АНАТОЛИЙ АЛЕКСИН
ВЕЧНЫХ
КАНИКУЛ
Коля пишет Оле,
Оля пишет Коле
ПОВЕСТИ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Москва 1967
Р2
А 48.
Наш юный друг!
Ты уже, наверно, знаком с писателем, имя кото-
рого стоит на обложке этой книги. Ты, быть может,
читал его повести «Саша и Шура», «Необычайные по-
хождения Севы Котлова», «Говорит седьмой этаж!»,
«Тридцать один день»...
В этой книге — две повести Анатолия Алексина.
На первый взгляд, они очень разные: одна рассказы-
вает о реальных событиях, а другая — сказка. Но есть
в этих произведениях и нечто общее, что роднит их и
позволило им стоять рядом, как бы плечо к плечу, под
одной обложкой.
Что же в них общего? А то, что герои обеих по-
вестей — ребята веселые, находчивые, изобретатель-
ные. Они действуют и мечтают, жизнь их полна за-
бавных событий, острых приключений, добрых и бла-
городных дел. В обеих повестях юмор соседствует с
лирикой, с раздумьями о событиях и проблемах, ко-
торые, должно быть, не раз волновали тебя и твоих
друзей.
Но довольно нам высказываться об этих повестях.
Лучше сам выскажи о них свое мнение! Ждем, что
ты, прочитав книгу, пришлешь нам письмо по адре-
су; Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.
В СТРАНЕ
ВЕЧНЫХ
НАНИНУЛ
Повеет ь-с казна
Л. Лагину, автору знаменитого
„Старика Хоттабыча“, посвящаю
ПОКА ЕЩЕ НЕ НАЧАЛАСЬ СКАЗКА...
Эту дорогу я знаю наизусть, как любимое стихо-
творение, которое никогда не заучивал, но которое
само запомнилось на всю жизнь. Я мог бы идти по
ней зажмурившись, если бы по тротуарам не спеши-
ли пешеходы, а по мостовой не мчались автомаши-
ны и троллейбусы...
Иногда по утрам я выхожу из дому вместе с
ребятами, которые в ранние часы бегут той самой
дорогой. Мне кажется, что вот-вот сейчас из окна
5
высунется мама и крикнет мне вдогонку с четверто-
го этажа: «Ты забыл на столе свой завтрак!» Но
теперь я уже редко что-нибудь забываю, а если бы
и забыл, не очень-то прилично было бы догонять
меня криком с четвертого этажа: ведь я уже давно
не школьник.
Помню, однажды мы с моим лучшим другом
Валериком сосчитали зачем-то количество шагов
от дома до школы. Теперь я делаю меньше шагов:
ноги у меня стали длиннее. Но путь продолжается
дольше, потому что я уже не могу, как раньше,
мчаться сломя голову. С возрастом люди вообще
чуть-чуть замедляют шаги, и чем человек старше,
тем меньше ему хочется торопиться.
Я уже сказал, что часто по утрам иду вместе
с ребятами дорогой моего детства. Я заглядываю в
лица мальчишкам и девчонкам. Они удивляются:
«Вы кого-нибудь потеряли?» А я и в самом деле
потерял то, что уже невозможно найти, отыскать,
но и забыть тоже невозможно: свои школьные
годы.
Впрочем, нет... Они не стали только воспомина-
нием— они живут во мне. Хотите, они заговорят?
И расскажут вам много разных историй?.. Или
лучше одну историю, но такую, какая, я уверен, не
случалась ни с кем из вас никогда!
САМЫЙ НЕОБЫЧАЙНЫЙ ПРИЗ
В ту далекую пору, о которой пойдет речь, я
очень любил... отдыхать. И хотя к двенадцати годам
я вряд ли успел от чего-нибудь слишком уж сильно
устать, но я мечтал, чтобы в календаре все поменя-
лось : пусть в дни, которые сверкают красной крас-
6
кой (этих дней в календаре так немного!), все ходят
в школу, а в дни, которые отмечены обыкновенной
черной краской, развлекаются и отдыхают. И тогда
можно будет с полным основанием сказать, меч-
тал я, что посещение школьных занятий — это для
нас настоящий праздник!
На уроках я до того часто надоедал Мишке-бу-
дильнику (отец подарил ему огромные старые ча-
сы, которые тяжело было носить на руке), что
Мишка сказал однажды:
— Не спрашивай меня больше, сколько оста-
лось до звонка: каждые пятнадцать минут я буду
понарошку чихать.
Так он и делал.
Все в классе решили, что у Мишки «хрониче-
ская простуда», а учительница даже принесла ему
какой-то рецепт. Тогда он перестал чихать и пере-
шел на кашель: от кашля ребята всё же не так силь-
но вздрагивали, как от оглушительного Мишкино-
го «апчхи!».
За долгие месяцы летних каникул многие ребя-
та просто уставали отдыхать, но я не уставал.
С первого сентября я уже начинал подсчитывать,
сколько дней осталось до зимних каникул. Эти ка-
никулы нравились мне больше других: они, хоть
и были короче летних, но зато приносили с собой
елочные праздники с дедами-морозами, Снегу-
рочками и нарядными подарочными пакетами. А в
пакетах были столь любимые мною в ту пору пасти-
ла, шоколад и пряники. Если б мне разрешили есть
их три раза в день, вместо завтрака, обеда и ужина,
я согласился бы сразу, не задумываясь ни на одну
минуту!
Задолго до праздника я составлял точный спи-
сок всех наших родственников и знакомых, кото-
7
рые могли достать билеты на Елку. Дней за десять
до первого января я начинал звонить.
— С Новым годом! С новым счастьем! — гово-
рил я двадцатого декабря.
— Уж очень ты рано поздравляешь,— удивля-
лись взрослые.
Но я-то знал, когда надо поздравлять: ведь би-
леты на Елку везде распределялись заранее.
— Ну, а как ты заканчиваешь вторую чет-
верть? — неизменно интересовались родные и зна-
комые.
— Неудобно как-то говорить о самом себе...—
повторял я фразу, услышанную однажды от
папы.
Из этой фразы взрослые почему-то немедленно
делали вывод, что я — круглый отличник, и завер-
шали нашу беседу словами:
— Надо бы тебе достать билет на Елку! Как
говорится, кончил дело — гуляй смело!
Это было как раз то, что нужно: гулять я очень
любил! Но вообще-то мне хотелось немного изме-
нить эту известную русскую поговорку — отбросить
два первых слова и оставить только два последних:
«Гуляй смело!»
Ребята в нашем классе мечтали о разном:
строить самолеты (которые тогда чаще называли
аэропланами), водить по морям корабли, быть шо-
ферами, пожарниками или вагоновожатыми...
И только я один мечтал стать массовиком. Мне ка-
залось, что' нет ничего приятней этой профессии: с
утра до вечера веселиться самому и веселить дру-
гих! Правда, все ребята открыто говорили о своих
мечтах и даже писали о них в сочинениях по ли-
тературе, а я о своем заветном желании почему-то
умалчивал. Когда же меня в упор спрашивали:
8
«Кем ты хочешь стать в будущем?»—я каждый
раз отвечал по-разному: то летчиком, то геологом,
то врачом. Но на самом деле я все-таки мечтал
стать массовиком!
Мама и папа очень много размышляли о
о том, как меня правильно воспитывать, Я любил
слушать их споры на эту тему. Мама считала, что
«главное — это книги и школа», а папа неизменно
напоминал, что именно физический труд сделал из
обезьяны человека и что поэтому я прежде всего
должен помогать взрослым дома, во дворе, на ули-
це, на бульваре и вообще всюду и везде. Я с ужасом
думал, что, если когда-нибудь мои родители нако-
нец договорятся между собой, я пропал: тогда мне
придется учиться только на пятерки, с утра до ве-
чера читать книги, мыть посуду, натирать полы,
бегать по магазинам и помогать всем, кто старше
меня, таскать по улице сумки. А в то время почти
все в мире были старше меня...
Итак, мама и папа спорили, а я не подчинялся
кому-нибудь одному, чтобы не обидеть другого, и
делал всё так, как хотел сам.
Накануне зимних каникул беседы о моем вос-
питании разгорались особенно жарко. Мама утвер-
ждала, что размеры моего веселья должны нахо-
диться в «прямой пропорциональной зависимости
от отметок в дневнике», а папа говорил, что веселье
должно быть в такой же точно зависимости от мо-
их «трудовых успехов». Поспорив между собой,
оба они приносили мне по билету на елочные пред-
ставления.
Вот с одного такого представления всё и нача-
лось...
Я хорошо запомнил тот день — последний день
зимних каникул. Мои друзья уже просто рвались в
9
школу, а я не рвался... И хотя из Елок, на которых
я побывал, вполне можно было бы образовать не-
большой хвойный лесок, я пошел на очередной ут-
ренник— в Дом культуры медицинских работни-
ков. Медицинским работником была сестра мужа
маминой сестры; и хотя ни раньше, ни сейчас я бы
не мог точно сказать, кем она мне приходится, би-
лет на медицинскую Елку я получил.
Войдя в вестибюль, я поднял голову и увидел
плакат:
ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ КОНФЕРЕНЦИИ
ПО ПРОБЛЕМАМ БОРЬБЫ ЗА ДОЛГОЛЕТИЕ!
А в фойе висели диаграммы, показывающие, как
было написано, «рост снижения смертности в на-
шей стране». Диаграммы были весело обрамлены
разноцветными лампочками, флажками и мохна-
тыми хвойными гирляндами.
Меня тогда, помнится, очень удивило, что ко-
го-то серьезно занимают «проблемы борьбы за дол-
голетие» : я не представлял себе, что моя жизнь
может когда-нибудь кончиться. А мой возраст при-
носил мне огорчения только тем, что был слишком
мал. Если незнакомые люди интересовались, сколь-
ко мне лет, я говорил, что тринадцать, потихоньку
накидывая годик. Сейчас я уже ничего не прибав-
ляю и не убавляю. А «проблемы борьбы за долголе-
тие» не кажутся мне уж столь непонятными и не-
нужными, как тогда, много лет назад, на детском
утреннике...
Среди диаграмм, на фанерных щитах, были
написаны разные советы, необходимые людям, ко-
торые хотят подольше прожить. Я запомнил лишь
совет о том, что надо, оказывается, поменьше си-
деть на одном месте и побольше двигаться. Я запо-
10
мнил его для того, чтобы пересказать своим роди-
телям, которые то и дело повторяли: «Хватит тебе
носиться по двору! Хоть бы посидел немножко на
одном месте!» А сидеть-то, оказывается, как раз и
не нужно! Потом я прочитал большой лозунг:
«Жизнь есть движение!» — и помчался в большой
зал, чтобы принять участие в велосипедных гон-
ках. В тот миг я, конечно, не мог предположить, что
это спортивное соревнование сыграет совершенно
неожиданную роль в моей жизни.
Нужно было сделать три стремительных круга
на двухколесном велосипеде по краю зрительного
зала, из которого были убраны все стулья. И хотя
старики редко бывают спортивными судьями, но
тут судьей был Дед-Мороз. Он стоял, словно на ста-
дионе, с секундомером в руке и засекал время каж-
дого гонщика. Точней сказать, он держал секундо-
мер в нарядных серебристо-белых рукавицах.
И весь был нарядный, торжественный: в тяжелой
красной шубе, прошитой золотыми и серебряными
нитками, в высокой красной шапке с белоснежным
верхом и с бородой, как полагается, до самого
пояса.
Обычно везде, и даже на праздничных утренни-
ках, у каждого из моих друзей было какое-то свое
особое увлечение: один любил скатываться вниз с
деревянной горки — и делал это столько раз под-
ряд, что за несколько часов успевал протереть шта-
ны ; другой не вылезал из кинозала, а третий стре-
лял в тире до тех пор, пока ему не напоминали, что
и другие тоже хотят пострелять. Я успевал испы-
тать все удовольствия, на которые давал право при-
гласительный билет: и съехать с горки, и промах-
нуться в тире, и выловить металлическую рыбку из
аквариума, и покружиться на карусели, и разу-
11
чить песню, которую все уже давно знали наизусть.
Поэтому на велосипедные гонки я явился не-
много утомленным — не в лучшей форме, как гово-
рят спортсмены. Но когда я услышал, как Дед-Мо-
роз громко провозгласил: «Победитель получит
самый необычайный приз за всю историю новогод-
них елок!» — силы ко мне вернулись и я почувст-
вовал себя абсолютно готовым к борьбе.
До меня по залу пронеслись девять юных гон-
щиков, и время каждого было громогласно, на весь
зал, объявлено Дедом-Морозом.
— Десятый — и последний! — объявил Дед-Мо-
роз.
Его помощник — массовик дядя Гоша подка-
тил ко мне облезлый двухколесный велосипед. До
сих пор я помню все: и что верхняя крышечка звон-
ка была оторвана, и что на раме облупилась зеле-
ная краска, и что в переднем колесе не хватало
спиц.
— Старый, но боевой конь! — сказал дядя
Гоша.
Дед-Мороз выстрелил из самого настоящего
стартового пистолета — и я нажал на педали...
Катался я на велосипеде не очень хорошо, но в
моих ушах все время звучали слова Деда-Мороза:
«Самый необычайный приз за всю историю но-
вогодних елок!»
Эти слова подгоняли меня: ведь, пожалуй, ни-
кто из участников этого соревнования не любил по-
лучать подарки и призы так сильно, как любил я!
И к «самому необычайному призу» я примчался
быстрее всех остальных. Дед-Мороз взял мою руку,
которая утонула в его рукавице, и высоко поднял
ее, как поднимают руки победителей боксерских со-
ревнований.
12
— Объявляю победителя! — произнес громко Дед-Мороз.
— Объявляю победителя! — произнес он так
громко, что услышали все дети медицинских работ-
ников во всех залах Дома культуры.
Сразу же рядом появился массовик дядя Гоша
и своим вечно радостным голосом воскликнул:
Давайте поприветствуем, ребята! Давайте
поприветствуем нашего рекордсмена!
Он захлопал, как всегда, так настоятельно, что
сразу же потянул за собой аплодисменты со всех
концов зала. Дед-Мороз взмахнул рукой и устано-
вил тишину:
— Я не только объявляю победителя, но и на-
граждаю его!
Чем?.. — нетерпеливо поинтересовался я.
»— О, ты даже представить себе не можешь!
В голосе Деда-Мороза мне почудилось что-то
странное: он говорил как волшебник, уверенный,
что может сделать необычайное, сотворить чудо—
и поразить всех! И я не ошибся...
— В сказках чародеи и волшебники просят
обычно задумать три заветных желания,— продол-
жал Дед-Мороз.— Но мне кажется, что это слиш-
ком много. Ты же установил велосипедный рекорд
только один раз, и я выполню одно твое желание!
Но зато —любое!.. Подумай хорошенько, не торо-
пись.
Я понял, что такой случай представляется мне
первый и последний раз в жизни. Я мог попросить,
чтобы мой лучший друг Валерик остался моим луч-
шим другом навсегда, на всю мою жизнь! Я мог по-
просить, чтобы контрольные работы и домашние
задания учителей выполнялись сами собой, без вся-
кого моего участия. Я мог попросить, чтобы папа
не заставлял меня бегать за хлебом и мыть посуду!
Я мог попросить, чтобы вообще эта посуда мылась
14
сама собой или никогда не пачкалась. Я мог попро-
сить...
Одним словом, я мог попросить все, что угодно.
И если бы я знал, как в дальнейшем сложится моя
жизнь и жизнь моих друзей, я бы, наверно, попро-
сил о чем-нибудь очень важном для себя и для них.
Но в тот момент я не мог заглянуть вперед, сквозь
годы, а мог только поднять голову — и увидеть то,
что было вокруг: сияющую елку, сияющие игруш-
ки и вечно сияющее лицо массовика дяди Гоши.
— Чего же ты хочешь? — спросил Дед-Мороз.
И я ответил:
— Пусть всегда будет Елка! И пусть никогда не
кончаются эти каникулы!..
— Ты хочешь, чтобы всегда было так же, как
сегодня? Как на этой Елке? И чтобы никогда не
кончались каникулы?
— Да. И чтобы все извлекали...
Последняя моя фрас ла не очень хорошо,
но я подумал: «Если ок ----г так, чтобы все ме-
ня развлекали, тогда, значит, и мама, и папа, и да-
же учителя должны будут доставлять мне одни
только удовольствия. Не говоря уже обо всех ос-
тальных...»
Дед-Мороз ничуть не удивился:
— Хорошо, эти желания вполне можно посчи-
тать за одно. Я сделаю так, чтобы каникулы и раз-
влечения для тебя никогда не кончались!
— И для Валерика тоже! •— поспешно доба-
вил я.
— Кто это... Валерик? — спросил Дед-Мороз.
— Мой лучший друг!
— А может быть, он вовсе не хочет, чтобы эти
каникулы длились вечно? Он об этом меня не про-
сил.
15
-— Я сейчас сбегаю вниз... Позвоню ему из ав-
томата и узнаю: хочет он или нет.
— Если ты еще вдобавок попросишь у меня
деньги на автомат, то это и будет считаться испол-
нением твоего желания: ведь оно может быть толь-
ко одно! — сказал Дед-Мороз.— Хотя... скажу тебе
по секрету: я теперь должен выполнять и другие
твои просьбы!
— Почему?
— О, не торопись! Со временем узнаешь! Но эту
просьбу я выполнить не могу: твой лучший друг
не участвовал в велосипедных гонках и не завоевал
первого места. За что же я должен награждать его
самым необычайным призом за всю историю ново-
годних елок?
Я не стал спорить с Дедом-Морозом: с волшеб-
ником спорить не полагается.
К тому же я решил, что мой лучший друг Вале-
рик — гипнотизер и правда не захочет, чтобы кани-
кулы никогда не кончались...
Почему гипнотизеп? Сейчас расскажу вам...
Однажды в пионерлагере, где мы летом были с
Валериком, вместо киносеанса устроили «сеанс
массового гипноза».
— Спать! Спать! Спать!.. — замогильным голо-
сом произносил со сцены бледный гипнотизер.
’— Это какое-то шарлатанство! — на весь зал
воскликнула старшая пионервожатая. И первая в
зале уснула...
А потом уснули и все остальные. Только один
Валерик продолжал бодрствовать. Тогда гипноти-
зер разбудил нас всех и объявил, что у Валерика
очень сильная воля, что он сам, если захочет, смо-
16
жет диктовать эту свою волю другим и, наверно,
при желании сумеет сам стать гипнотизером, дрес-
сировщиком и укротителем. Все. очень удивились,
потому что Валерик был невысоким, худеньким,
бледным и даже в лагере летом совсем не загорел.
Я, помню, решил немедленно использовать мо-
гучую волю Валерика в своих интересах.
— Мне сегодня нужно учить теоремы по гео-
метрии, потому что завтра меня могут вызвать к
доске,— сказал я ему в один из первых дней нового
учебного года.— А мне очень хочется идти на фут-
бол... Продиктуй мне свою волю: чтобы сразу рас-
хотелось идти на стадион и захотелось зубрить гео-
метрию!
— Пожалуйста,— сказал Валерик.— Попробу-
ем. Смотри на меня внимательно: в оба глаза! Слу-
шай меня внимательно: в оба уха!
И начал диктовать мне свою волю... Но через
полчаса я все равно отправился на футбол. А на
другой день сказал своему лучшему другу:
— Я не поддался гипнозу — значит, и у меня
тоже сильная воля?
— Сомневаюсь,— ответил Валерик.
— Ага, если ты не поддаешься, то это из-за
сильной воли, а если я не поддаюсь, то это ничего
не значит? Да?
— Извини, пожалуйста... Но, по-моему, это
так.
— Ах, это так? А может быть, и ты вовсе ника-
кой не гипнотизер? И не дрессировщик? Вот дока-
жи мне свою силу: усыпи сегодня на уроке нашу
учительницу, чтобы она не смогла меня вызвать к
доске.
— Извини... Но если я начну ее усыплять, мо-
гут уснуть и все остальные.
17
— Понятно. Тогда просто продиктуй ей свою
волю: пусть она оставит меня в покое! Хотя бы на
сегодняшний день...
•— Хорошо, постараюсь.
И он постарался... Учительница раскрыла жур-
нал и сразу же назвала мою фамилию, но потом по-
думала немного и сказала:
— Нет... пожалуй, сиди на месте. Лучше послу-
шаем сегодня Парфенова.
Мишка-будильник поплелся к доске. А я с того
самого дня твердо поверил, что мой лучший друг —
настоящий укротитель и гипнотизер.
Сейчас Валерик уже не живет в нашем городе...
А мне все кажется, что вот-вот раздадутся три то-
ропливых, словно догоняющих друг друга, звонка
(так всегда звонил только он!). А летом я вдруг ни
с того ни с сего высовываюсь в окно: мне кажется,
что со двора меня, как прежде, зовет негромкий
Валеркин голос: «Эй, иностранец!.. Петька-иност-
ранец!» Не удивляйтесь, пожалуйста: так меня
звал Валерик, а почему •— в свое время узнаете.
С годами я стал замечать, что дружба очень ча-
сто связывает людей с разными и даже противопо-
ложными характерами. Сильный хочет поддер-
жать бесхарактерного, словно бы поделиться с ним
своей волей и мужеством; добрый хочет отогреть
чье-то холодное, черствое сердце; настойчивый хо-
чет заразить своим упорством легкомысленного и
увлечь его за собой...
Валерик тоже пытался вести меня за собой, но
я то и дело терял его след и сбивался с дороги. Ведь
это он, к примеру, заставил меня заниматься в шко-
ле общественной работой t быть членом санитарно-
го кружка. В те предвоенные годы часто объявля-
лись учебные воздушные тревоги. Члены нашего
18
кружка надевали противогазы, выбегали с носил-
ками во двор и оказывали первую помощь «постра-
давшим». Я очень любил быть «пострадавшим»:
меня заботливо укладывали на носилки и тащили
по лестнице на третий этаж, где был санитарный
пункт.
Мне тогда и в голову не приходило, что скоро,
очень скоро нам придется услышать сирены настоя-
щей, не учебной тревоги, и дежурить на крыше сво-
ей школы, и сбрасывать оттуда фашистские зажи-
галки. Я и представить себе не мог, что мой город
когда-нибудь оглушат разрывы фугасных бомб...
Я не знал обо всем этом в тот день, на сверкаю-
щем Елочном празднике: ведь если бы мы обо всех
бедах узнавали заранее, тогда вообще не могло бы
быть на свете никаких праздников.
Дед-Мороз торжественно объявил:
— Выполняю твое желание: ты получишь пу-
тевку в Страну Вечных Каникул!
Я быстро протянул руку. Но Дед-Мороз опу-
стил ее:
— В сказке путевок на руки не выдают! И про-
пусков не выписывают. Все произойдет само собой.
С завтрашнего утра ты очутишься в Стране Вечных
Каникул!
— А почему не сегодня? — нетерпеливо спро-
сил я.
— Потому что сегодня ты можешь отдыхать и
развлекаться без всякой помощи волшебной силы:
каникулы ведь еще не кончились. Но завтра все
пойдут в школу, а для тебя каникулы будут про-
должаться!..
ТРОЛЛЕЙБУС ИДЕТ „В РЕМОНТ"
На следующий день чудеса начались прямо с
утра: не зазвонил будильник, который я накануне
завел и, как всегда, поставил на стуле возле кро-
вати.
Но я все равно проснулся. Вернее сказать, я не
спал с самой полуночи, ожидая своего предстояще-
го отъезда в Страну Вечных Каникул. Но никто от-
туда за мной не приезжал... Просто вдруг промол-
чал будильник. А потом ко мне подошел папа и
строго произнес:
— Немедленно перевернись на другой бок,
Петр! И продолжай спать!..
Это сказал папа, который был за «беспощадное
трудовое воспитание», который всегда требовал,
чтобы я вставал раньше всех и чтобы не мама гото-
вила мне утренний завтрак, а я сам готовил завтрак
для себя и для всей нашей семьи.
А потом мама грозно добавила:
— Не вздумай, Петр, пойти в школу. Смотри у
меня!
И это сказала мама, которая считала, что «каж-
дый день, проведенный в школе,— крутая ступень-
ка вверх».
Как-то однажды я для интереса подсчитал все
дни, проведенные мною в школе, начиная с первого
класса... Получилось, что по этим маминым сту-
пенькам я забрался уже очень высоко. Так высоко,
что мне всё, абсолютно всё должно было быть видно
и всё на свете понятно.
Обычно по утрам Валерик, который жил эта-
жом выше, сбегая вниз, давал три торопливых
звонка в нашу дверь. Он не дожидался, пока я вый-
ду на лестницу, он продолжал мчаться вниз, а я
20
догонял его уже на улице. В то утро Валерик не
позвонил...
Чудеса продолжались.
Все, словно заколдованные Дедом-Морозом, пы-
тались удержать меня дома, не пустить в школу.
Но как только родители ушли на работу, я вско-
чил с кровати и заторопился...
«Вот, может быть, выйду сейчас, а у подъезда
меня поджидает какое-нибудь сказочное средство
передвижения! — мечтал я.— Нет, не ковер-само-
лет: всюду пишут, что он для новых сказок уже
устарел. А какая-нибудь ракета или гоночный ав-
томобиль! И унесут они меня... И все ребята это
увидят! »
Но у подъезда стояло только старое грузовое
такси, из которого выгружали мебель. Не на нем
же мне предстояло унестись в сказочную страну!
Я пошел к школе той самой дорогой, по которой
мог бы идти зажмурившись... Но я не зажмуривал-
ся — я глядел по сторонам во все глаза, ожидая, что
вот-вот ко мне подкатит что-нибудь такое, перед
чем весь наш городской транспорт просто замрет
от изумления.
Вид у меня, вероятно, был очень странный, но
никто из ребят ни о чем не спрашивал. Они вообще
не замечали меня. И в этом тоже было что-то но-
вое и непонятное. Тем более, что в тот первый день
после зимних каникул все должны были просто за-
валить меня вопросами: «Ну, сколько раз был на
Елках? Раз двадцать успел? А сколько ты съел по-
дарков?..»
Но в то утро никто не шутил. «Не узнают они
меня, что ли?»— подумал я. На миг мне стало
обидно, что они вроде бы отделили меня от себя,—
захотелось вместе с ними дойти до школы, войти в
21
класс... Но я уже входил туда много лет подряд, а
в Стране Вечных Каникул я еще не был ни разу!
И я снова стал оглядываться и прислушиваться:
не шуршит ли шинами, еле касаясь асфальта, го-
ночный автомобиль? Не спускается ли воздушный
корабль, летающий по маршруту «Земля — Страна
Вечных Каникул»?,
На перекрестке, возле светофора, стояло много
разных машин, но среди них не было ни одного го-
ночного автомобиля и ни одного воздушного ко-
рабля...
Мне нужно было пересечь улицу и затем свер-
нуть в переулок налево.
Я уже шагнул на мостовую, стараясь ступать
«ass можно легче: если меня вдруг подхватит ка-
кая-нибудь волшебная сила, пусть ей будет не очень
трудно оторвать меня от земли! И вдруг услышал
над самым своим ухом свисток. «Ага, предупреж-
дающий сигнал!» —- обрадовался я. Обернулся —- и
увидел милиционера.
Высунувшись по самый пояс из своего «стака-
на», он кричал:
— Не туда идешь! Заблудился, что ли? Оста-
новка направо!
— Какая остановка?..
Но уже в следующее мгновение я понял, что ми-
лиционер — это переодетый в синюю форму посла-
нец Деда-Мороза. Волшебной палочкой, перевопло-
тившейся в полосатый милицейский жезл, он, ко-
нечно, указывал мне будущую остановку или, вер-
нее сказать, посадочную площадку того самого...
что должно было прилететь за мной и умчать в
Страну Вечных Каникул.
Я быстро пошел к столбу, возле которого, как у
мачты с флагом (полотнище заменял прямоуголь-
22
ный плакатик — «Остановка троллейбуса»), вы-
строилась довольно-таки длинная очередь.
И прямо тут же, словно еле-еле дождавшись мо-
его прихода, подкатил троллейбус, у которого впе-
реди и на боку вместо номера было написано:
«В ремонт!» Он был пустой, только в кабине скло-
нился над своей огромной баранкой водитель, и
сзади, возле слегка подмороженного окна, подпры-
гивала на своем служебном месте, как всегда спи-
ной к тротуару, кондукторша в платке. В те годы
людям доверяли не так сильно, как сейчас, и трол-
лейбусов без кондуктора еще не было.
Когда пустой троллейбус остановился и раз-
двинулись задние дверки-гармошки, кондукторша
высунулась и обратилась не к очереди, а лично ко
мне (ко мне одному!):
—- Садись, дорогой! Добро пожаловать!
Я изумленно отшатнулся в сторону: никогда я
еще не слышал, чтобы кондукторша так разгова-
ривала с пассажирами.
— Сейчас не моя очередь,-— сказал я.
— А им с тобой не по дороге! — Кондукторша
указала на людей, выстроившихся возле столба.—
У них — другой маршрут.
— Но мне не нужно «в ремонт»...
Конечно, кондукторша эта была не просто кон-
дукторшей, потому что очередь не произнесла ни
звука и потому что под ее взглядом я все-таки по-
корно залез в пустой троллейбус. Двери-гармошки
с легким стуком захлопнулись за моей спиной.
— Но ведь он же идет... в ремонт,— повторил
я, обводя глазами пустой вагон.—-А мне — в Стра-
ну Вечных Каникул...
— Не тревожься, хороший ты мой!
С доброй кондукторшей, как и с Дедом-Моро-
23
зом, как и с милиционером, высунувшимся из «ста-
кана», спорить было бесполезно: они знали всё луч-
ше меня!
«Если бы все кондукторши были такими лас-
ковыми, как эта,-—думал я,— люди бы просто не
вылезали из трамваев и троллейбусов! Так бы и ка-
тались целый день по городу!»
У кондукторши на ремне болталась сумка с би-
летами. Я стал шарить в кармане брюк, где лежали
деньги на завтрак.
— Если ты заплатишь и возьмешь билет,—стро-
го предупредила кондукторша,— контролер оштра-
фует тебя!
Все было наоборот! Все было как в сказке! Или
вернее сказать: все было в сказке. В самой на-
стоящей!..
Хоть я ехал в Страну Вечных Каникул не в бы-
строходном автомобиле и не на воздушном кораб-
ле, но зато бесплатно и один в целом троллейбу-
се! Я сел на заднее сиденье, поближе к дверям-гар-
мошкам.
— Тебя не трясет? — заботливо спросила кон-
дукторша.— Ты ведь можешь сидеть где угодно:
хоть впереди, хоть на моем кондукторском сиденье!
Для этого тебе и подали отдельный троллейбус!
— Я люблю немного потрястись,— ответил я.—-
Так приятно подскакивать на одном месте!..
— Лишь бы тебе это доставляло удовольст-
вие! — сказала кондукторша.
И я остался на своем заднем сиденье: мне было
как-то неловко разгуливать по троллейбусу и пере-
саживаться с места на место.
— Первая остановка — твоя! — предупредила
кондукторша.
Пустой троллейбус по-стариковски дергался и
24
трясся сильней, чем всегда, но мне казалось, одна-
ко, что все в нем было исправно, и непонятно было,
зачем он катил «в ремонт». Вскоре он притормозил,
остановился.
—- До свидания, милый! — сказала кондук-
торша.
Я спрыгнул на тротуар. И увидел прямо перед
собой Дом культуры медицинских работников.
О чудо! На нем тоже висели дощечки со словом
«Ремонт». Но не было ни строительных лесов, ни
мусора, без которых не может быть никакого на-
стоящего ремонта.
«Должно быть, это просто такой пароль»,— ре-
шил я. И, когда навстречу мне из дверей Дома куль-
туры неожиданно выскочил массовик дядя Гоша, я
коротко и таинственно произнес:
— Ремонт!
— Что, что? — переспросил дядя Гоша.— Не
понимаю...
Дядю Гошу я знал давно: он выступал на мно-
гих Елках. И мы с ребятами давно уже наградили
его непривычным прозвищем из целых двух слов:
«Давайте поприветствуем!» У него было вечно сия-
ющее лицо, вечно радостный голос, и мне казалось,
что в жизни у него вообще не может быть никаких
горестей, печалей и бед.
Хоть сейчас дядя Гоша появился на улице без
пальто и шапки, голос его был все так же весел и
бодр:
— Пожалуйте в Страну Вечных Каникул!
И я вошёл в просторный вестибюль Дома куль-
туры— туда, где еще накануне собирались сотни
нарядных ребят, пришедших на Елку. Сейчас я
был в сверкающем, обрамленном гирляндами и
флажками вестибюле один-одинешенек. А на лест-
25
нице, как и вчера, стояли лисы, зайцы, медведи и
целый духовой оркестр.
Давайте поприветствуем юного каникуля-
ра! — воскликнул дядя Гоша.
— Кого?! — не понял я.
— Юные жители Страны Вечных Каникул на-
зываются каникулярами и каникулярками,— объ-
яснил дядя Гоша.
—- А где же они—-каникуляры и канику л яр-
ки?
— Никого нет... Всё население на данном этапе
состоит из тебя одного!
— А где просто эти... которые были вчера? Ну,
юные зрители?
Дядя Гоша виновато развел руками:
— Все в школе. Учатся... — И он снова восклик-
нул : — Давайте поприветствуем нашего единствен-
ного юного каникуляра!
И оркестр грянул торжественный марш, хоть я
был одним-единственным зрителем, пришедшим на
праздник. Марш гремел гораздо громче, чем нака-
нуне, потому что звуки его разносились по совер-
шенно пустому вестибюлю.
А потом с белокаменной лестницы навстречу
мне ринулись переодетые зверями артисты...
Я обомлел. Это было уже слишком. Это было че-
ресчур даже для сказки.
ЧЕМПИОН, РЕКОРДСМЕН, ПОБЕДИТЕЛЬ!
Но, впрочем, я тут же оправился от смущения.
В ту пору я вообще редко смущался и всегда очень
быстро приходил в себя.
Ликующий голос массовика дяди Гоши помог
26
мне овладеть собой. Накануне я попросил Деда-Мо-
роза: «Пусть всегда будет Елка!» — и массовик
вел утренник по той же самой программе, что и вче-
ра, не меняя ни одного слова. Поэтому ко мне он
обращался во множественном числе: «Сейчас вы,
друзья, подниметесь в большой зал!» И я подни-
мался. «Сейчас вы, друзья, посмотрите акробатиче-
ский номер!» И я смотрел.
Я был горд тем, что меня называют так уважи-
тельно: «Вы, друзья!» Мне очень хотелось, чтобы
рядом очутился Валерик и услышал, с каким поч-
тением обращается ко мне сам главный помощник
Деда-Мороза. Но потом я сообразил, что, если бы
Валерик очутился рядом, тогда в обращении «Вы,
друзья!» уже не было бы ничего удивительного:
ведь нас и в самом деле было бы двое!
Дядя Гоша был мастером своего дела: обращал-
ся ко мне в прозе и стихах, которые сочинял сам.
Последнюю стихотворную строку он обычно не до-
читывал до конца —- он таинственно умолкал, что-
бы рифму угадали сами юные зрители.
В то утро дядя Гоша воскликнул:
Ну, а сейчас с огромным чувством
Мы познакомимся с...
— Искусством! — угадал я.
— Хорошо, хорошо! Тоже будешь поэтом! — по-
хвалил меня дядя Гоша.
И сразу начался концерт... Мне казалось, что
песен и танцев в то утро было гораздо больше, чем
накануне, потому что раньше они как бы распре-
делялись на сотни юных зрителей, а в то утро до-
ставались мне одному. И я был просто в восторге!
«Все ребята сейчас сидят в классе,— радовался
2.7
я,— зубрят, потеют у доски. А я — снова на Елоч-
ном празднике, как их полномочный представи-
тель, или, сокращенно говоря, полпред!»
Для меня одного пели певцы, и аккомпанирова-
ли аккомпаниаторы, и танцевали танцоры. Потом
артисты кланялись (тоже мне одному!) и ждали,
пока я аплодисментами попрошу их исполнить что-
нибудь еще. Но я хлопать не торопился... Я на не-
сколько мгновений задумывался, как бы размыш-
ляя над увиденным и услышанным, а затем уже
аплодировал. Разным артистам я хлопал по-разно-
му— одним погромче, другим потише, чтобы все
видели, что у меня есть свой вкус и свои взгляды
на искусство.
28
Потом дядя Гоша вновь перешел на стихи:
Ну, а сейчас с большим задором
Все будем петь!
Что значит...
— Хором! — подхватил я.
И мне действительно пришлось петь, потому что
это входило в программу утренника. На несколько
минут я даже пожалел, что со мной рядом не было,
как вчера, других школьников и школьниц, потому
что петь «хором» одному очень трудно. Особенно,
если у человека такой ужасный слух, как у меня.
Накануне голоса ребят как бы заслоняли собой мой
голос, но в то утро заслонять было некому...
И я запел. Песня была очень длинной, и я не
мог остановиться посредине, потому что мне ак-
компанировал целый оркестр. Все шло по вчераш-
ней программе, и поэтому, когда я, наконец, за-
крыл рот, зайцы, медведи и лисы захлопали мне
очень громко, как и полагалось.
А сам массовик опять перешел на рифмы:
Собирайся, весь народ,
Собирайся в...
— Хоровод! — угадал я.
И один пошел «хороводом» вокруг елки. Это то-
же было не очень приятно, но все же легче, чем
петь.
Зато потом грянул туш, и появился Дед-Мороз
в окружении своей свиты. Впереди на легких се-
ребристых роликах кружилась Снегурочка. Она
подкатила прямо ко мне, и я взволнованно вскочил
29
со своего места, потому что она была внучкой Деда-
Мороза, а внучка волшебника, конечно, и сама то-
же хоть немного волшебница.
— Дедушка поручил мне оформлять прописку
в Стране Вечных Каникул. Но до сих пор я была
без всякой работы: прописывать было некого! —
сказала она.— У тебя есть паспорт?
Она спросила это так деловито, словно была
паспортисткой из нашего домоуправления.
— Пока еще нету... — ответил я.
— Тогда мне некуда поставить штамп о про-
писке,— сказала она.
— Меня при рождении, кажется, вписали в ма-
мин паспорт,—- тихо сообщил я.
—- Но туда я не могу поставить свой штамп,—
возразила Снегурочка,— ведь твоя мама не выра-
зила желания быть жительницей Страны Вечных
Каникул. Ты — первый каникуляр в вашей семье,
и во всей вашей школе, и во всем вашем городе...
—- А как же тогда быть? —- пробормотал я.
— Ничего! Считай, что ты все равно прописан.
Мы отметим это в твоем пригласительном билете.
Билет-то хоть у тебя есть?
Я протянул свой измятый и замусоленный вче-
рашний билет, где был уже оторван корешок с за-
ветным словом: «Подарок». Снегурочка повертела
билет в руках, что-то пошептала, на миг крепко за-
жала его между ладонями и вернула мне. Я взгля-
нул на билет — и увидел новое чудо: билет стал но-
веньким, даже вновь запах типографской краской.
Корешок с «Подарком» опять был на своем месте, а
наверху красовался прямоугольный штамп, на ко-
тором было написано: «Прописан постоянно. По
адресу: Страна Вечных Каникул».
•— В конце утренника дай билет на подпись Де-
30
ду-Морозу,— сказала Снегурочка.— Без его подпи-
си недействительно.
И Снегурочка-паспортистка умчалась на своих
легких серебристых роликах.
Дед-Мороз, как и накануне, встал в центре зала
с секундомером в руке, будто судья на стадионе, и
объявил соревнования «Кто всех быстрее? Кто всех
ловчее? Кто всех умнее?».
Снова ко мне подвели под уздцы «старого, но
боевого коня» — облезлый зеленый велосипед (дол-
жно быть, дядя Гоша возил его с Елки на Елку), я
опять взобрался на кожаное седло и нажал на пе-
дали. Но, на этот раз я не очень торопился — мне
было ясно, что я все равно буду «всех быстрее», по-
тому что соревновался я сам с собой.
Я ехал счастливый, заранее видя себя двух-
кратным велосипедным чемпионом медицинской
Елки. «Как это здорово: быть абсолютно уверен-
ным в своей победе! — думал я, от удовольствия
совсем уже замедляя ход.— Никто не может меня
догнать и обойти!»
О спортсменах-гонщиках в газетах часто пишут
примерно так: «У них не оставалось времени ни
для каких мыслей, кроме одной: «К финишу! Ско-
рей к финишу!..» А у меня для мыслей времени бы-
ло вполне достаточно. И я размышлял о том, какие
призы вручит мне Дед-Мороз за то, что я бесспорно
окажусь «всех быстрее, всех ловчее и всех умнее».
И еще я думал: «Ведь праздник идет точно так,
как вчера... Может, и подарков в конце принесут
столько же? А получать их буду я один!»
Размечтавшись, я подъехал к финишу на самой
медленной скорости. Сразу же было объявлено, что
я «быстрее всех», и мне был вручен победный приз.
Конечно, не такой, как накануне. Самый необы-
31
чайный приз может быть вручен только один раз,
иначе он не был бы «самым необычайным».
На этот раз Дед-Мороз вручил мне красивый
бумажный пакет, раскрашенный в красный и зеле-
ный цвета. Я заглянул внутрь и с радостью увидел,
что в пакете мои любимые белые и розовые брусоч-
ки пастилы, шоколадная медаль в золотой обертке
и мятные пряники.
Я успел засунуть в рот одну конфету, откусить
кусочек сладкой коричневой медали и ощутить во
рту охлаждающий, словно зубной порошок, вкус мя-
ты : в конце концов, спортсмен должен подкрепить
свои силы после одного ответственного состязания
и накануне другого!
— Кто всех ловчее?! — провозгласил Дед-Мо-
роз.
И я вышел вперед, готовый вновь ринуться в со-
ревнование с самим собой!
Нужно было запомнить, где дядя Гоша расста-
вил три металлических кольца, и потом с завязан-
ными глазами пролезть или прыгнуть сквозь коль-
ца, как через тоннель, не задев их и не стронув с
места.
Дядя Гоша вообще очень любил, чтобы юные
зрители закрывали или завязывали глаза: в эти-то
минуты он и совершал все самое загадочное и чу-
десное. «Вы видите: я — в черной куртке! — вос-
клицал дядя Гоша.— Теперь закройте глаза! От-
кройте!.. Я— уже в красной!.. Закройте глаза! —
командовал он.— Теперь быстро откройте! Вот и
зажглась наша лесная красавица!»
Мальчишки редко подчинялись дяде Гоше или
закрывали только один глаз. Поэтому они видели,
что массовик просто сбрасывал одну куртку, под
которой была другая. Но зато они улавливали и тот
32
1
в самом деле прекрасный миг, когда заливалась
огнями елка, будто кто-то высыпал на нее сверху
горсть драгоценных камней. А девочки, всегда бо-
лее исполнительные, по команде дяди Гоши акку-
ратно моргали ресницами, словно куклы с закры-
вающимися и открывающимися глазами.
Я пристально, чтобы хорошенько запомнить,
посмотрел, где дядя Гоша расставлял металличе-
ские кольца. Мне завязали глаза носовым плат-
ком... Я стремительно прыгнул — и ничего не за-
дел. Но оказалось, что я прыгнул мимо кольца.
Второе кольцо повисло у меня на шее. А через тре-
тье я пролез как полагалось: не задев и не тронув
с места. Таким образом, я набрал одно очко из трех
возможных. И тут же на весь Дом медицинских
работников торжественно объявили, что я «всех
ловчее».
Дед-Мороз вручил мне еще один приз: перга-
ментный конверт, раскрашенный в голубой и жел-
тый цвета. Я заглянул внутрь и увидел, что там —
белые и розовые прямоугольнички пастилы, шоко-
ладная медаль в серебряной обертке и медовые пря-
ники.
Я еще немного закусил перед третьим, самым
ответственным состязанием «Кто всех умнее?».
Говорят: «Один ум хорошо, а два — лучше!» Но
в то утро мне было очень приятно, что мой ум один-
одинешенек участвовал в соревновании: победа
ему, таким образом, была обеспечена!
Нужно было отгадать три загадки... Дядя Гоша,
обвязав свою блестящую лысину чалмой на манер
восточного факира, скрестил руки на груди и про-
изнес :
— Два кольца, два конца, а посредине — гвоз-
дик!
2 В Стране Вечных Каникул^.
33
И, хотя разгадка была хорошо известна мне еще
в детском саду, я ответил не сразу. Сперва я погру-
зился в глубокую задумчивость, потом потер немно-
го ладонями виски — и, наконец, не вполне уверен-
но ответил:
— Кажется, ножницы...
Дядя Гоша вновь скрестил руки на груди и за-
катил глаза к потолку, увитому гирляндами и
хвоей.
— Без окон, без дверей — полна горница лю-
дей!
Я снова наморщил лоб, опять потер ладонями
виски и тем же неуверенным голосом сказал:
— По-моему, огурец...
Вообще-то говоря, первые две загадки дядя Го-
ша всегда задавал дошколятам. Но так как он не
менял в своей вчерашней программе ни единого
слова, а я как бы представлял в этот день в зале
школьников всех возрастов, то мне за мои ответы
были засчитаны сразу два очка.
Третья загадка была потруднее и не такая из-
вестная— ее дядя Гоша обычно задавал ребятам
постарше. Но тут уж мой ум жил, как говорится,
«чужим умом»: ответ я запомнил еще накануне.
И повторил его...
Но тоже, конечно, не сразу, а глубоко поразмы-
слив и потерев виски ладонями.
Мне был вручен третий приз: целлофановый
пакет, раскрашенный в коричневый и синий цвета.
Я даже не стал заглядывать внутрь, я уже заранее
знал, что там пастила, шоколадная медаль и пря-
ники...
Таким образом, я стал абсолютным чемпионом:
победил во всех трех соревнованиях! Зайцы, лисы
и медведи танцевали вокруг меня, воспевали мои
34
достижения и протягивали свои лапы для крепко-
го, дружеского «лапопожатия».
Но потом все расступились: ко мне своей сте-
пенной дед-морозовской походкой подошел Дед-
Мороз.
В руках у него был мешок, из которого он всегда
в конце праздника доставал самые желанные для
ребят, самые заветные новогодние подарки. Мне
только казалось немного странным, что он, волшеб-
ник и чародей, одновременно, как какой-нибудь
контролер у входа, отрывал от билета корешок со
словом «Подарок».
«Отдал бы мне весь мешок сразу! — подумал
я.— Ведь, кроме меня, дарить подарки здесь абсо-
лютно некому».
И хоть я с трудом удерживал в руках три паке-
та со своими призами, но как-то, сам того не заме-
чая, потянулся еще и к мешку.
— Нет,— остановил меня Дед-Мороз,— призы
ты уже получил... А подарок я могу дать тебе толь-
ко один: бухгалтерия выписывает подарки по чис-
лу зрителей. И тут даже волшебная сила бессиль-
на! В бухгалтерские дела и расчеты мы, честные
волшебники, не вмешиваемся. Так что, хоть ты и
заменял сегодня целый зрительный зал, получай
всего-навсего одну коробку.
Я взял жестяную коробку, мельком заглянул в
нее. Так и есть: пастила, шоколадная медаль и
тульские пряники. Сбывались мои самые заветные
желания и мечты!
Я протянул Деду-Морозу пригласительный би-
лет, чтоб он, как всегда, оторвал корешок со словом
«Подарок». Он оторвал. Потом положил билет на
одну рукавицу, накрыл сверху другой, на миг креп-
ко зажал его между рукавицами — и корешки со
35
словами «Подарок» и «Контроль» снова оказались
на своих местах, будто никто их и не отрывал.
— Это чтобы ты завтра снова мог прийти сюда
и опять получить свой подарок,— объяснил Дед-
Мороз.
— И сколько еще раз будут эти утренники? —
спросил я.
— О, сколько захочешь! Ведь ты прописан в
Стране Вечных Каникул навечно! А если пожела-
ешь развлекаться как-нибудь еще — только обра-
тись, только сообщи, и твое желание будет испол-
нено! Слово каникуляра для нас — закон!
— Но куда же я обращусь?
— В старых сказках обращались к разным не-
одушевленным предметам, которые назывались
талисманами. Или, например, брали в руки зер-
кальце и просили его: «Ты мне, зеркальце, скажи
да всю правду доложи!..» Этот способ давно уста-
рел. Теперь для получения заявок на исполнение
желаний мы, волшебники, используем новейшие
средства связи. Лучше всего — телефон. Ты набе-
решь две двойки — и тебе сразу ответит «Стол зака-
зов»...
Я поморщился:
— Странный немного... телефонный номер. Од-
на двойка — и то как-то неприятно, а тут целых две!
— О, ты неправ! — воскликнул Дед-Мороз.—
Мы специально подобрали именно такой номер:
чтобы он был привычен и близок сердцу каникуля-
ра. Наберешь — и сразу ответит «Стол заказов»!
— Как в магазине?
— О нет, это совсем другое дело. Там принима-
ют заказы на продукты, а тут на исполнение жела-
ний. Так что звони, не стесняйся! Но только по по-
воду развлечений! Других желаний мы выполнять
36
не можем. А отвечать тебе будет Снегурочка. Она
заведует этим «Столом».
— Но ведь она — паспортистка...
— А там работает по совместительству. Страна
Вечных Каникул была в вынужденном простое...
Из-за отсутствия каникуляров. И у нас произвели
сокращение штатов. Теперь благодаря тебе мы
опять заработали! Подавай заявки на любые раз-
влечения... Будем удовлетворять!
— А как же школа? — спросил я.
— О, об этом ты не волнуйся,— авторитетно за-
верил меня Дед-Мороз.— Учителя будут только до-
вольны.
— А папа с мамой?
— И они тоже!
Я, конечно, не мог усомниться в его словах:
ведь он уже на деле доказал мне, что может запро-
сто совершать чудеса!
«Как это замечательно! — размышлял я.— Если
пожелаю, каждый день буду веселиться, получать
призы и подарки! Ходить куда захочу и смотреть
что захочу!..»
— Значит, Страна Вечных Каникул не только
здесь, не только в этом доме? — на всякий случай
еще раз решил удостовериться я.
— Нет, здесь только столица этого государства.
Она называется Докмераб, что в расшифрованном
виде обозначает: Дом культуры медицинских ра-
ботников. Запомни на всякий случай: Докмераб!
А сама Страна Вечных Каникул отныне будет для
тебя всюду: и дома и на улице...
— И во дворе?
— Во дворе тоже!
И я отправился во двор. Я шел по улице, жуя
попеременно то пастилу, то шоколад, то пряник.
37
Я был горд тем, что стал единственным в нашем го-
роде каникуляром. И что теперь, если захочу, каж-
дый день буду «всех быстрее» и «всех ловчее». Но
главное— «всех умнее»! Хорошо было бы, конечно,
чтобы это заметили мама и папа. И все мои прия-
тели тоже. И Валерик... Ведь когда наших успехов
никто не замечает, это очень обидно. Тем более, что
самому рассказывать о них как-то неудобно.
Я шел во двор, чувствуя себя чемпионом, ре-
кордсменом и победителем!
ПЕЧАЛИ И РАДОСТИ КАНИКУЛЯРА
У нас был большой двор. Конечно, он остался
таким и сейчас, но я теперь старше — и то, что в
детстве казалось мне огромным, стало большим, а
то, что казалось большим, стало просто немалым.
В доме у нас, сколько я себя помню, всегда была
«комиссия по работе среди детей». Председателем
ее был сам управдом. Комиссия заботилась о нас:
устраивала разные экскурсии и даже путешествия
на пароходе. А еще она любила заседать и издавать
распоряжения, которые тут же расклеивались на
столбах: «Категорически запрещается звонить в
чужие квартиры и убегать, не дождавшись, пока от-
кроют!», «Запрещается становиться ногами на ска-
мейки, где люди должны сидеть!», «Запрещается
переговариваться друг с другом через двор в форме
крика: это мешает жильцам отдыхать!»
