  полях  они
развести  успели,  а  помыться  негде.  Баню  истопи.
 Пьем  чай  на  кухне  у  Шевчуков.  После  бани  на  шее  у  меня,
как  и  у  Нестера  Ивановича,  полотенце.  От  меня  пар  валит,
как  от  каменки.  Тетя  Нюра  возится  у  русской  печи.
 — 	Нет,  тут  прожить  дороже.  Казанки  тебе  надо  на  зиму?
Клади  триста,  —  считает  Шевчук.  —  Полушубок,  шапку,  рука¬
вицы  —  еще  шестьсот.  Сапог  две  пары,  если  на  механи¬
зации...
 — 	А  протопиться,  а  яблочко  ребенку?  —  добавляет  тетя
Нюра.  —  Женатый,  поди?
 — 	Нет.
 —  Холостой,  выходит.
 — 	Нет.
 — 	Да  как  же  это  у  вас?  Разведенный,  что  ли?  —  удиви¬
лась  она.
 363

— 	Знакомая  есть.  Невеста.  —  Я  впервые  так  назвал  Таню.
 — 	Да  ладно  тебе,  следователь,  —  заступился  Шевчук.  —
Иди  сюда,  Виктор.
 Он  провел  меня  за  переборку.  Комнатка  в  одно  окно,  кро¬
вать,  крашеный  ковер  с  замком  и  всадником,  на  скамейке  —
кадочка  с  китайской  розой,  любимым  домашним  цветком  си¬
бирячек.
 — 	Сынова  конурка.  В  училище,  танкист.  Можешь  пока
жить...  Полистай,  кое-что  собрано,  —  сказал  Шевчук,  —  сни¬
мая  с  полки  книгу.  —  Во,  Тимирязев.
 Таня  сошла  с  поезда.  Чемодан,  рюкзак,  тюк  с  постелью  —
вся  тут.  Перрончик  полустанка  пуст.  Ждет-пождет  —  ни  ду¬
ши.  Подъехала  походная  мастерская,  шофер  забрал  чей-то
багаж.
 — 	До  Рождественки  довезете?  —  спросила  она.
 — 	Садись.
 — 	А  далеко  это?  У  меня  денег  мало.
 — 	Я  за  любовь  вожу.
 Таня  тащит  вещи,  они  ей  не  под  силу.
 — 	Помогите.  Мне  тяжелого  нельзя.
 — 	Беда  с  вами.  К  мужу,  что  ли?
 — 	Ага.
 «Летучка»  притормозила  у  дома  Шевчука,  шофер  сбросил
вещички  —  и  был  таков.  Дома  я  был  один.  Выскочил  —
и  обомлел.
 — 	Витя,  ты  телеграммы  не  получал?
 Мотаю  головой.
 — 	Вот  бросила  все  и  к  тебе.
 — 	А...  от  станции  как?
 — 	Мне  больше  нельзя  без  тебя,  Витя,  —  улыбается  вино¬
вато,  и  я,  холодея,  понимаю  почему.
 — 	Я  ж  писал,  что  жить  пока  негде,  сам  на  сорочьих  пра¬
вах,  —  раздавленный  происшедшим,  беру  ее  вещички.
 — 	Где  ты,  там  и  я.
 Ввожу  ее  в  каморку  и  только  здесь  целую  в  щеку.
 — 	Я  сейчас  хозяйку  позову.  Не  выгонят  же,  в  самом  деле!
 Таня  стала  разбирать  вещи.  Заинтересованные  событием,
подошли  соседки.  Молча  стоят,  спокойно  изучают,  с  чем  при¬
364

ехала.  Самый  придирчивый  из  таможенных  досмотров.  Таня
от  робости  и  закрыть  чемодан  не  смеет.
 К  счастью,  подоспела  тетя  Нюра:
 — 	Приехала?  А  то  Виктор  все  уши  нам  прожужжал:  «Таня
да  Таня...»
 7
 Первый  хлеб  был  обильным.  Для  нас,  новичков,  он  был
праздником,  но  таким,  какой  обязательно  должен  прийти,  —
как  7  ноября.
 На  Овечьем  бугре  пшеница  стояла  такая,  о  какой  сибиря¬
ки  говорят:  «Густая  —  мышь  не  проберется,  чистая,  как  пере¬
мытая,  в  солому  хоть  палец  суй».
 Я  был  штурвальным  на  стареньком  комбайне  Голобо-
родько,  буксировал  нас  Нинкин.  Набрали  бункер,  а  ссыпать
некуда.  Ефим  останавливает:
 — 	Зови  машину!
 Заученным  движением  поднимаю  над  комбайном  шест  со
старой  рубахой  —  немой  призыв  к  шоферам.
 Глядим  —  летит  мотоцикл.  Вадим  в  районной  униформе,
в  защитных  очках  неузнаваем.  В  полевой  сумке  —  флажки.
Сзади  примостился  фотограф  районной  газеты,  при  нем  аппа¬
рат  на  первобытной  треноге.
 — 	Здорово,  мужики,  как  живы-дюжи?  —  приветствует  нас.
 — 	Как  вчетверо  паутина,  —  отзывается  Ефим.  —  Загораем,
на  три  комбайна  один  «газон».
 — 	А  пятьсот  гектаров  уже  убрал,  а?  Молодцом.  Вам  пере¬
ходящий  вымпел  от  райкома.  И  в  газету,  само  собой.  —  Вадим
выбрал  лучший  флажок,  подмигнул:  «По  знакомству».
 — 	Та-ак,  значит,  —  целинный  агрегат  комбайнера...  Как
твое  фамилие?  —  спросил  фотограф  Ефима.
 — 	Я  не  целинник.  То  вот  они.
 — 	Ну  тогда  отойди  в  сторонку.
 — 	Э,  брат,  ты  нам  воды  не  мути,  —  вмешался  Вадим.  —
Голобородько  —  в  центр!  И  гляди  веселей.  Поздравляю,  ребя¬
та,  —  так  держать!  Не  выдавай  своих.
 — 	Вот  спасибо,  —  поблагодарил  Ефим  за  флажок,  —  а  то
шофера  не  видят,  что  ли.  —  И  полез  заменять  рубаху  ку¬
мачом.
 — 	Что  нового?  Забыл,  когда  газету  видел,  —  говорю  Ва¬
диму.
 365

— 	Еремеева  в  обком  берут,  —  отвечает.  —  На  сельхозотдел.
 — 	Значит,  и  тебя?
 — 	Не  хотел  бы  отрываться  от  живого  дела.  —  По  его  тону
я  понял,  что  перевод  предрешен.  —  Ты  в  институт-то  офор¬
мился?
 — 	Заново  подал.  На  агрофак.
 — 	Чего  ж  два  года  терять?
 — 	Надо  ж  самому  разобраться.  Неохота  попкой  быть.
 — 	Валяй  разбирайся,  —  как  о  баловстве  сказал  он.  —  Тебя
с  пополнением  или  рано?
 — 	Ждем  пока.  Не  заедешь  ведь,  большим  начальством  стал.
 — 	Пока  у  Шевчука  жил,  неудобно  было.  Дом-то  нор¬
мальный?
 — 	Сборно-щелевой.  Рядом  с  Шевчуком  поставили.
 — 	Как  он,  кстати,  опекун  твой?
 — 	Вон  сад  закладывает,  —  показываю  на  низину  у  речки,
там  трактор  и  люди.  —  Сходил  бы,  он  старик  ничего.
 — 	Это  ему  ко  мне  идти  надо.  Хлеб  —  вот  он!
 — 	Не  уезжай,  я  сейчас  приведу  его!  —  Меня  угнетало,  что
два  близких  мне  человека  в  странной  вражде.  Побежал  к
Шевчуку.
 Нестер  Иванович  с  тетей  Нюрой  прикапывали  саженцы.
 — 	Нестер  Иванович,  там  Вадим,  спрашивает  о  вас.
Пошли  б,  а?
 — 	Так  вон  ты  зачем...
 — 	Хлеб-то  вырос!  Разве  плохо  снять  два-три  урожая,
пусть  и  песок?
 — 	Если  два-три,  так  на  хрена  ты  дом  ставил?  Еще  и  па¬
цана  затеяли.  Это  с  заглядом-то  на  три  года!  Не  пойду,  не¬
когда.
 Я  поплелся  полосой.
 — 	Обожди,  —  окликнул  он  меня  и  тоже  вошел  в  хлеб.
Сорвал  колос:  —  Что  это?
 — 	Пшеница.  «Мильтурум».
 Он  положил  колос  меж  ладоней  и  потер  —  тот  пополз  точ¬
но  вперед.
 — 	Своя  линия,  с  дороги  сойти  не  может.  А  вот  овсюжок.  —
Нашел  метелку  овсюга,  растер  ее  в  ладонях  —  черные  зерна
просыпались  сквозь  пальцы.  —  Живут  вместе,  а  природа  раз¬
ная.  И  не  смешивай.
 — 	Так  ведь  —  читали  Лысенко  работы?  —  одно  в  другое
переходит,  —  отбиваю  его  аргумент.  —  Овес  —  в  овсюг,  пше¬
ница  —  в  рожь,  наука!
 — 	Блуд  то,  а  не  наука!  —  повернулся  и  пошел  к  саду.
 366

Вам  не  доводилось  лежать  в  кузове,  полном  пшеницы,  и
глядеть  в  небо?  Удобней  дороги  нет.  Над  тобой  кобчик  висит,
скосишь  глаз  —  бархан,  точно  в  пустыне.  Янтарный  песок
этот  можно  жевать,  пока  во  рту  не  образуется  упругий  комок
вроде  резинки.  Взял  с  собой  «Фитопатологию»,  да  что-то  не
читается,  подложил  под  голову.
 Везу  в  узелке  миску  с  варениками,  банку  сметаны:  тетя
Нюра  передала  в  роддом.  У  элеватора  соскочил.
 К  Тане  не  пускают,  но  можно  поговорить  через  стеклян¬
ную  дверь.  Она  стесняется  —  не  услышали  бы  в  палате,  гово¬
рит  тихо,  но  я  все  понимаю.
 — 	Он  никак  не  научится  есть.  Хлебнет  разика  три  —  и  от¬
валится.
 — 	Освоит.  Я  угля  привез,  не  волнуйся.
 — 	Знаешь,  теперь  он  мне  дороже  даже  тебя  —  не  сер¬
дишься?
 — 	Как  все  здорово  обошлось,  —  счастливо  вздыхаю  я.  —
А  у  меня  чего-то  не  клеится.
 — 	Устаешь?  А  теперь  он  будить  будет,  учти.
 — 	Нет,  как-то  нету  интереса.  Они  все  дерутся,  а  при  чем  я?
Из-за  тебя  б  схватился,  а  из-за  мутаций...
 — 	А  может,  ты  работать  не  умеешь?  —  спрашивает  встре¬
воженно.
 — 	Ага,  не  умею.  Гору  хлеба  получил,  к  весне  трактор
сулят.
 — 	Ну,  это  на  время.
 — 	Ясно,  через  год  назначат  министром.  Соку  принести?
 — 	Ты  нас  только  люби,  ладно?
 Принесли  кормить  детей.  Таня  подносит  к  стеклу  сверток
с  чем-то  красным  сверху.  Шлет  поцелуй  от  себя  и  от  губ  то¬
го,  кто  в  свертке.
 Ночью  в  моем  «сборно-щелевом»  уже  холодновато,  прихо¬
дится  набрасывать  на  плечи  ватник.  На  кухне  только  стол,
табурет,  пара  ведер,  за  печкой  ссыпана  пшеница.  Тихо,  один
сверчок,  сельский  метроном...  Нет,  когда  влезешь  в  середку,
становится  любопытно.  Заварил  чефирчику  —  сегодня  проси¬
жу  до  петухов.
 За  окном  —  лунная  ночь,  ветряк,  степь.  Пейзаж  пустын¬
ный,  как  теперь  говорят  —  «космический».  Ничего  лишнего.
Познание.
 367

ГЛАВА  ВТОРАЯ.  1959  ГОД
 1
 В  одном  из  первых  декретов  Советской  власти,  подписан¬
ном  Владимиром  Ильичем  Лениным,  задачей  организаторов
земледелия  объявлено  «создание  условий,  благоприятствую¬
щих  росту  производительных  сил  страны  в  смысле  увеличе¬
ния  плодородия  земли...».
 Так  определен  долг  агронома  перед  государством  и  на¬
родом.
 Копить  плодородие  на  целине,  где  едва  початы  тысячелет¬
ние  его  запасы?  Да!  Наращивать  богатства  почв  для  будуще¬
го  —  единственный  путь  получать  большой  хлеб  сегодня.
 Расценив  освоение  целины  как  явление  мировое,  наши  уче¬
ные  изучили  долголетний  опыт  канадских  прерий,  где  приро¬
да  схожа  с  сибирской.  В  зерновые  провинции  Канады  выехал
директор  Всесоюзного  института  зернового  хозяйства  Алек¬
сандр  Бараев.
 После  губительных  пыльных  бурь  канадцы  именно  безот¬
вальную  вспашку  сделали  основным  способом  исцеления  зем¬
ли.  За  четверть  века  эрозия  была  погашена.  В  прериях  широ¬
ко  применяется  чистый  пар,  под  него  отводят  тридцать-сорок
процентов  пашни,  сборы  зерна  растут.
 Так  испытанная  еще  до  распашки  целины  система  колхоз¬
ного  ученого  Терентия  Мальцева  была  дополнена  культурой
сохранения  стерни.  Уже  не  вековая  дернина,  а  стерневая  щет¬
ка  послужит  почве  броней.  Двести  былинок  на  квадратном
метре  —  и  эрозия  будет  близкой  к  нулю  даже  в  сухой  год.
Зимой  снег  останется  на  поле.  Институт  зернового  хозяйства
стал  создавать  комплекс  почвозащитных  орудий.
 Подлинные  законодатели  полей  не  сулили  даровой  победы.
Они  спешили,  говоря  словами  Василия  Докучаева,  «выработать
вновь,  непременно  в  связи  с  местными  условиями,  подходя¬
щие  технические  приемы,  без  которых,  конечно,  немыслимо
никакое  производство,  а  еще  больше  —  такое  сложное,  как
сельское  хозяйство».  Новый  пшеничный  цех  государства  они
строили  современно,  фундаментально,  на  века.
 Но  на  их  пути  встали  субъективизм,  администрирование.
Сверху  насаждался  шаблон,  единообразие  в  приемах.  Агроно¬
мам  командовали,  когда,  где  и  как  сеять,  технологов  зернового
дела  превращали  в  бездумных  исполнителей.  Преследовалась,  в
сущности,  одна  цель  —  засеять  все  «под  завязку».  Для  бюро¬
крата  это  самый  простой  путь  доказать,  что  «резервы  в  деле».
 368

Отсеяться  как  можно  раньше  и  отрапортовать  —  еще  один
способ  проявить  рвение.  Благие  намерения  администратора  —
оправдание  крайне  слабое,  ибо  мобилизация  ресурсов  была
мнимой,  за  урожай  никто  не  отвечал,  как  и  за  здоровье  зем¬
ли.  Распашке  непригодных  массивов,  ликвидации  паров,  трав
нужно  было  придать  вид  наукообразности  —  ив  противовес
научной  линии  возникла  так  называемая  «пропашная  систе¬
ма».  Она  обещала  рост  сборов  только  за  счет  «правильной
структуры».  Усиленная  выкачка  почвенного  плодородия  вво¬
дилась  в  правило.  Отвал  служит  под  Курском  и  Горьким,
так  может  ли  он  быть  в  Кулунде?  Оба  фланга  целинного
земледелия  —  «сорняковый»  и  «ветровой»  —  оставались  откры¬
тыми.
 «Нигде  увлечение  односторонней  точкой  зрения,  —  писал
Климентий  Тимирязев,  —  не  может  привести  к  такой  круп¬
ной  неудаче,  как  в  земледелии».  Череда  засушливых  весен
эрозии  помогла.  Пашня  в  районах  легких  почв  стала  сокра¬
щаться.
 Не  дремал  и  овсюг.  Стоит  пять-шесть  лет  посеять  пшени¬
цу  по  пшенице  —  и  пахотный  горизонт  насытят  семена  сор¬
няка.
 Спор  двух  направлений  перестал  быть  просто  научной  дис¬
куссией.  Он  становится  борьбой  общественной,  борьбой  миро¬
воззрений.  Узок  был  круг  защитников  плодородия,  им  прихо¬
дилось  отбиваться  от  самых  нелепых  обвинений,  но  стояли
они  мужественно.  И  та  и  другая  школа  искала  поддержки  в
широких  слоях  хлеборобов.
 Знание  становилось  главным  оружием.
 2
 Январское  утро.  Таня  перед  школой  затеяла  постирушку  и
посылает  меня:
 — 	Папка,  давай  воды  полоскать.
 Надел  полушубок,  взял  ведра,  топор.
 — 	Только  давай  по-быстрому.  Сам  Плешко  принимает
экзамен.
 — 	Сдашь,  с  вас  там  и  спрос...  —  Открывает  мне  обитую
мешковиной  дверь  —  и  сыну:  —  Коля,  отойди  от  холода!  Да
скоренько,  копуша.
 Сын  подбирает  игрушки-подшипники,  облако  пара  скрыва¬
ет  его.
 Мороз  сильный:  вдохнешь  —  в  носу  смерзается.  Значит,
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	369

больше  тридцати,  но  занятия  в  школе  не  отменяли  —  значит,
меньше  сорока.  Солнце  встает  люто-красное  и  приплясывает
на  горизонте,  словно  согреваясь.  Рождественка  —  эскадра  ми¬
ноносцев,  каждая  труба  салютует  светилу  колонной  витого
дыма.  В  следы  на  снегу  калита  синева.
 Слежавшийся  снег  —  это  ксилофон:  поглубже  сугроб  —
звук  от  шага  басовитый,  помельче  —  скрип  высокий,  заливи¬
стый.  Скрип-скрап-скруп.  Замечаю  эту  веселую  музыку  и
петляю,  как  заяц.  Но  по  другую  сторону  дороги  мужики
моей  бригады  готовятся  в  поездку  —  нажаривают  мотор
«ЗИЛа»  ало-черным  костром,  будто  грешника  в  аду.  Одерги¬
ваю  себя  —  еще  подумают,  что  о  начальстве.
 — 	Бригадир,  так  до  района  ты  с  нами?  —  кричит  Гошка.
 — 	Да,  заводите,  я  быстро.
 Стужа  стянула  горло  колодца  ледяной  спазмой,  ведру  не
пролезть.  Опускаюсь  по  цепи,  прорубаю  лед:  звеньк,  звеньк!
 Эти  годы  я  был  охвачен  скворчиным  чувством.  Здорово
вкалывал,  пока  жить  мы  стали  не  хуже  людей.  Но  не  этого
Таня  от  меня  требовала.  Я  должен  быть  лучшим  из  виданных
ею  людей!
 Оказалось,  я  особенный.  Честный,  волевой,  справедливый  и
все  такое  прочее.  Не  то  что  мне  все  по  плечу  —  до  иного  я
не  дозрел,  но,  уж  конечно,  дозрею.  Это  и  опровергать  было
невозможно,  потому  что  об  этом  не  говорилось.  Но  я  мог  себе
представить,  что  она  руки  на  себя  наложит,  если  я  вдруг  про¬
воруюсь  или,  допустим,  сбегу  с  целины.  У  меня,  понимаете
ли,  предназначение.  Никакие  чины,  должности  не  подразуме¬
вались,  это  я  угадывал.  Иногда  мне  казалось,  что  она  чудо¬
вищно  честолюбива.  Ей  подавай  то  —  сам  не  знаю  что!  Готова
пропустить  меня  через  самые  тяжкие  жернова.  Я  волен  все
решать  сам,  не  смею  только  повредить  ее  представлению
обо  мне!
 Плата  за  все  —  она  сама.  Удивительно  хорошеет,  когда  у
меня  что-то  ладится.  Но  вот  затор,  серия  невезений  —  и  она
вся  съеживается,  превращается  во  вздорное,  злое  существо.
Никаких  жалостей  и  сочувствий!  Хочешь,  чтоб  было  легко  в
доме,  —  добейся,  одолей,  вылезь  из  кожи!
 С  ведрами  в  руках  спрашиваю  ребят:
 — 	Завтракали?
 — 	Борис  доедает,  —  отвечает  шофер  Сергей  Нинкин.  —
Ты  скорей,  Виктор  Григорьевич,  а  то  еще  путевку  надо.,,
Председатель  на  месте?
 — 	С  вечера  надо  было.  Я  сейчас.
 370

Среди  кухни  —  корыто,  на  плите  —  выварка  с  бельем.
Танюшка  в  моей  рубахе  тут  же,  на  краешке  стола,  кончает
проверять  тетрадки.  У  ног  ее  Колька  майстрячит  что-то  из
моего  резерва  запчастей.
 — 	А  знаешь,  сын-то  сочинитель!  Дивный  стишок  приду¬
мал.  Лапонька,  расскажи  папе  про  ручеек.
 Сын  с  готовностью  забубнил  себе  под  нос,  Таня  перевела:
 Ручеек  течет  капустный,
 А  в  нем  рыбки  плавают,
И  сказали  мышки  грустно:
«Мы  домой  из  плаванья».
 — 	Деда  Нестера  влияние.  —  Я  палкой  достаю  белье  из  вы¬
варки.  —  Ручейки,  тени-сени.  Преобразование  природы.
 — 	Ладно,  залей  водой  и  оставь.  Я  приду  —  выполощу.
Ой,  уже  двадцать  минут.
 Снимает  рубашку,  я  беру  худенькие  ее  плечи.
 — 	Во-о,  нашел  время!  —  выскальзывает.  —  Сына  поне¬
сешь  —  закутай.  Господи,  что  б  мы  без  бабы  Нюры  делали!
Ты  не  забыл  про  именины?  Обязательно  найди  что-нибудь  в
раймаге.
 — 	Только  об  этом  и  думаю!  Экзамены  —  пустяки!  —  за¬
вожусь  я.
 — 	Не  склочничай.  Ты  у  нас  главный,  с  тебя  и  спраши¬
ваем.
 — 	Какой  там  к  черту  главный  —  всеобщий  слуга.
 — 	Помолчал  бы,  калека.  Мы  игрушек  у  тебя  просим?
А  шубу  цигейковую  клянчим?  Спасибо  сказал  бы,  что  молча
мерзнем.  —  Она  переодевается  к  школе.
 — 	Ты  смеешься,  а  я  возьму  и  брошу  все  к  едрене  фене.
Не  больше  всех  нужно,  —  говорю,  собирая  Кольку.
 — 	Ну  ладно,  поплачься,  —  шутливо  гладит  по  голове.  —
Бабка  Гамаюниха  придет.  Насчет  пенсии  за  старшего.
 — 	Час  от  часу  не  легче!  У  тебя  совесть  есть?
 — 	«Жена  мужу  —  зеркало»,  —  цитирует  бабу  Нюру,  целуя
меня.  —  Не  волнуйся.  Я  все  время  думать  буду.
 А  пальтишко  ее  впрямь  истрепалось.  Да  где  достанешь  ци¬
гейку  —  и  на  какие  шиши?
 — 	Двигайтесь,  раскормили  тут  вас,  —  уплотняю  я  ребят,
хотя  и  так  непонятно,  как  Борис,  Гошка,  я  и  Сережка-шофер
уместились  в  таком  теремке.
 24*
 371

У  конторы  тормозим.
 Председательская  комната  теперь  оклеена  веселенькими
обоями,  вместо  старого  бака  —  титан.  Председатель  Нико¬
лай  Иванович,  наш  тридцатитысячник  с  Магнитки,  понуро
говорил  в  трубку:
 — 	РТС...  РТС...  алло,  РТС...  Не  дозовешься  проклятиков.  —
Кладет  трубку.  —  Опять  трубы  перехватило,  второй  день  ко¬
ровы  не  поены.  Попробовали  б  они  у  меня  в  цеху  так  утеп¬
лить  —  руки  б  выдергал.  Ну,  едете?
 — 	Путевку,  Николай  Иваныч,  —  Сергей.
 Подписывает  путевку.
 — 	Старший  кто,  Вакуленко?  Значит,  получаете  два  ДТ.
Новых!  Сразу  же  подтяните  гайки,  они  на  живую  нитку.
К  полночи  вернетесь.  Воду  не  забудьте  слить.
 — 	Командировочные,  —  напоминает  Гошка.
 — 	Охо-хо,  с  этими  разъездами,  —  вздыхает  председатель,
но  все  же  стучит  кулаком  в  переборку.  Заглядывает  бухгал¬
тер.  —  Выпиши  этой  паре  по  тридцатке.
 Остаемся  вдвоем.  С  председателем  мы  ладим.  Конечно,  на¬
чальства  он  побаивается,  но  и  с  нами,  бригадирами,  старает¬
ся  отношений  не  портить.  Хочет  одного:  скорей  вырваться  от¬
сюда.
 — 	Ну,  сдаешь?  Скорей  бы  кончал.  Хомут  тебе  готов,  а  по
мне  цех  скучает.
 — 	Хомут  не  по  моей  шее,  Николай  Иваныч.
 — 	Испытаем...  С  планом  сева  не  тяни,  надо  утверждать.
 — 	Как  хотите,  а  в  поле  «да  дедом  Мухой»  сеять  пшени¬
цу  больше  нельзя,  овсюг  заел,  намечаю  под  пар.
 — 	Мил  человек,  как  же  я  проведу  столько  паров?
Ты  и  Овечий  занял  травой.
 — 	Овечий  считать  нечего,  там  не  земля  —  порох.
 — 	Подведешь  ты  меня  под  монастырь,  Казаков.  Узна¬
ют  —  а-та-та-та,  —  показывают  на  кулаках,  как  нас  разо¬
трут.
 — 	«Хозяйство  вести  —  не  штанами  трясти»,  как  Шевчук
говорит.
 — 	Шевчуку  теперь  говорить  можно,  а  нам  гляди  да  гляди.
Вот  ты  в  промышленности  не  работал.  Там  кто  скомандовал,
с  того  и  спрос.  Здесь  же  ценные  указания  дают  кому  только
не  лень,  отвечает  всегда  колхозник  —  ремешком.  Идиотизм  де¬
ревенской  жизни.
 Заглянул  в  дверь  Вакуленко.  Я  поднялся.
 372

