Е. Л. Катасонова
ЯПОН'-'МЕ


Институт востоковедения РАН
Издательство «Крафт+»


Е.Л.Катасонова
ЯПОНСКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ В СССР большая игра великих держав
Институт востоковедения РАН Издательство «Крафт+> Москва 2003


БКК 66,4(2) (5Я)
К 29'
Издание осуществлено при поддержке Фонда «Центр политических исследований»
Ответственный редактор А. В. Федоров
Рецензенты: доктор исторических наук В.Н. Вартанов доктор исторических наук А.Н. Мещеряков доктор политических наук А.Д. Богатуров
К 29 Катасонова Е.Л. Японские военнопленные в СССР: большая игра великих держав. NL: Институт востоковедения РАН - «Крафт+», 2003. - 432 с.
ISBN 5-89282-218-4 (ИВ РАН)
ISBN 5-93675-063-3 (<Крафт+)
Книга посвящена одной из наиболее сложных гуманитарных проблем российско-японских отношений — нахождению в СССР японских пленных Второй мировой войны, рассмотренной в контексте внешней политики СССР в период с 1945 по 1956 год.
Впервые в отечественной историографии представлен подробный анализ отношений СССР со странами - союзниками по антигитлеровской коалиции в контексте данной проблемы, сложностей переговорного процесса СССР и США по вопросам послевоенного урегулирования в Японии.
Книга основана на уникальных архивных материалах, большая часть которых вводится в научный оборот впервые и меняет многие традиционные взгляды на эту проблему.
ISBN 5-89282-218-4 (Ив РАН) БКК 66,4(2) (5Я)
ISBN 5-93675-063-3 («Крафт+)
© Катасонова Е.Л., 2003
© Институт востоковедения РАН, 2003
© Издательство «Крафт+», 2003


Введение
Расчищая завалы истории
Мы привыкли к тому, что на протяжении многих лет, говоря о войнах, мы рассуждали исключительно об их политической подоплеке, военной стратегии победителя и его боевых трофеях, территориальных или материальных завоеваниях. Но почти всегда забывали о людях, втянутых в войны и пострадавших от них, и о том, что человеческие жертвы и их покалеченные войной судьбы - это тоже объект международного права и составная часть международной политики.
Как зафиксировано в решении Нюрнбергского трибунала по делу о главных военных преступниках Второй мировой войны, агрессивная война есть тягчайшее международное преступление. И сегодня ни у кого, казалось бы, не может возникнуть желания попытаться оправдать войну как таковую. И тем не менее государства, не желая урегулировать разногласия или споры за столом мирных переговоров, в ход пускают оружие, а люди становятся жертвами этих войн. Жертвами не только в физическом, но в моральном, нравственном смысле этого слова, поскольку до сих пор вопрос о защите их прав, и в том числе прав военнопленных, остается лишь декларацией намерений государств следовать цивилизованным правилам разрешения вооруженных конфликтов.
Еще с незапамятных времен облеченные властью правители, военачальники, религиозные деятели и мудрецы пытались уменьшить тяжкие последствия войн путем


6
введения норм и правил, обязательных для всех. Такие правила можно обнаружить во всех культурах мира. Эти идеи дожили и до наших дней.
Достигавшиеся нередко в прошлом сторонами соглашения о судьбе пленных были предшественниками сегодняшних многосторонних конвенций и соглашений. То, чего удалось достичь в Европе в XIX и XX веках в этой области, следует оценить с учетом этого богатого исторического опыта. И в этой связи в рамках нашей темы следует прежде всего упомянуть о таких основополагающих в области международного гуманитарного права документах, какими являются Гаагская конвенция 1907 года «О законах и обычаях ведения сухопутной войны», одним из авторов которой был академик Российской академии наук Ф.Ф. Мартенс, а также Женевские конвенции 1929 и 1949 годов об обращении с военнопленными и другие.
К сожалению, в канун Второй мировой войны СССР и Япония не были связаны между собой обязательствами в соблюдении этих основополагающих международно-правовых соглашений. Однако, как ни прискорбно, эти авторитетные международно-правовые документы в большинстве случаев не смогли облегчить участь жертв войны и в других странах, даже своевременно скрепивших их своими подписями. Это невольно вызывает в памяти слова Цицерона о том, что законы безмолвствуют во время войны.
Законы, связанные с войной и ее жертвами, также зачастую безмолвствуют и в мирное время. И в том, и в другом случае их подменяет политика. При этом древний римлянин, безусловно, имел в виду войну в первоначальном и прямом смысле этого слова - как проявление грубого насилия, но не «холодную войну» — мировое политическое противостояние.
«Холодная война», отголоски которой мы порой ощущаем и в наши дни, явилась следствием политического и идеологического противостояния после Второй мировой войны, когда в мире начала в глобальном масштабе формироваться двухполюсная конструкция. Нереализованные планы и неудовлетворенные амбиции великих дер¬


7
жав на полях битв стали претворяться в жизнь в процессе политических боев. И для этого было использовано все, в том числе и судьбы людей, ставших маленькими винтиками этой большой политической игры. В эти жернова истории попали и японцы, оказавшиеся в советских лагерях и ставшие последними пленниками Второй мировой войны.
Россия и Япония воевали в XX веке между собой значительно чаще, чем другие страны, они до сих пор не имеют мирного договора по итогам Второй мировой войны. Это обстоятельство явилось одной из основных причин того, что вот уже полвека отношения между нашими странами развиваются весьма сложно и противоречиво, переживают взлеты и падения.
Наиболее серьезным препятствием в ходе многосторонних и двусторонних переговоров по мирному договору и дальнейшему развитию отношений между двумя странами в советское время стали реалии «холодной войны». Противоречия между Советским Союзом и США, прежними союзники по антигитлеровской коалиции, а на последнем этапе — в войне с Японией, переросли в глобальную конфронтацию на международной арене. В условиях нового миропорядка Япония и весь комплекс вопросов, связанных с ее послевоенным устройством, стали, по существу, одной из сфер борьбы двух сверхдержав за лидерство в мире.
США никогда не переставали оказывать открытое давление на правящие круги Японии с целью не допустить ее сближения с Советским Союзом. Да и в самой стране, вставшей на путь модернизации по американскому образцу и под патронажем США, с односторонней ориентацией в своей внешней политике на военный союз с США, не слишком стремились к полномасштабному развитию отношений с СССР. Вместе с тем в Японии не могли не принимать во внимание объективные факторы (географическая близость наших стран, большие рыбные запасы и богатые природные ресурсы Сибири и Дальнего Востока и т.д.), диктующие необходимость поддержания хотя бы вялотекущего политического диалога.


8
Многие ставшие известными только сегодня исторические документы показывают, что продолжительные и принципиальные разногласия между нашими странами в послевоенное время в значительной степени усугублялись тяжелым наследием военного периода. В первую очередь, следует упомянуть о двух основных нерешенных проблемах послевоенного урегулирования, которые японская дипломатия в тактических целях нередко увязывала между собой.
Речь идет о «территориальной проблеме», а также гуманитарной — судьбе бывших военнослужащих Квантунской армии, плененных советскими войсками в Маньчжурии и вывезенных на принудительные работы в СССР. Эти вопросы нередко становились предметом политического торга в переговорах между СССР и США, а также камнем преткновения в контактах между СССР и Японией.
Свидетельством тому являются пока мало известные широкой общественности острые политические баталии между СССР и его бывшими союзниками в Союзном Совете для Японии, напряженные международные дискуссии в ООН и ее Специальной комиссии по военнопленным, а также неоднократно заходившие в тупик советско-японские переговоры 1955—1956 годов, которые завершились в конечном итоге подписанием Совместной советско-японской декларации, имевшей своей целью прекращение состояния войны и восстановление дипломатических отношений между нашими странами.
Этот документ создал основу для репатриации на родину последней партии осужденных подданных Японии, находившихся в лагерях на территории СССР, но в угоду политическим интересам обеих стран того времени оставил за своими рамками ряд принципиальных вопросов по реализации других прав японских военнопленных, решение которых было фактически отложено на неопределенное время.
Все последующие годы в Японии эта проблема никогда не теряла своей политической и социальной остроты. В стране ширилось движение бывших японских военнопленных за свои права, шли дискуссии в научных и


9
политических кругах. При этом японской общественности предлагалось рассматривать факт пребывания бывших японских военнослужащих в советском плену как трагическую страницу национальной истории. Особый акцент делался на ужасах советского плена и на противозаконных действиях сталинского режима, приведших к массовым человеческим потерям среди японского лагерного контингента.
Такие политические оценки органично вписывались в официальную идеологическую доктрину страны. Под воздействием этих факторов в общественном сознании Японии постоянно нагнетались резко негативные настроения в отношении СССР.
В Советском же Союзе все это время с серьезными опасениями относились к возможности постановки японской стороной этой весьма болезненной для наших стран проблемы. Рассмотрение данного вопроса являлось прерогативой прежде всего высшего руководства страны, что объективно ставило данную проблематику в разряд государственных тайн. Не только население страны, но даже ученые-историки и японоведы не имели достаточно объективной информации об истинных исторических событиях, не говоря уже о возможности ознакомиться с документальными материалами, хранившимися в советских государственных и партийных архивах под грифом «совершенно секретно».
Демократические изменения в России, начавшиеся с середины 1980-х годов, способствовали объективной реконструкции исторического прошлого, пересмотру прежних политических концепций и подходов, прямому обращению к теме прав человека. Эти позитивные процессы в полной мере затронули и российско-японские отношения.
Особенно большой прогресс в первые годы «перестройки» наметился в изучении и практическом решении проблем бывших японских военнопленных. Об этом свидетельствует, в первую очередь, «Соглашение о лицах, находившихся в лагерях для военнопленных», подписанное между правительствами СССР и Японии в апреле 1991 года во время официального визита в Японию президента СССР И.С. Горбачева.


10
Одновременно с этим советский президент передал японской стороне списки на 37 800 японцев, умерших в советском плену, и выразил соболезнование их семьям, членам которых было впервые предоставлено разрешение со стороны советских властей на посещение могил. В этом же году в общем потоке развернувшейся реабилитации жертв политических репрессий начался процесс пересмотра судебных решений в отношении граждан Японии, ошибочно осужденных во время нахождения в советском плену.
Все эти начинания были продолжены и развиты правительством Российской Федерации как правопреемницы СССР. В этих целях расширяются поисковые работы в российских архивах по выявлению имен еще более 20 тыс. умерших. Принимается закон РФ от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий», на основе которого активизируется процесс реабилитации граждан Японии. Региональными властями разрабатывается комплекс мер по приведению в порядок японских захоронений и строительству совместно с японскими организации памятных обелисков, приему на местах специализированных групп родственников умерших.
В качестве дополнительных мер правительства по содействию таким поездкам 17 февраля 1994 года консульским учреждениям РФ в Японии было направлено указание об освобождении этой категории лиц от уплаты консульских сборов за выдачу виз. 13 января 1995 года принимается постановление правительства РФ «О мерах по реализации межправительственных соглашений об обеспечении сохранности и порядке содержания российских (советских) воинских захоронений за рубежом и иностранных воинских захоронений в Российской Федерации».
26 марта 1992 года после долгих и трудных согласований выходит в свет распоряжение правительства РФ о выдаче справок о труде в плену на территории бывшего СССР после окончания войны бывшим японским военнопленным и членам их семей, о чем 18 октября 1994 года МИД РФ официально уведомил своей нотой МИД Японии. В соответствии с этим распоряжением около 40 тыс. граждан Японии получили российские документы.