Валерик не входил в «комиссию по работе», но
он придумал устроить во дворе крокетную площад-
ку и футбольное поле, которое зимой становилось
хоккейным.
Валерки уже давно здесь нет... А то футбольное
38
поле есть и сейчас. И крокетная площадка тоже.
И в красном уголке по-прежнему показывает спек-
такли наш теневой театр, который открыл свой пер-
вый сезон еще тогда, много лет назад, пьесой Ва-
лерика «Ах вы, тени, мои тени!».
Управдом называл Валерика «фантазером», и
©то слово звучало в его устах осуждающе. А он и
правда был фантазером. В пионерлагере по вече-
рам, когда, согласно распорядку, уже должен был
наступить глубокий сон, он рассказывал нам
страшные истории «с продолжением». Это были сю-
жеты фильмов и книг, которых мы с ребятами не
видели и не читали. Валерик всегда обрывал на
самом интересном месте, и мы на следующий день
просто не могли дождаться вечернего лагерного от-
боя. От страха я с головой зарывался под одеяло
и слушал оттуда, сквозь узкую щелочку.
А потом как-то Валерик признался мне, что ни-
каких таких фильмов он тоже не видел и книг не
читал, а просто все придумывал сам, чтобы нам не
было скучно.
Помню, «комиссия по работе» приобрела для ре-
бят бильярд, который установили в красном угол-
ке, а рядом на стене повесили объявление: «Сукно
не рвать! Киями не драться! Металлическими ша-
рами друг в друга не кидать!» Все стали сражаться
за звание лучшего бильярдиста. И тогда однажды
Валерик сказал:
— Знаете, как называют теннисиста-чемпиона?
«Первой ракеткой»! А лучшего боксера? «Первой
перчаткой». У нас во дворе теперь есть хоккей, фут-
бол, бильярд и крокет... Давайте установим почет-
ные звания: «Первая клюшка», «Первая бутса»,
«Первый кий», «Первый молоток»! И будем бороть-
ся за эти звания.
39
Мы стали бороться!
Я умел играть только в крокет. Так получилось,
что на даче, где я несколько лет подряд жил летом,
все очень увлекались крокетом. И я тоже, не раз-
гибаясь по целым дням, гонял молотком большие
деревянные шары. Ни у кого из моих соседей по
дому не было такого богатого крокетного опыта, и
я вскоре завоевал почетное звание «Первого мо-
лотка».
Но мне, конечно, очень хотелось стать одновре-
менно «Первой клюшкой», «Первой бутсой» и
«Первым кием»! Я пытался участвовать во всех
матчах и состязаниях, но меня не принимали.
— Норовишь проскочить через все дужки сра-
зу! Хватит с тебя одного крокета. Совершенствуй-
ся! — говорил мне самый длинный парень во дво-
ре— Жора, у которого было целых два почетных
звания: «Первая клюшка» и «Жора, достань воро-
бушка!».
Жоре, единственному среди нас, беспрепятст-
венно продавали билеты на любую кинокартину и
на любой сеанс, даже на самый поздний. За это его
потом стали звать «Жора, достань билетик!».
Жора был лучшим спортсменом у нас во дворе:
спорить с ним я не решался. Но в тот день и во дво-
ре тоже произошло чудо!
Когда я появился со своими пакетами и жестя-
ной коробкой, все ребята бросились мне навстречу
так, будто только меня и ждали.
— Хотите? — протянул я им свои призы и по-
дарок.
— Что ты, Петенька? Что ты? — в ужасе ша-
рахнулись от меня ребята.— Все это должен съесть
ты сам. Только ты! И больше никто! Вдруг тебе са-
мому не хватит? Подумать страшно!
40
Чтобы мои друзья-приятели отказывались от
пряников и конфет? Такого еще не бывало! И поче-
му они называют меня Петенькой? Всю жизнь зва-
ли Петькой, а тут... Конечно, все они были крепко-
накрепко, просто наповал, заколдованы Дедом-Мо-
розом.
— Очень хорошо, что ты пришел,— ласково
сказал Жора. В обычные дни он вообще не замечал,
есть я во дворе или меня там нету.— Пойди в крас-
ный уголок и поскорей переоденься,— продолжал
он.— Ты будешь у нас вратарем.
Я? Вратарем? Да меня раньше и болельщиком-
то не признавали — Жора говорил, что у меня нет
еще ярко выраженных симпатий: то я болел за пер-
вый корпус нашего дома, то за второй, а чаще всего
за тех, кто выигрывал. И вдруг: вратарем! Я вопро-
сительно взглянул на Валерика: уж он-то не станет
меня разыгрывать. Бледное лицо Валерика на хо-
лоде побелело еще сильнее.
— Видишь, я совсем замерз, ожидая тебя...
Тут уж я не мог сомневаться!
«Ага! Узнали силу Деда-Мороза? — мысленно
возликовал я.— Он вас еще и не то заставит сде-
лать! Вы еще меня капитаном своим изберете, а мо-
жет быть, и тренером!..»
Я сделал вид, что ничуть не удивился Жорино-
му решению: приглашение в команду мастеров
первого корпуса я принял как должное. И не спеша
отправился в красный уголок. Там меня поджида-
ли самодельные наколенники из старой стеганки,
которые Валерик и Жора смастерили для того, что-
бы вратарь не расшибал себе коленки. На скамей-
ке лежали клюшка и свитер с цифрой «1» на гру-
ди — это значило, что я буду защищать хоккейную
честь первого корпуса.
41
Потом профессиональной спортивной походоч-
кой, которую я перенял у Жоры, я вышел во двор
и встал у заветных ворот. Валерик, как самый
справедливый во всех трех корпусах нашего дома,
был судьей. Да, его все уважали... Жора мог «до-
стать воробушка», а Валерик едва доставал Жоре
до плеча, но, когда они разговаривали, Валерик не
тянулся на цыпочках вверх, а, наоборот, длинный
Жора всегда наклонялся, чтобы маленькому и
худенькому Валерику было удобней его слушать.
Валерик дал свисток — и игра началась.
Я бы не сказал, что она, как пишут в спортив-
ных обозрениях, «шла с переменным успехом».
Нет, даже переменного успеха у нашей команды
не было, потому что за два тайма я пропустил в
42
ворота максимально возможное количество шайб.
И еще две шайбы загнал в свои ворота сам.
Но моя команда меня не ругала. Наоборот, все
старались доказать, что я ровным счетом ни в чем
не виноват. И все меня успокаивали, словно я был
каким-то нервнобольным.
— Не расстраивайся! — говорил Жора.— Пер-
вый блин комом, а первый матч голом!
Я представлял себе, что бы сказал мне Жора,
если б за его спиной не маячила незримо борода
моего покровителя Деда-Мороза.
— Даже про иного гроссмейстера, знаешь ли,
пишут: «Сыграл не лучшим образом!»—утешал ме-
ня Мишка Парфенов, который тоже жил в нашем
доме.— Не огорчайся! Ну, что для тебя сделать?
Хочешь, я скажу тебе, сколько сейчас времени?..
Я подошел к Валерику и спросил:
— Ужасно, да? Ты меня презираешь, да?
— Почему же? — ответил Валерик.— Ты ведь
давно хотел поиграть в хоккей. И не как-нибудь, а
в сборной команде. Вот ребята и доставили тебе
удовольствие. Как говорят, исполнение желаний!
Я видел, как прыгала от счастья команда вто-
рого корпуса.
«Ну ничего, недолго вам прыгать! — думал я,
повторяя про себя номер «Стола заказов».— Вот
сейчас приду домой, наберу две двойки — и ни
одна шайба больше никогда не залетит ко мне в
ворота!..»
Мишка Парфенов предложил мне:
— Хочешь сыграть на бильярде? Сейчас как
раз моя очередь. Я тебе уступаю!
— Нет... я уже наигрался...
Дед-Мороз продолжал действовать: развлече-
ния наступали на меня со всех сторон.
43
Даже Мишка Парфенов, довольно-таки жадный
и завистливый паренек, который и на пять минут
не давал никому поносить на руке свой знамени-
тый «будильник»,— даже Мишка уступал мне сей-
час очередь.
— Слушай, Мишка, а учительница заметила,
что меня сегодня не было в школе? — спросил я ти-
хо, предварительно оглядевшись по сторонам.—
Или не заметила?
— Ну как же! Заметила!.. И знаешь, что нам
сказала?
— Что я прогуливаю!
— Нет...
— А что же?
— Она сказала, что ты отсутствуешь по вполне
уважительной причине!
— По уважительной?
— Ну да. Она сказала, что ты проходишь ка-
кой-то «курс лечения».
— Как? Как?!
— Курс лечения! Что-то она, наверно, перепу-
тала.
Мишкино сообщение так поразило меня, что я
сразу пошел в красный уголок переодеваться. «По-
чему курс лечения? — недоумевал я.— Какой же
такой курс лечения? А может быть, Дед-Мороз
внушил ей, что я тяжело болен?»
Я стянул с себя свитер с цифрой «1» на груди,
накинул на плечи пальто и задумчиво поплелся
домой.
Уже в парадном, на лестнице, меня догнал
Мишка Парфенов:
— Ты забыл, Петя... там, в красном уголке...
И он вновь нагрузил меня тремя моими пакета-
ми и жестяной коробкой.
44
— Хочешь шоколадку? — ласково спросил я у
Мишки.
— Что ты, Петя! Тебе самому не хватит!
Дед-Мороз был на страже моих интересов! И я
уверенно зашагал по лестнице, радостно размыш-
ляя: «Все ребята сейчас пойдут делать уроки, а я
буду делать, что захочу: мои каникулы продол-
жаются! Позвоню вот сейчас Снегурочке!..»
И позвонил.
— «Стол заказов»!—ответила мне Снегурочка.
— Я бы очень хотел стать лучшим вратарем у
нас во дворе...
— Принимаем заказы только на развлечения.
Игре в футбол не обучаем!
— Ав хоккей?
— Ив хоккей тоже.
— А справки вы даете?
— Какие?
— Я бы вот очень хотел узнать... Почему наша
учительница сказала, что я прохожу курс лече-
ния?
— Твоя бывшая учительница просто оговори-
лась...
«Бывшая? — удивился я.— Ах, да! Я же навек
распрощался со школой!..»
— Она хотела сказать: курс развлечения,—
продолжала Снегурочка,— а случайно сказала:
курс лечения. Вот и все. Заявок на развлечения
нету?
— Нету...— ответил я. И повесил трубку.
То, что я не хотел развлекаться, видимо, огор-
чило моего покровителя Деда-Мороза, и он решил
доставить мне удовольствие сам, по собственной
инициативе, чтобы я позабыл о своих хоккейных
неприятностях.
45
Правда, преподнесен был подарок волшебника
в несколько необычной форме,— папа торжествен-
но усадил меня на диван и сказал:
— Слушай! Мама сообщит тебе от нашего обще-
го имени нечто очень и очень важное.
— Безобразие! — начала мама.— Ты не съел
еще всех пряников и конфет?! Чтобы навести по-
рядок в этом деле, мы решили, что я не буду отны-
не готовить завтраки, обеды и ужины: нельзя от*
влекать тебя от основной пищи! — Она указала на
мои пакеты.— Нельзя портить тебе аппетит! Мы с
папой будем питаться в столовой или в кафе, кото-
рое у нас на первом этаже. А для тебя мы разра-
ботали особое меню. Я отпечатала его у себя на
работе на пишущей машинке... Слушай вниматель-
но! На завтрак у тебя теперь будут мятные пряни-
ки с кофе. Обед будет, конечно, из трех блюд: на
первое — пастила, на второе — тульские пряники,
а на третье — медальки из шоколада. На ужин —
медовые пряники с чаем!.. И не вздумай нарушить
или хоть чуть-чуть изменить это меню! Слышишь,
Петр?
И тут я понял, что ни один волшебник на всем
белом свете не сможет сделать так, чтобы я пове-
левал своими родителями,— всегда и всюду они
будут командовать мной. «Но пусть их команды и
повеления всегда будут такими, как сейчас»,—
мечтал я.
Все шло прекрасно! «Буду есть, что захочу! —
торжествовал я.— Буду ходить, куда захочу!» На
радостях мне вдруг очень захотелось пойти в цирк,
и я снова набрал две двойки.
— Заказ принят! — ответила внучка Деда-Мо-
роза.— Номер заказа: один дробь семь. Приняла и
оформила Снегурочка.
46
СЕГОДНЯ В ЦИРК МЫ ПРИШЛИ НЕ ЗРЯ!..
Я уже привык поздно вставать. Сквозь сон я
слышал, как мама упрекала папу:
— Топаешь своими ножищами! А он не должен
слышать, что мы так рано поднимаемся: нельзя
подавать ему дурных примеров!
Папа снимал ботинки и ходил по комнате в нос-
ках и на цыпочках.
Будильник в нашем доме по приказу мамы
онемел и просто молча показывал время, как са-
мые обыкновенные безголосые часы.
Но в то утро мама сама разбудила меня.
— Петр,— шепотом сказала мама,— ты окон-
чательно не просыпайся: тебе еще спать да спать!
Но я не могу уйти на работу, не предупредив тебя
о том, что в цирке бывает несколько представлений
в день... Если понравится, можешь остаться и на
второе и на третье.
Когда Дед-Мороз успел сообщить маме, что я
собираюсь в цирк? И почему она не спрашивает, на
какие деньги я туда пойду? И не волнуется, как я
туда доберусь, хотя цирк находится совсем в дру-
гом конце города?
Никто, конечно, не смог бы ответить мне на эти
вопросы. Да и вообще, когда дело касается сказки,
лишних вопросов лучше не задавать.
Днем, выйдя на улицу, я не успел даже поду-
мать, на чем бы мне добраться до цирка... Я не ус-
пел об этом подумать, потому что прямо к подъез-
ду подкатил тот самый пустой троллейбус с дощеч-
кой «В ремонт!» на заднем стекле.
В нашем доме, на третьем этаже, жил один
47
большой начальник, директор завода. За ним каж-
дый день приезжала машина, которую в доме на-
зывали «персональной». Это слово почему-то про-
износили негромко, вполголоса. Тот легковой авто-
мобиль марки «эмка», высокий и прямой, точно
карета с мотором, сейчас не пустили бы на цент-
ральные улицы нашего города, как не пустили бы
какую-нибудь старую телегу. Но в то время «эмка»
казалась мне роскошным автомобилем. Иногда
большой начальник катал ребят в своей персональ-
ной машине: взрослых людей в ней, кроме шофера,
помещалось не больше четырех, а нас, ребят, наби-
валось по семь или даже по восемь человек. Ну, а
в моем персональном троллейбусе могли бы умес-
48
титься десятки пассажиров, но ехал я в нем один-
одинешенек.
Мне очень хотелось, чтобы ребята или хотя бы
взрослые соседи увидели, как я сажусь в свой пер-
сональный троллейбус. Но уж так всегда полу-
чается : если хочешь, чтоб тебя увидели, то как раз
в эту минуту рядом никого не оказывается. Толь-
ко один незнакомый пешеход сказал другому:
— Посмотри-ка, здесь теперь сделали останов-
ку троллейбуса!
Я повернулся и гордо сообщил:
— Здесь нет остановки. Это за мной приехали!..
И поднялся по ступенькам навстречу той же
самой приветливой кондукторше.
Как и в первый раз, кондукторша стала предла-
гать мне:
— А не пересядешь ли ты лучше вперед, побли-
же к водителю? Там меньше трясет. А не перей-
дешь ли ты лучше на другую сторону? Там солнце
не бьет в глаза. А может быть, ты хочешь посидеть
на моем, на кондукторском месте?
Я уже не стеснялся доброй кондукторши. К то-
му же путь был более долгим, чем в первый раз, и
я успел прогуляться по всему троллейбусу: поси-
дел возле кабины шофера, и на кондукторском ме-
сте, спиной к окну, и под белой табличкой «Для
пассажиров с детьми и инвалидов». А троллейбус
катил вперед без всяких остановок, и даже свето-
форы светили ему всюду своим самым нижним,
зеленым, глазом: наверно, Дед-Мороз считал, что
на моем пути к развлечениям не должно быть ни-
каких препятствий! Никаких!..
— До скорой встречи,— прощаясь, сказала
кондукторша.
«Ага, значит, она приедет сюда за мной после
49
представления»,— сообразил я. Спрыгнул на тро-
туар, побежал к цирку, и тут услышал за спиной
голос какого-то гражданина:
— Когда это здесь пустили троллейбус?
— Не знаю,— ответил другой.— Должно быть,
поставили столбы, провели провода и пустили.
— В том-то и дело, что никаких проводов нету!
Посмотрите-ка вверх! Посмотрите!
На тротуаре уже собрались любопытные. Я вме-
сте с ними задрал голову вверх: никаких проводов
действительно не было.
— А теперь взгляните туда, взгляните! — не
успокаивался все тот же гражданин.
Я вместе с другими повернулся в ту сторону,
куда он изумленно тыкал пальцем, и увидел вдали
свой персональный троллейбус, длинные «усы» ко-
торого свободно болтались, словно плясали в воз-
духе над крышей.
— Никогда не видел ничего подобного,— про-
тирая глаза, сказал какой-то старичок.— Чтобы
троллейбус ездил без проводов, как автобус...
— И не грузовой троллейбус (тот и без прово-
дов может, на одном моторе), а самый обыкновен-
ный, пассажирский... Не-во-о-бра-зи-мо! — медлен-
но произнес гражданин в шляпе. И надел на нос
очки, чтобы получше разглядеть это чудо.
«И не то еще увидите, если я захочу вас уди-
вить! Стоит только мне зайти хотя бы вон в ту авто-
матную будку, набрать две двойки и попросить
Деда-Мороза...» С этими мыслями, счастливый и
гордый, я покинул прохожих, не привыкших вот
так запросто, прямо на тротуаре, встречаться со
сказкой.
По вечерам здание цирка выглядело наряднее,
чем в дневное время: вечером фамилии акробатов,
50
укротителей и клоунов были написаны разноцвет-
ными огнями. А сейчас, днем, кое-какие фамилии
даже трудно было разобрать: утром на буквах на-
липли снежинки, а потом потеплело — и буквы вы-
тянулись, потекли вниз. Но я все же сумел прочи-
тать, что в представлении участвует знаменитый
клоун-богатырь.
Остальные фамилии я прочитать не успел, по-
тому что на меня наскочила какая-то дама, держав-
шая за руку маленькую девочку:
— У тебя нет лишнего билета?
— У меня нету...— ответил я.
Маленькая девочка, которая совсем уже приго-
товилась попасть в цирк (я видел это по ее празд-
нично заплетенным косичкам), скривила губы,
еле-еле удерживаясь от плача. И меня тоже стала
тревожить мысль: «Как же пройти мимо контро-
леров туда, где скоро загремит музыка, и забегают
по арене светящиеся круги, и будет показывать
свои номера знаменитый клоун-богатырь? Тут ведь
не Докмераб, не столица Страны Вечных Каникул.
И дядя Гоша не встречает меня у входа...»
Так думал я, потихоньку, боязливо приближа-
ясь к тому месту, где широкий поток зрителей
словно бы входил в искусственный шлюз — в узкий
проход, по обеим сторонам которого стояли контро-
лерши в форменных костюмах с серебряными по-
лосками на рукавах. Неужели Дед-Мороз забыл
обо мне?..
Когда до опасного шлюза оставалось всего не-
сколько шагов, я услышал осторожный шепот:
— Вниз, направо, вторая дверь... Не огляды-
вайся! Мы с тобой не знакомы!
Выбравшись из общего потока, я все-таки обер-
нулся и увидел того человека, который шепнул
51
мне на ухо: «Вниз, направо, вторая дверь...» Он то-
же был в форменном костюме с серебряной полос-
кой на рукаве и, стало быть, тоже работал в цирке.
Но ведь он, значит, мог бы просто так, без билета
пропустить меня в зал! И почему я не должен смот-
реть в его сторону? Почему должен подчеркивать,
что мы не знакомы?
«Вниз, направо, вторая дверь!»-—повторили
про себя. Вниз?.. Может быть, Дед-Мороз хочет,
чтобы я проник в здание цирка подземным ходом?
Но на той самой второй двери справа не было на-
писано «Подземный ход», а было написано «Слу-
жебный вход».
Я вошел... И ко мне сразу кинулось трое или
четверо людей в форменных костюмах с серебряны-
ми полосками.
— Никто не видел, как ты сюда зашел? Никто
не слышал, как тебя сюда послали?
— Никто,— ответил я.— А что такого особен-
ного, если б кто-нибудь и услышал?
— Это невозможно! — раздался громовой го-
лос.— Тогда бы все погибло.
— Что погибло? — тихо спросил я, отступая
назад перед огромным человеком в ярком и неле-
пом клоунском костюме.— Что бы тогда погибло?
Тогда бы весь мой номер
Сегодня в зале помер!..
Эти стихи почему-то очень напомнили мне сти-
хи дяди Гоши.
— Нет, никто ничего не видел,— тихо сооб-
щил я.
Тогда все будет гладко:
Ведь ты — моя «подсадка»!
52
Дядя Гоша декламировал только во время
представлений, а этот знаменитый клоун-богатырь
(конечно же, это был он!) все время разговаривал в
рифму. «Наверно, не все люди, которые пишут и да-
же говорят стихами, называются поэтами»,— не-
ожиданно подумал я.
У клоуна-богатыря было свирепое лицо: насуп-
ленные брови, огненно-красные щеки, которые на-
поминали две раскрашенные тыквы, глаза состоя-
ли из одних только круглых черных зрачков, а бел-
ков совсем не было. Но это была маска. А под ней,
мне казалось, должно было скрываться лицо, очень
похожее на лицо массовика дяди Гоши — вечно ли-
кующее, неизвестно чему улыбающееся. И лысина,
наверно, была такая же блестящая, словно отполи-
рованная, хотя над маской торчала мохнатая и
густая щетка чьих-то чужих волос.
Да, будет все в порядке:
Ведь в зале — три «подсадки»!
Заметив, что я ничего не могу понять, клоун
подтвердил:
Да, все должно быть гладко:
Ведь ты — моя «подсадка»!
— Кто, я?..
— «Подсадка»! Одна, как говорится, из трех.
Значит, он иногда все-таки переходил на прозу.
— И куда я должен подсаживаться?
Не в поезд, конечно,
ведь здесь не вокзал!
А просто как зритель
в наш зрительный зал!
Ты тихо подсядешь у всех на виду
На пятое место
в десятом ряду!
53
Я молчал.
— Опять не понимаешь? Это, вероятно, из-за
стихов,— прогремел над самым моим ухом кло-
ун-богатырь.— Давай поговорим, как нормальные
люди.
— Очень хорошо! — обрадовался я.
— Главное-—секретность, или, как говорится,
конспирация. Никто не должен знать, что ты —
моя «подсадка». Соображаешь?
Я по-прежнему соображал довольно туго.
— Слушай дальше! Ты тихонечко, чтобы ни-
кто, как говорится, ничего не заметил, выйдешь от-
сюда в фойе. Походишь туда-сюда, как самый обык-
новенный зритель. Даже можешь купить мороже-
ное: обыкновенные зрители всегда едят мороже-
ное. А потом, когда прозвенит третий звонок, вой-
дешь вместе со всеми, в общей, как говорится, мас-
се, в зал и сядешь на пятое место в десятом ряду.
Сиди и жди, когда я начну выступать. Мой, как го-
ворится, коронный номер: поднятие тяжестей.
Чтобы доказать, что мои тяжести очень тяжелые,
я вызову трех самых, как говорится, обыкновен-
ных зрителей из зала на арену. Первым будешь ты!
Только не вздумай поднять мои тяжести...
— Я не смогу,— тихо сказал я.
Клоун-богатырь перешел на шепот. Но и от его
шепота подрагивал графин на столе:
— Ты вполне сможешь поднять мои тяжести,
потому что они очень легкие. Но ты должен делать
вид, что их невозможно не только поднять, но да-
же, как говорится, сдвинуть с места. Сообража-
ешь?
— Как говорится, ага...— ответил я, невольно
подражая богатырю, который поднимал легкие тя-
жести.— Только одно мне не совсем понятно.
54
— Что именно?
— На какие деньги я куплю мороженое?
Клоун загремел своим богатырским хохотом.
Он хохотал очень долго. Но лицо его при этом ни-
чуть не менялось: оно по-прежнему было свире-
пым, потому что это было не лицо, а маска.
— Кто, как говорится, получает на орехи, а
кто — на мороженое!
Клоун протянул мне деньги. «Какой добрый,
благородный богатырь! — подумал я.— Совсем как
в легендах или былинах!..» Значит, именно с его
богатырской помощью Дед-Мороз решцл бесплатно
провести меня в цирк, да еще и угостить мороже-
ным! Мороженое я любил не меньше, чем пастилу,
шоколад и пряники.
Ни на одном стуле, ни в одном зрительном зале
мне не было так приятно сидеть, как на пятом ме-
сте в десятом ряду. Ведь я был не просто зрите-
лем— я был участником представления, но тай-
ным участником, и никто вокруг об этом не знал.
Сперва на арену вышли четыре медведя. Тяже-
лые и с виду неповоротливые, они ловко вскакива-
ли на ходу в мотоциклетные коляски, объезжали
арену на самокатах и даже разгуливали на перед-
них лапах, задрав задние вверх. Я не хлопал, не
визжал от восторга, как мои соседи, сидевшие в де-
сятом ряду,— я все время пристально вглядывался
в медведей и думал: а может быть, это не настоя-
щие звери? Если тяжести могут быть легкими, то и
медведи могут быть не медведями. Может, какие-
нибудь артисты залезли в бурые шкуры и нацепи-
ли медвежьи маски?
Медведи свободно расхаживали по арене...
А тигры не пользовались таким доверием: они бы-
ли в клетках. Но там, за стальными прутьями, они
55
выделывали такие номера, что я опять стал сомне-
ваться: может быть, это вовсе не тигры? Катаются
на шарах, прыгают сквозь горящие обручи. Гораз-
до ловчее, чем я сквозь обручи дяди Гоши... Вот ес-
ли бы меня послали проверить: настоящие они или
не настоящие? Я представил себе, как дрессиров-
щик провозглашает на весь цирк: «Сейчас обыкно-
венный зритель, сидящий на пятом месте в десятом
ряду, проверит моих зверей. Если он выйдет обрат-
но из клетки, значит, звери не настоящие, а если
не выйдет — значит, все в порядке». От одной этой
мысли все мои сомнения сразу рассеялись: нет,
конечно, тигры не нуждаются ни в какой провер-
ке! Я готов был подтвердить это прямо со своего
места в десятом ряду, даже не подходя к клеткам.
Когда чего-нибудь ждешь, время тянется томи-
тельно-медленно. Я не замечал, какой интересной
и разнообразной была цирковая программа, потому
что с нетерпением ждал выхода на арену знамени-
того клоуна.
И вот наконец на арене загремели стихи:
Сегодня в цирк вы пришли не зря:
Увидите клоуна-богатыря!
Вслед за клоуном появились две тележки с та-
кими гирями, что казалось, упади они — и на ма-
неже образуются глубокие воронки. Люди в фор-
менных костюмах с серебряными полосками на
рукавах везли тележки медленно, тяжело отду-
ваясь, то и дело останавливаясь для отдыха.
— Мои помощники, или, как говорится, асси-
стенты! — сообщил клоун. И стал заниматься гим-
настикой, готовясь к поднятию тяжестей. Он вытя-
гивал руки — и мускулы его вздымались, как кру-
56
тые пригорки на ровной дороге. «Наверно, клоун
пошутил, что тяжести легкие»,— подумал я, видя,
как естественно выбиваются из сил, надрываются и
вытирают пот со лба ассистенты, катившие по аре-
не повозки с гирями.
Никто на всей планете
Не сдвинет гири эти!
Никто не сможет в мире
Поднять такие гири!
Громогласно объявив об этом, клоун обвел за-
стывшим свирепым взглядом ряды зрителей и в
рифму спросил:
Может быть, вы не верите?
Может быть, вы проверите!
Сразу вверх потянулись руки.
— Возьмем с каждой трибуны первых попав-
шихся зрителей,— объявил клоун-богатырь.
— Ребенок! Он, ясное дело, не поднимет! — за-
протестовал кто-то в зале.
— Вес моих гирь испытают представители раз-
ных поколений! — объявил клоун-богатырь.— Как
говорится, и старые и малые!..
И тут же ему на глаза «случайно» попался я...
Я был в десятом ряду, но очутился внизу на
арене так быстро, будто сидел в первом. Однако,
очутившись там, внизу, я вдруг понял, как это
страшно — выступать перед зрителями. Сотни глаз
со всех сторон уставились на меня и на гири. И все
ждали... Только обычно от человека, стоящего на
арене, рядом с гирями, ждут, чтобы он их поднял,
а от меня ждали, чтобы я не сумел их поднять. Все
было наоборот.
57
Я смотрел на клоуна, как на самого настоящего
богатыря и героя: он расхаживал по арене совер-
шенно спокойно, будто вокруг не было никаких
зрителей и никто с трибун на него не глазел. А у
меня тряслись коленки, и я со страху чуть было не
поднял гири, которые были такими легкими, что,
казалось, прямо-таки прилипали к моим ладоням
и тянулись за ними вверх. Но я вовремя опомнил-
ся, напряг все свои силы и сумел не поднять! Я да-
же не сдвинул их с места. Потом я, подражая ас-
систентам клоуна-богатыря, стал вытирать пот со
лба. Пот у меня действительно выступил...
— Что, не под силу? — над самым моим ухом
прогремел голос.
— Не под силу,— растерянно ответил я.
— Устами младенца, как говорится, истина
глаголет! — торжественно провозгласил клоун.—
Теперь вызовем первых попавшихся зрителей с
другой трибуны. Начали мы с ребенка, а сейчас
вызовем мужчину. Да покрепче, поздоровее!
Я вернулся на свое пятое место в десятом ряду.
Представление продолжалось... А мне хотелось,
чтобы оно уже кончилось: не терпелось поскорее
вернуться домой и позвонить Деду-Морозу. У меня
была к нему одна очень важная просьба!..
ЭТО НАШ ПЕТЯ!
Я снова набрал две двойки. И снова мне отве-
тил знакомый Снегуркин голос:
— «Стол заказов» слушает!
— Это я... Петя-каникуляр!
— Оформить заказ на выполнение желаний?
— Да, пожалуйста. Если не трудно...
58
— Такая наша работа.
— Я бы очень хотел, чтоб все мои друзья очу-
тились в цирке на дневном представлении!
— Обслуживаем только канику л яров! — стро-
го ответил «Стол заказов».
— Но ведь меня это очень развлечет. Мне до-
ставит огромное удовольствие, прямо-таки наслаж-
дение, если все мои приятели окажутся в цирке!
— Обратись непосредственно к Деду-Морозу.
Может быть, он разрешит... в порядке исключения.
Соединяю!
Я начал повторять свою просьбу, но Дед-Мороз
перебил меня:
— О, не затрудняй себя: я слышал ваш разго-
вор по отводной трубке. Вообще-то говоря, Снегур-
ка абсолютно права: по правилам я должен раз-
влекать только каникуляров. У сказки ведь тоже
есть свои законы. Если, знаешь ли, волшебники
начнут делать все, что им взбредет в голову, они
такое натворят на белом свете... Но в порядке ис-
ключения, так уж и быть, пойду тебе навстречу:
организую для всех твоих приятелей культпоход в
цирк.
— Завтра? — обрадовался я.
— Нет, не завтра, а в ближайшее воскресенье.
— Почему-у? Мне бы очень хотелось...
Дед-Мороз опять перебил меня:
— Я дисциплинированный волшебник и не мо-
гу отрывать ребят от занятий. И от всяких общест-
венных дел. Особенно сейчас, когда они в школе
готовятся ко дню открытия...
— Что это они там собираются открывать? —
лениво перебил я волшебника.
— Вот видишь, я нечаянно нарушил законы
сказки: каникуляру нельзя даже рассказывать о
59
том, что делается в школе. Ни о каких занятиях, ни
о каких делах! Он должен только отдыхать и раз-
влекаться. Так что больше я ничего не расскажу.
А просьбу твою насчет цирка выполню.
И сразу же в трубке раздался голос дед-моро-
зовской внучки:
— Заказ принят! Номер заказа: два дробь
семь. Приняла и оформила Снегурочка.
Я уже говорил о том, что мне в ту далекую пору
очень нравились выходные дни. Но, пожалуй, ни-
когда еще я не ждал воскресенья с таким нетерпе-
нием, как после разговора с Дедом-Морозом. Ведь
на дневном воскресном представлении в цирке дол-
жна была осуществиться одна моя необыкновен-
ная затея! Необыкновенная!..
«Будет так...— размышлял я.— Выкатят огром-
ные гири, выйдет клоун-богатырь, а потом уж спу-
щусь на арену и я. Спущусь тихо и скромно, будто
первый раз в жизни... Все наши ребята будут смот-
реть на меня. И даже Валерик замрет от изумле-
ния. «Устами младенца, как говорится, истина гла-
голет! — воскликнет клоун. И обратится ко мне: —
Под силу ли тебе, мальчик, поднять эти гири? » А я
возьму и подниму их вверх! Трудно даже предста-
вить себе, что тут начнется! Все решат, что я вели-
кий силач! Ведь остальные «подсадки» не будут
подводить клоуна и не смогут поднять гири. А я
смогу! Ах, если мой план осуществится! Тогда все
ребята сразу и на веки веков забудут о моем позо-
ре на хоккейном поле! Забудут обо всех моих не-
удачах!.. Обо всех!»
И вот наступил долгожданный день.
Со своего пятого места в десятом ряду я видел,
60
как на противоположной трибуне расхаживают
мои друзья-приятели. Но они меня не замечали:
должно быть, Дед-Мороз нарочно сделал так, что-
бы они не смотрели в мою сторону. А я не спускал
глаз с Валерика. Он, конечно, сидел рядом с Жор-
кой и Мишкой-будильником. Он даже положил
руку Жорке на плечо. И мне было как-то неприят-
но на это смотреть...
Девчонка, сидевшая позади них, стала объяс-
нять, что ей из-за длиннющего Жоркиного роста
ничего не видно. Тогда Жора немного отодвинул-
ся от Валерика, чтобы девчонка могла смотреть в
просвет между ними. И рука Валерика соскольз-
нула с Жориного плеча. Мне стало легче. Может
быть, это Дед-Мороз нарочно посадил сзади такую
маленькую девчонку?
«Ну ничего, Валерик,— думал я.— Скоро, бук-
вально через каких-нибудь полчаса, ты поймешь,
кто больше заслуживает уважения: я или твои но-
вые приятели!»
Мне казалось, что увертюра, которую исполнял
оркестр, стала гораздо длиннее, чем была, что мед-
веди катались на самокатах гораздо дольше, чем в
первый раз, и что укротитель в клетке гораздо мед-
леннее готовил своих тигров к прыжкам сквозь го-
рящие обручи.
— Сколько можно смотреть на этих зверей! —
тихонько ворчал я.—Зоопарк здесь, что ли? Сколь-
ко можно слушать эту музыку! Концерт здесь, что
ли?
— Все-то тебе не нравится,—рассердилась жен-
щина, сидевшая рядом.— Вышел бы сам на арену
да и выступал!
Она и представить себе не могла, что я через
несколько минут действительно появлюсь на арене.
61
И вот наконец раздалось:
Сегодня в цирк вы пришли не зря:
Увидите клоуна-богатыря!
«Не знаю, как другие, а уж я-то, по крайней ме-
ре, пришел не зря. Это точно!» — говорил я сам се-
бе, аплодируя клоуну. И все ему хлопали. Даже
Валерик, который не любил выражать восторгов,
и тот неторопливо, как-то по-своему, не сгибая
пальцев, аплодировал циркачу-геркулесу. Асси-
стенты, отдуваясь на каждом шагу, опять приво-
локли гигантские гири.
Никто на всей планете
Не сдвинет гири эти!
Может быть, вы не верите?
Может быть, вы проверите?
Весь ряд, в котором сидели мои приятели, пер-
вым задрал руки вверх. Только один Валерик не
рвался проверить клоуна... Жорина ручища тяну-
лась ввысь, как семафор. Но хоть она была длин-
нее всех, клоун-богатырь ее не заметил. Взгляд его
опять совершенно «случайно» наткнулся на мою
руку.
После первого представления клоун за кулиса-
ми сказал мне:
— Не лети на арену как угорелый: это может
вызвать подозрения. Веди себя естественней!
И я попытался вести себя естественнее. И не
спеша поднялся со своего стула и робко спросил:
— Вы вызываете меня?
— Ну да, тебя!
— Именно меня?
62
— Перед нами — феноменальный ребенок!
Ребенок-богатырь!
— Тебя! Тебя, мальчик!
— Ия могу спуститься вниз, на арену?
— Можешь!
— А мое место тут без меня не займут?
— Никто его не займет...
Но я все-таки обратился к своей соседке так,
чтобы слышали все кругом:
— Покараульте, пожалуйста, мое место!
Только после этого я медленным шагом сошел
вниз, на арену. Весь ряд, в котором сидели мои
приятели, вытянул шеи вперед и замер.
— Устами младенца, как говорится, истина
глаголет! — объявил клоун.— Вот мальчик, по име-
ни... Как тебя зовут?
— Петей.
— Сейчас мальчик, по имени Петя, скажет нам
всем: можно ли поднять эти гири! Или хоть чуть-
чуть сдвинуть их с места!
«Ничего!.. Сейчас ты, Валерик, начнешь ува-
жать меня. И вы, мои дружки-приятели, тоже»,—
подумал я. И стремительным рывком поднял гири
вверх!..
Наступила абсолютная тишина.
И вдруг среди этой тишины загремел голос
клоуна-богатыря:
— Перед нами — феноменальный ребенок! Ре-
бенок-богатырь!.. Родители мальчика в зале? Я хо-
чу, чтоб они по праву разделили успех своего сына,
его триумф. Но раз он пришел один...
— Он не один! — завопил ряд, в котором сиде-
ли мои приятели.— Это наш Петя! Он живет в на-
шем дворе! Он учится в нашей школе!..
— Ага, значит, здесь присутствует коллектив,
в котором, как говорится, рос и развивался наш
юный рекордсмен по поднятию тяжестей?
9
64
— Он с нами! — вопил коллектив.— Это наш
Петя!
— Чтобы вы по достоинству оценили богатыр-
скую силу этого мальчика,— перекрикивая всех
моих друзей, продолжал клоун,— мы сейчас вы-
зовем двух самых крепких, самых плечистых
мужчин! Первых попавшихся... Ну, хотя бы вот
этих!
Но не тут-то было... Десятки зрителей со всех
концов зала ринулись на арену: они хотели потро-
гать гири, которые я так легко поднял ввысь. «Не-
ужели в зале столько «подсадок»? — подумал я.—
Нет, не может быть... Значит, это самые обык-
новенные зрители. Какой ужас! Что сейчас
будет? »
— Стойте! Остановитесь! — воскликнул я так
громко, как не смог бы, наверно, крикнуть даже
сам клоун-богатырь.— Сейчас я покажу вам еще
один номер. Но если хоть один выбежит на арену,
все пропало...
Те, что бежали, замерли в проходах между ря-
дами.
— Подождите минутку! — предупредил я.—
Одну минутку! Мне нужно сбегать за кулисы!..
И тогда вы увидите такой номер, какого никогда не
видали!..
— Что ты еще придумал, негодяй? — еле слыш-
но прохрипел сквозь маску клоун-богатырь. Мне
казалось, что он вот-вот упадет в обморок.
Я выбежал за кулисы и, задыхаясь от волне-
ния, спросил у женщины в форменном костюме с
двумя серебряными полосками на рукаве:
— Где тут у вас телефон?
— Во-он там, на столике, где сидит дежурный
пожарник!
g В Стране Вечных Каникул
65
Не спрашивая разрешения у пожарника, я на-
брал две двойки.
— «Стол заказов» слушает! — ответила Снегу-
рочка.
— Я хочу, чтобы гири стали тяжелыми! Что-
бы никто не смог их поднять!..
— Принимаем заказы только на развлечения.
— Но тогда развлечение превратится в муче-
ние... Сделайте, пожалуйста, в порядке исключе-
ния!
От волнения я вдруг, как клоун-богатырь, заго-
ворил стихами. И это подействовало на Снегурочку.
— Заказ принят! — сказала она.— Номер зака-
за : три дробь семь.
Вернувшись на арену, я скомандовал:
— Теперь проверяйте! Бегите, бегите сюда...
Попробуйте поднять эти гири!
— А где же обещанный номер? Где номер?..
— Номер отменяется! В следующий раз...— по-
обещал я. А сам подумал: «Сейчас-то и будет глав-
ный номер программы!»
Первыми на арену ворвались ребята с нашего
двора. А вслед за ними — незнакомые мне мужчи-
ны, женщины, мальчишки и девчонки. Все стали
хвататься за гири, но — о, чудо! — никто не мог их
поднять! Я, будто случайно, толкнул ногой одну
гирю — и почувствовал, что она налилась непри-
ступной тяжестью и словно бы приросла к полу.
Сказка пришла мне на помощь! Но как же теперь
поднимет эти гири сам клоун-богатырь?
— Я не могу работать в такой обстановке! —
прогремел он на весь цирк. И, гордо вскинув свою
свирепую голову, ушел за кулисы.
— Никто не может сдвинуть гири с места, а ты
смог! Ты смог! — обнимали меня дружки-прияте-
66
ли. Они подняли меня на руки и потащили в тот
ряд, где сидели сами.
— Куда же вы его? — закричала моя бывшая
строгая соседка.— Я сберегла его место!..
Ей хотелось сидеть рядом с ребенком-богаты-
рем. Но ребята унесли меня к себе. Мишка и Жора
теснились теперь на одном стуле, а я сидел на быв-
шем Жорином месте, прижавшись плечом к Вале-
рику.
— Вот что значит курс лечения! — с завистью
сказал Мишка.— Мы ходим в школу, зубрим, с ут-
ра до вечера расходуем свои силы. А он сберегает
их! Накапливает!.. Вот бы мне кто-нибудь пропи-
сал такой «курс»!
— Да, здорово было бы! Если бы и нам тоже.
Эх, хорошо было бы! — вздыхали и другие ребята.
Сзади и спереди ко мне потянулись руки: все
хотели пощупать мои мускулы.
— Вы ничего не почувствуете: они в расслаб-
ленном состоянии,— сказал я.— Отдыхают!
Валерик молчал. А вечером во дворе он подо-
шел ко мне и вполголоса, но повелительно произ-
нес:
— Смотри на меня внимательно: в оба глаза!
Слушай меня внимательно: в оба уха! Гири были
фанерные? Или из какого-нибудь там папье-маше?
Я хотел сказать, что гири были настоящие, что
ни один человек в цирке, кроме меня, не смог их
поднять. Но язык не слушался меня, голос куда-то
пропал. И я не сумел соврать. Первый раз в жизни
хотел — и не сумел! Наверно, Валерик меня загип-
нотизировал...
Только уже дома голос ко мне вернулся. Тогда
я набрал две двойки и торопливо, взволнованно
заговорил в трубку:
67
— Я вас очень прошу... Я просто умоляю: за-
колдуйте, пожалуйста, Валерика! Чтобы он восхи-
щался мною, как все!
— Это невозможно,— ответила Снегурочка.
— Но ведь воля каникуляра должна быть для
вас законом!
— Да, это верно. Но тут мы бессильны.
— Почему?!
— Я не могу объяснить.
— Из-за его сильной воли, да?
— Нет, дело совсем в другом.
— В чем?
— Не могу объяснить...
— Это тайна?
Снегурочка повесила трубку. Почему Валерик
не поддавался Деду-Морозу? Почему он был непод-
властен сказке?
Да, это была тайна. И такая, что даже канику-
ляру не имели права ее раскрыть...
ПРОКАЗНИЦА-МАРТЫШКА, ОСЕЛ...
ДА КОСОЛАПЫЙ МИШКА
Не подумайте только, что я плохо помню те
строки из басни Крылова, которые очень похожи
на название этой главы. Басню я учил в школе, а
то, что я учил там, запомнилось на всю жизнь...
У Крылова написано: «Проказница-Мартышка,
Осел, Козел да косолапый Мишка», но я козла про-
пустил. И не потому, что забыл о нем, а просто пото-
му, что... Впрочем, об этом вы узнаете немного
позже.
А сейчас я хочу рассказать о том, что было пос-
ле моего выступления на цирковой арене.
68
Все ребята стали просить меня поднять что-ни-
будь тяжелое. И все теперь обращались ко мне
очень вежливо и уважительно.
— Петя, подними, пожалуйста, скамейку в са-
дике,— просил один.
— Петя, там, на улице, стоит инвалидная ко-
ляска... Подними ее, если не трудно.
— Мне не трудно,— отвечал я.— Но просто не
хочется расходовать силы. Вот если будет что-ни-
будь важное... Какой-нибудь особый случай!
Мишка-будильник попросил меня однажды:
— Петя, подними, пожалуйста, меня и подер-
жи в воздухе минут пять. Это как раз очень важно:
я поспорил с ребятами из соседнего двора. Они не
были в цирке и не верят.
На этот раз меня случайно выручила мама. Она
высунулась в форточку и тем же голосом, каким
раньше звала: «Домо-ой! Пора делать уроки!» —
категорически приказала мне сверху:
— Домо-ой! Пора смотреть телевизор!..
Простите, телевизоров тогда еще не было...
Я вспомнил, мама крикнула мне сквозь форточку:
— Домо-ой! Пора слушать патефон!
У нас был синий облезлый ящик, который ши-
пел и кряхтел от старости. Я любил по десять раз в
день слушать одну и ту же пластинку. Раньше ма-
ма возмущалась, что я даром теряю время.
— Перемени пластинку! — заявляла она.— По-
читай лучше книгу. Или раскрой учебник.
А теперь мама сама смело крутила тугую руч-
ку, хотя знала, что эта ручка иногда со стремитель-
ной силой раскручивалась в обратную сторону.
— Ты стал недопустимо пренебрегать патефо-
ном! — говорила она.— Смотри у меня!
После истории в цирке Мишка-будильник начал
69
упрямо допытываться, где, в какой поликлинике
мне прописали такой замечательный «курс лече-
ния». Мишка вообще был завистливым пареньком,
а тут уж прямо места себе не находил:
— Скажи: что нужно глотать, чтобы набраться
такой силищи? Порошки, да? Пилюли, да?.. Ведь
этот твой «курс лечения» можно и самому себе до-
ма устроить, а? Скажи-и, Петька... А я тебе буду
всегда сообщать точное время! Хочешь? Сейчас де-
вятнадцать часов — ровно!
— Ничего я тебе не скажу: это страшная тайна!
— Боишься, что я стану сильнее тебя, да? А ты
мне столько этих пилюль дай или порошков, чтобы
я тоже стал сильным, но все-таки был в два или да-
же в три раза слабее тебя,— торговался Мишка.—
Мне и этого будет достаточно. Ты можешь сразу две
гири поднять, а я пусть смогу только одну. Мне и
этого хватит! А, Петька?..
Ребята рассказывали обо мне легенды. Через
несколько дней в соседнем дворе уже знали, что я
поднял в воздух самого клоуна-богатыря, у которо-
го было две гири в руках, одна — в зубах, одна — на
голове и две — под мышками.
И только Валерик по-прежнему мною не востор-
гался. А я так хотел этого!
Мне так хотелось, чтобы он забыл о фанерных
гирях и о моем позоре на хоккейном поле, чтобы
он стал уважать меня, чтобы ему снова, как преж-
де, хотелось видеть меня чаще, чем всех остальных
ребят в нашей школе и в нашем дворе.
И я решил, что надо тайно провести Валерика в
Дом культуры медицинских работников. Пусть он
увидит, как для меня одного поют певцы, и танцу-
ют танцоры, и показывают фокусы фокусники.
Ведь всякое торжество — только наполовину тор-
70
жестко, если его не могут оценить другие. Пусть же
Валерик увидит, как сам Дед-Мороз вручает мне
призы! И пусть другие ребята тоже присутствуют
в зале в эту минуту моего торжества! Может быть,
не все, но хотя бы Жора и Мишка-будильник.
«Вот только как же они туда пройдут?-— думал
я.—У них же нет постоянной прописки на моем
елочном празднике. И даже временной тоже нету.
А у дверей с вывеской «Ремонт» меня встречает
массовик дядя Гоша... Да и Снегурочка-паспортист-
ка поглядывает, чтобы никто не проживал в Стране
Вечных Каникул без прописки.
А вывеска «Ремонт», конечно же, приколочена
к дверям специально для того, чтобы посторонние
не входили в Дом культуры, когда там для меня
(для меня одного!) гремит духовыми оркестрами,
заливается песнями и кричит вечно радостным го-
лосом дяди Гоши Страна Вечных Каникул.
«Ни для какой нашей «Первой клюшки» и
«Первой бутсы» не станет Дед-Мороз зажигать но-
вогоднюю елку в феврале,— думал я.— А для меня
зажигает!»
Как же сделать так, чтобы Валерик и Жора с
Мишкой увидели это?
Как сделать?
Может быть, Дед-Мороз поможет мне... В по-
рядке исключения?
Я набрал две двойки.
— «Стол заказов» слушает! — ответила Снегу-
рочка.
— Я хочу, чтобы мои приятели попали в сто-
лицу Страны Вечных Каникул — в Докмераб, на
Елку!
— Обслуживаем только каникуляров.
— А если... в порядке исключения?
71
— Обратись непосредственно к Деду-Морозу.
Соединяю!
И я обратился.
— Не могу,— ответил Дед-Мороз так решитель-
но, как не отвечал еще никогда.— Я дисциплини-
рованный волшебник. И не могу устраивать Елку
в феврале. По всем законам этот праздник закан-
чивается в последний день зимних каникул. Для
каникуляра я могу продлить... Потому что его ка-
никулы никогда не кончаются и не имеют послед-
него дня. Это другое дело! Но для нормальных
ребят...
— Как это для «нормальных»? А я разве су-
масшедший?
— О нет! Ты просто... не совсем обычный. Для
тебя я обязан делать всё, что ты пожелаешь.
— А если... в порядке исключения? — настаи-
вал я.
— Хочешь, лучше поведу тебя самого в Музей
изобразительных искусств? Или в Планетарий?
Или на выставку мод?
В музее и Планетарии я уже бывал, а моды ме-
ня в то время еще не интересовали.
«В конце концов, мое дело пригласить,—решил
я,— а пройти — это уж их дело! Недаром ведь Ва-
лерика называют фантазером: он что-нибудь при-
думает!»
И Валерик придумал...
Помню, как вечером у нас в коридоре раздались
короткие, словно догоняющие друг друга, условные
звонки, при звуке которых я всегда пулей срывал-
ся с места, но которых уже очень-очень давно не
слышал. Моя мама любила Валерика, но в тот вечер
она, кивнув в мою сторону, строго сказала:
— Он ещё сегодня не слушал радио! Скоро бу-
72
дет передача «Танцуйте вместе с нами!», а затем
концерт легкой музыки. Не отрывай его от прием-
ника!
В Доме культуры я должен был петь хором и
ходить хороводом, а тут еще — танцевать!
— Я только на два слова,— сказал Валерик.
И сразу обратился ко мне: — Ты говорил, что туда,
в Дом культуры, приходят артисты?
— Много артистов! Одни поют, другие танцуют,
третьи прыгают мартышками и топают медведями...
— Вот это — самое главное!
— Что?..
— Мартышки и медведи!
— Почему?
— Смотри на меня внимательно: в оба глаза!
Слушай меня внимательно: в оба уха! Потому что
у нас есть три маски: мартышки, медведя и осла.