Ребята  довезли  меня  до  райкома  —  единственного  двух¬
этажного  здания  нашего  райцентра.
 — 	Борис,  ты  там  гляди  —  ни  на  понюх,  —  строжусь  я  на
всякий  случай.  —  Приедете  —  стукнете  в  окно.  А  может,  я
у  Шевчука  буду.  Счастливо,  мужики.
 — 	Ни  пуха  ни  пера,  Григорьевич!  —  кричит  Сережка.
 —  К  черту!
 3
 Вестибюль  райкома.  Все  как  положено:  стенд  «Догоним
Америку  по  производству  молока!»,  буфет  с  колбасой  и  кара¬
мелью,  в  углу  у  батареи  тетки  греются,  ожидая  попутной  ма¬
шины.  Оъявление:  «Вниманию  заочников  СХИ!  Прием  экза¬
менов  —  в  библиотеке  парткабинета».
 Под  дверями  гуртуется-волнуется  наш  брат  заочник:  учет¬
чики,  бригадиры,  народ  в  валенках,  ватных  штанах,  рослый  и
сытый,  на  студентов  мало  похожий.
 — 	По  чему  больше  гоняет?  —  спрашиваю  знакомого.
 — 	По  травополью:  в  чем  вред.
 — 	Вали  на  Вильямса,  —  острит  кто-то.
 — 	Так  ведь  линия,  —  объясняет  первый,  —  он  же  не
сам.  Он  простой.
 — 	Казаков  тут  есть?  —  подходит  к  нам  девушка.  —  Вас
ищет  товарищ  Сизов  из  обкома.  Мы  в  колхоз  звонили...
 — 	Где  он?
 — 	Наверху,  в  той  комнате,  знаете?  Да  вы  сдавайте  сперва,
я  доложу.
 — 	Ну,  хлопцы,  пускайте  без  очереди,  из  обкома  ждут.
 Верно,  Плешко  —  простой.  Отвечаю  ему,  самому  директо¬
ру  института,  главе  всей  областной  науки,  а  робости  нет.
Симпатичен,  располагающе  грубоват,  кивает  на  мою  скорого¬
ворку  про  то,  что  «...классический  плодосменный  севооборот,
или  норфолькское  четырехполье,  состоит  из  пропашного  яро¬
вого  клевера  и  озимого,  но  порядок  полей  может  меняться  в
зависимости  от  того,  под  озимое  или  под  яровое  подсевается
клевер...».
 —  Будет!  Зубрил  на  совесть,  видать.  Зачетку...  Так  где
работаешь?
 373

— 	В  Рождественке,  бригадир.
 — 	Я  сам  с  бригадиров  начинал.  Хорошее  было  время...
Ну  похвались,  Казаков  Виктор  Григорьевич,  какую  структуру
посевных  площадей  будешь  иметь  весной?
 Мне  охота  поделиться  с  ним  —  ведь  ученый,  а  не  погоня-
ла-уполномоченный,  поймет.
 — 	Правду  говорить?
 — 	Ну  бреши,  если  привык,  —  усмехается.
 — 	Да  нет...  Понимаете,  мы  в  бригаде  из  севооборотов  вы¬
бились,  никакого  вообще.  Зарядили  пшеницу  по  пшенице  —
и  завшивели.
 — 	Что,  что?
 — 	Овсюг  душит.  Одно  поле  —  Овечий  бугор  —  пришлось
залужить:  эрозия,  прямо  темно,  как  метет.  Процентов  два¬
дцать  хотим  оставить  под  пар,  столько  же  под  кукурузу,
остальное  —  зерно...
 — 	«Остальное»!  Под  зерно  —  «остальное»,  а?  На  хрена  они
вам  сдались,  эти  пары?  —  прерывает  он,  и  простота  его  на¬
чинает  казаться  мне  хамством.
 — 	Я  ж  говорю  —  засорение...
 — 	А  кукуруза  на  что?  Да  вы  читаете  тут  материалы  или
на  статье  хотите  Америку  догонять?  Ты  посчитай,  умник,  во
что  тебе  обойдется  пар!  —  берет  карандаш.  —  Сколько  ты  с
него  получишь?
 — 	В  этом  году  ничего,  —  раздражаюсь  и  я,  —  но  на  буду¬
щий  гарантия  урожая,  поле  очищено.
 — 	А  области  в  этом  году  хлеб  и  корма  нужны!  Кукуру¬
за  —  двести  центнеров...
 — 	Да  она  задохнется  в  сорняке,  кукуруза!  —  Я  злюсь  и
на  себя  за  идиотскую  откровенность,  и  на  него:  обманул  по¬
кладистой  внешностью.  —  Я  ее  сею  на  чистых  полях!
 — 	Они  тут  все  мальцевщиной  заражены!  —  швыряет
он  карандаш.  —  Откуда  ты  такой  сорокоразумный,  из  Кур¬
гана?
 — 	Неважно.  А  за  поля  с  меня  спрос,  раз  я  бригадир!
 — 	Смотрите,  какой  хозяин  выискался!  Молоко  на  губах,  а
туда  же...  Все!  Надо  бы  тебе  двойку,  да  неохота  зачетку  пор¬
тить.  Придешь  пересдавать.  Но  когда  настоящая  структура
будет,  понял?
 Вышел  я  взбешенный.
 По  лестнице  спускался  Сизов.
 — 	Ну  наконец-то,  пропащий,  —  обнял  он  меня  за  плечи.  —
Пошли-ка,  пошли,  говорить  с  тобой  надо...
 374

— 	Ну  показывайся!  Хорош,  раздобрел.  Располагайся.
 Угловая  комната,  что-то  вроде  гостиницы  для  област¬
ных  работников:  кровать  с  панцирной  сеткой,  умывальник
«мойдодыр»,  стол  с  телефоном,  старые  терракотовые
бюсты.
 —  Да  ты  что  надутый?
 —  Засыпался.  Плешко  прогнал.
 —  Хотел  нашармака?
 —  О  парах  заспорили.  За  ответ  хвалил,  а  потом...
 — 	A-а,  ну  ты  просто  несориентирован.  Давай  сюда  зачет¬
ку.  Поправим,  но  на  ус  намотай.
 — 	Ты  что,  знаком  с  ним?
 — 	Есть  маленько,  —  усмехнулся,  переодеваясь  в  синий  тре¬
нировочный  костюм.  —  Валенки  долой,  скоро  не  отпущу.
Как  мы  посмотрим  на  это?
 Путевка  на  выставку!  Заполнена  на  мое  имя.  И  не  верится,
так  здорово.
 — 	Положительно,  —  смеюсь  я.  —  Твои  старания?  Ну,  Ва¬
дим,  угодил,  спасибо...
 — 	Ну  да,  «спасибо»,  —  славно  изображает  воркотню,  запи¬
рая  дверь  на  ключ,  доставая  бутылку  коньяку,  палочку  копче¬
ной  колбасы,  хлеб,  сыр.  —  Оторвутся,  понимаете  ли,  от  масс,
обрастут  мохом-травою,  забудут  бывальщину,  а  ты  угождай,
неуклонно  заботься...
 Со  знанием  дела  настругал  колбасы,  налил  коньяку.
 — 	Белокаменная  их  ждет,  глаза  проглядела,  а  они  с  на¬
учным  миром  цапаются.  Нельзя  так,  товарищ!  Выправляйте
положение.  Не  «Мартель»,  но  сойдет.
 Сошло,  закусили.
 — 	Докладывай,  как  оно.  Наследник  —  великан?
 — 	Мерзнут,  разбойники.
 — 	Может,  помочь  чем?  Попробуем  через  базу.
 Секунду  поколебавшись,  я  почему-то  отказался.
 — 	Обойдется.  Сам  тоже  ведь  женился?  Потомства  еще  нет?
 — 	Как  один  приятель  говорит  —  в  неволе  не  размножаюсь.
Погодим,  время  больно  горячее,  надо  ковать...  В  сложную  по¬
ру  живем,  Витька!
 — 	Это  верно,  —  киваю.
 — 	Время  требует  творчества,  риска  —  пан  или  пропал!
Должны  свежие  силы  прийти,  без  груза  старья  за  спиной.
И  дремать  сейчас  может  только  законченный  тюфяк.  —  Он  по¬
ложил  мне  руку  на  колено.  —  Вроде  тебя.  Сколько  еще  бу¬
дешь  торчать  в  своей  Рождественке?  Согласен,  нужен  был
опыт  низовки,  но  пора  и  честь  знать.  Мы  сейчас  народ  рас¬
375

ставляем.  Области  нужен  рывок.  Большой  хлеб  —  или  поле¬
тит  кое-кто  в  нашем  доме.
 — 	Нужно  наводить  в  полях  порядок,  и  будет  хлеб.
 — 	Вот  именно.  Путь  один  —  добыть  под  зерновые  еще  с
полмиллиона  гектаров,  подстраховать  себя.  Запахать  травы,
к  черту  пары  —  сейчас  не  время.  Но  уже  чувствуем  сопро¬
тивление.  Люди,  люди  для  драки  нужны.  И  я  очень  не  хо¬
тел  бы,  —  он  подчеркнул  «очень»,  —  чтоб  ты  остался  в  сто¬
роне.
 — 	Это  что  же  —  опять  «качнуть»?
 — 	И  сразу  же  входить  в  рамки!  —  не  дает  он  затеять
спор.
 За  окном  стала  мести  поземка.  Вижу  улицу,  дорогу.  Впе¬
чатление  такое,  будто  земля  парит.
 — 	Ребята  за  тракторами  поехали,  —  не  к  месту  говорю
ему,  —  Борис,  Гошка.
 Наши  уже  получили  тракторы,  сейчас  подогнали  к  чайной.
Сели  за  столик,  взяли  по  паре  пива,  по  гуляшу,  в  буфете  —
конфет,  колбасы.  И  ходу.
 Сергей  боится  бурана,  укатил  вперед.  Борис  с  Гош¬
кой,  взрывая  гусеницами  снег,  мерно  и  верно  тронули  к
дому.
 Тем  временем  коньяк  наш  таял,  и  Вадим  становился  все
доверительней:
 — 	Костров  —  мужик  умнеющий,  никому  вылезать  не  дает,
а  тянуться  заставляет.  Вот  жду,  должен  позвонить...  Еремеева,
кажись,  раскусил  и  долго  терпеть  не  будет.  А  Плешко  —  это
характер,  может  на  всю  целину  вырасти.
 — 	Подсадная  утка.
 — 	В  каком  смысле?  Он  ученый  в  сапогах,  не  академиче¬
ская  ермолка,  и  сапоги  будь  здоров,  всюду  пройдет.
 Но  мне  было  беспокойно  за  своих,  а  тут  еще  коньяк  горя¬
чил,  и  я  сказал  ему:
 — 	Слушай,  до  феньки  тебе  все.
 — 	Что?  Разжуй.
 — 	Ну,  что  с  землей,  как  у  Гошки,  как  мне  достается.  Вроде
самое  главное  —  кто  полетит,  а  кто  вверх  пойдет.  И  хлеб  то¬
же  не  хлеб,  а  чтоб  этому  Плешко  вырасти.
 376

Он  обиделся,  помолчал.
 — 	Здорово  тебя  засосало.  Вот  уж  точно  —  потерял  компрес¬
сию.  Добро,  я  чинодрал.  Но  тебе-то,  земляному,  все  равно,  кто
будет  у  руля  —  ходящее  «бу  сделано»  или  живой  человек,
нашей  с  тобой  формации?  Только  не  темни:  кто  сейчас  был
бы  полезней  —  Еремеев  или  я,  уехавший  из  Москвы  за
карьерой?
 — 	Ладно,  не  заводись.  С  тобой  напрямик  можно.
 — 	И  ты,  без  дураков,  полезней  будешь  в  районе,  чем  в
бригаде.  Давай  ношу  по  плечу.  Пока  станешь  редактором  рай¬
онки,  но  это  передержка.  Посоветуйся  с  Татьяной  и  собирай
бебехи...  Ну  а  что  Гошка,  о  «Волге»  небось  думает?
 А  Гошка  тем  временем,  сняв  рукавицы,  свистит  Борису.
Он  у  трактора.  Метет,  уже  сумерки,  ни  зги  не  видно.  Снял  ка¬
пот  —  железный  лист  —  и  воткнул  его  в  снег.  Борис  развер¬
нулся,  подъехал.
 —  Що  там?  —  кричит  из  кабины.
 — 	Заглох,  паразит.  Собрали,  гады,  еще  так.  Развернись,
посвети.
 И  тут  произошел  случай  немыслимый,  дикий.  Борис  по¬
вернул,  но  в  белой  мгле  не  рассчитал,  сбил  гусеницей  капот,
а  с  ним  и  Гошку.
 Башмаки  трактора  прошли  по  Гошкиной  ноге,  слабенько
защищенной  тонким  листом.  Гошка  закричал.
 Борис  в  страхе  дал  задний,  подскочил,  отбросил  капот:
 — 	Ой  лышенько,  ты  живой?
 — 	С  ногой  паршиво,  —  со  стоном  ответил  тот.
 — 	Ой,  Гошенько,  серденько,  що  ж  я  наробыв!  —  Борис
поднял  друга,  посадил  на  гусеницу,  отер  снег  с  его  лица.
 — 	А  знаешь,  —  согревая  коньяк  в  ладони,  со  смехом  рас¬
сказывал  Сизов.  —  у  вас  газету  печатают  конным  приводом,
как  при  царе  Косаре.  Даже  сочинили:  «Дело  движет  одна  ло¬
шадиная  сила,  эта  сила  копытами  грязь  размесила».
 Тут  и  раздался  звонок,  долгий,  требовательный,  сразу  по¬
нятно:  международная.  Сизов  быстро,  почти  прыжком,  к
трубке:
 — 	Да-да,  Сизов,  соединяйте.  Поставьте  сразу  на  усили¬
тель.  —  И  мне:  —  Сам  говорить  будет.  Виктор,  ты  не  обижай¬
377

ся,  но  разговор...  деликатный.  Сходи  погуляй,  а?  Порядок  та¬
кой,  роднуля...
 Я  шапку  в  охапку...
 — 	Добрый  день,  Сергей  Петрович.  Да  уже  вечер,  засидел¬
ся.  Да  и  метет  тут,  снежку  подбавляет.
 В  коридоре  слышно:
 — 	Пятнадцать  тысяч  уже  нашли.  Столько  трудно  будет,
Сергей  Петрович,  народ  здешний  вы  знаете.  Постараемся,
Сергей  Петрович...  Нет,  хорошее,  бодрое,  ждут  большого
хлеба.
 Вытащил  палку,  какой  была  заложена  входная  дверь,  и
в  буран.
 4
 — 	Ну  как  не  стыдно!  —  встретила  меня  Таня.  —  От  Шев¬
чуков  уже  два  раза  приходили,  за  стол  не  садятся.  Я  уже  не
знала,  что  думать.
 — 	Танек,  короб  новостей.  Во-первых,  еду  на  выставку.
Ну  это  так.  Сизов  предложил  в  район,  редактором  газеты,  ве¬
лено  с  тобой  советоваться.
 По  тому,  как  она  вдруг  погасла,  я  понял:  ее  «добра»  не
будет.
 — 	Ладно,  потом.  Не  будем  портить  настроения.
 — 	Я  газетчик,  в  конце  концов!
 — 	Не  знаю...  Ты  что  —  дело  тут  делаешь  или  только
ждешь,  когда  тебя  Сизов  пальцем  поманит?  Ну,  что  ку¬
пил?
 — 	Понимаешь,  опоздал.  Закрылось...
 И  снова  по  лицу  ее  вижу  —  дурно,  очень  дурно.  Опоз¬
дать  я  не  смел  никак.  Тут  чье-то  постороннее,  не  ее,  не
Шевчука,  влияние  на  меня,  от  него  и  пустые  руки  к  име¬
нинам.
 Молча  идет  в  комнату,  к  чемоданам.  Да  что  у  нас  можно
найти?
 Но  ведь  нашла.  Нарядный  флакон  духов  (уцелели  с  дав¬
них  давен,  она  их  не  признает).  Капроновую  косынку.
 — 	Зачем  это  ей?
 — 	Молчи  уж...  редактор.
 Застолье  в  горнице  у  Шевчуков.  Отдельные  тарелки  толь¬
ко  у  нас  с  Татьяной,  прочие  гости  достают  холодец,  помидо¬
378

ры,  куски  гусятины,  капусту  прямо  из  мисок  —  посуды  на
всех  не  наставишься.  Уже  приняли  по  второй,  «захорошело»,
тот  момент  застолья,  когда  все  оживленны  и  разговор  идет
перекрестный.
 — 	Ешь,  кума,  седьмой  пирожок,  та  не  подумай,  что  мы
считаем,  —  веселит  Татьяну  кум  Шевчуков  Проценко  и,  огля¬
дев  стол:  —  У  кого  там  за  хозяйку  не  налито?
 Ефим  злодействует  против  меня.  Сопротивляюсь,  он  мне
требовательно:
 — 	Скажи  ГОЭЛРО.
 — 	Зачем?
 — 	Нет,  ты  скажи.
 — 	ГОЭЛРО.
 — 	Выговаривает!  Еще  можно!  —  торжествующе  льет.
 — 	Будет  ему,  Ефим,  у  него  день  был  тяжелый,  —  защи¬
щает  Татьяна.
 — 	Анна  Кузьмовна,  милая  ты  наша,  дай  и  тебе  бог  вся¬
ких  напастей,  болезней,  всякого  горя,  пожара,  беды...  —  за¬
молкает  Проценко,  требуя  соответственного  эффекта,  —  ми¬
новать!
 Обняв  кума,  Нестер  Иванович  заводит  давнишнюю,  наве¬
вающую  какие-то  воспоминания:
 Посияла  огирочки
Низко  над  водою...
 Проценко  подхватывает  высоко,  лихо,  к  нему  бабы  припря¬
гаются,  и  несется  по-степному  горластое,  но  стройное,  мо¬
лодое:
 Сама  буду  поливаты,
Дрибною  слезо-ою!
 Кончили  куплет  —  разбирают,  как  вышло.
 — 	Ты  поздно  вступаешь,  —  говорит  Нестер  Иванович  дру¬
гу.  —  Сорок  лет  тебя  учу,  а  все  нет  толку.  Когда  тяну  «во-
до-ою»,  тут  и  вступай.  Ну  давай.
 Ростить,  рбстить  огирочки
В  чотыри  листочки.
 Не  бачила  миленького
Чотыре  годо-очки...
 Горла  никто  не  щадит,  поет  и  Татьяна  моя.  Нестер  Ива¬
нович  манит  меня  пальцем  и  совершенно  трезво:
 — 	Хлопцы  не  вернулись?
 — 	Жду,  должны  бы  уже.  Они  постучат.
 379

— 	Метет.
 По-настоящему  пьяным  этот  человек  просто  не  бывает.
И  не  отключается  никогда  от  забот.  Видно,  старая  хозяйская
выучка.  Когда-то  я  научусь  этому?
 — 	Ав  райкоме  что?
 — 	Сизов  работу  предлагал.
 — 	Та-ак.  Поддужные  нужны,  он  прав.
 — 	Я  гляжу  —  неправых  вообще  не  бывает.  И  вы,  и  он...
Дали  б  мне  честно  тянуть  свое!
 — 	Кто  ж  не  дает...  В  какую  только  сторону?
 — 	А  давайте  «зайчика»,  —  поднимается  Проценко.  —  Ню¬
ра,  тащи  инструмент.  Посмотрим,  как  тут  умеют  хуторской
фокстрот.
 Среди  комнаты  кладут  крест-накрест  две  кочерги,  упирая
их  изгибами  в  пол.  Сооружение  шаткое,  и,  как  я  пони¬
маю,  надо  сплясать,  не  разрушив  его.  В  перекрестье  стано¬
вится  пьяненький  Проценко,  он  же  заводит,  мы  подхваты¬
ваем:
 Ой,  на  гори  сыдыть  зайчик.
 Вин  нижками  чебыряе...
 Это  еще  медленно,  и  Проценко  успевает,  подпрыгивая,  ме¬
нять  положения  ног,  не  задевая  креста.  Но  темп  уско¬
рился:
 Колы  б  таки  нижки  мала,
 То  я  б  йими  чебыряла,
Як  той  зайчик!
 Авария  —  крестовина  с  грохотом  рушится!
 Вызывают  Татьяну.  Волнуется  женка,  хочет  победить.
Вступает  наш  хор,  а  я  про  себя  говорю:  «Если  не  заденет,  с
мужиками  все  в  порядке».  Хорошо,  хорошо...  нет,  разрушила!
 — 	А  ну,  именинница!  —  выходит  тетя  Нюра.  Толстые
ноги  в  теплых  носках  ловчее,  чем  у  моей  в  туфельках.  Моло¬
дая  еще  жинка  у  Шевчука.
 Тут  стукнула  дверь.  Бочком  выхожу  в  кухню.
 Стоит  запорошенный  Борис,  утирает  мокрое  от  снега  лицо.
 — 	Ну,  порядок?
 — 	Погано  дило.  Гошка...
 А  что  «Гошка»  —  не  пойму:  крики,  хлопки,  тетя  Нюра  ©си¬
лила  «зайчика».
 Районный  хирург,  заспанный  и  злой,  выходит  к  нам  из
операционной.
 380

— 	Дело  серьезное.  Кто  —  ты  его  так?  —  спрашивает  Бо¬
риса.
 — 	Та  невже  серьезное,  —  не  хочет  верить  Борис.  —  Вин
пивночи  трактор  гнав...
 — 	Кому  вы  морочите  голову,  —  обрывает  врач.  —  У  него
переломы  голени  и  бедра!  «Пивночи»!
 Лежит  Гошка  дома.  Нога  —  гипсовый  охотничий  сапог  —
привязана  к  спинке  кровати.  Рукой  он  покачивает  детскую
коляску,  в  ней  норовит  подняться  первенец.  Бедненько  в  ком¬
нате,  а  жена  Гошкина  опять  на  сносях.  Мы  с  тетей  Нюрой
зашли  навестить  перед  отъездом.
 — 	Ничего,  молодой,  срастется  лучше  прежнего...  —  утеша¬
ет  она  Гошкину  жену  и  возвращается  к  главному:  —  Одна  б
я  не  поднялась,  но  раз  Виктор  едет...  В  Москве  посадят,  а
сестра  в  Воронеже  встретит.
 — 	Я  тут  написала  много,  но  кофточку  мне  шерстяную  и
вот  костюмчик  с  начесом  надо,  аж  кричит,  —  упрашивает
Гошкина  жена.  —  Там  новый  магазин  «Синтетика»,  Виктор
должен  знать...
 — 	Ну  давай  задание,  что  везти,  —  присаживаюсь  к  Гошке.
 — 	Что  там  ты  привезешь,  —  вздыхает.  И  тихо:  —  Слушай,
сходи-ка  ты  за  меня.  В  пивной  бар  на  площади  Пушкина.
Воблы  возьми,  соломки.  Может,  раки  будут.  Нет,  не  будет...
Только  не  с  кондачка,  а  красиво  посиди,  спокойно,  потолкуй
там.  Ладно,  а?
 С  оберемком  дров  входит  Борис,  обрушивает  у  печки.
 — 	Ось  його  «Победа»,  —  опускается  он  на  корточки  возле
коляски.  —  А  вже  другый  пассажир  просится.
 — 	Не  верь,  Гоша,  будет  «Победа»,  —  легонько  беру  дру¬
га  за  плечи.
 — 	А  что,  слух  прошел,  Григорьевич,  будто  уходишь?
 — 	Было  бы  на  кого  вас  бросить...
 — 	Ото  батька  ридный.  Як  без  його?
 — 	Гляди,  сбежишь,  мы  живо...  В  белые  сапоги  обуем,  —
косится  на  Бориса  Гошка.
 — 	Да,  цьому  навчилысь,  —  виновато  отвечает  Борис.
 Один  из  нас  уже  сделал  впрямь  больше,  чем  мог.  Чей
черед?
 5
 «Поезд  прибывает  в  столицу  нашей  Родины...»
 Чем  бедней  живет  человек,  тем  тяжелей  его  багаж.
 381

