БОРИС
ПРОРОКОВ
О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ


Если нет «нужно», то нет и огня в сердце. Любой ценой встать к мольберту!
Б. Пророков


БОРИС
ПРОРОКОВ
О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Издательство
«Изобразительное
искусство»
Москва
1979


П78
85.153(2)7
80102-126
П 5-79
024(01)-79
©«Изобразительное искусство».
Москва. 1979


Юрий
Жуков
Подвиг Бориса Пророкова
О, как рассердился бы Борис, если бы прочел этот заголовок! Как яростно стал бы протестовать!.. Он не любил высоких слов, хотя искусство его было возвышенным в лучшем смысле этого слова. И еще больше не любил, когда в его присутствии кто-нибудь вдруг заговаривал о том, что содеянное им — это подвиг.
И все-таки я настаиваю: да, да, да — это именно Подвиг. Подвиг с большой буквы!
1
Об этом можно сказать несколькими строками из истории его болезни: две подряд тяжелых контузии, полученные на фронте в последний год войны, исключали всякую возможность творческой работы — малейшее движение мысли обжигало истерзанные кровеносные сосуды мозга, и начиналась адская головная боль, начинались конвульсии. Единственное спасение, твердили врачи,— абсолютный покой, тишина, никакой работы, никаких встреч, никакого чтения, никаких звуков.
Так он мог прожить без болей и забот многие десятки лет: организм это позволил бы. Но этого не могло позволить себе сердце художника. Он считал себя не вправе выйти из строя бойцов идеологического фронта в тот момент, когда все свидетельствовало о т&^Ц '^тр окончание второй мировой войны отнюдь не означает задирения на этом фронте. Напротив, борьба становилась все острее. Начиналась «холодная война», как ее окрестил американский публицист Уолтер Липпман, и Борис Пророков не мог допустить и мысли о том, чтобы отказаться от активной творческой деятельности.
«И вечный бой. Покой нам только снится»,— эта любимая им поэтическая строка не раз встречается в записных книжках художника.


8
Юрий
Жуков
Так начинаются трагические, но воистину прекрасные страницы его биографии, столь близко напоминающие такие же страницы биографии Николая Островского. Эти два человека принадлежали к разным эпохам. Сталь характера Островского закалялась на фронтах гражданской войны и в дни борьбы с экономической разрухой. Сталь характера Пророкова закалялась в годы первых пятилеток, на фронтах Великой Отечественной войны и в жарких идейных битвах эпохи послевоенного противостояния двух миров— социализма и капитализма.
Это были разные люди; каждый из них — сын своего времени. Но и тот и другой в равной мере яростно и самоотверженно сражались за дело партии и народа, не щадя своих сил, буквально до последнего дыхания оставались в строю и дали потомкам величайший пример служения Родине.
Без малого тридцать лет Борис Пророков, превозмогая злую, коварную болезнь, почти каждое утро — всякий раз, когда ему удавалось собрать силы,— поднимался с постели и становился к мольберту, чтобы поработать два часа, час, полчаса, пятнадцать минут, пока. не подкашивались ноги и не начинали путаться мысли в голове, охваченной пожаром нестерпимой боли. Не мог встать — брал в руки карандаш и рисовал лежа. Не мог рисовать — записывал в дневнике свои раздумья. Не мог писать — диктовал свои мысли жене и другу — Софье Пророковой, которая прошла вместе с ним долгий и трудный жизненный путь.
Только теперь, знакомясь с этими записями, советские люди, которые любят и ценят творческое наследие этого большого художника, узнают, чего стоило ему создание тех шедевров политической графики, за которые он был удостоен Ленинской премии и двух Государственных премий, звания народного художника СССР и члена-коррес- пондента Академии художеств.
Как часты в его дневниках записи: «Мертвый день». Это означало, что он в этот день не в состоянии был оторвать головы от подушки. И все же как сурово осуждает


Подвиг Бориса Пророкова
9
он самого себя, если не находит в себе физических сил для работы:
«Час в день», «Два часа через день». «Какое убожество и какое несчастье,— записывает он 3 сентября 1963 года.— Хочешь быть художником, работай весь день. Да еще вскакивай, как Микеланджело, ночью».
И год спустя, 1 сентября 1964 года: «Валяюсь в ногах у судьбы и молю: сил, сил, сил!» И далее, 3 ноября: «Самое тяжелое в жизни — не работать».
И еще через год, 31 августа 1965 года, в особенно трудную минуту: «Лето было хорошее, хоть и дождливое. Но это — быт. Другое дело — под черепной коробкой. Гнев, возмущение, сострадание, презрение. Жуткие бури и грозы. Мир в опасности. Отвечает за него каждый. Я в положении подбитого солдата. Вижу врага, но метнуть гранату дальше своих ног — сил нет. Поймет ли кто-нибудь всю глубину страданий?»
И еще четыре года спустя: «Не надо быть малодушным, не надо жаловаться даже самому себе. Подниматься и идти в мастерскую!!»
Мы знаем: Борис Пророков был чрезмерно строг и даже несправедлив к себе. Неправда, будто бы у него не было сил «метнуть гранату дальше своих ног»—его гранаты летели далеко и неизменно попадали в цель, насмерть разя врага. Об этом убедительно напоминает тот факт, что его блистательные работы, разоблачающие злой и подлый мир капитализма, и сегодня остаются на переднем крае идеологической борьбы. И, что особенно важно, это подлинные произведения искусства. И не случайно его посмертные выставки, организуемые не только у нас, но и за рубежом, пользуются огромным, заслуженным успехом.
Свои станковые публицистические рисунки Борис Пророков обычно компоновал как законченные тематические, всегда целеустремленные и неизменно злободневные серии. Обычно это четыре-пять-шесть работ, объединенных единым идейным замыслом и общей композицией,— художник заранее продумывал, как они будут смотреться все вместе. Естественно, что такое комплексное осуществление замысла


10
Юрий
Жуков
требовало огромного творческого напряжения и больших сил, а сил этих с каждым годом у Пророкова оставалось все меньше. И можно только поражаться тому, как много он успел сделать за эти, столь трудные для него, годы. Одной из первых программных серий таких графических работ были станковые рисунки Пророкова, которые были навеяны творчеством любимого им поэта Маяковского и, в частности, его знаменитым стихотворением «Сифилис», беспощадно разоблачающим гнуснейшие язвы капитализма. Это уже вошедшие в классику советской политической графики работы «Пролог», «Ожидание», «Нищета», «Отчаяние», «Освобождение». Впервые мы их увидели на выставках в начале пятидесятых годов, сейчас они являются собственностью Государственной Третьяковской галереи.
В статье, подготовленной для «Комсомольской правды», Пророков так писал тогда же об этой серии:
«К двадцатипятилетию со дня смерти Маяковского мне удалось закончить рисунки к его стихотворению «Сифилис». Пришлось немало хлебнуть горечи поражений прежде, чем найти путь к графической интерпретации Маяковского. В этой работе, как и прежде, я стремился иллюстрировать не текст, а мысли поэта. Почему так? Потому что у поэта — свой язык, у художника — свой. Надо стремиться к тому, чтобы стихи и рисунок не мешали друг другу ненужным перепевом, а жили рядом, дополняя друг друга. Бывает так: то, что сильно, впечатляюще звучит в стихах, может быть неприемлемым в предметном изображении на рисунке.
Начал я думать, компоновать, делать этюды с натуры, эскизы еще три года назад. Те впечатления, которые сложились при чтении стихотворения и запали в душу, я дополнял, главным образом, личными наблюдениями, используя образы, наброски из записных книжек, сохранившихся от поездок по Европе и Азии.
Однако работа подвигалась медленно потому, что рисунки не собирались в цельную сюжетную композицию, обладающую своей внешней архитектоникой. Должен оговориться,


Подвиг Бориса Пророкова
11
что я делаю не иллюстрации для книги, а так называемые станковые рисунки. А это — разные вещи.
Уже было закончено несколько листов, но они оставались отдельными иллюстрациями, которые не передавали основного пафоса произведения, то есть той главной мысли, ради которой оно было написано.
Для того, чтобы рисунки стали созвучны идее стихотворения, нужно было отходить от иллюстрации текста. Но это удалось сделать только путем многократного вчитывания в текст.
Строки:
Одни говорят —
«цивилизация»,
другие —
«колониальная политика»—
я читал десятки раз с различной интонацией — горькоиронической, саркастической и т. д. И только тогда, когда вспомнил голос Маяковского, представил, как он сам прочитал бы эти строки, они зазвучали гневным обличением и революционным пафосом. Два мира — один хищнический, прикрывающийся лицемерными фразами о цивилизации, и другой мир — мир свободы, протеста против порабощения и империализма.
Вот почему эта идея в серии рисунков выведена как бы за скобки. С одной стороны — колониальный полицейский, с другой — восставший негр.
...Двадцать пять лет назад, в день похорон Маяковского, в толпе ходили разносчики и продавали его книги. Я купил себе на память одну брошюру — это оказалось отдельное издание стихотворения «Сифилис». Я прочитал его вечером, вернувшись с похорон, и оно потрясло меня на всю жизнь силой своего трагизма и пафоса.
На протяжении четверти века эти образы не давали мне покоя. И только сейчас я решился опубликовать небольшую серию, посвященную этому стихотворению».
Пророков мечтал попасть на Кубу в дни кровавой борьбы острова Свободы за свою независимость. Но он был


12
Юрий
Жуков
В Иваново-Вознесенске. 1928
слишком болен, чтобы проделать далекое и утомительное путешествие. Образ восставшего негра из серии этих графических работ все же попал на Кубу,— он был показан там уже в 70-е годы на выставке работ Пророкова и отвечал чувствам и мыслям освобожденных из плена колониализма кубинцев, которые приходили на выставку в парк имени Ленина. В книге отзывов они неизменно оставляли свои взволнованные записи. Вот некоторые из них, прочтите эти строки. Их авторы, естественно, ничего не знали о трагической личной судьбе художника, но с каким уважением и восторгом говорят они о его произведениях:
«Восхитительно! Я счастлив, что познакомился с работами этого великого мастера, который продолжает жить в своем творчестве. Спасибо».
«Ты обладаешь большим мастерством, которое дает тебе возможность передавать чувства народа».
«Это гениальный художник».


Подвиг Бориса Пророкова
13
«Разрешите выразить советскому народу благодарность за организацию у нас выставки художника Пророкова, который с большой художественной силой рассказал о трагической правде...»
Борис Пророков все же оставался неудовлетворенным самим собой — ему все хотелось сделать больше и лучше. Уже незадолго до смерти, когда ему все труднее и труднее было работать, он занялся в своем дневнике подведением итогов последнего десятилетия своей творческой жизни. Он перечисляет работы, которые принесли ему заслуженную славу. И все же мрачно заключает: «Пятьдесят шесть рисунков за десятилетие. Итог печальный».
Но что это были за работы! Какая огромная идейная сила в них заключена, как совершенна их художественная форма! Вспомним хотя бы названия его знаменитых серий героических работ этого десятилетия, неизменно собиравших толпы восхищенных зрителей на выставках.
1962 год. Серия «Красное и черное». Реальные образы борьбы, в которых отражается стойкость человека, мужество в борьбе за правду, вера в победу над черными силами фашизма, преданность идеям коммунизма.
1963— 1965 годы. Серия «Маяковский. Заграница». Работы потрясающей силы, в которых Пророков переводит на язык художественной графики бунтарскую поэзию Маяковского, изобличающую капитализм.
1965 — 1967 годы. Серия «Сыну»—своего рода творческое завещание сыну и его сверстникам, родившимся уже после войны, чтобы они знали и помнили тех, кто спас Родину в боях с фашизмом, не забывали о военной угрозе, были бдительны.
1968 год. Серия «Международная хроника». Под этим скромным названием — сюита новых великолепных работ глубокого содержания, изобличающих злодеяния империализма и демонстрирующих несгибаемую волю борцов за свободу.
1969— 1970 годы. Последние две серии: «Канун революции»— картины, посвященные сохранившимся в памяти художника революционным событиям в его родном


14
Юрий
Жуков
городе Иваново, и «Борьба»— как бы прощальные работы художника, призывающие к бдительности: «Помнить Сонг- ми!», «Нет неонацизму!» и «Набат гнева»...
О каждом из этих циклов графических работ можно было бы писать большие статьи и книги, и я уверен, что они еще появятся,— советское искусствоведение в долгу у Про- рокова, создавшего новый, неповторимый жанр в искусстве, который я охарактеризовал бы как оружие ближнего боя в острой и бескомпромиссной борьбе против наших идейных противников. И очень важно, чтобы дело, начатое этим мастером искусства — коммунистом, было продолжено и развито новыми поколениями художников.
Разработкой творческих аспектов этой темы, повторяю, займутся искусствоведы. Я же как политический обозреватель хочу сейчас подчеркнуть лишь большое идейное значение наследия Бориса Пророкова и напомнить о том, какой огромный политический резонанс неизменно вызывали его работы.
Коснусь лишь трех из перечисленных выше серий его рисунков, сочетающих в себе остроту политического плаката с психологической глубиной больших произведений искусства.
В 1950 году, в острейший момент противоборства мира социализма и мира капитализма, когда на всем земном шаре развертывалась напряженнейшая борьба народов против нависшей угрозы новой мировой войны, когда уже шли жестокие бои в Корее и когда проискам империалистов была противопоставлена воля народов к запрещению атомного оружия,— это было время массового сбора подписей под знаменитым Стокгольмским воззванием,— в этот самый момент Борис Пророков создает свою серию «За мир». В нее входят теперь уже ставшие хрестоматийными графические работы «Танки Трумэна — на дно!», «Корея — корейцам (Митинг в Нью-Йорке)», «Клянемся, что народ Франции не будет воевать против Советского Союза», «Американские жандармы в Японии», «За мир, за свободу!»
Пророков так говорил об этих графических работах:


Подвиг Бориса Пророкова
15
«Серия «За мир» — это отзвук сердца на грандиозный размах народного движения за мир. Серия была задумана как патетическая. Эта новая для меня задача была нелегка, она требовала новых формальных решений. Возьмите хотя бы «Танки Трумэна — на дно!». История не знала таких событий, и в искусстве не было, на что опереться. Это новое явление в жизни требовало своего решения в рисунке, и на это ушло множество сил. Не все удалось


16
Юрий
Жуков
нарисовать, как хотелось, для этого не хватило опыта и навыков, но в этом рисунке мне надо было не только рассказать людям о героизме борцов за мир, но и подсказать, что надо делать для того, чтобы бороться с силами войны...»
Наверное, именно поэтому этот рисунок обошел множество газет и журналов во многих странах, и репродукции с него несли демонстранты, как плакаты, в Италии, Албании, Японии и других странах.
«На чудовищную клевету американской пропаганды против лагеря социализма и мира мы должны наступать своей правдой,— говорил Пророков.— Правдой о наших советских людях и правдой о них — поджигателях войны». Проходит еще восемь лет, и Борис Пророков снова ударяет в набат, гневно протестуя против того, что на Западе пытаются вытравить память о событиях второй мировой войны и исподволь приучить людей к мысли о том, что войны в жизни человечества неизбежны. В конце пятидесятых годов он выставляет серию графических работ, которая называется «Это не должно повториться!».
Серия посвящена памяти его фронтового друга и единомышленника — художника Николая Аввакумова. Она необычайно велика — в серию входят десять больших рисунков: «Тревога», «Налет», «Голод», «Изуверство», «У Бабьего яра», «В руинах», «Проклятие палачам», «За колючей проволокой», «Мать», «Помнить Хиросиму!».
Дом Дружбы сделал тогда же двадцать комплектов факсимильных копий этих работ и разослал их во многие страны. Тогда-то эта серия была экспонирована и на площади в городе Мехико. Ее увидел Давид Альфаро Сикейрос и сказал о ней: «Его картины — великолепный художественный документ против войны, этого жестокого бича человечества и его культуры».
Сам Пророков так писал об этой серии:
«Это серия рисунков о том, какой ценой дался мир советскому человеку, показывающая, почему с такой настойчивостью наши люди, пострадавшие, осиротевшие, потерявшие своих близких, неустанно требуют мира. В серии все


Подвиг Бориса Пророкова
17
Б. И. Пророков. 30-е годы
подчинено словам названия: «Это не должно повториться!». Хотелось сделать только то, что я видел и пережил лично. Поэтому лист «Помнить Хиросиму!» (Хиросимы я не видел) вынесен как бы заглавным и формально построен иначе, чем остальные девять листов. Самой трудной задачей было подчинить девять сюжетов единому характеру серии. Все они’сделаны темным силуэтом на белом фоне. Но это продиктовано не только серийностью. Белая бумага тут символически заменяет пространство».


18
Юрий
Жуков
В этой серии фигурируют только женщины и дети. Такой выбор художника, как говорил он сам, сознателен и преднамерен. «Я показал их не потому, что они были на войне самыми беззащитными,— говорил Пророков,— но и потому, что в них олицетворялось наше будущее».
И наконец, два слова о серии «Сыну» — одной из последних. Она была создана в 1966—1967 годах. В нее входят замечательные, глубоко эмоциональные работы «Ленинградка», «Победа будет за нами!», «Зверства захватчиков», «Вперед, на Запад!», «Возмездие», «Капут», «Штурм рейхстага», «Освобождение», «Мы с вами, матери Вьетнама!». Пророков вспоминал о том, как он работал над серией «Сыну»:
«Серия эта далась тяжелой ценой, и тяжела расплата. Мне не удалось закончить ни одного листа... Летом, когда рисовать еще не мог, но все же поднялся, мы всей семьей поехали в Таллин. Двадцать лет назад я начинал там войну в июле 1941 года. Захотелось там побывать.
После полуторагодового лежания, когда я никого не видал, надо было немного встряхнуться, освежить впечатления. Уже в Таллине, под предлогом прогулки, приехали в
Клоогу* и начали раскапывать песок; потом начали копаться в архивах и разговаривать с людьми. В том числе с Васильевым — участником комиссии по расследованию чудовищных злодеяний фашистов в лагере Клоога.
С точки зрения медицины было глубоко ошибочно ехать туда, раз это было запрещено врачами,— мне пришлось снова лежать в Таллине. Но Васильев в беседе сказал, что нашлись молодые люди, которые считают, что никакой Клооги не было, что это пропаганда. Ему пришлось вынуть из кармана фотографии, с которыми он не расставался семнадцать лет, и показать этому молодому человеку ужасающие изображения костров из живых людей. Я понял, что мы обязаны рассказать графически, что такое империа¬
* В Клооге фашисты зверски казнили и сожгли многих советских людей, и Пророков, вступивший туда в 1944 году с передовыми частями, увидел следы расправы. Он помнил о них всю жизнь.


Подвиг Бориса Пророкова
19
листические войны, что такое фашисты, которые вновь воют сейчас о реванше. И что сделать это мы должны еще и для того, чтобы такие молодые люди, как тот, что спорил с Васильевым, могли не только спокойно ездить в дружеские поездки в заграничные страны, но и быть достаточно сильными и обученными, чтобы не пустить на свою землю тех мерзавцев, которые мечтают о реванше».
Очень долго и с большим напряжением работал Пророков над входящей в эту серию большой композицией «Зверства захватчиков». Он говорил, что не может найти эстетически приемлемого решения для изображения этого чудовищного преступления. Наступление советских войск было столь стремительным, что фашисты не успели, как это делали прежде, замести следы. Пророков своими глазами увидел тогда, как дымились костры из живых людей, и вокруг бегала обезумевшая женщина, проклиная извергов. Она-то и была впоследствии изображена им на рисунке «Проклятие палачам» серии «Это не должно повториться!».
Когда Пророков работал над рисунком «Зверства захватчиков», он совсем перестал спать по ночам. Зажигал маленькую лампочку и в своей записной книжке набрасывал возникшую в мыслях композицию, а днем переносил варианты ее на большие листы. Сколько их было, этих листов!.. Когда жена приходила в мастерскую, она видела весь пол устланным этими листами-вариантами. Наконец решение пришло, и возник один из сильнейших про- роковских рисунков.
Почти каждый из рисунков этой серии имеет множество вариантов. Сохранилось несколько картонов, посвященных Зое Космодемьянской,— «Победа будет за нами!». Долго бился художник над тем, чтобы спаять в единое целое изображение узников, освобожденных из концентрационных лагерей. Рисунок «Освобождение» как бы символизирует крепкое объятие людей, освобожденных из плена, благодарных Советской Армии за это освобождение. Прекрасен и последний лист серии: «Мы с вами, матери Вьетнама!» Как всегда, серия была выставлена на московской выставке, но Пророков не мог даже взглянуть на эту экспозицию


20
Юрий
Жуков
Б. И. Пророков. Ухтинское направление. 1940
и довольствовался лишь рассказами о том, какое впечат- ление на зрителей произвела его новая работа.
Большую радость доставило ему письмо одного из этих зрителей, написанное после знакомства с его новыми работами. Вот строки из этого письма: «Пишу тебе под свежим впечатлением выставки, чтобы сказать еще раз, что ты молодец. Все получилось очень хорошо и мудро, — девиз «Сыну» адресован ко всему молодому поколению. Больше
всего мне понравилась твоя «Ленинградка» и «Дерево, указывающее танкам путь на запад», твой «Немец», да, впро-


Подвиг Бориса Пророкова
21
На Ухтинском направлении. 1940
чем, и все остальное. И ты знаешь, что мне пришло на ум, когда я смотрел на изображенное тобой израненное, измученное, но все еще могучее и упрямое дерево, продолжавшее воевать всем чертям назло? Ты сделал отличный АВТОПОРТРЕТ, и это очень здорово, что на выставке к 50-летию — целая стена Бориса Пророкова».
Помнится, очень понравилась Борису вот эта мысль об израненном, но могучем дереве...
Право же, любой художник самого высокого класса был бы вправе гордиться таким огромным творческим итогом одного лишь десятилетия, да еще достигнутым в условиях, когда неумолимая и коварная болезнь на каждом шагу выбивала кисть из его слабеющей руки. А Борис Пророков, неизменно строгий и требовательный к себе, записывал: «Пятьдесят шесть рисунков за десятилетие. Итог печальный». И утешала его лишь вера в то, что и тогда, когда его не станет, творческая жизнь будет продолжаться, она станет богаче и содержательнее и люди будут счастливее.


22
Юрий
Жуков
«Видит бог, я бился до последнего патрона, — записал Борис Пророков И октября 1965 года. — И вот говорю: трижды да здравствует жизнь после меня. Ради этого я жил и боролся. Я видел счастье. Вот чего я желаю сыну». В боевом строю художник оставался буквально до последнего дня. Всего за два месяца до своей кончины, когда на него обрушилась еще одна мучительная, неизлечимая болезнь, Борис Пророков все еще вынашивал новые и новые творческие замыслы. 10 июля 1972 года он записал в своем дневнике, буквально моля судьбу дать ему еще несколько месяцев, чтобы завершить задуманное: «Силы уходят с каждым днем. Вынужден оттянуться на койку. А мне еще хочется написать Фиделя Кастро, нарисовать групповые портреты наших морских пехотинцев.
Слышишь ли, товарищ Судьба!..»
2
Что же давало силы этому человеку, во внешности, жестах, мягкой и неизменно деликатной манере поведения которого не было ничего такого, что обычно люди воспринимают как героические черты? Я знал Пророкова без малого полвека, с «туманной юности», когда мы вместе работали в редакции «Комсомольской правды». Этот розовощекий, светловолосый юноша в потрепанной кожаной курточке, который пришел в газету из текстильного города Иваново, как художник, отличившийся на конкурсе на лучшую карикатуру, был величайшим скромником; он был по-настоящему счастлив, что ему удалось попасть в такой изумительный творческий коллектив, каким была тогда наша молодежная газета.
Он был готов рисовать с утра до вечера. Пророкову порой не хватало технического мастерства — в силу сложившихся обстоятельств он не смог получить законченного художественного образования, и, будучи необычайно требовательным к себе, всю жизнь страдал от этого, — но в каждом его рисунке чувствовался огромный, самобытный талант. Сотрудничавший тогда в «Комсомолке» непревзойденный мастер графики Д. Моор особенно выделял его в той бле-


Подвиг Бориса Пророкова
23
Походная типография. Под Новороссийском. 1943
стящей плеяде молодых, способных художников, готовых день и ночь работать в тесной комнатушке «художественного отдела» редакции, где всегда было шумно и весело. Творческая энергия и изобретательность били там, как говорится, ключом. Газета, такая же молодая и задорная, как и ее сотрудники и читатели, иной раз печатала по десятку карикатур в день — острых и подчас озорных. И Пророков всегда был тут как тут, способный выполнить любое задание. Да он и спал тут же в редакции, на столе, — многие из нас были тогда бездомные, — и никого это не удивляло и не обижало. Охотнее всех Пророков ездил в дальние и долгие командировки. Он рос и мужал вместе со своим народом.
Как и многие люди его поколения, Борис Пророков глубоко переживал зарождение и укрепление сил фашизма. Он, как и многие, предчувствовал, что фашизм несет с собой войну, как туча несет грозу. Он знал, что рано или


24
Юрий
Жуков
Б. И. Пророков и Л. В. Сойфертис. 1943
поздно, — и скорее раньше, чем позже! — придется сразиться с ним в смертельном бою. И его первой программной работой в жанре острой изобразительной публицистики был запомнившийся многим рисунок-плакат, который он создал в самый канун войны, — «Фашизм — враг культуры»: отвратительное подобие гориллы с цилиндром на голове и с топором в мохнатой лапе шествовало среди руин, попирая книги, обреченные на сожжение.
В воздухе уже пахло порохом. Когда молодой Пророков рисовал свой плакат, он понимал, что война вот-вот разразится, предчувствовал, что она потребует от нас всех предельного напряжения сил. И он активно готовился к борьбе. Военную службу в Красной Армии Пророков прошел как сапер. Но воевать довелось привычным ему, разящим врага насмерть оружием политической сатиры и плаката.
Хотя он в первый же день войны, не дожидаясь призыва, явился в райвоенкомат, чтобы записаться добровольцем в


Подвиг Бориса Пророкова
25
Б. И. Пророков и Л. В. Сойфертис. Берлин. Май 1945
пехоту, его послали на флот как военного художника для работы на переднем крае, и его первыми боями были бои на легендарном полуострове Ханко. Там судьба свела его с фронтовым поэтом Михаилом Дудиным, и оба они, в хорошем боевом содружестве бродя по разрушенной бомбежкой улице имени Маяковского в городе Ханко, вдохновлялись стихами своего любимого поэта, которого Пророкову не раз приходилось встречать в редакции «Комсомольской правды», и старались действовать так, как, по их представлению, действовал бы Маяковский, окажись он на Ханко.
Их сатирический отдел «Гангут смеется» в военной газете «Красный Гангут», их листовки, выпускавшиеся для войск противника, их ставшее легендарным «письмо Маннергей- му», составленное в стиле письма запорожских казаков турецкому султану, злые, бьющие наповал карикатуры, которые Пророков вырезал на линолеуме, сорванном с пола заброшенного дома, а Дудин сопровождал язвительными


26
Юрий
Жуков
стихами, — вошли в историю фронтовой печати как замечательные образцы высокого мужества и сознания морального превосходства над врагом. Именно там, на полуострове Ханко, Пророков возмужал и идейно созрел как солдат идеологического фронта нашей партии.
Но особенно убедительно проявился его солдатский характер в памятные и грозные часы драматического похода с полуострова Ханко в Кронштадт, когда наши корабли, на которых эвакуировались защитники этого легендарного полуострова, подверглись ожесточеннейшим атакам вражеского флота и авиации. Я уж не говорю о том, например, как Пророков и Дудин выпускали в эти трагические часы юмористическую листовку для бойцов, чтобы поднять их дух. Потрясает другое: в самый тяжелый момент, когда судно, на котором они находились, начало тонуть и многих охватила растерянность, именно Борис Пророков взял на себя руководство эвакуацией раненых и навел порядок. Сам он спрыгнул на проходивший мимо катер одним из последних, но его рюкзак с драгоценными фронтовыми зарисовками и дневниками ушел на дно.
Обо всем этом Пророков рассказывает в своих записях очень скупо, с присущей ему скромностью, как о чем-то само собой разумеющемся. Он сохранил тогда огромную собранность и присутствие духа. Но даже в самый отчаянный момент, когда казалось, что все уже погибло, он оставался художником, и вот что врезается ему в память — об этом Пророков спустя много лет так скажет в своем дневнике: «Была безоблачная лунная ночь. Огромные волны, плотные и маслянистые, за которыми не было видно ни одного корабля... Я смотрел на море и думал: если я не останусь навсегда в этих волнах, то не забыть бы рассказать потом нашим маринистам, что настоящее море совсем не похоже на то, которое написано Айвазовским...». Пророкова отозвали из Ленинграда в Политуправление Военно-Морского Флота, чтобы он занялся руководством наглядной пропагандой в военных частях — опыт его работы на Ханко прогремел на всю страну. Но он наотрез отказался работать в тылу и буквально со скандалом выр¬


Подвиг Бориса Пророкова
27
вался на Черное море под Новороссийск, чтобы там, в страшном железном аду на Малой земле, работать в траншее, — там он рисовал и передавал по цепи свои карикатуры, создавал портреты лучших бойцов, выпускал боевой журнал «Полундра».
В записках Пророкова сохранились интересные страницы о его встрече в октябрьские дни 1942 года с Л. И. Брежневым. Будучи человеком в высшей степени деликатным, он никогда в разговорах даже с близкими друзьями не распространялся о том, как высоко оценивал Л. И. Брежнев его работу под огнем врага.
А дальше были новые бои, новая фронтовая работа, была радость побед и горечь досады от контузий, и снова фронт, и снова работа...
Я пишу обо всем этом так подробно для того, чтобы яснее стало, как постепенно закалялся характер этого молодого художника из текстильного города Иваново и откуда взялись у него те огромные душевные силы, которые позволили ему совершить величайший творческий подвиг в послевоенные годы, когда ему предстояло работать, сражаясь со зловещим, неумолимым недугом.
Вероятно, счастливейшим днем в жизни этого человека было тихое майское утро 1945 года, когда по осколкам хрусталя от разбитой люстры он вошел в огромный кабинет Гитлера в рейхсканцелярии, достал из его стола бланк с именным штампом и нарисовал на нем последнюю за всю войну карикатуру на фюрера. Последствия контузий тогда еще не очень тревожили его (лишь десять лет спустя он запишет в своем дневнике с горьким юмором: «Да, Гитлер завязал мне в мозгах узелок на память»). Можно было думать о больших и, быть может, безмятежных творческих планах,— на первых порах казалось, что теперь все будет мирно и хорошо. Но на горизонте вскоре снова заклубились тучи...
Возвращаясь из Берлина в Москву, Пророков вряд ли отдавал себе отчет в том, что впереди новые трудные и сложные, хотя и бескровные, но неимоверно напряженные, ответственные битвы с силами войны — битвы, которые


28
Юрий
Жуков
В работе над серией «За мир». 1950
станут главным содержанием и смыслом его жизни на дол- гие десятилетия. Уже взорвались бомбы в Хиросиме и Нагасаки, нацеленные не столько против Японии, и без того готовившейся к капитуляции, сколько против Советского Союза. Нас запугивали тогда атомным оружием. Черчилль уже готовился произнести свою зловещую фултонскую речь, а Трумэн обдумывал планы создания военных блоков, которые должны были взять Советский Союз в железное кольцо.


Подвиг Бориса Пророкова
29
И когда эти замыслы были преданы гласности, когда стало ясно, к чему клонится развитие событий, Борис Пророков тут же ушел на новый фронт — фронт идеологической борьбы. Ушел как солдат партии, членом которой он стал в 1945 году, хотя готовился к этому практически всю свою жизнь, начиная с детства, проведенного в революционном Иванове. Сквозь всю свою жизнь он пронес воспоминания
о расстреле демонстрации рабочих в 1915 году, которую видел из окон дома, где жил со своим отцом, сочувствовавшим революционной деятельности ивановских большевиков.
Борис Пророков не мыслил искусства вне активнейшей творческой связи с партией. С какой гордостью он записывал в своем дневнике 27 ноября 1968 года: «Сильные, выдающиеся художники нашей эпохи — члены своих национальных коммунистических партий: Ороско, Ривера, Сикейрос, Пикассо, Леже, Гуттузо и так далее. Вот прекраснейший факт в мире прекрасного».
В другом месте он записывает высказывание Пикассо: «Художник — это одновременно и политическое существо, постоянно живущее потрясениями, страшными или радостными, на которые он всякий раз должен давать ответ. Нет, живопись делается не для украшения жилища. Она — инструмент войны для атаки и победы над врагом!»
Да, для Бориса Пророкова искусство всегда было и осталось до конца «инструментом войны для атаки и победы над врагом».
«В художестве, — записал он 12 мая 1970 года, — у меня были небольшие подъемы и большие падения. Но политических взглядов я не менял, и да убережет меня впредь судьба от такого несчастья. Я такой, как был, только стремлюсь к совершенству.
Склонимся же у входа в Мавзолей,
Склонимся у незримых пьедесталов Тех сыновей страны и дочерей,
Кто в зрелости не предал идеалов Вольнолюбивой юности своей.
Это толковое Евтушенкино пятистишие мне понравилось». А три дня спустя художник дописал: «Идейно, духовно я


30
Юрий
Жуков
всегда был неразрывно связан с идеалами двадцатых, тридцатых, сороковых годов».
3
Борис Пророков всегда относился к искусству с душевным трепетом. Им он служил своему народу. Такому отношению к призванию художника учил его отец. Такое отношение к нему он пронес через всю жизнь. Его любимым изречением, которое не раз мелькает в дневнике, была фраза историка Мишле, обращенная к Домье: «Благодаря Вам народ сможет говорить с народом».
«В юности, — записал он 29 сентября 1969 года, — я мечтал стать вторым Менье — третьим, тысяча третьим, но художником пролетариата». И 22 мая 1972 года добавил к этому: «Буржуазным художникам с их глумлением над человеком и самим искусством надо противопоставлять гуманное, здоровое и сильное искусство с революционной душой. Мне это не по силам, — заметил Борис Пророков с присущей ему острой самокритичностью и неудовлетворенностью своей работой, — но стремился только к этому». Любопытная деталь. Когда состояние его здоровья особенно сильно ухудшилось и врачи строго запрещали ему работать над произведениями, требовавшими большого творческого напряжения, Пророков, не позволявший себе терять ни минуты времени, брался за этюды с натуры. И вот что он записал в один из таких дней, 25 июля 1969 года: «Сегодня писал два этюда. Писал плохо, но душевно отдохнул... С пейзажистов надо брать налог за бездумность, как берут за бездетность».
Бездумности в искусстве он не терпел и не прощал никому, даже своим любимым художникам, которых глубоко уважал. Уже на склоне лет он познакомился с превосходно изданным альбомом репродукций работ Пикассо последнего периода — «Пикассо в Авиньоне». Как известно, в этом цикле работ Пикассо далеко отошел от ранее провозглашавшегося им самим тезиса о том, что искусство — это инструмент войны для атаки на врага. Велик же был гнев Бориса Пророкова, когда он увидел это!


Подвиг Бориса Пророкова
31
В редакции журнала «Крокодил». 1946 (В первом ряду слева направо: Н. А. Соколов, М. В. Куприянов, П. Н. Крылов, Б. И. Пророков)
Говоря со злой иронией о новых работах Пабло Пикассо, он внес в дневник такую укоризненную запись: «...Гений. Мрачный и злорадный гений упадочничества. Разрушая, глумясь и созидая, он всегда плыл по течению. И сейчас, в годы культа порнографии в буржуазном искусстве, он не повернул мужественно против течения. А совсем не так давно свежий ветер Сопротивления понес его к светлым и гуманным идеалам. И ветер, ветер на всем белом свете в защиту мира. Бог с ним! Теория — не мое дело. Просто я против искусства, оскорбляющего человека...»
Но читатель допустил бы большую ошибку, если бы, прочитав эти высказывания Бориса Пророкова, вообразил, что это был некий аскет, фанатик. Вовсе нет. Следуя примеру своего любимого учителя жизни — Маяковского, он был подлинно земным человеком, выказывал поистине жадный, неистребимый интерес к жизни и к искусству во всех их проявлениях, и хотя он писал, полушутя, что с пейзажи- стов-де надо брать налог за безыдейность, как берут налог за бездетность, сам он горячо любил пейзажную живопись и искренне горевал, что она ему не всегда удается, да и времени на живопись его беспощадная болезнь оставляла


32
Юрий
Жуков
в обрез. Вот почему и ему часто приходилось «становиться на горло собственной песне».
Отец с детства привил ему вкус к реалистической живописи, и больше всех художников он ценил Репина. Между прочим, когда он учился во Вхутемасе, преподаватели, увлекавшиеся тогда модными «измами», упрекали его в том, что он-де «ушиблен Третьяковкой», ставя ему в минус увлечение русской реалистической живописью. Но они глубоко ошибались, думая, что их юный ученик не пойдет далее слепого подражательства...
«Реализм — не то, что правильно нарисовано, — писал он в дневнике 3 сентября 1969 года, — а то, что правильно воздействует». Пророков считал, что в наше время лучше всего воздействует на зрителя в этом плане революционное искусство Дейнеки, которого он глубоко уважал как большого мастера — Дейнеке посвящены многие страницы его дневника.
«Для меня главное, — записал он 20 марта 1972 года,— классовая суть искусства Дейнеки. В сатире он и был классовым бойцом как раз в годы нэпа. В зарубежных вещах — всегда на классовых, пролетарских позициях». А классовая позиция для Пророкова, как он снова и снова подчеркивал,— альфа и омега революционного искусства. «Художников, — писал он двумя месяцами ранее в присущей ему парадоксальной манере, — нужно воспитывать в партийных и высших партийных школах. Или художественный вуз должен быть партийной школой».
С полным правом Борис Пророков мог бы сказать вместе с Владимиром Маяковским: «Мы — не реалисты на подножном корму». Вслед за Маяковским он всегда проводил четкую границу между вдохновенным, многокрасочным и глубоко разнообразным в формах выражения художественной мысли реализмом и ползучим, бездушным натурализмом. Его возмущали прилизанный академизм, бездумие и механическое копирование натуры, которые иные критики высоко превозносили, видя в них проявление социалистического реализма. И особенно острую реакцию у него всегда вызывали попытки не очень разборчивых в средствах


Подвиг Бориса Пророкова
33
художников сыграть на конъюнктуре — вовремя «подбросить сюжетец», пользующийся спросом, сыграть на популярности человека, портрет которого делает художник, постараться сделать «все, как в натуре, и даже еще лучше, чем в натуре».
«Ничто так не унижает и не принижает искусство, как конъюнктура», — записал он в своем дневнике 11 февраля 1966 года.
Никогда не забуду, с каким чувством он декламировал полюбившиеся ему строки из очень дорогой его сердцу повести Гоголя «Портрет» о том, как погубил свой талант художник, погнавшийся за конъюнктурой и вошедший в моду:
«Художник был награжден всем: улыбкой, деньгами, комплиментом, искренним пожатьем руки, приглашением на обеды; словом, получил тысячу лестных наград... Казалось, весь город хотел у него писаться... Со всех сторон только требовали, чтобы было хорошо и скоро. Художник увидел, что оканчивать решительно было невозможно, что все нужно было заменить ловкостью и быстрой бойкостью кисти... Кто хотел Марса, он в лицо совал Марса; кто метил в Байрона, он давал ему байроновское положенье и поворот... Чертков сделался модным живописцем во всех отношениях...»
А дальше... Дальше наступил полный творческий крах, хотя художник стал уважаем, богат, ему предлагались по службе почетные места, его приглашали в «комитеты» и в сундуках его «пуки ассигнаций росли». Но когда художник спохватился, было поздно: «Как беспощадно неблагодарно было все то, что выходило из-под его кисти!.. Кисть невольно обращалась к затверженным формам, руки складывались на один заученный манер, голова не смела сделать необыкновенного поворота, даже самые складки платья отзывались вытверженным и не хотели повиноваться и драпироваться в незнакомом положении тела. И он чувствовал, он чувствовал и видел это сам! «Но точно ли был у меня талант? — сказал он наконец.— Не обманулся ли я?»


34
Юрий
Жуков
— Весьма, весьма поучительная история, — говорил Борис.
— Я бы, будь на то моя воля, приказом по Академии художеств обязал бы иных наших именитых мастеров перечитывать эту повесть минимум раз в год...
Борис Пророков создал свой собственный жанр и стиль в искусстве. Он стал мастером эмоциональных публицистических работ, которым свойственна острая современность, но которым суждена долгая жизнь. В сущности говоря, он развивал и приумножал лучшие традиции революционного искусства своего любимого художника Дейнеки.
Что поражает прежде всего, когда глядишь на работы этого мастера?
Во-первых, свойственная им сила убежденности в правоте идей, которым он был верен, и порожденная этой убежденностью решимость обязательно донести до зрителя задуманный и выношенный в душе творческий замысел и притом сделать это наиболее эффективным способом — не просто сказать то, что ты думаешь, а крикнуть во всю силу своего голоса.
Во-вторых, постоянная свежесть, непрерывное обновление творческого стиля от работы к работе, от выставки к выставке, бесконечное и неустанное движение вперед, смелая смена приемов и все более совершенствуемый лаконизм рисунка и живописи. В его дневниковых записях чем дальше, тем чаще повторяется мысль о том, что в век фотографии, кино и телевидения бессмысленно конкурировать с объективом, который с абсолютной точностью воспроизводит все увиденное. Стало быть, художник обязан найти новые средства отображения действительности и самовыражения.
В-третьих, необыкновенный динамизм в сочетании с кажущейся легкостью — это та внешняя легкость штриха и мазка кисти, которая дается большим мастерством, ценой титанического труда. В поисках наилучшего решения Пророков уничтожал груды вариантов, снова и снова начинал работу, отыскивая путь к той счастливой выразительности, которую вдруг придает произведению художника удачно найденная динамическая линия.


Подвиг Бориса Пророкова
35
Б. И. Пророков
Слово «динамичность», как известно, происходит от греческого «динамис», что означает в переводе на русский язык — сила в движении. И сила эта умножается во сто крат тем, что творческий замысел художника неизменно осуществляется необычайно пластично и экономно — ни одной детали, без которой можно было бы обойтись, ни одного лишнего штриха. Все фигуры, изображенные художником, движутся, они как бы в постоянном полете.


36
Юрий
Жуков
«Мой девиз, — сказал однажды Борис Пророков, — концентрировать образ до символа, чтобы реальный образ становился символом, не переставая оставаться реальностью». Эта мысль вновь и в еще более точном выражении повторяется в его дневнике. «Я не люблю символизм как в поэзии, так и в изобразительном искусстве, — записал он 27 мая 1969 года. — Но люблю, когда живой образ перерастает в символ. Например, «Булыжник — оружие пролетариата» Шадра, «Мать» Иокубониса». Концентрируя свои образы до символов, Пророков добивался поистине магической силы воздействия на зрителя. Сплав высокой образности с верностью реальности и составляет секрет необычайной притягательности работ художника и их огромной популярности у широкого зрителя. Иные критики, претендующие на то, будто они защищают интересы широкого зрителя, которому якобы непонятен сложный язык художнических обобщений и гипербол, ратуют за приземленность творчества, «чтобы все было в точности, как в жизни, как в натуре». Они пробовали упрекать и Бориса Пророкова в «отступлении от натуры», в «анатомических неточностях», в «чрезмерных преувеличениях» и в «нервной экзальтации». Кое-кто даже говорил, что избранная Пророковым стилевая манера может оказаться непонятной для масс. Напрасные опасения! Широкий зритель не только не охладел к «сложному» Пророко- ву, каким он увидел его в послевоенные годы, но, наоборот, привязанность к нему возросла даже по сравнению с той, какую испытывали миллионы читателей «Комсомольской правды» и «Крокодила» в тридцатые годы к «простому» молодому Пророкову, который так остро, забавно и зло изображал в своих карикатурах лодырей, прогульщиков и бюрократов.
Великолепнейшей чертой характера этого человека была его глубочайшая и, я бы сказал, непримиримая принципиальность. Он никогда не допускал компромиссов с собственной совестью, не уходил от прямого и острого спора, защищая все то, что было ему дорого, хотя за каждый такой спор, вызывавший нервное напряжение, с роковой


Подвиг Бориса Пророкова
37
В Плесе. 1964
неизбежностью расплачивался острейшим приступом мучительной болезни.
Следы этих схваток по принципиальным вопросам мы находим на многих страницах его дневников. Борис Пророков решительно и остро ввязывается в творческие споры с теми, с кем он не согласен, резко выступает против конъюнктурщиков тогда, когда другие молчат, заступается за незаслуженно обиженных, нападает на обидчиков.


38
Юрий
Жуков
В записи от 14 мая 1965 года мы находим прелюбопытный рассказ о беседе с одной журналисткой, которая, стремясь выглядеть ультрасовременной в глазах художника, передовые взгляды которого общеизвестны, вдруг решила пококетничать своим «снобизмом». Эта журналистка пришла к Пророкову брать интервью, но тут же у них завязался острый спор, и интервью не получилось. В дневнике читаем:
«Надо было говорить о работе военного художника, а унесло беседу в такие дебри, что до войны мы не дошли. Характерный набор убеждений и взглядов:
Я: Репин.
Она: Чем же вам нравится Репин?
Я: Репин — это жизнь в искусстве и искусство в жизни. Я глубоко ценю его революционные постна.
Она: Красный конь Петрова-Водкина—_разве не революционный?
Я: Одно другого не исключает. Когда появился Горький, мы не сбрасывали с книжных полок Толстого, а с появлением Маяковского не сбрасывали Горького.
Мы только пристраиваем новые полки для нашей русской литературы».
«Ультрасовременная дама» так и ушла, не поняв «консерватора» Пророкова...
Назавтра — новая баталия. Пророков сердито записывает в дневнике:
«Милое дело. Звонят из «Юности». — Это радиопередачи. Что-то они дают, но просят рассказать, над чем я еще работаю. Редакция хочет, чтобы я показал не только войну, но «мирные прозрачные темы».
Я сказал, что могу порекомендовать тысячи «прозрачных» художников, а сам думаю и буду работать над серией «Сыну».
Когда бомбят Вьетнам, когда янки топчут другие страны, заниматься «прозрачными» темами может человек с «прозрачной» душой и «прозрачными» мозгами.
— Ну, да! Это ваша тема.
— Не тема, а долг!»


Подвиг Бориса Пророкова
39
У крепостной башни Выборга через двадцать лет
Да, к своей работе в искусстве Борис Пророков относился именно как к своему долгу, к своей святой гражданской обязанности.
4
И еще об одной стороне подвига Бориса Пророкова надо обязательно сказать: о его невероятной, точнее сказать — неимоверной, требовательности к себе. Он не давал себе спуску ни в чем — гнал и подстегивал себя изо дня в день,


40
Юрий
Жуков
из месяца в месяц, из года в год, громко выражая неудовлетворенность сделанным и решимость добиться лучшего. Как бы он ни был болен и слаб, какие бы муки ни вызывал процесс творчества, он снова и снова поднимался с постели и шел к мольберту, как идет в атаку раненый боец, проникшийся решимостью погибнуть, но победить. «Лежу, гриппую, давления нет, — записывает он в дневнике 10 октября 1964 года. — Мои рисунки требуют силы. Силы руки и силы вйдения... Огромные сюжеты поворачиваются с боку на бок в моей голове, причиняя ей страшную боль. Но силы найти где-то надо. В непримиримой ненависти к миру чистогана и порабощения и в непоколебимой любви к нашей революции. Эта любовь не боялась фашистских полчищ... Гул расстрелов по темницам не заглушил авроринского залпа — и я счастлив».
«Опять мертвый день, — пишет он 26 мая 1965 года. — Но я решительно должен подняться к станку. Действительность слишком возмутительна, чтобы умереть спокойно в постели». В эти дни американские интервенты жестоко бомбили Вьетнам, и Пророков вынашивал замысел новой антивоенной публицистической сюиты.
Сил у художника оставалось все меньше и меньше, а творческие планы его становились все более обширными. Еще 19 октября 1963 года он записал, что им задумана «серия серий» — «Товарищ жизнь»: «Несколько серий, расположенных хронологически, представляют собой единое целое. Начинается с мировой войны. 1. Мировая война и революция; 2. Гражданская война (эпоха военного коммунизма); 3. Нэп и советское строительство; 4. Пятилетки, коллективизация; 5. Отечественная война; 6. Послевоенное строительство, холодная война и борьба народа за мир. Вот так, говоря казенно и схематично. По периодам почему-то все распадается на восемь лет: 13—21, 45—53, 53—61. Виденное и пережитое. Коротко о нашей жизни и борьбе. Надо каждую эпоху выразить как можно лаконичнее и образнее, но над этим надо очень много думать. А вот ду- мать-то уже и нечем», — грустно завершил эту запись художник.


Подвиг Бориса Пророкова
41
Б. И. Пророков и М. А. Дудин. 1967
Полностью, как известно, Борис Пророков действительно этот грандиозный план осуществить не сумел — для этого потребовался бы огромный труд не одного, а десятков талантливейших художников. Но нельзя не поражаться тому, что он все же успел воплотить в жизнь в своих публицистических сериях основные разделы своего плана — начиная с завершенного уже незадолго до смерти цикла «Канун революции» и кончая сериями, посвященными борьбе народа за мир и их волнующим творческим завершением — серией композиций под общим названием «Сыну». Ведь чем дальше, тем чаще путь художнику преграждали, как он выражался, «мертвые дни», потом «мертвые месяцы» и даже «мертвые годы», когда он вообще не мог прикоснуться ни к кисти, ни к карандашу.
А требовательность художника к себе все больше возрастает. Он непрерывно ищет все новые формы выражения, отвечающие духу времени, уничтожая один вариант за


42
Юрий
Жуков
другим. Для того, чтобы читатель, хорошо помнящий и любящий произведения Пророкова этой поры, представлял себе, чего ему стоило каждое из них, я приведу здесь выписки из его дневника, посвященные лишь одной работе — «Бруклинский мост», навеянной знаменитым стихотворением Маяковского, которое художник очень любил.
Помните:
Если
придет
окончание света,
планету
хаос
разделает влоск,
и только
один останется
этот
над пылью гибели вздыбленный мост, — то,
как из косточек,
тоньше иголок,
тучнеют
в музеях стоящие
ящеры,
так
с этим мостбм
столетний геолог
сумел
воссоздать бы
дни настоящие.
И дальше у Маяковского:
...Здесь
здесь
люди
уже
орали по радио,
люди
уже
взлетали по аэро.


Подвиг Бориса Пророкова
43
Здесь
жизнь
была
одним — беззаботная,
другим —
голодный
протяжный вой.
Отсюда
безработные в Гудзон
кидались
вниз головой...
И вот с весны 1963 года Борис Пророков начинает поиски изобразительного решения этой темы. Вот как развивается его битва за образ, — другого определения для его творческого поиска не подберешь, — я цитирую здесь записи из дневника художника:
«31 мая 1963 года. Начал компоновать «Бруклинский мост» в большом формате.
1 июня. Делаю «Бруклинский мост». Эскиз для большой линогравюры. Трудно. Не хватает черно-белого мышления... Коварная привычка. Надо гравировать, это заставляет думать».
Несколько месяцев Борис Пророков бьется над этой композицией, прикидывая разные варианты. Болезнь валит его с ног. Наконец, он снова возвращается к работе:
«6 сентября 1964 года. Ну, вот. С тяжелым приступом поднялся в мастерскую, чтобы схватиться с собой, и, кажется, все шло к победе. Но через 15 минут сгорел, и руки опустились, как плети.
8 сентября. Утром прикончил новый вариант «Бруклинского моста», а потом доработал старый серый. Переделал лицо и покрасил декорацию. После этого новый вариант смотреть нельзя. А в старом нет ни Америки, ни Маяковского, ни меня.
Ю сентября. Сегодня работал, снова «Бруклинский мост». По готовому рисунку — не было картона. Получается несколько неожиданно. Пятна света и тени, да лицо... И все же я, презренный мещанин, подрисовал небоскребы


44
Юрий
Жуков
и едва обозначил правую руку, к тому же зализал все, что можно было зализать.
13 сентября. Кажется, закончил «Бруклинский мост». Но это ничего не значит. На этом картоне было уже два законченных варианта, да на другом — четыре: чернобелая фигура на коричневом фоне; розово-черная на красновато-буром; черно-белая на сером; черно-белая на фоне тревожных облаков... Сейчас: гиперболическое изображение небоскребов — это фон... Фигура, освещенная зеленоватым светом с пятнами теней и полутеней от переплетов, проводов и всяких там стропил моста. Спустился из мастерской, оглушенный болью. Боюсь смотреть,— может, опять неудача.
16 сентября. Бился с «Бруклинским». Сил нет, и ничего не выходит.
23 сентября. Начал «Бруклинский мост» на чистом картоне.
5 	февраля 1965 года. Выполнил оригинал «Бруклинский мост». Опять! В который раз. Но это я переносил темперой рисунок, отмытый тушью (довольно дохлый). Черное с белым на сером с синим ореолом.
16 февраля. Снова начал «Бруклин» на черном картоне. Сегодня замертво поднялся в мастерскую и начал синим карандашом делать рисунок с тем, чтобы потом положить белые пятна мастихином. Но потом я вернулся к работе, стал прочищать ножом картон. Показалось хорошо. Когда дошел до обычного состояния экстаза — то все синее выскреб. Получилось: черный фон, коричневый (цвет картона) фон и белые пятна. Как всегда в последние дни я свалился...»
Этому варианту, — которому по счету? — суждено было стать последним. Сейчас он, войдя в серию «Маяковский. Заграница», украшает собой музей Маяковского в проезде Серова. Пусть же посетители музея, подходя к стене, на которой висят работы Бориса Пророкова, вспомнят, каких нечеловеческих усилий стоило ему создание «Бруклинского моста». Однажды, невесело шутя, он заметил, что на этом куске картона уместилось население целого рай¬


Подвиг Бориса Пророкова
45
онного центра — так много вариантов фигуры безработного, бросающегося с моста в Гудзон, он сделал.
Разве это не подвиг?
И можно лишь преклоняться перед скромностью и высочайшей требовательностью к самому себе, какие были характерны для этого большого художника, — подумать только, после всего, что он сделал, Пророков внес в свой дневник такую запись: «Так за всю жизнь мне и не удалось нарисовать что-нибудь понравившееся самому...»
*
Вот уже несколько лет Бориса Пророкова нет среди нас — он скончался 19 сентября 1972 года. В одной из его тетрадей нашли такие слова, записанные в особенно тяжелый период болезни: «Если говорить о внешних событиях,— моя биография давно закончилась. Но какие бури бушуют в душе. Сколько побед и поражений. Сколько взлетов и падений. Сколько радости, тревоги, страшного горя и железной надежды. Если бы можно было мысли и думы о людях, времени, об эпохе и о будущем запечатлеть на киноленте. Не будь я калека, это нашло бы, хоть частично, отражение в моих рисунках».
Художник в этих строках был несправедлив к себе. Он вовсе не был калекой — он оставался в строю до последнего дыхания. Буквально за несколько недель до кончины он, продолжая работать, обдумывал новую серию «Кто там шагает правой?» — о тех, кто, как записал он в дневнике уже слабеющей рукой, «путается в ногах у настоящих борцов за коммунизм». И лучше всякой кинопленки его мысли и думы о людях, о времени, об эпохе и о будущем запечатлены в его изумительных, нестареющих работах, которые бережно сохраняются в Третьяковской галерее и других музеях и радуют людей на многих выставках в СССР и за границей.
До сих пор мы знали Бориса Пророкова только по этим замечательным работам. Теперь узнаем его по тому сокровенному, глубоко искреннему и принципиальному литературному наследию, которое открыла для нас жена его,


46
Юрий
Жуков
искусствовед Софья Пророкова, благодаря усилиям которой творческий подвиг замечательного советского художника, самоотверженного бойца идеологического фронта, мужественного солдата партии, предстает перед всем миром во всей своей красоте и во всем своем величии. Несколько лет кропотливого труда затратила она на то, чтобы расшифровать зачастую стершиеся и поблекшие от времени записи, дневники, письма, привести их в систему и оформить в увлекательную и значительную книгу, заглавием которой по праву могут стать крылатые строки Маяковского.
Этой книге можно безошибочно предсказать долгую и счастливую жизнь. Она, несомненно, будет переиздаваться много раз и будет напечатана во многих странах. По ней, как и по книгам Николая Островского, будут учиться новые и новые молодые поколения, для которых столь важно знать, «делать жизнь с кого».


От составителя
Мысль о подобной книге возникла еще при жизни Бориса Ивановича. Часто, когда не рисовалось, он брался за перо и, лежа, вносил в тетрадь воспоминания о детстве и отрочестве, или более поздние — о Великой Отечественной войне. Когда же ему и писать было трудно— диктовал.
Так эти отдельные записи в дневниках, дополненные некоторыми, ранее не публиковавшимися автобиографическими заметками и письмами и составили «Воспоминания> художника. Они довольно полно воссоздают основные этапы жизни и творчества Б. И. Проро- кова вплоть до периода обострения его болезни и начала работы над известными станковыми сериями.
Выдержки из дневников за 1956—1972 годы существенно дополняют «Воспоминаниям С 1956 года Пророков начал вести дневник, заменявший ему встречи с друзьями, которых он был лишен. В этих записях он как бы обращался к неизвестному другу, с ним спорил, просил совета, рассказывал о том, что приводило в восхищение или с чем принципиально не соглашался.
Сохранилось сорок две тетради, исписанных мелким почерком и как бы комментированных набросками, эскизами, частично воспроизводимыми впервые в этой книге.
По ним можно проследить ход мысли художника, понять, какие замыслы его волновали, в какие композиции они запечатлелись. Можно увидеть бесконечное количество композиционных вариантов, которые предшествовали окончательному отбору решения для рисунка,* входящего в очередную серию. Эти наброски из тетрадей-дневников особенно интересны для каждого, кто хотел бы узнать, как постепенно рождался образ во многих пророковских сериях. Ряд таких эскизов и набросков свидетельствует о том, что некоторые из замыслов, волновавших Пророкова в последние годы его жизни, остались невоплощенными. Воспроизведены также некоторые натурные наброски 1941 — 1943 годов из фронтовых блокнотов художника.
Ряд публикуемых набросков и эскизов имеет названия, данные им автором, другие мы определили сами, стараясь иметь в виду дальнейшую роль этих рисунков в разработке той или иной станковой серии. Мы стремились также, по мере возможности, поставить рисунки в книге так, как они расположены в подлиннике, в ряде случаев Допущена некоторая перестановка иллюстраций.


48
От составителя
Талант Пророкова развивался цельно и органично. С детства и до последнего дня жизни он был предан темам социальным, видел свое назначение художника в служении людям.
Родной Иваново-Вознесенск — город текстильщиков, известный своими революционными традициями, питал воображение и острую зрительную память, лепил и формировал характер.
В тетради записано:
«Ты ребенок и должен играть в солдатиков, а в окно видишь, как настоящие солдаты стреляют в людей». Или: «Скульптура Шадра «Булыжник — оружие пролетариата» для ивановца, может быть, ближе, чем для москвича.
Хотя я не видел событий 1905 года, но слышал о них легенды. Рассказывал отец. Рабочие собрались у городской думы, а полицмейстер объявил, что губернатор запретил стоять на площади. Тогда Дунаев — вождь ивановского пролетариата — сказал, раз нельзя стоять, садитесь. Все сели. А потом смотрят — казачкй выезжают. Народ понял — дело плохо, встали и пошли на Талку.
Когда толпа поднялась и хлынула мимо казаков, мостовой уже не было: каждый нес по булыжнику. А вся площадь осталась, как побитая оспой.
Вот почему Шадр был нам ближе, чем кому-нибудь другому». Вспоминал Пророков часто и о том, как рано в нем боролись два чувства: красота природы взывала к краскам, хотелось запечатлеть ее в еще неумелых юношеских этюдах. Но жизнь суровая и беспощадная звала к другому.
«Шел к отцу на красоварку ранним утром через лес. Изумительно были освещены верхушки сосен. Решил дома написать этот мотив хотя бы по памяти.
В красоварке увидел удивительного мастерового. Он приносил все новые образцы окрашенных тканей, кругом чаны, пары поднимаются клубами к потолку. Мастеровой воодушевленно трудится.
И я пришел домой, зарисовал не лес на восходе солнца, а человека в красоварке».
Или: «Вышел на улицу. Вечер. Молодой месяц лимонный озаряет небо. Тишина, красота. Захотелось написать этот поэтичный вечерний пейзаж. В это время проехали санки. В них мужчина поддерживал рукой женщину, которая склонилась над маленьким гробиком.
Я пришел и дома набросал эту сцену, а не картину с молодым месяцем».
На террасе ивановского дома долгое время стояла скульптура, вылепленная Пророковым в отрочестве. Он сделал ее из простой печной глины, не зная еще техники ваяния, без каркаса. Она изображала женщину, сжимающую в объятиях умершего ребенка. Лицо ее было островыразительно — запечатленное материнское горе...


От составителя
49
На комоде в комнате стояла маленькая, еще неумело вылепленная фигурка — шагающая старушка, опирающаяся на палку — сама горечь старости...
И еще одна вещь, сделанная из той же коричневой глины, — голова печника, клавшего печи в доме. Смеющееся лицо, подсмотренное в натуре: печник был очень веселым человеком...
Поддаваясь магии красок, он продолжал писать, огорчаясь своей неопытностью.
«Юношей пошел на Сластиху вечером. Ели стояли, озаренные теплым цветом заката. Весь задрожал от красоты. Взял фанеру, писал, взбудораженный этой красотой. Потом с удивлением и наивностью смотрел на свой этюд, не понимая, почему не получилось ничего общего. С такой любовью я это писал, вживался в мотив, и ничего не получилось. Оказывается, нужно было много лет учиться живописи, чтобы написать восхитивший тебя мотив».
Видимо, тогда-то и возникло представление о тайнах и неизмеримых трудностях мастерства, без которого немыслимо достижение вершин искусства.
Не менее характерна в этом смысле и другая запись, попытка понять самого себя, внутренние пружины творчества:
«Есть несколько причин появления художника на свет. Вот две из них. Человек рождается с хорошо устроенным глазом и от природы дисциплинированной рукой и может очень точно срисовывать предметы. В конце концов, он становится художником.
Другие — восхищаются природой, их трясет, когда они увидят розовое облако, луну, цветущие яблони. Ведь все это скоро исчезнет. Жажда это запечатлеть. И, может быть, глаз не поставлен от природы и рука не так дисциплинирована. Но жажда остановить мгновение тоже относится к причине появления художника.
Я целиком отношусь ко второй категории. И до сих пор я смотрю в окно и сердце обливается кровью, что голубой снег исчезнет, не будет вот этих лунных пятен и рук на розовом фартуке и женщины в лиловом платке на желтой шубе...
В детстве я это ощутил. Видел, что очаровательное, красивое мимолетно. И испытывал беспокойство, что нельзя это остановить навечно. Так, видимо, и возникло желание рисовать для людей».
Таким образом, еще в отрочестве и ранней юности наметились как бы основные тенденции в творчестве Пророкова. Поэтому он мог с полным основанием утверждать, что приехал учиться в московский институт «уже сложившимся художником. Оставалось только научиться рисовать».
Вся дальнейшая жизнь Пророкова была исступленным стремлением к мастерству.
Если это поездка на этюды — то кисть не выпускается из рук от ранних туманов над рекой до звезд, осыпающих темный небосвод. Если в руках карандаш, то рисунки следуют один за другим — пей¬


50
От составителя
зажи, персонажи, живые сценки, подсмотренные наблюдательным художником.
Если это работа над композицией, то мысль, варианты, новые решения не дают заснуть. Пророков просыпается среди ночи и зарисовывает их на клочках бумаги, в дневнике, а в последние годы — чаще всего на коробках с лекарствами.
Удивительной была его зрительная память. Он мог с безупречным сходством нарисовать лицо, увиденное в детстве, или заполнить страницы дневника множеством набросков с людей, на которых взглянул мельком, проходя мимо по улице.
Изо дня в день — труд упорный, сосредоточенный, целеустремленный. И только неумолим’ая болезнь лишала сил, выбивала кисти из рук. Мы подобрали для «Воспоминаний» записи разных лет, следуя хронологической канве жизненного и творческого пути Б. И. Пророкова. Для полноты характеристики творчества художника-публициста приводятся также ранее не публиковавшиеся высказывания Пророкова о его работе над некоторыми, наиболее значительными сериями станковой графики.
«Воспоминания» и «Некоторые* заметки военного художника» Б. И. Пророкова кое-где дополнены пояснениями составителя. Все такие вставки от составителя выделены в тексте книги набором.
В разделе «Из дневников. 1956—1972» в тексты записей Б. И. Пророкова включены краткие пояснения составителя или самого автора, заключенные в квадратные скобки. Это означает, что в данном месте авторского текста находятся одно или несколько изображений, названия, содержание или темы которых приводятся так, как их упоминает автор или называет составитель. Слово «рисунок» имеет в виду наброски и эскизы, сделанные пером, карандашом или фломастером. Упомянутые рисунки не все воспроизведены в настоящей книге.


Борис
Пророков
Воспоминания
К автобиографии
Из дневника 18 июля 1972 года
Иваново- Вознесенск 1911 — 1914
Из дневника 1962
Отец — русский, ивановец. Мать — украинка, киевлянка. Деды и прадеды — крепостные крестьяне и запорожские казаки.
Мой отец, Иван Мефодьевич Пророков, был очень ода ренный человек. Окончив школу для детей мастеровых и рабочих, он поступил работать на ситценабивную фабрику в Иваново-Вознесенске. Самостоятельно изучил химию. Устроил на чердаке химическую лабораторию и теорию поверял практикой. Другая страсть, еще, может быть, большая,— это была музыка. На этом же чердаке он учился играть на скрипке, а после и на альте. И это при четырнадцатичасовом рабочем дне на фабрике!! Все его братья и сестры имели способности к искусствам.
Мать — Марфа Андреевна Кисличенко обладала красивым голосом меццо-сопрано. С семьей своей сестры она попала в Иваново-Вознесенск, и музыка свела ее с моим будущим отцом. Отец, не получив специального и музыкального образования, настоял, чтобы мать кончила музыкальное училище, а затем и Московскую консерваторию.
Ну, а мне нравилось рисовать, лепить или резать по дереву. Но учить меня стали не рисованию, а игре на виолончели. Особых данных для виолончелиста у меня не было, как и любви к виолончели. Но отцу нужен был свой виолончелист дома для трио, — сестра уже училась играть на рояле.
Мы жили против городского театра. С мальчишками целые дни проводили на «Клубском дворе» среди декораций, вечером торчали за кулисами во время драматических спектаклей, а после революции — и оперных.
Таким образом, искусства в детстве и отрочестве было много. Но отцу, естественно, хотелось, чтобы я стал его преемником на фабрике. И я химию любил, и маленькая .лаборатория и у меня на чердаке сарая была, но это уже все позже.
Михайловская улица. Старинный дом: фасад — в сад, на улицу — палатка. Ничего интересного. За углом — казачья казарма, за другим — казенка. Начинались фабричные корпуса и спускались к реке. Какой-то Бреер, которого отец называл мерзавцем, выгнал его с фабрики, а Фокин — фабрикант — выгнал с квартиры.
Переехали на Никольскую улицу. Отец поступил химиком на фабрику Щапова, мать начала учиться в музыкальном училище пению.


52
Борис
Пророков
♦
Живем на Никольской. Напротив театр, слева — банк Рябушинского, справа — гробовое дело Москвина. Банк — маленький кирпичный дом о двух этажах с железными ставнями и дверями. За банком — казарма, за гробовым делом опять банк (Соединенный). В нашем доме живут: часовщик — бедный еврей, портной, какие-то мастеровые и дворник с большой, как фартук, бородой.


Воспоминания
53
Банкиров никогда не видал. Видел только городовых, живших при банках, и конных стражников. Сзади, на Сенной, еще казарма. Солдат выводили для занятий на улицу и во дворы.
В соседнем дворе молодой щеголеватый офицерик с серебряным хлыстиком обучает солдат — на крыльце дома стоят две девки и любуются. Офицер все время на них оборачивается. Ударит хлыстом солдата по лицу и оборачивается на девок. Те улыбаются, офицер тоже. Ударит другого солдата и опять самодовольно глядит на девок.
Как началась война? Наш город стоит северо-восточнее Москвы, почти у Волги. Война была далеко, вернее — фронт. Целые страницы журналов запечатаны квадратиками фотографий погибших офицеров.
Мать ходит по улицам с ярко-синим щитом на груди и с кружкой для пожертвований в пользу раненых. На синем щите флажки. Мы помогаем клеить флажки на булавки. Флаги русские, французские, английские, бельгийские, итальянские и прочие. Каждому, кто жертвует, прикалывает флажок.
Мать ходит вместе с Величкиной. Но очень скоро пришло известие, что ее муж — химик, друг Ивана Мефодье- вича, погиб. Величкина ходит в трауре.
Беженцы У нас поселились две барышни — польки из Белостока.
Напротив и во дворе — тоже польские семьи. Со станции идут или едут на телегах, размещаются на пустых дворах; Беженцы из Польши, Литвы, Бессарабии. Дети, жалкий скарб, худые, изнуренные люди.
В соседней казарме — солдаты из новобранцев. В темных папахах и старых шинелях. Солдаты маршируют и мрачно поют:
Тары-бары растабары Снеги белы выпадали Чубарики-чубчики...
Вечером, когда их выводили маршировать, выглядели они особенно печально. Кто в сапогах, кто в валенках, без ружей.
Иван Мефодьевич покупает нам картины «Кузьма Крючков», «Атака казаков», «Разгром немцев». На одной картинке (или плакате — это вернее) наш солдат сидит на барабане и закручивает папиросу, а рядом маленький турок с оскаленными зубами. Какие-то стишки. Помню только: «А наш славный русский воин, добродушен и спокоен» и так далее.
Прапорщик Жилин, который стоял у нас на квартире после того как уехали польские барышни, очень смеялся, глядя на все эти лубки и картинки. Он уже был на фронте и по вечерам рассказывал Ивану Мефодьевичу, что такое война.


54
Борис
Пророков
15 августа 1915 года
Из дневника. 15 января 1959 года
Мне было четыре года, шел пятый, когда в Иванове была знаменитая демонстрация рабочих под лозунгами свободы, хлеба и мира. Мира! — Шел второй год мировой войны.
Демонстрация была днем, и снова люди собрались к вечеру около городской управы. Мама с Галей1 ушли на площадь, куда стекались колонны демонстрантов. Раздался неожиданный сильный залп. Иван Мефодьевич (днем он был на площади, а вечером еще пока оставался дома) стащил меня с окна и велел стать в простенок между окнами.
Я не совсем был послушен и продолжал смотреть на улицу, по которой уже бежали люди. Из-за угла театра показались казаки, люди метались по улице, пытаясь укрыться во дворах, наконец-то и наши показались — они бежали от театра к дому. Только они успели вбежать во двор, как дворник Иван захлопнул на засов калитку. То же сделали в доме напротив, и рабочий в черном пиджаке у запертых ворот настигнут был казаком. Человек с разбега всем корпусом распластался на калитке, и тут плеть казака рассекла ему пиджак вдоль всей спины.
Человек упал, и белая рубаха его начала покрываться кровью. Другой человек был сбит под самыми окнами нашего дома, и кровь растекалась ручейками между булыжниками мостовой. Лица его не было видно. Много людей укрылось на «Клубском дворе» (двор театра, расположенный глаголем). Некоторые перелезали через заборы. Рядом с нашим домом был банк Рябушинского, и из нашего окна, выходящего на двор, видны были отличнейшим образом, как на ладони, два казака, лежащих по углам подворотни с винтовками, направленными на улицу. Двор банка, довольно узкий, в ширину ворот был мощеный, и казаки лежали прямо на камнях, зорко смотря в подворотню за домом банка; у сарая были привязаны две оседланные лошади. Бее это быстро произошло, вечером ломовики везли по нашей Никольской улице убитых к больнице, которая видна в конце нашей улицы. Там, кажется, был лазарет, помнится, висел флаг с красным крестом.
Тела убитых были покрыты рогожами, из-под рогож видны были ноги, на одной телеге стоял полицейский, возчик шел рядом с вожжами в руках. Темная кровь на рогожах...
Видел в детстве эту жуткую расправу с людьми доброй воли и запомнил ее на всю жизнь.
Мне помнится, что околыши и лампасы у казаков были желтыми. Но потом повсюду писалось, что казаки были донские, а у донских — красные околыши, и вот только не так давно прочитал где-то, что после того, как донские казаки начали разлагаться под влиянием ивановских рабочих, их заменили уральскими. Были и астраханцы — тоже желтые. Так что детская память получила документальное подтверждение.


Воспоминания
55
1915—1916
Из дневника. 1962
Расстрел рабочей демонстрации. — Самое сильное впечатление детства.
После этого у банка все время торчат два казака. Подъезжает к банку пролетка с казначеем, тоже в сопровождении казаков. Но городовой живет тут же. Ходит мрачный.
Он и раньше был не очень весел. Как-то, еще, кажется, не начиналась война, я (мне было три года) даже сжалился над этим городовым. У меня была самодельная раскрашенная сабля, которую все очень хвалили. И вот, сжалившись над городовым, я предложил ему свою саблю в обмен на его.
— Пшел ты... — И он гаркнул матерное ругательство.
Я застыл от изумления и обиды.
Осенью мать уехала учиться в консерваторию. Отец настоял на этом. Сам остался с двумя детьми, семи и
«Юродивый»


56
Борис
Пророков
четырех лет. Еще была у нас тогда бабка Авдотья Федоровна — тетка Ивана Мефодьевича.
В своем письме Иван Мефодьевич пишет матери: «Ребятишки ходили с бабушкой на ярмарку. Новостей нет, только забастовки на фабрике Гарелина>. Это через ме- сяц-два после кровавой бойни. Ярмарка, но и рабочие, видно, не пали духом.
Нищие солдаты. Солдат на липовой ноге...
Вскоре после расстрела выстрел у нас дома. Бежим в соседнюю комнату. Иван Мефодьевич стоит в облаках дыма и очень смущен. Что-то прячет за пиджак. Я пристал, и он показал большой пистолет. Сказал, это тайна. Если проболтаетесь, меня посадят в кутузку. Пистолет
Пленный немец 1915 года


Воспоминания
57
дали ему на фабрике, чтобы он спрятал — боялись обысков. Иван Мефодьевич хотел изучить эту штуку, но не знал, что в стволе был патрон.
Летом Иван Мефодьевич перешел на большую новую фабрику Маракушева. Дали хорошее жалование, но работы было очень много. Он был один, кроме колориста. Всех позабирали на войну. Уходил чуть свет, приходил вечером. Привозил с собой запах кислот и красок. Очень уставал. Ругал «казенный товар» — хаки. Читал нам «Хижину дяди Тома». Боялся, что заберут и его, хотя фабрика за него хлопотала: работать было некому.
И вот призвали его. Поехал в Шую (Иваново-Вознесенск — заштатный город. Шуя — уездный, Владимир —
Немецкий солдат первой империалистической войны


58
Борис
Пророков
губернский). Мы остались одни с бабкой Авдотьей Федоровной. Но через три дня отец вернулся веселый и сказал, что его по зрению забраковали совсем.
В шестнадцатом году забастовки и забастовки. Дороговизна. Продовольствия не хватает, очереди. Таскаюсь с бабкой весь день по очередям. Разруха.
Разговор: Вильгельм, Франц-Иосиф, Гришка Распутин. Появился свой Гришка и в Иванове. Впервые я увидел его зимой около Воздвиженской церкви. Он шел энергичной походкой, босой, без шапки, в какой-то рванине, на груди кресты и иконки.
Говорили, что он предсказывает. Но царица не вызывала нашего Гришку в Петроград, и он довольствовался чер-
Молодой
солдат


Воспоминания
59
ными морожеными яблоками или солеными огурцами, которыми его одаривали базарные лабазники.
Едем с Иваном Мефодьевичем в Тверь. Переезд у железной дороги. Колонна пленных немцев. Конная стража. Извозчик. Пешеходы. Все это перемешалось у переезда. Будочница схватила мундштуки сбруи лошади и пятит с криком извозчика назад.
— Вы, ироды, куда? — кричит на немцев и, наконец, опускает шлагбаум.
Проходит поезд. Белый дым паровоза укутал и немцев и лошадей. Потом видны товарные вагоны поезда с нашими солдатами. С жадностью разглядываю каждого немца...


60
Февральская
революция
Жандарм в бочке
Борис
Пророков
Иван Мефодьевич необычно рано пришел с фабрики (однодневная забастовка), велел мне одеться, и мы пошли с ним на площадь.
Бабка Авдотья Федоровна пришла с кошелками из очереди и с порога кричит: «Царя-то прогнали».
Это очень насмешило Ивана Мефодьевича. Он рассказал, что вот так же Авдотья Федоровна прибежала, когда ему было, как и мне, шесть лет, и завопила: «Батюшки, царя-то убили!». На улицах ликование. Люди идут с пением, со знаменами, обнимаются, целуются. Ликующее настроение и у отца.
Красные знамена, красные банты, повязки. Митинг у городской управы.


Воспоминания
61
Мне больше всего понравилось, как жандармов и полицейских начальников подвешивали в початочных ящиках и бочках на телеграфных столбах. У Соединенного банка подвесили какого-то толстого типа в голубоватой шинели с малиновой, даже сиреневой, мордой. На другом столбе висело два жандарма в одном ящике.
А по улице шли люди с песнями, хохотали и что-то кричали смешное «повешенным», кидали в них снегом. Очень хорошо. Мне и сейчас это нравится.
Когда листаешь пожелтевшие письма, дневники отца, книги воспоминаний ивановских рабочих-революционе- ров, когда вспоминаешь казаков, топтавших под нашими окнами людей, казаков, рассекавших ударами плети го-


62
Борис
Пророков
Октябрь
Буржуи
ловы, спины беззащитных людей, когда вспоминаешь страшный треск залпов солдат, стрелявших в упор по демонстрантам, темную кровь на пыльной мостовой — моя старая застойная кровь начинает клокотать. Расстрелять эту сволочь — мало, надо было убить их смехом. Надо было дать посмотреть им на многотысячные колонны со знаменами свободы. Это очень хорошо. Выдумка ивановских рабочих.
Когда-нибудь так вздернут палачей во всех городах Европы, Африки, Америки... Нет дня, чтобы газеты не сообщали о новых кровопролитиях, о новых зверствах. — Меня всё время сносит на «сегодня». Но, кажется, суть именно в этом...
Беженцы из Бессарабии просят милостыню по деревням. В Поповском. Смуглые, истощенные люди с печальными глазами. Дядька в серой шляпе, женщина в черном с коричневым лицом и руками, дети.
Дезертиры. Их называли «зеленые». Видел двух в лесу за Поповским. В траве, где они сидели, нашел два медных патрона, воткнутых прямо в землю. В деревне парни ходят в лихо заломленных фуражках с пистолетами за поясом. У одного — два револьвера заткнуто за ремень. Это ребята, работающие на железной дороге.
Убийства... Убивают и грабят черносотенцы: попытка скомпрометировать новый режим.
Все фабрики давно уже бастуют. Отец уходит только на какой-то комитет при фабрике. И вот он приходит с кумачовым лоскутом на пуговице пальто. Опять идем с ним на площадь.
Серое небо. Белая церковь с серебряными куполами. Черная толпа с красными пятнами бантов.
Море знамен. Алые, розовые, малиновые, пунцовые, оранжевые, пурпурные, рубиновые полотнища горят над толпами людей, как пламя. Ошеломляющая масса огромных знамен, реющих на ветру, от которых пахнет фабрикой, краской. Это красное небо возбуждает до экстаза.
На руках поднимают ораторов. Какая-то фабрика пришла с бордовым флагом. Мне это показалось некрасивым. Отец протискивается к своей фабрике, я жмусь к нему, чтобы не потеряться.
Снова, уже при Советской власти, фабрики начали работу. У банков, почты — рабочие с винтовками с круглыми гранатами.— Патруль.
«Кто не работает — тот не ест!». Лозунг, который тогда знали даже дети.
И вот мальчишки кричат:
— Пошли буржуев смотреть.
Мы бежим к Молочной Горке; там у фабрики Новикова на базарной площади работают буржуи.
Я никогда больше не видал такого пышного собрания буржуев. Они ходили с метлами или лопатами и убирали площадь.


Воспоминания
63
Конечно, их заставляли взять метлы и лопаты, не сами же они захотели поработать на самой людной улице! Очень смешно.
Ближе ко мне господин в распахнутой дохе, «боярской» шапке и крахмальных воротничках. Морда круглая, толстая, бритая. Он довольно еще молод.
— Мадам, вы саботируете! — говорит он даме, которая застыла, засунув руки в муфту.
Они понимают, что юмор единственное их спасение. Бородатый барин, однако, мрачен. Бабы, идущие мимо, шепчутся и хохочут:
— Гляди-ко, Гандурин, Гарелина сын, вон, важноёт.
Поп Брошка
V


64
Борис
Пророков
Все же буржуи разбежались из Иванова. Бежал и хозяин отца — Маракушев. Сперва на Кавказ, а там и в Париж.
Из Парижа он прислал такую телеграмму в фабком: «Все забирайте, все грабьте, все разоряйте, оставьте только конюшни, чтобы было где вас пороть, когда мы вернемся».
Цитирую по памяти со слов Ивана Мефодьевича, который сам читал эту телеграмму и любил, заливаясь смехом, об этом рассказывать.
Что же такое все-таки буржуй? Перескочу на тринадцать лет вперед. Вот что писал господин Рябушинский, удравший также за границу (но надо сказать прежде, что это писал он в статье, призывающей начать войну против СССР): «Затратив один миллиард рублей, человечество получит доход не менее, чем в 5 миллиардов, то есть 500 процентов годовых и с перспективой дальнейшего возрастания прибыли ежегодно на 100—200 процентов. Где найти дело лучше?»
Вот буржуй сам лучше всех рассказал о себе («За колхоз».— «Можайская газета», 10 декабря 1930 года).
Попы Совсем еще маленького бабка Авдотья Федоровна учила
меня молитвам. Молитв я не понимал и заучивал механически. Бабка говорила, что за каждым человеком ходит его ангел-хранитель. Меня она страшно донимала этим ангелом: «Вот ангел-то хранитель тебя! Вот балуешь, а ангел-то...» и так далее. Я как-то спросил уже у отца: «Когда идешь в нужник— ангел-хранитель остается в сенях или как?» Иван Мефодьевич хохотал и назвал меня «дурьей головой». На этом мои сомнения о небесных силах кончились.
И вот, когда мне было уже лет семь, пришел Девяткин и говорит, что собирается у Воздвиженья хор мальчиков и он своего уже отвел туда. Иван Мефодьевич говорит, что многие большие музыканты начинали с церковного хора, и обещал прислать в хор и меня. «Ты что?» — заорал я на отца... Но Иван Мефодьевич так смутился, что ни слова уже об этом сказано не было и я, конечно, никуда не пошел.
Можно много писать о мерзости святых отцов...
Летом в театре был открытый суд над попом за растление в церкви малолетних. Возмутил этот поп весь город. Помню, его вывели из театра под стражей, народу собралось множество, говорили, что вынесли ему смертный приговор. Попа расстреляли в поле за Воробьевом.
Гражданская Иван Мефодьевич говорит:
война — Фрунзе у нас на митинге сегодня выступал. Ну, брат
ты мой, как говорит: «Мы, товарищи, заварили такую кашу, что и расхлебывать ее по плечу только нам,— сказал Фрунзе. — Или мы доведем победу до конца, или нас сметут с лица земли».


Воспоминания
65
Голод
Елка
Липа
За хлебом
Тут же после митинга на фабрике рабочие стали записываться в Красную Армию.
Очереди. Длинные черные очереди. Днем и ночью. Нет дров. Нет света. «Буржуйки», «коптилки».
Фабрики останавливаются: нет топлива, нет сырья. Гражданская война на юге и на севере, на западе и востоке. Рабочие, наши ивановские рабочие, замораживают фабрики и уходят на фронт.
. Уличные комитеты. Картошка. Впрягаемся в телегу и по старым конюшням собираем навоз. Везем в поле. Впрягаемся в плуг. Уборка картошки...
Сидим ночью в шалаше с Галей. Кругом картофельное поле. Видно зарево от горящих лесов. Южный ветер приносит запах дыма...
Иван Мефодьевич сколотил салазки и пошел с ними в лес на Сластиху за елкой. Хотел и в 1919 году сделать нам праздник. Вернулся весь во льду. Хотел сократить путь и пересечь У водь, но лед проломился, и он с головой ушел под воду. Едва выбрался. А елку привез хорошую. Но мне думается, ему просто хотелось побывать в лесу. Он любил лес. И перед самой смертью вдруг страшно захотел в лес и пошел...
Вот дерево, которое я тогда очень любил. Весной мы ели липовые почки и глодали ветки. Летом — молодые листья. Из липы я делал свистки, вырезал солдат и «актеров» для своего театра. Бабка собирала липовый цвет для заварки. В огороде росли две огромнейшие липы от одного корня. Одну спилили на дрова. Распиливали ее с отцом, кололи на дрова. Я рубил топором сучки и то ли устал уже, то ли задумался, но топор врезался мне в ногу, и большой палец повис на «липочке».
А тут жил стекольщик и маляр Таланов. Он промыл мне ногу водой и залепил свежей замазкой. Через неделю велел зайти «на перевязку». И нога, действительно, быстро зажила.
В 1919 году во время летнего отпуска Иван Мефодьевич поехал с большой группой рабочих и работниц своей фабрики за хлебом в Арзамасскую губернию. Ехали в телячьих вагонах. Везли кто что: мануфактуру, обувь, одежду — менять на муку.
В одной деревне какому-то парню понравилась чесучовая рубаха, которая была на Иване Мефодьевиче. Пристал, чтобы продал. Когда парень принес в мешке порядочно муки, Иван Мефодьевич не выдержал и снял рубаху. Так променял и часы.
На обратном пути продотряды на каждом полустанке часть муки отбирали. Чувства товарищества в то время были сильны, и все обитатели выгона делили все поровну.


66
Борис
Пророков
Школа
Бесконечные стоянки на станциях. Возвращаясь уже домой, Иван Мефодьевич заболел желудком, сильно очень. В вагоне было много женщин с ткацкой фабрики, и они как-то выходили его.
Приехал как скелет, без рубашки, но муки привез и был очень доволен.
1919 год. Иду в первый класс. Большое, отличное здание женской гимназии. Но теперь здесь советская школа, и мы, мужчины, учимся вместе с женщинами.
Перед началом занятий в зале идут бои. «Красные» воюют с «белыми». Из скамеек и парт громоздятся баррикады. Бои идут серьезные. Я ленился рано вставать и всегда приходил уже к разгару боя.
Картину путали: а) драчуны, которые дрались ради драки и часто меняли «цвет» просто, чтобы поддержать слабых; б) те, что читали газеты и, держа ухо востро, переходили то к «белым», то к «красным». Но в том и в другом стане были, как я сумел заметить, свои верные кадры. Было очень жалко, что один парень, понравившийся мне дерзостью и ловкостью, был всегда у «белых». Втягивались в драку и мы — первоклассники. Между сверстниками мы дрались со всей ответственностью, а старшие нас всерьез не принимали и били походя...
Но вот появлялся сторож с колокольчиком, и все расходились по классам. Справедливости ради надо сказать, что часто сторож приходил звонить по нескольку раз. Урок. Учительница приносит прибор: штатив с кольцом и медный шарик на веревочке. Этот шарик свободно проходит в кольцо, но вот учительница достает кресало (кусок кремня, кусок напильника и фитиль из ниток. Напильником высекает искру из кремня, искра попадает на нитки, и они начинают тлеть), высекает огонь, разжигает бумагу, подогревает шарик, и он уже не лезет в кольцо.
Но вот переходим к словесности.
«Жили-были мышки — серые пальтишки. Жил-был кот — бархатный живот». Разучив это прелестное стихотворение наизусть, бежим в зал продолжать драку.
С наступлением зимы мы шли в школу с поленом дров. Кто приносил полено — получал на большой перемене миску похлебки, иногда даже из брюшины. Покушав, шли продолжать занятия. Для многих эта школьная похлебка была спасением. От учительницы тоже остались одни глаза.
Я многое помню. Как привели к нам черноглазого мальчика Келдыша2 из Небурчиловки и прочее, но проблема супа была проблемой номер один. Порой у нас не было занятий, и ходили мы только за супом. Это тогда, когда были сильные морозы или учителя заболевали тифом или испанкой.
Полено — роскошь не всем доступная, и деревянные заборы в районе школы таяли на глазах.