Мы их наденем и пройдем в Дом культуры!
— Но ведь все артисты — взрослые. Дядя Гоша
вас сразу заметит.
— «Жора, достань билетик!» выше любого
взрослого. Ты согласен? А мы пройдем как его по-
мощники. Он уж там пробасит что-нибудь такое,
абсолютно взрослое. И мы все будем в масках!
— Это замечательно! — воскликнул я.— Толь-
ко приходите чуть-чуть пораньше: артисты собира-
ются до начала. И еще учтите, что массовик дядя
Гоша всегда прямо на улице, у входа, меня встре-
чает. А вход возле самой троллейбусной остановки.
Так что вы из троллейбуса выскакивайте уже в за-
маскированном виде!
— В каком?
— То есть в масках, я хотел сказать. А то дядя
Гоша сразу заметит, что и Жора тоже никакой не
взрослый артист.
73
— Ладно,— сказал Валерик.— Мы придем.
В следующее воскресенье.
— Может быть, завтра?
— Извини, но мы должны идти в школу.
— Ах, я совсем забыл!
— Тем более, что мы готовимся к одному важ-
ному дню!
— Ко дню открытия...
— Откуда ты знаешь? — перебил Валерик.
— Я всё знаю!..
— Начинается передача «Танцуйте вместе с
нами!»,— раздался требовательный мамин голос.
И я поплелся танцевать. А мне так хотелось об-
судить с Валериком все детали предстоящей опера-
ции «Три маски», или «Проказница-мартышка,
осел... да косолапый мишка»! И, между прочим, вы-
ведать: что же такое они там собираются откры-
вать?..
НЕРАЗГАДАННАЯ ЗАГАДКА
В тот день я на своем персональном троллейбу-
се подкатил к Дому культуры медицинских работ-
ников немного раньше обычного: мне хотелось по-
смотреть, как мои приятели в масках будут пере-
ходить границу Страны Вечных Каникул.
На охране границы, как всегда, стоял массовик
дядя Гоша. Увидев меня, он удивился:
— Так рано? У нас еще артисты не в полном
сборе.
— Хочу немного подышать свежим воздухом.—
ответил я.— Что-то меня в троллейбусе укачало.
— Растрясло, наверное,— посочувствовал дядя
Гоша.— Понятное дело: пустой вагон!
Я стал прогуливаться возле входа, широко раз-
74
дувая ноздри, втягивая в них холодный воздух и
время от времени охлаждая лоб комочками снега:
дядя Гоша с сочувствием смотрел, как я прихожу в
себя. Но прогуливался я недолго. Вскоре из пере-
полненного троллейбуса, остановившегося возле
Дома культуры, выкатились три моих приятеля в
масках. Выходившие вслед за ними пассажиры
громко возмущались:
— Без-зобразие! Ребенка напугали!
В троллейбусе плакала девочка.
— Какого ребенка! Я сама чуть не получила
разрыва сердца — повернулась и вижу: медведь!..
Жора в маске медведя выглядел абсолютно
взрослым: он был на полголовы выше массовика.
Дядя Гоша стал отмечать что-то в своем блок-
ноте:
— Та-ак, хорошо! Один медведь пришел! Ослов
у нас, помнится, вчера не было... И мартышек...
Он пристальным взглядом окинул невысокого
Валерика в маске осла и Мишку Парфенова, изо-
бражавшего проказницу-мартышку.
— Это со мной: из детской самодеятельно-
сти! — пробасил Жора.
— Не могли, что ли, за кулисами загримиро-
ваться?
— Мы с другой Елки: опаздывали и не успели
переодеться,— не своим голосом басил Жора.
— Какие еще Елки в феврале?!
Я в этот момент ахнул и схватился за виски...
— Тебе плохо? — всполошился массовик: он
берег единственного в мире каникуляра.
Ребята скрылись в подъезде Дома культуры.
И мне как-то сразу полегчало.
Когда в вестибюле грянул оркестр, я шепнул
своим друзьям:
75
— Слышите? Для меня одного!
И взглянул на Валерика. Но его ослиная маска
ничего не выражала: ни восторга, ни удивления.
Конечно, я давно уже мог попросить Деда-Моро-
за переменить программу елочного представления,
показать мне что-нибудь новенькое. Но я боялся: а
если в другой программе не будет знаменитых со-
ревнований, которые я так привык выигрывать?
И не будет призов, к которым я тоже очень привык!
Когда с белокаменной лестницы ринулись мне
навстречу лисы, зайцы и скоморохи, я снова шеп-
нул:
— Видите? Все для меня одного!
К Жоре подбежал дядя Гоша:
— Ты, медведь, из какой концертной организа-
ции? Почему стоишь со своим ослом из детской са-
модеятельности на одном месте? И с мартышкой
тоже... Почему не работаете?
— Мне очень приятно, что они стоят рядом,—
сказал я.— Это меня очень развлекает!
Дядя Гоша виновато отступил:
— Твое слово для нас — закон!..
— Видишь, как он меня слушается? — шепнул
я Валерику.— Что захочу, то и будет делать!
Но ослиная физиономия даже не дрогнула.
«А что там, за масками?—думал я.— Наверно, в
себя не могут прийти от восторга и удивления!»
Но, поднявшись в фойе Дома культуры, осел,
медведь и мартышка пришли в себя очень быстро.
Прежде всего, вместо того чтобы развлекать меня,
они сами взобрались на деревянных карусельных
коней и стали кружиться. Потом они скатились
вниз с деревянной горки... Но внизу их уже под-
жидали разные «звери» из концертных органи-
заций :
76
— Мы работаем, а вы катаетесь! Развлекаться
сюда пришли, что ли?
Конечно, мои друзья пришли развлекаться. Но
находчивый Жора ответил:
— Это он нас попросил. «Мне, говорит, самому
надоело кружиться и кататься: хочу посмотреть,
как у вас получится!»
— Да,— подтвердил я,— это так интересно:
смотреть, как другие катаются!
— Ну, если тебе интересно, тогда другое дело:
всё для твоего удовольствия!
И я после этого сразу попросил моих друзей пой-
ти пострелять в тире: мне это тоже было очень при-
ятно! А потом они сами стали ко мне обращаться:
— Ты просишь нас посмотреть мультфильмы?
Ты просишь нас сбегать в комнату сказок?
И я просил!
«Как это здорово! — думал я.— Все зависит от
моего желания: захочу — и будут кататься, захо-
чу— и увидят фильмы!..»
А потом начался концерт. И мне показалось,
что я не слышал накануне этих песен и не видел
этих танцев... Все было как-то по-новому, потому
что со мной в зале сидели мои друзья.
Но друзьям не сиделось. И когда Дед-Мороз
объявил знаменитые соревнования — «Кто всех бы-
стрее? Кто всех ловчее? Кто всех умнее?»,— все
трое подняли руки, словно они были в классе и хо-
тели ответить на вопрос учительницы.
Этого, конечно, я предвидеть не мог.
— Странные какие-то звери,— негромко сказал
Дед-Мороз своему помощнику дяде Гоше.— В одних
масках, без шкур...
— Это не профессиональные звери,— пояснил
массовик.— Они из самодеятельности.
77.
‘— Ах, так? Тогда объясните им, что в соревно-
ваниях могут участвовать только каникуляры и
каникулярки: мы здесь работаем, а не развлека-
емся.
— Помоги-и нам,— умоляюще прошептала мне
в ухо проказница-мартышка. Казалось, она вот-вот
расплачется Мишкиными слезами.— Заступи-ись...
Ведь ты здесь всесильный!
Я вскочил со своего места:
> — Меня бы очень развлекло, если бы они при-
няли участие в соревнованиях. Я получил бы от
этого огромное удовольствие! Просто наслажде-
ние!..
— Просьба каникуляра для нас — закон!
Как жалко, что я в тот момент не мог сдернуть
с Валерика его ослиную маску: мое слово было за-
коном для Деда-Мороза! Для самого повелителя
всех елочных праздников, при одном появлении ко-
торого дети начинают прыгать и вопить не своим
голосом. Неужели и это не поразило моего лучшего
друга? Неужели?!
Дед-Мороз застыл с секундомером в руке возле
елки, а я, как всегда, оседлал «старого, но боевого
коня», пришпорил его и поехал по кругу.
Я именно не помчался, как в тот первый день, а
всего-навсего поехал, потому что за полмесяца я
привык уже, сидя на кожаном велосипедном седле,
еле-еле шевелить ногами. «Быстрей, быстрей!»—
подгонял я самого себя: мне вдруг очень захоте-
лось выиграть у своих друзей самому, без помощи
волшебной силы! Но «старый конь» не слушался
меня и «плелся рысью как-нибудь»...
Велосипед был один, и поэтому соревнующиеся
садились на него по очереди. Вторым сел Жора. Он,
конечно, был лучшим спортсменом из нас четве-
.78
рых, но велосипед был ему мал: Жорины ноги
смешно сгибались в коленях, а колеса крутились не
быстрей, чем у меня. С такими ногами Жоре было
бы лучше всего соскочить на пол и просто побе-
жать — он добрался бы до финиша гораздо скорее.
Но по условиям соревнования нужно было не бе-
жать, а ехать на велосипеде.
Валерик в маске осла тоже не продемонстриро-
вал рекордной скорости. И первое место, таким об-
разом, заняла проказница-мартышка.
— Тебе доставит удовольствие, если я вручу
мартышке победный приз? — спросил Дед-Мороз.
— Я буду просто счастлив! Это так развлечет
меня, так развлечет!.. — сказал я, хоть на самом де-
ле мне было в тот миг не до веселья.
— Но ведь там пастила и шоколадная ме-
даль...
— И пряники!—радостно подхватил я.—Пусть
мартышка получит все это. Я нарочно проиграл со-
ревнование, чтобы она могла полакомиться в свое
удовольствие. Или, вернее сказать, в мое удоволь-
ствие!
— Как это — нарочно проиграл? — запротесто-
вала мартышка голосом Мишки-будильника.— То-
гда давай переиграем!
— Сразу видно, что это не профессиональная
мартышка,— шепотом утешил меня дядя Гоша.—
Настоящие мартышки никогда не спорят со зрите-
лем. Тем более с каникуляром!
«Какая неблагодарность! — думал я.—Только
что умолял помочь допустить до соревнований...
А теперь осмелел: «Давай переиграем!»
Переигрывать мы, конечно, не стали, и Мишке
был вручен бумажный пакет.
А потом дядя Гоша установил свои металличе-
79
ские обручи и стал по очереди завязывать нам
глаза.
«Может, подбежать к Деду-Морозу,— подумал
я,— и тихонечко шепнуть ему на ухо: «Очень хочу
быть всех ловчее и всех умнее!» Или, может быть,
спуститься вниз к телефону-автомату, набрать две
двойки и попросить о том же самом Снегурочку?»
Ее не было на празднике, Дед-Мороз объявил, что
его внучка захворала, то есть стала немного под-
таивать, и что он положил ее на лечение в холо-
дильник... Но я-то знал, что она просто дежурит в
«Столе заказов». Не позвонить ли туда?
Нет, мне почему-то упрямо хотелось испро-
бовать свои собственные силы и выиграть без по-
мощи волшебства! Я вступил во второе соревно-
вание...
Наш Жора бегал с завязанными глазами лучше,
чем с развязанными. Он сразу проскочил через три
кольца, не задев ни одного. Потом он зачем-то с за-
вязанными глазами покачался на турнике, приго-
товленном для следующего акробатического номе-
ра. И, наконец, все так же, не снимая повязки, про-
шелся по залу на руках.
— Мне доставит огромное удовольствие... я раз-
влекусь сразу на пять дней вперед, если ему будет
вручен победный приз! — сказал я, чуть не плача,
потому что сам умудрился свалить три кольца из
трех возможных.
С укором поглядывал я на Деда-Мороза и его
помощника дядю Гошу: «Приучили меня соревно-
ваться с самим собой. И побеждать без всякой борь-
бы... Приучили! Но зато в третьем соревновании я
все равно окажусь впереди: загадки и отгадки мне
хорошо известны!»
— Кто всех умнее! — провозгласил Дед-Мороз.
80
Дядя Гоша обвязал свою лысину чалмой, при-
нял величавую позу факира и начал:
— Два кольца, два конца, а посредине гвоз-
дик!..
Мы все трое отгадали все три его загадки.
Проказница-мартышка, осел да косолапый миш-
ка не давали мне хоть на секунду опередить себя:
они выкрикивали ответы в один голос со мной. Не-
весело было мне на этом елочном празднике: «Хо-
роши товарищи! Я их пригласил, помог пройти без
билета... И вот благодарность!»
Как в ответственном футбольном матче, где в
случае ничейного исхода дается дополнительное
время, дядя Гоша предложил нам четвертую, до-
полнительную загадку.
Скрестив руки на груди, дядя Гоша продекла-
мировал :
С длинной-длинной бородой,
Бородой почти седой,
С нами в праздник очень дружен,
Всем нам в праздник очень нужен...
Дайте быстро мне ответ:
Как зовется сей предмет?
— Дед-Мороз! — дружно выкрикнули мы с Жо-
рой и Мишкой Парфеновым.
— Обычная ошибка! — торжествующе ответил
дядя Гоша.— В том-то и тонкость и остроумие этой
загадки, что не Дед-Мороз!..
— Извини... Но разве Дед-Мороз — это пред-
мет? — шепнул мне сквозь свою ослиную маску Ва-
лерик.
— Одушевленный предмет! — возразил я.
— С каникуляром спорить не полагается,—
81
одернул Валерика дядя Гоша.— Облегчаю загадку:
даю наводящую рифму... Внимание!
Дайте быстро мне ответ:
Как зовется сей предмет?
Но подумайте сначала!
Сей предмет зовут...
— Мочало,— спокойно сказал Валерик.
— Молодец, осел! — воскликнул дядя Гоша.—
Хоть и из самодеятельности, а молодец!
— Но почему же только в праздник сей пред-
мет «нам очень нужен»? — тихо спросил я у Вале-
рика.
— Наверно, дядя Гоша моется только по празд-
никам,— шепотом ответил он.
Итак, медведь оказался ловчее меня, осел — ум-
нее... А мартышка лучше меня каталась на велоси-
педе.
По дороге домой Мишка начал допытываться:
— Слушай, Петя, а что такое «каникуляр»? Так
тебя называли на Елке, я слышал... Это происходит
от названия твоей болезни, да?
— Какой болезни?
— Ну... ты ведь проходишь курс лечения. Так
вот от названия той самой болезни, от которой тебя
лечат... Да? Знаешь, человека, у которого больное
сердце, называют «сердечником», у которого пе-
чень— «печеночником»... У меня дядя — «печеноч-
ник». А ты, значит, «каникуляр», да? Но как же
тогда называется твоя болезнь?
Я не отвечал. Вид у меня был мрачный. И тогда
Жора с Мишкой стали меня утешать:
— Вот если бы Дед-Мороз устроил соревнова-
ние «Кто всех сильнее?», ты бы нас сразу победил.
Положил бы на обе лопатки!
82
— Вот если бы нужно было поднимать гири, а
не прыгать сквозь кольца, ты бы сразу занял пер-
вое место!
Валерик молчал. Он не возражал ребятам, не
спорил с ними. Хоть Дед-Мороз не мог заставить
его поверить в мою силу, как он заставил Жору и
Мишку. Я знал об этом, и мне было стыдно перед
своим лучшим другом.
«Но почему же он не поддается волшебной си-
ле? Почему?! Даже папа, который всегда был за
«беспощадное трудовое воспитание», и тот поддал-
ся. Даже маму, которая изобрела знаменитый за-
кон «прямой пропорциональной зависимости раз-
влечений от отметок в дневнике», и ту удалось за-
колдовать. А к Валерику Дед-Мороз даже не
подступается... И дело, как мне сообщила Снегу-
рочка, вовсе не в сильной Валеркиной воле. А в чем
же тогда дело? В чем?!» Это была загадка, которую
я никак не мог разгадать...
МАМА ПРОПИСЫВАЕТ ЛЕКАРСТВО
Однажды мама позвала меня домой со двора
(хотя патефон я в тот день уже успел послушать),
закрыла за мной дверь и как-то очень озабоченно
сказала:
— Я должна серьезно поговорить с тобой, Петр!
Очень серьезно!
— О чем? — испуганно спросил я.
— Меня тревожит одно обстоятельство...
— Какое?
— Ты редко ходишь в кино!
Я молчал... А мама взволнованно продол-
жала:
83
— Ну сколько раз в месяц ты ходишь на кино-
картины?
Я никогда этого не подсчитывал, но все же отве-
тил маме:
— Три или... четыре раза.
— Это недопустимо мало! Отныне ты будешь
смотреть по одной картине в день, после обеда...
Мама говорила так, будто речь шла о пилюлях
или о микстуре. Я видел, как на лекарствах, кото-
рые она сама приносила из аптеки, было написано:
«Принимать по одной таблетке, после еды».
А теперь я «после еды» должен был в обязатель-
ном порядке принимать по одному кинофильму.
Только волшебник самой высшей квалификации
мог заставить мою маму прописать мне такое ска-
зочное лекарство!
«Такое лекарство,— думал я,— любой согласит-
ся принимать и до еды, и после еды, и даже во вре-
мя еды!.. Вероятно, Дед-Мороз удивлен, что я еще
ни разу не попросил его отправить меня в кино, и
вот решил сам через маму доставить мне это удо-
вольствие! »
Чтобы скрыть свою радость, я сказал:
— Но где же я найду столько новых картин?
— Ничего,— ответила мама.— Некоторые мож-
но смотреть по нескольку раз. К тому же, есть ведь
еще и старые, которые ты не успел посмотреть.
У тебя не должно быть никаких пробелов!
— Хорошо... Я буду смотреть и старые тоже,—
сказал я таким тоном, будто мама дала мне очень
трудное задание, но я готов был выполнить его, не-
смотря ни на что.
— Учти: я буду проверять, не прогуливаешь ли
ты киносеансы, не пропускаешь ли каких-нибудь
фильмов! Смотри у меня!
84
Раньше мама проверяла, не прогуливаю ли я
школу, не пропускаю ли занятия, а теперь...
— Чтобы я была спокойна и уверена, что ты,
Петр, не пренебрегаешь своими обязанностями и
добросовестно ходишь в кино каждый день,— про-
должала мама,— тебя будет проверять Дашенька.
Или, вернее сказать, тетя Даша.
— Какая тетя Даша?
— Это подруга моей юности. Она на днях посту-
пила билетерше!! в новый кинотеатр, который от-
крылся у нас за углом...
— В «Юный друг»?
— Да, она работает в «Юном друге». Туда труд-
но достать билеты, но у Дашеньки есть свой слу-
жебный стул, и ты будешь просиживать на этом
стуле каждый день... Хотя бы в течение одного се-
анса. Как минимум, Петя!
— А можно, я буду ходить в кино через день,
но зато вдвоем с Валериком?
Увы, Дед-Мороз продолжал быть дисциплини-
рованным волшебником: он обслуживал только ка-
никуляров!
— У Дашеньки один служебный стул,— ответи-
ла мама.
— Мы будем сидеть друг у друга на коленях:
полсеанса он у меня, а полсеанса я у него... Мы
один раз уже так сидели!
— Ну, если Валерик захочет...
Я побежал к Валерику. Дело в том, что в кино
мы с ним почти всегда ходили вместе. А потом дол-
го обменивались впечатлениями, иногда спорили.
Я спорил громко, размахивая руками, а Валерик
отвечал вполголоса, как бы сам с собой беседуя и
рассуждая. С годами я понял, что чем человек
меньше знает и меньше видел, тем он самоуверен-
85
нее. Конечно, Валерик тоже бывал неправ, но я по-
нял, что истине не нужно быть крикливой и много-
словной : ее, в конце концов, все равно не могут не
услышать и не признать.
— Теперь мы будем ходить в кино через день!—
прямо с порога заявил я Валерику.— Совершенно
бесплатно. Мы будем сидеть на служебном стуле
тети Даши!
Валерик слегка удивился, но не обрадовался.
И даже не поинтересовался, кто такая тетя Даша.
— Ты извини меня... Но я не могу ходить через
день,— ответил он.
Валерик любил извиняться. И еще он любил сло-
ва, которые я лично употреблял очень редко: «про-
стите», «пожалуйста», «будьте добры».
— Почему ты не сможешь? — удивился я.— Ты
когда-нибудь сидел на служебном стуле?
— Нет...
— Ия тоже. А теперь мы можем сидеть на нем
через день!
— Но у меня просто не будет времени.
— Чем это ты так занят?
— Контрольная скоро будет. А во-вторых...
— Что «во-вторых»?
— Ты же знаешь... Мы все готовимся ко дню от-
крытия...
— Чего?
— Не могу сказать... Но сейчас вот, например,
нам всем очень нужно попасть в зоопарк.
— В зоопарк? Зачем?
— Извини, но этого я тебе тоже не могу ска-
зать...
— Ну, и идите в свой зоопарк! Звери вас ждут
не дождутся!
— Не можем мы к ним попасть, к сожалению.
86
— Почему же не можете?
— Закрыт зоопарк: не то на ремонт, не то на
учет.
— И вы не можете туда попасть?
— Не можем.
— Ха-ха!
С этим загадочным восклицанием я удалился
домой. А там сразу же схватился за телефонную
трубку. И набрал две двойки.
— «Стол заказов»!
— Мне очень хочется завтра попасть в зоопарк!
— Заказ принят.
— И чтобы вместе со мной туда пошли Валерик
и другие мои товарищи.
— Обслуживаем только каникуляров.
— А если в порядке исключения?..
— Соединяю с Дедом-Морозом!
Выслушав мою просьбу, Дед-Мороз задумчиво
произнес:
— В зоопарк?.. Вместе с товарищами? Ну что ж.
Кстати, им, кажется, нужно туда попасть...
— Зачем?! — громко крикнул я в трубку.
— Я дисциплинированный волшебник и не мо-
гу рассказывать каникуляру о школьных делах:
это может утомить его. А он должен только отды-
хать и развлекаться. У сказки — свои законы!
«Сколько раз можно повторять это?!»—мыс-
ленно воскликнул я.
— Заказ принят,— раздался в трубке голос дед-
морозовской внучки.— Приняла и оформила Сне-
гурочка. Номер заказа: четыре дробь семь!
ХОЧУ БЫТЬ ЮНУКРОМ!
Когда я на своем персональном троллейбусе
подъехал к зоопарку, ребята были уже там, возле
входа.
— Ты зачем приехал? — удивился Валерик.
— А вы зачем пришли? Ведь зоопарк закрыт.
Я сделал вид, будто не знаю, что их всех привел
сюда по моему личному указанию, или, точнее ска-
зать, по моей просьбе, волшебник Дед-Мороз.
Валерик ничего не ответил. Он с грустью смот-
рел на фанерную дощечку, висевшую на воротах:
«Зоопарк закрыт на учет».
— А ты заметил, как я сюда приехал? — не от-
ставал я от Валерика.
— Как? По-моему, на обыкновенном троллей-
бусе.
— Это по-твоему на обыкновенном! Ты не
обратил внимания, что я ехал один?
— Но ведь в одиночку перевозят только боль-
ных... или, прости меня, ненормальных. Разве
ты... — Он посмотрел на меня каким-то неприятно
внимательным взглядом.
«Не поддается... Опять не поддается волшебст-
ву!— горестно подумал я.— Но почему?! Его в
троллейбусах толкают, наступают ему на ноги, а я
еду один и свободно могу переходить с места на ме-
сто! И Елку для меня в феврале устраивают. И гири
я в цирке поднял... Неужели он не понимает, как
это прекрасно?!»
Валерик снова кивнул на фанерный плакатик
«Зоопарк закрыт на учет».
— Бегемотов пересчитывают... — сказал он.—
Мы бы им помогли считать, лишь бы нас туда,
внутрь, пустили.
88
— Вам очень нужно?
— Очень.
— Та-ак... Попробуем что-нибудь предпринять.
И в ту же минуту (в сказках все чудеса совер-
шаются «в ту же минуту» или «в ту же секунду»)
из калитки, что была возле ворот, выскочил муж-
чина в очках, бросился прямо ко мне и представил-
ся так, будто объявил артиста, выступающего на
сцене:
— Экскурсовод зоопарка Львов!
В ответ я назвал свою фамилию и крепко пожал
руку экскурсоводу. Очки в толстой роговой оправе
и с толстыми стеклами казались непомерно боль-
шими и тяжелыми для его узкого, щупленького ли-
ца. Эти очки светились такой ни на миг не угасаю-
щей приветливостью, что у меня даже зарябило в
глазах.
— Будем говорить по-русски? — спросил меня
Львов.
— Да... пожалуй,— ответил я.
— А какой язык является государственным в
той стране, откуда вы прибыли?
Я замялся. Промычал что-то невнятное. Но по-
том нашелся и выпалил:
— Язык веселья и развлечений!
— Это чудесный, весьма привлекательный
язык! — воскликнул экскурсовод Львов.—Зоопарк,
как вы могли заметить, закрыт для проведения не-
которых мероприятий учетного характера, но для
посетителей из других стран, которые едут и могут
вообще никогда не увидеть наши редчайшие экспо-
наты, мы делаем исключение.
Экскурсовод так привык общаться с представи-
телями других стран, что сам говорил, мне каза-
лось, с иностранным акцентом. По крайней мере,
89
он произносил слова чересчур четко, как говорят
люди, недавно выучившие язык. А может быть, он
произносил каждое слово так нарочито ясно, как
бы отдельно от других, для того, чтобы его лучше
понимали.
— Вы прибыли к нам из Страны...
— Вечных Каникул! — торопливо прошептал я
в самое ухо экскурсовода.
Очки засверкали такой радостью, таким госте-
приимством, будто Страна Вечных Каникул была
родной или, по крайней мере, любимой страной экс-
курсовода.
— Сейчас перед вами будут плавать, летать,
ползать, бегать, петь и рычать широты всего земно-
го шара! — торжественно и заученно провозгласил
экскурсовод, пропуская меня в калитку и показы-
вая спину всем моим приятелям.
— А они?.. — растерянно поинтересовался я.
— Для вас мы делаем исключение! А они смо-
гут посетить зоопарк дней через десять в любое
удобное для них время.
— Но ведь они меня сопровождают!
— Ах, так? Тогда пожалуйста.
Очки сразу осветили гостеприимством и при-
ветливостью всех моих приятелей. И я вошел в зоо-
парк в сопровождении Валерика, Жоры, Мишки-
будильника и всех других, онемевших от изумле-
ния ребят.
— Где тут у вас катаются на осликах? — спро-
сил я с тем подчеркнутым интересом, с каким, как
я замечал, задают вопросы туристы.
— Хотя сейчас ослики тоже проходят переучет,
мы специально для вас запряжем одного из них в
санки.
— А упряжь осла, я надеюсь, будет с этими...
60
Как они у вас называются?.. С бубенчиками? — все
больше входил я в роль туриста.
Очки светились готовностью выполнить все мои
пожелания. Но тут вмешался сопровождающий
меня Валерик.
— Извини, пожалуйста... Но может быть, ты
покатаешься потом? У нас ведь есть дело.
— Ах, оказывается, у сопровождающих меня
друзей иные пожелания! — воскликнул я.— Что ж,
не возражаю.
— Все экспонаты сейчас на зимних кварти-
рах,— сообщил Львов.— Кого мы посетим в первую
очередь? Хищников, птиц или...
— Лучше всего кроликов и белых мышей,— пе-
ребил его Валерик.
Экскурсовод Львов, видно, привык не удивлять-
ся. Он повел нас к мышам и кроликам с таким удо-
вольствием, словно это были самые необычайно
редкие экспонаты, прибывшие в зоопарк с самых
дальних широт.
Когда мы вошли в помещение, экскурсовод ска-
зал:
— Простите, здесь несколько спертый воздух,
но ничего не поделаешь. Когда вы приедете к нам
из своей страны летом, будет совсем другое дело:
экспонаты переселятся на свежий воздух.
Валерик вытащил тетрадку, карандаш и начал
задавать экскурсоводу вопросы. Он задавал их ча-
са полтора подряд, не меньше. Гостеприимный
блеск роговых очков начал даже немножко туск-
неть. Но экскурсовод продолжал отвечать, все так
же четко произнося каждое слово и обращаясь при
этом только ко мне. Хотя вопросы-то задавал Вале-
рик...
Я пропускал ответы Львова мимо ушей: мне не
91
терпелось поскорей добраться до ослика с бубенчи-
ками.
В Докмерабе, столице Страны Вечных Каникул,
на осликах не катали. Поэтому я проехал на сан-
ках не меньше десяти кругов.
А потом стали кататься и сопровождавшие ме-
ня приятели...
Когда бедный ослик совсем замучился, мы за-
кончили нашу экскурсию.
Экскурсовод Львов попросил меня одного снова
зайти на минутку в закрытое помещение. Там он
протянул мне толстую красивую книгу в кожаном
переплете.
— Сюда заносят свои отзывы и впечатления ту-
ристы из других стран,— сказал экскурсовод.— На-
пишите и вы что-нибудь теплое...
Я хотел прочитать отзывы и впечатления дру-
гих туристов, чтобы написать что-то похожее. Но
прочитать я не сумел, потому что свои впечатления
они «заносили» в книгу на непонятных мне язы-
ках.
Я написал: «Прибыв из Докмераба, столицы
Страны Вечных Каникул, я нашел в вашем зоопар-
ке очень много любопытного!»
— А что произвело на вас наибольшее впечат-
ление? — спросил экскурсовод.
Я дописал: «Наибольшее впечатление на меня
произвел ослик с бубенчиками». И расписался.
Затем я попрощался с экскурсоводом.
— Если снова прибудете из своего Докмераба,
заходите, пожалуйста,— сказал он.— Наши звери
будут вас ждать!
Я в сопровождении своих приятелей покинул
зоологический сад.
На улице я спросил ребят:
92
— Ну, как? Накатались? Может быть, хотите
еще?
Больше ребята не хотели. Но на меня все они
взирали с восхищением. Поняли, что такое кани-
куляр!
И только Валерик, не подчиняясь Деду-Морозу,
сказал:
— А ты у нас, оказывается, турист? Иностра-
нец?.. Из какой ты приехал страны?
Он произнес эти слова насмешливо. Он по-преж-
нему мною не восторгался.
Вот с того самого момента ко мне и приклеилось
прозвище «Петька-иностранец»! А прозвища запо-
минаются даже лучше, чем имена, потому что они
почти все разные: у каждого — свое. И сейчас ино-
гда, встретив немолодого уже человека, с которым
мы в ту давнюю пору вместе учились в школе, я за-
мечаю, что он не может вспомнить моего имени, но
зато сразу вспоминает прозвище: «Иностранец!..»
Я хочу рассказать о вечере того далекого дня,
когда это мое уже известное вам прозвище прозву-
чало впервые.
Вернувшись домой, я поспешно набрал две двой-
ки и попросил:
— Соедини меня, Снегурочка, с Дедом-Моро-
зом.
— По какому вопросу?
— По очень важному!
— Может быть, я сама могу его разрешить?
— Нет, ты не сможешь.
— Соединяю.
Услышав в трубке голос своего покровителя, я
быстро-быстро заговорил:
— Дедушка, у меня есть одно предложение!
Расколдуй всех моих приятелей: пусть они мною
83
не восхищаются. И не хвалят меня... А вместо это-
го заколдуй одного только Валерика! Чтобы он ува-
жал меня, и хвалил, и хотел со мною дружить, как
прежде...
— О, как тяжело мне тебе отказывать! Но ты
просишь о невозможном.
— Ведь ты же волшебник высшей квалифика-
ции!
— Да... так считают.
— И ты не можешь этого сделать?
— Нет.
— Почему же?!
— Может, когда-нибудь ты узнаешь об этом.
— Когда?
— Когда придет время.
— А когда придет это время?
— Когда пробьет час.
— А когда пробьет час?
— О, спроси меня о чем-нибудь другом. Задай
мне любой вопрос.
— Хорошо. Я задам. Я спрошу!.. Зачем ребятам
так нужно было попасть в зоопарк?
— Ты опять нашел вопрос, который не должен
был находить, потому что я не имею права на него
ответить. Пойми: каникуляру не полагается знать
о том, что происходит в школе.
— Ты второй раз сегодня отказываешь канику-
ляру! — воскликнул я.
— О, не терзай мое сердце! Мне так тяжело те-
бе отказывать! Но ведь я уже объяснял, что сказка
имеет свои законы. И все-таки я отвечу тебе... Но
без всяких подробностей. В самых общих чертах...
— Конечно! Конечно!.. Без всяких подробно-
стей!
— И только в порядке исключения...
94
— Конечно! Конечно!..
«И какая же это хорошая фраза: «в порядке ис-
ключения»,— подумал я.— С ее помощью можно де-
лать все, чего делать не полагается!»
— Они готовятся ко дню открытия...
— Чего? — нетерпеливо перебил я.
— Кружка юнукров!
— Юнукров?.. А при чем здесь зоопарк?
— Больше я ничего не скажу. Никаких подроб-
ностей.
— Но, дедушка, может быть, ты ошибся? На-
верно, кружок юнкоров? Юных корреспондентов?
— О, ты обижаешь меня: я никогда бы не по-
смел вводить в заблуждение каникуляра!
Вообще-то Дед-Мороз разговаривал как все
обычные люди, но только часто употреблял воскли-
цание «О!». Одна эта буква, поставленная вначале,
придавала его фразам некоторую торжественность.
И я, сам того не замечая, тоже стал иногда воскли-
цать : «О, я пойду во двор! О, дайте мне вилку!..»
— О, дайте мне немного подумать! — сказал я
маме и папе после телефонного разговора с Дедом-
Морозом.
И ушел на улицу: мне хотелось побыть наедине
со своими мыслями, разгадать, кто же такие эти
юнукры.
«Юнукры? — размышлял я.— Может быть, это
«юные украшатели»? Но что они украшают?
Школьный двор? Или улицу? Ничего интересного!
А может быть, «юные укрепители»? Но что они ук-
репляют? Дисциплину в школе? Тоже нашли заня-
тие! А если ни то, ни другое? Кто может ответить
мне, объяснить?.. Конечно, только Валерик: ведь
он не подчиняется законам сказки. Он может, если
захочет!»
95
Через несколько минут я был у Валерика:
— Дай слово, что ответишь мне на один вопрос!
— Прости, но я должен знать, на какой именно.
— Кто такие юнукры? Объясни! Ведь я же про-
вел вас всех в зоопарк...
Я не договорил последнюю фразу, сообразив,
что она не понравится Валерику.
— А тебе очень интересно узнать?
— О, просто до смерти интересно! — восклик-
нул я.
— Ну ладно... Смотри на меня внимательно: в
оба глаза! Слушай меня внимательно: в оба уха!
Это юные укротители! Сокращенно получается:
юнукры. Понимаешь?
— Понимаю... И чем же вы будете заниматься?
— Дрессировать, укрощать...
— Кого?
— Потом, когда закалим свою волю по-настоя-
щему, может быть, даже и хищников.
— А зачем же ты интересовался в зоопарке
кроликами, белыми мышами и ежами? Их ведь ни-
кто не дрессирует.
— А мы попробуем! И кроликов, и ежей, и бе-
лых мышей... Но, главным образом, кошек!
— Почему? — удивился я.
— Потому что многие хищники принадлежат
к семейству кошачьих. Мы будем на кошках при-
выкать, тренироваться... Ты вообще-то, я надеюсь,
знаешь, что отряд хищных делится на разные се-
мейства? И семейство кошачьих как раз в этом от-
ряде. А наша домашняя кошка, между прочим, про-
изошла от дикой нубийской буланой кошки, потом-
ки которой и сейчас живут в Африке.
— Это в учебнике зоологии написано?
- Да.
96
3
Валерик в последнее время часто произносил
разные цитаты из учебников. Мне хотелось тоже
пощеголять такими умными фразами, но я не мог:
мама спрятала все мои учебники в шкаф и заперла
их на ключ.
Так поступила мама, которая раньше считала,
что каждая прочитанная книга, как и день, прове-
денный в школе,— «это крутая ступенька вверх».
— День открытия кружка станет у нас как бы
традиционным днем юных укротителей,— продол-
жал Валерик.— И через год, и через два, и через
три мы будем устраивать в этот день представле-
ния, сеансы дрессировки и парады юнукров. Каж-
дый юный укротитель будет вести на поводке или
нести на руках свое подшефное животное.
— На этих парадах представители семейства
кошачьих сожрут всех ваших белых мышей,— ска-
зал я.
— Мы установим мир и дружбу между живот-
ными! А ежи, кстати, тоже ловят мышей. И счита-
ются очень полезными,— сообщил Валерик.
— Так в учебнике написано?
'— А что?
— Я учебников не читаю.
— Это я знаю.
— А что там написано про семейство собачьих?
— Прости, но такого семейства не существует.
— Какая ужасная несправедливость! — вос-
кликнул я.— Семейство кошачьих есть, а собачь-
их — нету.
— Зато есть семейство псовых!
— Ах, все-таки есть? Ну, тогда я спокоен!
— Про собак-то вообще много чего написано.
Но у нас собак не хватает. Никто не хочет их отда-
вать : все-таки друзья человека! Я объясняю своим
?£ В Стране Вечных Каникул
97
укротителям: «Вы же все равно и в кружке будете
шефствовать над ними, воспитывать их». Говорят:
родители не согласны. Мы даже решили дворняжек
принимать...
— А меня примете? — тихо спросил я.
— Куда? В кружок? Просто не сможем.
— Та-ак... Значит, дворняжки для вас подхо-
дят, а я нет?
— Пойми: ты никак не можешь стать юн-
укром!
— Почему?
— У юнукров должна быть воля! И потом... мы
будем дрессировать на научной основе. А ты учеб-
ников не читаешь.
— Та-ак... Понятно. Значит, я вам сегодня от-
крыл вход в зоопарк, а вы для меня вход закры-
ваете...
С этими словами я решительно направился к
двери. Но когда я уже взялся за ручку, меня не-
ожиданно осенила одна идея. И я повернулся к
Валерику:
— Значит, породистых собак у вас не хватает?
— Нет.
— О, это прекрасно!..
В МЕНЯ ВЛЮБЛЯЕТСЯ РЕНАТА
У нас в квартире были соседи. Соседей было
трое: муж, жена и их любимица такса, по имени
Рената.
Что касается меня, то я не был любимцем сосе-
дей. Они даже говорили, что хотят устроить обмен
и уехать из нашей квартиры, потому что я—«не-
нормальный жилец» (опять — ненормальный!).
98
Соседям очень не нравилось, что я любил читать
Валерику по телефону свои сочинения по литерату-
ре; что вообще мы с моим лучшим другом пере-
званивались каждые полчаса, хоть он жил всего-
навсего этажом выше; что Валерик придумывал
таинственные игры, по ходу которых мы бросали
друг другу в почтовый ящик разные «вещественные
условные знаки»: камни небольших размеров,
ржавые гайки, старые шнурки от ботинок и метал-
лические бильярдные шарики. Им не нравилось,
что все наши самые важные советы и заседания
проходили в ванной комнате. Им не нравилось, что,
приходя ко мне, мои приятели оставляли следы от
своих башмаков в коридоре на натертом паркете.
И еще очень многое другое не нравилось нашим со-
седям.
А мне не нравилось, что ранним утром, и днем,
и поздним вечером они в коридоре громко, притор-
ными голосами беседовали со своей любимицей
таксой:
— Не хочешь ли ты прогуляться, наша ласточ-
ка? Не нужно ли тебе куда-нибудь, наша милая?
Не стесняйся, скажи нам правду — и мы выведем
тебя на улицу, наша красавица!
У красавицы были такие короткие ножки, что
казалось, брюхо вот-вот коснется земли, а обвислые
уши напоминали больше увядшие листья, которые
скоро должны были опасть на землю.
Иногда соседи обращались к своей Ренате не на
«ты» и даже не на «вы», а как-то странно величали
ее словом «мы».
— Мы еще не захотели отправиться к заборчи-
ку или к нашему любимому столбику? — вопроша-
ли они на всю квартиру.— Мы сегодня не в духе?
У нас сегодня грустное настроение?
99
Рената была молчалива. Но стоило ей хоть
вполголоса тявкнуть, как я тут же появлялся на
пороге своей комнаты и заявлял:
— Людям, значит, нельзя разговаривать в ко-
ридоре, а собаке лаять можно? Надоел ваш таксо-
мотор!
— Скажи, как ты относишься к Ренате, и я
скажу, кто ты! — вслух переиначивала соседка из-
вестную русскую поговорку.
В один голос со своим супругом она воскли-
цала:
— Не смей называть нашу таксу таксомотором!
А ты, ласточка, его не слушай!
Соседи обожали рассказывать о родословной
своей таксы и нередко заявляли мне:
— У ее родителей было три золотые медали!
Посмотрим, получишь ли ты в десятом классе хоть
одну серебряную!
Я и сам не был уверен, что смогу тягаться в
этом смысле с родителями Ренаты, и потому ниче-
го не возражал.
И вдруг сейчас породистые и знаменитые пред-
ки таксы, фотографии которых висели у соседей на
стене, рядом с портретами их собственных родст-
венников,— да, именно предки Ренаты должны бы-
ли прийти мне на помощь. Я это понял, когда Вале-
рик сообщил мне, что не хватает породистых собак
и что в свой будущий зоопарк они будут принимать
дворняжек без всякого конкурса.
Дома я подошел к телефону, набрал две двойки
и сказал Снегурочке:
— Я хочу, чтоб меня полюбила Рената!
— Кто? Кто?..
— Меня очень развлечет... мне доставит огром-
нейшее удовольствие, если такса Рената откажется
100
от своих хозяев и будет признавать только меня од-
ного.
Через пятнадцать минут после этого разговора
мирная Рената тяпнула своего хозяина за палец.
Когда к ней протянула руки хозяйка, она тяпнула
и ее.
— Ты обозналась! — в ужасе закричала со-
седка.— Милая Рената! Приглядись к нам по-
внимательней: это же мы, твои самые близкие
люди...
101
Но такса рассвирепела и не желала вглядывать-
ся в лица моих соседей. Она рычала так грозно и
непримиримо, что они с криками: «Она заболела!
Ее кто-то укусил!» —ринулись в комнату и захлоп-
нули за собой дверь.
Соседи привыкли сваливать все свои беды на
меня, и я удивился, что они, прячась в комнате, не
заявили, что это я укусил их собаку.
Я вышел в коридор и поманил таксу к себе. Она
подбежала и стала ласково, покорно вилять своим
куцым хвостом. В этот момент соседка выглянула
в щелку и закричала своему мужу:
— Смотри, смотри, он околдовал нашу Ренату!
Если б она только знала, как точны были ее
слова!
Короче говоря, через час я повел Ренату к ее
любимому столбику. А еще через час выяснилось,
что она принимает пищу только из моих рук. Я с
удовольствием кормил ее своими призами и подар-
ками, которые уже начинали мне немножко надое-
дать.
— Если бы она была бешеная,— через дверь
объяснял я соседям,— она бы кусала всех. А вот
посмотрите: она же меня не кусает. Значит, Рена-
та просто разлюбила вас и полюбила меня! Ведь у
людей так бывает? А собака — друг человека:
значит, и с ней это может случиться.
За дверью раздались рыдания соседки. Мне да-
же стало ее жалко. Но я знал, что только при по-
мощи Ренаты смогу проникнуть в кружок юнук-
ров, участвовать в представлениях и парадах юных
укротителей.
Ночь такса провела у меня под кроватью. Как
ни заманивали ее соседи на старую лежанку, она
твердо решила переменить квартиру.
102
На следующий день соседи привели к таксе сво-
его знакомого ветеринара. Он осмотрел собаку и
сказал:
—- Мне бы такое здоровье!
— Но в чем же дело? — воскликнула соседка.
— У собаки тоже есть сердце,— ответил вете-
ринар.— Да, сердце, которому не прикажешь! Вы
хотите, чтобы такса осталась в вашей квартире?
— Да, конечно... Разлука с ней была бы невы-
носима!
— Тогда уступите ее вашему юному соседу. Это
единственный выход.
Рената стала моей!
Прежде всего я дал таксе новое имя. Юнукры
называли мирных домашних животных грозными
именами хищников: рыжих кошек — Львицами,
пятнистых — Тигрицами. Я назвал свою таксу Ры-
сью.
По десять раз в день выводил я таксу во двор,
надеясь, что нас с ней увидит Валерик. Я подводил
Рысь к ее любимому столбику, но она равнодушно
отворачивалась от него, давая мне понять, что
столько раз в день этот столбик ей вовсе не нужен.
А Валерика во дворе не было: должно быть, он с
утра до вечера готовился к своему знаменитому
дню юнукров.
Тогда однажды я вывел таксу во двор совсем
рано, в тот час, когда Валерик должен был бежать
на уроки.
Рысь со всех ног помчалась к столбику (за ночь
она успевала по нему соскучиться), а я стал дежу-
рить возле подъезда, чтобы не пропустить Валери-
ка. Наконец он появился... Хоть в запасе у меня
было всего несколько минут (Валерик торопился в
школу), я решил начать не с самого главного.
103
— Что это у тебя в руках? — спросил я.— Та-
кое... свернутое в трубочку...
— Это плакаты для нашей будущей «комнаты
смеха и страшных рассказов».
— Смеха и страшных рассказов?
— Ну да. Мы открываем ее специально для
юнукров. Юный укротитель должен быть всегда ве-
селым и храбрым! В этой комнате он иногда будет
веселиться, а иногда страшные рассказы будут за-
калять его волю!
Я насторожился. Дело в том, что я очень любил
смеяться. Я мог смеяться целыми часами, и иногда
в самых неподходящих местах: например, на уро-
ке или где-нибудь на сборе. И страшные истории
Валерика «с продолжением» я тоже мог слушать
до бесконечности. Поэтому я сказал:
— Но ведь мне тоже нужно закалить свою во-
лю! Ты сам говорил об этом... Вы пустите меня ту-
да, в эту комнату?
— Видишь ли,— начал объяснять Валерик сво-
им как бы вечно извиняющимся голосом, который
моя мама называла вежливым, интеллигентным и
непохожим на мой.— Мне очень неудобно тебе от-
казывать... Ыо у нас будет не просто веселая ком-
ната. Там, на стенах, будут вывешены всякие пла-
каты. Как раз вот эти, которые у меня в руках...
— А что там написано?
— Ну, например: «Кто не работает, тот...»
— Не ест! — подхватил я быстро, точно отгады-
вая последнюю строчку в стихах дяди Гоши.
— Нет, у нас будет написано немного по-друго-
му: «Кто не работает, тот не смеется!» И еще:
«Смеется тот, кто...»
— Смеется последним! — снова перебил я Ва-
лерика.
104
— Опять не угадал. У нас будет написано так:
«Смеется тот, кто не только смеется!» Понимаешь?
Ну, в том смысле, что не только развлекается...
— Но ведь ты знаешь, что я умею смеяться
громче всех у нас в школе! И потом... моя воля
очень нуждается в закалке. Я сам это чувствую!
— Этого еще мало!
«Ах, этого еще мало! — мысленно возмутился
я.— Ыу, сейчас ты поймешь, что я вам пригожусь!
Что я не с голыми руками собираюсь вступить в
юнукры!..»
— Рысь! Рысь, сюда! — крикнул я.
И такса послушно подскочила ко мне.
— Соседкину собаку прогуливаешь? — спросил
Валерик.
— Нет, не соседкину, а свою! Теперь она моя.
— Довольно породистая...
— Довольно породистая! Да знаешь ли ты, что
ее родители имели десять золотых медалей, пятна-
дцать серебряных и столько же бронзовых! Я уже
не говорю о ее дедушке и бабушке!..
— Отдай ее нам,— сказал Валерик.
— Это невозможно: Рысь любит только меня.
И просто сдохнет с тоски...
— Не умрет! А кто-нибудь из ребят будет ее
воспитывать.
— Твой любимый Жорочка?
-— Напрасно ты злишься: Жорка — хороший
парень.
— А я плохой?
— Жорка — сильный и добрый.
— А я слабый и злой?
Валерик ничего не ответил.
— А я, значит, не могу воспитывать свою собст-
венную таксу? Не имею права?
105
— Извини меня, Петя... Но ведь ты же не мо-
жешь ходить в школу. А кружок наш будет как раз
при школе.
— Почему это я не могу?
— Потому что ты проходишь «курс лечения», а
больные школу не посещают.
— Это вам учительница сказала? Она все пере-
путала!
В эту минуту из подъезда выскочил Мишка-бу-
дильник и громко сообщил:
— Восемь часов двадцать минут!
Они с Валериком побежали за ворота, на ту
самую дорогу, по которой я и сегодня мог бы идти
зажмурившись... Из другого подъезда выскочил
Жора, догнал их... И они побежали втроем.
Да, Дед-Мороз аккуратно выполнял мою прось-
бу. Я понял, что смеяться мне теперь придется в
одиночку. И в одиночку придется закалять свою
волю. И, уж конечно, одному придется сидеть в
темноте на служебном стуле подруги маминой юно-
сти.
Я вернулся домой. Снял трубку и набрал две
двойки.
— Собака очень утомляет меня,— сказал я
Снегурочке.— Просто даже отягощает... Пусть она
вернется к своим хозяевам.
Словно предчувствуя разлуку, такса стала те-
реться о мою ногу.
— Рысь, брысь! — отогнал я ее.
—- Что такое? — спросила Снегурочка.
— Это я собаке... Она наскучила мне!
— Все понятно. Заказ принят. Номер заказа
тринадцать дробь семь. Больше никаких желаний
не будет?
Я хотел что-нибудь попросить. Помолчал не-
106
много... Но, так ничего и не придумав, спросил у
Снегурочки:
— А почему у вас к каждому номеру прибав-
ляется это самое «дробь семь»?
— Для пущей сказочности,— ответила Снегу-
рочка.
— Для сказочности? — удивился я.
— Ну да. Разве ты не замечал, что семерка —
одна из самых волшебных цифр? Почти все чудеса
в сказках совершаются «за семью морями», «за се-
мью замками», «за семью печатями», «в семь дней
и семь ночей» или где-нибудь «на седьмом небе»!..
Значит, сегодня заказов на развлечения не будет?
— Нет. Что-то я немного устал...
ПИОНЕР-ПЕНСИОНЕР
Я и правда устал, потому что в Стране Вечных
Каникул был очень напряженный график развле-
чений.
Утром я выходил из дому, за углом садился все
в тот же троллейбус, впереди и на боку которого
было написано: «В ремонт!», и прибывал на нем
в Докмераб. Там я пел «хором», ходил «хорово-
дом», соревновался сам с собой, побеждал, забирал
все призы, которые были у Деда-Мороза, получал
жестяную подарочную коробку и уходил домой.
Конечно, я мог попросить Деда-Мороза изме-
нить эту программу, но я по-прежнему боялся, что
в другом представлении не будет соревнований, в
которых я уже так привык побеждать. И что я не
буду каждый день получать пряники, пастилу и
шоколадные медали. Хотя от всего этого меня уже
понемножку начинало тошнить.
107.
Над столом у меня теперь вместо «Расписания
уроков» висело «Расписание развлечений». Соглас-
но этому расписанию, которое каждый день меня-
лось, я после Елки непременно должен был идти в
цирк, или на дневной концерт, или на какую-ни-
будь выставку.
А сразу же после обеда я, по маминому прика-
зу, отправлялся в кино.
Вечером, вернувшись с работы, мама высовыва-
лась в окно и, если я был во дворе, требовательно
звала меня слушать патефон. Иногда в окно высо-
вывался и папа.
— Домо-ой! Пора смотреть диафильмы! — ко-
мандовал он.
Да, кроме кинофильмов, я еще должен был до-
ма в обязательном порядке смотреть диафильмы.