Тетя  Нюра  связала  свои  чемоданы  полотенцем,  и  я,  заде¬
вая  углами  за  полки  и  стены  вагона,  отказываюсь  от  мнимо
приятельских  предложений  носильщиков  «помочь»,  обливаясь
под  конец  потом,  дотащил-таки  ее  скарб  до  пустой  скамьи  в
зале  ожиданий  того  же  Казанского.
 Расписание  пригородных  поездов  подложило  нам  свинью.
 — 	Следующая  электричка  —  в  одиннадцать,  а  там  еще  до¬
бираться,  —  огорченно  объясняю  ситуацию.  —  Придется  нам,
тетя  Нюра,  к  брату!
 — 	Ой  нет,  Витя,  я  не  поеду.  Людей  булгачить  на  ночь
глядя...
 — 	Бросьте,  кого  там  булгачить,  —  не  слишком  уверенно
убеждаю  я,  взваливая  чемоданы.  —  Брат  —  золото,  не  мужик,
даже  рад  будет.
 Черт  ее  знает,  где  она  теперь,  стоянка  такси!  Москва  люд¬
ней,  толчея  сильней,  отвык  я  ото  всего  этого,  робею.
 Глядь  —  зеленая  лампочка,  Таксист  в  форменной  фуражке
(тоже  новость!).
 — 	Свободно?  Нам  на  Кутузовский.
 Мчим  по  Садовому.  Смоленская,  мост  у  гостиницы  «Украи¬
на»  (здания  СЭВ  еще  не  было)  —  и  фешенебельный,  сияющий
витринами  Кутузовский  проспект,  дипломатическая  слобода
столицы.
 Брат  живет  почти  что  в  небоскребе.  Поднимаемся  в  лиф¬
те—  тетя  Нюра  робеет:  вдруг  оборвется?  Свою  ношу  держит
в  руках  —  чтоб  легче  было  лифту,  что  ли.
 Обитая  дерматином  дверь  так  респектабельна,  что  и  под¬
ходить  боязно.  Тетя  Нюра  вздыхает,  но  обратного  хода  ей  без
меня  нет.  Звоним.
 Открывает  Женя.
 — 	Вам  кого?  Боже  мой,  —  словно  испугалась  она,  —  да  это
Виктор!  Откуда,  каким  ветром?
 — 	Здравствуй,  Женя,  я  вот...  на  выставку.  А  электричка
поздно...
 — 	Ну  заходи...  Ох  сколько  вещей!  (Чертовы  чемоданы
ведь  на  плече!)  А  кто  там...  с  тобой?  Ну  приглашай  же,  вхо¬
дите...
 Я  пропустил  вперед  тетю  Нюру.
 — 	Вот...  Это  тетя  Нюра...  мы  там  вместе  живем.
 — 	Здравствуйте  вам,  —  робко  приветствует  моя  кулун-
динка.
 382

— 	Димы  нет,  но  скоро  приедет,  —  говорит  Женя.  —
Да  ставьте  же  ваши  чемоданы!  Мы  тут  готовимся...  Канадец
будет  в  гостях.  Дима  бывал  у  него  в  Оттаве,  ответный  визит...
Несите  их  сюда,  —  она  открыла  чулан  с  лыжами.
 Словом,  мы  как  снег  на  голову.  Женя  растеряна.  Сам  бы
я,  конечно,  ушел.  Придумал  бы  что-нибудь  —  и  ходу  на  вок¬
зал.  Но  тетя  Нюра  —  куда  с  ней?  И  что  подумает  о  моей
родне?
 — 	Вить,  —  шепчет  она,  —  сведи  меня  вниз,  я  пойду.
Некстати  мы...
 — 	Ничего,  как-нибудь,  —  успокаиваю  ее.  —  Надо  было
позвонить.
 — 	Сибиряки,  кажется?  —  к  нам  вышла  молодая  точеная
женщина.  —  Здравствуйте,  я  подруга  Женина,  Ира.  Да  разде¬
вайтесь  же,  давайте  помогу.
 Складываем  одежду  туда  же,  к  лыжам;  тетя  Нюра,
чтоб  не  следить,  сняла  валенки,  оставшись  в  вязаных  носках.
Слышу  —  Женя  на  кухне  говорит  по  телефону  с  Ди¬
мой.
 — 	Виктор,  говорю,  приехал.  Ну  да,  да,  господи...  С  той  со¬
седкой.  Потом.  Приезжай,  не  тяни.  Да  уж  не  знаю,  сам  ре¬
шай.  Ладно.
 Кажется,  стараясь,  чтоб  мы  не  услышали,  Ира  говорит:
 — 	Значит,  прямо  с  поезда?  Есть  небось  хотите?  («Нет,  по¬
ели,  спасибо»,  —  теплеет  тетя  Нюра.)  Немного  потерпите,  у
нас  запарка.  Капиталист  застает  врасплох.  Женя,  картошка  у
тебя  начищена?  Нет?  Вы  нам  поможете,  а?  —  Она  увела  обра¬
дованную  мою  соседку.
 Я  почувствовал  в  ней  союзницу.  Но  все  равно,  —  не  знаю,
куда  девать  себя  среди  этого  сверканья,  лоска,  модерна.
 — 	Проходи,  займись  чем-нибудь,  Дима  выехал,  —  сказала
Женя.  —  Батюшки,  какой  ты  матерый  стал.
 Разглядываю  гостиную.  Эти  лампы  на  стенах,  занавеси  с
абстрактным  рисунком,  низкая  мебель  —  все  так  же  пронзи¬
тельно  ново,  дерзко,  непривычно,  что  моя  ортодоксальная  на¬
тура  бунтует.  А  тут  еще  икона  в  нише  стеллажей:  настоящая
богородица  —  в  доме  брата!
 — 	Нравится?  —  спрашивает  Ира,  протирая  бокал.
 — 	Это  ж  икона...
 — 	Ну  да...  Новгородское  письмо  —  кажется,  шестнадцатый
век.  Димке  здорово  повезло.
 —  Зачем  она?
 — 	Что  вы,  это  так  модно!
 — 	А  как  вы  узнали  век?
 383

1—  Я,  представьте,  искусствовед.  Если  хотите,  могу  кое-что
показать,  сейчас  в  Кремле  реставрируем.
 — 	Меня  на  выставку  послали,  за  опытом.
 — 	Была  бы  честь  предложена,  —  нисколько  не  обиде¬
лась  она.
 Условленный  звонок  —  два  длинных,  три  коротких.  Женя
открывает  дверь  —  на  площадке  Дима  с  пожилым  сухощавым
человеком.
 — 	Ну  вот  и  мы!  Заждались?  —  Он  раздел  гостя.  —  Прошу
знакомиться:  мистер  Саркайн  —  моя  жена.
 — 	Евгения  Федоровна.  Милости  просим.
 — 	Иван  Семенович  Шуркин,  —  представился  гость.  —
В  России  хочется  быть  тем,  кем  был  здесь  в  детстве.  —  Гово¬
рил  он  по-русски  чисто,  но  с  каким-то  металлическим  при¬
вкусом,  что  ли,  и  изредка  употреблял  английские  слова.
 — 	Ирина  Павловна,  моя  симпатия  и  подруга  жены,  —  по¬
знакомил  Дима.
 — 	Дмитрий  столько  рассказывал  о  вас,  о  вашей  ферме,  —
любезно  сказала  Ирина.
 — 	А  это  покоритель  целины,  о  котором  я  вам  говорил,
Иван  Семенович,  —  Дмитрий  обнял  меня  и,  повернувшись  к
канадцу,  сказал  веселой  скороговоркой:
 — 	Л  is  the  first  time  that  my  brother  meets  a  person  from
a  nother  continent,  and  it  is  not  difficulf  to  unferstandt  him  l...
 — 	О  yes,  I  have  been  in  a  same  position,  when  I  recieved
Mr.  Kasakov-senior2,  —  улыбнулся  канадец.  —  В  каких  краях
проживаете?  —  спросил  он,  оглядывая  меня  с  интересом.
 — 	В  Кулундинской  степи.
 — 	Знаю.  Кто  не  читал  о  советской  колонизации  Сибири!
Говорят,  ваша  степь  —  это  наш  Саскачеван,  только  без  дорог.
 — 	Дороги  строим,  —  возразил  я.
 — 	Ну  разумеется.  Рад  познакомиться  с  коллегой-зерно¬
виком.
 — 	Чем  подкрепимся,  Иван  Семенович?  —  Дима  открыл
дверцу  бара.  Чего  там  только  не  было!
 — 	Если  можно,  джус.  Давление,  знаете  ли.  —  И  Ирине:  —
Это  правда,  что  у  вас  совсем  не  знают  Пастернака?
 — 	Нет,  почему  же.  «Лейтенант  Шмидт»,  сборник  «На  ран¬
них  поездах»,  по-моему,  известны  широко.
 1 	Мой  брат  впервые  видит  человека  с  другого  континента,
его  нетрудно  понять.
 2 	О  да,  я  был  в  схожем  положении,  когда  принимал  у  се¬
бя  мистера  Казакова-старшего.
 384

— 	В  какой  среде?
 Дима  вышел  за  соком,  я  —  за  ним.
 — 	С  дороги  сразу  за  работу,  —  весело  поздоровался  он  с  те¬
тей  Нюрой,  дочищавшей  картошку.  —  Виктор  мне  много  про
вас  писал,  вы  здорово  помогли  им.
 — 	Они  хорошо  живут,  а  с  мальцом  и  впрямь  беда  —  ра¬
ботает  ведь  Татьяна.  —  Ив  брате  тетя  Нюра  почуяла  союзни¬
ка.  —  Надо  помогать...
 — 	Дима,  я  понимаю  —  язык  за  зубами.  А  все-таки  —  чего
ему  нужно?  —  спросил  я.
 — 	Приехал  проведать,  насколько  мы  опасные  конкуренты
в  торговле  хлебом.  Известный  зерновик,  между  прочим.
Попробуй  погутарить  с  ним,  авось  что  узнаешь.  А  сам  будь
как  дома.  Здорово,  что  ты  приехал,  пацан.  Пошли,  не¬
удобно.
 — 	А  может,  вам  пельмени  сгодятся?  Есть  мешочек,  моро¬
женые,  —  предложила  тетя  Нюра.
 — 	Пельмени?  А  что  —  доставайте!  —  Брат  быстро  пошел  в
гостиную.  —  Иван  Семенович,  вы  знаете,  сибиряки  угостят
нас  настоящими  пельменями.
 — 	Это  с  мясом?  —  вспоминает  канадец.  —  Тесто,  да?  Как
же  их  везли?
 — 	Естественная  консервация  —  мороз.
 — 	Это  интересно.  Согласен  на  пельмени.
 Как  ни  упиралась  тетя  Нюра,  брат  вытащил  ее  к  столу.
 — 	Анна,  —  смущенно  протянула  она  канадцу  ладонь.
 — 	А  по  батюшке?
 — 	Кузьмовна.
 — 	Прежде,  кажется,  говорили  —  Кузьминишна?
 — 	Прежде  молодая  была,  без  отчества.  —  Наша  тетя  Нюра
на  уровне.
 ...Стол  ломится  —  балык,  икра,  грибки,  крабы,  заливное,
холодная  телятина,  но  все  победили  дымящиеся,  сочные  пель¬
мени  Рождественки.  Перед  Саркайном  тарелка  с  уксусом,
стакан  томатного  сока,  Женя  подсыпает  ему  еще  десяточек  —
второй  заход.
 — 	Благодарствуйте,  Евгения  Федоровна,  замечательно
вкусно.
 — 	Вы  кушайте,  кушайте,  все  одно  разморозятся,  доедать
надо,  —  тетя  Нюра  раскраснелась  от  стопки,  от  успеха  своей
снеди  и  уже  отваживается  потчевать:  —  Хлеба  берите.
 — 	В  деревнях  России  еще  пекут  черный  хлеб?  —  спросил
канадец  тетю  Нюру.
 — 	В  России  —  не  знаю  я,  а  у  нас  и  до  целины  белый  ели.
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	335

Не  поленишься  ночью  встать  подбить,  так  вот  такой  будет.
Только  кизяк  сухой  нужен,  —  уточнила  она,  к  моему  кон¬
фузу.
 Но  канадец  не  почувствовал  неловкости.
 — 	Самым  вкусным  хлебом  кормила  меня  моя  мать.
Он  был  черный,  с  угольками  снизу.  Помните:  «Отведает  све¬
жего  хлебца  ребенок  и  в  поле  охотней  бежит  за  отцом».  Этот
хлеб,  —  он  достал  несколько  картонок  с  образцами  канадских
пшениц,  очень  хорош,  но  совсем  не  так  вкусен.  Наши  образ¬
цы,  на  память.  —  Встал,  положил  картонку  перед  богоро¬
дицей.
 — 	Крупная  пшеница,  —  похвалила  тетя  Нюра.  —  И  то
ведь  отбирали?
 — 	Конечно,  товар  лицом,  —  усмехнулся  канадец.  —  Поз¬
вольте  и  мне  тост.  Мы  с  вами,  Виктор,  делаем  одно  дело.
Не  общее,  нет,  но  одно.  Человечество  любит  покушать,  а  хи¬
мики  не  научились  пока  делать  самого  простого  —  зерна.
Здоровье  земледельца,  где  бы  он  ни  сеял!
 — 	За  мир,  за  сосуществование!  —  поддержал  Дмитрий.
 — 	Чтоб  войны  не  было,  —  сказала  тетя  Нюра.
 — 	Сейчас  у  нас  помешались  на  качестве  зерна,  —  Саркайн
обращался  ко  мне,  кажется,  в  намерении  до  конца  прояснить,
кто  же  перед  ним.  —  Легче  верблюду  пройти  сквозь  игольное
ушко,  чем  протащить  через  пшеничный  комитет  новый  сорт,
если  он  по  качеству  муки  не  лучше  старых.
 — 	Ваши  пшеницы  —  потомки  русских,  —  говорю  я.  —
«Прелюд»,  «риворд»,  «престон»  —  в  них  русская  кровь.
 — 	Академик  Вавилов,  однако,  рекомендовал  для  Сибири
сорта  Канады.
 — 	Потому  что  там  начинали  с  наших!  Нильс  Хансен  изъ¬
ездил  Сибирь,  Казахстан  и  увез  к  вам  образцы  российских
сортов,  —  не  сдаюсь  я.
 — 	Что  ж,  ваше  земледелие  старше,  —  кивнул  он,  закури¬
вая.  —  Кстати,  Виктор,  мне  кажется,  вы  не  тот,  за  кого  вы¬
дает  вас  брат.  Вы  агроном,  а  не...  этот...  десятник?
 — 	Бригадир.  Я  бригадир,  заочно  учусь.
 — 	Это  трудно,  надо  полагать.
 — 	Целую  зиму  ночами  сидит,  —  соврала  тетя  Нюра.
 — 	В  таком  случае  будущее  новых  зерновых  провинций  в
надежных  руках...  Если  это  не  военный  секрет  —  как  вы  у
себя  защищаете  почву?  В  прессе  я  об  этом  ничего  не  встре¬
чал.  Мне  помнится  черное  небо  над  Саскачеваном.  Опасность
эрозии  возникает  и  у  вас.
 386

— 	Виктор,  пожалуй,  послушал  бы  сперва  о  мерах  Кана¬
ды,  —  пришел  на  выручку  Дима.
 — 	Вы  сможете  сберечь  немного  цветного  металла.  В  Вели¬
ких  Равнинах  пришлось  поставить  памятник  индейцу,  пред¬
упредившему  белых  о  черных  бурях...  Вам  не  понадобятся
памятники  —  есть  наш  эксперимент.  Слава  богу,  фермер  уже
понял  —  голым  на  мороз  не  выходят.  Ветер  —  это  мороз
для  почвы,  стерня  —  ее  одежда.
 — 	А  наши  мужики  распарятся  в  бане  —  и  на  снег,  —
вставила  тетя  Нюра.
 — 	А  женщины?  —  галантно  спросил  Шуркин.
 — 	То-оже!  —  махнула  рукой  моя  степнячка.
 Кажется,  мы  с  тетей  Нюрой  были  здесь  для  канадца  са¬
мыми  интересными  людьми,  и  Женя  ревновала  нас.  Это  она
шепнула  Ире,  чтоб  та  включила  магнитофон  и  пригласила
гостя.
 — 	Иван  Семенович,  поучите  танцевать  чарльстон,  —  по¬
слушалась  Ира.
 — 	Из  меня  и  прежде  был  плохой  танцор.  Но  с  такой  парт¬
нершей...
 Пока  они  танцевали,  Дима  пересел  ко  мне:
 — 	Мотай  на  ус,  целинник:  ты  в  центре  мировой  политики.
У  этого  человека  час  стоит  сотни  долларов,  он  не  станет
даром  языком  трепать.
 — 	Что  ж  он,  боится  целины?
 — 	Думает  о  конкурентах.  Натура.
 — 	Насчет  эрозии  он  говорит  дело.
 — 	Да?  Ну  ты  при  нем...  не  очень.  Нет,  нет,  пока  все  в
норме.  Ты  навострился  там,  я  гляжу.
 — 	Дима,  я  хочу  там  работать.  Всерьез.  Дело  делать.  Ведь
стоит  того,  чтоб  жизнь  положить?
 — 	Видишь  (это  он  про  канадца)?  Стоит.
 — 	При  чем  тут  он?
 — 	Не  скажи...
 Рядом  опустился  запыхавшийся  Саркайн,  мы  похлопали.
 — 	Иван  Семенович,  вам  совершенно  необходимо  показать¬
ся  Игорю  Моисееву,  —  сказал  брат.
 — 	Вы  находите?  —  Он  пожал  ему  локоть.  —  У  вас  слав¬
но,  Дмитрий  Григорьевич,  я  помолодел.
 — 	Жаль,  что  не  лето.  Фермы  у  нас  нет,  но  малина  на  да¬
че  имеется,  и  карася  изловили  бы.
 — 	Вы  собрали  интересных  людей.
 Женя  убирала  со  стола,  Ира  и  тетя  Нюра  взялись  ей  по¬
могать,  но  Женя  сказала:
 25*
 387

— 	Мы  сами,  занимайте  гостя.
 — 	А  ручки-то  у  вас,  Иван  Семенович,  рабочие,  —  заме¬
тила  тетя  Нюра  мозоли  и  крепкие  ногти  на  руках  ка¬
надца.
 — 	Два  дня  в  неделю  стараюсь  работать  на  ферме,  —
с  гордостью  сказал  тот.
 — 	На  ферме,  —  кивнула,  разумея  то  ли  птице-  то  ли  сви¬
ноферму.
 — 	У  Ивана  Семеновича  имение,  —  объяснил  Дима.
 — 	Так  что  в  случае  чего,  —  предположила  тетя  Нюра,  —
на  хлеб  заработаете?
 — 	Думаю,  да!  —  рассмеялся  канадец.
 Женя  принесла  ведерко  с  шампанским,  Ира  —  фужеры.
 Хлопнула  первая  пробка.
 И  вторая  полетела  за  ней.
 Уже  гремела  «Барыня»,  и  наш  мистер  Саркайн  откалывал
с  тетей  Нюрой  по  всем  правилам  —  с  платочком  в  руке  и
выкриками.  Они  «гуляли»,  как  «гуляют»  люди  в  летах,  пре¬
успевшие  в  жизни  и  потому  не  боящиеся  казаться  смешными.
Моя  хмельная  тетка  впрямь  чувствовала  себя  ровней  замор¬
скому  гостю!
 Провожали  мы  его  в  машину  уже  «тепленьким»,  он  поце¬
ловал  руку  Жене  («Я  получил  большое  удовольствие»),  мне
достал  визитную  карточку  («Будете  в  Канаде  —  милости  про¬
шу!»),  а  с  тетей  Нюрой  обнялся  прямо-таки  по-родственному.
Дима  уехал  с  ним.
 — 	Ну  совсем  очаровала  миллионера  тетя  Нюра,  —  засмея¬
лась  подобревшая  Женя:  кончилось-то  все  хорошо.
 — 	Неужто  миллионер?  А  мужик  ловкий.  Мне  не  попа¬
дет,  а?
 — 	Ладно,  дети  мои,  пойду  баиньки,  скоро  метро  закроют,  —
сказала  Ирина.
 — 	Виктор  проводит  тебя.  Проводишь  ведь?  —  спросила
Женя.
 6
 Вот  и  пришло  ко  мне  то  волнующее,  кружащее  голову,
о  чем  грезил  я  в  мальчишестве!  Московский  воробыш,  легкий
и  всезнающий,  она  стала  моим  проводником  и  насмешливым
наставником.  Простота  и  лукавство,  нестесненность  вещами
земными  и  умение  жить  сердцем,  безыскусность  и  чуткость,
привычная  небрежность,  с  какой  носила  она  свою  красоту,  —
все  это  делало  ее  в  моих  глазах  первой  редкостью  столицы.
 388

Мои  дни  принадлежали  Москве  и  ей,  я  постигал  неведомый
мне  мир.
 Память  сохранила  не  все,  живы  немногие  сцены,  но  живы,
ярки,  не  тускнеют.
 ...Она  ведет  меня  к  себе  на  работу.  Идем  Ивановской  пло¬
щадью  Кремля,  толкует  мне  про  аркатурно-колончатый  пояс
Успенского  собора,  читает  на  память  надпись  над  куполом
Ивана  Великого.  В  одном  из  соборов  —  кажется,  Двунадеся-
ти  апостолов  —  реставрируют  фрески.  Она  на  пороге  снимает
с  меня  шапку.  Здоровается  с  художниками.  Подводит  к  ико¬
не  «Воинствующая  церковь».
 — 	Понимаешь,  это  плакат,  призыв.  Вроде  «Родина-мать
зовет!».  Гидра  —  татарщина.  Ну  чувствуешь  что-нибудь?
 — 	Охота  в  двадцатый  век,  —  признаюсь  я.
 — 	Это  ж  твоя  родня,  —  втолковывает  миролюбиво.  —
Ты  ж  не  синтетический?  Вот  твой  прадед,  нет,  вот  этот...  Или
с  себя  начинаешь  историю?
 — 	Она  сама  с  меня...  там-то.  Впрочем,  нет  —  был  Шевчук,
тетя  Нюра.
 — 	Слава  богу,  все-таки  не  Адам.
 Лицо  блондина  с  кудрявой  бородкой.
 — 	Спас  Златые  Власы.  Домонгольский,  суздальская  школа.
Я  очень  люблю  его.  Он  мой  жених.  Я  ведь  Христова  не¬
веста!
 — 	Монахиня?  Безгрешная,  значит?
 — 	Вот  здесь  ты  любознательный.
 ...Мы  на  Ленинских  горах.  Старые  липы  в  инее,  мураша¬
ми  по  склону  —  лыжники.  Катается  она  здорово.  «Догоняй»  —
и  полетела  с  потрясающей  горы  правее  большого  трамплина.
Снег,  чистота,  внизу  подкова  реки,  за  нею  арена  Лужников,
а  там  вся  Москва.  Решаю  —  пан  или  пропал.  И  следом  за
мальчишками-ремесленниками  лечу  вниз  в  скользких  новых
башмаках  —  еще  и  прыгаю  со  снежного  бугорка,  точно  с
трамплина.  «Силен!  Железно!»  —  ободряет  она,  и  тут  я,  по¬
скользнувшись,  падаю  с  обрывчика,  что  повыше  лыжной
базы.
 ...Сидим  в  маленьком  зальце  «Современника»,  смотрим  «Го¬
лого  короля».  Кваша  дает  указание  министру  нежных  чувств
пойти  поглядеть,  есть  ли  что  на  короле:  «Понимаешь  —  на-до!
Для  дела  надо!»
 — 	Как  пропускают!  —  поражаюсь  сквозь  смех  я.
 — 	Тише,  слушай.
 — 	Тут  будто  другое  время.
 — 	Время  всюду  одно.  Это  ты  где-то  плетешься.
 389

...Встречаемся  у  Пушкина.  Замечаю  —  прихорошилась,
сделала  что-то,  отчего  глаза  огромные.  У  пьедестала  живые
цветы.
 — 	Слушай,  кто  их  приносит?
 —  Москва,  кто  же  еще!
 — 	Как,  сама?
 — 	Нет,  по  директиве.  Я  ж  говорю:  ты  мастодонт.  —  Берет
под  руку.  —  Ну  куда  пойдем?
 — 	Знаешь,  мне  обязательно  надо  в  пивной  бар.  Дружок
просил  пива  за  него  выпить.
 — 	Опоздал.  Здесь  теперь  молочное  кафе.  Пошли  лучше  в
ВТО.  Может,  попадем.
 В  ресторане  ВТО  с  ней  здороваются.  Какие-то  бородатые
субъекты  оглядывают  меня.
 — 	Плюнь  на  них.  Знаешь,  заказывай  зубрик.  И  «Тетру».
 Нам  подали.
 — 	Ну  вот,  а  теперь  давай  сидеть  спокойно  и  красиво.
Скажи,  я  выдержала  б  там,  в  Кулунде?
 — 	Одна  нет.
 — 	Ас  тобой?
 ...Под  вечер  в  Коломенском,  у  храма  Вознесения.  Небо  се¬
рое,  низкое,  от  этого  будто  тепло.  Церковь  рвется  в  облака
единственным  куполом,  и  странно  —  галки  не  боятся,  обсели
крест.
 — 	Ну  что  это,  говори?
 — 	Храм  Вознесения,  в  честь  рождения  Иван  Грозного,  —
назубок  отвечаю  я.
 — 	Не-а.  Это  ракета.  Штурм  неба!  Гляди  —  ДУ-ДУ-ДУ-ДУ,  —
изображает  грохот  запуска.
 — 	А  как  же  Грозный?
 — 	А  кто  знал,  что  из  него  выйдет?  Ты  вот  про  себя  и
то  не  знаешь.
 Катим  с  ней  из-под  медных  коломенских  пушек  к  Москве-
реке  ком  снега.  Лепится  хорошо,  огромный.  Щека  к  щеке,
аж  голова  кружится.  Она  зазевалась  —  и  вместе  с  комом
укатилась  на  лед  ее  варежка.  Лезу  доставать  —  ноги  на¬
мочил.
 — 	Набрал  в  башмаки.  Под  наледью  вода.
 — 	Поехали  быстро,  обсушишься.
 — 	Куда?
 — 	Ну  хоть  ко  мне.  Посмотришь,  как  живу.
 ...Квартира  в  старом  московском  доме.  Громадный  коридор,
где  шкафы  и  рундуки  не  передвигаются  десятилетиями.  Ука¬
зывает  мне  свою  дверь  и  громко:
 390