и
И наконец, в октябре 1993 года Россия признает антигуманное отношение к японским военнопленным со стороны сталинского режима, за что бывший президент РФ Б.Н. Ельцин во время своего официального визита в Японию принес извинение от имени российского народа общественности Японии. Это стало эмоциональным пиком визита и встретило самый позитивный отклик в Японии.
С большим пониманием к этой проблеме относится и нынешний президент Российской Федерации В.В. Путин, что было продемонстрировано во время встреч с высшими японскими государственными деятелями. Достаточно напомнить, что в рамках его официального визита в Японию в сентябре 2000 года прошли консультации между Министерством внутренних дел РФ и Министерством здравоохранения и социального обеспечения Японии. Их итогом стал подписанный министром внутренних дел В.Б. Рушайло и послом Японии в России Тамба Минору* «Протокол о передаче данных о лицах, находившихся в лагерях для военнопленных».
В этом документе было зафиксировано стремление обеих стран к продолжению сотрудничества с целью ускорения выполнения межправительственного «Соглашения о лицах, находившихся в лагерях для военнопленных», а также намерение российской стороны предоставить Японии еще не переданные сведениях об умерших в лагерях для военнопленных японцев, а также о местах их захоронения. В этих целях продолжает работать специальная Комиссия по делам военнопленных, *Автор придерживалась следующих правил написания имен собственных и географических названий:
а) японские имена собственные пишутся в соответствии с японскими правилами (сначала фамилия, потом имя);
6) во избежание искажений японские имена и географические названия не склоняются, исключения составляют утвердившиеся в русском языке (например, Окинава);
в) для написания японских имен и географических и иных названий используется транскрипция, принятая в отечественных архивных документах конца 1940 — начала 1950 годов.


12
интернированных и без вести пропавших при администрации президента РФ, созданная указом президента РФ от 27 февраля 1997 года.
Глубинные изменения в политической жизни российского государства открыли реальные возможности для объективного изучения этой темы. Российские исследователи впервые получили доступ к большей части ранее закрытых архивных материалов, также как и сама тема военного плена получила право на научное исследование в отечественной историографии.
* * *
Автору этой книги довелось в течение 5 лет работать в штабе Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных в Японии и принимать непосредственное участие в подготовке и проведении двусторонних переговоров по различным проблемам, связанным с реализацией прав этих людей: реабилитация граждан Японии, выдача справок о труде в плену, поисковая работа по выявлению имен умерших и мест их захоронений и строительству памятных монументов, подготовка международных симпозиумов и т.д.
За эти годы судьба подарила мне огромное число удивительных встреч и бесед с японскими и российскими общественными и государственными деятелями, членами и руководителями японских общественных организаций военнопленных, в том числе возможность работать и дружить с основателем и многолетним руководителем движения бывших японских военнопленных за свои права, первым японским кавалером российского ордена «Дружбы народов», ныне покойным Сайто Рокуро, в память о котором и написана эта книга.
Отдельно слова признательности за постоянную дружескую поддержку и сотрудничество адресую моим японским друзьям: руководителям общественного Института японо-российских отношений, почетным профессорам Академии естественных наук РФ господам Окамото Эйити, Сираи Хисая, мэру города Цуруока Томидзука Ёити, а также его жителям — замечательным людям Бан Ва- како, Акиба Офуми, Като Тэцуо.


Глава первая
За кулисами решения судьбы японских военнопленных
L Сталин и война с Японией
Невозможно размышлять о судьбах людей, ставших жертвами войны, не говоря о самой войне, о ее причинах и следствиях.
По-видимому, сегодня уже нет необходимости напоминать о том, что вопрос о возможной войне СССР с Японией был поставлен еще задолго до августа 1945 года. 8 декабря 1941 года, на следующий день после нападения японского флота на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор, президент США Ф. Рузвельт высказал советскому правительству пожелание об участии СССР в войне против Японии.
Однако И.В. Сталин в дипломатичной форме ответил на это отказом, понимая, что принятие данного предложения чревато обострением советско-японских отношений и большой вероятностью начала советско-японской войны, что поставило бы СССР перед необходимостью вести борьбу на два фронта.
Мы не считаем возможным объявить в данный момент состояние войны с Японией, — указывалось в телеграмме В.М. Молотова послу СССР в США М.М. Литвинову от 10 декабря 1941 года, — и вынуждены держаться нейтралитета, пока Япония будет соблюдать советско-японский пакт о нейтралитете. Мотивы:


14
Первое. Советско-японский пакт обязывает нас к нейтралитету, и мы не имеем пока основания не выполнять свое обязательство по этому пакту. Мы не считаем возможным взять на себя инициативу нарушения пакта, ибо мы сами всегда осуждали правительства, нарушающие договоры.
Второе. В настоящий момент, когда мы ведем тяжелую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая сюда половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным для СССР объявить теперь состояние войны с Японией и вести войну на два фронта. Советский народ и советское общественное мнение не поняли бы и не одобрили бы политики объявления войны Японии в настоящий момент, когда враг еще не изгнан с территории СССР, а народное хозяйство СССР переживает максимальное напряжение.
Наша общественность вполне сознает, что объявление состояния войны с Японией со стороны СССР ослабило бы сопротивление СССР гитлеровским войскам и пошло бы на пользу гитлеровской Германии. Мы думаем, что главным нашим общим врагом является все же гитлеровская Германия. Ослабление сопротивления СССР германской агрессии привело бы к усилению держав оси в ущерб СССР и всем нашим союзникам1.
Данная позиция не означала отказа СССР от совместных действий с США против Японии, а лишь указывала на несвоевременность текущего момента для их начала. Таким образом, Сталин оставлял за собой право принятия такого решения в любое благоприятное по своему усмотрению время, но ставил его, в первую очередь, в зависимость от хода военных действий на советско-германском фронте.
Отчасти эту позицию Сталина объясняет тот факт, что это суждение советского руководителя было высказано спустя буквально три дня после начала битвы под Москвой, когда по поводу ее исхода рано было строить какие- либо прогнозы.
Рузвельт с должным пониманием отнесся к доводам советской стороны, хорошо осознавая мотивы временного отказа Сталина от совместных действий против Японии. Но при этом он все-таки не преминул воспользоваться


15
явной заинтересованностью Москвы в этом вопросе, обратясь к советской стороне с просьбой «не объявлять публично о решении соблюдать нейтралитет с Японией, создать у японцев впечатление, что вопрос остается как бы нерешенным. Это, — по мнению Рузвельта, — должно было привязать к границам СССР как можно больше японских войск, с тем чтобы они не освободились для действий против Англии и Америки»2.
Пожалуй, на тот момент только это обязательство перед союзниками мог взять на себя СССР. Тем не менее сценарии дальнейших отношений с Японией продолжали разрабатываться советским руководством, о чем можно судить, в частности, из записи беседы И.В. Сталина с министром иностранных дел Великобритании А. Иденом, состоявшейся в Москве 20 декабря 1941 года.
Тов. Сталин ответил, что если СССР объявил бы войну Японии, то ему пришлось бы вести настоящую серьезную войну на суше, на море и в воздухе. Это не то что декларация войны, которую Японии могла быть объявить Бельгия или Греция. Стало быть, Советское правительство должно тщательно учитывать свои возможности и силы. В настоящий момент СССР еще не готов для войны с Японией. Значительное количество наших дальневосточных войск в последнее время было переброшено на Западный фронт.
Сейчас на Дальнем Востоке формируются новые силы, но потребуется еще не меньше четырех месяцев, прежде чем СССР будет надлежащим образом подготовлен в этих районах. Тов. Сталин полагает, что было бы гораздо лучше, если бы Япония напала на СССР. Это создало бы более благоприятную политическую и психологическую атмосферу в нашей стране. Война оборонного характера была бы более популярна и создала бы монолитное единство в рядах советского народа. Лучшей иллюстрацией тому является война СССР против гитлеровской агрессии. Тов. Сталин полагает, что нападение Японии на СССР возможно и даже вероятно, если немцы начнут терпеть поражение на фронте. Тогда Гитлер пустит в ход все средства нажима для того, чтобы вовлечь Японию в войну с СССР...
Затем он прибавил, что был бы готов возобновить разговоры с Англией на тему о дальневосточной ситуа¬


16
ции весной. Возможно, конечно, что японцы атакуют СССР раньше, [тогда] позиция сама собой прояснится3.
Неудачное наступление советских войск под Харьковом, начавшаяся затем битва за Кавказ и Сталинград, продолжавшаяся блокада Ленинграда и другие события постоянно откладывали время проведения совместных с союзниками боевых действий против Японии. Тем временем США и Великобритания не прекращали предпринимать дипломатические шаги, направленные на вовлечение СССР в эту войну.
Вскоре после захвата японскими войсками островов Кыска и Атту (Алеутские острова) Ф. Рузвельт вновь поднял этот вопрос в послании Сталину от 17 июня 1942 года. Вслед за этим в декабре 1942 года Соединенные Штаты безуспешно пытались добиться согласия Москвы на создание на советском Дальнем Востоке своих военно- воздушных баз под предлогом оказания помощи Советскому Союзу в случае японского нападения.
Только после удачного проведения Сталинградской операции вопрос об участии Советского Союза в войне против Японии стал рассматриваться с практической точки зрения. На Тегеранской конференции 1943 года в ответ на просьбы союзников Сталин открыто заявил о готовности СССР вступить в военные действия против Японии.
Существует мнение, что, побуждая советское руководство к принятию этого непростого решения, союзники уже в Тегеране, по существу, ставили открытие второго фронта в Европе в зависимость от решения вопроса о вступлении СССР в войну с Японией. Так или иначе, но на пленарном заседании 28 декабря 1943 года во время обсуждения хода военных действий на Тихом океане Сталин обратил внимание присутствовавших на то, что для проведения успешных наступательных операций против японских войск Советский Союз должен увеличить свои силы на Дальнем Востоке по крайней мере в 3 раза, что стало бы возможным после капитуляции Германии. «Тогда — общим фронтом против Японии!» — заключил он4.
Несмотря на то что обещание Сталина было сделано в общей форме, англичане и американцы с энтузиазмом восприняли слова советского лидера. Известно, что У. Чер¬