Воспоминания
67
Моя жизнь На сцену я попал не по призванию, а скорее случайно.
в искусстве Статист Светик, живший в нашем доме, сказал, что театру нужны дети. Это было в 1919 году, когда я ходил уже в первый класс.
В «Потонувшем колоколе» мы играли гномов. А в каком- то спектакле — грибы. Кульминация была тогда, когда в конце зала появлялось шествие лесного царя, каких-то лесных привидений, леших. Замыкали шествие мы — грибы. Шли через амфитеатр и партер по центральному проходу к сцене. Как только отворялись двери и в зал входил лесной царь, по публике пробегало зловещее оживление. И тогда, когда лесной царь с посохом и чудовища с мантиями на жердях уже были на сцене, на нас — грибов — накидывались любители развлечений и начинали таскать за бороды.
Жуткая штука. Тогда бороды приклеивать нам не стали, а только привязывали веревкой к голове. Но и это не спасало: того гляди удушат. К тому же начали сдирать с нас картонные шляпы и перекидывать их из ряда в ряд. Мы метались за шляпами по всему театру, и публика была в восторге. Наконец, как-то шляпу Володь- ки Мошенского, самого маленького из нас, закинули на балкон, а с балкона на люстру.
Режиссер был беспомощен, но тут на помощь пришел театральный электротехник. Он нарубил нам несколько кусков кабеля в резине и сказал; прячьте это за пазуху, а как полезут — отбивайтесь — резина следа не оставляет. Большой талант! После первого же спектакля мы уже могли спокойно вживаться в образ гриба, хотя бороды нам убрали, так как они были уже сильно изодраны. Все же театр мне нравился, и не так сама сцена, как то, что под сценой, над сценой и за сценой. Мы лазали всюду, и можно сказать, я знал хорошо театр. Всё — от суфлерской будки до колосников, от грима до декораций.
А так как великий Певцов из всех гномов выбрал меня и я ковал с ним железо в «Потонувшем колоколе», то о театре я вспоминаю с гордостью: когда я игрывал с Певцовым...
Как я был Мне было тогда девять лет. В Поповском была дача
шафером Щавелевых. У Щавелевых, кроме четырех сыновей, было еще и пять дочерей: Лиза, Вера, Лида, Шура и Валя. А тем временем наш Анатолий3 служил рядом в Богородском на курсах красных командиров завбибом (заведующим библиотекой). Курсы размещались в бывших буржуйских дачах.
Анатолий влюбился в Веру. В Веру было трудно не влюбиться. Каждый вечер на крайней даче у реки начинал петь гобой. Это играл Лавровский, тоже влюбленный в Веру. Я был влюблен в белокурую Лиду. Но дело не в этом. Вера влюбилась в Анатолия, и они решили пожениться. Свадьба была в начале лета, теплым солнечным днем. Мы все шли к церкви лесом. В лесу все цве¬


68
Борис
Пророков
Зам.
крестного
ло, от «волчьей ягоды» до дикорастущей сирени. Очень яркое впечатление.
У церкви Вера говорит:
— Бобка, будешь моим шафером.
Я смутился и сказал, что не умею.
— Просто встанешь сзади меня и будешь держать венок, там тебе дадут его.
Черт с ним, раз так надо.
Держу венок. Скучно. Рука устает. Держу то правой, то левой, а у меня в руках еще была панама. И вот незаметно для себя, сменяя руку у венка, я машинально положил на голову панаму. Дьякон — здоровенный мохнатый мужик, хватил меня по башке и с волосами содрал панаму, скинул ее на пол. Готов был сгореть от стыда перед Верой.
Мне очень посчастливилось. Вера стала родственницей, и мы несколько лет прожили под одной крышей.
Шла драка. Улица на улицу. Мы занимали позицию ближе к своим воротам, противник — около угла Рождественской. Из-за угла и Со двора младшие питали нас боеприпасами. Бой не переходил в рукопашную: соблюдая положенную дистанцию, мы лупили друг друга кирпичами и булыжниками.
В разгар драки слышу, что меня кличет отец. Но баталия шла жестокая, отец только высунется из калитки, как мимо пролетал розовый кирпич, и он снова прятался. Все зависело от бдительности, ловкости, гибкости. Только я повернулся, чтобы подойти к отцу, как тут же кусок огнеупорного кирпича поразил меня под ребра, у меня захватило дыхание и потемнело в глазах. Очухавшись, я метнул белый кирпич обратно и тогда уже только кинулся в ворота.
Иван Мефодьевич ждал долго, но, правильно оценивая обстановку, не ругал меня. «Идем,— говорит,— скорее крестить Шурку». Я хотел умыться. Отец говорит: некогда. Так, босой, грязный, истерзанный, явился я в церковь. Карманы куртки давно уже прорвались, и камни лежали за подкладкой от борта до борта. В церкви уже были Галя и акушерка. Галя — крестная, я врио (временно исполняющий обязанности) крестного. Акушерка подкладывала мне под ноги коврик. Я говорю: не холодно, а она это делала, чтобы я не осквернял своими грязными босыми ногами храма.
Рядом крестили роскошно одетые девочка и мальчик — оба из семьи спекулянтов. Галя могла нарядиться только в самодельные веревочные туфли. Иван Мефодьевич в церкви. вида не подавал, но потом смеялся над этой пантомимой всю жизнь.
Я хотел камни выложить на паперти, но акушерка сказала, что нехорошо мусорить у храма. Так я и громыхал булыжниками, держа бедного Шурика4 у купели...


Воспоминания
69
Отец
Из дневника. 11 февраля 1971 года
Мне повезло в жизни — у меня был очень хороший отец. Он научил меня читать звезды и полюбить их; полюбить русский лес, деревни с пашнями; Волгу и Талку; прошлое и будущее.
Он научил любить Некрасова. Я уже не говорю о Пушкине, Гоголе; наши ивановские фабрики и революционную душу нашего города; Бетховена и Бородина, к которому питал, как химик, родственную симпатию; Леонардо и русских художников; землю.
Между тем, он был самоучка. Сам выучил химию и всю технологию ситцепечатного производства. Сам научился игре на альте и скрипке, теории гармонии и истории музыки. Сам научился садоводству. Любил много читать и физический труд. Неосуществленной мечтой его остался токарный станок.
Я благодарю судьбу за то, что ни разу не видел отца пьяным и ни разу не слышал из его уст бранных слов. А жизнь прожил он трудную.
И еще: заразительно умел посмеяться...
Картины и книги
Из дневника (1962 год) и отдельных заметок
Рисовал с малых лет. Рисовал плохо. Понимал это и все же рисовать любил. Но вынужден был идти на хитрость: избегать того, что трудно для изображения. Отец заметил это и высмеивал мои рисунки. Пришлось рисовать смелее и страдать от неудовлетворенности.
Была война. В журналах печаталось много слащавых картин и рисунков. Слащавых и фальшивых. Пошлые открытки, лубки развращали вкус...
На счастье, у отца были репродукции с картин* русских художников. Монохромные, но очень хорошие. Я был маленький, и репродукции назывались «большие картины». Моим учителем был отец. Он научил читать и сам много читал; научил разбираться в тайнах природы; учил музыке; рассказывал о мятежной истории Иванова; учил понимать картины и статуи.
Мы садились у печки и начинали разглядывать «большие картины». Отец объяснял содержание картины. Разбирал каждый персонаж. При этом было много ссылок на окружающую жизнь.
В «Аресте пропагандиста» обратил мое внимание на холуйствующего чиновника. Говорил об этом с большим сарказмом. Указал на «два пальца» чиновника. Раскрыл вообще весь смысл картины.
«Запорожцы». Эта вещь занимала целый вечер. Сколько юмора и фантазии у отца и какое знание людей! Письмо султану у него было записано в тетради. Мы не оставляли ни одной детали без пристального внимания. О каждом запорожце он говорил как о живом, знакомом ему человеке, изображал многих.
«Бурлаки». Здесь — и рассказы о Волге, и свои воспоминания, и Некрасов, и даже Чайковский. Отец говорил, что анданте кантабиле из первого квартета Чайковского навеяно песней бурлаков.


70
Борис
Пророков
Я слышал часто у нас этот квартет и привык к этой мысли...— сердцем остался верен рассказу отца. Так картина за картиной. Мне нравились головы Иоанна и апостола Андрея, еще «Две головы раба» Иванова. «Головы» Александра Иванова производили на меня огромное впечатление. Нарисовал Иоанна Крестителя и еще портрет Мусоргского Репина. Пришла Лида Щаве- лева... стоит и смотрит на Крестителя (она была тоже художница, собиралась учиться)... Привела еще какого- то художника. Он посмотрел, похвалил... А Ивану Ме- фодьевичу посоветовал бросить все и учить меня рисованию.
Но отец не терял надежды, что я еще стану или виолончелистом, или, по меньшей мере, химиком. И только когда я приехал на каникулы из Вхутемаса и начал ему рассказывать о полиграфических машинах, тут он слушал, как огромный любитель машин, и тут он смирился. Нравилась мне и голова Христа из «Тайной вечери» Ге. Но библейских картин не понимал. Тогда Иван Мефодьевич заставил меня прочитать учебник священной истории. Он сказал, что без этого ничего не поймешь. Верно.
Мне нравилось все то, что было ближе моему пониманию, все то, что было похоже на окружающую жизнь. «Крестный ход». Все это я видел. Полицейский, замахнувшийся нагайкой. Это почти портрет полицейского — нашего соседа из банка Рябушинского. Как бьют людей нагайками, я видел.
Верещагина — «Панихида на поле боя»— сначала не понимал. Потом, когда отец объяснил — очень нравилась. Так же и «Утро стрелецкой казни» Сурикова.
Сюжеты Сурикова мальчишке были плохо понятны (да и Иван Мефодьевич не все мог растолковать), но у нас было много фрагментов его картин. Живые, настоящие люди. Казалось, что ты уже всех их где-то видел.
Не нравились Брюллов, Сомов, Семирадский.
Отец был мало эрудирован в вопросах живописи и все, что говорил мне,— это только чувства. Конечно, и знания, но знания не искусства,; а жизни. Он никогда це говорил: как красиво, как скомпоновано, как объемно, но говорил: как верно, как глубоко, как смело.
Мне бы хотелось подчеркнуть это.
О том, что «Меншиков в Березове»— это «предмет в пространстве», я узнал только в восемнадцать лет. Пишу об этом не с иронией, а с сожалением...
По вечерам отец много читал нам. Читал и для себя и для нас. «Хижина дяди Тома», «Отверженные». Все это оставляло след в душе. «Дубровский» возбуждал и увлекал воображение. Книг было много, и нет нужды перечислять их.
«Тарас Бульба» в моей жизни — целая эпоха.
На нашу молодую и уже многострадальную республику напала еще и Польша. «Тарас Бульба» читался в это


Воспоминания
71
время, и повесть была созвучна времени. Запорожьем бредил. Кровь ли: мать — украинка, прадеды — запорожцы... Последний, Кислица, как говорила мама, был «лев гвардии легкоконного полка». Это уже после екатерининской реформы на Сечи. После Кислицу переделали на Кисличенко.
Волшебство ли Гоголя — не знаю, но в восемь-девять лет я стал украинофилом. Читал только Гоголя и даже Шевченко на украинском. У нас была репродукция с акварели Шевченко «Наказание шпицрутенами». Вещь захватывала меня своей необычностью, жуткостью и вместе — смелостью. Отец сказал, что, кажется, солдат — это сам Шевченко. Все же Шевченко я плохо знал, тогда как Гоголя — до последнего слова.
Выпросил, и мать сшила мне из старой юбки свитку. На пасху к заутрене пошел в старых материнских башмаках (сапог не было — променяли на муку, а в валенках — сыро).
После Гоголя все книги казались мне скучными. Гоголь для меня был священнее всякой молитвы и глубже всякой прокламации. Гоголь — это и гражданский пафос, и народная трагедия, и обличительная сатира, непостижимая фантастика и поэзия одновременно, вместе смешанные. Считаю его величайшим писателем мира.
Много книг, много писателей, которым я приношу огромную благодарность. Много пережито и передумано с книгой, но Гоголь до седых волос остался для меня величайшим художником.
Рисовал я войну, солдат, очереди за хлебом, матросов. Вырезал солдат из липы. Очень нравилось, когда мне рисовал отец. Зимним вечером я забирался к нему на колени и просил что-нибудь нарисовать.
— Ну, что же тебе нарисовать?
— Прапорщика.
— Ну, давай прапорщика.
И отец карандашом набрасывал офицера с саблей в руке.
Потом я просил еще немца в каске, солдата с ружьем... Однажды в восемнадцатом или девятнадцатом году отец принес мне с фабрики краски, которые он сам приготовил. Это были темные куски из анилина и какой-то за- густки. И еще баночку с белилами.
— Ну, давай попробуем что-нибудь нарисовать новыми красками.
Выбрали открытку с украинской хатой, и отец начал ее срисовывать. Я сидел, закусив губы от удовольствия. Нарисовав, он прокрыл все легким акварельным подмалевком, а потом стал замешивать краски на белилах и так уже раскрашивать начисто. Техника гуаши. Видимо, отец видел, как рисуют фабричные рисовальщики. Солому на крыше он тронул и розовой краской и голубой. Первый раз я видел, как рисуют красками. Я был просто в восторге. Но было поздно, и картинка осталась не¬


72
Борис
Пророков
оконченной. Так она сохранилась у меня и до сих пор. Краски действовали на меня магически. Красоварка на фабрике — это волшебный мир...
Когда на «Клубском дворе» декораторы засыпали в ведерки брауншвейгскую зелень или сурик, я застывал и уже ничего не слышал, как глухарь на току. Я собирал черепки от горшков с красками или выцарапывал просыпанную или пролитую краску на земле.
Краски, сделанные Иваном Мефодьевичем, внесли переворот в мой быт. Я красил и красил. Дирижабли, аэропланы, сражения... Что увижу — то и рисую... Увидел первый раз на нашей улице строй красноармейцев в шлемах и с малиновым разворотом на груди — рисовал. Увидел запорожцев на картине — рисовал запорожцев.
У нас стоял небольшой шкафчик. Одно отделение я занял и превратил его в сцену. Видел в театре «Лес» и сделал все декорации к «Лесу» и всех действующих лиц из картона.
Деникинский
офицерик


Воспоминания
73
Ходил с бабкой в церковь — вместо сцены превратил свою полку в божий храм с алтарем, нищими, попами и даже церковным сторожем в зеленом сюртуке с галунами. Потом сломал церковь, сделал «Онегина», и так далее. Рисовал и просто на бумаге, конечно. В церкви же увидел молоденькую девушку в гробу — несколько дней рисовал ее. Четыре пленных поляка шли по мостовой и отражались в коричневых весенних лужах — рисовал поляков.
Еще одно сильное впечатление беспокоило и сейчас волнует. Я попробую рассказать и снова нарисовать это. На большой и тенистый двор, который с Пятницкой улицы выходил на Ильинскую, привезли раненых красноармейцев. Кажется, с колчаковского фронта. Раненые лежали на траве, заняв весь двор.
Мальчишки сразу туда. И вот один красноармеец говорит:
Пленный
поляк


74
Борис
Пророков
— Ребята! Принесите картошки, а я вам звездочку дам. Рядом за поломанным забором был большой участок, засаженный картофелем. Как будто бы он принадлежал уличной артели. У красноармейцев дисциплина была железная — сами они не тянулись к забору, но были так голодны, что все стали просить нас слазить за картошкой. Мы охотно это делали, и уже на дворе задымились костры и на кирпичах стояли котелки.
Сзади раздался очень тихий голос:
— Мальчик...
Я обернулся. На траве лежал ужасающе бледный красноармеец. Фуражка и френч его были не защитного цвета, а чуть коричневатого. Худое лицо обрамляли грязные бинты. Пенсне с расколотыми стеклами. Нога тоже перевязана. Он смотрел на меня. Потом едва выговорил:
— У меня нет звездочки...
Я тут же перемахнул через забор и набил его манерку картошкой, слазил еще и спрятал картофель под полой его шинели.
Я сбегал домой, стащил на кухне щепотку соли и принес ему.
— Спасибо, друг,— сказал он с виноватой улыбкой.
К вечеру мы опять пошли туда, но раненых уже разместили в двухэтажной казарме... Крутился калейдоскоп мальчишеских будней, но этот красноармеец с мертвенно-бледным лицом все время стоял перед глазами...
То, что я называю «большими картинами»,— репродукции издания бр. Гранат. Листов двести. Можно сказать, что я неплохо знал русскую живопись, хотя настоящих картин масляными красками не видал. Видел только большую копию с картины «Запорожцы», которая висела в фойе кинематографа на Советской улице.
Жизнь знакомила с картинами, картины — с жизнью. Больше действовало то, что ближе к окружающей жизни: Репин, Ярошенко, Перов, Левитан и другие. Искусство открывает глаза на жизнь, а жизнь открывает глаза на искусство. В этом — основной пафос воспитания человека.
Иваново в прошлом — фабричный город с резкими социальными контрастами, с забастовками, рабочими демонстрациями и расстрелами. Впечатление, которое на меня произвели репинские «Бурлаки» в детстве, было так сильно и велико, что я много лет провел на Волге в поисках подобных сильных ощущений. От зари до зари торчал среди грузчиков, плотовщиков.
Мне страстно хотелось написать картину вроде «Бурлаков». Я целыми днями рисовал грузчиков в движении, отыскивая типичные характеры. Но передо мной были загорелые, здоровые люди, веселые, озорные и довольные жизнью. Я понял, что это свободные, новые люди и что Русь бурлаков канула в вечность.
С увлечением я рисовал и лепил этих задорных и гордых грузчиков, но на комсомольских собраниях нам часто


Воспоминания
75
Музыка
Из дневника. 1962
рассказывали о жизни пролетариата за рубежом, и вновь всплывали в памяти репинские «Бурлаки». Все чудилось, чго они все еще бредут где-то но Европе, по Азии, по Америке. И среди юношеских рисунков у меня есть один лист, изображающий рикшу. А через двадцать лет я увидел настоящего рикшу в китайском городке Дайрене. Это зрелище потрясло меня. И вот здесь впечатление от репинских «Бурлаков» нашло свое конкретное приложение. А репинский «Крестный ход» поразил меня своей силой настолько, что я всегда нахожусь под впечатлением этой картины. Полицейский, замахнувшийся плетью, и поднятая из толпы женская рука, потрясшие меня, не дают мне покоя, и, перебирая в памяти свои рисунки, я все время натыкаюсь на отголоски этого мотива. В «Разгоне демонстрации», в «Плантаторе», потом опять в «Линче» и еще в серии «За мир!». Получилось это нечаянно в стремлении достичь лаконичной простоты и силы.
Но вот что досадно: мне страшно не повезло с Серовым. В нашей папке было только три вещи: «Лето», «Лесков» и «Римский-Корсаков». Ну Римский — понятно. Лесков? Я не знал, кто такой Лесков, отец говорит — писатель. Музыку Римского я уже слышал. Лескова не читал. Решительно не понимал, зачем нарисовано «Лето»... Отец говорит, что, возможно, краски хороши. Но в «Солнце России» я увидел картину Серова в красках: море, купаются лошадь и голая дама. В чем смысл? Не понимал. Еще увидел в красках же такую картину: на каком-то крыльце или террасе стоят два унылых мальчика с длинными кудрями... Подальше — серое море. Меня раздражали эти мальчики... Кощунство? Я чистосердечно говорю о том, что было. И о хорошем и о плохом. Главное — правда.
А мнение, сложившееся в детстве, мне долго мешало полюбить Серова. Но (это уже в отрочестве), когда я увидел серовские «Проводы новобранца» и рисунок, где царь с ракеткой под мышкой вручает кресты солдатам, тут же, у расстрелянных ими рабочих, я был просто потрясен.
За первые десять лет жизни я столько слышал музыки, что другому не довелось слышать за всю долгую жизнь. Скрипка, пение, рояль, трио и квартеты, симфонии и оперы.
Лет в восемь и меня начали учить играть на виолончели. Особенных способностей у меня не проявлялось, но Иван Мефодьевич не мог видеть человека не играющим хотя бы даже на барабане.
Но главное — дома нужен был виолончелист. Иван Мё- фодьевич играл на скрипке, Галя уже училась на фортепьяно, и для трио не хватало только виолончели.
Все же в детские годы музыка имела власть надо мной. Приезжая на каникулы, мать разучивала что-то на фортепьяно. Мне нравилось, и я залезал под клавиатуру,


76
Борис
Пророков
туда, где педали, и ждал одного места, которое мне особенно нравилось.
На протяжении жизни мне неоднократно хотелось вспомнить и установить, что это была за пьеса. Через сорок лет я как-то сидел за фортепьяно и разучивал Лунную сонату Бетховена. Эту вещь я слышал десятки раз в исполнении многих великолепных музыкантов.
Но когда я дошел до трио второй части и стал подбирать аккорды, вдруг с необычайной ясностью вспомнил, что это именно то место, которое мне так нравилось, когда я сидел под клавиатурой...
Первые уроки на виолончели дал мне, конечно же, Иван Мефодьевич. Потом стал ходить в музыкальную школу. Учился у Фогельмана. Это был полный, вопреки голодовке, человек с окладистой бородой. Он был немец, но ходил в форме русского офицера, конечно, без знаков различия — был 1919 год...
Занятия были вечером, и я возил виолончель на санках. Однажды какой-то мужик спросил на улице: «Чего везешь?» Иван Мефодьевич говорил, что мужик, наверное, подумал, что это конская нога, и посоветовал таскать виолончель в руках...
Я не получал удовольствия от своей игры на виолончели. Некоторое наслаждение получал только от трио... Играл только по принуждению. Смычком по затылку Иван Мефодьевич давал знать, что я выбился из темпа или играю не ту строчку нот, которую следует.
Я не сердился (Гале тоже попадало), но, идя в школу, рвал на виолончели струны. Иван Мефодьевич терпеливо их связывал.
Как-то поздно вечером, узнав, что я не играл, отец стащил меня сонного с постели. Я надел на босу ногу валенки, рубашку и сел в подштанниках учить гаммы.
Но однажды я испытал огромное удовольствие, играя на виолончели, только это была чужая виолончель... Инструмент был казенный и редкий, он был реквизирован в имении генерала... Утром, когда дома никого не было, мне захотелось поиграть на знаменитой генеральской виолончели. С первых же минут у меня захватило дыхание. Те же пьесы, которые я царапал на своей бандуре, звучали сочно, глубоко, как прекрасное пение. Я играл несколько часов и даже опоздал в школу. Был просто ошеломлен. Было это, правда, уже в 1925 или 1926 году.
Мои взаимоотношения с виолончелью все же не мешали мне любить музыку — многие романсы, квартеты, скрипичные сонаты, оперные арии и симфонии.
В голодовку у нас в Иванове была хорошая опера... Много любителей принимало участие, много учеников музыкального училища и, конечно, преподаватели. Мать, окончившая в 1918 году консерваторию, пела Любашу в «Царской невесте». Пела очень хорошо. Я видел и слышал весь процесс, так сказать, создания образа —


Воспоминания
77
Курсы
красных
командиров
от разучивания партии дома до спектакля на сцене. Тут и репетиции, приготовление костюмов — кокошников и прочее. Видел, как изготовлялись декорации, и слышал, как Иван Мефодьевич читал дома для певцов «Царскую невесту» Мея.
Новое искусство тогда еще не доходило до нас. Только плакаты и песни. Из революционных песен я больше всего любил «Варшавянку». Кажется, остался верен ей до сих пор.
Мать пригласили преподавать сольное и хоровое пение на курсы красных командиров. Зимой курсы помещались на Дмитровке в доме Зубкова, а летом в Богородском. Мы на лето переехали в Поповское, и Марфе Андреевне близко было ходить на занятия.
Курсы разместились в нескольких бывших барских дачах. В одной даче был устроен клуб. Я часто бывал там с матерью или ходил к Анатолию, служившему там библиотекарем. Смотрел на военные занятия, лазал по окопам и собирал патроны, подбирал обоймы учебных патронов с красными деревянными пулями. Все это было увлекательно и интересно: ведь шла гражданская война.
Но кумиром был Ванька. Ванька — это сирота, то, что называется «сын полка». Где-то, на каком-то фронте его подобрали, и вот он попал сюда.
Он был ездовым. Ходил в военной форме... Он был лаконичен. И вообще заметно важничал. Все мои попытки как-нибудь подмазаться к нему терпели крах. На нас он смотрел с презрением... В свободное время садился рядом с курсантами и, вынув из кармана галифе кисет, скручивал цигарку, мало не с самоварную трубу.
Я говорил о том, что бредил Сечью: мечта, порожденная искусством. Мечта, порожденная жизнью,— это побег на войну.
Зимой очень многие курсанты приходили заниматься к нам домой. И вот один сказал, что у него где-то есть маленькая шинель и что следующий раз он мне ее принесет. Как я его ждал!..
Как-то, копаясь в журналах, я увидел портрет во всю страницу: сухопарый тип в белом кителе и белой фуражке. В подписи значилось: «Адмирал Колчак». До этого Колчак для меня был неясным, зловещим понятием. Когда пришел Еремин, я показал ему Колчака.
Курсант Еремин, бывший матрос, все время распалял мое воображение.
— Ну, как, Бобжик, поедем Колчака бить? Давай, спросись у мамы...
Но когда я собрался поговорить об этом с мамой, она сказала:
— Научился бы читать, бесстыдник. Читаешь мало и по складам.
Читал я действительно плохо... Очень долго стеснялся читать вслух.


78
Борис
Пророков
Толкучка
Буньково
Однажды Еремин пришел, затянутый новыми артиллерийскими ремнями, со значком на груди, под значок подложена розетка из кумача, кортик.
— Пришел прощаться.
Обещал писать. Приходили другие, пили морковный чай с сахарином и тоже обещали прислать весточку с фронта, но вестей так и не было. Ни одного красного командира я уже не встречал.
Да, об этом я долго еще мечтал. В музыкальной школе забирался на подоконник и, пока старшие ученики играли, глядел в окно и под музыку воображал себя на лихом коне.
А в жизни? Ходил в штанах покойной бабушки Авдотьи Федоровны. Правда, Иван Мефодьевич окунул их в черную краску, но в прореху сильно продувало. Других штанов не было. Ну, а значок и кортик я себе сделал, как настоящие. Задирой или драчуном не был. Дрался только по необходимости.
На Балаганной улице была толкучка. Тут сидели и какие-то старики с кривыми гвоздями и ржавыми крючками, и дамы, переговаривающиеся на французском, с изящными безделушками.
Тут было все: кремни для зажигалок, порошки с сахарином, бархатные кресла, шпоры, фикусы — что хочешь. Тут я купил за пятнадцать миллионов пугач... Дали мне узелок с дичками из Останики и говорят: пойди, поменяй на что-нибудь. Увидел Гоголя в ярко-синем коленкоровом переплете и обменял его на дички...
В Иваново привезли голодающих детей Поволжья. Зимой, в морозный день их посадили в грузовик и катали по городу. Без содрогания нельзя было смотреть на этих неправдоподобно худых, оборванных ребят. Полураздетые, они дрожали от холода.
В деревне Буньково было старое имение... Здесь было подсобное хозяйство бактериологической лаборатории. Но дом пустовал, и в нем устроили интернат для детей Поволжья.
Бактериологической лабораторией заведовал Берестнев. С его сыном Игорем мы очень сдружились и, пользуясь гостеприймством Берестневых, часто бывали в Бунькове. Ребята заметно поправлялись, набирались сил, учились. Татары, русские, мордва, чуваши. Мальчики и девочки. Мы сдружились. Пели татарские песни. Одни учили нас мордовскому, другие татарскому, третьи — чувашскому. Усадьба самая классическая. От барского дома с мезонином, террасой и балконом вниз к речушке спускалась аллея. Другая — еловая — вела к каменным воротам. Пруд, сад, оранжерея. На другом, тоже высоком берегу маленькой речушки — деревня. Мы дружили и с деревенскими. Ходили в Буньково, слушали долгие страшные зимние рассказы, песни. Я набрался там колоритных


Воспоминания
79
словечек, например, «отчишка», ласковое и в то же время несколько ироническое.
Кажется, в двадцатом году приехали Мы на каникулы зимой. Медицинская сестра сразу же начала лечить мне экзему, которая забросала оба уха.
Утром ребята собирались ехать в лес рубить к рождеству елку. Мне велели зайти на перевязку. Лошадь, запряженная в розвальни, уже стояла во дворе. Сестра стала
«Сын полка» Ванька
С


80
Борис
Пророков
отдирать мне бинты, поливая их горячей марганцовкой. Я потерял сознание... Сознание быстро вернулось, но за елкой меня не пустили, как я об этом ни умолял всех. Сказали, что у меня истощение, и дали чашку какао. Пришлось сидеть с девчонками и делать елочные игрушки. Сделал Деда-Мороза из картона. Приклеил бороду, выложил из соломы корзину. Софья Ивановна — воспитательница — взяла этого деда и унесла наверх. Ее муж — художник Аркадий Максимович. Там, наверху, он рисовал чудесных Дедов-Морозов. Много, так, чтобы всем детям досталось по Морозу. Наверное, мой Дед- Мороз был одобрен Аркадием Максимовичем, так как перед отъездом мне подарили лист слоновой бумаги, перевязанный желтой ленточкой.
До города езды было часа четыре. Ехали, конечно, в санях... Было удивительное по красоте утро. Я ничего даже в сказках подобного не видал. Ели сплошь покрыты пушистым густым инеем. И за ними — большое, ало-розовое солнце поднималось из морозной мглы.
Всю дорогу назад (двадцать верст), в сильный мороз я держал этот рулончик бумаги в руках и отморозил пальцы. Но из рук выпустить его боялся, чтобы он не помялся.
Приехал домой и обмороженными руками начал на этой бумаге красками рисовать вид с. елями и красным солнцем.
Краски отец принес с фабрики самодельные. Конечно, солнце вышло, как свекла... Потом несколько раз акварелью и даже пастелью, масляными красками, тянуло написать мотив восходящего красного солнца. Какого цвета было солнце, я помню до сих пор...
♦
Я писал о впечатлении детства: «10 августа 1915 года». Эти события не стали историей. Вчера — Париж; сегодня Нью-Йорк. Далеко ли ушли держиморды Парижа и Нью-Йорка за полстолетия от держиморд заштатного Иваново-Вознесенска?
Вот, давление крови. Что такое твоя кровь, если вчера в нее влилась кровь с мостовых Парижа, сегодня с мостовых Нью-Йорка. Кто вылечит, если мы не вылечим этого сами?
1917 — я только видел. В 1945-м мне выпало счастье быть в армии, громившей фашизм. Благодарю судьбу. Конечно, у каждого свои претензии к судьбе.
Мечтаю, как мальчишка, сложить голову на баррикадах Парижа или Мадрида — дело не в географии.
1922—1929 Началось второе десятилетие моей жизни с огромных перемен: кончается гражданская война. Кончается полной победой Красной Армии.
Восемь лет войн! Все детство. Еще в семь лет слышал о революции в Германии. Помню, военнопленные немцы


Воспоминания
81
шли по улице и пели песни. У нас висела большая карта, на которой Иван Мефодьевич делал свои пометки. Пришел Анатолий, и около этой карты они долго и горячо говорили. Я понял, что прогнали Вильгельма. Позже я узнал о том, что революция в Германии подавлена, в Венгрии и Финляндии — тоже.
Наша революция победила окончательно. С гордым сознанием этого мы вступили в отрочество.
♦
Бегали к сарычевской булочной. В окне была выставлена булка. До вечера стояла толпа.
Летом приезжаю в Буньково. Ребята обступили, спрашивают, что нового в городе.
Говорю — белят стены, красят крыши на торговых рядах. Торговцы снова открывают свои лавки.
— Врешь! Врет он!!
От меня все отошли. Был глубоко оскорблен. Я сказал правду: нэп.
Социальное расслоение чувствуется даже в школе. Это — окружение и эпоха. Это только то, что я сам наблюдал. Никакие друзья и документы не расскажут о тех впечатлениях, с какими человек остается один на один.
В одиннадцать лет я уже отмечал, какие сдвиги происходят вокруг. Поголовное увлечение тележками. Картофельные поля. А той осенью оставили в поле картофель. Начался нэп, новая эра. Разводы семейные. Поголовное увлечение домостроительством.
С другой стороны — строительство новых фабрик, жилых зданий. С малых лет ребята — пионеры, комсомольцы — включались в борьбу против религии, против растленного влияния нэпа (безработица еще была большая). Рестораны, фокстроты, есенинщина, нэпманский угар, золотая молодежь... С пионерского возраста мы воевали за чистоту социалистических отношений в быту, за чистоту молодежи. В самой школе это было широко развито. Ходили по деревням, устраивали вечера, где выступали с докладом, самодеятельностью...
Для нас буржуй было конкретное лицо, живущее в доме напротив.
В воскресенье утром, когда старухи тащили заплаканных ребятишек в церковь к обедне (тогда церкви посещались еще довольно плотненько):, а на Черкасской из каждого окна пахло пирогами, напротив нашего дома распахивались ворота и два мальчика в белоснежных рубашках выезжали кататься на пони.
Вечером с соседней улицы приходили Кошелев, маленький, с крошечной эспаньолкой, в крахмальном воротничке с тросточкой, башмачки джимми. На нашей улице жила богатая портниха Катушкина. Он брал ее под ручки, и они отправлялись кутить.
Была одна компания нэпманских ребят, которые пытались меня привлечь в свое общество... .Хорошие дома, обеспе-


82
Борис
Пророков
ценность, уют, занимались фото... Приходилось неожиданно вступать в резкие политические дискуссии.
Это полюсы и противоречия бытия.
Рабочий город жил жизнью, заведенной революцией. Необычайную гордость вызывали первые новостройки Иванова. Выступали мы в школьной стенгазете со статьями против чуждого быта и нравов.
Я часто оставался в пионерской комнате, рисовал для себя, не только для школы. Там было светло, тепло,— не у всех ведь дома были хорошие условия.
Комсомолец
двадцатых
годов


Воспоминания
83
На улице в Иванове
Часто к нам заходила Жозефина Антоновна Рейде — преподавательница французского языка. Очень подтянутая, строгая. Нам она много помогала. Видит, что рисуешь, а краски не хватает. Даст деньги. Или посоветует: когда рисуешь летчика, старайся сделать его лицо энергичным, доводи до конца рисунок. Могла каждого вдохновить.
Она преподавала французский язык еще в женской гимназии, Но когда власть перешла к Советам, то она первой на школьном собрании запела «Интернационал».
/
/
9 Ф 'Ч,
хги


84
Борис
Пророков
Г рузчики
Из дневника. 25 июня 1972 года
Близкие
люди
Продикто¬
вано
в 1962 году
Тогда стало известно, что Рейде была в тайной революционной организации Иванова.
Я всегда с большим теплом вспоминаю эту женщину. Ко мне она была особенно внимательна, больше, чем к другим. Очень поддерживала во мне увлечение художеством.
Однажды после урока (в шестом классе) она отозвала меня в коридоре, отвела в сторону и, показывая на наших ребят, выходящих из класса, сказала:
— Ты не смотри на них, у тебя талант и ты должен учить французский язык. Идеям ты научишься на родине, но живописи — только в Париже.
Это на меня произвело сильнейшее впечатление, и я действительно бросился учить французский язык, не столько веря, что попаду в Париж, но веря в искреннее участие человека...
В двенадцать лет я услышал, как пели волжские грузчики «Дубинушку» в Юрьевце, опуская в трюм парохода тяжеленные ящики. Ритм песни гармоничен был с ритмом движений, мелодия и озорные слова — с бодростью и весельем. Труженик создал сам красоту, помогающую ему в работе и жизни.
Тогда я хотел нарисовать это. Но нужно искусство! Хотел показать красоту труда, но законов красоты не знал... Грузчики порой особенно озорничали. У пристани — розовый пароход общества «Самолет». На верхней палубе — «чистая публика»—вальяжные нэпманские дамы и барышни в коротеньких юбочках, шныряют они и мимо грузчиков.
И те хватили «Дубинушку» с озорным ^текстом.
Запевал один, подхватывал другой, и все вместе — припев. И так серьезно, с такой озабоченностью в глазах, будто бы никого и не замечают.
Очень мне это нравилось — не текстовка, а удаль и классовое озорство...
Долгие годы детства дядя Саша — это был портрет молодого человека в студенческом мундирчике в овальной рамочке. Когда я стал взрослей, то узнал от отца, что это был его родной, любимейший брат, годом моложе его, с которым вместе росли, очень много вместе читали, продолжали дружить, несмотря на то, что личные судьбы оказались несхожи.
Александр, более способный к науке, с признаками поэтического таланта, был отдан в реальное училище. Иван Мефодьевич, как человек более скромных способностей, кончил училище детей мастеровых и рабочих. В пятнадцать лет пошел работать на фабрику. Сначала мальчиком на посылках, подручным в красоварке. Там стал увлекаться химией. Музыкой он укрывался еще от тяжелой нужды, от грубости, жестокости. После четырнадцатичасового рабочего дня он брал скрипку, раскрывал Бет-


Воспоминания
85
хо&ена или Гайдна... Это не было уходом от борьбы, от ужасов жизни. Наоборот, музыкальные ансамбли часто прикрывали политические дискуссии.
Александр писал великолепные стихи. Пушкина и Лермонтова знал наизусть от корки и до корки. Мог в гостях, к изумлению всех, говорить стихами, сочинять экспромты. Это привлекло к нему внимание ивановской интеллигенции. Его стали приглашать как особо одаренного молодого человека.
Дружбе между братьями это не мешало. Они вместе издавали рукописный журнал. Там были рисунки Ивана Мефодьевича пером, подкрашенные акварелью. Много почитывали запрещенных книжек.
Был такой эпизод. Когда Александр кончил реальное училище, он на выпускном экзамене, на котором присутствовал Мефодий Гарелин — фабрикант, почетный попечитель, прочитал свое стихотворение. Оно на всех произвело большое впечатление. Фабрикант сказал: «Проси у меня, что хочешь».
Александр не растерялся и в присутствии всех педагогов, директора и священника попросил собрание сочинений Некрасова... Но инспектор учебных заведений сразу взъерепенился, и Некрасова ему не дали...
Александр поступил в Горный институт в Петербурге. Приехал в Иваново на каникулы. Кухарка пошла затапливать баню и в предбаннике увидела дорожную корзинку. Отогнула край, видит — лежат книжки... Это было первое задание Александру из Петербурга, где он сошелся с революционными кружками — переправить в Иваново революционную литературу. Иван Мефодьевич об этом знал, Александр ему сказал, что является членом тайного кружка.
Когда ему исполнилось двадцать лет, в Иваново пришла телеграмма, что Александр утонул. Иван Мефодьевич поехал в Петербург. Тело нашли через несколько дней и похоронили на Казанском кладбище. А узнать удалось только следующее. Поздно вечером на речной трамвайчик (шел он пустой) зашел студент, за ним еще какой-то человек. Потом, на следующей станции, этот человек сошел, а когда пришли к конечному пункту, матросы начали искать студента и не нашли его. И только утром по Неве плавала фуражка, внутри которой было написано: Александр Пророков.
Из дневника. Летом 1923 года мы с матерью, сестрой и маленьким бра-
Июль 1972 Том ездили в гости в Тверь к Михиревым. Виктор Алексеевич Михирев — текстильщик, инженер-технолог. Образование получил в Киевском технологическом институте, подвергался аресту за участие в революционном студенческом движении. В Киеве женился на сестре моей будущей матери — Марии Андреевне. Работал на фабриках Орехово-Зуева, Иваново-Вознесенска, Карабаново и Твери.


86
Борис
Пророков
Природа
Из дневника. 16 февраля 1958 года
Сын Виталий, мой двоюродный брат, страстно увлекался живописью. Держал экзамен в петроградскую Академию художеств, но не угадал вкусы профессоров, и, вместо того, чтобы писать «поправее», написал «полевее». Был инженером-торфяником, но после все же стал художником. В 1929—1930 годах работал в Москве и учился в студии Кардовского. Был командиром артиллерийской батареи во время финской войны и в начале Отечественной. С фронта не вернулся.
Ну, а тогда, в 1923 году, Виталий очень обрадовался, узнав, что я увлекаюсь рисованием. Вооружил меня бумагой, углем и посадил рядом с собой работать. Ставил мне натюрморты, или вместе рисовали кого-нибудь из близких.
После этой встречи я уже не расставался с карандашом и красками и уже окончательно утвердился в мысли стать художником. До того я еще колебался, не стать ли пожарником. После этой поездки в Тверь произошел резкий перелом: рисование заполняло все мое свободное от занятий время.
*
Но вершиной в нашем роду был Анатолий. Он стал профессиональным чтецом. Это был истинный самородок. Его огромный, самобытный талант не могли испортить в институте, где он учился. Его неповторимым мастерством восторгались Качалов, Закушняк и многие другие профессионалы сцены. Любил он устраивать концерты, посвященные одному автору, — Некрасов, Чехов, Горький и так далее.
Не могу забыть «Кому на Руси жить хорошо» в его исполнении, «Тоску» Чехова; «Страсти-мордасти» Горького в его прочтении потрясли меня.
Я любил Анатолия и его жену Веру Григорьевну. Вера заведовала областной детской библиотекой в Иванове. В начале 20-х годов она вступила в партию и вынесла, к ужасу тетушек и бабушек, иконы из комнаты. Анатолий и Вера, как могли, поощряли мое увлечение рисованием. В сердце моем сохранилась глубокая благодарность к ним.
Юность! В ту пору я бегал с этюдником до самозабвения. Осенью, также вот в воскресный день, взяв аршинную фанеру, я пошел за город и где-то у Дмитрова писал этюд с красных осин, за которыми виднелось небо — золотистое и бирюзовое. Я не имел понятия о тонкостях, да и об основах живописи, но писал широко, наотмашь, и красками осени, запахом вялых листьев и масляной краски был доведен до экстаза. Так бывало не однажды. Летним днем как-то в придорожном поле я от восторга бросился на землю, припал к ней щекой и гладил жадно руками скудный пырей.


Воспоминания
87
Тогда осень меня особенно возбуждала. Я таскал на Барашке (наш ивановский базар) большие фанерные ящики, распускал их, грунтовал фанерки и, приделав сверху веревочную ручку, тащился за город.
Как-то, убежав с уроков (учился во второй смене), я писал гаснущий осенний день с обнаженными деревьями, Какое это было счастье! Тишина, и ты один на один с природой, как с возлюбленной.
К сожалению, а вернее, к счастью, эти этюды не сохранились... Каждый раз, когда я впоследствии приезжал в Иваново, мне встречались мои этюды — то на бочке с квашеной капустой, то под размешанной глиной. Никогда не надо писать этюдов на фанере!..
Впервые Федор Антонов приехал в Иваново, а я к тому времени в Третьяковке уже съездил в Москву: «Комсомольская правда» прислала первые гонорары. Ездил с другом Володей Струковым. Из дневника. Впервые был в Третьяковке в восемнадцать лет. Антонов спросил:
— Какая картина больше всего понравилась?
— Репин, Суриков.
— Какая особенно?
— На меня очень сильное впечатление произвела картина Касаткина — ползущий в шахте.
По мнению Антонова, самая хорошая картина во всей галерее — это «Смерть комиссара» Петрова-Водкина. По социальной и философской концепции это было уже и мне очень близко.
В Москве на меня обрушилась бездна яркой, красивой живописи. Пейзажи Рождественского, Кончаловский, Грабарь, малявинские бабы. Это мне все нравилось.
В моей памяти сохранился вечер, когда мы шли с другом от Мавзолея к улице Горького. Была зима, закат. Исторический музей и Кремль были на фоне зеленеющего неба; багряно-красными лучами блестели куски золота, и — фиолетовая дымка... Все это слилось у меня с красивой, яркой живописью...
Из дневника Появиться на свет мне суждено было в 1911 году. Рабо- 8 апреля тали еще Репин, Серов, Поленов, Васнецов, Роден, Клод 1972 года Моне, Ренуар, Дега. Это, однако, уже были «классики на полке». Погоду в искусстве делали другие. На Западе был расцвет кубизма и экспрессионизма, в России — дошли до абстракции, а там и до «Ослиного хвоста». Ну, хвост, а что за ним? И стоило ли посвящать свою жизнь искусству?...
Лет через пятнадцать увидел в журнале фотографию со скульптур Менье. Его грузчики, углекопы, пудлинговщики поразили меня своей мощью и красотой. Это — будущее. В искусстве появился новый класс — пролетариат. Рядом были литографии Стейнлена, офорты и литографии Кетэ Кольвиц, рисунки и ксилографии Франса Мазерееля,


88
Борис
Пророков
сокрушительной силы сатира Георга Гросса, рисунки и живопись Дейнеки.
Мастера очень разные, но объединенные идеалами социализма. Искусство не разрушения, а созидания.
У этого, принципиального нового, искусства — искусства социального и демократического, были свои глубокие корни. Не ныряя глубоко в историю, скажу о «Рабах» Микеланджело, о Рембрандте, Гойе, Милле, Домье. Остросоциальные проблемы находили отражение в искусстве многих больших мастеров: «Свобода на баррикадах» Делакруа, «Баррикады» Мане, «Мыслитель» Родена.
Вот это новое, революционное искусство было близко сердцу и привлекало меня к себе.
В Москве посчастливилось встретить Моора, Фрэда Эллиса5 и Дейнеку. В искусстве открывались новые, светлые горизонты.
Так я стал художником.
Школьные годы позади. Девятилетка окончена, и можно поехать писать этюды на Волгу, о которой Пророков говорил потом, что «полюбил ее эстетически и поэтически, с ее неожиданными контрастами, с темными елями, белыми пароходами, сиреневыми далями, с прилегающими лесами и обрывами».
В 1929 году редакция газеты «Комсомольская правда» организовала на своих страницах конкурс «художкоров» (художественных корреспондентов), в котором Борис Пророков принял участие. Прекрасные художники — А. А. Дейнека, В. Н. Дени, Д. С. Моор стали консультантами этого конкурса, который завершился выставкой лучших рисунков — многие из них печатались в газете.
Борис Пророков был отмечен первой премией. А это значило, что он получает командировку в столичный художественный институт. Осуществилась мечта, казавшаяся недосягаемой. Вступительные экзамены в институт уже начались, и, не надеясь на почту, на Волгу, в Юрье- вец едет за братом сестра Галя.
И вот Борис переступает порог мастерской, где уже идет экзамен по рисунку.
В 1930 году Пророков — студент Московского полиграфического института (его художественно-графический факультет был создан на базе Вхутемаса. — Так продолжает называть институт Б. И.).
Но столь успешно начавшийся путь к мастерству оборвался неожиданно и резко. Окончен был только первый курс. В середине второго студентов отправили на длительную практику. В Можайск, в помощь районной газете отправили и Пророкова. Сохранились номера этих газет, которые показывают выдумку молодого художника.
То был год трудной жизни в деревне. Кулацкий саботаж коллективизации, выстрелы из обрезов в спину активистов.
Пророков не только оформлял газету, но и писал статьи, редактировал передовые, а порой — и стихи местных поэтов. Большой поддержкой* в этой сложной обстановке было руководство секретаря райкома партии М. М. Костеловской, с которой он уже был знаком по Москве как с талантливым коммунистом — редактором журнала «Даешь». Давно уже кончилось время, отведенное на практику. Но замену не присылали. Когда же Борис, наконец, вернулся в Москву и пришел


Воспоминания
89
в деканат, там произошел тот разговор, который навсегда отрезал для него путь к дальнейшей учебе в институте. Студент резко отозвался о присланной ему в Можайск программе, свидетельствующей о незнании современной обстановки. Свое же опоздание Пророков объяснил тем, что его комсомольская совесть не позволила ему оставить газету в такое трудное время. Был отдан приказ об отчислении Бориса Про- рокова из состава студентов.
Рассказывая потом об этих днях, Пророков неизменно переживал острое волнение. Никогда больше он не приходил в институт, никого не просил о восстановлении. И только в конце жизни узнал, что долго числился в списках студентов и грозный приказ не был приведен в исполнение...
Это было на вечере, устроенном «Комсомольской правдой» после всесоюзного конкурса художкоров. Маяковский прибежал на выставку, торопливо осмотрел ее, а потом сказал собравшимся молодым художникам несколько напутственных слов. Воспроизвести их сейчас было бы трудно, но они запомнились как благословение Продиктованона работу для печати, для народа, для массового зрителя. в 1960 году Он от души приветствовал художкоров, которые несут свои способности на пользу государству, рисуют на темы, выхваченные из действительности, для газет.
Сама эта идея, очевидно, импонировала Маяковскому, она совпала с его представлениями о назначении искусства.
Все это происходило в рабочем клубе. После своей короткой речи Маяковский прочитал стихи. А потом он извинился, сказал, что очень спешит (ему надо было выступать на вечере), а сам вытащил из-за кулис какого-то трепещущего худенького юношу в юнгштурмовке и очках, -представил его всем как способного поэта Борю Веревкина, у которого есть вот такие хорошие стихи:
И граждане и гражданки,
В том не видя озорства,
Истребляют елки-палки В день христова рождества.
Сказал, что молодой поэт прочитает нам свои стихи, и ушел.
Что читал Веревкин, я уже не помню, так как поспешил вслед Маяковскому. Запомнилась широкая лестница, ведущая к выходу, и он, огромный, величественный, легко сбегающий по ступеням в развевающемся пальто...
Я проводил его до машины, восторженно смотрел, как он складывал свое огромное тело в маленькую машинку. Это была пора пылкого, юношеского увлечения Маяковским. Нравились тогда его стихи, они будоражили сердце, они волновали мозг, они казались олицетворением всего того нового, передового в искусстве, что принесла с собой
Владимир
Маяковский
1929—1930
Из заметки «О Маяковском».


90
Борис
Пророков
революция. Нравился он весь — внешне такой большой, с таким музыкальным, зычным басом.
...И когда попал в ту пору на премьеру «Бани» и спектакль «Клоп», то больше смотрел на автора пьес, ходил за ним во время антрактов и впитывал, вбирал в себя каждый его жест, поворот головы, слово, случайно услышанное...
Наблюдал за Маяковским, когда он приносил свои стихи в «Комсомольскую правду».
Раз вошел он в узкий коридор (тогда редакция «КП» помещалась еще в Черкасском переулке), прошел в один из отделов. Сотрудник редакции, прочитав стихи, пожелал их сразу показать редактору.
Маяковский сказал, что он подождет, не будет мешать редактору. И он стал ходить по коридору медленно, сосредоточенно...
Вскоре редактор прочитал стихи и попросил сделать небольшие исправления. Маяковский ответил: «Ну, что ж, я уж не настолько гениальный поэт, чтобы не ошибаться». И отошел в конец коридора, где тогда стояли стол и деревянный диванчик. Недалеко была столовая, и коридор весь был наполнен ароматом щей и шницелей. Мимо сновали сотрудники редакции, останавливались, смеялись, громко разговаривали. Хлопали непрерывно входные двери, поскрипывали половицы старого, рассохшегося пола...
Маяковский, видимо, не обращал внимания на эту шумную обстановку. Он облокотился на стол, вынул самопишущую ручку, что-то зачеркнул, какое-то слово вставил, заново прочитал весь отрывок и отнес стихи в отдел... Осенью 1929 года видел Маяковского на Красной площади. Солнце село. Был тихий сумеречный час. Маяковский шел медленно, задумчиво, иногда поднимал голову и посматривал на Кремль. Потом снова погружался в думы...
Много позже, когда думал о том, как сделать рисунки к поэме «Хорошо!», вспомнилась эта встреча с поэтом... Читал строки:
Я
здесь
бывал
в барабанах стучащих
и в мертвом
холоде
слез и льдин,
а чаще еще —
просто
один.
— И рисовался тот тихий, сумеречный час...
Надо мужественно сознаться, что я неоднократно пытался это нарисовать, но пока еще не хватало умения и сил.


Воспоминания
91
...Смерть Маяковского была большим личным горем. Вместе с тысячной толпой москвичей я шел за красным гробом, привязанным белыми толстыми канатами к окованному листовым железом грузовику. Помнится, тогда продавали книги со стихами Маяковского. Я купил одну такую тоненькую книжечку.
Это было стихотворение «Сифилис», выпущенное отдельным изданием. Дома, вернувшись после похорон, опустошенный горем, прочитал это стихотворение. Оно тогда потрясло огромной силой трагизма и народного пафоса. С тех пор и носил в своем сердце образы этого гениального произведения.
Впечатлитель-У меня есть один врожденный порок — это повышенная ность впечатлительность. Вся биография — в отношении к
живописи, к музыке, к женщинам, к политике, к приро- Продиктованоле, — все определяется каким-то шоком, который произо- 23 ноября шел когда-то в твоей жизни. Вот почему когда я, напри- 1961 года мер, рассказываю про ивановских казаков, помню это до сих пор...
Все и хорошее и плохое объясняется этой впечатлительностью.
...Трилогия Мережковского «Белая дьяволица». Иван Мефодьевич читал про Леонардо да Винчи. Я проникся к нему огромной симпатией. А Микеланджело выставлялся все время как противник и конкурент. И уже взрослым человеком — в солдаты уезжал в 1932 году, — ходил в музей и купил книгу о Микеланджело. И нужно было с большим трудом вытравлять то впечатление, которое сохранилось с детства...
Такое же впечатление на меня произвел «Сифилис» Маяковского, как бы услышанный в музыке — Пятой симфо- фонии Бетховена или Лунной сонате, которую разучивала мать.
Вот другой факт. Во Вхутемасе, стою у мольберта (рисовали обнаженную натуру). Павлинов что-то долго говорил Купецио, многое ей объяснял. Снова прошел мимо меня. Тогда я его окликнул и попросил, чтобы он сказал, правильно ли веду рисунок. Он мне сказал нижеследующее, прежде подумав:
— Вы способный человек (не помню точно, кажется,— безнадежно), испорченный Третьяковской галереей.
Я не понял, в какой связи он это сказал. Когда я приехал из Иванова — самоучка, самодеятельный художник (в строительном клубе и на кирпичном заводе делал стенгазеты), — не представлял себе, что такое Третьяковская галерея. После приезда еще не успел сбегать... И вот результат повышенной впечатлительности, когда учитель, который мне казался интересным, преподающий во Вхутемасе, о котором я мечтал, на весь класс говорит, что я испорчен Третьяковской галереей... Начинаю писать, делаю рисунки: только бы это не было похоже на реальный рисунок. Я начал мазать...


92
Борис
Пророков
Поэтому художественное развитие шло болезненно, ненормально. Я не говорю про Моора, который тоже требовал, чтобы все было новым.
Очень много интересных поступков, черт характера, черт художества, которые объясняются таким шоком, происшедшим когда-то, где-то, такой повышенной впечатлительностью.
Я писал и писал, страшно увлекался красками... Однажды в редакции «Комсомольской правды» Рубинштейн, Маз- руха и я начали в воскресенье писать. Мазруха позировал, и я стал писать его портрет масляными красками. Сделал подмалевок. И вот они подняли меня насмех: «пишет, как ахрровец». Я был страшно сконфужен. Посмотрел у Рубинштейна. У него Мазруха сидел темнооливковый с фиолетовыми волосами, коричневыми губами... Бросил краски. — Мелкий факт, а оставил острый след в памяти. Раз я пишу, как ахрровец, и осрамлен был на всю редакцию, я стал вспоминать, что никогда и не писал хорошо.
Вспомнил все замечания. Значит, я не имею права заниматься живописью. Этот факт в конце концов растянулся до масштаба всей живописи. И, как я ни старался это переломить, писал чем дальше, тем хуже и хуже.
А я был комсоргом. Мне очень тогда нравился Дейнека, я рисовал в «Смене» рисунки, похожие на него. Я тогда еще мало знал Пикассо, Матисса, Марке. И нужно было много потратить времени, труда и лет, для того чтобы их узнать. Один раз я был в Музее западной живописи, еще мало тогда понял. Сидим как-то в коридоре института, и я сказал, что писал этюд березок. Все закричали:
— Вы слышали, что он сказал: писал этюд? Вы слышали, товарищи? Наш комсорг, оказывается, писал березки. Только Сергей Урусевский вступился, сказал:
— Что прикидываться, все писали.
На меня это произвело сильное впечатление. Все они были старше меня. И еще кончили художественный техникум в Ленинграде. Были уже квалифицированные художники. Не говоря о том, что они были абсолютно подкованы во всех современных проблемах искусства... Но за то, что писал березки, меня хотели переизбрать из комсоргов... Потом забросил масляные краски и не брал их в руки (только в саперном батальоне начал опять писать)...
В институте акварель преподавал Бруни. Мы только полгода на первом курсе порисовали. Задание — писать по-мокрому. Стоит модель обнаженная, без предварительного рисунка красишь, сразу начинаешь класть цвет и, не давая высохнуть, в сырую акварель вписываешь другие тона. У человека опытного, который поучился когда- либо у Серова и пришел к этому письму по-мокрому в результате опыта жизни, это получается довольно эффектно. Но у самоучки из Иванова, который вообще акварелью никогда не рисовал, получилось, как в кривом зеркале...


Воспоминания
93
Взял немного белил и всю эту модель закрасил изумрудной, а рыжие волосы голубым кобальтом с немногими нюансами, исходя из дополнительных цветов. Написал рыжую модель с' фисташковыми губами.
Пришел Бруни. Учитель хороший. Подходит, посмотрел: «Интересно, интересно». Сказал, что нужно этот рисунок взять в методфонд. Ну, думаю, если это интересно, тогда для чего же учиться? Я ведь мазал смеха ради... Потом я этот рисунок демонстративно на глазах у ребят разорвал. Но интерес к живописи у меня угас...
Такие эпизоды оставляли след на протяжении всей жизни. Я не хочу обвинять Вхутемас. Там другие многому научились...
Когда из Вхутемаса прогнали, поехал на Магнитку...
Из дневника. В семнадцать-восемнадцать лет я был уже сложившимся 22 июня художником. Осталось только научиться рисовать.
1971 года На годы детства, отрочества и юности приходятся: первая мировая война, Февральская революция, Октябрьская революция, гражданская война, нэп, индустриализация страны и коллективизация деревни. Красной нитью через все эти годы проходит ожесточенная классовая борьба. Эта красная нить не прерывалась до последних дней.
О традициях психологизма.
На первом курсе Вхутемаса профессор Павлинов все время обходил меня... Я точно следовал его методу и указаниям и делал рисунки «на массу», «на объем», не хуже других. Мне нравился, наконец, метод Павлинова. Но его замечание вызвало у меня недоумение. Я был глубоко увлечен Маяковским, Сергеем Прокофьевым, Дейнекой. Библиотека Вхутемаса помогла мне познать и полюбить Гросса, Мазерееля, Кольвиц.
И все же Павлинов оказался прав. Возможно, он был гениален как педагог. В рисунках «на массу», «на объем», где у меня не было отступлений от его метода, не было детализации или пассивности, он все же увидел какое-то, не заметное и мне, стремление к психологическому вйде- нию модели, даже в самых обобщенных формах рисунка. Позже другой учитель сказал мне:
— Вы деформируете психологически, как Репин или Борис Ефимов (!), — а надо деформировать пластически, как Пикассо.
К тому времени в Третьяковке я был один раз и то больше смотрел на работы новейших течений (тогда еще висел «Черный квадрат» Малевича, но были уже Дейнека, Пет- ров-Водкин, Машков, Кончаловский, Рождественский, Шагал, Пименов, конечно, Грабарь, П. Кузнецов и другие). Но дома у нас была большая папка хороших репродукций с картин русских художников. Отец объяснил мне их... Конечно, от отца я не слышал выражений вроде: «предмет в пространстве», «воздушная среда», «объем», «пластика». Многие картины остро перекликались с окру¬


94
Борис
Пророков
жающей жизнью, и, естественно, это детское восприятие осталось на всю жизнь.
И это тоже вошло в формирование художника.
Моор В книге «Я — большевик» написано, что я самый после¬
довательный ученик Моора. Может быть.
Из дневника. Может быть и другое... Беда в том, что мне очень мало / января пришлось поучиться у Моора. Очень. Вот что получилось: 1968 года Моор с большим доверием и надеждой послал меня к Костеловской в Можайск. Это формально считалось производственной практикой в подшефном районе. Видимо, эти надежды я оправдал, и когда Моор приезжал в Можайск, он, к моему удивлению, не увез меня с собой, хоть в Можайск привез большую группу наших студентов с третьего курса.
Никто не заменил меня, и поздно вечером, провожая Моора на станцию, я спросил, когда же я должен вернуться в институт. Моор сказал, что вот с этими ребятами, которых он привез. Но ребята уехали, а меня вновь задержали в Можайске. Кончилось все тем, что я, выбрав свободный день, поехал в институт, и вместо того, чтобы меня подменить другим студентом... продиктовали приказ об увольнении меня из института.
Я вернулся к работе в Можайск. Костеловская была возмущена и сказала, что сегодня же позвонит Моору. На этом все кончилось. Я остался самоучкой и не стал художником.
С Моором мы встретились более чем через год. Я побывал на гигантских стройках Урала, потом меня сделали художественным редактором журнала «Смена», потом — я начал постоянную работу в «Комсомольской правде». Вот на каком-то совещании в «Комсомольской правде» мы и встретились с Моором. Ни Моор, ни, естественно, я ни словом не вспоминали Можайск...
История с Можайском отстранила меня от Моора, тем более это было горько, что Моора я продолжал так же любить и ценить...
Позже эта неловкость сгладилась, и я всегда помогал ему в работе для нашей газеты, а он отстаивал меня от нападок и упреков в формализме...
Как часто я помогал ему!.. Помню еще: в 1932 или 1933 году в «Комсомольской правде» Моору заказали рисунки для какой-то полосы. Сидели с ним вечером в литотделе, где кроме нас никого не было. Зашел секретарь редакции и спросил: не мало ли света?
Моор, посмеиваясь, рассказал, как один прославленный певец выступал на провинциальной сцене и кто-то сказал, что у него не хватает голоса. Певец ответил: «Как не хватает? В Петербурге хватало, в Москве хватало, а у вас в Краснококшайске — не хватает!».
— Вот и я говорю, — в «Правде» хватало света, в «Известиях» — хватало, а у вас в «Комсомолке» не хватает... Моор был непримирим и непреклонен в своих взглядах


Воспоминания
95
Дейнека
Из дневника. Март 1970 и 18, 21 и 22 марта 1972 года
на искусство. И он был глубоко убежден в своей правоте. Он знал свою силу.
Весеннее солнце. Всегда в такие дни хочется думать о Дейнеке.
Возможно, это связано не только с его творчеством, но с весной 1930 года.
Мне удалось купить в экспедиции комплекты журналов «Безбожник у станка», «Даешь» и еще — «Чудак». Рисунки Дейнеки так сочетались с весной, что аналогия эта осталась на всю жизнь.
И еще: весной тридцатого года, после гибели Маяковского, я прижался сердцем к Дейнеке с особой силой.
Я любил Дейнеку. В работах его была какая-то могучая, чарующая сила. Словами это не объяснишь.
Можно множить примеры, но у Дейнеки — дух эпохи, душа ее, восторг и натиск, как выражался Врубель. Он всегда неожиданен и всегда — Дейнека...
Дейнека полонил мое воображение еще в школьные годы. Все остальное казалось пресным. Я испытал сильнейшее влияние его и теперь сожалею, что подражал Дейнеке мало. Надо было больше и глубже изучать его. Это могло бы заменить мне школу.
Его оригиналы увидел впервые на передвижной выставке в Иванове в 1929 году. Для газеты «Ленинец» я написал рецензию «Живопись — в массы» (15 мая 1929 года). Там говорилось, что молодежь все больше привлекают Дейнека и Пименов. В 1929 году, уже в Москве, познакомился с Дейнекой. Кстати, Дейнека был в жюри конкурса «Комсомольской правды», где мне присудили премию № 1 и командировали учиться во
Вхутемас...
Ответственный секретарь редакции «Комсомольской правды» Юдицкий, журналист; талантливый и опытный, был назначен ответственным секретарем журнала «Смена».
Он привлек к журналу и талантливых литераторов, в том числе и художников — Дейнеку, Кукрыниксов, Н. Н. Куп- реянова, Люшина, а в качестве «обещающих» — премированных участников конкурса «Комсомольской правды»—Кременского и меня. С А. Кременским мы подружились еще летом 1929 года, хотя мне было восемнадцать лет, а Кременскому двадцать шесть или двадцать восемь. Был такой случай: Юдицкому понравились мои иллюстрации, и он повесил один рисунок на стене редакционной комнаты. Приходит Н. Н. Купреянов — профессор Вхутемаса, смотрит на рисунок внимательно и спрашивает:
— А кто это рисует как Дейнека, а подписывается — «Б. П.»?
— Вот, познакомьтесь, — говорит Юдицкий, указывая на меня.


96
Борис
Пророков
Я покраснел до ушей и готов был провалиться на первый этаж...
Да, верно. Только некоторая редакционная правка: рисовал не «как Дейнека», а «под Дейнеку». Как-то иначе — мне казалось скучно и плохо.
Наконец, я пожаловался на это Дейнеке. Мы шли по Рождественке из Вхутемаса, по Кузнецкому.
— А вы позабудьте о всех Дейнеках и внимательнее всматривайтесь в окружающее. Вон стоит на углу группа людей. Вглядитесь!
Он сам остановился и, прищурив глаза, стал рассматривать людей на углу Кузнецкого и Неглинной.
Я смотрел, но думал о том, что и как увидит здесь Дейнека.
— Это ничего, пройдет. Все мы испытали чьи-то влияния. Но утверждение Елены Лабас, будто мой «Бег» сделан под влиянием Пименова — чепуха. Он сам по себе, я — сам. Наблюдал долго бег на стадионах, искал ритм, композицию всей плоскости холста, делал наброски с натуры. И долго обдумывал.
«Долго обумывал». — Так он сказал, когда разговор зашел и о его картине «Оборона Петрограда». Мы сидели у «восьмигранника» в ЦПКиО, где должна была быть выставка общества «Октябрь». Дейнека сказал, что писал картину дней десять упорно и напряженно, но долго обдумывал.
На выставке «Октябрь» он, кроме рисунков, выставил картину «Душ». Мужские фигуры в розовато-коричневом колорите, прочерченные синим и красным карандашом. Кто-то иронически заметил, что он не может расстаться с «картинками». Дейнека улыбнулся и сказал:
— Это ж — валюта!
Действительно, его «Кросс» был куплен в Венеции.
Он один в «Октябре» отстаивал право на станковую картину.
Елкин, выступая, сказал, что он только что видел цветные фотопортреты такой художественной силы, «что Рембрандты нам больше не нужны».
— А я все же буду писать картины, — сказал твердо Дейнека...
С этим мирились, так как Дейнека был Дейнекой. «Октябрь» помещался неподалеку от Вхутемаса, на углу Рождественки... Мы, первокурсники, гуртом вступили в «Октябрь», узнав, что там Моор и Дейнека. Теоретические платформы «Октября» меня не интересовали, но мне импонировала идея: искусство в быт, искусство в производство.
В начале 30-х годов Дейнека делал прекрасные плакаты. Его иллюстрации к «Кутерьме» Асеева были сенсацией. Моня Телингатер в «Молодой гвардии» показывал мне оригиналы. Девочка у окна — шедевр.
В «Чудаке» было напечатано стихотворение Маяковского «Город-сад». Сверху страницы рисунок Дейнеки — новый


Воспоминания
97
город, рабочие едут на велосипедах. Стихотворение потрясающее. И, может быть, да, пожалуй, так и есть, дейне- ковский рисунок отставал...
Зато рисунки в «Даешь» — каждый раз откровение. Все так ново, так динамично, так жизненно. И как остро увидено. Как нарисовано!
В Дейнеке есть все, чего не хватало Моору и чего не хватало Фаворскому. Эти два художника были учителями Дейнеки.
Он был принципиален, требователен и не шел на компромиссы. Высокая требовательность прививалась в «Безбожнике у станка» и в «Даешь».
Мария Михайловна Костеловская, редактор «Даешь», рассказывала мне, как в редакции собирались все и обсуждали каждый рисунок, требуя переделок и поправок.
Однажды Дейнека принес рисунок, переделанный уже в семнадцатый раз. «Ну, вот теперь прекрасно, — сказали все. — Только вот это место надо поправить». Дейнека схватил табуретку и в ярости так трахнул ее об пол, что полетели только щепки. Но, остыв, рисунок поправил.
Костеловская очень любила свою группу художников, руководителем которой был Моор. В эту группу входили: Моор, Дейнека, Доброковский, Люшин, Когоут. Из молодых привлекались Горшман, Каневский, Серегин, Мур- заев.
«Безбожник у станка» и «Даешь» были журналами высочайшей полиграфической культуры. Вместе с талантливыми художниками работали и талантливые фотографы — Родченко и Игнатович. Родченко — прекрасный художник, но в «Даешь» участвовал, как фотограф... Его работой можно было бесконечно любоваться... Дейнека потряс меня когда-то своим сатирическим рисунком в «Даешь»:
«Сейте разумное, доброе, вечное.
Сейте, спасибо сердечное скажет вам русский народ». Лучше в нашей сатире, чем «Сейте разумное», я ничего не видел.
...№ 2 «Даешь». Какой рисунок на обложке!!! — скучен стал кубизм и даже импрессионизм. Как сатирик он гигантски силен и совершенно бесподобен.
...Нас поразила его картина «Улица в Риме». Вот Дейнека — как «полпред советской живописи». Лучше в нашем искусстве зарубежной темы я ничего не видел. «Мать». Старик Кристи — директор Третьяковки — восклицал: «Это же советская мадонна!»
«Игра в мяч» того же 1932 года. Лучше в нашей живописи «обнаженностей», целомудреннее и гуманнее я не видел.
Малыш с васильками и «Ночь» восхищали нас своим лиризмом. Лучше в нашей живописи лирических вещей я не помню.


98
Борис
Пророков
Люшин
Из дневника. 13 марта 1970 года
«В обеденный перерыв в Донбассе». Я когда-то писал о Дейнеке: «Репинские бурлаки стали символом старой России. Донбасские парни, выбегающие из воды, залитые солнцем — стали символом новой, советской России». Так можно говорить о плакате, иллюстрации, театре, фресках, о темах труда, не говорю здесь об известных картинах его... Не говорю уже о спорте.
...В 1931 году мне велели сделать эскиз плаката для Изогиза об индустрии и оппортунистах. Я поместил дрожащего правого оппортуниста на вышку каупера домны, но не смог утрясти масштабы и увел каупер по диагонали в перспективу.
Консультировал Дейнека. Мне попало:
— Молодые ребята, а стараетесь делать, как старики. В то время он сделал совершенно новый по приему плакат: рабочий над чертежом домны, а за спиной готовая домна. Все на белом фоне бумаги. Сильный плакат. Всегда у Дейнеки что-то неожиданное. Он обладал врожденной тягой ко всему молодому, бодрому, здоровому и естественному.
Однако следует оговориться: я не был другом Дейнеки и никогда не лез в друзья к знаменитому художнику. Но все встречи наши носили дружеский характер. Всегда с юных лет моих и до последних встреч он был со мной очень внимателен и мягок. Часто приглашал к себе, но я стеснялся его стеснять.
Говорили, что он порой сумасброден, груб, заносчив... Я допускаю мысль, что слава, легшая на его молодую еще душу, могла быть непосильной для него. Но слава славой... — У меня лежит книга, где его «Оборона Петрограда» поносится за схематизм, формализм и прочее...
...Гармония идеи и формы — вот сила Дейнеки, и в этом его современность. Очень образен. То есть — образно мыслил. Для него это было главным.
Для меня главное — классовая суть искусства Дейнеки. В сатире он и был классовым бойцом как раз в годы нэпа. В зарубежных вещах — всегда на классовых, пролетарских позициях.
...Я хочу помнить Дейнеку — принципиальным и непримиримым художником. Я счастлив, что мне удалось это.
С Люшиным связаны мои первые шаги. Познакомились в «Смене». Это был талантливый, зрелый уже мастер из плеяды «Безбожника у станка». Длинное коричневое пальто, пестренькое серовато-бежевое кепи и бриджи, заправленные в грубые гетры, и на ногах грубые же лыжные ботинки. Он давал мне толковые советы, которые я помню до сих пор, оставаясь старшим, но товарищем. ...Летом 1930 года мы были с Люшиным в ЦПКиО, и он сказал: пойдем посмотрим, как там работают гении. Поднялись наверх одного из павильонов, и я увидел Моора и Дейнеку. Моор расчерчивал рисунок на большом


Воспоминания
99
Из письма. 1955
планшете. На нем была холщовая блуза или френчик, состиранный добела, расстегнутый на груди... Увидев меня, он оторвался от работ и что-то весело пропел. Дейнека работал над панно. Все это — для оформления какой-то выставки. Он был в тапочках, синих трусах и белой майке. Поздоровавшись, подошел к открытому окну и, перевалившись за подоконник, прищуриваясь, разглядывал парк и его посетителей. Сперва продолжал беседу с нами, вернее, с Люшиным (я тогда был молчалив и застенчив), но, постепенно на чем-то сосредоточив свой взгляд, умолк...
Люшин был под большим влиянием Дейнеки. Трудно было устоять перед обаянием его молодого искусства, нового, истинно советского. И человеческого обаяния было много в этом сильном, веселом, серьезном и бескомпромиссном художнике. Но когда я однажды заговорил с Дейнекой о Люшине, он решительно сказал, что это вполне самостоятельный, интересный мастер.
Люшин всегда излучал какую-то радость, у него хорошо спорилась работа, и он с радостью приносил свои рисунки в журнал, и когда я был уже художественным редактором «Смены» в 1931 году, мне приятно было давать ему задания и ждать его новых работ.
Как-то шли мы из «Смены», от Лубянки к Театральной площади. Вдруг он говорит: «Немецкие художники в «Симплициссимусе» с незапамятных времен рисовали немца в виде Михеля с неизменной баварской трубкой и колпаком на голове, а пришел Гросс и принес с собой в искусство' живых, типичных, увиденных в жизни и посему — неотразимых немцев. Целая революция».
... Он любил Моора. Но, пожалуй, был свободнее Моора в суждении об инакомыслящих... Сам внимательно вглядывался в людей. Стремился сложившиеся штампы вытеснять тем новым, что дает жизнь.
В «Комсомольской правде» я начал печататься в 1928 году еще будучи учеником средней школы. Все больше и больше газета увлекала меня и явилась для меня, как и для многих художников и литераторов, настоящей школой.
В «Комсомольской правде» в те времена печатались многие художники. Газета очень щедро иллюстрировалась. Знаменитые художники Моор и Дени не только печатались в газете, но и были консультантами по работе с молодыми начинающими художниками. Много внимания эти мастера уделили и мне.
В газете печатались рисунки Кукрыниксов, иногда — Дейнеки, часто на ее страницах появлялся Ганф. Штатными карикатуристами тогда были Гр. Розе и Черняк, кроме того, целый легион молодых художников: Аввакумов, Сой- фертис, Евган, В. Васильев, Семенов, Коновалов, Малеи- нов, Кеша, Мазруха, Брискин, Фомичев, я и другие.


100
Борис
Пророков
Все эти художники постоянно проводили время в редакции и не только за работой, но и в беседах о жизни и дискуссиях об искусстве.
Как видите, редакция была своеобразным клубом.
К тому же некоторые «молодые дарования» и ночевали на редакционных столах, подложив под голову комплекты газет. У меня, кажется, в этом наибольший стаж. Это позволяет сказать, что редакция была не только школой, но и домом.
Газетная работа воспитывала у молодых художников чувство партийности, принципиальности. Многочисленные командировки на новостройки, по городам и селам Советского Союза помогали изучать жизнь, становление всего нового в борьбе со старым, видеть и познавать советских людей.
В командировках мы были заняты не только газетным заданием, но очень много рисовали для пополнения своего художнического арсенала. Наблюдение и работа над натурой помогали совершенствоваться.
Но для совершенствования своего ремесла этого было недостаточно. Свободное от работы время отдавалось изучению искусства. Мне особенно много приходилось, да и сейчас приходится, заниматься самообразованием. Изучение классиков сочеталось с упражнениями в рисунке и живописи.
В 1932—1933 годы, забыв институтские неприятности, я все больше и больше увлекался Рембрандтом, с детства любимым Репиным, а несколько позже — Домье. Для того, чтобы понять произведение, я обычно копировал его: как бы следуя за художником, многое познаешь. Это я делаю и сейчас. Тогда я особенно много копировал Рембрандта, Рубенса. А сейчас, когда болезнь не позволяет работать, рисую копии, вернее, не копии, а этюды по репродукциям с Репина, Леонардо, Рембрандта и других.
В своих газетных рисунках я стремился к ясной и лаконичной композиции, отвечающей характеру темы. Рисунок мне нравился скупой, без лишних пассивных подробностей, но острый, приперченный юмористическими деталями. Любил я гротеск и гиперболу. Видимо, это идет от любимых писателей Гоголя и Маяковского.
Рисунки делались пером или кистью, четко, с учетом всех требований цинкографского штрихового клише. Мне хотелось, чтобы рисунок всегда органически лежал на газетной полосе.
Если в самом начале Дени, а особенно Моор, помогали нам, то в дальнейшем совершенно не было профессионального руководства, зато мы помогали друг другу.
Я был особенно близок с художником Аввакумовым. Нас связывала многолетняя и большая дружба, начавшаяся в 1931 году в «Комсомольской правде».
Этого талантливого художника постигла та же участь, что и меня. Со второго курса по тем же мотивам он


Воспоминания
101
с институтом расстался (в институте не учились также Сойфертис, Семенов, Н. Жуков).^о до этого он кончил техникум в Перми и имел уже неплохую школу. Мы работали в разных жанрах: Аввакумов был прекрасным портретистом и непревзойденным мастером газетного патетического рисунка, я в газете занимался исключительно сатирой. Но нас сближали наши убеждения и вкусы. Мы вместе подолгу простаивали перед репинскими полотнами и «Ленинианой» Андреева, изучали Рембрандта и Микеланджело, оба любили Левитана.
На Волге, в левитановском Плесе мы вместе с ним от зари до зари писали этюды...
линованной главы для книги «Николай Аввакумов» (М., «Советский
художник»,
1969)
С. Пророкова. Есть на высоком берегу Волги город Плес. Его живопис- Из неопуб- ное обаяние, сдобренное памятью о пейзажах Левитана, издавна приманивает художников.
Новизна впечатлений. Глаз никогда не обременяется однообразием. Неожиданности ландшафта подстерегают на каждом шагу.
Нам, плесским «старожилам», доставляло особое удовольствие показывать Аввакумову холмы и долины, леса и ключевую речку, тропинки и бревенчатые мосты, поля цветущих подсолнухов и стога скошенного сена.
Он приехал первого июля 1936 года. Мы поджидали его раньше, боясь, что поблекнет ранняя зелень и потускнеют краски.
Но весна простояла холодная, дождливая. В жаркие июльские дни листья на деревьях и трава выглядели такими сочными, точно недавно родились. В палисадниках отцветал жасмин.
Аввакумов едва вырвался из Москвы. Одолели заказы издательств. Хотелось сделать все, чтобы беззаботно предаться отдыху.
Это была первая поездка без командировочного удостоверения. Он стремился к Волге, чтобы вместе с другом пописать этюды, поплавать и позагорать на солнце.
Никогда мне не доводилось видеть такой дружбы, какая соединяла Аввакумова и Пророкова. В ней была и нежность, редкая между двумя мужчинами, и непреклонная, почти аскетичная суровость. Это сочетание полярных, казалось бы, качеств не выглядело чем-то противоестественным.
Они уживались рядом, образуя сплав дружбы, не знавший трещин. И нежность никогда не размягчала критического отношения к обоюдному творчеству.
Они часто вместе читали Маяковского. «Юбилейное» было очень любимо. Пророков сделал к этому стихотворению иллюстрации. Первым увидел их Аввакумов. Рисунки не понравились. Ему, конечно, было жаль товарища, но и искусство он не хотел обижать. Поэтому говорил трудную правду:
— Нельзя довольствоваться пассивной иллюстративностью тебе, человеку, чувствующему гиперболу. И надо ли литературную гиперболу переводить на язык простой реальной графики?
Так Аввакумов ругал человека, жалея художника. Он был прав. Пророков порвал все иллюстрации, с благодарностью вспоминая потом о такой суровой откровенности и прямоте.


102
Борис
Пророков
Не менее трудно было Аввакумову сказать и правду о том, что Про- рокову рано выступать с персональной выставкой. Это было в 1938 году. Выставка стояла уже в плане Союза. Аввакумов, как всегда, когда он бывал уверен в своей правоте, высказал мнение резко:
— Зачем тебе выставляться в пору творческого разброда? Рано. Что показывать? Поиски, которые еще неизвестно куда приведут. Зачем это делать?
И больше ни у кого не надо было спрашивать совета. Раз так сказал близкий человек, значит так оно и есть.
Бывало не раз, что Аввакумов спасал рисунки, которые товарищ в запальчивости готов был уничтожить. (Позднее он заставил довести до конца пастель, нарисованную в военную зиму 1941 года. И море,
Николай
Аввакумов


Воспоминания
103
бушующее у берегов Ханко, появилось на выставке только благодаря той дружеской настойчивости.)
Они были суровы взаимно, может быть, именно поэтому оказалась столь плодотворной дружба таких разных художников.
Теперь, в Плесе они могли не расставаться целыми днями. Это тоже придавало большую полноту их встрече.
Оба набрасывались на натуру, как могут быть алчными только газетные художники. Это было восполнением упущенного за время редакционной работы.
Почти каждый день рисунок в номер. Есть для этого профессиональные навыки, привычка, большая заинтересованность. Но такая нагрузка изнуряет духовно. И так хорошо сесть на песчаной отмели, напи-
Аввакумов на плесской пристани
г**-
а.—


104
Борис
Пророков
сать этюд, когда на другом берегу реки еще не развеялся утренний туман. Потом раскинуться на согретом песке, бултыхнуться в воду и поплыть сильными саженками... Только яркий синий купол неба, стальная полоса реки и высокая волна от прошедшего белого парохода...
С одного и того же места друзья писали по нескольку этюдов в день. В этих маленьких цветовых записях — разное освещение, разные краски. От утреннего тумана до взъерошенного заката. Только в Плесе такие бывают. Если бы ежедневно писать этюды уходящего солнца, они, наверное, вместили бы все оттенки горячих тонов палитры...
Их радовал каждый час летнего дня. К живописным этюдам они относились с трезвой иронией. Важно было, что работали с упоением, как песнь пели...
...Этюды писали разные. То — «блицы», как называли мгновенную цветовую запись мотива. Маленькие, на промасленных кусочках ватмана (боялись, не хватит взятых холстов). То брали на прицел один мотив, для длительных сеансов. Эти удавались хуже и уже начинали приносить огорчения.
Особенно мучил лес на Ключах, густой, непроницаемый в своей таинственной синеве. Иногда казалось, что лес подчиняется, что удалось понять, из чего слагается эта непроницаемость и глубина, как ложатся на палитре неуловимые оттенки зеленых тонов, переходящих порой в почти черный или темно-синий. Нет, снова и снова этюды не имеют ничего общего с восхитившей их природой...
Однажды мы пошли в село Спасское. Дорога к нему ведет полями, разрезанными кустарниками. Дали, дали прозрачные, до самого горизонта! В селе художников обступила стайка ребятишек, — привыкли тут к ним... Один мальчонка показался уж очень занятным. В розовой рубашке, оттенявшей смуглый загар и темные волосы, он так походил на серовскую девочку (с персиками), что нельзя было не написать с него этюда.
...После моего отъезда художники перебрались в пристройку и зажили, опекаемые заботами хозяев.
Появились интересные модели. Несколько сеансов писали белокурую девочку Мару. Потом познакомились с цыганами, жившими табором на другом берегу Волги. Приходила позировать молодая цыганка Зоя. Рисовал только Аввакумов. Пророков после небольшого этюда читал вслух Пушкина. Спорили с Зоей, которой показались неверными мысли пушкинской поэмы «Цыганы». Записывали самые обиходные цыганские слова.
...В Плесе все овеяно памятью о Левитане. Он незримо присутствует во всех ваших прогулках.
Набережная, крайний двухэтажный дом. Можно войти в калитку, и мысль вернет вас к маленькому полотну с грустным названием «Ветхий дворик». Сейчас тут все не так. Но как важно взглянуть хотя бы на окно, из которого Левитан любовался деревянной церковкой, почерневшей от времени и такой обаятельной в лучах заката. Можно подняться на холм, посидеть у белых столбов ее фундамента...
Еще более увлекательны поиски того места, с которого написан леви- тановский «Золотой Плес». Варваринская белая церковь с высокой колокольней, тишина Волги и покой догорающего дня. Вы стоите в пригородной роще и смотрите на пейзаж, который ежевечерне уносил в памяти Левитан... Вы можете войти в зал нынешней средней школы,


Воспоминания
105
где когда-то стоял мольберт художника. Очень важно побывать в этом зале с высокими овальными окнами...
После таких мгновений пишется особенно упоенно, и левитановское преклонение перед величием природы как бы присутствует в каждом этюде.
Пророков записал в плесском дневнике: «Раз как-то шли полем уже в сумерки и орали песни. Но возбуждены были не зельем, а чудесным ароматным вечером и хорошим рабочим днем. Николай пел очень хорошо...»
Николай
Аввакумов
Из
дневника. 4 и 5 января 1964 года
...Мне давно хотелось записать, что без музыки жить, видимо, можно, но это очень и очень трудно. Но вот в письме Аввакумова с фронта хорошо сказано: «Отсутствие музыки мучительно».
♦
Аввакумов — русский самородок. Он был коммунистом по убеждениям и образу жизни. Публицистическая деятельность его совпадает со временем прихода к власти в Германии фашизма.
Как художник он боролся против фашизма и войны. Когда Германия напала на нашу Родину, Аввакумов надел шинель солдата. Он любил нашу социалистическую явь; он созидал ее; он защищал ее; он и погиб солдатом. Вот в чем главный пафос.
С 1933 по 1935 год Пророков проходил срочную службу в рядах РККА в саперном батальоне в Витебске. После увольнения из армии продолжал работать в «Комсомольской правде». В качестве корреспондента газеты он исколесил всю страну. На тематических полосах «Комсомолки» иногда в нескольких номерах подряд появлялись его искристые, сверкающие остроумием, сделанные тонкой, гибкой линией гротесковые рисунки. «Газетные рисунки старался делать так, чтобы они отличались по манере от Моора, Дени, Кукрыниксов и других сатириков. На это больше всего и благословлял Моор. Надо, чтобы рисунок отличался от шрифта, чтобы он был, как окошко на свежий воздух», — писал потом об этой своей работе газетчика Пророков.
В 1933 году художник впервые участвовал сатирическими рисунками для «Комсомольской правды» на выставке «Художники РСФСР за 15 лет», в 1937 году на выставке мастеров советской сатиры он представил ряд карикатур на международную тему. Его плакаты, разоблачающие немецкий фашизм, увеличенные до огромных размеров, появляются на улицах и площадях Москвы. «Фашизм — враг культуры», «За мир, свободу и демократию» — наиболее известные его плакаты предвоенных лет.
«Сделал плакаты: испанский, против фашизма (с обезьяной), со штыком, вонзенным в фашистское чудище. ...Делал по сорок рисунков за вечер — типажи, сцены, увиденные недавно и в детстве. Моор писал в рецензии о выставке карикатуристов, что Пророков уже опытный художник, но он ищет. Он почувствовал эти метания: рисунки в «Крокодиле», плакаты. — Все это поиски».