— 	Это  я,  Сарра  Львовна,  добрый  вечер.  Мне  никто  не
звонил?
 — 	Добрый  вечер,  Ирочка,  Женя  звонила.  Я  вашу  «Вечер¬
ку»  взяла,  принесу,  —  откуда-то  хриплый  старушечий  глас.
 Впускает  меня,  быстро  подхватывает  утром,  второпях  бро¬
шенные  вещи.
 — 	Ну  вот  моя  обитель.  Снимай  носки,  сполосну.  Туфли  —
на  батарею.
 Как  в  детстве  на  чердаке  —  таинственно  и  хорошо.  Диван,
у  него  столик  со  свечой,  тряпичные  Адам  и  Ева  с  копнами
волос  и  фиговыми  листками,  на  стене  лист  работы  Глазуно¬
ва  и  фото  Хемингуэя.  Все  мне  дружественно.
 Она  переобулась  в  пестрые  вязаные  журабки,  набросила
безрукавку.
 — 	Ты  как  хочешь,  а  я  согреюсь,  а  то  лихорадка  выс¬
кочит.
 Игрушечный  графин  и  крохотные,  впрямь  с  наперсток,
рюмки  —  одно  ощущение  вина.  И  бутерброды  того  же  смеш¬
ного  калибра.  Включила  чайник,  села  неподалеку,  подобрав
под  себя  ноги.
 — 	Пока  вскипит,  буду  развлекать  тебя,  ладно?  Знаешь,  мы
с  Женькой  —  она  в  угловой  комнате  росла  —  считали  Сарру
Львовну  колдуньей  и  очень  боялись.  У  нее  есть  талмуд,  огром¬
ный,  в  коже,  мы  знали,  что  это  черная  магия,  а  ее  коты  —
оборотни...
 Вдруг  я  перестаю  ее  слышать:  сердце  в  ушах  ду-ду-ду...
Уткнуться  ей  в  колени,  спрятаться  на  старом  чердаке...
Так  вот  как  оно  бывает!
 — 	...и  вдруг  она!  Волосы  торчком,  глаза  мечут  молнии:
«Мерзкие  девчонки,  что  вы  делаете  с  животным!  Маркизик,
чем  они  тебя  намазали?  Его  теперь  будет  тошнить!..»
 Милый  воробыш,  чего  ж  ты  не  явился  лет  пять  назад?
Ду-ду-ду...
 Пробую  пальцем  чайник  —  боль  настоящая.  Еще  разок  —
пытка,  и  не  игрушечная.  Неожиданно  для  себя  я  кладу  всю
ладонь  на  огненный  никель.  Потемнело  в  глазах,  но  я  держу,
держу!
 — 	Холодный?  Опять,  значит,  перегорел.
 Теперь  слышу  ее  ясно.  Почти  совсем  отлегло.  Ладонь  и
в  кармане  мучительно  саднит.
 — 	Нет,  греется...  Ира,  не  сердись,  я  пойду.  К  Диме  сегодня
надо.
 — 	Так  носки  еще  мокрые...
 — 	Высохнут.
 391

— 	Ну  смотри.  Я  провожу.
 Тут  тугая  струя  пара  из  носика  выдала  меня.  Пораженная,
она  молча  выключила  чайник.
 Проводила  меня  до  темного  сквера.
 — 	Позвонишь  завтра?
 Я  мотнул  головой.
 — 	Чего  ты  боишься,  Иосиф  прекрасный?  —  ласково  рас¬
смеялась  она.  —  Ничего  мне  от  тебя  не  нужно.
 — 	Того  и  боюсь.  Я  тебя  никогда  не  забуду.
 — 	Когда  уезжаешь?
 — 	Восьмого.  Девяносто  восьмым.
 — 	Любишь  жену?
 — 	Ее  просто  не  заставишь  поверить.
 — 	А  жалко  тебя  отпускать...  Фиг  его  знает  почему...  Выми¬
рающий  ты  вид,  мастодонт  несчастный.  А  может,  выживешь?
Дай-ка  хоть  чмокну  тебя.
 Мы  поцеловались.  Она  опустила  мне  голову  на  плечо  и
вдруг  расплакалась.  Я  стал  утешать  ее,  целовать  соленые  от
слез  глаза,  говорить  что-то,  но  она  оттолкнула  меня,  побе¬
жала.
 А  на  вокзале  я  ее  ждал.  Если  б  пришла  —  не  знаю,  как
сложилась  бы  моя  жизнь.  Но  она  не  пришла.  И  до  конца
дней  я  буду  благодарен  чистому  ее  сердцу.
 Ехал  я  на  второй  полке.  Успел  обрасти.  Сейчас  мне  домой
не  хотелось.  Хоть  бы  вагон  сломался,  что  ли,  —  пролежать
бы  так,  подумать.  «Разобраться»,  как  говорят.  Полцарства  за
человеческий  разговор!
 Внизу  двое  в  районных  кителях  толковали  о  запчастях:
как  достать,  чем  пробивать.  Зажимаю  уши  —  будьте  вы  не¬
ладны!  Открыл  —  слышу:
 — 	Ну  вот,  к  Шадринскому  подъезжаем.  Мальцева  места...
 — 	Это  который  депутат,  что  ли?  —  женщина.
 — 	Терентий  Мальцев,  не  знаешь?
 — 	Да  всех  поди  запомни...
 — 	Терентий,  Терентий,  я  в  городе  была,  —  щебечет  ма¬
ленькая  девочка.  —  Терентий,  Терентий,  я  указ  добыла...
 ВДРУГ  мне  приходит  в  голову...
 — 	А  далеко  он  отсюда?  —  спрашиваю  попутчиков.
 — 	Мальцев?  Да  в  этом  районе  —  знаю,  а  где  точно...
 — 	Сколько  он  тут  стоит?  —  соскакиваю  и  обуваюсь.
 392

— 	Минут  пять,  должно,  —  женщина.  —  Погулять  хотите?
 — 	Я  здесь  сойду,  —  лихорадочно  собираюсь.  —  Мне  дав¬
но  надо  к  Мальцеву.
 — 	Ой,  ну  тогда  давай  скорей,  —  мужчина.  —  Я  билет  возь¬
му  у  проводницы.
 Соскочил,  не  успев  уложиться.
 Потом,  позже,  я  не  дерзнул  бы  так,  без  договоренности,
по-сельски,  прийти  к  этому  рубленому  дому  с  тесовыми  воро¬
тами  и  покатым  крыльцом.  Думаю,  и  Терентий  Семенович
Мальцев  был  бы  чуть  иным  в  обращении,  если  б  пришел  к
нему  не  безвестный  и  робкий  колхозный  агроном.
 Высокий  и  длиннорукий  сероглазый  человек  чистил  стайку,
вилами  укладывая  навоз  в  ровный  и  ладный  бурт.  Я  поздоро¬
вался,  назвался,  хозяин  протянул  для  пожатия  запястье.  Голос
у  него  высокий,  почти  мальчишеский,  на  тыльных  сторонах
ладоней  —  стариковская  гречка,  но  руки  очень  сильные.
Работал  он  ловко,  экономно,  с  какой-то  мужицкой  опрятно¬
стью  и  с  видимым  наслаждением.  Мне  с  неожиданной  дове¬
рительностью  сказал,  что  вилами  и  лопатой  отгоняет  старость:
по  утрам  стала  голова  кружиться.
 Зачем  я  пришел?  Просто  так  не  скажешь.  Присев  на  ста¬
рые  козлы,  я  выложил  Терентию  Семеновичу  все  полевые
беды  Рождественки.  (Кажется,  кулундинские  дела  Мальцев
знал  в  тонкостях.)  Выложив,  почувствовал,  что  нет  —  приехал
я  не  затем,  чтоб  расспрашивать  о  процентах  паров  в  пашне
или  о  чем-то  подобном.
 На  пожарной  каланче  певуче  зазвенел  рельс  —  отбивали
часы.  Мальцев,  умывая  у  крыльца  руки,  рассказал  мне  за¬
бавную  историю  двадцатых  годов.  Тогдашний  пожарный  Кузь¬
ма  узнавать  время  по  ходикам  не  умел,  но  о  точности  забо¬
тился.  Пробив  на  заре  четыре,  он  кричал  напарнику  сверху:
«Петро,  солнце-то  взошло,  так  можно,  поди,  еще  раз  уда¬
рить?»
 Почти  до  полудня  Мальцев  ходил  по  хозяйству,  я  не  отста¬
вал  от  него.  В  ремонтной  мастерской  чинили-ладили  мальцев-
ские  плуги  —  безотвальные,  с  мощными  корпусами.  В  семен¬
ном  складе  чистили  семена  пшеницы:  отдельно  раннеспелая,
отдельно  позднеспелая...  Колхоз,  было  заметно,  крепкий,
исправный,  но  чего-либо  поражающего  я  не  увидел,  да  и  к
знаменитому  своему  полеводу,  почетному  академику,  Герою
393

Социалистического  Труда,  жители  села  Мальцева  относились
без  всякого  подобострастия.
 Где-то  между  амбаром  и  кузницей  Терентий  Семенович
сказал  мне,  что  еще  до  войны  увлекся  задачей  Вильямса:
увеличить  условия  почвенного  плодородия.  Вильямс  считал,
что  делать  почву  богаче  могут  одни  многолетние  растения.
Однолетние  якобы  только  растрачивают  запасы.  Но  как  же
тогда  зерновые  —  они  ж  однолетки?  Они,  следовательно,  рас¬
тратчики,  и  земли  необходимо  должны  тощать?  Значит,  за¬
кон  убывающего  плодородия  действует?
 Нет,  противоречие  между  многолетними  и  однолетними
растениями  выдумано.  Ведь  чернозем  скоплен  именно  одно¬
летними,  просто  человек  не  оборачивал  пласт,  не  мешал  при¬
роде.  Отвал  плуга  хоронит  то,  что  растение  оставляет  в  верх¬
нем  плодородном  слое.  Значит,  не  надо  мешать  природе.
Выход  —  в  безотвальной  обработке.
 Вот  так  —  без  всякого  академизма.  На  пути  от  амбара  к
кузне.  И  за  этим:
 — 	Пойдем  ко  мне,  побеседуем.
 Кабинет-горница  выходит  окнами  на  улицу:  колхозная
жизнь  перед  глазами.  Стены  заставлены  книгами  под  самый
потолок,  стол  завален  рукописями,  на  особом  столике  —  чай¬
ники,  термосы,  плитка.  Чай  —  единственный  напиток,  при¬
знаваемый  Мальцевым,  водке  он  лютый  и  неумолимый  враг.
Наливая  мне  стакан,  Терентий  Семенович  так  же  походя,
будто  веселый  случай,  рассказал  историю  о  «крестах»  (это
был,  как  я  понял,  ответ  на  мой  вопрос  о  сроках  сева).
 В  сорок  восьмом,  кажется,  году  колхоз  вынудили  сеять
рано,  тотчас  за  снегом.  На  протесты  Мальцева  внимания  не
обратили.  Но  по  раннему  севу  попер  овсюг,  и  он  лошадкой  в
шести  местах  крест-накрест  пропахал  поля  и  засеял  эти  по¬
лосы  в  свой  срок.  Через  два  месяца  эти  «кресты»  было  видно
за  километр!  Они  доказывали  всякому  зрячему:  вот  каким
мог  бы  быть  урожай.  Мальцев  убрал  хлеб  с  «крестов»  отдель¬
но:  намолот  был  вчетверо  больше,  чем  на  раннем.  Дело  дошло
до  специального  решения  ЦК,  практику  «Заветов  Ленина»
крепко  поддержали.
 — 	Ну  давайте  почитаем.
 Читал,  собственно,  я.  Терентий  Семенович  только  доставал
с  полки  книгу,  какая  нужна  была  по  ходу  его  «лекции»,  лег¬
ко  находил  страницу,  указывая  мне  подчеркнутое,  а  сам  слу¬
шал,  кивая,  иногда  поправляя  меня.  И  коротеньким  замеча¬
нием,  примером,  историей  соединял  разрозненные  мысли  фи¬
лософов  в  цельную  речь.
 394

Сибирский  хлеб  страдает  от  засух.  Призыв  «Вырастим  вы¬
сокий  урожай  независимо  от  погодных  условий!»  —  идеализм.
При  любых  погодных  условиях  получать  хлеб  можно,  незави¬
симо  от  них  нельзя.  Если  пытаться  быть  «независимым»  от
засух,  они  будут  «вещью  в  себе»,  будут  губить  хлеб.  Стоит
познать  это  явление  —  и  засуху  можно  превратить  в  «вещь
для  нас».  Вот  как  писал  Владимир  Ильич  Ленин:  «Заместить
силы  природы  человеческим  трудом,  вообще  говоря,  так  же
невозможно,  как  нельзя  заместить  аршины  пудами.  И  в  ин¬
дустрии  и  в  земледелии  человек  может  только  пользовать¬
ся  действием  сил  природы,  если  он  познал  их  действие,
и  облегчать  себе  это  пользование  посредством  машин,  орудий
и  т.  п.».
 Засуха  —  это  избыток  тепла  в  почве  при  недостатке  влаги.
Сушь  губительна,  тепло  благо.  Как  уменьшить  отрицательный
момент,  усилив  роль  положительного?  Сроком  сева.  Сеять
надо  так,  чтобы  хлеб  еще  молодым  встречал  обычные  в  Си¬
бири  июльские  дожди.  Значит,  до  середины  мая  сеять  нераз¬
умно.  Конечно,  любители  звонкого  рапорта  будут  нажимать,
выстоять  тяжело...  Верно  заметил  Вольтер:
 «Весьма  опасно  быть  правым  в  тех  вопросах,  в  которых  не¬
правы  великие  мира  сего».
 Агроном  не  знает,  каким  будет  это  лето,  но  он  обязан  по¬
мнить,  какими  были  прошлые  годы,  и  рассчитывать  на  са¬
мый  вероятный  исход.  Раз  семь  из  десяти  сибирских  лет  за¬
сушливые,  нужно  страховать  себя  парами.  Нужно  не  шаблон
преподносить,  как  бы  хорош  он  ни  был,  а  учить  самостоятель¬
ности.  Вот  что  писал  некогда  Лихтенберг:
 «Когда  людей  начнут  учить  не  тому,  что  они  должны  ду¬
мать,  а  тому,  как  они  должны  думать,  исчезнут  многие  не¬
доразумения».
 Быть  твердым  трудно.  Есть  человеческая  природа,  она  за¬
ставляет  тянуться  вверх,  велит  думать  о  благах  семьи,  ре¬
шать  извечные  «вопросы  хлеба  и  пшена»,  а  соблазнов  тьма,
с  каждым  десятилетием  все  больше.  Так  вот,  хороший  агро¬
ном  должен  уметь  отвернуться  от  любых  соблазнов,  если  де¬
ло  зашло  о  здоровье  земли,  о  научной  истине.  О  таком  харак¬
тере  крепко  сказано  в  одной  старинной  книге,  ее  припас  для
Мальцева  московский  букинист.  Издание  редкое,  восемнадца¬
тый  век,  названо  «Познание  самого  себя».  Слог  ветхий,  но
мысль  хороша:  «Добродетельный  муж  скорее  согласится
страдать  и  быть  в  гонении,  имея  непорочность  душевную,
нежели  занимать  верховное  место  и  быть  жегому  со¬
вестью».
 395

Земледелец  добывает  хлеб  в  поте  лица,  урожай  всегда  бу¬
дет  зарабатываться  тяжким  трудом,  и  пророчества  о  легком
и  сладостном  хлебе  —  это  убогая  мечта  лодыря.  Есть  древне¬
римская  притча.  Вольноотпущенник  Гай  Фурий  Кресим  стал
собирать  со  своего  участка  больше,  чем  другие  с  целых  лати¬
фундий.  Соседи  сначала  завидовали,  потом  стали  обвинять  в
колдовстве  —  переманивает  урожаи.  Дошло  до  суда.  Гай  Фу¬
рий  принес  на  форум  все  свои  орудия  —  тяжеленные  мо¬
тыги,  увесистые  лемеха,  пригнал  сытых  волов.  «Вот  мое  кол¬
довство,  квириты,  но  я  не  могу  принести  на  форум  мои  ран¬
ние  вставания,  мои  бодрствования  по  ночам,  проливаемый
мною  пот».
 Ныне  агроном,  объясняя  свой  урожай,  к  тракторам  и  ком¬
байнам  должен  прибавить  тома  глубоких  и  честных  книг,  но¬
чи,  отданные  выбору  верного  решения,  и  незапятнанную  со¬
весть  имеющего  дело  с  живым.
 ...Уходил  я  от  Терентия  Семеновича  с  чувством,  будто  я  но¬
вобранец  старого-старого  полка,  идущего  своим  путем  неме¬
реные  годы,  полка,  подчас  редеющего  до  взвода  ветеранов,  но
бессмертного.  Уходил,  зная,  за  чем  пришел.
 ГЛАВА  ТРЕТЬЯ.  1963  ГОД
 1
 У  правления  —  возбужденные  бабы.  Плакат  с  громадными
цифрами  «75  и  16».  Это  также  рубежи:  нужно  произвести  по
семьдесят  пять  центнеров  мяса  на  сто  гектаров  пашни.  Поэто¬
му  нашему  колхозу  задание:  скупить  у  колхозников  коров.
Бабы  и  волнуются.
 Парторг  на  стремянке  —  прибивает  лозунг  «Сделаем  деся¬
тый  целинный  урожай  рекордным!  Будет  500  000  пудов  отбор¬
ного  хлеба!»
 «Отборного»...  Отберут,  понимай,  у  хозяйства?
 Мы  с  председателем  Николаем  Ивановичем  обрабатываем  в
кабинете  Ефима.
 — 	Ну,  товарищ  Голобородько,  некогда,  нам  в  район  ехать.
Продаешь  колхозу  корову?  —  Николай  Иванович  старается
быть  твердокаменным.
 — 	Я  ж  говорю:  забирайте  вместе  с  пацанами.
 — 	Гарантируем:  колхоз  будет  продавать  молоко.
 — 	Продавать  да  покупать  —  то  цыганское  дело.  Пусть  в
своей  стайке  стоит.
 396

—  Сена  не  дадим,  с  кормами  туго.
 — 	А  нет  кормов  —  на  хрена  скот  скупаете?
 — 	Ты  что,  не  слыхал  про  рубежи?  Семьдесят  пять  цент¬
неров  мяса  на  сотню  га!
 — 	А  вы  слона  купите,  сразу  будет  семьдесят  пять.  А  тол¬
ку  столько  же.
 — 	Все  дуришь.  Я  вот  сдал  корову  —  и  вольный  казак.
Агроном,  —  ставит  меня  в  пример,  —  вовсе  без  скота.
 — 	Агроному  Шевчуки  помогают,  а  вы  все  равно  не  жи¬
лец  тут.
 Стою,  гляжу  в  окно.  Ефим  прав,  чего  там.
 — 	Ладно,  до  вечера  подумай.  Нам  ехать  пора.
 Ушел  Голобородько.
 — 	И  какой  умник  выдумал  это?  —  возмущаюсь  с  глазу
на  глаз  с  председателем.  —  Ведь  нам  этот  скот  не  прокор¬
мить.
 — 	Чует  сердце,  не  убраться  мне  отсюда  добром,  —  взды¬
хает  председатель.  —  Ладно,  пошли,  пора.
 Перед  правлением  парторг  спрашивает:
 — 	Гляди,  Виктор,  ровно?
 — 	Хорошо.  Кто  отбирать-то  будет?  —  переиначиваю,  под¬
ражая  Ефиму,  слово  «отборный».
 — 	Эх,  черт,  где  ты  раньше...  —  расстроился  парторг.  —
Надо  было  —  «отличного»,  что  ли...
 — 	Садись,  только-только  успеем!  —  торопит  председа¬
тель.  —  После,  бабоньки,  на  радиосовещание  вызвали.
 — 	Ну,  товсь,  агроном,  будут  нам  вязы  крутить,  —  настав¬
ляет  Николай  Иванович  дорогой.  —  Тебе  в  новинку,  так  что
думай,  что  сказать.
 — 	Буду  говорить,  что  думаю.  Совещание  —  значит  совет.
 — 	Охота  быть  козлом  отпущения?  На  ком-то  одном  всех
будут  учить...  Самое  важное  —  что  не  на  тебе.
 — 	Вот  каждый  только  и  думает  —  «пронеси»,  —  отве¬
чаю  я.
 2
 Въезжаем  на  площадь  перед  бывшим  райкомом.  Здесь  уже
с  десяток  «газиков»,  «летучек»,  у  коновязи  чьи-то  кошевки  —
дальним  пришлось  добираться  в  санях.  Собрались  соседи,  не
видевшие  друг  друга  месяц,  а  то  и  два;  минута  вольная,  ку¬
рят,  греются  на  солнце,  шутки,  побаски,  смех.  Шоферы,  ко¬
397

пируя  председателей,  тоже  своим  кружком.  В  каждом  круж¬
ке,  понятно,  свой  объект  беззлобных  насмешек.
 Николай  Иванович  за  руку  здоровается  с  соседями,  пред¬
ставляет  меня:
 — 	Вот  наш  агроном,  крестить  привез.
 — 	С  новичка  положено,  —  требует  некто  в  собачьих
унтах.  —  По  копейке  с  гектара  пашни.
 — 	Это  уж  как  водится...
 — 	А  то  дождь  обойдет...
 Жмут  мне  руку,  негромко  интересуясь  насчет  моей  пер¬
соны  («Откуда  парень?»  —  «Да  свой,  бригадиром  был».  —  «Это
тот,  из  целинщиков,  что  с  Сизовым?»).
 — 	Здравствуйте,  степняки!  —  приветствует,  выходя  из  чер¬
ной  «Волги»,  Еремеев.  Он  представляет  обком,  полувоенный
костюм  сменен  на  пальто,  шляпу.  Только  что  позавтракал.
Вместе  с  ним  Сизов,  Плешко  и  наш  новый  секретарь  партко¬
ма.  —  Как  настроение  —  бодрое?
 — 	К  нам  на  сев,  товарищ  Еремеев,  тянет  степь?  —  веж¬
ливо  заговаривает  наш  сосед,  седенький  Чичик.
 — 	У  вас  теперь  свой  вожак,  не  подводите  товарища  Щег¬
лова,  —  выдвинул  Еремеев  секретаря  парткома.  —  А  то  по
старой  памяти  придется  кой-кого  вздрючить,  а?
 — 	Думаю,  не  будет  нужды,  народ  зрелый,  —  сказал  Щег¬
лов.  —  Докуривайте,  товарищи,  да  в  зал,  время.
 Зал  заседаний.  На  трибуне  сундукообразный  старый  при¬
емник.  Из  него  доносится:  «Даю  техническую  пробу.  Раз-два-
три-четыре-пять...  Проба,  проба...  Пять-четыре-три-два-раз».
У  сундука  колдуют  связисты.
 Входят  и  усаживаются,  по  обычаю,  в  дальних  рядах.
Постепенно  говорок  стихает.
 За  стол  президиума  садятся  Еремеев,  Плешко  со  звездой  в
лацкане,  Сизов,  Щеглов.
 — 	Товарищи,  проходите  вперед,  тут  свободно,  —  тщетно
взывает  Щеглов.  —  Товарищ  Чичик,  Николай  Иванович,  а  ну
подавайте  пример.
 Переходим  поближе.
 Минута  настала,  Щеглов  позвонил,  стихло.  Приемник  про¬
кашлялся,  булькнул  водой  из  графина  и  голосом  секретаря
обкома  Кострова  заговорил:
 — 	Товарищи.  Мы  собрали  вас  перед  очень  ответственной
порой.  Не  сегодня-завтра  южные  районы  приступят  к  севу.
Нынешняя  весна  необычная.  В  наших  руках  теперь  такой
козырный  туз,  как  пропашная  система.  «Королеве  полей»  мы
нашли  достойного  жениха  —  кормовой  боб.
 398