17
чилль в беседе со Сталиным 30 ноября 1943 года назвал это решение Сталина «историческим», открывающим широкие перспективы в войне с Японией. А Рузвельт, в свою очередь, сразу же предпринял попытки перевести предварительную договоренность на конкретную основу, послав 29 ноября Сталину записку с предложением заранее определить возможные операции против Японии после поражения Германии. Союзники рассчитывали на то, что СССР возьмет на себя разгром японских войск на материке, а США и Великобритания сосредоточат свои основные усилия на действиях военно-морского флота и военной авиации.
Детали и условия предстоящей военной операции были окончательно определены руководителями США, Великобритании и СССР на Ялтинской конференции, состоявшейся в феврале 1945 года в преддверии победы над Германией. Хотя в официальную повестку дня встречи союзников были вынесены такие вопросы, как завершение войны против фашистской Германии, послевоенное устройство Европы, учреждение Организации Объединенных Наций, особое значение придавалось обсуждению полномасштабного участия СССР в войне с Японией.
По секретному соглашению союзников Москва обязывалась присоединиться к ним в войне на Тихом океане через два-три месяца после капитуляции Германии при условии возвращения Советскому Союзу южной части острова Сахалин и прилегающих к нему островов Курильской гряды, а также сохранения существующего статуса Монгольской Народной Республики, аренды Порт- Артура и интернационализации порта Дайрен, совместной с Китаем эксплуатации Восточно-Китайской и Южно- Маньчжурской железных дорог и т.д.
Окончательно же основные принципы политики союзников в отношении будущего Японии были сформулированы в Потсдамской декларации, подписанной 26 июля 1945 года США, Англией и Китаем, но без участия СССР. 8 августа 1945 года к декларации присоединился и Советский Союз, что явилось официальным основанием для начала войны с Японией.
2 Е. Л. Катасонова


18
В Потсдамской декларации говорилось о том, что «навсегда должны быть устранены власть и влияние тех, кто обманул и ввел в заблуждение народ Японии, заставив его идти по пути всемирных завоеваний», и что должен быть ликвидирован «безответственный милитаризм». Подтверждалось требование обязательного выполнения условий Каирской декларации об ограничении японского суверенитета островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю и Сикоку. Союзники провозглашали решимость подвергнуть строгому наказанию военных преступников и потребовать от японского правительства устранения всех препятствий к возрождению и укреплению демократических тенденций в японском обществе. Они обещали также, что «будут установлены свобода слова, религии и мышления, а также уважение к основным человеческим правам».
В декларации отмечалось, что для достижения указанных целей территория Японии будет оккупирована, но «оккупационные войска союзников будут отведены из Японии, как только будут достигнуты эти цели и как только будет учреждено мирно настроенное и ответственное правительство в соответствии со свободно выраженной волей японского народа»5.
При этом следует обратить особое внимание на девятую статью Потсдамской декларации, к которой мы еще не раз будем возвращаться на протяжении нашего повествования. Она гласит о том, что японские вооруженные силы после их полного разоружения должны были сразу же быть возвращены «мирным очагам» и вести трудовую жизнь.
В наши дни уже не вызывает сомнений, что участие СССР в войне с Японией отвечало интересам стран-союзниц по антигитлеровской коалиции. Руководители США и Великобритании и, в первую очередь, военное командование этих стран были единодушны во мнении, что объединение военных усилий их стран с СССР в борьбе с Японией весьма перспективно с военно-стратегической точки зрения. Оно в значительной степени ускоряло завершение войны в целом, сохранив при этом жизни сотен тысяч, а может быть, и миллионов американских и английских солдат и офицеров.


19
Отмечая важность участия СССР в военных действиях против Японии, начальник штаба армии США генерал Дж. Маршалл констатировал, что именно оно может оказаться решающей акцией, которая вынудит Японию капитулировать6.
Небезынтересно напомнить в этой связи, что, по оценке американского военного министра Г. Стимсона, потери американцев в случае высадки в Японии должны были превысить потери в войне против Германии и составить более 1 млн человек7.
Российские исследователи также придерживаются такой трактовки этих событий, считая, что вступление СССР в войну с Японией «было в интересах скорейшего окончания Второй мировой войны, уменьшения ее жертв и достижения долгожданного мира»8.
Вовлекая СССР в войну с Японией, страны Запада решали и более глобальные для себя общестратегические задачи. С большой долей очевидности можно утверждать, что Япония представляла в те годы прямую угрозу политическим и экономическим интересам США и Великобритании в Китае, а также в их многочисленных признанных и непризнанных колониях и сферах влияния в азиатском регионе. Для ликвидации этой опасности в условиях сложившейся расстановки сил в мире было вполне логичным использовать огромный международно-политический и военный потенциал СССР.
На действия Советского Союза делался расчет и в Китае, где японская экспансия приобретала все большие масштабы. Руководство Китая понимало, что остановить этот процесс может только прямое противостояние Японии, Советского Союза и других стран антигитлеровской коалиции.
Ни для кого не секрет, что на Западе в это время часть политических лидеров, обеспокоенных ростом авторитета СССР и наращиванием его военного потенциала, считала целесообразным столкнуть в большой войне Советский Союз с Японией с целью ослабить СССР.
Одним словом, сегодня можно с большой определенностью заявлять, что вопрос о потенциальной войне СССР и Японии занимал одно из центральных мест в диплома2*


20
тии и международных отношениях ведущих мировых держав накануне и в период Второй мировой войны.
И, наконец, следует признать, что скорейшее завершение Второй мировой войны в полной мере соответствовало и национальным интересам СССР. Они определялись также всем комплексом союзнических отношений между СССР, США и Великобританией, охватывающим не только проблему войны на Дальнем Востоке, но и ход и исход Второй мировой войны, а также послевоенное устройство мира.
К сожалению, у нас нет возможности проанализировать во всем многообразии все точки зрения, существующие в мировой историографии на эту проблему, поскольку ей посвящены сотни книг и научных статей в разных странах. Заметим лишь одно: в России, США и Японии можно встретить разные подходы к изучению этой темы, так же, впрочем, как и среди российских исследователей нет единства мнений по существу данного вопроса.
Советскими исследователями на протяжении многих лет приводились достаточно убедительные доводы, подтверждающие устоявшую точку зрения на политику Японии того времени в отношении СССР исключительно как «крайне враждебную». Делались ссылки на то, что «японский Генеральный штаб не прекращал подготовку к войне с СССР, а вооруженные столкновения на маньчжуромонгольской границе, спровоцированные японской военщиной, проходили чуть ли не каждый день».
На это, в частности, указывают авторитетные военные историки В.П. Зимонин и В.П. Галицкий. Они утверждают, что «пока на Дальнем Востоке продолжал существовать очаг напряженности, СССР не мог считать национальную безопасность полностью обеспеченной. Вступление СССР в войну против Японии, — по их мнению, — подготавливалось политикой японского государства, в течение многих лет осуществлявшего агрессивные антисоветские военные вылазки и провокации».
При этом в качестве доказательной базы ими упоминаются вооруженные конфликты у озера Хасан (1938 год) и в районе реки Халхин-Гол (1939 год), говорится о планировании и тщательной подготовке вплоть до кон¬


21
ца 1943 года «японского вторжения на территорию советского Дальнего Востока и захвата огромной территории до Омска».
Авторы ссылаются на постоянное нарушение со стороны Японии подписанного 13 апреля 1941 года советско- японского пакта о нейтралитете, прежде всего в области судоходства. По их признанию, «за четыре года со времени его подписания японские военные корабли около 200 раз останавливали (нередко с применением оружия) и досматривали советские торговые и рыболовные суда, уводили некоторые из них в свои порты, и, по крайней мере, 8 были затоплены. Общие убытки советского судоходства в 1941 — 1944 годах в результате провокационных действий японских ВМС составили 637 млн рублей» и т.д.
Далее среди аргументов вышеназванных авторов следует обвинение Японии в том, что она оказывала политическую и экономическую помощь Германии в войне против Советского Союза, поставляла ей разведывательную информацию, снабжала стратегическим сырьем. И, наконец, «в непосредственной близости от советских дальневосточных границ была сосредоточена крупная стратегическая группировка японских войск, в течение многих лет усиленно готовившаяся к выполнению главной задачи — нападению на СССР»9.
В самой Японии долго шли к тому, чтобы признать военные действия своей страны на Тихоокеанском фронте агрессией. Впервые вопрос об этом поднял премьер- министр Японии Хосокава Морихиро, а его преемник на этом посту Мураяма Томиити официально подтвердил эту оценку в своем выступлении по случаю 50-летия окончания Второй мировой войны в августе 1995 года. Тем не менее до сих пор в японской исторической литературе можно встретить мнение о неправомерности участия Советского Союза в войне против Японии.
В последние годы эта версия в той или иной форме находит отражение и в российских научных и журна- лист-ских кругах, в которых обозначилась общая тенденция к переоценке советской истории, а также наиболее значительных событий военного прошлого.