Раньше папа, который был за «беспощадное
трудовое воспитание», требовал, чтобы я сам ве-
шал на стену свой пододеяльник, предварительно,
конечно, вынув из него одеяло, и чтобы сам возил-
ся с черным аппаратом, вставляя в него узкие лен-
ты диафильмов. Теперь папа не разрешал мне ве-
шать экран-пододеяльник и не позволял близко
подходить к аппарату — он все делал сам, а я был
только зрителем.
— Твое дело смотреть! — говорил папа.— Это
тоже нелегкое занятие.
И правда, это было не очень легко, если учесть,
что в нашем домашнем кинотеатре, как и на меди-
цинской Елке, одна и та же программа повторя-
лась каждый день.
Мои приятели теперь поздно возвращались из
школы: готовились ко дню юнукров.
Во дворе и в красном уголке я общался теперь,
главным образом, с пенсионерами. Кстати, однаж-
108
ды, когда я заказал в «Столе заказов» в качестве
очередного развлечения катание на поезде метро
(ничего другого я уже просто не мог придумать!) и
когда я спустился на эскалаторе вниз, дежурный
по станции усадил меня в первый вагон под таб-
личку: «Для пассажиров с детьми и инвалидов».
Я долго упирался, отказывался, но он решительно
настаивал: «Нет, нет, сиди, пожалуйста: здесь
твое место! Видишь, написано: «Для инвалидов».
В красном уголке я играл с пенсионерами и ин-
валидами в их любимые «сидячие игры»; лото и
домино.
109
И еще я привык слушать разговоры о разных
болезнях. Я теперь точно знал, от чего бывают спаз-
мы сосудов, каковы признаки грудной жабы, скле-
роза и язвы желудка. Вернувшись домой, я подроб-
но ощупывал себя и находил признаки всех болез-
ней, о которых слышал во дворе. Кажется, я ста-
рел... Нет, не взрослел (поскорее вырасти и стать
взрослым было в те годы моей самой заветной меч-
той!), а именно старел и дряхлел.
Однако не все мои новые друзья поддавались
возрасту. Бывший спортсмен дядя Рома все время
говорил о пользе физических упражнений. И од-
нажды я решил с его помощью потренироваться в
хоккейной игре: мне очень хотелось научиться за-
щищать ворота и когда-нибудь взять реванш за
свое первое позорное поражение.
Мы договорились, что я буду стоять в воротах,
а дядя Рома попытается клюшкой забивать мне
голы.
Помню, дядя Рома, который очень любил фи-
зические упражнения, размахнулся, ударил — я
упал и не пропустил шайбу. Но в ту же минуту
упал и дядя Рома... Ему стало нехорошо.
— Простите меня, дядя Рома,— пролепетал я.
— Ничего, ничего... Просто переоценил свои
возможности,— сказал он.— Каждому возрасту —
свои игры...
Вечером Валерик, встретив меня, спросил:
— Играешь в хоккей с пенсионерами?
— А что такого особенного? Достойные, всеми
уважаемые люди... Пользуются заслуженным от-
дыхом!
— Они-то заслуженным!..— сказал Валерик.
И усмехнулся: — Эх ты, пионер-пейсионер!
Так приклеилось ко мне еще одно прозвище.
110
«Когда же,— думал я,— сбудется, наконец,
предсказание Деда-Мороза и я узнаю, почему Ва-
лерик не подвластен волшебной силе?..»
„ОПАСНАЯ 30НА“ В ПОСЛЕДНЕМ РЯДУ
Уже целые сутки я голодал... Я не мог больше
питаться пряниками, пастилой и шоколадом.
Признаться в этом маме и папе я не хотел. Но
когда они ушли на работу, я стал шарить в буфете
и на кухне между оконными рамами, где мама
обычно охлаждала продукты.
«Колдовство какое-то! — злился я.— Ничего
нет... Нарочно едят в кафе и в столовой, чтобы я
умер с голоду».
На моем столе, и в буфете, и на подоконниках
лежали пакеты с призами и жестяные коробки с
подарками, но я не мог даже смотреть на них. На
улице я теперь всегда заранее, по запаху, угадывал
приближение кондитерских магазинов и тут же
переходил на другую сторону.
В полдень я попросил у соседки кусок обыкно-
венного черного хлеба.
Как я мечтал теперь о простом черном хлебе!
Или о картошке с жареной колбасой!.. Или о том,
чтобы посидеть просто вдвоем с Валериком и пого-
ворить о наших общих делах, как это бывало рань-
ше. Но общих дел у нас с ним уже почти не оста-
лось...
Соседка черного хлеба не нашла.
— Хочешь пряников? — спросила она. — Или
сладкого пирога?
Это было поразительно! Ведь наша соседка все-
гда утверждала, что для человеческого организма
111
«пироги и пышки — это синяки и шишки». Соседка
вообще любила по-своему переиначивать послови-
цы и поговорки. Она всегда учила свою Ренату:
«На черный каравай пасть разевай!» И вдруг у нее
не оказалось ни кусочка черного хлеба!..
В последнее время мои отношения с соседями
резко изменились. Оба они официально заявили,
что я стал наконец «нормальным жильцом».
И дело было не только в том, что я расколдовал
и вернул им их любимую таксу. Моих соседей очень
радовало, что я уже не читал Валерику по телефо-
ну свои сочинения, что вообще телефон отдыхал
теперь от моих разговоров, что уже никто не бро-
сал в почтовый ящик «вещественные условные
знаки» и что никто из моих приятелей не оставлял
в коридоре следов от своих ботинок. Соседей радо-
вало мое одиночество...
В тот день я решил не идти на Елку за призами
и подарками. А пошел прямо в кинотеатр «Юный
ДРУГ».
У входа меня поджидала подруга маминой юно-
сти. Лицо у тети Даши было бледное и расстроен-
ное.
— Что случилось? — спросил я.
— У меня неприятности по работе,— сообщила
тетя Даша.— Из-за тебя никто не покупает билеты
на места в последнем ряду. Получается недогруз
зрительного зала!
— Из-за меня?
— Да, по всему району прошел слух, что у нас
в последнем ряду «опасная зона».
— Но при чем же здесь я?
— Перестань подсказывать зрителям, кто там,
на экране, будет жениться, а кто разводиться, кто
куда уедет и кто кого убьет... Зачем же ты забега-
112
ешь вперед и рассказываешь им содержание? Что-
Оы меня уволили с работы?
В кинотеатре «Юный друг» фильмы шли при-
мерно по неделе — таким образом, каждый из них
я смотрел не меньше семи раз.
Однажды я обратился к Деду-Морозу с прось-
бой, чтобы кинокартины не повторялись.
— О, я рад был бы тебе пойти навстречу! — от-
ветил он.— Но где же взять столько фильмов? Ты
и так смотришь абсолютно все, на которые дети до
шестнадцати лет допускаются...
— Тогда покажи мне то, на что дети не допу-
скаются! — воскликнул я.
— О, этого я не могу... Я же дисциплинирован-
ный волшебник!
Дед-Мороз не выполнил моей просьбы, поэтому
все, что происходило на экране, я выучивал почти
наизусть и во время сеанса объяснял своим сосе-
дям, что будет дальше. Но, вместо того чтобы по-
благодарить меня, они возмущались:
— Перестань шептать! Сидит на каком-то
странном стуле, между рядами и еще шепчет. Надо
позвать администратора!
Я ожесточился: «Почему это всем должно быть
в кино интересно, а мне одному скучно и неинте-
ресно? Нарочно буду подсказывать!..»
И вот места по бокам от служебного стула опус-
тели... Получилось, что я не только езжу в персо-
нальном троллейбусе, но и сижу в персональном
ряду! Тогда я начал рассказывать о предстоящих
на экране событиях ребятам, которые сидели впе-
реди меня.
И вот какая из всего этого получилась неприят-
ность: подруга маминой юности могла потерять
работу. Что стоило ей вообще выгнать меня со сво-
113
его служебного стула? И больше никогда в жизни
не пускать меня на этот особый стул? Казалось бы,
ничего... Но Дед-Мороз не разрешал ей так посту-
пить. Да, только Валерик оказался и дедморозо-
устойчивым! Но почему?
— Ты рассказывай мысленно, про себя,— роб-
ко советовала мне тетя Даша.
Я обещал.
В тот день впереди меня сидели какие-то маль-
чишки. А по обе стороны от служебного стула ме-
ста опять пустовали: здесь была «опасная зона».
Когда начал медленно гаснуть свет, почти все
мальчишки, сидевшие впереди, обернулись ко мне.
И один из них предупредил:
— Попробуй только подскажи!
— Очень мне нужно! — ответил я.
В самый разгар картины, когда на экране вра-
ги напали на след героя, мальчишки стали пере-
шептываться между собой: «Его поймают! Его най-
дут!..» И тут я не выдержал:
— Не бойтесь! Его не поймают. Он спрячется...
— Попробуй только выйди на улицу после се-
анса! — ответили мне в темноте.
На всякий случай я не стал дожидаться конца
сеанса.
— Ничего, мы тебя и завтра найдем! — проши-
пел мне вдогонку все тот же парень. Он знал, что
я хожу в кино ежедневно.
«Скажу маме, что зрители меня травят!» — ре-
шил я. И без всякого сожаления навсегда распро-
щался со служебным стулом подруги маминой
юности...
А в доме у нас в тот день происходило что-то не-
обычайное. То и дело я слышал за дверью на лест-
нице топот ног. «Ишь ты,— думал я о Валерике,—
114
сидит себе дома, как командир в штабе, а к нему
бегут, топают ногами! Что у них там происходит?»
Время от времени на лестнице раздавалось мяу-
канье и собачий лай. Рената задвигала своими об-
вислыми ушами и вместе со мной стала напряжен-
но прислушиваться.
Я чуть приоткрыл дверь и в щелочку стал
наблюдать за ребятами. Что это они так торжест-
вуют? Чему так радуются? Наверно, устроили кон-
курс животных: для зоопарка отбирают!..
Увидев, что Мишка-будильник тащит на руках
пятнистого щенка, я высунулся на лестницу:
— Леопарда несешь?
У Мишки была радостная и, я бы даже сказал,
ликующая физиономия.
— Что это у вас... такое? — спросил я.
— Завтра открываем кружок юнукров! И «ком-
нату смеха» тоже.
— А сегодня что? Генеральная репетиция?
— Да, готовимся.
— Очень уж много у вас беготни,— сказал я.
— Двадцать часов восемнадцать минут! — со-
общил мне на прощание ликующий Мишка.
И скрылся за поворотом лестницы.
А я бросился к телефону. «Сейчас выпрошу у
Деда-Мороза... В порядке самого исключительного
исключения!»-—решил я. И набрал свои привыч-
ные двойки.
— «Стол заказов» сегодня закрыт: санитар-
ный день! — ответил мне голос Снегурочки.
«Додумались! Устроили свой санитарный день
как раз накануне такого дня! — со злостью думал
я.— Чистюли какие! И что они там, интересно, мо-
ют? Дезинфицируют бороду Деда-Мороза?..»
На лестнице не превращался топот моих прия-
115
телей. «Ой, как здорово! Как потрясающе!..»—по-
визгивали девчонки.
«Подумаешь, телячьи восторги! Какой-то там
кружок, «комната смеха и страшных рассказов»!
Что такого особенного? —рассуждал я.— Чего они
так ликуют? Придумали себе праздник и радуют-
ся. Я вот могу хоть каждый день ходить в настоя-
щий театр, в настоящий цирк, могу хоть каждый
день устраивать себе праздники... И то не радуюсь!
Не бегаю как угорелый по лестнице!»
Но когда сверху раздалось пение, я не выдер-
жал и побежал туда, к Валерику...
На лестнице я на мгновение остановился, при-
слушался и разобрал припев:
Нас никому не застращать:
Зверей мы будем укрощать!
И воспитаем многих
Друзей четвероногих!..
Когда в дверях показался Валерик, я сказал:
— Уж очень вы громко орете...
— Прости, но я думал, что звук резонирует
кверху, то есть как бы уходит вверх...
— Это в учебнике написано?
— А что?
— А то, что ваш звук резонирует книзу...
— Прости, мы будем петь тише. У вас кто-ни-
будь спит?
Он хотел закрыть дверь, но я удержал его:
— Можно, я немножко попою вместе с вами?
Знаешь, как я умею петь! Каждый день пою «хо-
ром»... Или, вернее сказать, за целый хор! И еще
хожу «хороводом»...
— Мы разучиваем «Гимн юных укротителей».
Его будут петь завтра только юнукры!
116
— А я не могу прийти на это ваше открытие?..
11е могу?
Валерик задумался.
— Погоди. Кажется, есть выход.
— Какой?!
— Мы пригласим тебя экскурсантом.
— Я не хочу экскурсантом! Я хочу воспиты-
вать какую-нибудь собаку... Или пусть даже белую
мышь! И хочу смеяться в «комнате смеха»!
Валерик молчал.
— Ага, молчишь! И по телефону звонить пере-
стал. И в почтовый ящик ничего не бросаешь...
— А что же ты сердишься? У тебя теперь свои
дела, у меня — свои.
Но я-то хотел, чтобы дела у нас с ним всегда бы-
ли общие! Я почему-то вспомнил, как Снегурочка
однажды по телефону назвала нашу учительницу
моей «бывшей учительницей». «Может быть, и Ва-
лерик становится моим бывшим лучшим дру-
гом? » — со страхом подумал я.
Я не хотел этого. Я любил Валерика. И решил
удрать из Страны Вечных Каникул!
ДЕНЬ ОТКРЫТИЯ —ДЕНЬ ЗАКРЫТИЯ
Всю ночь я репетировал свой предстоящий раз-
говор со «Столом заказов».
— Позвоню Снегурочке,— шептал я, с головой
спрятавшись под одеяло,— и скажу ей: «Мне до-
ставит огромнейшее, просто самое большое удо-
вольствие в мире, если вы отпустите меня из Стра-
ны Вечных Каникул! И пусть никто в школе не тре-
бует у меня оправдательных справок... Пусть ни-
кто не спрашивает, где я был эти полтора месяца!»
117
«Интересно, когда начинается рабочий день в
«Столе заказов»? — размышлял я.— Наверно, как
в продовольственных магазинах, в восемь утра!»
Ровно в восемь я был у телефона. Набрал две
двойки, но вместо голоса Снегурочки услышал
злые короткие гудки: занято! Я еще минут пять
подряд крутил диск, но «Стол заказов» не освобож-
дался. Занят! С кем же это, интересно узнать, Сне-
гурочка разговаривает? Может быть, появился еще
какой-нибудь каникуляр? Вот было бы хорошо!
Тогда бы моего побега никто и не заметил. «А вер-
нее всего,— решил я,— просто угадали волшебным
путем, о чем я хочу попросить, и не хотят откли-
каться. Тогда я буду действовать сам, без помощи
волшебной силы. А если она попытается мне ме-
шать, я буду бороться!..»
Окрыленный таким смелым замыслом, я побе-
жал собираться в школу. До начала уроков оста-
валось всего минут двадцать... Но как быть с учеб-
никами и тетрадями? Ведь моя мама заперла их в
шкафу!
— Зачем ты берешь портфель, Петр?! — строго
спросила она.
— Так приказал Дед-Мороз,— не задумываясь,
соврал я.— Он придумал какую-то новую игру:
«А что у тебя в портфеле?» Мне нужны учебники
и тетради...
— Ну, если это для игры, тогда хорошо,— ска-
зала мама.
Она взяла ключ и отперла шкаф. Никогда еще—
нм раньше, ни потом — не укладывал я книги и тет-
ради в портфель так бережно и с такой любовью,
как в то далекое утро...
— А почему ты так рано поднялся? — спроси-
ла мама.
118
— Сегодня очень уплотненный день,— ответил
я словами, которые часто слышал от папы.— Я хо-
чу успеть и в музей, и в Планетарий, и в цирк, и
даже, может быть, на выставку мод.
— Молодец!—похвалила она.— Работяга!
Портфель распух, но он не казался мне в то ут-
ро тяжелым: я нес его так же легко и радостно,
как носил раньше подарки с елочных праздников.
Идти в школу обычной дорогой я не решился:
меня на перекрестке мог вновь окликнуть свист-
ком милиционер, заколдованный Дедом-Морозом,
и направить в сторону от школы — к троллейбус-
ной остановке. Но я знал, как добраться до школы
проходными дворами. И смело отправился в путь!
В утренних дворах было пусто. Только дворни-
ки сгребали снег в сугробы, словно все, соревнуясь
друг с другом, лепили одни и те же белоснежные
остроконечные башенки. А ледяные дорожки по-
сыпали песком и солью.
«Зачем? — удивлялся я.— Ведь во дворах хо-
зяйничают ребята, а они никогда не спотыкаются
на ледяных дорожках, они так любят кататься по
этим узким зеркальным островкам!»
И вот, наконец, я дошел до последних ворот,
сквозь которые уже была видна наша школа... и на
которых было написано: «Проход запрещен». Не-
ужели специально для меня закрыли ворота?!
Где-то в углу двора одиноко приткнулась к сте-
не автоматная будка, стекла которой заросли гу-
стым снежным мохом.
«А не набрать ли мне сейчас две двойки? — по-
думал я.— И потребовать, чтобы распахнулись во-
рота! Нет, пожалуй, не стоит. Лучше сам перелезу!»
Я чувствовал, что в это утро «Стол заказов» рабо-
тает против меня.
119
Лезть через ворота было очень трудно, потому
что в руках у меня был портфель, туго набитый
тетрадями и книжками. С одного валенка слетела
галоша, и я понял, что это шутки Деда-Мороза.
Вслед за галошой упал и валенок.
«Если даже вниз полетит и второй,— со злостью
думал я,— прибегу в школу в одних носках. И про-
сижу так в классе все пять уроков. До самого от-
крытия кружка юнукров!»
Но тут сзади раздался грубый голос:
— Русскому языку тебя, что ли, не учили? Чи-
тать не умеешь?
Русскому языку меня учили, хотя по этому
предмету я никогда не имел больше тройки.
Обернувшись, я увидел усатого дворника в бе-
лом переднике.
— Я опаздываю в школу... Пустите! — умоляю-
ще проговорил я, сидя на металлической перекла-
дине ворот.
Но дворник, конечно, стал отвечать мне по
шпаргалке Деда-Мороза. А может быть, это был
сам Дед-Мороз, который оставил дома бороду и на-
цепил белый фартук.
— Если свалишься, кто отвечать будет?
— Если я свалюсь, так не к вам во двор... а на
ту сторону. И ребята меня подберут.
— Брось валять дурака!
Отчаяние и решимость овладели мною. Я пере-
бросил портфель через ворота, чтобы он не мешал
мне. И полез дальше вверх, цепко хватаясь за ме-
таллические прутья, которые обжигали мои паль-
цы, вылезавшие наружу из дырявых перчаток.
Дворник хотел схватить меня, но руки у него
были коротки или, вернее сказать, просто я залез
уже слишком высоко. Добравшись до вершины, я
120
— Я опаздываю в школу... Пустите! — умоляюще
проговорил я, сидя на металлической перекладине ворот.
приветливо помахал дворнику озябшей ногой, с ко-
торой слетел валенок, и стал спускаться вниз по
другую сторону ворот. Я уже был совсем близок к
цели, но дворник протянул свои ручищи в брезен-
товых рукавицах сквозь металлические прутья:
он все еще надеялся помешать мне. Тогда я зажму-
рился и спрыгнул. Прыгал я с небольшой высоты и
все же упал... Хотел вскочить, отряхнуться. Но кто-
то склонился надо мной. «Неужели дворник пере-
махнул через ворота»? — подумал я. И в ту же ми-
нуту увидел над собой милиционера.
— Ушиблись, гражданин? — спросил он, поче-
му-то обращаясь ко мне на «вы».
— Нет! Я побегу в школу...
— Ни в коем случае. Вы — пострадавший.
Наверно, Дед-Мороз заколдовал все наше отде-
ление милиции!
— Вот нарушили порядок, полезли через воро-
та и пострадали.
— Мне совсем не больно.
— Не пререкайтесь! Сейчас приедет машина.
И я вас отправлю.
— Куда? В отделение?
— Нет, на лечение,— не то в шутку, не то все-
рьез ответил он.
И тут же раздалась пронзительная, всегда сжи-
мающая сердце сирена «скорой помощи». К нам
подкатила машина с красными крестами на боках.
Из кабины выскочила санитарка. Поверх шапки у
нее был белый платок, тоже с красным крестом.
Она склонилась над моей озябшей ногой:
— Бедный! Никак, обморозился!.. И ушибся?
Она осторожно натянула мне на ногу валенок,
который подал ей дворник сквозь металлические
прутья с той стороны ворот.
122
— Доставьте его в свое медицинское учрежде-
ние. Срочно! — сказал милиционер.
Они с санитаркой положили меня на носилки
с колесиками и вкатили эти носилки внутрь маши-
ны. Санитарка уже не села к шоферу в кабину, а
устроилась подле меня.
Вообще я очень любил, когда меня носили на
носилках, как пострадавшего. Это бывало во время
учебных воздушных тревог. Но ехать в настоящей
карете «скорой помощи», в настоящее медицинское
учреждение я не хотел.
— Портфельчик ваш? — спросил на прощание
милиционер.
— Мой,— ответил я. Схватил портфель и при-
жал его к сердцу.
Машина дала пронзительный сигнал, и мы по-
мчались.
— Тебе удобно? — спросила санитарка.
Голос ее показался мне очень знакомым. Я под-
нял глаза и увидел... кондукторшу из моего персо-
нального троллейбуса. Да, да, это была она! Только
без сумки с билетами, а с белой косынкой и крас-
ным крестом на голове.
— Вы-ы?..— изумленно произнес я.
— Узнал, родимый?
— И кондукторша, и санитарка?..
— Что поделаешь: у нас в Стране Вечных Ка-
никул было большое сокращение штатов. Теперь со-
вмещаем профессии.
Сквозь маленькое окошко над головой я узнал
затылок того самого водителя, который всегда кру-
тил огромную баранку в кабине моего персональ-
ного троллейбуса. И он, значит, тоже обслуживал
«скорую помощь» по совместительству.
Тем же самым ласковым голосом, каким она
123
предлагала мне прогуливаться по троллейбусу с ме-
ста на место, санитарка сказала:
— Может быть, неудобно лежать на спине?
Можешь перевернуться на бок. Чувствуй себя как
дома.
— А куда вы меня... сейчас? — спросил я тихо.
— В медицинское учреждение. Тебя там под-
лечат немного... Да вот и приехали!
Дверь распахнулась, и я увидел, что мы прибы-
ли в... Докмераб.
— Но ведь это...— проговорил я.
— Дом медицинских работников,— перебила
санитарка.— Медицинское учреждение! Здесь тебе
окажут необходимую помощь.
Подбежал дядя Гоша. Они с санитаркой схвати-
лись за ручки носилок. И внесли меня в столицу
Страны Вечных Каникул, словно какого-нибудь
восточного владыку или повелителя.
Как только мы миновали входную дверь, дядя
Гоша спросил:
— Ты хочешь, чтобы тебя теперь все время носи-
ли на руках... или, прости, на носилках? Если хо-
чешь — пожалуйста!
— Нет! Не хочу. Ни в коем случае!
Я спрыгнул на пол.
— Желание каникуляра для нас — закон,—
провозгласил дядя Гоша.
И санитарка с носилками тут же исчезла.
— Наконец-то ты прибыл,— сказал дядя Гоша,
хотя час был очень ранний.— Дед-Мороз уже здесь
и с нетерпением ждет тебя.
«Все ясно: узнал о моем неудавшемся побеге.
И пусть знает. Я этого скрывать не буду!» С таки-
ми мыслями я переступил порог вестибюля.
Дед-Мороз курил возле гардероба.
124
— Видишь, нервничает! — шепотом объяснил
дядя Гоша.— А ведь ему курить пожарная охрана
запрещает: он весь огнеопасный — усы, борода!
Я еще никогда до той поры не видел курящих и
нервничающих дедов-морозов. И поэтому изумлен-
но остановился возле дверей.
А волшебник выбросил папиросу в урну и, за-
быв о своей обычной степенной неторопливости,
прямо-таки бегом направился ко мне, задрав полы
роскошной красной шубы, расшитой золотом и се-
ребром.
— Ты здесь? Вот и прекрасно. Значит, можно
начинать? «Идет к нам, дети, Новый год!»
Этими словами он каждый день начинал пред-
ставление, хотя на дворе уже была середина фев-
раля.
Я остановил Деда-Мороза:
— Не хочу больше встречать Новый год в фев-
рале!
— Что? Что?! — изумился он.— А зачем этот
портфель? Ты решил теперь носить призы и подар-
ки в портфеле? Боюсь, они там помнутся. Принеси
лучше завтра авоську.
— Завтра я сюда не приду...
— Не придешь?
— Выпишите меня, пожалуйста, из Страны
Вечных Каникул!
Я протянул Деду-Морозу пригласительный би-
лет с постоянной пропиской.
— Везде трудней прописаться, чем выписать-
ся,— сказал Дед-Мороз.— А у нас, в Стране Веч-
ных Каникул, наоборот: выписаться гораздо тру-
дней.
— Почему? — испугался я.— Почему трудно
меня выписать?
125
— А ты о нас подумал? Мы же все останемся
без работы до следующих зимних каникул!
— Почему?
— Потому что придется закрыть Страну Веч*
вых Каникул. Ты же у нас единственный канику-
ляр! Мы должны тебя беречь и лелеять!
— А эти зайцы, лисы, медведи? — спросил я.
— Развлекая тебя, все мы трудились. Значит,
никто из нас не был каникуляром. Ты понимаешь?
— Да-а...
—- Вот и выходит, что страну-то придется за-
крыть за неимением населения.
И правда, в каждой стране ведь должно же
быть хоть какое-нибудь население. Ну хотя бы со-
стоящее из одного человека! Я понимал это. И все
же решительно произнес:
— И закрывайте ее! Кому она нужна? А ты,
дедушка, вполне можешь уйти на пенсию. Как дя-
дя Рома... И в дни зимних каникул работать... на
общественных началах. Так многие пенсионеры де-
лают. Я их теперь хорошо знаю. Подружился!
— А как поступить со Снегурочкой?
— Молодым везде у нас дорога!—воскликнул я.
— О, это верно,— задумчиво произнес Дед-Мо-
роз.— Может быть, перевести ее на другую работу?
До следующих зимних каникул... Куда-нибудь на
Крайний Север. Или в Антарктиду!
— Зачем так далеко?
— Чтоб не растаяла... до следующих зимних
каникул.
— Так вы меня отпускаете? — с надеждой
спросил я.
— Сейчас напиши заявление: «Прошу выпи-
сать...» и так далее,— деловито сказал Дед-Мо-
роз.— Я сбоку поставлю резолюцию. И пойдешь к
126
Снегурочке: она у нас ведает вопросами прописки
ц выписки.
Я достал из портфеля новенькую тетрадку. Но
мне жаль было вырывать из нее чистый лист. То-
гда я вынул из середины розовую промокашку, на-
писал на ней заявление чернильным карандашом и
протянул Деду-Морозу. Он послюнявил немного
кончик моего карандаша и вывел в левом углу ли-
ловую резолюцию: «Из каникуляров отчислить.
Страну Вечных Каникул закрыть! Дед-Мороз».
— Отдай Снегурочке: она всё оформит.
— Дедушка,— тихо сказал я,— у меня к тебе
есть еще одна очень большая просьба...
— Ну, на прощание готов исполнить. О чем
твоя просьба?
— Я ведь почти целую учебную четверть пропу-
стил. Не можешь ли ты все знания за это время
как-нибудь мне в голову... вложить, что ли?
Дед-Мороз обнял меня и накрыл своей бородой:
— Этого ни один, даже самый могущественный
и квалифицированный волшебник сделать не смо-
жет! Знания — без учения и труда? Нет, этого, ми-
лый, никто не сможет...
Я видел, что ему не хотелось отказывать мне в
последней просьбе. Не хотелось, чтоб наше проща-
ние было грустным. И он погладил меня рукавицей
по голове:
— А вот сделать так, чтоб ребята в классе тебе
помогли, это я могу...
— Не надо, не беспокойся,— ответил я.
Я был уверен, что Валерик поможет мне и так,
без вмешательства волшебной силы. Я знал своего
лучшего друга...
— Ну что ж! Как хочешь,— сказал Дед-Мороз.
Он уже готов был уйти, но тут я вспомнил:
127
— А оправдательная справка? Меня же не пус-
тят в школу. Раньше, если я пропускал занятия, мне
давала справку мама. Или выписывал доктор.
— Снегурочка оформит,— сказал Дед-Мороз.
Я пошел к Снегурочке. Вернее, она сама катила
мне навстречу на серебристых роликах. Я протя-
нул ей промокашку с резолюцией Деда-Мороза.
— А пригласительный билет? — спросила Сне-
гурочка.
Я протянул ей билет. Снегурочка положила его
на одну ладошку, накрыла другой, потом потерла
ладошку о ладошку и отдала мне. Но это уже был
не билет, а справка о том, что я «в течение полуто-
ра месяцев проходил курс лечения в медицинском
учреждении». Внизу стояла подпись: «Врач Елки-
на-Иголкина ».
— Сегодня у нас день закрытия! — громко в
рупор объявила Снегурочка.— Закрывается Стра-
на Вечных Каникул, закрывается ее столица —
Докмераб, закрывается «Стол заказов»!
Когда я вышел на улицу, дощечек со словом
«Ремонт» у входа уже не было...
«На дне закрытия я сегодня уже побывал. Мо-
жет быть, успею еще и на день открытия!» С этой
мыслью я, «вылеченный» и «отремонтированный»,
помчался по тротуару, размахивая портфелем.
И вскоре очутился на той самой дороге, по ко-
торой я мог бы идти зажмурившись, если бы в мо-
ем городе по тротуарам не спешили пешеходы, по
мостовой не мчались автомобили и троллейбусы и
на каждом углу не подмигивали бы своими разно-
цветными глазами светофоры.
Сказки кончаются благополучно: одни свадь-
бой, другие пиром. И такими, к примеру, словами:
«Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот
128
4
не попало...» По случаю своего возвращения из
Страны Вечных Каникул я тоже закатил пир, ес-
ли не на весь мир, то по крайней мере на весь двор.
Тут-то и пригодились мне все призы и подарки, от
которых (о, чудо!) меня как-то сразу вновь переста-
ло тошнить.
Меда и пива не было, но были медовые пряни-
ки. И я там был, чай с пряниками пил. По усам
ничего не текло, потому что усов у меня тогда еще
не было, но в рот попало. И немало!..
ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ...
Вчера в нашей квартире раздались три тороп-
ливых, словно догоняющих друг друга звонка.
Я побежал открывать дверь так стремительно, как
бегал, услышав эти звонки, раньше, много-много
лет назад... Соседка изумленно протерла глаза: ей
показалось на миг, что она вместе со мной верну-
лась в те далекие годы. На пороге стоял Валерик...
Он приехал в наш город на несколько дней.
Валерик почти не изменился: был таким же
маленьким и худеньким, как прежде, словно на-
всегда остался мальчишкой. Только на носу по-
явились очки, и от этого, как сказала мама, «лицо
его стало еще интеллигентнее».
Мама почему-то очень смущалась: то называ-
ла Валерика на «вы», то на «ты». А один раз даже
назвала по имени-отчеству. Когда он закурил, она
вскрикнула: «Ты куришь!» — как вскрикнула бы
много лет назад, когда мы были школьниками...
Мы с Валериком подошли к окну и выглянули
во двор, где было все то же футбольное поле и та же
крокетная площадка.
5 В стране вечных каникул
129
Валерик неожиданно повернулся ко мне и голо-
сом заклинателя произнес:
— Смотри на меня внимательно: в оба глаза!
Слушай меня внимательно: в оба уха!
И я вдруг вспомнил, как однажды, в последний
день каникул, сказал Валерику-гипнотизеру: «Ах,
если бы эти каникулы никогда не кончались!»
Валерик тогда вот так же, как вчера, присталь-
но взглянул на меня и голосом заклинателя про-
изнес: «Смотри на меня внимательно: в оба глаза!
Слушай меня внимательно: в оба уха! Вообразим,
что твое желание сбылось! Что тогда будет? Все
начнется с Дома культуры медицинских работни-
ков, куда ты сегодня идешь на Елку!..»
И он стал придумывать сказку — ведь я уже
говорил вам, что он был сочинителем и фантазе-
ром. А я... Я в тот день провалился в Страну Веч-
ных Каникул... Как проваливаются в сон. Как ино-
гда погружаются в мечту, может быть, вздорную,
но неотвязную.
Наверно, Валерик и правда был немножко гип-
нотизером: я поверил, что все, о чем он рассказы-
вал мне, случилось на самом деле. Я так твердо в
это поверил, что даже сумел сейчас, через много
лет, пересказать вам эту историю от своего имени,
кое-что, конечно, изменяя и добавляя на ходу.
Рассказывая, я вновь переживал свое детство...
И вновь удивлялся, почему Валерик был не под-
властен волшебству. Хотя, в общем-то, ясно поче-
му: сказка сама была подвластна ему, его выдум-
ке и фантазии — ведь это он сочинил ее... Впрочем,
не все в этой сказке выдумка. Нет, не все...
Кружок юных укротителей у нас был. И Дом
культуры медицинских работников тоже был.
И Елка там была. Это я точно помню.
Ноля ПИШЕТ ОЛЕ,
ОЛЯ ПИШЕТ КОЛЕ
Повесть

ОЛЯ и КОЛЯ
Шоссе длинным серым клинком рассекало лес,
казавшийся непроходимым. Но, подъезжая к тому
месту, где клинок шоссе перекрещивался с другим
клинком, тоже рассекавшим лес, но более отточен-
ным, сверкающим и широким — с уральской ре-
кой,— шоферы и их спутники удивленно вздраги-
вали: непроходимые лесные заросли трубили гор-
нами, пели и даже дискутировали на тему: «Мо-
жет ли мальчик дружить с девочкой?» И только
уже у самого моста стрелка, нацеленная на лес, все
133
объясняла. «Пионерский лагерь «Сосновый бор» —
было написано на ней выцветшими от солнца и
дождя буквами.
Дискуссии устраивал главный редактор лагер-
ной радиостанции «Голос в лесу» Лева Звонцов.
В школе Лева тоже отвечал за радиопередачи, а за-
одно уж и за дружинную стенгазету... Почти все
ребята давно знали друг друга: раньше они жили
на Севере, где родители их построили алюминие-
вый завод, а потом родители переехали на Урал,
чтобы строить другой алюминиевый завод, и ребя-
та переехали тоже. Они учились в одной школе,
отдыхали в одном пионерском лагере «Сосновый
бор» и все знали, что лучше Левы Звонцова никто
не умеет заводить разные споры и дискуссии.
У соцгородка, который строили их родители,
было странное и не очень благозвучное имя:
«БАЗ», что означало: «Большой алюминиевый за-
вод». Взрослые люди были очень заняты, и у них,
видно, не хватало времени придумать городу дру-
гое название. А у ребят свободного времени было
побольше, особенно летом, в лагере, и Лева Звонцов
по радио объявил конкурс:
Пионер! Поработай мозгами своими
И придумай для города
новое имя!
В лесу, на свежем воздухе, заработали мозгами
сразу двести тридцать ребят. И вот по вечерам, хри-
пло вторгаясь в бесконечную птичью болтовню и
приливами набегающий сосновый шум, Лева Звон-
цов стал устраивать такие радиобеседы:
— Расскажи-ка радиослушателям, какое имя
ты хочешь дать нашему городу!
134
— Город, который мы сами построим...
Репродуктор, черным гнездом примостившийся
меж сосновых ветвей, вдруг мелко-мелко задребез-
жал— это Лева расхохотался в самый микрофон:
— Где ты слышал такие длинные названия?
— Не слышал. И очень хорошо: пусть будет ни
па что не похоже!
— Вот именно: ни на что не похоже! Следую-
щий! — выкрикнул Лева так, словно он был врачом
и за дверью у него томилась очередь пациентов.
— Бр-ратск! — нажимая на букву «р», четко
выговорил очередной участник конкурса.
— Это название уже без тебя придумали.
— Ну и что? Тот город на Ангаре, а этот у нас.
— Ну как ты не соображаешь?.. Может возник-
нуть путаница: вот, например, с письмами...
— Тогда — Новый Бр-ратск!
— И тот, на Ангаре, тоже не старый.
— Тогда я подумаю...
Левин голос расположился в эфире, как у себя
дома: он оценивал, поучал, делал замечания.
— Следующий! — выкрикнул Лева.
— Что ты кричишь, как в лесу? — ответил ему
чуть-чуть удивленный, певучий голос, в котором не
было раздраженности или ехидства, а было именно
добродушное удивление лихой Левиной бесцере-
монностью.
Все сразу узнали Олю Воронец.
—- Мы и есть в лесу! — тут же нашелся Лева.
Но, смущенно пошуршав чем-то в микрофон, доба-
вил : — Извини. Здесь такая очередь, всем не тер-
пится получить премию... У тебя есть предложение?
— Я предлагаю назвать так: город Крылатый!
— Немного странно... звучит,— робко, почти
шепотом возразил Лева.
135
— Почему странно? Есть же в Казахстане го-
род Рудный. А у нас будет город Крылатый. И это
будет справедливо: алюминий-то крылатый ме-
талл — из него самолеты делают.
— Ах, так? — встрепенулся Лева.— Это очень
образно! И я бы сказал — поэтично!..
— Просто точно, по-моему, будет. И справед-
ливо.
«Справедливо» — это было любимое Олино сло-
во. Правда, частенько она прибавляла к нему коро-
тенькое отрицание «не». «Это несправедливо!» —
спокойно заявляла Оля своим глубоким, певучим
голосом. И тут же вступала в борьбу за справедли-
вость.
Девочки были влюблены в Олю Воронец. Про-
шлым летом Оля носила косы, и в волосах у ее по-
друг тоже мелькали разноцветные ленточки. Этой
весной, перед лагерем, она постриглась, и подруги
ее мигом, без сожаления распрощались со своими
косами. Оля чуть-чуть заикалась, и девочки, сами
того не замечая, тоже начали слегка растягивать
гласные буквы и изящно, еле заметно, как это дела-
ла Оля, спотыкаться, словно приседать, на некото-
рых словах.
Оля редко сердилась. Главным образом тогда,
когда встречалась ей на пути какая-нибудь нечест-
ность, неправда, и девочки тоже старались быть
отчаянно принципиальными.
И еще Оля сердилась, даже приходила в неожи-
данную ярость, когда ее называли красивой. В про-
шлом году начальник лагеря водил по «Сосново-
му бору» какую-то делегацию и все время воскли-
цал: «А вот это наша волейбольная площадка!
А вот это наша читальня! А вот это наш радио-
узел!..»
136
— А вот это наша красавица! — гордо объявил
он, увидев издали Олю Воронец.
Делегация защелкала фотоаппаратами, но на
пленку попал лишь Олин затылок: в ответ на слова
начальника девочка неучтиво повернулась спиной
к гостям и быстро скрылась за деревьями.
В начале августа у лагеря испортилось настрое-
ние: стало известно, что в первый день сентября
Оля не придет в школу вместе со всеми своими по-
дружками, что, вернувшись из лагеря, она уедет
очень-очень далеко. Ее отец был геологом. Он
отыскал на Урале горную породу, которая была
необходимым сырьем для алюминиевого завода, а
теперь уезжал искать еще что-то на Север, за По-
лярный круг.
И только один человек в лагере был рад пред-
стоящему Олиному отъезду — это был Коля Незло-
бии, по прозвищу Колька Свистун. Он любил пере-
говариваться с птицами, к ребятам обращался ко-
ротко и грубовато: «Эй, ты!.. Слушай-ка!» — ас
птицами беседовал ласково и безошибочно узнавал
их голоса.
Но не за это прозвали его Свистуном. А за то.
что как-то однажды, в прошлом году, он неожидан-
но для всех пообещал написать хорошие стихи к
родительскому дню, а написал плохие, и родителей
пришлось приветствовать в прозе. Правда, стихов
этих не видел никто, кроме Оли Воронец. Она долж-
на была читать их в начале концерта самодеятель-
ности, но в последний момент читать отказалась,
заявив, что стихи никуда не годятся.
Это Оля первая сказала Кольке: «Эх ты, Сви-
стун!..» А он в ответ прозвал ее Вороной: это, ка-
жется, была единственная птица, которую он не
любил.
137
Никто, кроме Кольки, Олю Вороной не называл,
а к нему прозвище Свистун приклеилось так проч-
но, словно было с рождения вписано в метрику.
Из всех споров, которые время от времени зате-
вал по радио и в стенгазете Лева Звонцов, он больше
всего любил дискуссию на тему: «Может ли маль-
чик дружить с девочкой?» И хотя всем было уже
давно ясно, что мальчик дружить с девочкой мо-
жет, Лева затевал это обсуждение минимум два
раза в году — зимой и летом. В этом году любимая
Левина дискуссия сразу стала затухать: спора не
получилось. Тогда Лева выпустил к микрофону
Кольку Свистуна, и тот громко, уверенно заявил,
что девчонки — предательницы.
Все поняли, кого он имеет в виду, и дружно бро-
сились Оле на помощь. «Ишь ты, молчаливый-мол-
чаливый, а разговорился!.. Высказался!»—вере-
щали по радио девочки. Лева Звонцов только успе-
вал радостно включать и выключать микрофон: ди-
скуссия разгорелась с невиданной силой.
А Колька ничего не отвечал. Он снова мрачно
помалкивал... Все считали, что вообще он любит
переговариваться с птицами потому, что ему нече-
го рассказать о себе, нечего сказать людям. Но на
самом деле ему было бы что рассказать, если б
только он захотел...
О ЧЕМ БЫ ОН МОГ РАССКАЗАТЬ...
Отец проектировал алюминиевые заводы, но,
когда поднимались их корпуса, нигде — ни на кир-
пиче, ни на крыше, ни на трубе — не было написа-
но, что тут есть частица и его, отцовского, труда.
К тому же Колькиных приятелей по двору вообще
138
не пускали на территорию завода, и они не могли
удостовериться в том, что отец занят большим и
важным делом. А то, что без Колькиной мамы дво-
ровая волейбольная команда не может сражаться
со своими противниками, знали все.
Колькину маму никто по имени-отчеству не ве-
личал, все, даже ребята, называли ее просто Ле-
лей... «Вот придет наша Леля с работы, мы вам по-
кажем!»— кричали они волейболистам соседнего
двора. И Колька ходил гордый, будто это он сам
умел гасить так, что все игроки по ту сторону сет-
ки боязливо приседали на корточки; будто он сам
умел принимать труднейшие мячи, а подавал так,
что мяч стремительным черным ядром пролетал в
нескольких миллиметрах над сеткой, чудом умуд-
ряясь не задеть ее.
Мама выбегала во двор в узких спортивных брю-
ках и в тенниске. Болельщики встречали ее нетерпе-
ливым гулом радости, но она прежде всего разы-
скивала Кольку и усаживала его в самый первый
ряд зрителей: на садовую скамейку, на забор или
прямо на траву... И тут уж Колька сидел скромно,
строго, не выражая своего торжества, а только из-
редка обменивался взглядами с мамой, которая, ка-
залось, молча спрашивала его: «Ну, как? Ты до-
волен мною?»
Это было давно, в далеком северном городе, от-
куда Колька уже уехал, но он помнил все очень
ясно и знал, что не забудет этого никогда...
Отец был намного старше мамы. Он не умел иг-
рать в волейбол, плавать диковинным стилем бат-
терфляй и бегать на лыжах так хорошо, как умела
мама. И мама почему-то не заставляла его учиться
всему этому. Но зато она научила его тоже ходить
в спортивной майке с распахнутым воротом, долго
139
гулять перед сном и делать по утрам гимнастику
(она вытаскивала на середину комнаты сразу три
коврика — для себя, для отца и, совсем маленький,
для Кольки.)
А еще она научила отца судить волейбольные
матчи. И когда отец со свистком во рту усаживал-
ся сбоку возле сетки, он тоже казался Кольке, а мо-
жет быть, и всем остальным, совсем молодым чело-
веком. И его в те минуты тоже хотелось называть
просто по имени... Хотя никто его все же так не на-
зывал.
Зато вслед за мамой все уважительно именова-
ли его: «О справедливейший из справедливых!»
И папин свисток был для спортсменов законом.
Возвращаясь домой после волейбольного сражения
или вечерней прогулки, отец часто говорил маме:
«Мне снова легко дышится... Снова легко!» И это
было очень важно для отца, потому что у него была
бронхиальная астма.
Ну, а дома судьей была мама. Она никогда не
давала громкого свистка, никогда не напоминала
вслух о правилах жизни, но отец и Колька всегда
весело и добровольно подчинялись ее решениям,
потому что эти решения были справедливы. Мама
тоже часто повторяла: «Это справедливо!» Или:
«Это несправедливо!» И Колька сейчас злился на
Олю Воронец еще и за то, что она, как ему казалось,
присвоила любимое мамино слово.
Мама работала воспитательницей в детском са-
ду. И маленький Колька был у нее в группе. Ино-
гда он обижался, что к остальным пятнадцати ма-
лышам мама была так же внимательна, как и к не-
му. А может быть, даже еще внимательнее. Когда
однажды он разревелся по этой причине, мама вы-
соко подняла его и, серьезно глядя ему в глаза, ска-
140
зала: «У меня нет никого роднее тебя. И не будет.
Запомни это». Колька успокоился. И запомнил.
В детском саду он не раз слышал, как мамаши
упрашивали директора: «Переведите ребят в груп-
пу к Леле. Она такая добрая, умная и хорошень-
кая...» То, что маму называли доброй и умной,
было очень приятно. А слово «хорошенькая» не
нравилось Кольке. «Она не хорошенькая, а хоро-
шая!» — про себя возражал он, не понимая, что сло-
во это относилось не к маме, а только к ее лицу —
озорному и действительно очень хорошенькому.
Однажды летом отца стали душить частые при-
ступы астмы: климат далекого северного города
стал опасным союзником папиной болезни.
«Я увезу тебя к самым лучшим врачам: к реке,
к свежему воздуху... И они вылечат тебя! — сказа-
ла мама.— Мы заберемся в глушь и будем жить
там, как робинзоны!»
Втроем они ехали поездом, потом на грузовике,
потом шли немножко пешком — и забрались туда,
где воздух был сухим, а природа именно такой, ка-
кую долгие годы прописывали отцу доктора, приго-
варивая: «Но все это, конечно, недостижимый иде-
ал. Поэтому обратимся-ка лучше к таблеткам и
каплям!» Доктора не были знакомы с мамой и не
знали, что она умела делать «достижимым» все,
что нужно было отцу и Кольке.
Раньше дома, по вечерам, мамино возвращение
с работы мигом преображало все: утолялся голод,
комната становилась уютной и чистой... И если ма-
ма задерживалась, Колька и отец чувствовали се-
бя какими-то удивительно неустроенными, словно
сидели на вокзале в ожидании поезда, который
опаздывал и неизвестно когда должен был прийти.
То было дома, в городской квартире... А тут, на
141
берегу реки, мама вдруг проявила такие способно-
сти, каких даже Колька с отцом от нее не ожидали.
Отец по утрам планировал предстоящий день отды-
ха, а мама смеялась: «Эх ты, мой проектировщик!
Теоретик мой неисправимый!..» И разжигала печ-
ку в домике лесника или даже костер прямо в лесу
и варила суп, картошку, кипятила молоко...
Отец загорел, посвежел, забыл про свои лекар-
ства. «Теперь мы с вами три богатыря!» — говорила
мама. А сама вдруг однажды вечером легла на бок,
побледнела и, увидев испуганное Колькино лицо,
заулыбалась как-то неестественно, трудно, через
силу. Колька внезапно почувствовал, что выраже-
ние «земля уходит из-под ног», которое он иногда
слышал от взрослых,—это не выдумка, не фанта-
зия, не преувеличение: ноги его подкашивались от
волнения и он не ощущал под собой твердого доща-
того пола, на котором стоял еще минуту назад.
Пожилой лесник, отец и Колька на брезентовой
плащ-палатке несли маму в деревню, что была в пя-
ти километрах: к домику лесника нельзя было
подъехать даже на телеге. Мама все время держа-
ла Кольку за руку (не отца, не лесника, а только
его,— Колька навсегда запомнил это!). Она то и де-
ло, быть может, почти бессознательно, повторяла:
«Ничего... Не волнуйтесь, пожалуйста. Не волнуй-
тесь...» И только изредка спрашивала: «Еще долго?
Еще долго?..» А они, все трое, молчали.
И Колька думал о том, что отец, когда ему было
плохо, становился по-детски растерянным и, каза-
лось, хотел переложить на окружающих свои стра-
дания или хотя бы поделиться с ними своею болью,
а мама все время пыталась снять с их плеч тя-
жесть, и страх, и волнение. «Не волнуйтесь, пожа-
луйста. Не волнуйтесь...»
142
В лесу быстро темнело. Идти было трудно. И все
то, что еще утром, еще днем казалось таким пре-
красным, таким заманчивым — непроходимые за-
росли, глухое переплетение ветвей,— все это сейчас
было враждебно и ненавистно Кольке. «Еще долго?
Еще далеко?..» —спрашивала мама.
Из деревни они позвонили в райцентр, что был
за двадцать пять километров, в больницу. «Скорая
помощь» добиралась из райцентра целую вечность,
хотя по часам выходило, что ехала она всего около
часа.
Молодой человек в белом халате, очень строгий
и неразговорчивый, даже не поздоровавшись, стал
сразу осматривать маму. А потом коротко сооб-
щил: «Аппендицит». Садясь в белую машину с
красным крестом впереди, на круглом фонаре, он
произнес еще два слова: «Надо успеть». Отец тоже
сел в машину. И она умчалась. А Колька даже не
догадался сказать, чтобы и его тоже взяли с собой,
что он тоже хочет вместе с мамой...
Он стоял возле сельсовета, рядом с пожилым
лесником, все время мысленно повторял последние
мамины слова, тоже обращенные не к отцу, не к
врачу в белом халате и не к пожилому леснику в
резиновых сапогах, а только к нему, к Кольке, к
нему одному на всем белом свете:
— Все будет хорошо. Аппендицит — это ерунда.
От этого не умирают...
ф * ф
Мама умерла. Это было давно, в тот год, когда
Колька еще только собирался на свой самый пер-
вый школьный урок. А теперь он уже был в шестом
классе...
143
Прошли годы. Но и сейчас каждый день Коль-
ка вспоминал строгого молодого человека в белом
халате и короткую фразу: «Надо успеть». Почему
же они не успели?..
Странная, непонятная людям привычка появи-
лась у Кольки — почти у каждого нового знакомо-
го он спрашивал: «У вас был аппендицит?» —
«Был,— отвечали некоторые.— Вырезали. Чепу-
ховая операция!»
И снова одна и та же неотвязная мысль рвала
его сердце: «А если бы больница оказалась ближе?
А если бы дорога в лесу была проходимее? Может
быть, мама и сейчас была бы тут, рядом... И он слы-
шал бы ее голос: «У меня нет никого роднее тебя.
И не будет».
То далекое лето, поначалу такое солнечное и
беспечное, неотступно стояло перед его глазами и
никак не хотело становиться воспоминанием...
ДУПЛО СТАРОГО ДУБА
Начальник лагеря очень любил принимать де-
легации. Тогда в любую жару он появлялся среди
душного леса в темном костюме и при галстуке.
Как экскурсовод, ходил он с вытянутым вперед
указательным пальцем, объясняя, что беседка на-
зывается беседкой, а библиотека — библиотекой;
похлопывал по плечу всех встречных ребят, хотя
в остальные дни еле с ними здоровался, и тоном
во все вникающего отца родного невпопад задавал
вопросы: «Ну, как прошла линейка? Что было на
совете лагеря?»