— 	Это  что  ж,  в  самом  деле  по  радио?  —  интересуюсь  у
своего  председателя.
 — 	Нет,  по  проводам.  Сейчас  во  всех  районах  наш  брат
усядется  —  и  часик  как  под  бомбежкой:  в  тебя  или
мимо?
 — 	Мы  должны  ликвидировать  остатки  постыдного  траво¬
полья,  —  говорил  приемник.  —  Вот  в  Сазоновском  районе,
видно,  ждут  третьего  звонка,  под  житняком,  под  костром
безостым  еще  держат  восемь  тысяч  гектаров.  Мы  ведь  позво¬
ним,  товарищ  Сорокин,  крепко  позвоним,  долго  будет  звон
стоять,  если  не  прислушаетесь  к  советам  и  указаниям!
Не  можете  решать  вопросы  —  скажите  прямо,  найдем  такого,
который  решит.  И  в  молчанку  играть  нечего.
 — 	Достал  первого,  —  со  странным  азартом  шепнул  Нико¬
лай  Иванович.  И  шумок  в  зале  имел  такой  же  смысл  —
«есть  один!».
 — 	Пора  дать  по  рукам  и  «рыцарям  овса»,  —  продолжал
приемник.  —  А  таких,  что  упрямятся,  мы  будем  самих  кор¬
мить  овсом.  Торбы  привяжем,  пусть  жуют.  (В  зале  засмея¬
лись,  но  приемник  перебил.)  Не  смешно,  товарищи!  Вот  кол¬
хоз  «Знамя  труда»,  председатель  Чичик  Семен  Митрофанович,
он  сейчас  сидит  и  слушает.  И  не  краснеет,  думает:  «Это  все
про  других».  Не  про  других!  (Чичик  растерянно  заерзал.)
В  прошлом  году  колхоз  занимал  овсом  две  тысячи  гектаров.
Две  тысячи!  С  этой  земли  можно  было  получить  минимум
две  тысячи  тонн  отличной  кулундинской  пшеницы,  а  что  нам
дал  Чичик?  Сор,  труху?
 Не  утерпел  седенький  Чичик  —  вскочил  и,  обращаясь  к
приемнику:
 — 	Так  у  нас  же  овцы,  какая  же  шерсть  без  овса,  ну  вой¬
дите  в  положение...
 Но  в  положение  не  входили.  Николай  Иванович  дернул
Чичика  сзади  за  пиджак,  Щеглов  позвонил.
 — 	Вот  вы  выехали,  товарищ  Еремеев,  и  разберитесь  там
предметно,  вникните,  на  какие  такие  овсы  тратится  целина.
(Еремеев  послушал  и  черкнул  что-то  в  блокнот.)
 — 	Почему  отсюда  ему  ничего  сказать  нельзя?  Микрофон
поставили  б,  что  ли,  —  говорю  Николаю  Ивановичу.
 — 	Ты  пообедал?  —  вопросом  ответил  Николай  Иванович.  —
У  меня  что-то  сосет.  Наживешь  с  таким  распорядком  язву.  —
И  хозяину  унтов:  —  Ты  лесом  не  выручишь?  Хоть  бы  кубо¬
метров  пятьдесят.  («Без  отдачи?»)  Да  нет,  у  нас  отгружен,  сей¬
час  позарез  надо.  Будь  другом,  а  мы  тебе  «ЗИЛ»  обуем.  («Где
разжился?»)  Да  свои  ребята  с  Магнитки  помогли.  («Скаты
39Э

давай.  Шифером  помогу,  а  леса  ты  у  Чичика  займи,  у  него
всю  зиму  пилорама  поет».)  Семен  Митрофанович,  ты  леску  не
дашь?  На  месяц,  честное  пионерское...  (Чичик  пришел  в  себя,
оживился,  пошел  интересный  и  важный  для  обеих  сторон
разговор.)
 — 	Товарищи.  Перестройка  управления  сельским  хозяй¬
ством  создает  новые  могучие  возможности  роста.  Мы  надеем¬
ся,  что  на  местах  правильно  поймут  остроту  момента.  Боль¬
ших  успехов,  товарищи.
 Поднялся  озабоченный  Еремеев,  глянул  на  часы,  Си¬
зову:
 — 	Работаем  только  час,  до  перерыва  еще  можно.  —  И  уже
залу:  —  Ну  слыхали,  степняки?  Умным  людям  было  б  до¬
вольно.  А  нам  с  вами  придется  еще  потолковать,  больно  уж
много  всяких  рыцарей  развелось.  Так.  Хозяйства  вашего
управления  выступают  с  почином  —  занять  зерновыми  допол¬
нительно  к  плану  двадцать  тысяч  гектаров.
 — 	Что  еще?  Какой  почин?  —  прокатилось  по  залу.
 — 	Есть,  товарищи,  есть  такой  почин  замечательный,  —  пре¬
сек  шум  Еремеев.  —  А  что  не  слыхали,  беда  поправимая.
Тут  народ  ответственный,  сегодня  и  примем  обращение.  Ини¬
циативная  группа  подработала  проект,  а  товарищ  Плешко
обеспечит  научную  сторону  дела.  А  пока  есть  предложение  за¬
слушать  кое-кого  о  ходе  завершения  подготовки  к  севу.  (Си¬
зов  что-то  сказал  ему,  и  Еремеев  кивнул.)  Начнем  с  молодых
застрельщиков.  Вот  в  Рождественке  у  нас  новый  агроном,
товарищ  Казаков.  Давай-ка  сюда.
 Трибуна  была  занята  приемником.
 — 	Поставь  на  стол.
 Я  переставил.
 — 	План  сева  по  колхозу  —  девять  тысяч  шестьсот  гекта¬
ров.  Семена  готовы,  техника  в  основном  тоже.  Появятся  всхо¬
ды  овсюга  —  уничтожим  их  и  начнем  сеять.  Поля  засорены,
на  иных  столько  овсюга  и  осота,  что  сеять  не  к  чему.
Мы  просим  разрешить  нам  оставить  под  пар  хотя  бы  пятна¬
дцать  процентов  площади.
 Сказал  и  пошел  было  на  место.
 — 	Стой-стой-стой,  —  остановил  Еремеев  тем  тоном,  каким
говорят  с  детьми  перед  поркой,  —  ишь  какой  шустрый!  Наго¬
ворил  тут  семь  верст  до  небес  —  и  ходу...  Нет,  Казаков,  ты
молодостью  не  прикрывайся.  Вылазок  против  нашей  линии
мы  никому  не  простим.  Ты  что  это  мудришь  со  сроками  сева?
Тебе  кто  срок  диктует  —  обком  или  овсюг?  Ты  еще  штаны
сними  да  на  землю  сядь.
 400

В  зале  засмеялись.  Это  обескуражило  меня.
 —  Мы  сеем  не  для  рапорта,  а  для  хлеба,  —  сказал,  однако
же,  я.
 —  Как  вы  при  позднем  севе  получите  раннюю  зябь?  —
вдруг  спросил  Плешко.  —  Мы  уже  беседовали  с  вами,  так?
Ну  вот.  Как  агроном  гарантирует  нам  раннюю,  глубокую,  с
осени  выровненную  зябь?
 — 	У  нас  выровненная  зябь  —  это  эрозия,  —  держался  я.
 Плешко  даже  обрадовался:  вот  и  противник,  можно  на  нем
«создавать  настрой».
 —  Хотите  увести  уборку  в  осень,  в  дожди?  Лучше  десять
центнеров  в  августе,  чем  двадцать  —  в  сентябре.
 — 	Задачей  агронома  я  считаю  вырастить  больше  зерна.
Переполовинить  урожай,  чтоб  легче  было  в  уборку...
 — 	Все,  хватит,  —  хлопнул  ладонью  Еремеев.  —  Свои  раз¬
глагольствования  оставь  при  себе.  Дискредитировать  науку  —
для  этого  трибуны  не  будет.  Пары...  Смотри,  попарим,  жарко
станет!  —  взвинчивал  он  себя.
 — 	Мне  нужно  овсюг  вычесать!  Не  последний  раз  ведь
сеем?
 — 	Ты,  может,  и  последний!  Поле  не  говоруна,  а  работника
любит.  Говорунов  будем  снимать  без  оглядки,  некогда  нянь¬
каться!
 — 	Мальцевский  дух,  —  с  сожалением  качал  головой
Плешко.
 — 	Ничего,  вышибем,  силы  хватит!  —  Щеглову:  —  Взять
под  контроль!  Чтоб  за  снегом  начинали  сев.  Ясно  тебе,  Ка¬
заков?
 Я  смотрел  в  зал.  Николай  Иванович  голову  на  спинку  сту¬
ла  положил,  глаз  не  кажет.  Ни  слова  поддержки,  сочувствия!
Проклятое  «пронеси».
 Знаю,  надо  сказать:  «Ничего  не  ясно!  С  землей,  с  эрозией
шутить  нельзя,  да  я  и  не  намерен!  Можете  делать  со  мной
что  угодно!»
 Но  не  сказал.  Испугался.  Просто  сошел  с  трибуны,  раздав¬
ленный,  безразличный  ко  всему.
 — 	Перерыв!
 Выхожу  в  коридор,  меня  за  рукав:
 — 	Казаков,  товарищ  Сизов  зовет.  Вон  там,  на  крыльце.
 Из  зала  есть  другой  выход,  во  двор.  На  крыльце,  щурясь
в  солнце,  стоит  Сизов.  Жмет  руку.
 — 	Ну  дали  тебе  бобы?  Дурацки  полез  на  рожон.  Что  в  те¬
бе  за  строптивость  такая,  откуда?  Ну  чего  ты  хочешь?  Газета
 26  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	401

не  подходит  —  фиг  с  ней.  В  председатели  метишь  —  так  раз¬
ве  так  надо!
 Я  молчал.
 —  Уполномоченным  по  вашему  управлению  я.  Старой
дружбой  прошу:  не  мути  мне  воды.  За  разнос  не  злись.  Нам
еще  не  так  попадает  —  служба...  За  битого  —  двух  небитых.
Разворачивай  сев,  поддержка  будет.  Ну  ладушки?
 Возвращаемся  на  закате.  Николай  Иванович  выговаривает:
 — 	Молчком  бы  ты  делал  свое,  и  порядок,  а  теперь  сто
контролеров  будет...
 — 	Есть,  значит,  чего  бояться?  —  хлопает  меня  по  колену
парторг.  —  Эхе-хе...
 На  душе  мерзностно.-Проезжаем  колхозный  сад,  вижу  Шев¬
чука.  Остановил  машину,  схожу.
 Нестер  Иванович  снимает  с  молодых  яблонь  зимнюю  защи¬
ту  от  зайцев.  Видит,  что  я  мрачнее  тучи,  но  расспрашивать  не
спешит.
 — 	Заставляют  сеялки  пускать  за  снегом.
 — 	Ты  мне  химикаты  доставай,  парень,  а  то  опять  в  по¬
следний  день...  Сеялки  пустить  можно,  сеять  не  обязательно.
 — 	Это  как?
 — 	Молодо-зелено,  учи  вас  тут,  дурней,  —  жмурится  старый
хитрец.
 3
 Через  неделю  на  старый  наш  стан  примчалась  «Волга»  —
Еремеев  с  Сизовым  привезли  Николая  Ивановича.  Я  в  вагон¬
чике  проверял  с  Борисом  учетные  листы.  Ефим,  проснувшись
после  ночной  смены,  додремывал  на  ступеньке  с  цигаркой.
 — 	Во-он  два  агрегата  сеют,  —  показал  Николай  Иванович
на  дальнее  поле,  —  только  не  подъехать,  сыро.  Остальные  го¬
товят  землю.
 — 	Что,  агроном,  —  приветливо  поздоровался  Еремеев,  —  до¬
ходит  критика?  Стружку  сняли,  и  дело  пошло,  глядишь  —  пер¬
вым  рапортовать  будешь.  А  то  надулся,  как  сыч  на  крупу,  —
он  отечески  пальцем  мне  под  ребро.
 Славный  мужик.  На  блесну  ловить  или  за  утками  —  луч¬
шей  компании  не  придумаешь.  Беда  —  дело  надо  делать!
 Прошелся  по  стану.  Обратил  внимание  на  тракториста  с
402

черной  от  солярки  клюкой.  Гошкина  нога  срослась  скверно.
 — 	Что  за  тотальная  мобилизация?  С  ногой,  говорю,  что?
 — 	Плохо  срослась,  как  натрудишь  —  болит.
 — 	Вообще-то  героический  поступок,  —  сказал  Сизов.  —
С  переломанным  бедром  в  буран  вел  трактор.
 — 	Так  надо  путевку!  Чего  молчали?  Эх,  как  же  у  нас  с
людьми...  Драть  надо  нещадно.  Парня  —  в  Белокуриху,  пусть
подлечится.  Как  фамилия?  Я  у  себя  скажу.
 — 	Литвинов  фамилия,  да  сейчас  не  до  курорта.  Весной  не
заработаешь,  осенью  на  бобах...
 — 	Ладно,  летом  поедешь,  напомни  письмом.  Ну  как  дела
у  чалдонов?  —  узнал  он  Ефима.
 Тот  вертел  в  руках  какую-то  бутылку.
 — 	Скачкообразно.
 — 	Что  в  бутылке-то?
 — 	Не-ет,  в  посевную  не  позволяем.  Это  я  прикидываю,  как
из  донца  очки  сделать.  Цвет  зеленый  и  размер  —  как  раз  для
коровы.  Траву  запахали  и  сена  не  дают.  А  очки  ей  наце¬
пить  —  солому  за  зелень  примет.
 Самое  забавное  —  Еремеев  расхохотался  первый.
 — 	Кукурузы  больше  сейте,  не  нужны  будут  очки.  Ну  а  как
нам  качество  сева  глянуть?
 — 	Заделка  пять  сантиметров,  —  сказал  Вакуленко,  —  высе¬
ваем  один  тридцать.  А  дороги  туды  немае,  грязюка,  ще  вода
стоить.
 — 	Ничего,  мы  с  Казаковым  пешочком,  —  подтянул  голени¬
ща  Сизов.  —  Поля-то  свои,  не  привыкать.
 Я  шел  как  на  виселицу.  А  он,  в  хорошем  настроении  от
солнца,  легкого  дня,  что  я  такой  послушный,  нес  какую-то
ерунду  —  про  рыбалку,  что  ли,  —  и  вдруг.
 — 	Ты  где  засыпаешь  агрегаты?
 — 	У  того  края,  в  низине.  Знаешь,  пошли  лучше  назад.
 Он  стал  разрывать  почву.  Семян  не  находил.  Заподозрив
неладное,  помахал  трактористу,  но  тот,  будто  не  поняв,  толь¬
ко  прибавил  газу.  Сизов  насилу  догнал  агрегат,  вскочил  на
подножку,  открыл  ящик.
 Сеялки  были  пусты.
 — 	Это  тебе  так  не  пройдет,  —  только  и  сказал  он.
 ...Еремеев,  довольный  нами  всеми  и  Ефимом  в  особенно¬
сти,  коротко  спросил  Сизова:
 — 	Ну  как  оно  там?
 Что  б,  вы  думали,  ответил?  Я  вновь  поразился  ему:
 — 	Сверху  вроде  нормально,  —  взойдет  —  проверим.  Надо
ехать,  однако.
 6*
 403

— 	Ну  еще  вопросы  будут?  —  Еремеев.
 — 	А  как  с  такой  потерей  бороться?  —  удержал  его  неисто¬
щимый  Ефим.  —  Вот  лавровый  лист  в  щи  кладут,  а  они  его
не  едят,  под  столом  весь.  А  деньги-то  плочены!
 Еремеев  и  в  машине  хохотал,  утирая  слезы.
 Шел  настоящий  сев.  Уполномоченные  к  нам  не  заглядыва¬
ли,  но  я  уже  сам  торопился:  время  приспело.  Ефим  сеял  на
том  самом  поле,  где  поймал  меня  на  обмане  Сизов.  Вон  за¬
сыпают  его  сеялки,  среди  девчат  и  теток  —  баба  Нюра.  Чал¬
дон  халтурит,  это  у  него  в  крови.  Вон  опять  оставил  треуголь¬
ник  просева!
 — 	Голобородько,  я  за  эти  балалайки  шкуру  спускать  буду!
Сколько  говорить  —  не  разворачивайся  на  полосе!
 — 	Обсеем,  Виктор  Григорьевич.
 — 	Нужен  твой  обсев!  Это  пар,  тут  наверняка  хлеб  будет,
я  с  граблями  пошлю  огрехи  засевать.
 —  Да  хоть  вилами.
 — 	Забракую.
 Кажется,  понял:  спуску  не  будет.  Научил  на  свою  голову
распознавать  хитрости.
 — 	А  вообще-то  ладное  поле.  Виктор  Григорьевич,  —  мягко
заступается  за  Ефима  баба  Нюра,  —  ну  скажи,  неужто  у  то¬
го  канадца  поля  лучше?
 — 	Пока  лучше...  Работают  —  как  чужому  дяде!  Весь  ум  —
как  бы  объегорить.
 — 	Молоко  кушать  будешь?
 — 	Нет,  сегодня  Таня  дома.
 — 	Ну  езжай,  а  то  нечасто  видитесь.
 Направив  мотоцикл  к  дому,  я  заметил  на  целине  у  ко¬
лонка  полянку  с  синенькими  петушками,  нарвал  и,  боясь  чу¬
жого  глаза,  завернул  в  куртку,  привязал  к  багажнику  мото¬
цикла.
 Пыльный,  небритый,  вхожу  к  ней  с  помятым  своим  буке¬
том.
 — 	Танек,  это  я  тебе  принес  цветы.
 — 	Спасибо,  милый,  это  очень  красивые  цветы,  а  ты  очень
галантный  кавалер.
 — 	Я  жрать  хочу  как  собака.
 —  Скорей  мойся.  Я  такую  вкуснятину  сварила.  Представля¬
ешь,  банка  лосося  —  уха,  пальчики  оближешь.  Меня  в  школе
научили.
 404

Плещусь  в  тазу  и  то  и  дело  поглядываю  на  нее.  Хлопочет
с  керосинкой,  ставит  на  стол  сияющие  тарелки,  хлеб,  баночку
растворимого  кофе.  Пригожая  женщина!
 На  стене  —  гравюра,  вид  Коломенского.  Было,  быльем  по¬
росло.
 —  Ты  чего?
 —  Смотри,  —  не  отвечаю,  —  загар  у  меня  сельхозный.
 —  Вот-вот,  шея  будет  как  сапог,  а  грудь  белая,  нежная,
настоящий  районщик.
 Настоящая  женщина,  спокойная  и  ласковая.
 —  А  Колька  где?
 —  Где  же  —  у  деда  в  саду.  Цветет  все,  кучи  для  дыма
готовят,  —  наливает  своей  ухи.
 Никакая  это  не  случайность,  что  она  моя  жена,  иначе  и
впрямь  быть  не  могло.  И  все  те  случайности,  что  не  дали  нам
расстаться,  —  вовсе  не  случайности,  а  судьба.  И  этот  силь¬
ный  полдень,  и  нежная  тень  от  гардины  на  столе,  и  запах
еды  —  все  так  полно  жизни,  молодости,  внезапного  счастья,
что  я...  накидываю  крючок  нашей  двери.
 —  Ты  что,  чокнутый?
 —  Татьяна,  —  поднимаю  ее  на  руки,  —  ты  самолучшая
жена.
 —  Какая  ж  это  новость?
 —  Танек,  с  тобой  что-то  делается,  ты  все  лучше,  ты  на¬
стоящая,  и  все  у  нас  настоящее,  —  целуя,  несу  ее  в  комнату
с  зашторенными  от  солнца  окнами.
 —  Ты  хулиган,  как  не  совестно...
 —  Тань,  девочка,  выходи  за  меня  замуж.
 4
 — 	А  вас  ищут-ищут,  —  останавливает  меня  на  улице
рассыльная  из  конторы.  —  Из  обкома  приехали.
 Оставляю  мотоцикл  у  порога  конторы.  «Волга»  знакомая,
но  кто?  Вхожу.
 В  кабинете  один  Сизов.
 — 	Садись.  Можешь  не  благодарить.  Хотелось  сохранить
агронома.  —  Сух  и  резок.  Что  ж,  все  правильно,  отношения
наши  выяснены.  —  Еремеев  уехал,  только  твои  не  сболтну¬
ли  бы.  А  теперь  ты...  Распашешь  травы  на  Овечьем!
 — 	Товарищ  Сизов,  это  поджог.  Первый  раз  была  глупость,
сейчас  похуже...
 — 	Пошел  ты...  —  выругался  он.  —  Мне,  что  ли,  приятно
405

ковырять  эту  проклятую  плешь?  Но  она  у  всей  степи
бельмо.
 — 	Я  не  позволю.  Буду  писать  в  область,  в  Москву.
 — 	Ты  напугай,  напугай  меня...  Не  я,  так  другой  заставит
тебя,  кретин  несчастный.  Я  тебе,  другому  спущу,  а  завтра  ме¬
ня  из-за  какой-то  паршивой  гривы...  Или  ты  теперь  этого  хо¬
чешь?
 — 	Ты  страшный  человек!  —  не  выдерживаю  официального
тона.  —  Ты  пустыню  тащишь,  подонок!
 — 	Дурак,  возьмешь  еще  один  хлеб...
 — 	По-хорошему  —  уезжай  отсюда.  Снимах!  меня,  делай
что  хочешь,  а  сейчас  катись.
 — 	Мне  надоело  с  тобой  возиться.  В  ногах  будешь  валяться.
Марш  в  бригаду!
 Я  обогнал  его  «Волгу».  На  стане  застал  пересмену.  Отозвал
Бориса.
 — 	Сизов  заставляет  пахать  Овечий.  Не  давай  тракто¬
ров!
 Сизов  вышел  из  машины,  с  первого  взгляда  все  по¬
нял.
 — 	Вакуленко,  какие  трактора  можешь  сейчас  снять?
 — 	На  що  це?
 — 	На  выполнение  слова,  данного  всей  областью.  На  добычу
хлеба  для  народа!
 — 	Ниякого  я  слова  не  давав.  Я  робитник  и  гадить  не  буду.
Годи,  научены.
 — 	Посылай  плуги  на  Овечий  бугор.  За  последствия  отве¬
чу  я.  Хочешь  —  подписку  дам.
 — 	Подтереться  мэни  тою  подпискою.  Кому  треба,  нэхай
сам  паше.  Не  хочу,  чтоб  люди  мэни  в  очи  плювалы.
 — 	Оплата  —  как  за  целину,  —  это  Сизов  уже  трактори¬
стам.  —  И  пятерка  премии  за  каждую  смену.  А  кто  не  пой¬
дет,  может  убираться  отсюда  на  все  четыре  стороны!  Сабота¬
жа  не  простим,  десять  лет  у  нас  икать  будет.
 — 	Ой,  злякалысь!  А  то  ниде  работы  нема!  Взяв  чемайдан
и  пишов.
 — 	Литвинов?
 Гошка  —  проклятая  нужда!  —  поковылял  к  трактору.  Бо¬
рис  глядел  на  него  как  на  лютого  ворога.
 — 	У  меня  три  рта!  Я  за  зиму  ни  хрена  не  заработал!  —
яростно  прошипел  Гошка.
 — 	Голобородько?
 — 	Эх,  хватанем  из-под  хвоста  грудинки,  —  побрел  и
Ефим.
 406

Совершилось  преступление  —  пахали  зеленый  от  молодого
житняка  Овечий  бугор.
 Я  сидел  у  края  полосы  и  тупо  выл  от  собственного  бес¬
силия,  от  злобы,  от  того,  как  хамски  испакощены  мои  моло¬
дые  годы.
 Из  сада  подошел  Шевчук,  за  ним  плелся  мой  второ¬
классник.
 — 	Ну,  обломали  —  и  сел?  А  ты  не  садись!  У  тебя  еще  сто
раз  будет  такое,  приучайся  стоять,  нехай  ноги  крепнут.  Пошли,
сынок,  пошли!
 И  мы  трое,  невольным  символом  поколений,  идем  полосой,
и  старший  божьей  грозой  клеймит  людскую  слабость.
 — 	Давай,  целинщик,  давай,  —  кричит  Гошке,  —  насилуй
ее,  потаскуху!  Врет,  тварь,  уродит,  не  вырвется,  в  бога  и  в  три
креста  ее.
 За  мотором  не  слышит  Литвинов,  но  понимает,  все  пони¬
мает  —  и  со  зла  и  унижения  крепче  на  газ!
 — 	Глубже,  Юхим,  батька  кости  достань,  хватит  лежать  ему,
старому  псу,  нехай  пыли  понюхает!
 Ночью  —  стук  в  окно,  голос  потрясенной  тети  Нюры:
 — 	Виктор,  Виктор,  скорей,  с  Нестером  плохо,  зевает,  ой
скорей...
 Выбегаем  с  неодетой  Татьяной,  схватывается  и  Колька.
 — 	Никуда  нельзя,  какой  там  самолет!  —  говорит  мне  на
кухне  у  Шевчуков  районный  врач.  —  Пытаюсь  снять  боли.
Инфаркт.
 — 	Выдержит?
 — 	По  три  выдерживают...
 Хоронили  Шевчука  в  ветреный  день.  Шли  всем  селом.
Играл  плохонький  оркестр.  Гроб  несли  мы  с  Борисом,  Про¬
ценко  и  родичи.  Ковылял  Гошка  с  женою  —  та  несла  груд¬
ного.  Шел  Щеглов,  ученики  вели  с  собой  Кольку.  Голосила
тетя  Нюра,  убивалась  Татьяна  моя.
 Положили  на  холмике  у  сада,  на  остатках  ковыля,  —  чтоб
и  Рождественка  видна  были,  и  поля,  и  речка  с  гусями,  и  ябло¬
невая  кипень.
 Горсти  земли  о  крышку  гроба.
 407