106
Борис
Пророков
Сорок рисунков за вечер... Порой его письменный стол оказывался в центре комнаты, а вокруг весь пол устилали наброски юмористических сценок, смешных персонажей, увиденных сегодня на стадионе или давно, в Иванове.
И поныне они лежат в папках, эти живые свидетели неутомимости, блестящей зрительной памяти и композиционной изобретательности. Вместе с бесконечными живописными этюдами они составляли тот штудийный комплекс, который готовил художника к предстоящим ему вершинам.
В 1938 году Пророков становится художником сатирического журнала «Крокодил»; но связь с «Комсомольской правдой» не прерывалась до конца его жизни.
Приветствие газете «Комсомольская правда». Радиостанция «Юность». 21 мая 1965 года
1930-е
годы
Из дневника 9, 10 и 11 июля 1972 года
Шлю пламенные поздравления «Комсомольской правде» в день ее сорокалетия. Сам я пришел в «Комсомолку», когда ей еще не было четырех лет. Стал ее воспитанником, как целая плеяда художников и литераторов. Уже тогда это был очень сильный, талантливый, одержимый коллектив журналистов.
«Комсомольская правда» явилась для меня школой, о которой я всегда вспоминаю с глубокой благодарностью. Тридцать семь лет я выписываю «Комсомолку» не из родственных чувств и воспоминаний, а потому, что она как была, так и остается талантливой нашей газетой, смелой, вгрызающейся в жизнь и правдиво поднимающей на своих страницах самые животрепещущие проблемы современности.
Армия — хорошая школа, очень многим ей обязан. Хорошая школа, только не рисования. В саперном батальоне писал массу портретов, картин, даже пейзажей... Редко вырывал время (а работы всякой у нас была бездна), чтобы сделать что-то вне приказа — натюрморт, например, или портрет Горького.
Как-то наши картины и портреты выставили в Доме Красной Армии. Они заняли весь большой зрительный зал. Нам рассказали, что был кто-то из витебских художников «и, знаете, что им больше всего понравилось? — портрет Горького!»...
Такая сверхударная работа кистью сказалась очень вредно...
В 1936 году, точнее, в декабре 1935 года, я вернулся в редакцию «Комсомольской правды», но за два года перерыва что-то главное ушло и невозвратимо. Поступил в институт повышения квалификации. Изучал Рембрандта, Домье, импрессионистов, но рисовал все хуже и хуже, все суше. «Без божества, без вдохновенья». Писал красками — этюды, портреты, цветы и тоже сухо, безжизненно...
16 апреля 1936 года выехал в командировку на Украину. На Киевском вокзале меня провожал Николай Аввакумов. На мне была всегдашняя кожаная куртка и кепка.


Воспоминания
107
Теннисный чемоданчик с зубной щеткой, бельем и акварелью.
Был в Киеве, Чернигове и других местах. В конце апреля прибыл в Миргород. Походил, посмотрел, поговорил с людьми.
Как-то дождь был сильный, и я взял извозчика, наказав ему везти меня в церковь. Служба кончалась. Темная и мрачноватая церковь совсем опустела. Подхожу к регенту, исполнявшему какие-то хозяйственные обязанности. Но слово за слово, разговорились. Регент — худощавый человек с нержавеющими челюстями и хитроватыми глазками. Так вот, говорит... если хотите послушать хор наш, приходите в четверг — «Разбойника» петь будем. Ах, какой хор у нас, в Москве первую премию взяли!
???
— А мы еще в клубе Мелькомбината поем, на смотре самодеятельности мукомолов взяли первый приз. Слушаю, записываю, чтобы не забыть в четверг послушать «Разбойника», а незаметно набрасываю регента.
В райкоме комсомола:
— А, вот он, наконец, представитель «Комсомольской правды». Слышим — там был товарищ из «Комсомольской правды», здесь был товарищ из «Комсомольской правды» и только в райкоме мы его не видали.
Так встретил меня секретарь райкома. Да, в райком я пришел, когда уже много узнал. И вот, кстати, о церкви.
— Нет у нас действующих церквей.
— Вы уверены?
— Нет, говорю вам, это точно.
— Давайте, пойдем в страстную субботу вместе, но не в ту, что в городе, а в дальнюю, что за городом. Секретарь пожал плечами.
В субботу я зашел за ним. Он вынул из письменного стола пистолет и положил его в карман своего кожаного реглана. Пошли. Тьма. Грязь, едва ноги вытягиваешь. Но вот и церковь. Толпа вокруг такая, что пробиться внутрь церкви нет возможности. Лошади с арбами. Подъезжает еще арба:
— С колгоспа Буденного?
И начинают выгружать куличи и пасхи, повязанные платками или полотенцами, и пробиваться с ними в ограду, где их должны святить.
Это был день Первого мая. На главной улице была демонстрация. Лил дождь. Колонна школьников. Несут кривоватый земной шар. На земном шаре маленькая пионерка, промокшая, но торжественно строгая. Собаки с диким лаем мчатся за аттракционами демонстрантов. Очень трогательная была эта маленькая девочка с мокрым галстуком и чувством праздничной гордости...
Второго мая — пасха. На этой же улице гулянье взад-вперед. Гармошка, скрипки, национальные наряды на дивчинах и горы подсолнечной скорлупы под ногами...


108
Борис
Пророков
В 1936 году летом поехал в командировку по Волге. Взял этюдник, холсты на подрамниках. Рисовал, писал, делал сатирические рисунки, блокнотные зарисовки...
Фрэд Эллис с интересом рассматривал волжские блокноты — пейзаж, типаж (он только слышал тогда о Волге, но не видел) — подбадривал... Но я-то страдал...
Это были годы кардинальной ломки и поисков путей к своему сердцу.
Может быть, перетянулся за два года в саперном батальоне? Сколько бессонных ночей за работой!! Сколько огорчений и сколько тревог!
В те годы, когда даже друзья поставили на мне крест как на художнике, — я фанатически верил в свои силы.
...18 июня 1936 года рано утром было затмение солнца. Я шел на пароходе от Рыбинска к Ярославлю. На Ярославской пристани громкоговорители передавали Шестую симфонию Чайковского, потом Бетховена... Спрашиваю на пристани — что случилось?
— Умер Максим Горький.
Я был в командировке от «Комсомольской правды» и спускался вниз по Волге от Кимр до Юрьевца.
На полях юрьевецких колхозов — засуха. Жара. Ни капли дождей. Духовенство устроило крестный ход молить бога о дожде. Говорили очевидцы, что у попа был барометр и, как только стрелка пошла на дождь, он свистал всех на молебен...
Едва успели отслужить молебен, как на горизонте показались тучи и обильный ливень, да еще с градом, полил жаждущую землю. Но вот в чем дело-то: град побил и положил наземь лен, а звеньевая (фамилию сейчас не помню, в блокнотах тех лет записана) в Москве, лично Сталину дала обещание вырастить и снять высокий урожай льна.
Что делать?.. Звеньевая обратилась за помощью к пионерам и всем ребятам: комсомольцам, школьникам, дошкольникам.
Помню, как ребята с палочками и мочалой ползали по полю и поднимали стебли льна. Опять-таки — под смех... Надо было возвращаться, командировка кончилась. В редакции я, докладывая о впечатлениях, рассказал и об этом. Но и на редсовещании к этому отнеслись, скорее, как к забавному эпизоду.
Прошло два года. Летом 1938 года мы, то есть Соня, Николай Аввакумов, С. Фингер и я — отдыхали в Плесе... И вот, валяясь после этюдов на койке, я рассматривал стены, оклеенные старыми газетами. И вдруг вижу в «Рабочем крае»: «Товарищу Сталину докладываю». Это та юрьевецкая звеньевая докладывала осенью о сборе обещанного урожая льна. Вот это победа! Маленькая, может быть, но победа воли и молодости...
Летом 1937 года я спокойно рисовал в Киеве, Чернигове, том же Миргороде, в Полтаве, Диканьке, Запорожье, Никополе, Херсоне, Одессе...


Воспоминания
109
1939 год. Полгода мы с Соней странствовали. Киев, Миргород, Сорочинцы, Полтава, Карловка. Потом от Кременчуга мы по Днепру поехали куда глаза глядят — один парень очень хвалил Чигирин, и мы остановились на нем... На Украине я был в творческой командировке от Изогиза. У Сони были задания от журнала «Молодой колхозник». Великие Сорочинцы. Остановились на частной квартире в уютной хате. Хозяйка Евдоха каждое утро освежала глинобитный пол в нашей комнате и усыпала его цветами «иван-да-марья». Кормила нас таким борщом, что запоминается уже на всю жизнь. Хозяин Онуфрий Борисович, мужчина с рыжеватыми усами и утиным носом, временно был свободен. Он считал себя «керувником» и ждал руководящей работы, не желая идти рядовым работником или колхозником... С утра он где-то напивался и, «вертаясь» домой, ложился спать на траве во дворе, а Евдоха охраняла покой его, рубя заступом гадюк, кравшихся к руководящему работнику.
Моей целью в этой поездке было накопление материала для иллюстраций к Гоголю.
Внимательно осмотрели мы дом, в котором родился Гоголь, дом-музей, храм, где крестили раба божьего Николая. Потолкались, и я порисовал на пышном сорочинском базаре.
Не ярмарка, но колоритный базарный день. Приключения чисто в гоголевском вкусе: вдруг арба, груженная горшками и макитрами, провалилась под землю. Паника, ужас, смех. Но чудес не было. От церкви к реке шли тайные подземные ходы, исстари построенные еще гетманом. И вот — земля под одним участком подземного хода осела.
Писал этюды, но после зимнего перерыва не писалось. Рвался к живописности цвета, но это не давалось, — все этюды были излишне быстрыми.
В Сорочинцах мы познакомились с художником Семеном Ваптосовичем Семенко. Сухой старик с длинными седыми усами. Он преподавал рисование в педагогическом училище. Жил один. Была у него когда-то невеста. Она была революционеркой. Готовился террористический акт против какого-то царского сатрапа. Добровольцев не нашлось. Бросили жребий, он пал на невесту Семена Вапто- совича. Она выполнила задание, но и сама была казнена. Потрясенный Семен Ваптосович другой невесты не искал и не желал. Он был окружен старыми, времен царского гнета, вещами... Все дышит воспоминаниями. Семен Ваптосович показывал свои альбомы с рисунками...
...Мне позировала одна дивчина в украинском костюме... Чуть загорелая нежная матовая кожа, чистые и мягкие овалы лица и всей головы, нежнейшие краски. Брови чуть- чуть темнее и холоднее цвета лица, глаза чуть-чуть зеленые. И что я сделал!! — В один сеанс написал два этюда, и это была совсем другая девушка, совсем не похожая на оригинал. Как это жаль! И до сих пор жаль!..


110
Борис
Пророков
Семен Ваптосович долго рассматривал этюды.
— Как это, действительно, красиво. И ленты и плахта. А я здесь живу столько лет и уже не замечаю этого... Прощаясь, мы спросили его — не надо ли ему прислать что-нибудь из Москвы.
Высокий, худой и грустный, он долго думал.
— Что мне нужно?! Ничего не нужно уже. Разве где увидите бананы...
Мы часто вспоминали милого Семена Ваптосовича. И с особой тревогой — в годы войны. Что сталось с ним? Увидел ли он, как немцы сжигали дом Гоголя? И выжил ли сам? Меня крайне волновала Сорочинская трагедия, но я уже был занят другой подобной трагедией, которой был очевидцем — расстрелом в Иванове в 1915 году... Какие зверства! — Не могло не быть в России революции...
...Заключение договора о ненападении с гитлеровской Германией... Договор о ненападении, а обстановка тревожная.
Может, я понадоблюсь как сапер? — И мы 4 октября выехали в Москву...
«Бегство белых из Одессы»
Из письма 1955 года
В 1938 году я начал работать в журнале «Крокодил». Система заказных тем, которая существует в редакции, была для меня пагубной. Вместо оперативных, острых рисунков, к которым я привык в газете, мне приходилось рисовать иллюстрации к посторонним, подчас плоским остротам о домоуправах и парикмахерах. Кроме того, мне приходилось делать так называемые «положительные карикатуры», для которых у меня не было ни профессиональных навыков, ни вкуса.
Таким образом, чем больше я работал в «Крокодиле», тем все дальше и дальше уходил от сатиры. Это горькое обстоятельство заставило меня обратиться к станковой сатирической графике.
На выставке «XX лет РККА» появился мой рисунок «Бегство белых из Одессы». Это рисунок размером в лист ватмана, сделанный пером и акварелью.
Во время гражданской войны я не был в Одессе и подобной картины не видел. Но многие персонажи этого рисунка взяты из жизни. Их я видел в своем городе в годы революции и гражданской войны. Остальное находилось при изучении журналов того времени и музейного материала в Одессе и натурных зарисовок.
Рассматривая этот рисунок, Моор задал мне тот же вопрос: был ли я в Одессе и каким образом я мог упомнить типы того времени, когда сам был еще мальчишкой?
Прежде у меня была очень хорошая зрительная память. Я мог со сходством и с подробными деталями костюма рисовать лица, виденные в детстве.
«Бегство белых» — это мой первый опыт в станковой сатирической графике, к которой меня давно тянуло.


Воспоминания
111
Еще о 30-х годах
13 июля 1972 года
Сатира была не просто профессией. Это — убеждение. Убеждение в том, что за человека социалистического общества надо повседневно бороться. Строить не только индустрию, плотины, колхозы, но строить и человека. Так я думал. И так поступал. Классовый враг жил не только «в сознании людей», он жил и рядом. В Иванове — он жил напротив, сзади и на флангах нашей улицы. Не стану перечислять всего. Я сознательно и убежденно, во цмя революции и построения социализма, отдавал свои силы сатире как острейшему оружию критики и самокритики. Карикатуру находил во сто раз полезнее и нужнее цветочков, задочков и видочков.
Печатая карикатуры в «Комсомольской правде» из командировок, тщательно проверял факты. Ни одного рисунка для «искусства сатиры». Всё ради общего дела.
...Сижу в горкоме (в Полтаве), жду приема. Рядом сидит девушка и плачет. Спросил, почему. В который раз приезжает из дальнего колхоза в горком, чтобы получить комсомольский билет, и все не принимают и не принимают, все заняты и заняты.
Распахнулась дверь «предбанника», и секретарша, прочитав мое удостоверение, предложила мне пройти... Секретарша, приятная во всех отношениях, мило улыбалась. Но я сказал:
— Вот девушка вступила в комсомол и столько времени не может получить билет. Пусть пройдет сначала она. Секретарша пожала плечами и пропустила заплаканную. Потом пошел я.
Кабинет! Кожаная мебель, телефоны, но никаких следов занятости.
— У вас всегда так принимают в комсомол?
— Что? Что вы, это маленькое недоразумение.
Можно ли сатирику щадить такого барина?!.
*
Я очень люблю свой Советский Союз! Его людей, его города и села. Волгу и Уводь, Днепр и Псёл, его фабрики, заводы, плотины и, конечно, стройки. Но вот профессия карикатуриста сковывала меня. Все больше и больше интересовали и тянули другие жанры.
В 1939 году, когда мы странствовали по Украине, я уже не работал в газете и, кажется, сделал только одну карикатуру на Дубиниху в Сорочинцах. Писал пейзажи и портреты людей. Переход от гротеска к портрету и пейзажу, а также и к станковой графике, был длителен и труден.
В период этой ломки и застала меня война.


Борис
Пророков
Некоторые заметки военного художника
Начало
Из дневника. 1970
Солнечным воскресным утром мы собирались на теннисный корт в Останкино. В Киеве открывался новый стадион матчем «Динамо> (Киев) и ЦДКА. Включили репродуктор — послушать, не будут ли транслировать открытие нового стадиона и футбольный матч?
Репродуктор что-то молчит. Потом объявили, что перед микрофоном Молотов. В три часа утра 22 июня 1941 года Германия вероломно напала на нашу Родину. Фашистская авиация бомбит наши города.
Мы обнялись, и я сказал:
— Ну, брат Софья, простимся с хорошей жизнью и, может быть, надолго.
На раскрытом окне сохли белые теннисные туфли и стоял букет красных тюльпанов, привезенных мной неделю назад из Иванова. Солнечный натюрморт мирных дней. Местом встречи с друзьями осталось Останкино. Там собрались: Аввакумовы, Нариньяни, Женя Воробьев и наши новые партнеры по теннису — Слободской и Тарасенков с женой Машей...
— Ну, что ж, поиграем на прощанье!
Зазвенели мячи. В последний раз. Ехать в трамвае с ракетками было уже как-то совестно...
Днем я уже звонил в Политуправление Красной Армии товарищу Баеву. А вечером всех плакатистов пригласили в ЦК партии. На совещании в отделе пропаганды и агитации ЦК сказали, что срочно нужны плакаты. Можно использовать наиболее удачные и проверенные плакаты гражданской войны... Просматривали фоторепродукции антифашистских плакатов Изогиза. Обратили внимание и на мою обезьяну.
Входит чуть запоздавший Моор:
— Только что слышал: наши потеснили врага под Пере- мышлем.
...Началась работа над плакатами.
В понедельник пошел в военкомат на улице Герцена. Толпа. Едва протискаешься.
— Мы понимаем ваши чувства, товарищи, — говорит военком, — но потерпите, все своим чередом. У нас масса работы.
После советско-финляндской войны несколько писателей, композиторов и художников перевели в запас Главного управления политической пропаганды ВМФ, присвоив всем офицерское звание. Так я из рядового сапера превратился в военного художника с несколько странным звани-


Некоторые заметки военного художника
113
ем: интендант третьего ранга. Попасть в свой саперный батальон я таким образом уже не мог. Связь же с ГУППКА у меня была хорошая. После финляндской войны меня просили читать лекции на курсах политработников о газете военного времени, о наглядной агитации. Возили на машине под Москву. Собирались там и товарищи из запаса. Когда я объяснял, как надо изготовлять клише без цинкографской установки, узнал как-то среди слушателей фотокорреспондента «Правды» Калашникова. Вот и надоедал я одновременно и ГУППКА и ГУППВМф Но ответ один — подожди.
Первая тревога. Я ночью дежурил у дома. Заспанные люди бежали к станции метро на Арбатскую площадь. Из соседнего дома женщина, с младенцем на руках, бежит, почти не одета. Лицо ее не опишешь. Она — не просто смертная, она еще—мать! ...А мы все делаем плакаты и надоедаем своими просьбами политуправлениям. «Моряки» сгруппировались и тоже делают плакаты у С. К. Вишневецкой (это жена Вс. Вишневского, театральная художница, но хотела тоже на действующий флот). Собирались на обширной квартире Вишневского. Это были— мы с Сойфертисом, Бойм, Яша Ромас, Ваня Титов, Костя Дорохов. Но мы-то были больше при деле (я говорю о нас с Леней6),— работали в «Крокодиле», в Изогизе, в «Окнах ТАСС». (Эти «Окна» устроены были на манер «Окон РОСТА» Маяковского, хотя нужды в трафаретных плакатах не было — типографии и хромолитографии работали, бумага для тиражей была. Еще в тридцатом-три- дцать первом годах Изогиз выпускал «Окна» типографским способом...)
Вызвали меня в «Красную звезду». Редактор Ортенберг, знавший меня по финляндской войне, предлагал остаться работать в «Красной звезде», предлагал броню. Отказался, хотя мне не так легко было отказать Ортенбергу, который нравился мне и как редактор, я ценил его высоко. — Ну, подумай, заходи завтра в это время.
Пришел. Говорю, нет, — все же хочется на войну. Сводки Информбюро были тяжелыми. По всему огромному фронту от Черного до Баренцева моря шли упорные, кровопролитные бои, и бронированные армии Гитлера захватывали город за городом Украины, Белоруссии, Прибалтики.
3 июля Сталин, обращаясь к народу и армии, сказал необычно: «Дорогие товарищи» и прибавил — «братья и сестры». Свидетельствую: речь Сталина 3 июля имела огромное значение и была воспринята, как суровая правда, глубокий анализ войны и как пророческое предсказание. С глубоким удовлетворением было воспринято и назначение его наркомом обороны. Когда страна стала жить под девизом: «Все для фронта, все для победы», это назначение было логично и разумно.
...Помню, в первых числах июля мы встретились в издательстве «Советский писатель» с Дмитрием Стахиевичем


114
Борис
Пророков
Моором. Потом я проводил его... Разговор зашел о плакатах военных, о пропаганде, о силе эмоционального воздействия в агитации. В художестве это — всегда блестящая находка, изобретение, озаряющее весь пафос идеи. И Моор, идя по Страстной площади, говорил:
— «Сестры и братья»... Вот где орех раскушен. Иногда мудрость таится в самом простом.
«Орех раскушен» — это любимое выражение Моора... ...Нас, наконец, вызвали в ГлавПУ ВМФ: Кадушкин и Натыкая провели беседу. И звонит Беляев из отдела кадров ГлавПУРККА:
— Мы получили весьма оригинальную телеграмму с Южного фронта: «Прошу выслать полное собрание сочинений Ленина и художника Пророкова».
Телеграмма была подписана редактором фронтовой газеты, фамилия мне была незнакома.
— Вечером выезжай или завтра утром. Зайди скорее сюда. Доволен ли?
Через несколько часов звонок из ГлавПУ ВМФ. Говорю, что я уже еду в армию.
— Не имеете права. Вы на учете в ВМФ.
— Но вам-то я не нужен, а...
— Как не нужен?! Завтра выезжайте на флот, заходите за документами и срочно, они уже оформлены.
Четыре художника были посланы на Черное море: Дорохов, Сойфертис, Решетников, Фирсов. Четыре художника—на Балтику: Бойм, Пророков, Ромас, Титов. Леня просил, чтобы нас послали вместе, но приказ и наши документы были уже подписаны начальником ГлавПУ ВМФ Роговым.
Ни одного мариниста или баталиста! Титов хотя бы служил срочную службу во флоте; Решетников участвовал в Челюскинской эпопее.
На Северном флоте оставались А. Меркуров, Н. Цейтлин и А. Кольцов.
Ленинград По Гороховой в Адмиралтейство идет колонна новобранцев. Может быть, это рабочий отряд добровольцев, — очень похоже. У многих на руках дети, по флангам колонны— жены. Закат. Оглушающая тишина, действующая на эмоции сильнее музыки. Только ритм шагов. Идем в Адмиралтейство и мы.
Нашиваем знаки различия. Титов и Ромас, старые члены партии (оба — с 1919 года), — золотые: Ваня — три средних полосы батальонного комиссара, Яша — две с половиной старшего политрука. Мы с Зямой Боймом — серебряные. Он — две средние: техника интенданта первого ранга; я — две с половиной: интенданта третьего ранга (по-армейски это одна «шпала»).
Распределяют нас так: Титов — на «Октябрьскую революцию», Ромас — на эскадру, Бойм — в газету «КБФ»7, я попросился на Ханко.


Некоторые заметки военного художника
115
Бригадный комиссар Матушкин сказал:
— Да там уже идут кровопролитные бои. Что вы там будете делать?
В конце концов согласился. Но приехал в Кронштадт редактор газеты «Красный Балтийский флот» Бороздкин и увез меня в свою редакцию.
Он сказал: эта война будет долгой — успеете еще навоеваться. Я-то был огорчен, и меня решили отправить в таллинский филиал газеты.
...В конверте лежал маленький листок из блокнота. На нем одна фраза: «Ура, ура, я еду на Ханко!»
В этот же день в «Правде» была напечатана статья корреспондента, побывавшего на Ханко. Она начиналась с рассказа о том, что на пороге дома, где помещалась редакция газеты, убит ее редактор. Полуостров непрерывно простреливается вражеской артиллерией. Не менее
Проводы добровольцев в Кронштадте.
Уаь*- • jtЛ4^гvv^*\. с£с*. о* ****** г


116
Борис
Пророков
двух тысяч снарядов выбрасывается ежедневно по недавнему курортному городку.
Обстановка ясна. Но Пророков стремился попасть именно туда, где для работы потребуется предельное напряжение всех сил.
Вот несколько выдержек из писем того времени:
Ленинград, 21 июля 1941
Мелькнула блестящая идея, и я получил назначение такое, что можно уже не жалеть об армейской газете. Меня закинут в самый дальний район. Вот где можно будет поработать от всего сердца. Настроение теперь еще более приподнялось.
Ленинград, 24 июля 1941
Мои лучезарные планы рухнули. Вмешалась редакция и забрала меня к себе. А назначение я имел на Ханко. Страшно горюю, но, может быть, еще удастся что-нибудь сделать.
{
Ханко. 1941


Некоторые заметки военного художника
117
Ханко
1
Ханко.
На берегу


118
Борис
Пророков
Таллин,
29 июля 1941
Ханко
Из военного блокнота. 1941 год
Все же я еду сейчас на Ханко. Буду работать там. Письма идут даже отсюда плохо. Не беспокойся. При случае буду сообщать о себе.
Корабли вышли в море с восходом солнца, когда над водой таял мутно-розовый туман.
Вперед пошли тральщики, по флангам — «морские охотники». Я на небольшом эстонском транспорте «Хильда». Трюм «Хильды» гружен бензином и касками, на борту два мотоцикла, коровы и фоторепортеры.
Военный комендант транспорта — юноша, курсант морского училища. Он торжественно важен, хотя видно, что бритва еще не касалась его щек.
Чудное июльское утро. Фоторепортеры оголили животы и загорают. Краснофлотцы пытаются выдоить коров. Измучили и коров и себя. Тогда на помощь пришла пехота. Молоденький красноармеец скинул каску, засучил рукава, и ведро заполнилось парным молоком.
Но вот сигнал. Транспорт отваливает влево, и по правому борту навстречу проходит круглая с рожками мина. Охотник нагоняет ее и расстреливает из пушки.
Вторую мину катерники расстреляли со второго выстрела, и моряки с нашего транспорта аплодировали.
Важный комендант по-детски поссорился с таким же юным красноармейцем из-за шахматной доски.
Еще четыре мины.
Далеко в море утонуло красное солнце. Все чаще попадались каменистые островки, и наконец донесся отдаленный гул канонады.
— Это вот и есть Ханко! (Впервые я услышал голос вражеских пушек. Война только начинается.)
Было уже темно, когда мы подошли к Ханко. Грохот артиллерии. Пожары. Большой костер пожара на маленьком острове. Финны, охотясь за прибывшими кораблями, усилили обстрел порта, и нас не пустили туда, оставив ночевать на рейде.
Я улегся около коров, от которых исходил приятный домашний аромат, но при каждом разрыве снаряда коровы вздрагивали, и сон не шел.
Пассажиры наши поприумолкли. Как не похоже это на солнечный Таллин, где еще барышни покупают бутылочные очки от солнца и чистенькие старички кормят на скверах голубей.
И можно ли было подумать, что через полтора-два месяца, выбравшись с Ханко, большинство фотокорреспондентов и кинооператоров, находящихся сейчас на «Хильде», погибнут у Таллина.
Утром пассажиров снял пограничный катерок. Не успели сделать и двух шагов на берегу, как загрохотали зенитки и нас втолкнули в какой-то подвал.
Во дворе политотдела меня представили редактору. Не сказав ни слова, редактор толкнул меня в подвал опять:


Некоторые заметки военного художника
119
Из письма. Ханко,
9 сентября 1941 года
Ханко,
сентябрь
1941
— Ну, теперь будем знакомы, — батальонный комиссар Эдельштейн.
Наверху с треском и вонью разорвалось два снаряда.
— Я только что получил назначение, — продолжал он, — редактора Зудинова убило как раз на этом пороге. Печатник Суворов тяжело ранен. Пойдемте в нашу редакцию. И мы перебежали в соседний подвал, вход в который был прикрыт толстущими сосновыми бревнами.
— В нашем полку прибыло — художник приехал из Москвы, знакомьтесь, товарищи.— И редактор сам снова поздоровался со мной и весело осмотрел меня с ног до головы.
— Вот это находка — художник! Мы, собственно, уже взяли художника в редакцию, но, во-первых, цинкографии нет, во-вторых, художник рисовать, оказывается, не умеет. Вот здесь под лестницей будет ваше «ателье». — И редактор указал мне на сырую черную нору. — Я сейчас пришлю людей оборудовать это дело.
Я знакомился с редакционными работниками. Политрук Лукьянов — секретарь редакции. Шалимов — корреспондент и выпускающий. Карапыш — корректор.
Подошел широкоплечий, загорелый, кудрявый человек. Руки и небритое лицо его были в фиолетовых пятнах, как будто около него разорвался снаряд, начиненный химическими чернилами.
— Я писатель Золотовский, может быть, вы читали мою книгу о водолазах и, наверное, видели фильм «Гибель «Орла», сделанный по моей повести.
Я спросил его, почему он весь в чернилах.
— Да, дали тут детские письма обработать сегодня в номер, а идет что-то туго.
Решено было цинк заменить линолеумом. Саперы уже сбили мне свежий душистый еловый стол и койку. На складе тут же выдали винтовку и противогаз. Принесли свечку.
Я еще не успел смыть таллинскую пыль, как редактор пришел с куском истоптанного линолеума и лукаво осведомился, получится ли на нем что-нибудь смешное.
Я вынул перочинный ножик, пододвинул поближе свечу и робко, с волнением, начал ковырять грязный линолеум.
С особым волнением делаю листовки для финских солдат. Спрос на юмор у нас велик, и работы много.
...Люди здесь бьются восхитительно. Особенно краснофлотцы.
Сколько ни пытаются враги отбить хоть один остров, ничего из этого не выходит.
Народ на Ханко исключительно боевой. Особенно моряков финны боятся, как дьявола. А наша территория все растет и растет. Так остров за островом рушится под натиском наших.


120
Борис
Пророков
Ханко,
3 октября 1941 года
Ханко,
25 октября 1941 года
Ханко,
2 ноября 1941 года
Записи
1970—1971
годов
Места здесь красивые. Ханко был курортом прежде. Однако рисовать здесь сложно, того и гляди растворишься в пленэре. Дух у меня бодрый.
Вот уже третий месяц я на Ханко. После эвакуации Таллина наше положение значительно обострилось. Теперь противник уже кругом, но все предпринятые им попытки штурмовать наш полуостров и на суше и на море кончались плачевно...
Моряки и красноармейцы Красного Гангута уже покрыли себя славой. Ни одного метра не было отдано врагу, напротив, много островов мы еще завоевали.
Я работаю в газете. Почти ежедневно мы даем сатирический отдел. Цинка нет, и все рисунки приходится резать на линолеуме. Живем и работаем в маленьком подземелье.
Работы очень много. Кроме газеты, делаем листовки и прокламации для финнов. — Тоже своеобразная дуэль. Они — нам, а мы еще лучше — им. И надо сказать, что финны не переносят наших листовок. Как только самолет бросает их, финские зенитки лезут из кожи.
Резьба по линолеуму при плохом свете порой утомляет, но нашу газету любят и ждут нашу юмористику, и мы работаем с упоением. Стрелять мне еще не приводилось, а посему доблестью похвастать не могу.
Наш полуостров силен вооружением и боевым духом, и противнику не удается сломить его.
Наступает зима, готовимся к ней и предстоящим решающим боям.
...Литераторов у нас только двое — поэт Дудин, наш ива- новец, и Золотовский, ленинградский писатель.
Поздно вечерами мы читаем в своем подземелье стихи — то Пушкина, то Маяковского. Для того, чтобы отдохнули глаза и позвоночный столб, ходим на прогулку к морю, мнем желтые кленовые листья и вспоминаем.
Вчера поймали одного финна, а в кармане у него оказалась моя листовка. Такие мелочи все же радуют.
Самые первые минуты пребывания на Ханко показали, что обстановка здесь серьезная.
На мое имя пришла телеграмма из Политуправления КБФ. Предлагали не оставаться на Ханко, а вернуться в Ленинград. Военный комиссар базы Расскин спросил, хочу ли я сам остаться на полуострове, когда обстановка мне уже ясна, и не буду ли я об этом сожалеть. Я ответил, что твердо намерен остаться и находиться в полном распоряжении политотдела Ханко. Тогда Расскин сказал, что это хорошо, так как в художнике они крайне нуждаются.


Некоторые заметки военного художника
121
В чем заключалась моя служба на Ханко?
Мне приказано было все внимание сосредоточить на газете «Красный Гангут» и на работе среди войск противника. В редакции «Красного Гангута» я был, пожалуй, самым опытным газетчиком. И этот опыт очень пригодился.
Условия обороны Ханко, когда все живое было укрыто и вгрызалось в землю от непрерывного артиллерийского обстрела и бомбежек, заставляли всю работу военного художника сосредоточить в газете. Такие формы работы, как плакат, стенды, — все исключалось. Пропагандистская работа и наглядная агитация сосредоточились в газете.
Цинкографии на Ханко, конечно, не было даже походной. Была плоскопечатная машина, и клише изготовлялись на линолеуме. Я большого опыта в линогравюре не имел. Инструментов специальных не было. Единственно, когда началась советско-финляндская война, я немного поупражнялся в линогравюре дома.
Линолеум сдирали с полов разрушенных домов. Поэтому первые опыты были осторожными. Надо было выяснить, какую тиражную нагрузку может выдержать этот, уже вытоптанный линолеум. Всю эту технику печати газеты с линогравюры и даже листовок для войск противника мы освоили очень быстро. Я имею в виду не только свою работу, но и работу печатников Белова и Шохина. Пропаганда должна была быть неотразимой, поэтому очень точной, убедительной и откровенной. В пропаганде нужен был исключительный такт, малейшая фальшь, неточность могли вызвать обратное действие. Пустое зубоскальство и хвастливость вызывали раздражение. Все это требовало огромной концентрации сил и напряжения, как в работе с листовками для войск противника, так и в работе для газеты.
Особенной популярностью пользовался сатирический отдел в газете — «Гангут смеется». И хотя нам казалось, что мы делаем все, что в наших силах, на совещании партактива от нас потребовали расширить сатирический отдел и давать больше сатиры.
Гангутцы действительно гордились тем, что в таких тяжелых условиях наш отдел смеется над врагом, смеется и предсказывает его неизбежную гибель. А ведь это было первое полугодие войны!
Первую листовку для финских солдат я делал с таким подъемом, с таким волнением и трепетом, какого, пожалуй, до этого не испытывал никогда. Наши листовки были доброжелательны к финским солдатам и строились на сочувствии к ним, втянутым Гитлером в кровопролитную войну.
Листовки сбрасывались нашими летчиками, начиная от переднего края и до Хельсинки. Летчики говорили, что летать бомбить куда легче и безопаснее, чем сбрасывать листовки. Завидя кружащиеся в небе разноцветные ли¬


122
Борис
Пророков
стовки, противник открывал бешеный зенитный огонь по самолетам. Наши летчики придумали «агитбомбу» для сбрасывания листовок. Десантники на сухопутных границах в армейских частях изобрели «агитгранату», которую забрасывали в траншеи противника. Шла довольно упорная, жестокая пропагандистская война. В этой пропагандистской войне Гангут вышел также победителем. Одна из листовок оказалась особенно прозорливой. На ней был изображен Гитлер, поднятый на штыки СССР, Англией и Америкой, а в спину ему вонзался штык Суоми. Все листовки противника, которые попадали к нам, отпечатанные в лучших типографиях, были примитивны и наивны и кроме смеха ничего не вызывали.
Наши листовки находили у финнов. И уже поздней осенью, когда противник считал нашу судьбу предрешенной, у захваченного нами «языка», которого выкрали наши десантники на финской территории, при обыске в карманчике для часов обнаружили тщательно сложенную нашу листовку с изображением финского солдата, которого гнал Гитлер, сидя у него на спине.
— Ты что же, — спрашивают наши ребята, — листовку прячешь, а дрался, синяки нашему парню под глазом поставил прикладом?
Финн ответил:
— Я солдат, давал присягу.
— Гитлеру? — наши спрашивают.
Финн схватил листовку и, показывая на Гитлера, разразился такой гневной бранью, с такой страстью, что отношение к нему заметно смягчилось.
Этот маленький эпизод говорит о том, что наша пропаганда среди войск противника была эффективной и правильной.
Уходя с Ханко в Ленинград, мы с утра до ночи были заняты изготовлением листовок для войск противника. Отпечатали их огромными тиражами, насколько позволило время и человеческие силы. Этими листовками самого разнообразного характера и содержания была «заражена» почти вся территория полуострова. Мне была выделена грузовая машина и специальная команда, в которую входил и нынешний известный поэт Михаил Дудин.
В самых неожиданных местах, где никогда никто не ждал увидеть листовку, они разбрасывались на огородах, в чуланах домов, расклеивались на стенах сохранившихся зданий и на руинах. Та техника, которая была не нужна, или была повреждена, автомашины или вагоны, — все было обклеено самыми разнообразными листовками... Был даже такой курьезный эпизод. Возле сухопутной линии фронта бродила лошадь. Мы обклеили ее всю разноцветными листовками «Пара гнедых», где Гитлер изображался на паре своих сателлитов, и как они выбыли из строя и Гитлер остался в гибельном положении. Потом мы подстегнули эту лошадь, и она поскакала


Некоторые заметки военного художника
123
с разноцветными листовками на территорию финнов. Мы разбросали листовки и по молодому льду большого пруда. Всюду были расклеены листовки.
Когда эта, поистине огромная работа была закончена, начался дождь, сильный осенний дождь, на который мы негодовали, потому что поняли — вся наша работа пойдет насмарку. Дождь смоет все, что находится не в помещении. Но вскоре подул северный ветер. Начало быстро подмораживать, и к ночи все обледенело. Листовки на деревьях и руинах оказались как бы под стеклом. Пруд покрылся прозрачным слоем нового льда, под которым находились наши листовки. Надо было действовать ломами или взрывами для того, чтобы все это уничтожить. Однажды был такой случай. Пришел комиссар базы и сказал, что срочно нужно отпечатать обращение американского государственного секретаря Хэлла на финском языке. Редакция и типография сделать это отказались, потому что при подготовке к эвакуации было приказано постепенно разгружаться, и весь финский шрифт утопили. Тогда Расскин пришел в мою землянку, и сказал:
— Типография не берется, у них нет шрифта. Как-либо размножить обращение они не могут. Борис Иванович, ты должен сделать, как, я не знаю, но ты сделаешь, когда надо.
Что сделал Борис Иванович? Всю ночь сидел с ланцетом, взял в помощь краснофлотца Шпульникова, и мы из русского шрифта делали латинские буквы путем самых хитроумных ухищрений. Например, из цифры 8 делалась буква Б латинская. Или наша буква Б обрезалась и делалась буква Ь.
Рано утром весь тираж листовки был отпечатан на финском языке, и самолеты сбросили листовки над территорией Финляндии. Это было очень важно, потому что Финляндия очень боялась, что Соединенные Штаты вступят в антигитлеровскую коалицию, встанут на сторону Советского Союза.
Очень часто этим заниматься приходилось при полной боевой выкладке, в каске с винтовкой в руках. Это тогда, когда объявлялось положение тревоги. На сколько-то часов разрешалось, не снимая каски и не выпуская винтовки, прилечь и уснуть. Потом снова или выходили на отведенные нам рубежи обороны, или снова, не выпуская винтовки из рук, — резьба по линолеуму при коптилке, когда глаза слезятся, болят.
Во время обстрелов артиллерии и бомбежек работа продолжалась. Наша печатная машина много раз засыпалась щебнем и обломками кирпича. Во время работы над очередным номером «Гангут смеется», после прямого попадания десятидюймового снаряда в здание, загорелась наша землянка. С помощью бушлатов и одеял пожар нам удалось ликвидировать, и на другой день отдел «Красного Гангута» вышел, как ни в чем не бывало. Так повторялось не раз.


124
Борис
Пророков
В начале войны, еще в июле, небольшой гарнизон противника сам сдался нам в плен. Это были молодые ребята, матросы, которые не хотели воевать за Гитлера. Они сами перешли на нашу сторону. Потом они были отправлены на Большую землю. Их сфотографировали, еще в Таллине можно было сделать клише, и мы использовали его для листовки, которую забросили на территорию противника.
Мы ввели отдел «Герои Гангута» и иллюстрировали его портретами наших героев.
Приходилось мне также, как более опытному газетчику, очень много помогать править статьи и взять на себя подготовку кадров, так как квалифицированных журналистов было мало, а фельетонистов просто «е было. Осенью к нам перешел Дудин из сухопутной бригады; нескольких матросов и солдат мы всячески привлекали к литературной работе. В газете они писали фельетоны, мы им помогали с темами. И, таким образом, уже к концу обороны Ханко скомплектовался довольно крепкий коллектив журналистов, из которых половина до Ханко литературной работой никогда не занимались, а потом стали профессиональными литераторами, драматургами, поэтами, журналистами, получив первое крещение у нас, в «Красном Гангуте».
Поразительно было то, что тяга к художественному слову, к возвышенному слову, к поэзии, была совершенно невероятной. Мы получали массу корреспонденций, написанных в стихах. Попадались очень неумелые, но написанные с большим воодушевлением, а также — с душой сделанные рисунки.
Помнится случай с летчиком Григорием Семеновым. Мне как военному художнику приходилось постоянно бывать у артиллеристов, летчиков, десантников, пехотинцев. Однажды я рисовал летчика Семенова, отличившегося в воздушных боях. Я рисовал его у истребителя, так как он был на боевом дежурстве. Он сказал, что тоже любит рисовать. Вызвал вместо себя своего товарища летчика, который подежурил у его машины какие-нибудь две минуты, пока Семенов спустился в землянку и принес оттуда альбом.
Он показал нам рисунок морского сражения на Балтике, в котором немецкий флот получил тяжелый, сокрушительный удар. В этом бою участвовал и сам Семенов, но рисунок он сделал по памяти, так как он видел бой с воздуха, глазами летчика, участника самого боя.
Я попросил у него этот рисунок, мне хотелось немедленно воспроизвести его в нашей газете. Мы награвировали его на линолеуме и на другой день напечатали. В этом же номере был напечатан и портрет самого летчика и очерк о нем.
Семенов сказал:
— Возьмите этот рисунок. Вам, наверное, удастся скорее попасть на Большую землю, тогда передайте его худож¬


Некоторые заметки военного художника
125
никам в Кронштадте или Ленинграде и пусть напишут по этой зарисовке большую картину.
Судьба сложилась так, что летчик Семенов оказался раньше нас на Большой земле, а рисунок его погиб при кораблекрушении, в какое я попал во время перехода с Ханко в Кронштадт.
Когда в декабре 1941 года я попал в Кронштадт, то встретил там своего товарища, художника Бойма, который с начала войны служил в Доме флота в Кронштадте. Он мне показал свою большую картину, посвященную бою в Ирбинском проливе. Я рассказал о зарисовке летчика Семенова, который участвовал в этом бою. Оказывается, номер нашей газеты с этой зарисовкой попал в Кронштадт. И, ориентируясь на нее, была написана картина. Рисунок погиб, но картина во всю стену была написана. Картина называлась: «Разгром немецкой эскадры в бухте Галь 21 сентября 1941 года».
В феврале 1942 года я встретил Семенова в наших частях морской авиации на Ладоге. Я ему рассказал об этом. Потом мне сообщили, что Семенов погиб в боях под Ленинградом.
О газете «Красный Гангут», о сатирическом отделе «Ган- гут смеется», о плакатных рисунках много раз писалось. Я не хочу повторяться. Скажу только, что напряжение было огромным, потому что информации у нас было очень мало, специалистов, которые могли бы что-то придумать, было немного, наоборот, приходилось придумывать темы и фельетонистам. Иногда доходило до того, что глаза красные, слезятся, уже чувствуешь, что ничего из себя больше не можешь выдавить. Уходишь в лес, под обстрелом снарядов, чтобы посмотреть на море, чтобы вспомнить квинтет Шостаковича, чтобы душой приободриться. Или уходишь в части, поговоришь с людьми, поднаберешься у них заряда. Но все это еще не было рисунками, карикатурами, фельетонами. Все это надо было переплавить. Напряжение было огромным.
Мы выпустили последний номер газеты, датированный первым декабря 1941 года, и, простившись с полуостровом, с последним транспортом покинули его. Это был новый корабль, турбоэлектроход «Иосиф Сталин». Корабль большой, на него погрузилось более шести тысяч человек, мешки с мукой для Ленинграда, боеприпасы, оружие. Начальствующий состав был размещен по мелкосидящим быстроходным катерам.
Я был назначен начальником команды, в которую входили работники политотдела, редакции и типографии «Красный Гангут», радиотехники, связь и другие работники Дома флота. Тридцать с лишним человек.
В порту, перед посадкой на корабль, я разговаривал с дивизионным комиссаром Расскиным. Он сказал, что командование базы будет ставить вопрос перед Военным Советом о том, чтобы на Ленинградском фронте была создана особая Гангутская дивизия. А мне еще раз


126
Борис
Пророков
повторил приказание: любой ценой, во что бы то ни стало, доставить всю команду политотдела и редакции в сохранности в Кронштадт, что бы ни случилось. «Мы, — добавил он, — будем добиваться, чтобы наша газета сохранилась на Большой земле». Я сказал, что мы на это надеемся тоже и каждый человек из моей команды за счет личного имущества взял по два-три килограмма шрифта. (Дело в том, что весь личный багаж был строго лимитирован.) Комиссару это очень понравилось. Он воскликнул: «Молодцы»,— и мы попрощались.
Корабль был очень перегружен, и нам выхлопотали две четырехместные каюты второго класса на всю команду. На корабле был объявлен приказ: своих помещений не оставлять и в коридоры не выходить.
Уже за полночь наш корабль взорвался на мине. Нас пытался взять на буксир эсминец, но при этом произошел взрыв второй мины, затем еще взрыв в кормовой части. И затем — разрыв снарядов. Это уже били береговые батареи.
Внутренние помещения начали быстро наполняться людьми из трюмов, с палуб. Стоны, просьбы о помощи раненых. Промокшие до нитки люди, которые уже побывали в ледяной воде. Люди моей команды по строгому приказу находились в своих каютах, тогда как я, на правах начальника команды, метался по кораблю, пытаясь выяснить обстановку. Помещения освещались синими электрическими лампами.
Раненых бойцов я перевязывал индивидуальными пакетами, которыми у меня были набиты карманы, таскал их в санчасть и просил оказать помощь. Меня приняли за врача (я был интендант третьего ранга и носил серебряные нашивки, такие, как у врачей). Кругом кричали: — Доктор, воды. Доктор, дай затянуться в последний раз...
Таская на себе людей в санчасть, я видел, что врачи — в растерянности.
Военный комендант корабля, один из наших ханковских офицеров, успокаивал, что все в порядке, что сейчас эсминец возьмет нас на буксир, что пробоины сейчас будут заделаны. Потом я заметил коменданта, который уже не так грозно ходил с автоматом Суоми на груди, но тихо проследовал на палубу в сопровождении своего адъютанта. Я кинулся за ним, чтобы спросить у него о положении вещей. Но у нашего корабля, заметно кренившегося на левый борт, стоял какой-то катерок, на который спрыгнули комендант и сопровождающий его адъютант с чемоданчиком. Катер ушел.
Все было ясно, медлить нельзя.
Я приказал своим людям освободить каюты, а также освободить соседние каюты и положить на койки тяжелораненых, оказав им посильную помощь; мне пришлось сказать, что комендант покинул борт корабля и порядок нам необходимо наводить своими руками. Я расставил


Некоторые заметки военного художника
127
посты у всех выходов на палубу, у трапов, и прежде всего стали переводить людей с левого борта на правый борт, чтобы выровнять посильно крен. Затем нам постепенно удалось перевести людей в помещения, так как артиллерийский обстрел продолжался и раненых все более и более прибывало.
Выбегал на палубу, не покажутся ли корабли, идущие к нам на помощь. Когда наши красногангутцы освободили несколько кают, разместили там тяжелораненых, я собрал свою команду и сказал, что командованием базы мне приказано любой ценой доставить всех в Кронштадт.
Положение корабля безнадежно, и я этого не могу скрывать, но мы — гангутцы и должны поступать так, как поступают советские моряки. Ни один из нашей команды не должен покинуть борт корабля без приказа, а пока наш долг спасать раненых и женщин.
В моей команде были люди разных характеров, различных волевых качеств. Некоторые держались спокойно и уверенно, некоторые были явно растеряны. Но сейчас я с гордостью могу сказать, что наша команда сделала все, что было в ее силах. Мы сгрузили на подходящие катера и тральщики более пятидесяти тяжелораненых, помогли спасти женщин.
Один армейский полковник, видимо, уже контуженный при разрыве снаряда, пытался броситься в воду. Так погибло множество людей. Я схватил его буквально у самого борта...
...Когда подходил тральщик или катер, вернёе, чуть замедляя ход, проходил мимо нашего корабля, люди стихийно бросались, кто как мог... Строгий порядок мы держали только на средней палубе второго класса, где находилась санчасть. Здесь выход на палубу строго контролировался моей командой, и таким образом удалось спасти большое количество тяжело раненных краснофлотцев и командиров.
Самый психологически тяжелый момент наступил тогда, когда множество раненых было эвакуировано с нашего корабля и больше кораблей не было. Мы продолжали поддерживать порядок...
Тогда я собрал свободных своих людей и дал приказание: если появится какой-нибудь катер или тральщик, любое судно, которое подойдет к нам на помощь, — спасаться. Но каждый должен вместе с собой взять одного раненого.
И вот наступил тяжелый момент, когда идет час, два, а кораблей больше нет. Я вышел на палубу посмотреть, нет ли на горизонте спасительного силуэта.
Была безоблачная лунная ночь. Огромные волны, плотные и маслянистые, за которыми не было видно ни одного силуэта корабля... Я смотрел на море и думал: если я не останусь навсегда в этих волнах, то не забыть рассказать потом нашим маринистам, что настоящее


128
Борис
Пророков
море совсем не похоже на то, которое написано Айвазовским.
И вот, наконец, на горизонте показалась какая-то точка. Это был тральщик. Я снял все посты, приказал каждому взять с собой раненого и спасаться. Тральщик чуть замедлил ход, приблизился к нашему борту... Я сам стоял у борта, подсаживал, подталкивая каждого и из своей команды, и из других команд, и раненых. Тральщик ушел, а я остался на борту корабля, около меня — еще человек пять или шесть из вверенной мне команды.
Когда положение казалось уже абсолютно безнадежным, на рассвете появился еще тральщик. Что тут творилось! Люди оказались в воде, и тут же под ударами могучих волн тонули. Многие попадали между бортами кораблей, и их растирало. Чтобы не попасть между кораблями, нужно было каждого подтолкнуть сзади, чтобы он долетел до борта тральщика, который находился внизу. Я это делал, пока, наконец, не показалась корма тральщика. Тут уже с тральщика раздался истошный голос: «Борис Иванович!», и я сам бросился вниз.
Вахтенный матрос подхватил меня за ноги и втащил на палубу. Я вскочил и крикнул: «Красный Гангут!», и уже, в свою очередь, подхватил летящего вниз нашего корректора, краснофлотца Карапуша. Мой ранец с рисунками и листовками погиб, но на тральщик нам удалось сбросить комплект нашей газеты.
Светало. Над бортом стоял огромный серый силуэт накренившегося вниз носом корабля, на палубах которого еще было полно народа.
В дороге нас атаковал немецкий самолет. Но для нас это обошлось счастливо, жертв не было.
Внутренние помещения тральщика были заполнены ранеными. Мы стояли на палубе и держались за леера заледеневшими руками, с тем чтобы волна не смыла в море. К вечеру мы подошли к острову Гогланд. Этот, некогда финский остров представлял собой нечто вроде перевалочного пункта.
Одна трогательная деталь. Когда, промокшие до нитки, обледеневшие, мы сходили на берег, я услышал крик: — Борис Иванович, Борис Иванович!
Это кричал один из ханковских пограничников, встречая каждый подходящий к Гогланду корабль.
Уже ночью нам удалось отыскать часть ребят из нашей команды. А утром отыскались и другие. Стоило это большого труда. Два человека погибли.
Первая забота была найти какой-то кров, обогреться и обсушиться. И мы это сделали, обосновавшись в полуразрушенном финском доме.
Ночью, совершенно случайно, я встретил комиссара Рас- скина. Я ему доложил о том, что произошло с турбоэлектроходом и что было с ним, когда мы его покидали. Затем я пошел в свою команду и приказал немедленно добывать продукты питания, оружие, лыжи и любые бе¬


Некоторые заметки военного художника
129
лые тряпки, пригодные для маскировочных халатов. Мы уже решили, что когда лед окончательно скует Финский залив, мы пройдем на Кронштадт.
Ребята разбрелись по всему полуострову. К вечеру принесли ручной пулемет, несколько винтовок, штык, каску и вкусно пахнущий ящик, содержанием которого оказался лавровый лист. Это было началом подготовки к зиме. На другой день выработали план основательно: мы готовились к ледовому переходу.
Однажды вечером, когда наш «кок» сварил суп из лаврового листа и мертвой лошади, мой связной прибежал и сообщил, что только что подошёл тральщик, который вскоре уходит на Кронштадт. Все бросив, мы бегом кинулись к тральщику. Один человек из нашей команды до войны служил на нем. Он сказал командиру корабля, что на Гогланде остается команда «Красного Гангута», и, после долгих просьб, командир разрешил нам погрузиться на корму.
Полночи мы стояли под ледяными волнами, которые перекатывались с борта на борт. Матросы по очереди пускали по два-три человека из нашей команды в машинное отделение погреться. Но на железном промасленном холодном полу согреться не удавалось.
Узнав, что мы из «Красного Гангута», матросы прежде всего попросили у нас листовку Маннергейму. У кого-то она сохранилась в кармане...
А через некоторое время комиссар корабля обратился к нам с просьбой выпустить юмористический листок. Переход тяжелый, впереди минные поля, налеты самолетов, люди перенапряжены. Нужен юмористический выпуск. Надо было видеть этих двух «юмористов» — Мишу Дудина и меня. В обледеневшей одежде, промокшие, с окоченевшими руками... Комиссар дал нам понемногу спирта, лист бумаги, красный и синий карандаш.
Через полтора-два часа юмористический выпуск висел на стене. Не помню, что было в этом выпуске, но помню, что это стоило невероятного напряжения.
В Кронштадт шли с ледоколом. В Кронштадте я нашел начальника политотдела военно-морской базы Ханко Власова и сообщил, что приказ выполнил, команда политотдела, за исключением двух погибших при катастрофе турбоэлектрохода, прибыла в Кронштадт.
Мне надо было явиться в Политуправление флота, где наш комиссар базы готовил доклад. В Ленинград пришлось из Кронштадта идти по льду. Но не прямо на Ленинград,— это было опасно, а держать курс на Лисий Нос. А оттуда пригородным поездом в Ленинград. В Ленинграде у меня хватило сил подняться до второго этажа, опустился там на ступени. Настроение было бодрое, но ноги не шли от огромного переутомления и голода.
Дивизионный комиссар Расскин спустился ко мне, мы поздоровались, посмеялись. Потом он принес мне из


130
Борис
Пророков
какого-то кабинета галету, помазанную маслом, и это придало сил для того, чтобы подняться на третий этаж... *
Весной 1961 года через «Комсомольскую правду» я получил письмо, которое меня глубоко взволновало.
Вот это письмо:
«Дорогой мой друг!
Я осмеливаюсь Вас так называть потому, что помню Ханко, «Красный Гангут» и «Гангут смеется». Я помню письмо Маннергейму, эвакуацию. Словом, я был на Ханко. Эвакуировался на корабле «Иосиф Сталин». А все, кто были на Ханко, пережили эвакуацию, мне дброги, мои друзья. Вероятно, и каждый думает так.
О себе. Был в плену. После освобождения служил в армии. Заочно окончил педагогический институт, теперь работаю директором школы рабочей молодежи № 1 г. Верещагине Пермской области.
Ученики нашей школы — это дети тех, кто погиб, пропал без вести, сгорел в пламени войны; дети тех, кто домой пришел калекой. Мои учащиеся — это те, кто был оторван войной от учебы, литературы и искусства.
Потому, в меру своих сил, наш учительский коллектив стремится дать учащимся наиболее широкое представление об искусстве, развить их кругозор. Мы периодически организуем в школе выставки репродукций картин художников. И хотели бы организовать выставку репродукций Ваших картин.
Нам они нужны, учащимся нашим нужны, рабочим нужны! Очень надо! Поэтому я осмеливаюсь обратиться к Вам с просьбой выслать репродукции Ваших картин, особенно, серию — «Это не должно повториться».
В этом году исполняется двадцать лет обороны Ханко. Хорошо бы организовать такую встречу. На Ханко я был телефонистом и по службе своей я бывал в полку Симоня- ка, в батальоне Сукача, в отряде капитана Гранина. У меня было много друзей моряков и пехотинцев. Очень хочется знать, как сложилась их судьба.
...Не знаю, как это сделать лучше, но встреча участников обороны Гангута нужна.
С приветом.
Чертков Александр Федорович».
На нашем, терпевшем бедствие корабле, еще оставалось много людей. Что будет с ними? Эта мысль не давала покоя. Даже тогда, когда мы, мокрые и голодные, радостно кидались в объятия, находя друг друга на скалистом острове Гогланд, не переставала точить мозг тревога за тех, кто остался на корабле. Тревожным вопросом: «Что будет с ними?»— обрывалась запись в военном блокноте.


Некоторые заметки военного художника
131
Вот почему с почти священным трепетом читал я строки письма Александра Черткова, первого человека, который, вероятно, сможет мне рассказать о дальнейшей судьбе людей, оставшихся на корабле.
Я послал Черткову репродукции со своих рисунков для выставки в его школе и попросил рассказать все то, что он знает об этом трагическом эпизоде эвакуации.
И вот это, второе письмо Александра Черткова:
«Дорогой Борис Иванович!
Спасибо за открытки, альбомы, отзывчивость, за любовь к людям. Мы думаем 23 мая открывать в школе выставку репродукций Ваших картин. Сейчас группа энтузиастов занята подготовкой школьной выставки.
У меня живет в памяти офицер, руководивший эвакуацией раненых на тральщики. Оказывается, этим руководителем были Вы. Трудно представить, что порядок на гибнущем корабле навел газетчик (не обижайтесь, хорошее это слово, гордое). Я и детям расскажу, как газетчики спасли жизнь сотням людей. Пусть они будут благодарны им и Вам.
М. Дудина помню. Точнее, голос его. Почему-то именно запомнился его голосок. Читаю все, что он выдает в печать. Если будете ему писать, черкните, что за его творчеством следит неизвестный ему солдат с Гангута. Пусть знает, что таких неизвестных еще много». (Поэт Михаил Дудин, тоже гангутский солдат, был в нашей команде, показал железную дисциплину, необычайную отвагу и огромное чувство товарищества. Я не теряю надежды, что еще появятся стихи Дудина об этом трагическом и в то же время героическом событии. — Б. П.)
Чертков пишет далее:
«В сорок первом мне было двадцать, хотя я имел некоторый опыт боев с белофиннами на Карельском перешейке в 1939/40 году, но многое не знал и не понимал. Вот то, что сохранилось в памяти, я Вам расскажу. Хорошо помню последний тральщик. Мы ждали еще... Ждали наших самолетов... надеялись.
Утром стало ясно, что помощь оказать не смогут. Запомнилось. Корабль кренился на один из бортов, мы переходили на другой. Если крен увеличивался настолько, что устоять на палубе было невозможно, люди ложились, плотно прижавшись друг к другу.
Корабль оказался на отмели.
Днем подошли немецкие корабли. Пристрелялись. Несколько снарядов попало на палубу. Раненых много. Никто не обращал внимание на разрывающиеся снаряды, никто не прятался от осколков. Невредимые оказывали помощь раненым.
Я очень хорошо помню, когда над кораблем поднялась белая простыня. Тысячи выстрелов, сотни автоматных очередей изрешетили ее, превратили в клочья, упавшие


132
Борис
Пророков
в море. Говорили, что был убит и выброшен в море помощник капитана, поднявший белый флаг.
Началась подготовка к высадке на берег. Люди снимали двери с кают, строили плоты и отправлялись в плавание. Такой плот сделали и мы. Но плыть не удалось. Буквально в 200—300 метрах от корабля взрывная волна сбросила нас в воду. Я вернулся на корабль. Тут меня вышибло из сознания. Упали, вероятно, корабельные надстройки. Видимо, это длилось недолго. Я снова плыл. Много нас плавало так. А немцы с катеров арканами и «кошками» вылавливали нас.
Вот так... и плен. Судьба многих гангутцев с турбоэлектрохода «Иосиф Сталин» сложилась, видимо, так же, как у меня. Большую группу гангутцев, снятых с корабля (главным образом евреев), отправили разминировать полуостров.
Офицеров от нас отделили и увезли в другой лагерь. Вот, Борис Иванович, и все, что я могу рассказать о последних часах пребывания на корабле. Потом лагерь военнопленных.
Вы меня, думаю, поймете, почему я высоко ценю Вашу серию «Это не должно повториться».
Я напомнил Вам о войне. Прошу Вас, очень прошу: будьте мужественны, не волнуйтесь. Одержите еще одну победу, — победу над болезнью!
Большой привет Вашей семье. Привет гангутцам. Будьте здоровы!
Уважающий Вас А. Чертков».
У меня не хватает слов для того, чтобы передать свои чувства, когда прочитал это второе письмо. Я узнал, каким единодушным протестом встретили самую мысль о капитуляции израненные, окровавленные люди, которых могли полонить только насильно, «кошками» вылавливая их, обессилевших, из ледяной воды.
Я был счастлив, что получил это письмо. Пусть через двадцать лет, но я узнал правду о том, что гордое имя гангутцев не было посрамлено даже при самых тяжких испытаниях, выпавших на их долю в первые месяцы войны.
Сохранилось несколько военных блокнотов. Многие записи стерлись, наброски потускнели. Но листаешь эти страницы, как воспоминание о трудных днях войны минувшей...
Дороже других Борису Ивановичу были два заветных маленьких блокнотика. Об одном из них Пророков рассказывал: «У меня сохранился маленький карманный блокнот с Ханко. Произошло это так. На полпути к Ленинграду — на острове Гогланд — мы сидели в разбитом доме и пытались разжечь печку, чтобы согреться и просушить одежду. В это время ко мне подошел матрос и протянул блокнот. Я увидел, что это мой блокнот. Но как он попал к этому матросу, понять не мог.


Некоторые заметки военного художника
133
Тогда он рассказал, что ночью на турбоэлектроходе ему, промокшему и продрогшему, я отдал с себя бушлат, в кармане которого и был этот блокнот.
В нем сохранился желтый кленовый листок, который мы сорвали на память о Гангуте на улице Маяковского. Это была узенькая, стиснутая гранитными скалами и заросшая соснами уличка. Миша Дудин сорвал железную вывесочку: «Ул. Маяковского» и хотел во что бы то ни стало привезти ее в Ленинград. Но и эта вывеска погибла в волнах Балтики.
Блокадный Ленинград. Иногда, очень редко, прорывались к нам письма. Вот некоторые выдержки из них.
Ленинград, В декабре я вернулся в Ленинград. Не следует думать 16 февраля что-нибудь дурное по этому поводу. Мы были неуязвимы, 1942 года могли сидеть там хоть два года. Ушли победителями на помощь Ленинграду.
До Ленинграда добирался с приключениями. Посудина, на которой я шел, погибла. Погибли и работы мои. Сам я, как видишь, жив-здоров, хотя были широкие возможности вкусить сладость райской жизни.
Да, брат Софья, это была ночка! А небо было безоблачное, ясное, и полная зеленоватая луна, сильный шторм, Я все же заметил, что Айвазовский слабоват. ...Листовка, которую тебе Семен стыдится показать, очевидно, ответ Маннергейму. Этот ответ сочинял я с Дудиным (поэтом нашим и моим земляком). На полуострове она имела бурный успех. Военный совет КБФ, однако, всыпал нам за это и приказал не распространять ее впредь, а авторов назвали вульгарными. Впоследствии это сгладилось, так как листовка, говорят, очень понравилась Жданову и Ворошилову, а главное, Сталину. Так что все успокоились, хотя нас уже поругали за то, что мы маловато ее распространили.
Ленинград, 27 февраля 1942 года
Ненависть к врагу поглотила все, и от голодных, с восковыми, тонкими шеями ленинградцев не услышишь ропота. Молча они работают, пока держат ноги, а не держат — умирают от истощения, как умирают от вражеских пуль.
...Меня восхищает мужество. Мне хочется написать картину о ленинградцах, которые не теряют уверенности и надежды ни от бомбежки или артиллерийского обстрела, ни от холода или голода. Эта картина уже собирается в голове. Вот кончим войну — займусь.
Зиму 1941 —1942 годов Пророков работал в Политуправлении Балтийского флота, делал плакаты в технике автолитографии и сатирические «окна» — «Балтийский прожектор», раскрашивая от руки каждый экземпляр. Он часто выезжал на боевые корабли, делал зарисовки, побывал и у летчиков на Ладоге и подготовил альбом их портретов — дружеских шаржей.


134
Борис
Пророков
В качестве инструктора по наглядной агитации Главного Политуправления Военно-Морского Флота Пророков в августе 1942 года был командирован на Черноморский флот. Больше месяца он проработал в 255-й бригаде морской пехоты, а затем передавал свой опыт наглядной агитации в боевых условиях морским пехотинцам, на кораблях, в береговой артиллерии и зенитных частях.
Второй, сохранившийся от этого периода заветный блокнот с зарисовками идущих в атаку относится к дням жестоких боев под Новороссийском в ноябре 1942 года, когда художник вместе с краснофлотцами шел на штурм высоты. Позднее Пророков с горечью заметил, что, пожалуй, это несовместимо — стрелять и рисовать одновременно: «Я буду наказан за презрение к фотоаппарату-лейке. Зрительная па-
Ленинград.
Зенитки.
1941


Некоторые заметки военного художника
135
мять. Да, но... нет такого художника-виртуоза, который смог бы успеть набросать бой... Рисовать можно портреты, как Николай, или прифронтовой жанр, как Леня, но боевые действия можно схватить только фотоаппаратом, или лучше — кино».
В феврале-апреле 1943 года — в период особенно ожесточенных наступательных действий врага в этом районе, — Пророков был в рядах героических десантников Малой земли. Снова работа в 255-й и 83-й бригадах морской пехоты.
В мае 1943 года — вызов в Москву. В июле 1943 года — опять командировка на Черноморский флот. Пророков провел в действующих частях Черноморского флота с небольшими перерывами около восьми месяцев.
Ленинградка


136
Борис
Пророков
Последние известия. Ленинград. Январь 1942
Корабли


Некоторые заметки военного художника
137
Под Новороссийском Из дневника. 1970—1971.
Весной 1942 года приказом начальника Главного Политуправления ВМФ я был назначен в культмассовый отдел Главного Политуправления и прибыл в Москву. Я стал, и до конца войны оставался, художником и консультантом по наглядной агитации Главного Политуправления ВМФ.
Когда начались тяжелые, решающие бои за Севастополь, я просился в командировку на Черное море. Я был дисциплинированным человеком, но в те дни сидеть в Москве мне было, откровенно говоря, совестно.
Но главное не в этом. Я считал, что работники Политуправления должны постоянно бывать на действующих флотах, в их боевых подразделениях. Нужно было имеющийся опыт на одних флотах переносить на другие: опыт Северного флота — на Черное море, опыт Балтики — на Северный флот. Кроме того, — все знания приносить непосредственно в действующие части, в то же время постоянно и повседневно изучать обстановку на фронтах,
^ / А*»*'Г* ¿7*1'
На почтамте


138
Борис
Пророков
Печатают
листовки


Некоторые заметки военного художника
139
Ленинград.
1942
которая очень часто меняется, изучать специфические условия каждого флота и приемы наглядной агитации Главного Политуправления строить таким образом, чтобы они были непосредственно связаны с конкретными задачами, стоящими в данный момент перед флотом. Плакаты, «Окна ТАСС», фотогазеты, вся эта привычная стандартная продукция если и попадала с колоссальным запозданием на флот, то могла быть использована только в тыловых частях, в Домах флота, небольшие плакаты — на кораблях. Нужны были такие формы наглядной агитации, которые бы соответствовали данным конкретным условиям. Наконец, руководить наглядной агитацией можно было только при условии постоянного изучения этой области на действующих флотах.
Совершенно неожиданно я натолкнулся на упрямое сопротивление начальника четвертого отдела...
Эти мелкие разногласия, которые, на мой взгляд, имеют большое значение, привели к конфликту.
Я выехал в командировку на Черное море.


140
Борис
Пророков
*
'?>•
\
Штурм высоты. Ноябрь 1942
Штурм высоты. Ноябрь 1942


Некоторые заметки военного художника
141
*
Район Новороссийска, уже захваченного немцами. 255-я бригада морской пехоты под командованием полковника Гордеева ведет ожесточенные, но успешные бои. Приезжает старший инструктор по наглядной агитации Политуправления ЧФ капитан-лейтенант Ямпольский с художником Дома флота, старшиной второй статьи Анна- польским. Они привезли с собой стенгазету, величиной с простыню. Стенгазета во многом уже готова, но «белые пятна» заполняются местным материалом.
Мне казалось неразумным вешать на деревьях огромную стенгазету — она демаскировала. Слово за слово, и вспыхнула дискуссия с капитан-лейтенантом Ямпольским. Он решительно и категорически считал, что на передовой невозможны какие бы то формы наглядной агитации. В абсурде этого я, по его мнению, должен буду убедиться еще через день-два. Удивительна эта магнетическая притягательность тыла! Сколько стройных теоретических систем! Но привезли-то они плакатики и лозунги... только полугодовой «актуальности».
Штурм
г/


142
Борис
Пророков
Штурм высоты. Ноябрь 1942
Утро
после боя
у
I
$«Л


Некоторые заметки военного художника
143
Стенгазету повесили. Ни один боец не покинул своей позиции, чтобы пойти и почитать ее. Иначе и быть не могло. Я считал: не боец должен идти к наглядной агитации, а наглядная агитация должна идти к бойцу. К вечеру Ямпольский уехал обратно, но старшина второй статьи Аннапольский выпросился на три дня остаться со мной.
Стояли солнечные дни лета. Опять прилетел «костыль», кружит. И в районе этой злосчастной стенгазеты — взрыв бомбы (жертв не было).
Вот этот печальный эпизод и послужил толчком к созданию рисованного и рукописного журнала, который бы оперативно информировал всю бригаду о ее боевой жизни, «объединял» бы все батальоны, знакомил людей между собой, с их подвигами и геройством.
Сделали. И по форме это был журнал, только страницы его не подшивались, а вкладывались. В боевой цепи —
Моя
мастерская и спальня


144
Борис
Пророков
правофланговый смотрит обложку, передает соседу... И так журнал собирался вместе уже на левом фланге. Эта штука понравилась и быстро приобрела популярность. Назвали журнал «Полундра». Им охотно пользовались политработники в своих беседах — сам начальник политотдела Дорофеев и комиссар бригады Видов. «Дело табак», «Окружение окруженных», «Дружба вместе и вместе табачок». «В Мюнхене кабачок, а в России табачок»... «Баку — табаку». «Мертвые фрицы на табачном поле». Пленный фриц: «Далеко от дома и, кажется, все дальше от обещанной победы».
Реальные имена, точные факты в пропаганде, в том числе и наглядной, являлись сильным возбудителем эмоций. Они взывали и к совести и к мужеству. Ведь первейшая задача состояла в том, чтобы как можно скорее освободить наши села, как и города, от немецких захватчиков. Все, от матроса до адмирала, от солдата до маршала, учились воевать...
Освобождение каждого села было счастьем, но и реальным доказательством несчастья. 255-я бригада морской пехоты освободила небольшую станицу. Это было в конце лета сорок второго года. Что мы увидели? Черные печи от сожженных хат или горящие хаты, серо-зеленые трупы, брошенная серо-зеленая техника. Мертвая тишина. Но вот, услышав родную русскую речь, из подвала поднимаются старик и старуха, наверно, они были не так стары, как казалось. Дрожа от гнева и скорби, обли- «ваясь слезами, они рассказывали нам, как немцы угоня-
Пленный


Некоторые заметки военного художника
145
ли скот, отнимали все до последней курицы, как копались по хатам в деревенском барахле; как, увидев на стене фотографию краснофлотца, повели за старенькую клуню расстреливать мать и отца краснофлотца, не добившись от них ни слова; как туда же сгоняли возмущенных женщин и стариков и смертельно перепуганных ребятишек. Да, люди были едва присыпаны землей, и моряки их откапывали, а старики называли имена погибших.
Все надо было записать, все нарисовать. И часа через три по взводам бригады пошла «Полундра». Все батальоны узнали страшную быль освобожденной станицы на одном из участков фронта.
«Полундра» — «Зверства фашистов в колхозе «Красная победа», — вся состоит из рассказов уцелевших старика и старухи, спрятавшихся в подвале. Угон скота, грабеж
Партизан


146
Борис
Пророков
домов, арест жителей, расстрел стариков, женщин и детей — все иллюстрировано. Это уже не юмористика, не сатира. Это призыв к священной мести, к уничтожению оккупантов и освобождению нашей родной земли и родных людей.
Ненависти хватало. Но росла жажда священной мести за поруганную Родину. Глубже и священней становилась любовь к ней. Я слышал, как у бойцов вырывались клятвы мести, пусть другой раз перемешанные с непечатными словами, но идущие от глубин души.
Такая форма агитации и пропаганды была исключительно эффективной. Кроме того, делались листовки о подвигах морских пехотинцев непосредственно в боевых условиях. Например, старшина второй статьи отважный и мужественный автоматчик Капинус один только перебил сто двадцать немцев, которые предприняли психическую атаку.
В деревне
фашисты.
Оккупация


Некоторые заметки военного художника
147
Капинус был нарисован, рисунок перенесен на линолеум, с линолеума тут же, вручную, с помощью масляной краски, делался оттиск листовки. Каждый из бойцов, кто был хоть на несколько минут свободен, помогал делать эти оттиски (надо сказать, что это кроме всего прочего занимало: как на куске линолеума появляется вдруг им знакомый человек). Текст вырезать на линолеуме было долго, поэтому часто его писали от руки. В этом тоже помогали все. И, таким образом, немедленно после подвига или какого-то значительного события по бригаде, по другим батальонам распространялись листовки, и вся бригада знала о подвиге своих моряков.
Затем эти гравюры на линолеуме отсылались в газету «Фронтовик», и там уже печатали массовый тираж с типографским набором шрифта.
И эти листовки расходились уже не только по нашей бригаде, но и по другим подразделениям 47-й армии. Разумеется, не всегда получалось так, как хотелось. Однажды я рисовал нашего юного снайпера Барбаяна из первой роты. Противник начал артподготовку. Снаряды ложились рядом.
— Иди, укройся, — говорю ему.
— Ничего, рисуйте.
— Иди, укройся, приказываю тебе.
Сделав рисунок с Барбаяна, я начал делать «Полундру». Огонь фашистских батарей дошел до шквального. Мой шалашик снесло, срезало рядом большое дерево. Надо было ложиться на брюхо, но рисовать. Крик первых раненых, все это буквально рядом.
Лежу с открытым ртом, чтобы уберечь барабанные перепонки. Взрыв слева, взрыв справа, чуть сзади. Прижимаюсь со всей силой к земле, цепляюсь за траву. «По- Мать моряка лундру» спрятал под грудь, а то листы бумаги начало


148
Борис
Пророков
рвать и мять. «Полундру> закончил, и она пошла по рукам. Казалось, что именно сейчас она очень к месту. Вся мастерская и типография размещались в карманах и вещевом мешке. Бумага, линолеум, тюбик простой масляной краски для печати (типографской не было). Валика для нанесения краски, такого хотя бы, как у фотографов для накатки, тоже достать не мог. Краску наносил тряпичным тампоном. Еще бутылочка туши, коробка акварели в кармане, ланцет и два-три самодельных штихеля для резьбы по линолеуму. Разумеется, личное оружие, противогаз, гранаты, индивидуальные пакеты. Когда меня отозвали на корабли, «Полундру» делал для 255-й бригады Вл. Цигаль, молодой скульптор, приехавший на Черное море в командировку. Он обратился ко мне по рекомендации Д. С. Моора. Я показал ему приемы гравирования, дал линолеум, рассказал о характере
Портрет
Ф. Е. Капинуса. Октябрь 1942


Под Новороссийском. Автоматчик
Некоторые заметки военного художника
149
«Полундры», и он со всем этим прекрасно справлялся даже на Малой земле.
Привлек я к этому и художника газеты «Красный черноморец» старшего лейтенанта Л. В. Сойфертиса. На Малой земле мы вместе делали «Полундры» и некоторые листовки.
В 255-й бригаде была девушка комсорг, которую моряки прозвали Рыжая полундра. Это Мария Педенко. У нее волосы были действительно красивого рыжего цвета. Каждый раз, идя в ночной рейс в траншеи в Станичке, она брала с собой свежие газеты и обязательно «Полунд- ру».
Маша Педенко тяготела к литературе, писала статьи для газет и даже стихи. В работе «Полундры» Педенко принимала самое горячее участие.
В суровые дни осени 1942 года «Полундра» органически вошла в жизнь бригады, и все большее число краснофлотцев, командиров и политработников принимали в ней участие. Кто чем мог. И это самое важное.
Когда во время наступательных боев в октябре сорок второго года наша третья рота батальона Хлябича оказалась во временном окружении, мне приказано было туда пробраться и сделать там «Полундру» для поднятия духа. Вместе со мной пошел старший политрук П. Суханов. Задача была нелегкой. Особенно тяжелым был отрезок пути, когда надо было по-пластунски ползти через табачное поле. Суханов был в армейской форме и маскировал-


150
Борис
Пророков
ся легче. Я был в темной флотской. Фашистские автоматчики с соседней сопки заметили нас и открыли огонь. Нужна была большая выдержка, чтобы лежать не шелохнувшись на земле, когда пули автоматов срезали над тобой табачные стебли.
Что делать? Я поднялся на колени, всплеснул руками и грохнулся наземь. Стихло. Эта саперная находчивость, кажется, помогла.
Поле было усеяно трупами. Накануне здесь поработали наши «Катюши». Пришлось медленно, не поднимая головы, подползти к трупу противника, срезать у него плащ и, укрывшись под ней, продолжать путь в заданном направлении.
Когда мы добрались до нашей части, которая укрывалась в небольшом овражке, командир роты раздраженно сказал:
— Нам нужны галеты и мины, а не «Полундры».
А кто-то добавил:
— Стоило из-за этого рисковать жизнью.
Но очередной огневой налет противника прекратил дискуссию. Началась перестрелка, в которой и мы приняли участие. А как только она утихла, мы занялись своими делами. Суханов писал текст для «Полундры», проводил беседу, я рисовал минометчика, только что отличившегося в бою. Тут же нарисовал его на линолеуме, и по всему овражку поползли листовки с изображением их товарища, очевидцами подвига которого они только что были. Это произвело большое впечатление. Конечно, это не галеты и мины, но ребята были воодушевлены и, как всегда, заинтересованы самим процессом изготовления листовки.
Работать было тяжело и очень рискованно. Фашистские минометы не давали возможности иногда поднять голову.
Начнешь рисовать бойца. Перерыв. Нужно стрелять. Глядишь, боец уже ранен, его перевязывают, и делаешь листовку уже с забинтованного.
В подобных условиях была сделана листовка о главстаршине Гарманове, который со своими бойцами пробрался кустарниками в тыл вражеской роты и с тыла начал ее обстреливать. У противника поднялась паника. Этим воспользовалось наше соединение и наголову разгромило противника.
Гарманова, воодушевленного после боя, с автоматом в руках, я нарисовал и точно так же перенес на линолеум. Листовка оповестила бригаду о новом подвиге.
Такие листовки со словами приветствия на обратной стороне, с печатью штаба и подписью командира бригады Гордеева и комиссара Видова вручались командиром бригады каждому герою. И так же, с подписью командира и комиссара части, эти листовки отправлялись родителям или родственникам героев. Если не было родителей и жены, то невесте. Не было невесты — то друзьям.


Некоторые заметки военного художника
151
Меня даже некоторые военные художники упрекали за то, что якобы я размениваюсь на мелочи, теряю, как они говорили, свое «я» в массе ежедневных агиток. Я не жалею об этом.
Это было в феврале 1943 года. Попав вновь в 255-ю бригаду, я вновь встретился с Гармановым. Ночью в подвал под радиостанцией, где находился штаб бригады, вошел какой-то человек и сказал, что он только что вернулся из госпиталя и долго разыскивал свою бригаду. Полковник Потапов, новый командир бригады, попросил его показать документы. Документов не было. Они остались либо в госпитале, либо в санбате. Но как же быть? Вдруг я вижу при слабом свете коптилки, что этот человек вытаскивает из кармана листовку, которую я делал, и кладет ее перед Потаповым. Я неволько воскликнул:
— Гарманов!
Он бросился ко мне, мы обнялись, а полковник Потапов сказал:
— Все ясно, идите принимать взвод.
Мы стремились к тому, чтобы было как можно больше фактического материала, связанного с боевой жизнью бригады. Рисовались и дружеские шаржи на только что отличившихся бойцов и командиров. Я бы назвал это героическими шаржами. Нужно было избегать физиологической деформации лица, как это бывает в шаржах: ничто не должно было огорчать людей.
Инструктор политотдела Петр Суханов писал стихи, Женя Сущенко — тоже. Он был до войны тромбонистом — солистом Г осударственного симфонического оркестра СССР. Теперь клубом была вся бригада, начальник руководил и организовывал культурно-массовую работу в подразделениях.
Осенью 1942 года в Политуправлении ЧФ я встретился с капитаном И. Лемпертом, работавшим с пленными и по пропаганде среди войск противника.
В 255-ю бригаду морской пехоты поехали вместе. В первое же утро закипела работа. Приехали мы затемно, и начальник политотдела предложил нам прежде всего лечь спать и отдохнуть с дороги. А утром — рядом с нами сидели два румынских солдата, перешедших на нашу сторону. Лемперт знал румынский язык, началась беседа, интересная не только для начальника политотдела, но и для начальника штаба.
Комиссар бригады Видов и начальник политотдела Дорофеев, узнав, что я был на Ханко, прежде всего попросили сделать что-нибудь вроде «Ответа Маннергейму». На ближайшем хуторе нашли лист фанеры. Я нарисовал румынского диктатора Антонеску с соленым морским юмором и со сходством, так как в солдатской книжке румын на первых страницах были помещены портреты короля Михая и Антонеску. К фанере приделали колья, и ночью разведчики воткнули ее перед самыми укреплениями противника.


Ребятам это понравилось... Противник несколько раз выстрелил по плакату и перестал, после этого солдаты ползли к плакату, с тем чтобы его убрать, и вот тут-то меткие стрелки с нашей стороны начали «охоту», и счет убитых оккупантов все возрастал. Как рассказывали после пленные, стрелять в «самого Антонеску» офицеры запретили и приказали любой ценой плакат снять и уничтожить.
Такие плакаты мы делали неоднократно, даже на Малой земле, — к дню рождения Гитлера. При первой же попытке снять карикатуру на «именинника» было убито нашими


Некоторые заметки военного художника
153
десантниками из 255-й бригады четырнадцать фрицев, позже — еще больше.
Румыны рассказывали: за малейшее нарушение дисциплины их порют ремнями. Один солдат говорил, что он на три часа задержался с прокладкой кабеля и командир батальона сам высек его поясным ремнем.
О моряках им говорили: это люди, только что снятые с кораблей, не имеющие опыта в сухопутных боях, особенно в горно-лесистой местности, и поэтому бояться их нечего. Однако в первом же бою командир, который рассказывал это, был убит. «Атака моряков была столь страшной, что нам казалась неизбежной наша гибель. Если бы у моряков были еще минометы — мы бы все погибли». Все эти и подобные им рассказы послужили поводом для специального номера «Полундры» — «Что рассказывают пленные о себе и своей армии». Все цитаты из рассказов иллюстрировались веселыми рисунками.
Лемперт попросил меня нарисовать румынских солдат. Они не возражали против того, чтобы их имена и портреты были на листовках. Награвировал на линолеуме листовки, сделали для начала сотню оттисков вручную. Но как их забросить? Самолетов у бригады нет, «агитгра- нату», как на Ханко, не сделаешь — здесь лес и сопки, у моряков — ничего кроме личного оружия. А румыны говорят: «У нас много перешло бы в плен, но вот вчера группа солдат хотела сдаться, а моряки их не поняли...», — «нужен пропуск»; «Когда мы уезжали на фронт, многим из нас отцы, побывавшие в России, советовали при первой же возможности сдаться в плен. Они говорили, что только это сохранит нам жизнь».
Принято было решение, связанное с риском: послать с листовками этих двух солдат обратно в свою часть. Ночью они ушли. Солдат Делоран Трайан сам написал целую декларацию к своим товарищам. Он рассуждал так: если Румыния выйдет сейчас из войны, СССР, конечно, оставит ей независимость... В этом случае Румыния будет союзницей СССР, Англии и Америки. Если Румыния так не сделает, она существовать не будет.
Мы ждали. Трайан вернулся — и с товарищами. С листовками еще пришли румынские солдаты.
В моем блокноте записано:
«1. 10.42. Румыны пришли в расположение нашей части и принесли наших раненых бойцов. Вчера два румына приехали с повозкой боеприпасов».
Хорошо помогал нам молодой солдат Аким Драгожан. Среди солдат, перешедших к нам, был один кавалерист, который закидал гранатами свой штаб. Другое дело — офицеры. Все они — из имущих классов. Даже капрал оказывал сопротивление и ранил семь человек наших гранатой. Поднял руки только тогда, когда над ним навис русский штык.
Сила человеческого слова, сила прокламации на войне придает особую остроту работе художника. Среди огня и


154
Борис
Пророков
Нас
вызвали в политотдел 47-й армии
Из дневника. Октябрь 1971 года
смерти — живое общение, которое микродозами проникало через линию фронта.
Кусочек разума среди безумия смерти — вот что такое эти маленькие листовки. Обращение к разуму. Пробиться сквозь заслоны раскаленной стали, которые рвут на клочья сотни людей, может маленький клочок бумаги.
В октябре 1942 года начальника политотдела бригады И. А. Дорофеева и меня вызвали в политотдел 47-й армии. Приказано было приехать с образцами нашей наглядной агитации.
В эти дни проходило совещание политработников армии. Нас принял начальник ПО 47-й армии полковой комиссар М. X. Калашник.
Просмотрев всю нашу продукцию, полковой комиссар представил нас заместителю начальника ПО Черноморской группы войск, полковому комиссару Л. И. Брежневу. Мы показали ему листовки для войск противника. Рассказали о румынских солдатах, перешедших к нам. О том, как они работали на нас: забрасывали листовки в свои части по ночам, приводили своих товарищей к нам, приносили ценные сведения.
Я показал клише из линолеума и пояснил, как вручную мы делаем оттиски. Показал листовки, отпечатанные вручную на переднем крае, о подвигах наших героев, свидетелем которых подчас был сам; рассказал, как возникла первая такая листовка в окруженной роте, куда мне было приказано пробраться. Потом показал уже тиражные листовки с тех же линогравюр, но на печатной машине, в редакции газеты «Фронтовик». И, наконец, — журналы «Полундра».
Полковой комиссар Брежнев очень внимательно все смотрел, слушал, расспрашивал подробно о подвигах моряков и о нашей работе. Подошел полковой комиссар Калашник и посоветовал показать и папку с натурными зарисовками — портреты морских пехотинцев и рисунки с пленных солдат противника и румынских солдат, перешедших к нам.
Нам приказано было срочно, до начала работы совещания, устроить экспозицию рисунков, «Полундр», листовок и других видов наглядной агитации. Разыскав гвозди и кнопки, мы увешали все стены помещения, где проходило совещание.
Но приказано было еще и выступить с докладом. Я сказал, что к докладу я не готовился.
— Вот и хорошо, — сказал полковой комиссар Брежнев, — расскажите так же, как рассказывали мне.
Наша импровизированная выставка вызвала большой интерес, но когда я кончил докладывать, один политработник, помнится, тоже полковой комиссар, сказал:
— Да, все это очень здорово, но где взять Пророкова для каждой части?