«Линейка» и «совет лагеря» — это были те не-
многие пионерские термины, которые он знал на-
144
изусть. Почти никто из ребят не помнил его имени-
отчества, а все так прямо и называли — начальни-
ком.
Он, казалось, был твердо убежден, что пионер-
лагерь для того главным образом и существует,
чтобы его можно было показывать комиссиям из
завкома и постройкома да разным любопытным ту-
ристам.
Оля не любила начальника лагеря. И однажды,
когда руководство из постройкома оглядело все ла-
герные объекты, когда начальник лагеря утомлен-
но произнес свою любимую фразу: «Вот так мы и
живем!», а руководство благодарно ответило ему:
«Хорошо живете!», Оля неожиданно для всех вме-
шалась в разговор:
— И все это сделал наш Феликс!
— Кто-кто? — подчеркивая свое особое вни-
мание к «голосу детей», заинтересовалось руковод-
ство.— Пионер? Как его фамилия?
— Пет, это наш старший вожатый... Феликс!
Мы его по фамилии не называем.
Начальник лагеря побледнел, а руководство
что-то поспешно записало в блокнот, на обложке
которого, как успели разглядеть всё замечающие
ребята, было золотом выгравировано: «Делегату
профсоюзной конференции».
Феликс тоже не любил начальника и работал в
пионерлагере только потому, что не хотел на целое
лето расставаться с ребятами, которых знал уже
три с лишним года: в школе у них он был старшим
пионервожатым.
Еще мальчишкой в Крыму Феликс наткнулся
на мину, и ему оторвало правую руку.
«Эхо войны!» — говорил он, поглаживая свой
пустой рукав, заправленный за пояс.
145
Ребята слагали легенды о его левой руке: он
мог с ее помощью вскарабкаться на вершину любой,
даже самой высокой сосны; сколько угодно раз
переплыть широчайшую реку; превратить в подко-
ву кусок самого твердого металла, и еще многое,
многое другое...
Кольке Свистуну казалось, что характер Фе-
ликса был чем-то неуловимо похож на характер ма-
мы : старший вожатый не любил перекладывать на
плечи окружающих свои заботы и никому не жало-
вался на то, как это трудно целые дни проводить в
школе, да еще учиться заочно на третьем курсе
пединститута, да еще быть начальником городско-
го штаба дружинников. Впрочем, Колька находил
мамины черты у всех хороших людей, которые
встречались ему на пути.
Да, много разных дел было у Феликса, но ребя-
та больше всего гордились тем, что их вожатый
стал главным дружинником в городе. Они расска-
зывали, что Феликс отважно и хладнокровно, «од-
ной левой» — как говорили они, распутывал самые
жуткие и загадочные преступления, которых, ко-
нечно, не смог бы разоблачить ни один Шерлок
Холмс в мире.
По вечерам, когда таинственно, как заговорщи-
ки, переговаривались сосны, а заросли, окружав-
шие лагерь, были полны тихих, приглушенных шо-
рохов, девочки, поеживаясь, просили Феликса по-
ведать о том, как он расправлялся с бандитами и
другими особо опасными преступниками.
«Извините... Я, конечно, очень виноват перед
вами, но у нас в городе нет бандитов,— тоже таин-
ственным полушепотом, в тон девочкам, ответил
однажды вожатый.— И «особо опасных» нету. Не
потому, что наш городок еще маленький, а потому,
146
что новый. И все в нем должно быть по-новому.
И будет, вот увидите!»
«Вот уви-идите!» — часто повторял Феликс,
многозначительно растягивая слово «увидите»,
будто заглядывал при этом куда-то далеко-далеко
с высоты своего длиннющего роста. И ребята вери-
ли, что он видит что-то такое, чего они еще пока не
могут разглядеть.
«Старший вожатый должен быть длинным,—
шутил Феликс.— Ведь он один на всю школу. А вас
сколько?.. Так вот, чтобы вам легче было разы-
скать его в школьном коридоре, или в лагере, или в
лесу, он должен возвышаться каланчой. Как я, на-
пример...»
И еще Феликс часто напоминал ребятам, что
они живут в новом городе, где главный проспект
назывался Новой улицей, самая большая пло-
щадь — Новой площадью, а конечная остановка ав-
тобуса— остановкой «Новые дома».
Ребята были, конечно, рады, что все в их городе
будет по-новому, а все-таки им было немного жаль,
что Феликс со своими дружинниками не бродит по
лабиринтам запутанных преступлений и не вылав-
ливает каждый день хотя бы по одному опасному
преступнику.
«Разные нечестные люди у нас, конечно, еще
имеются,— словно утешая ребят, сообщил Фе-
ликс,— хулиганы тоже, нарушители порядка, кото-
рые жить мешают...»
Это воодушевило всех: значит, дружинники не
сидят без дела и им, может быть, даже нужна бое-
вая пионерская помощь!
Но старший вожатый сказал, что и в школе не-
мало дел. В помощь Феликсу школьный совет дру-
жины создал лишь небольшой отряд из самых
147
надежных ребят, командиром которого выбрали
Олю Воронец.
А уж она, конечно, назвала его не как-нибудь,
а «Отрядом Справедливых».
Попасть туда мечтал каждый, и лишь Колька
Свистун делал вид, что вообще не слыхал о таком
отряде.
Давно, еще в детстве, Феликс жил на юге, в
Крыму, по соседству со знаменитым пионерским
лагерем Артек. Он часто рассказывал ребятам о
море, хотя чистая уральская река была, по его мне-
нию, ничуть не хуже; о крымских горах, хотя
Уральский хребет был, как ему казалось, даже кра-
сивее ; и еще о заветном артековском дубе, что рос
на Медведь-горе... Прощаясь с лагерем, пионеры-
артековцы опускают в дупло этого старого дуба
письма, адресованные тем, кто приедет в лагерь
вслед за ними.
— И у нас ведь тоже есть старый дуб, на краю
поляны, недалеко отсюда,— сказал как-то на сове-
те лагеря Феликс.— Дупло в нем не хуже артеков-
ского. И пустует, мокнет без дела под дождем та-
кой отличнейший почтовый ящик!
Это сообщение взбудоражило весь совет:
— И как же мы не догадались? Давайте тоже
писать письма! Заполним ими все дупло!.. А свер-
ху дощечкой, словно дверкой, его прикроем до бу-
дущего лета, чтобы снег и дожди не попортили на-
ших писем!
— И кому же мы будем писать? — с улыбкой
осведомился Феликс.
— Как и артековцы... Тем, кто после нас при-
едет!
— Значит, самим себе, что ли? Сами с собой бу-
дем переписываться? Ведь в Артек-то каждую сме-
148
ну новые ребята приезжают, а сюда почти все вы
еще года два или три подряд будете наведываться.
Пока не выйдете из пионерского возраста.
Лева Звонцов сказал, что было бы хорошо пре-
вратить дупло в ящик для заметок радиокоррес-
пондентов.
— А наверху, меж ветвей, репродуктор пове-
сим,— предложил Лева.— И будет очень поэтич-
но : вниз, в дупло, заметку опустят, а она через не-
которое время сверху моим голосом заговорит. То
есть я, как диктор, читать ее буду... Настоящая лес-
ная сказка!
С Левой не согласились. Но других предложе-
ний не последовало, и тогда Феликс сказал:
— Я, кажется, придумал, чем мы с вами будем
в последние летние дни загружать свой почтовый
ящик.
— Чем?
— Поручениями на год, до будущего лета...
• — Какими поручениями?
— Вот, например, Леве Звонцову можно пору-
чить провести за зиму по школьному радио три ди-
скуссии— и ни одной из них на тему: «Может ли
мальчик дружить с девочкой? » Потому что этот во-
прос мы с вами, кажется, уже выяснили до конца.
Ну, а будущим летом, как только приедем в лагерь,
снова соберемся возле старого дуба, откроем свой
лесной почтовый ящик, вспомним, что кому пору-
чили, и проверим, кто и как выполнил наши зада-
ния. Это будет интересно, вот уви-идите!
...В самый последний лагерный день ребята со-
брались возле старого дуба. Потрескивал костер,
словно кто-то тихонько надламывал сухие поленья
и сучья. Искры сверкающими огненными бабочка-
ми взлетали и исчезали, так и не добравшись до
149
широкого узорчатого шатра, образованного могу-
чими ветвями дуба,— шатра, на котором, казалось,
были вытканы звезды, просвечивавшие сквозь ли-
ству.
Вперед вышла председатель совета лагеря Люба
Янкевич— длинноногая и нескладная с виду де-
вочка, которая всегда казалась выросшей из своих
платьев, стеснялась этого и прятала смущение за
нарочитой серьезностью. Она объявила:
— Мы тут, на совете, подумали и решили ниче-
го вам не подсказывать... Пусть каждый сам даст
конкретное задание своему товарищу на целый год,
до будущего лета. Мы уже заготовили чистые лист-
ки— будем записывать... И опускать в дупло. Кто
просит слова?
Никто слова не попросил, потому что никто еще
не придумал конкретного задания для своего това-
рища. Внезапно подувший ветерок, словно желая
поторопить ребят, подхватил несколько чистых ли-
стков и покружил их над костром. Он раздразнил
невысокие огненные языки, которые заметались из
стороны в сторону, словно стали гоняться за лист-
ками.
Первым выскочил Лева Звонцов.
— Я предлагаю дать наше почетное задание Фе-
ликсу! Поскольку он... — начал разглагольствовать
Лева.
— Подожди,—остановил его старший вожа-
тый.— Почему «почетное»? И зачем начинать с ме-
ня? Ведь я остаюсь с вами... А вот одна из вас уез-
жает. И хоть она вряд ли придет в будущем году к
этому дубу, мы не желаем расставаться с ней и да-
дим ей свое самое первое задание!
Все стали искать глазами Олю Воронец, но в
темноте это было не так уж легко, и, чтобы ребята
150
Оля поднялась и вышла к костру
перестали вертеть головами, Оля поднялась и вы-
шла к костру.
— Вот и хорошо,— продолжал Феликс.— Да-
вайте так и условимся: кому дают поручение, тот
выходит вперед. Так вот, Оля... Мы не собираемся
с тобой насовсем прощаться и хотим все знать о те-
бе. Я предлагаю поручить Оле Воронец переписы-
ваться с кем-нибудь... Чтобы он потом пересказы-
вал Олины письма всей дружине.
— Почему «он»? А может быть, это будет
«она»? — ревниво подскочила лучшая Олина под-
руга Аня Черемисина, прозванная за свои рыжие
волосы и за свою непоседливость Белкой.
— Нет, я хочу, чтобы это как раз был «он», а
не «она»,— с неожиданной настойчивостью повто-
рил Феликс: обычно старший вожатый не навязы-
вал ребятам своих предложений.— Именно «он»!
Коля Незлобии...
Сухие поленья и сучья в костре стали вдруг
надламываться гораздо громче: весь лагерь изум-
ленно затих.
— Да он же молчаливый, как сыч! — крикнул
кто-то.
— А вот, может, в письмах и разговорится,—
возразил Феликс.
— Он только с птицами разговаривать умеет...
Колька сидел далеко от костра. Сидел и молчал,
потому что не верил ушам своим. И, словно для то-
го, чтобы он им поверил, в одно его ухо вдруг по-
полз противный, захлебывающийся слюной шепот:
— Эх ты, тютя!.. Над тобой издеваются, а ты
молчишь. Она же тебя перед всеми по гроб жизни
опозорила, а ты ей теперь будешь писулечки посы-
лать: «Люблю! Целую! Жду ответа, как соловей
лета!..»
152
Нет, не один Колька в лагере был зол на Олю
Воронец — ее, оказывается, еще не любил и этот вот
наглый паренек Рудик Горлов, хотя вслух об этом
говорить боялся. Зато сейчас он прямо втиснулся в
Колькино ухо, как всегда, ужасно при этом плевал-
ся, так что Кольке стало не по себе и он отодвинул-
ся в сторону.
Минуту назад Колька собирался с силами, что-
бы вскочить с места и крикнуть: «Никогда ей не
напишу! Ни одной строчки!», но он не мог слушать-
ся шепелявых подсказок Рудика, он ни в чем, ре-
шительно ни в чем не хотел быть с ним заодно — и
не вскочил со своего места. И неожиданно для са-
мого себя промолчал...
А Оля, не скрывая своего удивления, сказала:
— Пожалуйста... Если мне дадут такое стран-
ное задание, я выполню.
— Вот и дадим! — еще раз подтвердил Фе-
ликс.— Возьмем сейчас чистый листок и запишем
на нем, что вы должны посылать друг другу пись-
ма не реже трех раз в месяц. А в будущем году со-
беремся все вместе здесь, возле старого дуба, и про-
верим!..
Феликс действительно взял чистый листок.
И написал на нем все, о чем говорил. И опустил
этот листок в дупло старого дуба.
КЛЕТКА БЕЗ ПТИЦЫ
Через три года после смерти мамы Колькин
отец женился.
В дом пришла Елена Станиславовна, работав-
шая с отцом в проектной конторе. Она пришла не
одна: с нею вместе явилась и ее дочка Неля.
153
Неля была на год моложе Кольки, но в доме она
сразу стала старше, как бы главнее, потому что
училась в музыкальной школе. В большой комнате,
на самом видном месте, было установлено черное
блестящее пианино, и оно сразу как бы заполнило
собой всю квартиру...
Перед тем как переехать к ним в дом, Елена
Станиславовна спросила у Кольки, не возражает
ли он против этого. Колька не возражал... Потом
как-то она долго беседовала с ним и назвала эту
беседу «очень важной для всей их дальнейшей сов-
местной жизни».
Елена Станиславовна сказала, что Колька со
временем, конечно, должен будет называть ее ма-
мой, Нелю — сестрой; Неля же, тоже со временем,
должна будет называть Колькиного отца папой, а
все вчетвером они непременно должны будут стать
друзьями.
Она добавила также, что Колька и Неля долж-
ны быть во всем равны.
Неля, не «со временем», а прямо-таки с первого
дня стала говорить Колькиному отцу «папа», и он
несколько дней вздрагивал от неожиданности, ко-
гда она его так называла.
— Вот видишь,— сказала Елена Станиславовна
Кольке,— Неля хоть и младше, но подала тебе
пример.
А Колька не мог... Елена Станиславовна была,
наверно, очень хорошей или, как говорил отец,
«глубоко порядочной» женщиной, да и Неля ниче-
го плохого Кольке пока не сделала, но друзьями
они никак не становились, хотя это, по проекту Еле-
ны Станиславовны, обязательно «должно было
быть».
Елена Станиславовна зорко следила за тем,
154
чтобы Колька и Неля в одно и то же время утром
вставали, а вечером ложились спать, поровну ели
за завтраком, за обедом и за ужином (Кольке даже
доставалось больше, потому что он, как подчер-
кивала Елена Станиславовна, «должен стать
мужчиной»), но никакого равноправия все равно
не получалось: Нелино пианино, ее призвание, ее
музыкальное будущее не оставляли в доме даже
крохотного местечка для Колькиных увлечений и
призваний, которых, впрочем, пока и не было (если,
конечно, не считать птиц), но которые, быть может,
могли еще появиться...
В доме от Кольки ничего особенного не ждали,
были вполне удовлетворены, когда он получал
тройки, хотя от Нели строго требовали одних толь-
ко пятерок.
С приходом Елены Станиславовны отцу как-то
сразу стало точно столько лет, сколько было по пас-
порту,— сорок пять. Он уже не судил волейболь-
ные матчи во дворе (Елена Станиславовна назвала
это мальчишеством), не ходил в спортивных рубаш-
ках с распахнутым воротом и, хоть Елена Стани-
славовна чуть ли не каждую неделю водила его к
врачам, чувствовал себя очень неважно. «Ты забы-
ваешь о своей болезни!» — с укором восклицала
Елена Станиславовна.
А мама как раз старалась, чтобы отец о своей
болезни никогда не вспоминал...
Да, у новой жены отца характер был совсем
другой, чем у мамы. И другой характер стал у все-
го их дома. Дом их был теперь аккуратным и под-
тянутым, словно застегнутым на все пуговицы, как
строгий темно-синий жакет Елены Станиславовны.
Мамин портрет, которого Колька даже не видел
раньше, Елена Станиславовна повесила на самом
155
видном месте, над черным блестящим пианино, и,
когда приходили гости, громко всем сообщала:
«Это первая жена моего супруга. Она была прекрас-
ной женщиной. И нелепо погибла от аппендицита.
Ее звали Еленой Сергеевной...» Кольке хотелось
возразить, хотелось сказать, что маму звали просто
Лелей. Ему почему-то было неприятно, что полное
мамино имя совпадало с именем Елены Станисла-
вовны. Хотя, наверно, он был несправедлив...
* * *
В тот памятный день, когда Колька вернулся
из пионерского лагеря, в центре стола красовался
пирог, купленный Еленой Станиславовной в сосед-
нем магазине «Кулинария». Мама когда-то сама
пекла пироги к праздничным дням и вообще даже
в будни любила повозиться на кухне. Елена Стани-
славовна предпочитала полуфабрикаты и готовые
обеды, которые Колька и Неля по очереди (чтобы
во всем было равноправие) таскали в судках из сто-
ловой строителей. Елена Станиславовна говорила,
что «такая форма ведения домашнего хозяйства —
наиболее прогрессивная и современная, если учи-
тывать занятость наших женщин».
Ко дню Колиного возвращения Неля выучила
новую музыкальную пьесу — бравурную и торжест-
венную, подобную маршам, какими встречают по-
бедителей сражений. А Колька появился на пороге
с облупившимся на солнце носом и со старым, тоже
облупившимся чемоданчиком.
Неля бросилась к своему круглому вертящему-
ся стулу без спинки, откинула блестящую крышку
пианино — и грянул марш. Но она не сумела до-
играть до конца...
156
— Где моя Черная Спинка? — вскрикнул
Колька, заглушая пианино.
Черной Спинкой он называл раненую чайку, ко-
торую нашел прошлым летом на реке, возле лаге-
ря, и всю зиму лечил.
— Она... была на кухне,— ответил отец. И дви-
нулся навстречу Кольке с распростертыми объяти-
ями.— Здравствуй!..
Колька увернулся от его рук, бросил свой чемо-
данчик на тахту и выскочил из комнаты. Все
трое — отец, Елена Станиславовна и Неля,— пере-
глянувшись, неуверенно двинулись за ним.
В кухне на окне стояла пустая клетка... Это бы-
ла не обыкновенная клетка, какую можно купить
в зоомагазине,— она была самодельная, очень про-
сторная, так что птица чувствовала себя в ней сво-
бодно и не должна была натыкаться на деревянные
перекладины. Эту клетку Колька построил очень
давно, с маминой помощью, и она бы, наверно,
вполне подошла даже для ширококрылого горного
орла, а не только для скромной чайки. Внутри клет-
ки, в горшочке с землей, рос куст, чтобы птица,
если бы она не была речной чайкой, могла при-
сесть на него и вспомнить свой родной лес. Сейчас
листики на кусте свернулись в сухие трубочки: их,
видно, давно уже никто не поливал.
Дверца клетки, которую вполне можно было бы
назвать дверью, была открыта. В пустой банке
из-под консервов валялось несколько желтых
зерен...
— Вы давали ей рыбу? — тихо спросил Колька.
— Нет... У нас не было времени возиться с ры-
бой,— ответил отец.— А вот зерна...
Колька боялся задать главный вопрос, оттяги-
вал его.
157
— А ногу ей перевязывали?
— Да... бинтом.
— Но ведь тут, на кухне, темно, и жарко... и
пахнет газом. Зачем же вы ее сюда?..
— Ты знаешь, Николай... — Отец в серьезные
минуты всегда называл его так — Николаем.— Ты
знаешь, что Неля нигде летом не отдыхала, что она
много занималась, а птица кричала, хлопала кры-
льями, чем-то там шуршала. Ну, в общем, мешала
ей...
Колька со злостью взглянул на худое и бледное
лицо Нели. Она и правда все лето была в городе, по-
тому что захотела заниматься с известным профес-
сором — преподавателем консерватории. Профес-
сор этот приехал на два месяца из Ленинграда в
гости к своему сыну, инженеру.
— И что же, Черная Спинка, значит, тебе очень
мешала? — все так же тихо, избегая еще главного
вопроса, спросил Колька у Нели.
— Да, мешала! — звонко, дребезжащим от на-
двигавшегося плача голосом ответила девочка.
— Недаром тебя в школе зовут Писклей!
— Еще бы... Ведь я сестра Свистуна!
—- А ты мне не сестра... — выпалил Колька.
— Ты видишь, мама? Ты видишь!.. — Голос Не-
ли становился все тоньше, будто внутри у нее нерв-
но, все туже и туже натягивалась незримая глазу
струна.
И вот струна лопнула: разрыдавшись, девочка
бросилась обратно в комнату.
До сих пор Елена Станиславовна молчала.
В глубине души она считала, что должна была бо-
лее чутко отнестись к Колькиной просьбе, внима-
тельней последить за больной птицей. Она даже
готова была вслух признать свою вину, но послед-
158
няя Колькина фраза мигом изменила все ее наме-
рения.
— Как ты можешь так, Коля? Неля видит в те-
бе своего брата, она так готовилась к твоему приез-
ду... И эта Черная Спинка действительно мешала
ей заниматься!
— Где же она сейчас? — тихо спросил Колька,
не слыша ничего, кроме того, что касалось его лю-
бимой птицы.
Елена Станиславовна опустила голову.
— Она сдохла,— набравшись мужества, отве-
тил отец.
Колька качнулся... Его поразило и то, что не
стало любимой птицы, для которой он привез из ла-
геря целую банку мальков, и то, что отец сказал о
ее смерти вот так прямо и грубо.
— Она умерла... а не сдохла. Умерла из-за
вас! — крикнул Колька, еле сдерживая слезы. Он
схватил свою огромную клетку и, неловко волоча
ее впереди себя, спотыкаясь, побежал во двор.
ХОЛМИК ВО ДВОРЕ
Лечить больных, раненых и обмороженных
птиц Колька начал давно. Мама называла его пти-
чьим доктором, а большую клетку, которую они
смастерили вместе,— птичьей лечебницей. Весной
Колька всегда выпускал своих выздоровевших па-
циентов на вольную волю. Птицы нетерпеливо вы-
рывались из клетки, и Кольке от этого даже бывало
немного не по себе.
«Неужели они совсем не привыкают ко мне? —
спросил он как-то у мамы.— Так торопятся уле-
теть...»
159
«А может, им не терпится показать тебе, как
окрепли их крылья. Может, они хотят убедить тебя,
что совсем уже выздоровели и готовы к полету. И в
этом-то, может быть, и есть их птичья благодар-
ность?..»
Но не все Колькины пациенты выздоравливали.
Как-то зимой он подобрал во дворе замерзавшую на
морозе птичку. Что это за птица, он так и не узнал.
Колька закутывал ее в вату и теплую байку, ставил
компрессы, поил ее сладким горячим чаем. Но
птичка никак не согревалась... Кольке казалось,
что она даже кашляет и чихает — по-своему, еле
слышно. Весной, когда Колька открыл дверку клет-
ки, птичка никуда не полетела, а, наоборот, заби-
лась в уголок, прижалась к деревянным планкам.
Вскоре она умерла. Колька похоронил птичку во
дворе, на газоне, за изгородью, чтобы никто случай-
но не наступил на маленький холмик, не разрушил
его. Вскоре холмик зарос травой и стал казаться
маленькой зеленой башенкой, поднявшейся из-под
земли.
Сейчас Колька, сидя на скамейке и положив го-
лову на свою огромную самодельную клетку, думал
о том, что его любимую Черную Спинку никто, ко-
нечно, не похоронил, что ее просто выбросили ку-
да-нибудь в мусоропровод или в урну, стоявшую во
дворе. «На пианино играет! — со злостью думал он
о Неле, виня почему-то во всем ее одну.— Музыку
любит! А больную птицу — на кухню: в духоту, в
темень... Верно я сказал, что девчонки — преда-
тельницы. Все до одной!..»
Словно вызванный этими Колькиными мысля-
ми, сзади вдруг раздался певучий голос:
— Послушай-ка, Свистун...
Колька узнал Олю Воронец и, не повернув голо-
160
5
вы, продолжал угрюмо глядеть на зеленый холмик
за деревянной изгородью. Тогда Оля сама подошла
к изгороди, чтобы Колька мог ее увидеть, не меняя
своей позы. В руках у нее был карандаш и малень-
кий изящный блокнотик.
— Я вот тут последние дела записываю на до-
рогу... Адреса и телефоны тоже. Мне номер твоей
квартиры нужен: ведь нам с тобой переписывать-
ся... придется. В одном доме живем, а квартиры
твоей не знаю.
— Сорок третья... — ответил Колька, не отводя
глаз от маленького холмика и по-прежнему опер-
шись щекой о пустую клетку.
Оля записала с таким видом, будто ей это было
совершенно не нужно, но она просто обязана была
записать: задание — ничего не поделаешь!
Она захлопнула свой изящный блокнотик и уже
сделала шаг в сторону, но вдруг задержалась и
спросила:
— Ты что на газон уставился?
Колька промолчал. Она не уходила.
— Откуда у тебя такая громадная клетка?
— Сам сделал.
— Зачем такую большую?
— Ты на одном месте долго сидеть можешь? —
вопросом ответил Колька.
— Нет.
— И птица тоже.
— А где же она у тебя? Выпустил, что ли?
— Нет, умерла...
— И ты из-за этого такой... грустный? Из-за
птицы?
— Скажи еще: «Из-за какой-то птицы!..» Все
так говорят.
— Нет... зачем же?..
g В Стране Вечных Каникул
161
Оля присела на корточки и снизу заглянула
Кольке в глаза.
— Ну, чего тебе? — отмахнулся Колька. И с
ужасом почувствовал, что глаза его сами собой на-
полняются слезами. Он изо всех сил напрягся, но
ничего не мог поделать — слезы стояли в глазах.
— Что ты? — дрогнувшим голосом сказала
Оля.— Что ты? Из-за птицы?..
Он мог бы объяснить ей, что ему тяжело не
только из-за этой опустевшей клетки... А потому,
что, приехав из лагеря, он не почувствовал, что
вернулся домой, хоть на столе красовался пирог и
встретили его торжественным маршем. Он мог бы
объяснить, что в прошлом году летом переписал чу-
жие стихи из «Пионерской правды», выдал их за
свои и попросил Олю прочитать в родительский
день потому, что очень хотел доказать Елене Ста-
ниславовне и отцу, что тоже чего-то стоит и чем-то
162
на свете увлекается, кроме своих птиц. Оля, как
всегда борясь за справедливость, отыскала тогда
эти стихи в газетной подшивке (и как только они
запомнились ей!), а потом, подойдя к Кольке, тихо,
чтобы никто не слышал, но как-то очень отчетливо
произнесла: «Позор! Это же воровство... Другой пи-
сал, а ты за свои хочешь выдать!» И разорвала сти-
хи на мелкие клочочки... Всем в лагере она сказа-
ла, что стихи были просто плохими. «А обещал, что
напишешь хорошие... — добавила она при всех, об-
ратясь к Кольке.— Эх ты, Свистун!..»
В тот родительский день, после концерта, Коль-
ка слышал, как многие папы и мамы спрашивали
у своих ребят: «Почему ты не выступал?.. Почему
ты не пела?.. Почему ты не участвовал в пьесе?..»
А отец и Елена Станиславовна ничего не спросили
у Кольки. Они вручили ему большущий пакет с
фруктами (такого большого пакета не привезли, ка-
жется, никому) — и всё... А разве Кольке нужны
были эти фрукты? Он предпочитал кислую лесную
костянику и терпкую ягоду рябины, от которой сво-
дило челюсти и которую научили его любить птицы.
Все это он мог бы объяснить Оле Воронец, когда
она, сидя на корточках, упрямо заглядывала ему в
глаза. Но он ничего ей не рассказал...
— У тебя две пуговицы на рубашке оторва-
лись,— сказала Оля.— Пришей. Или скажи маме.
— У меня нет мамы.
— Нету?.. А эта строгая женщина... в темном
костюме?
— Это не мама.
— Прости, пожалуйста...
Оля продолжала рассматривать его так, будто
до этого дня ей был известен какой-то совсем дру-
гой мальчишка, по прозвищу Колька Свистун, а то-
163
го, который сейчас оперся щекой о пустую клетку,
она встретила впервые. Колька боялся, что слезы,
которые все еще предательски стояли (он чувство-
вал это!) у него в глазах, потекут по щекам, Оля
увидит их и уже не будет сомневаться в том, что он
плачет. Ему очень хотелось, чтобы она поскорее
ушла, но он не знал, как прогнать ее. И вдруг он
вспомнил, как Оля злилась, когда в лагере кто-ни-
будь называл ее красивой, она тут же прекращала
разговор и, прямо с ненавистью взглянув на своего
собеседника, срывалась с места. Колька вспомнил
это и, не поворачивая головы в ее сторону, сказал:
— А правду говорят, что ты красивая...
— Ты это на газоне разглядел?
— Нет,— смутился Колька.— У тебя... на
лице.
— Да?.. Правда? Тебе так кажется?
Оля ничуть не рассердилась, не взглянула на
него с ненавистью и не сорвалась со своего места.
Колькины слова были ей, кажется, даже приятны.
По крайней мере, она пригладила волосы и распра-
вила свою нарядную плиссированную юбку, кото-
рая синим полушарием расположилась прямо на
траве,— Оля продолжала сидеть на корточках.
Что было делать? Неожиданно Кольку выручил
Рудик Горлов, появившийся во дворе с фотоаппара-
том в руках.
— A-а... Вот я вас и щелкну! — воскликнул он
своим неприятным шепелявым голоском.— Инте-
ресный получится снимочек: «Последняя встреча
перед разлукой!» А когда издадут книжицу, под
названием «Переписка Оли и Коли», мы эту фото-
графию на первую страничку тиснем...
Рудик любил уменьшительные словечки, и отто-
го его фразы всегда казались приторными и липки-
164
ми. В четвертом и пятом классах Рудик сидел по
два года и поэтому был старше своих одноклассни-
ков, и ходил он летом в коротких штанах, которые
важно именовал «шортами». Кольке казалось, что
в таких именно штанах разгуливали европейские
колонизаторы, которых он видел в кино, по своим
африканским колониям. На голове у Рудика был
маленький берет с хвостиком на макушке, франто-
вато сдвинутый чуть-чуть набок.
— Беретик идет,— зло прошептала Оля. Так
она называла Рудика. И поднялась с травы.— Ну,
я пойду...
Рудик тут же подскочил к Кольке:
— Что? Помешал?.. Вам ведь только перепи-
сочку вести поручили, а на коленки на траву пе-
ред тобой становиться — этого ей никто еще не по-
ручал!
Колька не обращал на него внимания.
— А ты о деньжатах-то, между прочим, поду-
мал? — не отставал Рудик.
— О каких деньжатах?
— Или ты, может быть, очень богатый? Пио-
нер-миллионер?.. Ха-ха-ха! Три раза в месяц пись-
ма посылать — это же целых пятнадцать копеек
выходит. Полтора рубля, значит, в старом масшта-
бе цен.
Чтобы сумма была с виду повнушительней, Ру-
дик всегда считал «в старом масштабе».
— По арифметике из двоек не вылезаешь, а тут,
словно счеты, защелкал... — усмехнулся Колька.—
Какое тебе дело?
— Ты дурачком-то не будь! А если полтора
рубля на десять месяцев помножить, это же пятна-
дцать рублей выходит! В старом, конечно, масшта-
бе. Что ж, ты из своего карманчика будешь выкла-
165
дывать? Они давали тебе заданьице, они пускай и
платят!
По-прежнему уставившись на зеленый газон за
деревянной изгородью, Колька угрюмо осведо-
мился :
— Ты знаешь, как тебя называют?
Рудик навострил уши.
— Беретиком...
— Ну и что?
— А я бы назвал по-другому.
— Как?
— Змееныш ты... вот!
ПИСЬМА
Коля пишет Оле
Посылаю тебе первое письмо. В этом месяце ос-
танется написать еще два.
Коля
Оля пишет Иоле
Здравствуй, Коля!
Прежде всего хочу напомнить тебе, что у меня
есть имя. Меня зовут Олей, хотя из твоего письма
этого узнать невозможно.
И что за письмо такое — полторы корявых
строчки?! Адрес на конверте и то длиннее. Мне-то
от тебя вообще никаких писем не нужно: не хо-
чешь— и не пиши, пожалуйста. Но раз тебе дали
задание, да еще на бумаге, да еще в дупло эту бума-
гу опустили — так уж пиши, будь добр, по-настоя-
щему!
Оля
166
Коля пишет Оле
Мне от тебя тоже никаких писем не нужно. Но
ребята хотят, чтобы ты рассказала о заполярном
городе. В книжках они, что ли, не могут прочитать?
Да о нем, об этом городе, в любом учебнике геогра-
фии написано!
Коля
Оля пишет Коле
Здравствуй, Коля!
Я бы тебе ничего рассказывать не стала (читай
в учебнике географии!), но раз ребята просят, я
кое-что расскажу.
Знаешь, как называют эти места? Северными
воротами страны! Только за обычными воротами
бывает улица или переулок, а за этими — море.
Здесь я увидела его первый раз.
Раньше я, когда думала о море, всегда пред-
ставляла себе золотой пляж и отдыхающих. Но тут
никто не загорает и пляжа нет, а море холодное и
суровое. Тут в море работают: ловят рыбу. Весь
порт пропах ею. И солью, и ветром...
И заводы я здесь увидела совсем не такие, как
у нас. Наш алюминиевый — это корпуса и трубы.
А рыбные заводы плавают и качаются на волнах.
Там прямо на палубах рыбу разделывают и со-
лят.
А сколько я видела в порту бочек, ты предста-
вить себе не можешь! Если бы все они сразу покати-
лись, то грохот, наверно, был бы слышен у вас в
городе. Это, конечно, преувеличение, но, в общем,
шум был бы ужасный. Я даже сунулась носом в од-
167
ну пустую бочку,— она пахнет смолой, свежим де-
ревом. А там, где собрались все бочки вместе, воз-
дух такой, как у нас в «Сосновом бору».
Я все говорю: «У нас на стройке. У нас на алю-
миниевом заводе... У нас в «Сосновом бору». Никак
не могу отвыкнуть. И скучаю я, Колька, очень силь-
но. Даже ты отсюда, издалека, выглядишь гораздо
симпатичнее. Но скучаю я, конечно, не по тебе, а по
всем нашим ребятам. Передай им это. Может быть,
и они обо мне вспоминают? Папа говорит, что пора
уже привыкать к новому месту и становиться пат-
риоткой города, в котором мы теперь будем жить.
Я понимаю, что пора, но ведь по заказу этого не
сделаешь — не привыкнешь и не отвыкнешь...
Оля
Коля пишет Оле
Оля!
Ребята просят тебя не отвыкать... Это они про-
сят. А я просто передаю.
Коля
Оля пишет Коле
Здравствуй, Коля!
Не удивляйся, пожалуйста, но я хочу сделать
тебе один очень большой сюрприз. Думала сразу
же написать об этом, в самом первом письме, но
как-то не решилась, а сейчас вот пишу.
Ты ахнешь и перепутаешь все голоса своих лю-
бимых птиц, когда узнаешь, что это за сюрприз!
Как говорит моя Белка,— «потрясающий»! Но что-
бы его получить, ты должен будешь пройти одно
168
трудное испытание. Напиши мне: согласен ли ты
пройти?
Только учти: это настоящее испытание, а не ка-
кие-нибудь детские игрушки. Хватит ли у тебя на-
ходчивости и смелости? Подумай, посоветуйся со
своими птицами (ты ведь, кажется, ни с кем боль-
ше не дружишь).
Послушай, что они тебе там напоют, и ответь
мне.
Знаешь, как в сказке: надо выполнить три же-
лания, чтобы случилось чудо. У меня трех жела-
ний нет, есть только одно, но, если ты его выпол-
нишь, чудо обязательно произойдет! Так что сове-
тую тебе сделать за меня это очень серьезное дело,
которое я не успела закончить.
Через несколько дней ты получишь маленькую
посылку. Там будет запаковано что-то очень важ-
ное! Но ты не имеешь права вскрывать посылку, по-
ка не пройдешь испытание. Если не справишься с
ним, вернешь мне посылку обратно. Нераспакован-
ной!
А если вскроешь раньше времени, все погибнет,
никакого сюрприза все равно не получится. Сове-
тую тебе несколько раз перечитать последние стро-
ки и хорошенько запомнить все, что я написала.
Потому что я представляю себе, как у тебя будут
чесаться руки, как тебе захочется хоть одним глаз-
ком подсмотреть, что там, в посылке. Лучше запри
ее куда-нибудь в ящик, подальше, а ключи до поры
до времени потеряй. Или отдай на хранение верно-
му человеку. И не пытайся подглядывать сквозь
материю и бумагу — ничего все равно не увидишь.
А если раньше времени залезешь внутрь, сразу все
испортишь, и поправить ничего уже будет нельзя.
Я предупредила, а дальше — пеняй на себя!
169
Жду письма. Только не двух строчек, а имен-
но — письма.
Оля
Коля пишет Оле
У старого дуба не говорили, сколько надо пи-
сать— две строчки или две страницы. Сказали:
три письма в месяц, и все.
Ни в каких твоих сюрпризах я не нуждаюсь.
В посылку твою лазить мне неинтересно. Но сейчас,
в начале учебного года, мне все равно нечего де-
лать, поэтому, если очень уж хочешь, присылай
твое задание.
Коля
Оля пишет Коле
Коля!
Если тебе в начале учебного года нечего делать,
советую побольше гулять, дышать свежим возду-
хом. Можно еще поваляться на диване или сходить
лишний раз в кино. А с моим заданием «от нечего
делать» не справишься. Поверь, Коленька: ничего
не выйдет!
Ты, наверно, думаешь: «Какое она имеет право
давать мне какое-то там задание?» Имею право!
А какое и почему, ты узнаешь, если все выполнишь.
Ну, а если не выполнишь, ничего не узнаешь. Так
что подумай хорошенько. А я тебе пока расскажу
еще кое-что о городе, в котором теперь буду жить...
Видел ли ты когда-нибудь людей, имена кото-
рых можно прочесть на географической карте? А я
вчера видела такого человека. С виду он самый
обыкновенный, немного сутулый, морщинистый и
весь седой. Я всегда думала, что «морские вол-
170
ки» —здоровяки, такие геркулесы что об них, как
о скалу, любой шторм разбивается. А этот старичок
сказал мне: «Вот перед чем бури должны отсту-
пать!» И похлопал себя сперва по голове, а потом
по левому карману. Рудик, конечно, сразу решил
бы, что он имеет в виду деньги. А он на самом деле
имел в виду сердце, свою морскую душу. И еще сме-
калку. Понимаешь?
Помнишь, учительница литературы советовала
нам записывать в особую тетрадку слова с двойным
значением — ну, например: «ключ от двери» и
«горный ключ». Помнишь, тогда на уроке Лева
Звонцов вскочил и выпалил: «С одной стороны —
поэт Блок, а с другой — блок, на который веревку
наматывают!» Все смеялись... А Левка просто хо-
тел показать, что читает поэтов, которых мы еще не
проходили.
Сейчас ты, конечно, думаешь: к чему я пишу
все это? А к тому, что ты, конечно, никаких слов
с двойным значением в тетрадку не выписывал, а
я выписывала и вчера еще дополнила свои записи
новым словом. Оказывается, «банка», представь се-
бе, тоже имеет два значения.
Ну, первое всем известно банка консервов,
банка варенья. А есть, оказывается, у этого слова и
очень поэтичное значение: возвышение морско-
го дна тоже называется «банкой». И возле такой
«банки» всегда водится особенно много рыбы.
Отыскать ее — это счастье для моряков! Сутулый,
морщинистый старичок, которого я вчера видела,
отыскал. Он море знает все вдоль и поперек, как мы
с тобой наш «Сосновый бор» или нашу Электролиз-
ную улицу, по которой три года бегали в школу.
Видишь, я так и продолжаю говорить: «Наш «Сос-
новый бор», «наша улица». А скажу ли я когда-
171
нибудь «наш» о том городе, в который мы пере-
ехали?
В общем, старик (тогда он еще не был старым)
отыскал возвышение морского дна. И не так уж
далеко от берега. Никто ему сперва не верил, что
там самая настоящая «банка». И он все выходил и
выходил в море — в любой шторм, в любую непого-
ду, пока не доказал, что рыбы там видимо-невиди-
мо. Фамилия у него самая обыкновенная: Копы-
тов. И теперь на всех картах, которые рыбаки берут
с собой в море, написано: «Копытовская банка».
Расскажи об этом у нас в классе. Может быть,
ребятам будет интересно... Что-то я вспомнила сей-
час о них обо всех, о нашем Феликсе вспомнила —
и расстроилась немного. Скучаю я, Колька. И пись-
мо тебе длинное пишу потому, что кажется, будто
со всеми нашими разговариваю.
О посылке и о моем испытании подумай как сле-
дует. Это очень важно!
В последнем письме ты опять забыл, что у меня
есть имя: Оля.
Ноля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Сегодня к нам в класс прибежал Феликс и пря-
мо не заговорил, а закричал: «Ура! Ура!» Ребята
еще не знали, в чем дело, но все тоже закричали на
всякий случай: «Ур-ра!»
Феликс говорит: «Поздравляю вас! Вы не
напрасно леФом придумывали разные имена для
нашего города. Я их все переписал и послал прямо
в горсовет. Оттуда еще выше переслали. И вот
нашему городу дали новое имя... Знаете какое?
172
— Нашему городу дали новое имя — город Крылатый!
Крылатый! Город Крылатый! Завтра в газете будет
напечатано». Все стали орать от счастья, прыгать
по партам. Лева Звонцов крикнул: «Вот видите,
как я хорошо это придумал!»
И тут уж не помню, кто именно... кажется, я...
сказал ему: «Это не ты придумал, это Оля приду-
мала!»— «Но дискуссию-то я организовал,— стал
спорить Лева.— Если бы не было дискуссии, так и
Оля бы ничего не стала придумывать!»
Да, между прочим... Совсем забыл. Если для те-
бя это так уж важно, я могу выполнить твое зада-
ние.
Коля
Оля пишет Коле
Я целый день перечитываю, Коля, твое письмо.
Оно очень-очень хорошее... С самой первой строчки!
Наконец-то ты вспомнил мое имя и написал:
«Здравствуй, Оля!» Спасибо тебе за это.
Но самое главное — это новое имя нашего го-
рода! Неужели так и назвали — Крылатый?! Как
же теперь, интересно, будут называть всех нас?
«Дети Крылатого»? Или «Крылатые дети»? А мо-
жет, просто: «Крылатики»? Звучит неплохо.
Может быть, и тебе приятно узнавать о моих но-
востях? Давай так и будем: ты расскажешь мне,
я — тебе...
А о моем задании и о сюрпризе забудем. Ты пи-
шешь : «Если для тебя это так уж важно...» Не надо,
Коля. Вышли посылку обратно. Будем считать, что
она не нашла адресата. А я завтра или послезавтра
поручу свое важное дело кому-нибудь другому. По-
думаю, выберу кого-нибудь понадежней и напишу
ему письмо. Время не ждет!.
Оля
174
ТЕЛЕГРАММА
Никому не пиши. Все выполню.
Коля
Оля пишет Коле
Добрый день, Коля!
У нашего старого заветного дуба, когда, пом-
нишь, так жарко горел костер, никто не поручал
нам посылать друг другу телеграммы. Так что ты,
можно сказать, даже перестарался.
Но телеграмма твоя пришла вовремя — в тот са-
мый день, когда я уже собиралась поручить свое
важное дело кому-нибудь другому. Сидела на уро-
ке и шептала себе под нос имена всех наших ребят—
прямо по алфавиту, как вызывала к доске наша
учительница литературы. Оказалось, что я все три-
дцать девять фамилий помню наизусть, по порядку,
как они в классном журнале записаны. И, называя
шепотом фамилию, я сразу вспоминала и лицо, и
характер, и любимые словечки, и даже походку...
И почти все мне кажутся отсюда, издалека,
очень хорошими, благородными, а плохое куда-то
улетучивается из памяти, будто его и не было.
Даже ты, Колька, представляешься мне отсюда
просто ангелом. Особенно по сравнению с Вовкой
Артамоновым, с которым я сижу за партой. Он
раньше один восседал. Меня рядом с ним, на сво-
бодное место, и посадили. Он мне на первом же
уроке записку написал: «Откажись лучше со мной
сидеть. А то хуже будет! Впереди тоже свободное
место есть. Давай-ка туда уматывай!»
Я бы могла пересесть, но из принципа осталась.
175
А он на каждом уроке пишет: «Давай, давай отсю-
да! А то хуже будет!..» Многие его боятся. «Не свя-
зывайся!» — говорят. А я ведь с ним и не связыва-
юсь, это он сам связывается. Посмотрим еще, кто
победит. «Я, говорит, с первого класса всегда
один за партой сижу. У меня парта люкс! Ее так в
классе и называют. Или еще по-другому: «персо-
нальная парта». Я тебя здесь прописывать не со-
бираюсь. Так что мотай отсюда!» И обязательно
свою любимую фразочку прибавит: «А то хуже
будет!»
Подумай, Колька: почему он должен один си-
деть, если все сидят по двое? Это же несправедли-
во! И я не уступлю! Пусть хоть мину под меня под-
кладывает — не уступлю!
Я только что из школы пришла, а там с этим са-
мым Артамоновым поссорилась и никак успо-
коиться не могу. Многие перед ним трясутся. Но
ведь должны же быть и смелые ребята в этом шес-
том классе «В». Отцы у них рыбаки, капитаны...
И сами с рождения у моря живут. Смешно: Арта-
монова испугались!
Но я же не об этом хотела тебе писать. Я долж-
на была дать тебе свое важное задание. И очень
срочно, потому что моя мама, которая пока еще на-
ходится там, у нас, или вернее, у вас (никак не мо-
гу привыкнуть!), в городе Крылатом, через десять
дней уже уедет вслед за нами. Письмо до тебя будет
добираться дней пять, так что времени у тебя поч-
ти не останется. Ты, наверно, пока ничего не мо-
жешь понять, да? При чем тут моя мама и ее отъ-
езд?..
В следующем письме все объясню. А сейчас
очень устала. До свидания!
Оля
176
Оля пишет Коле
Здравствуй, Коля!
Сейчас тебе подробно все растолкую.
Мама моя задержалась в Крылатом (эх, здоро-
во, значит!), потому что еще не довела у себя в боль-
нице до полного выздоровления, до выписки то
есть, пятерых своих давнишних больных. Через де-
сять дней они выписываются, и тогда мама приедет
сюда.
Она-то уедет из вашего города, а две наши заме-
чательные комнаты на первом этаже в доме строи-
телей, где мы жили впятером (еще с папой, моей се-
стренкой и бабушкой), останутся. Ты знаешь, как
трудно пока у нас в Крылатом с квартирами,— эти
комнаты сразу же займут. И вот важно, Коля,
очень важно (запомни это!), кто туда к нам въедет!
Ты должен сделать так, чтобы въехала наша школь-
ная гардеробщица Анна Ильинична — ну, та, ко-
торая зимой каждого из нас предупреждала: «За-
стегнись получше! Шапку получше натяни — уши
отморозишь!» А если у кого вешалка на пальто
оборвется, то сядет за своей перегородкой и при-
шьет.
Я давно уже заметила, что она как придет с ра-
боты, так со своими дочками-двойняшками, девчон-
ками лет пяти, до темноты у нас во дворе гуляет.
Я как-то даже спросила ее об этом. «Разве,— гово-
рю,— они в детском саду за день не нагулялись?»
Она мне стала объяснять, что свежий воздух дев-
чонкам очень полезен. А я по голосу ее почувство-
вала, что воздух тут ни при чем. Стала я тогда
соседок потихоньку расспрашивать, и они мне рас-
сказали, тоже потихонечку, чтобы Анна Ильинич-
на не слышала, что ее семья на десяти метрах уме-
177
щается — в маленькой комнатушке, при кухне.
А ведь их пятеро, представляешь себе!
У нее еще, оказывается, взрослая дочь есть,— в
нашей школе в десятом классе учится. И муж Ан-
ны Ильиничны заочно какие-то экзамены сдает.
Так вот, чтобы двойняшки им не мешали, она, не
отдохнув даже после работы, по двору слоняется.
И зимой с ними до темноты гуляет. Они-то бегают,
им тепло, а она руками по бокам колотит, на одном
месте прыгает, а домой не идет: пусть те двое в ти-
шине занимаются! И те-то, конечно, не виноваты.
И никто, наверно, не виноват, потому что город наш
еще совсем молодой, не обстроился, но Анне Иль-
иничне от этого, по-моему, не легче.
Я много раз ее девчонок к себе забирала, чтобы
она наверх домой подняться могла (они в нашем с
тобой подъезде на пятом этаже живут) и отдохну-
ла бы хоть немного. А когда узнала, что папу в За-
полярье командируют, так сразу решила, что в на-
ши комнаты должна переехать Анна Ильинична со
всей своей семьей.
Они сами такие люди, которые никогда за себя
не попросят и никаких бумажек собирать не ста-
нут. Им кажется, что если по закону положено,
так о них и без напоминаний вспомнить должны.
Только иногда никто не вспоминает, а они молчат...
Но тут уж наш «Отряд Справедливых» вмешался.
Все справки за них собрали, я в жилищно-комму-
нальный отдел раз пять бегала. Всем все доказала,
все сочувствовали Анне Ильиничне и даже согла-
сились уже выписать ордер. Но тут Еремкины на
дыбы встали.
Это наши бывшие соседи, муж и жена. Ты зна-
ешь: они между рамами своего окна железную
решетку соорудили и часто сквозь нее, как из тюрь-
178
мы, во двор выглядывают. Вы им однажды в окно
футбольным мячом попали, когда еще решетки не
было, они этот мяч в отделение милиции отнесли,
оттуда он к нам в «Отряд Справедливых» (для при-
нятия мер!) попал, а от нас снова во двор вернул-
ся... Теперь вспомнил?
Я Еремкиным тоже обо всех бедах Анны Ильи-
ничны много раз рассказывала, даже прибавляла
кое-что для большего впечатления. Но есть, я заме-
тила, такие люди: им о чужой беде говоришь, а они
в этот момент только о себе, только о своих делах
думают. И даже рады, что несчастье с кем-то дру-
гим случилось, а их стороной обошло. Расскажи
им, что где-то землетрясение, а они будут думать:
«Как хорошо, что вблизи от нас нет ни гор, ни вул-
канов и земля под ногами не шатается!..» Расска-
жи, что человек умер, они даже фамилии не узна-
ют, а первым делом спросят: «Отчего?» И скажут
один другому: «Вот видишь, надо к врачу пойти
провериться!»
Я Еремкиным про Анну Ильиничну рассказы-
вала, а они в этот момент (по лицам их видела!) ду-
мали только об одном: «Как хорошо, что у нас на
двоих большая комната — высокая, светлая и не
при кухне!» Ну, а когда они услышали, что мы хо-
тим Анну Ильиничну вселить к ним в квартиру,
сразу же о справедливости заговорили. Не по зако-
ну, мол, и несправедливо, чтобы в хорошую кварти-
ру дома строителей въезжали люди, которые на
стройке не работают. Еремкины все законы на-
изусть знают, но только, я заметила, всегда так вы-
ходит, что законы обязаны срабатывать в их поль-
зу, и справедливость они как-то всегда к своим
интересам умудряются приспосабливать.
Они стали всюду заявления строчить, и выходи-
179
ло, будто они о правах строителей беспокоятся.