22
Сегодня в российской прессе можно встретить критику в адрес советских историков за то, что они долго и много писали исключительно об агрессивных замыслах японского милитаризма против СССР, строя факты обличения японской агрессии главным образом на так называемых планах «Кантокуэн» и «Оцу», положенных в основу советского обвинения на Токийском международном трибунале.
В частности, в статье «Японские военнопленные на стороне советского обвинения: неизвестные страницы Токийского процесса», помещенной в газете «Известия», прямо указывается на то, что «фактическое обвинение японской агрессии могло базироваться главным образом на планах японцев, а не на их действиях... Но можно ли судить за неосуществленный план по всей строгости закона?» — задаются вопросом его авторы10.
Со ссылкой на эти и другие аргументы статьи некоторые российские исследователи высказывают даже суждение о том, что войну, начатую СССР против Японии, с советской стороны можно в полной мере рассматривать как «акт агрессии, реально не спровоцированный никакими японскими действиями аналогичного масштаба или значения»11.
В подтверждение этой оценки предлагается и новая интерпретация акта денонсации пакта о нейтралитете с Японией. «Весной 1945 года советская сторона не расторгла пакт, как полагают многие, — замечает В.Э. Молодя- ков, — но только объявила о том, что не будет продлевать его». На основании этого, по его мнению, «японцы заключили, что СССР не начнет войну с ними раньше этого времени, но жестоко просчитались»12.
Ряд же российских историков, в том числе известный исследователь А. А. Кошкин, по-прежнему считает, что, денонсировав пакт о нейтралитете с Японией, советское правительство «фактически информировало японское правительство о возможности участия СССР в войне против Японии с целью скорейшего завершения Второй мировой войны»13.
Оставим оценку этих точек зрения за пределами данной работы, поскольку они сами по себе требуют доволь¬


23
но аргументированного и подробного анализа. Здесь же будет уместным, на наш взгляд, заявить о том, что поиск путей выхода за рамки официоза советской историографии, старых идеологических штампов вовсе не означает полной ревизии отечественной историографии и тотальной критики всей внешней политики СССР. Этим, как можно было убедиться, грешат некоторые исследователи, перекладывая в одностороннем порядке всю ответственность за тяжелое послевоенное наследие в российско-японских отношениях лишь на советскую сторону.
Вместе с тем это не исключает признания того, что сегодня уже настала необходимость внесения кардинальной корректировки в общепринятое в советской историографии понимание многих принципиальных моментов советско-японских отношений.
Одним из первых это сделал российский исследователь Б.Н. Славинский. В своих книгах он подверг сомнению многие взгляды отечественных историков на советско-японскую войну. Это касается, в частности, оценок довоенных советско-японских вооруженных конфликтов на советско- маньчжурской границе, их причин и следствий и т.д. «Может быть, в этих инцидентах была повинна и советская сторона?» — поставил он вопрос перед российскими историками14. Аналогичным образом в работах Б.Н. Славинского речь идет о необходимости пересмотра традиционных подходов нашей историографии в отношении пакта о нейтралитете между СССР и Японией 1941 года и т.д.
В новой трактовке этих событий логически возникают сомнения в пользу признания того, что, какими бы союзническими обязательствами не руководствовался Советский Союз, с международно-правовой точки зрения он нарушил пакт о нейтралитете с Японией, первым начав против нее военные действия.
Безусловно, для претензий в адрес Советского Союза со стороны Японии есть формальные основания. Советское правительство имело право расторгнуть советско-японский пакт о нейтралитете и сделало это в полном соответствии с буквой этого документа. Однако оно было обязано в течение года после этого придерживаться его условий, а война Японии была объявлена уже через 5 месяцев.


24
Более того, в последние годы все чаще упоминается тот факт, что СССР начал войну против Японии без предварительного уведомления об этом. Передовые и разведывательные отряды войск Забайкальского фронта перешли государственную границу во всех направлениях несколькими минутами раньше официального объявления войны, сделанного министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым послу Японии в СССР Сато Наотакэ. Практически одновременно в Токио текст этого заявления был .передан японскому правительству послом СССР в Японии Я.А. Маликом.
Таким, по существу, оказался ответ советской стороны на просьбу японского правительства о посредничестве в деле окончания войны, с которой оно обратилось к СССР 24 июля 1945 года, то есть за два дня до опубликования Потсдамской декларации.
Это — исторические факты. Но вместе с тем, давая оценку действиям советского правительства того времени, необходимо учитывать, в первую очередь, и исторические условия первой половины 1940-х годов. В сложившихся обстоятельствах нетрудно предположить, что Япония и Советский Союз чуть ли не с первого дня подписания пакта о нейтралитете при благоприятных для себя обстоятельствах, по существу, были готовы нарушить его. Другое дело, что японская сторона на последнем этапе приготовлений к войне отказалась от своих планов в связи с переломом обстановки на советско-германском фронте, где немецкие войска терпели серьезные поражения.
Мы часто объясняем войну с Японией союзническим долгом Советского Союза. Но возникает вопрос: могли ли советские руководители уйти тогда от этих обязательств, если в принятии политического решения о начале войны ими двигали только союзнические договоренности? Думается, что для подобных политических маневров у СССР были все предпосылки. Война с Японией не была неизбежной.
Совершенно очевидно, что американцы, которые прежде активно побуждали СССР к вступлению в эту войну, весной — летом 1945 года делали все возможное, чтобы не допустить этого и прилагали значительные усилия, чтобы


25
добиться капитуляции Японии до начала военных действий советских войск. Отдавая себе отчет в том, что после завершения Тихоокеанской войны, а вместе с ней и Второй мировой, речь пойдет о послевоенном устройстве мира, США явно опасались, что Советский Союз вновь перехватит у них инициативу и повторит уже имеющийся у него опыт по насаждению просоветских режимов в Восточной Европе.
Американцы спешили отстранить СССР от участия в войне с Японией и лишить его, таким образом, права на принятие решений в вопросах послевоенного урегулирования на Дальнем Востоке. Отсюда - подписание Потсдамской декларации без участия СССР и та торопливость, с которой США пошли на применение ядерного оружия с расчетом на немедленную капитуляцию Японии, преследуя, главным образом, политические, а не военные цели.
С другой стороны, о непростых отношениях СССР с союзниками свидетельствует и тот факт, что эта коалиция с самого начала зарождалась в силу вынужденных обстоятельств с обеих сторон. Ведь незадолго до начала советско-германской войны предполагалась совершенно иная расстановка сил. И речь здесь идет не только о советско-японском пакте о нейтралитете, но также и о совместных действиях двух стран в рамках так называемого «Пакта четырех».
Как утверждает газета «Век», в конце 1940 года между германским послом В. фон Шуленбургом и министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым в Москве велись тайные переговоры о вступлении СССР в «Тройственный пакт» и его присоединении к печально известной оси Берли —Рим —Токио, чтобы выступить единым тоталитарным блоком против Великобритании, США и Франции15.
Из мемуаров У. Черчилля следует, что «в силу этого проекта Германия, Италия, Япония и Россия соглашались уважать естественные сферы влияния друг друга. Поскольку сферы их интересов соприкасались, они обязались постоянно консультироваться дружественным путем относительно возникающих у них проблем. Герма¬


26
ния, Италия, Япония заявляли со своей стороны, что они признают существующие ныне пределы владения СССР и будут уважать их. Четыре державы призывались не присоединяться ни к какой комбинации держав и не поддерживать никакую комбинацию держав, которая была бы направлена против одной из четырех держав. Они обязались всячески помогать друг другу в экономических вопросах и дополнять и расширять существующие между ними соглашения. Это соглашение должно было действовать в течение десяти лет»16. Лондон был уверен, что к «Пакту четырех» прилагался и секретный протокол; в нем речь шла о территориальном пересмотре, который предстояло произвести после заключения мира. Претензии Германии распространялись на территорию Центральной Африки, Италии — на север и северо-восток Африки, Японии — в район Восточной Азии к югу от японских островов, СССР — к югу от своей территории в направлении Индийского океана.
Этот документ до сих пор не опубликован ни в Англии, ни в России. Некоторые склонны вообще отрицать его наличие. Тем не менее не вызывает сомнений, что Запад явно беспокоили политические маневры Берлина и Москвы, так же как Москвы и Токио.
В 1940 году Гитлер уже доминировал в Европе. Появилось так называемое Тройственное соглашение, объединившее геополитические интересы Берлина, Рима и Токио. Для демократии Запада перспективным направлением было установление более тесных отношений с Москвой, но она никак не могла побороть в себе синдром антибольшевизма. Возможно, только «случайность», если облекать в это слово отказ Гитлера, не сделала Москву союзником официального Токио.
Эти разные подходы к прошлому наших стран, разные оценки причин и следствий военных действий СССР и Японии на Дальнем Востоке вовсе не исключают признание того факта, что Советский Союз, вступая в войну с Японией, имел на то достаточно весомые основания военно-оборонительного характера. Но совершенно очевидно, что не только оборонительными целями объяснялось начавшееся неожиданно для Японии наступление СССР.


27
Дальневосточная кампания была для И.В. Сталина, прежде всего, своеобразным реваншем за поражение царской России в войне 1904— 1905 годов. В более же широком смысле войну с Японией следует рассматривать с точки зрения продолжения политики советского руководства по внедрению сталинской модели социализма в азиатском регионе, обусловленной стремлением не остаться в стороне от формирования послевоенного порядка на Дальнем Востоке.
2 Союзнические обязательства или национальные интересы?
Как вытекало из ялтинских договоренностей, речь шла о возвращении не только Южного Сахалина, который был захвачен Японией в итоге русско-японской войны, но и о передаче нашей стране Курильских островов. Более того, в секретные стратегические планы советского руководства входила также и оккупация северной части острова Хоккайдо. А в дальнейшем в ходе успешных боевых операций советских войск в Маньчжурии и Корее стратегические планы Верховного Главнокомандования, нацеленные на использование благоприятно складывающейся обстановки для новых территориальных приобретений на Дальнем Востоке, расширились до оккупации всего острова Хоккайдо.
Сегодня есть все основания предполагать, что И.В. Сталин рассматривал высадку советских войск на о. Хоккайдо, где располагался штаб 5-го фронта Квантунской армии, отвечавшего за оборону Южного Сахалина, Курильских островов и Хоккайдо, как акцию, имевшую не только военное значение, но и далеко идущие геополитические цели.
В частности, некоторые японские исследователи указывают на якобы имевшийся тайный план советского лидера после оккупации советскими войсками о. Хоккайдо придать этой территории статус социалистической республики и назначить на пост ее руководителя своего выдвиженца из числа высокопоставленных японских военнопленных, проявивших лояльность к нашей стране.