Некоторые заметки военного художника
155
Полковой комиссар Брежнев заметил:
— На этот вопрос лучше всего ответит сам товарищ Пророков.
Что же ответить? Неужели все это — только частный случай? Нет, конечно. Я в этом уверен. И я сказал: в частях и соединениях есть художники и, может быть, лучше Пророкова. Но суть дела не в художестве, а в искусстве пропаганды, и об этом должны подумать прежде всего политработники. Что же касается художников, то я готов поделиться с ними опытом и кое-что рассказать, чему- то научить. Соберите художников, редакционных и клубных работников, и я проведу с ними занятия, с тем чтобы они почувствовали вкус оперативной боевой работы. В свбем докладе я не повторял того, что рассказывал
Солдат
морской
пехоты


156
Борис
Пророков
товарищам Брежневу и Калашнику. Я приводил примеры из опыта Ханко, Ленинграда, рекомендовал то хорошее, что знал из работы других флотов.
Предложение мое понравилось, первую группу людей собрали в эти же дни, и я провел первый семинар. Учил резать линолеум, делать боевые журналы типа «Полунд- ры», листовки о героях и подвигах.
Эти семинары отвлекали меня от работы в 255-й бригаде, с которой я уже породнился.
Таких • семинаров мне пришлось провести множество. Задача заключалась в том, чтобы не просто научить людей копировать наши методы и формы работы, но дать толчок мысли, с тем чтобы в каждой части находили формы работы, тесно связанные с данной обстановкой и стоящими перед частями задачами.
Чудотворец Прошу разрешения у полковника Гордеева посмотреть Шапсугскую. Сейчас эта станица «ничейная». Разрушенные хаты, пепелища с черной, как надгробье, печью, две-три хаты еще горят. Метровой толщины валяются сраженные деревья. На одном таком обломке уселся и начал рисовать разрушенную церковь.
Танк с облаком пыли выехал из переулка. Не приняли бы меня за фрица в темном флотском мундире — еще влепят. И тут в акробатическом броске опытного голкипера ныряю в горящую сзади хату. Анафема! — немецкий. Выхватываю наган, но танк на полной скорости уже скрывается за окраинными домами. Какая беспечность, не взял даже гранат. В кармане — одни запалы для них. Едкий дым. Потолок и крыша хаты разрушены снарядом. Стол, тарелки с остатками уже засохшей еды: видимо, обед был прерван. Пробую какими-то тряпками сбивать огонь. Но где там! Горят стропила, косяки дверей, занавески. Огонь ползет к висящей в углу иконе. Интересно — старинного письма доска без оклада. Николай Чудотворец. А так — обычная обстановка: газеты, несколько книг, радио...
Чудотворец написан очень искусно и необычно. Видимо, XVII век, может — раньше. В бытность — самый любимый «народный святой».
Ну, думаю, не дам тебе сгореть в фашистском огне! Снимаю икону — уже закоптилась... Танков больше не видать... Выхожу и продолжаю рисовать разбитую церковь, подложив под жидкую папку икону. Очень удобно.
Так она и служила мне — походной чертежной доской и талером для печати. На ней рисовал, резал линолеум, делал оттиски, пока Чудотворца не ранило.
Сзади разорвался снаряд, и длинный колючий осколок намеревался перебить мне позвоночник, но в вещевом мешке была папка с рисунками и бумагой, линолеум и, наконец, икона. Осколок все пробил, но застрял в поперечной шпонке доски иконы, размозжил ее и расколол Николу.


Некоторые заметки военного художника
157
Из письма 4 декабря 1942 года
Малая земля
Из фронтового блокнота. Март 1943 года
В первых числах ноября меня потребовали на два дня в армейскую газету для оформления праздничного номера. Там я раздобыл клей, и Чудотворец «вернулся в строй». Снова рисовал на нем, гравировал, печатал. Побывал он и под Туапсе и на Малой земле, вызывал всегда множество острот и веселых шуток.
Поздней осенью, после шквального огня противника, нас сковали тропические ливни. По склонам гор потоки воды несли вниз вырванные деревья, сучья, камни. Обе стороны и стрелять перестали.
Среди бойцов, прижавшихся к земле и друг к другу, меня сумел отыскать ординарец комбрига. Сохранившиеся еще рисунки и старинную икону предложено было спрятать в походный несгораемый сундучок со штабными документами.
Как в такую пору можно было об этом вспомнить?! Меня это тронуло до глубины сердца. Вот так сохранялся и сохранился этот скромный памятник древнего русского искусства, который во что бы то ни стало хотелось вынести из огня войны.
Мы снова наступаем. А мне привелось видеть, как насмерть бьют наши воины немцев. Особенно — морская пехота.
После войны я бы во всех странах мира воздвиг памятник русскому солдату. Сколько величия и красоты в этом человеке с воспаленными глазами, в просоленной потом шинели.
Мне думается, у нас еще будут великие люди в искусстве, и думается, что они посвятят свое творчество великому русскому солдату.
Д. В. Красников сказал, что приближается восьмое марта и у него в бригаде много девушек — санитарок, врачей, связисток, снайперов и даже комвзвода автоматчиков Ганна Козлова. Хорошо бы устроить им праздник, и просил нас подумать, как его оформить.
Мы решили сделать дружеские шаржи, раскрасить их акварелью и развесить в помещении бывшего винного погреба. Нам отвели домик для работы, где остались старик со старухой. Ночью все время по привычке вскакиваешь от треска автоматов и пулеметов.
Но вот приходят из батальонов девушки, и надо рисовать. Хата под высокой горой, и немецкие снаряды сюда пока, слава богу, не попадают. Девушки немногословны, и приходится вытягивать их на рассказы о своей боевой жизни. Лучше было бы походить по батальонам и порисовать там. Но А. И. Рыжов сказал, что так — только время терять, да и провожатого давать надо. Можно не успеть.
Если бы знали в Москве, какой необыкновенный праздник 8 марта был здесь, на Малой земле, в 83-й бригаде!


158
Борис
Пророков
Врага надо знать
Из дневника. 26 июня 1970 года
Бетонный большой погреб. Поставили рядочком столы, по стенам мы развесили дружеские шаржи. Общий ужин. Речь Рыжова. Поет, кажется, штабная машинистка. Поет очень неплохо. Гармонь и танцы, и уже морячки сидят в обнимку с героинями дня и мило воркуют.
Леня, как онемел, рисует и рисует, наверное изрисовал весь блокнот, если не два. Я тоже начал рисовать, но влился в общее веселье. Беседовал тихо с Рыжовым. Рассказы о боях. Гора Колдун. Тяжелейшие бои под Туапсе. Штурм (скрытый) гор с тыла по отвесным скатам. А над подвалом грохот — снаряды, авиабомбы. Трескотня пулеметная. «Люстры» немцы вешают в небе, чтобы освещать клочок территории, занятой нашими десантниками, который тут называют «Малая земля». Эта «Малая земля» сглаживает огорчения в южных Озерейках, а победы под Сталинградом наполняют души гордостью, и уже возникает мысль о Берлине.
Как там в подвале радиостанции Маша Педенко и Катюша празднуют 8 марта? Можно легко представить. — Все же надо после 83-й вернуться опять в 255-ю бригаду обязательно. Я подготовил там краснофлотца Сусликова, и он должен делать «Полундры». Справится ли с листовками?
«Художник — это одновременно и политическое существо, постоянно живущее потрясениями, страшными или радостными, на которые он всякий раз должен давать ответ. Нет, живопись делается не для украшения жилища. Она инструмент войны для атаки и победы над врагом!».
Да, это высказывание П. Пикассо может служить определением места художника и его творений в жизни. Дело в том, что ненависть после вероломного нападения на нас Германии стала действенной, помноженной на ярость благородную и благородную месть.
До войны я рисовал фашизм в виде гориллы, во время войны задача усложнилась. Нужен был конкретный облик фашизма и фашиста, конкретный, реальный облик фрица. Мне приходилось много рисовать солдат и офицеров противника для нужд пропаганды среди его войск. Меня предельно интересовало психологическое постижение немецкого оккупанта или его сателлитов. Задача нелегкая. Для листовки нужно было только внешнее сходство, для себя — истинный облик фрица.
В 1943 году, когда мне приказано было явиться в Москву, я, среди других рисунков, привез целую папку фрицев. Эту папку показали начальнику Главного Политуправления ВМФ генерал-лейтенанту Рогову.
Как показать это на всех кораблях и в частях?
Я стал думать. Литография? Фото? — Но вскоре вновь уехал на Черноморский флот. Готовился штурм Новороссийска. Приказано было папку с фрицами взять обратно с собой на флот и пустить по кораблям, эскадрильям,


Некоторые заметки военного художника
159
бригадам, полкам. Это было сделано, но я следил, чтобы папка не ушла от меня.
Фрицы мои наполовину стерлись, но зато прошли через множество рук, и это оказались фрицы не «для себя», а для нашей пропаганды. Политработники проводили беседы с этой папкой; я сам рассказывал персонально о каждом, кто, откуда, где взят в плен, в каком бою, что он говорил, почему немецкий рабочий или крестьянин терзал нашу землю и зверствовал.
Николай Аввакумов дал совет сделать серию портретов фрицев.
Врага надо было знать. Гориллой, как все еще рисовали его в «Окнах ТАСС», делу не поможешь. Ненависть теоретическая становилась ненавистью практической.
Медсестра


160
Борис
Пророков
Выборг
Записи
1970—1971
годов
В 1944 году я был командирован на Балтику. Когда наши войска штурмом взяли Выборг, я рисовал, не выпуская карандаша.
Офицер, который назвался комендантом освобожденного города, приказал мне немедленно покинуть передний край. Передним краем, собственно, был весь город, поэтому надо было уходить из города. На счастье, нас встретил высокий генерал с перебинтованной головой. Спросил, кто такие. Я доложил и показал документы. Генерал сказал: «Отлично, от имени моряков (а в первый день, кроме меня, моряков, кажется, и не было в Выборге), вот с этим танкистом и артиллеристом вам доверяется честь поднять над крепостной башней Выборга красное советское знамя. А, кстати, и зарисуете»,— добавил он.
В первую ночь на выборгской крепости был водружен красный флаг. Люди, водружавшие его, ушли дальше. Бои идут километрах в двух, в предместьях города, на северо-запад. Этот флаг, сшитый руками наскоро из двух лозунгов, мы сняли для музея и подняли другой флаг.
Когда мы поднялись на башню, над нами шел ожесточенный воздушный бой. Артиллерия противника непрерывно била по городу. А противник был от нас еще совсем близко.
В Выборге у меня произошла необычная дуэль с фашистским летчиком. Фашистский самолет сбросил бомбу на переправу. Он разворачивался очень низко, на бреющем полете.
Фашистский летчик, видимо, по моему темному флотскому костюму и блестящей кокарде на фуражке принял меня за большого начальника и, оскалив зубы, дал по мне очередь из пулемета. Я успел выхватить револьвер и четыре раза выстрелил в него. Это было смешно. Но надо же было что-то делать.
На стене, чуть выше человеческого роста, осталось пятнадцать пробоин от пулеметных пуль. Но я остался невредим, а наши зенитчики подхватили самолет противника. Оставив после себя черный хвост дыма, он упал и взорвался на окраине города.
Вечером того же дня во время сильного артиллерийского обстрела я был контужен с сотрясением мозга.
Тут уже я не мог рисовать девушек-регулировщиц, с которыми у меня был назначен сеанс на следующее утро.
Едва поправившись, я снова поехал на Балтику. С частями Балтийского флота вошел в Таллин, а затем, во время десанта на остров Эзель, получил вторую травму головы, которая впоследствии сыграла для меня такую роковую роль.
Правая рука была забинтована. Я делал наброски во время высадки десанта левой рукой. Но на линолеуме резать левой рукой не смог.


Некоторые заметки военного художника
161
Фашистский
лагерь
смерти
Клоога
Неопубликованная заметка для газеты.
19 сентября 1944 года
Эсэсовцы спешат ликвидировать лагерь — к Таллину уже подходят части Советской Армии.
Сотни людей были загнаны в недостроенный барак и расстреляны, потом барак был облит бензином и сожжен. Неподалеку от лагеря на песчаной поляне были приготовлены огромные поленницы для костров. На костры валили людей и расстреливали в упор. Матерей с детьми, стариков и юношей. Спеша, немцы бросали в огонь живых.
Наша часть, вышедшая наперерез дороги Таллин — Пал- тиски, спугнула эсэсовцев. Побросав все, они панически бежали. Костры были потушены, но они долго стояли как обличение чудовищного зверства фашистов. Руководили массовым уничтожением заключенных — поляков, эстонцев, евреев, русских военнопленных — гауптштурмфюрер СС Бремайзен, обершарфюреры Верле и Шварце, врач оберштурмфюрер Ботман.
Я стоял у этих потушенных костров. Все видел сам. Через семнадцать лет вновь поехал в Клоогу с сыном. Под песком мы нашли обгорелые бревна, остатки одежды, котелки с номерами заключенных.
Не знаю, удалось ли бежать фашистским людоедам, но злодеяния их не учтешь никакими юридическими кодексами мира, и они должны предстать перед судом человечества.
Узница


162
Борис
Пророков
Об открытии первой персональной выставки оповещал скромный билет, напечатанный на белой бумаге без иллюстрации: «Московский Союз советских художников приглашает Вас на открытие выставки рисунков Б. И. Пророкова «Балтика — Черное море». Открытие выставки состоится 18 февраля 1945 года в 2 часа дня».
В художественный салон на улице Горького, рядом с Моссоветом, пришло много зрителей. Еще продолжалась война, но был ясен ее близкий исход: победа над фашизмом.
В зале преобладали военные шинели — моряки, пехотинцы. Сам Пророков, как всегда конфузливо улыбаясь, встречал гостей, беседуя с ними возле, своих рисунков.
Перед выставкой для ее подготовки ему дали месячный отпуск в Политуправлении. Стекла во время войны были дефицитом. Где-то удалось раздобыть плексиглас. И по вечерам, при свете керосиновой лампы (электричества не было) Борис Иванович пилил этот плексиглас, подгоняя его под рамы...
Пророков писал потом об этой выставке: «Во время войны на своей персональной выставке в Москве я показывал серию пастельных рисунков, среди которых несколько вещей было посвящено блокаде Ленинграда, несколько, показывающих военных моряков Черного моря и Балтики, несколько военных пейзажей... На этой же выставке показана была серия «Арийские вояки», состоящая из портретов плененных гитлеровцев. Это портреты, рисованные с натуры, но гнев и презрение к «моделям» просачивались в каждый штрих. Я стремился делать не равнодушные, объективные зарисовки, но выразить свое отношение к фашистам, показать главное в облике гитлеровской армии».
Эти работы подводили к последующим станковым сериям. Сохранился конспект несостоявшегося выступления Николая Аввакумова (после возвращения с фронта он был уже очень болен и не мог присутствовать на открытии выставки). Приводим его целиком.
«Я буду говорить о моем близком друге, которого знаю более двенадцати лет. Буду говорить только хорошее потому, что плохого не знаю. Но это не помешает мне быть объективным.
Художник-патриот, художник-боец. Образование и самообразование. Презрение к рутине. Школа Пророкова — жизнь.
Его критика работ товарищей всегда бескорыстна, честна, желание помочь огромно.
Тяготение ко всему прогрессивному. Любовь к европейскому и русскому искусствам.
Борис не любит жаловаться на судьбу, но мне кажется, что необходимо это сделать за него.
То, что мы видим, сделано за очень короткий срок. Это только небольшая проба сил. Пора бы проявить элементарное внимание к этому на редкость яркому таланту и дать ему возможность высказаться полным голосом.
Почему? — Он имеет на это особое право.
У нас много талантливых художников, хорошо рисующих и пишущих красками. Но очень немногие из них находят нужное применение своему мастерству. Беда заключается в том, что им нечего сказать. Холодом души веет от их картин.


. Некоторые заметки военного художника
163
И вот мы имеем художника, все существо которого переполнено желанием рассказать о той человеческой трагедии, свидетелем которой он является. Свидетелем умным, проницательным, всевидящим.
Мне кажется, что будет совершено преступление, если уже сейчас не дать ему возможности начать серьезную и углубленную работу.— Нельзя надеяться на человеческую память, она засоряется новыми впечатлениями, и многое очень ценное остается где-то далеко в тумане или совсем исчезает.
Нужно торопиться переносить это хотя бы в эскизы.
Вот они перед вами — немецкие солдаты, начиненные человеконенавистническими теориями нацизма. Никто еще не сумел показать с такой остротой и силой немецкую армию».
«Отвоевался


164
Борис
Пророков
«Балтика— В 1944 году осенью я вернулся с Балтики с побитой го- Черное море» ловой. Мою командировку по этой причине на Балканы отменили, но приказано было подготавливать выставку. Из дневника. Возвращаясь из Политуправления часов в десять-двенад- 1Я79а^пд цать вечеРа> я брался за пастели. Выставка должна была г а открыться в декабре... Я «открылся» только в феврале сорок пятого года.
На выставку пришел Дейнека. Долго побыл. Посмотрел все внимательно, и потом началась, как говорят на флоте, «травля на полубаке», словом — непринужденная беседа.
Дейнека корил меня за бесхозяйственность. Многие наброски следовало, по его мнению, бросить на холст. Ему нравилась пастель «За водой», но надо было писать большую вещь. Я что-то сказал, что небо слишком робко отделано.
— Небо сделано деликатно, но на большом формате и техника была бы иной.
Посмотрев набросок тушью — женщина купает малыша, вернувшись в сожженное, но родное освобожденное село,— Дейнека сказал, что это готовая картина...
О. М. Бескин должен был делать доклад на обсуждении выставки. Он спросил мнение о ней Дейнеки... Дейнека сказал, что ему многое понравилось, наброски: «Это можем и мы все делать»,— а «вот кто еще смог бы сделать так фрицев» — он не знает.
Бескин сказал: «Имейте в виду,— это говорит Дейнека, никогда не лицемеривший, всегда высокотребовательный - и искренний».
Берлин По мере приближения к Берлину шоссе становилось все оживленней. Навстречу нам уже тянулись таборы иност- Из военных ранных рабочих и чем дальше, тем больше. блокнотов. Люди, впряженные в телеги, брички, автомобили и руч-
1945 год ные тележки. Люди на велосипедах и мотоциклах, на ма¬
шинах и детских колясках, на конях и волах.
Пойозки загружены скарбом. Вокруг каждой повозки группа людей с национальными повязками или значками. На каждой повозке и даже детской коляске национальный флаг: польский, советский, бельгийский, югославский, французский, чехословацкий, датский, голландский, итальянский.
Тут же сбоку плетутся со своим скарбом мрачные немцы с белыми повязками на рукавах. На тележках лежат спящие дети.
В старинную опереточную карету, груженную скарбом и детьми, впряжены черные от солнца и пыли поляки. Здоровенный итальянский моряк в белой майке с орнаментами на руках, волосатой грудью и окладистой черной бородой, в платке и одновременно в бескозырке ведет под уздцы пару крутобедрых битюгов, тянущих длиннющий фургон. На другой повозке француз в цилиндре, раскрашенном в национальные цвета...


Некоторые заметки военного художника
165
Машина останавливается на Герман-Гёрингштрассе, и мы бежим к рейхстагу.
Между деревьев обгорелые танки и обломки пушек. На каких-то обломках одиноко сидит немец с узелком, он обхватил грязными руками голову и долго, бессмысленно смотрит в землю.
На малиновом бархатном кресле сидит усатый сержант с серебряным немецким кортиком.
— Ну, как дела, отец?— спрашиваем.
— Все в порядке, сижу у рейхстага!
Из рейхстага поднимаются черные клубы дыма. Наверху развеваются несколько красных знамен...
Разбитая скульптура в Берлине


166
Борис
Пророков
Солдаты и офицеры в одиночку и группами бегут сюда, и уже множество автографов пестрят по стенам...
В комендатуру Центрального района пришел немец в зеленом костюме и зеленой шляпе. На лоскутке бумаги, поданном им, значилось, что он музейный работник и посему просит освободить его от общественных работ.
Берлин еще горит, что-то где-то взрывается, но население мобилизовано на расчистку проходов и проездов на улицах и площадях.
От этого господина мы узнали, что Национальная галерея разбита. «Но,— шепотом добавил он,— картины спрятаны».
Комендант поручил мне и Сойфертису немедленно выяснить, как обстоит дело с Национальной галереей. Господин в зеленом костюме вынужден был нас сопровождать.
Здания галереи основательно разрушены бомбами. Валяются навзничь огромные колонны, куски скульптур, сверху свисают глыбы бетона.
Во дворе мы нашли заместителя директора галереи профессора Банге. Он шел к нам навстречу, высоко подняв голову и сняв шляпу. На наше требование показать хранилища Банге ответил отказом. Мы вынуждены были заставить его принести ключи от дверей.
В глубоком подвале все же оказались картины. Зажигая спички, Банге сам начал показывать нам холсты. Одна вещь напоминает Дега, другая — Э. Мане.
— Да, да, это Дега, а это — Мане,— шептал торжественно профессор.
Но тут солдат принес фонарь, и мы увидели перед собой не Дега и Мане, а изделия их немецких подражателей.
— Ах, да, да, конечно, это новейшие германские мастера. Здесь так темно,— пробормотал Банге.
— Где же старые мастера?
— Эвакуированы.
— Где французы?
— Разбомблены.
Все же, перебирая множество посредственных картин, мы дошли до Гойи и Тьеполо.
Вечером мы вызвали Банге к коменданту со списком служащих и инвентарными книгами музея. Банге явился с целой свитой. Комендант ничего не услышал от него, кроме того, что картины эвакуированы из Берлина и вообще «директор не он». Профессор «не знает», есть ли в галерее Гравюрный кабинет.
— Я руководил отделом скульптуры.
— А где скульптура?
— Частично эвакуирована из галереи, остальное погибло от бомб.
Комендант выразил недоверие и сказал, что если профессор не будет откровенен и будет скрывать настоящее


Некоторые заметки военного художника
167
положение вещей от комендатуры, его привлекут к ответственности по законам военного времени.
Профессор заметно побледнел. Ему приказано было завтра в 12.00 прибыть с инвентарными списками. Все экспонаты, унесенные на квартиры, должны быть сданы лично ему к 10.00.
— Вы будете отвечать за галерею головой,— сказал комендант.— Охрана в галерее нами поставлена.
Прошло некоторое время, пока мы нашли московских искусствоведов. Мы встретили их в огромном бункере, сделанном из бетона и стали. На крыше бункера стояли зенитки, внутри — эсэсовский госпиталь. Это на одном этаже, на другом — Пергамский алтарь. Передав все дела с Национальной галереей нашим искусствоведам, мы продолжали с утра до вечера рисовать. Рисовали так много, что наши запасы бумаги иссякли.
Нам посоветовали посмотреть, нет ли бумаги на Новом монетном дворе. Здесь было тридцать пять новых штамповальных станков и мешки готовых монет. У входа в здание стояли наши автоматчики. Но бумаги здесь не было.
Спрашиваем, нет ли какого-нибудь склада или подвала. Начальник караула отвечает, что «ход в подвал есть, но, кажется, в подвале ничего нет.
— Давайте все-таки посмотрим.
— Опасно. Подвал может быть заминирован.
В сопровождении двух автоматчиков спускаемся по узкой каменной лестнице в глубокий черный подвал. Ручными фонариками светим себе под ноги. Идем очень осторожно. Но первое, что попадается под сапог, это какие-то старинные ордена. Деревянные стеллажи, на них ящики. Видимо, с художественными изделиями из дорогих металлов. Старинные фолианты. Что же это такое? Осторожно идем дальше. Опять стеллажи. Протягиваю руки и чувствую мрамор. Направляем фонарь — в руках античный подлинник.
Просим у входа в подвал поставить часового, сами мчимся бегом в комендатуру.
Теперь уже с прокурором поехали к Банге.
— Ах, да,— красиво кладя руку на лоб, как бы вспоминает профессор.— Антика и в самом деле на Монетном дворе...
После минутной паузы Банге окончательно сдается, уже решительно рассказывает, где и что спрятано из сокровищ берлинской Национальной галереи.
♦
С первых дней войны я пришел в армию, стал военным художником и мог убедиться, что искусство было насущной потребностью советских воинов. Рядом с солдатами я прошел долгий и тяжкий путь.
Я много видел и знаю, что такое война. Но мне посчастливилось вместе со всеми дойти до Берлина. Там,


168
Борис
Пророков
спустившись в гитлеровское подземелье, я с неожиданным восторгом и упоением посидел минут десять на гитлеровском кресле...
И это было, пожалуй, единственным коротким отдыхом художника. Из ящика письменного стола Гитлера Пророков вынул именной бланк с факсимиле фюрера и нарисовал на нем свой последний на него шарж, поставив знаменательную дату: «Май 1945 года, Берлин, Имперская канцелярия».
В ноябре 1945 года Пророков был принят в Коммунистическую партию Советского Союза. За самоотверженную работу в рядах действующей армии художник был награжден орденом Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги» и другими боевыми медалями.


Некоторые заметки военного художника
169
В годы Великой Отечественной войны он отошел от гротесковой манеры ранней молодости. На смену рисунку, сделанному пером, тонкой линией, пришли карандашные фронтовые зарисовки, а главенствовала над всем линогравюра, нашедшая особенно полное применение во фронтовых условиях — газетах, листовках. После войны Пророков вступает в третий период своей творческой биографии. Он создает серии станковой графики — новый вид искусства публицистики.
По приказу начальника Главного Политуправления с августа по октябрь 1945 года Пророков находился на Тихоокеанском флоте, был в Порт-Артуре и Дайрене. Увиденное в Дайрене было настолько впечатляющим, что легло в основу его первой станковой сюиты, впоследствии получившей название «Рикши» (1945—1947). Три сюжета сюиты («Рикша», «Американцы на прогулке» и «Митинг») выполнены в технике автолитографии. Но существуют и три законченных оригинала этих рисунков, предшествовавших работе на камнях. Один из них сделан сорок раз. Это не преувеличение. Сорок листов ватмана было сорвано с картона, прежде чем художник согласился с последним вариантом.
Три сюжета исполнены размывкой туши («Окраина большого города», «Поселок бедноты», «Партизан»).
О серии «Рикши»
Из письма. 1955 год
Еще в 1945 году в Германии, наглядевшись на американских «союзников», мы стали чувствовать, что хотя война и кончена, но борьба за мир продолжается. Окончательно в этом можно было убедиться на Востоке после войны с Японией. В своей китайской серии мне хотелось рассказать о том, что я видел на Востоке и что воспалило мой мозг, рассказать правдиво, убедительно, реально.
Когда хочешь убедить, то выбираешь слова самые сильные, самые яркие и ясные, которые могли бы взволновать самого равнодушного.
Хотелось сатиру облечь в реалистическую форму, на судьбе простых людей, в обыденной обстановке, показать ужасные язвы капитализма. Строить все не на условных карикатурных приемах, а на глубоко человечных, психологических образах.
Вот отсюда, наверное, и появилась новая для меня манера. К тому же надо было сочетать сатиру с пафосом борьбы. Ведь именно борьба народов за свободу и мир характеризует наше время. Когда говоришь о поджигателе войны — рядом возникает образ борцов за мир. Надо события показывать в революционном развитии, в борьбе прогрессивного с реакционным.
Так я пытался делать китайскую серию: угнетенный капитализмом человек, человек-раб, на котором мечтают кататься американские захватчики, пробуждение народа, протест его и, наконец, осознанная борьба за свободу с верой в победу («Партизан»).
Через год — работа над новой серией рисунков «Вот она, Америка!» Иллюстрации к одноименной книге (сборник памфлетов, рассказов и


170
Борис
Пророков
очерков о Соединенных Штатах Америки, «Молодая гвардия», 1949) превратились в цикл самостоятельных станковых произведений, разоблачающих подлинное лицо страны, «свободной демократии» (рисунки: «Он потерял надежду найти работу», «За слово правды», «Студия на мостовой», «Стачка. Пикет забастовщиков», «Линч», «Дети большого города», «В трущобах Нью-Йорка» и другие. Всего девятнадцать листов тушью.
Пророков говорил: «В американских рисунках мне хотелось показать две Америки: империалистическую и прогрессивную, сочетая обличение с пафосом борьбы».
За серию «Вот она, Америка!» художник удостоен Государственной премии СССР за 1950 год.
В 1950 году художник создает серию рисунков-плакатов «За мир». «Борьба за мир стала величественным и прекрасным подвигом людей доброй воли»,— записывает Пророков. Он собирает все, что относится к этим событиям, увлечен этим движением как политик, воспламенен как художник.
Серия «За мир»
Из письма. 11 мая 1951 года
«Серия «За мир»— это отзвук сердца на грандиозный размах движения за мир. Серия задумана как патетическая. Эта новая для меня задача была нелегка, она требовала новых формальных решений.
«Танки Трумэна — на дно!». Здесь тема: борьба сил мира и сил войны. Надо было показать, что если люди объединят свои усилия, то мир победит войну.
Тема, как, впрочем, и темы всех остальных рисунков, основана на реальных событиях, то есть подсказана самой жизнью. Во Франции докеры сбросили в воду ФАУ-2, сбрасывали с вагонов танкетки, останавливали поезда с военными грузами и так далее.
Надо сказать, что ни в одном случае рисунок не является просто иллюстрацией того или иного события. Мне хотелось на основании ряда фактов создать обобщенный образ.
Композиционно решить этот рисунок для меня было также очень трудно. Само по себе явление и тема рисунка новые, и в арсенале художника не оказалось примеров подобного решения темы. Были сделаны десятки эскизов: докеры разбивали ящики с вооружением, спихивали в воду пушку — как символ войны, потом пушку заменил современный танк и так далее.
После долгих поисков удалось прийти к простому и ясному решению. Вся композиция заключалась в треугольник. С одной стороны — силы войны, с другой — силы мира. Но недостатком этого решения было то, что людей оказалось мало, а по замыслу мне хотелось показать народ, но не маленькую кучку людей. Если я увеличивал толпу, терялась монументальность, простота композиции, исчезал классический треугольник.
Вот здесь пришлось пойти на активное использование черного и белого. Я сделал толпу, уходящую на. грань рисунка, но двумя белыми фигурами подчеркнул актив-


Некоторые заметки военного художника
171
Наброски к серии «Рикши»


172
Борис
Пророков
ную грань треугольника. По-моему, это должно было придать рисунку движение и монументальность... Приведу еще один пример.
«Клянемся, что народ Франции никогда не будет воевать против Советского Союза». Графически эта композиция построена на ярко-белом и ярко-черном. Здесь эти контрасты введены для того, чтобы подчеркнуть напряжение борьбы.
Меня долго, в течение года волновал этот сюжет. Мне хотелось найти пластическое решение или, как говорят, образ единства партии и народа. Хотелось сделать руководителя, как плоть от плоти народа, вырастающего из народа, опирающегося на народ, поддерживаемого и охраняемого народом.
В центральной фигуре я не хотел изображать конкретного человека. И во всех остальных рисунках у меня действуют только простые люди доброй воли, а не выдающиеся личности. Но крылатые слова клятвы, служащие подписью к рисунку, принадлежат Торезу. Поэтому в облике руководителя я несколько заимствовал внешние черты от Тореза.
Из всех замыслов — этот принес мне наибольшее удовлетворение. Но, возможно, у меня не хватило сил для его решения, или критики не совсем поняли идею этого рисунка, но они почему-то в своих отзывах отдавали предпочтение другим листам.
«За мир, за* свободу!»
Этот рисунок посвящен итальянским борцам за мир и демократию. Замечу о нем только то, что он, так же как и все листы, основан на реальных событиях. Но в нем есть одна попутная мысль. Мне хотелось подчеркнуть этим рисунком жизненность революционных традиций, использование другими народами революционного опыта русских большевиков. Поэтому в центральном образе я пытался сделать подобие горьковской матери.
«Корея — корейцам».
Для центральной фигуры оратора я взял, как прототип, американского художника, коммуниста Ф. Эллиса, которого хорошо знал и некогда рисовал. Сзади человек в белом плаще схватил за руку полисмена, пытавшегося ударить оратора. На первом плане — женщина, собирающая подписи под Стокгольмским воззванием.
Кстати, о типаже. Костюмы, конечно, приходилось изучать по фотографиям, но людей мне довелось видеть много, и все они сделаны по памяти. Рисуя какой-нибудь персонаж, я всегда имею в виду кого-то живого, знакомого мне и подходящего для этого человека. Французов, итальянцев и многих других я видел и зарисовывал в европейских городах по окончании войны; американцев видел и в Европе и на Востоке.
«Американские жандармы в Японии». И этот лист сделан не только по натурным зарисовкам, но и по собственным живым впечатлениям.


Некоторые заметки военного художника
173
Замышлялся этот лист с целью показать жандармское насилие американцев над японским народом. Империалистическая Америка представлена тремя «эмпи» (военная полиция), японский народ — в виде свободолюбивой и мужественной женщины, которая, несмотря на подавляющую силу жандармов, не сдается, а продолжает борьбу. Мне и хотелось нарисовать так, чтобы чувствовать, что эта женщина, расклеивающая листовки с призывами о мире, сильнее этих жандармов.
В заключение скажу, что мне хотелось сделать рисунки, которые не только показывали бы борьбу, но и подсказывали, как надо бороться. Поэтому я сознательно использовал некоторые, конечно, хорошие, традиции плаката. Техника монохрома объясняется тем, что рисунки делались для печати. Они были изданы отдельной папкой «Советским графиком». Оригиналы сделаны размывкой туши.
Самым трудным в работе было искать пластическое решение темы. Ну, скажем, французский народ клянется не воевать против СССР — это тема, но вот как решить ее графически, как придумать образ символически монументальный и жизненно простой! Этот процесс поглощает бблыпую часть времени.
Я думаю днем и даже ночью о том или ином сюжете, иногда в течение многих месяцев. Когда решение сюжета придумается, то я пытаюсь представить его в реальной и конкретной обстановке. Если это удается, то я начинаю делать десятки зарисовок этого сюжета, как бы с натуры. Такие эскизики делаются до поры, пока не утрясется композиция. Только тогда начинаю делать эскиз в нужный формат. Делаю необходимые зарисовки фигур, рук, ног, одежды и так далее.
И все же, несмотря на тщательную подготовку, я делаю каждый сюжет несколько раз, иногда десять, иногда двадцать раз пробую рисовать одно и то же. Конечно, если позволяет время. К сожалению, в работе над серией «За мир» времени у меня было крайне мало, и по рисункам это очень чувствуется.
Непосредственным толчком к работе над этой серией послужило чувство, рожденное бурным размахом борьбы за мир.
Серия «Маяковский об Америке» (1951) широко публиковалась в разных советских журналах. Серия состоит из шести рисунков на темы стихов и очерков великого поэта революции об Америке («Американская свобода», «Морган и Крупп», «Костры Линча», «Тюрьмы — непокорным», «Европе является новый Христос», «Мы требуем мира!»). За рисунки «Танки — на дно!», «Американские жандармы в Японии» из серии «За мир» и серию «Маяковский об Америке» Про- рокову была вторично присуждена Государственная премия СССР за 1952 год.
Одному из рисунков — титульному листу серии, помещенному художником на обложке книги «Маяковский об Америке» («Молодая гвар¬


174
Борис
Пророков
дия», 1952), — «Американская свобода»— суждено было обойти прессу многих стран мира. В Польше этот лист воспроизводят плакатами разных форматов. Луи Арагон рассказывает о споре критиков искусства, — к какому жанру отнести этот рисунок. «Американская свобода» появляется и в прогрессивных американских изданиях.
В 1973 году этот рисунок, повторенный Пророковым в последний год его жизни в виде плаката, был представлен на Кубе в экспозиции советского плаката к пятнадцатилетию революции на острове Свободы.
Выставка открылась в Гаване, в парке имени Ленина, в залах Галереи искусств. В декабре пышно цвели ярко-красные цветы. Их крупные гроздья, обрамляя вход на выставку, придавали ей особенную, праздничную торжественность.
Больше пяти тысяч кубинцев прошло через эти залы. Им был особенно близок гордый образ мужественного человека, разрывающего петлю колониализма («Освобождение»). Созданный по мотивам стихотворения Маяковского, он как бы пророчил события, происшедшие на Кубе через много лет после того, как там побывал великий поэт революции.
Трем первым рисункам серии, созданным в 1954 году на тему стихотворения Маяковского «Сифилис» («Пролог», «Ожидание», «Нищета», «Отчаяние», «Освобождение»), в 1958 году присуждена бронзовая медаль на Международной выставке в Брюсселе.
Редакция журнала «Смена» попросила Пророкова рассказать о том, как он работал над иллюстрированием Маяковского. Но короткая заметка потребовала больших размышлений. Оказалось, что Борису Ивановичу очень трудно ответить на этот вопрос. Почему? Ведь он делал эти иллюстрации по собственному побуждению, никто их не заказывал.
Оказалось, что трудно ответить на этот вопрос потому, что его взаимоотношения с Маяковским — дело слишком интимное и о нем сложно говорить во всеуслышание. Надо было сказать очень и очень многое, впустить читателя в свою душу. Кроме того, работа по иллюстрированию была не завершена, еще предстояло многое искать, и многое еще заполняло папки в первоначальных набросках. Дать оценку проделанному казалось поспешным...
О Маяковском
Из заметки. Продиктовано в 1960 году
Маяковский был такой приятель в жизни, даже в личных делах. В его мужественной лирике я всегда находил душевный отзвук.
Он был опорой и на Ханко. В полуразрушенной библиотеке разыскали том избранного Маяковского. Я всегда держал его под подушкой. И ночью, когда нарисована карикатура и сдан очередной номер газеты, когда обстрел чуть утихает, я вынимал том Маяковского и читал стихи своим товарищам.
И поэзия эта была нашим свежим, животворным источником.
На Ханко была улица Маяковского, она выходила прямо к заливу. Мы ходили по этой улице для творческой зарядки, обдумывали с Дудиным следующие номера газет, темы для стихов и карикатур.


Некоторые заметки военного художника
175
Перед отъездом с Ханко я прошел для прощания по улице Маяковского и сорвал на память оставшийся желтый кленовый лист...
Маяковский был советчиком, товарищем и тогда, когда я начал работать над китайской сюитой.
Свои впечатления и непосредственные ощущения я старался пополнять чтением Маяковского. Вновь прочитал все его прозаические и поэтические произведения о загранице. Я как бы советовался с ним: что в моих наблюдениях самое главное, чему отдать предпочтение. Я проверял себя — не пропустил ли чего-либо важного, так ли я увидел, как это надо.


176
Борис
Пророков
Инстинкт пропагандиста подсказывал, что наблюдения и выводы Маяковского приобретают сейчас необычайную силу, и хотелось, естественно, вытащить «старое, но грозное оружие».
Если бы я был чтец-декламатор, я читал бы стихи Маяковского с подмостков. Если бы я был режиссер, я ставил бы его произведения, если бы я был кинорежиссер, я еде-
Наброски к стихотворению
Маяковского
«Сифилис»


Некоторые заметки военного художника
177
лал бы кинокартину хотя бы по тому же «Сифилису». Но я — художник, и я считаю исключительно целесообразным и полезным вернуть «старое, но грозное оружие» на стенды выставок, на страницы журналов.
Это естественное желание. Когда мудрые эти строки лежат в закрытой книге, может быть, не каждый их заметит. Но если покажешь на выставке, то это лишний раз напомнит о них, донесет до нас мысли самого Маяковского. Это еще важно было и потому, что именно он, Маяковский, так глубоко волнующий меня и любимый мной поэт, побывал в Америке, где я не был. И он опять стал моим реальным помощником.
Я старался представить, чтб он не только думал, но и видел. Я скрупулезно изучал каждое слово. Я доводил себя до состояния иллюзорного представления о предмете, я старался видеть глазами Маяковского.
Те впечатления, которые у меня сложились от знакомства с американцами в Европе, особенно на Дальнем Востоке, где я их наблюдал и рисовал, соответствовали тем характеристикам, которые были даны Маяковским.
Поэтому не только поэтическую, но и пророческую линию в произведениях Маяковского необходимо было вытащить и снова бросить людям в глаза.
Когда я выбрал из Маяковского концентрацию его оценок современной Америки и положил это на пять-шесть сюжетов рисунков, это совпало с теми пятью-шестью положениями, которые были сформулированы Вышинским на ассамблее ООН.
В 1936 году я впервые пытался иллюстрировать Маяковского. Взял мое любимое «Юбилейное». Сделал несколько рисунков. На одном из них Маяковский прогуливался с Пушкиным, сошедшим с пьедестала, по бульвару.
Принес рисунки в редакцию. Смотрели Аввакумов, Семенов. Сказали, кажется, что рисунки несколько суховаты, что акварель не придала им того трепета, который обязателен для этой техники. Так это и осталось незавершенным.
Впервые серьезно стал работать над иллюстрациями, когда издательство «Молодая гвардия» предложило мне сделать рисунки к книге «Вот она, Америка!» (Кстати, эти строки также принадлежат перу Маяковского, и в этом сборнике опубликован его очерк — «Мое открытие Америки».)
Если в театре существовала «теорийка» о том, что Маяковский не сценичен, то в издательствах бытовала «теорийка», что Маяковский не графичен, то есть что его нельзя иллюстрировать.
Пришлось хлебнуть немало горечи поражений, прежде чем удалось найти путь к графической интерпретации Маяковского.
Я вижу его в том, что нужно иллюстрировать не текст поэта, а и его мысль. Почему так? Потому что у прозаика — свой язык, у поэта — свой.


178
Борис
Пророков
Например, Маяковский в своем прозаическом очерке пишет: «Замахнулась кулаком с факелом американская баба-свобода, прикрывшая задом тюрьму Острова Слез». А в стихотворении та же мысль выражена поэтически:
И, елозя
по небьим сводам, стражем ханжества,
центов
и сала,
пялит
руку
ваша свобода над тюрьмою
Элис-Айланд.
Я сделал множество вариантов композиций к поэтическим строкам. Получалось механическое повторение текста. Неинтересно и скучно. Сделал множество вариантов композиций к прозаическому тексту. Получалось механическое повторение прозаического текста. Нарисована баба, которая замахнулась кулаком, и подписано под рисунком, что та же баба замахнулась тем же кулаком.
Одну и ту же мысль поэт выразит специфически поэтическим языком, а художник — специфически пластическим языком.
Нужно было искать специфически графическое выражение этой мысли. Нашел. Но тогда — новое затруднение — невозможно найти текст, которым подписать этот рисунок. Но, пожалуй, так и нужно. Мысль та же, но стихи и рисунок не мешают друг другу ненужной тавтологией, живут рядом, дополняя друг друга.
Пристально и внимательно старался я изучать все, нарисованное Маяковским. Через его плакаты и рисунки хотелось проникнуть в своеобразный мир графического мышления поэта, представить себе, как Маяковский-ху- дожник решал поставленные перед собой задачи.
Это изучение привело к выводу, что безрассудно подражать Маяковскому-художнику. Несмотря на его художественные способности, он как художник не может быть приравнен к нему же как к поэту. В подтверждение можно привести его же слова, когда он пишет, что «Окна РОСТА» делались с пулеметной быстротой, с закрытыми глазами очерчивался контур рабочего. А о своей поэзии он говорил обратное, всем известные слова о трудности добывания каждого слова. Я помню: он производил странное впечатление, постоянно что-то произносил, повторял какие-то слова. Он круглосуточно работал над рифмой, словосочетаниями, каждое стихотворение рождалось в результате огромных поисков.
С детства мне очень нравился и был любимым художником Репин. Его я узнал и полюбил значительно раньше,


Некоторые заметки военного художника
179
чем Маяковского. Когда я размышлял над тем, как же подойти к рисункам, иллюстрирующим произведения Маяковского, мне вспомнился один эпизод, связанный с Репиным.
Маяковский читал как-то Репину «Облако в штанах». Репин прослушал очень внимательно, с интересом, а потом с горячностью воскликнул: «Голубчик, да какой же вы футурист, да вы настоящий реалист». Это восклицание даже несколько озадачило молодого Маяковского. Но в нем была глубокая истина, и Репин не напрасно воспринял произведение Маяковского как глубоко реалистическое.
Все эти мысли давали верное направление, но еще не приводили к решению. Пришлось испытать много поражений, разочарований, прежде чем удалось выбраться из создавшегося тупика.
Я пристреливался к поэме «Хорошо!», затем к некоторым заграничным стихам, к внутренней сатире. Здесь я пока терплю исключительно неудачи.
Я вплотную брался за внутреннюю сатиру и не смог сделать ничего, что можно было бы опубликовать. Но каждый раз, читая его сатирические стихи, я прихожу от них в восторг.
Значит ли это, что они никогда не получатся? Так сказать нельзя. Но я это говорю к тому, чтобы можно было понять, что всякая попытка найти в графике что-то новое, какое-то графическое понимание Маяковского, требует огромного труда, большой и всесторонней работы, не говоря уже о том, что не всякое литературное произведение всякому художнику по плечу.
Я не могу признать удовлетворительными свои опыты в работе над Маяковским, даже принимая во внимание мои скромные силы, хотя бы уже потому, что для работы над Маяковским нужен художник с более дерзновенным темпераментом, с большими формальными возможностями.
Ведь мне ни в какой степени'не удалось приблизиться на какую-то дистанцию к стихам Маяковского в смысле их новой революционной формы. Мне бы хотелось в этой области поработать так же скрупулезно, поискать новые композиции, новые приемы работы, как и Маяковский отыскивал новые оригинальные образы и рифмы. Я не уверен, что это мне когда-либо удастся, вряд ли на это хватит остатка жизни.
Было ясно, если нельзя подражать тем рисункам, которые Маяковский делал во время революции в плакатах, то еще в большей степени недопустимо подражать тем образцам искусства, которые Маяковский глубоко презирал и ненавидел.
Маяковский говорил, что на «Окнах сатиры» он учился экономному языку, выбрасывая все ненужное.
В одном-двух словах у него сосредоточены глубокие человеческие переживания. Стихотворение «Бруклинский


180
Борис
Пророков
мост». В нем Маяковский любуется техническим творением человеческих рук и человеческого ума. И как будто походя брошенная фраза — «отсюда безработные в Гудзон кидались вниз головой». Одна фраза, но если на ней остановишься, задумаешься, то увидишь мост, почувствуешь холодную сталь ферм, сырость протекающей реки, огромные силуэты небоскребов, окрашенные огнями, и человека, собирающегося покончить жизнь самоубийством, потому что есть нечего и нет выхода в жизни.
Много работая над этим сюжетом, я все-таки не сделал его, потому что у меня не нашлось еще душевной силы, которая необходима для того, чтобы все это хладнокровно набросать на лист бумаги.
Я искал свои графические решения и изучал взгляды Маяковского на изобразительное искусство. Его Бельве- донский — это зловещий образ художника, который дискредитирует советское искусство и с которым мы должны бороться не только на дискуссиях, но, главным образом, на полотне.
Взгляды Маяковского на искусство могут больше помочь при иллюстрировании, чем его собственные рисунки. Он ненавидел не только проповедь чистого искусства, но в такой же степени и приспособленцев, в своих симпатиях тяготел к художникам более прогрессивным и новым. Для оформления «Клопа» он пригласил молодых тогда Ку- крыниксов, «Баню» ему оформлял Дейнека — художник во многом близкий, созвучный Маяковскому.
Художнику надо учиться у стихов Маяковского, — сделал я для себя вывод.
Нужно было вооружаться в графическом решении рисунков теми же разнообразными средствами, какими пользовался Маяковский. Он в одном стихотворении концентрировал удар всех родов оружия — сатиру, драматизм, сарказм и призывной лозунг. Все это разнообразие приемов и составляет характер поэзии Маяковского. Пришлось в этом плане решать и свою графическую серию, совмещая в ней реалистические драматические образы, гиперболу, сатиру и патетический призыв. Это была первая попытка графической интерпретации Маяковского, которую я решился опубликовать.
Долгое время работал я над станковыми иллюстрациями к стихотворению Маяковского «Сифилис». Читая его, я всегда испытываю глубокое волнение. И снова мне пришлось встретиться с целой цепью поражений и провалов. Очень долго не получалось то, что рисовалось в воображении. И, несмотря на то, что некоторые рисунки уже были найдены в эскизах, скомпонованы, собраны натурные зарисовки,— все же в целом серия не получалась. Ведь так называемые станковые иллюстрации, рассчитанные не на книгу, а на стенд выставочного зала, должны иметь внутреннее конструктивное построение, то есть надо было найти не только сюжетную, но и формальную композицию этих листов.


Некоторые заметки военного художника
181
В помощь стихотворению я привлекал прозаические записи Маяковского о Кубе. Мне хотелось постичь, как Маяковский положил на стихи свои впечатления от посещения этой страны. Вчитываясь в слова путевого очерка, я старался не только увидеть, но даже услышать этот трагический рассказ о судьбе негритянской семьи, ставший символическим изображением жестокой колонизаторской политики американских империалистов.
Снова читал, вчитывался, вживался в каждое слово стихотворения.
Почему мне так хотелось сделать рисунки именно к этому стихотворению? Да хотя бы просто потому, что хотелось лишний раз напомнить об удивительном умении Маяковского проникнуть в сердце и душу простых людей, хотелось еще раз показать нашему молодому читателю великую гуманистическую и революционную силу поэзии Маяковского.
И все же серия не получала того звучания, которое, я чувствовал это всем сердцем, придавал своему стихотворению Маяковский. Но получалось несколько отдельных иллюстраций, которые не передавали основного пафоса стихотворения, то есть главной мысли, ради которой оно написано.
Для того чтобы рисунки были созвучны идее стихотворения, нужно было снова отходить от иллюстрации текста. Это удалось сделать только путем многократного вчитывания в текст. Строки:
Одни говорят —
«цивилизация»,
другие —
«колониальная политика» —
я читал десятки раз с различной интонацией — горькоиронической, саркастической, как бы объективной. Но когда пытаешься представить и услышать, как бы Маяковский сам прочитал эти строки, то в памяти возникает его гневный, обличительный и призывный голос. Два мира — один хищнический, прикрывающийся лицемерными фразами о цивилизации, и другой мир — мир свободы, протеста против порабощения и империализма.
Вот почему идею этого послесловия в серии рисунков я вывел как бы за скобки. С одной стороны — колониальный полицейский, с другой стороны — восставший негр.
О чем я мечтаю? О рисунках, в которых удалось бы достигнуть гармонии новых образов с новой формой. Впрочем, это задача не только иллюстраторов Маяковского, а главная забота всех художников, которым дорога правда.


182
Борис
Пророков
Из
задуманного. Сюита о Красном Знамени
Из дневника. 26 декабря 1958 года
Захотелось вновь взяться за композицию, которую я начал в 1946 году, но так и не довел до конца.
Толпа с алыми знаменами в поселке Почтенного тигра на берегу Желтого моря.
Я видел это под Дайреном в сентябре 1945 года, в день победы над Японией. Демонстрация китайских кули, рикш, портовых рабочих и рыбаков и рабочих завода рыбных изделий.
Непрерывная, уходящая под гору волна красных, малиновых, ярко-оранжевых знамен, освещенных вечерним солнцем, темные фигуры людей с барабанами, трубами, в ярких лохмотьях и сбоку стайка голых коричневых ребятишек. Торжественная картина.
Тогда, в 1946-м году, я утешался тем, что включу этот лист в сюиту о Красном Знамени. Но и с этим не справился, а хочется сделать еще и сейчас.
Думалось так:
Демонстрация с ее трагическим финалом в 1915 году в Иванове, так, как она запомнилась. Мы жили почти в самом центре, и под нашими окнами после ружейных залпов люди бежали, преследуемые казаками. Демонстрация в Иванове же в 1917 году, на площади у городской управы. Отец пришел необычно рано с фабрики с пунцовым бантом на пуговице пальто. Он взял меня, и мы пошли с ним на площадь, куда стекались колонны рабочих с красными, малиновыми и ярко-оранжевыми знаменами. Очень похоже, как под Дайреном, но гораздо многолюднее, и потом погода была пасмурная, но сухая, и огромные полотнища знамен ярко горели на холодном сером небе. В нескольких местах видны были ораторы, которых поднимали на руках демонстранты.
Очень трудно выбрать, слишком много виденного: Проводы ивановских рабочих на фронт в гражданскую войну.
Приезд в Иваново Фрунзе.
Открытие памятника — первого памятника в Иванове — Ленину. Январские дни 1924 года... Красные знамена в черной, трагической раме траура.
В 1925 году — перенесение останков рабочих, расстрелянных на Приказном мосту в 1915 году. С кладбища, которое находится в конце нашей Черкасской и Часовенной улиц, огромнейшая процессия растянулась до самых братских могил у Приказного моста, где они и теперь.
Гибель летчиков. Первая воздушная катастрофа у нас в Иванове. Кажется, было начало весны. И тоже весь город с траурными флагами вышел на улицы. Из обломков самолета и пропеллера сооружен был надгробный памятник. Это — тоже на нашем Успенском кладбище.
Однако в сюите должно быть листов семь-десять. И опять вспомнилась траурная процессия, уже в Москве.


Некоторые заметки военного художника
183
Похороны Маяковского 14 апреля 1930 года. Кстати, вот это меня всегда волнует и возбуждает:
Делами,
кровью,
строкою вот этою,
Нигде
не бывшею,
в найме,
Я славлю
взвитое красной ракетою,
Октябрьское
руганное
и пропетое.
Пробитое
пулями
знамя!
Мне, собственно, только это и хочется сказать. Но это уже сказано словами необычайной силы, словами, не слышанными еще никем. Могут ли краски прибавить к этому хоть что-нибудь?..
Первый красный обоз. Слет колхозников в Можайске. Первый опытный трактор на строящемся еще Челябинском заводе. Красное знамя на комсомольской домне Магнитки.
Красная площадь.
Так, дальше. Советско-финляндская война. Ухтинское направление. Рота наших людей отрезана и окружена финнами в лесу. Красноармейцы соорудили из снега укрытие и род укреплений. Оно обледенело. Этот маленький гарнизон держался с потрясающей стойкостью. Ни мины, ни голод, ни жесточайший мороз не поколебали людей, дравшихся до последней капли крови.
В ответ на ультиматум противника наши бойцы окрасили кровью ран солдатское полотенце и на еловом шесте высоко подняли его над своим ледяным бастионом. Начальник политотдела просил меня нарисовать это полотенце, и я написал его акварелью, но сам начальник политотдела с недоумением смотрел на рисунок. И правильно: он же просил сделать все точно, документально. Получилось полотенце в коричневых подтеках и пятнах. Такое уж оно и было. А в момент поднятия его над снежной крепостью оно горело, горячая кровь пылала торжественно и сурово среди сугробов и огромных, как горы, заиндевелых и заснеженных елей.
Надо рисовать так, как представляешь, а не так только, как видишь. Закон искусства.
Жизнь становится ярче сказок. Тогда, когда я держал в руках простое вафельное солдатское полотенце, окрашенное кровью наших людей, горящее сердце Данко казалось наивностью.
Сколько подобных эпопей было во время войны!


184
Борис
Пророков
На острове Осмуссаар оставался и держался стойко наш гарнизон. Это — осень сорок первого года. Ультиматум немцев: в назначенное время гарнизон поднимает над маяком белый флаг. Если нет, то артиллерия и авиация начинает шквальный истребительный обстрел и бомбежку. Собраны были все куски кумача и сшиты в огромнейшее знамя. Точно в назначенное время над маяком взвилось полотнище алого цвета...
Шквальный огонь не сломил воли наших людей, и ган- гутские корабли, баркасы и катера сумели снять гарнизон и переправить его на Ханко. Я видел и знал многих с Осмуссаара. На турбоэлектроходе «Иосиф Сталин» люди с Осмуссаара уходили вместе с нами в Кронштадт... Эпизода с флагом я сам не видел, однако очень ярко представляю его себе по рассказам очевидцев.
...Выборг 1944 года. Город заняли наши войска. Бои идут на окраине за заливом. Сильнейшая артиллерийская дуэль, бои в воздухе.
Комендант, который гнал меня в тыл, считая, что на передовой художнику не место, теперь послал .меня, представителя флота, водружать красное знамя над старинной крепостной башней. Я пошел с сержантом артиллерии и пехотинцем. Когда мы забрались на купол башни, то там уже трепетало небольшое красное полотнище (нас кто-то опередил); мы сменили красный лоскут на наш советский флаг... Маленький флажок мы передали в Артиллерийский музей.
Берлин. Пожалуй, самое волнующее. Красные знамена над рейхстагом, на Бранденбургских воротах, на копье у бронзового всадника у входа в берлинскую Национальную галерею, на памятнике Вильгельму, на дворцах, развалинах, на позеленевших ангелах на Колонне победы. Всюду на домах белые флаги капитуляции.
По дороге в Потсдам — улица из красных кирпичных домов, с красными черепичными крышами и с красными флагами. Это рабочий квартал, и хочется верить в искренность этих красных знамен...
Теперь я понимаю, почему в 1946 году я отложил этот замысел. Личных впечатлений для образного решения недостаточно. Нужно думать и думать, представляя себе борьбу на всех континентах.
Ответы на анкеты
Из
дневника. 3 апреля 1962 года
Школьники из Новосибирска просят ответить на анкету... Ответил бы я так:
1. Ваш жизненный девиз.
— Борьба за свободу. Ребятам бы я написал: ничего для себя.
2. Достоинство, которое вы больше всего цените в людях: в мужчине, женщине, у ребенка.
— Все должны быть человеком.
3. Недостаток человека, который вы прощаете.
— Глупость. В этом человек не виновен.


Некоторые заметки военного художника
185
4. Недостаток, внушающий вам отвращение.
— Деспотизм.
5. Ваше любимое занятие.
— Заполнять анкеты.
6. Ваш любимый предмет (по школе).
— Это надо вспомнить. Ребенком написал бы: химия.
7. Ваш любимый жанр искусства.
— Не понимаю вопроса, но оперетку не переношу.
8. Ваш любимый поэт, прозаик, художник, музыкант.
— Все лучшее создано для нас с вами, ограничивать себя— значит обкрадывать.
9. Любимая книга.
— Не любил приключенческих, фантастических, детективных, философских. Мне кажется, я не так глуп, чтобы иметь одну любимую книгу.
10. Любимый актер, актриса.
— Лучше других Чаплин. Актрис хороших вспомнить не могу.
11. Любимый цветок.
— Каждый цветок прекрасен по-своему. Вот главное, чему учит нас природа.
Из Ответы на вопросы журналистки из журнала «Советский
дневника. Союз».
26 октября 1. Как вы представляете себе задачи художника?
1962 года — Так, как КрИХИК Мишле сказал Домье: «Благодаря Вам народ сможет говорить с народом».
2. Что вы считаете критерием оценки произведения искусства?
— Искусство.
3. Какие тенденции в искусстве нашего времени вы считаете наиболее прогрессивными?
— Искусство, борющееся за человека.
4. Как вы представляете себе искусство будущего?
— Освобожденным от цепей и золота. Прежде всего нужно сделать все, чтобы будущее не стало атомным пепелищем.
Главная серия жизни Б. И. Пророкова — «Это не должно повториться!»— была экспонирована впервые на выставке московских художников в 1960 году в Манеже.
Десять больших листов серии были размещены на одной стене так, как задумал их экспозицию сам автор, всегда придававший общему композиционному построению своих серий важное идейно-художественное значение.
Пророков не смог побывать на выставке, и лишь газеты и радио доносили до него голос всенародного признания его труда. Образы, доведенные до ударной силы символа, явились грозной памятью войны и приговором ей.
Рисунки быстро дошли до сердец тысяч зрителей. На выставке произведений, представленных на соискание Ленинской премии 1961 года, где экспонировалась серия, в книге отзывов более восьмисот зрителей


186
Борис
Пророков
оставили взволнованные записи. Они читаются сейчас как одна коллективная рецензия, подтверждающая, что подвижнический труд художника достоин высшей награды — Ленинской премии. «Это живопись правды и по-горьковски огромного человеческого сердца»; «Захватывающее новаторство, блестящее выполнение замысла»; «Они, как набат, бьют тревогу»; «Пророкову — цветы и радость. Долгих лет». Но одна запись принесла бы Борису Ивановичу наибольшее удовлетворение: «Это, наверное, и есть настоящее искусство, раз оно вызывает желание бороться, действовать, не мириться!».
Именно это художник и считал конечной целью своего искусства. После серии «Это не должно повториться!» прошло около двух лет, прежде чем он вновь смог встать к мольберту.
Все силы, вырванные у болезни, — работе. Слишком многое надо успеть сказать людям. И сколько еще оставалось невоплощенных образов, недосказанных мыслей, оборванных очередным приступом болезни, когда нестерпимо больно говорить и он пишет в тетради даже свои будничные, бытовые просьбы. Он почти не мог встречаться с людьми, даже с близкими друзьями вел беседу в письмах. Но почти ни одной московской и всесоюзной выставки не проходит без новой работы Бориса Пророкова.
1962 год. Серия «Красное и черное». Пять сюжетов этой серии («Красное знамя», «Правда бессмертна», «Нет, нет, нет!», «Черным силам — черный конец», «Да здравствует свобода!») рассказывают о борьбе за высокие гуманистические идеалы, об убежденности борцов за торжество правды и справедливости. Серия экспонирована на Всесоюзной художественной выставке 1962 года.
$•7'
Набросок к рисунку «Изуверство»
/


Некоторые заметки военного художника
187
1963—1965 годы. Серия «Маяковский. Заграницам Над пятью рисунками на мотивы заграничных стихов поэта — его портрет. «На углу бульвара Капуцинов* — в желтом ореоле уличных фонарей фигура девушки-калеки, выброшенной из больницы на панель. «Черное и белое» — негр, разрывающий цепи, как символ черной Африки, сбрасывающей цепи колониализма. «Бруклинский мост» — образ безработного, кончающего жизнь самоубийством,— лист, истерзавший художника неосуществимостью задуманного. Два узкоформатных рисунка по сторонам — «Шесть монахинь» и «Детективы»: трагическое в рамке саркастического. Работы экспонировались на выставке произведений членов Академии художеств СССР в 1965 году.
1965—1967 годы. Серия «Сыну». Девять работ, рассказывающих о неукротимости всенародного наступления, сломившего хребет фашизму, о великой исторической победе Советской Армии («Ленинградка», «Победа будет за нами», «Зверства захватчиков», «Вперед, на Запад!», «Возмездие», «Капут», «Штурм рейхстага», «Освобождение», «Мы с вами, матери Вьетнама!»). Часть работ экспонировалась на выставке «На страже мира» в 1965 году.
1968 год. Серия «Международная хроника». Пять сюжетов, где цвет призван активизировать разоблачительную и утверждающую целенаправленность серии: «Песнь Свободы», «Поход бедноты Америки», «Спутник Америки», «Крест Америки», «Сильнее свинца и стали».
За участие этой серией на международной выставке «Сатира в борьбе за мир» в 1970 году Б. И. Пророкову присуждена Золотая медаль «Борец за мир» Советского комитета защиты мира.
1969—19^0 годы. Последние две серии. «Канун революции» — серия, мысль о которой не оставляла художника в течение долгих лет; образное воплощение ее несколько раз менялось, так же как и трактовка отдельных персонажей этой серии. Пять ее сюжетов рассказывают о борьбе ивановского пролетариата накануне великого Октября: «На борьбу», «Хлеба!», «Мира!», «Свободы!», «К оружию!» (работы не были выставлены).
Серия «Борьба», состоящая из трех сюжетов: «Помнить Сонгми!» — о зверской расправе агрессоров с мирными жителями вьетнамской деревни; «Нет неонацизму» — призыв к бдительности; «Набат гнева» — как бы завещание художника. Оно в одинаковой мере обращено к борцам за свободу и демократию во всем мире и к тем, кто равнодушно мирится с недостатками в нашей стране. Серия экспонировалась на Всесоюзной художественной выставке 1970 года.
Сатира, которой Пророков всегда уделял первостепенное внимание и отдавал много сил, в его творчестве занимает значительное место. После известных сатирических серий «За ушко, да на солнышко» (1953—1954) и «Вечерний звон» (1956—1957), многие рисунки которых воспроизведены в книге фельетонов С. Д. Нариньяни «Кукарача», он создал упоминаемую в дневнике серию, позднее получившую название «Шумел камыш» (1964).
В последние дни своей жизни Борис Иванович размышлял о темах, какие он должен был разработать в новой сатирической серии — «Кто там шагает правой?»
В 1967 году Б. И. Пророков был награжден орденом Трудового Красного Знамени; к его шестидесятилетию, в 1971 году ему было присвоено высокое звание народного художника Советского Союза.


188
Борис
Пророков
В дневниковых записях 1956—1972 годов отражен процесс работы над станковыми сериями этих лет — от возникновения первоначального замысла (иногда за несколько лет до его окончательной реализации) до детальной разработки отдельных сюжетов. Названия некоторых упоминаемых Борисом Ивановичем в дневнике рисунков порой в процессе работы уточнялись, состав серий дополнялся новыми композициями. Обычно художник работал параллельно над несколькими сюжетами разных серий, не раз возвращался к ним, пока первоначальный замысел не получал в целом удовлетворяющего его решения.
Даже бывало так: найден какой-то сюжет. Он остается лежать в сознании, пока не придет его час. Возникает новая серия, в которой займет свое законное место найденный давно персонаж.


Борис
Пророков
Из дневников 1956—1972
1956
28 августа
Дорогой друг!
С божьей помощью начал компоновать рисунок, изображающий купающуюся девушку и розовую березу. И сразу дни стали озареннее. Хотя у меня нет и малейшей уверенности, что это нужно делать. Думаю, что просто не нужно этого делать, но нужно же что-то делать! Когда нет новой кареты, едут в старой. Это все же лучше, чем сидеть с гордым видом на одном месте.
Сейчас мне кажется, что нет нужды рисовать то, что можно сфотографировать. Следует только организовать факультет художественной фотографии, и это избавит нас от ярма утилитарного реализма.
В конце концов, стыдно человеку соперничать с аппаратом. Все это мне ясно... И вот пока я об этом думаю, рисую опять все то же, что можно было бы легко и быстро снять. Оскорбительно, но что делать? Не так-то легко петуху запеть из горшка с супом. Впрочем, существует еще колорит. Но для меня не существует и этого.
... Так, вернусь назад к тем дням, которые я назвал озаренными. Прошлую неделю всю потратил на этюды. Писал с остервенением натурщиц. Это так упоительно, что я на время, конечно, короткое, забыл о всех творческих терзаниях. Но по мере того, как шла работа, а натурщицы от скуки рассказывали о своей жизни, у меня стал складываться сюжет для сюиты.
Представь себе. Набросок натурщицы, самый беглый, потом картины войны: маленькая девочка во время тревоги с бабушкой; опять набросок натурщицы, несколько более точный, а за ним снова картины войны: мать — военный врач погибает на фронте. Опять набросок натурщицы, опять картина: смерть бабушки. Так постепенно подходит дело к концу, где уже окончательно сделан рисунок с натурщицы, полный глубокого трагизма. Можно было бы сюиту назвать «Рассказ натурщицы».
Вот тут-то мне заметили (и совершенно верно), что это сюжет для кино. Проклятье!
Во время следующего сеанса я все портил, был вял и утомлен, и натурщица то и дело предлагала мне отдохнуть...
Видя, что я вконец сконфузился, она предложила послушать «светские сплетни».
Кажись, этот эпизод следовало бы написать тебе на открытке с моей «Сплетней». И, кстати, там же добавить, что директор издательства «Советский художник» полу¬


190
Борис
Пророков
1957 5 июня
Первая мысль
рисунка
«Ленинградка»
Погром.
Крик в ночи
чил выговор за то, что издал мои карикатуры в виде открыток, а директор Изогиза получил восемьсот с лишним писем с просьбой напечатать дополнительно эти же карикатуры с литографских камней...
Начал писать в эту тетрадь осенью. Сейчас лето. Я сделал рисунки, а точнее — оформление к двум книгам: На- риньяни и Раскина8, и это вместо того, что хотел.
Зимы не помню. Только с наступлением теплых дней робко начал рисовать. Робко и нервозно. Смешалась жажда по работе с потерей практики. И так, на нервной почве, сделал штук сорок рисунков, вернее карикатур. Но попытка скомпоновать «Погром»9 кончилась плохо, вернулись приступы и пришлось оставить.
Хотелось сделать несколько вещей, навеянных воспоминаниями. Вот здесь — темная толпа, грубые массы объемов, взметнулись светлые руки, мертвенно-бледное лицо девушки и немного ярко-белых клочьев ее одежды.


1958
1 февраля
2 февраля
4 февраля
Из дневников. 1956—1972
191
Вот еще вспомнил сюжет, может быть, вовсе не подходящий для искусства.
Читая газеты, все чаще вспоминаю Клоогу, и другие лагеря и картины возникают в памяти, кажущиеся уже невероятными.
Запали в памяти какие-то венгерские или румынские старики. Кажется, это я видел в венгерской деревне. Что-то из этих воспоминаний сделал для фильма «Урок истории». Это было еще осенью, после полуторамесячного лежания поднялся и три дня рисовал. Опять слег уже надолго. Сделал плохо, но хочется вернуться к этому и нарисовать покрепче, поинтереснее. Не показывать же на юбилейной выставке одних спекулянтов и подхалимов.
По телевидению смотрели фильм «Иван Грозный». Перед этим показали куски фильмов Эйзенштейна — небольшой очерк о кинорежиссере.
Судьба великого художника: от «Броненосца «Потемкин»— до «Ивана Грозного»...
Десять лет, как я отстранен болезнью от мирской жизни.
Вечером читали воспоминания Остроумовой-Лебедевой о днях блокады Ленинграда. Каждое воспоминание о блокаде меня крайне волнует.
На днях «Комсомольская правда» напомнила читателям слова новогоднего приказа Гитлера, где, между прочим, говорится, что он не намерен больше штурмовать Ленинград, так как в ближайшее время «Ленинград выжрет самого себя»?!
Я помню эту новогоднюю ночь. После небольшого вечера, устроенного в ПУбалте, я бродил по набережной Невы и по Васильостровским линиям. На улицах не было ни души, город, занесенный снегом, был суров и мрачен — черные улицы, черные окна, только на южном склоне неба облака озарялись артиллерийскими залпами.
Ночью вчера мне опять снилось, будто Аввакумов вернулся. Он не то, что воскрес, а именно вернулся. Худой и бледный. Он хотел нарисовать мой портрет к дню рождения, а я подумал, что надо же его скорее нарисовать... Когда я уходил — меня проводила Галя10, и я подумал: какое счастье, что она не вышла замуж, как надо всегда верить и всегда ждать. Недаром же мне каждую неделю снилось, что он вернулся, и вот наконец это случилось. Мне захотелось рассказать ему об этих смешных снах, но решил отложить до следующего раза. Здесь с холодным ужасом я почувствовал, что просыпаюсь. Мы думаем обратиться с предложением к Изогизу об издании альбома рисунков Аввакумова. Тем более им надо это сделать, так как они выпустили в прошлом году


192
Борис
Пророков
большой альбом «40 лет советской графики», где «забыли» упомянуть об Аввакумове. Да, вот и юбилей Моора (75 лет со дня рождения) тоже отмечен был благодаря усилиям небольшой группы энтузиастов — друзей и учеников Моора.
Художник, отдавший жизнь журналу или газете, все еще считается у нас художником второго сорта. Амплуа это трудное и неблагодарное. Естественно, что многое идет в печать не на самом высшем художественном уровне. У Аввакумова судьба особенно трагична. Он был слишком доверчив, слишком обязателен... Его заставляли делать казенные поделки, он сознавал это, но не находил в себе сил противиться этому. Как художник он медленно, но ощутимо угасал. Моор сожалел и сердился — но не видел уже никаких перспектив.
Мы много толковали об этом с покойным, много и горячо, и мне удалось только уговорить его заняться большими, так называемыми станковыми портретами с живых моделей, с существующих людей. Он должен был сделать для выставки «Наша Родина» портреты углем большого формата Ойстраха и групповой портрет квартета имени Бетховена, (Д. Цыганов, В. Ширинский, В. Борисовский, С. Ширинский) с Дм. Шостаковичем во время исполнения его знаменитого квинтета. Этот квинтет мы с Аввакумовым слушали несколько раз в Москве, а потом он поехал в гастрольную поездку с квартетом и Шостаковичем в Ростов-на-Дону.
Этому благому намерению свершиться помешала война. А тем временем силы покидали художника. Если сравнить портреты магнитогорского времени с военными, то кажется, что это делалось двумя незнакомыми художниками. И все же Аввакумов блеснул в полную силу своего большого таланта.
Я имею в виду его плакат «Освободи нас». Это один из лучших военных плакатов, если не лучший...
В этом плакате Николая — весь его благородный характер, вся чистая душа его. Здесь вся любовь его к форме, простой, мужественной и красивой.
Помню, он пришел к нам с этим плакатом прямо из Изо- гиза... Николай развернул плакат, который нам сразу же очень понравился. Однако автор был явно расстроен и даже разгневан: Изогиз требовал, чтобы он прорисовал на всех руках ногти, а у девочки — слезы.
Плакат был скомпонован по вертикали. Нижняя часть его была занята серо-зеленым забором со свастикой. Эта нижняя часть угрубляла плакат, и я советовал ее отрезать, а с краев прибавить темного фона и дорисовать несколько рук, с тем чтобы композиция была горизонтальной. На другой день Аввакумов зашел с переделанным плакатом. Он, разумеется, не стал рисовать ногтей и слез, и это свидетельствует о том, что у него в это время был подъем сил, но он нарисовал руки, и как отлично. Позировал сам себе. Руки у него были очень красивые.


Из дневников. 1956—1972
193
Плакат был восхитителен. Текст написан с сердцем. Как же можно было во время войны (это было в 1944 году) не напечатать такой шедевр!
Ну, что же? Изогиз напечатал на эту тему плакат другого художника, который не погнушался нарисовать девочку со слезами, а руки с ногтями... Аввакумов горько посмеялся...
...Звонил Д. А. Шмаринов и сказал, что готовится выставка о человеке наших дней, кажется, к съезду партии. Просил сделать сколько можно портретов или рисунков покрупнее, с натуры или без... Можно было бы попытаться сделать волгарей по летним этюдам. Но все это напрасный и ненужный труд, вернее, бессмысленный. Два-три фоторепортера сделали бы это лучше, чем двести академиков.
Однако рисовать портреты все же во много раз легче и проще, чем придумывать пластические метафоры или находить «синтетические» образы.
7 февраля Звонил С. Урусевский, и я не мог подойти к телефону.
У них собрались все «Летят журавли», и от всех, включая Таню Самойлову, он поздравил нас. Жаль, что до сцх пор я видел только по телевидению этот фильм. Может быть, здесь впервые С. У. показался таким, каким я помню его еще в годы юности...
10 февраля Сейчас звонили из ССХ. Готовится каталог к выставке социалистических стран. Наш отдел будет там очень невелик, как сказал Шмаринов... У меня взяли «Статую Свободы» и «Танки Трумэна». Эту «Статую» я собирался несколько лет назад сделать как следует, заново, но все не было сил, а тот рисунок, который существует, является только пастельным эскизом.
...Грачи прилетели — вот божественный сюжет. Грачи прилетали, прилетают и будут прилетать. Мне кажется, что многие художники у нас это хорошо понимают, но и злоупотребляют этим, прячась в кусты. Кусты — это красивый и надежный бастион обывателя в искусстве. Моор великолепный мастер, но обыватель не любит Гойи, Домье, Гроссов, Мооров и не способен оценить мастерства художников, которых он боится. К тому же он считает вещью только то, что писано льняным маслом, на льняном холсте. Масло и холст — это обыватель способен оценить.
14 февраля Вчера, 13-го, день был насыщен событиями.
Утром с улицы донеслась какая-то пальба, и мне послышалось, что чей-то женский голос кричал у нас во дворе: «Дядя Степан — тревога!» Я вскочил.
За окном был чудесный морозный рассвет, розовый с синеватым дымком. На стадионе мужик тянул шланг заливать каток. Все же настроение было испорчено... Читаем письма Чехова и к Чехову, воспоминания о нем.


194
Борис
Пророков
Это дает некоторое представление о той атмосфере, которой дышал и Левитан.
... Я уже давно не был на улице.
Л. Н. Толстой


Из дневников. 1956—1972
195
16 февраля Ночью, когда не спалось, я почему-то думал о Толстом.
Возможно, потому, что понравилось его замечание об импрессионистах в чьих-то воспоминаниях, читанных на этих днях... или эпизод с Чеховым. В одно из посещений Чеховым Толстого, тот попросил, чтобы Чехов на прощание поцеловал его. Чехов поцеловал. Старик, прижав в это время к себе (а он лежал больной в постели) Чехова, быстро прокричал ему: «А, все же, пьесы ваши я не люблю. Шекспир писал их плохо, а вы еще хуже!» В год столетнего юбилея (1928) я с увлечением лепил Толстого, рисовал его для школы. Приблизительно в ту же пору прочитал с пристрастием его так называемые философские статьи.
20 февраля В 1959 будет 150-летие со дня рождения Гоголя, в 1960 — Чехова и еще юбилей... Толстого. Не сделать ли серию «Юбилейную»? Гоголь, Чехов, Толстого не буду брать... Да, Пушкин— 160 лет со дня рождения. Алеко?
Нет ли Щедрина какой-нибудь даты, нужно позарез. Есть зарисовка, сделанная в Праге или Вене: кучер припал к лошадиной морде, но не слишком ли «трогательно»?
Не пойдет ли тот дед, которого я рисовал на берегу Волги в Городце в 1949 году, который потерял на войне трех сыновей, а четвертый вернулся на одной ноге?
1. Тоска. 2. Скрипка Ротшильда... (ревел, как корова, когда читал). 3. Ведьму? 4. Шинель.
Сатиру отдельно пустить под названием «Классическое наследие».
Ну, конечно, забыл самое существенное: в 1960 году будет 30 лет со дня смерти Маяковского. Вот дивная компания уже подбирается: Пушкин, Гоголь, Чехов и Маяковский.
Есенину еще будет 65 лет. Мартына сделать бы у убитого отца или так, как у меня зарисовано... Мальчик смотрел в форточку окна полуподвального помещения, а на мостовой лежал отец. Или — под божьей матерью, а в окне видит — отец.
Некрасова бы еще...
Приступ.
15. 00. Тряхануло сильно, но не долго. Ну, не я ли говорил: Салтыков-Щедрин-то умер в 1889 году, то есть на будущий год будет 70 лет со дня смерти. Ну, вот!
... [Рисунок:] 11 На черном фоне борта корабля по трапу грузится белогвардейская разноцветная шпана. К «Хорошо!».
Сегодня же: небывалое, огромное огненно-алое зарево заката. Зеленое небо. Вся комната в малиновых отсветах.
23 февраля Голову разбило мне в Эстонии в районе Виртсу, по пути к побережью пролива Суур-Вяйн, откуда наши десанты шли на острова Муху и Эзель.


196
Борис
Пророков
24 февраля
27 февраля
1 декабря
2 декабря
3 декабря
Здесь я не пишу ни о политике, ни о войнах. Надо успокоиться. Этому я слишком много отдал сил. Может быть — все?..
... Сегодня открывается выставка Моора.
После сегодняшней неудачи вдруг почувствовал отвращение к рисованию. Если не можешь в данных условиях сделать что-то лучшее, чем фото или кино, то надо хотя бы иметь мужество, чтобы не делать эпигонских вещей. Горький писал Чехову, кажется, после «В овраге»: «Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм», что после Чехова уже нельзя так писать, нужно что-то другое и так далее.
Понедельник, действительно, тяжелый день. Испортил еще один лист в 120 см. Беда. Но попытаюсь еще раз. Это речь идет о волжском матросе... Но хорош он в тоне, а это уже совершеннейший фотонатурализмус...
Прислали договор из Главизо, который утверждали больше полугода, и, оказывается, работы надо сдавать к 1 сентября 1959 года. Итак, мне предстоит к этой дате сделать двадцать больших, и уж, конечно, хороших рисунков...12
Чтобы не терять солнечного утра, я набросал того старика, которого рисовал в Городце. В 1949 году, когда служил в «Крокодиле», свой отпуск я провел на Волге — несколько дней в Горьком, где посмотрел все цеха Сормовского завода, потом в Городце, где еще только начиналось строительство плотины, вернее, только еще съезжались инженеры, геологи, строители. Потом остаток отпуска, дней пять, провел в Юрьевце. Юрьевец, с которым так много связано воспоминаний, я, конечно, не мог не посетить.
В Городце на берегу Волги я встретил этого старика. Он был бос, а на согбенных плечах красовался немецкий маскировочный халат, обрезанный до уровня пиджака. Старик сидел на песке и темно-коричневыми жилистыми руками гнул из проволоки силки для кротов — это его промысел.
Тут же были его сын, сноха и внук. У старика было четверо сыновей, но трое погибли на войне, причем последний, полковник, погиб уже после капитуляции Германии, где-то в Австрии, от пули в спину. Четвертый сын вернулся об одной ноге. И сейчас он стоял, опираясь на костыли, в воде, засучив штанину — был жаркий день — и весело ржал, глядя на сынишку Ваньку, который кувыркался в воде. Ванька — человек лет двух, на кривых ногах с пузом, на котором, как пробка на бочонке, красовался здоровенный пуп. В тени сидела худая, беззубая женщина с изнуренным, но ласковым взглядом — мать Ваньки. Семья сторожила соль на берегу и когда было солнце,


Из дневников. 1956—1972
197
открывала соль, когда накрапывал дождь — покрывала ее брезентами.
Со стариком я много беседовал и сделал с него несколько набросков. Вся эта семья оставила неизгладимый след в моей памяти.
Старик всячески уклонялся от каких-нибудь знаков внимания, не хотел ни в какую пойти со мной пообедать и тому подобное. Как-то звал я его с собой в столовую, когда он сидел на тротуаре, вернее, на панели, вымощенной кирпичом, но — нет. Я уселся с ним рядом, и он рассказал мне чуть не всю историю Городца. Так и просидели мы с ним среди пыли, в ногах прохожих, два часа.
Когда он говорил о сыновьях, в его голосе не было ни одной жалобной ноты, напротив, о них он рассказывал с гордостью.
8 декабря 8 декабря — день смерти Николая. Сегодня тринадцатая годовщина. Теперь, наконец-то, на могиле установлен бронзовый бюст.
...За день до смерти Аввакумов вдруг почувствовал себя лучше, ему разрешили выпить рюмочку виноградного вина, и мы мечтали о том, как летом снова поедем в Плес. Вспоминали веселые путешествия на этюды, как мы на целый день уходили в дальние деревни или в поля и писали до позднего вечера маленькие этюды. Начали мы с больших, но так расписались, что холстов не хватило и мы грунтовали ватман, но так как и его было ограниченное количество, то размер этюдов все уменьшался...
Он чудесно рисовал с натуры людей. Портрет Параскевы, нашей хозяйки, он сделал быстро и на редкость психологически остро. Он сам довольно похохатывал, глядя на рисунок, который оставил на память модели.
Очень хорошо сделан угольный рисунок с цыганской девочки. Мы писали другую цыганку — Зою, девушку лет девятнадцати, но как-то утром, когда ждали ее для сеанса, на дворе показалась цыганская девочка лет двенадцати и сказала, что Зоя сегодня не может приехать (жили они в таборе на противоположном берегу Волги) и прислала ее, чтобы у нас не пропадало зря время, если, конечно, нам захочется ее рисовать.
Девчонка была интересна для рисунка и живописи, и мы поработали с увлечением. Николай сделал рисунок углем, а я написал прескверный этюд красками. Вернувшись из Плеса, мы носили свои этюды к Кукрыниксам, и они поругали меня за этот этюд...
Я, глядя на рисунки Николая, все время уговаривал его сделать несколько больших, в лист ватмана, портретов с людей из ближайшего колхоза... Раз как-то, когда мы в Левашихе увидели у колодца загорелую, удивительно стройную и красивую, хотя и огрубевшую женщину, Николай начал было склоняться к моему предложению, но на другой же день это желание погасло. Ему казалось,


198
Борис
Пророков
9 декабря
10 декабря
11 декабря
12 декабря
что рисовать надо личности, овеянные героикой революции. И так думал художник, создавший целую галерею портретов строителей Магнитогорска!
Сегодня я рисовал как раз девушку из Левашихи — Валю Жукову. Какая ирония — карикатурист и занят таким, не подобающим ему занятием. И выходит это у меня сухо, вяло и робко. Я только чувствую, что эти сюжеты могли бы быть красиво нарисованы, но в моем рисунке ни одной красивой линии. И они поэтому мертвы, как фото.
И я еще раз сожалею, что у меня не хватает мужества отказаться от этой затеи, так же как не хватало его, чтобы в свое время заставить делать это Аввакумова. Несколько дней назад мы отправили письмо в Изогиз с предложением издать альбом рисунков Николая Аввакумова. В монографии, посвященной ему, иллюстрации подобраны на редкость казенно.
Я собираюсь сделать рисунок о так называемых «немецких овчарках». В 1943 году под Новороссийском я видел их, тогда, когда они, озлобленные и перепуганные насмерть, шли под конвоем наших краснофлотцев. Выглядели они так: сапоги, ладно скроенные, бриджи или галифе, как у нас их именуют, затем голый пупок, такая же грудь и руки, а поперек обнаженного торса — парабеллум на ремне, на голове — кубанка и, конечно, модный тогда «девятый вал». У меня где-то лежат беглые наброски, но мне хотелось бы психологически острее сделать рисунок. Я, может быть, очень грубо и даже недопустимо поступаю, что зашедшую к нам девицу хочу использовать моделью для такого мерзкого персонажа, но что делать — позировал же художник Кузнецов Репину для палача в «Мирликийском», а сам Репин позировал для «покойника» своему ученику.
Эти девки сидели с фрицами в немецких дотах.
По телевидению показали Чаплина — «Малыш». Фильм сделан совершенно гениально. Трагедия не прикрывается юмором, здесь ничто ничем не прикрывается. Трагедия показана не назидательно,— а, стало быть, скучно,— а неожиданно юмористически. Люди ржут, но, когда экран гаснет, плачут. Настоящий гоголевский смех сквозь слезы, вернее, здесь — слезы сквозь смех.
Я мечтаю о такой графике...
Сегодня же прислали гранки моей статьи о Мооре. Статьи я не писал, это написано для вечера его памяти. Записки эти читал В. Костин... За карандаш я сегодня подержался только пять секунд, пока позировал фотографу. Так вот и пролетают дни.
Совсем поздно позвонил Шура Раскин. Он отдал верстку своей книги в «Крокодил» и показывал ее новому руководству, а также Кукрыниксам... Словом, «Крокодил»,


Из дневников. 1956—1972
199
14 декабря
16 декабря
конечно, не чает как можно скорее напечатать несколько шаржей из этой книги (Шура не жалел красок, описывая впечатление, произведенное рисунками)... Там был один шарж, который меня примирял с ними,— это шарж на Пастернака. Сделан он был принципиально и стоил всего остального, но его-то из книги и выкинули сейчас... ...Кажется, я благородно поступал, не ведя до сих пор дневников.
В «Комсомольской правде» опубликована статья «За монастырской стеной» с рубрикой «Из зала суда»... Речь идет об изуверстве монашенок, избивших и изувечивших свою подругу по женскому монастырю в Овруче на Жи- томирщине. Пострадавшая читала книгу Шпанова (!), и за это ее подвергли экзекуции, изгоняя из нее беса. Ее волокли за ноги по мостовой и выкинули за ворота, где ее и подобрали с сотрясением мозга, изуродованную до полусмерти.
Мне непонятно наше малодушие по отношению к этой проблеме.
Вспоминаю:
Надо
жизнь
сначала переделать, переделав —
можно воспевать.
Эти слова Маяковского, пожалуй, служат девизом прожитой мной жизни, и только поэтому я обращаю сейчас внимание на часто мелькающие призывы «воспевать» и «прославлять». Мне кажется, переделка еще далеко не закончена. И писателю рано еще усаживаться за гусли. Опять приходил фотограф й снимал меня снова. Не люблю этого. Голова пылает.
Еще был Ваня Семенов. Потолковали о «Крокодиле». Можно ли придумать что-нибудь новое? Трудно, но надо попробовать...
...Сегодня мы были в мастерской С. А. Чуйкова и смотрели его индийский триптих. Впечатление очень хорошее...
Триптих состоит из больших картин, двух вертикальных и горизонтальной центральной — «Песнь кули». Слева — три женщины с кувшинами, освещенные ярким солнцем, справа — «Вечерние размышления», женщины с детьми на фоне черного проема двери. Маленький вариант этого сюжета называется «Воспоминания о Джайпуре». Эта вещь очень смело и красиво написана и скомпонована. Очень выразительная и остра пластически.
Вторая, вертикальная картина, написана сочно и также сильно, по-чуйковски, но она чуть более других этногра- фична.
Ультрамариново-синее, чуть блекловатое небо. На первом плане женщина в красной кофте, желтый платок, темные руки, юбка и кувшин, за ней — девушка в оран-


200
Борис
Пророков
жевом сари и зеленой изумрудной юбке с медным кувшином на голове, справа — женщина в желтом, почти вся в тени, только слева светлые лимонные пятна, выхваченные солнцем. Но этот лимонный граничит с розовым, оба цвета близки по тону, то есть по светлотности, а вверху еще белый дом. Между женщинами — серая стена, серая лесенка и серая панель. Видимо, чем-то надо пожертвовать, чтобы крайняя фигура выиграла. «Песнь кули». Я считаю этот сюжет глубоко гуманным, современным и общечеловечным. Это заклинание зла, песнь любви и надежды. Это — все -мы. Но небо сразу ударило меня в самое сердце. Сверху голубое, а потом разлимонивается книзу и переходит в розовую зорю. Все


Из дневников. 1956—1972
201
Девушка из Плеса


202
Борис
Пророков
очень гладко и напоминает литографию, напечатанную враскатку.
Вчера надо было вещи сдавать на выставку стран социализма. Но все же я советовал переписать это небо, которое вносит плакатность и никак не вяжется с красивыми колористическими соседними холстами... Все три вещи лишены литературности, театральности и назидательности. Это прекрасно. В них есть глубокое чувство и глубокая мысль, но она выражена цветом и пластикой.
19 декабря Мне нужно компоновать рисунок по впечатлению от Петрова дня в Плесе... Петров день в Плесе произвел на всех нас сильнейшее и тягостнейшее впечатление. По традиции в этот день в Плесе бывает ярмарка. В пятницу было «подторжье». Бывало, ярмарка действительно была здесь ярмаркой, но этим летом на базаре появились два мужика с разноцветными бабайками и деревянными ложками. В субботу — на лотках базара разложены были ткани и кой-какая обувь... да несколько «частников» с ягодами, мясом, орехами и молоком, также торговцы с кустарными изделиями, приехавшие из села Семеновского и Арзамаса. Народищу собралось большие тысячи. Празднично разодетые люди заполонили базар, набережную и усеяли всю зеленую гору у базара, на которой стоит старая церковь. Весь Плес гудел от свиста — ребята свистели в кустарные свистушки.
Утром была служба в Спасской церкви, но вечером мы в Спасском нашли одного безногого инвалида — все были в городе...
В воскресенье горсовет организовал воскресник на Соборной горе или, как ее называет предгорсовета Кузнецова,— гора Свободы. На воскресник собралось много девушек и значительно меньше юношей. Задача была несложная: разравнять площадку для танцев. Работа шла дружно. Сама Кузнецова орудовала лопатой бойчее всех и служила укором парням, которые лежали в тенечке под липами.
Кузнецова жаловалась, что воскресник подпортил вчерашний Петров день. Дело бы шло еще бойчее и людей было бы куда больше. Обратив внимание на то, что на ярмарке не было ни одного лотка с книгами, я спросил Кузнецову: чем помог им районный центр, чтобы организовать и, как они выражаются — «культурно обслужить» народ. «Район, — говорит Кузнецова, — прислал двух милиционеров и два грузовика с водкой».
Вот факт, о котором надо кричать... Кстати, водки в Плесе и так в изобилии, есть и милиционер. Правда, он разрывается на части: одной рукой наводит порядок (левой), другой (правой) закидывает в Волгу удочку.
На воскреснике работали ребята со швейной фабрики или мастерской, вернее, служащие из горсовета, почты, магазинов и пекарни. В самый разгар работы над Заречьем


Из дневников. 1956—1972
203
взвился столб дыма, и ребята тут же завернули машины с песком и, погрузившись на эти машины сами, кинулись тушить пожар... Пожар потушили, приехала под конец и пожарная машина. Но на Соборную гору вернулось уже очень мало людей.
В 1958 году так и не удалось закончить это богоугодное предприятие по созданию на горе Свободы танцевальной площадки...
Наблюдая жизнь, Пророков обычно делал в маленьких альбомах беглые зарисовки, из которых потом отбирал темы для станковых сатирических композиций. По впечатлениям от престольного праздника в Плесе был создан рисунок «Шумел камыш», который впоследствии дал название целой серии. Эта серия экспонировалась на нескольких выставках, публиковалась в газетах и журналах.
20 декабря
Хорошо бы продумать вопрос о мещанине, ретроспективно показать мещанина, который и по сей день находит на выставках картины «ажурной работы», ласкающие его взор и ничем не возмущающие и не беспокоящие его душу. На выставке Дрезденской галереи он, этот мещанин, пройдет мимо Веласкесов и Рембрандтов, мимо Халь- сов и Вермееров и обязательно отыщет какую-нибудь гладенькую пастельку вроде шоколадницы и будет около нее млеть; на выставке французского искусства — пройдет мимо Делакруа, Милле и Домье и остановится млеть у банально и слащаво выписанной барыньки.
25 декабря
Продолжаю радоваться солнышку. Продержится ли оно до завтрашнего дня, когда будет вернисаж выставки социалистических стран? Сегодня уже газеты публикуют статьи и подборки о выставке...
Молва уже упорно утверждает, что чуть ли не сильнейший раздел у Румынии. Может быть...
26 декабря
Вчера был лунный вечер, такой, как у Гоголя в ночь перед Рождеством. Сегодня солнце. Мир засиял бесконечностью красок. Для вернисажа великолепно... Мне бы очень хотелось побывать сегодня там, посмотреть живопись, скульптуру, а пуще того — людей.
1959
2 января
Коля Соколов (по телефону) рассказывал о том, как упорно, вдумчиво и вдохновенно Корин писал групповой портрет Кукрыниксов.
...Корин хотел написать Кукрыниксов — сатириков, таких, как знает их народ. В каждом персонаже он находил характерные черты психологического облика. Коля говорит, что однажды они попросили Порфишу, который особенно удачно написан Кориным, сесть рядом с картиной, и вдруг увидели, что настоящий Порфиша не похож на нарисованного, и в этой связи рассказал один эпизод, в свою очередь, рассказанный им Кориным.