А на самом деле они просто не хотят, чтобы сразу
трое детей въезжали в квартиру. То есть старшая-
то дочь Анны Ильиничны уже взрослая, школу
кончает, а двойняшки их очень перепугали. Они
ведь и со двора ребячьи голоса спокойно слушать
не могут, всё передергиваются: «Покоя нет! Отдох-
нуть невозможно!..»
Я однажды услыхала, как Еремкина говорила
своему мужу:
«Когда этот крик издалека доносится, и то хоть
убегай на край света. А тут он будет под самым
ухом. К тому же учти, что они двойняшки и, зна-
чит, вопить будут сразу в два голоса!»
Я могла бы, конечно, ответить ей, что очень хо-
рошо знаю этих двойняшек, что они никогда не орут
в два голоса и вообще никак не орут, потому что
они совсем не избалованные девочки. Но с Еремки-
ными разговаривать бесполезно, и я решила их пе-
рехитрить. Перед самым моим отъездом мы письмо
от имени «Отряда Справедливых» в стройуправле-
ние написали, и все поставили свои подписи: мол,
мы дети строителей, а Анна Ильинична работает
в нашей школе — значит, и она имеет к строитель-
ству самое прямое отношение. В жилищно-комму-
нальном отделе с этим согласились. И Еремкины
приумолкли.
Но, приехав сюда, я вдруг подумала, что они,
может быть, снова развернули наступление на
Анну Ильиничну. Я Белке, как своей лучшей по-
дружке, перед отъездом поручила за этим следить,
она ведь член нашего «Отряда Справедливых». Но
Белка все-таки девчонка, и потом она очень довер-
чивая, восторженная, Еремкины ее могут обма-
нуть.
180
А ты все-таки парень, мужчина, с тобой им
будет труднее...
В общем, ты должен помочь Белке. Или, вернее,
пусть она тебе помогает. Только не смущайся, по-
жалуйста, когда они станут восклицать: «Мы бу-
дем бороться за правду!» Они так всегда говорят,
когда им нужно за самих себя постоять. И вообще
красивые слова для них вроде дымовой завесы...
Так что ты к словам Еремкиных не прислушивайся.
Ты лучше их планы разгадай — и расстрой! Очень
на тебя надеюсь.
Это и есть мое испытание. Если справишься с
ним, такой сюрприз получишь, о каком даже и не
мечтаешь! Хотя я об этом уже писала.
Ну, вот пока и все. Действуй, Колька!
Я тебе такое длинное письмо посылаю, что оно
вполне может сойти за два (видишь, от тебя научи-
лась подсчитывать!), целых три дня его сочиняла.
Так что я немного передохну, а ты пиши — сооб-
щай, как идут дела.
Оля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Я сегодня почти всю ночь не спал. Я слышал,
как дикторша пожелала всем спокойной ночи, а
утром услышал, как заиграли позывные — «Широ-
ка страна моя родная...», и дикторша бодрым го-
лосом сказала: «Доброе утро, товарищи!» И тут
же я сразу подскочил к окну, потому что мне пока-
залось, что кто-то уже вселяется в вашу квартиру.
Но потом оказалось, что это просто грузовик при-
вез в магазин продукты.
181
Я теперь ни о чем другом ни одной минуты не
думаю, а только все время размышляю, как мне по-
бедить Еремкиных. И если меня сейчас вызовут к
доске, я наверняка схвачу двойку. Но не потому,
что я ничего не знаю, а потому, что мои мысли за-
няты совсем другим. Да, забыл сказать, что я на-
чал писать это письмо на уроке физики. Учитель
(ты его не знаешь, потому что мы в прошлом году
физику еще не проходили) сказал мне только что:
«Незлобии, можешь не записывать то, что я рас-
сказываю, все это есть в учебнике!» Но я все равно
продолжаю «записывать», потому что хочу поско-
рее тебе все рассказать.
Я, Оля, никогда не ожидал, не думал, что ты
мне дашь такое ответственное задание. Я думал, ты
ерунду какую-нибудь поручишь, а теперь я просто...
Кончаю писать: учитель стал прогуливаться меж-
ду партами и сейчас приближается ко мне.
Продолжаю писать тебе уже дома... Нелька с
умным видом тарабанит на пианино, и мне очень
хочется рассказать ей о твоем задании. Ведь она
думает, что я ни на что на свете не способен и что
мне никто ничего важного не может поручить. И ее
мать, Елена Станиславовна, тоже так думает, и да-
же мой отец. Вот бы и они тоже узнали!.. Но не бес-
покойся, пожалуйста, я им ничего не расскажу:
вдруг они проболтаются Еремкиным, и тогда все
погибнет.
Я все решил делать в глубокой тайне. И только
Белке сегодня на перемене рассказал о твоем пись-
ме : ведь ты сама разрешила мне обратиться к ней
за помощью.
Белка выпучила на меня свои зеленые глазищи,
и даже веснушки ее, и рыжие волосы засверкали от
удивления.
182
— Тебе,— говорит,— Оля поручила это дело?!
Тебе?!
— А что ж такого особенного? — ответил я.—
Мы же с ней переписываемся.
— Переписываться с тобой ее просто насильно
заставили. Но чтобы она поручила тебе такое дело?
Не верю!
Тогда я достал твое письмо и показал ей, словно
пропуск какой-нибудь предъявил или пароль про-
изнес. Она стала это письмо вертеть в руках, со всех
сторон разглядывать и даже к окну, на свет его по-
несла, будто я мог обмануть ее и подделать твой
почерк. Потом вернулась и говорит:
— Потрясающе! Она целых три дня писала тебе
письмо! Одно письмо — целых три дня! Я бы и трех
минут не стала на тебя тратить. Мне всего-навсего
открыточку прислала, а тебе целый пакет! Что-то
там, на Севере, с ней происходит... Климат, навер-
но, влияет! Говорят, там очень тяжелый климат.
Ты ведь знаешь Белку: тарахтит, руками раз-
махивает.
— Чем это ты,— говорит,— завоевал такое
Олино доверие? Ведь она же тебя ненавидела и пре-
зирала! И вдруг... Потрясающе! Ничего не пойму!..
Я ответить ей ничего не мог, потому сам еще не-
давно считал тебя предательницей, а чем заслужил
твое доверие — понять не могу.
Потом Белка немного успокоилась, пришла в
себя и сказала, что у нас ничего не получится, по-
тому что Еремкины предупредили: как только твоя
мама уедет, они запрут ваши комнаты, никого в
них не пустят и будут с утра до вечера «бороться за
правду». Они хотят бороться до тех пор, пока эта
самая их «правда» не победит.
А Анна Ильинична никуда не ходит и не хлопо-
183
чет. Белка рассказывает, что она так прямо и гово-
рит: «Если надо будет, о нас сами вспомнят...» Но
ведь бывает и так, что надо вспомнить, а не вспоми-
нают. Ты об этом тоже писала. И я со вчерашнего
вечера все время соображаю, как бы помочь Анне
Ильиничне. Но мне бы нужно было не со вчерашне-
го дня, а, может, раньше тебя, Оля, об этом поду-
мать. Потому что я ведь еще в прошлом году был у
Анны Ильиничны дома. И все видел...
Это вот как было. Нелька однажды забрала с со-
бой ключи от квартиры, забыла оставить их у со-
седки. Она у нас часто разные вещи забывает и
путает, но ей все прощается, потому что она талант,
дарование и делает это не просто так, а по рассеян-
ности. Елена Станиславовна говорит, что все та-
лантливые люди «с некоторыми отклонениями от
нормы». Ну вот, у Нельки там очередной раз что-то
отклонилось от нормы, и она унесла с собой ключи.
А дело было зимой, и я целых два часа слонял-
ся возле подъезда. Анна Ильинична шла мимо —
двойняшек своих из детского сада вела — и гово-
рит: «Что это ты в сосульку превратился?» И за-
брала меня к себе наверх. Чаем поила, валенки мои
на батарею поставила... Я тогда разглядел, как они
живут. Старшая дочка на подоконнике задачки
решала, муж за столом к экзаменам готовился, а
двойняшки прямо тут же, рядом, на кровати своих
кукол баюкали. Анна Ильинична все время на кух-
ню выходила, потому что мы в комнате еле-еле
помещались. И я с тех пор как увижу где-нибудь
строительные леса, так сразу думаю: «А вот бы хо-
рошо в этот дом Анне Ильиничне переехать! В от-
дельную бы квартиру! Или хотя бы в общую, но
только чтобы старшая дочка на подоконнике уро-
ков не делала, а двойняшки на кровати в куклы
184
свои не играли...» Честное слово, я так всегда ду-
маю! Но сам не догадался, что можно помочь...
А сейчас вот такой случай подворачивается —
и эти самые Еремкины хотят помешать. И неправ-
да, что двойняшки шумят. Я у Анны Ильиничны
тогда просидел почти что целый вечер, а они толь-
ко и делали, что потихонечку баюкали кукол. Они
всегда их спать укладывают. Анна Ильинична при-
учила их к этой игре, чтобы они старшим не меша-
ли заниматься. Она, когда из кухни в комнату
заходила, так каждый раз повторяла шепотом:
«Тише, девочки, тише! Куклы могут проснуться, а
им врач спать прописал!»
Кончаю тебе писать, потому что пришли с рабо-
ты отец и Елена Станиславовна. А я так и не приду-
мал еще, как помочь Анне Ильиничне. Ночью при-
думаю.
Заканчиваю свое письмо опять на уроке. При-
думал! Я, кажется, придумал! Сегодня ночью у ме-
ня вдруг родился план. Сейчас напишу записку
Белке, чтобы она никуда не убегала на перемене,
а подошла ко мне: нужна ее помощь!
Больше пока ничего писать не буду. Если полу-
чится, сразу же сообщу. Если не получится, тоже
сообщу. Крепко жму руку.
Коля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Сегодня утром, по дороге в школу, я встретил
твою маму. И мы с ней вместе шли до угла. Твоя
мама сказала, что Анна Ильинична в конце кон-
цов, конечно, получит ордер, но что Еремкины ей
185
сильно потреплют нервы. И я сразу решил: не по-
зволим Еремкиным трепать нервы Анне Ильинич-
не, от которых после нашей школьной раздевалки
и так уже почти ничего не осталось.
И почему это Анна Ильинична должна полу-
чить ордер «в конце концов»? Пусть получит его
сразу, как только уедет твоя мама. Или даже до ее
отъезда... Ведь въехать в новую квартиру — это та-
кая большая радость! И если человек измучается,
он уже потом от усталости и не почувствует ника-
кой радости. Еремкины хотят, чтобы так было, но
мы им помешаем помешать Анне Ильиничне полу-
чить радость от вселения в новую квартиру!
Когда я высказывал все это твоей маме, она со
мной полностью согласилась, но сказала, что у нее
лично «нет сил сражаться с Еремкиными». У мамы
и правда был очень утомленный вид, она, наверно,
совсем замучилась, долечивая своих больных, до-
водя их до выписки. И она действительно сейчас
не может сражаться. А я смогу и твою Белку застав-
лю сражаться со мной вместе до полной победы!
Сейчас уже вечер, Нелька перестала разучивать
свои музыкальные пьесы, и я могу спокойно рас-
сказать тебе, как началось это сражение.
Я на первом же уроке написал Белке записку,
чтобы она на перемене никуда не убегала, а ждала
меня на площадке, возле пожарного крана. Там я
шепотом, чтобы никто не услышал, рассказал ей о
своем плане, и она, конечно, как всегда, стала кри-
чать, что это потрясающе! Но только не поверила,
что я все это придумал сам, потому что никто от
меня не мог бы ожидать «такой потрясающей вы-
думки». Я не стал с ней спорить.
Я сказал, чтобы Белка ровно в семь часов вече-
ра пришла к подъезду, в котором жила раньше ты
186
и где живем мы с Анной Ильиничной. И еще я ска-
зал, чтобы она обязательно надела на руку красную
повязку, как член вашего «Отряда Справедливых»,
и чтоб для меня тоже такую повязку принесла.
Я объяснил Белке, что надену ее только на каких-
нибудь пятнадцать минут.
И тут Белка как выпучит на меня зеленые гла-
зищи, как засверкает своими веснушками: «Ты с
ума сошел! Ты думаешь, это так просто — наце-
пить на руку красную повязку? Да это же великая
честь — попасть в «Отряд Справедливых»! Тебя ни-
кто даже не выдвигал туда. И никогда не выдвинет!
А ты хочешь надеть чужую повязку!.. Это немысли-
мо! Это невозможно! Каку тебя язык повернулся?»
Мне захотелось тут же отказаться от твоего за-
дания, побежать домой и отослать обратно в Запо-
лярье твою посылку. Если вы с Белкой, как и Нель-
ка, как и мой отец с Еленой Станиславовной, считае-
те, что я ни на что серьезное не способен, так зачем
же ты первая стала писать такие письма, которые
в обыкновенный конверт с трудом залезают? Зачем
дала свое «ответственное поручение»? Зачем?!
Я ведь не лез к вам первый, ничего этого не просил.
Но потом я нарочно, чтобы сдержаться, вспом-
нил, как старшая дочка Анны Ильиничны готовит
уроки на подоконнике, а двойняшки баюкают своих
кукол прямо на застеленной кровати, потому что
им больше приткнуться негде. Вспомнил я это и
подумал: «Я ведь не для Белки и не для Оли Воро-
нец должен сражаться с Еремкиными, а ради Анны
Ильиничны и всей ее семьи!»
Белка возмущалась до самого звонка на урок.
А на следующей переменке я ей сказал:
— Ты представь себе на минутку, что я — это
не я, а что я — это твоя лучшая подруга Оля Воро-
187
нец. Ведь она прямо пишет мне, чтобы я довел до
победного конца дело, которое она не успела закон-
чить. Значит, я как бы действую от ее имени! А она
была не просто членом вашего «Отряда Справедли-
вых», а даже его командиром.
Я хотел успокоить Белку, уговорить ее и никак
не ожидал, что от этих моих слов она возмутится
еще сильнее:
— Да как ты можешь говорить, чтобы я на ми-
нутку вообразила себе, что ты — Оля Воронец?!
Я даже на секунду не могу себе этого вообразить!
Оля была нашей гордостью! Мы все ее просто обо-
жали. Я даже во сне не смогу себе представить, что
ты — Оля Воронец!..
И снова я подумал: «Зачем же вы опустили в
дупло старого дуба листок с этим дурацким зада-
нием? Разве я вас об этом просил?» Я сказал Белке,
чтобы она не приносила мне никакой повязки и са-
ма тоже не приходила в семь часов к нашему
подъезду.
— Не приду! Не подумаю даже прийти! — гор-
до ответила Белка.
И пришла в половине седьмого. На целых полча-
са раньше срока. Я увидел ее из окна. А выгляды-
вал я потому, что был уверен: она не просто прибе-
жит, а прискачет, примчится на всех парах. Разве
она допустит, чтобы твое задание выполнялось без
ее участия?
Она принесла мне аккуратную, отглаженную
красную повязку — такую чистенькую, будто ее ни-
кто ни одного раза в жизни на руку не надевал.
— Чья это? — спросил я.
— Это повязка Оли Воронец! — торжественно
ответила она. И повязала ее мне с таким видом,
точно орден выдала.
188
Потом Белка пригладила свои рыжие волосы и
спросила меня:
— Ну, как я выгляжу? Солидно?
— Солидно,— ответил я, потому что она вдруг
и правда как-то присмирела, притихла: наверно,
от волнения.
Белка отошла на несколько шагов в сторону,
оглядела меня издали и сказала, что я выгляжу
тоже вполне прилично.
Все это происходило на улице, возле подъезда.
Потом мы вошли в парадное. И я позвонил в твою
бывшую квартиру. Долго никто не откликался. То-
гда Белка сказала:
— Ты ведь один раз нажал, а один звонок—это
к Оле... Ее мама, наверно, еще с работы не пришла.
А Еремкины на один звонок никогда не выходят.
Хоть три часа подряд нажимай на кнопку! Они во-
обще всегда у себя в комнате запершись сидят! Оля
говорила, что в лото играют. Это их любимая игра.
А я их даже ни одного раза в глаза не видала...
Тогда я позвонил два раза. За дверью сразу за-
шлепали комнатные туфли, загремели цепочки и
засовы...
Я пишу тебе очень подробно, потому что хочу,
чтобы ты знала, как идет эта наша операция.
Когда Еремкина спросила: «Кто там?» — ябод-
ро, как на перекличке, гаркнул: «Пионерский «От-
ряд Справедливых»!» От испуга она сразу открыла.
Я даже удивился: Белка твоя, на переменках
такая смелая, тут вдруг растерялась и стала меня
в коридор вперед себя пропускать. Хотя я ее, как
девчонку, хотел пропустить первой. И я пошел пря-
мо в темный коридор (на меня в этот момент, наобо-
рот, какая-то необыкновенная решительность на-
пала).
189
Белка поплелась за мной.
— Коля! Коля, выйди, пожалуйста,— позвала
Ерем кипа.
Я вздрогнул... Но оказалось просто, что ее
муж — мой, как это говорится, тезка, а ты меня об
этом даже не предупредила. Оба они оказались
очень вежливыми людьми. В комнату, правда, не
пригласили, но вынесли нам в коридор две табурет-
ки, на которые мы не стали садиться.
— Вы, наверно, пришли за бумажной макула-
турой? — ласково спросила Еремкина.
— «Отряд Справедливых» макулатурой не ин-
тересуется!— ответил я. И указал на наши по-
вязки.
Еремкин поправил пенсне, подошел поближе,
разглядел наши повязки и сказал:
— Оч-чень интересно! Читал я про этот ваш от-
ряд в газете, читал. Оч-чень даже передовая ини-
циатива! И чему же мы обязаны?..
— Соседка дома? — спросил я таким голосом,
каким обычно, как я слышал, задают вопросы уп-
равдомы, когда приходят разговаривать со злост-
ными неплательщиками.
— К сожалению, она еще не вернулась с рабо-
ты,— очень вежливо ответил Еремкин.
И жена его тоже очень вежливо развела руки в
стороны: дескать, какая жалость!
— Ключей не оставила? — спросил я.
— К сожалению, нет... Но она скоро придет,—
сообщил Еремкин.
Жена его опять молча это подтвердила. Потом я
убедился, что Еремкина сама вообще почти не раз-
говаривает, а только молча подтверждает то, что
говорит ее Коля.
Что твоей мамы не оказалось дома, было для
190
меня полной неожиданностью. Ведь утром я ее пре-
дупредил, что мы с Белкой явимся ровно в семь. На-
верно, она долечивала своих больных и просто не
успела. Я забыл еще сообщить тебе, что утром, по-
ка мы шли до угла, я изложил твоей маме весь свой
план. И она, хоть у нее и нет сил сражаться с Ерем-
киными, обещала нам помочь.
— Вы что же, состоите, значит, в «Отряде Спра-
ведливых»?— спросил Еремкин.— За правду бо-
ретесь?
— Боремся! И состоим!..— ответил я. И по-
смотрел на Белку: я думал, она поморщится.
Но она, наподобие Еремкиной, согласно закива-
ла головой: совсем растерялась. И я подумал: «Да,
ходить на боевые задания — это не то, что орать в
коридоре на своих одноклассников и без толку
размахивать руками!» И еще мне показалось, что
Еремкины не такие уж плохие люди и что ты, мо-
жет быть, зря на них накинулась. Может, они про-
сто чего-нибудь недопоняли?
Еремкин, например, сказал, что мы должны
сражаться со всеми носителями пережитков и что
он, если бы не язва желудка, сам, не задумываясь,
вступил бы в наш отряд! И пижама у него была та-
кая уютная, добродушная, вся в каких-то цветоч-
ках. А у жены был очень уютный халат — тоже в
цветочках, из того же самого материала. Я очень
внимательно их разглядывал, потому что где-то,
помню, читал, что своих врагов надо пристально
изучать и знать даже лучше, чем друзей.
Еремкины так ласково смотрели на нас, словно
мы были их дорогими гостями. Они нам чаю пред-
ложили. И Белка со страху чуть было не согласи-
лась, но тут в дверях заворочался ключ, и Еремкин
радостно сообщил:
181
— Ну вот, и наша соседка пожаловала!
На пороге появилась твоя мама. Она была в
осеннем пальто, а из-под него выглядывал белый
халат. Я сразу же подмигнул твоей маме, чтобы
она как-нибудь из-за своей усталости не забыла на-
шего утреннего уговора. Но она не забыла и очень
правдоподобно удивилась прямо в дверях:
— Вы ко мне?!
— Гражданка Воронец? — спросил я.
Потом уж я вспомнил, что так обращаются толь-
ко к подсудимым. Но твоя мама ничего не стала
возражать и ответила:
— Да, я.
— Мы к вам по делу. От имени пионерского
« Отряда Справедливых »!..
— Что случилось? — вскрикнула твоя мама
И я даже подумал, что она, может быть, от уста-
лости в самом деле забыла о нашем утреннем раз-
говоре: очень уж здорово она испугалась.
— Вы уезжаете? — продолжал я свой допрос.
— Да, через три дня...
— Очень хорошо.
— Да, это о-очень хорошо...— промямлила мне
вдогонку Белка, которая как-то совсем оробела.
И даже волосы ее, как мне показалось, стали уже
не такими яркими, а слегка потускнели.
— Почему это так уж особенно хорошо, что я
уезжаю? — удивилась мама.
— Потому, что в ваших двух комнатах мы со-
бираемся устроить детскую комнату.
— Как это, простите? В двух комнатах устро-
ить... одну? — вмешался в разговор мой тезка в пи-
жаме.
— Да, детскую комнату нашего «Отряда Спра-
ведливых»,— пояснил я.— Потому что мы как раз
192
6
должны шефствовать над разными малыми детиш-
ками, которые днем без присмотра бывают. Долж-
ны помогать им! Воспитывать!
Еремкины сами, как по команде, присели на та-
буретки, которые принесли для нас с Белкой. Но
разговаривать продолжали очень спокойно и веж-
ливо.
— Я понимаю, что в нашем городе еще мало
детских садов и других внешкольных учрежде-
ний,— сказал Еремкин.— За детьми нужен не-
усыпный надзор. Детские комнаты — это чудесный
очаг воспитания. Но в общей коммунальной квар-
тире...
— Это ненадолго,— успокоил я.— Пока не по-
строят специальное помещение. Всего на год — на
полтора...
Еремкины поднялись с табуреток.
— Не волнуйтесь,— продолжал я,— в эти две
комнаты ведь есть вход с балкона, прямо с улицы.
А двери в коридор мы запрем, чтобы дети вам не
мешали.
Еремкины снова сели.
— Они-то нам не помешают,— сказал Ерем-
кин.— Но мы им можем помешать. Ну, если им, на-
пример, нужно будет помыть руки или сделать еще
что-нибудь... посерьезнее. Они же должны будут об-
ратиться к нашим местам общего пользования, а
эти места могут быть заняты: то жена стирает, то
я бреюсь. Дети же народ нетерпеливый... Вы это
знаете лучше меня: вы ведь сами еще дети!
— Да-а...— согласился я.— Трудности будут.
Но другого выхода, к сожалению, нет.
— К тому же детям в этих комнатах будет
очень тесно,— сказал Еремкин.
— Ну, когда детей соберется много, я думаю,
Y В Стране Вечных Каникул
193
вы разрешите ненадолго выпустить их в коридор...
Не всех сразу, конечно, а так, по пять-шесть че-
ловек.
— По скольку?
— Ну, так... человека по три-четыре,— сбавил
я на ходу.— Вы же не будете возражать, чтобы де-
ти немного побегали? Или покатались на велоси-
педе?
— Я, конечно, не буду...
— А я буду! — сорвалась вдруг Еремкина. Она
уже больше не хотела поддакивать своему мужу.—
Где это видано, чтобы в коммунальной квартире...
194
— Нигде не видано,— перебил я ее.— Но у нас
новый город — и пока не построят специальных по-
мещений...
Еремкин усадил свою жену обратно на табурет
и спокойно произнес:
— Мы все должны считаться с юношеским, я бы
даже сказал — с детским возрастом нашего города.
Но именно заботясь о детях, этих ровесниках наше-
го города, я не смогу допустить... Впрочем, ведь не
вы же решаете все это окончательно? Есть, должно
быть, и взрослые люди?
— Есть,—ответил я.— Есть взрослые люди.
Мы можем проводить вас к начальнику штаба дру-
жины.
— Идемте! — решительно сказал Еремкин.
И прямо в пижаме шагнул к двери.
Но я остановил его, потому что еще не успел
предупредить обо всем нашего Феликса.
— Нет, лучше пойдем с вами в другой раз.
А сейчас мы осмотрим освобождающуюся жилпло-
щадь...
— Пожалуйста, товарищи!—гостеприимно вос-
кликнула твоя мама так, будто видела нас с Бел-
кой впервые в жизни. И распахнула перед нами
дверь...
Когда мы вышли на улицу, я снял с рукава твою
красную повязку и сказал Белке:
— Возьми. Больше она не пригодится.
— Нет, Коля, ты можешь ее пока оставить
у себя,— тихим, словно бы не своим голосом отве-
тила Белка.— Пожалуйста... Оставь ее.
Но я отдал ей повязку: ведь я же не состою в
вашем «Отряде Справедливых»!
И о том, что будет дальше, я тебе тоже подробно
напишу.
195
Сейчас очень поздно. Ты сочиняла мне письмо
три дня подряд. А я решил написать тебе обо всем
сразу, за один сегодняшний вечер, потому что се-
годня произошло очень много важного. Целый ве-
чер сижу за столом и пишу.
И никаких уроков на завтра не приготовил. Но
это ничего: уроки задают каждый день, а такое
важное задание я выполняю первый и, может быть,
последний раз в жизни.
Елена Станиславовна два раза уже повторяла,
что в коллективе каждый должен считаться с дру-
гими, а я не гашу свет и, стало быть, не считаюсь с
Нелькой, которой давно уже пора спать.
Кончаю писать.
Коля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Ты что-то перепутала: написала мой адрес, а в
конверт вложила чужое письмо. Но я это не сразу
заметил: сперва прочитал, а потом уж понял, что
оно не мне. Я бы не стал читать чужое письмо, но
так уж получилось.
В нем ты пишешь Феликсу, что накануне отъез-
да вы о чем-то поспорили. И что я должен помочь
тебе выиграть ©тот спор. Но как же я могу помочь,
если не знаю, о чем вы там поспорили.
А в конце ты упоминаешь о каком-то Тимофее,
с которым «все сложно». Ты пишешь, что очень лю-
бишь его... Я долго думал, кто такой Тимофей. У нас
в школе я не знаю ни одного мальчишки с таким
именем. Оно очень простое, но почему-то редко
встречается. -
196
Я в чужие секреты лезть не хочу. Но просто ин-
тересно: о чем вы поспорили? И кто такой Тимо-
фей, с которым «все сложно» и которого ты очень
любишь?
Письмо я отдал Феликсу.
Он сказал, чтобы мы с Еремкиными завтра при-
шли к нему в штаб дружинников. Вот будет исто-
рия!
А кто такой Тимофей?..
Коля
Оля пишет Коле
С нетерпением жду, Коля, твоего следующего
письма. Все время мне кажется, что в почтовый
ящик что-то опускают, и я выскакиваю на лестницу.
Как дальше с Еремкиными? Вернее сказать, с Ан-
ной Ильиничной? Это ведь самое важное.
Прости, что послала тебе чужое письмо. К тво-
ему адресу я уже привыкла, а Феликсу пишу пер-
вый раз.
О чем мы поспорили с Феликсом, пока расска-
зать не могу. И о Тимофее тоже.
Не обижайся, Коля. Со временем, может быть,
все узнаешь.
Оля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Сегодня, когда мы четверо — Еремкины и я с
Белкой — пришли в городской штаб дружинников,
наш Феликс был уже там. Мы вошли, а он с очень
важным и деловым видом продолжал писать. Толь-
197
ко мельком взглянул на нас и сказал: «Подождите
минутку, я очень занят...» Я прекрасно понимал,
что Феликс мог бы и сразу начать разговор, но нуж-
но было, как он сказал мне потом в школе, произве-
сти на Еремкиных психическую атаку.
На стенах висели плакаты: «Хулиган—наш об-
щий враг. Борись с ним!» и «Не пустим в наш но-
вый город старые пережитки!» Эти призывы тоже
произвели на Еремкиных очень большое впечатле-
ние. И когда Феликс коротко, не отрываясь от бу-
маги, предложил им: «Садитесь, пожалуйста!»,
они еле слышно ответили: «Нет, ничего... Мы по-
стоим!»
А потом еще зазвонил телефон, и Феликс стал
говорить в трубку: «Задержанных доставляйте
прямо в штаб! Пора навести там порядок!» И хоть
Еремкиных никто в штаб не доставлял, но им, на-
верно, стало казаться, что и они тоже не сами при-
шли к Феликсу, а что их к нему «доставили».
Еремкины раньше никогда не видели нашего
Феликса и поэтому все время разглядывали его пу-
стой рукав и молча удивлялись, как он быстро пи-
шет левой рукой.
— В борьбе с хулиганами пострадал? — тихо
спросил меня Еремкин.
— Миной оторвало! — ответил я.
Еремкин вздрогнул и передал это на ухо своей
жене. И хоть беседа еще даже не началась, они оба,
как мне показалось, под напором нашей психиче-
ской атаки начали уже полегоньку отступать. Ли-
ца у них были покорные, робкие...
А ведь когда мы выходили из дома, Еремкин
сказал своей жене: «Сейчас мы быстренько наве-
дем в этом деле порядок!» Достал из кармана ка-
кой-то значок и прямо на улице прикрутил его к
198
пиджаку. Я никак не мог разобрать, что на значке
изображено и написано.
И спросил у Белки:
— Это что у него?
— Значок,— ответила она.
— Сам вижу. А за что такие выдают?
— Их не выдают, их в газетном киоске поку-
пают. Там сколько угодно таких. Я знаю: мой бра-
тишка значки собирает...
В штабе Еремкин все время нервно теребил этот
свой значок, словно хотел, чтобы Феликс обратил
на него внимание. Но наш Феликс был в этот раз
очень не похож на себя. Ведь всегда он бывает та-
ким внимательным, вежливым, а тут положил
трубку и, даже не глядя на Еремкиных, спросил:
— Вы по какому вопросу?
— По сугубо общественному! — ответил Ерем-
кин.
— А точнее?
— Хотим вовремя подать вам сигнал!
— О чем?
— О том, что для детской комнаты, над кото-
рой шефствует этот самый... «Отряд Правдивых»...
— «Справедливых»! — поправил его Феликс.
— Да, да... вот именно... Мы хотели сказать,
что для этой самой комнаты наша квартира никак
не подойдет. Просто детей жалко! Все-таки они на-
ше будущее...
— Почему их должно быть жалко? — удивлен-
но спросил Феликс.— Я думаю, что «Отряд Спра-
ведливых» вносит разумное предложение. Город-
ские организации вполне могут его поддержать!
— Видите ли, я уже объяснял...— снова начал
Еремкин, теребя свой значок, купленный в газет-
ном киоске.— Я уже объяснял, что детям там бу-
199
дет очень неудобно: входить прямо с улицы, через
балкон...
— Ну что вы! — успокоил его Феликс.— Дети
так любят все необычное. Они так любят перелезать
через заборы, через перила, через балконы... Мы,
воспитатели, это прекрасно знаем. Вот давайте
спросим у Коли... Тебе бы понравилось входить в
комнату через балкон?
—- Еще бы! Я бы давно уж и домой залезал че-
рез балкон, если бы не жил на четвертом этаже!
— Вот видите... Так что не волнуйтесь, пожа-
луйста.
— А места общественного пользования? — все
тише и тише возражал Еремкин.— Как быть с ни-
ми? Ведь они не приспособлены...
— Дети будут ходить по очереди, по одному.
Мы за этим проследим.
— Я понимаю всю важность непрестанного
контроля над детьми, остающимися без надзора! —
произнес Еремкин.
— Вот видите, как хорошо! — согласился наш
Феликс.— Кажется, мы приходим к общему согла-
шению.
— Ия понимаю, что мы, жители нового города,
должны учитывать все сложности первого пе-
риода...
Я вспомнил твои, Оля, слова о том, что Еремкин
очень любит произносить всякие правильные фра-
зы. Он очень хочет, чтобы все кругом считали его
сознательным и передовым.
— Но я еще не высказал своего главного аргу-
мента против детской комнаты, воспитательное
значение которой мне абсолютно ясно...
— Какой же это аргумент? — заинтересовался
Феликс.
200
17 него, как и у твоей мамы вчера, было такое
серьезное лицо, что я все время с радостью думал :
вот как, оказывается, взрослые могут иногда помо-
гать нам в наших делах и даже в разных хитрых
историях, если только мы затеваем что-нибудь
справедливое, а не просто так балуемся от нечего
делать.
— Видите ли,— вполголоса, будто собираясь
сообщить какую-то тайну, начал Еремкин,— нико-
му из вас, к сожалению, не известно, что эти две
комнаты предназначались для одной семьи из на-
шего дома, которая живет в очень тяжелых услови-
ях. Там трое детей...
— Да-а...— задумался Феликс.— Этого мы не
знали. Но в то же время: там трое детей, а тут бу-
дут обеспечены постоянным вниманием десятки!
— Сколько?..— тихо спросила Еремкина, впер-
вые за всю беседу подавая свой голос.
Но муж ее уже собрался с силами и не пошел, а
прямо-таки кинулся в бой за справедливость:
— Там, на пятом этаже, мучается в ужасающих
условиях семья честных тружеников. Мать работа-
ет в школе, где учатся дети строителей. Она, таким
образом, имеет самое непосредственное отношение
к нашему дому, воздвигнутому специально для
строителей и их семей. Две маленькие девочки...
между прочим, двойняшки, мешают получить заоч-
ное образование отцу, потому что ему негде зани-
маться. Вы знаете, какое значение придают у нас
сейчас заочному образованию! А старшая дочь за-
канчивает школу, она вот-вот должна выйти на ши-
рокую дорогу самостоятельной жизни... И в этот
ответственный момент мы, общественность, долж-
ны прийти ей на помощь!
Еремкин, мне казалось, никогда не остановится.
201
Но Феликс поднялся из-за стола во весь свой рост,
и Еремкины сразу устремили глаза вверх, чтобы
разглядеть: что он решил?
— Вот это кажется мне убедительным,— ска-
зал Феликс.— Мы еще посовещаемся с городскими
организациями, но зерно истины в ваших словах
есть...
Каждый раз при словах «городские организа-
ции» Еремкины переглядывались.
— Городские организации,— сказал Ерем-
кин,— не могут не посочувствовать положению
этой семьи...
Белка за всю эту беседу вообще не произнесла
ни звука. А когда прощалась со мной на углу, вдруг
пришла в себя и воскликнула:
— Потрясающе! Потрясающе все получилось.
Это, конечно, Оля все придумала, я понимаю. Дове-
ла свое дело до конца!
Я не стал рассказывать Белке, что еще сегодня
утром, до уроков, обо всем договорился с Феликсом
и что мы с ним составили план совместных дейст-
вий. Сперва, правда, Феликс сомневался. Он гово-
рил, что сам пойдет в жилищно-коммунальный от-
дел и все урегулирует, что Анне Ильиничне тут же,
«без звука», как он сказал, выдадут ордер.
Но я убедил его, что будет гораздо лучше, если
мы, ребята, сами победим Еремкиных, даже, мо-
жет быть, чуть-чуть их перевоспитаем — и этим от-
благодарим Анну Ильиничну за ее заботы обо всех
нас. Феликс сказал:
— Ну что ж, попробуйте!
И вот я попробовал... Но Белка уверена, что все
это придумала ты. Я не стал спорить. Лишь бы
Еремкины не передумали!
Коля
202
Да, между прочим, я разыскал у нас в школе од-
ного Тимофея. Он учится в седьмом классе... такой
долговязый, на Рудика Горлова похож, потому что
тоже сидел в разных классах по два года. Неужели
ты его «очень любишь»? Нет, это, наверно, не тот
Тимофей. Я просто так его разыскал, ради инте-
реса.
Оле пишет не Коля
Дорогая Оля!
Наш старый дуб будет очень доволен: перепис-
ка с Колей тебя так увлекла, что ты адресуешь ему
даже письма, предназначенные мне. Но поможет
ли он тебе выиграть наше пари, в этом я не уверен.
В этом по-прежнему сомневаюсь.
А как быть с Тимофеем? Может, сказать ему
правду? Она ведь всегда лучше... Или еще подо-
ждать?
Прости за короткое письмо: дел, как всегда, по
горло!
Феликс
Оля пишет не Коле
Дорогой Феликс!
А я все-таки выиграю пари! И Коля мне в этом
поможет. Уверена, как никогда: поможет!
Тимофею пока ничего рассказывать не надо.
Я согласна: правда всегда лучше. Но говорить ее
тоже, я думаю, нужно вовремя... А сейчас еще рано.
Я, конечно, не могу распоряжаться. Но попросить
203
тебя могу: не торопись, Феликс. Я что-нибудь при-
думаю.
Девиз, о котором ты говорил перед отъездом, я
придумала. И вышила его золотыми нитками на
красной материи. А дальше все будет так, как мы
договорились...
Обо мне ты все знаешь от Коли. Привет нашим
ребятам!
Оля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Сейчас ты очень удивишься. И даже, может
быть, не поверишь мне. Тогда спроси у своей Белки,
она тебе все подтвердит.
Вчера вечером я услышал сильный шум и звон
на лестнице. Я выбежал на площадку и увидел та-
кое, что сам еле-еле поверил: Еремкин тащил
откуда-то сверху (потом уж я понял, что с пятого
этажа) узел и таз, а сзади шла Анна Ильинич-
на, тоже с узлами, очень смущенная, и приговари-
вала:
— Да ведь не уехали еще оттуда... Неудобно
как-то получается: мама Олина еще там, а мы ей
на голову со своими узлами!
— Ничего, ничего,— успокаивал вспотевший
Еремкин.— Тут зевать нельзя. Надо занимать зара-
нее! Я со своей соседкой (это, значит, с твоей ма-
мой) уже договорился...
Увидев меня, Еремкин очень обрадовался и до-
ложил, точно я был для него высоким начальст-
вом :
— Можете сообщить своему «Отряду Справед-
204
ливых»: общественность дома помогает пересе-
ляться!
Мне даже стало немного жалко Еремкина: уж
очень он был мокрый и отдышаться не мог.
— Подождите здесь! — скомандовал я.
И он, хоть не знал еще, в чем дело, сразу под-
чинился :
— Хорошо, подождем!
Я побежал во двор собирать ребят на помощь.
Ребята играли в волейбол, и я попросил судью сви-
стком прекратить игру. Сперва все стали кричать:
«Что там такое? Не мог, что ли, подождать? Самый
решающи" момент!» Но я знал, что у наших волей-
болистов все моменты самые решающие, и поэтому
не стал ждать. Когда же я объяснил, что гардероб-
щица Анна Ильинична переселяется, обе команды
прямо в трусах и майках ринулись в подъезд.
К этому времени на площадке нашего этажа уже
стояли и муж Анны Ильиничны с огромным сунду-
ком, и дочка-десятиклассница с двумя корзинками.
Наша Нелька испуганно выглядывала из-за две-
ри. Я для смеха позвал ее тоже, но она, ничего не
говоря, показала на свои пальцы: пианисты долж-
ны очень беречь свои пальцы, и поэтому не должны
делать ими ничего такого, что делают все нормаль-
ные люди.
Две волейбольные команды сразу превратились
в команды носильщиков. Но только не всем, к со-
жалению, хватило вещей, разгорелся спор, кому нес-
ти, а кому нет, и некоторые даже обиделись. Ерем-
кин, как дирижер, размахивал руками и руково-
дил всем этим переселением: вот до чего испугался
нашей детской комнаты! Но, конечно, он о ней ни
разу вслух и не вспомнил, а все время делал вид,
что заботится только об Анне Ильиничне.
205
Когда мы перетащили все вещи на первый этаж,
он сказал твоей маме:
— Вот видите: у вас было пусто, все вещи в За
полярье уехали, а теперь, последние два дня до
отъезда, вы как человек поживете — с мебелью.
Мама не возражала. И сразу так получилось,
что это лично он, Еремкин, и Анне Ильиничне по-
мог, и маме твоей доставил удовольствие.
Никто из ребят, кроме меня с Белкой, не знал,
конечно, почему Еремкин так переменился, и про
всю историю с детской комнатой никто ничего не
знал, и поэтому ребята говорили между собой:
«Мы-то думали, что Еремкин совсем не такой, а он-
то, оказывается, во-он какой!..» Еремкин улыбался
во весь рот: ему нравилось казаться очень хорошим
человеком. И я даже про себя подумал, что он по-
смотрит-посмотрит, как это приятно, и, может
быть, станет таким на самом деле. Вдруг, а?.. Все
может случиться!
А сегодня утром все мы, входя в школьную раз-
девалку, один за другим повторяли: «Поздравляем
вас, Анна Ильинична, с новосельем!..» И Лева Звон-
цов даже к концу уроков выпустил «боевой лис-
ток» с огромным заголовком: «Анна Ильинична
переехала!» И там нарисовали дружеский шарж,
как ребята в трусиках и майках тащат по лестни-
це книжные шкафы, буфеты, телевизор и даже
умывальник. Телевизора и умывальника у Анны
Ильиничны, например, не было. Когда Леве сказа-
ли об этом, он объяснил: «Это не фотография, а
рисунок! Художник имеет право на фантазию!»
Никто, конечно, не стал возражать...
Вот и все. Задание твое я выполнил
Коля
206
Две волейбольные команды сразу превратились в команды
носильщиков,
Коля пишет Оле
Сегодня, Оля, я подошел к Левиному «боевому
листку» с заголовком «Анна Ильинична перееха-
ла!» и слышу, как наш школьный завхоз говорит:
«Вовремя мы насчет ордера похлопотали. Выигра-
ли сражение! Оперативность проявили!»
Феликс стоял тут же, рядом. Я сразу к нему:
— Как это, говорю, они «выиграли сражение»?
А мы что же, выходит, зря старались?
— И они тоже хлопотали,— ответил Феликс.—
Да главное-то было в том, чтобы Еремкин не портил
Анне Ильиничне нервы, чтобы он встретил ее, как
самую дорогую гостью, прямо-таки с распростерты-
ми объятиями. И вы этого добились!
Значит, теперь, Оля, я, наверно, уже могу
вскрыть твою посылку. Она лежит и лежит на од-
ном месте без всякого дела. А так бы польза какая-
нибудь от нее была... Напиши: можно или нельзя?
Лева Звонцов объявил конкурс: кто придумает
новую радиоигру. И я ему вот что предложил:
крикнуть по радио, чтобы все мальчишки или дев-
чонки, которые носят одно и то же имя (ну, напри-
мер, Вани, или Пети, или Нины) быстро прибежали
в какое-нибудь определенное место. Сразу будет
видно, каких имен у нас больше всего, а каких
меньше. И еще будет ясно, какой Ваня или какая
Нина ловчее и быстрее всех своих тезок, то есть кто
прибежит самым первым.
Леве эта игра понравилась. И он предложил в
мою честь собрать первыми на площадке, возле по-
жарного крана, всех наших школьных Николаев.
Но я сказал, что все наши Коли на площадке просто
не поместятся, и предложил, чтобы он для начала
собрал лучше всех Тимофеев.
208
Лева удивился: «Почему, говорит, тебе нра-
вятся именно Тимофеи? Странно! Это имя не
такое уж типичное для нашего времени. Но раз ты
придумал эту игру, я пойду тебе навстречу!» И объ-
явил по радио. На площадку к пожарному крану
примчался только один семиклассник Тимофей,
который по два года в одном классе сидит. И еще
пришел истопник дядя Тимофей, который очень
перепугался, потому что не понял, зачем его так
срочно вызывают к пожарному крану: думал, за-
горелось что-нибудь.
Это все я просто так сделал, ради интереса. А во-
обще-то какое мне дело, кого ты там очень любишь.
Это твое дело, а не мое.
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля! Спасибо тебе за Анну Ильинич-
ну. Большое спасибо!
Помнишь, Коля, у старого заветного дуба, когда
Феликс давал нам задание переписываться, кто-то
из ребят крикнул про тебя: «Да он же молчаливый,
как сыч!» А Феликс ответил: «Вот, может, в пи-
сьмах и разговорится!» Я вспомнила эти его слова,
потому что они сбылись. Если бы не письма, я бы
тебя так никогда и не узнала, всегда бы думала, что
ты мрачный, злой, только с птицами умеешь быть
ласковым. А ты, Колька, оказывается, очень весе-
лый и остроумный... И выдумщик ты, оказывается.
Изобретатель! Никто бы у нас в классе, я уверена,
не смог так ловко выиграть сражение с Еремкины-
ми. Да, если бы не это испытание и не письма, я бы
тебя никогда как следует не разглядела.
209
А теперь я знаю, какой ты! И, вспоминая сейчас
о людях, к которым я когда-нибудь в жизни плохо
относилась, я думаю: «А может быть, они были уж
не такими плохими? Может, я просто не разгляде-
ла их как следует, не разобралась?»
Я так и о Вовке Артамонове подумала, которого
здесь все просто по фамилии называют — Артамо-
нов. Он хвалится, что его ребята очень боятся.
И правда боятся, потому что он выше всех в классе
и всех сильнее. Его и уважают тоже: за то, что хо-
роший спортсмен и всю футбольную команду нашей
школы № 3 на матчах вывозит. Лучший вратарь!
Но не любит его никто... Вот я и решила с Артамо-
новым по душам побеседовать.
— Неужели,— стала я убеждать его,— это
очень приятно, когда все тебя боятся? Разве не при-
ятнее было бы, если б тебя все любили?
А он мне в ответ:
— Если захочу, то и полюбят!
— Это как же так? По приказу, что ли?
— Прикажу — и полюбят!
— Как же,— спрашиваю,— ты прикажешь?
«Любите меня все до одного, а то хуже будет!» —
так, да?
— А ты думала? Так и прикажу!
Через полмесяца какой-то ответственный фут-
больный матч будет на кубок «Совета старых капи-
танов» (этот Совет шефствует над нашей школой), и
вот Артамонов сказал мне вчера:
— Хочешь, я тебя со своей парты в два счета
выселю?
— Это как же так? — спрашиваю.
— А очень просто! Скажу всем ребятам, что у
меня от сидения с тобой рядом нервы портятся, что
ты мне мешаешь к матчу готовиться. Что я из-за
210
тебя буду «не в форме». Вот и всё! Тебе еще бойкот
всей школой объявят, если останешься... Уходи луч-
ше сама. А то хуже будет!
Так что не на всех, Колька, беседы и письма
действуют... Я, наверно, сумела бы поднять самых
смелых ребят на бунт против Артамонова, но цока
еще никого из них по-настоящему не узнала: в ду-
ше никак не могу расстаться со старыми друзьями,
от которых уехала за тысячи километров.
Между прочим, мне на миг показалось, что ты с
Урала, опередив мой приезд, сумел созвониться с
Артамоновым или даже послал ему телеграмму:
он с первого же дня стал, как и ты, называть меня
Вороной... Хотя моя фамилия сама могла накар-
кать ему про это прозвище.
А посылку, Коля, пока вскрывать нельзя. Ты,
конечно, очень хорошо выполнил мое задание. Да-
же слишком хорошо. И потому я хочу снова обра-
211
титься к тебе. Нет, уже не с заданием, а с одной
просьбой. Очень большой... Я раньше даже и пред-
ставить себе не могла, что когда-нибудь попрошу
тебя об этом. Но теперь думаю, что лучше тебя,
наверно, ее никто выполнить не сумеет. Только я
еще немного должна подумать...
А посылку пока не вскрывай. В ней самой ведь
нет ничего особенного, она только должна указать
тебе дорогу к большому сюрпризу. Если же ты пото-
ропишься и откроешь ее раньше времени, она ниче-
го тебе не укажет. Не понимаешь, да? Все поймешь,
когда выполнишь еще и мою просьбу...
Тогда уж ты наверняка заслужишь то, что тебя
ожидает! И спор мы с тобой выиграем тоже навер-
няка. Подожди еще немного.
Оля
Коля пишет Оле
Ничего я не понял. Как это посылка может
«указать путь»? И как мы с тобой можем вместе
выиграть спор, если я ни с кем не спорил?
Скорей напиши про эту свою просьбу. А то я
просто больше терпеть не могу!
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
В этом письме я подробно напишу тебе о своей
просьбе...
Но сначала скажу о другом. Знаешь, я вдруг по-
думала, что твои последние письма совсем на пись-
212
ма не похожи. Если сложить все три письма, в ко-
торых ты рассказал мне про переселение Анны
Ильиничны, то получится целая повесть.
Я, по крайней мере, ждала каждого твоего пись-
ма с таким нетерпением, с каким ждут очередной
номер журнала, когда печатается увлекательная
повесть с продолжением, или, пожалуй, я ждала
с еще большим нетерпением, потому что ты мне
рассказывал не о выдуманных событиях, а о самых
настоящих, которые только вчера на самом деле
происходили, и о людях, которых я лично знаю.
Сейчас, Коля, меня зовут на первый этаж, в ру-
кавичную мастерскую, которую я сама организо-
вала.
Это как-то неожиданно произошло... Пришел к
нам в класс старший вожатый, бравый такой паре-
нек, и спрашивает:
— А ты, новенькая, что умеешь?..
Ответить нужно было, потому что на меня все
уставились, и Артамонов уже стал потихоньку ух-
мыляться. Тогда я взяла и выпалила:
— Вязать умею!..
Артамонов только этого и ждал.
— Свяжи платок моей бабушке! — насмешливо
пробурчал он.
И многие его подпевалы загоготали. Тогда стар-
ший вожатый сказал:
— Зачем платок бабушке? Может, лучше рука-
вицы рыбакам?
Он не случайно о рыбаках вспомнил: вся шко-
ла шефствует над рыбным портом. Мальчишки да-
же помогают бочки сколачивать, работают на кон-
сервном заводе, а драмкружок выступает с концер-
тами в портовом клубе.
А мы вот теперь будем вязать рукавицы для
213
моряков, которые несут вахту прямо в открытом
море. Море здесь, Коля, очень холодное... Ну, а для
рыбаков будем шить непромокаемые брезентовые
рукавицы. Только не простые, а немного утеплен-
ные. Девчонки так и рвутся в мастерскую. А один
местный, Лева Звонцов (такие в каждой школе
есть), уже и стихи сочинил:
Попросим наших мастериц
Связать побольше рукавиц,
Рукавиц наивысшего сорта
Для нашего рыбного порта!
Ты, Коля, знаешь наш уральский мороз — су-
хой, обжигающий. А тут еще холоднее... И воздух
влажный, тяжелый какой-то от сырости. Так что
наши рукавицы, я думаю, пригодятся!
Оля
Ноля пишет не Оле
Школа № 3. Шестой класс «В».
Владимиру Артамонову (лично),
Берегись, Артамонов! Наш всевидящий и все-
слышащий «Отряд Справедливых» зорко следит за
каждым твоим шагом. Хоть находимся мы на Ура-
ле, но и в вашем городе у нас всюду расставлены
«Посты Справедливости». Знай это и трепещи мел-
кой дрожью!
Нам известен каждый твой шаг. Хочешь прове-
рить? Пожалуйста! Ты — самый длинный в классе.
Самсе любимое твое выражение: «А то хуже бу-
дет!» 1 ы * читав!.. .я яуч:чим вратарем в школе, по-
тому что остальные вратари еще хуже тебя.
214
Но знай, Артамонов, что, если ты еще хоть один
раз назовешь свою соседку по парте Олю Воронец
Вороной, мы дадим такой удар по твоим «воротам»,
что это уж будет верный гол!
Знай, Артамонов, что мы все стоим за спиной у
Оли Воронец, которая была нашим командиром.
Мы все ее друзья и защитники! А за твоей спиной
никто не стоит — тебя просто все боятся...