28
В СССР было не принято говорить об этом. Но в Японии широко распространена версия о том, что, не получив права на оккупацию Хоккайдо, Сталин сознательно пошел на нарушение девятой статьи Потсдамской декларации. В противовес обязательствам странам- союзницам вернуть японцев на родину после полного разоружения Квантунской армии Сталин дал приказ об отправке их на принудительные работы в СССР. По мнению ряда японских исследователей, с советской стороны это была своеобразная форма репараций в ответ на отказ США на просьбу Сталина о советской оккупации острова Хоккайдо.
Несмотря на то что согласованная с союзниками линия разграничения советских и американских вооруженных сил проходила севернее о. Хоккайдо, советское военно-политическое руководство еще в начале 1945 года дало указание Генеральному штабу Красной Армии разработать план стратегического развертывания советских войск на Дальнем Востоке с учетом высадки советского десанта на о. Хоккайдо.
Он предусматривал проведение Маньчжурской стратегической наступательной операции, Южно-Сахалинской наступательной операции, Курильской десантной операции и десантной операции в северной части о. Хоккайдо до линии, идущей от города Кусиро до города Румой. Названный рубеж мог быть лишь ближайшей задачей десантной операции на о. Хоккайдо. Решение ее определило бы последующую задачу советских войск.
«В случае соответственно сложившейся военно-политической обстановки (например, отказ Японии от безоговорочной капитуляции) принятие решения на последующую задачу войск, высадившихся на острове Хоккайдо, не заняло бы много времени», — считают российские аналитики17. Разработка этих планов не противоречила договоренностям с союзниками, которыми предусматривалось, что в зависимости от обстановки граница советской зоны ответственности могла быть изменена по согласованию с командованием вооруженных сил США.
Сразу же после конференции в Ялте Кремль приступил к подготовке дальневосточной кампании, начал пере¬


29
броску войск и боевой техники на Дальний Восток, переправил туда большое количество автомашин, паровозов, топлива и емкостей для его хранения, пополнил Тихоокеанский флот десантными судами, тральщиками, катерами и т.д. Крупные работы проводились по подготовке краев и областей Дальнего Востока к военным действиям, по перестройке всего народного хозяйства на военный лад.
26 и 27 июня 1945 года в Кремле состоялось заседание Политбюро ВКП(б) и советского правительства, посвященное подготовке Красной Армии к войне с Японией. На совещании присутствовали И.В. Сталин, В.И. Молотов, Н.А. Вознесенский, Н.С. Хрущев, военачальники, офицеры Генерального штаба и штабов фронтов на Дальнем Востоке.
Десантную операцию на Хоккайдо предполагалось начать после разгрома японских войск на территории Южного Сахалина. 18 августа накануне переброски войск на Сахалин, которая была намечена на 20 августа, главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке маршал Советского Союза А.М. Василевский, учитывая политическую значимость предстоящей операции, направил запрос-шифрограмму членам Ставки ВГК Н.А. Булганину и А.И. Антонову, однако ответа в течение двух дней не получил.
Это обстоятельство, тем не менее, не приостановило продолжение необходимых приготовлений, о чем А.М. Василевский лично докладывал Верховному Главнокомандующему. В одной из его шифровок от 20 августа 1945 года на имя Сталина (копия в Генштаб Антонову), в частности, говорится: «В настоящее время я и командование первого Дальневосточного фронта серьезно заняты подготовкой десантной операции на остров Хоккайдо. Сейчас ведем морскую разведку, готовим авиацию, артиллерию, пехоту и транспортные средства. С Вашего разрешения морскую операцию здесь начнем немедленно после занятия южной части Сахалина, ориентировочно 22.8.1945 года»18.
20 августа 1945 года И.В. Сталин подтвердил свое указание подготовить 87-й стрелковый корпус для участия в десантной операции на Хоккайдо. И маршал А.М. Васи¬


30
левский, выполняя указания Ставки Верховного Главнокомандования, в тот же день приказал командующим войсками 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов, командующему Тихоокеанским флотом и командующему военно-воздушными силами на Дальнем Востоке быть готовыми к проведению операции на Хоккайдо к исходу 23 августа 1945 года.
Однако сложившаяся на фронте ситуация внесла коррективы в эти планы. Анализ событий и документов показывает, что десантная операция на острове Хоккайдо могла быть проведена не ранее 24 — 25 августа 1945 года в связи с затянувшимися боевыми действиями в рамках Южно-Сахалинской и Курильской операций, связанными с упорным сопротивлением японских войск.
До наступления этих реальных сроков еще более кардинальные коррективы в план стратегического развертывания советских войск на Дальнем Востоке внес сам Верховный Главнокомандующий. В первой половине дня 22 августа он отдал приказ маршалу А.И. Василевскому о приостановке подготовки к высадке советского десанта на Хоккайдо, который был сразу же доведен шифротелеграммой до сведения главкома ВМФ СССР адмирала флота Н.Г. Кузнецова и командующего Тихоокеанским флотом адмирала И.С. Юмашева.
Приказ, в частности, гласил: «От операции по десантированию наших войск с острова Сахалин на остров Хоккайдо необходимо воздержаться впредь до особых указаний Ставки. Переброску 87 стрелкового корпуса на остров Сахалин продолжить»19.
Вслед за этим 27 августа начальник штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке генерал-полковник С.П. Иванов разослал приказ Главкома: «Во избежание создания конфликтов и недоразумений по отношению к союзникам категорически запретить посылать какие бы то ни было корабли и самолеты в сторону о. Хоккайдо»20.
Возникает вопрос: почему десантная операция на Хоккайдо была Сталиным отложена, а затем вовсе отменена? Эту проблему до сих пор решают историки и публицисты, открывая один за другим все новые архивные мате¬


31
риалы, а в большей мере исходя из анализа и обобщения сложившейся военно-политической и оперативной обстановки на Дальневосточном театре военных действий во второй половине августа.
«Начать вопреки желанию руководства США десантную операцию на остров Хоккайдо, не овладев японскими гарнизонами на Сахалине и Курильских островах? А если акт о капитуляции Япония подпишет до того, как советские войска захватят гарнизоны на островах и ближайшая задача войск на острое Хоккайдо еще не будет выполнена? При этом могла сложиться весьма невыгодная ситуация для Советского Союза. Во-первых, пришлось бы прекратить боевые действия на Хоккайдо и отвести войска на Сахалин, где обстановка стабилизировалась лишь к 29 —30 августа, во-вторых, южная часть Курильских островов осталась бы в ведении Японии или США, что существенно затруднило бы выход в Мировой океан кораблей Тихоокеанского флота», — строят свои прогнозы на возможное развитие исторических событий российские военные историки В.П. Галицкий и В.П. Зимонин.
Они приходят к выводу, что «отказ от намечавшейся в соответствии с планом войны против Японии высадки десанта на о. Хоккайдо и его оккупации был в значительной мере связан с нежеланием советского командования жертвовать тысячами жизней воинов Красной Армии, что было бы неизбежно при переносе боевых действий на территорию Японии, при том, что это уже не диктовалось требованиями разгрома противника»21.
На наш взгляд, не менее продуктивной представляется версия произошедших исторических событий, связанная не столько с изменениями стратегических планов советского руководства, продиктованными ожесточенным сопротивлением японских войск и срывом намеченных сроков завершения Южно-Сахалинской и Курильской операций, сколько с развитием отношений со странами-союзницами, и в первую очередь с США.
Известно, что во время Крымской конференции 1945 года Ф. Рузвельт заявил И.В. Сталину о том, что он не хочет высаживать войска в Японии и пойдет на такой шаг только в случае крайней необходимости: «На ост¬


32
ровах у японцев имеется 4-миллионная армия, и высадка будет сопряжена с большими потерями. Однако если подвергнуть Японию сильной атомной бомбардировке, то можно надеяться, что все будет разрушено, и таким образом можно будет спасти много жизней, не высаживаясь на острова»22.
Американцы не скрывали своей заинтересованности в том, чтобы проведение крупномасштабных наземных операций против японских войск, в первую очередь в Маньчжурии, было возложено на вооруженные силы СССР. При этом союзники хорошо понимали, что выполнение столь масштабных задач требовало от СССР больших усилий, сопряженных с новыми человеческими и материальными потерями. И это заставляло их тогда с уважением относиться к тем политическим условиям, которые выдвигал СССР.
Еще задолго до Ялтинской конференции Ф. Рузвельт считал необходимым после войны удовлетворить все территориальные требования СССР. Так, 19 июля 1943 года временный поверенный в делах СССР в США А.А. Громыко сообщал в Москву, что ближайший помощник и советник Рузвельта Г. Гопкинс был уверен, что при личной встрече Рузвельт может удивить Сталина тем, насколько далеко американцы готовы были пойти в признании наших прав, в частности по территориальному вопросу23.
О том, что привлечение СССР к разгрому Японии являлось для США вопросом решенным, убедительно свидетельствуют ранее неизвестные американские планы оккупационного режима для японской территории. По этим планам советские войска должны были занять обширные территории японской метрополии, включавшие Курильские острова, Хоккайдо и весь северо-восток основного острова Хонсю. Считалось, что расчленение Японии на зоны значительно ослабит для Вашингтона бремя организации оккупационного режима и позволит США резко сократить численность предназначенных для этого американских войск.
Однако к моменту реализации этих планов отношения между СССР и США дали серьезную трещину. Смерть Рузвельта, с которым у Сталина за годы войны


33
сложились довольно стабильные отношения честного партнерства, привела к кардинальным изменениям американской стратегии в отношении СССР.
Как известно, между И.В. Сталиным и президентом США Г. Трумэном велась переписка по деталям капитуляции и пленения Квантунской армии. 15 августа Советскому Союзу был предложен подготовленный американцами «Общий приказ № 1», согласно которому старшие командующие и все наземные, морские, авиационные и вспомогательные силы, находящиеся в пределах Маньчжурии, Кореи севернее 38 градусов северной широты и на Карафуто (Сахалин), должны сдаться главнокомандующему советскими вооруженными силами на Дальнем Востоке.
Сталин одобрил его в основе, но предложил внести в текст документа две существенные поправки: «1. Включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам все Курильские острова, которые, согласно решению трех держав в Крыму, должны перейти во владение Советского Союза. 2. Включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо, примыкающую на севере к проливу Лаперуза, находящемуся между Карафуто (Сахалин) и Хоккайдо. Демаркационную линию между северной и южной половинами острова Хоккайдо провести по линии, идущей от города Кусиро на восточном берегу острова до города Румой на западном берегу острова, с включением указанных городов в северную половину острова»24.
Ставя вопрос об оккупации северной части острова Хоккайдо, Сталин убеждал Трумэна в том, что эта проблема имеет особое значение: «Как известно, — писал Сталин, — японцы в 1919—1921 годах держали под оккупацией весь Советский Дальний Восток. Русское общественное мнение было бы серьезно обижено, если бы русские войска не имели района оккупации в какой-либо части собственно японской территории»25.
Мысль о том, чтобы отстранить СССР от послевоенного урегулирования в Восточной Азии перевесила в конечном итоге все остальные аргументы в стратегии Г. Тру-
3 Е. Л. Катасонова


34
мэна. Его жесткий и однозначный ответ на обращение Сталина по поводу оккупации Хоккайдо сводился к тому, что генерал Д. Макартур будет ограниченно использовать союзные вооруженные силы, которые, конечно, будут включать и советские войска, для временной оккупации такой части собственно Японии, какую он сочтет необходимым оккупировать.
В тот же день 16 августа 1945 года Г. Трумэн подписал директиву SWNCC 70/5, которая решила послевоенную судьбу Японии: раздела на оккупационные зоны по «германской формуле» не будет, страна целиком станет контролироваться американскими войсками. Тем самым президент США упразднял документ JWPC 385/1, подготовленный объединенным комитетом военных планов Министерства обороны. В нем предусматривалось расчленение Японии на пять оккупационных зон союзных держав-победительниц. Хоккайдо и северо-восточные районы Хонсю предполагалось передать под контроль СССР. На четыре сектора предполагалось разделить и Токио — американский, советский, китайский и английский26.
В мемуарах Д. Макартура так комментируются эти события: «Русские стали сразу же проявлять беспокойство. Они потребовали, чтобы их войска могли оккупировать Хоккайдо... и таким образом расколоть Японию на две части. Другим требованием было, чтобы их войска не только не находились под контролем Верховного главнокомандующего (Макартура. — Прим, авт.), но и были совершенно независимы от его власти. Я решительно отказался»27.
Вышеизложенные события положили начало многолетней советско-японской конфронтации в связи с послевоенным устройством Японии и в определенной степени определили судьбу японских военнопленных.
В пользу этой версии говорит кардинальное изменение политического решения советского руководства относительно дальнейшей судьбы взятых в плен бывших военнослужащих Квантунской армии. Утром 16 августа, когда об отказе Г. Трумэна в разделе Японии по «германской формуле» еще не знали в СССР и по-прежнему