204
Борис
Пророков
Протест


/
Протест
Г4:


206
Борис
Пророков
Протест
Из дневников. 1956—1972
207
I


208
Борис
Пророков
В Училище живописи, ваяния и зодчества Крымов работал в мастерской Серова. Позировала очень бледная натурщица с пепельно-серебристыми волосами. Ученики добротно писали все, что видели, все рефлексы: холодные со стороны окон, теплые снизу, некоторые особенно старательные подносили кисть с краской к модели и чуть ли не на ногах модели пробовали колер. Серов тоже писал с учениками. Но ученики недоумевали: такой гениальный художник и пишет хуже их всех, красит все какой-то серой краской.
Войдя в мастерскую после перерыва, когда Серова еще не было, а модель сидела еще за ширмой, все вдруг поразились: натурщица на холсте Серова была живая, а холсты учеников казались раскрашенными.
Серов живописью передал характер модели — сероватобледное тело, серебристые волосы, все то, что характерно для нее колористически. Колористический образ.
3 января Газеты сообщают о запуске советской космической ра¬
кеты в сторону Луны второго января.
4 января Ракета, пролетев около Луны, пошла дальше к Солнцу,
вокруг которого и будет вертеться.
8 января В данный момент в Московском союзе художников то¬
варищи прощаются с К. П. Ротовым. Вчера вечером, из «Вечерней Москвы» я узнал о смерти этого замечательного и неповторимого художника.
Были на выставке Марке... Марке — замечательный мастер, очень искренний и в своей искренности — смелый. Он пишет так, как видит. За это его и терзали долгим непризнанием. Марке чрезвычайно правдив, обладает редким даром обобщения и чувства цвета, пространства. В некоторых позднейших работах кое-где краска остается краской и не становится цветом. Больше всего это относится к его арабским мотивам.
Очень портят впечатление несколько одинаковых рам... Но полиграфия нас не могла не потрясти. Я имею в виду факсимильные воспроизведения рисунков и акварелей Марке в книгах и литографиях.
... Марке умер уже старым членом Французской компартии.
Мне хотелось добавить, что бог — еще более изумительный художник. Город, усыпанный мокрым снегом, мохнатые деревья, серая гамма с тончайшими отношениями и желтые, изумрудные, рубиновые огоньки, поток машин, красные и охристые темные дома в серебре — все восхитительно, кругом необычайно красивые мотивы, и я только сожалел, что не способен оставить все это жить на холстах.
9 января Рисунки к книжке Раскина хотят посмотреть в МОСХе
на предмет представления их на выставку, которая от¬


Из дневников. 1956—1972
209
кроется к съезду партии. Мне эти шаржи не очень-то по душе, может быть, один-два: Пастернак, Эренбург... В «Крокодиле» решили напечатать шесть шаржей. Рисовал я эти шаржи без натуры, по старым рисункам десятилетней давности и к тому же между делом. Тогда, весной 1957 года, я готовил серию «Вечерний звон» к выставке, посвященной 40-летию Октябрьской революции.
...Вновь слушали по телевизору Клиберна. Вот триумфальная победа искусства над политиканством, холодными войнами и прочей мерзостью.
11 января в Академии проводится подписка на издание ЮНЕСКО «Русская икона»... Люблю это дерзновенное и убежденное искусство. Помню, как мы пошли с сыном в Третьяковку, и он в невероятно веселом возбуждении перебегал от иконы к иконе. Все остальное ему уже казалось тусклым и скучным.
Соня из соседней комнаты читает мне кусок статьи Сельвинского, где он упоминает обо мне и Лактионове как о двух полюсах.
14 января Умер Виктор Алексеевич Михирев. Это был человек
больших познаний и еще большей жажды знаний. Инженер-технолог, отдавший всю жизнь текстильной промышленности, он еще в студенческую пору принимал участие в так называемых студенческих беспорядках в Киеве и подвергался аресту. Он всегда поражал меня прогрессивностью и широтой взглядов. Уже пожилым человеком он стал членом партии. На войне пропал сын его, мой двоюродный брат Виталий, художник, который заразил этой пагубной страстью и меня. Виктор Алексеевич прожил трудную жизнь — наш век изобилует жестокостью.
...Взволнован с утра: «Комсомольская правда» опубликовала стихи неизвестного советского солдата, погибшего в фашистском лагере Заксенхаузене. Блокнот со стихами нашли немецкие рабочие среди кирпичей на месте бывшего лагерного барака.
Номер этот Петя положил в свой музей. И на отроческую душу его стихи мужественного узника произвели сильнейшее впечатление. Во время сеанса живописи мы говорили с ним только об этом и подобном, вроде Клооги.
15 января Студентка была... Ее интересует процесс возникновения
публицистических произведений, где и в чем корни его. В какой степени все это официально, велика ли роль заказа.
Что тут можно сказать?
Барышне я сказал, что все вещи за последнее время я делал без заказов и все сделанное является отражением не только дум и чувств, но также и виденного,


210
Борис
Пророков
где-то, когда-то, но виденного. И к тому же глубоко пережитого. Война для меня не окончена, пока я не вылечен (и это не такой уж маловажный факт), но главное, конечно, не в этом, а в том, что пока существуют реальные бомбы, снаряды, тюрьмы, танки, я не могу заниматься абстрактными вещами. Все, что я делаю, все это мое, все живет во мне, все глубоко личное.


Из дневников. 1956—1972
211
16 января
«Комсомольская правда» публикует второе письмо из Германии о найденном блокноте со стихами неизвестного узника Заксенхаузена. На одной из страниц обнаружили акростих, и по начальным буквам читается Пархоменко Антон, в этом же стихе поминается г. Речица.
В Речице, вернее, под Речицей уже нашли Пархомен- ков, у которых был сын Антон 1920 года рождения, в 1940 году призванный в армию и в 1943 попавший в плен и увезенный в Германию.
Нищие на
ивановской
ярмарке


212
Борис
Пророков
По телевидению показывали фильм о прошлогодней выставке в Манеже, и я был ошеломлен фотографизмом картин и даже скульптур, их однообразием... Не стал смотреть до конца и занялся разглядыванием альбома наших икон... Вот чудо-то!
17 января Нашел листок с высочайшим манифестом от 21 июля 1914 года. Манифест о войне. После речи Николашка соизволил выйти на балкон, и народ, как пишет репортер, пал на колени с громовыми раскатами сура» и пением гимна. Словом, народ рыдал от счастья, что наконец-то началась война. Любопытный документ.
Во вчерашних газетах три или четыре фельетона о стилягах, хулиганах и прочих паразитах...
Цыганка Тоня с сыном Генашкой


Из дневников. 1956—1972
213
22 января
1960
2 ноября
21 января получил ответ Костромского обкома партии на мое письмо по поводу жилищ для цыган.
Минувшим летом в Плесе я рисовал молодую цыганку. Она рассказала, что живут цыганы все еще в шатрах, своим табором, хотя давно уже был указ об оседлости цыган. За Волгой, в деревне Глинищево, цыгане работают на кирпичном заводе. Семьи большие, и женщины еще вынуждены промышлять гаданьем и вечером приносить в табор свою лепту. Цыганка, которую я рисовал, очень красива и по пластике и по колориту. У нее маленький ребеночек. На мой вопрос: девочка или мальчик — она с ласковой улыбкой приподняла на дитяти рубашонку... Сына звать Генашка. ...Можно было с такой модели написать и цыганскую мадонну, — столько в ней красоты, красок и особой, цыганской грусти. Мотив для Чуйкова.
Тоня Богданова (так зовется цыганочка) с наитягчайшим вздохом сказала: «Как надоела эта бездомная жизнь, хоть бы маленькую комнатку».
Шесть больших семейств живут с ними в лесу, готовят пищу на кострах, спят в шатрах, а зимой должны снимать углы в деревенских избах по ценам, установленным совестью хозяина.
Вот об этом мы написали в Костромской обком, и в ответе, полученном вчера, сообщается, что все цыгане размещены в доме колхозника, а весной будет закончено строительство жилого дома, и им предоставят новые квартиры.
— В гаданье люди верят все меньше, — жалуется Тоня. — Однако клиентуры еще хватает.
А какая лютая ненависть к цыганам у обывателей... Как жаль, что пережитки мешают идти вперед, а ведь недоверие к людям — уже пережиток...
...«Комсомольская правда» продолжает сообщать новые материалы о неизвестном поэте лагеря Заксенхаузен. Расшифрован еще один акростих: Иван Калюжный. Найден еще один Антон Пархоменко в Речице, который, однако, никогда не писал стихов и не был женат, найден автор одного стиха — Зинаида Голубева — девушка 18 лет, попавшая в немецкий лагерь. Из-под Ленинграда ее увезли работать в Германию, она помогала товарищам организовать побег, снабжала их хлебом с кухни, где работала. Была посажена в немецкий лагерь, и там она написала «Песнь девушек» («Комсомольская правда», 22 января 1959 г.). Она жива, работает где-то в Новгородской области.
Солнце. На снегу спектрально-синие тени. Было немного легче, и я перебирал военные зарисовки.
Развалины, убитые или пленные немцы, пожилая женщина с мастерком и цементом — в немецкой каске; там же, в Сталинграде13, другая мать, тоже пожилая, угрю¬


214
Борис
Пророков
мая, на ее плечах исхудалых — немецкий френч со всеми нашивками и петлицами. Дети ее «там», как она сказала, дом тоже был где-то «там». Она, не глядя, машет куда-то в сторону. Бездомная мать. Она ходит с точильным станком и точит на станции проезжим ножи. При мне она точила самодельные кинжальчики и ножи трем матросам и юнге. Проделав свою работу, она тяжело вздохнула и, пристально посмотрев на матросов, отказалась взять с них деньги, наотрез!


Из дневников, 1956—1972
215
Набросок композиции усерии «Бухта любви» и набросок к рисунку «Клятва»
Поджог


216
Борис
Пророков
Тогда юнга сбегал к вагону и вернулся с буханкой хлеба. Женщина взяла хлеб и перекрестила матросов. — Извините,— говорит,— я и сама не верую, но не знаю, как еще благословить вас.
Просматривая эти беглые и очень плохонькие наброски, я весь ушел в воспоминания, и начался острейший приступ боли.
И вот вечером, когда я лежал с грелкой, — позвонили. Немецкий юноша принес чудесные красные гвоздики.
», •
• 9
\
\
*
' Ч
N
К партизанам
ч


Из дневников. 1956—1972
217
Он написал записочку, бабушка принесла ее мне: «Вам, Борис Иванович, большому другу людей от Вашего Петера Госсе».
7 ноября Но вот и другое.
Праздник. Принесли газеты, поздравительные письма, журналы. Открываю журнал «Художник» и читаю: «Но, к сожалению, мера отчаяния оказалась превышенной, боль и смятение подавили многие чувства».


218
Борис
Пророков
13 ноября
Возвращение.
Поле
одуванчиков
Это о моей серии14. Но несчастье, оказывается, не в «отчаянии», а в том, что «листы... вызывают протест как раз особым характером формы». Вон что!..
К тому, что я писал 7-го ноября. В «Комсомольской правде» беседа с Родари. Он говорит: «Иногда я слышу
Г\
г.
Л
А
(
...П
/ 1
' , И'
,г 9
* » »
.. • >
V
'|
/ п )
1 ;
!
„ *
* г 1 I
V' - *
/ >
¿Г ^


Из дневников. 1956—1972
219
голоса, которые твердят, что советские художники творят по указке, что творчество их неминуемо нивелируется. Но вот, — говорит он, —I моя книга, изданная в СССР. Рисунки необычны, новаторски оригинальны по форме, сколько в них мысли, детской непосредственности и выразительности. Так стремятся рисовать лучшие
Возвращение на родные земли


220
Борис
Пророков
1961
художники Запада. На обложке — ЦК ВЛКСМ, «Молодая гвардия». Значит те, кто воспитывает советскую молодежь, одобряют этот стиль. Эту книгу я демонстрирую скептикам...» и так далее.
Я не видел этой книги, но журнал «Художник» демонстрировать «скептикам» не следует.
Хотя я не сомневаюсь, что мою серию и Родари причислил бы к нивелированному искусству, если бы видел ее. Детской непосредственности нет. Но если бы я стремился к ней.., то делал бы то же самое.
У меня сохранилось письмо к маме, которое я писал лет четырех, и там рисунок: «Черед за хлебом». Вот «детская непосредственность» нашего поколения. Я хорошо помню, как мы с бабкой Авдотьей Федоровной часами простаивали на морозе в очередях за хлебом.
[Рисунки: Красный флаг. Поджог. К партизанам. Убитый на снегу (Вошедший с мечом). Возвращение (Поле одуванчиков). Долой оружие.
Уточненная общая композиция рисунков серии «Бухта любви» из 5 сюжетов].
Пять листов; три — Клятва, К партизанам и Требование мира — сквозной, так называемый персонаж. Второй и четвертый — Овчарка и Убитый фашист — на белом фоне бумаги. Контраст к трем остальным. Какой же фон у последнего рисунка? По смыслу-то он не нужен, но нужен для стройности серии.
27 марта
Сегодня в газете «Московский художник» я, год спустя, увидел экспозицию своей серии16. У меня заныло сердце: серия превращена в кашу. Все повешено шиворот- навыворот. И это — несмотря на мои мольбы, просьбы и поставленные порядковые номера на каждом картоне. В серии — свое внутреннее развитие. Она начинается тревогой (мать с младенцем) и кончается партизанкой (мать с младенцем).
Зачем ломать голову, мучительно ставить каждый сюжет на свое место, добиваясь стройности мысли и конструктивной гармонии серии? ...И все же опять я трачу бесценное время на построение серии как единого целого.
4 апреля
Самое трудное — найти слова, точно передающие мысль. Это отмечалось вчера в статье о моих «синекдохах»17 в «Правде».
Кажется, в этом есть у меня принципиальное расхождение с Моором. Как-то мы работали вместе в редакции «Комсомольской правды». Работал, собственно, Моор, а я был подручным. Среди других рисунков Моор рисовал красноармейца. Этот солдатик всецело был подчинен мооровской черно-белой плоскостной манере. Мне этот солдатик показался не только плоским, но пустым


Из дневников. 1956—1972
221
8 апреля
9 апреля
и наивным, и я подумал: рядом в комнате сидит Аввакумов, красноармейца надо бы делать ему.
Стиль создает не манера, а образ мыслей. Серов по- разному писал портреты Горького и мадам Гиршман.
Я, грешный, мыслил себе «Танки — на дно» как фреску или венецианскую мозаику. Но работал на даче в Ильинке, в полутемной комнате, прижимаясь к самому окошку, и получился маленький рисуночек.
...Забыл еще о Мооре написать, в подтверждение того, как пагубно любую мысль вгонять в стандартный мундир своей манеры.
В первый день войны нас — плакатистов — позвали на совещание в агитпропотдел ЦК ВКП(б). Срочно нужны плакаты. Предложено было использовать то, что хорошо работало в гражданскую войну. И вот Моор сделал повторение своего знаменитого плаката «Ты записался добровольцем?». Но... плакат был лишен жизненности, и его никто уже не помнит. На плакате была схема бойца, ни плоти, ни крови, ни мощи, ни страсти. А ведь Моор-то делал его, конечно, со страстью и огромным напряжением.
Он создал блистательную по мастерству серию о фрице. Но фриц — умозрительный и традиционный.
Меня интересовали живые фрицы, и я рисовал их в окопах такими, какими они были. Манера диктовалась натурой, вернее, мыслями, рожденными при созерцании живого фрица.
Я не равняю себя с Моором — «дистанция огромного размера», я только сравниваю методы. Надо учиться не только на достижениях мастеров, но и на их ошибках.
Получили газету «Неделя», и вижу кадр из фильма о Кубе: солдат целует винтовку.
Не говорю ли я все время, что надо перестраивать свое мышление таким образом, чтобы не стукаться лбами с фотографами? Это тяжело, но надо найти в себе мужество; это особенно тяжело в моем положении, но надо выбраться из этого положения победителем. Но это не должно быть формальным во всех смыслах этого слова. Вчера Аркадий Поневежский прислал нам посмотреть альбом польского художника Линке. Вот уж смердящий натурализм, хоть и называется это сюрреализмом. Я не знаком с биографией художника, возможно, его искусство может быть оправдано его судьбой.
Обо всем этом я думал и тогда, когда работал «синекдохи». Мне выпало несчастье это видеть и выпало счастье это нарисовать.
Научиться рисовать, лепить или писать красками — этого мало. Важно научиться думать. И еще важнее — угадывать, о чем думают люди.
Мысли о регулировщице в Выборге, которой снарядом оторвало ногу. [Рисунок: Слово в защиту мира.]


222
Борис
Пророков
12 	апреля Когда я лежал и набрасывал эти схемы, композиции рисунка «Требуем мира», майор Гагарин облетел на корабле «Восток» земной шар.
Я мучился и, идя с грелкой за горячей водой, взял трубку позвонившего телефона.
— Несколько слов... две-три фразы, да, но прежде мы поздравляем вас с человеком...


Из дневников. 1956—1972
223
Тут только я стал соображать, что к чему. Включили радио. Да, советский человек поднялся в космическое пространство. А так как я был еще в плену своих мыслей, то продиктовал в редакцию следующее: «Я земной человек и счастлив, что наша титаническая победа в небе укрепит дело мира на земле».
16 апреля Гагарин рассказывал:
«Во время полета мне довелось впервые собственными глазами увидеть шарообразную форму Земли. Такой она кажется, когда смотришь на горизонт. Надо сказать, что картина горизонта очень своеобразна и необычайно красива. Можно видеть необыкновенный по красочности переход от светлой поверхности Земли к совершенно черному небу, на котором видны звезды. Переход этот очень тоненький, как бы пленка — поясок, окружающая земной шар. Она нежно-голубого цвета. И вот весь этот переход от голубого к черному происходит необыкновенно плавно и красиво. Даже трудно передать это словами. А когда я выходил из земной теми, то горизонт представлялся иным. На нем была ярко- оранжевая полоска, которая затем переходила опять в голубой цвет и снова в густо-черный».
Обрадовался, увидев подтверждение своей мысли. Еще на обложке «Крокодила» под новый, 1944 год я нарисовал луну с одной стороны с желтым ободком, с другой— с голубым. То же было и в портретном этюде в 1955 году: два ореола с двух сторон — голубой и оранжевый.
В то время как советский корабль «Восток» поднял в космос человека, американские бомбардировщики «В-26» сбрасывают бомбы на города Кубы!
...Перед войной мы шли с Моором с какого-то совещания, кажется, с графической конференции. Мягкий зимний вечер, свежий снег... Очень хороший вечер, очень легко дышится, и Моору хотелось пешком идти до Серебрянического. Я его провожал.
Как будто под впечатлением дискуссии или каких-то дум, Моор сказал:
— Я уже никого не пропущу вперед, — потом стоял, долго кашлял, откашлявшись, взял меня снова под руку и добавил:
— Разве что Гойю, на пол-ноздри.
Меня поразило это откровение. Может быть, это запальчивость?
Плохо, когда солдат не хочет быть генералом, но еще хуже, когда генерал перестает быть солдатом.
1962
январь ...Много дней грезился один сюжет: большой холст весь покрыт черной матовой краской (темперой); фигура узника в черных штанах и черной рубашке (таких же, вернее, тех же матово-черных, что и весь холст), проца-


224
Борис
Пророков
рапан контур фигуры и проскоблено лицо и руки, лицо в крови; пытка. Может быть, часть лица и руки сделать цветом. После удара человек отшатнулся, но твердо, одержимо повторяет: нет, нет, нет!18
Эскиз к рисунку «Нет, нет, нет!»


ь. дневников. '195Ь — 197 2
225
Но чуть прикоснулся к бумаге — полез шаблон, прекрасный образ, которым грезил, стал таять. И все-таки можно еще искать и откопать его.
Эскизы к рисунку «Нет, нет, нет!»


226
Борис
Пророков
Наброски к рисунку «Хамелеон»


Из дневников. 1956—1972
227
15 февраля
Фашизм поднял голову! На кладбище Пер Лашез вновь жертвы борцов против фашизма.
Восстание. Узники: черное с белым. Овчарки темно-серые. Схватка с овчарками.
[Рисунок: Хамелеон]
Ряса и подрясник


228
Борис
Пророков
Очень много разновидностей: от фашистского полицая в поповской рясе до, казалось, невинного трепача на трибуне собрания19. Дома он говорит одно, на собрании другое.
«Птица в
человеческий
рост».
К стихам Маяковского


Из дневников. 1956—1972
229
Он — думающий человек, но говорит ходовыми цитатами. Может быть, это трагический образ. Это не чеховский Очумелов. Что-то более монументальное и тревожное. Очевидно, поэтому смешное решение никак не приходит.
Года три или уже четыре, как Министерство культуры заказало мне для Всесоюзной выставки серию сатирических рисунков, нечто вроде «Вечернего звона». За это время я сделал серию «Это не должно повториться», компоновал «Бухту любви»20. Но на сатиру никак не тянуло. Что пробую — выходит мрачно. У меня в эскизах сработаны «Страдания»21. Не смешно... А Гоголь? Щедрин? Чаплин?
Яркие, веселые, лубочные краски, а сюжет тревожный?? Между шляпой и воротничком простой хамелеон? Яркие, разноцветные одежды. Может, так? [Рисунок: Хамелеон в рясе]. Хорошо для попа, но мелко. Узко. Может, бабу? Тоже узко.
Что-то в этом духе — правдоподобное и неправдоподобное. -Какой, однако, ужасающий шаблон...
16 	февраля Бдительность. Ну, полезли из воротников семь пар чистых и семь нечистых. [Рисунки]. Это уж к Маяковскому— «Птица в человечий рост»22...
Можно и так решать тему: раздетый догола милиционер ночью орет «Караул». Но меня сейчас интересует не карикатура, а простые рисунки на темы жизни, точнее, на тревожные явления в жизни. Это несколько ново для нас.
Сильно кровь еще давит, и нет сил.
16, 17, 18, 19, 20, 21, 22 — мертвые дни.
И снова, после того, как болезнь чуть отступила, мысль художника начинает работать. Пророков возвращается к той же теме, но решение теперь возникает другое.
24 	февраля [Приложена вырезка из газеты — «Кто найдет эту записку».]
Нам, выжившим, помнить, помнить и помнить. На нас — огромная ответственность. В этой гильзе заряд колоссальной человеческой силы. Он должен ранить каждое благородное сердце.
И я. Должен же и я найти силы и досказать еще недосказанное. Верю. Но как это трудно.
Я говорю: у космонавтов нет традиций. Я против традиции? Нет, нет. Я хочу, чтобы девиз Мусоргского — «К новым берегам» стал традиционным.
12 	марта Сильнейший приступ. 12 и 13— мертвые. 14 продержался весь день. [Вырезка из газеты: «Сикейрос приговорен


230
Борис
Пророков
15 марта
19 марта
22 марта
23 марта
25 марта 3 апреля
еще к восьми годам тюрьмы.»] Сволочи! Но возмущаться сложа руки — тоже преступление в наше время.
Писал Юре о Сикейросе... чтобы протест советских художников передали в ЮНЕСКО. Говорил с редакторами «Правды» и «Известий», с Министерством культуры.
Человека пытают. Хотят, чтобы он сознался в измене. Он до последней минуты жизни говорит: нет, нет, нет! Хотел положить на линолеум, но ничего не получается. Ужасно. Два года не рисовал и вот не могу набросать то, что ясно вижу в воображении. Надо начинать все снова: натура, этюды, наброски.
«Советская культура» уже сегодня публикует протест советских художников. Кстати, и с выставкой «Искусство обвиняет войну» дело движется. Когда я писал докладную записку в ЦК, то больше всего беспокоился о том, чтб мы-то, советские художники, сможем показать. Беспокоюсь теперь еще больше. Надо бы об этом подумать коллективно...
Алжир добился независимости!!! Но надо ждать провокаций.
Полный упадок сил... Стцл рисовать пастелью «женскую головку» со старого этюда...
Попытка отдохнуть на безыдейном искусстве потерпела крах.
Я не склонен к теории. Но некоторые люди говорили, что мои рисунки — не суть искусство социалистического реализма. Я не спорил. Про мои рисунки к «Сифилису» докладчик сказал так: «Это уже на грани гротеска». Я страдал из-за того, что рисунки были на грани фотографии.
С меня хватало того, что я был коммунистом и в рисунках своих этого не скрывал.
Несколько дней назад отдал в подарок «Правде» рисунок, сделанный еще в 1954 году. Хотел закончить им рисунки к «Сифилису». Но китайская серия кончилась человеком с ружьем, и я постеснялся. Стали бы ругать за шаблон. Тем более, что у Маяковского такого конца нет. А очень хотелось. Сделал — рвет веревку на шее. Все равно. Главное, что так оно все и получилось. Красивый век человечества. Ужасный, но и красивый. Век красных зорь.
Художники должны быть с теми, кто отвоевывает свободу для человека. Перефразируя Пушкина, хочется спросить всех и себя: ты в свой жестокий век восславил ли свободу?


Из дневников. 1956—1972
231
23 	апреля Вчера гуляли, весенняя роскошь. Набросал впечатления.
Нестерпимая жажда, если уж не рисовать, то хоть просто поводить пером по бумаге.
Волк в овечьей шкуре, а волчиха — в черно-бурой23.
В парке


232
Борис
Пророков
Веселая
компания


Из дневников. 1956—1972
233
Свидание


234
Борис
Пророков
Пить
хочется
К,
У


Из дневников. 1956—1972
235
Дайте
прикурить


236
Борис
Пророков


Из дневников. 1956—1972
237
На бутылку не хватает


238
Борис
Пророков
«Отоварился»


Из дневников. 1956—1972
239
На футбольном поле


240
Борис
Пророков
Утренняя
почта


Из дневников. 1956—1972
241
Старая


242
Борис
Пророков
1 	мая [Вырезка из газеты с постановлением о присуждении
Международной Ленинской премии Пабло Пикассо.] Браво! Событие огромной важности...
[Вырезка из «Правды» о Давиде Сикейросе, заточенном в тюрьму.]
9 	мая К дню рождения и Победы устроена моя мастер¬
ская. Первый раз в жизни поставил мольберт в мастерской.
/
Бунт
инвалидов


Из дневников. 1956—1972
243
17 	июня Мастерская. Опять схватился с фрицем (поднявший меч). Я добью его или он меня доконает?
Острота ума, помноженная на остроту чувства.
13 	июля Мне досталось изрядно, но все же я фрица добил: сегодня кончил рисунок «Поднявший меч»24.
27 июля Петя сдал экзамены и принят во ВГИК. Я передал ему рисунок, подаренный мне Моором, как символ.


244
30 июля
13 августа
Борис
Пророков
Две недели мучил Ю25. Прекрасную модель я потопил в пошлости: манерность, слащавость, красивость. А хотел сделать портрет художницы в работе: контраст полосатых костюмов восставших узников и женственности модели. Но скатился к салонности... Упорство друг, упрямство враг. Нашим живописцам надо решительно порвать со своим «темным» прошлым.
Концентрировать до символов!
[Рисунки: Огонь, Поджигатель, Ждут транспорта, Эвакуация, Беженцы.]26
О 	господи! Й в потолочном зайце видится фашистская морда.
В космосе два советских пилота — Николаев и Попович.
[Общая композиция рисунков «Красное и черное».] Это не суеверие, а наоборот: Микеланджело тринадцатого, в
Ю. Н. Трузе
«Ю. пишет мой портрет»


Из дневников. 1956—1972
245
понедельник, начал своего Давида, и он стоит теперь, как опровержение всех суеверий.
18 	августа Сегодня Москва встречает Николаева и Поповича, вернувшихся из космического полета, а седым ветеранам все еще снится, как фашисты врываются в город и на рассвете ветераны просыпаются от стука собственного сердца.
Если сделать из портрета Ю. в красном символ свободы?
17 	октября Ю. закончила мой портрет. Работала над ним ровно месяц... Вещь получилась интересная.
Позировал после работы: час-два рисовал, потом пил лекарства и усаживался в кресло. Все же было трудновато. Но Ю. работала с одержимым вдохновением. Это покоряло...
18 	октября Закончил лист «Нет! Нет! Нет!», а вместе с тем и всю серию «Красное и черное». Темпера по картону, грунтованному желатином...
27 октября Музей. Матисс, Гоген, Ван Гог, Марке. День был солнечный и теплый, как летом. Французы сияли во всем блеске красок. Посмотрели еще «Мыслителя». Вот искусство: заставить думать бронзу.
19 	ноября Закрыт Музей нового западного искусства, но почему бы не создать в Москве Музей социалистического искусства?


246
Борис
Пророков
16 декабря
17 декабря
Красное
знамя.
Наброски
к рисунку
серии
«Красное
и черное»
М. Дудин рассказывает: на Ханко были его друзья и видели памятник, поставленный финнами защитникам Красного Гангута. Экскурсовод или, вернее, гид рассказывает, что здесь были в 1941 году поэт Дудин, художник Пророков.
Был на встрече руководителей партии и правительства с художественной интеллигенцией.
Шостакович. Комок нервов. Правая рука болит, на фортепиано не играет, учится писать левой... Страшно удручен. Завтра первое исполнение симфонии, о которой будет разговор на встрече.
...В перерыве после обеда я пошел* к Евтушенко, и он обернулся ко мне. Познакомились. «Рад, — говорит, — пожать вашу руку. Калатозов с Урусевским замучили меня вами: делай да делай, чтобы было, как у Пророков а. Просто-таки превратили вас в дубинку... Вы-то тут ни при чем, а зато сценарий о Кубе получился хороший. Это лучшее мое литературное произведение...> Мне он очень понравился. Я рад был поблагодарить его за настоящие стихи нашего времени.


Из дневников. 1956—1972
247
1963 Отклонили, нет, отвергли мою серию «Красное и чер-
19 	января ное>- НУ- что ж!
Надеюсь,
Ко мне
верую:
вовеки не придет позорное благоразумие.


248
Борис
Пророков
Эскизы к рисунку «Да здравствует свобода!»


Из дневников. 1956—1972
249
Набросок к рисунку «Нет, нет, нет!»
у ас>с%г}ъ/
<^7-т £*•**+%. *■<■+,
>Г*Г
Эскиз рисунка «Нет, нет, нет!»
^ ф%***&~?!1~*&** €*шЭфс**
р/л*9ъ«*е»/
40^С^'
<25^иил-<. л т74^*ъ>>ъ>¥т **+


/
Беженцы.
1942.
Северо-
кавказские
впечатления


Из дневников. 1956—1972
251
21 января Повторение (очень улучшенное) «Помнить Хиросиму» отдал в дар итальянцам. Из Комитета защиты мира просили «Нет, нет, нет!»... Взяли «Хиросиму». Национальному конгрессу за разоружение и мир в Ливорно.
...Это повторение я делал и с удовольствием и с некоторым страхом. Очень полезно вернуться немного назад. Упрочаются знания. В том числе и знания самого себя.
26 	января Все же это не дает мне покоя. Солдат бросается с гранатами под танк.
2 	февраля Выставка Леже. Больше всего понравилась керамика и мозаика. Леже совершенно одинаков на холсте, на камне, на ковре, в литографии. Надо сказать — одинаковость утомительна. Но вот в керамике его резко контрастные композиции смягчаются камнем. Так же и мозаика смягчает его живопись.
Образ рабочего. Стремление к сюжету. Надо ли так выключать зрителя из твоей работы?
Посмотрев выставку, я особенно понял, вернее, почувствовал, почему Леже так нравился Маяковскому. [Рисунки: Беженцы. 42 г. Северо-кавказские впечатления.] 27
15 февраля Люблю поэзию красок, но живописные рифмы не даются мне. Я слишком художник, во всем, каждую минуту. Это, наконец, непосильно.


252
Борис
Пророков
18 марта Месяц лежу... Хочу работать. Без работы — страдаю самым малодушным образом.
Сюита о солдатах28. О тех, кто спас Советский Союз, кто опрокинул фашистскую Германию. Конкретно о тех, с кем я был рядом в окопах. Капинус, Банчужный, Попов. Не знаю, что с ним? Сколько величественной красоты. Я обязан это сделать.
Схватка в воде (десантные бои). Осень 1942 года. Бригада морской пехоты. Освобожденный поселок, уцелевшие старики рассказывают: немцы силой вытащили пожилую женщину из хаты — мать моряка. Она расстреляна. [Рисунки: Мать моряка, казнь советской девушки на новороссийском кладбище.] Новороссийск. Немецкие офицеры поволокли девушку в гору на кладбище. Девушка плюнула в морду немцу. Ее привязали к кресту и после надругательств убили.
Может быть, в Новороссийском музее уже известна фамилия этой девушки. Узнать.
[Рисунок: Бухта любви.]
27 	марта Все еще лежу. [Рисунки: Клятва, Голубое знамя мира.] 29
10 	апреля Пятый месяц ежедневно, как фронтовые сводки, газеты печатают статьи об искусстве.
[Рисунки: Из шквала огня спасает красное знамя, Подвиг.] 30


Из дневников. 1956—1972
253
13 	апреля Второй съезд художников закончился торжественно.
На банкете объявили о присвоении группе художников почетных званий. Можно бы, кажись, начинать работать. А вот я все лежу и лежу, с 13 февраля...
14 	апреля Мне хотелось думать о таком же дне 14 апреля, когда мы хоронили Маяковского. В библиотеке-музее Маяковского открылась выставка его плакатов, живописи и Морской графики, десант. г т
Наброски композиций


254
Борис
Пророков
16 апреля
Когда думаю об ответственности художника — в памяти встает эстонский художник, карикатурист Гори: однажды проявленное малодушие лишает художника права на существование (предсмертное письмо Гори).
17 апреля
Петя показывал рисунки... Говорили об ответственности за каждый квадратный сантиметр листа бумаги, на который положен рисунок.
18 апреля
Хочу, чтобы Ю. написала сильную картину. Хочу, чтобы все писали так, чтобы Европа пала на колени перед советской живописью — сильной, дерзновенной, мужественной, вдохновенной. Революционной во имя человека, человечной во имя революции.
Я говорил Ю: сделайте так, чтобы схватка узника и фашиста была напряженной, драматичной, так, чтобы зрителю не сразу была ясна развязка. Пусть зритель втягивается в конфликт и начинает участвовать сам в нем. Пусть он почувствует в узнике, хоть частично, себя.
Пушкин:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь...
Если рисуешь смешное, а сам не смеешься, если рисуешь горькое, а сам не плачешь — это не искусство.
19 апреля
Как много сделали Кукрыниксы! Смотрю и стыжусь за себя.
Листаю Репина: сходка нигилистов, арестованный пропагандист, революционер, отказывающийся от исповеди,— люди для людей, пламенные души народа. Вот чего всем нам не хватает.
В конце концов, дело не в яркости палитры художника, а в яркости его души!
21 апреля
Ленинские премии получили Корин и Иокубонис. Совпало с нашими пожеланиями.
22 апреля
Лежу... На дворе жарко. В молодости я любил эту короткую пору, когда земля обнажена и обнажены еще деревья, может быть, где-то покрытые малиновыми почками.
Бродил с этюдником вокруг Девички, писал полноводную Москву-реку, или на рассвете, простившись с барышней, забегал домой за красками и писал улицу, озаренную первыми лучами солнца.
Теперь не могу этого делать, но ведь во мне же все то, что было! Люди должны чаще вспоминать то хорошее, что они испытали.
Между тем, не нужно забывать зла. Если забудешь — оно тут же о себе напомнит!


Из дневников. 1956—1972
255
В новой сюите31 опять нужно напомнить о том, что немцы делали на нашей земле.
Но вот и первый гром 1963 года.
Испания. Казнь Гримау. Выстрел, от которого содрогнулось человечество.
[Рисунки: Побег — ночь, море, шлюпка, два полосатых узника. Один гребет, другой лежит у него в ногах, окровавленный.] 32.
27 апреля К нам приехал Фидель Кастро. Сегодня его встречает
Мурманск. Надиктовали приветствие для радио.
28 апреля Чудеснейший сын нашего века — Фидель!
[Рисунки: Фидель на Красной площади.]
Фидель Кастро на Красной площади


256
Борис
Пророков
Фидель Кастро на Красной площади


Из дневников. 1956—1972
257
Фидель Кастро на Красной площади


258
Борис
Пророков
Перебираю папки военных набросков — знаменательные места, замечательные люди. Если бы это были фотографии — они были бы бесценными документами. А так? Жизнь всему этому могло дать искусство... Искусство, высокое искусство, могло бы дать бессмертие тем, кто этого заслужил.
Может быть, можно еще попытаться.
Вот на фоне руин молодая женщина в стеганке и брюках несет на руках ребенка в буденовке. Набросал рисунок в Сталинграде. Ищу его. Жизнь все-таки сильнее смерти. Если бы были силы!
Сталинградка


Из дневников. 1956—1972
259
/ мая
Манолису Глезосу присуждена сегодня Ленинская премия мира.
Глядя в телевизор, трудно рисовать, да еще лежа. Но очень хочется рисовать.
Манолис
Глезос


260
Борис
Пророков
2 мая Раннее утро. Солнце. Из-под земли вылезают стебельки
трав. Почки веселой гурьбой покрывают серые ветви кустов и деревьев. Сколько трогательной нежности и сколько динамической силы в каждой почке. Вон сухие, обломанные деревья, а от клубня прут свежие побеги. Вот сила жизни.
3 	мая Борьба за свободу своего народа. Для меня превыше все¬
го люди, посвятившие себя борьбе за свободу.
В человеке все должно быть прекрасно.
5 мая Быстро сделаешь, если сумеешь не спешить.
[Рисунки: кто с мечом к нам войдет... Здесь что-то есть!]33
Цветы цвели и во время войны, не сдавались.
9 мая
Красное
знамя.
Набросок
к рисунку
«Штурм
рейхстага»
День Победы. Тяжелая победа, но какое счастье топать по горящему Берлину, над которым реяло наше красное знамя!
Как-то на рассвете в Дайрене я видел зеленый луч солнца. Говорят, это к счастью. Счастье уже было — топать по Берлину.
Это не просто военная победа. Это победа разума над безумием... За это счастье я в долгу у тех, кто не дошел до Берлина, как художник — в еще большем долгу. Вот что главное.
Видели ли вы ландыши, измятые немецкими танками? Луна, маленькие листья, липовые почки, звезды на темнобирюзовом небе с розовым подпалом, цветущая черемуха, разноцветные огни города, сквозь молодую зелень смотрят, как светлячки. Очень хорошо, хотя в пятьдесят два года следовало бы набрасывать все это лучше.


Из дневников. 1956—1972
261
рисунку
«Возмездие»
Эскиз рисунка «Возмездие»


262
Борис
Пророков
На стадионе идет матч
В нашем


Из дневников. 1956—1972
263
Тяжелая ноша


264
10 мая 22 мая 26 мая
Борис
Пророков
Начали отбирать рисунки для монографии Аввакумова.
Час на подмалевок. Час на прогулку. Час на Аввакумова.
Я отыскал в старом журнале стихотворение Маяковского «Письмо Татьяне Яковлевой». Последнее время мне очень хочется вернуться к Маяковскому. Может быть, в линогравюре. Разбирая на дачной мансарде кипу старых эскизов, я как бы помолодел.
На вокзал


Из дневников. 1956—1972
265
31 мая Начал компоновать «Бруклинский мост» в большом фор¬
мате.
1 	июня Делаю «Бруклинский мост». Эскиз для большой линогравюры. Трудно. Не хватает черно-белого мышления. Так и тянет взять кисть и положить серые полутона. Коварная привычка. Надо гравировать, это заставляет думать.
• 4,1''7"
1^::! ^
Наброски к рисунку «Бруклинский мост»


266
Борис
Пророков
6 июня
9 июня 14 июня
16 июня
Набросок
портрета
Маяковского
Два несчастья помешали мне стать художником:
1. Выгнали из института.
2. Искалечили на войне.
Жалко, что я не умею рисовать. Как жалко! Надо учиться. Это никогда не поздно.
Все еще под впечатлением «Письма Татьяне Яковлевой». Вот что важно: «От имени миллионов, о судьбах миллионов он стал говорить миллионам» (А. Луначарский. Речь на траурном митинге в день похорон Маяковского). Космонавт Валерий Быковский поднялся на корабле «Восток-5».
В космосе первая женщина — Валентина Терешкова.


Из дневников. 1956—1972
267
19 июля
20 июля
25—26 июля
Эскиз
портрета
Маяковского
70-летие Маяковского. Я так и не успел сделать его портрет на фоне звездного неба и «Бруклинский мост».
Не сделать ли «Разговор с товарищем Лениным»? Разговор у Маяковского и уже мой, или, вернее,— наш? Подумать!
Час работаю над Маяковским. Будет еще фон — звездное небо.
Работаю Маяковского (три четверти).


268
Борис
Пророков
5 августа Делал большой эскиз «Заграничной штучки»... Казалось, нбги к месту:
Ну-
были нбги
или:
Что толку
в ногатых?
Зеваешь,
блуждая.
И все же я их смыл...
«Заграничная
штучка».
Набросок
к рисунку
«На углу
бульвара
Капуцинов»
в цвете.
/


Из дневников. 1956—1972
269
Вчитываюсь снова. Социальная трагедия, прикрытая юмором. Пафос негодования, обличения, сочувствия, как бы взнузданный иронией. Как у Гоголя: юмористически о трагическом.
И все же прорывается:
Себя
стеля
идущим
дорогою на двух
костылях
стоит
одноногая.
Эскиз рисунка «На углу бульвара Капуцинов»


270
Борис
Пророков
Удар плакатный. Или:
Пролечена
выплата
Поправлена
еле,
работница
выплюнута
больницей
в панели.
Мне говорят: не надо ногй — натурализм. Маяковский не боялся этого. Зачем же его прилизывать...
Париж,
как сковородку желток, заливал
электрический ток.
Контраст!
Фон — черный картон. Черный силуэт одноногой девушки, выхваченный желтым ореолом электроогней.
А где же ирония? В висящих бахромой ногах как будто бы это было. Психологическая характеристика? Ненавистный Маяковскому психологизм?
А все же стих-то глубоко психологичен.
А у рисунка своя жизнь и свои законы. Рисунок в сто раз лаконичнее стиха. Одной фигурой должно быть все сказано. Лицо, рассказывающее все.
7 августа
Нарисовал одноногую черным силуэтом на черном фоне. Силуэт фигуры выхвачен лимонной краской. Сейчас мне кажется, что такое решение наиболее близко к Маяковскому. Близко к Маяковскому и далеко от привычного мне стандарта.
Нет иронии, но это потому, что нет таланта. Гоголизм — редчайший дар.
14 августа
Эскиз с монахинями стал неожиданно бесподобным контрастом к «Заграничной штучке».
15 августа
Умер Всеволод Иванов. Очень потрясены. Очень жалеем.
17 августа
Компоную «Бруклинский мост». Снова по вертикали. Не так, как компоновал двенадцать лет назад, но похоже. «Заграница». Задумано так: «Заграничная штучка», «Монахини», «Бруклинский мост», портрет Маяковского. Такой же триптих, но позитивный. Что-то из революционных видений и наблюдений поэта. Но что? Такое истолкование было бы очень справедливым.
Образ из пальца не высосешь. Образ должен родиться. Надо очень полюбить идею, чтобы зачать и понести. И, конечно, нужны силы, чтобы разродиться.


Из дневников. 1956—1972
271
Кто-то говорит: вот случайный формат картона, а получилось занятно. Это не так. Формат или, вернее, пропорции листа продиктованы строчечным строем. Делаю «станковые вещи>, но как вижу книгу (которой, конечно, никогда не увижу).
19 августа Гармония ярких пятен хороша в архитектуре. Лучше, если яркие краски будут выражать яркую идею.
Только что гулял. Солнечный теплый день. Присматриваюсь к людям. И к озабоченным, и к праздным. Поток машин с грузами, людьми, больными, солдатами, дачниками, рабочими-женщинами... молоком, мясом, хлебом,
Эскиз рисунка
«Шесть
монахинь»


272
Борис
Пророков
милиционерами. Смотрю на этот поток жизни и мысленно подбираю в лад к этому формы искусства.
Нужны монументальные вещи. Монументальные не только по размеру, но монументальные по мысли. Пусть люди перед картинами или фресками испытывают трепетное чувство, равное религиозному. Искусство должно немножко подавлять человека, тогда он скорее возвысится. ...Но у нас, кажется, нет таких художников.
...Не сделать ли «Черное и белое»? На мостовой окровавленный негр тянется к камню.
«Бруклин» не получается. Повествование (то, что делает все понятным всякому) конфликтует с формой. У Маяковского — безработный в контрасте с высочайшей техникой. Пикассо сделал бы небоскребы или мост уродливыми, в гнетущем д^шу сочетании красок. Этим он выразил бы свое отношение к «железному Миргороду» (как называл Нью-Йорк Есенин).
Очень жарко


Из дневников. 1956—1972
273
24 	августа Были на выставке Кольвиц... Кольвиц надо показывать в парках культуры, где тысячи людей, в рабочих клубах. Кольвиц жила среди берлинского пролетариата. Вот среда, которая питала ее творчество.
29 августа Рисую негра с камнем, а на Вашингтон движется двести
тысяч негров. Поход «За труд и свободу>.
30 августа Мучаюсь с негром. Как черт от ладана, изворачиваюсь
от фотографизма, но он прет и прет.
Набросок к стихотворению
Маяковского «Блэк энд \ айт»


274
Борис
Пророков
Как условно решить лицо, но так, чтобы оно было выразительно? Увлекся серой гаммой, а, видимо, надо делать белым и черным, как на эскизе.
Попробую все взять на розовой основе и без теней (будь они прокляты. Какая дурная привычка!).
31 	августа Последний день лета. Утром ходил подышать на «Динамо». Погода-то майская. И снова за негра.
Помилуй бог! Что за кисель получился у меня с розовой основой! Сушил и перекрашивал. Но тенечки опять одо-
Эскизы
рисунка
«Бруклинский
мост»


Из дневников. 1956—1972
275
1 сентября
лели меня. Едва рефлексов не сделал. Кажется, делал, да не получились.
Негра начал заново на бумаге...
Кончил (кажется) негра... «Черное и белое» к Маяковскому. Хоть он не очень точно иллюстрирует стихи, но, кажется, общий пафос должен передавать.
Когда бьют человека, мне всегда хочется крикнуть ему: «Хватай камень, бей их по черепу»... Маяковский, наверное, так же думал. Только сейчас для этого больше осно-
В Плакшине


276
Борис
Пророков
2 сентября
3 сентября
4 сентября
5 сентября
вания: зверски бьют негров, но и негры уже не те, что были сорок лет назад. Говорю о неграх Америки.
Еще раз попытать счастья с «Безработным».
Сообщение из Плакшина (США): конная полиция разгоняет демонстрацию негров. Лошади топчут детей («Правда», 2 сентября). «Свободный мир!» Совсем как полвека назад у нас в Иванове — в захолустном фабричном городе. Конечно, наш рассейский полицмейстер в изумлении снял бы шапку: американские держиморды вооружены электрифицированными палками! Цивилизация!! Свободный полет технической мысли!!! Научная революция!!!
Так было у нас под окном в Иванове в пятнадцатом году; так сейчас в век космоса в Америке.
Валяюсь, оглушенный болью. Снова взялся за «Бруклинский мост»...
Сделал рисунок и проложил его черной темперой. Не
осветить ли его зеленовато-голубым светом люминесцентных ламп?
Что же делать — Иваново или Плакшин? И то, и то. И одинаково. И это будет верно. Одно — в начале жизни, другое — в конце.
Работаю «Бруклинский мост». С отмывки черной краски перешел на шершавый язык плаката. Попробовать темным силуэтом.., Лицо сделано как-то тяжело, сложно. Надо проще, экономнее.
...«Час в день». «Два часа через день». Какое убожество и какое несчастье. Хочешь быть художником — работай весь день. Да еще вскакивай, как Микеланджело, ночью. Зеленоватым освещать не надо. В белом и черном — драматизм.
Стилизация прет. Хочешь простой, мощной формы. Сильной, но скромной. ...Не попробовать ли все же на фоне огней небоскребов?
Часа три картон, закрашенный коричневой краской, был для меня нью-йоркской ночью. В изнеможении подошел к открытому окну и вдруг увидел улицу, залитые солнцем зеленые деревья, голубое небо и услышал крик детворы.
И сейчас чудный жаркий день, там, за окном.
Кончил, точнее — прикончил «Безработного». Чтобы избавиться от легковесной стилизации, нужно начать все снова.
...Маяковский восхищается мостом и городом. Это наводит на мысль о контрасте урбанического блеска и убогой фигуры безработного. Но я сделал два небоскреба темных, глухих и мрачных. Как-то я не нахожу в себе эмоций восхищаться «стальною милею» и железобетонными муравейниками для людей.


Из дневников. 1956—1972
277
6 сентября Посмотрел с утра, что называется, свежим глазом, на
негра и безработного: композиция сносна, но искусства нет.
Сейчас забирают три листа. Заказ Союза художников. Это повторения: «Мать», «Хиросима» и «За колючей проволокой». Вещи нужны были для выставки социалистических стран, которая должна была состояться в Праге, но не состоялась.
Заказывали «Бабий Яр». Но второй раз сделать этого я не смог.
...Надо сосредоточиться. Не распыляться. Война войдет главой в серию «Товарищ жизнь». Титаническая работа. Полвека, начиная с первой мировой войны.
8 сентября Завтра 9.09 едем в Гурзуф. Мне ехать совсем не хочется.
Хочется в русский лес. Подальше, где нет ни людей, ни шумов. Только шум леса — это я очень люблю.
В одном американском городе негритянских демонстрантов загнали в церковь и там били и душили слезоточивыми бомбами.


278
Борис
Пророков
30 сентября
2 октября
3 октября
5 октября
6 октября
7 октября
8 октября
Что делать в Гурзуфе? Не утратить бы впечатления от событий в США. Кони полицейских топчут детей.
Вернулись из Гурзуфа. Да, все так: лежал на балконе, сидел в тенечке, чувствовал себя очень скверно, хотя в общем-то было все хорошо и весело. Но впечатлений о событиях в США не утратил. Буду думать и работать.
Третий день в Москве. Вчера уже поработал монахинь... но поработал плохо... Комедии, трагедии и драмы —вот сердца твоего кардиограммы.
Монахини. Сейчас я как-то их не вижу. Хоть бы на час зашел Сатир. Я буду ждать его.
Жду вдохновения сатирического.
...Хочется скорее освободиться от этой работы для главного. Но так уже было: «Маяковский об Америке». После рисунков «Линч» и «Тюрьмы непокорным» никак не мог сделать простые карикатуры «Новый Христос» и другие. И так плохо сделанные они и остались. Хотя «Христа» делал уже позже снова.
Вчера весь вечер болело сердце. Болит каждый день... Взять бы этюдник да в лес, к малиново-пурпурным, ало- оранжевым деревьям. Вот бы! Упоение.
Не следует сковывать себя одним форматом листов серии. Хорошо бы каждую тему решить конструктивно замкнуто, но так, чтобы это было частью гармонического целого. Очень трудно.
Ничто так не опрокидывает в прошлое и не бросает в будущее, как солнышко. Вот оно освещает этот лист тетради. Очень хорошо.
Сердце рвется разорваться... Вчера под вечер, даже вечером — включил мысль. И тут же выключил, но было уже поздно... Мечусь подобно пушкинской Неве — пред наводнением.
Мещанин вылезает из меня, который отсиживался где-то в брюхе, как в бомбоубежище. Схватить и отправить его на исправительные работы.
Опять думать. Бедный узник! В моей измученной башке ты не греми цепями. Уйди на время, или мы погибнем оба. Делаешь пятнадцать или сорок пять раз один и тот же сюжет. Пусть будет арестант или безработный. Ищешь образ? Да, это верно, но не все. Ищешь и себя. Находишь арестанта, а он тебя; Близкий твоему сердцу сюжет помогает тебе добраться до своего же сердца, сердца художника.
Вечером поставил три оригинала вместе: негр, безногая, безработный...


Из дневников. 1956—1972
279
В целом вещи скучноваты, слабоваты и тоже скучноваты по форме. Нет простоты легкости, сосредоточенности. Под сосредоточенностью я понимаю железную монолитность, ведущую зрителя к кульминации.
А у негра видишь сначала глаза, потом голову и уже после этого добираешься до фигуры. Так нельзя! Надо, чтобы смотрелось так: [Рисунки].
Вообрази: на выставку приходит Маяковский. Разве он скажет, глядя на рисунок: «Бруклинский мост — да, это вещь»?


280
Борис
Пророков
9 октября
10 октября
11 октября
14 октября
15 октября
17 октября
Можно записать в свой судовой журнал: 9.10.63 с 11.30 до 12.30 работал над «Бруклинским мостом». Чуть подсветил красной охрой снизу и зажег такого цвета два окна в небоскребах. Так мрачнее. Ввел тот же цвет на лице. Вот этой красной охрой все испортил. Не стало строгости и простоты. Полезли дешевые эффекты.
Все же мелко по форме. Надо обратить серьезное внимание на это. Где титаническая пластика?..
...Голубые звезды в оранжевой листве. Вот поэзия! Сколько величия в природе!
День ратных воспоминаний. 10.10.41 —это дата под письмом барону Маннергейму. День был такой же сухой. Только сухой, как порох. Часы отстукивали время ультиматума.
Портрет Маяковского сделать пожелезнее.
Сегодня вступает в силу договор о запрещении атомных взрывов в атмосфере, космосе и под водой.
Для начала — хорошо.
Не стал начинать новый вариант «Бруклинского моста». Получилось бы иллюзорно, фотографично. Да, еще попытка к пространству. А так не годится — будет вырываться из серии.
И еще раз: надо наблюдать и изучать природу; не начинать работу без тщательно продуманного эскиза.
Цвет света и цвет тени.
Полистал монографию Веласкеса. Найденная натура в найденном положении. Вот о чем надо думать.
Редеет облаков летучая гряда.
Звезда печальная, вечерняя звезда.
Смотри, как симметрично начинал Пушкин строить стих. И как контрастно:
Редеет гряда — и — облаков летучая. Контрасты, как у Рублева. Углы, прямые линии с гибкими, текучими овалами.
Настоящий поэт — всегда немного композитор.
Сделал первый набросок нищего солдата34. Петя позировал в драной шинели на костылях.
Будем считать, что работа над серией «Товарищ жизнь» началась. Надо поискать набросок, сделанный на Воздвиженской горе в Иванове. Набросок более поздний — двадцать пятого — двадцать седьмого годов, когда солдат превратился уже в профессионала-нищего. Рабочий-изобретатель. Типа Шишкина или Ивана Ме- фодьевича. Но это к 20-м годам.
Черная сотня.
Скомпоновал солдата на метровом листе бумаги. Перед каждой новой работой стою, как новичок. Как делать?


Из дневников. 1956—1972
281
Чем? На чем?.. Прежде я загорался, и бывали случаи, делал в один прием эскиз и даже оригинал. Это была жуткая отдача сил и стоила дорого, но как объяснить чувство, когда вдруг ясно видишь человека, объемно ощущаешь его; загораешься, и вот на бумаге он появляется и начинает жить.
19 октября Так что же такое «Товарищ жизнь»? Это серия серий.
Несколько серий, расположенных хронологически, представляют собой единое целое.
Начинается с мировой войны.
1. Мировая война и революция; 2. Гражданская война (эпоха военного коммунизма); 3. Нэп и советское строительство; 4. Пятилетка, коллективизация; 5. Отечественная война. 6. Послевоенное строительство, холодная война и борьба народа за прочный мир.
Вот так, говоря казенно и схематично. По периодам, почему-то все распадается на восемь лет: 13—21, 45—53, 53—61.
Георгиевский
кавалер
просит
подаяния


282
Борис
Пророков
22 октября
30 октября
Георгиевский
кавалер
просит
подаяния
Виденное и пережитое. Коротко о нашей жизни и борьбе. Надо каждую эпоху выразить как можно лаконичнее и образнее, но над этим надо очень много думать. А вот думать-то уже и нечем.
Надо сделать «сценарий>...
Я теряю надежду, что смогу сделать новую серию... Мне думалось, что новой серией вновь можно было сказать слово против войны. А этим живет все население нашего Союза. Слово и о свободе и демократии.
Очень захотелось почитать сонеты Микеланджело. Как будто включили рычаги и ток высокого напряжения побежал по всем нервам. Душа засветилась. Остывший мозг вновь заработал. Будто обнял тебя старый друг...


Из дневников. 1956—1972
283
1 ноября
3 ноября
9 ноября 15 ноября
18 ноября
Письма об искусстве Дидро. «Обретите идею, обретется и стиль». Я подумал: Микеланджело и Эль Греко все это знали за двести лет до Дидро. А Рублев? А греки?
К новой серии:
Первая мировая война. Гражданская война. Гражданская война в Испании. Хасан и Халхин-Гол. Война с Финляндией. Великая Отечественная война. Война с Японией. Война в Китае. Война в Корее...
Десяток еще войн и в Азии, и в Африке. Ну, и вся вторая мировая война.
Войны, войны и войны! Вот направление главного удара искусства всех родов.
«Комсомольская правда» отмечает сегодня 80-летие Моора; «Неделя» публикует впервые письмо К. Маркса, в котором он дает высокую оценку книги Флеровского «Положение рабочего класса в России».
Маркс пишет: «В течение 15 лет автор путешествовал от западных границ страны до Восточной Сибири, от Белого моря до Каспийского с единственной целью — изучить факты и разоблачить традиционную ложь. Конечно, он питает некоторые иллюзии относительно неограниченной способности к совершенствованию русской нации...» Маркс заключает, что в России неизбежна «грандиознейшая социальная революция».
Хотел сказать: жизнь показала, что прав был тот, кто 15 лет путешествовал от западных границ до Восточной Сибири и от Белого моря до Каспийского.
Вывод для себя:
Художник должен изучать жизнь своего народа всегда, до конца дней своих. Тогда только народ будет говорить народу через художника. Тогда будут ясно видны магистрали развития.
Надо ездить, надо ходить. Но как это делать мне? Надо придумать, иначе художник Пророков умрет раньше, чем Борис Иванович... Не надо рисовать того, чего не знаешь. Это закон.
Люблю, когда опрокидывают памятники белым диктаторам в бывших колониальных странах. Символ наших лет.
«Невский проспект». Мне очень понравилось выражение: «нужный народ». Бесподобная вещь, но после первого сна Пискарева голова моя уже бушевала.
Попросил почитать чьи-нибудь письма. Остановились на Горьком. Письма из Арзамаса Чехову. Письмо из Тифлисского тюремного замка жене.
Вчера прочел в «Огоньке» воспоминания К. Зелинского о Маяковском.
Главное: он всегда помнил о главном. Снова думал о письме к Т. Яковлевой. Социальная трагедия.
Двадцать минут чтения — день расплаты.


284
Борис
Пророков
19 ноября Ровно тридцать лет назад в этот день я грузился в теплушки с новобранцами. Было очень морозно. Ресницы Лиды35 покрылись инеем и слезы стыли на щеках. Теперь мы убелены инеем времени...
22 ноября Прислали из «Крокодила» каталог выставки крокодиль- ских художников в Варшаве. Включили и четыре рисунка моих: Папина «победа», Сплетня и другие. В свое время рисунки, как говорят, выстрелили...
«Вечерний звон» уже лучше, но их нигде не показывают и они мало популярны.
Максим
Горький


Из дневников. 1956—1972
285
Еще раз говорю: натуральность в сатире нетерпима. У Домье — пафос гнева через пафос пластики и экспрессии.
24 ноября Кардиограмма лучше не стала. Опять лежать.
Убийство президента Кеннеди... Так или иначе, фашизм в Америке растет и крепнет. Мир должен быть бдителен. Живопись надо сочинять так же, как музыку или стихи. Даже списывая с натуры, подлинный живописец сочиняет.
Максим
Горький
I


286
Борис
Пророков
25 ноября
26 ноября
28 ноября
9 декабря
10 декабря
25 декабря 29 декабря
Я любил людей труда и озарения.
...Но мысли все вертятся вокруг событий в Америке.
Думаю, не сделать ли сатирический альбом. «Комсомольская правда» тридцать второго — тридцать третьего годов. Шаржи — Ильф, Петров, Прокофьев Сергей, Эйзенштейн и прочие. Перерисовать полегче сюжеты серии «За ушко, да на солнышко», «Вечерний звон». Шаржи — Прокофьев А., Пастернак, Эренбург и прочие. Ну, и хорошо бы несколько листов новых.
В 1932 или 33 годах Ильф и Петров были у нас в редакции «КП». Я сделал шаржированные наброски. Бу- бекин тут же (вернее, уже в коридоре) показал наброски писателям. Они очень их похвалили, а Петров сказал: первый раз на Ильфа сделан шарж без физического уродования. На другой день эти шаржи были в газете...
Мы просматривали шаржи. Найти уже трудно то, что поинтереснее. Когда-то делал наброски с Маяковского, с Горького, на какой-то конференции комсомола. Кажись, это было в Колонном зале. Горький все время был под наведенными на него юпитерами кинохроникеров. Это его сердило, раздражало, и он отмахивался от сиреневых лучей юпитеров, как от пчел.
Рисовал в «Комсомольской правде» Д. Бедного. ...Очень много делал шаржей для газеты и для стенгазет, но серьезно шаржем, как искусством, не занимался. Просматривая шаржи и карикатуры, пришел к заключению: у меня нет чувства пропорций. Видимо, из-за этого не сделался карикатуристом. А ведь усилий было для достижения этого положено немало.
Хорошо, когда художник много знает. Но беда, когда умеет меньше, чем знает.
С выставки американской графики принесли роскошно отпечатанную папку с брошюрами: рекламы, иллюстраций, сатиры и прочее. Холодное, механическое, ну, просто совсем бездумное искусство... Вспоминаю страстную, темпераментную графику Джон-Рид-клуба.
То были люди идеи и мужества.
Вспомнил разговор с Кибриком. Он говорил о том, что у меня есть эстетизация страдания.
— В этом у меня принципиальное расхождение с К. Коль- виц. Я старался найти красоту даже в лице женщины, умирающей от голода в блокированном Ленинграде. Мне хотелось показать не то, как Гитлер превратил наших людей в трупы, а то, что даже, превратившись в трупы, наши люди оставались людьми.
Вчера шел крупный снег, хлопьями, как будто потрошили ангелов на небе. Был сеанс. Когда Ю. выжимала на


Из дневников. 1956—1972
287
палитру краски, я сказал ей, что всегда при этом испытываю первозданный восторг, какой бывает только в детстве.
1964 Минута первого. [Рисунки: Голубь с колосом — всем, мне
1 января еще: рука с кистью].
5 января «Квинтет Шостаковича». Аввакумов мыслил так: очень
большой холст, на котором групповой портрет нанесен легкими, но сочными штрихами угля. Надо было схватить единство момента и состояния. Каково положение в такой-то момент первой скрипки, то есть положение смычка
Набросок к рисунку «Бруклинский мост»


288
Борис
Пророков
и левой руки, второй скрипки, альта, виолончели и пианиста (самого композитора).
В мае сорок первого года мы поехали в Иваново. Хотел приехать и Аввакумов. В Иванове у нас были все инструмент. Он хотел достать ноты и приехать, чтобы черновую работу проделать, не мучая Шости и бетховенцев. Первая мысль: 1. Квартет имени Бетховена. 2. Портрет Шостаковича (может быть, за роялем).
Монументальные рисунки Аввакумов задумал для предстоящей всесоюзной выставки «Наша Родина».
...1940 год. Ухтинское направление. Война с Финляндией. Пишу письмо жене и рисую заснеженные огромные ели и сосны. Вдруг слышу сзади голос Павленко:
— Бросьте, Пророков, прикидываться карикатуристом, вы — лирик.


Из дневников. 1956—1972
289
Я очень сконфузился, но карикатуристом, действительно, не стал...
8 января Прежде всего художнику необходимо развивать память.
Это для того, чтобы не делать нечаянных повторений. Надо помнить и знать, что уже сделано до тебя,
В прошлом или позапрошлом году компоновал что-то о Клооге. И вот в памяти — фиолетовые и желтые цветы, поросшие на пепелище. Под гипнозом этого делаю желтое небо с фиолетовыми облаками. Смотрю сейчас «Ноа- Ноа» — небо желтое с фиолетовым облаком! Ладно еще, что эскиз я порвал и он не пошел в дело.
Для того, чтобы сформировался талант музыканта, надо играть четыре-восемь часов в день, даже двенадцать- четырнадцать. Если бы я имел возможность рисовать во-
Сергей
Прокофьев


290
Борис
Пророков
11 января
семь-десять часов в день — через два-три года я сам не узнал бы себя.
«Я не стесняюсь заявить, что по существу являюсь учеником своих собственных идей»...
«Ясность в выявлении моих идей и лаконизм, избегание всего лишнего в их выражении». С. Прокофьев.
Еще: «Я ненавижу подражания. Я ненавижу избитые приемы».
Прежде всего, — не надо подражать себе. Идти вперед. Пусть кисть следует мысли, а мысль следует за временем. Вот в чем главное.
13 января
...Сергея Прокофьева мне очень хотелось сегодня начать.
14 января
Я достал пластинки и послушал мелодию Глюка в исполнение Рахманинова и рахманиновский вокализ. Опрокинулся в недавнее прошлое, когда музыка была членом нашей семьи.
В Гудзон вниз головой. Кажется, я добью этот сюжет. Маяковский пишет: «вниз головой», а я делал все время вверх головой.
16 января
Были Б. Полевой и Ю. Цишевский из «Юности». Смотрели в мастерской рисунки к заграничным стихам Маяковского. Очень понравился портрет, хромоножка. О портрете сказали, что он обладает гипнотической силой. Просили, чтобы отдал им для журнала все рисунки, когда кончу сюиту. Обещают хорошо напечатать.
Что им можно было пообещать?
19 января
Прослушали несколько фортепьянных пьес в исполнении Рахманинова и Гилельса. Какой силой ассоциаций обладает музыка, целые области жизни вздымает она. Очищает, возвышает, вносит в жизнь красоту. Хорошие были мгновения, будто годы перевернулись назад к тем дням, когда музыка нас окрыляла.
22 января
Вечерами у нас царствует Рембрандт. Смотрим репродукции, прочитали Верхарна. Много говорим о Рембрандте, особенно восхищаемся его офортами, композиционной изобретательностью и волшебной свободой рисунка.
Неужели я не сделаю сюиту, которую только начал?
27 января
Двадцатилетие разгрома немецких войск под Ленинградом. Полон воспоминаний.
30 января
Дочитал наконец «Рембрандта» Э. Верхарна. И все же Рембрандт непостижим, как и Бетховен.
8 февраля
Работал один час монахинь. Стремлюсь к гротеску, получаются натур*альные злые старухи. Совсем не смешные.


Из дневников. 1956—1972
291
14 февраля
15 февраля 19 февраля
21 февраля
23 февраля 26 февраля
Одной голой техникой ничего не сделаешь. Надо, чтобы где-то там внутри затеплилась искра.
[Рисунок: Кубинка читает Маяковского.]
Мучаюсь, терзаюсь, сомневаюсь, загораюсь, остываю, и все это должно решиться в один час из двадцати четырех.
Надо обличать капитализм... А там, за рубежом, это сделали неотразимо, делает Мазереель.
Кстати: вот современный реализм борца и гуманиста. Реализм, которому не угрожают ни классики, ни фотографии, ни кинематограф. Его «Америка» — не отражение виденного, но мысли, чувства и впечатления, переданные нам графикой.
Меня душит натурализм. Я борюсь с ним.
После миллиона терзаний взялся вновь за «Бруклинский мост». Изгоняю стилизацию. И потом — сделал безработного помоложе и поприятнее, а то тот, что был, — мне самому его не было жалко.
С негром надо проделать ту же операцию: лучше, плотнее вылепить и голову сделать психологически так, чтобы зритель хотел ему помочь в его борьбе.
Из коричнево-розового перекрасил все в черно-серо-бе- лое. Это я о «Бруклинском мосте». Так проще, но и суровее.
Позавчера доделал, что мог, в рисунках «Бруклинский мост» и «Черное и белое». Сегодня увидел, что они не производят впечатления. Если я сам смотрю на них равнодушно, то зачем давать их людям? Все отставил в дальний угол...
Договор есть договор, и комические рисунки, хоть плачь, а делай.
С утра боль в сердце, ну и сильная с голове. Сбивал. Пошел в мастерскую все же. Сидя в кресле, делал стилягу с гитарой... Придя домой, свалился, как подкошенный. А вечером пришла бумага с напоминанием, что срок «сдачи десяти сатирических рисунков истек 1 февраля».
Начал делать барыню с собачками36. Получается реальная картина, никакой карикатуры.
Солнечные дни. Февральская лазурь, совсем как у Грабаря. Утром подышал на «Динамо», затем поднялся в мастерскую и сделал оригинал «Преображения». Вчерашний был ужасен. Безвкусица, натурализм. Сделал заново в сизой гамме.
...Одна баба сказала. Художник (В кусты). Трус. Глаза на лоб полезли. Защита диссертации. Все выше и выше. Паникеры. Заплечный миллионер. Святое корыто.


292
Борис
Пророков
27 февраля
28 февраля
29 февраля.
Паникер
Выполнил оригинал. Заново сделал барыню с собачками.
[Рисунки: У чинушки уши на макушке. У чинушки навострились ушки].
Сделал рисунок: «Что скажут в верхах». Парный к «Хамелеону».
/¿и**
*5^


293
2 марта
6 марта
Дама
с собачками
(Утренняя
прогулка)
Из дневников. 1956—1972
Написал письмо в Академию о преподавании в художественных вузах литературы.
Поработал очень неудачно над Трусом. Труса надо сделать заново. Это у меня осталось от заготовок к Маяковскому.
— «Весь ушел в воротник».


294
Борис
Пророков
7 марта Мне хотелось бы сделать несколько военных рисунков
к выставке «На страже Родины», которая откроется в день двадцатой годовщины Победы над Германией. ...Я в долгу перед армией и флотом. А потом — День Победы над Германией — это величайший праздник моей жизни.
8 марта Сюжеты пошли такие: 1. Иностранец. 2. Дитя экрана
(условное название). 3. Страдания. 4. Человек в отстав-


Из дневников. 1956—1972
295
ке. 5. Преображение. 6. Исцеление. 7. Что скажут в верхах. 8. Утренняя прогулка. 9. Хамелеон. 10. Защита диссертации.
[Наброски: Фашисты сжигают узников. Десант. Десант в огне. Матрос спасает из огня узника. Фриц сдается у обломка скульптуры льва или орла]37.
Ретивый
админи¬
стратор


296
Борис
Пророков
10 марта Маленькое послесловие.
В 1962 году я думал над серией «Страдания». Один картон тогда сделал.
Делал, но неуспешно: «Крик в ночи», «Хамелеон» и другие.
Мне нужно было взять темы из народных дум, забот, «страданий». Теперь, в феврале 1964 года, после инфаркта, трагические вещи мне были непосильны, трагикоми-
«Анютины
глазки»


Из дневников. 1956—1972
297
ческие также. Стал делать комические рисунки. Это были своего рода экспромты. ...Хотел сделать веселые лубочные картинки. Надо ли говорить, как я удовлетворен тем, что мог хоть немного что-то делать.
...Думал в это время о военной сюите.
14 	марта После десятидневного перерыва ходили на прогулку. Хорошо, как в левитановском «Марте».
Вариация на тему


298
Борис
Пророков
[Вырезка фото из газеты: сжигают коляски рикш.] Символично и величественно!
17 марта Солнце. Еще лежит снег, но ветви деревьев уже розовеют. Я грустно подумал о том, что подчас наши палитры бывают красивее наших картин. Вот так, наверное, и появлялись в свое время первые беспредметники в жи-
Погром.


Из дневников. 1956—1972
299
вописи. Я сам, «покорно общему закону», довольно протокольно покрасил комические рисунки...
[Рисунок памяти Банчужного].
18 марта [Композиции и между ними монументальные портреты: памяти Банчужного, памяти Капинуса, памяти комиссара Видова, памяти Хлябича]38.


300
Борис
Пророков
21 марта
20 мая
22 мая 3 июня
Памяти II. И. Банчуж- ного. Эскиз портрета
Дема Шмаринов смотрел новые работы. Недоумение вызвали «Страдания». Почему так красиво сделан такой некрасивый сюжет? А я именно на контрасте сюжета и цвета все строил. Краски в духе лубков, бабаек, Палеха, матрешек...
Придумали более мягкое название: вместо «Страданий»— «Шумел камыш».
Двадцать лет пролетело со дня кончины Ивана Мефодье- вича.
В самый светлый день, день солнцестояния Гитлер начал свое черное дело.
[Рисунок: На дальних подступах к Берлину].
Вернулся к хромому солдату... [Рисунки].
Это, оказывается, уже сделано Гуттузо.


Из дневников. 1956—1972
301
2 июля
3 июля 22 июля
Набросок к рисунку «Штурм рейхстага»
Прибыли 18-го в Плес, который нас заново очаровал. 25-го получили телеграмму от Гали о смерти мамы. Эта ужасная весть потрясла нас. Тут же погрузились на пароход. На другой день были в Москве... Смерть матери усугубила подавленное состояние. За работой легче. И потом — я тороплюсь.
...Пришло письмо из Минска. Отклик на «Шик-модерн» (рисунок напечатан в «Крокодиле»). А комиссия до сих пор не дает мне ответа о комических рисунках.
Мне нужно, не покладая рук, работать над формой. Незачем делать то, что лучше нас делает фотография. Это нечестно. Это серьезный вопрос...
Труд Репина тяжелее труда написанных им бурлаков.
Вернулись из Плеса... Я делал рисунки с сосен и елей. Совещание совета плесской галереи имени Левитана39 Галерея передается Дому культуры. Будет хозяин. Природа подавляет великолепием и мудростью. Когда беру карандаш — чувствую себя покорным учеником. ...Комические рисунки отвергнуты экспертной комиссией. Мотивировка: «Слабее предыдущей серии». Отвергается вторая серия. Но сдаваться не надо. К намеченной цели надо идти через все лишения и невзгоды.
Для искусства — время критическое. Нужна титаническая работа и титаническая выдержка.
Кровавые расовые бои в Нью-Йорке.


302
Борис
Пророков
27 июля
Хворост. Плес
Сделал два новых эскиза «Монахинь». Последний — головы с одним глазом. Кажется, так смешнее и точнее. ...Привезли домой комические рисунки. Решили купить два (сначала решили все отвергнуть) и после того, как один из них был уже опубликован в «Крокодиле». Договор опять продлевают, чтобы я сделал снова восемь рисунков...
Написал письмо в Главизо с просьбой освободить меня от договора, так как две серии отвергнуты.
Соня повезла письмо к Тимошину. Тут произошло нечто невероятное... «Художник имеет право на свое вй- дение»... Просили привезти рисунки обратно. Чтобы снова поставить их на комиссию... Но рисунки снова не повезли.


Из дневников. 1956—1972
303
31 июля Сделал для музея Таллина рисунок. Это вариант «Проклятия палачам», но с поленницами людей.
2 	августа едем в Таллин.
Комические рисунки в «Крокодиле» печатать больше не будут. «Перед защитой диссертации» назвали: «После защиты диссертации». Барыня и Хамелеон не прошли. Может быть, будет «Преображение». Надо было не полениться нарисовать вот это: От страха глаза на лоб полезли.
13 августа Вернулись из Таллина... Я с первых же рисунков Таллина понял, что ничему не научился за те двадцать лет, которые прошли со дня освобождения города от немецких войск. Хотел сделать несколько портретов людей,
Лист-7. I % ?/•?■**
*7" ^ с
&
*w ...
Набросок
варианта
рисунка
«Проклятье
палачам!»


304
Борис
Пророков
которые своими руками вырывали у войны мир для людей. Но сил хватило только на один рисунок.
Это портрет Эльмара Нагельмана, старшины милиции, который 22 сентября 1944 года вместе с лейтенантом Лумисте поднял над «Длинным Германом» красное знамя. Прежде они сбросили фашистский флаг с ратуши и водрузили советское знамя, потом поднялись на башню Длинный Герман.
Лумисте погиб в боях в Курляндии. Эстонский корпус быстро пошел дальше и в Таллине не задерживался. Мне хотелось тогда нарисовать героев, поднявших красное знамя над столицей Эстонии, но эстонский корпус ушел в Виртсу. Там мне довелось вместе с эстонцами высаживаться десантом на Эзель. Нагельман был где-то рядом, может быть, на соседнем торпедном катере.
Я рад был встретить Нагельмана. Человека подтянутого, несколько сурового, но с обаятельной улыбкой. Мне понравилось, как крепко пожал он мне руку, придя к нам первый раз. Три месяца назад он похоронил жену, и след горя в глазах его очень заметен... Сам он брал Таллин семнадцати, а попал в эстонский корпус шестнадцати лет.
В пейзаже побороть иллюзорность манеры мне не удалось. Но дубы Кадриорга порисовал с удовольствием. Что-то сидит в душе такое, что хочется выразить через буйную стихию природы...
С эстонскими художниками мне не удалось, к сожалению, установить знакомства, хотя мы, как говорят, нанесли визит в Союз художников Эстонии. Проявлять большую настойчивость в этом направлении я постеснялся. А побывать у некоторых эстонских художников мне очень хотелось.
Все же поездкой мы все довольны. Я пытался рисовать, преодолевая жуткие боли и слабость. Было и так, что я держался за старый дсаштан, чтобы не свалиться на мостовую. Но главное в том, что через двадцать лет после полученных травм я смог приехать и хоть плохо, но порисовать на эстонской земле.
25 	августа Петя пошел по вызову в военкомат. Может быть, очень скоро он уедет, и это на три года!
...Если говорить о внешних событиях,— моя биография давно закончилась. Но какие бури бушуют в душе. Сколько побед и поражений, сколько взлетов и падений. Сколько радости, тревоги, страшного горя и железной надежды. Если бы можно было мысли и думы о людях, времени, эпохе и будущем запечатлеть на киноленте. Не будь я калека — это нашло бы, хоть частично, отражение в моих рисунках.
29 августа Петю забрали в зенитную артиллерию. Подписка о невыезде. Надо ждать вызова. Никаких льгот Петя не хочет. Это хорошо.


Из дневников. 1956—1972
305
Маршак
Клинический санаторий Барвиха. Апрель 1964 года. Сырые, серые дни.
— Здравствуйте, Самуил Яковлевич!
— Кто это? ...не вижу. А! Здравствуйте, дорогой. Посидите.
...Сидим на узкой верандочке у главного входа.
— ...А я написал предисловие к английскому изданию Твардовского.
Говорит, что статья написана в полемическом плане. Полемизируя с буржуазными критиками, приводит в пример Твардовского, пишущего одновременно и для себя и для других (или общества).
Кожевников просит эту вещь для своего журнала «Знамя». Маршак соглашается. Разговор идет о Твардовском. Маршак говорит о глубокой народности поэта и цитирует «Теркина».
Затем разговор с академиком Майским о книге английского историка. Фамилию его я сейчас не могу вспомнить...
Снова о народности искусства. Напоминаю слова Мишле, сказанные им Домье («Через тебя народ говорит с народом»).
Маршак.
— Замечательно! Кто это сказал?
— Мишле, прогрессивный историк того времени.
— Интересно, что народ признал своим поэтом именно Пушкина, не какого-нибудь Кольцова, а Пушкина, утонченного аристократа, аристократа Пушкина! Как это вы сказали о Домье?
Повторяю.
— Очень хорошо!
В сухую погоду сестра выводила Маршака на лавочку к газонам. Он сидел, как-то весь съежившись. Голова опущена, в руках трость.
Каждый раз невольно содрогалось сердце при виде его, но только подойдите, назовите себя, и перед вами живой, мудрый и остроумный Маршак, такой, каким он был всегда. Бездна знаний. Бездонная память. Страстный интерес ко всему. Как он умеет слушать!
О Горьком.
— Какой он был разный. То лектор, то железнодорожный мастеровой, то поэт, то учитель. Какой изумительный рассказчик! Перевоплощался в зависимости от сюжета рассказа.
О портрете.
Маршак рассказывает, что его когда-то по заказу Литературного музея писал Кончаловский. Но когда написал— музей отказался взять его портрет. Где он теперь? А герасимовский скверный портрет висит в Третьяковке. Как-то вот так же в санатории А. Герасимов упросил позировать Маршака.
— Очень плохой портрет,— с горечью говорит он,— не похожий.


306
Борис
Пророков
1 сентября
Сатира.
— Можно ли из «Крокодила» сделать хороший журнал? Когда меня спрашивают — почему я отдаю сатирические вещи в толстые журналы, я отвечаю: могила на большой дороге всегда заметнее, чем на общем кладбище.
С сожалением говорит о низком художественном уровне сатирической графики. Проблемы мастерства все больше и больше интересуют его. Все чаще разговор сводится к этому.
— Какой богатейший русский язык. Сколько мягкости и музыкальности хотя бы в приставке «ли». «Бывали ли в Одессе?» или по-одесски: «В Одессе бывали?»
Говорит это с юморком.
О Шекспире и Гоголе.
— Описание Рима помните у него?
Цитирует.
— Помните? А это:
«Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу и алебарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз».
Это место из «Невского проспекта» цитировал он дважды, каждый раз с восхищением и гордостью. Внимательно слушает о цветовом анализе гоголевских вещей Андрея Белого.
— Я сделал исследование чеховского рассказа «Припадок». Чехов включает, оказывается, все пять чувств читателя.
«В воздухе пахло снегом, под ногами мягко хрустел снег, земля, крыши, деревья, скамьи на бульварах — все было мягко, бело, молодо, и от этого дома выглядывали иначе, чем вчера. Фонари горели ярче, воздух был прозрачней, экипажи стучали глуше, и в душу вместе со свежим, легким морозным воздухом просилось чувство, похожее на белый, молодой, пушистый снег».
— И сделал это подсознательно, а не рассудочно. В этом сила истинного таланта.
Что свежий снег введен для контраста — об этом и сам Чехов говорил.
О символистах и символизме.
«Дубровский» — подражательная еще вещь. Под влиянием Шиллера.
Блок — это человек эпохи Возрождения. Все окружавшее его казалось... чужим и ненужным. Сколько благородства...
Нашелся рукописный журнал 1892 года с сочинениями Ал. Пророкова и рисунками Ив. Мефодьевича. Он очень дорожил этим журналом. Я вчера был неожиданно и крайне приятно обрадован. Считал, что журнал пропал.