С этого самого дня, с этого самого часа, с этой
самой минуты ты, Артамонов, должен умолять Олю
Воронец, чтобы она никогда не покидала твоей пар-
ты. И чтобы никогда не пересаживалась ближе к
доске, где, как нам стало известно, тоже есть одно
свободное место. И чтобы не вязала платок для тво-
ей бабушки, а вязала рукавицы для рыбаков!
Никто и никогда не должен знать об этом тай-
ном письме. Разорви его немедленно. Или луч-
ше сожги! Но сначала выучи наизусть! А если
узнает о нем Оля Воронец, мы будем мстить тебе
вечно!
Берегись, Артамонов! Мы следим за тобой!
Главный Штаб Наблюдения
всевидящего и всеелышащего
«Отряда Справедливых»*
Лоля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Ты в последнем письме сперва пообещала рас-
сказать о своей просьбе, а потом забыла.

Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Я ничего не забыла. Я просто решила еще не-
много подумать...
Не торопи меня. Ладно?
Оля
Коля пишет Оле
Я тебя, Оля, вовсе не тороплю. Просто мне жал-
ко, что ты не пишешь о своей просьбе. Я бы прямо
тут же стал ее выполнять! Я уже привык, что ты
меня все время испытываешь, и даже скучно как-
то без этих испытаний.
И твоей Белке тоже не терпится. Вчера она по-
дошла ко мне на перемене и спрашивает: «Неуже-
ли Оля не поручала тебе еще кого-нибудь пересе-
лить в новую квартиру?» — «Нет, не поручала...»—
ответил я. «Давай тогда сами кого-нибудь пересе-
лим! Это потрясающе интересно!..»
Ты, Оля, пишешь, что мои письма совсем не по-
хожи на письма, а похожи на повесть с продолже-
нием. Мне это было очень приятно прочитать, пото-
му что я... Я сейчас, Оля, раскрою тебе один свой
секрет (издалека, на бумаге, как-то легче раскры-
вать секреты, чем вслух). Я ведь раньше и правда
мечтал сочинять рассказы. И даже не просто меч-
тал, а и сочинял их, и записывал в тетрадку.
Однажды я прихожу домой — и вижу: Нелька
сидит за столом и громко читает один мой рассказ,
еще не совсем законченный. Читает, а сама над
каждым словом ухмыляется, и отец с Еленой Ста-
ниславовной тоже слегка улыбаются. Я чувствую:
216
они хотят сдержать свои усмешки, но не могут.
Чем-то мой рассказ их развеселил, хотя он был
очень грустным по содержанию.
Когда они меня в дверях увидели, то сразу сде-
лали серьезные и внимательные лица, будто увлек-
лись, слушая Нельку. Я вырвал свою тетрадь...
А Елена Станиславовна покрылась розовыми пят-
нами и как-то очень тихо, медленно произнесла:
— Разве Коля не разрешил тебе взять эту тет-
радку?
— Нет... Я сама... — промямлила Нелька.—
А что тут особенного? Он же слушает, когда я иг-
раю. И никакого разрешения не спрашивает!
— Это разные вещи,— медленно проговорила
Елена Станиславовна.— Ты поступила нечестно...
Ты должна попросить у Коли прощения.
— Я? У него?! Никогда в жизни! — закричала
Нелька. И побежала рыдать в соседнюю комнату.
— Тогда я вынуждена это сделать за свою
дочь,— сказала Елена Станиславовна.
Она сказала так, но я чувствовал по ее тону, что
не имею никакого права прощать или не прощать
ее. И поэтому я ничего не ответил, а схватил тет-
радку, убежал во двор и долго сидел там возле сво-
его любимого зеленого холмика. Мне очень хотелось
доказать им всем, что вовсе не обязательно смеять-
ся над моими грустными рассказами. И я послал
тетрадку в редакцию.
В те дни, когда выходит «Пионерка», я первым
бежал к почтовому ящику и прямо впивался глаза-
ми в каждую заметку. По заголовкам я бы, конеч-
но, тоже мог определить, что рассказ мой не напе-
чатан, но я думал, что в редакции могли заголовок
изменить. Ведь, наверно, бывает так, что заголовок
не нравится, а весь рассказ нравится.
217
Я бегал к почтовому ящику в будние дни, когдн
выходит «Пионерка», а толстый заказной пакет iui
мое имя пришел как раз в воскресенье. И я тогда
был во дворе. Его передала мне Елена Станиславов-
на. По толщине конверта она, конечно, поняла, что
тетрадку с рассказом мне вернули обратно. Так что
ничего я ей, отцу и Нельке не доказал. Не сумел я
им ничего доказать...
Письмо из редакции было очень коротенькое.
Там писали, что как раз название рассказа «очень
многообещающее», но сам рассказ «разочаровы-
вает, потому что сюжет его выдуман, а не взят из
жизни».
Тогда я стал сочинять стихи. И их мне тоже
возвращали обратно. Правда, конверты уже были
тоненькие, и Елена Станиславовна с Нелькой не
могли догадаться, хвалят меня в этих письмах или
ругают. Меня не ругали, но писали, что я «не овла-
дел стихотворной формой», и опять обвиняли в том,
что «сюжеты вымученные и нежизненные».
Мне казалось, что все мои домашние потихонь-
ку торжествуют. И когда они начинали хвалить
Нельку за ее способности и трудолюбие, мне всегда
казалось, что они чего-то не договаривают, но сами
в душе думают: «А у тебя никаких способностей
нет. И трудолюбия хватает только на то, чтобы во-
зиться со своими птицами!»
И я так сильно захотел доказать им, что они не-
правы... Так сильно, что даже, помнишь, украл чу-
жое стихотворение и хотел выдать его за свое. Я ни-
когда не забуду тот родительский день и твое лицо,
когда ты рвала на клочки чужое стихотворение, ко-
торое я подписал своей фамилией. Я давно хотел
сказать тебе о том, что этого больше никогда не бу-
дет. И вот сейчас говорю...
218
А если письма мои и правда хоть немножко по-
хожи на рассказы или, там, на повесть, то это здо-
рово. Это у меня как-то случайно, само собой полу-
чается... А может быть, потому, что в них сюжеты
не выдуманные, как были в той моей тетрадке, а
«взяты из жизни». Я очень хорошо запомнил слова,
которые были в тех красивых конвертах, гладень-
ких и пахнувших клеем, которые мне присылали
из редакции.
Я теперь даже нарочно буду писать письма, как
рассказы. Со всякими подробностями. Пусть у ме-
ня будет хоть один настоящий читатель: ты, Оля!
Неужели Артамонов и сейчас продолжает вы-
живать тебя со своей парты? И издеваться над тво-
ей рукавичной мастерской? Напиши об этом. И по-
проси меня наконец выполнить твою просьбу...
Очень прошу тебя.
Коля
Оля пишет Ноле
Дорогой Коля!
Это испытание будет труднее первого... А мо-
жет быть, и легче. Но, по крайней мере, оно будет
тайное! О нем не напишешь в стенгазете или в «бое-
вом листке»...
Я расскажу тебе, Коля, о человеке, который
там, на Урале, скучает обо мне сильнее всех. Дру-
гие, наверно, скоро меня забудут, а Тимофей не за-
будет... Я знаю это. Его фамилии нет в нашем клас-
сном журнале: он учится и живет далеко от нашей
школы, на другом краю города.
Впрочем, Тимофея можно вполне называть Ти-
мошкой, потому что ему нету пока еще и девяти
219
лет. Как раз скоро исполнится: двадцать девятого
декабря... Но лучше все-таки говори ему «Тимо-
фей». Я первая стала так называть его, и ему это
очень нравится.
Года два с половиной назад я заметила, что Ти-
мошка все время толчется в штабе дружинников
возле своего старшего брата, которого ты очень хо-
рошо знаешь,— возле нашего Феликса... Феликс
объяснил мне, что отец и мать их работают на руд-
нике, в семидесяти километрах от города, домой
приезжают только по воскресеньям и маленького
Тимошку не с кем оставлять.
Тогда-то мы с Тимошкой и подружились. Не
сразу, конечно... Он долго меня не признавал и го-
ворил брату: «Чего она пристает?» Я хорошо пом-
ню его стриженый, ершистый затылок, которым он
всегда поворачивался ко мне. А потом уж я раз-
глядела и его лицо: хмурое, насупленное, кажется,
наполовину занятое очками. Он стесняется этих
очков и, может быть, поэтому такой хмурый...
Я научила Тимошку читать. Помню, приносила
ему самые интересные книжки, такие, чтобы он ни-
как не мог от них оторваться и один удрать на ули-
цу. Тимошка перестал торчать в штабе: книги пря-
мо-таки приковали его к дому.
Потом Тимошка заболел. Это была неслучайная
болезнь... Когда много лет назад, в Крыму, Феликс
наткнулся на мину, неподалеку от него стоял годо-
валый Тимошка. Его отбросило в сторону взрывной
волной, оглушило. А через пять лет после этого на-
чались головные боли. Такие сильные, что Тимош-
ка (а он очень терпеливый) плакал и кричал.
Когда первый раз ему стало плохо, родители
его были в отъезде. А Феликс как раз готовился к
экзаменам в институте. Трудно было... Но я целы-
220
ми днями сидела возле Тимошки, а мама моя его
лечила. И в больницу мы его не отдали, сами выхо-
дили. Мама сказала, что Тимошке надо побольше
гулять, дышать свежим воздухом. И мы с ним ста-
ли гулять. Я выдумывала разные истории, чтобы
ему не было скучно: то мы с ним отправлялись в
путешествие, то искали что-то. Он очень любит раз-
ные поиски и неожиданные находки. Но головные
боли все равно возвращались. Они и сейчас еще му-
чают его. И я тут часто думаю об этом, потому что
очень люблю Тимофея.
Сперва я просто хотела помочь Феликсу, кото-
рый один никак не мог с ним справиться, хотя Ти-
мошка уважает старшего брата и даже гордится им.
Но главное, Феликс мало видит Тимошку. Толь-
ко рано утром да поздно вечером. Он ведь все время
занят: то в школе у нас, то в штабе дружинников,
то в библиотеке...
Вот Тимошка и привязался ко мне. А я к нему.
И так сильно мы с ним сдружились, что я даже не
смогла сказать ему правду, когда уезжала из ва-
шего города. Не смогла сказать, что уезжаю навсе-
гда, просто не смогла. И пообещала, что скоро вер-
нусь... Даже адреса не оставила: родители, мол,
будут ездить с геологической партией где-то неда-
леко, по Уралу,— и я с ними. А потом, сказала,
вернусь обратно...
И Тимошка ждет, что я снова приду к нему, как
бывало раньше. Каждый день ждет...
Но вместо меня, Коля, должен прийти ты.
И как-то занять мое место в Тимошкиной жизни.
Понял? Тогда уж можно будет сказать, что я,
наверно, не приду больше в двухэтажный домик
на Зеленой улице. Там, в третьей квартире, ты
должен подружиться с Тимошкой. Но сперва приди
221
туда тайно от всех и даже от Феликса: может быть,
он не захочет, чтобы кто-то еще вмешивался в их
жизнь. Меня он сам просил помочь, а тебя не про-
сил. Но уж когда ты станешь настоящим другом
Тимошки, тогда Феликс обрадуется и тайна будет
не нужна.
Это и есть моя просьба. Тимошка днем всегда
дома, ты легко застанешь его. Феликс пишет, что
он даже на полчасика боится уйти куда-нибудь: а
вдруг я приду! Принеси Тимошке интересные кни-
ги. Лучше всего Жюля Верна. Или что-нибудь про
разведчиков. И не позволяй ему снимать очки. Ска-
жи, что они ему к лицу, что он в них выглядит со-
всем взрослым. Скажи это как бы между прочим...
И еще хочу тебе напомнить: он очень любит вся-
кие поиски, находки и таинственные истории. При-
думай что-нибудь такое, чтобы увлечь его...
Я хочу, чтобы ты полюбил Тимошку. Такого за-
дания я дать не могу. Но хорошо было бы!
Оля
Ноля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Так, значит, Тимофей — это младший братиш-
ка Феликса? Вот здорово! А я думал, это какой-ни-
будь старшеклассник.
Я еще ни разу не видел Тимошку, но уже немно-
го его люблю. А как подружиться с ним, пока не
знаю. Если придумаю, тут же напишу тебе.
Что же ты мне сразу не сказала, что Тимофей—
это просто Тимошка? Я бы не искал его по всей
школе.
Коля
222
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
После того как пришло твое последнее письмо,
я все время думаю: как мне начать разговор с Ти-
мошкой? Я уже три раза внимательно слушал по
радио передачи для родителей. И даже кое-что за-
писал в тетрадку.
Я сначала решил, что буду воспитывать Тимош-
ку по всем правилам педагогической науки. Я даже
составил и выучил наизусть текст своей первой
педагогической беседы, где было много примеров
из жизни, пословиц и поговорок. По радио говори-
ли, что их язык «наиболее убедителен». В моей бе-
седе были такие, например, места:
— Я надеюсь, Тимоша, что мы с тобой станем
закадычными друзьями, что нас с тобой, как гово-
рится, водой не разольют! Знаешь, наверно, Тимо-
ша, такую русскую поговорку: «Скажи мне, кто
твой товарищ, и я скажу, кто ты!..» Ты дружил с
Олей Воронец, а она настоящая пионерка — значит,
и ты будущий настоящий пионер. Я верю в тебя!
(По радио говорили, что очень важно верить в чело-
века, которого собираешься воспитывать.) И еще,
Тимоша, есть такой математический закон: «Две
величины, порознь равные третьей, равны между
собой!» Мы порознь были знакомы с Олей Воро-
нец— значит, мы с тобой уже давно были как бы
приятелями...
Но когда я зубрил эту речь, мне вдруг стало
как-то очень скучно. И тогда я подумал, что Ти-
мошка может заснуть, пока я буду произносить все
свои пословицы, поговорки и примеры из жизни.
Особенно, если он любит Жюля Верна и книги о
приключениях...
223
Я долго думал — весь день и почти что всю ночь.
И решил действовать без всяких бесед. А как имен
но — напишу в следующем письме, потому что как
раз в эту минуту отправляюсь к Тимошке: он, на-
верно, уже вернулся из школы.
Коля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Вчера я познакомился с Тимошкой. Было это
так.
Я рассчитал, что Тимошкины окна должны
быть крайними слева, на первом этаже. Потом по-
шел во двор, спрятался за углом дома и начал отту-
да ухать по-совиному, будто условный сигнал пода-
вать. Сова, знаешь, всегда неспокойно кричит,
словно пожарную тревогу в лесу объявляет. Я да-
же, может быть, немного перестарался, потому что
Тимошка сразу высунулся в окно и стал тревожно
оглядываться по сторонам. Я вышел из-за угла и
тихо, таинственно прикрыв рот рукою, спросил:
— Ты Тимофей?
— Да, я Тимофей! — ответил он.
Я почувствовал, что ему приятно произносить
это слово—«Тимофей», и решил, что всегда буду
называть его так — уважительно, полным именем.
Я повнимательней оглядел Тимошку и говорю:
— Да, вроде, похож... по описанию совпадает...
Тогда ты мне и нужен!
И полез прямо в окно. Тимошка опомниться не
успел, как я уже спрыгнул к нему в комнату. Он
смотрел на меня исподлобья, недоверчиво и хмуро.
— Ты кто? — спросил он.
224
7
•— Я из «Отряда Справедливых»! Нам с тобой
поручена «Операция МИО»!
— МИО?.. — переспросил он.
— Это сокращенное слово. Оно обозначает:
«Мы ищем Олю»! Понимаешь? Она же адрес пере-
менила, и мы обязаны ее отыскать!
— Мы с тобой?..
— Ну да! Ведь ты же был ее самым ближай-
шим другом! Так мне сказали...
Тимошка с удовольствием подтвердил:
— Да, я был другом!
— Ты хочешь найти Олю?
И тут я увидел, что Тимошка действительно
очень скучает по тебе, что он даже, может быть, ни-
чего другого и не хочет, как только найти тебя. Он
повернулся ко мне тем самым ершистым затылком,
про который ты писала, и полез согнутым указа-
тельным пальцем под очки...
Потом он настороженно спросил:
— И ты тоже... ее друг?
Он, видно, не хочет, чтобы у тебя были на свете,
кроме него, еще какие-нибудь друзья. И я ответил:
— Нет, я не очень уж близкий друг. Но мы учи-
лись с ней вместе. И поэтому мне поручили... в «От-
ряде Справедливых».
— В отряде? — опять недоверчиво переспросил
он.— А Феликс ничего про это не говорил...
— Твой брат не должен знать об этом! Ни в ко-
ем случае! — полушепотом предупредил я.
— Почему? — еще больше насторожился Ти-
мошка.— Я ему все говорю...
— А этого говорить нельзя! Понимаешь, мы
должны сами, без помощи взрослых, найти Олю!
Она уехала и не дает о себе знать. А мы должны
отыскать ее. Так решил «Отряд Справедливых».
g В Стране Вечных Каникул
225
— Как же мы ее найдем?
— Тут поможет одно мое свойство... ну, которое
отличает меня от всех других людей!
— Какое свойство?
— Скоро узнаешь! — пообещал я. И шепнул ему
в самое ухо, будто кто-то мог нас услышать: — Нам
с тобой и срок дали: двадцать девятое декабря!
Я закатил глаза так, чтобы одни только белки
были видны (я умею это делать), потом таинственно
покрутил руками в воздухе, подвигал ушами (я то-
же умею) и добавил:
— Кстати, как мне только что стало известно,
двадцать девятое — это как раз день твоего рожде-
ния!
— Откуда стало известно?..
— А я отгадываю на расстоянии!.. Это и есть
мое особое свойство!
Я слышал, что некоторые артисты дают «сеан-
сы отгадывания мыслей на расстоянии», но тут это
«расстояние» было ни к чему, и я стал объяснять:
— Ведь день твоего рождения будет почти че-
рез месяц. Значит, этот день от нас на большом, так
сказать, расстоянии. А я его отгадал... Значит, и
получается: отгадывание на расстоянии!
Тимошка смотрел на меня уже с большим ува-
жением. И потребовал:
— Отгадай что-нибудь еще!
— Я даю сеансы отгадывания только один раз
в день,— устало сообщил я.— Потому что это тре-
бует большого напряжения нервной системы.
Я вытер лоб рукавом.
— А потом еще что-нибудь отгадаешь?
-— Обязательно отгадаю!
— Мой Феликс тоже умеет показывать разные
фокусы,— сказал Тимошка.
226
Я полез прямо в окно...
Он сравнил меня со своим старшим братом, и л
подумал, что это уже неплохо.
Чтобы закрепить свой первый успех, я вдруг
зачем-то пообещал:
— Двадцать девятого я подарок тебе подарю!
Ко дню рождения...
Тимошка, видно, не очень ценил подарки. Он
даже ничего мне не ответил. А я, чтобы выжать из
него ответ, добавил:
— Велосипед хочешь?
Тимошка вновь промолчал.
— Ты думаешь, что трехколесный, да? Нет,
двухколесный, настоящий. Со звоночком! — про-
должал настаивать я.
Тимошка только пожал плечами. Мое умение
отгадывать на расстоянии произвело на него боль-
шее впечатление, чем двухколесный велосипед.
Я очень хотел еще больше завлечь Тимошку в
нашу «Операцию МИО» и предупредил его:
— Вызывать тебя буду условным знаком: ка-
ким-нибудь птичьим голосом. А ты так же точно
будешь мне отвечать. Если ответишь — значит, ни-
кого дома нет и я могу смело лезть в окно!
— Я по-птичьи не умею,— хмуро ответил Ти-
мошка.
— Как?! Ты не умеешь подражать птицам?!
— Нет...
— Ну, знаешь ли, Тимофей! Этого я никак не
ожидал! Тогда я немедленно научу тебя. Без этого
мы просто провалим все дело. Вот слушай... И по-
вторяй.
Я стал с посвистом прищелкивать, как самый
настоящий дрозд, потом надрывно, тоскливо кри-
чать, как чайка, потом несолидно тренькать, как
синица...
;28
Феликс тоже умеет свистеть по-всякому,—
сказал Тимошка.
И все же он смотрел на меня с восхищением.
И даже начал сам потихонечку повторять за мной.
А во дворе, под окнами, стали собираться ребята.
Тогда мы прекратили наш первый урок.
Напоследок я не только сказал Тимошке, что
очки ему к лицу, но даже примерил их и сказал,
что с удовольствием бы сам носил такие!
Вот и все, Оля. Я, значит, начал выполнять твою
просьбу.
Коля
Да, совсем забыл! Срочно расскажи мне о ка-
ких-нибудь Тимошкиных тайнах: ведь я должен
что-то «отгадывать на расстоянии»!
Коля пишет Оле
Все эти дни, Оля, я думал о том, что бы мне еще
отгадать на расстоянии, потому что это очень
поразило Тимошку. Пока ты еще не успела расска-
зать мне о Тимошкиных тайнах, я решил отгадать
что-нибудь сам, без твоей помощи. И заодно решил
подсунуть Тимошке какую-нибудь неожиданную
находку. Ты ведь писала, что он очень любит не-
ожиданные находки.
Я обыскал сарай во дворе, пошарил на черном
ходу, но ничего интересного не нашел. Нельзя же
было подсунуть Тимошке старый ржавый чайник
без носика или сломанный стул без трех ножек!
Тогда я поискал дома и тоже не нашел ничего
подходящего. «А не подложить ли ему горшок с
229
маленьким зеленым стебельком, который должен
очень здорово разрастись? » — подумал я.
Елена Станиславовна услышала недавно в од-
ной лекции, что полезно выращивать дома разную
зелень, особенно у нас в городе, где так сильно ды-
мит огромный алюминиевый завод. И на следую-
щий день она притащила десять цветочных горш-
ков с маленькими стебельками. «Эти росточки,—
сказала Елена Станиславовна,— превратят нашу
квартиру в ботанический сад. И мы все будем вды-
хать чистый кислород!»
«Пусть и Тимошка немного подышит кислоро-
дом,— решил я.— Подсуну ему один цветочный
горшок! Елена Станиславовна и не заметит».
И вот сегодня, когда стало уже чуть-чуть тем-
неть, я взял один горшок и пошел на пустырь, кото-
рый за Тимошкиным домом. Там я отыскал местеч-
ко потаинственней... На краю пустыря начали
строить новый корпус, но пока успели построить
только полтора этажа. В сумерках я представил се-
бе, что это не этажи будущего дома, а неровные
зубцы какой-то старой, полуразрушенной стены.
Может быть, даже крепости... Стройка в этот час
уже притихла. Я подтянулся на носках и достал до
окна первого этажа. Потом я поставил свой горшок
на кирпичи, которые скоро будут держать на себе
оконную раму. А пока в окне не было еще ни рамы,
ни стекла...
Потом я побежал к Тимошкиному дому. Немно-
го пощелкал из-за угла дроздом, раза три ухнул
совой. Тимошка тоже ухнул мне в ответ: мол, все
спокойно, дома никого нет. Тогда я забрался на
подоконник, спрыгнул в комнату и говорю:
— Тимошка! Слушай меня!.. Сейчас я буду сно-
ва отгадывать на расстоянии.
230
Он прямо замер на месте. Я снова закатил гла-
за, таинственно покрутил руками, подвигал не-
множко ушами и объявил:
— Тебя ждет одна неожиданная находка!
- Где?
—- Ни о чем не спрашивай: ты можешь сбить
меня со следа...
— С какого следа?
—- Ну, со следа, который ведет к этой находке!
—- К какой находке?
—- Не задавай вопросов: не выводи меня из со-
стояния...
— Из какого состояния?
— Из состояния отгадывания! Молча иди за
мной!
И Тимошка пошел за мной на пустырь. Время
от времени я останавливался, смотрел на землю и
даже принюхивался, будто искал след.
Когда мы стали подходить к стройке, я зажму-
рил глаза и сказал:
— Не смотрю, но вижу! Как это таинственно и
загадочно: в доме еще никто не живет, а в окне уже
стоит цветочный горшок!
—- В каком окне?
— Ну, в самом первом от... угла.
Тимошка подбежал поближе, обернулся ко мне
и молча пожал плечами: никакого горшка в окне
не было.
—- Не может быть! — воскликнул я. Припод-
нялся на цыпочках, дотянулся до окна и увидел не-
сколько комочков земли на кирпиче.
Это было все, что осталось от неожиданной на-
ходки. Кто-то нашел ее раньше нас.
А вечером дома Елена Станиславовна подняла
тревогу: «Где цветочный горшок?»
231
— Может быть, он выпал из окна на улицу? —
сказал я.
— Но он же мог разбить кому-нибудь голову!
Там, на тротуаре, должны были бы остаться че-
репки...
— От головы?
— Да нет, от горшка! Неуместные шутки. Вы-
гляни, Коля! Внизу не валяются черепки?
Я выглянул и сказал, что никаких черепков
нету.
— Наверно, дворник подметал тротуар, —-
предположил я.
— Нельзя ли взять на полтона ниже. Вы меша-
ете мне заниматься! — крикнула Нелька из другой
комнаты. Она разучивала какую-то новую му-
зыкальную пьесу.
— Ты могла бы попросить об этом вежливей, —
так тихо прошептала Елена Станиславовна, что
услышал ее только я, а Нелька не услышала.
Я, Оля, не знал, писать ли тебе обо всем этом.
Но потом подумал, что, если написать все, как бы-
ло, получится как бы еще один невыдуманный рас-
сказ. И я написал.
А Тимошка стал, кажется, немного сомневать-
ся, могу ли я отгадывать на расстоянии.
Коля
Оля пишет Поле
Дорогой Коля!
Моя мама говорит, что к каждому больному
нужно подходить индивидуально, учитывая осо-
бенности его организма и характера. И к здоровому
человеку, я думаю, надо подходить так же. Ты это
232
учел, Коля, при первом разговоре с Тимошкой: он
ведь обожает все необычайное и таинственное.
И ты, мне кажется, любишь все это тоже. Но только
очень прошу тебя: не увлекайся чересчур! А то вы
все время так и будете говорить друг с другом ше-
потом да птичьими голосами.
И не нужно пугать Тимошку совиным уханьем
из-за угла и прочими такими вещами. Он ведь очень
впечатлительный мальчишка. А нервничать ему,
мама сказала, вредно.
Писать длинные письма мне теперь уже просто
некогда: девчонки так и рвутся в рукавичную ма-
стерскую. Рукавицы, оказывается, не только руки
согревают: из-за них все ребята в классе стали от-
носиться ко мне как-то теплее. И даже Артамонов
чуть-чуть изменился. Раньше он угрюмо подтруни-
вал надо мной: «Рукавиц, что ли, в городе не хва-
тает? По две пары на руку не натянешь!» Девчонки
отвечали ему, что наши рукавицы —- домашней
вязки: они мягче и вообще, как подарок, приятнее
для рыбаков. Он только ухмылялся. А теперь по-
малкивает, словно над чем-то призадумался...
И, наконец, Коля, самое главное: о Тимошки-
ных «личных тайнах». Есть у него тайны, но я не
могу о них рассказать, потому что он доверил их
мне по секрету. А чужие секреты выдавать нельзя.
Это будет нечестно и несправедливо.
Я раскрою тебе что-нибудь самое незначитель-
ное, чего Тимошка и сам не таит.
Ну вот, например, у Тимошки есть такая особен-
ность: он обедает по своей собственной системе —
сперва ест второе, а потом уже первое. Так, по-мо-
ему, на всем белом свете никто, кроме него, не обе-
дает. И если ты это сам «угадаешь на расстоянии»,
будет очень здорово.
233
Тимошка записывает в тетрадке, сколько раз он
прочитал какую-нибудь особенно интересную кии
жку или посмотрел увлекательный фильм. Я за-
помнила, что «Гиперболоид инженера Гарина» он
читал семь раз, а картину «Подвиг разведчика»
смотрел раз одиннадцать или двенадцать. По-мо-
ему, всё же двенадцать! Угадай это «на расстоя-
нии»,-—Тимошка очень удивится. Настольная его
книжка-—«Швамбрания». Или, вернее сказать,—
«встольная»: она всегда лежит у него в столе, сле-
ва. Он ее никому не показывает, чтобы не попроси-
ли почитать (это, кажется, единственное, чем он не
хочет делиться!). А ты возьмешь и отгадаешь —
опять, конечно, «на расстоянии»: раскрой, мол, ле-
вый ящик стола, там у тебя «Швамбрания» спрята-
на! Он будет просто поражен.
Раз уж сказал, что умеешь отгадывать, так от-
гадывай, а то он тебе ни в чем верить не будет.
Сейчас, Коля, снова спешу в мастерскую: сего-
дня все девочки должны изъять дома у своих бабу-
шек шерсть и принести ее в школу. А остальной
материал нам в порту дадут. И вообще все, что нуж-
но для работы... Ну, бегу!
Оля
Колп пишет Оле
Сегодня, Оля, я опять попал в очень тяжелое по-
ложение... Потренькал я синицей из-за угла дома,
Тимошка тоже ответил мне через окошко по-пти-
чьи, а как только я спрыгнул с подоконника в ком-
нату, он прямо с ходу потребовал:
— Отгадай, где сейчас находится Оля. Если ты
правда умеешь отгадывать.
234
— Понимаешь, Тимошка, я не могу сосредото-
читься на том человеке, которого здесь нет.
— Но ты же говорил, что отгадываешь на рас-
стоянии!
— На расстоянии,—- стал выкручиваться я,—
находятся предметы и события, которые я отгады-
ваю-—ну, например, твой день рождения или ка-
кие-нибудь неожиданные находки,— но сам чело-
век должен находиться здесь, рядом со мной. Я да-
же за руку должен взять этого человека!
— А раньше ты меня за руку не брал.
— Просто забыл. А сегодня обязательно возь-
му. И потом... Я не могу, видишь ли, отгадывать по
чужому заказу, а только по своему собственному.
— Почему? — удивился Тимошка.— А вот у
нас в клубе один известный артист выступал, так
ему прямо из зала разные вопросы задавали. И он
тут же отгадывал. Только весь краснел и покрывал-
ся потом. Мне мама с папой рассказывали.
— Ну, видишь ли, дорогой мой, это же настоя-
щий артист. А я, можно сказать, из самодеятельно-
сти... Зато я не краснею и не потею!
— А как же «Операция МИО»? — спросил Ти-
мошка.
— Начнется! Потерпи немного. Всему свое
время. Я помогу тебе найти Олю, но, как бы это
сказать... через тебя самого.
— Через меня?
—- Ну да! Потому что ты-то здесь, со мной ря-
дом, тебя-то я вижу и в любой момент могу схва-
тить за руку. Понял?
— Нет.
—- Потерпи немного: поймешь!
— А ты дай сам себе какой-нибудь заказ,— по-
просил Тимошка.
235
— Руку!.. — скомандовал я, закатывая глаза и
одновременно шевеля ушами. Потом схватил Ти-
мошкину руку, всю измазанную чернилами, и про-
шептал: — Ты, Тимофей, записываешь в особой
тетрадке, какие книги прочитал и какие фильмы
посмотрел.
Тимошка от восторга протянул мне вторую ру-
ку. Я схватил ее тоже. Сеанс продолжался.
—- Ты, Тимофей, прочитал «Гиперболоид» це-
лых семь раз! А фильм «Подвиг разведчика» смот-
рел одиннадцать... Нет, нет, погоди... Скажу точ-
нее! Двенадцать раз!
— Можно, я позову ребят со двора? —- тихо по-
просил Тимошка.— А?.. Пусть они тоже услышат!
—- Нет, не надо. Это будет отвлекать меня.
Я должен максимально сосредоточиться на глав-
236
ном объекте отгадывания, то есть в данном слу-
чае — на тебе.
— Еще что-нибудь.. —- прошептал Тимошка.
Я огляделся по сторонам, словно размышляя,
что бы такое мне еще отгадать.
— Только не подглядывай,-—предупредил Ти-
мошка.
— Ты мне не доверяешь?! Хорошо. Тогда я сей-
час разгляжу что-нибудь такое, чего не может быть
видно, потому что этот предмет лежит в шкафу.
Или, например, в письменном столе. Руку!.. Дру-
гую!..
Я снова схватил перепачканные чернилами Ти-
мошкины руки, снова закатил глаза, подвигал уша-
ми— и сделал очередное «открытие».
— В левом ящике письменного стола у тебя ле-
жит «Швамбрания»!
— Нет,-—к моему величайшему удивлению,
произнес Тимошка.-— Она там все время лежала, но
вчера вечером я ее читал и оставил под подушкой.
— Запоздалая реакция! Вот видишь: это уже
усталость. Я перенапрягся. На каждом сеансе надо
отгадывать что-нибудь одно,-—сказал я. И устало
бухнулся на диван.
Странную Тимошкину манеру обедать, начиная
со второго блюда, я решил оставить на следующий
сеанс. А то просто нечего будет отгадывать!
—- Не волнуйся, пожалуйста,-—стал утешать
меня Тимошка.— «Швамбрания» у меня всегда ле-
жала в левом ящике. Так что можно считать, что
ты отгадал. Не волнуйся!
Мой сеанс, несмотря на осечку, покорил Тимо-
фея. Я видел это и сделал еще одно предположение:
— Не надо было хватать тебя за обе руки. Это не
по правилам. Полагается брать только одну руку.
237
— Но ведь ты все равно отгадал,— продолжал
утешать меня добрый Тимошка. И тихо попро-
сил : — А какую-нибудь неожиданную находку ты
не можешь найти? На улице или на пустыре...
— Нет, сейчас не могу. Слишком большое пере-
утомление! Ослабла чувствительность. Понима-
ешь? А в следующий раз я что-нибудь обязательно
отыщу!
Мы попрощались. И я выбрался через окно на
улицу. То, что я входил и выходил через окно,
очень нравилось Тимошке. И я решил вообще не
пользоваться дверьми в его квартире.
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Очень хорошо, что ты так энергично завоевы-
ваешь Тимошкино доверие. Я ведь и хочу, чтобы он
сильно к тебе привязался и совсем не огорчился,
когда потом узнает, что я уехала далеко, в Заполя-
рье, и больше, наверно, не вернусь... Ты очень хоро-
шо взялся за дело. Но остается ли у Тимошки вре-
мя на уроки? Вот что меня волнует.
Артамонов видит, что я получаю письма, и по-
чему-то очень интересуется, от кого именно. Раз
пять уже спрашивал...
Оля
Коля пишет Оле
Ты, Оля, напрасно волнуешься о Тимошкиных
уроках: я даже несколько раз проверял, как он вы-
полняет домашние задания, и даже смог сделать
238
ему кое-какие замечания. В этом, конечно, нет ни-
чего удивительного: ведь он во втором классе, а я
уже как-никак в шестом. И все-таки приятно чувст-
вовать себя учителем... Я теперь все время буду его
проверять.
Тимошка сказал, что Феликс тоже частенько за-
глядывает к нему в тетрадки, а в дневник никогда
не заглядывает (говорит, что хочет доверять млад-
шему брату!). И еще он беседует с Тимошкой о том,
что проходят в школе. И Тимошка уверяет, что слу-
шать Феликса гораздо интереснее, чем читать учеб-
ники...
Я, Оля, ни на один день не могу забыть о твоем
втором задании, потому что часто перечитываю
твои письма. Сперва я стал их перечитывать для то-
го, чтобы научиться отвечать тебе: ведь я раньше
никогда не писал писем и ни от кого их не по-
лучал.
Иногда даже мне кажется, что я немного подра-
жаю тебе: тоже стараюсь рассуждать, что-то вспо-
минать... Сначала я хотел исправлять эти места,
чтобы писать по-своему, а потом решил ничего не
исправлять: так писать интереснее. Вот видишь,
опять занялся рассуждениями, когда надо расска-
зывать о самом главном.
Чтобы Тимошка меня уважал, я не должен сры-
ваться. Это я понимаю. А с цветочным горшком у
меня получился провал. И вот я решил преподнести
Тимошке какую-нибудь другую неожиданную на-
ходку. Ведь он и сам просил меня об этом.
Я надумал подарить ему свою деревянную клет-
ку. Свою птичью лечебницу. Так называла ее ма-
ма... Я все равно ведь не могу пользоваться ею до-
ма. У меня на столе стоят теперь два аквариума с
водорослями, ракушками и речным песком на дне:
239
рыбы молчат и не мешают Нельке играть на пиа
нино.
Перед тем как подсунуть Тимошке клетку, я
решил ее немного отремонтировать, начал стучать
молотком, скрести напильником.
— Делать тебе нечего, что ли? — сказала Нель-
ка : испугалась, что я снова открою свою птичью ле-
чебницу.
Елена Станиславовна стала на мою сторону и
сделала Нельке замечание:
—- Надо уважать не только свои дела, Неля! Не
только свои увлечения. Каждый делает то, что уме-
ет: один играет на пианино, другой сочиняет сти-
хи, а третий ремонтирует клетку... И все это для
чего-нибудь нужно!
Елена Станиславовна часто любит подчерки-
вать, что люди, у которых нет никаких особенных
способностей (например, я), тоже имеют право на
уважение и тоже могут приносить не вред, а даже
кое-какую пользу. И тут она снова все поставила на
свои места: одному — то есть Нельке — быть пиа-
нисткой, а другому — то есть мне — возиться с мо-
лотком и напильником.
«Но на самом деле,— думал я,-— от Нелькиной
игры никому еще пользы не было, а моя клетка
принесет Тимошке радость!»
Ты, Оля, скажешь, что все нехорошо и нескром-
но с моей стороны. Но я зачеркивать эти строки все
равно не буду: как написал, так и написал! Потому
что нельзя же думать, что если человек не умеет
играть на пианино и писать стихи, так он уж совсем
ни на что не годится.
Я решил, что мы с Тимошкой будем лечить птиц
вместе у него дома.
Но теперь уж я знал, что «находку» на пустыре
240
должен кто-нибудь стеречь. А то пока я сбегаю за
Тимошкой, ее могут унести, как тот цветочный гор-
шок. Но кто же будет стеречь?
И тут, Оля, мне пришлось немного нарушить
твое предупреждение и рассказать про твою тайную
просьбу Белке. У меня не было другого выхода, по-
тому что нужна была Белкина помощь. Я думаю,
Оля, ничего страшного в этом нет, потому что Бел-
ка была твоей лучшей подругой, и она поклялась
мне, что никому ничего не скажет. А то ведь и прав-
да Феликс, может быть, вовсе не хочет, чтобы все
знали, как мы воспитываем его младшего брата.
Сперва Белка, конечно, стала возмущаться:
— Почему это Оля поручила такое дело тебе, а
не мне лично?! Ведь воспитывать маленьких — это
женское дело, а не мужское! И потом, тебя самого
еще надо воспитывать и перевоспитывать! Почему
она, такая справедливая, и вдруг так потрясающе
несправедливо поступила?
Мне пришлось немного приврать, чтобы как-то
успокоить Белку. Я сказал:
— Оля как раз и поручила тебе выполнить не-
сколько самых ответственных дел, от которых на
девяносто девять процентов зависит выполнение ее
просьбы! Сегодня для начала ты должна посторо-
жить клетку...
Белка вздрогнула:
— Клетку?!
— Птичью, птичью!..— успокоил я.
— А зачем это нужно?
— Пока не скажу. Но Оля очень тебя просила...
Ты должна забраться в комнату одного недостроен-
ного дома и тайно, не выдавая себя, последить от-
туда за клеткой, которая будет стоять на окне. По-
ка я не приведу Тимошку.
241
Вот, оказывается, Оля, какое дело ты поручила
Белке! А ты и сама об этом не знала, да? Прости,
пожалуйста.
Коля
Коля пишет Оле
После школы мы с Белкой волокли мою клетку
по улице, потом с трудом втиснулись в автобус: не-
сти ее по улице было неудобно, она же очень боль-
шая. Все пассажиры ругали нас, потому что клетка
мешала им входить и выходить на остановках.
Мы пробрались на тот же пустырь, к дому, ко-
торый вырос еще на пол-этажа, но все равно казался
мне в сумерках полуразрушенной старой крепо-
стью.
Мы поставили клетку на то же самое место,
откуда исчез мой цветочный горшок. Потом я под-
садил Белку, и она влезла в комнату, в которой не
было еще ни пола, ни дверей, ни оштукатуренных
стен. А главное, не было света.
— Ты должна закалять волю для выполнения
следующих Олиных поручений,— сказал я.— По-
этому не бойся! Спрячься в углу и наблюдай за клет-
кой. Никому не позволяй ее унести...
— А кто может ее унести? — перепуганным
голосом спросила Белка.
— Эх, ты! А еще член «Отряда Справедливых»!
Сиди тихо и следи. Скоро мы с Тимошкой придем...
А ты все равно не подавай голоса!
Голос у Белки от страха вообще пропал, потому
что она мне ничего не ответила.
Вскоре мы с Тимошкой появились на пустыре.
Я снова держал его за руку, снова принюхивался,
чтобы найти путь к неожиданной находке. А вбли-
242
зи от недостроенного дома опять зажмурился и
сказал:
— Не смотрю, но вижу! Как это загадочно: в
доме еще никто не живет, а в окне уже стоит птичья
клетка!
Тимошка подбежал поближе. И присел на кор-
точки от восторга и удивления.
— Откуда она здесь?
— Чего не бывает на свете!..— ответил я.
Чтобы Белка знала, что это мы стаскиваем клет-
ку вниз, я громко произнес:
— Вот мы с тобой, Тимошка, и нашли наконец
неожиданную находку!
Но в темном углу комнаты все равно что-то за-
шуршало.
— Там кто-то прячется!—вскрикнул Тимошка.
В эту минуту я должен был показать себя смель-
чаком. Поэтому я, не задумываясь, забрался на
окно, спрыгнул в комнату и крикнул:
— А ну, кто здесь есть? Выходи!
Никто не вышел. Белка притаилась в углу. Я да-
же не почувствовал ее дыхания.
— Показалось!..— сообщил я Тимошке, спры-
гивая на землю.
— Какая клетка! — восторгался он, открывая
дверку.— Целый птичий домик! Я таких не ви-
дал...
— Она самодельная,— объяснил я.— Таких в
магазинах не продают.
— Хоро-ошая! Мой Феликс тоже умеет разные
вещи из дерева делать.
Послушать его, так Феликс вообще умеет все на
свете: и отгадывать на расстоянии, и по-птичьи раз-
говаривать, и клетки делать. И всегда Тимошка
говорит не просто «Феликс», а «мой Феликс»...
243
— Мы найдем с тобой какую-нибудь больную
птицу и будем ее лечить,— сказал я.— Прямо у те-
бя дома.
— Нет, лучше у нас в школе,— неожиданно
возразил Тимошка.— У нас там есть живой уголок.
Принеси клетку прямо туда. Сейчас забери, а по-
том принеси.
— Мне самому принести?
— Да, самому,— тихо сказал Тимошка.— Если
тебе нетрудно... Там ведь у нас живой уголок.
Я удивился его просьбе. Но делать было нечего:
пришлось тащить клетку обратно домой. А завтра
я понесу ее к Тимошке в школу уже без Белкиной
помощи, сам понесу. Раз уж он так просил.
Коля
Оля п ишет Коле
Я столько раз перечитываю каждое твое пись-
мо, что Артамонов сказал: «Наизусть учишь?»
Хочу и я сообщить тебе об одной неожиданной
новости. О самой неожиданной! Артамонов стал
чуть ли не моим закадычным другом. И объясняет
это знаешь чем? Тем, что я организовала рукавич-
ную мастерскую. Он меня, дескать, за это стал
очень уважать. Мы, между прочим, решили вязать
для рыбаков и теплые фуфайки тоже. Это нелегко,
но мы научимся. К нам в мастерскую приходили
моряки из порта, чтобы «одобрить инициативу».
И Артамонов трубит об этом на всю школу.
Он стал совсем не похож на себя и даже приче-
сывается на пробор, чего, говорят, раньше никогда
не делал. Он уступил мне свое место возле окна, по-
тому что оттуда видно море. Я теперь на уроке по-
244
глядываю в сторону порта и вижу корабли под
разными флагами и рыболовецкие траулеры. А ко-
гда весною окно раскроют, тогда, наверно, и запах
моря будет долетать до меня...
Когда Артамонов узнал, что я по вечерам буду
задерживаться в мастерской, он сказал, что будет
заходить за мной, дескать, я живу на окраине горо-
да и одна обязательно заблужусь... Хотя живу я
вовсе не на окраине и вполне могу дойти сама. Но
я не хочу его обижать: пусть провожает.
Мой портфель в его руках кажется совсем ма-
леньким, каким-то игрушечным. Сам-то он ходит
в школу с такой толстой брезентовой сумкой, что в
ней помещаются даже его футбольные бутсы.
Когда мы шли в первый вечер, он очень смущал-
ся и никак не мог найти тему для разговора. Тогда
я попросила его: «Расскажи что-нибудь о футбо-
ле!» Он очень обрадовался, что я помогла ему, и не
закрывал рот до самого дома.
Представь себе, он знает наизусть фамилии вра-
тарей всех команд, которые играют по классу «А»
и даже по классу «Б». И помнит, кто из них сколь-
ко пропустил мячей в прошедшем сезоне.
Я ему сказала:
— А если бы ты свою память на что-нибудь
серьезное употребил... А? Был бы замечательный
результат!
Он не обиделся.
Артамонов пригласил меня в будущее воскре-
сенье покататься по морю на катере. Я пока еще не
согласилась. Но, честно говоря, он не такой уж пло-
хой парень. Мне сперва показалось, что он похож
на нашего Рудика Горлова. А теперь я вижу, что
совсем не похож...
Оля
245
Коля пишет не Оле
Школа № 3. Шестой класс «В».
Владимиру Артамонову (лично).
Молодец, Артамонов! Мы продолжаем следить
за каждым твоим шагом. Ты правильно сделал, что
пересадил Олю Воронец поближе к морю. И хорошо
делаешь, что хвалишь ее на всю школу.
Но провожать ее до дому тебе никто не поручал!
И менять прическу тоже не обязательно. Учти это!
Продолжаем наблюдение. И не вздумай показать
ей это письмо. А то, как ты сам говоришь, «хуже
будет»!
Главный Штаб Наблюдения
«Отряда Справедливых»
Коле пишет не Оля
Школа № 1. Шестой класс «А».
Коле Незлобину (лично).
Слушай, ты, «Главный Штаб Наблюдения»! Не
подумай, что я испугался твоих угроз. Получи свои
письма обратно.
А с Анной Ильиничной и Тимошкой у тебя хо-
рошо выходит. Оля мне рассказала. Защищать Олю
не надо: она в этом не нуждается. Всё.
Артамонов
Коля пишет Оле
Я, Оля, только и делаю, что таскаю свою клетку
туда-сюда. А ведь она большая и тяжелая. Ты сама
видела.
Сегодня притащил ее к Тимошке в школу.
246
Там уж я понял, что дело не только в живом
уголке, а в том, что Тимошка очень хочет показать
меня своим приятелям.
— Они говорят, что Оле надоело со мной дру-
жить... И не верят, что она уехала. Вот и пусть зна-
ют, что у меня есть новый товарищ!
Тимошка первый раз назвал меня своим това-
рищем.
Он нарочно долго ходил со мной по школьному
коридору и всем представлял:
— Это Коля Незлобии, мой товарищ. Он учится
в шестом классе.
И почему Тимошка так горд дружбой со мною?
Он хотел, чтобы я подольше не уходил из школы и
все успели меня увидеть. Поэтому он долго держал
меня в живом уголке: знакомил с ежами, рыбами,
белыми крысами, черепахой и сонным ужом. Ни
одна клетка в живом уголке не пустовала, кроме
моей, самодельной. Я решил, что нужно обязатель-
но найти какую-нибудь птицу и открыть новую пти-
чью лечебницу у Тимошки в школе.
Из школы мы шли вместе с Тимошкой. Он все
время задавал мне разные вопросы, чтобы все ви-
дели, что у нас идет серьезный мужской разговор.
По-моему, Тимошка уже начинает понемножку
ко мне привязываться. И я к нему тоже.
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Я рада, что Тимошка уже назвал тебя своим
товарищем. Он ведь очень сдержанный и не бро-
сается такими словами.
247
Ты не понимаешь, почему Тимошка гордится
дружбой с тобой? Да потому, что каждый мальчиш-
ка, мне кажется, мечтает дружить с тем, кто хоть
чуть-чуть старше его по возрасту. Разве ты не хотел
бы быть близким товарищем Феликса?
Тимошка огорчается, что родился посреди зи-
мы и из-за этого пошел в школу не в семь лет, а по-
чти что в восемь. Я утешала Тимошку тем, что ко-
гда-то давно, в первом классе, пропустила из-за
болезни целый учебный год и сейчас тоже старше
почти всех своих одноклассников. И тебя, Коля,
тоже...
Ты не забыл, что у Тимошки 29-го декабря день
рождения?
Сделай так, чтобы в этот день ему было очень
хорошо и очень весело.
Отметь где-нибудь на календаре: двадцать де-
вятое декабря.
Оля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Наш рыбный порт досрочно выполнил годовой
план! У всех в городе большое торжество, потому
что ведь это только так просто пишется: «Выпол-
нил план». А за этими словами очень трудная ра-
бота, и непогода, и холод, и шторм... Но я думаю,
что когда успехи легко достаются, их не особенно
ценят, а когда трудно — тогда они очень и очень
дороги.
И весь наш город выглядит поэтому именинни-
ком.
Пришел праздник и к нам в школу. Представь
себе, дали премии всем ребятам, которые особенно
248
активно шефствовали над портом. Эти премии по-
ложили в пионерскую копилку.
И моя премия тоже легла в копилку. Наши ре-
бята вносят туда все, что получают за сбор метал-
лолома и бумаги, чтобы летом поехать в Ленин-
град, как они говорят, за свой счет.
Я бы, конечно, с радостью снова приехала к нам
в «Сосновый бор», где знаю каждую тропиночку,
каждую ложбинку... Но, уж наверно, не придется
мне там побывать. И переписку нашу с тобой будут
проверять у старого дуба уже без меня. Ты пока-
жешь все письма, которые получил... Читать их,
я думаю, не будут, а только сосчитают — и тогда
убедятся, что я выполнила поручение.
А я твои письма не пришлю: они всегда будут
храниться у меня. Я просто пришлю нашему Фелик-
су справку о том, что ты «перевыполнил задание»
и вместо трех писем в месяц писал иногда гораздо
больше.
Пусть и дальше так будет.
Оля
Коля пишет Оле
Поздравляю тебя, Оля, с премией! Меня еще ни-
когда ни за что не премировали. Но главное, что ты
поедешь в Ленинград. Счастливая! Прочитать —
вто, конечно, совсем не то, что увидеть своими соб-
ственными глазами, но ты мне все-таки расска-
жешь потом в письме о своей поездке. Ладно? А я
перескажу твое письмо ребятам. Я вообще расска-
зываю им о тебе все, что не касается твоих заданий.
Как мы тогда у дуба договорились, помнишь?..
Вчера так получилось, что я у Тимошки во дво-
249
ре прямо столкнулся с Феликсом. Он возвращался
домой.
Феликс совсем не удивился, что встретил меня:
— Когда Тимошка сказал мне, что у него по-
явился какой-то новый товарищ, я сразу понял, что
это ты.
— Почему?
— Так ведь ты же помогаешь Оле выиграть
спор!
— Какой спор?
Феликс ничего не ответил.
Он вдруг притянул меня к себе: не то обнял, не
то хотел со мной в шутку побороться. Я так и не
понял.
Коля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Мне в самом деле кажется, что мы с Тимошкой
уже чуть-чуть привязались друг к другу. У нас ведь
с ним сейчас очень много общего: он ждет сюрпри-
за от меня (я должен помочь ему отыскать его Олю),
а я жду какого-то сюрприза от тебя. Хотя я иногда
забываю об этом сюрпризе, просто мне стало само-
му интересно с Тимошкой.