— 	Прощай,  Нестер  Иванович,  будь  земля  тебе  пухом.
 — 	Прощай,  Нестер,  прощай...
 Я  понял,  что  такое  сиротство.
 И  словно  почуяла  сиротство  свое  лишенная  заступника
степь.
 Мы  ровняли  холмик  на  могиле,  когда  налетел  яростный  по¬
рыв  ветра,  за  ним  другой,  третий  —  и  закурилась  проклятая
грива,  понесло  песок.  Дети  побежали.  Крохотная  в  этом  про¬
сторе  горстка  людей  была  разметена,  с  фанерного  надгробия
сорвало  венок.
 Началось  тяжкое  лето  1963  года.
 5
 Памятным  летом  1963  года  сбылись  худшие  опасения  агро¬
номов  и  ученых,  отстаивавших  целинное  плодородие.  Ни  в
апреле,  ни  в  мае,  ни  в  июне  над  целыми  областями  не  упало
и  капли  дождя.  Ветры  быстро  выкачали  зимние  запасы  вла¬
ги.  Начались  небывало  сильные  пыльные  бури.  Миллионы
тонн  сухой,  как  зола,  почвы  были  подняты  в  поднебесье,  по¬
текли  в  реках  воздуха,  сея  тревогу  в  душах.  К  середине  июля
всем  стало  ясно:  целина  беззащитна  перед  грозной  стихией,
урожаю  не  быть.
 6
 Раскрыв  окно  кабинета,  гляжу  на  облачко  в  небе.  Одно-
разъединое,  реденький  комок  ваты.  От  него  и  ждать  нечего.
А  вдруг?  Так  охота  иметь  пусть  тень  надежды.  Да  нет,  рас¬
ползается,  тает  —  и  пусто  жесткое  от  суши  небо.
 Не  постучав,  входит  Вакуленко.  Отрезанный  ломоть,  из
бригадиров  выгнали,  уже  получил  письмо  с  Курской  магнит¬
ной  аномалии.
 — 	Виктор  Григорьевич,  у  мене  хлиб  за  колгоспом,  перепи¬
ши  пивтонны  на  Литвинова,  —  протягивает  заявление.
 — 	Премия  ему  за  бугор?
 — 	Ты  не  серчай  на  його,  хиба  ж  вин  сам?
 — 	Крайних  нету,  отдувайся  Казаков...  Когда  уезжаешь?
 — 	Сегодня,  Виктор  Григорьевич.  И  выпить  не  собрались,
не  по-людски.
 — 	В  горло  не  пойдет...  Проводить  тебя  не  смогу,  в  твоей
же  бригаде  собрание...
 408

Тягостно  молчать,  но  ни  уговаривать  Бориса  остаться,  ни
сердечно  проститься  с  ним  у  меня  нет  сил.
 На  полустанке  —  группки  вчерашних  целинников,  на
узлах,  с  ребятней.  Отступление.  Татьяна  и  Борис  приехали  на
колхозном  «газике».  Вдали  уже  показался  зеленый  тепловоз.
 — 	Яблук  присылать  буду,  —  сулит  Борис.
 — 	А  правда  —  пришли,  Борис.  Виктору,  понимаешь?  —
просит  Таня.
 —  Ты  Виктора  с  Гошкой  помири,  —  виновато  говорит  Бо¬
рис.  —  Пуд  соли  зъелы...  А  добре  жили,  Татьяно!  Знаю,  пога¬
но  роблю,  тилько  мочи  нема,  як  сгадаю...  Не  поминайте  лихом.
 Таня  поцеловала  великана.  Подхватив  фанерный  чемодан,
Борис  исчез  в  дверях  вагона.
 Страшное  зрелище  —  следы  от  сапог  на  занесенном  пес¬
ком  поле.  Ни  травинки,  всходы  погребены  заживо,  почва  гла¬
же  цементированной  площадки,  и  подошва  печатается  с  мель¬
чайшими  деталями,  до  шляпок  гвоздей.  Не  скоро  вернется  зе¬
леная  жизнь  на  эти  бугры.
 Выгорела  трава  у  обочин.  Кюветы  сровнены  с  дорогой.
Лесополосы  задыхаются  в  песчаных  сугробах.  Пересохли
озера.
 Держится  только  паровое  поле  —  то  заветное,  что  посеяно
Ефимом.  Редковат,  но  зелен  хлеб.  А  уже  рядом  пустыня.  Бро¬
сил  дымящийся  окурок,  хотел  было  по  привычке  затоптать,
да  оставил:  гореть-то  нечему.
 Один  дождь,  пусть  не  обложной,  пусть  краткий  ливень,  —
больше  ничего  я  сейчас  не  жду,  не  прошу,  не  хочу.  У  меня
нечего  отдавать,  но,  если  бы  дождь  стоил  мне,  скажем,  руки
или  глаза,  я  не  стал  бы  колебаться.
 День  за  днем  солнце  садится  за  мертвый,  без  единого  об¬
лачка  горизонт,  и  пропитанный  пылью  воздух  ало  светится.
От  этого  свечения,  от  мрачного  силуэта  ветряка  так  тесно  на
душе,  что  последние  крохи  веры  покидают  тебя.
 На  таком  вот  закате  я  поливал  сохнущие  деревца  у  осиро¬
409

тевшего  дома  Шевчука.  Черпал  из  колодца  мутную  жижу  и
носил  неполными  ведрами.
 По  дороге  верховой  казах-пастух  гнал  стадо.  Коровы  воз¬
вращались  с  пастбища  голодными,  не  шли  —  бежали,  хватая
с  обочин  сухую  лебеду.  Две  нетели  увидели  воду  в  моем  вед¬
ре  и  бросились  к  ней,  отбивая  одна  другую.
 —  Совсем  травы  нет,  —  сказал  казах,  придержав  коня.  —
Сена  нет,  кукурузы  нет,  скотина  падать  будет.  Как  зимовать,
товарищ  Казаков?  В  горы  гнать  надо,  бычков  резать  надо.
 —  Толкуй  об  этом  с  председателем.
 —  Председатель  тут  зимовать  не  будет,  тебе  думать  надо.
 — 	«Думать»!  —  взрываюсь  я.  —  Нашли  ответчика!  Надо  бы¬
ло  раньше,  теперь  сами  хлебайте!
 Удивленный  моей  яростью,  он  тронул  пятками  коня,  исчез
в  пыли.
 Черт,  напрасно  обидел  человека...
 Оглядываюсь  —  у  моего  порога  парткомовская  машина.
Щеглов  играет  со  щенком.  Мой  цуцик  рад  вниманию,  грызет
ему  руку,  царапает  мягкой  задней  лапой,  а  тот  все  тискает
ему  круглый  его  живот.  Рядом  стоит  Николай  Иванович.
 —  Кончайте,  подождем,  время  есть,  —  говорит  мне  Щег¬
лов.  —  Решили  поглядеть,  как  живет  технолог  полей.
 —  Дно  достал,  рук  помыть  нечем.  Заходите,  —  приглашаю
их,  —  только  раскардаш,  жена  в  школе,  у  них  ремонт...
 Хватаю  одежду  со  стульев  (дрянная  привычка  —  вешать
все  на  спинки!),  усаживаю  их.  Щеглов  читает  грозную  над¬
пись  —  Таня  украсила  ею  стеллажи:  «Не  шарь  по  полкам
жадным  взглядом  —  здесь  не  даются  книги  на  дом!  Лишь
безнадежный  идиот  знакомым  книги  раздает».  Углем  на  сте¬
не  —  два  профиля,  мой  и  Татьянин,  Колькина  физиономия
над  нашей  кроватью.  Оглядывает  секретарь  мою  обитель,  как
«автобио»  читает,  и  от  этого  мне  неловко,  охота  объяснять  что-
то,  оправдываться...
 — 	Не  холодно  зимой?
 — 	По  пять  ведер  угля  сжигаем.
 — 	А  то  в  Рождественке  один  теплый  дом  освобождается...
Давайте,  Николай  Иванович,  чего  уж  там...
 — 	Да,  дипломатия  ни  к  чему,  —  не  глядит  на  меня  пред¬
седатель,  пальцем  по  скатерти  водит.  —  Сватать  тебя  пришли.
Истрепался  я,  Виктор  Григорьевич,  нету  пороха  в  пороховни¬
це.  Ты  молодой,  впрягайся.  Авось  больше  повезет,  чем  мне.
 — 	Само-то  не  везет,  тащить  его  надо,  —  сказал  Щеглов.
 Принимать  колхоз?  —  бледнею  я.  —  Это  за  что  же?
Бескормица,  в  кассе  ни  гроша...  Почему  на  меня  это?
 410

—  Верно  —  почему?  —  Щеглов.
 —  Вакуленко  выгнали,  что  ни  день,  новые  заявления.  А  вы
в  это  пекло  —  меня?
 —  Пекло,  это  точно,  —  вздохнул  Щеглов.
 — 	Ты  тут  ко  двору  пришелся.  У  тебя  получится,  —  объяс¬
нил  Николай  Иванович.
 —  Колхоз  на  себя  не  возьму.  Пусть  Плешко,  Сизов  сюда
едут,  они  тут  дрова  ломали.
 — 	На  кой  шут  вы  деревья  поливаете?  —  спрашивает  Щег¬
лов.  —  Вот  директива  из  области.
 Протянул  телеграмму,  красный  гриф.
 «Немедленно  организуйте  заготовку  веточного  корма  тчк
Создайте  бригады  по  ломке  молодых  веток  лиственных  пород
в  лесополосах  и  прочих  насаждениях  тчк  Наладьте  сушку  зпт
строгий  учет  веников  зпт  материально  заинтересуйте  людей
тчк  Создавшейся  ситуации  это  единственный  путь  спасти  по¬
головье  тчк  Исполнение  доложите  тчк  Сизов».
 — 	Мы  обломаем  на  корм  сад  Шевчука,  а  он  какие-то  кле¬
ны  поливает,  —  говорит  Щеглов.
 —  Ни  листа  в  саду  я  сорвать  не  дам.
 — 	Деревьев  жалко.  А  люди  уходят  —  не  жалко.  Скот  нач¬
нет  падать  —  пускай.
 — 	Не  я  в  этом  виноват!  Освобождайте  и  меня,  свет  велик.
 — 	От  чего  тебя  освобождать?  —  гневно  приблизился  ко
мне  секретарь.  —  От  ответа  перед  страной?  Какого  ж  черта
тогда  в  партию  вступал?  Можем  освободить  тебя  только  от
партбилета!
 — 	Вы  тех  сперва  от  него  освободите!
 — 	Да  ты  чем  лучше?  Бежишь  от  пожара,  орел.  В  самый
тяжкий  час...  Отпустить  тебя  можно,  но  людей  в  другом  краю
обманывать  нельзя.  Оставишь  партбилет  —  проваливай.
 И  меня  охватывает  бешенство.  Вскакиваю  и  делаю  то,  о
чем  всегда  буду  вспоминать  со  стоном  стыда,  —  бросаю  на
стол  красную  книжицу!
 — 	Забирайте,  если  так!  Но  вам  это  припомнится!
 Тут  в  дом  вошла  Таня.  По  нашим  лицам  она  могла  понять
многое,  но  не  поняла  или  не  захотела  понять.  Секретарь  при¬
крыл  мой  билет  пепельницей.  Приветливо  поздоровалась:
 — 	Какие  гости  у  нас!..  Здравствуйте,  Николай  Иваныч.  Доб¬
рый  день...  Татьяна  Ивановна.  (Щеглов:  «Очень  приятно».)
Мы  белим,  все  пальцы  разъело.  Вить,  ты  б  хоть  чайку  согрел.
Клюквенным  вареньем  угостим,  хотите?  Это  быстро,  только
мы  «жучком»  пользуемся,  вы  уж  закройте  глаза...  —  Вклю¬
чила  чайник,  достала  чашки.
 411

— 	А  где  ж  сын?  —  нарушая  тягостное  молчание,  спросил
Николай  Иванович.
 — 	Он  у  нас  шофером  работает.  Возле  школы  грузовик,  по¬
литехнизация  наша,  так  каждый  день  отправляется,  крутят
что-то,  вертят,  потом  докладывает:  «Две  ходки  дал,  устал  как
собака».
 Щеглов  рассмеялся.
 — 	Значит,  сын  тут  прижился?  А  Виктор  Григорьевич,  ка¬
жется,  уезжать  надумал.
 — 	Уезжать?  У  нас  речи  не  было.  Он  пошутил.  Вы  не  по¬
няли.  Виктор,  это  ж  наветы  на  тебя...
 — 	Ну  вот  вы  сами  и  выясните,  мы  мешать  не  будем.
А  завтра  под  вечер  заезжайте  ко  мне,  Виктор  Григорьевич,
потолкуем.
 Я  не  поднялся.  Растерянная  Таня  проводила  их.
 Подошла,  прочитала  забытую  секретарем  телеграмму.
 — 	Ставят  председателем.  Я  отказался,  Тань...  Будь  оно
все  проклято,  зачем  я  сюда  поехал...
 — 	Милый,  ну  что  делать,  ты  попробуй...  Ты  знал,  что  это
будет.
 — 	...Кто  за  кандидатуру  Казакова  Виктора  Григорьевича?
 За  столом  —  Щеглов,  Николай  Иванович,  колхозный  парт¬
орг,  я.
 Поднялись  руки.  Не  слишком  густо,  но  поднялись.
 — 	Кто  против?  Нет.  Единогласно.  Держите,  Виктор  Гри¬
горьевич.
 Щеглов  подвинул  мне  колхозную  печать  —  знак  власти,
она  лежала  на  столе.  Поглядел  я  на  нее,  взял  в  руку.  Вот  и
председатель.
 — 	Есть  справки,  замечания?
 — 	А  сколько  хлеба  на  трудодень  выйдет?  —  с  задних
рядов.
 — 	А  соломы  дадите?
 — 	Чем  птицу  кормить,  председатель?
 Я  не  собирался  врать  —  у  меня  было  право  на  это.
 — 	Больше  пятисот  граммов  выдать  не  сможем.  Птицефер¬
му  придется  ликвидировать.  За  соломой  пошлем  бригаду  в
Поволжье.  Удастся  заготовить  лишку  —  дадим  колхозникам.
Но  сначала  будем  думать  о  фермах.
 Загудели  в  зале:  мой  ответ  не  понравился.
 — 	Я  эту  штуку  не  просил,  —  поднял  я  над  головой  пе¬
412

чать.  —  Вы  сами  мне  дали.  А  раз  дали,  слушайте.  Ничего  хо¬
рошего  сулить  не  могу.  Колхоз  еще  долго  будет  кашлять  пос¬
ле  засухи.  Помогайте  сократить  этот  срок.  Кто  мешать  будет,
получит  по  рукам.
 Это  и  было  моей  тронной  речью.
 Моя  тетя  Нюра  теперь  работала  на  птичнике.  И  тем  тяже¬
лей  мне  было  уничтожать  птицеферму.  Но  делать  нечего  —
подогнали  грузовики,  женщины  ловят  последних  кур,  перепо¬
лох,  перо  до  горы.  Ходим  с  парторгом.  Поганая  миссия!
 — 	Как  густо,  так  таким  большим  кажется,  —  говорит  она
про  помещение.  —  Вот  последние,  —  показывает  тройку
яиц,  —  взять  Кольке  на  заговенье,  не  сдавать  же?
 — 	Птица  не  беда,  живо  восстановим,  —  говорю.  —
Со  свиньями  горе,  молочных  поросят...  ох!
 — 	Копили  годами,  размотали  в  неделю,  —  сыплет  соль  на
живое  парторг.
 — 	Удержаться  бы  на  плаву.  Что  с  лошадьми  решили?
 — 	Старых  в  Казахстан  продать,  на  махан.
 — 	Придется.  Уйдем  от  падежа.
 Рука  моя  отвердела,  я  стал  жестче,  решительней,  уве¬
ренней.
 Снова  гонит  молодняк  пастух-казах,  теперь  уже  в  пред¬
горья.  За  ним  жена  везет  на  телеге  немудрый  скарб:  кошмы,
котлы,  сундучок  кованый.
 — 	Камалбаев,  как  переправишься,  отбей  телеграмму!
 — 	Приезжай  на  бешбармак,  товарищ  Казаков!  —  кивает,
улыбается.
 — 	Ты  там  не  больно  бешбармачь,  за  каждую  голову  отве¬
тишь,  —  сторожусь  я.  —  Как  снег  ляжет,  приеду.
 — 	Кок-чай  пить  будем,  подводить  итоги  будем.
 ...В  селе,  у  мастерских.  Парторг  говорит:
 — 	Привез,  Виктор  Григорьевич.  Только  два  и  было.  И  то
спасибо  Щеглову,  а  то  б  нам  не  досталось.
 — 	А  ну  показывай.  Кто  плоскореза  не  видел,  пошли!
 Мощный  угольник  на  колесах,  как  отличается  он  от  веко¬
вечного  плуга!  Разговоры:
 — 	Так  он  же  пласт  не  обернет!
 — 	Стерня  торчать  останется.
 413

—  Во  дожились  —  лемеха  не  оттягивать...
 —  А  ну  продерни!
 Парень  сел  в  трактор,  протянул  плоскорез.  Поверхность
с  виду  осталась  прежней.  Но  я  прошел  по  вспаханному  —  но¬
га  тонет.  Мужики  за  мной,  любопытствуют.  В  первый  раз
великая  степь  видит  орудие,  каким  будут  обрабатывать
ее  века.
 —  Вот  это  и  есть  конец  эрозии,  —  говорю  им.
 —  Думаете,  не  тронет  ветер?  —  не  верят.
 —  Испытано.
 ...За  селом  самолет  снижается,  «кукурузник».  Глядим  —  на
посадку  пошел.
 —  Кого  это  бог  несет?  Дай-ка  ключ.
 Беру  у  кого-то  из  трактористов  ключ,  вскакиваю  на  мо¬
тоцикл,  мчусь  к  самолету:
 Не  верю  глазам  своим:  у  самолета,  в  кожанке  и  сапогах,
стоит  брат  Дмитрий.  С  ним  прилетел  Сизов.
 —  Повезло  —  застал,  —  говорит  Дима,  обняв  меня.  —  Бук¬
вально  на  час.  Хотелось  взглянуть,  что  тут  ветер  натворил.
А  он  твою  Рождественку  показал.
 — 	Тут  не  один  ветер  виноват,  —  говорит  Сизов.  —  Я  ж
говорил,  Дмитрий  Григорьевич,  «сверху»  нажим  был  страш¬
нейший.  А  отдуваться  обкому...
 «Ты  лжешь,  голубчик.  Я  не  протянул  тебе  руки  и  рад,  что
ты  не  полез  с  приветствиями».
 — 	Каким  ветром,  Дима?  Хоть  бы  позвонил.
 — 	Внезапно  все.  Вчера  из  Москвы.  Велено  выяснить,  что
у  вас  с  семенами,  не  придется  ли  и  на  сев  покупать.  Слыхал
ведь?  Закупаем  зерно  у  Канады.
 — 	Да  что?  Неужели  до  этого...
 Известие  это  потрясает  меня.  А  брата  мое  неведение
злит:
 — 	Зарылся  же  ты.  Весь  мир  взбудоражен:  «Россия  везет
через  океан  миллионы  тонн  зерна».  Связывался  по  телексу
с  Саркайном.  Просит  передать  коллеге  Виктору  его  сочув¬
ствие  в  связи  с  неурожаем.  Но  цену  лупит  добрую!
 — 	Господи,  позор-то  какой!  —  Я  не  могу  прийти  в
себя.
 — 	А  карточки  лучше?  —  Брат  нервен,  резок.  —  Нахозяй¬
ничал,  так  утирайся.  Ладно,  покажи,  что  у  тебя  делается.
 — 	Я  за  машиной  сбегаю.
 — 	Не  надо,  и  мотоцикл  сойдет.
 Мы  оставляем  Сизова.  Видно,  и  брату  чем-то  неприятен
спутник.
 414

Несемся  по  заметенной  песком  полевой  дороге.  Пусто,  го¬
ло,  серо,  ни  травинки.  Мой  отчет  перед  братом?  Нет,  это  не
мое.  Мое  —  это  те  паровые  поля,  на  каких  сейчас  молотит
Голобородько.
 Здесь  хлеб!  Пусть  редковат,  пусть  не  слишком  наборист
колос,  но  это  оазис  в  бедующей  степи,  это  реальный  хлеб,
и  я  вхожу  в  него,  как  исстрадавшийся  от  жажды  человек,
едва  достигнув  озера,  входит  в  воду  по  пояс.  Растираю  ко¬
лосья,  бросаю  в  рот  зерна,  такие  твердые,  янтарные  в  зной¬
ное  нынешнее  лето.
 —  Это  как?  —  старается  понять  сбитый  с  толку  брат.  —
Орошение?
 —  Нет.  Просто  чистый  пар.  Удалось  утаить  эти  вот  латоч¬
ки.  На  семена,  думаю,  хватит.
 —  Значит,  по-твоему...  —  Он  понимает:  —  Ив  это  лето
мог  быть  хлеб?
 — 	Паровые  поля  дали  б  центнеров  по  восемь-десять.
 —  Значит,  ты  сознательно  лишил  нас  хлеба?
 —  Ты  Сизова  об  этом  спроси.  Он  командовал!
 —  Какого  Сизова!  —  Он  в  негодовании  хватает  меня  за
ворот.  —  Я  не  знаю  ни-ка-кого  Сизова!  Ты  тут  работал,  люди
на  тебя  надеялись,  теперь  жрать  у  тебя  просят,  а  ты  Сизова
мне  суешь?  Я  считал  тебя  настоящим  человеком,  а  ты  пеш¬
ка,  шестерка,  холуй  несчастный!  Сизова  убоялся,  сопляк!
Ты  ответишь  за  наш  срам,  ты,  а  не  тот  хлюст!  Я  не  умею
покупать  хлеб,  ты  способен  понять?  Я  обучен  продавать  пше¬
ницу,  наши  порты  оборудованы  отгружать...  Я  золотом  рас¬
плачиваюсь  за  твою  трусость,  негодяй!
 Брат  хочет  закурить  —  не  может,  руки  дрожат.  Мой
брат,  воплощенная  сдержанность,  выходит  из  хлеба,  стыдясь
слез.
 Ничего,  пусть  его.  У  меня  уже  это  прошло.  Теперь  я,  а
не  он,  старше.  Я  выстою.  Еще  год  до  того  Пленума,  когда
вещи  назовут  своими  именами,  но  во  мне  перелом  уже  про¬
изошел.
 Со  стороны  сада  к.  самолету  возвращается  Сизов.
 — 	Что  ж  могилу  Шевчука  так  занехаяли?  Песком  занесло.
Я  тут  эскиз  памятника  набросал,  в  бетоне  отлейте,  что  ли.
Деньжат  на  это  можем  подкинуть.
 На  листке  —  обелиск  с  профилем,  внизу  три  слова:
«Человеку,  украсившему  землю».
 Я  пожал  Диме  руку,  слова  тонут  в  реве  мотора.
 От  винта  вихри  пыли.  Отпускаю  листок  с  рисунком,  он
уносится  в  степь.
 415

В  ту  осень  Рождественка  стала  пахать  зябь  безотвально.
Я  дневал  и  ночевал  в  степи.  В  работе  было  наше  спасение.
То  была  осень  тяжкая  и  неповторимая,  осень  подлинного  —
без  клятв  и  восторгов  —  освоения  целины.
 Помню  вечер  холодного,  с  реденьким  дождем  сентябрьско¬
го  дня.  На  старый  наш  стан  я  приехал,  когда  ребята  уже  вы¬
прягались.
 — 	Сколько  плоскорезов  в  ночь?  —  спрашиваю  бригадира.
Вместо  Бориса  хозяйствовал  все  тот  же  пессимист.
 — 	А  кого  ставить?  Отзвонили  по  смене,  больше  не  хотят.
И  погода...
 — 	Какая  там  погода,  тут  потоп  нужен,  чтоб  отпоить...  Пло¬
скорезы  стоять  не  могут.
 А  злы-то  все  как  дьяволы.  У  Ефима  спички  отсырели,  ни¬
как  не  прикурит,  матерится  беззвучно.  К  Гошке  не  подсту¬
пись  —  устал,  осунулся,  глаз  не  кажет.  Скажи  сейчас  грубое
слово  —  взрыв.
 Даю  прикурить  Голобородько:
 — 	Поработал  бы  ночку.  Ужин  привезут.
 — 	От  работы  кони  дохнут.  Хватит,  мослы  видать!
 — 	Гоша...
 Отворачивается  Литвинов.
 — 	У  Сизова  ты  б  пошел,  —  люто  поминаю  ему  старое.  —
Врешь,  пошел  бы  —  за  премию!
 Оглядываюсь  —  один  я  тут.  И  такая  тоска  вдруг  подсту¬
пила  —  не  вздохнуть.
 — 	Нинкин,  давай  робу.  Меняться  будем.
 — 	Как?
 — 	Ты  председателем,  я  на  трактор.  Ну?  (Испуганно  мота¬
ет  головой.)  Тогда  ты  (Ефиму).  Или  ты...  Вы  боитесь,  не  я.
Я  вас  не  обманывал.  И  не  грожу,  нет.  Но  если  сейчас  уйдете  —
вся  целина  псу  под  хвост!  Мерзли,  кости  ломали,  Нестера  за¬
рыли  —  и  на  всем  крест!  Некому,  кроме  вас,  слышите?  Не  ме¬
ня  —  себя  жалейте.
 Поворачиваюсь  —  и  к  машине.  Глядят  вслед,  ждут:  сейчас
уеду.  Впервые  коса  нашла  на  камень,  аж  искры!
 А  я  не  еду.  Помедлив,  я  несу  им  посылку  с  яблоками.
Содрал  фанерную  крышку:
 — 	От  Вакуленко.
 Аромат  антоновки  пошел  кружить  головы.  Но  не  берут.
 — 	Видать,  помнит,  —  робко  произнес,  глотая  слюну,  ста¬
рый  сторож.
 — 	А  я  не  желаю!  —  вдруг  заорал  Сережка.  —  Пусть  он
 416