Из дневников. 1956—1972
307
С глубоким волнением прочитал сейчас о русских участниках французского Сопротивления: Вере Оболенской, Кузьминой-Караваевой, Борисе Вильде, Ан. Левицком и Кривошеине.
Во дворе берлинской тюрьмы Вере Оболенской отрубили голову. Нет, силы я обязан найти в себе и найду, коль кровь способна так клокотать в сердце!
Получается «Вампука» — вперед, вперед!
Подхалимы


308
Борис
Пророков
5 сентября
6 сентября
8 сентября
Эскизы
рисунка
«Бруклинский
мост»
А сам лежу с приступами.
Надо собраться. ...Валяюсь в ногах у судьбы и молю: сил, сил, сил!
Опять в газете пишут о своеобразии страстной графики Б. Пророкова. Но за два года у меня не приняли ни одной вещи. Говорят, они слабее военной серии. Про военную говорили, что она слабее «Сифилиса».
Когда Маяковскому сказали, что «Баня» слабая, неудачная пьеса, он сказал: «А я считаю, что это самая сильная моя вещь». Да еще и кулаком по столу стукнул... Я только еще должен сделать то, что позволило бы мне так же вот стукнуть кулаком по столу.
Все же «Страдания» выстраданы... Барыня да Хамелеон. Это главное. Остальное — комическое окружение. Но к зрителю я с ними не пробьюсь. Это ясно.
Ну, вот. С тяжелым приступом поднялся в мастерскую, чтобы схватиться с собой и, кажется, все шло к победе. Но через пятнадцать минут сгорел, и руки опустились, как плети.
Утром прикончил новый вариант «Бруклинского моста», а потом доработал старый — серый. Переделал лицо и


Из дневников. 1956—1972
309
покрасил декорацию. После этого новый вариант смотреть нельзя. А в старом нет ни Америки, ии Маяковского, ни меня.
Теперь я хочу делать так же негра.
Зачем же? Какое-то безрассудство.
9 сентября И все-таки я потащился в мастерскую и, не отрываясь,
сделал черного негра. Поставил все три рисунка рядом: негр, хромоножка, безработный. Провались совсем — теперь безработный не смотрится! Очень пестр и многоделен.
10 сентября Сегодня работал снова «Бруклинский мост». По готово¬
му рисунку — не было картонки.
Получается несколько неожиданно. Пятна света и тени, да лицо. И все же я, презренный мещанин, подрисовал небоскребы и едва обозначил правую руку, к тому же зализал все, что можно было зализать.
Заканчивал «Бруклинский мост». Черный фон. Зеленоватый люминесцентный свет выхватывает кусками фигуру, свет сквозь тросы.
13 сентября Кажется, закончил «Бруклинский мост». Но это ничего
не значит. На этом картоне было еще два законченных варианта, да на другом — четыре: черно-белая фигура на коричневом фоне; розово-черная на красновато-буром; черно-белая на сером; черно-белая на фоне тревожных облаков.
Каждый раз несколько раз переписывались головы. Сейчас: гиперболическое обозначение небоскребов — это фон. Методичные, до отвращения скучные, громоздящиеся друг на друга окна. Фигура, освещенная зеленоватым светом с пятнами теней и полутеней от переплетов, проводов и всяких там стропил моста.
Спустился из мастерской, оглушенный болью. Боюсь смотреть — может, опять неудача.
Силуэт негра охватил контуром, желтым с одной стороны (по направлению света) и синим — с другой. Так я вижу предметы. Но, следуя канонам, до сих пор робел сделать то, что вижу.
Однако, какая тяжелая расплата за счастье поработать...
14 сентября Несколько минут вчера послушал л поглядел певцов
«Ла Скала»... Но, надо сказать,— поразить нас трудно, после Шаляпина, Неждановой, Обуховой, певших не так уж давно на этой же сцене.
Кажется, я правильно сделал «Бруклинский мост». Вот что пишет Маяковский: «Наконец дома поднимаются колодезными стенками с квадратами, квадратиками и точками окон. Сколько ни задирай головы, нет верхов. От этого становится еще теснее, как будто щекой трешься об этот камень». Я говорил Коровину40, что надо вчитываться и вчитываться в текст. Если бы сам это


310
Борис
Пророков
15 сентября
Маршак
делал чаще — давно бы пришел к последнему решению рисунка.
«Дома в электричестве, ровно прорезанные окнами, как рекламный плакатный трафарет». Кажется, у меня именно так.
Описание Нью-Йорка у Маяковского чем-то напоминает гоголевское описание Невского.
...Звонили из Министерства культуры относительно комических рисунков. Сказал, что больше показывать не буду...
Кажется, и негра и безработного надо перерисовать снова. Надо вернуться к линии. Контур —это изобретение человека. Рисунки будут активнее и менее фото- графичны.
В моих темперных вещах нет никакого мастерства. Материал трудный и опыта у меня нет. Грежу линией и все же мажу тоном.
Как интересно, и как я мог об этом не знать!— Поленов работал над картиной «Интернационал». Узнал сегодня, листая журнал «Юность».
На Чехове, кажется, я остановился. Снова говорит о своей работе над рассказом «Припадок».
— Помните, Толстой называл Чехова Пушкиным в прозе?
И снова возвращается к Пушкину.
...Выглянуло солнце, наконец-то. Сидим на скамье, греемся и признаемся друг другу в любви.
— Пожалуйста, заходите ко мне. Двадцать третья палата. Мне очень хочется почитать вам то, что сейчас делаю. Это вроде лирического дневника, мысли об искусстве, литературе. Я ведь в искусстве уже шестьдесят или шестьдесят шесть лет. Как жаль, что вы не смогли иллюстрировать мою книгу.
Я объяснил, что три месяца пролежал с сердцем, не говоря уже о голове. Маршак говорит, что маленький рисунок мой, иллюстрирующий его стихотворение, произвел на него «неизгладимое» впечатление. Это фрицы, шагающие по Москве.
Сидим опять, греясь на солнышке: Маршак, Кент и я. Маршак спокойно беседует и с Кентом и со мной, переводя с изумительным тактом и быстротой все, что говорит Кент, все, что говорю я. Свои мысли Кенту — по- английски, мне по-русски.
Меня изумили и ясность мысли и умение дирижировать беседой впервые встретившихся людей.
Кент долго говорит о назначении искусства, отсюда и о реализме. Но надо расширить понятие реализма. Говорю, что точно то же у меня записано в дневнике.
Кент сожалеет, что не знает стихов Маршака, мои рисунки переводить не надо и он их помнит. Говорит даже, что стремится делать в Америке то, что в Советском


Из дневников. 1956—1972
311
Союзе делаю я. Но стихов Маршака в переводе на английский не видел. Маршак рассказывает о готовящемся издании сборников его стихотворений и в Англии и в Америке. Приходится внимательно следить за переводами. Приводит каламбур...
Кента это развеселило. Подходит сестра в крахмальной косынке... Спрашивает, не устал ли Маршак, не проводить ли его в палату.
16 сентября Бился с «Бруклинским». Сил нет, и ничего не выходит.
17 сентября Пытался сделать энергичнее и свободнее портрет Нагель-
мана. Ничего не вышло. Снова взялся за негра в белом. Ужасная вещь — посмотрел альбом своих рисунков и
Г рузчики.
Варианты
наброски
рисунка
«Черное
и белое»


312
Борис
Пророков
почувствовал, что сейчас я так бы не сделал. Губы негру подаккуратил бы, глаза в «Яре» такие уже не вижу. А ведь столько лет бегу от этого вперед.
19 сентября Сегодня рано утром, после тяжелого вчерашнего приступа пошел в мастерскую и попытался нарисовать На- гельмана легко и свободно. Видит бог — я сделал все, что мог. Не публиковать? Но надо же сказать людям о Нагельмане.
Бросающий камень. Набросок к рисунку «Черное и белое»


Из дневников. 1956—1972
313
22 сентября
23 сентября
Бросающий камень. Набросок к рисунку «Черное и белое»
Нагельмана тиснули в «Правде»... Все это стоило мне нескольких литров крови.
Американцы устроили новую провокацию в Тонкинском заливе. Мир встревожен.
Сегодня порисовал. Закончил белого негра и (так жалко было) черному с белым воротничком, такому строгому и интеллигентному, надел красную рубаху.
Начал «Бруклинский мост» на чистом картоне.


314
Борис
Пророков
24 сентября Почти готов был Безработный. Отмыт тушью. Не задалась одна складка, и я решил ввести вместо белой бумаги розоватые белила. Через пять минут все было кончено. Ушел в полном отчаянии. Если бы у меня были картоны и все варианты можно было бы сохранять — был бы взвод безработных, ну не взвод, а отделение — точно...
Разрывающий цепи. Набросок к рисунку «Черное и белое»


Из дневников. 1956—1972
315
25 	сентября Безработного начал заново. Это уже десятый.
27 сентября Как жаль, что один оригинал делаю на другом, а то все
десять несчастных самоубийц встали бы немыми свидетелями бездарности их автора.
Одному из негров повернул голову (профиль). Так лучше. Но серии все еще нет. Что же происходит?
Я почему-то убедил себя, что «Заграничная штучка» — хорошая вещь, и вот с ней-то и идет борьба. Бесплодные атаки с большой потерей сил и времени.
28 сентября Солнце. Это дает мне возможность рисовать. Сделал
детективов. Поправил: черно-зеленого утопленника, красного негра, монахинь. Ставлю все вместе — сюиты не получается.
Детективы рвут в клочья всю серию. Очень беспокойные. Смотрятся: «Заграничная штучка» и «Шесть монахинь». Остальные листья формально ниже. Все умозрительно. Ничего наблюденного...
Сделать, что ли, его силуэтом, как «Штучку»? Тень нищеты на блеске роскоши... Но все надо делать так, чтобы ни ты сам, ни другой — лучше не сделали. Попробует пусть кто-нибудь сделать иллюстрации к «Демону» лучше Врубеля.
Искусство для меня не только профессия, но и призвание.
В Дом литераторов согласился дать штук пять комических рисунков из новой (отвергнутой) серии для выставки новых работ художников. Повесят ли?
Мне обязательно надо видеть выставку Димитриса Каци- кояниса. Греческий художник, боец демократической армии, четырнадцать лет томившийся в тюрьме. Низко склоняю голову перед этим человеком.
30 сентября Я лежу, но полистал Маяковского. Хочу заменить утопленника другим сюжетом. Ищу. И вижу, что моя серия ничего общего с Маяковским не имеет.
Багровое знамя, красный реванш. Океан — «моей революции старший брат». Вот главный пафос. И это всюду. Красный негр с булыжником у меня — это очень мало. ...Маяковский был именно футуристом, если вдуматься в суть этого слова. Художник во имя будущего, художник, делающий будущее!
1 октября Людмилу Маяковскую наградили орденом Трудового Красного Знамени.
Ищу сюжет вместо «Бруклина». «Мы, оптовые потребители костылей и протез»?
Я получил редкое наслаждение, сидя у телевизора и слушая Артура Рубинштейна. Тридцать один или тридцать два года назад я слушал его в этом же Большом зале консерватории. Он тот же. Тот же темперамент, сила, поэтичность и волшебство техники...


316
Борис
Пророков
2 октября
Между прочим, Сикейрос, Кацикоянис, Иббаролла в тюрьмах рисовали сильнее, чем я на свободе.
3 октября
Вчера смотрели телевизионный фильм ГДР — эпизод из жизни Кетэ Кольвиц. Кольвиц, борясь с сомнениями и усталостью, идет в морг рисовать Карла Либкнехта. Фильм игровой, использованы документальные фотографии. Хорошо «сделан» Карл (Кольвиц).
Вечером объяснял домашним, почему не состоялась моя маяковская серия. Иллюстрировал объяснения стихами поэта.
4 октября
Когда-то Маяковский сказал: «Хочу делать социалистическое искусство».
Он его сделал.
В своей работе над зарубежными стихами я погряз в двух сюжетах и не подошел из-за этого к главному. Главное — это революционная ярость, которой дышит каждое стихотворение.
Если показывать только то, что сделано (как мне советуют) — то Маяковский будет выглядеть типичным представителем критического реализма, а не гением социалистического искусства.
Серию должны взять в рамку два революционно-патетических рисунка, которые я еще не скомпоновал.
Так рисунки, как серию, показывать нельзя!!! Мне не надо оставлять Маяковского. Общение с ним должно вывести, наконец, меня из консервативного реализма.
...А не подумать ли над серией «Маяковский за границей»? Разговор с Эйфелевой башней, въезд в Америку и так далее.
...Пете понравились работы Кацикояниса... Есть там и мать с ребенком и ружьем. Этот образ в наше время будет возникать на холстах и в мраморе, как когда-то мадонна.
Горький прав — нужно уметь ненавидеть враждебный нам мир. Кто умел так ненавидеть, как Маяковский, да и сам Горький?..
И вот о наследии мещанства. Бороться непримиримо и помнить, что мещанин — в каждом из нас... Надо ковать из себя коммуниста с утра до ночи и так всю жизнь. Мещанство надо выбивать из мыслей, желаний, поступков, слов, красок.
9 октября
Думаю, что надо бы тиснуть в газету статью на тему: «Возможны ли социалистические отношения в нашем искусстве?»
Дело не только в наследии от мещанства, как говорил Горький...
Может ли художник художнику быть брат, друг и товарищ — как это записано в новой Программе партии?
В искусстве всегда была борьба прогрессивных сил с консервативными. Есть она и сейчас. Дело не в пробле-


10 октября
Мира!
(к взрыву атомной бомбы в Китае)
Из дневников. 1956—1972
317
ме отцов и детей... Дело в мировоззрении. У нас много примеров, когда молодые художники были куда консервативнее стариков. И сейчас это есть. И, видимо, будет. Надо больше доверять массам...
Должна быть коллективная заинтересованность в высоком художественном достоинстве каждого произведения искусства и коллективное усилие для достижения этой цели.
Коллектив ради индивидуальности. Индивидуальность ради коллектива.
Лучше ничего не рисовать, чем делать эрзацы. Для борьбы и победы у меня нет новейшего оружия. Я не могу изобрести его, хотя стремлюсь к этому всеми силами.
Серию маяковских сюжетов снова официально бросил... Хотелось сделать Маяковского за границей...


318
Борис
Пророков
12 октября
Но сейчас меня душит новый сюжет: девушка, в городе фрицы, подполье, арест, пытки, концлагеря... Вот она перед сном декламирует в вагоне: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить», освобождение, борьба продолжается... Надо скорее остыть и думать над серией о жизни.
...Лежу, гриппую, давления нет. Мои рисунки требуют силы. Силы руки и силы вйдения. Не говорю уже о силе чувства.
Огромные сюжеты поворачиваются с боку на бок в моей голове, причиняя ей страшную боль. Но силы найти где- то надо. В непримиримой ненависти к миру чистогана и порабощения и в непоколебимой любви к нашей революции. Эта любовь не боялась фашистских полчищ... Гул расстрелов по темницам не заглушил авроринского залпа— ия счастлив...
В космос поднялся корабль с тремя советскими космонавтами: пилот, ученый и врач. Растет героическое племя космических соколов.
13 октября
Летают. Мечтаю подняться в космос, хотя все понимаю, но мечтать все-таки хорошо. А пока коплю силы, чтобы подняться на 10-й этаж41.
Приземлились! Сердце ликует!
В 1945 году, когда наши войска заняли Дайрен, американские самолеты на бреющем полете начали демонстрировать свою мощь...— Вчера три советских космонавта шестнадцать раз облетели на бреющем полете земной шар!..
Помню, в молодости мне заказали фантастический рисунок с юмором для какого-то журнала. Я нарисовал, как советские стратонавты втыкают в луну красное знамя. Помнится, у луны я нарисовал нечто похожее на стратостат, так как это было в годы подъема наших стратостатов.
Рисунок не напечатали. Но скоро я смогу нарисовать это с натуры и всерьез, а не шутки ради.
Жизнь строится так, чтобы рисовать. Всё во имя работы. Отказываюсь от прогулок, развлечений, увлечений, всяческих удовольствий. Только бы скопить силы для работы. Ничего для себя.
2 ноября
Я хвораю и посильно занимаюсь гангутскими делами. Письмо о Звонкове. Консультация о газете «Красный Гангут» для «Литературного наследства». Писатели на фронтах Великой Отечественной войны. У нас профессионал был один Золотовский. Дудин был поэтом по призванию, а не по профессии. Он-то и стал поэтической душой Гангута. Солдаты и матросы вернулись с Гангута поэтами, литераторами, журналистами.
3 ноября
Самое тяжелое в жизни — не работать.


Из дневников. 1956—1972
319
4 ноября
5 ноября
6 ноября
7 ноября
10 ноября 20 ноября
23 ноября
История сохранила имена завоевателей и поработителей и не сохранила имени создателя Нике Самофракийской. А ваятель был Великим Человеком, и Нике — это Победа Гения человека, а не его жестокости и зверства. Но у Великого ваятеля в руках был резец, а не меч, и история его не заметила.
Я под впечатлением очерка в «Комсомольской правде» — «Мотрино сердце». Комсомолка из Западной Украины, замученная бендеровцами. Бандит разрезал грудь девушки и вырвал сердце. Стали по часам смотреть, сколько времени оно будет биться.
Сердце билось!
Бандитов охватил ужас — Мотря всегда была похожа на матку боску ченстоховску, которая стояла на развилке дорог. Ее облили керосином и сожгли, потом бросили в колодец и завалили соломой.
Недавно следственные органы задержали бывшего полицая, который пытал Мотрю. Он все рассказал.
Г азеты печатают к празднику фотографии Ленина семнадцатого, восемнадцатого, девятнадцатого годов. Насколько же они художественнее наших картин. Ленина может создать в искусстве только художник с титаническим сердцем, одержимый великими идеями.
Говорили с Петей о том, что завтра появится новая живопись— мир атома и мир космоса...
Трудное время. Думаю. Собираюсь. Концентрирую силы. А их надо очень много, чтобы быть современным художником. Мы все ждем, что кто-то чего-то скажет, а надо бороться за каждого талантливого художника нашего времени, за каждое произведение искусства, рожденное от любви к народу.
Статья в «Известиях» «Это случилось в Погоще» потрясла весь мой состав, выражаясь по-гоголевски.
Открылась выставка Федора Антонова. 60 лет! Трудно верить. Рассказывают, что живопись молода и лучезарна.
Еще о Маршаке
Сидим на скамейке: Кент, Маршак и я. К Маршаку подходит девушка-медсестра и с нежной заботливостью предлагает свои услуги, чтобы проводить его в палату. Маршак хочет еще немного посидеть и подышать свежим весенним воздухом.
Я вспоминаю разговор двух солдат, которые на буферах вагонов возвращались из госпиталя в часть.
Я ехал в офицерском вагоне, где ехали и «трагики» — какая-то концертная бригада с писателем, композитором... Вышел в тамбур.


320
Борис
Пророков
Курю и слышу разговор солдат, сидящих на буфере. Один говорит о своей работе над изобретением ракеты с рулями управления, идущей на звук.
— Снаряд будет бить по танку в самое сердце — в мотор. Займусь, а там, коли получится, к Иосифу. Думаю, на чаек позовет. Надо уже с войной кончать. (Цитирую по записи, сделанной тогда же в блокноте).
...Маршаку понравилось, и он переводит весь рассказ Кенту.
2 декабря [Рисунки: Обстрел в Ленинграде, Фриц в Берлине, Костры в Клооге42].
4 декабря Да, фотография — изумительное открытие. Мы забыли уже об этом. Я мельком посмотрел военные (совершенно случайные) фото. Куда там все мои, да, беру на себя смелость сказать, наши, — набросочки.
В 1942 году, найдя у убитого фрица фотографию, где в кадр с фрицами случайно попала русская мать, я понял, что надо делать не заготовки, а агитацию. И я ни минуты
Вариант- набросок для рисунка «Спутник Америки»


Из дневников. 1956—1972
321
5 декабря
7 декабря
не раскаиваюсь в том, что все силы свои отдал агиткам. Где они?..— исчезли, сменяясь одна другой. Но они работали. Это я видел, видели и другие, в том числе и те художники и литераторы, особенно на ЧФ, которые поносили меня за то, что я «размениваюсь», «теряю собственное я».
Передовые художники мира давно поняли, что дело не в реальном правдоподобии...
Если скульптура, рисунок или живопись меня волнуют, радуют или возбуждают — это уже реалистично. Орясины, которые висят на наших выставках, никого не беспокоя, никого не радуя, — почему это реализм?
Написал письма в еврейский журнал «Советская Родина». Просьба изучить архивы лагеря Клоога с тем, чтобы мир узнал о судьбах людей, зверски замученных фашистами. Символизм не люблю. Люблю символ.
По телефону передал содержание своего письма редактору журнала «Советская Родина» А. Вергелису. Вергелис


322
Борис
Пророков
8 декабря
29 декабря 1965
2 января
Идут
инвалиды
войны
обещал послать в январе сотрудника редакции в Таллин для изучения архивов лагеря Клоога.
Он сказал, что огромное количество документов аналогичного характера собраны для еврейского антифашистского комитета и находятся у Оренбурга. Готовится к печати «Черная книга» на английском, еврейском и русском языках. Вышла только на английском.
Девятнадцать лет, как скончался Николай Аввакумов. Вот так же, в сумерках.
...Получается такая комбинация: [Рисунки: Ленинград. Фриц в Берлине. Клоога]. Что еще отобрать сюда? Бан- чужного или Капинуса, а с другой стороны — кого-нибудь из девушек. Или баталии, десант, штурм?43 ...[Рисунок: Спутник Америки.]44
Умер Владимир Андреевич Фаворский. Стало пусто и скучно. Ужасный год!
Лежу, а безногие ковыляют через голову, всплывая в памяти из давно, казалось, забытых времен.
Штурм рейхстага с красными знаменами наперевес. Размер? 2 метра — великовато. Надо рисовать гениально, 1 м 40 см — маловато. Опять рисовать надо гениально.


Из дневников. 1956—1972
323
Для посредственности надо что-то среднее—1,50 или 1,80.
14 января
«Прекрасное должно быть величаво>. Пушкин.
18 января
Два дня высчитывал, как делать фрица. Взял 170 на 77. Сегодня начал прокладывать формы углем. В большом формате так много пустой бумаги, что очень давит фигуру... Начал перекомпоновывать. Так монументальнее и компактнее... Размер 145 на 48 узко, 160x71.
19 января
Теряя силы, взял Эль Греко. Он всегда умел поддержать веру в себя и мог всегда вдохновить. Но сегодня: «Лао- коон». [Рисунок]. Надо ли говорить, что у меня потемнело в глазах!..
Я в страшном смятении. Мне подарили посмертную маску Маяковского. Взяв маску в руки, я содрогнулся.
Да, о фрице. Надо прийти в себя и добивать. Назад к скульптуре 1955 года: фриц не опрокинут, а на коленях45. Может быть, так лучше. Тогда спасибо Эль Греко!
20 января
Я утвердился в пристрастии к новому варианту и горю желанием начать работу на большом картоне. Сегодня сделал несколько набросков...
Набросок к рисунку «Капут»


324
Борис
Пророков
Некоторые полезные справки натура дает. Но надо делать все по-другому. Ноги сильнее и выше, голова — маленькая: это фриц, к тому же — так масштабнее.
Немного полечившись, поднялся все же в мастерскую и на полутораметровом картоне сделал угольный рисунок. Психологически трудно решить морду: страх, злоба, затаенная мысль, что, может, еще можно встать на ноги и вцепиться мне в горло.
27 и 28 Работаю «Траурный митинг»46. января
30 января Сделал угольный рисунок фрица на двухметровом картоне.
31 января Возможно, что сегодня выполнил оригинал. Фрица, нарисованного на картоне, охватил светлым фоном и сделал розовой пастелью (рыжеватой) небольшие оживки. Фон: белила, марс коричневый темный и жженая кость.
1 февраля Розовые оживки на фрице — чепуха. Положил белые куски бумаги, и получилось неожиданно сильно по пятну и драматично.
Заклевали меня с моим «Траурным митингом». Почему сделал мазочками? Это мешает смотреть. Закрыл все белым...
* г
*''НУ
Эскиз рисунка «Черное и белое»
Траурный
митинг


И:* дневников. 1956- 1972
325
Хотел для серии «Заграница» Маяковского сделать проклятие войне: «Мы, оптовые потребители костылей и протез» и так далее. Но сил совсем нет.
2 февраля Положил белые пятна на фрица. Красиво, но нелогично:
реальный угольный рисунок, на котором белые пятна смотрятся заплатами. Ушел из мастерской разбитый.
3 февраля Всего фрица сделал заново, то есть того же, но все
прописал темперой. Черный с серым и зеленый — цвет фрицев. Все на белом фоне...
4 февраля Я сделал эскиз негра с цепями.
5 февраля Выполнил оригинал «Бруклинский мост». Опять! В кото¬
рый раз. Но это я переписал темперой рисунок, отмытый тушью (довольно дохлый). Черное с белым на сером с синим ореолом.
6 февраля Выполнил оригинал. Негр с обрывком цепи на черном
картоне. Но когда эскиз был передавлен и сверху я начал класть белила, показалось, что хорошо бы белый оставить только на контуре, а негра модулировать серым. Так и сделал...
Теперь переделать детективов, и с маяковской серией будет всё...
8 февраля Два дня потратил на американского «бобби» с клобом (в пару к монахиням). Ничего не получилось. Один полицейский против шести монахинь оказался слабоват. Завтра, если поднимусь, вернусь к шпикам.


326
Борис
Пророков
9 февраля Утром поплелся работать «детективов». Работаю, но эмоций нет. Уже готовый оригинал порчу и в сердцах в клочья его разрезаю.
Наклеиваем новую бумагу, а я лежу и лечусь. Начинаю заново и, дай-то господи, кажется, кончаю серию. Поставили все листы. Лучше всего так: 1. «Детективы». 2. «Заграничная штучка». 3. «Черное и белое». 4. «Бруклинский мост». 5. «Монахини». «Маяковский»— сверху. Сегодняшний рисунок потребовал всего два часа. Но два часа и два года.
Падаю от головокружения. Хватаюсь за мольберт, стены. Кажется, уже не встану, если упаду. Увижу ли Петю?
11 	февраля Американцы бомбят Северный Вьетнам!
Газеты сообщают, что фашист Лейпер, уничтоживший танками итальянский город, мстя партизанам, получивший три железных креста на Восточном фронте, где командовал танковой дивизией СС «Адольф Гитлер», схваченный в боях под Арденнами и Дахау, приговоренный к смертной казни через повешение и получивший взамен этого вечную каторгу, — в 1956 году выпущен на свободу и сейчас живет в собственной вилле в ФРГ, занимая высокий пост в автомобильной корпорации. Об этом узнали два итальянских партизана и обнаружили этого людоеда в ФРГ.
Нужны титанические силы, чтобы быть современным художником.


Из дневников. 1956—1972
327
16 февраля Снова начал «Бруклин» на черном картоне. Сегодня за¬
мертво поднялся в мастерскую и начал синим карандашом делать рисунок, с тем чтобы потом положить белые пятна мастихином.
Но потом я вернулся к работе, стал прочищать ножом картон. Показалось хорошо. Когда дошел до обычного состояния экстаза — то все синее выскреб. Получилось: черный фон, коричневый (цвет картона) фон и белые пятна.
Как всегда в последние дни, я свалился...
17 февраля Заканчивал безработного. Сначала — с процарапанным
картоном, потом — с синим ореолом. Будет ли этому когда-нибудь конец? Сегодня привезли стекла, может, это обстоятельство поможет развязаться с сюитой.
Надо начинать военные рисунки. Это же главное. Это я обязан делать. Рисунки должны быть, хоть сдохни.
18 	февраля Дожил — хожу, держась за стены. Напился лекарств и потащился в мастерскую...
4 	марта Начал компоновать «Клоогу». Звонил Миша Дудин, который приехал на съезд писателей РСФСР. Сказал, что офицер из бригады Симоняка, литовец, вез на «Иосифе Сталине» несгораемый ящик с документами полка и полковое знамя. Попал в плен.
Эскизы к рисунку «Зверства


328
Борис
Пророков
14 марта
16 марта
17 марта
22 марта
26 марта
1 апреля 7 апреля
11 апреля
В Клооге к нашим бойцам подполз полуобгоревший человек , сказал, что он литовец и что под ремнем у него хранится полковое знамя (несгораемый сейф он сбросил в море). Сказал и тут же умер.
Работал «Ленинградку». Пока не получается. Манерно, хотя и эффектно. Это не в духе Ленинграда военных лет. Надо суровее, проще, монументальнее.
Все же мы'сль вертится вокруг Вьетнама.
Да, каждая картинка сокращает путь к финишу. А каждый день рвутся авиабомбы и пулеметы сеют смерть в Индокитае. Эти взрывы воздушной волной бьют по сердцу.
Скомпоновал «Штурм рейхстага» — центральный сюжет маленькой серии, которую мне хотелось бы назвать: «Сыну».
Вчера был Гр. Оганов из «Комсомольской правды». Хочет печатать три моих рисунка к 35-й годовщине гибели Маяковского — «Маяковскую» серию.
Рубцов прислал газетную вырезку с очерком о героическом подвиге Толи Аввакумова47.
Несколько дней «штурмую» рейхстаг. Пока успеха не имею. Конфликт между стремлением к современной форме с провинциальными привычками. Линия должна следовать не за глазом, а за мыслью (идеей).
Моя «Атака рейхстага» захлебнулась.
Изматывает тяжелое настроение, которое все сгущается. Только редко-редко — минутные просветы.
Американская рвань применила в Индокитае газы.
...Так хочется подышать воздухом мастерской Сикейроса, Пикассо или Гуттузо.
«Штурм» у меня не получается... Не могу найти краски, чтобы красные флаги горели.
Отлежав и отмучившись неделю, сегодня поднялся в мастерскую. Делал «Штурм». Пастель «Джиоконда» от крупнозернистого картона отлетает при первом дыхании. Цвет не очень-то подходит. Синтетическая темпера кончилась, к тому же рисунок пастелью я сделал плохо, вяло, старомодно. Словом, все надо начинать сначала. Но как, чем и на чем?..
Надиктовал вчера заметку о выставке Сойфертиса. Выставку не видал, но Леня просил, правильно говорит: кто же еще лучше знает.
Кто бы знал, какой глубокий душевный, нет — духовный кризис я переживаю. Переживаю тяжело и давно...
Начал третий вариант атаки. Болит сердце, давит кровь. Едва держусь у мольберта...


Из дневников. 1956—1972
329
12 апреля
В мастерской был выставном. «Маяковскую» серию сразу отказались брать на выставку «На страже мира». Отказались и от Клооги и фрица. Повелели 25-го принести в Манеж «Штурм рейхстага», если эта вещь будет закончена...
14 апреля
Сегодня опубликовано четыре рисунка из «Маяковский. Заграница»: Портрет, Детективы, Негр и Монахини. Накануне приходила Воронова из «Комсомолки», и пришлось говорить ей прямо для заметки об этой серии. Утром позвонила Л. В. Маяковская. Благодарила за рисунки. Сказала:
— С огромной радостью увидела сегодня в «КП» рисунки Бориса Ивановича. Большое спасибо за память. Очень хорош трагический портрет... Спасибо за верность Маяковскому. Очень часто я думаю о Борисе Ивановиче, хочу ему позвонить, но не решаюсь, знаю о его болезни. И еще раз спасибо за доставленную радость. Сегодня меня еще комсомольцы порадовали из ЦК комсомола, позвонили, говорят, что памятен всем этот день.
Разговор по телефону окрасил весь день тихой радостью.
15 апреля
Была Шура — директор музея г. Геленджика. Я-то лежал на исходе, ей отдали пачку листовок, работанных в годы войны в районе Геленджика. Сообщила печальную весть о смерти генерала Гордеева, бывшего командира 255-й бригады морской пехоты. Очень жалко.
17 апреля
В мутные просветы пробую рисовать, но элементарно не получается. «Маяковского» увезли на выставку в Академию.
18 апреля
Поднялся «штурмовать рейхстаг». Можете смеяться, но, вспоминая немыслимое упорство Банчужного и Капину- са, которые должны быть в моей серии, я поднимаюсь к столу и беру кисти.
Приготовили кальку, чтобы начать четвертый вариант. Но взяли кипяток и промыли второй, замурзанный всеми красками и карандашами, картон, и я вновь проложил силуэт фигур синтетической темперой...
19 апреля
Штурмую... Мне во что бы то ни стало надо доказать, что я крепче фашистских снарядов.
20 апреля
Официально закончил «Штурм рейхстага» и доработал «Клоогу». Три двухметровых рисунка сделал к Дню Победы.
Выставлять это не обязательно...
22 апреля
Мои вещи — ничего, но я могу это сделать вдвое лучше. «Клоогу» хочется сделать в коричнево-серой гамме с бледно-розовыми и черными акцентами, на светлом фоне...


330
Борис
Пророков
23 апреля
Я не дал фашисту в листе «Капут» никакого оружия. Оружие было ужасно, но всего ужаснее и отвратительнее в минувшей войне был человек в серо-зеленом мундире третьего рейха.
29 апреля
Несколько дней назад звонили из Союза, велели привозить обязательно новые работы в Манеж...
30 апреля
В час ночи — звонок. Приехал Петя. На одиннадцать дней. Бравый, загорелый, веселый. Счастлив был, что попал в родной дом.
...Лучше ошибаться, идя вперед, чем безошибочно стоять на месте.
8 мая
Открытие выставки в Манеже «На страже мира». Блеск орденов и эполет, фанфары и военный оркестр.
Выставку хвалят... Мои три рисунка из серии «Сыну» висят. Висят одни на стене.
9 мая
Отгремел салют в честь двадцатилетия Победы над фашистской Германией. У нас побывало сегодня много народа. Кругом цветы. Праздник. Петя повесил мне свой новый автопортрет, уже не в каске, а с бантиком, что символизирует мечты о мирной жизни и мирной профессии. Девочка из спецшколы принесла цветы.
Но неожиданным сюрпризом было посещение нас И. А. Дорофеевым и его супругой. Это бывший начальник политотдела 255-й бригады морской пехоты. Не виделись с ним с Малой земли.
18.50 — минута молчания по всей стране. День памяти о павших в боях за Родину.
11 мая
Да, и за фрица у меня душа все же болит, не за фрица, а за мой рисунок, который я мог бы еще сделать острее, энергичнее, остроумнее.
14 мая
Сотрудник редакции... Надо было говорить о работе военного художника, а унесло беседу в такие дебри, что до войны мы не дошли.
Характерный набор убеждений и взглядов:
Я: Репин.
Она: Чем же вам нравится Репин?
Я: Репин — это жизнь в искусстве и искусство в жизни. Я глубоко ценю его революционные полотна.
Она: Красный конь Петрова-Водкина разве не революционный?
Я: Одно другого не исключает. Когда появился Горький, мы не сбрасывали с книжных полок Толстого, а с,появлением Маяковского не сбрасывали Горького. Мы только пристраиваем новые полки для нашей русской литературы.
Она: Значит, Сурикова вы не любите?


Из дневников. 1956—1972
331
Я: Ничего не значит. Сурикова я люблю не меньше, но эта любовь пришла позже — по мере того, как я познавал историю и изучал живопись...
15 	мая Звонили из Дома дружбы. Двадцать комплектов серии
«Это не должно повториться» они разослали в азиатские и африканские страны, от Японии до Сомали.
Милое дело. Звонят из «Юности» — это радиопередачи. Что-то они дают, но просят рассказать, над чем я еще работаю. Редакция хочет, чтобы я показал не только войну, но «мирные прозрачные темы».
Я сказал, что могу порекомендовать тысячи «прозрачных» художников, а сам думаю и буду работать над серией «Сыну».
Когда бомбят Вьетнам, когда янки топчут другие страны, заниматься «прозрачными» темами может человек с «прозрачной» душой и «прозрачными» мозгами.
— Ну, да! Это ваша тема.
— Не тема, а долг!
Вчера сотрудник газеты говорит: где же ваш сын, которому посвящены новые работы?
— Мой сын — солдат. Но сейчас он приезжал в отпуск и помог поправить мне эти вещи.
...Телевидение. Художники-антифашисты. Галя Аввакумова позвонила, чтобы включили телевизор. Показывали художников шести стран: Гуттузо, Сикейроса, Кацикоя- ниса, кого-то еще. Но мы включили телевизор, когда на его экране была моя статуя Свободы. Старые рисунки, которых я стыжусь за их формальное убожество, еще «стреляют».
Я рисовал и рисую для своего народа. Если я буду рисовать по-французски или по-японски — русские, белорусы или киргизы этого могут не понять. А я пропагандист. Но впасть в иллюзорность, так понятную массе, — бедствие для художника. Вот что меня все время беспокоит.
Форма — острая, неожиданная, эмоциональная, передающая твои чувства другим. Как много надо работать, искать, пробовать.
Но, да простит мне бог, кажется, интеллигентов теперь надо убеждать больше, чем простых тружеников. Вот за- дача-то!..
17 мая По телефону сообщили из Радиокомитета, что сегодня передача о Б. Пророкове. Слушали передачу. Сделано очень хорошо...
[Рисунок: В четырех шагах от смерти.]
18, 19, 20, 21 — мертвые дни.
22 	мая Едва отпустила боль, диктовал всякие эпизоды из жизни военного художника.
Мемуары Эренбурга читать без чувства досады нельзя. Порой — это эрудированный обыватель.


332
Борис
Пророков
Зачем оправдывать «Оттепель»? Агитка, наскоро настроченная... Нет знания жизни. О художниках написано так, что советское искусство вовсе исключено. Его нет и, видимо, быть не может. Есть только допотопные отшельники, для которых «неважно что, а важно как», и халтурщики.
А главного-то Оренбург не видит. Кроме отшельников и халтурщиков есть еще художники, создавшие и создающие советское искусство. В мемуарах не правда, а оправдания.
Не взять ли холст, да сделать ленинградку с винтовкой в напряженной коричневой гамме? Маслом, черт с ним, если темперы нет.
На помощь Вьетнаму!


Из дневников. 1956—1972
333
Американцы продолжают бомбить Вьетнам со все нарастающей силой...
[Рисунок: На помощь Вьетнаму!]
Роза Жукова была в Манеже. У моих работ сидел человек, которому, видимо, хотелось поделиться с кем-то своими чувствами. И он сказал, обращаясь к Розе: «А мы с Борисом Пророковым встретились в Клооге. Какое это ужасающее зрелище»...
26 	мая Опять мертвый день. Но я решительно должен подняться
к станку. Действительность слишком возмутительна, чтобы умирать спокойно в постели.
Да. Гитлер завязал мне в мозгах узелок на память.
Расстрел


334
Борис
Пророков
29 мая
30 мая
5 июня
6 июня
20 июня
Я хотел сделать сильный прыжок вперед, но, кажется, для разбега слишком отошел назад и не рассчитал свои силы.
Случайно попался апрельский номер газеты «Советская культура»... «Новаторство — не в придумывании каких-то необыкновенных художественных приемов, а в том, что в произведениях становятся зримыми новые черты жизни». Космический корабль — это новое в жизни. Новаторство науки и техники. Эти «зримые новые черты жизни» показывает нам кинокамера... — Тезис, придуманный бездарными художниками, которые держатся на стенах выставок и музеев только громогласными сюжетами. Импрессионисты — революционеры в искусстве. Клод Моне писал сюжеты те же, что и барбизонцы, и его живопись открыла человеку новый мир красоты, обогатила и подняла на высшую ступень физиологию и психологию человеческого зрения.
Импрессионизм подготовлен был не только предыдущими поколениями художников, но и открытиями науки и техники, как и борьбой за свободу.
Что же касается новых идей и новых явлений жизни, то они рождаются в гармонии с новыми средствами художественного языка. Новому содержанию — новую форму. Это элементарно...
Александр Иванов — новатор. Труд художника и исследователя сделал его предтечей импрессионизма. А писал он библейские сюжеты. Но в живописи открыл новую страницу.
Почему мы топчемся на одном месте? Всякая попытка изучать форму, совершенствовать ее, искать то новое, что соответствовало бы новому в общественной жизни, науке, технике, рассматривается как «формализм». Это невежество является бичом искусства. Молодежь полна решимости бороться, но, как мне кажется, ее порывы не осенены ясной целью...
Да будет живопись живописью!
Ильинка. Первый день солнце. Писал яблоню, вечером ее же с молодым месяцем. Этюды на растопку печки. Живопись красивая, но — баба серьезная, баловства не любит. И все же хорошо стоять в саду у мольберта. Цветущая яблоня меня возбуждает, как желтый клен. Как говорил Есенин: я нежно болен воспоминаниями детства.
Женя Сущенко прислал сюда, в Ильинку, номер «Литературной России» со статьей Ивана Андреевича Дорофеева.
Сегодня думаю сжечь все этюды — кто поручится за то, что их примут не как забаву, а всерьез?
Так тянет к пластике, но рано — боли, боли.
В «Комсомольской правде» моя заметочка и рисунки к


Из дневников. 1956—1972
335
Маяковскому признаны лучшим материалом за отчетный период.
В Лейпциг хотят послать четыре рисунка: «Заграничная штучка», «Черное и белое» и по бокам две белых: «Шесть монахинь» и «Детективы». Мало места дают, а вещи большие. Мое мнение: рисунки решительно не подходят к Лейпцигской выставке книжной графики и книжного искусства. Рисунки станковые, рассчитанные на людей, читавших Маяковского, или на тех, кто захочет прочесть его.
22 июня Солнечный день. Почти такой же теплый, как в сорок
первом году... А рядом, во Вьетнаме, то же, что и у нас двадцать четыре года назад. Эта мысль мешает отдыхать, но пусть. Когда перестанешь думать об этом — перестанешь жить.
Солнце сегодня на закате ослепительно-нежно-розовое, чуть сиреневатое. Удивительно чистое и ясное. Только несколько минут спустя стало оранжеветь, потом желтеть.
Сначала я обратил внимание на то, что второй диск дополнительного цвета темно-зеленый.
23 июня У меня нет живописных убеждений. И давно уже я от¬
стал от мышления цветом. Вот сегодня солнце перед уходом — лимонное. Среди розоватых и лиловых жиденьких облачков.
Как-то Берендгоф (старший) в 1929 году на выставке дипломных работ во Вхутемасе обратился ко мне 9 сказал, указывая на желтое солнце одной из картин: «Неверно. Солнце, вы знаете, ведь сиреневое».
Это был очень приятный, интеллигентный человек, талантливый офортист. В «Комсомольской правде» консультировал юных художников.
24 июня Год назад это был последний день жизни матери.
Жгу этюды. Ничто так хорошо и красиво не горит, как плохая живопись. Языки пламени бегут, следуя рисунку и ритму пастозных мазков.
Вечер. Сирень на фоне красноватых облаков. День и вправду душный, и я пошел в сад, бросив жечь этюды и вновь взяв этюдник.
25 июня Долго не мог уснуть... Ночь, в которую умерла мать.
Достал скульптурный портрет бабушки (лепленный, разумеется, плохо) и нарезал к нему красных и белых роз.
Снова дождь. Читаю, уже в который раз, «Знахарку» Горького, воспоминания о Блоке. Заметка «О войне и революции». О войне рассуждения странные, показалось, что отдает от них толстовщиной. Но это беглое суждение, может быть, решительно ошибочное. Мне хочется прочесть все, что Горький писал о первой мировой войне.


336
Борис
Пророков
26 июня
27 июня
28 июня
29 июня 7 июля
Он не знал ее, как Барбюс или Ремарк, но он знал людей и знал жизнь. Дойдут ли у меня руки до этого?
С начала жизни. Со вчерашнего вечера не покидают головы моей жуткие типы черной сотни48. Когда-то, лет двадцать пять назад, я собирал мысли и типаж! В бытность еще летом в Иванове, но теперь забыл. Зато негодование наполнилось за эти годы страшной силой. Нужен ли Христос? Что-то здесь рука не поднимается. Совсем другое. Хоругви не нужны. Никаких признаков исторического времени. История — это мы же, только — вчера.
Опять дивный летний день. Такой, о каких я вспоминаю, перебирая в памяти светлые страницы юности и детства. Снова благоухает жасмин. Очень хорошо. Воскресное благолепие, птицы, петухи.
Думаю о сюжетах первой мировой войны и революции. Не так давно еще Чехова я знал так хорошо, что по одной фразе определял название рассказа, повести или пьесы. Так же знал Гоголя и Пушкина, почти всего Горького. Горько писать об этом, как о прошлом.
По одной фразе узнавал композитора, даже тогда, когда данное сочинение слышал впервые.
Что же теперь?.. Я мало могу читать. Это ужасно. Я не слышу музыку. И рисунки мои становятся прозаичны и умозрительны.
Гениальнейшего Щедрина забываю. Надо читать. Но как мне это дорого стоит!
День жаркий. Лежу около оранжевого лилейника и желто-фиолетовых «анюток». Болит сердце. Я думаю не об этом, но загоняю себя в каникулярное русло. Вот жужжит шмель, лает собака, на голубом небе сезанновские сосны. Сосны, конечно, вижу по-своему, но отыскивать в них сезанновский цвет и ритм мне приятно, как будто я д ним беседую. Приятно, что давно ушедший человек жив своими мыслями и трудами.
И все же мы слишком много видим глазами своих предшественников. Сначала они много открывают нам в природе и людях, потом — закрывают. Талантливые люди избегают этой диалектической неприятности.
Я вижу цвет в природе, но не нахожу его в красках. Краски надо изучать как математику, как анатомию, как родную речь.
Иллюстрации и этюды с натуры у меня не получаются. Только то, что сделано независимо.
Самочувствие паршивое, хотя много кислорода и лекарств и нет газет и эскизов.
Руководящей идеей серии о жизни должна быть идея борьбы человека за свободу. Так будет все стройно, правдиво и целеустремленно.


Из дневников. 1956-1972
337
Да, «Господа Головлевы» — вещь потрясающей силы. С каким талантом художника и умом ученого подведено все к общему знаменателю.
Анинька и Любенька, как живые, сегодняшние. Вот от чего становится душно на душе. Сто лет борьбы лучших людей России! И этого мало. Мы в боевом походе.
9 июля Кажется, я свободен — заказов не дают, работ не поку¬
пают... Ну, и разворачивайся, ищи, спотыкайся, ошибайся, заблуждайся, да только рвись вперед.
Да, от всего свободен, кроме бюрократического воспитания. Революционную деятельность надо начинать с бунта против себя, с бунта против всего консервативного и мерзкого...
10 июля У Щедрина в последней главе вкралась досадная карика¬
турность. «Кукишев» и прочее. Глава писалась позже, видимо, при ином настроении. Но трагикомический конец головлевщины показан величественно и с непостижимым мастерством.
«Долой
войну!»


338
Борис
Пророков
11 июля
Интересно не то, что увидел художник, а что выдумал. Я имею в виду изобретательность художника и интенсивность эмоций при передаче холсту, бумаге, глине своих наблюдений, познаний, переживаний.
14 июля
Высокое удовлетворение получил, прочитав письма Горького к Андрееву и Андреева к Горькому. В каждой философии, — пишет Горьки^, — главное — ее критическая часть.
Речь идет о социал-демократических убеждениях Горького. Андреева, видимо, смущало, что позитивной части этой философии мерещится, как Горький пишет, «казарма».
Люди хотят необыкновенного, героического, романтического. Таким и меня хотят видеть. А я прижимаюсь с нежностью к яблоням и елям, чтобы дольше быть обыкновенным, естественным, первозданным...
Дема Шмаринов пошел к Фурцевой и добился отмены заушательского решения экспертной комиссии49. Дема неутомим и все больше и больше поражает людей своей самопожертвенной заботой об искусстве.
17 июля
Под впечатлением от прочитанных воспоминаний и последних часах И. Каляева. В «Неделе» опубликованы, видимо, впервые, записки Федорова, бывшего товарища прокурора С.-Петербурга. Убивший вел. князя Сергея Александровича около Московского Кремля, раненый Каляев попал в лапы жандармерии. Угрозы и ухищрения полиции не заставили его выдать сообщников, и заговор остался нераскрытым. Каляев не просил о помиловании и встретил смерть спокойно и мужественно. Его повесили в Шлиссельбургской крепости на Ладоге. Палача вызывали из Орла. Здоровенный кретин, отцеубийца.
Читая записки Федорова, я невольно видел репинскую картину «Отказ от исповеди».
21 июля
Небо. Северный ветер несет по синему небу трепйные и взвихренные облака. Так, будто бог взял, да полусухой кистью махнул по лазури наотмашь, причудливо и лихо. Но вот на облаках светлая овальная полоса. Как часть окружности с солнцем в центре. Вслед за этим почти полная окружность, притом — радужная.
Ужасная, все парализующая боль в голове... Но если это дань за то, что судьба оставила меня в живых,— то я молчу.
Хочу в Иваново. Оттолкнуться от архивов, как от трамплина... Камни передают какую-то духовную радиацию. Они заряжают энергией сердце и возрождают в мозгу образы...
Да будет мир и да будет свобода!
Солнце в объятии радуги! Солнце в радужной круговой обороне!


Из дневников. 1956—1972
339
22 июля
23 июля
24 июля
26 июля 28 июля
/ августа
Тяжелый день прошел. И снова то же. Читаю молодых поэтов. Очень хороша Белла Ахмадулина... Мне захотелось нарисовать ее с маленькой радугой в руках. Евтушенко «Да» и «Нет».
Вознесенский «Киж-озеро», «Шесть строк с иронией». Р. Рождественский «Не вздрагивайте, равнодушные». ...Это хорошо! Хорошо, что пишут. Еще лучше, что печатают. Непримиримость, объединяющая их. Не лишку ли ямба? Но и то, что они делают, — требует мужества. ...«Маляры» Евг. Храмова — вещица правильная.
Через пятнадцать — двадцать лет и эти «молодые» будут ворчать и шипеть на молодых.
Ужасно. Кроме тех, правда, которые поднимутся к вершинам мастерства и будут щедро раздаривать запасы тайников души своей. Как Маяковский, Моор или Мясковский...
Читаю о Кибальчиче.
Ночью не спалось. Думал о серии рисунков «Вера». Веру сделать женщиной или девушкой. Вот она ведет тебя на гору Магнитная. Яркие звезды сливаются с огнями стройки. Тяжело раненный солдат целует ей руку. А до этого — застенок? Да. И снова застенок, а она жива. Потрясенная, истерзанная, оплеванная, и юноша плачет над ней. А она шепчет: не оставляй меня.
Гоголь, Белинский, Пушкин и Радищев, Герцен и Чернышевский, Кибальчич и Ульянов, Домье и Кольвиц, Бетховен и Жорес, Чапаев и Маяковский, Зоя Космодемьянская и Фучик...
Они говорят: идем вперед, малыш, и Вера всегда будет с нами.
Открывается выставка живописи Лувра. Надо бы в Москву, да нет можаху.
И все же снова читаю «молодых» (кстати, термин «комсомольские поэты» стал понятием историческим)...
«Их костры — как микромятежи»... А. Вознесенский.
Я возрос на заповеди: «Из искры возгорится пламя». ...На рассвете я грежу огнем мятежей, сжигающих людоедов, миллиардеров, железных тиранов и шелковых хамелеонов. Предателей, палачей и мародеров. Иуд, предавших русскую революцию, иродов, опозоривших память героев.
Бросил читать, если уж мучиться, то лучше за мольбертом.
Измучен борьбой, которая происходит во мне...
Но — долг художника. Времени осталось мало, и долг надо отдавать людям. Свой «Каприччос».
Вчера, 31-го, начал работу. Компоновал на полулисте ватмана «Погром».


340
Борис
Пророков
Два месяца я писал этюды для развлечения, надеясь отдохнуть и набраться сил.
Сэр Черчилль писал: «Живопись совершенна, как развлечение. Я не знаю ничего, что, не утомляя тело, в такой степени заполняло бы душу».
Душа, действительно, отдыхает, но мозг работает. И я понял, что два месяца я крайне нерационально тратил силы.
Хочется в живописи достичь простоты и яркости народных лубков, народных игрушек, народных сказок... Надо легко, свободно и темпераментно рисовать, а я сижу над эскизом, как над проектом собора святого Петра или космического корабля.
2 августа Самое прекрасное на земле — небо. Звездное небо с титанической взаимоцельной гармонией, объемные, светящиеся или освещенные звезды смотрят на тебя, как живые. Величие и интимность, красота и загадочность, конструктивность и сказочность.
Восхищение перед звездами чем-то напоминает восхищение перед женщиной. У меня дрогнула рука перед словом «женщина» только потому, что ничего человек так не опошлил, как женщину, родившую его и рождающую от него.
Тихий вечер. На сосне у нас улеглась Большая Медведица. Легкий, но очень ароматный ветер, кажется, что пахнет звездами.
4 августа На лазури неба золотые сосны с зелеными крыльями,
как ангелы-хранители земли.
Вчера писал рябину.
Каждый предмет, будь то луна или ствол дерева, имеет оранжевый ореол с освещенной стороны и голубой с теневой. Это закон.
Вот сейчас — луна. Со стороны солнца — голубой ореол, в тени — оранжевый... Зависимость источника света мне не ясна. Предметы окружены ореолом, с одной стороны — теплый сектор спектра, с другой — холодный. От пурпурного к красному и, далее, оранжевый и желтый; от фиолетового, синего к голубому и бирюзово-зеленому.
5 августа Ночью наблюдал за стадиями рассвета...
Серия этюдов маслом в ограниченной гамме с женской модели; сюжетных; пластико-психологических этюдов голов.
Сатирическая серия «Кто там шагает правой?»50. ...Днем думал о судьбах социализма, ночью — о.том же. Потом Чехов — «Маска». Под спасительной маской юмора сорвал маску с его преподобия капитала, с трухлявой интеллигенции, с угодливой администрации. «Торжество победителя». Жуткая вещица, изящно написанная... У Чехова дар наблюдения и гений перевоплощения... что ни рассказ — то социальный конфликт.


Из дневников. 1956—1972
341
15 августа Несколько дней я в плену Микеланджело. Читаю его со¬
неты,-письма, воспоминания о нем. Непостижимо. Христианские идеи в языческой форме. А на самом деле ни то, ни другое — искусство.
16 августа Недавно я прочел заново документы «Мюнхена», захва¬
ченные в министерстве иностранных дел Германии. Гнев душит, стыд за человечество. Мировое предательство. Чемберлена и Даладье надо повесить так же, как и дуче.
17 августа Открылось, наконец-то, солнце. Дождевые капли на
траве и листве засияли миллионами спектральных отражений.
Сегодня я впервые и на какой-то миг позавидовал тем, кто может сидеть за столом и спокойно гравировать картинки к Шекспиру или Мериме.
...Хочу заставить мысль проникнуть в мысли Микеланджело. Мы слишком земны. Реалисты «с мордой, упершейся вниз», «на подножном корму».
Микеланджело считал первым художником бога и яростно соревновался с ним, и он создал не только героического и прекрасного человека, но и бессмертного, что богу не дано.
Я должен постичь его так же, как он постиг антиков. Он бесконечно препарировал трупы. Я могу только психологически препарировать мертвые души.
Этюды маслом — хорошее развлечение, но они развращают глаз и руку. Кладу перо и беру уголь, чтобы опять срисовывать из книжки Микеланджело.
Я не копирую, но хочу постичь образ его мыслей. Так же, как мне хочется постичь мышление Эль Греко или Гойи.
Искусство Микеланджело зиждется на высочайших идеалах и высочайших познаниях... «День» не срисуешь с натуры. Для «Раба» нет в мире натуры. Микеланджело — величайший из пророков.
Позор человечества в том, что ничтожные тираны стремились поработить гения... Больше всего художник боролся с рабством, и его «Рабы» нам говорят: из каменных лап рабства вырваться трудно, но стремиться к этому надо. Одни погибнут, но другие освободятся. Завещание свободолюбивого гения.
К счастью — многие из тиранической сволочи эпохи Микеланджело способны были отличить гения от угодливого ничтожества, одинаково тщательно вылизывающего как кистью свои холсты, так и языком — пятки диктатора.
Холодный ветер, мрачный день. Топлю печь старыми журналами и новыми этюдами...
19 августа Мерзавец Юлий II ударил палкой Микеланджело. И это оскорбление «на общий счет нанижут».


342
Борис
Пророков
Сикстинская капелла — это молельня пап. И Микеланджело «Страшным судом» свершил свой гневный суд над своими угнетателями.
20 августа
Бьюсь из последних сил, чтобы выплыть... Пессимистично? Лучше искренний пессимизм, чем фальшивый оптимизм. Я сам посмеюсь над этим, когда все же выплыву и просохну.
Пушкинскую сосну («Вновь я посетил») сломала буря. Отрекаясь от искусства, как идола своего, Микеланджело находит новые формы, отвечающие его исступлению, но в них он еще больше, еще выше, служит этому же идолу.
Пьета Ронданини — вызов векам и вперед и назад.
22 августа
Надо же — в небе летают американские космонавты с заданиями Пентагона.
23 августа
Ровно пятьдесят лет назад я видел, как на нашей Никольской улице казаки топтали и били демонстрантов. Это было второй фазой, а первой — расстрел солдатами толпы, среди которой были женщины и дети.
Теперь то же самое в Лос-Анджелесе.
Пятьдесят лет назад немцы жгли польские, белорусские и сербские деревни и города, убивали людей в солдатских мундирах и людей в пеленках. Сейчас американцы делают то же во Вьетнаме, Доминиканской Республике, в Конго.
Годы и расстояния исчезают... Сегодня я буду рисовать солдат, расстреливающих ребенка. Когда и где — не имеет значения. Солдаты царской армии или национальной гвардии Джонсона — какая разница?
25 августа
От газет пахнет порохом, гарью, кровью и застенками. «Страшный суд» Микеланджело.
«Я тружусь через силу, больше, чем любой человек, когда-либо существовавший,— при плохом здоровье и с величайшим напряжением. И все же я терплю, чтобы достигнуть желанной цели» (Микеланджело — брату Буонаррото, 24.7.1512).
Хорошо, когда над головой свистят птицы, а не пули... Великолепие природы. Восточный ветер.
Хорошо, когда над головой свистят птицы, а не пули...
Да, до Вьетнама дойти нелегко...
К «Страшному суду», по-моему, вот что имеет прямое отношение:
Я думал, что возьмет твое величье Меня к себе не эхом для палат,
А лезвием суда и гирей гнева!
(относится к папе Юлию II)


Из дневников. 1956—1972
343
а—28
августа
Рябина погасла в тени, и только одна ветвь над самой головой ликует и говорит: ты должен отстаивать красоту земли.
...Если действительно, как утверждают историки, Витто- рия Колонна была верна своему религиозному платонизму, то можно сказать, что это глупая и жестокая баба. И если бы существовал бог, во имя которого она мучила гения, то он за это наказал бы ее самым жестоким образом. Мучить, убивать природу человека, горячо лю-
Карикатура


344
Борис
Пророков
бимого, во имя любви во Христе — вреднейшее юродство. Земля в объятиях неба. Вот что так бесподобно показала нам кисть Клода Моне. Первый закон, который должен знать начинающий живописец:
Non finito — удел высшего мастерства
Non finito — как высшая закономерность
Non finito — Микеланджело, Эль Греко, Рембрандта,
Гойи — торжественное раскрепощение.
В приступе восторга лежу, а надо мной рябина с золотыми и золотисто-зелеными листьями на глубочайшей лазури неба и с красными ягодами. Красные ягоды, утопая в синеве, фиолетовеют, а зеленые листья в тени отдают то бирюзой, то изумрудом.
Солнышко как будто говорит в последние дни лета: нй тебе все, что во мне есть. Торжество цвета. Праздник красок.
Я оторвался от стихов Микеланджело.
Уж чуя смерть, хоть и не зная срока,
Я вижу: жизнь всё убыстряет шаг...
И, подняв глаза, оцепенел от восхищения. Контраст? Гробницы Рима, Ронданини и — русская ошеломляюще- яркая рябина, а за ней нежно-сиренево-голубая, сочная сосна. Ух, как горят красные гроздья, как просвечивает желтая непостижимость листьев.
Вазари:
«Микеланьоло любил уединение. Он обожал искусство, которое обязывает человека к одиночеству и размышлению... кто хочет хорошо работать, тому надлежит удаляться от забот и беспокойства, ибо таланту требуется размышление, уединение и покой, а не блуждание ума». «Ужасала его мысль срисовывать живого человека, если он не обладал необычайной красотой».
«Кто идет за другими, никогда их не обгонит».
Вазари:
«Для своих статуй он обыкновенно делал по девяти, десяти и двенадцати эскизов головы, стараясь соединить их все вместе и добиться такого целостного изящества, какого не встречается в натуре».
«Поистине нигде не найдешь себе покоя, кроме как в
лесу». Микеланьоло, 18.12.1556
Вазари:
«Если бороться с ничтожеством, победа ничего не стоит». Микеланьоло.
«Не нравятся мне люди с двойным дном».
«...Члены архитектуры зависят от членов человеческого тела...» Микеланьоло, 1560 (?)
31 августа Сердце болит, но в раю-то это уже не опасно...
Я хорошо пообщался с Микеланджело. Жадно. Но это меня не утомляло... Хотя я ничего и не сделал,— думал, притом с утра до ночи и даже ночью...


Из дневников. 1956—1972
345
1 сентября
2 сентября
8 сентября
9 сентября
11 сентября
12 сентября
Словом, лето было хорошее, хоть и дождливое. Но это — быт. Другое дело — под черепной коробкой. Гнев, возмущение, сострадание, презрение. Жуткие бури и грозы. Мир в опасности. Отвечает за него каждый. Я в положении подбитого солдата. Вижу врага, но метнуть гранату дальше своих ног — нет сил. Поймет ли кто-нибудь глубину страданий?
Я не могу заставить себя не думать. Писал для этого этюды, но голова все равно работает.
Отправил письмо в Союз художников с предложением для договора серии автолитографий — «Сыну».
У Микеланджело все сверхъестественно: трудится он так, как никто до него не трудился; любит людей так, как никто до него не любил; гробницу или собор он сделает так, как никто до него не делал.
Да, пьеса Миллера51 аскетически проста, но жутковато становится, когда вспоминаешь фашистов. Чудовищное падение человека.
Ясные, нежные дни. Лежу и компоную: война, сын родился, взрыв в Хиросиме, освободительные войны или, точнее, борьба за свободу и независимость народов, борьба за мир, война во Вьетнаме.
Война с ее ужасами, низостью, героизмом, концом гигантского истребления людей, городов, культуры и после этого — рождение сына. Через три недели — взрыв атомной бомбы, снова войны, революции, восстание колоний, борьба народов за мир, и все же каждый день кровь людей в расовых и захватнических войнах... И эти, торчащие из глубины земного шара глобальные ракеты, которые, даже по недоразумению, могут полмира превратить в атомное пепелище. Такой сценарий серии рисунков очень правилен и потому, пожалуй, очень скучен. ^
Люди это и без меня знают. Людям нужен новый Данко... Микеланджело до его последних дней полонил страстный голос Савонаролы.
Я до мозга костей реалист, но от бесконечных причитаний и завываний «рыалистично, нерыалистично» меня уже тошнит. ...Надо, чтобы было не «похоже», а красиво, то есть — не протоколировать, а созидать, не «отображать», а изображать, изобретать и открывать.
Сентябрь и лунность. Луна, как собственная юность. Три тыщи лун. Теперь и сам, как лунь. Не плесский вал, не юрьевецкий дол,— постель и валидол.
Мне прочитали «Театральный роман» Булгакова. Испытал редкостное удовольствие и глубокое удовлетворение.


346
Борис
Пророков
18 сентября
26 сентября
Художник и эскиз
Опять такое же синее утро с розовым месяцем. Я хотел было набросать синеву с месяцем, молодую и старую сосны и ветку рябины снизу с красными ягодами. Но задох- ся и лежу с чувством человека, увидевшего драгоценный самоцвет, но не поднявший его, чтобы отдать людям.
День красного дерева. Это не то «красное дерево», которое обрамляет толстые зады мещан. Накануне я попросил отодвинуть мольберт, который закрывал от меня пол- окна. И вдруг утром на лучезарной лазури неба — яростная ярь красного дерева. С ума сойти!


27 сентября
28 сентября 1 октября
4 октября 10 октября
11 октября
7 декабря
Из дневников. 1956—1972
347
Второй день красного дерева. Это праздник природы в честь великого подвига самопожертвования.— Самопожертвования во имя молодых сил, во имя жизни...
Все эти дни я возбужден то нежно, то мятежно.
У самого окна гроздья рябины среди желтой листвы ясеня и тополя, такой яркой, как будто это клочья самого солнца.
...Мой отец после удара не мог играть на скрипке. Тогда он скованными пальцами стал разучивать на фортепьяно сонаты Бетховена. Не важно, что получилось. Важно, что он дышал музыкой...
Я понял сегодня, что не увижу Домье и Мане в Пушкин- музее. Ужасно.
Северный ветер, и красного дерева не стало. Как восхитительно голубое небо обнимало его сзади, а золотистое солнце спереди. Не стало множества фантастических, воспламеняющих душу красок. Какое волшебство красок, какая магия!..
Барбюс, кажется, сказал: страшно — не умереть. Страшно — не жить.
Двадцать четыре года назад мы в этот день отправили письмо барону Маннергейму.
Я думаю о социальном пафосе последнего стихотворения Есенина, написанного кровью. Все критики и исследователи трактуют его неверно.
А сегодня зима. Дивный, девственный снег покрыл улицу, дома и бедный сад наш. И только недожелтевшие березы торчат над ослепительно белой землей.
...Видит бог, я бился до последнего патрона. И вот говорю: трижды да здравствует жизнь после меня. Ради этого я жил и боролся.
Я видел счастье. Вот чего я желаю сыну. И еще: взаимности в живописи. Я люблю живопись. А она меня — нет. Вот и все. Одна из миллиона маленьких трагедий. Мои этюды — просто грубость, оскорбляющая это чувство. Но не писать их мучительно тяжело. Оторваться от пламенного клена не могу, а смотреть — просто больно.
Дети из одной школы спрашивали, почему я пишу черными красками. Я сказал, что больше всего люблю яркие краски, но скорбь и гнев водит кистью. Всю жизнь мечтал писать красивые картины, которые наполняли бы человека радостью. Но вот ничего не получилось.
И сейчас, измученный всеми напастями, хочу еще воздать людям за хлеб и любовь.
Рабочие парни дерутся с казаками52. Люди — черные, кони — белые, казаки — серые, может быть фон — пунцовый. Надо бы это сделать с дьявольской экспрессией,


348
Борис
Пророков
8 декабря
10 декабря
1966
1 января
11 февраля
25 марта 29 марта
пластически связав, в фантастический и вместе с тем динамический узел.
Двадцать лет, как ушел Николай Аввакумов.
Маяковский — самая трагическая фигура века и самая неразгаданная и непонятная.
[Рисунок: Статуя Свободы подняла крест с каской ЮС]
Ивану Мефодьевичу сегодня исполнилось бы девяносто лет. Это характерный русский самородок. Сам говорил, что стал фанатиком музыки, но так же любил он свою фабрику, природу и людей. Он все хотел знать и постоянно стремился к этому. Любил труд, все, от изобретения нового метода крашения до пилки дров. Всегда был деятелен. Я бы сказал — непрерывно деятелен. Жизнь сделала его умеренно практичным, но всегда он был и оставался лириком и, конечно, романтиком.
Светит солнце. За окнами стучит капель. У меня праздник— отца я люблю. Только года он не дожил* до Петьки. Вот была бы встреча!
Искусство эпохи — труд коллективный. То, что не сделаю я, доступно другому, более сильному. И, может быть, молодому... Я радуюсь. Искусство наше — труд коллективный.
Один между землей и небом.
Не знаю я страшнее оскорбления.
Маяковский. (Из черновой тетради последнего времени).
[Рисунки: 1. Война объявлена. 2. Солдат-калека. 3. Черед за хлебом. 4. Погром. 5. Восстание. 6. Расстрел. 7. Схватка с казаками. 8. Революция. 9. Кто не работает.] 53
Групповой силуэт выбирается пластически; первый план — красная рваная туча.
Дерево, скажем, дуб, рисуется черным по белому объемно и моделируется голубым карандашом — цветом неба. Ничто так не унижает и не принижает искусство, как конъюнктура.
Возвращаюсь к Маяковскому. Читаю самого и полуправду его биографов. Благороднее было бы оставить его в покое, мне — «реалисту на подножном корму, с мордой, упершейся вниз».
Так за всю жизнь мне и не удалось нарисовать что-нибудь, понравившееся самому...
«Да, Маяковскому было горько, что в ответ на его дар, на то, что он все силы поэтические отдал пролетариату, часто отвечали подозрительным взглядом, уклончивым


Из дневников. 1956—1972
349
23 апреля
26 апреля
27 апреля 29 апреля
30 апреля
2 мая
3 мая
5 мая
6 мая
7 мая
отзывом, холодным консерватизмом» (А. Луначарский. «Комсомольская правда». 20.4.30).
Нам незачем переваливать на плечи потомков то, что сделать можем мы сами.
Добил с божьей помощью эскиз фрица «Кто с мечом к нам войдет».
Хочется фрица сделать для выставки ветеранов войны.
Работаю фрица. Под голову и шею положил санкрин (кость, белила, светлая охра, жженая сиена). Потом -мастихином выбрал светлые места (белила, подтепленные светлой охрой).
Сейчас проложил черный фон (все чистая эмульсионная темпера); с коричневатым санкрином черный не вяжется. Надо его пройти черным, возможно, местами «мышастым» так, чтобы, как писал Ченнини, подмалевок исчез, как дым.
Пробую различные жидкие лаки для закрепления черных фонов.
Как изобразить священный героизм?
Закончил фрица. Санкрин растворил под черной сеткой, нанесенной сухой кистью... Соня предлагает назвать рисунок «Возмездие». Может быть, это хорошо. Совсем не уверен, что вещь безупречна по вкусу.
Компоновал десант (краснофлотцы в тельняшках) прямо в формат 75x120.
Борюсь ежеминутно с иллюзорностью. Иллюзорность губит малодушных.
Компоновал сына. Пока ничего не получилось. Не готов к этому сюжету.
Искусство должно быть суровым, как сурова сама жизнь моя. И страстным. Для других это условие не обязательно. Каждому — свое.
Перебрались в Ильинку. Синие подснежники. Фиолетовые фиалки.
Холодище, ветрище. Топим печь и читаем, читаем с захватывающим интересом и волнением прошлогодний очерк Ел. Ржевской, в котором она цитирует дневники Геббельса.
Чтобы отвлечься от дневников Геббельса, взялся читать «Три сестры» Чехова. Сколько раз читал и всегда наглухо все забываю... Все ноют, все скучают, все устают и мечтают, что через двести-триста лет жить будет лучше. Скучища.


350
Борис
Пророков
9 мая
10 мая
12 мая
25 мая 30 мая
11 июня
22 июня 28 июня
1 июля
Вот день — так день. Ясное небо. Солнце греет так, что вишни распускаются на глазах. День Победы. Священный день. А мне стукнуло пятьдесят пять лет!.. Но в День Победы это не так печально.
В газетах напечатан Указ о награждении Новороссийска орденом Отечественной войны.
Я в долгу перед Новороссийском. Боюсь, что новая серия, над которой работаю, получится с некоторым креном в сторону Балтики.
На Малой земле уже в марте мы делали листовки: «So oder so!». Кажется, именно в это время Гитлер явился в. Крым и на совещании своих генералов отдал приказ потопить десантников Малой земли в море. У меня сохранились рисунки, не все, конечно, фрицев, сдавшихся в плен на Малой земле. Работа среди войск противника велась и в этих, для нас тяжелейших условиях, велась интенсивно и непрерывно.
Геббельс в своих дневниках пишет:
«Большевики не из трусливых. В разложенческой пропаганде они тоже кое-что смыслят... Москва имеет более сильные радиостанции» (Эту цитату я выписываю из очерка Е. Ржевской «Берлинские страницы», «Знамя», № 5, 1965).
[Рисунки: Враг на пороге. Освобожденная земля.]54
Сказали, что моя многострадальная «Ленинградка» уехала с выставкой в Вильнюс и вообще домой уже не вернется— ее закупила Третьяковка. Несколько обескуражен— это ведь лист из серии, и он должен быть рядом с другими, чтобы серия была гармоничной.
[Рисунки: «Новый порядок», Ленинградка, «Хэнде хох», Возмездие, Из фашистского рабства].55
Начерно закончил оригинал. [Рисунок.] Долго мучился с эскизами. Без конца выкладывал то белые бумаги, то черные, ища композицию. Но когда начал работать на картоне, все пошло не так, все иначе, неожиданней, и вот это я люблю больше всего.
25 лет с начала вероломной войны против нас. Во многих городах Западной Германии проходят многотысячные реваншистские шабаши.
Итак, мы не столь несчастны, если жили музыкой, пластикой Родена и красками Матисса. Неоценимое благо этого будет понятно, если знать, что все шло рядом с воспоминаниями четвертьвековой давности — началом войны.
Итак, главное сейчас — освоить цвет во всей первозданной яркости красок. Что-то вроде «пяти красок» древнего Китая (красная, желтая, лазоревая, черная, белая).


Из дневников. 1956—1972
351
16 июля 11 августа
1 сентября
3 сентярбя 5 сентября
6 сентября
10 сентября
11 сентября 15 сентября
Как битва у Гоголя в «Тарасе Бульбе». Без «линейной» и «воздушной» перспективы. Деталь, выхваченная то там, то тут. В целом — битва.
Читаю Делакруа о Микеланджело. Вот что он пишет: «Для усилий художника нужна цель. Пусть говорят сколько угодно, что великие таланты любят следовать своей фантазии, что их отталкивают заказные сюжеты. Это не всегда так. Даже в самых великих умах гнездится большая лень.
Трудиться до седьмого пота, оттачивая свое перо или карандаш, — это не всегда удовольствие, как думают те, кто только наблюдает за этой работой; чаще всего это — настоящий ад. Это изнурительно, как приступ лихорадки. Этого страшатся, как тяжелой операции, успешный исход которой сомнителен».
Мне хотелось, чтобы Петя прочитал эти строки.
В «Советской культуре» заметка: «Сикейрос — Пророко- ву». Поддержка, очень нужная мне сейчас.
...Когда-то в таких вот «лежачих» тетрадках я мечтал о свободе Сикейроса, обращался по этому поводу в ЦК. И вот снова привет из далекой (и такой близкой) Мексики.
Начал компоновать «Погром». 100x70.
Сделал угольный эскиз. Может быть, отец и сын. Ребята молодцы — скомпоновались за час тридцать минут. 100x70. Христово воинство.
Надо острее деформировать, но пока это не удается мне. Надо добиваться, будет выразительнее. Правильный рисунок — не значит: хороший.
Слепой солдат с девочкой нравился мне, но слепой солдат с мальчиком у Перова, слепой старик с мальчиком у Пикассо. Имя им — легион.
...Узнать: о двойственной природе световых явлений. 1. Частота волновых колебаний; 2. Энергия фотона.
Хорошо бы научиться у старца Прохора из Городца стремительной цельности силуэта, переходящей в одухотворение.
Бурдель говорил, что он лепит на простонародном наречии.
В. Хлебников: «Одна из тайн творчества — видеть перед собой тот народ, для которого пишешь, и находить словам место на осях жизни этого народа».
У меня была цель: рисовать просто и ясно. Я избегал контрапостов, ракурсов, рефлексов, сложных композиций. Сложные композиции были, но сложные для меня, а не для зрителя.


352
Борис
Пророков
17 сентября
19 сентября
21 сентября
22 сентября
25 сентрябя
26 сентября 30 сентября
Теперь боюсь, чтобы фасы, двухмерность, профили, повторяясь, не увели от простоты к простоватости.
Всю жизнь стремлюсь к более острой и действенной форме, но и сейчас она где-то далеко впереди, а сил уже нет, чтобы достичь ее. Это горький, трагический итог.
[Рисунки: под одним подпись — «Люди, будьте бдительны!»]
Решил не делать исторических рисунков, хотя они были бы воплощением впечатлений детства. Не созвучно настроению. Надумал сюиту о современности... А в «Зое»56 вот это надо сделать: третьего солдата поднять до уровня второго. Так, чтобы второй находил на третьего. Фон — черный.
Сделал гуашью эскиз (70x100). Вьетнамский малыш, убитый американским напалмом...57
Рисование для меня — род пытки... Солдат, который не может стрелять, не солдат.
Это надо запомнить! Цзян Чжао-хэ, один из лучших художников современности, «перевоспитался» в труде, подметая двор музея изобразительных искусств. Сейчас хунвэйбинами ему предъявлено обвинение в том, что на портрете Мао его работы от Мао «не исходило сияние». Человек — людям! Закон нашего времени. Сделать все, что можешь для своего народа.
Газеты и журналы широко отмечают шестидесятилетие Д. Д. Шостаковича. Его творчество — в крови, мыслях и трудах каждого из нас.
Днем я работал над (как это ни странно) статуей Свободы. Пятнадцать лет мне хотелось сделать ее как следует, а сейчас подвернулся случай: Л. Ю. Брик по телефону сказала, что готовится полное собрание сочинений Триоле и Арагона в Париже и «Американская свобода» моя должна быть среди иллюстраций. При этом Лиля Брик сказала, что она большая моя поклонница...
Вчера, 25-го сентября, по телевидению транслировался юбилейный концерт Шостаковича из Большого зала консерватории. Первая симфония — дирижер Максим Шостакович, второй концерт для виолончели. Вещь новая... Концерт трудный, и напряжение чувствовалось как у солиста, так и у дирижера Светланова. Да и у всех оркестрантов. Сцену заполнили цветами, и вошел Шостакович... За всех нас, так называемых работников искусства, он единственный сказал о времени.
Хорошо получить мастерскую, но не на пятьдесят [первом году жизни. Привык, что мольберт стоит всегда у поем


Из дневников 1956 1972
353
10 октября
25 октября
3 ноября
9 ноября
29 ноября
1 декабря
ли. Нормированное время работы полезно для здоровья, но для рисования, кажется, пагубно...
В газетах опять пишут, что я, в числе других, работаю над историко-революционной темой. Но я мучаюсь, а не работаю. У меня нет потребности повторять всем известные истины.
Двадцать пять лет назад писали письмо Маннергейму. Мучаюсь с «Зоей*. Шаблон содержания и шаблон формы, гнетущий душу...
Петя беседовал с Л. Ю. Брик... Л. Ю. высказала сожаление, что меня послали на войну. Петя сказал: он сам пошел.
Ни разу не сожалел об этом. Да, не стал художником.
И все же с сожалением смотрю на тех, кто выжидал, отсиживался, дрожал и сохранялся. Из них художников тоже не вышло.
Весь мир... торжественно отмечает 85-летие Пабло Пикассо. И хотя я в горизонтальном положении, на душе у меня празднично.
Хочется завтра пойти на открытие выставки итальянского скульптора Манцу. Изумительный художник. Как мог он родиться среди панического сумбура и хаоса?.. 12-го в Пушкин-музее выставка Пикассо... Я должен дышать искусством.
Поэзия входила в жизнь, потому что жизнь входила в поэзию.
«Весь мир насилья мы разрушим».
1. Расстрел. 2. Казаки. 3. Тюрьмы. 4. Овчарки. 5. Костры. 6. Вырывает оружие. 7. Каторга. 8. Виселицы. 9. За мир. 10. За свободу. 11. За демократию58. Заходил за картоном Кибрик. О «Клооге» сказал, что это красивая вещь, высокая по форме, «шедевр», хотя и непонятно ему... «Зоя» ему тоже непонятна. Кибрик сказал, что в последние годы мои вещи стали сложней и менее доступны, чем прежние.
Вчера закончил работу над «Зоей»...
А сегодня двадцатипятилетие со дня гибели Зои Космодемьянской...
25 лет назад, в этот час сумерек, турбоэлектроход «Иосиф Сталин» снялся с якоря, и мы покинули Гангут. А через несколько часов мне, как и многим другим, пришлось принять настоящее морское крещение.
Сегодня в Матросском клубе Ленинграда собирается ган- гутское землячество на юбилейную встречу.
... Утром забрали «Зою» в Манеж. Соня назвала этот рисунок «Зоя всегда с нами»...


354
Борис
Пророков
7 декабря Нам посчастливилось посмотреть выставку графики и ке¬
рамики Пабло Пикассо. Еще вчера я, жутко маясь, думал, что и эту выставку, как Манцу, не увижу... Мы попросили разрешения придти раньше, до открытия. Я просто в восторге. Феноменальная изобретательность и поразительное, видимо, врожденное, чувство красивого. Цветные линогравюры — шедевры, неожиданные для меня.
8 декабря Я обратил внимание на сюжеты Пикассо: фавны, клоуны,
вакханки, завтрак на траве, гравюры и литографии на темы Кранаха, Эль Греко и так далее. Впечатление такое, что художник живет не в бренном мире, а в мире искусства. Но на выставке нет рисунков к «Гернике», «Войне и миру», серии «Мечты Франко» и других.
Можно ли в жизни найти сюжеты, рождающие красивые листы, холсты и пластику? Конечно. И Пикассо это давно доказал.
Я очень счастлив, что увидел графику Пикассо в подлинниках. И я почувствовал себя несчастным, когда вспомнил свои труды. Берусь за кисть с мечтой о красивой композиции, но через полчаса агитационная страсть со страшной жестокостью все побеждает. Жажду работать с моделью. Здесь не надо агитировать. Но вот я делаю женщину в платке, а через несколько минут цветы с платка исчезают и появляются: ребенок и женщина на костылях — беженцы.
На второй день войны Сергей Лаписов и я отправились в военкомат. У военкомата на улице Герцена уже стоя-
Эскиз рисунка «Вперед, на запад!»


Из дневников. 1956—1972
355
ла огромная толпа добровольцев, и работники военкомата умоляли потерпеть, что просьба каждого будет уважена...
1967
13 января Кажется, весь мир отмечает 70-летие Сикейроса...
23 января Только сегодня, после трехмесячного перерыва встал к мольберту, и то делал повторение старого рисунка «Мать», но большего размера и масляными красками по грунтованному холсту. Это заказ Литературного музея.


356
Борис
Пророкоь
Музей забрал у меня и угольный портрет Маяковского, рисованный еще в 1963 году...
...Вчера отправил в Главное Политуправление Советской Армии и Военно-морского Флота ходатайство о представлении военно-морских художников — ветеранов войны к почетным званиям.
25 января [Рисунки: Ленинградка, Новый порядок. Спасти знамя свободы, «Дунайские волны», Возмездие.]59
4 февраля Делал эскиз вчера и сегодня «Разгон демонстрации»60
Надо дать ему поотлежаться.
5 февраля Нашел старый эскиз десантников и начал оригинал...
Лица взял с военных набросков в 255-й бригаде морпе- хоты — Попов, Калиниченко и Болотный.
[Рисунки: Освобождение
1. Танец с кандалами. 2. Цветы свободы. 3. Слезы радости. 4. Офицер войска польского (женщина). 5. Французы. 6. Итальянцы. 7. Гора оружия и снаряжение с фигурой фрица. 8. Регулировщица. 9. Несут на руках больных.] 6 1
7 марта Надо же — только сегодня узнал, что Гросс вернулся в Берлин. Увы, в год смерти.
Деревня Новоселки на Оке


Из дневников. 1956—1972
357
8 марта
18 апреля
Лю Ши-куню, получившему второй приз на конкурсе Чайковского (после Ван Клиберна), хунвэйбины перебили кисти рук.
Ушла от нас Сарра Лебедева.
Нейгауз говорил, что мозг художника работает непрерывно, подобно эманации радия.
Но еще вот что: творчество требует огромных физических усилий, художник — рабочий. Рабочий, для которого не существует нормы рабочего дня.
Сикейросу присуждена Ленинская премия «За укрепление мира между народами». То же самое — и Рокуэллу Кенту.
Человек делает не то, что хочет, а то, что может, говорил Тургенев.
В нашем идеале нет места насилию над человеком. Кажется, так сказано у Ленина.
Искусствоведам я не говорил, что в серии «Это не должно повториться» я отказался от пространства. Отказался не сразу, не умозрительно, но постепенно, удаляя все лишнее. Поклонников и проповедников изобразительного пространства это должно шокировать. Но ведь, кроме контраста белого поля и темного силуэта, я еще вводил объем. Объем без пространства? Да. Объем не полный, не круглый, скорее горельеф. Я отказался от ракурсов,
Деревня Новоселки на Оке


358
Борис
Пророков
1968
1 января
Слепой
солдат.
Набросок
к серии
«Канун
революции»
от сложных контрапостов, с белой бумаги бьет в глаз рельеф. К этому я пришел путем многих проб. Всё на зрителя. В данном случае так надо.
Увидев мои размывки туши конца 40-х и начала 50-х годов, Моор оторвал бы мне голову. Особенно за так называемые карикатуры к фельетонам Нариньяни.
В самом деле — нет ничего отвратительнее натурализации в карикатуре. Ярый враг этого, я не сумел отказаться от работы тогда, когда сил и соображения на это не было.


Из дневников. 1956'—1972
359
Так я стал ренегатом, и если бы Моор, как я уже сказал, оторвал бы мне голову, я при этой нравоучительной процедуре не пикнул бы...
Через десять лет после злополучного инцидента в Можайске он был расположен ко мне и откровенен. В 1940 году мы возвращались с графической конференции... Мне-то надо было в другую сторону, но каждая минута рядом с Моором была для меня бесценна. ...Шутливый тон остался за углом. Моор говорил о том, что сейчас сил у него много, как никогда. Он осмысливает весь опыт своей работы, опыт огромный... Он говорил, что нет трибуны. Не жаловался — для этого он был слишком силен и горд. Никого не обвинял, но говорил, что художнику нужна трибуна. И я понимал его...
28 марта Сегодня столетие со дня рождения Максима Горького.
Днем радио принесло скорбную весть о трагической гибели во время тренировочного полета гордого советского сокола, первым атаковавшего космос, Юрия Гагарина. Горе, потрясшее всех.
6 	мая Сделал масляный этюд для задуманной картины «Борь¬
ба»6 2...
22 июня Сегодня Чуйков и Малеина, люди и художники, которым я с открытой душой вверяю себя, смотрели моих матросов на холсте маслом. Это портреты по фронтовым блокнотам. Сказали, что одна удача есть — это Попов, сделанный в чисто живописной манере. Неудачи — банальность глаз, губ (особенно у девушки-снайпера и снайпера же — армянского юноши, почти мальчика).
Наброски держат меня в плену... Пробую уже пять лет... Но до души зрителя донести их может только кисть портретиста — мастера высочайшего класса.
...Когда композиция утрясется, проверяю на натуре все, что можно. Анатомические или пластические находки рисую так, как рисуюу в военных уставах.
20 октября Прошло лето. В начале его я работал над портретами отважных морских пехотинцев Малой земли. Неудачно. И все же к 25-летию освобождения Новороссийска послал туда четыре портрета: Капинуса, Попова, Ларису Жаринову и Калиниченко. Они были экспонированы на выставке и поступили затем в дар Новороссийскому музею...
В Абрамцеве работал серию «Зарубежная хроника». Пять картонов. Говорят — приняли хорошо.
Портреты матросов считал своим нравственным долгом. «Хроника» распирала сердце и мозг...
Наша сатирическая графика оказалась отсталым видом искусства. Очень досадно, что в «Комсомольской правде» не стало комсомольской сатиры. Сорок лет ровно прошло с того времени, когда ЦК ВЛКСМ и «Комсомольская


360
Борис
Пророков
правда» устроили конкурс на газетный и сатирический рисунок. В редакцию потянулись бандероли с рисунками со всего Союза, в том числе и мои. Я еще только кончал школу. Прекрасно была организована работа по консультации, в которой принимали участие Моор, Дени и другие видные художники и критики и вместе с тем студенты из Вхутемаса.
Я получал отзывы о своих работах по почте, и, кроме этого, мне редакция высылала план работы газеты по всем отделам на ближайший квартал. То же получали и другие. Очень бы хорошо было вернуться редакции к этому. Конкурс заложил фундамент графической школы «КП». Надо об этом написать в редакцию.
Герцен писал: «От смеха падают идолы, падают венки и оклады, и чудотворная икона делается почернелой, На тему дурно нарисованной картинкой»... Герцен считал, что
Великой «смех — одно из самых мощных орудий разрушения». венногГвойны ®пыт советской сатиры показал, что она может быть (вариант- орудием созидания,
набросок к рисунку «Свободы!»)