Сегодня мы пошли на улицу искать будущего
обитателя моей деревянной клетки. Мы делаем это
уже не в первый раз и никак не можем найти. Ти-
мошка обязательно хочет отыскать больную птич-
ку, чтобы можно было ее лечить, а весной отпу-
стить на волю.
У нас, Оля, уже наступила зима. Мороз хорошо
отдохнул и соскучился по своей работе: осень как-
то сразу перешла в студеную зиму, без всяких там
250
постепенных переходов. У нас во дворе даже лопну-
ло одно дерево. И лежит на снегу расколотое попо-
лам, будто у него случился разрыв сердца.
Мы с Тимошкой шли по заснеженной улице,
лепили белые холодные комочки и швыряли их пе-
ред собой: кто дальше. Дальше все время бросал я.
Но Тимошка сказал, что Феликс своей левой рукой
может закинуть снежок так далеко, что его и найти
не смогут. И еще, оказывается, у Феликса летом
камешки скачут по воде столько раз, сколько у ме-
ня никогда скакать не будут. Я согласился с Ти-
мошкой...
Но птичку мы так и не нашли.
— Неужели ни одна не обморозилась? — горе-
вал Тимошка.
— Так это же хорошо! — воскликнул я.— Зна-
чит, все они живы-здоровы! И пусть наша лечебни-
ца подольше пустует. Знаешь, как было бы хорошо,
если бы все больницы и поликлиники пустовали!
Но его это, кажется, не очень утешило.
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Помнишь, как ты вначале присылал мне письма
в полторы строчки? А сейчас пишешь чаще, чем я.
И Это вовсе не удивительно. Ведь выполнять зада-
ния гораздо труднее, чем давать их, поэтому тебе
есть о чем рассказать мне и о чем посоветоваться.
Артамонов сидит со мной рядом и передает те-
бе привет. Я давно рассказала ему о нашей пере-
писке. И он немного завидует: тоже хочет с кем-
нибудь переписываться.
251
Я часто думаю: почему он так переменился?
Просто, наверно, девчонка, которая живет в Запо-
лярье и о которой помнят на Урале, по его мнению,
заслуживает уважения. И еще из-за рукавичной
мастерской... Так я, по крайней мере, думаю. Конеч-
но, хотелось бы, чтоб он и тех, о ком на Урале не
заботятся, тоже уважал. Я ему как-нибудь скажу
об этом. С нетерпением жду твоих писем. Скоро ты
получишь мой заветный сюрприз. Если все дове-
дешь до конца!..
Оля
Коля пишет- Оле
Я, Оля, и правда стал перевыполнять задание
нашей лагерной дружины: пишу тебе чаще, чем ты
мне. Елена Станиславовна думает, что это я уроки
стал так аккуратно готовить, и даже несколько раз
ставила меня в пример Нельке: «Видишь, как Коля
старается. Ему, может быть, учеба и нелегко дает-
ся, а он старается...» И откуда она взяла, что мне
учеба трудно дается?
Но, по правде сказать, я из-за этих писем иногда
не успеваю приготовить уроки. Когда сажусь за
письмо, то всегда думаю, что напишу коротко, а по-
том хочется рассказать тебе и про то, и про это, и
мысли всякие высказать. Вот и получаются длин-
ные письма. Нелька однажды спросила меня:
— По какому это предмету ты так много пи-
шешь?
— По литературе,— ответил я ей.— Домашнее
сочинение!
— И что ж, вам так часто задают эти сочине-
ния?..
252
— Да, так часто. Вот перейдешь из своего пято-
го класса в шестой, тогда узнаешь! В шестом классе
нужно не просто арифметические задачки решать
или что-нибудь там зубрить, а нужно уже само-
стоятельно мыслить, сочинять!..
Сейчас пишу тебе на уроке: не терпится сооб-
щить одну новость. Вчера я поссорился с Нелькой...
Из-за твоих писем. Я раньше всегда успевал выни-
мать их из ящика утром, до школы, вместе с газета-
ми. А вчера я проспал, и Нелька сама полезла в
почтовый ящик. Она мне целый день не отдавала
253
твое письмо, а отдала только вечером, когда отца л
Елены Станиславовны не было дома.
Я спрашиваю у Нельки:
— Ты почему его целый день с собой таскала?
А она мне в ответ:
— Думала, что тебе неудобно будет при взро-
слых.
И такую при этом физиономию скорчила, что я
не выдержал и спросил у нее:
— Ты что себе вообразила, а?
— Да так, — отвечает, — ничего особенного!
Просто понимаю теперь, почему ты стал таким
нервным...
Села на свой круглый вертящийся стул и стала
потихоньку наигрывать арию герцога — «Сердце
красавицы...».
Я подошел и захлопнул крышку пианино. Ска-
зал, что если мои птицы мешали ей играть, то она
мешает мне делать уроки.
— Опять будешь домашнее сочинение пи-
сать? — спросила Нелька.
Я ей не стал объяснять, что нам с тобой поручи-
ли переписываться возле того старого дуба. Но и
писать тебе письмо я тоже уже не мог, а начал
нарочно громко учить английский язык...
Прощай, меня вызывают к доске. Не поминай
лихом!
Коля
Коля пишет, Оле
Зчера у Тимошки, мне кажется, сильно болела
голова. Он ничего не сказал мне об этом. Очень тер-
пеливый... Но я, как только пришел к нему, сразу
заметил, что он бледный и грустный. А на столе ле-
254
жало мокрое полотенце: наверно, он им голову об-
вязывал.
Ты писала, что ему надо побольше гулять. И я
сказал:
— Пойдем еще разок поищем птицу!..
И мы пошли. Но как-то так получилось, что мы
птицу почти и не искали, а разглядывали город,
который носит придуманное тобой, Оля, имя: Кры-
латый!..
Мы разглядывали улицы, которых еще недавно
не было, и новые высокие дома, которых не было и
подавно, и корпуса нашего алюминиевого завода.
А один корпус еще только начинает строиться. Он
стоит как какой-нибудь металлический скелет и
понемножку обрастает кирпичами...
Когда я смотрю, как растут дома или корпуса
заводов, я всегда думаю о людях, которые умеют
эти здания строить. Я не знаю, как это у них так
здорово получается, и они поэтому кажутся мне
волшебниками. А когда я говорю об этом кому-ни-
будь, то в ответ часто смеются: «Подумаешь! Самая
обыкновенная работа... Вот корабли запускать в
космос — это другое дело!» Но я не согласен. И но-
вые города тоже, мне кажется, строят волшебники.
Только они очень скромные, простые и сами не зна-
ют, что они волшебники.
Может быть, мне все это кажется потому, что я
сам еще ничего не умею — ни строить домов, ни за-
пускать кораблей. Может быть...
Но когда буду уметь, я все равно буду так ду-
мать. Я уверен!
Ты сейчас улыбаешься и думаешь: «Размечтал-
ся! Тоже еще философ!» Да?..
Я и правда, Оля, часто мечтаю. Вот вчера мы с
Тимошкой увидели, как везли в огромном «МАЗе»
255
алюминиевые чушки — серебристые, переливаю-
щиеся на солнце. И на каждой было написано:
«Крылатый». Я сразу подумал, что ты очень здоро-
во подобрала это название: ведь серебристые чуш-
ки скоро взлетят в воздух, потому что из алюминия
делают разные воздушные корабли. Слово «Крыла-
тый» уже не будет видно, оно расплавится, но оно
не пропадет: оно будет где-то там, внутри самоле-
тов и кораблей...
— А знаешь, как много понастроили таких же
вот новых городов, как наш!—сказали Тимошке.—
И как интересно было бы переписываться с кем-ни-
будь из другого нового города! Который, например,
где-нибудь в Заполярье...
— И давай переписываться! — подхватил Ти-
мошка.
— Ну, для этого нужно, чтобы там жил какой-
нибудь близкий нам человек.
— А некоторые и с незнакомыми переписыва-
ются. Я читал в «Пионерке»!
— Но это совсем не то... Не так интересно. А вот
если бы далеко-далеко в Заполярье жил какой-ни-
будь наш с тобой друг! Или подруга...
Я уже не первый раз объяснял Тимошке, как
это великолепно иметь друзей в Заполярье и пере-
писываться с ними.
А ты, Оля, заметила, что на Зеленой улице, где
Тимошка живет, нет никакой зелени и ни одного
деревца? Другая улица называется Театральной, а
театра на ней нету. Я думаю, это потому, что им
такие люди придумывали имена, которые уже ви-
дят наши улицы красивыми и зелеными. И театр
видят, и стадион, и Дворец культуры...
По радио, в передаче для родителей, говорили,
что все дети Тимошкиного возраста — это обяза-
256
8
тельно «маленькие почемучки» и что они очень
любят задавать разные вопросы. Но Тимошка ни-
каких вопросов о нашем городе не задавал. Мы про-
сто ходили и молчали. А иногда разговаривали о
нашем городе.
И о тебе, Оля, тоже...
Я сказал Тимошке, что, может быть, через мно-
го-много лет на том месте, где сейчас еще стоят де-
ревянные бараки строителей, будет широкая улица,
вся в деревьях, может быть, даже в соснах. Ведь
растет же вокруг нас сосновый бор! И этой улице,
может быть, дадут твое имя. За то, что ты приду-
мала название нашему городу.
И будет написано: «Улица Оли Воронец». На
длинной белой табличке...
Когда я сказал об этом Тимошке, то он со мной
вполне согласился, и по его голосу я почувствовал,
что он даже не стал бы ждать, а прямо сегодня, не
задумываясь, присвоил какой-нибудь улице твое
имя.
— А где же твоя «Операция МИО»? — спросил
вдруг Тимошка.— Ты ведь обещал найти Олю!.. По-
мнишь?
В этот миг мне в голову пришел гениальный
план! Я схватил Тимошку за руку, закатил глаза и
воскликнул:
— Погоди, Тимофей! Погоди!.. Ни слова!.. При-
шла пора начать нашу операцию. Я чувствую на
расстоянии, что тебя ждет встреча с Олиным по-
сланцем. Или с «посланной»! Потому что это жен-
щина. Или, точнее сказать, девчонка!..
— Какая девчонка?
— Не знаю. Но видишь, я начинаю искать Олю
как бы... через тебя: ведь эта «посланка» хочет с
тобой встретиться!
9 В Стране Вечных Каникул
257
— А где она? — всполошился Тимошка.
— Пока еще не знаю. Но через несколько дней
я напрягусь и отгадаю это на расстоянии.
Так я сказал Тимошке, потому что мне нужно
время, чтобы выполнить свой замечательный план.
То есть он будет замечательным, если из него что-
нибудь выйдет.
Коля
Коля пишет Оле
А дальше, Оля, было так. Я изложил Белке свой
план и сказал ей:
— Ты снова должна помочь мне. Ты должна
разыграть роль... как бы это сказать... Олиного по-
сланца. Или, вернее, «послании»... Хотя такого сло-
ва, кажется, нету.
Я решил, что обстановка, в которой мы с Тимош-
кой встретимся с твоей, Оля, «посланкой», должна
быть очень необычной. Я сказал Белке, что мы
встретим ее на берегу реки, там, где за городом сра-
зу же начинается лес. Я сказал, что она должна
выйти к нам прямо из вечернего леса... Белка пред-
лагала другие необычные места: нашу централь-
ную площадь, вестибюль школы, клуб. Я чувство-
вал, что она просто боится выходить из леса или,
вернее сказать, боится входить туда, чтобы потом
выходить обратно. И тогда я сказал:
— Боишься, да? Опять боишься! А ты преодо-
лей свою трусость. Думаешь, мне легко выполнять
Олины задания? Но я же выполняю! Борюсь сам с
собой. И выполняю. Вот и ты поборись!
— Хорошо. Я выйду из леса точно в назначен-
ный час. Только напиши об этом Оле, ладно?
И вот я пишу. Белка действительно преодоле-
258
ла свой страх, и, когда мы с Тимошкой, перейдя
через мост, спустились на берег реки, она вдруг
показалась меж сосен... Белка показалась очень
быстро, потому что боялась стоять в зимнем лесу
одна. Я попросил ее одеться для этого случая как-
нибудь необычно, и она нацепила на голову мамину
шляпу, а перед собой выставила нераскрытый ма-
мин зонтик, будто тонкую шпагу.
Ее таинственный вид, однако, ничуть не подей-
ствовал на Тимошку, хотя он, как ты писала, очень
впечатлительный ребенок. Он сразу весело заорал:
— Это же Олина Белка! Я ее знаю!..
— Сейчас она не Белка...— прошептал я ему в
самое ухо.— И если ты будешь орать, мы ничего
от нее не узнаем.
«Посланка» остановилась чуть-чуть в отдале-
нии от нас и голосом, совсем не похожим на свой
собственный, спросила:
— Кто из вас Тимофей?
Это я научил ее называть Тимошку полным
взрослым именем.
— Да что ты, Белка? Ты же меня знаешь!..— не
удержался Тимошка.
— Вот именно! — шепнул я ему.— Тебя знает
Белка. А сейчас перед нами фактически другой че-
ловек. Запомни это! И не задавай ей лишних вопро-
сов. А только слушай и запоминай!
— Слушай и запоминай! — вслед за мной по-
вторила Белка.— В день своего рождения ты, Ти-
мофей, найдешь самую неожиданную находку. Это
будет Олин подарок!
— Где найду? — не удержался Тимошка.
— Там, куда слетаются вести со всех концов
света!
— А куда они слетаются?
259
— Сами догадайтесь! Я исчезаю...
С этими словами твоя «посланка», Оля, дрожа
от страха (хоть этого, конечно, не было видно),
скрылась в лесу.
— Давай догоним ее, а? — торопливо предло-
жил Тимошка.— И заставим сказать, где сейчас
Оля! Ведь она должна знать, если она от Оли при-
шла...
— Как это «заставим»? Пытать ты ее будешь,
что ли?
— Я девчонок не бью,—ответил Тимошка. И тут
же вновь оживился: — А давай проследим, куда
она пойдет, а? Будем тайком идти по ее следу... Да-
вай! Может, она прямо отсюда к Оле отправится?
А мы — за ней!
— Следить? Подглядывать? Как тебе не стыд-
но, Тимофей! Я просто не узнаю тебя!..
Он махнул рукой и мрачно направился к мо-
сту... Но когда мы были уже на середине моста,
вдруг весело сказал:
— Сколько у меня будет подарков ко дню рож-
дения! И от Оли... И двухколесный велосипед!
Я прямо остановился как вкопанный. Значит,
он не забыл о моем обещании. И зачем я брякнул
тогда, в первый день нашего знакомства, насчет
этого велосипеда? Зачем?!
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Я еще не поняла, в чем именно заключается
твой замечательный план. Буду с нетерпением
ждать писем.
260

— Слушай и запоминай! — сказала Белка.— В день своего
рождения ты, Тимофей, найдешь самую неожиданную
находку.
А двухколесный велосипед ты должен подарить
Тимошке обязательно. Он не забудет про твое обе-
щание, не надейся на это. Обманывать его нельзя,
иначе он ни в чем не будет тебе верить. Я уже писа-
ла об этом, но хочу еще раз напомнить.
Оля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Послушай, что было дальше.
Я еще в тот самый первый день знакомства с
Тимошкой заметил, что он довольно-таки скрыт-
ный парень. Вот, например, старается мне не пока-
зать, что как-нибудь особенно сильно по тебе ску-
чает, сдерживается, а у него то и дело эта самая
тоска наружу прорывается.
На следующий день после встречи с твоей «по-
сланной» я пришел к Тимошке и вижу, что учебни-
ки у него раскрыты и тетрадки тоже, но он в них не
смотрит. А лицо грустное-грустное.
Он на меня так пристально взглянул и вдруг
спрашивает:
— А может быть, вы меня обманываете?
— Как это обманываем, Тимофей! В чем?
— Может быть, Оля вовсе никуда не уехала?
Может быть, она просто не хочет больше дружить
со мной, а сама преспокойно сидит дома?
— Ну, ты, Тимофей, просто того... перезанимал-
ся немного. Я сам был бы рад, если бы она никуда
не уехала. И другие ребята были бы рады. Но она
уехала...
— А как же она тогда свой подарок передаст?
И где Белка ее видела? Может быть, она все-таки
262
никуда не уезжала, а? Ну, скажи мне, Коля! Очень
прошу тебя!
И смотрит на меня так внимательно! И отвора-
чивается, чтобы согнутым указательным пальцем
под очки слазить, словно у него глаза чешутся.
Я стал утешать его:
— Не расстраивайся, Тимофей! Насчет «по-
сланки» я тебе точно сказать не могу. Но Оля уеха-
ла... Это я точно знаю.
— Нет, не верю, не верю.
— Ну ладно! — не выдержал я.— Идем тогда
прямо к ней домой. Вернее сказать, туда, где рань-
ше был ее дом. И там все проверим. Ты знаешь, где
Оля жила?
— Нет, не знаю. А то бы я уже давно проверил!
Она сама всегда ко мне приходила. И в школе у ме-
ня часто бывала. Мне ребята наши даже завидо-
вали...
— А вот я знаю, где она жила. В моем подъезде.
На первом этаже, как и вы с Феликсом... Идем
туда!
Мы пошли.
В вестибюле нашего дома я подвел Тимошку к
списку жильцов и сказал:
— Во-он, смотри! В самом верху написано: «Во-
ронец Н. К.». Видишь? «Н. К.» — это как раз Олин
папа. Запомнил номер квартиры? Ну, вот и идем.
Проверим. Сейчас убедишься!
Мы подошли к твоей бывшей квартире, я совсем
забыл, что Белка предупреждала меня нажимать
на кнопку два раза, если я хочу, чтобы Ерем-
кины открыли. Я нажал один раз, а они все равно
открыли дверь. Точнее сказать, он сам открыл —
Еремкин. На один звонок! Представляешь себе? На
один!
263
Но сейчас ты еще больше удивишься: Еремкин
мне обрадовался, будто давно уже ждал меня в
гости.
— Навестить нас решил? Очень приятно. Да
вас двое? Заходите, пожалуйста!
Мы зашли... И вот тут ты, Оля, так удивишься,
что даже не поверишь мне! На диване у Еремки-
ных я увидел двойняшек Анны Ильиничны, кото-
рые уже не баюкали шепотом своих кукол, а прямо
ногами, в ботиночках, прыгали по дивану! И Ерем-
киным это, представь себе, очень нравилось!
— В них столько энергии! Столько энергии! —
восклицали они.
264
Я подумал, что, если в двойняшках и дальше
будет столько энергии, Еремкиным скоро придется
покупать новый диван.
Я так был поражен всем этим, что забыл даже,
для чего пришел. Но Еремкина сама мне напом-
нила.
— Детям простор нужен,— сказала она.— Да
ты сам знаешь, раз у тебя младший братишка
есть,— и указала на Тимофея.
Еремкины стали хвастаться, что девочки знают
наизусть очень много стихотворений. Двойняшки
стали читать сразу в два голоса, а Еремкины шеве-
лили губами, беззвучно повторяя те же самые стро-
чки, словно боялись, что девочки забудут, запнут-
ся. Но они не запинались. И я вспомнил, что так же
вот беззвучно, очень волнуясь, мама подсказывала
мне стихи, когда я однажды выступал на утренни-
ке у нее в детском саду. Потом уже я никогда боль-
ше на утренниках не выступал...
Двойняшки еще и пели разные песенки тоже.
А Еремкины на всякий случай беззвучно им под-
певали.
Только уходя, уже в дверях, я подмигнул Ти-
мошке и громко сказал:
— А Оля, значит, уехала?
— Да, уехала!—ответил Еремкин.— И такую
нам, знаете, приятную замену вместо себя оста-
вила...
Я поскорее простился, потому что боялся, как
бы Тимошка не спросил, куда именно уехала Оля.
На следующий день в школе я заговорил с Ан-
ной Ильиничной о Еремкиных. И она мне сказала:
— Сама даже не заметила, как это случилось:
полюбили они моих девочек. А что ж, дети могут
любому сердце смягчить.
265
Это она верно сказала: я чувствую, как Тимош-
ка тоже немного меня смягчает.
Но не в этом дело...
С Анной Ильиничной-то я уже на другой день
говорил. А сразу после этого, как мы ушли от Ерем-
киных, случились еще очень важные события. Я о
них в следующем письме расскажу.
Коля
Ноля iiiiiuem Оле
Здравствуй, Оля!
Я должен рассказать тебе, что еще случилось,
когда мы вышли от Еремкиных.
На улице я взглянул на Тимошку, который от
смущения не проронил у Еремкиных ни одного сло-
ва (и очень хорошо, что не проронил), и говорю ему:
— Что, убедился?
Он печально кивнул головой.
И тут нас сзади догнал противный, шепелявый
голос Рудика Горлова:
— Ну как, Свистун, не скучаешь ли по Вороне?
Ты ведь птиц любишь! Помню, как она тут перед
тобой на коленках стояла...
— Какая ворона? — тихо спросил меня Ти-
мошка.
Но Рудик услышал его вопрос.
— А ты, дитя неразумное, не знал Ворону? Бы-
ла у нас такая, Оля Воронец... Все справедливую из
себя строила! А потом каркнула, крыльями взмах-
нула и улетела...
Рудик собирался еще что-то сказать — наверно,
про нашу с тобой переписку. Но Тимошка вдруг
стянул с носа свои очки и сунул их мне:
266
— Подержи, Коля, одну минуточку. А то разо-
бьются...
И я еще даже ничего не успел сообразить, как
он, маленький и худенький, подошел к долговязо-
му Рудику, приподнялся на цыпочки и влепил ему
звонкую затрещину.
Рудик в драку не полез: или стыдно было отве-
чать Тимошке, который еле доставал ему до плеча,
или меня боялся. Он стоял на месте, без толку раз-
махивал руками и кричал:
— А ну еще попробуй! Еще хоть один разок!..
Тимошка вновь деловито приподнялся на но-
сках и еще раз звонко стукнул Рудика. Тот продол-
жал вопить:
— А ну еще попробуй!..
Но Тимошка больше пробовать не стал. Он, не
оглядываясь, ушел со двора. Я догнал его и пошел
рядом.
Мы до самого Тимошкиного дома не разговари-
вали. Потому что оба были очень растеряны. И я
до самого дома так и держал в руках его очки...
В Тимошкином дворе мы стали прощаться. Ти-
мошка натянул на нос свои очки. И тут вдруг что-
то камушком упало с дерева.
Мы увидели в снегу маленький взъерошенный
комочек сероватого цвета.
— Воробушек,— сказал я.— Замерзнет...
Тимошка, словно «скорая помощь», бросился к
маленькой птичке. Он бережно положил ее на ла-
донь, будто на носилки, осторожно прикрыл другой
ладошкой. Воробушек еле дышал... Тогда Тимошка
опустил его в свою меховую рукавицу. Воробушек
там вполне уместился.
Я смотрел на доброго, ласкового Тимошку, и
мне как-то не верилось, что это он пятнадцать ми-
267
нут назад зло и решительно ударил два раза Руди-
ка Горлова. Как-то даже не верилось...
Вот и снова начнет работать птичья лечебница!
Но главным врачом теперь будет Тимошка, а я —
вроде бы «научным консультантом».
Коля
Коля пишет Оле
Здравствуй, Оля!
Просто не знаю, что делать с этим двухколес-
ным велосипедом! И зачем я пообещал купить его?
Если бы еще был трехколесный, я бы целый месяц
не ходил в кино, не завтракал бы в школе и ско-
пил деньги, а на двухколесный мне не скопить.
Странно даже: два колеса стоят почему-то дороже,
чем три!
У отца я просить деньги на велосипед не хочу:
он ведь только недавно купил мне два аквариума,
чтобы я больше не занимался птицами. И потом, он
стал чаще задыхаться по ночам, и врачи посовето-
вали ему поехать в санаторий на целых два месяца.
Отец сказал, что на месяц ему дадут бесплатную
путевку. А на второй? И еще дорога туда и обрат-
но... Я очень волнуюсь, Оля. И не хочу сейчас ниче-
го просить у отца...
Тимошка сейчас возится со своей птичьей лечеб-
ницей. А в день рождения он получит от твоего
имени подарок, которого больше всего ждет... Ско-
ро ты узнаешь, что это за подарок.
Может быть, он на радостях и забудет об этом
велосипеде, а? Как ты думаешь? Может, отменить
этот велосипед?
Коля
268
ТЕЛЕГРАММА
Коле Незлобину (лично).
Ничего не отменяй. Деньги высылаю.
Оля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Сегодня я выслала тебе по почте деньги. На
двухколесный велосипед вполне хватит. Забрала
их из «пионерской копилки». Ничего, поеду в Ле-
нинград как-нибудь в другой раз... Ведь это я втя-
нула тебя во все свои «задания». Значит, я и долж-
на прийти тебе сейчас на помощь.
В письмах я все больше узнаю тебя, Коля!
А раньше я тебя совсем не знала. И не ценила. Ты
всегда был таким молчаливым... Теперь мне кажет-
ся, что ты сберегал слова для своих писем. Я их
часто перечитываю, и передо мной встает совсем
другой Колька, которого никак не назовешь Коль-
кой Свистуном, а которого я хочу назвать совсем
по-другому: Колькой-другом. Но хватит об этом.
Я уверена, что когда расскажу нашим ребятам,
почему передумала ехать в Ленинград, они меня
поймут. А мой сосед Артамонов уже понял (я ему
показала твои последние письма). Он передает тебе
привет и говорит, что, если бы ты жил у нас в Запо-
лярье, он бы с тобой дружил!
Расскажи, как Тимошка первый раз сядет на
свой собственный двухколесный велосипед. И что
за подарок вы ему готовите от моего имени?
Жду писем!
Оля
269
Ноли тииелЛ Оле
Дорогая Оля!
Я получил всё, что ты мне послала! Спасибо!
С твоим денежным переводом сперва получи-
лась целая история. Почтальонша не хотела выда-
вать мне деньги, потому что у меня нет никаких до-
кументов, «удостоверяющих личность получате-
ля». Я принес ей свой школьный дневник, а она
говорит:
— Это не документ. Здесь нет карточки и пе-
чати!..
Я ей говорю:
— Хотите, все соседи подтвердят, что я и есть
Коля Незлобии?
А она мне отвечает:
— Я их подтверждение к бланку не приколю.
Тут номер паспорта нужно проставить и отделение
милиции, где получали!
Я ей говорю:
— Но я его еще вообще не получал... Нет у ме-
ня паспорта!
Тогда она вдруг спрашивает:
-— А к кому вы вписаны?
И оказалось, представь себе, что каждый из нас
вписан к кому-нибудь в паспорт: к отцу или к ма-
тери. Я этого раньше не знал. Я теперь, значит, впи-
сан к отцу. А раньше, наверно, был у мамы...
Я позвал отца, и он доказал, что я действитель-
но вписан. Я даже заглянул к нему в паспорт, и
оказалось, что я умещаюсь там, внутри, всего на
одной строчке. Но зато уж и отец, и Елена Стани-
славовна, и даже Нелька успели заглянуть в твой
перевод. И все трое очень удивились. Взрослые уди-
вились молча, про себя, а Нелька сразу же вслух:
270
— Тебе гонорар за какой-нибудь рассказ при-
слали?
— Да, прислали... Представь себе! — ответил я.
Ближе, чем в Заполярье, его напечатать не
могли?
— Ты, Неля, нехорошо говоришь,— остановила
ее Елена Станиславовна.— Ведь он уважает твое
творческое призвание...
Я спорить не стал: пусть думают, что уважаю.
Но я чувствовал, что Елена Станиславовна не зря
вдруг стала меня защищать, что она хочет подсту-
питься ко мне с каким-то вопросом.
В комнате она тихо, чтобы Нелька не слышала,
спросила:
— От кого эти деньги, Коля?
— Там написано, — ответил я. — От одного
друга!
— Для чего они тебе? И на что ты собираешься
их тратить?
— Это мое дело!
Тут вмешался отец:
— Как ты смог убедиться сегодня, Николай, ты
еще не вполне самостоятелен. Ты вписан в мой па-
спорт, и я, стало быть, отвечаю за твои поступки.
— Тебе не придется за них отвечать. Я ничего
плохого делать не собираюсь.
— Почему же ты не можешь нам прямо ска-
зать?
Отец волновался. И, как всегда в таких случа-
ях, у него начался кашель. И стал он сразу каким-
то беспомощным: полез искать в карманах платок,
не нашел его и прикрыл рот рукой, словно извиня-
ясь за свой кашель.
Мне показалось, что это я виноват в том, что
бронхиальная астма стала душить отца. И я, чтобы
271
он больше не волновался, сказал все, как есть на
самом деле:
— Я должен купить подарок одному малень-
кому мальчику. Честное слово! Можете проверить.
— Мы не собираемся тебя проверять! Мы тебе
верим...— сказала вдруг Елена Станиславовна.
Может быть, она сказала это для того, чтобы
успокоить отца. Или в самом деле поверила...
Прости, Оля, что из-за меня не сможешь по-
ехать в Ленинград.
Передай привет Артамонову, раз он хотел бы со
мной дружить, если бы я жил в Заполярье.
Спасибо, Оля.
Коля
Ноля пишет Оле
Дорогая Оля!
Сегодня день рождения Тимошки.
В газетах часто попадаются такие фразы:
«В день шестидесятилетия... В день восьмидесяти-
летия...» Но о мальчишках так никогда не пишут и
не говорят. А я свое обращение к Тимошке так пря-
мо и начал:
— В день твоего девятилетия ты, Тимофей,
вполне заслужил два сюрприза, которые в общем-то
нельзя назвать сюрпризами, потому что ты их
очень давно ждал!..
Еще за неделю до этого я спросил у Тимошки:
— Ты к кому вписан: к маме или к папе?
— Как это — вписан? — не понял Тимошка.
Ну, я ему тоже объяснил, что каждый из нас
обязательно к кому-нибудь вписан. И потребовал,
чтобы он в воскресенье, когда приедут родители,
272
выяснил этот вопрос. И еще, чтобы он попросил на
одну недельку оставить дома тот паспорт, в кото-
рый при рождении его вписали.
— Они не оставят,— сказал Тимошка.
— Тогда надо что-нибудь присочинить. В этом
не будет ничего страшного, потому что потом ты
расскажешь родителям и Феликсу всю правду.
— Какую правду? Я и сам ничего не знаю.
— Не торопись. В день своего девятилетия все
узнаешь!
— Мне паспорт не оставят,— упрямо твердил
в тот день, неделю назад, Тимошка.
— А ты скажи, что в школе хотят устроить про-
верку: кто к кому вписан. Понятно? Для этого и
нужен паспорт. А мы потом все объясним.
Когда Тимошка стал в воскресенье все это рас-
толковывать своим родителям, в комнату неожи-
данно вошел Феликс. Он-то прекрасно знал, что в
школах ничего такого не проверяют. Но промолчал.
И только на следующий день, когда родители уеха-
ли к себе на рудник, сказал Тимошке:
— Ну-ка, расскажи мне, что ты затеял. Для че-
го тебе нужен был мамин паспорт?
— Я тебе в день рождения расскажу,— пообе-
щал Тимошка.— Тут мне хотят какие-то подарки
сделать...
— Что, подарки уже стали по паспортам выда-
вать? Хорошо, договорились. Подожду до двадцать
девятого. Только смотри не потеряй!
— А куда мы понесем мамин паспорт? — спро-
сил меня Тимошка в то утро, когда я поздравил его
с девятилетием.
— Туда, куда слетаются вести с разных концов
света... Помнишь, что сказала Олина «посланка»?
— А куда они слетаются?
273
— Это я сейчас должен угадать на расстоянии!
Раз неожиданная находка ждет тебя, дай мне ру-
ку!.. Это будет самое трудное отгадывание за всю
мою жизнь. Учти и не дыши!
Тимошка затаил дыхание, а я закатил глаза так
сильно, как еще никогда не закатывал, и говорю:
— Так! Все ясно... Скорей на главную почту!
Именно туда слетаются вести с разных концов све-
та: письма, газеты, телеграммы!
Тимошка оглядывал улицы, будто хотел запо-
мнить дорогу, по которой мы бежали.
— А что там будет? Какой подарок? — спраши-
вал он меня на бегу.
— Не знаю. Этого я не отгадывал...
Наконец мы добрались до главной почты. По-
дошли к стеклянному окошку, где выдают письма
до востребования. И я сказал Тимошке:
— Давай мамин паспорт!
Он протянул его мне, а я — девушке, сидевшей
за стеклом.
— Вот здесь, видите, написано: «Тимофей.
Сын...» Ему письмо должно быть, этому «сыну Ти-
мофею».
Девушка стала быстро-быстро перебирать паль-
цами толстую пачку писем, открыток и извещений.
Вытащила одно письмо и стала перебцрать дальше.
— Дальше не ищите,— посоветовал я.— Ему
пока только одно письмо прислали...
— Откуда вы знаете? — пожала плечами де-
вушка. И перебрала пальцами всю пачку до конца.
А потом протянула мне письмо и паспорт Ти-
мошкиной мамы.
Я думал, что девушка высунется из окошка,
оглядит «сына Тимофея», удивится, что он уже по-
лучает письма до востребования, но она не удиви-
274
лась и не стала выглядывать: ко всему уже при-
выкла.
Я торжественно вручил письмо Тимошке:
— На, возьми. Это первый подарок ко дню рож-
дения. Ты его заслужил!
— Прочти...— сказал оробевший Тимошка.
— Нет, ты уж сам читай. На конверте же напи-
сано: «Тимофею». Значит, ты сам должен вскрыть
и прочитать.
Тимошка осторожно, чтобы не задеть лежавшее
внутри письмо, надорвал конверт. И вытащил бе-
лый листок, на котором был написан твой, Оля,
адрес. Всего полторы строчки... Но Тимошка очень
долго изучал белый листок.
Это письмо до востребования я послал три дня
назад.
Конечно, я мог бы просто сказать Тимошке, где
ты сейчас живешь. Но мне показалось, что так ин-
тересней : Тимошка в день рождения получает пись-
мо и твой долгожданный адрес прямо по почте, из
стеклянного окошка, откуда еще никогда в жизни
писем не получал!
— «Операция МИО» завершена! — торжествен-
но воскликнул я.— Мы нашли Олю.
— Она долго будет там? — спросил Тимошка.
— Много лет... Но это же замечательно! Мы
ведь мечтали, чтобы в Заполярье жил какой-ни-
будь наш знакомый. И чтобы мы с ним переписы-
вались!
— Мы будем с ней переписываться? — обрадо-
вался он.
В общем, Тимошка нашел, как и обещала ему
«посланка», самую дорогую для него находку:
тебя, Оля! Хороший подарок ко дню рождения,
правда? И он, мне кажется, не огорчился, что
275
ты живешь сейчас в Заполярье. Не веришь» да? Но,
честное слово, он не огорчился! Даже радостно так
сказал:
— Теперь я буду получать письма из Запо-
лярья! У нас в классе никто не получает. Оля будет
писать мне!..
Он не сказал, что будет посылать тебе письма
в ответ, потому что, наверно, как и я до минувшей
осени, никому еще писем не посылал.
— Дай мне адрес, а то потеряешь,— предло-
жил я.
— Нет,— коротко ответил Тимошка. И засунул
письмо глубоко под пальто, в какой-то свой завет-
ный карман.
И мы пошли в магазин покупать двухколесный
велосипед.
Ребята всегда очень долго выбирают себе подар-
ки, а Тимошка прямо ткнул пальцем в первый по-
павшийся велосипед и сказал:
— Этот!
— Может быть, взять другого цвета? — спро-
сил я.
— А какая разница? — по-взрослому, деловито
ответил Тимошка.
Когда велосипед был куплен, я сказал:
— Это второй подарок от Оли!
— От Оли?! — не понял Тимошка.
— Она прислала деньги. Вот и все,— объяс-
нил я.
И мне показалось, что подарок стал для Тимош-
ки гораздо дороже. Он сам вынес его на улицу... Но
рассказать тебе, Оля, как Тимошка впервые сел и
поехал на велосипеде, я не смогу, потому что он еще
не поехал. В магазине негде было кататься, и на за-
снеженной улице тоже.
276
Это было немного странно: мы несли по зимне-
му городу велосипед. Должно быть, люди так же
удивленно оборачивались бы на нас, если б мы ле-
том, в жаркий день, несли по улице зимние санки.
Кажется, просьбу твою, Оля, я тоже выполнил.
Я не занял твое место в Тимошкиной жизни. А про-
сто там хватило места для двоих — и для тебя, и
для меня.
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Теперь ты можешь открыть мою посылку. Я, ко-
нечно, хорошо знаю, что именно там находится, но
ты все-таки подробно опиши мне, как ты открыл ее,
что там нашел и какое у тебя было в тот момент на-
строение. Мне это очень интересно узнать.
Посылка укажет тебе путь к сюрпризу, который
ты заслужил!
Оля
Ты пишешь, что Тимошка совсем не огорчился,
когда узнал, что я уехала в Заполярье. Я думаю,
что ты просто не заметил, не разглядел. Он ведь
очень скрытный мальчишка. Не может быть, чтобы
он совсем не огорчился...
Коля пишет Оле
Дорогая Оля!
Только что я открыл маленький ящичек, кото-
рый ты мне прислала. Я его раньше запрятал по-
дальше, чтобы как-нибудь случайно не открыть
277
раньше времени. Мне все эти месяцы очень не тер-
пелось узнать, что там, внутри! И вот я узнал...
Я очень осторожно взял в руки красный тре-
угольный вымпел, который лежал сверху. На нем
вышито золотом всего три слова: «Справедливость.
Честность. Смелость».
А на дне ящичка я нашел твою записку. И в ней
написано, что я должен взять вымпел и отправить-
ся с ним к Феликсу.
И вот я иду к нему,
Коля
Коля пишет Оле
Пишу тебе, Оля, сегодня второе письмо, потому
что должен сразу, сейчас же рассказать о том, что
случилось. Я даже телеграмму хотел послать, но
подумал, что в трех словах ничего не объяснишь.
Меня выбрали командиром «Отряда Справедли-
вых»! Я отказывался, говорил, что еще никогда ни-
кем не командовал. Но Феликс сказал, что раз я
пришел к нему с красным вымпелом, значит, «луч-
шей кандидатуры не подберешь». Почему он так
сказал? Честное слово, он так прямо всем ребятам
и заявил: «Не подберешь!» И все подняли руки.
Объясни мне, что это значит.
Коля
Оля пишет Коле
А это значит, Коля, что все сбылось: моя по-
сылка указала тебе путь в штаб дружинников, к
Феликсу, а там тебя ждал сюрприз! Хоть ты, ка-
жется, ему и не очень рад...
278
Ты просишь меня всё объяснить. Сейчас я по-
стараюсь. Перед моим отъездом Феликс сказал,
чтоб я выбрала из наших ребят нового командира
«Отряда Справедливых». Вместо самой себя, пони-
маешь?
Он сказал, что я организовала этот отряд и по-
этому заслужила право выбрать себе замену.
Но выбрать мне было очень трудно. Я смотрела
на каждого из наших ребят так пристально, что Ле-
ва Звонцов даже сказал мне: «Ты хочешь на про-
щание запомнить все наши лица? Чтобы сохранить
их в памяти на всю жизнь, да? Может быть, дать те-
бе фотографию всего нашего класса? Есть у меня та-
кая: мы однажды для стенгазеты снимались».
Я взяла фотографию и стала дома еще присталь-
нее разглядывать всех своих товарищей, вспоми-
нать их заслуги и всякие проступки тоже. Я даже
вспоминала, кто из них как выступал на собрани-
ях— справедливо или несправедливо, и какие пи-
сал заметки в стенгазету — справедливые, честные
или не очень.
Я собиралась порекомендовать и свою Белку,
и Любу Янкевич, которая серьезней всех в нашем
классе. И еще кое-кого из ребят... А потом я реши-
ла назвать твое имя. Знаешь, когда я это решила?
В тот день, когда встретила тебя во дворе, возле зе-
леного холмика. Ты рассказал мне о своей умершей
птице, о своей птичьей лечебнице, показал свою са-
модельную клетку, которая вроде и не клетка, по
тому что в ней очень просторно. И тогда я впервые
хорошенько разглядела твои глаза. И увидела, что
они очень добрые. А командир «Отряда Справед-
ливых» обязательно должен быть добрым чело-
веком. И ты всегда будь таким: добрым и справед-
ливым.
279
Ребята, конечно, очень удивились, когда я на-
звала твое имя. Потому что они не знали тебя та-
ким, какой ты есть на самом деле. Ты ведь молчал
о себе. А мы с тобой ни разу и заговорить-то по-на-
стоящему не пытались. Ничего никогда не поруча-
ли : не доверяли почему-то... Ну, и ты нам поэтому
не доверял. Ни мыслей своих не доверял, ни по-
ступков, ни даже добрых слов.
— Видишь, ребята против,— сказал мне Фе-
ликс.— А ведь им голосовать!
— Давай поспорим, что Колька докажет, на
что он способен! — крикнула я.— И что вы все за
него проголосуете!..
Феликс протянул мне руку: должно быть, тоже
не верил в тебя. И мы поспорили!
Еще раньше Феликс просил меня придумать де-
виз нашего «Отряда Справедливых» и вышить его
золотом на красной материи. Я не успела этого сде-
лать. И сказала, что пришлю вымпел с девизом из
Заполярья.
— Передай его как эстафету тому, кого выбе-
решь в командиры,— сказал Феликс.
И вот, Коля, я прислала вымпел тебе. У тебя те-
перь очень высокая должность: ты должен быть
самым справедливым из справедливых!
Оля
Оля пишет не Коле
Дорогой Феликс!
Я победила в нашем споре! Колька доказал, «на
что он способен». Я не только могу поручиться за
него, но могу твердо сказать, что он подходит для
командира гораздо больше, чем я: он находчивее
меня, и упорнее, и смелее!
280
Обо всей моей теперешней жизни вы знаете от
Коли. Правда, Белка пишет, что ребята обижаются
на него за то, что мало обо мне рассказывает. Но
разве он виноват, что я в своих письмах все больше
не о себе писала, а об этих самых заданиях, кото-
рые он выполнял.
Теперь я чаще буду рассказывать вам о школе,
в которой учусь, и о ребятах, к которым понемнож-
ку уже привыкаю. И о нашем Заполярье, которое,
видишь, уже стала называть «нашим».
Привет всем ребятам. И. поцелуй Тимошку.
Пусть он меня не забывает.
Оля
Оле пишет не Коля
Дорогая Оля!
Я очень рад, что проиграл пари.
Спасибо, что помогла Коле доказать, «на что он
способен». Для этого я и спорил!
Феликс
Оля пишет не Коле
Уважаемая Елена Станиславовна и отец Коли
(не знаем, к сожалению, вашего имени-отчества)!
Даже сюда, до самого Заполярья, докатились
слухи о вашем замечательном сыне Коле Незлоби-
не! Мы гордимся Колей и хотим подражать ему, по-
тому что он очень способный, находчивый и сме-
лый. Но главное — очень способный!
Нам стало известно, что его выбрали команди-
ром «Отряда Справедливых», хотя он по скромно-
281
сти может вам об этом даже и не рассказать. Его
решили выбрать за то, что он образцово выполнил
важные и ответственные задания.
И поэтому мы считаем его очень способным!
Мы уже писали об этом, но хотим подчеркнуть еще
раз. Он ведь и рассказы хорошо пишет, и стихи.
Только он вам их не показывает, потому что он
очень скромный.
Мы дружим с уральскими ребятами и знаем,
что они тоже гордятся или, по крайней мере, скоро
будут гордиться вашим сыном Колей Незлобивым.
Мы хотим, чтобы и вы им гордились! Конечно, в ду-
ше... А виду можно особенно и не подавать. И, уж
конечно, не говорите ему об этом нашем письме,
потому что он очень рассердится, расстроится, а
ему сейчас нужны крепкие нервы, чтобы командо-
вать «Отрядом Справедливых».
Если вы не поверите, что письмо это и правда
пришло из Заполярья, посмотрите на почтовый
штемпель— и сразу убедитесь!
Завидуем, что у вас такой замечательный сын!
От имени заполярных пионеров
Ольга Воронец
Владимир Артамонов
Поля пышепь Оле
Дорогая Оля!
Вчера Елена Станиславовна сама накормила
моих рыб. В обоих аквариумах... Когда я вошел в
комнату, отец держал в руках тарелку с хлебными
крошками, а она сыпала крошки в воду и при этом
почему-то приговаривала: «Цып-цып-цып...» Как
282
будто в аквариумах плавали цыплята. Наверно,
она кормила рыб первый раз в жизни.
Я до того удивился, что даже не поблагодарил
их. А Елена Станиславовна сказала, что «рацион у
рыб должен быть разнообразнее», что она возьмет
у одного инженера в их проектной конторе книгу
Брема и узнает точно, чем «следует кормить». Что
с ними обоими случилось — ис отцом и с нею? Не
могу понять!
283
А сегодня на большой перемене Лева Звонцов
устроил беседу со мной, или, как он сказал, ин-
тервью. Он попросил, чтобы я рассказал «нашим
радиослушателям о некоторых подробностях пере-
селения Анны Ильиничны в новую квартиру и о
своем шефстве над нашими младшими товарищами-
октябрятами». Я ничего рассказывать не стал.
Тогда Лева на всю школу сказал, что интервью
получилось очень интересным и содержательным.
Он сказал, что радиослушатели, конечно, оценят
мою скромность и что она украшает всякого челове-
ка, а командира «Отряда Справедливых» в особен-
ности.
Теперь, значит, я командир. Но как командо-
вать, я не знаю. Может быть, ты по-прежнему бу-
дешь давать мне задания, а я буду их выполнять?
Или просто подсказывай мне, что делать. Жду тво-
их писем!
Коля
Оля пишет Лоле
Дорогой Коля!
Подсказывать я больше тебе ничего не буду.
Ведь не подсказывала же я тебе напугать Еремки-
ных детской комнатой или сделать Белку моей
личной «посланной». Ты сам догадался. И все дру-
гое сам придумаешь. Я уверена!
У меня к тебе есть одна просьба. Пришли мне,
пожалуйста, свою фотокарточку. Артамонов тоже
очень хочет взглянуть на тебя. Правда, у меня есть
фотография всего нашего класса, и я сказала Арта-
монову: «Отыщи здесь Колю!» Он в десять лиц
ткнул пальцем, а в тебя нет, потому что ты на этой
фотографии совсем не такой, какой ты на самом
284
деле. Ты там мрачный, угрюмый и злой. Одним
словом, Колька Свистун! Я раньше думала, что ты
такой и есть. А теперь я хочу иметь фотографию на-
стоящего Коли Незлобина, того самого, с которым
я переписываюсь.
Оля
Коля пишет Оле
Обещаю, Оля, что не подведу тебя. Я буду хра-
нить твой вымпел, как самое-самое дорогое. И все-
гда буду помнить слова, которые ты вышила золо-
тыми буквами: «Справедливость. Честность. Сме-
лость». Обещаю тебе.
Я даже, как командир, придумал уже одно дело
для нашего пионерского «Отряда Справедливых».
Сейчас расскажу какое... Откроем у нас в школе
детскую комнату, чтобы такие вот ребята, как Ти-
мошка, которые на целые дни без присмотра оста-
ются, там у нас проводили, как говорится, свой
досуг. Будем делать для них игрушки в своей сто-
лярной мастерской. Научим их всех свистеть по-
птичьи, а я буду давать сеансы «отгадывания на
расстоянии». Чтобы веселее было! А то ведь они,
если им скучно будет, просто сбегут. И пусть Белка
отвечает за эту комнату, раз она говорит, что вос-
питание — это женское дело.
Вот и получится, что я совсем почти не обманул
Еремкиных: у нас и правда будет детская комната!
А карточку свою я выслать тебе не могу, потому
что я никогда не фотографировался. Я очень долго
думал, что же делать, но фотографироваться не по-
шел. Почему-то не хочется... Я посылаю тебе фото-
карточку моей мамы. Говорят, что я очень похож
285
на нее. Правда, карточка маленькая и с белым
уголком: мама снималась для паспорта. Перед са-
мым нашим отъездом, в то лето... У нее кончался
срок паспорта. Он, кажется, даже уже кончился,
и мама шутила, что ее не пропишут в лесу.
Мама тогда целые дни собиралась в дорогу, что-
бы нам с отцом хорошо было отдыхать. Ей некогда
было зайти за карточками, и она попросила меня.
Я зашел... И сейчас эти карточки у меня, все шесть.
Я никогда не расстаюсь с ними, они у меня всегда
лежат в боковом кармане. Одну карточку я посы-
лаю тебе.
Знаешь, Оля, мне почему-то кажется, что мама,
когда была девчонкой, по характеру чем-то напо-
минала тебя. И потом, она тоже часто говорила сло-
ва, которые любишь повторять ты: «справедливо»
или «несправедливо».
Посылаю карточку тебе...
Через четыре месяца снова начнется лето. И, на-
верно, в пионерском лагере, возле старого дуба, нам
с тобой не поручат больше переписываться. Но мы,
может быть, все равно будем, а? И в будущем го-
ду, и через шесть лет, и через десять? И вообще
всегда.
Коля
Оля пишет Коле
Дорогой Коля!
Я получила фотографию твоей мамы. Она дей-
ствительно на тебя очень похожа. Или, вернее, ты
на нее. Вы очень похожи друг на друга.
Я думаю, что тебе возле старого дуба снова по-
ручат переписываться со мной: все-таки ведь ребя-
286
та не совсем еще забыли про меня, и им будет инте-
ресно, как я живу п что со мной происходит.
Но я хотела бы, чтобы тебе по давали такого за-
дания. Лучше пусть Белка пересказывает мои пись-
ма всему классу. Л мы с тобой лучше будем пере-
писываться без всяких заданий, и ты ничего нико-
му не пересказывай.
А может, когда-нибудь нам с тобой и не придет-
ся переписываться, потому что мы будем снова
жить в одном городе, и даже па одной улице. И да-
же в одном доме, как раньше. Ведь может так
быть? Как ты думаешь?.
Оля
Заполярье — Урал — Москва
СОДЕРЖАНИЕ
В СТРАНЕ ВЕЧНЫХ КАНИКУЛ.
Повесть-сказка....................... 3
КОЛЯ ПИШЕТ ОЛЕ. ОЛЯ ПИШЕТ КОЛЕ.
Повесть...........................131
Для младшего и среднего возраста
Алексин Анатолий Георгиевич
В СТРАНЕ ВЕЧНЫХ КАНИКУЛ
КОЛЯ ПИШЕТ ОЛЕ, ОЛЯ ПИШЕТ КОЛЕ
Повести
Ответственный редактор Л. Р. Баруздина. Художественный редак-
тор В. А. Горячева. Технический редактор Н. Г. Л е к а н о в а.
Корректоры Э. Н. Сизова и К. П. Т я г е л ь с к а я.
Сдано в набор 28-XI 1966 г. Подписано к печати 25-1 1967 г. Формат
6OX84Vi6. Печ. л. 18. Усл. печ. л. 16,79. (Уч.-изд. л. 12,02). Тираж 200 000
(1 — 100000) экз. ТП 1967 № 200. Цена 61 коп. на бум. № 1. Издательство
„Детская литература44. Москва, М. Черкасский пер., 1. Фабрика Детс-
кая книга44 № 1 Росглавполиграфпрома Комитета по печати при Совете
Министров РСФСР. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 5479.

' чмдаш
rh
S3
о
1й
ft
S
r+i

_______________________
АНАТОЛИЙ В СТРАНЕ ВЕЧНЫХ КАНИКУЛ *
АЛЕКСИН КОЛЯ ПИШЕТ ОЛЕ, ОЛЯ ПИШЕТ КОЛЕ