35
готовились к оккупации Хоккайдо, рассчитывая при этом на соблюдение предварительных договоренностей со стороны союзников, в адрес маршала А.М. Василевского поступил приказ, подписанный Л.П. Берия, Н.А. Булганиным и А.И. Антоновым.
В этом приказе было четко определено, что военнопленные японо-маньчжурской армии на территорию СССР вывозиться не будут, что полностью соответствовало духу Потсдамской декларации. В шифровке на имя Василевского, в частности, говорится: «Военнопленные японо-манчжурской (так в тексте. — Прим, авт.) армии на территорию СССР вывозиться не будут. Лагеря военнопленных необходимо организовать по возможности в местах разоружения японских войск. Лагеря организовать распоряжениями командующих фронтами, выделив для их охраны и конвоирования военнопленных необходимое количество войск. Питание военнопленных производить применительно нормам, существующим в японской армии, находящейся в Манчжурии, за счет местных ресурсов. Для организации и руководства вопросами, связанными с содержанием военнопленных в лагерях, от НКВД СССР командирован начальник Главного управления НКВД по делам военнопленных генерал-лейтенант Кривенко с группой офицеров».
Не успело это распоряжение вступить в силу, как 23 августа ГКО во главе со Сталиным принимает постановление 9898, проходившее под грифом «совершенно секретно», «О приеме, размещении и трудовом использовании военнопленных японской армии», в котором подробно говорилось о направлении 500 тыс. японских военнопленных на принудительные работы в Советский Союз, четко определялось их распределение по хозяйственным объектам страны и устанавливались меры по организации их работы и жизнедеятельности.
Позволим себе процитировать этот документ:
1. Обязать НКВД СССР, товарищей Берия и Кривенко принять и направить в лагеря для военнопленных до 500 000 военнопленных японцев.
2. Обязать Военные Советы фронтов — 1-го Дальневосточного (товарищей Мерецкова и Штыкова), 2-го з*


36
Дальневосточного (товарищей Пуркаева и Леонова) и Забайкальского (товарищей Малиновского и Тевчен- кова) совместно с представителями ГУПВИ НКВД СССР по 1-му Дальневосточному фронту тов. Павловым, по 2-му Дальневосточному фронту тов. Ратушиным и по Забайкальскому фронту тов. Кривенко и Вороновым обеспечить проведение следующих мероприятий:
а) Отобрать до 500 000 военнопленных японской армии — японцев из числа физически годных для работы в условиях Дальнего Востока и Сибири;
б) Организовать из военнопленных перед их отправкой в СССР строительные б-ны по 1 000 человек в каждом, поставить во главе батальонов и рот командный состав из числа военнопленных младших офицеров и унтер-офицеров, в первую очередь инженерных войск. Включить в состав каждого батальона двух мед. работников из военнопленных, придать б-ну необходимый для хозяйственного обслуживания автомобильный и гужевой транспорт, обеспечить за счет трофейного имущества весь состав б-на зимним и летним обмундированием, постельными принадлежностями, бельем...
в) В Хабаровский край — 65 000 чел., в том числе: наркомуглю на добычу Райчихо-Кивдинских углей — 20 000 человек, наркомцвст — Хиннанское оловянное рудоуправление — 3 000 чел., НКО КЭУ на строительство казарм 5 000 человек, наркомнефти — Сахалин- нефть и нефтеперегодным заводам 5 000 человек, нар- комлесу на лесозаготовки 13 000 человек, наркомморф- лоту и наркомуречфлоту — 2 000 человек, НКПС Амурская ЖД — 2 000 человек, наркомстрой на строительство Николаевского порта, Амурстали и завода № 199 в Комсомольске — 15 000 человек;
г) в Читинскую область — 40 000 человек, в том числе: наркомуглю для добычи букачачинских и черно- вских углей — 10 000 человек, НКЦМ для молибденовых, вольфрамовых и оловянных предприятий — 13 000 человек, наркомлес на лесозаготовки — 4 000 человек, КЭУ НКО строительство казарм 10 000 чел., НКПС Забайкальская ЖД — 3 000 человек;
д) в Иркутскую область — 50 000 человек, в том числе: наркомуглю на Черемховские копи — 15 000, КЭУ НКО на строительство казарм — И 000 человек, наркомлес на лесозаготовки — 7 000 человек, НКПС на


37
Восточно-Сибирскую ЖД — 5 000 человек, НКП для завода № 399 — 2 000 человек, наркомстрой и НКТМ для завода имени Куйбышева, завода № 39 и гидрогени- зационного завода — 10 000 человек;
е) Бурят-Монгольская АССР — 16 000 человек, в том числе: для Джидинского молибденово-вольфрамового комбината — 4 000 человек, НКПС паровозоремонтному заводу в Улан-Удэ — 2 000 человек, наркомлесу на лесозаготовки — 10 000 человек;
ж) Красноярский край — 29 000 человек, в том числе: наркомуголь для Хакасе 3 000 человек, НКЦМ для Енисей золото — 3 000 человек, наркомстрой и НКТМ на строительство и обслуживание завода НКТМ «Красный Профинтерн» — 5 000 человек, заводу № 4 — 2 000 человек, нарком лес на лесозаготовки — 7 000 человек;
з) Алтайский край — 14 000 человек, в том числе: наркомстрой на строительство тракторного завода в Рубцовске и заводов № 17 и 77 в Барнауле — 6 000 человек, НКТМ для Барнаульского и Бийского котельных заводов — 4 000 человек, НКПС Барнаульскому ВРЗ — 1 000 человек, НКЦМ Золотушинскому рудоуправлению — 3 000 человек;
и) Казахская ССР — 50 000 человек, в том числе: Карагандинская область наркомстрой на строительство Карагандинского металлургического завода, машино-строительного завода, наркомгуля и Акчатусского вольфра- мого комбината — 10 000 человек, НКУП для Кара- гандауголь — 10 000 человек, НКЦМ в Джезказган — 3 000 человек, Восточно-Казахская область наркомстрой и наркомцветмет для работ по ридеру, Усть-Каменогорскому и Зарянскому свинцовому рудуправлению — 15 000 человек, Южно-Казахская область НКЦМ для «Ачисви- полиметал» — 3 000 человек, Джамбульская обл. НКПС на Карагандийскую ЖД — 9 000 человек;
к) Узбекская ССР — 20 000 человек, в том числе: наркомстрой на строительство металлургического завода Беговат и других предприятий в Коканде и Ташкенте, для наркомчермета и наркомцветмета — 15 000 человек, наркомуголь для Ангрену голь — 3 500 человек, нарком- нефть для Калининнефть — 1 500 человек.
Обязать НКО (тов. Булганина):
а) выделить и передать до 15.9.45 года для организации лагерей военнопленных: офицеров строевой службы — 4 500 человек, мед. состава — 1 000 человек,


38
офицеров интендантской службы — 1 000 человек и красноармейцев — 6 000 человек;
6) Выделять лагерям военнопленных ежемесячно дополнительно 1 000 тонн автобензина.
7. Обязать НКВТ (тов. Микояна) выделить НКВД на Дальнем Востоке грузовых автомашин для лагерей военнопленных 1 200 и для конвоирования войск — 900, в том числе 10% «ДОДЖ».
8. Обязать ЦУП ВОСО КА (тов. Дмитриева), НКПС (тов. Ковалева), НКМФ (тов. Ширшова) и НКРФ (тов. Шашкова) — обеспечить перевозку 500 000 человек японских военнопленных эшелонами по ЖД и водным путям по заявкам фронтов и НКВД в течение августа-октября с/года.
9. Обязать НКО тов. Хрулева:
а) передать ГУПВИ НКВД СССР для временного размещения военнопленных японцев на строительство Байкало-Амурской магистрали 3 000 больших палаток и 150 000 комплектов отремонтированного зимнего обмундирования, в том числе полушубки и валенки,
6) Передать НКВД СССР для военнопленных японцев необходимое количество трофейного японского обмундирования и предметы хозобихода.
10. Обязать НКО (тов. Буденного) передать лагерям НКВД СССР для военнопленных японцев 4 000 лошадей трофейных из ресурсов войск на Дальнем Востоке.
И. Обязать наркомздрав СССР (тов. Митереза) и ГВСУ НКО (тов. Смирнова) организовать и выделить минимально необходимое количество госпитальных коек- мест для лечения военнопленных японцев.
12. Обязать НКО (тов. Воробьева) передать НКВД СССР для лагерей НКВД военнопленных японцев на Дальнем Востоке 800 тонн колючей проволоки.
13. Возложить на тов. Берию наблюдение за выполнением настоящего постановления28.
Документ подписан председателем ГКО И.В. Сталиным. Таким образом, в течение недельного срока (с 16 по 23 августа) советское руководство выработало совершенно иной политический курс в определении судеб пленных японских солдат и офицеров, пойдя на сознательное нарушение недавно изданного приказа и своих союзнических обязательств, вытекающих из Потсдамской декларации.