Из дневников. 1956—1972
361
26 	октября В космос поднялся корабль «Союз-3», пилотируемый Героем Советского Союза полковником Береговым. Днем раньше на орбиту был выведен беспилотный корабль «Союз-2».
30 октября Г. Т. Береговой успешно приземлился с мягкой посадкой точно в заданном районе. «Союз-2» был посажен на землю вчера или позавчера'. Береговой отрабатывал систему ручного управления нового корабля, который считают прототипом космических станций.
У художников встречается рабочий, но у рабочих художника нет. При царском гнете у рабочих был Касаткин. Крестьянам повезло больше.
«Утес, обстреливаемый из орудий» — фреска в «Доме Гойи». Ученые высказывают множество предположений, догадок о фантастической скале с крепостью. Я нахожу, что скала повторяет силуэт самой Испании. И это так! (Посмотри на карту).
А, может быть, — и Кадис — город Революции. Очертания Кадиса и Испании очень близки. Тогда утес, обстреливаемый из орудий, — крепость Кадис.
Глядя на репродукцию, я сначала подумал, что Гойя аллегорически изобразил или Испанию или Кадис и убедился в этом, поглядев на географические карты...
27 	ноября Вчера пошел на отчаянный шаг: поехал на III съезд художников... Повидал Альтмана и рад был его встретить. Тышлера. Просил А. Д. Гончарова поучить меня гравированию. Он сказал, что с удовольствием, но, подумав, спросил: а как же это сделать? Лежу вот и думаю: действительно — как?..
В искусстве не обманув — правды не скажешь. Но солгать— страшный грех.
Сильные, выдающиеся художники нашей эпохи — члены своих национальных коммунистических партий: Ороско, Ривера, Сикейрос, Пикассо, Леже, Гуттузо и так далее. JBot прекраснейший факт в мире прекрасного.
1 декабря Рассказывал Соне о своей юности. Об Авенире Ноздри¬
не — первом председателе первого Совета рабочих депутатов; о Вере Гри и Анатолии Пророковых, о Лиде Щавелевой. В юности очаровательна загадочная таинственность. Поэтому я с таким интересом всматривался в зари восхода и заката.
Вся беда в том, что я был застенчив и стеснителен прямо до свинства.
2 декабря Думаю я — художник должен учиться. Это слово сле¬
дует возвести в степень: учиться, учиться и учиться (как это там в математике: эм по эн). Учиться ремеслу, то есть с утра до вечера рисовать, если устанешь, то писать, устанешь писать — лепить.


362
Борис
Пророков
Учиться думать, учиться образному мышлению, изучать постоянно людей, их мысли, труд, отношения. Изучать политику, историю, философию, изучать физику, химию, естествознание. Наконец, историю искусства, музыку, литературу, архитектуру. Классовые битвы и историю классовой борьбы. Учиться мужеству, принципиальности, дерзанию, требовательности к себе.
Словом,, современный художник должен знать все, чтобы говорить от народа с народом.
Художник должен быть мыслитель и рабочий, как Микеланджело. Вот и все.
С 21 по 27 декабря три американских космонавта облетели Луну и благополучно вернулись на нашу беспокойную землю. Я жутко исстрадался, что это сделали не советские люди.
1969
13 января С утра дожимали расклеенный уже с клише и шрифтом макет многострадальной книги о Николае Аввакумове. Мы ничего существенного сделать не можем, и мне это горько. Когда^ перебираешь рисунки — это один Аввакумов — истинный, когда смотришь клише — совершенно другой.


14 января
15 января
16 января
17 января
18 января 27 января
10 февраля
Из дневников. 1956-=1972
363
В космос поднялся «Союз-4» с космонавтом Шаталовым. Надо ждать, что завтра поднимется в космос «Союз-5». Видимо, групповой полет со стыковкой... Ну, а я рисовал нищую девочку времен царского гнета63.
Да, «Союз-5» вышел на орбиту и установил связь с «Союзом-4». Видеорепортаж с космодрома. Но не Береговой, а три новых космонавта на борту корабля.
Так что же —идти рисовать нищенку?
Моя тема «Борьба», но образ не находится, не изобретается. Очень трудно пробиться через горные хребты шаблона.
Однако я очень тяжело переносил полет американцев вокруг Луны и теперь, когда в космосе две станции наши летят к Венере и два корабля «Союз» приступили к выполнению совместной программы, на душе радостно.
11 ч. 20 м. Стыковка!!! Шаталов («Союз-4») стыковался с «Союзом-5». Продолжается полет первой космической станции с четырьмя космонавтами. Дальше о космических чудесах. Космонавты Елисеев и Хрунов вышли в открытый космос и перешли на «Союз-4» к Шаталову и заняли в его корабле свои рабочие места. Произведена расстыковка! Корабли продолжают полет раздельно.
Нет новой формы, той, которая передавала бы дух времени. Бессмысленно искать ее у великих предков. У них надо учиться искусству передавать дух времени. Все остальное приводит только к эклектике и обману себя и других.
Новую форму надо искать в жизни, в .природе, в науке. В той глубокой вере — путеводной звезде подлинного творца.
Сейчас, когда в космосе четыре советских космонавта, мы говорим:
— Вот если бы это видел Ленин, вот если бы — Циолковский, вот если бы — Маяковский. Они не увидели, но виделц. Научно-технический прогресс? Да. Но это еще и великая школа веры! Учиться верить.
«Союз-4» с Шаталовым, Хруновым и Елисеевым утром приземлился в точно заданном районе в 40 километрах от Караганды. Блестяще! «Союз-5» продолжает работать в космосе...
Успешно совершил мягкую посадку на землю «Союз-5».
Ле Корбюзье говорил, что в народном искусстве следует искать не мотивы, а философию.
Работаю над темой «1915 год в Иванове»... Фотоинформация сильнее наших картин и рисунков. И все же —


364
Борис
Пророков
рабочий класс, его борьба меня не перестают волновать сильнейшим образом.
17 февраля Реальная опасность возникла — стать иллюстратором событий. Как ни странно, но тексты прокламаций, когда над ними задумаешься, выводят из этого тупика. Я читал о калеках, как призраках на каждом шагу, и думаю — не сделать ли искалеченного солдата опершимся на Воздвиженскую колокольню и просящим подаяния.
Ну, а расстрел, может быть, так: «Стреляйте в грудь, которой я кормлю младенца».
[Рисунок: На Приказном мосту.]64 Три дня думаю.
24 февраля
Эскиз
рисунка
«Крест
Америки»
Поднялся в мастерскую и набросал в нужный формат этот сюжет. Ну, а следующий должен быть «Большевик» Кустодиева! Да. — Символистика 1905 года, а мне нужен 1915.
Огромная символическая работница действует менее эмоционально, чем ранее скомпонованная.
Но надо, чтобы солдаты стреляли в толпу: на Приказной мост хлынуло десять тысяч человек. Как же сделать это, не впадая в театрализм и иллюстративность? Пока не знаю. Вот это самое мучительное.
Бенуа в 1905 году из-за границы писал Серову о «Жупеле»: «Ты, говорят, сделал великолепную вещь. Но вам, реалистам (gesundertes Realismus!), легко. Поглядели в окошко на то, как казаки лупят нагайками — вот и готов сюжет...» И далее: «Глядя издали на спектакль, трудно заразиться необходимым для сатиры духом партийности...»


1 марта
2 марта
3 марта
4 марта
Из дневников. 1956—197?
365
«Набор» — великая картина, потому что глубоко народная. Для того, чтобы создать такую вещь — мало быть только реалистом. Наверное, это лучшее из всего се- ровского. Наблюдательность. Чувство народной жизни. Протест.
Нет, реалистам не так-то легко, как это казалось Бенуа. Вспомнил об этом потому, что сейчас, когда думаю о пятнадцатом годе, серовский рекрут стоит передо мной как идеал, желанный и недосягаемый. Однако я взялся за эту работу ради того, чтобы показать Рабочего Революционного, то есть сознательного. Идущего в классовых боях через тюрьмы, нагайки и свинец к своей победе.
Но вернемся к Маяковскому. Черемных вспоминает, что он просил в РОСТА Маяковского получше рисовать. Но, как он пишет, убедившись в том, что это безнадежно,— махнул рукой.
Пробы Маяковского в области новых форм искусства — просто неинтересны. Это было насилием над его могучей природой художника. Но, рисуя естественно и чистосердечно, он делал портреты очень высокие по форме и выразительности. Чувство формы у него, как у Домье, было в самой руке. Не будь он «стреножен» футуризмом — дошел бы до великих.
Стиль «Окон» — стиль коллективный. У Маяковского есть хорошие «Окна», есть и плохие. Беспокойство Черем- ныха понятно. Он заведовал художественной частью РОСТА. Но среди портретных рисунков Маяковского, дошедших до нас, есть совершеннейшие шедевры. И восторги Репина — тоже понятны.
Солнечные дни марта, так любимые мной, полнолунные ночи. А в мастерской так: делал один сюжет — стер; делал второй сюжет — стер, делал третий — жандарм в бочке —бросил.
Взял новый планшет и начал четвертый.
Сделал «К оружию»65 по горизонтали. Прибавил еще один персонаж, стало еще плакатнее. Стер. Оставил одного, но молодого. Поставили пять вещей в ряд — очень симметрично смотрятся горизонтальные, и рабочего я переделал в солдата, потом повернул его лицом к зрителю. Значит, надо придумать еще один вертикальный сюжет.
...Не надо быть малодушным, не надо жаловаться даже самому себе. Подниматься и идти в мастерскую!!
Дело в том, что к новой работе я не готов формально (что сил нет, я не считаю). Нужно много поездить, посмотреть, послушать. Нужно много порисовать натуру, внимательно и подумавши. Нужно много поэкспериментировать. И вот увиденное, обдуманное, найденное уже


366
Борис
Пророков
9 марта
10 марта
16 марта
18 марта
21 марта
23 марта
25 марта
1 апреля
доверять бумаге. Но через год Ленинский юбилей, и я не имею права не участвовать в выставке.
«Искусство», № 2, 69. Сикейрос: «Молодому мексиканскому художнику». Очень серьезная и полезная вещь. Интересно: в какой степени национально религиозное искусство Древней Руси? Христианство — не национальное учение. Но все же как в рамках христианской догмы проявился национальный гений? Русь — это не только Рублев, но и главное — Разин, Болотников, воины Невского и Донского и так далее.
Маша Белкина прислала свою книгу очерков «Дождь прошел», «Кия Шалтыр», «Главная книга». «Дождь прошел» я только что прочитал в «Новом мире», где он называется «На реке». Хорошо пишет, остро.
Рисовать в такое время исторические картины просто тяжело. Если все же серия получится, может быть, назвать ее: «Рабочий край»?
Солдатика, которого я компоновал шесть лет, надобно, кажется, выбрасывать. А что же? Как обозначить первую мировую войну?
За несколько страничек Эррио «Жизнь Бетховена» лишился рабочего дня и прогулки. Читал это раньше,, но хотелось отвлечься от тяжелых дум о работе.
Гению не научишься, могуществу духа — пожалуй, тоже, но мужеству учиться надо.
По телевидению показывают «Аэлиту». Мне хотелось посмотреть Солнцеву. Я познакомился с ней году в 1932 или 31-м у Фрэда Эллиса. Среди его гостей сидела красивая женщина и очень интересно рассказывала о Маяковском. Потом мы с Николаем Аввакумовым провожали ее домой, и я все время вспоминал, где же я ее видел, и уже у самого дома догадался и спросил, так ли это. Она весело рассмеялась.
Год назад мы вместе в Кремле получали награды. Сидели рядом, и я напомнил ей об Эллисе... Очень трогательна и величественна ее преданность Довженко...
В 1827 году в этот день не стало Бетховена. Бетховен прошел через всю мою жизнь, и я благодарю судьбу за это... Послушали «Патетическую» и пятый концерт для фортепьяно с оркестром...
Читаю Лавута «Маяковский едет по Союзу».
Надо: 1. Достать и прочитать неопубликованные воспоминания Вероники Полонской.
2. Доклад «Маяковский и Гросс».
3. Кто был начальником ГИЗа? Халатов? Я все забыл.


Из дневников. 1956—1972
367
Поднимающие
знамя


368
Ьорт
Пророков
Лавут пишет, что начальник ГИЗа дал письменное указание вырвать из журнала «Печать и революция» портрет Маяковского с приветствием редакции. А на траурном митинге выступал «Халатов — заведующий Госиздатом».
3 апреля Вышли в свет письма Нестерова. Книга названа «Из писем», и это так, ибо перенасыщена купюрами.
В апреле сорок первого года Нестеров пишет П. Е. Корнилову: «...Было «покушение» неких лиц, для пользы тех же масс и для торжества «реализма», уничтожить Музей западной живописи; но была подана «бумага» в высшие сферы с указанием на высокую оценку этого музея самим Лениным и потому «покушение» не состоялось (это уже не первое)».
Как важно было бы создать Музей революционного искусства в Москве!..
5 апреля Открылась выставка Кустодиева. Публики полно. Служащие стонут. Говорят, не помнят такого наплыва. Вечером полистали монографию. Начало века. Жеманные стилизации Сомова; призрачные дамы Мусатова; модерн врубелевских русалок. Над всем этим возвышается монумент серовской Ермоловой и, наконец, буйный вихрь Малявина.
И вот кустодиевские купчихи, волоокие, вальяжные, белотелые, его голые толстые красавицы на расписных сундуках — антагонист касаткинским шахтеркам. Потом иконные женщины Водкина, а там и работницы и спортсменки Дейнеки.


Из дневников. 1956—1972
369
13 апреля Светлое воскресенье. Пасха. «Огонек»... вышел с красочной репродукцией картинки Юона, на которой изображены толпы прихожан, устремляющихся по талому снегу в сияющие на солнце храмы Сергиевской лавры. Благолепие! ...Поддавшись агитации «Огонька», я впал в некое идеалистическое настроение и поднялся в мастерскую в рассуждении того, что вдруг и я воскресну и возьмусь за кисти. Но чуда не случилось. А завтра мне очень хотелось навестить Людмилу Владимировну Маяковскую. Может быть, чудо совершится завтра, и я смогу это осуществить?


370
Борис
Пророков
14 апреля Пришлось только по телефону поговорить с Людмилой Маяковской...
Приходил Гр. Оганов из «Комсомольской правды» с версткой объявления конкурса сатириков. Согласовали жюри. Позвонили тут же Мише Куприянову на предмет согласия Кукрыниксов участвовать в жюри... Просил Оганова позвонить Людмиле Владимировне. Она полна энергии. Обещала прислать свою новую книгу и спросила, читали ли мы ту, в которой напечатаны воспоминания Лавинской. Эти воспоминания, между прочим, более серьезны, чем «копание в грязном белье», как


16 апреля 18 апреля
21 апреля
22 апреля
4 мая
5 мая
6 мая
Из дневников. 1956—1972
371
это представляют критики, которые обрушили свой гнев на Лавинскую.
Я счастлив,
что я
этой силы частица,
что общие
даже слезы из глаз.
«Владимир Ильич Ленин».
Время летит, а мне хуже с весной и хуже. Дней через пять откроется выставка в Академии. Почти год мои рисунки зритель не видел. Будут ли смотреться? Да и повесят ли? Для меня это очень важно знать, прежде чем начинать большую новую работу... Мне все чаще кажется, что «стреножил» себя историей, и все больше хочется освободиться от нее и перекинуться на современность.
Только что читал Ленина (1915—1916 годы) «Учение о войнах» (критика Р. Люксембург), и еще больше тянет к современности, так как очень верны, очень точны, очень подтверждены жизнью все ленинские положения.
Взрыв и пожар в доме Рокуэлла Кента)! Салли и Кент спаслись, но дом сгорел!) Кенту 87 лет, но не очень давно была организована выставка его работ в Нью- Йорке. И он открыто выступал против грязной войны во Вьетнаме.
Прошу Петю, чтобы написал по-английски телеграмму.
Серия моей публицистики6 6 была повешена целиком, хотя и в узком коридоре, но перед открытием запретили «Поход бедноты Америки» и «Крест Америки»... Ссылаются на труднодоходящую символику. Но это не основание, чтобы публициста лишать права общения со зрителем. Отправил протест в Академию.
Все же, может быть, «Разгон демонстрации» сделать на черном фоне с яркими пятнами?..
Видимо, я не вытяну уже эту серию. Надо скомпоновать «Никто не уйдет от возмездия» и сделать одну большую вещь масляными красками.
«Солдат» не выходит, хоть плачь!
«Комсомольская правда», наконец-то, напечатала мое письмо в редакцию о сатире и объявила конкурс на лучший сатирический рисунок.
Говорил по телефону с Мишей Куприяновым.
Получил чудную бумагу. Но так хороша бумага, что есть смысл перекомпоновать заново все рисунки. Один


372
Борис
Пророков
8 мая
9 мая
10 мая 12 мая
19 мая
20 мая 22 мая
уже сегодня сделал. Бунт ткачих. Так себе. Надо бы поискать еще, но до лучших времен.
Гуляли на «Динамо», я ударил по футбольному мячу!!
Не позабыть: черный силуэт на белом фоне. Как будто вырезанный из черной бумаги и по нему очень экономно и максимально выразительно положить цвет. Респектабельная барышня принесла огромный конверт... Ответ на мой протест и просьба вернуть выставке мои рисунки...
День Победы.
Получил ответ от школьников Поти с фотографиями пионеров и цветами на могиле Арсения Расскина67 Письмо от Н. Карапыша — корректора «Красного Ган- гута». Не знал о его судьбе со времен войны.
Смирно лежу, как приказано.
Володю Минаева выдвинули на Государственную премию за иллюстрации к Н. Островскому. Захотелось написать о нем. Как закалялась сталь и как закалялось искусство.
Книги к дню рождения: Босх, Шагал, Сарьян, где я нашел много нового для себя. Самый же неожиданный н нечаянный подарок — это магнитогорский рисунок Николая Аввакумова, напечатанный на обложке журнала «Художник» (1969, № 4).
Статья в «Огоньке» маршала Москаленко — «Победная весна». Слова правды о войне...
Звонила Людмила Владимировна Маяковская, как всегда, благодарила «за память о Володе» и просила написать свои воспоминания о нем для второго издания «Воспоминаний родных и друзей». Надо мне это сделать, хоть помню я уже очень мало. Не могу ей отказать. И, конечно, взволновался с подскоком давления.
Наши газеты продолжают писать о выдающемся завоевании в космосе («Венера-5», «Венера-6»). ...Захотелось почитать «Вечера на хуторе близ Дикань- ки», но голова отказала. Одна ли идеализация? Если внимательно читать, то это легко опровергнуть.
Двадцать пять лет со дня смерти моего отца Ивана Мефодьевича. Сад был весь в цвету, и Иван Мефодье- вич ушел, украшенный ветками цветущих яблонь, выращенных им. Положил к изголовью его незабудки.
«...Поручить украшение общественных зданий живописцам, это великая задача современности». Матисс, письмо А. Г. Ромму, 14.2.34. Мне прислали каталог выставки Матисса. Читал его письма, посмотрел цветные репродукции, рисунки, скульптуру. Получил большое удовольствие.


Из дневников. 1956—1972
373
Послал телеграмму Дейнеке (70 лет)... Когда-то я восторженно любил сработанные им вещи.
Правильно говорит Матисс, что разве не любовь рождает всякое творчество?
23 мая Мертвый день. (Расплата за вчерашнего Матисса).
Но жизнь, все равно, прекрасна и удивительна.
24 мая Похлопотать о присвоении звания Моне Телингатеру.
Сейчас он опять в больнице. (Сделано)>
Наконец-то получена верстка книги о Николае Аввакумове. Некоторые рисунки мне не по душе, но автор настаивает, так как они перекликаются с текстом. Семь лет книга в издательстве, и так ей не посчастливилось.
26 мая Отвезли верстку в издательство. Обнаженную (набро¬
сок очень неудачный и случайный) выкинули с клапана супера, а «Старого колхозника» поставили на заднюю страницу супера. Это рисунок принципиально новый для Николая. Здесь уже больше чувствуется школа Родионова (институт повышения квалификации и еще — "влияние Родионова и через рисунки Павла68). Это все, что нам удалось. Форзацы цветные — нельзя, так как книга серийного типа. Заменять клише нельзя... Обещали текст на супере дать оранжево-красной краской и такой же краской покрасить обложку. Но потребовали образец.
27 мая Сегодня в газете «Советская культура» пишется, что
в журнале «Художник» среди прочего «анализируется тенденция монументально-декоративного и символического обобщения» в серии Б. Пророкова «Сыну» и прочее.
Я не люблю символизм как в поэзии, так и в изобразительном искусстве. Но люблю, когда живой образ перерастает в символ. Например, «Булыжник — оружие пролетариата» Шадра, «Мать» Иокубониса.
...Вот мазереелевский поп у пушки!I Символ, но не символизм. Высочайшее искусство, а не драмкружок.
Я нахожу «Идею» Мазерееля гениальной. Поразительное художественное изобретение.
28 мая Американские космонавты опять облетели Луну на ма¬
лом приближении с расстыковкой и со стыковкой. Достижения человека в космосе выдающиеся...
Почитал «Железный Миргород» С. Есенина. Совсем было забыл. Очень значительно, очень образно.
29 мая Георг Гросс. — «Творчество», № 5, 1969. Статья Ульри¬
ха Куирта. «Искусство должно было учиться создавать революционно-гуманистический образ пролетариата. Но этой задачи Гросс в конечном итоге не решил»...
В этом упрекали и Гоголя. Если Гросс «не решил» этого на бумаге, то в жизни его труды создавали рево¬


374
Борис
Пророков
31 мая
1 июня
2 июня
4 июня
люционного пролетария. А это главное. Кстати, и на бумаге Гросс создал пролетария Германии. И это утверждение: «в конечном итоге» — неверно.
«Но теперь мелкий буржуа, мещанин стали его главной мишенью, тогда как фашизм уже угрожающе поднимал голову...»
Неверно. Антифашистские листы Гросса 20-х — начала 30-х годов широко известны. Кто не помнит его «Der weise general» двадцать второго года или «Hitler der ketter»??? Можно назвать целую галерею антифашистских рисунков Гросса.
«В эмиграции Гросс создал много работ, часто весьма зашифрованного и мистического характера, в которых высказывал свое отношение к фашизму и войне, но не шел открыто по пути борющегося класса».
Очень хорошо, что высказывал свое отношение к фашизму и войне. Да, он вынужден был искать какую-то новую форму приложения тех же мыслей. До эмиграции он сделал очень много и очень хорошо. Повторять себя художнику — значит на себя же наложить руки. Но где был борющийся класс Германии? Или критик забыл самую тяжелую драму немецкого пролетариата? Гросс был и будет великим революционным художником...
Принесли с базара рыб ярко-золотого цвета с платиново-серебряными мордами. Все сказали: вот бы написать. Но только сказали. Дело не в этом. Я подумал, что Матисс никогда не писал мертвых рыб (может быть, я не все знаю. Во всяком случае, знаменит он своими живыми рыбками: «красными» в аквариуме в Пушкин- музее, и тоже живыми в «Террасе» в Эрмитаже). Это очень характерно для Матисса: не писать мертвечину.
«Мир помнит французский Орадур, чешскую Лидице, сожженные дотла. У нас от Бреста до Смоленска — сплошь Лидице: двести сорок белорусских деревень, сожженных заживо» («Комсомольская правда». 1.6.69).
Остров Кюрасао. Третий день в городе идут кровопролитные бои между рабочими и карателями. Во время уличных столкновений убито двое и ранено сто двадцать человек. С воздуха город похож на гигантское пожарище.
Остров Кюрасао — нидерландское владение у берегов Венесуэлы. Голландия послала срочно триста солдатиков.
Почитал «Ленин о Толстом», брошюру, которая сохранилась у меня с 1935 года. Время от времени люблю ее почитать.
Спад стачечного движения в 1907—1908 годах у нас в Иваново-Вознесенске, например, объясняется тяже¬


Из дневников. 1956—1972
375
7 июня
13 июня 15 июня
19 июня
20 июня
22 июня
лыми полицейскими репрессиями: тюрьмы, ссылки, каторги.
Террор черной сотни. Начали с еврейских погромов, а конечная цель — террор против революционного рабочего движения. В Иванове черная сотня зверски убила Афанасьева — большевистского руководителя. Генкину буквально растерзали на вокзале. — Она привезла корзину с оружием — то, чего именно не хватало рабочим в борьбе с черной сотней, казаками и жандармерией. Характерно: сейчас американские негры поняли, что ненасильственные методы борьбы — это вредная иллюзия, и говорят: против оружия надо обороняться оружием. Открылось совещание компартий семидесяти пяти стран.
Записные книжки и письма Ивана Мефодьевича Пророков а. Написанное, но неоконченное письмо к какому-то Ивану Алексеевичу (кто?) о знаменитой стачке иваново- вознесенских рабочих в 1905 году. Письмо крайне интересное, посылалось тут же, по следам событий.
Хотел набросать несколько скромных очерков об Иване Пророкове, Александре Пророкове, Анатолии Пророкове и так далее69. Род автобиографии, но больше о других, чем о себе.
Три дня назад Дейнеке присвоено звание Героя Социалистического Труда. Вчера его не стало... Ушло из моей жизни очень много! Дейнека! Дейнека! Я полон глубокой скорби.
Слежу по мере сил за совещанием коммунистических и рабочих партий. Идет дискуссия, и довольно откровенная.
Из речи Гиольди (ЦК Компартии Аргентины): «Бесчестная «шестидневная война» Израиля против арабских стран не стала семидневной или более многодневной, пдтому что Советский Союз и почти все социалистические страны заставили прекратить агрессию». Пусть коммунисты, как Гиольди (который принимал участие еще в III конгрессе Коминтерна), воздают должное нашей партии. Гиольди, которому грозит десять лет тюрьмы за участие в этом совещании.
Пикассо говорил, что когда мы хотим, но уже не можем — это что-то ужасное!
Лучшие исторические картины — те, которые когда-то писались, как современные. А все остальное, может, в самом деле — вздор?
Очень ясный, яркий, чуть свежий день, навсегда в нашей памяти омраченный фашистским нападением. Мы в последний мирный день играли в теннис. Но и ребятам надо знать, надо помнить, что этот самый светлый день —


376
Борис
Пророков
самый темный в истории народов. Фашистская сволочь кует оружие и муштрует неофрицев. Сплошной потоп клеветы против нас, злобной, гнусной, коварной. Как говорил Горький: надо быть застегнутым на все пуговицы.
28 июня
Вчера кончил читать мемуары маршала Жукова. Молодец. — Полководцы в битве за правду нашей истории громят политиканов, клеветников и пасквилянтов. Сегодня хотел для выставки в Берлине поправить «Статую Свободы», но через пятнадцать-двадцать минут все до основания испортил, и оригинал остается только выбросить...
Сравни мальчиков Дейнеки с мальчиками Александра Иванова, и тогда поймешь, что сделала фотография с изобразительным искусством.
29 июня
В конце 52-го или начале 53-го года я получил письмо от редактора «Уленшпигель» — Хайновского с просьбой прислать им мои альбомы, так как они хотели издать свой альбом моих рисунков в Берлине. Издание не было осуществлено, но Хайновский писал мне, что они сделали выставку фоторепродукций моих работ в Берлине, и просил присылать им новые работы.
Сейчас я прочитал в «Иностранной литературе» (№ 6, 1969), что знаменитый кинодокументалист Хайновский, работающий вместе с Шойманом, — тот самый, что был редактором «Уленшпигеля»... Они говорят, что труднейшая задача из задач — найти «самого выразительного индивидуума». И здесь рассказывают, с каким интересом они читали заметки великого русского реалиста Ильи Репина о «Протодьяконе» («Иностранная литература», № 6, 1969, с. 234).
Я так поздно узнал, что в Москве сейчас Лидия Николаевна Делекторская70. Меня это очень взволновало.
30 июня
Мунк: «Не будет ли малый формат скоро оттеснен? Буржуазное искусство с его картинами в тяжелых рамах было рассчитано на гостиные. Это искусство для торговцев художественными изделиями, оно обрело силу после победы буржуазии во Французской революции. А теперь эпоха рабочих. Разве скоро искусство не станет общим достоянием? И тогда оно снова получит место на больших площадях стен общественных зданий». Февраль 1929 года.
1 июля
Подняли бокалы с шампанским и поздравили Петю с окончанием ВГИКа. Он смело и искренне взял самую трудную тему, и я рад, что вступает в жизнь он как художник современности...
9 июля
Впервые после почти четырех месяцев взялся за кисти. Писал лупинусы. Природа учит думать.


Из дневников. 1956—1972
377
11 июля
Рисовал штамб березы (березы старой). Надо разобраться в законах ее пластики. Мне это надо. Однако это трудно и требует большого упорства...
12 июля
Начал работать. Черт попутал, и снова стал компоновать хромого солдата в вертикаль, а это не получается. Сделал четыре-пять чертежей с натуры. Поразительно, как от малейшего движения вся анатомия меняется. Именно — вся. И сколько подарков художнику. Но я бы учил рисовать в вузах не с фигур или голов, которые хорошо изучены и известны, а с полена, покрытого толстой потрескавшейся корой. Я два раза принимался рисовать березовый штамб и пока без результата. А мне надо постичь связь тектоники с пластикой.
...В наш век для художника одних глаз мало. Думать надо. Я не хочу сказать, что двадцать веков хотя бы нашей эры художники не думали. Были такие и есть. Но сейчас надо думать в двадцать раз больше.
16 июля
Верхний слой облаков идет с юга на север, нижний очень быстро летит наперерез: с северо-запада. Небо очень ярко-голубое даже на южном склоне и бирюзовое к горизонту. Зрелище красивое.
Ветер сильный, северо-западный и во второй половине дня, конечно, дождь. Все правильно, но к чему же розово-оранжевая радуга?
Начал компоновать вышеначерченный сюжет... Если оставлять этот сюжет, то голову вырубить как скалу... [Рисунок].
20 июля
Утром птица влетела в мастерскую. Ткнулась в миску на рисунке нищенки, который лежал на полу. Но, увидев, что нарисовано это плохо, попила воды из банки. И вот еще — распустился жасмин...
Я хотел компоновать «Борьбу», не очень уверенный в убедительности композиции.
21 июля
Два американских космонавта после мягкой посадки сошли на Луну! Да еще вели с лунной прогулки телевизионную передачу.
Сегодня в 20.00 поднимаются с Луны на стыковку с третьим космонавтом, который ждет их на окололунной орбите.
Ну, а на бренной земле по-прежнему льется кровь во Вьетнаме и на Ближнем Востоке, а также на площадях и улицах городов Америки, Южной Америки, Японии, Англии и так далее.
24 июля
Вечером Земля ждет космонавтов с Луны.
25 июля
Вчера был мертвый день, и я принял решение отказаться от серии «Борьба» и делать что-то другое. Думаю о моряках.


378
Борис
Пророков
27 июля
Сегодня писал два этюда. Писал плохо, но душевно отдохнул... С пейзажистов надо брать налог за бездумность, как берут за бездетность.
Опять этюд. Это вроде рыбной ловли: дышишь воздухом, смотришь на красивые деревья и ни о чем не думаешь, даже о красках. Если думать о колорите, пространстве, контрастах — это уже работа. А голова все равно устает так же, как от музыки.
В прошлом году я лежал и разглядывал в окно ветки ирги. Удивительно выразительные и пластически сильные лица образует листва, свет и тени на ней. Хотел написать деревья так, чтобы листва состояла из лиц, но сделал это не с листвой, а с небоскребами. [Рисунок «Поход бедноты»...]
28 июля
Сверх всяких сил заставил себя рисовать сначала. Это днем, а к вечеру слушал Бетховена. Аппассионата в исполнении Рихтера. Непостижимо! Воистину — нечеловеческая музыка. Какой шквал интеллектуальной революции, рожденной эпохой социальных революций!
29 июля
Встаю к мольберту, на котором работница, погибая, отклоняет от демонстрантов винтовки карателей 71. Собственно говоря, — это можно назвать словами Гойи: «Какое мужество».
Какая дивная картина — палевые звезды, горящие в липовых ветвях... Вчера, чтобы переключить направление мыслей у Сони, я повел ее к цветущим липам. Синий день с ярким солнцем, как в детстве. Как в Юрьевце на горе Белгорода. Как у нас в Плесе, когда на левом берегу Волги на двадцать верст видны деревни и так ясно, что можно заглянуть в окна.
Начал новый вариант женщины с винтовками...
2 августа
В прошлогодней газете прочитал о Матиссе. Порядок дня: с восьми до девяти утра — игра на скрипке; с девяти до двенадцати — живопись. Потом обед, променад и снова работа, но уже рисунок. Ужин, променад, чтение. И это — железно. Нарушения допускались только по воскресеньям, когда вечером он играл в домашних музыкальных ансамблях.
Очень разумно. Скрипка тренирует руки, а музыка — эмоции. Любил Малларме и Валери.
3 августа
Перед сном почитал несколько писем Нестерова. Помню, на выставке Кончаловского Нестеров, уже старенький, в черной профессорской шапочке и накинутой на плечи шубе, ходил от холста к холсту, опираясь на могучую руку автора. Решительно не хотел смотреть написанную собаку.
Кончаловский:
— Да посмотрите, Михаил Васильевич, мне кажется, тут удалось...


Из дневников. 1956—1972
379
Нестеров:
— Нет, нет. Не люблю собак и, заметьте, собаки меня не любят. И смотреть не буду.
Внимательно разглядывал его, слушал каждое слово. Я убедился, что насчет собак он не шутит.
Письма Нестерова из Абрамцева и Киева хорошо передают обстановку, окружавшую и Врубеля.
Кстати, о собаках. У Кончаловского большой натюрморт с яблоками в корзинах и чем-то еще на открытом воздухе. Вещь писана крепко, но у стола тоже собака.
— Не обращайте на нее внимания, — говорит уже Кончаловский Нестерову, — это я привязал ее, чтобы жулики натюрморт не растаскивали.
Все же под Первый концерт Рахманинова я прорисовал более энергично первый эскиз женщины с винтовками. Страсть не хочется девчонку сажать с миской для милостыни...
7 августа
Сделал новый вариант нищенки...
8 августа
И все же (напившись запрещенного мне кофеина) я набросал в новом формате черной гуашью оратора72...
9 августа
Оратор не получается декоративно красивым. Надо пробовать еще и, что самое неприятное, думать. Уменьшал казаков с хромым солдатом...
10 августа
Сделал угольный вариант нищенки. Прессованным углем. Кажись, поддается фиксированию:.. И что со служивым? В листовке: «Течет кровь, течет и золото!»
11 августа
Компоновал «К восстанию». Вечером от всего отрекся. Так нельзя больше рисовать в век кино и телевидения. Решил не делать ивановскую серию, а делать современную.
12 августа
По радио вчера беседа корреспондента с Глазуновым. Видите ли, он решительно отмежевывается от поп-арта...
13 августа
Набросал коричневой темперой (будь она проклята, эта темпера: сохнет в теплый день под кистью и уже — марш) нового оратора.
16 августа
Приехала Лида Герасимова. Подарила мне книгу, изданную в Лейпциге, «Мечты и ложь Франко» Пикассо. Вижу ее впервые. Несколько озадачен тем, что «Гернику» я понимал не совсем, видимо, верно. Где-то читал, что бык — символ фашизма. И верил этому. В офортах «Мечты и ложь Франко», сделанных в то же время, что и «Герника», бык — символ народного сопротивления. Но надо посмотреть.


380
Борис
Пророков
19 августа
В Северной Ирландии продолжаются уличные бои. Англия бросила тысячу своих «томми». Сотни домов горят. Борьба с нищетой, с безработицей, за гражданское право для всех.
Вот, собственно, моя тема, но надо быть на улицах Белфаста.
20 августа
Небо серое. Но ветви ели с каплями дождя на кончиках игл — восторг. Десять раз возвращался — так трудно оторвать взор. Вот где небо сияет в каждой капле. Чудо. Какое-то космическое пространство. Лучше этюдов Скрябина, даже в рихтеровском исполнении. Какая мощная скульптурность! Я очень рад и благодарен природе.
28 августа
В Белфасте баррикады.
Кто-то хочет делать фильм о Гойе. Канва — «Когда засыпает разум — пробуждаются чудовища».
...Уже прошел концерт Листа в исполнении Генриха Ней- гауза. Пусть земля будет пухом этому человеку — чародею, а теперь уже его ученик Рихтер играет Второй Рахманинова.
Но я думаю о баррикадах, как это сделать. Какая это величественная вещь: ирландцы бедняки лупят английских интервентов бутылками с горючим...
30 августа
Прочитал книгу Марсель Марти (Марке), вдовы художника. Мне понравилось, что он отказался от академии и ордена Почетного легиона.
Недостатком книги является прежде всего то, что автор — профессиональный писатель и то, что автор — женщина. В этих недостатках ее винить невозможно...
3 сентября
Достал эскизы «Большевистская листовка»73, их два, и я не пойму, который делать... Сейчас поставлю пластинку Третьей симфонии Бетховена, которая двадцать лет вызывала у меня приступы.
Спокойно и внимательно прослушал Третью, «Героическую» Бетховена. Уж лучше бы бросило в приступ.
В США опять расовые бои, пожары, руины, кровь и смерть. Борьба. Борьба всюду. Борьба каждый день! Поднимаясь к станку, надо помнить, что сейчас работают Мазереель, Сикейрос, Пикассо. Это — главное.
Реализм — не то, что правильно нарисовано, а то, что правильно воздействует.
4 сентября
Сердце болит каждый день, по нескольку раз на день. Мешает работать. Очевидно, надо лежать, но у меня уже нет времени.
5 сентября
Газеты пришли с портретом Хо Ши Мина в траурных рамках. Для ДРВ тяжелое несчастье, как и для всего коммунистического мира.


Из дневников. 1956—1972
381
6 сентября
14 сентября
15 сентября
17 сентября
19 сентября
20 сентября
21 сентября
В Северной Ирландии баррикады. В США кровопролитные расовые бои. Военно-полицейский террор против студентов.
Несколько дней назад — революционный переворот в Ливане. Наше правительство признало новое революционное правительство.
Начал женщину с винтовками.
Последние дни работал Оратора... Как-то ходил за ворота в лес и сразу отдохнул — так красиво.
На ярко освещенной зелени листвы почти силуэт ели. Если смотришь против света и лучи попадают в глаза — ель сразу наливается темным, но интенсивно-малиновым цветом. Приставляешь к глазам козырьком руку, и красное исчезает. Ель как ель. Открываешь глаза для лучей — ель начинает сразу рдеть малиново-красным цветом.
В «Иностранной литературе» репродукции с картин и рисунков Анны Сальваторе. Пишут, что, последнее время отмечено символизмом. Судя по репродукциям, это скорее мистика невысокого вкуса. И об этом можно только пожалеть.
Странное дело: я помню, я знаю, что мы играли и трио Чайковского, и квартет и второй квартет Бородина, и в то же время я не верю себе. Часто мечты оказываются давно прошедшей действительностью.
Два эскиза «Вдов»74 надо бросить в печь...
Лежу, слушаю Калинникова и вспоминаю юность. Вчера — квартет и трио Чайковского, и передо мной все время стоял отец. Волновался, как будто он смотрит на рисунок...
Теперь слушаю Франка. Концерт для фортепьяно с оркестром, играет Мария Гринберг... Франк, о котором Роллан говорил: души непорочной и лучезарной красоты.
Нечаянно сделал (доделал) «Листовку» со скользящими розовыми бликами...
«День» и «Вечер» Микеланджело непрестанно потрясают душу. Торжество гения и торжество мрамора) Здесь мрамор говорит вместе с ваятелем.
Музей Прадо. Гойя: зал — эскизы гобеленов. Период придворных портретов, и, наконец, зал «Черного периода»... В том числе и «Сатурн, пожирающий детей». Лично я не считаю этот последний период сумасшедшим. «Сатурн» — умное произведение.
Эль Греко: в «Похоронах графа» крайний справа юноша— сын Эль Греко, ставший тоже художником.


382
Борис
Пророков
25 сентября
29 сентября 1 октября
10 октября
14 октября
15 октября
С утра тысячи птиц всех званий и сословий. Такой переполох, крик, тычутся в дом, окна. Открыл дверь, сразу влетела синица. Наконец, белка сидит и потрошит паклю над моим окном. Я вышел. Она подползла ко мне поближе, совсем рядом и так печально смотрела. Что-то ей надо было? — но я был с пустыми руками...
Опять, не зажигая огня, слушали «Лунную».
В юности я мечтал стать вторым Менье, третьим, тысяча третьим, но художником пролетариата.
У меня был Витя Горяев. Я очень рад ему. После некоторых деловых разговоров... я решился показать кое- что из работ, но посмотрели все.
Витя поддержал меня и подбодрил. За что я его от души расцеловал. «Баррикаду», сказал, делать как можно больше и без фигуры. Считает, что этой одной вещи довольно для московской выставки, а остальные спокойно работать. «Оратор» — коричневый, но с лицом и в технике последнего варианта. «Женщина с винтовками» — рука: локоть и кисть. Надо ли силуэтить ее, контур рук однообразен... «Солдат»75 — вертикально, только всадник и хромой... Солдата на костыле уже не делать. «Колокол»76 увести как на маленьком эскизе, за раму. «Читает листовку» не понравился; руки и лицо; может быть, срезать голову... «Нищенка» — симметрия лица. «Драка» вертикально... Да, бородатый с винтовкой77 ему понравился.
Черно-белый вариант с винтовками78 (на сером и голубом фоне) понравился тоже, но лучше без второй фигуры (рука!)
У нас день письма Маннергейму. Но у меня сегодня, двадцать восемь лет спустя, день мертвый.
К вечеру зашел Витя. Сказал приятную для меня весть, что Леня Сойфертис на какой-то выставке карикатуристов в Италии получил золотую медаль.
Третья «Героическая» и Третий квартет Чайковского. Поэма экстаза показалась после Бетховена жеманнонервической. Я же ценил ее!
Цветные эскизы «Баррикады».
Остановился на багряном варианте.
На березе нашел лишай — точно то, что мне надо было по цвету в «Статуе Свободы».
Четверть века назад, 15. 10. 44, неожиданно вернулся с Балтики с перевязанной головой и рукой. Явился в Политуправление и потом в Лебяжий на перевязку. Нелегко отчитаться за эти двадцать пять лет...
Сегодня массовая демонстрация протеста в США против грязной войны во Вьетнаме, в которой примут участие десятки тысяч американцев...


Из дневников. 1956—1972
383
16 октября
23 октября
27 октября
13 ноября
14 ноября
Был Витя. Смотрел «Баррикаду». Посоветовал не делать светового акцента на первом плане (теряется монументальность). И это верно.
Говорил ему о галерее*коринских попов... Сама живопись его становится какой-то прусацки жестокой. Характеры сильные, фанатичные и мстительные. Сначала картина называться должна была: «Борцы за веру». Это я точно помню. Корин говорил тогда, что, окончив ее, он напишет следующую: «Борцы за коммунизм». По совету Горького название изменилось: «Русь уходящая»... Корин назвал свои этюды-картины.— «Реквием»...
Что можем мы противопоставить по силе убеждения и фанатизму коринской галерее? «Булыжник — оружие пролетариата»? Дейнеку? Да, но Дейнека разбросался и не собрал все свое творчество в единый боевой кулак. Работая, надо помнить все время коринских попов и черносотенцев с кистенями.
Витя сказал, что для него это неожиданно... Мы долго беседовали у спуска к оврагу, уже было совсем темно. Я ждал, когда он поднимется по лестнице на свой бугор и подаст мне голос. Крикнул ему через лес и овраг:
— Витя, я люблю тебя.
С того бугра донеслось то же.
Мне привезли краски и много новых пластинок: Пятая и Седьмая симфонии Бетховена, его Пятый фортепьянный концерт, «Неоконченную». Рахманинов сам играет свой Первый концерт; много Шопена; «Лунная» в исполнении Генриха Нейгауза. Кажется, это — самое «лунное» исполнение из всех, мною слышанных...
Много высоковдохновенной музыки. Очень. Но есть такая, за которой видна мощная, всеобъемлющая личность ее создателя. Таков Бетховен.
И таков Микеланджело в искусстве.
Они атакуют мозг и сердца людей. Будят спящих.
Погода сухая и чистейший воздух. Две лунных ночи такие, что я все время выходил и бродил около голубых берез. Полнолуние. В контраст березам — темные ели и тени от них. Ходишь, как по невиданной еще никогда галерее, где краски, формы, пространство — все невиданное, все не похоже на созданное кистью даже гениальными художниками... Гуляя по лунному лесу — сразу успокаиваешься и приятно возбуждаешься.
В одном из писем Петя писал, что ему понравилась моя трактовка темы «Баррикада». Он пишет, что сделать бы ее, как Сикейрос, — с рельефом, грубой фактурой и эдак на стене этажей в двадцать. Именно об этом я и думал, не думал, а только мечтал...
Сегодня в Америке народ продемонстрирует свой протест против гнусной и грязной агрессии во Вьетнаме. Уже


384
Борис
Пророков
вчера в Вашингтон стягивались десантные войска и морская пехота в касках в полном боевом снаряжении. И все же демонстранты перед Белым домом несли транспаранты, на каждом из которых была фамилия погибшего во Вьетнаме американского солдата.
«Марш против смерти» в Америке состоялся. Приуроченный к этому полет на Луну не отвлек внимания мировой общественности от этого акта народного протеста. Во множестве стран состоялись многотысячные демонстрации солидарности с «маршем против смерти». Истинно весь земной шар охватил гнев против американской агрессии во Вьетнаме.
23 ноября Узнал, что мне присуждена Золотая медаль Комитета за¬
щиты мира на Международной выставке «Сатира в борьбе за мир», открывшейся 17 ноября в Академии. Комично— рисунки...79 вновь вернулись в Академию и висят в матиссовском зале. Но жюри-то под председательством Бидструпа, в составе его Жан Эффель и другие...
24 ноября В «Советской культуре» написано, что подведены итоги
конкурса на Международной выставке «Сатира в борьбе за мир».
В выставке принимают участие художники борющегося Вьетнама и наши, коммунисты-художники, работающие в капиталистических странах, и художники социалистических стран...
Я приветствую поощрение зарубежных сатириков, работающих в условиях военного времени или работающих в коммунистической прессе капиталистических стран.
...Русская музыка. В ней много русского: мелодичность, напевность, лиризм, порой драматизм (я имею в виду XIX век).
Но Россия — родина Разина и Пугачева, декабристов, родина восстаний и революций. Нашло ли это отражение в русской музыке? Мусоргский? Прослушал сейчас «Рассвет над Москвой-рекой». Признанный шедевр, — мне показалась эта вещь повествовательной и иллюзорной. Да простится мне это.
Врубель жил в мире музыки. Над этим надо подумать. Репин, которого XX век не хочет считать художником, Суриков, наконец, Серов куда более воплотили в искусстве дух революции русского народа, чем наши прославленные, признанные композиторы.
25 ноября Боюсь писать, что закончил оригинал. «Баррикада» в
основном готова, но надо дождаться светлого дня, чтобы увидеть все огрехи и убрать их.
Сегодня, мне так думается, нашелся холодный и, без излишеств, цвет фона. Этот желтовато-серый, просто положенный цвет, сбалансировал коричнево-красную


Из дневников. 1956—1972
385
группу рук и как-то объясняет отсутствие резких контрастов.
Сделан эскиз на негрунтованном холсте, углем. Соблазнительно, но когда поставили на мольберт темперный — угольный стал легок... Переписал оранжевато-красный фон, и тут все встало на свое место. Но вещь суховата. Никакой маэстрии. Без фактур — темпера кладется легким слоем. Без мазков. Все скупо и просто...
Хорошо компонуется эта вещь в более высокий и узкий формат— 100x160, и мне хочется сделать все снова...
I декабря Просмотрел несколько выступлений на съезде колхозни¬
ков и слушаю «Неоконченную» Шуберта. «Неоконченную» мы играли к 100-летию со дня смерти Шуберта в Доме инженера и техника, в Иванове. Симфонический оркестр из любителей организовал отец. К этому дню он попросил меня сделать большой портрет композитора для сцены. «Сумеешь, так, чтобы похож был?» Я сказал: «Попробую».
9 	декабря Мне хотелось, чтобы Соня думала о моем состоянии сегодня лучше, чем это есть. Для этого же утром, как обычно, завел одиннадцатый и двенадцатый этюды Шопена (соч. 25)...
Весь мир потрясен и возмущен зверствами американцев во Вьетнаме, особенно содрогнулся мир от сообщения об уничтожении мирного населения Сонгми! Пленных пытают, подвешивая на веревках к вертолету...
Один американский «фантом», проданный Израилю, уже сбит в бою под Суэцем. Никсон приехал на какой-то обед в Нью-Йорке. Три тысячи демонстрантов встретили его с лозунгами: «Американцы! Долой из Вьетнама!», «Никсон — 7000», что значит: семь тысяч убитых американцев во Вьетнаме только при правлении Никсона.
II декабря Нахожусь под впечатлением рассказа о публикации в
«Прометее» фронтовых записей Лили Карастояновой. Пишет, что уходит в бой за Риту Кирклиссову, Бориса Пророкова, Сашу Слепянова (ее муж, погибший на фронте) . Она работала в «Комсомольской правде». Дочь болгарского коммуниста, воспитанная в семье Емельяна Ярославского. Погибла в сраженьях в партизанском отряде.
Меня как-то потрясло это, и я задумался о единомышленниках и о той ответственности, с которой строго необходимо подходить ко всему и всегда. Через двадцать шесть или двадцать семь лет узнаешь, что мужественный человек идет в бой с твоим именем на устах и погибает. Я обязан найти в себе двойные силы.
16 	декабря Начался суд над Бернадеттой Девлин, депутатом английского парламента, за участие в баррикадных боях в Северной Ирландии...


386
Борис
Пророков
17 декабря
22 декабря
23 декабря
Наброски к рисунку «Набат гнева»
Здание суда, где судят Бернадетту, окружено английскими танками. Великая Британия сражается с девочкой, вооруженной только справедливостью.
Повезли мою работу в Москву на выставком... Что же касается работы, то это было мученьем. С тяжелым сердцем отдавал ее. Но сегодня понедельник. Трижды, выходя в море в понедельник, я тонул...
Я выстоял, и это главное.
Сказали, что мою многострадальную «Баррикаду» на выставкоме приняли. Умопомрачительные голболи мешают писать.


Из дневников. 1956—1972
387
29 декабря 31 декабря
1970
8 января
9 января
23 января 31 января 2 февраля
Набросок к рисунку «Набат гнева»
«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Пушкин.
Последний день трудного для меня года...
Год баррикадных боев, гигантского «марша против смерти», сплочения рабочего и коммунистического движения, активизации борьбы.
Не сделать ли «Сонгми»?80
В газете статья В. Кружкова.
...Я просил достать в Ленинской библиотеке воспоминания о Ленине Клары Цеткин и потом попросить перевести мне. ...Нам нужна исторически правдивая, документально точная, словом, строго и подлинно научная теория ленинской эстетики.
Хромой солдат и «К оружию», «Набат гнева». Последняя вещь, хоть работал ее начисто два дня, подвинута больше...
Начал компоновать «Сонгми». Угольный рисунок готов, фиксируй, и все. Но чужой в серии. Надо как-то выжать его в общий стиль ярко-черного с пастелью. Но как?..
Закончил оригинал... Была острая потребность делать это, но формальная потребность еще не созрела... Я представляю себе этот сюжет трагичнее и контрастнее по форме, мужественней по манере...


388
Борис
Пророков
17 февраля
Опять дивная снежная феерия. Пушистые белые деревья на белом снегу и на фоне белого неба. То солнце чуть проглянет и нежно-голубые краски заигрывают с палевыми. Чудо!
Если не встану до марта, работу сдавать так:
[Рисунки: Хлеба, Мира, Свободы
Сонгми, К оружию, и все же — Оратор (другой)]
Ничего еще нет.
Всего больше в жизни нужно терпения. Не путать с терпимостью. Это — мерзость.


Эскиз
рисунка
«Свободы


390
Борис
Пророков
18 	февраля [Приложена вырезка из «Комсомольской правды» от 18 февраля 1970 года]:
Герника — Сонгми.


Из дневников. 1956—1972
391
22 февраля
23 февраля
24 февраля
25 февраля
28 февраля
3 марта 7 марта
8 марта
Нечаянно закончил оригинал, позволяющий мне поставить точку.
Хотел сделать лист «Помнить Фучика» — парный к «Помнить Сонгми». Однако, прочитав несколько слов из «Ре ¬ портажа», отказался от этой мысли. Фучик — это потрясающе. Это надо помнить всегда и всем. Это надо повто рять каждодневно, как молитву, как клятву.
Для меня сейчас непосильно сделать Фучика. Огромная ответственность перед героической гибелью людей.. Взволновали меня те немногие строки, которые я пробе жал глазами, чрезвычайно.
Прошлое Иванова — Хлеба, Мира, Свободы. Настоящее «свободного мира».— Сонгми, Набат гнева, Нет — неофашизму. ...— Совсем не то, о чем я мечтал. Совсем далекое моему вкусу. Но надо быть гением, чтобы твое мастерство отвечало твоим вкусам... Сухая, стилизованная и робкая манера не передает пафоса народного гнева и борьбы...
Ю. Жуков прислал свою книгу «Люди 40-х годов» — записки военного корреспондента.
[Рисунки:] Этот оратор с самого лета, как тяжелый камень на сердце.
Мертвый день.
Работал «К оружию». Но плохо. Думаю.
Начал новый эскиз «К “оружию»,..
Сердце — упорные боли. Вторая половина дня — постель без вставания.
Рисовал, сидя перед мольбертом на стуле. Лежу...
Мне вспомнился простенький сюжет, который я работал год назад, пет, уже два. Вскакиваю и з исподнем и валенках набрасываю на листе 109x72 углем знаменосца81. Молниеносно.
...В Америке начинают судить четырех военных за зверства во Вьетнаме. Морские пехотинцы, убившие мирных женщин и детей. Все при наградах и даже высших: орден «Пурпурное сердце»!!!
Рисовал эскиз рабочего с флагом.
Вроде все. Не верю. Концовка пошла, наоборот, заглавным листом. Вот так: [Рисунки: На борьбу, Хлеба, Мира, Свободы, К оружию82].
Бородача с ружьем надо бы переделать, да уже сил нет. По-настоящему все надо бы заново сделать...
Несмотря на болезни и предельную усталость, я лишь на неделю позже срока завершил всю работу.
Написал послание к Соне с благодарностью безграничной, в связи с окончанием работы, за мужество, героический


392
Борис
Пророков
Труд, самопожертвование и ту атмосферу легкости и оптимизма, которые меня восхищают, вдохновляют и поддерживают.
Были ребята, и день в тон с ними яркий и теплый. Смотрели мои рисунки. Сам я в постели. Сказали, что жаль «Оратора».
Я попросил этот рисунок и в постели начал его поправлять, выскребать гуашь и пастель... К голосу молодых специалистов надо прислушиваться.
9 марта Музейные работники Абрамцева нашли в Загорске на складе мою работу 1940 года «Расстрел демонстрации в Иваново-Вознесенске» и забрали ее к себе.
Нищенка (Девочка с куклой). Из ранних набросков
**7*''~ /


Из дневников.. 1956—1972
393
11 марта
13 марта
Нищие (Беженцы) Из ранних набросков
Я остался в последней работе самим собой и презрев моду, но, кажется, слишком собой и далеко не самым лучшим.
Во мне все клокочет ненавистью к буржуазии и ее искусству. Несчастье в том, что эта ненависть бессильна. Мне не дано было учиться ни в Академии, ни в Италии, но если бы раз еще подняться в небо!
Думаю о тех временах, и перед глазами встает светлый мир сильных, гордых и молодых образов шахтеров и грузчиков в искусстве Менье. Вот о чем я мечтал, что волновало душу мою в юности. Мир образов, так близкий к жизни, меня окружавшей.
Саша Бойм прислал вырезку из «Комсомольской правды». Рецензия на новую симфонию Шостаковича. Прислал потому, что там сказано: «...в памяти всплывают страстные рисунки Кетэ Кольвиц и Бориса Пророкова»... Кончается рецензия словами, что Шостакович трагичен. Но в музыке — философ и гуманист. Должен сказать, что в нашу эпоху честный художник не может не быть трагичным.
Ворона зимой красива. Вот я набросал ее, но нет цвета. Светло-серый и черный. Чудный светло-серый цвет.


394
Борис
Пророков
16 марта
Пасмурный день. Снежок. Плохо вороны позируют. Тридцать лет назад, вот сейчас, в 12.00 кончилась война с Финляндией. Всю ночь громкоговоритель передавал веселую и бравурную музыку. Не спали, ожидая важных сообщений. Но бой шел до 12.00. СБ (скоростные бомбардировщики) сбрасывали свой бомбовый груз до двенадцати, но в 12.00 наступила тишина перемирия.
...С грустью прочел о смерти В. И. Люшина. Часто вспоминал его, и мне хотелось с ним увидеться...
В конце 1948 года видел Люшина, кажется, последний раз. Меня уже упекли в редколлегию «Крокодила», и, встретив меня в МОСХе, Люшин весело, как всегда, сказал: «Помнишь моего кулака в «Комсомолке»?» Кулак был нарисован в старомодной фуражке. Я сказал, что хотел бы видеть его рисунки в «Крокодиле», но практически это не осуществилось, так же как и с Дейнекой, который ссылался всегда на занятость и все говорил, что вот-вот поступит в распоряжение «Крокодила». Все же Дейнека хоть мало, но рисовал для журнала. Может быть, моя вина, что я, затырканный, был недостаточно настойчив.
Журнал с рисунками Дейнеки и художников круга «Даешь» была моя мечта.
Но вот не стало и Владимира Ивановича Люшина.
В 18.00 вернулась измученная, но довольная Соня и, не снимая шубы и шапки, плюхнулась в алюминиевое кресло. Нашла машину, все довезла и сдала в Дирекцию... «Сыну» — всю серию — забрал какой-то периферийный музей, комическую серию «Страдания» — другой. Чу, сильно большой спрос на Пророкова.
Чуть поев, легла, все еще не веря, что это конец невероятным усилиям. Что бы я делал, если бы не ее энергия и воля...
Говорят, Матисс нашел краски для своего «Танца», увидев закат на Средиземном море: зеленые сосны, синее море, красный закат.
Басни Лафонтена! — Цветовая основа «Танца» — знаменитый треугольник Максвелла. Матисс, феноменально чувствующий цвет, не мог видеть сосны зелеными, а море синим во время заката. «Итальянский закат»? Нет. Максвелл.
21 марта
Я уже не поправлюсь и даже не отдохну.
25 марта
Обдумывал возможность изготовления эстампов по сюжетам станковых рисунков. Нечто вроде «Избранного». И мечтал, чтобы это сделал Петя. Для него было бы хорошая практика в линогравюре или литографии. А там и свою бы серию эстампов подготовил и втянулся бы в это весьма интересное и полезное дело.
...Выставком отобрал для выставки только «Борьбу», то есть зарубежные рисунки...


Из дневников. 1956—1972
395
2 апреля. 8 апреля
10 апреля
11 апреля
14 апреля 16 апреля
18 апреля
Но так как две серии, то вопрос стоял: какую же брать. Взяли международную. Во-первых, международных тем мало, во-вторых, их меньше (три), а это важно. Но не было бы международной, взяли бы историческую (их пять).
Написать бы картину «Анна Голубкина». И показать ее не в скульптурной мастерской, а повисшей на сбруе казацкой лошади, останавливающей царских карателей на улицах Москвы в декабре 1905 года.
Лучше — скульптуру.
Нечто вроде романа о Родене Вейса (перевод с английского) . Предпочитаю документы, факты, письма и не люблю: «Огюст подумал»...
Рано утром пришел Витя Горяев. Два дня как из Италии. Выставка детской книги в Болонье. Два диплома нашим книгам. Во Флоренции отыскал дом, где жил Достоевский, а главное — какой-то старик указал и квартиру. Витя делал рисунки из окон квартиры, где писался «Идиот»; дом, улицы. Последняя (с Никодимом) Пьета Микеланджело. Забастовка грузчиков...
Сорок лет, как нет Маяковского. Сорок лет!
Ах, какой день подарил мне бог! Все утопает в синеве, и солнце жжет, как в Гурзуфе. Сижу, закрыв глаза, и слушаю пение птиц. Хорошо. Вот бы запомнить. Малиновка села рядом, посмотрела на меня и залилась звонким пением. По сухой траве и по остаткам снега бегают трясогузки. Сороки — уже попарно. Чудный дятел. Крупный и красивый. Черное с белым, в штанах темной киновари. Лимонная бабочка, потом две, три. Какая звонкая и бархатистая зелень елок!
Когда малиновка подсела ко мне со своими песнями, я подумал — как добра природа. А малиновка, наверное, подумала: вот бесчувственный пень — ничем не
накормит...
Приезжал Петя. Привез эскиз, оттиск и доску. Сюжет — протестующая и проклинающая мать над убитым ребенком. Среди руин школы. Замысел рожден израильской бомбардировкой египетской школы. Я очень рад, что это увлекло его... Больше того, я был бы счастлив, зная, что знамя, падающее из моих старых рук, он подхватит и понесет дальше..
Сейчас у нас очень много эстампов. Гравируют на линолеуме и дереве. Искусство гравирования, так же как и искусство литографии или офорта, поднялось необычайно высоко. Но очень много стилизации, украшательства, техницизма. За технической виртуозностью нет искусства. Нет мысли. Нет страсти. Нет борьбы.


396
Борис
Пророков
21 апреля 24 апреля
3 мая 12 мая
15 мая
Вот узорами, фактурой, ухищрениями и прикрываются эклектика, скудость мысли, живая плоть правды.
Мы говорили с Петей о необходимости высокой техники, но ради простоты и искренности в передаче глубоких дум и впечатлений...
Наконец, дождались юбилейного дня! Сколько было нервного напряжения и адова труда.
Лежу, читаю «Гоген в Полинезии»... Хочу сам все понять. Забыть, что это «величайший гений», и от начала до конца разобраться во всем самому.
Гоген хотел стать дикарем, а точнее — выдать себя за дикаря. Да, вот только к таитянам он явился с сифилисом, алкоголем, «символизмом» и библией... Или туманно-идиллические картины его объективно явились ширмой, скрывающей вымирание таитян и маркизцев от колониальной цивилизации?
Еще Писсарро (с. 132):
«Гоген несомненно талантлив, но как же трудно ему найти свой путь! Он постоянно браконьерствует в чужих угодьях; теперь он грабит дикарей Океании». Даниельсон убеждает, что грабить было нечего. Дело хуже — идеологическая спекуляция, а «грабить» он продолжал в «чужих угодьях» — от Египта до Мане. Живописец Гоген очень хороший, но его надуманность, «дикарская» жеманность и символизм, еще стилизация, — всегда оставляли сердце холодным.
Я любил Ван Гога. Ван Гог умел обыденные явления и вещи сделать смыслом живописи. Я любил его лет с двадцати пяти до тридцати. А там — война, и Ван Гог надолго погас.
Соединенные Штаты совершили вооруженное вторжение в Камбоджу.
В художестве у меня были небольшие подъемы и большие падения. Но политических взглядов я не менял, и да убережет меня впредь судьба от такого несчастья. Я такой, как был, только стремлюсь к совершенству.
Склонимся же у входа в Мавзолей,
Склонимся у незримых пьедесталов Тех сыновей страны и дочерей,
Кто в зрелости не предал идеалов Вольнолюбивой юности своей.
Это толковое Евтушенкино пятистишие мне понравилось.
Читал журнальную статью о Г. Клуцисе. Я знал его по Вхутемасу и обществу «Октябрь».
Бродя перед сном по саду, я думал: как много я видел хороших людей, как много — пламенных революционеров, талантливых людей и чистых. И как могло случиться,


Из дневников. 1956—1972
397
16 мая
что я так часто пускал в свет формально консервативные «творения»? «Не хватает школки»,— как говорил Каневский? «Испорчен Третьяковкой»,— как говорил Павлинов?..
Идейно, духовно я всегда был неразрывно связан с идеалами двадцатых, тридцатых, сороковых годов.
Лунный вечер. Слева тень и справа тень. Слева — от неба северо-запада, где недавно погасла заря, справа — от луны. Молодая зелень берез, луна бледно-зеленовато- лимонная; соловьи (удивительное явление природы). Вот-вот войдет в покосившуюся калитку Есенин... Пространство в картине — погоня за иллюзорностью. Есть что-то натуралистичное в подражании пространству природы. Может быть живопись и двухмерная. Когда как.
25 мая
Начали раскрываться цветы яблонь. Мне несколько досадно, что они не приводят сегодня меня в обычный трепетный экстаз.
10 июня
Хотелось вечером посмотреть закат над долиной Вори. Пошли. Здорово. Нечто вроде «Голубой долины» Плеса... Соловьи. Коровы мычат в деревне на противоположном берегу.
Начал писать этюд: долина, освещенная горячим заходящим солнцем, лес на горизонте. Краски сгущаются, а жду красного солнца. Наконец, лес покрывается красной пеленой... Однако красного солнца не было. Было ярко- желтое и как только подернулось розовато-сиреневыми облачками, лес стал синим, все стало синеть. Туман. Высоко над Быковом полумесяц.
12 июня
Хорошо сидеть с этюдником: голубое небо, запах цветущих трав, теплый ветерок гладит твои кости, над головой сильные и ясные песни птиц, шмели собирают на цветах пыльцу так аппетитно, что и у тебя слюна наворачивается! Вот только нет живописи. Нет и уже никогда не будет. Но когда начинаешь — еще надеешься, и краски дурманят так обольстительно...
Мне так хочется войти в мастерскую, где всюду стояли бы нанярчайшие холсты, которые радовали бы тебя и возбуждали буйством цвета.
13 июня
Письмо. Катя Владимирова прислала мне в подарок свои стихи, написанные к каждому листу серии «Это не должно повториться». Катя учится в шестом классе. Стихи с порывом и страстью чистого сердца. Что же ответить?
17 июня
В «Советской культуре» новые стихи Евтушенко «Под кожей статуи Свободы». Это отрывок из большой вещи, где стихи и проза вытекают друг из друга. Помянул он мою «слезу дубинкой»...


398
Борис
Пророков
19 июня
Затопил этюдами печь. Веселый разговор.
Все надо начинать сначала.
Хочется вернуться к «Бухте любви»...
13 июля
Войной воспалился и снова взял книгу Юры Жукова «Люди 40-х годов». И снова документальные записи 1941 года захватывают, и уносишься в то, уже далекое, но не прошедшее время.
Читаю с волнением, заново переживаю огорчения и наши бедствия, заново сердце наполняется гордостью за человека в броне.
...Диктовал справку для гангутского сборника. Сидели с машинкой во дворе...
17 июля
С утра тяжело было, но, что-то приняв, начал писать справку о Гангуте...
21 июля
Начал этюд. Это успокаивает.... В семь часов пошли за дачу в долину Вори. Стога сена. Восторг! Снова довелось мне писать стога сена! Большой туман поднялся, и мы стали зябнуть. Но какой восторг!
25 июля
Главная задача — собраться...
А кругом рвутся бомбы... Проситься снайпером на Дальний или Ближний Восток? На шестидесятом году?..
8 августа
После долгого перерыва сегодня рисовал с натуры. Позировала на пленэре Жюли. Вуду начинать с Энгра.
12 августа
Подписан договор СССР — ФРГ.
13 августа
Мне не хватает ответственности перед листом бумаги, к которому я прикасаюсь карандашом или углем, перед холстом, к которому прикасаюсь кистью. Не в оригиналах, но в набросках, этюдах, эскизах. Так, чтобы не метаться, не дтрадать, что осталось что-то не сожженное...
17 августа
Сделать бы выставку Врубеля и Дейнеки. Две эпохи, два класса.
Я вспомнил 1947 год. Выставком смотрит мою дальневосточную серию. Реплика Пластова: «Это новый Врубель!»...
— Воспаленный впечатлениями, со всей страстью делал остроклассовые вещи, архиземные, патетико-реальные.
— Ни разу в то время не вспомнил о Врубеле.
Все наоборот...
Моор всегда говорил: учитесь искусству пропаганды у богомазов.
Фундамент творчества Врубеля — церковная фреска. Второго Врубеля из меня не вышло. По убеждениям — к счастью, по мастерству — к несчастью...


Из дневников. 1956—1972
399
18 августа
Умер Вано Мурадели... Я познакомился с ним во время войны. Он был назначен у нас начальником и худруком центрального военно-морского ансамбля песни и пляски. Мне очень жалко его. Последний раз я видел его в Малом зале консерватории на квартетном концерте в 1948 году... Он весело приветствовал меня со своего места, в антракте я хотел пожать ему руку, но до антракта не дотянул— стало плохо...
...Симфонии, концерты, сонаты, квартеты, балеты Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского, Глиэра, Кабалевского я считал и считаю гордостью советской культуры. Вано Мурадели считал и считаю талантливым художником...
20 августа
Врубель: «дар натиска (Aufschwung) и восторга.» Натиск и восторг — этому надо учить. Путь к величию искусства. Натиск и восторг не только в тоне и рисунке, но в образе, в идее.
21 августа
Еще: Демон (сидящий), Демон поверженный, Богатырь, Пан, Сирень, К ночи, Царевна Лебедь — сумерки или ночь, последний луч солнца.
28 августа
Ну, наконец-то, побывал и я в Аксаковской усадьбе. Был там почти сорок лет назад — году в тридцать втором. «Примавера» Врубеля, видимо, один из неудачных вариантов, о которых пишет в своих воспоминаниях Екатерина Ге. (Тот, что сейчас в Русском музее, а был у Ге, — более удачный и, возможно, более сделанный вариант.) Подлинник ли? По нескольким карандашным штрихам, проглядывающим через акварель, можно узнать Врубеля. Может быть, и это — Замирайло? — Он был в это время у Врубелей на хуторе Ге. Но вещь сырая, мало рисованная, вялая по цвету. Для Врубеля — просто слабая. Куда интереснее акварельный эскиз «К ночи». Вернее— акварель. Это сделанная вещь. Фавн (или как его там?) сильно леплен. Лошади — хороши, встревожены и прижались друг к другу. В цвете спокойнее, в картине — озареннее последними лучами.
Камины и изразцы — чистый «модерн», так укоренившийся в ту пору в архитектуре, интерьере, мебели, полиграфии, мозаике и витражах.
Камин с лебедями вверх — по колориту напоминает Царевну Лебедь. Майолика очень хороша. Но лавры скульптора делит мастер поливы — они изумительны. Церквушка все же дитя своего времени — 80-е годы XIX века. Какая уж там Нередица! «На курьих ножках» — модерн. Чистейший. Ни Врубель, ни Васнецов не вырвались из объятий времени своего, его вкуса и ужимок. Мы посмотрели только мастерскую с майоликами и керамикой и «Примаверу» с акварельной «К ночи».
25 августа
Собрал в печку этюды. Не так много — штук десять. Недостатки: вялость. Что надо:


400
Борис
Пророков
1. Звонче брать цвет. 2. Напряженное и ярче отношения. 3. Избавиться от аморфной мазни кистью, которая дает рыхлость формы, однообразие фактуры, пространственную путаницу или лучше сказать — мешанину. 4. Избегать «похожести», небрежности в гармонии цветовых пятен и особенно — соседствующих. 5. И главное: найти живописное содержание. Помнить Сезанна и начинать с поиска гармонии противоположностей.
...Сжег все этюды. Горящие этюды радуют меня, как ребенка. В самом деле, это красиво. Я засек себя на том, что улыбаюсь от удовольствия.
27 августа Вчера пришла бандероль с журналами «Знамя»... «Забыть нельзя!» — Ю. Жукова и Р. Измайловой. Читал вчера и дочитывал сегодня. Из лагерей смерти и немецкой каторги письма наших людей, письма наших бойцов и командиров, попавшие в годы войны в «Комсомольскую правду». Документы, своей простотой обличающие человеконенавистническую сущность фашизма и того — прежнего, и этого теперь — сегодняшнего. Чуть сократив, надо бы издавать такие вещи как «памятку бойцу». А. Елкин. «Знамя», № 6. Много очень высоких слов о Пророкове. В жизни все проще. Но все хотят необычного. О письме Маннергейму — не все верно.
Был Витя Горяев. Витя сказал, что «все в порядке с Ленинградом, все утверждено». С каким Ленинградом? Что утверждено? Оказывается: моя выставка в помещении Академии художеств (институт имени Репина) в Ленинграде. Но мы-то об этом слышим первый раз... Помилуй бог. Не было ни помыслов, ни разговоров. Выставлять нечего, и сил для этого нет...
31 августа Мне хотелось повидаться, наконец, с Сергеем Урусев- ским. Не застали. Были у Коли Соколова. Но там-то встретились с Урусевскими, Витей Горяевым. Пришла Маша, а потом и Виктор Коноваловы. Рассказывали всякие смешные вещи.
8 сентября Пришли Витя Горяев и Урусевский. Поднялись в мастерскую, но тут только начатый рисунок — копия с репродукции микеланджеловского «Дня». Я говорил о камне, но дышащем и думающем. Сергей вспомнил лекцию Фаворского на втором курсе по теории композиции: «материал должен оказывать сопротивление», «камень, превращенный в «живую» лошадь, лошадь, превращенная в камень»... Теорию композиции каждый понял по-своему: стали спрашивать Фаворского — один так, другой эдак. Фаворский:
— Я всем вам поставлю зачет. Но вы ничего не поняли, и в конце семестра я объясню вам все снова.
За чаем я попросил Сергея рассказать о его встречах с Пикассо. Он был у него четыре раза в 1958 (?) году, во время кинофестиваля в Каннах, где «Летят журавли»


Из дневников. 1956—1972
401
9 сентября
11 сентября
12 сентября
15 сентября
21 сентября
получили «золотую пальмовую ветвь». (Ни до, ни после советские фильмы «золотой ветви» не получали.)
И когда Юткевич устроил встречу с Пикассо, было так: Пикассо встретил Урусевского с распростертыми для объятия руками и сказал: «Ваша слава опередила вас». Фильма он еще не видел, но посмотрел бы при условии, что в зале никого не будет. И в огромном пустом зале он сидел, вонзив взгляд на экран с застывшим, «каменным» лицом и так до конца. Потом встал, расцеловал Урусевского и сказал, что это лучший фильм, какой он видел за все сто лет.
Пикассо попросил Сергея поснимать его на пленку.
Я просил и умолял Сережу записать все это. Он говорит, что уже все позабыл. Но даже и половины или трети оставшихся впечатлений было бы достаточно, чтобы получились бесценные воспоминания. Все это дьявольски интересно.
Сережа рассказывал, что Пикассо необычайно живой, подвижной, темпераментный. Ничего от старика. Заговорили о кинозвездах, а он их не любит, и тут же вытащил розовую маску с блондинистыми патлами, надел ее, засунул под рубаху на груди пальцы и стал изображать кинозвезду.
Отправились к Урусевским... Сережа показал живопись на холстах и на бумаге (масляная пастель с разбавителем). Очень остро и смело нарисовано, скомпоновано и так же написано. Ярко, красиво. Он в каком-то экстазе. Написал за одно лето огромное количество вещей и все на высоком уровне. Я получил истинное наслаждение...
Я под впечатлением вчерашнего. Сережа, Коля, Витя, Надя — это все моя молодость, и, верно, поэтому было так хорошо...
Да, Сережа — большой и многогранный талант. Истинный художник, излучающий творческую энергию с невероятной силой.
Опять потащился в сад с красками. Золотой и голубой день. Роскошь. И — «снова нет»... Сел, начал все заново. Нет, нет сил. А какое ликование красок кругом!! Бешенство красок!!
Нет же, полежал, едва отдышался и снова взялся за кисти. Удивительное упорство, как говорят, достойное лучшего применения...
В Иордании идут бои между иорданской армией и палестинскими партизанами. Арабы дерутся с арабами! Непостижимо! И опасно: шестой флот США уже ждет случая «защитить интересы своих граждан в Иордании». А «Луна-16», зачерпнув лунного грунта, отправила его в космической ракете на землю. 24.9.70 должна прилететь.


402
Борис
Пророков
23 сентября
25 сентября
26 сентября
29 сентября
2 октября 12 октября
28 октября
?..Синицы и поползни на подоконнике закусывают печеньем «Привет». Красивые осенние облака.
Опять стоял и снова стоял с углем в руке, но лист так остался чистым.
Пришли Урусевские. Поднялись в мастерскую. Сережа просил показать «Микеланджело». Это — голова статуи «День», которую я срисовывал с книги, но не дорисовал. В мастерской хаос: на мольберте черный лист, у печки «девочка-нищенка» (угольный вариант), на полу листы ватмана с набросками, на другом мольберте — прорись казака с хромым солдатом, которую я должен был убрать в рулон ненужных эскизов...
Сережа, указывая на девочку:
— Это — Пророков. Сразу видишь — Пророков, какого мы знаем. А это (указывая на солдата) тоже Пророков, но какого мы не видим. Острый, легкий рисунок углем. Это (опять на девочку) сделано, чтобы приняли.
Я не стал объяснять, что никогда не делаю, «чтобы приняли».
Я испытываю страшную неловкость, и как-то было совестно, когда вдруг смотрят то, что никто видеть не должен. Еще и рисунок с Жюли.
Сережа:
— Это уже Энгр.
— Верно, — говорю, — ян сказал модели, что буду рисовать под Энгра. Приходится начинать с этого...
Ленин прав. Только с классовой точки зрения могут, быть истинные понятия и суждения. Перебирая в памяти впечатления минувшего лета, я много думал об этом.
Вчера умер от инфаркта Насер. Весь арабский народ в трауре. Неожиданное и большое несчастье. Президент Объединенной Арабской Республики много сделал. для того, чтобы остановить огонь в Иордании...
Вчера вечером я говорил — хорошо бы фильм о Есенине Урусевского начать так: цветущие яблони во весь экран прорезаются скачущим розовым конем со всадником («Жизнь моя, иль ты приснилась мне, будто я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне»).
«За каждый шаг свой рано или поздно придется дать ответ...» А. Блок, т. 8, с. 445.
Дневники Блока, 1917. — Вот жизнь! Мне больно читать, но не могу оторваться. Надо учиться — с каждым восходом солнца видеть новый день. Новое в сравнении с вчерашним. В каждой закатной заре угадывать завтра.
Последние дней десять погрузился в Блока. До этого читал Есенина. А разговор о Есенине зашел еще в Абрам-


Из дневников. 1956—1972
403
30 октября 4 ноября
13 ноября
22 ноября
23 ноября
Шестидесятые
годы
деве с Урусевским, который готовится ставить фильм по есенинским стихам.
Судьбы народа и судьбы писателей.
«Двенадцать» — торжественная увертюра Советской России.
«Записные книжки» Блока. Все интересно. Забавно любить Волохову любовью Блока. Все же помнить: «Двенадцать»— «лучше, потому что я жил современностью!» Современность. Современность! Как быть? Из окна ее не разглядишь. Наш черноморский кинооператор Ряшенцев погиб от пули в Иордании. Горько. Но и смерть может быть красивой в своем величии.
Закончил чтение записных книжек. Еще раз бы все снова прочесть. Какие испытания и какое мужество и стойкость! Есть ли памятник Блоку? Не знаю (!) Но надо... Записные книжки. Мы, читатели и, особенно, исследователи, бываем неправы, считая отдельные записи формулами, декларациями. В записных книжках люди делятся своими мыслями и своими сомнениями с САМИМ СОБОЙ. Часто жалуются самим себе, чтобы не мочить слезами чужие жилетки. В записных книжках Блок—наедине с собой. И вот в этом-то их поразительная сила. Какая чистосердечная сила в его публицистике!
Самочувствие все хуже и хуже. Надо прощаться с Блоком. Прощаюсь с глубокой к нему благодарностью.
На прощание прочитал «Двенадцать». Здорово! Конец плох формально, прежде всего. Слишком кисейно. И это рядом с «черный вечер, белый снег» или: «марш, марш вперед, рабочий народ!»
К Луне летит автоматическая станция «Луна-17». В Пуш- кин-музее открылась или должна открыться (узнать) выставка Чекрыгина. Я не видел его работ, а только слышал от кого-то о его гениальности (!). Это товарищ Маяковского по Училищу живописи, ваяния и зодчества. Погиб где-то случайно на рельсах в двадцать пять лет.
Как вырваться рз потока стандартов нашего века!! Но «посредственный академизм» еще хуже.
Подготовили почту. Я — Каберову: письмо, альбом «Это не должно...» и вложил в него три наброска, сделанные в январе 1942 года на Ладоге в морской авиации. Перебрали несколько папок с рисунками. Война. Плес. Таллин. Кое-что привели в порядок (относительный). Нашли после длительных поисков набросок с полковников Преображенского и Романенко (1942). Я обещал этот шуточный набросок Романенко.
В мастерской и Абрамцеве. (С осени 1962 по весну 1970 года. — Два года лежаний).


404
Борис
Пророков
27 ноября
30 ноября
1 декабря
(Не считая вариантов и повторений, а также натурных этюдов, портретов и рисунков)
1—5
Красное и черное
Литмузей
6—11
Заграница Маяковского
Литмузей — портрет Маяковского, остальные дома83
12—21
Комические рисунки
Дирекция?84
22—24
Три панно о войне (считая Клоогу)
дома
25
Зоя с нами
Литмузей
26—31
Сыну
Дирекция (куда-то ушли на периферию)85
32—34
Поэты революции (неудавшаяся)
35—39
Зарубежная хроника
Дирекция88
40—45
Портреты черноморцев
В новороссийском
(масло)
музее
46
Баррикада
Дирекция87
47—49
Борьба
Дирекция88
50—54
Канун революции
где?89
55
Работница с ружьем (1967)
56
Сон (с кандалами90)
За этот
срок испортил:
1. Статую Свободы
2. Ночлег безработных
3. Портрет Маяковского (второй)
Пятьдесят шесть рисунков за десятилетие. Итог печальный.
Более удачные рисунки: «Сыну», «Заграничная штучка», Маяковский, штуки три комических рисунков. Что еще — «Спутник Америки»? «Нет, нет, нет!»?
Установлена связь (вновь) с «Луноходом-1».
А мои дела плохи.
И вечный бой! Покой нам только снится.
Прекрасно. Что же мне-то сказать? — «И вновь покой! А бой мне только снится».
Неужели — всё?
Читал статьи Моора 30-х годов. Смотрел его рисунки и плакаты. Потом — монографию Лени Сойфертиса. Много воспоминаний.
Это — вчера. Сегодня — письма Чистякова...
Чистяков злобствует на «Вихрь» Малявина, на «Александра III» Паоло Трубецкого: «Где анатомия?», «почему


Из дневников. 1956—1972
405
3 декабря
4 декабря
7 декабря
8 декабря
лошадь ноги выставила, что на горизонтальной плоскости?» В 1929 году я впервые попал в Третьяковку, и «Вихрь» произвел большое, наиярчайшее впечатление.
Вчера была экспертная комиссия. Мою серию «Канун революции» наконец-то посмотрели и рекомендовали к приобретению...
Это был труд, который никакими рублями измерять нельзя. Бывают в искусстве такие случаи. Обостренное чувство долга. Бывают такие случаи на войне. Кто это думает, сколько стоит оторванная нога или рука, пробитая голова и разорванное сердце?
...Чекрыгин! Народу масса. Смотрю каталог с иллюстрациями.
Да. Темпераментный, красивый, энергичный, одухотворенный рисунок. Так рисуют только люди, наделенные стихийным талантом. Я вижу эти рисунки впервые. Но это моя вина — я был болен, когда были выставки Чек- рыгина в музее Маяковского в 1957 и 1964 годах. До этого четверть века он не показывался. Огромное удовольствие смотреть даже репродукции с рисунков божией милостью художника...
В Третьяковке мою стенку оскопили до предела: «Вот она, Америка» и «Сифилис». И все. Только самые фотонату- ралистические, давние рисунки. Как же? Вместо «Сифилиса» написано: «К стихам Маяковского»...
Минут десять гуляли. Смотрели папку с крокодильскими (1945—1948 годы) рисунками... Неужели не вернусь к работе?
Надо заказать, если это еще возможно, фотографии с моих последних работ: «Баррикада», «Борьба», «Канун». Еще — комические рисунки 1964 года («Страдания»). Моор был прав, когда писал, кажется, в 1937 году: «Пророкову еще больше наблюдать и рисовать с натуры». Именно этого не хватает.
Если когда-нибудь вернусь к рисованию — то только «предмет» и только «в пространстве». Надо зарубить это на носу... И рисовать натуру везде. Последние двадцать пять лет я не мог это делать физически. Но если произойдет чудо — то рисовать натуру везде. Моор дьявольски прав.
Звонили с Центрального телевидения. Хотят что-то снимать к 60-летию Б. Пророкова. Вот уж Некстати.
Двадцать пять лет со дня смерти Николая Аввакумова. Н. Ф. Корицкая91 вспоминает его как самого чистого и светлого человека.
«Осенний салон» в Париже. Прочитал. Сдвиги — назад к искусству. Хорошо, если так. О Блоке прочитал. — И понимал революцию и не понимал революцию (Христос в «Двенадцати»)...


406
10 декабря
12 декабря
17 декабря
31 декабря
1971
21 февраля
15 марта
16 марта
Борис
Пророков
Анджела Дэвис, американская коммунистка, талантливейший философ, преподаватель университета — в Нью- йоркской тюрьме. Сфабриковано ложное обвинение. Весь прогрессивный мир требует: «Свободу Анджеле Дэвис!» Вот газетная заметка, или лучше ее письмо из тюрьмы («Комсомольская правда». 10.12.70).
«У нас нет деловой, беспощадной истинно революционной войны с конкретными носителями зла». Замечательная статья. Это из сборника «В. И. Ленин о литературе и-искусстве».
«...в смыеле углубления и расширения борьбы против империалистической войны. Борьбе против такой войны стоит посвятить свою- жизнь, в этой борьбе "надо быть беспощадным...» Там же, с. 541.
Город Иваново наградили 'орденом Октябрьской революции за успешное и досрочное выполнение пятилетки и заслуги перед революцией.
Сегодня в 12-м номере «Искусства» напечатан «Набат гнева», и довольно много в статье написано об этих трех вещах на Всесоюзной выставке. Только автор ошибочно их все отнесла к Вьетнаму.
Ответил на вопросы (письменно) сотрудника журнала «Молодая гвардия», где хотят дать на вклейках серию «Международная хроника». (Это к 60-летию).
Газеты сообщают о кончине американского художника Рокуэлла Кента. Мы подружились с ним в 1964 году в Барвихе.
Сегодня суд над Анджелой Дэвис. Бернадетта из Белфаста посетила Дэвис в тюрьме.
Читал В. Хлебникова. Превосходные стихи. Рифмы, образы, мысли.
Будет на чуде ржа,
И будет народ палачом без удержа,
Речи будут его кумачевые,
Живи.
Будут руки его пугачевые В кровиГ
Прекрасно! И какая воспламеняющая сила!
Или:
Свобода приходит нагая,
Бросая на сердце цветы, и мы, с нею в ногу шагая,
Беседуем с небом на ты.