подавится!  Сами  во  что  жрут,  а  тут...  Дед,  забивай,  назад  от¬
правим!
 Черт  бы  подрал  твою  гордость,  паршивец!
 — 	Кончай,  салага,  —  словно  подслушал  Литвинов.  —  Борь¬
ка  —  от  души.
 Взял  яблоко,  отер  мазутной  ладонью,  стал  грызть.  Следом
потянулся  сторож.  Еще  рука.  Жуют,  злые  донельзя.  Молчим,
едим,  огрызки  —  Кучуму.
 — 	А  ничего,  —  одобряет  Ефим,  принимаясь  за  следующее.
 — 	Антоновка,  —  с  полным  ртом  объясняет  сторож.
 — 	А  вообще-то  оборотец!  Пацаны  ранеток  не  видят,  а  тут
батько  за  обе  щеки...  —  Промелькнула  улыбка.  Ну  да,  вон  и
Сергей,  вздохнув,  запускает  лапу  в  ящик.
 — 	Так  что,  присылать  ужин?
 Молчат,  но  настрой  уже  иной.  Миновала  гроза.  Чувствую  —
присылать.
 ЭПИЛОГ.  1966  ГОД
 1
 Намолот  1966  года  был  рекордным:  наконец-то  сбор  целин¬
ного  Казахстана  превысил  миллиард  пудов,  высокий  урожай
был  получен  у  Оби,  Иртыша,  под  Курганом.  Благоприятное
лето?  Не  только.  Продлись  на  новых  землях  практика  «уро¬
жая  взаймы»,  такому  зерну  не  бывать.  Это  уже  заработан¬
ный  умом  и  мозолями,  а  не  дарованный  природой  хлеб!
 Выверена  целинная  агростратегия.  Способы  и  орудия  по¬
леводства,  механически  перенесенные  из  европейских  обла¬
стей,  уступают  место  приемам  и  машинам,  созданным  на  Во¬
стоке  и  для  Востока.  Парк  противоэрозийной  техники  уже  по¬
зволяет  обрабатывать  десятки  миллионов  гектаров.  Охрана  це¬
линного  плодородия  получила  техническую  базу.
 Там,  где  урон  от  эрозии  особенно  силен,  вводятся  почвоза¬
щитные  севообороты.  Легкие  почвы  прикрыл  травяной  щит.
На  миллионах  гектаров  применяется  полосное  земледелие.
Воздушные  реки  над  целиной  будут  прозрачны,  ветру  боль¬
ше  не  похищать  плодородия  у  степи.
 Нам  дорого  дался  целинный  опыт.  Но  к  каждому  новому
урожаю  великое  поле  идет  все  лучше  подготовленным,  все  с
меньшей  зависимостью  от  стихии.  Прочность  целины  в  новых
типах  орудий  и  в  молодых  лесополосах,  в  придорожных  ше¬
ренгах  элеваторов  и  в  кровеносных  артериях  трасс.  Прочность
целины  в  том,  что  выросла,  выстояла  и  крепко  держит  штур-
 27  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
417

вал  когорта  людей,  закаленных,  упрямых,  знающих  и  любя¬
щих  свое  поле.
 Целине  быть  ни  Саскачеваном,  ни  Кубанью,  она  останется
великой  нивой  в  междуречье  Оби  и  Волги.  Но  это  будет  бла¬
годатная,  плодоносная,  согретая  людскими  руками  земля,  сре¬
динная  в  просторном  государстве.  Ныне  и  присно  и  во  веки
веков.
 2
 Сентябрь  с  его  глубокими  тенями  и  червонным  золотом
пшеничных  буртов,  с  сиреневыми  ромашками,  зацветающими
перед  морозами,  с  блеском  паутины.  В  такую  пору  поля  и
березы  желты,  а  воздух  чист  и  прозрачен,  вдохни  поглубже  —
почуешь,  как  пахнет  морозец.  Голубой  сентябрь  урожайного
года,  когда  работа  будто  захлестывает,  но  на  самом  деле  в
душе  покой:  есть  хлеб,  есть  жизнь,  крепка  вера.
 Студенты  из  строительного  отряда  заканчивали  новую  кол¬
хозную  контору.  Славные  парни  в  форме,  напоминающей
юнгштормовку,  любители  бород,  гитар,  не  дураки  заработать
(какой-то  и  на  спине  рубахи  вывел  make  money),  они  вкалы¬
вали  здорово  и  крепко  выручили  нас.
 Завернул  к  ним,  с  удовольствием  оглядываю  будущие  ка¬
бинеты.  Уже  мебель  стали  заводить:  рижский  письменный
стол  сгрузили,  у  порога  стоит.
 Вижу  —  Татьяна  из  школы  идет.  Машу,  чтоб  заглянула:
хочу  посоветоваться.
 — 	Вот,  Танек,  кабинет  председателя...
 — 	Боже,  какие  хоромы!  Руководи  —  не  хочу.
 — 	Слушай,  стены  хочу  желтеньким,  а  занавески  —  зеле¬
ные,  как  считаешь?
 — 	Яичница  с  луком,  —  морщится  она.  —  Надо  что-нибудь
поинтересней.
 — 	Например?
 Перед  строением  останавливается  «Запорожец»  —  Литви¬
нов  со  чады,  как  только  вместились  все!  Рядом  с  ним  бере¬
менная  жена.
 — 	Что,  уже?  —  подбегает  к  ним  Татьяна.  —  Всей  гурьбой
маму  провожать?
 — 	С  этим  лучше  раньше,  —  усмехается  Гошка.
 — 	Соображайте  двойню,  чтоб  не  мелочиться,  —  напут¬
ствую  их.
 418

—  Не  волнуйся,  и  баба  Нюра  и  я  присмотрим,  —  обещает
роженице  Татьяна.
 Уехали.
 —  Витя,  у  меня  давно  сидит  идея:  отдай  ты  этот  храм  под
больницу,  —  небрежно  говорит  Таня.  —  Хорошо  будет,  чест¬
ное  слово.
 Я  пока  без  злости  показываю  на  лоб  —  относительно  ее
«шариков»,  конечно.  Не  обращает  внимания.
 —  И  красить  ясно  чем.  И  бабы  зимой  не  будут  в  кабинах
рожать.
 — 	Идите  вы  в  район  с  такими  идеями.  У  них  бюджет
на  это.
 — 	Это  в  тебе  он  говорит.
 — 	Это  я  тебе  говорю!  —  отчеканиваю,  пресекая  разговор.  —
И  кончай,  пожалуйста,  богадельню,  сыт!
 Она  совладела  с  обидой.
 — 	Не  опускайся,  милый,  —  просит  она,  и  давние,  полуза¬
бытые  нотки  прозвучали  в  голосе  моей  учителки.  —  Пожалей,
не  опускайся.
 Черта  с  два,  догонять  не  стану!  Началась  затяжная  осада.
 К  счастью,  Сергей  Нинкин  отвлекает  меня.  Остановил  гру¬
зовик  с  зерном,  кричит:
 — 	Виктор  Григорьевич,  опять  сильной  не  приняли!
 — 	Такую  пшеницу?  Ну  жулье,  ну  канальи,  я  вас  к  Щег¬
лову  потащу...
 Решительно  иду  к  «газику».  Кричат  вдогонку:
 — 	Стол-то  заносить  или  как?
 — 	Заносить  и  ставить  в  кабинете,  —  нарочно  громко,  чтоб
и  она  услышала.
 Асфальтовая  лента  среди  хлебов.  Гоню  к  элеватору,  сей¬
час  во  мне  злости  на  сорок  тысяч  братьев.
 «Волга»  на  обочине,  возле  нее  голосует  шофер.
 — 	Слышь,  друг,  свечи  лишней  нету?  —  спрашивает  меня
шофер.  Ба,  рядом-то  с  ним  Сизов!
 Водитель  ловит  удачу,  мы  с  Вадимом  сидим  на  обочине,
у  самого  хлеба
 — 	Надо  осмыслить,  что  привело  к  этому,  —  говорит  он.
 — 	Ты  все  там  же?
 — 	Да,  в  облсовпрофе.  Козлом  отпущения.  Главное  —  ос¬
мыслить,  —  повторил  он.  Видно,  глагол  этот  ему  нравился,
в  нем  что-то  оправдывающее  и  поднимающее  его.  —  Все  хо¬
27*
 419

чу  завернуть  к  тебе  за  материалом  —  эффект  безотвальной
системы.  Диссертация  к  концу.
 — 	Остепеняешься...
 — 	Пора  прояснить,  стоила  ли  игра  свеч,  а  то  разговоры
всякие.  Да  ты  не  дуйся.  Самое  важное,  чтоб  не  повторилось.
 — 	А  оно  и  не  повторится.
 Уже  снова  остер,  целенаправлен.  Уже  и  опасность  есть,  ка¬
кою  пугает  других,  и  противник,  с  каким  будто  воюет.  Ода¬
рен,  тренирован,  что  и  говорить.
 Тем  временем  шофер  добыл  свечу,  завел.
 — 	Не  забывай,  —  жмет  руку,  дружески  глядя  в  глаза.
 — 	Я  тебя  никогда  не  забуду.
 Тронули  почти  разом  в  противоположные  стороны.
 Октябрь  1  966  года
 420

ОБ  АВТОРАХ
 Творчество  Владимира  Владимировича  КУНИНА  должно
быть  хорошо  известно  нашим  читателям.  В  1971  году  в  при¬
ложении  «Подвиг»  была  опубликована  его  повесть  «Хроника
пикирующего  бомбардировщика».  А  в  прошлом  году  журнал
«Сельская  молодежь»  в  четырех  номерах,  с  апреля  по  июль,
печатал  другую  его  повесть  —  «Как  меня  слышите,  Земля?».
Обе  эти  вещи  можно  считать  своего  рода  этапными  в  литера¬
турной  и  кинематографической  биографии  Кунина.  Они  были
экранизированы.  И  фильмы  «Хроника  пикирующего  бомбар¬
дировщика»,  «Разрешите  взлет»  с  успехом  прошли  по  экранам
страны.  «Хроника  пикирующего  бомбардировщика»  была  удо¬
стоена  литературной  премии  имени  Николая  Островского.
 Несколько  слов  о  самом  авторе.  Владимир  Кунин  родился
в  1927  году.  В  шестнадцать  лет  он  пошел  на  фронт,  потом  учил¬
ся  в  Чкаловском  авиационном  училище.  Летал  штурманом  на
пикирующем  бомбардировщике.  После  демобилизации  работал
артистом  цирка,  шофером  такси,  журналистом.  Автор  трех
книг:  «Настоящие  мужчины»  (1966  г.),  «Багаж  срочной  отправ¬
ки»  (1968  г.)  и  «Лицо  одушевленное»  (1969  г.).  В  1969  году  при¬
нят  в  члены  Союза  писателей  СССР.
 Герои  книг  Кунина  —  его  современники,  товарищи  по  ору¬
жию,  его  коллеги  —  шоферы  такси  и  артисты  цирка.  Но  было
бы  неверным  считать  повести  и  рассказы  Кунина  автобиогра¬
фическими.  Да,  в  какой-то  степени  судьбы  его  героев  напоми¬
нают  жизненные  перипетии  самого  автора.  Но  не  больше.  Рас¬
сказывая  о  своих  товарищах,  писатель  прежде  всего  исследу¬
ет  их  характеры,  прослеживает  путь  становления  человека,
уделяя  основное  внимание  теме  героики,  подвига.  За  редким
исключением,  действующие  лица  в  книгах  Кунина  не  совер¬
шают  выдающихся  поступков.  Для  писателя  важнее  показать
их  повседневный  героизм,  их  мужество  в  обыденном,  их  пре¬
красные  духовные  качества,  которые  в  решительную  минуту
ведут  человека  на  подвиг.  Как  правило,  автор  не  стремится  со¬
здать  широкое  полотно,  его  интересует  частный,  конкретный
случай,  факт,  но  такой  факт,  в  котором,  словно  в  капле  воды,
отражалась  бы  огромная  жизнь  со  всеми  ее  неожиданностями,
героикой,  страданиями  и  высокими  взлетами  человеческого
духа.
 Такова  была  «Хроника  пикирующего  бомбардировщика»,
421

где  через  конкретный  случай,  через  судьбы  трех  молодых  лет¬
чиков,  нашедших  и  ценою  собственной  жизни  уничтоживших
вражеский  аэродром,  автор  показывает  большую  картину  Ве¬
ликой  Отечественной  войны.
 Такова  повесть  «Как  меня  слышите,  Земля?».  Эта  вещь  на¬
писана  своеобразно.  Каждый  из  героев  ее  произносит  внут¬
ренний  монолог.  Причем  один  продолжает  другого,  и  таким
образом  строится  сюжет  повести.
 Маленький  полевой  аэродром  сельскохозяйственной  авиации.
Летчики  возят  из  пункта  в  пункт,  с  точки  на  точку  колхоз¬
ников,  запчасти  для  тракторов,*  опрыскивают  и  опыляют  кол¬
хозные  поля.  Каждый,  казалось  бы,  живет  своими  небольши¬
ми,  частными  заботами.  Но  в  жизни  каждого  из  них,  утверж¬
дает  автор,  может  наступить  момент,  когда  человек  обязан
идти  на  подвиг.  И  надо  готовить  себя  к  нему,  готовить  постоян¬
но,  воспитывать  те  качества  души,  которые  делают  обычного
человека  гражданином  с  большой  буквы.
 Используя  форму  монолога  для  каждого  действующего  ли¬
ца,  автор  как  бы  предупреждает:  это  своеобразная  исповедь  че¬
ловека  перед  самим  собой.  А  когда  человек  наедине  с  соб¬
ственной  совестью,  он,  пожалуй,  не  будет  лукавить.  И  эта
откровенность  подкупает.  Кто-то  из  героев  немного  рисуется,
кто-то  видит  мир  в  темных  тонах,  проскальзывают  нотки  не¬
верия,  пессимизма,  но  конкретные  дела  каждого  говорят  об
обратном.  Это  все  —  живые  люди  со  всеми  их  достоинствами
и  недостатками.
 И  повесть  и  фильм,  как  мы  помним,  были  хорошо  приняты
читателями  и  зрителями.  В  чем  же  нам  видится  успех  произ¬
ведения?
 Вероятно,  прежде  всего  в  четкой  гражданской  позиции  пи¬
сателя.
 Нередко  герои  литературных  произведений  волею  автора  ста¬
вятся  перед  так  называемой  «проблемой  выбора»,  когда  в  опре¬
деленный  момент  раскрывается  личность  героя,  его  граждан¬
ская  и  духовная  зрелость.  Примерно  в  этой  ситуации  мы  и
застаем  главного  героя  Кунина  —  Диму  Соломенцева,  молодого
летчика-мечтателя,  нарушителя  приказов,  но  человека  беско¬
нечно  доброго  и  по-своему  бескомпромиссного.  Собственно,  ста¬
новление  его  характера,  утверждение  его  личности,  его  «я»,  и
есть  сюжет  повести.  И  в  последнем  монологе  мы  видим  чело¬
века,  чья  гражданская  позиция  уже  четко  определилась.  Через
гибель  командира,  через  глубокое  понимание  своего  дела  и  ме¬
ста  на  земле  приходит  Соломенцев  к  собственной  духовной  зре¬
лости,  к  подвигу.
 «Повседневная  отвага  героев  повести  В.  Кунина,  —  писал
критик  А.  Яхонтов  в  «Литературной  газете»  (№  7,  14.2.1973),  —
не  бросается  в  глаза.  Люди  живут  простыми,  естественными  за¬
ботами,  ищут,  находят,  ошибаются.  И,  только  прочитав  повесть
до  конца,  понимаешь,  с  какими  смелыми,  славными  людьми
познакомился.  Они  жертвуют  собой,  чтобы  спасти  человеческие
жизни,  вопреки  всем  инструкциям  в  нелетную  погоду  достав¬
ляют  запчасти  для  простаивающих  в  поле  тракторов.  Словом,
незаметные,  будничные  герои  нашего  времени,  спаянные  без¬
граничной  любовью  к  своему  делу  —  авиации».
 Да,  именно  в  этой  любви  к  своему  делу,  в  желании  пере¬
422

делать  мир  даже  в  малом  заложен  секрет  того  обаяния,  той
хорошей  зависти,  с  которой  читатели  приняли  новых  героев
писателя  Владимира  Кунина.
 В.  Викторов
 Прозаик  Виль  Владимирович  ЛИПАТОВ  родился  в  1927  году
в  Чите.  Детство  его  прошло  в  далеком  сибирском  селе  Тогуре.
По  образованию  —  педагог,  окончил  Томский  педагогический
институт,  потом  около  восьми  лет  работал  в  областной  газете
«Красное  знамя»,  заведовал  отделом  промышленности.
 Писать  начал  рано  и  успешно  —  почти  все  его  книги  за¬
ставили  «задуматься»  и  читателей  и  критиков,  заставили  по¬
размышлять  над  сложными  житейскими  коллизиями,  путями-
дорогами  героев;  они  активно  вводили  читателя  в  свой  чрезвы¬
чайно  живописный  и  непростой  мир,  заставляли  принимать  по¬
ступки  «действующих  лиц»  так  же  близко  и  «кровно»,  как  свои
собственные,  и  переживать  за  них  как  за  свои  собственные.
В  этом  одно  из  самых  ценных  качеств  прозы  Виля  Липато¬
ва  —  в  этом,  как  и  в  органичной  и  очень  прочной  связи  геро¬
ев  и  читателя.
 Помню,  года  три  назад  мне  надо  было  написать  для  «Лите¬
ратурной  газеты»  материал  о  Виле  Липатове.  Предварительно
созвонившись  по  телефону,  я  приехал  в  дом  на  Аэропортов¬
ской  и  застал  Липатова  в  состоянии  какого-то  творческого...
отчаяния.
 Из  окна  был  виден  двор,  мокрый,  безлюдный,  с  оттаявшими
куртинами  снега,  и  поблескивающие  на  холоде  стволы  невы¬
соких,  едва  достигающих  второго  этажа  деревьев.  Липатов  хо¬
дил  по  комнате,  заложив  руки  за  спину,  и  говорил  вроде  бы
для  самого  себя:
 —  Обычно  писатели,  к  которым  приходят  брать  интервью,
говорят  про  себя:  я  полон  энергии,  полон  творческих  планов.
А  я,  например,  сейчас  нахожусь  в  состоянии,  когда  не  могу  на¬
писать  даже  одной  строчки.  И  дело  не  в  том,  что  нет  материа¬
ла.  Материал  есть,  и  много.  Хватит  на  несколько  лет.
 Он  пересек  комнату,  снял  чехол  с  пишущей  машинки,  в  ко¬
торую  был  заложен  лист  бумаги.  На  листе  вверху  стояла
цифра  1.
 —  Вот  попробовал  писать.  Герой  —  Петро  Петрович  Гасилов,
сибиряк.  Я  еще  не  знаю,  каким  он  получится,  я  только  что
его  «встретил»,  на  этой  странице,  в  лесу.  Но  если  через  20—
30  страниц  он  не  станет  сам  говорить,  сам  ходить,  сам  приду¬
мывать  для  себя  сюжет,  будет  ясно,  что  эта  вещь  не  удастся.
 Такой  разговор  был  для  меня  неожиданностью.  И  прежде
всего  потому,  что  многие  считают  —  и  я  тоже!  —  Липатова  од¬
ним  из  самых  «продуктивных»  писателей.  Посудите  сами:  «Ше¬
стеро»,  «Капитан  «Смелого»,  «Стрежень»,  «Глухая  Мята»,  «Де¬
ревенский  детектив»,  «Лида  Вараксина»,  «Зуб  мудрости»,  «Чу¬
жой»,  «Сказание  о  директоре  Прончатове»,  «Серая  мышь»,
«...Еще  до  войны»,  —  список  повестей  Липатова  можно  продол¬
жить  и  дальше.  Да  и  рассказы  его,  такие,  как  «Мистер-Тви-
стер»  или  «Капитанская  любовь»,  если  их  положить  на  чашу
весов,  не  уступят  повестям.  И  вдруг  «не  пишется»...
 423

— 	Это  совершенно  естественное  состояние.  В  работе  обяза¬
телен  творческий,  психологический,  что  ли,  ритм:  бурное  со¬
стояние  «пишется»  сменяется  застоем  «не  пишется».  Когда  мне
вот  так  «не  пишется»,  я  начинаю  читать  Алексея  Толстого.
Блестящий  стилист!  Его  я  очень  люблю  и,  хотя  я  никогда  не
общался  с  ним  в  жизни,  никогда  его  не  видел,  считаю  своим
учителем.  Кстати,  один  из  признаков  застоя  —  факт,  что  «чи¬
тается».  Когда  работается,  читать  невозможно.
 Этот  разговор  я  запомнил  надолго,  ибо  он  позволял  взгля¬
нуть  на  творчество  писателя  с  нового  ракурса,  под  иным  углом.
Вокруг  произведений  Липатова  часто  разгораются  споры.
О  герое  «Деревенского  детектива»  нарымском  милиционере
Анискине  спорят  до  сих  пор,  хотя  книга  написана  уже  доволь¬
но  давно.  Мне,  например,  не  раз  приходилось  сталкиваться
с  мнением,  что  герои  Липатова  со  всеми  их  характерами,  по¬
вадками,  умением  или  неумением  жить,  с  их  несчастьями  и
счастьем  выдуманы  и  то,  что  каждый  из  них  несет  свой  крест
по-своему:  «один  на  спине,  другой  в  петлице»  (по  французской
поговорке)  —  дань  профессиональной  писательской  «ловкости».
К  примеру,  Анискин.  Тут  два  мнения.  Одно:  Анискин  —  чи¬
стая  фантазия  Липатова,  голая  выдумка,  другое:  Анискин  —
позаимствованный  образ  (сочетание  Шерлока  Холмса,  патера
Брауна  и  комиссара  Мегрэ).  Анискин  —  человек-рентген,  царь
и  бог  маленькой  нарымской  деревушки,  есть  ли  он  в  дей¬
ствительности  ?
 Года  два  назад  Липатову  пришлось  выступить  в  Томске  пе¬
ред  милицейской  аудиторией.  Встал  там  один  молодой  чело¬
век,  кажется  в  звании  лейтенанта,  и  спросил  —  из  какого
района  участковый  «выведен»:  из  Каргасокского  или  Парабель-
ского?  Назвал  даже  фамилии.  Липатов  потом  признался,  что
это  его  обрадовало,  —  узнавание  ведь  получилось...
 — 	В  детстве  я  знал  одного  милиционера  по  фамилии  Анис¬
кин.  Смутно  помню,  что  был  он  толстым,  страдал  одышкой,
двигался  медленно  и  отличался  необыкновенной  добротой.
От  этого  Анискина  исходило  ощущение  всеобщей  нужности.
Со  всех  сторон  слышалось:  Анискин  приедет,  Анискин  найдет,
Анискин  поможет.  Однажды  я  украл  у  дяди  ружье,  добыл  три
патрона  и,  как  истый  сибирячонок,  пошел  на  охоту.  Но  о^соты
не  получилось  —  Анискин  как  чувствовал,  что  с  ружьем  я  мо¬
гу  натворить  бед.  Этот  полузабытый,  детский  мой,  всем  очень
нужный  Анискин  и  стал  прототипом  участкового  уполномочен¬
ного  в  «Деревенском  детективе».
 Так  существовал  Анискин  в  жизни  или  нет?
 Липатов  как-то  показал  сделанную  в  блокноте  запись:  «Ис¬
кусство  начинается  лишь  там,  где  познание  сливается  с  лю¬
бовью  или  ненавистью».  Эти  слова  принадлежат  Лиону  Фейхт¬
вангеру.  Любовь  и  боль  вложил  Виль  Липатов  в  Федора  Ива¬
новича  Анискина.  Если  бы  не  было  этой  любви,  этой  боли,
вряд  ли  томские  милиционеры  —  люди  осторожные  в  силу  сво¬
ей  профессии  —  «спутали»  бы  Анискина  со  своим  реально  су¬
ществующим  коллегой.
 Выдумка  плюс  действительное  становится  материалом  для
липатовских  образов.  А  процесс  смешения  выдумки  и  дей¬
ствительного  «расшифровать»  очень  трудно.  Даже  невозможно.
424