39
По всей видимости, это была неделя еще не совсем утраченных надежд на возможные переговоры с союзниками с целью корректировки политической линии США, отвечающей интересам СССР, очередная и последняя своего рода сознательно взятая пауза с расчетом на изменение ситуации на театре военных действий в пользу СССР.
И.В. Сталин, по всей видимости, уповал на компромисс в своем диалоге с Г. Трумэном. И лишь, по-видимо- му, полностью убедившись в неизменности позиции США и полной бесперспективности для СССР настаивать на оккупации всего Хоккайдо, как уже указывалось выше, 22 августа отдал приказ о приостановке подготовки к высадке советского десанта на территорию Японии.
Вслед за этим 23 августа, решившись на реванш за столь огромное политическое поражение, которое в значительной мере нарушало его планы послевоенного устройства Японии, советский лидер принимает решение об использовании японских военнопленных на хозяйственных объектах в СССР.
3. Военнопленные или интернированные?
В основу мотивации политического решения советского руководства о направлении на принудительные работы в СССР плененных японских солдат и офицеров, возможно, был положен уже имевшийся опыт в этом вопросе, приобретенный при определении судьбы немецких военнопленных после окончания войны.
Вопрос о том, как следует поступить с Германией после ее поражения, обсуждался союзниками еще в годы войны. В частности, одна из директив советского руководства, направленная представителю СССР в Европейской консультативной комиссии, приступившей к работе 14 января 1944 года, предписывала: «В противоположность англичанам и американцам, которые предусматривают сразу же после подписания перемирия и разоружения демобилизацию вооруженных сил, советский проект требует объявления этих сил целиком военнопленными.
Если это наше требование встретит возражение со стороны англо-американцев, которые могут сослаться на отсутствие подобных прецедентов в истории, Вам следует


40
настаивать на этом требовании как вытекающем из принципа безоговорочной капитуляции, для которой тоже нет прецедентов»29.
Как и предполагало руководство СССР, в ЕКК вопрос о дальнейшей судьбе немецких солдат и офицеров вызвал дискуссию. Представители США и Великобритании делали акцент на том, что с немцами, получившими статус военнопленных, придется обращаться в соответствии с нормами международного права. А это потребует немалых материальных затрат, поскольку каждый из узников войны должен быть обеспечен нормальным жильем, полноценным питанием, приличной одеждой и т.д.30
Однако в конечном итоге был найден компромисс, предложенный советской стороной и заключавшийся в том, что пленение солдат противника - это право, а не обязанность победителя. Следовательно, союзники вольны поступать с капитулировавшими военнослужащими Вермахта так, как им заблагорассудится31.
Как показали дальнейшие события, компромиссный вариант устроил и англичан, и американцев. Второй пункт статьи второй «Декларации о поражении Германии» предоставлял главнокомандующему вооруженных сил того или иного союзного государства «единолично принимать решение о том, кого именно следует считать военнопленным »32.
Эти принципы СССР попытался распространить и на Японию, вопреки Потсдамской декларации, девятый пункт которой предполагал не пленение, а демобилизацию поверженных вооруженных сил японской армии и исключал всякую возможность их продолжительного нахождения в плену.
В Японии широко распространено понятие «сибирское интернирование». И в отношении категории лиц, попавших в советские лагеря, в общественных и политических кругах чаще всего применяют термин не «военнопленный» («хорё»), а «интернированный» («ёкурю- ся»). Японские судебные органы также подвергают сомнению правомерность применения в данном случае определения «военнопленный». Они подменяют его такими категориями, как «лица из числа окруженного про¬


41
тивника» или «разоруженные вооруженные силы», и переносят возникающие в связи с этим проблемы из правового поля в политическое.
Возможно, в стремлении отойти от определения «военнопленный» сыграла свою роль древняя национальная традиция, проистекающая из феодального кодекса самурайской чести «Бусидо». Достаточно напомнить ряд высказываний из показаний бывшего премьер-министра Японии Тодзио Хидэки на Токийском суде: «Мое заявление, что отношение японцев к вопросу о военнопленных отличается от отношения европейцев и американцев, означает, что еще с незапамятных времен японцы считали позорным сдаваться в плен. Поэтому все воины получали приказ идти на смерть, но не становиться военнопленными.
При таком положении вещей считалось, что ратификация Женевской конвенции заставила бы общественное мнение поверить, что власти поощряют японцев сдаваться в плен. Поэтому в ответ на запрос нашего Министерства иностранных дел относительно действия Женевской конвенции военное министерство заявило, что хотя оно не может объявить о полном согласии с его принципами, но и не возражает против их применения с необходимыми оговорками. В январе 1942 года министр иностранных дел объявил через посольства Швейцарии и Аргентины, что Япония будет следовать Женевской конвенции с изменениями»33.
Что означали эти изменения в понимании японских властей? Достаточно яркой иллюстрацией этих слов является судьба пленных Халхин-Гола, большая часть которых по возвращении на родину была предана судебным преследованиям и расстрелу.
В «Памятке японскому солдату и младшему офицеру» того времени военно-политическое руководство Японии предписывало, что «смерть на фронте - это обязанность военного человека». Поощрялся фанатизм при ведении боевых действий, популяризировалось самоубийство при угрозе плена. Внедрялась «тактика поголовной гибели», усиленно готовились смертники — «камикадзе» и т.д.34
Но более, чем на традиции, японцы уповают сегодня на исторические и правовые аргументы. При этом в обо¬


42
сновании термина «интернированный» особый акцент делается на то, что большая часть военнослужащих Квантунской армии оказалась в плену не во время боевых действий, а в результате полной и безоговорочной капитуляции страны на основе рескрипта императора.
Сдача в плен происходила добровольно: складывая оружие, японцы рассчитывали на соблюдение со стороны СССР девятого пункта Потсдамской декларации о незамедлительном возвращении их «мирным очагам» сразу же после разоружения японской армии. Более того, обращается внимание на то, что бывшие японские военнослужащие Квантунской армии были взяты в плен на территории третьей страны и перемещены в СССР уже после подписания 19 августа 1945 года соглашения о прекращении боевых действий.
В определенной степени четкого разграничения между определением «военнопленный» и «интернированный» не было в то время и в советской правовой науке. Достаточно сказать, что в «Положении о военнопленных», утвержденном Советом Народных Комиссаров 1 июля 1941 года, которое практически подменило собой для СССР международные конвенции об обращении с военнопленными, сказано, что военнопленными признаются, в частности, «лица, принадлежащие к составу вооруженных сил государств, находящихся в состоянии войны с СССР, захваченные при военных действиях, а также граждане этих государств, интернированные на территории СССР»35. В различного же типа сводках и докладах прослеживается четкое разделение этих категорий лиц.
Достаточно сказать, что с 20 февраля 1945 года в составе Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) было организовано два различных подразделения: Управление по делам военнопленных и Управление по делам интернированных и мобилизованных.
При этом важно исходить из того, что само понятие «военнопленный» претерпевало изменения начиная с Гаагской конвенции 1907 года «О законах и обычаях сухопутной войны». Наиболее полное его определение содержится в четвертой статье Женевской конвенции 1949 года


43
об обращении с военнопленными (III Женевская конвенция). Представляется целесообразным ограничиться лишь наиболее емкой его формулировкой для понимания выносимых на рассмотрение проблем.
Она определяет, что «военнопленные — это лица, принадлежащие к вооруженным силам, входящие в ополчение, добровольческие отряды, участники организованного движения сопротивления, восставшее население, а также медицинский, юридический, интендантский персонал, корреспонденты и другие лица (комбатанты), оказавшиеся во власти неприятельской воюющей стороны»36.
В международных документах понятие «интернированный» применяется в основном в отношении гражданских лиц, и режим интернирования регулируется Гаагскими конвенциями 1899 и 1907 годов, а также IV Женевской конвенцией 1949 года о защите гражданского населения во время войны. Права же «военнопленных» устанавливаются как теми же Гаагскими соглашениями, так и соответствующими Женевскими конвенциями 1929 и 1949 годов об обращении с военнопленными.
Само слово «интернирование» происходит от французского «interner», что означает «водворять на жительство». В международном праве под «интернированием» понимается «принудительное задержание одним воюющим государством граждан (не военнослужащих) другого воюющего государства или нейтральным государством военнослужащих воюющих сторон»37.
В случае же с военнослужащими японской армии интернирование производилось не нейтральным государством, а победившей стороной. Статья 21 Женевской конвенции 1949 года об обращении с военнопленными предусматривает, что «держащая в плену Держава может подвергнуть военнопленного интернированию»38. При этом статья 19 этой же конвенции дает предписание на то, что «в возможно более короткий срок после их взятия в плен военнопленные эвакуируются в лагеря, расположенные достаточно далеко от зоны военных действий для того, чтобы они находились в безопасности»39.
В таком контексте, по-видимому, следует говорить об «интернированных военнопленных», что, на наш взгляд,


44
ни в коей мере не лишает их статуса «военнопленных» и не заменяет его статусом «интернированных».
Более того, в связи с дискуссией, которая происходит сегодня вокруг этих двух понятий, уместно напомнить и статью 5 Женевской конвенции 1949 года об обращении с военнопленными. В ней говорится о том, что «в случае, если в отношении лиц, принявших то или иное участие в военных действиях и попавших в руки противника, возникает сомнение в их принадлежности к одной из категорий, перечисленных в статье 4, такие лица будут пользоваться покровительством настоящей конвенции до тех пор, пока их положение не будет определено компетентным судом»40.
Ситуация очевидна. Разный правовой статус подразумевает и разную правовую защиту международных конвенций, и вытекающие отсюда разные права людей, оказавшихся во власти противника. Но и более того, постоянная путаница в терминах «военнопленный» и «интернированный» вносит сегодня немало дополнительных сложностей в установление точного числа бывших японских военнослужащих, вывезенных в советские лагеря, умерших и похороненных там, а также репатриированных на родину, что до сих пор не теряет своей актуальности и является постоянным предметом дискуссий в научных, политических и журналистских кругах.
Одной из первых официальных цифр, появившихся в открытой советской печати, было итоговое донесение главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке А.М. Василевского от 1 сентября 1945 года, согласно которому «было взято в плен 573 984 солдата и офицера японской армии, в том числе ПО генералов»41.
В сообщении же Совинформбюро от 12 сентября 1945 года указывалось, что нашим войскам удалось взять в плен более 594 тыс. японских солдат и офицеров и 148 генералов, в том числе до 20 тыс. раненых. Из этого количества непосредственно в районе боевых действий было освобождено 70 тыс. 880 человек42.
Другой официальный источник, наиболее точно в те годы отражавший численный состав японских пленных, — это «Всемирная история», на страницах десятого


45
тома которой сообщается о 600 тыс. военнослужащих Квантунской армии, плененных советскими войсками43. Однако, принимая во внимание, что этот том вышел в 1965 году, эта цифра, базирующаяся в значительной степени на обобщенных архивных данных 60-х годов, требует в настоящее время своего уточнения.
В некоторых архивных документах значится, что после начала войны с Японией при Управлении тыла трех фронтов (Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных) на территории Маньчжурии было развернуто 19 фронтовых лагерей для военнопленных. Всего за время военных операций они приняли 608 300 солдат и офицеров японской армии. Из этого количества к 30 октября 1945 года на территорию Советского Союза было завезено 219 356 человек. На этот же период в пути находилось еще 147 882 человека. На фронтах оставалось 211 182 военнопленных44.
На число 600 тыс. взятых в плен японских военнослужащих указывает в своих статьях непосредственный участник тех событий, известный военный историк — генерал армии М.А. Гареев45.
Военный же журналист В. Ларченков настаивает на том, что, «потеряв 84 тысячи человек убитыми и 543 990 пленными, Квантунская армия перестала существовать. Это, если можно выразиться, ходовые цифры, которые кочуют из публикации в публикацию, как в нашей, так и зарубежной прессе. Как видно, они приблизительны. Но есть и другие, более подробные данные», — утверждает он46.
Однако известный публицист и один из первых исследователей этой проблемы В. Цветов обладал иной информацией. «По моим данным, — писал он, — которые расходятся с цифрами американских источников, находившихся в плену было ни много ни мало 660 тысяч. Из них примерно тысяч шестьдесят погибло»47.
Подробный анализ этой проблемы проводит в своих исследованиях российский ученый В.П. Галицкий. Со ссылкой на архивы Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) он утверждает, что за время войны с Японией с 9 августа по 2 сентяб¬