Из дневников. 1956—1972
407
30 марта 4 апреля
11 апреля 16 апреля
19 мая
20 мая 7 июня
22 июня
30 июня 2 июля
Пишут, что скоро закончатся работы в новом музее Маяковского (где он жил и застрелился), и только сейчас я вспомнил, что Брик — это кирпич, какой тяжелый кирпич!— даже на могучей шее Маяковского.
Открылся XXIV съезд КПСС.
Диктовал заметку в «Огонек». Отклик на критические замечания в Отчетном докладе ЦК в адрес работников литературы и искусства. Это — вместо юбилейного интервью.
Отказались решительно от вечера в Академии по случаю 60-летия Б. Пророкова.
Познакомился с А. И. Морозовым — замечательным художником, моим земляком. Вспомнили доктора М. С. Вих- мана, К. Н. и М. Н. Корыгиных и других.
Вчера, 15.4 мы были на открытии выставки Ван Гога. Меня поразил «Черный Ван Гог» — рисунки тружеников. И это не по причине того, что он график. Среди живописных вещей много превосходных, но, пожалуй, не лучше наших Ван Гогов. Рисунки же его я не видел в оригиналах и таком количестве.
Вернулся к работе. Сделал для Изогиза плакат «Статуя Свободы». Плакатное повторение рисунка, сделанного двадцать лет назад. Недели две назад и этого сделать не смог бы... Молю судьбу, чтобы это не было случайностью.
Забрали прямо из-под кисти плакат.
Три наших космонавта вошли в станцию «Салют», и начала существовать первая орбитальная станция.
Тридцать лет.
Такой же яркий, солнечный день, как и тогда, только у меня мертвый день.
...О музыке. Шостакович. Пятая симфония, квинтет (воспоминание о нем на Ханко). Музыка, которая беспокоит совесть.
Трагическое сообщение ТАСС: погибли космонавты Добровольский, Волков и Пацаев. На землю вернулся «Союз-11» и совершил мягкую посадку в заданном районе; космонавты были на своих местах без признаков жизни. Весь день мы ходим подавленные. Всенародное горе.
«Правда бессмертна» из серии «Красное и черное» уехала в Курск в галерею имени А. Дейнеки.
«Борьба» («Помнить Сонгми!», «Набат 1ъева» и «Нет — неофашизму») отправлены (кажется) в Воронеж. Думал,


408
Борис
Пророков
26 июля
30 и 31 июля
3 августа
4 августа
7 августа
что вещи будут на передвижных выставках по всему Союзу...
В Курске пастель 1944 года «Петровская бухта на полуострове Ханко», но под названием «Море в затишье».
В советском отделе музея «Абрамцево» видел свои последние вещи «Канун революции»...
Если бы на киноленте показать весь процесс работы над этой последней серией со всем ее драматизмом... И все же, если свершится чудо и я снова буду работать, буду работать так же и то же! Я достучусь вновь до сердец, тлеющих на «Огоньке»...
Яркие дни с северным ветром, синим красивым небом. Такое небо было в 1928 году в Юрьевце. 30.7.71 были в музее. Смотрели бюст Аксакова работы Трубе. Суховато.
Я, старый, совсем занемог, и нет воли подняться и дать птицам и белкам корма. А они то и дело залезают и залетают в мою мастерскую. Но я все лежу и так долго. Синица кружит надо мной, пикирует и стремглав улетает, а с верхней губы я снимаю какого-то червячка. Милая птица — она поняла, что мне надо помочь. Сказать ученым людям — посмеются. Я же очень тронут такой заботой...
Тогда я встал и покормил пушных и пернатых, а потом срезал ветку яблони с сучка, сломанного грозой, и принес в мастерскую, и она — мастерская — наполнилась благоуханием. Какой это вечный мотив — ветка яблони!
Прочитал рукопись Юры Жукова — статью для альбома репродукций с моих работ... Меня только всегда смущает и даже беспокоит «превосходная степень».
Думалось: поменьше обо мне, побольше о социалистическом и прогрессивном искусстве, поднявшемся на борьбу с империализмом, его войнами, расизмом, колониализмом.
...На подоконнике большой дятел в фасной пилотке. Теперь — белка на столе. Так веселее.
Какая досада, что надо лежать, а не рисовать ветку яблони! Я бы сказал: какое несчастье! Или так: какое счастье, когда можно рисовать ветку яблони или ирисы... Но, может быть, вернется высшее счастье, когда снова можно будет работать листы, посвященные борьбе, свободе, миру.
Прочитал рукопись С. В. Разумовской. Думается, что я не такой уж трагический художник, каким представляют меня критики. Трагические — даже наброски с ирисов! Колхозных свадеб я, действительно, не рисовал. Но всю борьбу с фашизмом, нацизмом, расизмом, словом — империализмом, нельзя назвать трагизмом, хотя война — это трагедия и нацизм — тоже.


Из дневников. 1956—1972
409
16 августа
17 августа
19 августа
31 августа 2 сентября
3 сентября
4 сентября
5 сентября
Хамелеонизм и кувшинорыльство, бюрократизация и алкоголизация — тоже. Но борьба с ними — есть борьба, и исход ее не трагичен для нас.
...Надо бросать рисование. Вот это, действительно, трагично.
Мучаюсь с давлением, а на столе — черные гладиолусы, страшно будоражат. Я хотел порисовать с Пети фигуру краснофлотца, вытаскивающего из дота (из земли нашей) фрица...
Мне следовало бы все же снова вернуться к портретной галерее морских пехотинцев. У меня есть комбриг Гордеев, комиссар Видов, комбриг 83-й бригады Красников, комиссар Монастырский, комбат, а после начальник штаба, Хлябич, его ординарец, Попов, Капинус, снайпер Акимова, куниковцы.
Забрел на территорию музея... Разговор о записи моих слов на магнитофон. Я это не люблю... О Гоголе, Достоевском, Маяковском...
Марш! — последний день лета... Поставил сушить подмалевок. Соня в красном и на фоне красной герани...
Сбиваю давление и думаю о Малой земле, Новороссийске и морской пехоте. Я обязан показать хотя бы посетителям Манежа людей, так бесстрашно боровшихся за мир на земле.
Зашел Алексей Иванович и просил наговорить что- нибудь на магнитофонную ленту. Я не сумел отказаться...
Сказал скучнейшим образом о серии «Канун революции» (той, что представлена у них в музее). Сказал о серии «Сыну» (в абрамцевйком музее находится работа «Победа будет за нами»). Алексей Иванович сказал, что, говоря обо мне,— говорят об экспрессионизме, и спросил, как я отношусь к немецкому экспрессионизму. Ответил и на это.
Прокрутили запись. В жизни не подумал бы, что это я говорю. Похоже на старого трагика из провинциального театра. Думал, что я говорю просто и скромно...
Sic! Письмо из Ленинграда с просьбой дать какие- нибудь воспоминания о Ханко. Надо сделать это...
Рисовал Маришка в профиль и фас... Ни формы, ни мысли, ни даже сходства. Долго в сумерках беседовали и хорошо.
Надо идти в кладбищенские сторожа. Надо бросить рисовать натуру, если хочешь остаться художником. Луна, как в Гефсиманском саду.


410
Борис
Пророков
7 сентября
9 сентября
10 сентября
11 сентября
13 сентября
14 сентября
17 сентября
19 сентября
Посадили сирень, привезенную Соней с хутора Ге, ту самую, что писал Врубель...
...На этом покончить с «дачным» рисованием и сделать попытку вернуться к искусству.
Завтра Коля92 собирается начать писать меня.
12.00 Коля начал подготовительный рисунок и сделал за два часа его превосходно. Форма взята крупно, цельно, плотно, гармонично. Только вырубил главное, и у^е дьявольски похож.
Сегодня Коля развернул больше фигуру, вернее плечи, нарисовал руки, и все оказалось к лучшему. Портрет стал динамичнее, живее и естественнее. Коля исправлял все пастелью. Закрепили. Потом он проложил красками фигуру.
Третий сеанс писал Коля. Рисунок мой с фона решил убрать, и правильно. Повесили ветку рябины. Писал сегодня только голову.
Коля говорит, что волнуется, и ночью ему снились все время мои рисунки веток яблони. Это хорошее волнение истинного художника, и во всем, что он делает, видна рука настоящего мастера и очень искреннего. Сходство и характер уже великолепны.
Сегодня был четвертый сеанс. Я сказал, что ныне 13 сентября и понедельник — именно в этот день Микеланджело начал своего Давида.
Коля прописал фон. Я срезал свежую ветку рябины. Весь колорит портрета стал одной ногой на красно-розовые тона, другой — на зеленые.
Ночь поразительно прозрачна. Яркие звезды. Как у Маяковского: «Ночь обложила небо звездной данью». Правду сказать, от сеансов я очень устаю. Волнение от Коли передается мне. Хочется, чтобы он испытал удовлетворение от своей работы. А он говорит, что стесняется.
Пятый сеанс, самый продолжительный, с 11 до 18.30 с перерывами на прогулку по саду и на завтрак. Теперь дня три или больше — перерыв. Волнуюсь за Колю больше, чем за себя, когда работаю. И он волнуется и пишет с большим напряжением, кляня потихоньку живопись...
Гольбейн рисовал цельно, естественно и просто, поэтому рисунки его удивительно современны. Какой это век? Не скажешь...
Вчера по ТВ показывали документальные съемки Ольстера... Строятся баррикады, горят дома, схватка с полицией, с войсками, беседа с английским оккупантом — майором, говорящим по-русски. Очень впечатляюще...


Из дневников. 1956—1972
411
20 сентября
21 сентября
29 сентября
2 октября
12 октября
15 октября
У постели лампочка с гнутым абажуром. Я очень ясно вижу ореол: изумрудный и красный. Стало быть — оранжево-желтый и сине-голубой — не общее правило. Общее — пара дополнительных цветов в ореоле предметов.
За окном клены, высеченные из янтаря. Дятел ползает под окном и выстукивает что-то вроде Пятой симфонии Бетховена. ...Портрет решили продолжить в Москве.
Газеты публикуют Указ Президиума Верховного Совета о присвоении почетного звания народного художника СССР Пророкову Борису Ивановичу... Большое доверие и повышенная требовательность.
Оператор Кронин снимал меня в мастерской для телепередачи «Время». Я стоял у мольберта и писал портрет Гарманова...
Все только позирую: художникам, кинооператорам. Когда же сам возьмусь за кисти?
...Вчера пришла сотрудница журнала «Художник»... Сверить подписи под рисунками, которые иллюстрируют статью С. В. Разумовский... Последних работ нет... На цвет «Песнь свободы» не дали. Цвет — только для живописи. А без цвета вещь не «стреляет»...
...Все эти дни писал письма учреждениям и отдельным лицам с благодарностью за поздравления.
Просят что-нибудь для сборника воспоминаний о Ханко. В старых бумагах нашел рукопись о листовках для противника. Мне показалось интересно.
Это была служебная статья, написанная для Главного Политуправления ВМФ уже перед моей демобилизацией. К статье были приложены листовки из того, что у меня было, то есть не все. ~~
Sic! Композиции объемно-пространственные. Две-три фигуры, представляющие собой монолит, то есть схваченные композиционно, как статуи Микеланджело.
Разбирал военные зарисовки, сделанные на Черноморском флоте. Осталось в папках только то, что не пошло в дело: пейзажи, технические рисунки кораблей, самолетов, пулеметов и так далее. Многое погибло еще во время войны, там же, под Шапсугской и Туапсе. Остались беглые наброски в блокнотах, сделанные для листовок. Почетными бойцами 255-й бригады морской пехоты зачислены погибшие под Туапсе: краснофлотец Банчуж- ный П. И., третья рота, батальон Хлябича, главстаршина Боровков А. Е., командир молодежного отряда и сержант Кодяшкин С. И. — он погиб под Шапсугской.
Надо сделать портреты этих людей, наброски у меня есть.


412
Борис
Пророков
23 октября
24 октября
25 октября
7.ноября
14 ноября 23 ноября
24 ноября
25 ноября
28 ноября
Сегодня возобновились сеансы — Коля продолжал писать меня уже в московской мастерской.
Был сеанс портретной живописи — Коля писал меня. Дни серые и темные, для живописи не выгодные.
Коля подарил нам «12 стульев» в красиво сделанной обложке. Очень хорошо поступили ребята, введя в иллюстрации некоторые моменты из своей серии «Старая Москва».
Коля оставил прочитать свой очерк — запись бесед с Качаловым, которого он рисовал в Барвихе. Портрет, действительно, хороший — это Качалов вне времени и возраста. И хорошо написаны воспоминания. И еще Коля оставил посмотреть последнюю монографию Пикассо. Это работы 1969—70-х годов.
Завтра Пабло Пикассо девяносто лет. Мне совестно писать, что работы, собранные в монографии, прежде всего скучны. Правда, репродукции черные. Но и те цветные, что есть,— не веселее... Видимо, отрыв от жизни и отсутствие высокой идеи.
Пабло Пикассо — девяносто лет. В «Правде» и других газетах статьи, ему посвященные.
Вилли Брандт удостоен Нобелевской премии за усилия в области разрядки напряженности в Европе; по литера- туре — Пабло Неруда. Сейчас он посол во Франции от нового демократического правительства Чили.
Говорил по телефону с Леней Сойфертисом. Вспоминали Малую землю... Он помнит, разумеется, больше, чем я... Старик, хозяин хаты, где мы ночевали у Красникова, выбегал на улицу очень часто и, возвращаясь, говорил: «Опять фоки летают!»
Лене Сойфертису шестьдесят лет.
Телефонный разговор с Мишей Дудиным — иллюстрации к книге «Песня Вороньей горы».
Почитал «Воронью гору», подумал и дал Мише обещание сделать рисунки для книги.
Грищинскому93 статью о ханковских листовках отправил (для сборника воспоминаний о Гангуте).
Вечером зашел Коля Соколов... Принес свои рукописи: «Фаворский», «История одного шаржа» (о Ромадине), «Встреча в лагере» и «В прокуратуре». Все очень интересно, особенно значительно о встрече с К. Ротовым в Соликамске. Хорошо и о Фаворском, прекрасно сделана концовка.
Хлещущий ураганный штрих в рисунках к Вороньей горе.


Из дневников. 1956—1972
413
30 ноября
4 декабря
5 декабря
8 декабря
Перед смертью Дейнека говорил, что нас окружает фото, кино, телевидение, где человек показан в движении, в цвете, с музыкой и текстом. А как же живопись? Конечно, можно закрыть на все глаза и следовать традициям. Но нужна НОВАЯ КРАСОТА. (Цитирую по памяти).
Новую красоту ищут сто лет. Что-то нашли. А дальше? Наука и индустрия обогатит зрительный мир человека., Микро- и макромиры. Но и это мы узнаем прежде всего через фото.
Писать химер?..— Кажется, это и не ново и некрасиво. В колорите русских богомазов, у Ван Гога и Матисса есть красота, пока еще не подвластная фото и кино. Так это уже не ново.
Вот в чем причина столь долгих и тяжких мучений. Мне уже этой задачи не решить.
Вот наказанье — еле держаться на ногах у колыбели внука... Но держусь (пока) —так много магической силы в зарождающейся жизни!
2 декабря пакистанская авиация совершила налет на индийские аэродромы. Началась война между Индией и Пакистаном.
Еще тысячи убитых ребятишек, тысячи братских могил, тысячи вдов, сирот и матерей, бедных матерей, потерявших своих сыновей. Думаю, и эта война задумана не на индостанском полуострове, а на Потомаке. Контрмеры против нашего мирного наступления?
Я в мастерской, красил для внука клоуна. Устал. Но вначале он не произвел на него сильного впечатления, и я подумал, что абстрактные яркие пятна детям понятнее, чем «фигуративное» искусство. Но потом, приглядевшись и привыкнув, он не отводил от него глаз.
Когда я красил клоуна, захотелось поработать комические рисунки... Но вот еще одна война!
День памяти Николая Аввакумова. Растут его внуки, и у нас внук...
Но перед колыбелью младенца я особенно остро думаю о войне, и той, которая сейчас идет во Вьетнаме и вот теперь еще — на Индостанском полуострове, и о том, что пережили мы, особенно потому, что мысль работает все время над «Вороньей горой».
Война унесла Николая... Я не говорю уже о том, что не работаю полтора года. Но, может быть, воспоминания о блокаде Ленинграда и мужестве ленинградцев, которое стало мифом, вернут меня в строй? Я верю.
Новогодняя ночь в Ленинграде. Встреча 1942 года. В ПУ КБФ вечер с докладом и концертом Мне не хотелось сидеть на концерте, и я пошел на улицу. Набережная Васильевского острова безлюдна. Затемненный город. Во льду Невы у берегов — корабли. За Невой на южном небосклоне на тучах — отражения артиллерийского огня.


414
Борис
Пророков
12 декабря
13 декабря
Жарко
(Внук)
Это фашистская сволочь бьет по городу. Слева — силуэт Исаакия и Адмиралтейства. Провода, пушистые от инея, свисают беспорядочно на мостовую. Кое-где в подъездах тусклый свет синих лампочек.
Утром на южном небосклоне поднялось красное солнце. Сделал этюд: кусочек набережной, силуэт корабля на фоне яркого солнца.
Завтра понедельник и тринадцатое число. Не начать ли мне «Воронью гору»?..
Случайно взгляд упал на альбом Гойи «Бедствия войны». Какая потрясающая сила образной фантазии и фантазии формы! Сколько смотришь, и каждый раз восхищаешься и волнуешься с все большей силой. Какая сила — «Какое мужество!».
«Дезастрес» — осада Сарагосы. Много общего с блокадой Ленинграда в малых, разумеется, масштабах.
о


Из дневников. 1956—1972
415
19 	декабря Мне часто снятся сны, будто я в какой-то командировке, время летит и уже все сроки прошли, а я еще ничего не нарисовал.
А вчера снился длинный сон, будто снова война... мы заняли какой-то город, время идет, события развиваются, а я сижу и не могу ничего нарисовать...
Вчера звонил Женя Рябчиков и сказал, что будет передача его по телевидению, где мы сможем увидеть меня в военной форме.
Сегодня смотрели. Передача, посвященная съезду журналистов. Показан был кусок фильма (забыл название) о газете «Красный Гангут». Миша Дудин читал стихи. Показывали мои фотокарточки и газетные рисунки. Сказали: капитан Пророков и красноармеец Дудин организовали отдел «Гангут смеется».
Все лучшее сделано, конечно, Мишей. Но отдел задумывали и организовывали кадры мы с Н. Золотовским... Справедливости ради, Золотовского нельзя выбрасывать из «Красного Гангута». Вся «вина» Золотовского в том, что он не газетчик и тяжелодум. Осенью ходил на Даго и, кажется, Осмуссааар. Это серьезное дело, требующее мужества.
Вся трудность работы в «Красном Гангуте» была в том, что ВСЕ надо было придумывать самому... Я стремился к форме лубка и «Окон РОСТА», применительно, конечно, к газете.
К придуманным рисункам писались стихи, порой превосходные. И в конечном результате получалось то, что надо. Было и так — возникает тема, я режу линолеум — Миша пишет стихи.
Или такой случай. Я услышал разговор бойцов в том смысле, что Россия истекает кровью, немец у Ленинграда и Москвы, а мы тут прозябаем неизвестно зачем. В очередной прогулке по улице Маяковского я сказал об этом Мише и просил его подумать. В итоге — он написал четверостишье, а я нарезал плакатного характера рисунок о том, что, защищая полуостров, защищаешь Ленинград.
29 декабря Газеты пишут: Комитет по делам изобретений и открытий при СМ СССР выдал диплом на открытие Денисюку за создание нового оптического метода голографии — получения пространственного изображения. Наука сделала то, над чем бились художники тысячи лет.
Ну, а в искусстве?..— Фотографии без объема и пространства.
31 декабря Пятый день американские самолеты сотнями бомбят ДРВ.
Гневное возмущение людей доброй воли, как в Америке, так и во всем мире...
Отходит 1971 год. Год рождения внука Николы... Сколько таких святых младенцев содрогается сейчас под грохотом бомб. Первое желание: прекращение войны в новом году.


416
Борис
Пророков
1972
1 января
6 января
7 января
9 января
[Рисунок: Человек, протянувший руки к солнцу]. Начался 72 год... Молю судьбу — даровать мне счастье вернуться к труду...
Вот тяжелая весть! В возрасте восьмидесяти трех лет скончался крупнейший бельгийский художник Франс Мазереель.
Не могу выразить, как жаль мне Мазерееля. Ушел из жизни еще один гений нашей великой эпохи революций. Для нас это был великий знаменосец. Ушел еще один художник-коммунист.
Посмотрел монографию Сезанна. Мне вдруг показалось, что Сезанн — это материализм в живописи. Может быть, голый, даже вульгарный, но материализм. Аскетичен до предела... Но материальный мир, познанный им и воплощенный на холстах его, полон истинной поэзии красок.
Легенда, что импрессионисты в погоне за иллюзией света и среды разрушили форму и чуть ли не цвет (по словам Петрова-Водкина), мне кажется блефом. Достаточно посмотреть Клода Моне, чтобы в этом убедиться. Пространство, материальность, предметность, вес, масса, объем. Но все живое, как сама природа. Все дышит. Все движется... В пейзаже Моне — вершина реализма.


Из дневников. 1956—1972
417
11 января
Воспоминания о войне
...В 1911 году, когда я родился, в искусстве уже был кубизм, фовизм, абстракционизм. Была «Крестьянская война» Кольвиц и грузчики Менье. «Последний реалист» Серов мучительно и упорно искал новых путей живописи. Через тридцать семь лет (возраст, в котором божьей милостью художники умирают или погибают) я делаю со всей искренностью и горением фотонатуралистические рисунки!..
Если бы в канун войны мне сказали о таком уделе, я закрыл бы своей грудью амбразуру немецкого дота. Конечно, время было тяжелое в нашем искусстве. Но это не оправдание...
...И все же я думаю о великом коммунистическом искусстве...
Каковы же контуры этой «новой красоты», о которой говорил перед смертью Дейнека?..


418
12 января
17 января
18 января
19 января
20 января
Борис
Пророков
Читаю чеховские письма. О том, что надо не Гоголя опускать до народа, а народ подымать к Гоголю.
Очень толковое суждение. Чехов писал это в 1903 году, а повторять без конца его можно и нужно и сейчас, в 1972-м.
В 1888 году Чехов уверенно писал, что революции в России никогда не будет. Пушкин, между прочим, верил, что будет...
«Воронья гора» затормозилась... Наброски и впечатления блокады, вернее, зрительные воспоминания, не поднимаются над фотореализмом. Так дальше нельзя...
4
Читал «Хорошо!». Там, где хорошо — не нужно иллюстраций. У Маяковского все сказано сильно и образно. «Общие места», зарифмованные скороговоркой,— иллюстрировать неинтересно.
Днем посмотрел Моора «Хорошо!» (у меня фоторепродукции с некоторых рисунков). Врангель великолепен: с мооровским размахом, без карикатурности, он смешон в своем патетическом величии. Вообще, эта работа Моора серьезна и весьма интересна. Не знаю, есть ли что лучше, хоть иллюстрировали «Хорошо!» очень много.
Но что мне очень понравилось, впрочем, как и всегда, это «Эссе Хомо» Гросса. Жаль, у меня только семь листов... Даже захотелось, как сорок три года назад, подражать ему. Дивный художник. И художник своего времени...
Вечером читал X главу «Онегина» (шифр), ту, что Пушкин сжег 19 октября 1830 года. Сильная политическая поэзия, декабристская. В академическом издании (том 6) даны тексты и расшифровка их.
Николе дали карандаш и бумагу...
— Вот, художником будешь.
И тут Никола залился горькими слезами.
— Нет, нет, маленький, не будешь художником. — Уговорили, и он успокоился.
Знаю, что станковое искусство не нужно... Надо развивать монументальное искусство (без шарлатанов, пройдох и выжиг). Нужны все виды прикладного и декоративного искусства; тиражное, то есть полиграфическое искусство; нужна сатира. Да, да. Сатира — во имя нашего созидания, и право на это имеет тот, кто кровно связан с жизнью и дышит этим созиданием.
Великое коммунистическое искусство, как говорил Ленин, будет рождаться на улицах, площадях, стадионах, в клубах и школах. Словом, — на стенах, как в «Государстве солнца», — но лучше.
Художников нужно воспитывать в партийных и высших партийных школах. Или — художественный вуз должен быть партийной школой.


Из дневников. 1956—1972
419
...Приходила жена В. В. Борисовского. У Борисовского сегодня день рождения, а он в Боткинской больнице. Жена отвезла ему в подарок набросок Н. Аввакумова и Сонину книгу о Николае, где есть глава о квартете имени Бетховена... Борисовский был в Иванове. Это было в 1919 или 1920 годах. Он играл в оркестре вместе с Иваном Мефодьевичем. Тогда уже был выдающимся музыкантом.
23 января Нынче был солнечный день. Днем захотелось порисовать.
Сидя на своей койке (или диване), сделал несколько голов, то есть сделал несколько набросков голов на немецкой бумаге... Шестнадцать набросков.
Пушкин


420
Борис
Пророков
25 января 27 января
1 февраля
6 февраля
11 февраля
12 февраля 16 февраля 23 февраля
Откуда? Раньше придумал? Но я набрасывал, что взбредет в голову и как попало, со страхом, что вот-вот схватит голову или сердце и это прекратится...
[Рисунок: В Берлине (май сорок пятого года) тридцатьчетверка с освобожденными узниками на броне.]
Вчера мне думалось, что надо браться за многолюдную композицию (люди, согнанные в Германию, расходятся по своим странам. Май 1945 года)...
Леня приступил к работе над берлинскими впечатлениями тут же по возвращении из Европы. Я поехал на Тихий океан (война с Японией). Кстати, Леня — это все же лучшее с художественной точки зрения, что было сделано в годы войны...
Что еще? Сарра Лебедева, Дейнека. Даже Фаворский был просто Фаворским. Этого мало? Да, в войну ждешь большего...
Кукрыниксы прекрасно работали, но мы и привыкли к этому.
Как говаривал Ходлер, белый цвет считается эмблемой невинности, тогда как черный означает зло и страдание. Ярко-красный возбуждает жестокость и страстность, голубой — нежные переживания, фиолетовый — печаль... Ходлер увлекал не только молодого Дейнеку («Оборона Петрограда»), но и Дейнеку зрелого («Оборона Севастополя») . — Центральная фигура матроса — и ходлеров- ский «лесоруб» (ноги особенно!).
Умер еще один художник-коммунист Бела Уитц. Замечательный художник-революционер. Он уехал на родину, в Венгрию. У нас присвоили ему к 80-летию звание заслуженного деятеля искусств... Последний раз я видел его в 1956 году...
Два дня занимаюсь переписью военных набросков... Одних фрицев, финнов, румын сто двадцать человек и один венгр. Целая рота...
Так как надежды нет на новые впечатления, хочу попытаться работать старые сюжеты, уже скомпонованные в эскизах.
[Рисунок: Муромский грузчик].
Да, вот именно хромого солдата надо делать не на костыле, а на липовой ноге...
Вчера немного пытался порисовать... Не привык сдаваться!
Свои фронтовые наброски я переписал еще неделю назад, а вчера переписывал фронтовые рисунки Николая. Какое мастерство! В папках лежат еще великолепные


Из дневников. 1956—1972
421
1 марта
рисунки. Да, у него все хорошо. Чуть прикоснется карандашом или пером к бумаге — и уже искусство. Это все надо для каталога фронтовых рисунков.
Сердца моего поколения все же остались в героических годах разгрома немецкого фашизма.
Миша Дудин в Москве... Говорит, что издательство «Аврора» намеревается издать альбом с моими работами, а его просили написать очерк для этого альбома.
Меня беспокоит альбом Изогиза, который еще не вышел в свет, и мне не хотелось бы, чтобы он выходил. Дело в том, что, как всегда, «срочно» надо было собрать фото с работ для издания. На это дали один вечер. Что было под рукой, то и пошло в издательство. Прошел почти год, и за это время можно было бы сделать все серьезнее, без гонки. Наконец, я успел бы сделать эстампы на сюжеты прежних работ — линогравюры или литографии.
4 марта
Начал компоновать «Интервентов». Вчера принесли планшет из мастерской. Установили его на табуретке против койки. Неужели начну снова работать?!
Конечно, и мой сюжет можно и, может быть, нужно делать фотомонтажным способом. Но что же рисовать тогда? Комедии? Реализм попал в окружение классики и фотокинотехники... Реализм отстал от жизни — жизнь бежит вперед, реализм топчется на месте. По команде: «На месте шагом — марш!» — много не навоюешь.
5 марта
Я работаю на сегодня во имя завтра.
...Не хочу обобщать — пусть художники всех наших республик развивают реализм и открывают его новые берега... В самом деле, — глупо в семидесятых годах XX века тягаться с фотографией.
8 марта
На деле — метод цветной фотографии. Луначарский упрекал в этом еще выставки АХРР.
...Сейчас пришла мысль сделать «Сталинградку». Ту самую, что на зарисовке сорок третьего года с мальчонкой в буденовском шлеме.
9 марта
Хотят в «Художнике РСФСР» издавать книгу о москвичах в военном Ленинграде. Мои записки, беглые и сырые, сделанные еще в 1946 или 1947 году.
10 марта
Врач Светлана Валентиновна на завод ехать рисовать запретила...
13 марта
Я в мастерской сделал рисунок на холсте муромского грузчика с чайками... Хочу сделать масляными красками, но полурисунок, полуживопись.
18 марта
Поднялся в мастерскую, но держаться сил не было. Когда-то начинал записи о Дейнеке и вот хочу продолжать.


422
Борис
Пророков
Это можно делать лежа.
...Дейнека говорил на своем творческом вечере в МОСХе:
— Я пишу картины на холстах потому, что у меня нет стен. Но мечтаю о монументальной живописи.
Там же, кстати, он говорил о своих пристрастиях:
— Очень ценю глубокий психологизм Репина, но меня интересуют ритмы, динамика, и поэтому Ходлер мне ближе. И вот Рябушкин. Мне очень приятно, что сейчас в этом зале развернута выставка Рябушкина, которого я так люблю.
...И вспоминаются встречи, то на выставке, когда он остановился у ветки яблони Кончаловского и любовался живописью:
— Как все-таки тонко наблюдены отношения. И как крепко все сделано.
То — на выставке американского искусства в Доме архитекторов:
— Что хорошо — так это разнообразие. Один так работает, другой иначе, третий еще как-то.
Это было в 1947 или 1948 году, может быть, в 46-м, это вернее всего. У стола, накрытого яствами (а ля фуршет), он говорит соседу, указывая на меня:
— Вот наши молодые люди прошли огонь и воду страшной войны, а всё еще краснеют как красны девицы. ...Он представил меня одному человеку. Тот спрашивает:
— Вы не узнаете меня?
Внимательно всматриваюсь, что-то напоминает, но, нет, я его не видел, кажется.
— Мику Морозова серовского помните? Так это же — я. Боже мой, какое сходство у Серова! Он рассказал нам, как в детстве ему казалось, что Серов завидует Врубелю, рисовавшему его отца. — Дейнека заразительно смеется. Но вернемся к войне. В 1942 году, когда я был назначен в Главное Политуправление ВМФ и приехал в Москву, Дейнека жадно расспрашивал о Ханко, о Ленинграде, говорил:
— Слушайте, надо же писать, пока свежи впечатления. Краски у вас есть? А то я дам вам и холста и красок. Мастерская? Нет? Приходите работать у меня!
Но я должен был ходить в Политуправление и делать только то, что утверждено планом. А в плане не требовалось от меня рисования.
Я заказал Дейнеке плакат, и он сделал отличный плакат- картину с десантниками. Но начальству не понравилось. Мне было стыдно перед Дейнекой...
...Вернувшись почти через год с Черноморского флота, я рассказывал о впечатлениях Дейнеке и говорил, что все время мы с Сойфертисом вспоминали Дейнеку:
— Вот это бы сделал Дейнека, это бы сделал только Дейнека и так далее.
Рассказывал ему о Малой земле, о боях в предгорьях Кавказа. Перевал, по которому в несколько ярусов тя¬


Из дневников. 1956—1972
423
нутся войска с пушками, обозами. На склонах перевала, среди деревьев — повозки, разбитые машины, убитые лошади после немецких авианалетов.
Дейнека умел слушать. И по тем вопросам, которые он задавал, можно было судить, что слушает он с большим вниманием...
19 марта ...Начал «Сталинградку»... Но, увидев валявшуюся
фоторепродукцию с ивановской «Свободы!», почувствовал, что сталинградка моя скучна. Нет ни натиска, ни восторга...
20 марта Удалось смерить эскизы, чтобы заказать подрамники.
Наткнулся на большой эскиз пролетариата. Сегодня показался мне достойным внимания... Грузчик с радугой. До сих пор не сохнут белила! Я покрыл зафиксированный рисунок белилами с пиненом, чтобы холст был чистый и ясный. Рисунок просвечивает.
Вот именно: коричнево-черную гризайль пройти по высыхании масляной пастелью. Возможно, энергичнее. Или масляной краской, подражая крупному штриху.
21 марта Для рабочих я решил уменьшить холст. Меня ругают за
большой формат вещей, думая, что делаю это в погоне за большим гонораром. Между тем — гонорар не увеличивался, а на большом картоне или холсте работать мне легче...
Но силы убывают с каждым днем. А хочется все же положить свой кирпич в общую стройку. Кирпич крепкий, прочный, красивый. Но сил нет. И в этом трагедия. Каждый обязан положить свой кирпич.
...Если будет реальный разговор об издании альбома в «Авроре», то включить в него гравюру Мазерееля, рисунок Гросса, Дейнеки.
...«Оборона Севастополя» была картиной с напором, силой и страстью. В годы войны, особенно, когда я вернулся с фронта, она мне казалась именно такой, но чуть театральной. Чем-то она не похожа была на те схватки и битвы с врагом, которые приходилось видеть. Тогда я сказал Дейнеке, что нужна дистанция времени для его картины, и, кажется не ошибся.
Его исторические вещи — хотя бы «Интервент». Восхитительно по новизне образа, по решению пространства. Дивная вещь.
В Риге мне говорили художники, что на них произвела огромное впечатление картина Дейнеки «Допрос коммуниста». Было это еще во время буржуазной Латвии, и они нелегально видели репродукцию...
25 	марта В мастерской подписал еще несколько автолитографий тихоокеанских. Хотел написать внука, но сил не было... Николка был исключительно весел весь день... Впервые я усадил его себе верхом на плечи... Это — как Вакула


424
11ро,.сков
следовал в Петербург на черте и как я любил носить в детстве Петю.
27 марта
Просматривали рисунки «Комсомольской правды».
28 марта
Начался суд над Анджелой. Прокурор «пришивает» ей дело «о соучастии в убийстве».
29 марта
Уральские наброски очень сыры и вообще слабые. Строительство гигантов первой пятилетки было для меня не школой рисования, но школой коммунизма.
31 марта
Я, грешный,, отродясь не любил ни Сомова, ни Мусатова. Отдаю должное умению этих художников.— Все как-то сводится к формуле: «не что, а как». Степень формального мастерства определяет степень художника. Я не декларирую, а констатирую.
Призываю всегда к гармонии высокой идеи и высокой формы. Великая идея плюс великая форма. В настоящем искусстве одно без другого не существует.
2 апреля
Работать только для выполнения договора не умею. Договор — это мало. Надо, чтобы идея возбуждала. Отказаться от договора? Мучаюсь и маюсь с этим полтора года...
4 апреля
Сегодня открывается выставка Бурделя (рисунок — скульптура). Мне очень хочется посмотреть Бурделя, но ясно, что я его не увижу...
Конечно же, Роден это Роден. Но какая дьявольская пластика в скульптурах Домье! И уже Роден кажется вялым...
6 апреля
Прочитал статью Фаворского «О композиции». Напечатана в «Творчестве», 1967 год, а написана в 1933 году.
Всегда считал и считаю, что Фаворский-художник интереснее, вдохновенней и убедительнее, чем теоретик. В теории он аскетичен и узок. Но теория — это его страсть. «Проблему времени» излагает неясно, языком законника, но без убедительности закона.
Роден об этом рассказал просто и впечатляюще на кояк- ретном примере «Маршала Нея» скульптора Рюда.
В науке опыты, исследования опровергают законы. В искусстве — то же самое. Опыты Александра Иванова, его изучение природы опрокинули существовавшие законы.
...Фаворский обижался: «Учил законам, а их воспринимают как правила». Мне казалось всегда, что деспотизм «предмета в пространстве» у самого Фаворского переходит именно в правила. Когда читаешь его статью «О композиции», кажется, что японские гравюры, например, вне искусства. Есть произведения двухмерные (или


Из дневников. 1956—1972
425
Художник-
стиляга
плоскостные), но большой впечатляющей силы. А не в этом ли главное?
В другом месте Фаворский писал: «Некоторые думают, что искусство есть средство выражения или чувства или идей. Я думаю, что искусство есть метод познания, но особым способом».
Мне всегда была чужда талмудистика Гильдебрандта, и я принадлежу к тем некоторым, которые думают, что искусство есть выражение «или чувства или идей». Ограниченность теоретических учений Фаворского — в их оторванности от наук общественных. «Мировоззрение» — это предмет и пространство. «Стиль» — это предмет и пространство.


426
Борис
Пророков
8 апреля
9 апреля
11 апреля
12 апреля
13 апреля
Все это опровергается практикой искусства.
Нельзя понять, скажем, древнерусскую икону или фреску вне христианской доктрины.
Однажды Грицай сказал мне, что иконы плоскостны потому, что тогда живопись еще не знала объема. Во-первых, живопись до христианства знала объем. Во-вторых, бесплотность была сознательной целью иконописцев, идущей от христианского учения, и суть в этом. Наука об искусстве — наука общественная.
Через тридцать лет и три года вышла книга Фаворского «Рассказы художника-гравера». Здесь Фаворский — добрый, мудрый и мужественный мастер, говорящий просто о непростом и трудном искусстве своем.
Но мне нравится его непримиримость к иллюзионизму, академизму. Его учение цельно видеть и цельно мыслить — тоже.
Поднимался в мастерскую. Нашел полуватман, наклеенный на картон еще давно. Рисовал опять грузчика...
«Раковина» Врубеля с банальными нимфами и «В забое» Менье (я имею в виду деталь для барельефа «В шахте. Памятник труда»). Вещи примерно одного времени, но классово полярные. «Раковина» всегда чем-то раздражала меня. «В забое» — неизменно восхищала.
Магнитогорский краеведческий музей интересуется — что я делал на Магнитке.
Перебирая уцелевшие наброски, я вспомнил, как трудно было мне решить задачу величия человека и величия стройки. Рисуешь гигантские домны в сравнении с маленькими фигурками людей или наоборот. У Аввакумова — люди отдельно, техника — отдельно.
Задачу эту блестяще решил еще в 1926 году Дейнека в картине «На стройке новых цехов». Первопланные люди. Стальной каркас цеха и маленькие фигуры людей на дальнем плане, показывающие масштаб стройки. А главное — люди в процессе созидания. Я уже в этой тетрадке писал, что пообещал самому Дейнеке научиться видеть вещи своими глазами. Надо было подражать, вернее — следовать Дейнеке. Но рисовать фигуру человека в движении я не умел в двадцать лет, не умею и в шестьдесят.
Рисовал на своей койке иллюстрации к сатирическим стихам Маяковского94. Не очень-то удобно. Пока получается смешно только для меня. Отвык. Восемь лет карикатур не рисовал.
Не получилось.
Письмо в Магнитогорский музей, и снова комические иллюстрации к Маяковскому...
Продолжается широкое наступление патриотических сил в Южном Вьетнаме. Американцы бросают самолеты с


Из дневников. 1956—1972
427
14 апреля 17 апреля
18. апреля
21 апреля 23 апреля
24 апреля 27 апреля
Окинавы и других баз. Корабли седьмого флота, солдат морской пехоты.
День гибели Маяковского...
Увезли «Заграницу» на Гендриков переулок...
Николай Петрович кувыркался в одной тенниске. Бог мой! Какой это сюжет для истинного художника.
Вчера массированному налету подвергся порт Хайфон и, наконец, Ханой...
Несколько дней назад в Сан-Доминго (Доминиканская Республика) полиция открыла огонь по студентам. Убита девушка-студентка, много раненых, арестованных...
Книга «Пикассо в Авиньоне» Рафаэля Альберти. Издание роскошное, цветные репродукции работ маэстро за 1969 год...
— Дальше некуда. Хочу верить, что Пикассо все же выкарабкается на свет божий.
Меня приятно взволновала книжечка о Г россе, изданная в Венгрии. Вот завораживающий мастер!.. Весь Гросс — это «во имя».
Начал в мастерской «Тревогу».
Какие-то все трудные вопросы задаются — то рассказать о Магнитострое, то вот теперь — о Маяковском. Принимал ли он участие в отборе конкурсных рисунков «Комсомольской правды» и отмечал ли меня.
Что можно вспомнить через сорок лет? Помнится, говорил кто-то, что Маяковскому нравились какие-то рисунки, но кто говорил? Лабас? Юдицкий? Мурзаев? Кременский? Какие рисунки? — Раньше помнил.
Родченко в Изогизе хвалил мои рисунки и говорил так: «Не знаю, почему нравятся, может, потому, что совсем иначе, чем я сам работаю. Вот и Володе нравились». Говорила и Варвара Степановна. Но писать об этом не очень-то скромно.
Нет, мальчик с костылем у меня не получается.
Когда мысль распахнется до образа, надо посмотреть натуру. Глотнув живой натуры, компоновать дальше до упругости.
Надо побороть все недуги и старость и вернуться к работе.
Однако:
Отказался от издания в «Авроре» (вчера написал об этом М. Дудину)...
Не узнал в Изогизе — что с альбомом и плакатом.
Я заинтересован в том, чтобы альбом в Изогизе не вышел. Он подбирался в один вечер суматошно и случайно.
И это главное: уезжаю назад в зеленый застенок, ничего


428
Борис
Пророков
3 мая
4 мая
5 мая
6 мая 11 мая
13 мая
14 мая
не увидев. С пустыми глазами и иссушенным, изболевшимся мозгом.
Неужели же подниму вверх руки? Нет уж!
Читаю «Пикассо» Дмитриевой. Автор эрудирован, литературно одарен и Пикассо любит. Но много противоречивого. Много заблуждений: «покорность» в «Гернике»?
Что-то во мне начало, наконец, протестовать против культа Пикассо...
Я компоновал. Компоновал, но не накомпоновал. Хотелось сделать «Солдаты против войны». То, что происходит сейчас в Америке. Но формальной идеи не было. Мысль блуждала, и уголь блуждал по бумаге. — Суриковская «ворона на белом снегу» — обязательна.
Вернулся к эскизу четырех- или пятилетней давности. [Рисунок].
Мне вспомнилась Анна Голубкина, останавливающая казацких лошадей в 1905 году. Сделал женщину, останавливающую казака.
Наступление сил освобождения в Южном Вьетнаме продолжается.
Пришло на мысль сделать «огненную серию». Не потому огненную, что топил печи и насмотрелся на огонь. Это теплилось давно: десант из пламенных волн.
[Рисунки: Десант, Знамя, Книга, Мысль, Крылья, Пламя мести — род огненного меча].
...Важно воспламенить воображение.
Компоновал «огненный десант». Перекомпоновывал демонстрацию.
У меня на мольберте казаки (они превращались и в современных западных жандармов), убитая или тяжело раненная женщина.
По ТВ видел кадры схваток полиции с американскими демонстрантами, требующими прекращения войны во Вьетнаме. Что может впечатлять больше? Гойя?
«Какое мужество!» рождено жизнью и высоким искусством Гойи. Здесь волнующая гражданская идея воплощена в волнующую художественную форму. Это не заменишь фотокарточкой.
Портрет Самари. Да. Прекрасно. Но и это было сто лет назад. Художники не любят повторять и повторяться.
У каждого времени — свой язык.
Я привык еще (и это главное) делать нужные вещи. И не люблю ненужностей.
На войне я делал лубки, листовки, «полундры», которые были нужны. Под ними не значилось автора, и автор об этом не думал.


Из дневников. 1956—1972
429
15 мая
16 мая
17 мая
21 мая
22 мая
27 мая
28 мая
1 июня
2 июня
Написал ответ Вартаняну. Предлагает объеддоить усилия и работать вместе. Ответил: «Художника Б.ДТророкова больше нет».
Сам все же на что-то надеюсь.
Когда смотрю на внука, думается, что искусство должно быть чище, светлей и ярче Боттичелли.
На дворе увидел игру света и тени. Показалась тема космоса. Ищу Гагарина или Терешкову. Но голова налилась кровью...
Вчера сказали, что во Вьетнаме началась полоса дождей и военные действия ограничились.
Сегодня сказали, что в Бонне бундестаг одобрил договор ФРГ с СССР и Польшей.
У меня мертвый день.
Нет, бои в Южном Вьетнаме продолжаются.
Прописал небо для космонавта...
Майские звездные ночи. И сюжеты лезут в голову звездные: Терешкова на звездном небе; Маяковский («в такие вот часы встаешь и говоришь векам, истории и мирозданью») .
Буржуазным художникам с их глумлением над человеком и самим искусством надо противопоставить гуманное, здоровое и сильное искусство с революционной душой. Мне это не по силам, но стремился только к этому.
Дочитал Ремарка «Тени в раю». Последний его роман. Очень жаль, но скучно, не интересно, не убедительно, ограниченно и узко.
...Что же я скажу на том свете? Почему я не у мольберта... Кризис реализма? Да, и это. Искусством должны заниматься талантливые люди. Мыслящие люди. Люди передовые в своем обществе.
Как множество других, я был чернорабочим или солдатом. Лучше быть хорошим солдатом, чем плохим генералом. За всю долгую жизнь я не мечтал о маршальском жезле. В этом недостаток. В этом и достоинство.
Кто-то сказал: ты — пенсионер, — рисуй и пиши для себя. Я никогда не знал, что такое — рисовать и писдть «для себя».
Иногда нужна смелость и дерзость, чтобы рисовать ясно и просто.
В Южном Вьетнаме бои. Американские самолеты бомбят ДРВ и Южный Вьетнам (районы, освобожденные патриотами).
...Н. Дмитриева в главе «Путешествие на край ночи» пишет о Пикассо: «...он переживал полосу бунта против


430
Борис
Пророков
4 июня
6 июня
7 июня
9 июня
10 июня
11 июня
& человеческой природы, запятнавшей себя бесчисленными Д актами насилия и предательства, и это заставляло не щадить даже самое прелестное лицо, видеть и его приобщенным к лику химер». Сам автор считает «глумливыми» «дьяволические» вещи этого периода (конец 30-х, начало 40-х годов) вне искусства.
Но в. чем же бунт? В чем? Если художник в своей живописи становился таким же костоломом? «Бунт» не против ли Человека и Искусства?
...Гений. Мрачный и злорадный гений упадочничества. Разрушая, глумясь и созидая, он всегда плыл по течению.
И сейчас, в годы культа порнографии в буржуазном искусстве, он не повернул мужественно против течения.
А совсем не так давно свежий ветер Сопротивления понес его к светлым и гуманным идеалам. И ветер, ветер на всем белом свете в защиту мира.
Бог с ним! Теория — не мое дело. Просто я против искусства, оскорбляющего человека.
Писал этюд с сиреневой сирени. Цветет впервые и белая— французская. Писал в невесомости...
Продержатся ли ирисы до завтра? Чтобы написать ирисы натурально — красок нет... Отношения? Да, но этого мало. Надо попробовать лессировки. Имею в виду ирисы лиловые...
1. В Москву прибыл Иосип Броз Тито.
2. Американские самолеты бомбят ДРВ.
3. И главное — суд оправдал и освободил Анджелу Дэвис!!!! — И мы с Соней поздравили друг друга. — Так хорошо закончился этот тяжелый день — понедельник.
Надо бы в такой день порисовать на воздухе, но в мастерской лекарства, койка, и после каждого наброска я лежал и лечился.
Приходил Алексей Иванович из музея. Прокрутил магнитофонную пленку с беседой Вити Горяева о Пророкове. Очень хорошо говорил. Мне было интересно слушать. Искусствоведы так не пишут и не говорят. Надо быть художником и знать художника.
Надо сказать, деревья и цветы дают прекрасные уроки пластики.
Куприн так кончает «Гамбринуса»:
— Ничего! Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит.
Хотел немного тронуть красками прошлогодний этюд рябины, но вдруг упал. К счастью, упал на этюдник...
В «Советской культуре» интервью с Ренато Гуттузо. Он рассказывает, как в 1946 году делал копию «Оборо-


Из дневников. 1956—1972
431
ны Петрограда» Дейнеки для выставки «Борьба против варварства». Гуттузо считает, что это лучшая картина XX века. Мне это очень приятно и дорого.
13 июня Рисовал сирень, так просто — «без божества, без вдохно¬
венья». Все время в голове — десант...
Если нет «нужно», то нет и огня в сердце.
14 июня Алексей Иванович пришел с магнитофоном. Какая охота
разговаривать об искусстве, когда катаешь в коляске малыша под голубым небом.
Общие места, общие слова, конечно. Для кого художник работает? Творческий процесс?
Я, оказывается, художник, изображающий войну через страдания. Это неверно.
Хотя верно, что война — это страдание. Даже — справедливая война, даже освободительная, революционная. Всякая война — это трагедия.
Я не баталист, хотя вот говорю, думаю все время о десанте, и, может быть, кто знает, я это сделаю...
15 июня Вчера А. И. спрашивал, вернее, возражал на мои слова
о внешней броскости публицистики, о ее декоративной или красивой, что ли, притягательности. И я сказал несколько серых общих фраз о разнообразии искусства. Дело в том, что песни, например, есть печальные, венчальные, колыбельные и кандальные, религиозные и озорные, лирические и залихватски-веселые, застольные и похоронные, походные, хороводные, революционные, сатирические, юмористические.
Это сама душа народа. Чувства вырывались песней, и песня объединяла людей.
Вот таким криком души должно быть все искусство, тогда оно будет народно, богато и многогранно...
16 июня Мне очень хочется сделать голову шахтера, но так, что¬
бы припорошить ее настоящей угольной пылью. Мне видится это, как скульптура, с живыми голубыми глазами. Очень интересно, и жаль, что желание останется желанием.
Нет, нет. Надо заставить себя сделать это...
Телеграмма от Нариньяни: срочно нужны негативы Магнитки Н. Аввакумова.
17 июня В процессе работы мысли, эмоции так концентрируются,
что возникает на холсте, бумаге или картоне что-то новое, чего не было в эскизах. Это рождается сверхнапряжением. И это дорого.
Бывает так, что материал, на котором работаешь, подсказывает неожиданные решения. Имею в виду фактуру поверхности бумаги, холста или картона. И не надо материал насиловать.


432
Борис
Пророков
Так я делал, например, «Ленинградку». Так, непохоже на эскиз получился, например, «Спутник Америки». Фактура картона сама подсказывала меру красок, которая бы не мешала ей, фактуре, помочь художнику.
18 июня Писал голову шахтера. Но вот,,что я говорил о том, как
материал ведет тебя, так и получилось. Жидкие акварельные закраски плоскостей — и угольную пыль присыпать нет возможности.
Работал в два цвета: коричневым (ван-дик с лимонным кадмием) и фиолетовым (кость со светлым кадмием красным) .
Кажется, лучше пустить одну кость. Да, у шахтера только в глазах голубой колер.
19 июня Поднялся в мастерскую красить дальше своего шахтера.
Я не удержался — начал готовый портрет засыпать каменным углем, антрацитной крошкой, как художник у Ильфа и Петрова, только тот—овсом, а я антрацитом. Кажется, все испортил.
Не счистить ли мне всю крошку с холста, пока не поздно?— Трючок, как сказала Соня. Да, сниму. Снял.
20 июня Снова начал мазать шахтера. Вчера делал его в коричне¬
ватой гамме, и усыпанный антрацитовой крошкой он был как живой, и сегодня я писал его, как будто увиденного в жизни.
Зову Соню поехать в Подмосковный угольный бассейн. Я рисовал бы шахтеров. Это ведь недалеко...
21 июня Какие дьявольские головные боли. Не привыкнешь к ним
до смерти.
Двадцать восемь лет как штурмовали Выборг.
Вчера по ТВ показывали фильм «Живые и мертвые» по Симонову. Люди пробиваются из окружения с адскими трудами, а свои им не верят. Это было...
22 июня Вспоминали вчера перед сном, как в 1941-м вот так же
собирались спать, а в три часа ночи фашистские бомбы и снаряды уже рвали нашу землю, убивали наших людей...
Сенсационные победы Германии над Францией и другими европейскими государствами внушали известное опасение и, может быть, еще больше — урок финской войны... Вера в победу была, хотя я, например, сразу представил ужас и тяготы долгой, упорной войны.
Голболи сбил до состояния стояния. Стоял и докрашивал шахтера. Он у меня фиолетово-синий. Прописал его ви- зионистскими мазочками для передачи фактуры угольной крошки. Потом я сделаю его на бумаге прессованным углем.
...Снова возвращаюсь к мысли о том, что рисование не нужно. Может быть, — для прикладного искусства, дет¬


Из дневников. 1956—1972
433
ских книжек, сатирических журналов. Все остальное делает кино, фото и телевидение... Скоро техника, то есть кино- и фотокамеры, выкинут нас на улицу, если мы не будем думать и проявлять смелость. В живописи легче — красивый колорит — это всегда ценность.
Блок еще в 1908 году (или что-то близко к этому) писал о «трех вопросах»: «как», «что» и «зачем»?
Так вот,— «зачем?» Это и сейчас вопрос вопросов. Для меня тем более.
Чехов вложил в уста дьякона («Дуэль») такие вещие слова: «Вера без дела мертва есть, а дела без веры — еще хуже...»
Вот это очень важно и для наших дел и для нашей веры. Радио, телевидение и газеты отмечают тридцать первую годовщину начала Великой Отечественной войны.
23 	июня Гоголь был противником иллюстраций. Художник, учившийся в петербургской Академии художеств, он свое живописное мировосприятие вложил в слово. Самый живописный писатель, самый пространственный. Первый пленэрист и импрессионист, экспрессионист и сюрреалист. Он описывает ночь в степи — и дикие утки, освещенные костром, пролетают, как красные платки. А иллюстраторы рисуют обратно — натуральных уток, и труд над образом идет насмарку. Иллюстраторы поэтический образ Гоголя переводили на язык скучной прозы.
В вечереющем небе над степью золотисто-розовое облако, как широкий мазок кистью. Гоголю не нужны были иллюстрации. Но книге иллюстрации нужны. Книге — как произведению полиграфического искусства.
Множество художников иллюстрировали Гоголя, от Агина до Фаворского и от Репина до Пикассо. Вот В. Н. Горяев стремился, и это удалось ему, передать графически движение, которым у Гоголя пронизано все. Пространство Гоголя. Он, Гоголь, писал о Пушкине, что в каждом его слове бездна пространства. Бездна пространства — в каждом слове самого Гоголя, и бездна пространственного видения во всем.
Потом доскажу.
Шахтер мой лиловый, рябина лиловая, не говорю уже о сирени и ирисах. За долгую жизнь мне не удалось избавиться от этого лилового вйдения. В отрочестве этюды были тоже лиловые. Внизу у нас (на Черкасской) жил бас из церковного хора. Он очень интересовался моими увлечениями, и как-то я пожаловался ему, что все какое-то фиолетовое, и это я люблю. Через некоторое время встречаю его на углу Черкасской и Московской улиц, и он говорит, что много думал и вспомнил, что в Третьяковской галерее видел фиолетовый колорит на картинах Врубеля. Видел ли, спрашивает, я его картины? Врубеля я знал тогда только по черным репродукциям... Но я все же старался уходить от фиолетовых привязанностей...


434
24 июня
25 июня
28 июня
29 июня
Борис
Пророков
Начал писать письмо, снова отвечать на вопросы об «Ответе Маннергейму»...
Гросс был великим художником, пока жил и творил среди своих героев.
Хорошо, что это случилось дома, а не где-нибудь в Подмосковном бассейне. Не представляю, как мы доберемся и как буду рисовать там. Надо лето пережить здесь. Да, мечта о Подмосковном бассейне улетает. Я и сам не верю в реальность этой поездки...
Шахтер измотал меня... То скульптурная обобщенность, то дробность и зализанность...
...Реализм — не притупил ли он фантазии человека, полета мысли его? Да, — если писать, что видишь (видишь собаку, ну, и пишешь собаку. Как сказал Гете — одним мопсом стало больше). Искусства без искусства нет. Красота — не как «целесообразное без цели», но как опора в жизни.
Прогрессивное значение реализма в том, что мечта рабов о свободе была душой лучших творений художников. Гений Микеланджело возвеличивал сказки рабства, и он же воспел пробуждающегося раба. Лорду Байрону неинтересно было смотреть картины, изображающие то, чего он не видел или не мог никогда увидеть. Байрон плевал на богов и на все сказки, придуманные для утешения рабов.
...Вот символическая картина: кисти на моем столе и паутина, к ним протянувшаяся.
Масса роз цветет, темных, светлых. Мне мил простой лесной шиповник. Лупинусы белые, розовые, фиолетовые; флоксы. Все вперемежку с крапивой, стихийно.
О чем думаю. О Блоке: «синем и лиловом», «иных мирах», довольно красивых словах о Родине и «душе народа».
В этом много искренности. Только «иные миры» — не суть ли это — «иной мирок», далекий от души народа, как луна от земли? Блок понимал это и призывал к гражданственности.
«Иные миры» — это хомут... Не хомут, а шоры. — Это я о наследстве Соловьева Блоку.
А я выпекал всю жизнь «ядовитый хлеб» — по выражению Кандинского, то есть занимался социальным и политическим искусством. «Иные миры»? Я плевал на них, для меня это барское жеманство.
Думаю о войне. Агрессивные войны — варварство. Наше время — время научной революции. Вершина человеческого гения, ставшая вершиной варварства. Парадоксально, но так.
Что такое социалистический реализм?.. Национальное по форме, социалистическое по содержанию. Теоретически эта форма правильна. Но где — национальная живопись


Из дневников. 1956—. 1972
435
30 июня
1 июля
2 июля 5 июля 7 июля
или скульптура? Допетровская? Рублев? Или, может быть, Иванов? Остановились на передвижниках... Казалось бы, Петров-Водкин, как никто другой, национален по форме и социалистичен по содержанию. Ан нет.
И все же социалистическим искусством стало искусство, рожденное не догмой, а самой социалистической жизнью. И это прежде всего — Дейнека, не похожий на Рублева и Репина, но похожий на ту бурную, кипучую жизнь, стремящуюся вперед и в будущее, ломающую все старое и созидающую новое, — жизнь социалистического государства, рожденного революцией. Вот это и есть социалистический реализм. Его герои — рабочие и колхозники, красноармейцы и краснофлотцы, летчики и парашютисты. Яркий пример социалистического реализма — «Утро» Чуйкова. Картина, рожденная самой действительностью и мировоззрением художника. Мог ли Верещагин написать такое? Нет. Мог ли — Павел Кузнецов? Нет... И форма прекрасна. Лепка! Живопись!.. Если вещь меня возбуждает и радует, если она открывает мне новый мир и нового человека... Вот это и есть социалистический реализм.
Все же я попробовал, шутки ради, сделать шахтера каменноугольной крошкой. Не тот, что маслом — другой, на грунтованном картоне малого формата...
...Художником можно стать, если думаешь не о долгах, а о долге.
Евтушенко пишет (Стихотворение «Мелина Меркури» — «Неделя», № 23, 1972):
Чьи рыжие волосы,
будто бы пламя кометное...
И кончает:
Но перед тобою,
всемирная хунта, прекрасно и неумолимо
искусство,
над головою Мелины!
как рыжее зарево бунта
Похоже, как у меня («Песнь свободы»)...
Продолжается визит Фиделя Кастро в СССР. Звездный городок, Воронеж (атомная электростанция).
Весь день мне хотелось начать Маяковского на звездном небе.
США бомбят Ханой. В результате вчерашнего налета убито и ранено восемьдесят человек гражданского населения, детей и женщин в том числе.


436
Борис
Пророков
10 июля
12 июля
13 июля
Внук
(Новая
шапка)
Фидель Кастро вернулся на Кубу... — Его здорово бы написал Эль Греко...
Силы уходят с каждым днем. Вынужден оттянуться на койку.
А мне еще хочется написать Фиделя Кастро, нарисовать групповые портреты наших морских пехотинцев. Слышишь ли, товарищ Судьба!
...Свой Советский Союз я слишком люблю... Эта любовь не только кровная, но выстраданная.
...Милый малыш мой! — символ жизни. Молю небо, на которое ты так любишь смотреть, чтобы оно послало тебе в жизни здоровья, мужества, озаренности, дерзости и бесстрашия.
Неделю назад смотрели по ТВ «Броненосец «Потемкин» Эйзенштейна... Можно сказать, теперь увидел впервые. Фильм, действительно, гениален. Главный герой — революция. Каждый кадр — открытие. Каждый кадр — прекрасная, вдохновенно и изобретательно построенная композиция. При этом — не «картинная», а кинематографическая композиция. Большое впечатление.


Из дневников. 1956—1972
437
14 июля
Вчера показывали Эйзенштейна же «Октябрь». Это я в отрочестве видел. Что сказать? Скучновато. Театрально. Много дешевки.
Никто не поднялся в истории до Джона Рида.
Никто не поднялся в искусстве до Блока («Двенадцать»). ...Ненавижу капитализм. Ненавижу все остатки его или отрыжки, всякие «воскрешения» его в чем бы то ни было. Ненавижу перерождение. Ненавижу двурылых!
Когда я был карикатуристом, боролся за свои идеи всем сердцем. Как должен бороться коммунист.
Но природа не дала мне сил, чтобы стать хоть отдаленно похожим на Домье или Гросса. Человек не виновен в этом.
Хотел нарисовать гигантский ягель (или дягель), но сил хватило только на то, чтобы его срезать...
15 июля
Лично я уже совсем плох. Голова, нутро, еще и простуда (в такую-то жару!). Ночью начался приступ, еще во сне.
Американцы продолжают бомбить дамбы в ДРВ, города и порты...
18 июля
Болит сердце.
Теперь надо как-то спасать остаток лета и молить бога, чтобы восстановить силы, хотя бы на уровне мая. Любой ценой встать к мольберту.
Снова приступы конвульсий.
20 июля
Сбил температуру, сбил давление. Была врач... США бомбят Ханой!
23 июля
Некрасов:
Да и время ушло, — я устал...
Пусть я не был бойцом без упрека,
Но я силы в себе сознавал,
И во многое верил глубоко...
Это из вступления к поэме «Мороз, Красный нос».
/
24 июля
Кровь давит. Сильные головные боли. А, может, это потому, что вчера начал обдумывать сатирическую серию «Кто там шагает правой»? Температура вечером тридцать восемь градусов.
27 июля
Врач Лариса Григорьевна. Воспаление правого легкого. Сегодня положат в Хотьковскую больницу.
27 июля 1972 года — последняя запись в дневнике, сделанная перед отъездом Бориса Ивановича в больницу.
Он оставил нам большое художественное наследие — помимо серий станковой графики, серий сатирических работ, рисунков для газет и журналов, многочисленных линогравюр для фронтовой печати, плака¬


438
Борис
Пророков
тов, эскизов и набросков, в его папках и альбомах хранятся десятки натурных работ — портретов и пейзажей. Они — свидетельство неустанного труда художника, где бы он ни был — в редакции, землянке или окопе, на боевом марше или на борту мирного теплохода, на живописных берегах с детских лет любимой Волги...
Последние два года он не создавал станковых композиций, но много рисовал и писал с натуры — модели, цветы — черные гладиолусы, лиловые ирисы, лилии.
Мозг устал, и он питал его усиленной работой с натуры, все еще не теряя надежды вернуться к основному направлению своего творчества.
Помня, какой ценой была завоевана победа в Великой Отечественной войне, своим священным долгом Пророков считал создание сюиты о солдатах — морских пехотинцах с конкретными портретами героев, с которыми вместе воевал на Малой земле под Новороссийском. Его все более привлекала и тема образного воплощения достижений современной науки — советский человек в космосе. Этим замыслам уже не суждено было сбыться.
Обобщая свой опыт художника-пропагандиста, в последние годы Б. И. Пророков много думал о судьбах советского и мирового прогрессивного искусства, о новых средствах художественной выразительности, об их богатстве и разнообразии. В одной из последних своих тетрадей он оставил запись, которая свидетельствует о его глубокой вере в торжество великогсг коммунистического искусства будущего:
«Теперь, когда жизнь уже позади и на расстоянии все смотрится лучше и цельнее, ясно видна главная тенденция искусства социалистического.
Мое время — время империалистических войн, революций и освободительного движения — породило художни- ков-борцов.
Знаменательно, что все выдающиеся художники этого времени — члены своих национальных коммунистических партий: Марке, Леже, Пикассо, Мазереель, Ривера, Сикейрос, Моор, Дейнека, Гросс, Гуттузо, Фужерон, Майнор и Эллис, Люрса и его ученики и многие, многие еще. Кольвиц не была формально членом партии, но всю свою жизнь и творчество отдала пролетариату и его классовым идеалам. И таких — легион...
Более полувека буржуазное искусство топчется в тупике. В опыте демократического и социалистического искусства таятся истоки «великого коммунистического искусства», предсказанного Лениным».
(Из дневника. 8 апреля 1972)


Примечания
1 Г. И. Урнова — сестра Б. И. Пророкова.
2 М. В. Келдыш — известный советский математик, академик, лауреат Государственных премий. Был президентом Академии наук СССР.
3 А. М. Пророков — брат отца Б. И. Пророкова.
4 А. И. Пророков — брат Б. И. Пророкова.
5 Фрэд Эллис — американский художник, коммунист, жил в Москве с 1935 по 1937 год, печатал свои рисунки-памфлеты в газетах «Комсомольская правда», «Труд». Н. М. Аввакумов и Б. И. Пророков были дружны с Ф. Эллисом.
6 Так везде в дальнейшем называет Б. И. художника Л. В. Сойфер- тиса.
7 Газета «Краснознаменный Балтийский флот».
8 Книга фельетонов С. Д. Нариньяни «Кукарача» вышла в 1958 году. Книга А. Б. Раскина «Очерки и почерки» с пародиями, фельетонами и эпиграммами вышла в 1959 году. Обе книги иллюстрированы Б. И. Пророковым.
9 К мыслям сделать рисунок «Погром» художник возвращался не раз. Композиция навеяна рассказами отца о черносотенных погромах в Иванове после революции 1905 года. Но мысль эта осталась не доведенной до законченного оригинала.
10 Г. Д. Аввакумова — жена Николая Михайловича Аввакумова.
1 1 Квадратные скобки обозначают, что здесь в текст включено одно или несколько изображений, названия или содержание которых поясняет автор, или, в некоторых случаях, составитель. (См. стр. 50).
12 Упоминание о серии сатирических рисунков на внутренние темы, которая была впоследствии названа «Шумел камыш».
13 В Сталинграде Пророков был недолго проездом в июле 1943 года.
14 Речь идет о серии «Это не должно повториться!».
15 Мысль о большой серии рисунков «Бухта любви» по военным впечатлениям. «Бухта любви» — так называлось место на Малой земле. Серия включала одиннадцать сюжетов. Три из них должны были быть построены на одном «сквозном» персонаже. Очередной долгий приступ болезни отвлек от этого замысла. Один из сюжетов этой неосуществленной работы перешел в серию «Сыну» под названием «Возмездие». Здесь он назван «Вошедший с мечом».
16 Об экспозиции серии «Это не должно повториться!» на выставке «Советская Россия».
17 Синекдоха — литературоведческий термин, который подразумевает изображение какого-то частного явления, доведенного до символического звучания. Пророков называл синекдохами рисунки своей серии «Это не должно повториться!».
18 После долгой и упорной работы над этим сюжетом возник рисунок «Нет, нет, нет!», вошедший в серию «Красное и черное».
19 Поиски сатирических образов. Мысль о двоедушии, лицемерии (набросок фашистского полицая в поповской рясе. В сатирическую сюиту этот персонаж не вошел).
20 В задуманной серии «Бухта любви» состав сюжетов менялся. В дальнейшем в нее должны были войти сцены морского боя, атаки морских пехотинцев и другие. Некоторые из этих сюжетов нашли воплощение в эскизах. Но серия в целом закончена не была.
21 «Страдания»— так первоначально назывался заглавный лист последней сатирической серии «Шумел камыш» и вся она в целом.


440
Примечания
22 Упоминание о сатирическом образе, созданном Маяковским, изображающего «служителя муз», далекого в своем творчестве от насущных потребностей времени.
23 Сатирический рисунок на эту тему сделан не был.
24 Рисунок «Поднявший меч» получил потом название «Возмездие» и вошел в серию «Сыну».
25 Ю. — художница Ю. Н. Трузе.
26 Возвращение к военным темам. «Эвакуация» у «Беженцы» существуют в больших цветовых эскизах.
27 «Беженцы»—эта тема возникла в многофигурных композициях, не нашедших законченного воплощения. Впоследствии появилась автолитография на близкую тему: дети на дорогах войны, сиротство. 2 8 «Сюита о солдатах»— серия, которая должна была включать портреты героев Малой земли. Портреты Капинуса, Попова, Ларисы Жариновой и Калиниченко Пророков написал маслом по блокнотным зарисовкам и подарил музею города Новороссийска (далее по тексту, перечисляя свои работы, Б. И. не совсем точно называет шесть портретов).
29 «Клятва»: солдат целует свернутое знамя. В дальнейшем Пророков отказался от этого сюжета.
30 Много вариантов темы подвига. Есть эскиз большого размера: моряк выносит из пламени раненого бойца. Или — моряки высаживаются десантом сквозь пламенеющие берега. Бушующее пламя огня сражений занимало воображение художника.
31 Речь идет о военной сюите, некоторые, упоминаемые здесь сюжеты ее впоследствии вошли в серию «Сыну».
32 Мысль эта не была осуществлена.
33 Вновь о рисунке «Возмездие».
34 Два варианта рисунка, изображающего солдата с костылем, инвалида первой империалистической войны, существуют самостоятельно, ни в одну из серий не вошли. Главная мысль — протест калек против всех войн.
35 Журналистка Л. И. Герасимова провожала Пророкова, когда он уезжал служить в армию в 1933 году.
36 Рисунок вошел в серию «Шумел камыш». Далее рассказывается о работе над разными сюжетами этой серии.
37 Возвращение к темам, упомянутым в примечании 30.
38 Были созданы только упомянутые выше портреты малоземельцев.
39 К столетию со дня рождения И. И. Левитана в Плесе, в помещении церкви на горе была организована галерея его имени. Ныне она является филиалом Ивановского художественного музея. В ней представлены работы московских и ивановских художников, а также репродукции с картин Левитана, написанных в Плесе. Галерея создана по инициативе Б. И. Пророкова.
40 Художник Ю. Д. Коровин, работавший в то время над иллюстрациями к произведениям Маяковского.
41 В доме № 3 по Верхней Масловке на десятом этаже помещалась мастерская, на пятом — квартира художника.
42 Определены три сюжета будущей серии «Сыну», получившие затем названия: «Ленинградка», «Возмездие», «Зверства захватчиков».
43 Остальные упомянутые здесь сюжеты в серию «Сыну» не вошли и были заменены другими.
44 Рисунок «Спутник Америки» впоследствии вошел в серию «Международная хроника».
46 В 1955 году Пророков вылепил из пластилина небольшую скульптуру, изображающую пленного фашиста, стоящего на коленях с поднятыми руками.
48 Рисунок «Траурный митинг» впоследствии получил название «Реквием» и посвящен событиям в родном городе Иванове — расстрелу демонстрации 10 августа 1915 года.
47 А. М. Аввакумов — брат Н. М. Аввакумова, погиб на фронте.


Примечания
441
48 Возвращение к задуманному рисунку «Погром».
49 Речь идет об отклонении серии сатирических рисунков «Шумел камыш».
50 Мысль о подобной серии не покидала Пророкова на протяжении всех последних лет до конца его жизни. В эту серию, названную словами Маяковского — «Кто там шагает правой?», художник мыслил включать сатирические образы, бичующие бюрократизм, стяжательство, хамелеонство, взяточничество.
51 О пьесе Артура Миллера «Цена», опубликованной в журнале «Иностранная литература».
62 Первая мысль, которая впоследствии получила свое развитие в серии «Канун революции». Рисунок в серии называется «Мира!».
63 Перечислены сюжеты рисунков, которыми Б. И. предполагал начать серию «Товарищ жизнь». Часть тем перешла в серию «Канун революции».
54 Эти наброски не были доведены до оригиналов.
55 Рисунки: «Ленинградка», «Хэнде хох» (под названием «Капут»), «Возмездие», «Из фашистского рабства» (под названием «Освобождение») вошли в серию «Сыну».
58 Рисунок «Зоя с нами», впоследствии названный «Герои не умирают», экспонировался на выставке «25 лет разгрома фашистских войск под Москвой».
57 Интерпретация сюжета рисунка «Спутник Америки».
58 План в этом виде не осуществлен.
59 Вариации тем, упомянутых в примечании 55.
80 Эскиз первого варианта центрального рисунка серии «Канун революции», который получил название «Мира!». Сцена, изображенная на дальнем плане этого эскиза, стала центром в окончательном варианте.
81 Тема — освобождение. По зарубежным впечатлениям в первые дни после победы. Рисунок «Освобождение» вошел в серию «Сыну».
82 Речь идет о рисунке «Мира!».
83 Нищая девочка, которую Пророков видел еще в детстве, стала прототипом для рисунка «Хлеба!» в серии «Канун революции».
84 Этот сюжет, изображающий борьбу инвалида первой империалистической войны с казаком, замахнувшимся нагайкой, вошел в серию «Канун революции» и назван «Мира!».
85 Это — последний лист серии «Канун революции».
88 Пять рисунков серии «Международная хроника».
87 А. Л. Расскин был комиссаром военно-морской базы Ханко в 1941 году. Погиб в авиационной катастрофе еще во время войны.
88 П. М. Аввакумов — младший брат Н. М. Аввакумова — талантливый художник, рано умерший.
89 Имеются в виду отец Бориса Ивановича и его двое дядей.
70 Л. Н. Делекторская — секретарь, близкий друг французского художника Анри Матисса.
71 Речь идет об эскизе к рисунку «Свободы!».
72 «Оратор» — первый рисунок серии «Канун революции», получивший название «На борьбу!».
73 Эскизы рисунков, не включенных в серию «Канун революции».
74 Об эскизах к рисунку «Реквием». См. также примечание 46.
75 «Женщина с винтовками»—то есть образ рисунка «Свободы!» О нем примечание 71. «Солдат»—центральный образ рисунка «Мира!».
78 	«Колокол», то есть вариант будущего рисунка «Набат гнева» серии «Борьба».
77 «Читает листовку»—о нем примечание 73. «Драка» — то есть рисунок «Мира!». «Бородатый с винтовкой»— завершающий рисунок серии «Канун революции»— «К оружию!». Прообразом для персонажа послужил рабочий из красоварки. на фабрике, где работал отец Б. И.


442
Примечания
78 Речь идет о варианте рисунка «Свободы!».
79 Серия «Международная хроника».
80 О рисунке «Помнить Сонгми!». Сонгми — деревня во Вьетнаме, в которой в 1970 году американские агрессоры расстреляли мирных жителей — стариков, женщин, детей.
81 Рисунок знаменосца в серию «Канун революции» не вошел.
82 Окончательно определены сюжеты и их названия серии «Канун революции».
83 Серия «Маяковский. Заграница». Пять рисунков серии, кроме портрета поэта, ныне принадлежат Государственному музею В. В. Маяковского.
84 Серия «Шумел камыш» ныне принадлежит Владимиро-Суздальскому историко-художественному и архитектурному музею-заповеднику.
85 Названо шесть рисунков серии «Сыну». В окончательном виде серия включает девять рисунков, в том числе названные Б. И. «три панно о войне» — «Зверства захватчиков», «Штурм рейхстага» и «Капут».
Два последних хранятся в семье художника, остальные — в вышеупомянутом музее.
86 Серия «Международная хроника» ныне принадлежит Дирекции выставок и панорам СССР.
87 Рисунок «Баррикада» находится в Дирекции выставок и панорам РСФСР.
88 Серия «Борьба» ныне принадлежит Воронежскому областному музею изобразительных искусств.
89 Серия «Канун революции» ныне в музее «Абрамцево».
90 ’Рисунки «Работница с ружьем» и «Тяжелый сон» хранятся в семье художника.
91 Н. Ф. Корицкая познакомилась с Н. М. Аввакумовым, когда он работал над портретом Горького и революционных деятелей для музея А. М. Горького в Москве.
92 Н. А. Соколов.
93 К. К. Грищинский — составитель сборника «Гангут. 1941», вышедшего в Лениздате в 1974 году.
94 Эти рисунки серии «Кто там шагает правой?» остались в самых первоначальных набросках.


Список иллюстраций
Стр. 52 Инвалид первой империалистической войны Стр. 55 «Юродивый»
Стр. 56 Пленный немец 1915 года Стр. 57 Немецкий солдат первой империалистической войны Стр. 58 Молодой солдат Стр. 59 Пожилой солдат Стр. 60 Жандарм в бочке Стр. 61 «Кто не работает, тот не ест»
Стр. 63 Поп Брошка Стр. 72 Деникинский офицерик Стр. 73 Пленный поляк Стр. 79 «Сын полка» Ванька Стр. 82 Комсомолец двадцатых годов
Стр. 83 На улице в Иванове Стр. 102 Николай Аввакумов Стр. 103 Аввакумов на плесской пристани
Стр. 115 Проводы добровольцев в Кронштадте
Стр. 115 Идут на фронт. Ленинград.
Июль 1941 Стр. 116 Ханко. 1941 Стр. 117 Ханко Стр. 117 Ханко. На берегу Стр. 134 Ленинград. Зенитки. 1941 Стр. 135 Ленинградка Стр. 136 Последние известия. Ленинград. Январь 1942 Стр. 136 Корабли Стр. 137 На почтамте Стр. 138 Печатают листовки Стр. 139 Ленинград, 1942 Стр. 140 Штурм высоты. Ноябрь 1942 Стр. 140 Штурм высоты. Ноябрь 1942 Стр. 141 Штурм высоты. Ноябрь 1942 Стр. 142 Штурм высоты. Ноябрь 1942 Стр. 142 Утро после боя Стр. 143 Моя мастерская и спальня Стр. 144 Пленный Стр. 145 Партизан
Стр. 146 В деревне фашисты. Оккупация
Стр. 147 Мать моряка
Стр. 148 Портрет Ф. Е. Капинуса. Октябрь 1942
Стр. 149 Под Новороссийском. Автоматчик
Стр. 152 Отец и сын
Стр. 155 Солдат морской пехоты
Стр. 159 Медсестра
Стр. 161 Узница
Стр. 163 «Отвоевался»
Стр. 165 Разбитая скульптура в Берлине
Стр. 168 Последний шарж на Гитлера. Имперская канцелярия.
Май 1945
Стр. 171 Наброски к серии «Рикши» Стр. 175 Эскиз портрета Маяковского Стр. 176 Наброски к стихотворению Маяковского «Сифилис»
Стр. 186 Набросок к рисунку «Изуверство»
Стр. 190 Первая мысль рисунка «Ленинградка»
Стр. 190 Погром. Крик в ночи Стр. 194 Л. Н. Толстой Стр. 200 Она прожила жизнь в Плесе Стр. 201 Девушка из Плеса Стр. 201 Плесский милиционер Стр. 204 Протест Стр. 205 Протест Стр. 206 Протест Стр. 210 Нищий мальчик Стр. 211 Нищие на ивановской ярмарке
Стр. 212 Цыганка Тоня с сыном Генашкой
Стр. 214 Красный флаг Стр. 215 Набросок композиции «Бухта любви» и набросок к рисунку «Клятва»
Стр. 215 Поджог Стр. 216 К партизанам


444
Список иллюстраций
Стр. 217 Убитый на снегу. Вошедший с мечом
Стр. 218 Возвращение. Поле одуванчиков
Стр. 219 Возвращение на родные земли
Стр. 222 Пытка. Набросок к рисунку «Нет, нет, нет!»
Стр. 224 Эскиз к рисунку «Нет, нет, нет!»
Стр. 225 Эскиз к рисунку «Нет, нет, нет!»
Стр. 226 Наброски к рисунку «Хамелеон»
Стр. 227 Ряса и подрясник Стр. 228 «Птица в человеческий рост». К стихам Маяковского
Стр. 231 В парке Стр. 232 Веселая компания Стр. 233 Свидание Стр. 234 Пить хочется Стр. 235 Дайте прикурить Стр. 236 Он чем-то недоволен Стр. 237 На бутылку не хватает Стр. 238 «Отвоевался»
Стр. 239 На футбольном поле Стр. 240 Утренняя почта Стр. 241 Персонаж для будущих композиций Стр. 241 Старая Стр. 242 Бунт инвалидов Стр. 244 Ю. Н. Трузе Стр. 245 «Ю пишет мой портрет»
Стр. 246 Красное знамя. Наброски к рисунку серии «Красное и черное»
Стр. 247 Набросок к рисунку «Правда бессмертна»
Стр. 248 Эскизы к рисунку «Да здравствует свобода!»
Стр. 249 Набросок к рисунку «Нет, нет, нет!»
Стр. 249 Эскиз рисунка «Нет, нет, нет!»
Стр. 250 Нет!
Стр. 251 Беженцы. 1942. Северокавказские впечатления Стр. 252 Казнь советской девушки на новороссийском кладбище Стр. 253 Морской десант. Наброски композиции
Стр. 255 Фидель Кастро на Красной площади
Стр. 256 Фидель Кастро на Красной площади
Стр 257 Фидель Кастро на Красной площади
Стр. 258 Сталинградка Стр. 259 Манолис Глезос Стр. 260 Красное знамя. Набросок к рисунку «Штурм рейхстага» Стр. 261 Кто с мечом к нам войдет.
Набросок к рисунку «Возмездие»
Стр. 261 Эскиз рисунка «Возмездие» Стр. 262 На стадионе идет матч Стр. 262 В нашем дворе Стр. 263 Тяжелая ноша Стр. 264 На вокзал Стр. 265 Наброски к рисунку «Бруклинский мост»
Стр. 266 Набросок портрета Маяковского
Стр. 267 Эскиз портрета Маяковского Стр. 268 «Заграничная штучка». Набросок к рисунку «На углу бульвара Капуцинов»
Стр. 269 Эскиз рисунка «На углу бульвара Капуцинов»
Стр. 271 Эскиз рисунка «Шесть монахинь»
Стр. 272 Очень жарко Стр. 273 Набросок к стихотворению Маяковского «Блэк энд уайт»
Стр. 274 Эскизы рисунка «Бруклинский мост»
Стр. 275. В Плакшине Стр. 277 Автопортрет. Надо лежать спокойно
Стр. 279 Набросок к рисунку «Бруклинский мост»
Стр. 281 Георгиевский кавалер просит подаяния
Стр. 282 Георгиевский кавалер просит подаяния
Стр. 284 Максим Горький Стр. 285 Максим Горький Стр. 287 Набросок к рисунку «Бруклинский мост»
Стр. 288 Сергей Прокофьев Стр. 289 Сергей Прокофьев Стр. 292 Паникер Стр. 293 Дама с собачками (Утренняя прогулка)
Стр. 294 Перед защитой диссертации Стр. 295 Ретивый администратор


Список иллюстраций
445
Стр. 296 Стр. 297 Стр. 298 Стр. 299 Стр. 300
Стр. 301
Стр. 302 Стр. 303
Стр. 307 Стр. 308
Стр. 311
Стр 312
Стр. 313
Стр. 314
Стр. 317
Стр. 320
Стр. 322 Стр. 323 Стр. 324
Стр. 325 Стр. 326
Стр. 332 Стр. 333 Стр. 337 Стр. 343
«Анютины глазки»
Вариация на тему
Погром
Погром
Памяти П. И. Банчужного. Эскиз портрета Набросок к рисунку «Штурм рейхстага»
Хворост. Плес Набросок варианта рисунка «Проклятье палачам!» Подхалим
Эскизы рисунка «Бруклинский мост»
Грузчики. Варианты-наброски рисунка «Черное и белое» Бросающий камень. Набросок к рисунку «Черное и белое»
Бросающий камень. Набросок к рисунку «Черное и белое»
Разрывающий цепи. Набросок к рисунку «Черное и белое»
Мира! (к взрыву атомной бомбы в Китае) Вариант-набросок для рисунка «Спутник Америки»
Идут инвалиды войны Набросок к рисунку «Капут» Эскиз рисунка «Черное и белое»
Траурный митинг
Эскизы к рисунку «Зверства
захватчиков»
На помощь Вьетнаму!
Расстрел
«Долой войну!»
Карикатура
Стр. 346 Художник и эскиз Стр. 354 Эскиз рисунка «Вперед, на запад!»
Стр. 355 Наброски из серии «Канун революции»
Стр. 356 Деревня Новоселки на Оке Стр. 357 Деревня Новоселки на Оке Стр. 358 Слепой солдат. Набросок к серии «Канун революции» Стр. 360 На тему Великой Отечественной войны (вариант-набросок к рисунку «Свободы!»)
Стр. 362 После расстрела Стр. 364 Эскиз рисунка «Крест Америки»
Стр. 367 Поднимающие знамя Стр. 368 Эскиз рисунка «Мира!»
Стр. 369 Наброски к серии «Канун революции»
Стр. 370 Набросок к рисунку «К оружию!»
Стр. 386 Наброски к рисунку «Набат гнева»
Стр. 387 Набросок к рисунку «Набат гнева»
Стр. 388 Набросок к рисунку «Мира!» Стр. 389 Эскиз рисунка «Свободы!» Стр. 390 Эскиз рисунка «Помнить Сонгми!»
Стр. 392 Нищенка (Девочка с куклой). Из ранних набросков
Стр. 393 Нищие (Беженцы). Из ранних выбросков
Стр. 414 Жарко (Внук)
Стр. 416 Воспоминания о войне Стр. 419 Пушкин Стр. 425 Художник-стиляга Стр. 436 Внук (Новая шапка)


Оглавление
Ю. Жуков. Подвиг Бориса Пророкова 7
От составителя 47
Б. Пророков. Воспоминания
К автобиографии 51
Иваново-Вознесенск. 1911 —1914 51
Беженцы 53
15 августа 1915 года 54
1915—1916 55
Февральская революция 60
Октябрь 62
Буржуи 62
Попы 64
Гражданская война 64
Голод 65
Елка 65
Липа 65
За хлебом 65
Школа 66
Моя жизнь в искусстве 67
Как я был шафером 67
Зам. крестного 68
Отец 69
Картины и книги 69
Музыка 75
Курсы красных командиров 77
Толкучка 78
Буньково 78
1922—1929 80
Г рузчики 84
Близкие люди 84
Природа 86
Впервые в Третьяковке 87
Появиться на свет мне суждено было в 1911 году 87
Владимир Маяковский. 1929—1930 89
Впечатлительность 91
В семнадцать-восемнадцать лет 93
Моор 94
Дейнека 95
Люшин 98
В «Комсомольской правде» я начал печататься в 1928 году 99
Есть на высоком берегу Волги город Плес 101
Николай Аввакумов 105
Приветствие газете «Комсомольская правда» 106


Оглавление 447
1930-е годы 106
«Бегство белых из Одессы» ПО
Еще о 30-х годах 111
Некоторые заметки военного художника
Начало 112
Ленинград 114
Ханко 118
Под Новороссийском 137
Нас вызвали в Политотдел 47 армии 154
Чудотворец 156
Малая земля. 8 марта 1943 года 157
Врага надо знать 158
Выборг 160
Фашистский лагерь смерти Клоога 161
«Балтика — Черное море» 164
Берлин 164
С первых дней войны я пришел в армию 167
О серии «Рикши» . 169
Серия «За мир!» 170
О Маяковском 174
Из задуманного. Сюита о Красном Знамени 182
Ответы на анкеты 184
Из дневников. 1956—1972
1956 189
1957 190
1958 191
1959 203
1960 213
1961 220
1962 223
1963 247
1964 287
1965 322
1966 348
1967 355
1968 358
1969 362
1970 387
1971 406
1972 416
Примечания 439
Список иллюстраций 443


Борис Пророков. О времени и о себе:
П78 Публикации/Авт. вступ. статьи Ю. Жуков, сост. С. Пророкова.— М., Изобраз. искусство, 1979.— 448 с., ил.
В книге публикуются воспоминания и дневники народного художника СССР, члена-корреспондента Академии художеств СССР, лауреата Ленинской и Государственной премий Б. И. Пророкова (19Г1 —1972). В воспоминаниях описано детство в канун Великого Октября, становление художника-публициста, боевой путь фронтового художника от героического Гангута, блокированного Ленинграда, Новороссийска и «Малой земли» до Берлина. В дневниках особый интерес представляют записи о создании станковых серий, сопровождаемые иллюстрациями, показывающими процесс разработки этих серий. Все тексты, сопровождаемые комментариями составителя, публикуются впервые.
Во вступительной статье воссоздан образ замечательного художника — патриота, бойца и трибуна.
Книга адресована как широким читательским массам, так и специалистам.
80102-126
5-79
024(01)-79
85.153(2)7
ИБ № 435
БОРИС ПРОРОКОВ.
О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Автор вступительной статьи Юрий Александрович ЖУКОВ
Составитель и автор предисловия, комментариев и примечаний Софья Александровна ПРОРОКОВА
Макет и оформление Е. И. ВОЛКОВ
Редакторы И. В. Кислякова,
В. К. Чесноков
Художественный редактор
А. А. Трошина
Технические редакторы
Л. А. Богатова, М. С. Стрижкова
Корректоры Л. А. Морозова,
Т. Д. Емельянова,
Л. В. Аль-Жабури
Сдано в набор 18.01.78 Подписано в печать 27.07.79 А02258. Изд. № 13-286
60 X 1001 /1в -
Бумага мелованная 120 г. Гарнитура латинская Печать офсетная Уел. печ. л. 31,08 Уч.-изд. л. 28,79 Тираж 30 000. Заказ 1846 Цена 3 руб. 90 коп.
Издательство
«Изобразительное искусство» Москва 129272, Сущевский вал, 64
Ордена Трудового Красного Знамени Калининский полиграфический комбинат Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Калинин, пр. Ленина, 5