Объяснить  его  значило  бы  открыть  законы  творчества.  Об  этом
я  потом  и  написал  в  «Литературной  газете».
 Парадоксальная  вещь:  Виль  Липатов  не  может  писать  о  том,
что  хорошо  изучил  (как  и  о  том,  что  изучено  плохо).  Именно
это  «хорошо»  или  «плохо»  намертво  приковывает  его  к  мате¬
риалу,  обрубает  крылья  фантазии.  Он  считает,  что  нужно  знать
хорошо  лишь  место  действия,  что  где  лежит,  что  где  стоит,
остальное  же  идет  от  житейского  опыта,  остальное  неуловимо.
Не  дай  бог  специально  изучать  жизнь,  чтобы  писать  потом
рассказ  или  повесть...  Так  же,  как  нельзя,  по  его  мнению,  пи¬
сать  о  каком-либо  географическом  месте,  находясь  непосред¬
ственно  в  нем.  Ибо  невозможно  будет  объективным  взглядом
наблюдателя  окинуть  и  оценить  события,  которые  в  нем  про¬
изошли  или  еще  только  произойдут.  Надо  обязательно  «отойти
в  сторону».  Липатов  вспоминает,  как  не  смог  писать  об  Оби,
живя  в  городе,  стоящем  на  берегу  этой  огромной  реки;  сумел
лишь,  когда  переехал  в  Читу.  Такой  отход  в  сторону,  иначе
говоря  —  отдаление  от  места  действия,  он  называет  «дистан¬
цией».  Только  в  случае,  если  эта  дистанция  будет  строго  со¬
блюдена,  повесть  или  рассказ  получатся.  Это  не  рецепт,  как
надо  писать,  это  «метода»  В.  Липатова.  У  других  она  иная.
 За  каждой  повестью,  за  каждым  рассказом  Виля  Липатова
стоит  сама  жизнь:  и  его  собственная,  и  жизнь  людей,  с  кото¬
рыми  ему  приходилось  сталкиваться  на  перепутьях;  отсюда
выходит,  что  и  творчество  его  сама  жизнь.  Липатовская  проза
имеет  под  собой  самую  что  ни  на  есть  реальную  подоплеку,
а  герои  его,  люди  широкие,  цельные,  красивые,  не  выдуманы,
они  среди  нас.  И  с  многими  мы,  читатели,  знакомы  лично.
 Валерий  Поволяев
 Беляев  Александр  ПАВЛОВИЧ  родился  в  1927  году  в  городе
Котельниче  Кировской  области.  Свой  первый  рассказ  опубли¬
ковал  в  1953  году,  а  сегодня  общий  тираж  его  книг  составляет
уже  несколько  миллионов.
 Надо  сказать,  что  книги,  как  и  люди,  имеют  свою  судьбу.
Одни  стоят  на  полках,  ни  разу  не  почувствовав  прикосновения
читательских  рук.  У  других  беспокойная  жизнь.  Они  намного
раньше  времени  теряют  былую  строгость  своих  переплетов.
Высшая  награда  книге  видится  мне  в  длинной  очереди  читате¬
лей,  ожидающих  момента,  когда  долгожданный  томик  станет
их  душевным  властелином.
 Но  есть  еще  одна  дорогая  степень  награды.  Она  выражается
в  том,  что  книга  становится  поводом  для  высокой  государствен¬
ной  оценки  жизни  ее  героев.  Такой  награды  удостоилась,
к  примеру,  книга  «Брестская  крепость».
 Так  случилось  и  с  повестью  Александра  Беляева  «В  свод¬
ках  не  сообщалось...».  Если  представить  себе  историю,  расска¬
занную  в  ней  писателем  в  виде  строк  боевого  донесения,  то  оно
примерно  будет  выглядеть  так:  старший  политрук  Александр
Васильевич  Барбашов,  кадровый  политработник,  награжденный
за  мужество  и  храбрость,  проявленные  в  боях  с  белофиннами,
орденом  Красного  Знамени,  на  второй  день  Великой  Отече¬
ственной  войны  получил  приказ  комдива  доставить  из  штаба
425

24-й  Железной  дивизии  в  один  из  полков  Почетное  революци¬
онное  знамя  ЦИК  Союза  ССР.  Путь  знаменосцев  оказался  дол¬
гим.  Сорок  шесть  суток  пробивались  они  к  своим,  с  боями
прошли  пятьсот  километров  по  лесам  и  болотам,  полям  и  до¬
рогам,  захваченным  гитлеровцами.  Весь  отряд  погиб,  но  зна¬
мя  —  святыня  дивизии  —  не  досталось  врагу.
 О  подвиге  Барбашова  и  его  отряде  широко  стало  известно
после  выхода  повести  Александра  Беляева.  И  когда  страна  от¬
мечала  25-летие  победы  над  врагом,  ратная  быль  о  людях  вы¬
сокого  патриотического  долга  получила  свое  продолжение.
Старший  политрук  Барбашов  был  посмертно  награжден  орде¬
ном  Отечественной  войны  первой  степени.  Его  имя  навечно
занесено  в  списки  одного  из  полков  Железной  дивизии.
 Прекрасная  судьба  у  этой  книги.  Высок  и  благороден  труд
писателя,  который  прошел  маршрутом  своих  героев,  по  кру¬
пицам  собирая  все,  что  могло  высветить  удивительно  чистый
нравственный  облик  знаменосцев.  Достоинство  и  сила  повести
не  только  в  ее  документальной  достоверности,  но  в  правильном
постижении  духовного  мира  советских  воинов,  в  художествен¬
ном  осмыслении  значения  свершенного  ими  подвига.
 Как-то  Александр  Фадеев  в  беседе  с  редколлегией  «Литера¬
турной  газеты»  так  определил  первооснову  творческого  успеха
писателя:  «Жизнь  плюс  я.  Без  я,  —  подчеркивал  он,  —  немыс¬
лимо  создание  художественного  произведения».  Думается,  что
творчество  писателя  Александра  Беляева  вполне  можно  рас¬
сматривать  в  русле  раздумий  Фадеева.
 Позиция  писателя,  его  точка  зрения  складывалась  под  не¬
сомненным  вниманием  прожитой  жизни,  во  многом  близкой
тем  образам,  которые  встают  со  страниц  его  книг.  В  1944  году
семнадцатилетним  парнем  он  пошел  добровольцем  в  армию,
был  радистом.  А  через  три  года,  окончив  военное  училище,
стал  офицером-артиллеристом.  Прочно  связав  свою  жизнь  с  ар¬
мией,  он  заканчивает  Военно-политическую  академию  имени
Ленина.  И  вот  уже  более  десяти  лет  работает  в  редакции  га¬
зеты  «Красная  звезда».
 Через  все  годы  Александр  Беляев  проносит  свою  привязан¬
ность  к  людям  Советской  Армии,  черпая  в  ее  жизни  вдохно¬
вение  и  удивительный  материал  для  творчества.  Его  книга
«Становление»,  включающая  две  повести:  «Простились  мы  со
школою»  и  «Облака  под  нами»,  отмечена  интересным  художе¬
ственным  видением,  точностью  наблюденной  жизни,  умением
лепить  яркие  характеры  представителей  воинского  коллектива.
И  совсем  не  случайно  очень  многие  рецензии  на  книги  Алек¬
сандра  Беляева  публикуются  под  рубрикой  «Советуем  прочесть».
А  в  армейских  газетах  авторы  рецензий  чутко  улавливают  род¬
ство  писателя  с  армейской  жизнью,  подчеркивая,  что  «он  зна¬
ет  то,  о  чем  пишет».
 Книга  «Становление»  награждена  Поощрительным  дипломом
Министерства  обороны  СССР.  Примечательно,  что  она  отме¬
чена  «за  яркое  художественное  отображение  современной  жиз¬
ни  Советских  Вооруженных  Сил».
 Случается,  что  на  книжных  прилавках  соседствуют  книги
Александра  Беляева,  различные  по  своим  тематическим  на¬
строениям,  по  жизненным  средам,  которые  рассматривает  ав¬
тор,  и  даже  по  читательской  среде,  которой  адресована  книга.
426

Военная  повесть,  цикл  охотничьих  новелл,  книжка  для  детей  —
такова  палитра  творческого  диапазона  писателя.
 Совсем  недавно  Александр  Беляев  опубликовал  повесть  «Пу-
са  —  бог  деревянный».  Прочтя  эту  лирическую  исповедь,  ис¬
полненную  уверенной  рукой,  зорким  глазом,  добрым  сердцем
художника,  проникаешься  трепетной  любовью  к  храму  при¬
роды,  войдя  в  который  можно  увидеть  и  почувствовать  то,  че¬
го  не  чувствовал  и  не  видел  раньше.  И  я  поймал  себя  на  том,
что  в  этом  мире  писатель  никогда  не  забывает  человека,  самое
великое  творение  природы.  И  неожиданно  лесник  Федор  со
своими  охотничьими  заботами  возникает  в  ином  измерении,
венчающем  его  прекрасный  облик.
 — 	А  ты,  однако,  по  болоту  ходишь  не  хуже  лося,  —  за¬
метил  автор  леснику.
 — 	В  лесу  живем.  Не  мудрено,  —  ответил  Федор.  —  Ав  об-
щем-то,  дело  не  в  этом.  Так  получилось,  что  я  всю  войну  про-
партизанил  в  Белоруссии.  В  болотах  жил,  в  болотах  воевал,
по  болотам  во  всех  направлениях  двигался.  Там,  стало  быть,
и  научился  этому.
 И  память  невольно  вернула  меня  к  повести  «В  сводках  не
сообщалось...».  Значит,  не  только  военная  косточка  писателя
помогла  ему  пройти  маршрутом  старшего  политрука  Барба¬
шова.  Лесные  тропы,  исхоженные  автором,  помогли  ему  про¬
читать  вдохновенные  страницы  жизни  героя.
 Книги  Александра  Беляева  всегда  в  походе,  всегда  на  мар¬
ше.  Они  помогают  тем,  кто  идет  вперед.
 Семен  Клебанов
 Повесть  Юрия  Дмитриевича  ЧЕРНИЧЕНКО  «Целина»,  пред¬
ставленная  в  этом  сборнике,  —  произведение  в  основе  своей
автобиографическое.  Как  и  молодой  герой  повести,  Юрий  Чер¬
ниченко  начинающим  журналистом,  только  что  окончив  уни¬
верситет,  уехал  на  целину  в  1955  году.  «Наш  эшелон  отправ¬
лялся  с  Казанского  вокзала,  провожали  нас  пышно  —  гремела
музыка,  на  перроне  плясали,  целовались,  плакали:  хоть  и  не
фронт,  но,  как  тогда  говорилось,  «не  к  теще  на  блины».  К  пер¬
ронной  стойке  кто-то  приклеил  «500-веселый»,  а  по  вагону
растянул:  «Мы  покорим  тебя,  целина!»  Я  был  радостно  пьян,
волны  счастья  заливали  меня,  я  готов  был  обнять  всех  и  каж¬
дого  и  чувствовал  близость  слез».
 Эти  начальные  строки  повести,  воскрешающие  в  нашей  па¬
мяти  события  двадцатилетней  давности,  написаны  очевидцем  и
участником  этих  событий.
 Несколько  лет  Ю.  Черниченко  работал  собственным  коррес¬
пондентом  «Алтайской  правды»  в  районах  Кулундинской  сте¬
пи.  На  его  глазах  рождались  новые  хозяйства,  он  делил  со
своими  друзьями  —  хлеборобами  радость  первых  побед  и  горечь
их  неудач.  Здесь  с  возрастающей  заинтересованностью  вгля¬
дывался  молодой  журналист  в  жизнь  сибирской  деревни  во
всей  ее  сложной  совокупности  производственно-технологиче¬
ских,  экономических  и  нравственных  проблем.  С  неутолимой
жадностью  впитывал  он  все  подробности  крестьянского  бытия
здешней  степной  стороны.  Ему  интересно  знать,  сколько  угля
427

и  дров  тратят  в  крестьянском  доме  в  долгую  буранную  зиму,
трудно  ли  держать  корову,  одну  или  две  пары  валенок  изна¬
шивает  в  год  тракторист  и  надолго  ли  ему  хватает  полушуб¬
ка.  Он  участвует  в  бурных  спорах  о  технологии  здешнего  зем¬
леделия  —  как  пахать,  когда  сеять,  как  быть  с  травами?  Как
организовать  труд  в  поле,  чтобы  не  было  нужды  надзирать  за
работой  каждого  механизатора,  чтобы  он  сам  по  совести,  за¬
ботясь  об  урожае,  добросовестно  пахал  не  только  на  виду
у  начальства,  но  и  там,  где  остается  с  глазу  на  глаз  с  зем¬
лей.  И  каждый  день  все  новые  встречи  с  людьми  —  в  поле,
на  станах,  в  колхозных  и  совхозных  конторах,  районных  цент¬
рах.  Со  многими  из  них  его  свяжет  сердечная  дружба  на
многие  годы,  он  не  раз  потом  в  своих  книгах  вспомнит  о  них
добрым  словом  —  восхищаясь  их  стойкостью  и  мужеством,
верностью  земле,  с  которой  они  разделили  свою  судьбу.
 Рассказывая  в  очерках  и  репортажах  о  встречах  с  целинни¬
ками,  размышляя  над  впечатлениями  от  очередной  посевной
или  уборочной  кампании,  будущий  писатель  обретал  свой  осо¬
бенный  взгляд  на  вещи,  свой  собственный  почерк.  Талант
художника-публициста,  естественно,  органически  дополняется
в  нем  жилкой  неутомимого,  страстного  исследователя.
 В  1959  году  Ю.  Черниченко  стал  собственным  корреспонден¬
том  газеты  «Советская  Россия»,  а  с  1965  года  он  работает
в  «Правде».  «География»  его  очерков  расширяется,  но  публи¬
цист  остается  неизменно  верным  сельской  теме.  В  своих  очер¬
ках,  напечатанных  в  центральных  газетах,  он  продолжает  раз¬
рабатывать  самые  злободневные  проблемы  современного  села,
развивая  лучшие  традиции  боевой  деревенской  публицистики.
Выходит  несколько  книг  очерков  Ю.  Черниченко:  «Антей  и  Бо-
бошко»  (1963  г.),  «Стрелка  компаса»  (1965  г.),  «У  нас  дома»
(1967  г.),  «Зимняя  Никола»  (1970  г.),  «Ржаной  хлеб»  (1971  г.).
Каждая  новая  книга  писателя  —  документальное  публицисти¬
ческое  исследование  различных  сторон  жизни  современной  де¬
ревни.  Его  очерки  читаются  с  живейшим  интересом,  они  зло¬
бодневны,  захватывают  внимание  яркой  образностью,  глубоким
знанием  предмета,  о  котором  идет  речь.
 В  книге  «Ржаной  хлеб»  собраны  наиболее  значительные  ра¬
боты  последних  лет.  О  некоторых  из  них  хочется  сказать  осо¬
бо.  Вот  большой  очерк  «Белгород»,  родившийся  в  результате
многих  поездок  по  колхозам  и  совхозам  Белгородщины.
Ю.  Черниченко  рассказывает  об  огромной  работе,  которую  про¬
делали  в  области  по  индустриализации  своего  животноводче¬
ского  цеха.  Здесь  в  короткое  время  были  созданы  подлинные
фабрики  мяса,  проведена  углубленная  специализация  хо¬
зяйств.  Научно-техническая  революция,  пришедшая  в  дерев¬
ню,  не  только  повысила  производительность  и  улучшила  усло¬
вия  труда,  она  в  корне  изменила  весь  уклад  деревенской
жизни.  Размышляя  над  этими  переменами,  публицист  сосре¬
доточивает  свое  внимание  на  «человеческих»  факторах  произ¬
водства.  Он  набрасывает  портреты  и  современных  сельских
руководителей,  и  рядовых  тружеников,  отмечая  как  типиче¬
скую,  характерную  примету  времени  их  тягу  к  знаниям,  куль¬
туре,  возросшее  чувство  собственного  достоинства,  неприятие
всех  форм  мелочной  опеки,  стремление  работать,  ощущая  пол¬
ноту  ответственности  своей  за  вверенное  дело.
 428

В  недавнем  очерке  «Ржаной  хлеб»,  где  речь  идет  о  слож¬
ных  и  еще  не  решенных  проблемах  нечерноземной  зоны,
Ю.  Черниченко  анализирует  работу  двух  соседних  хозяйств,
получающих  разные  урожаи.  Все  вроде  бы  одинаково  —  земля,
тракторы,  количество  вносимых  удобрений,  но  где  же  причина
успеха  передового  колхоза,  у  которого  нива  тучнее?  Писатель
докапывается  до  сути  —  дело  в  общественной  атмосфере!  Он
показывает,  что  главная  разница  между  соседями  в  том,  как
живется  и  работается  людям,  кем  чувствует  себя  человек.  Там,
где  тракторист,  остающийся  один  на  один  с  землей,  ощущает
себя  хозяином,  —  урожай  выше  на  целых  десять  центнеров
на  каждом  гектаре.  А  там,  где  не  хозяин,  а  работник  сидит
на  тракторе,  —  не  помогают  делу  ни  удобрения,  ни  мелиора¬
ция.  Только  тогда,  когда  каждый  колхозник  чувствует  свою
сопричастность  к  делам  всего  коллектива,  когда  он  ощущает
свою  необходимость,  весомость,  нужность,  можно  рассчитывать
на  успех.  «Непременно  каждый  сам  хозяин!»  —  заключает
свое  исследование  писатель.
 Заметным  явлением  в  публицистике  последних  лет  стал
очерк  Ю.  Черниченко  «Русский  чернозем».  Поездки  на  Кубань,
в  Приднепровье,  в  центральные  области  России  дали  возмож¬
ность  автору  собрать  большой  фактический  материал  для  раз¬
думий  над  судьбами  русской  черноземной  пашни  —  нашего
бесценного  национального  достояния.  Пафос  очерка  в  призыве
беречь  землю,  «матерь  всех  богатств,  дающей  народу  и  силу
и  вечность».
 Каждый  год  новые  маршруты  журналистских  поездок,  но¬
вые  адреса  очерков,  новые  темы.  Но  весной  или  осенью
Ю.  Черниченко  едет  на  целину.  Его  властно  зовет  прекрасная,
суровая  и  незабываемая  земля  его  молодости.  Как  там  те¬
перь—  на  этих  бескрайних  просторах  в  великом  междуречье
Оби  и  Волги,  где  двадцать  лет  назад  было  распахано  сорок
миллионов  гектаров  ковылей?  Как  живут  люди  в  степных
поселках,  кто  они,  сегодняшние  целинники?  Умело  ли  хозяй¬
ствуют,  в  надежных  ли  руках  здесь  новая  пашня?  В  очерках
последних  лет  писатель  рассказал  о  работах  огромного  разма¬
ха  по  борьбе  с  эрозией  почв,  об  успешных  поисках  новой  си¬
стемы  земледелия  в  этой  стороне.  Усилия  хлеборобов  и  уче¬
ных  дали  свои  плоды.  Целина  стала  одним  из  крупнейших
зерновых  районов  страны.  Подвигу  целинников  посвящена  по¬
весть  Ю.  Черниченко  «Целина».
 Хотя  повесть  не  имеет  подзаголовка,  предуведомляющего
читателя,  что  он  имеет  дело  с  произведением  документаль¬
ным,  хотя  герои  повести  созданы  фантазией  автора,  докумен¬
тальность,  может  быть,  наиболее  характерная  черта  этого  про¬
изведения.  Документальность  не  в  том  узком  значении  слова,
что  можно  легко  определить  время  и  место  действия,  реально
существовавших  прототипов.  Речь  идет  о  точности  и  достовер¬
ности  воссозданной  автором  картины  жизни  первых  десяти  лет
целины.
 Молодой  герой  повести  Виктор  Казаков,  как  и  тысячи  его
сверстников,  идет  по  зову  сердца  осваивать  новые  земли.  Он
по-хорошему  расчетлив,  этот  открытый,  прямодушный,  искрен¬
ний  человек.  Ему  ясно,  что  он  всю  жизнь  будет  чувствовать
себя  обделенным,  если  останется  в  стороне  от  дела,  масштабы
429

которого  колоссальны  и  требуют  усилий  всей  страны.  Он  смут¬
но  представляет  себе  реальные  обстоятельства  жизни  в  степ¬
ном  сибирском  краю,  и  ему  кажется,  что  самое  главное  впе¬
реди  —  суметь  выстоять  в  первый  год.  Да,  он  был  и  в  самом
деле  трудным.  «День  за  днем.  Рассвет  —  закат  —  пересменка.
Пять  бегущих  из-под  отвалов  лент  земли,  от  которых  не  из¬
бавишься  и  во  сне,  бегут  перед  глазами.  Обед  в  степи  из  алю¬
миниевых  плошек.  Пыль  и  вечное  желание  спать.  Вот  что  та¬
кое  посевная».  Но  самые  трудные  испытания  ждали  впереди,
когда  вчерашняя  ковыльная  степь  вдруг  зловеще  закурилась
пыльными  смерчами.  Семьями  снимались  с  обжитых  мест  и
старожилы  и  новоселы.  Оставшимся  предстояла  долгая  борь¬
ба  —  с  эрозией,  поднявшимися  сорняками  и  потребительским
отношением  к  земле  временщиков.  Они  готовы  были  ради
сиюминутных  успехов  поставить  под  угрозу  хлеб  будущих  лет:
лично  они  от  этого  ничего  не  теряли.
 На  глазах  читателя  идет  становление  характера  нашего  мо¬
лодого  современника  Виктора  Казакова.  В  истории  его  столк¬
новения  с  преуспевающим  карьеристом  Вадимом  Сизовым  за¬
печатлен  нравственный  подвиг  людей,  которые  в  трудные  для
целины  годы  смогли  найти  в  себе  силы  остаться  верными  сво¬
им  убеждениям,  своему  гражданскому  долгу.
 И  повесть,  и  очерки  Ю.  Черниченко  раскрывают  поэзию
земледельческого  труда.  В  какой-то  момент  многим  показалось,
что  индустриальное  начало  несовместимо  с  тем,  что  всегда
одухотворяло  тяжкий  труд  земледельца,  о  чем  писал  когда-то
Глеб  Успенский  как  о  поэзии  земледельческого  труда.
 Прекрасен,  высок  и  благороден  труд  современного  пахаря,
знающего,  образованного,  управляющего  сложными  и  мощны¬
ми  механизмами,  убеждает  Ю.  Черниченко.  Труд  современного
земледельца  все  так  же  исполнен  величия,  как  и  во  все  про¬
шлые  времена.  Суть  труда  земледельца  осталась  прежней:  он
имеет  дело  с  живой  природой.  Он  больше  знает,  неизмеримо
возросли  его  возможности  воздействовать  на  нее.  Но  все  так
же,  как  и  во  все  прошлые  времена,  он  с  тревогой  и  надеждой
ждет  всходов  и  радуется  колосящейся  ниве.  И  труд  хлебороба,
заботливого  хозяина,  неустанно  беспокоящегося  об  умножении
плодородия  пашни  для  грядущих  поколений,  все  так  же  испол¬
нен  подлинной  поэзии.  Эту  мысль  много  раз,  не  боясь  повто¬
рения,  высказывает  писатель  на  страницах  своих  книг.  «Зем¬
ля,  —  пишет  он,  —  самое  незащищенное  из  богатств,  и  не  мо¬
жет  быть  земледельца  без  неотступной  заботы  о  том,  как  будут
добывать  себе  хлеб  его  сын  и  внук,  без  обязанности  оставить
смене  поля  лучшими,  чем  приняты  от  отцов».
 В.  Степанов
 430

СОДЕРЖАНИЕ
 В.  КУНИН.  Как  слышите  меня,  Земля?  .  . 	5
 В.  ЛИПАТОВ.  Три  зимних  дня 	143
 А.  БЕЛЯЕВ.  Особоезадание 	255
 Ю.  ЧЕРНИЧЕНКО.  Целина 	339
 ОБ  АВТОРАХ 	421
 Ответственные  за  издание
 О.  ПОПЦОВ,  С.  РОМАНОВСКИЙ
 431

В.  КУНИН.  «КАК  СЛЫШИТЕ  МЕНЯ,  ЗЕМЛЯ?».
Повесть  рассказывает  о  героической  работе  летчи¬
ков  ГВФ.
 В.  ЛИПАТОВ.  «ТРИ  ЗИМНИХ  ДНЯ».  Повесть  «Три
зимних  дня»  —  произведение  из  известной  серии
повестей  о  сельском  участковом  уполномоченном
Анискине.
 А.  БЕЛЯЕВ.  «ОСОБОЕ  ЗАДАНИЕ».  Автор  доку¬
ментальной  повести,  военный  писатель  А.  Беляев,
раскрывает  перед  читателями  малоизвестный  эпи¬
зод  периода  Великой  Отечественной  войны.
 Ю.  ЧЕРНИЧЕНКО.  «ЦЕЛИНА».  Это  повесть  о  под¬
виге  комсомольцев-хлеборобов,  о  мужестве  поко¬
рителей  целины.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5.  М.,  «Моло¬
дая  гвардия»,  1973.
 Стр.  432.
 Редактор-составитель  Э.  Хруцкий
 Обложка  В.  Юдина
 Рисунки  В.  Юдина,  Б.  Сопина,  О.  Кандаурова,  Н.  Михайлова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  20/IX  1973  г.  Подписано  к  печати  23/1  1974  г.
А07607.  Формат  84  X  Юв'/зг-  Бумага  №  1.  Печ.  л.  13,5.  Усл.  22,68.
Уч.-изд.  л.  26,8.  Тираж  300  000  экз.  Цена  89  коп.  Заказ  1704.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».
Москва,  А-30,  Сущевская,  21.

Читайте  в  шестом  томе
приложения  «подвиг»
следующие  произведения
советских  писателей:
 В.  ЧУЙКОВ,  Конец  «третьего  рейха»
 В.  ВЫСОЦКИЙ,  Увольнение  на  сутки
 В.  ЯРОШЕНКО,  Повторение  пройденного