46
ря 1945 года в качестве военнопленных были взяты на учет 639 635 японских солдат, офицеров, генералов и вольнонаемных. Из этого числа до декабря 1945 года непосредственно на фронтах были освобождены 65 245 человек, 12 318 - переданы правительству Монголии. Умерли во фронтовых лагерях и на армейских приемных пунктах (в основном от ран, контузий и болезней) 15 986 человек.
В итоге, следуя этим данным, он заявляет, что «на территории СССР оказалось 546 086 военнопленных, в том числе 170 генералов во главе с командующим армией Ямада Отодзо и 26 345 офицеров. Уже к марту 1949 года на родину возвратилось 418 152 человека. 62 068 японцев не вернулись из плена к родным очагам. Но это вместе с 15 986 умершими во фронтовых лагерях и на приемных пунктах. На территории же нашей страны прервалась жизнь 46 082 человек»48.
В другой же своей статье тот же исследователь в результате сравнительного анализа официальных данных, направленных в различные инстанции в разное время, приходит к выводу о том, что «советскими войсками во время кампании на Дальнем Востоке было захвачено в плен 640 105 солдат и офицеров японской армии, из них 577 194 человека репатриировано на родину, 62 096 - умерло в плену по разным причинам»49.
Из сопоставления этих и других сведений, почерпнутых главным образом из докладов руководства МВД в соответствующие советские организации, можно прийти к выводу о том, что приводимая в них информация об общем количестве захваченных советскими войсками в плен японских солдат и офицеров в большинстве случаев грешит существенными неточностями и явными, сознательно допущенными ошибками.
К примеру, из разных источников, датированных одним и тем же числом, в частности 1 января 1949 года, можно выявить довольно противоречивые данные. Согласно одному архивному документу, число пленных японских солдат и офицеров в общей сложности составило 590 830 человек, из которых 499 554 были репатриированы, 52 165 умерли в плену, 91 276 оставались на территории СССР.


47
В другом донесении эти цифры скорректированы соответственно: 639 776 взятых в плен, из числа которых 418 179 вернулись на родину, 64 888 освобождены на фронтах, 58 942 умерли, 95 461 продолжали находиться в плену. Третий источник указывает на меньшую цифру японцев, находившихся на тот момент на территории СССР, которая составила 91 612 человек50.
В методологическом плане определенную корректировку количества пленных японцев могла бы дать статистика умерших в плену и репатриированных. Однако ни смертность в плену, ни репатриация, так же как регистрация военнопленных, не всегда достоверно документировались советской стороной.
Кроме того, советские источники в большей части упоминают лишь такую (хотя и основную) категорию узников советских лагерей, как военнопленные. Однако известно, что в лагерях военнопленных содержалось и значительное количество гражданских лиц, в том числе бывшие сотрудники японских военных миссий в Харбине, Хайларе, Цицикаре и др., представители японских фирм и компаний, члены их семей, интернированные с Сахалина, Курильских островов и т.д.
Так, например, в лагере для военнопленных на станции Хохотуй Восточно-Сибирской железной дороги практически весь контингент японского лагеря состоял из персонала Южно-Маньчжурской железной дороги. Более того, в плену оказались не только военнослужащие Квантунской армии, но и китайцы, маньчжуры, корейцы, монголы и представители других национальностей (среди них было несколько человек — выходцы из СССР). Однако в большинстве документов все эти люди значатся как японские военнопленные.
В частности, в одном из докладов Управления Совета Министров СССР по делам репатриации в МИ Д СССР от 25 августа 1950 года даются сведения о том, что с декаоря 1946 года по 25 августа 1950 года органами репатриации действительно отправлено в Японию 1 017 095 японцев. Но дальнейшее пояснение раскрывает, что в их состав входили 510 409 военнопленных, 7 011 интернированных и 499 675 гражданских лиц (дано с разбивкой по годам)51.


48
Ряд российских исследователей этой проблемы называет совершенно иные цифры, относя все категории лиц японской национальности, попавших в советские лагеря, исключительно к числу военнопленных. Свидетельством тому может служить вышедшая в 2001 году в Японии книга «Кто убил принца Коноэ».
Ее автором является журналист В.А. Архангельский, он демонстрирует большое доверие американской статистике. Им приводятся данные о японских пленных, превосходящие миллион человек и превышающие в таком случае даже численность военнослужащих всей Квантунской армии. В такой же пропорции в его интерпретации возросли и людские потери с японской стороны. Эти цифры, как и вся книга в целом, вызвали немало возражений и вопросов у российских и японских историков.
Еще до выхода в свет этого издания в ноябре 1993 года с похожими заявлениями выступил в гонгонском еженедельнике «Фар Истерн экономик ревью» майор российской армии В.В. Карпов, который, кстати говоря, вслед за этим издал книгу «Пленники Сталина», вышедшую в 2001 году в Японии на японском языке.
Он нашел существенные расхождения между данными МВД и Министерства обороны относительно общего числа японских узников советских лагерей: соответственно - 576 тыс. и 510 тыс. человек, и высказал мнение о том, что данные военного ведомства выглядят более надежными и правдивыми, поскольку они составлены на основе оперативных сводок по репатриации.
По словам В.В. Карпова, цифра умерших в советских лагерях военнопленных занижена вдвое в сравнении с реальными потерями и достигает 113 тыс. В своем интервью гонгонскому еженедельнику Карпов рассказал, что цифра «погибших в лагерях японцев в лагерных отчетах и сводках систематически занижалась. И в после- сталинское время манипуляция продолжалась в угоду советским дипломатическим нуждам. Между тем, — убежден майор, — реальная картина была иной, и если опираться в подсчетах не на фальсифицированные данные Министерства внутренних дел и НКВД —КГБ и Мини¬


49
стерства обороны, а на военные документы, то сразу же все встает на свои места».
На этом основании он предлагает свои расчеты. «По цифрам Министерства обороны, — как подсчитал В. Карпов, — в 1945 — 1956 годах погибло 113 тыс. японских военнопленных, из которых более 20 тыс. - только за одну зиму 1945—1946 годов»52.
Примерно схожий порядок цифр называют и американские источники, о чем в дальнейшем будет рассказано более подробно. Объяснение таких расхождений следует искать, в первую очередь, в сознательной фальсификации со стороны американских оккупационных властей реальных цифр и реальных фактов в условиях «холодной войны», но есть и другие причины.
В частности, в сводках Штаба оккупационных войск за СССР числились часто японские пленные, перемещенные не только на территорию собственно СССР, но и на территорию так называемых «районов, находившихся под советским контролем», под которыми, в первую очередь, имелись в виду Китай, Монголия и Северная Корея. Кроме того, можно допустить, что большая путаница в цифрах в американских сводках могла быть вызвана смешением численности военнопленных и гражданских лиц японской национальности.
В самой же Японии сегодня придерживаются иной точки зрения. Так, весьма компетентный в этом вопросе японский историк, почетный профессор Токийского университета Вада Харуки называет цифру узников советских лагерей 600 тыс. человек53. Примерно эта же цифра фигурирует в статьях президента Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных Сайто Рокуро. Аналогичное количество японских военнопленных упомянула своем выступлении в Московском университете 5 мая 1988 года Дои Такако — крупный политический деятель Японии председатель нижней палаты парламента Японии, возглавлявшая в тот период Социалистическую партию Японии54.
Однако еще не поставлена последняя точка в этом трудном вопросе, как, впрочем,’и во многих других проблемах так называемого «сибирского плена», главной из 4 Е. Л. Катасонова


50
которых, конечно же, является мотивация этого политического решения советского руководства.
4. «Сибирский плен»: гипотезы, факты, размышления
Анализируя причины, побудившие СССР, вопреки союзническим договоренностям, приступить к массовой переброске солдат и офицеров разоруженной Квантунской армии на трудовой фронт в СССР, трудно настаивать на правомерности лишь единственной военно-политической версии в данном вопросе. По всей очевидности, оно было продиктовано целым комплексом причин, в том числе экономического, идеологического и иного характера.
Идея принудительного труда как одной из основных форм репараций соответствовала установкам руководства СССР в военный период. Еще на Тегеранской конференции в 1943 году И.В. Сталин (не особо акцентируя внимание на этом вопросе) достаточно четко дал понять, что намерен использовать на восстановительных работах в Советском Союзе в течение нескольких лет примерно 4 млн немцев55.
И хотя эта тема в ходе дальнейших переговоров не получила своего развития, премьер-министр Великобритании У. Черчилль и президент США Ф. Рузвельт с пониманием отнеслись к планам И.В. Сталина. В дальнейшем при обсуждении проблемы репараций на конференции в Ялте требование о предоставлении победившим странам германской рабочей силы было признано вполне обоснованным.
Идея принудительного труда как главенствующей формы репараций с побежденной Германии принадлежала советскому дипломату И.М. Майскому. Возглавляя комиссию по возмещению ущерба, нанесенного Советскому Союзу, он предложил В.М. Молотову удерживать не менее 5 млн пленных немцев, которые «под командованием НКВД будут выполнять предписанные им задания». Преимущества использования принудительного труда, помимо прочего, мотивировались тем, что немцы, «прошедшие школу работы в СССР», будут прибывать на родину с «более здоровыми взглядами и настроения¬


51
ми». Этот процесс, по мнению Майского, будет протекать еще успешнее, если принять «надлежащие воспитательно-пропагандистские меры»56.
В.М. Молотов, как, впрочем, и некоторые другие члены правительства, не разделял столь идеологизированный подход к проблеме экономического характера. Кроме того, он считал, что таким образом незаслуженно принижаются такие формы репараций, как демонтаж германского оборудования и ежегодные товарные поставки. Тем не менее Майский, заручившись поддержкой Сталина, сумел отстоять свою точку зрения57.
На Потсдамской конференции в июле 1945 года данный вопрос больше не поднимался, и отправка военнопленных на восстановительные работы воспринималась союзниками как нечто само собой разумеющееся, хотя правительство США, например, отказалось от использования труда немцев.
В этой связи уже в первых числах сентября 1945 года министр иностранных дел В.М. Молотов в конфиденциальной беседе с госсекретарем США Дж. Бирнсом прямо задал ему вопрос о том, почему американцы отправляют японских военнопленных на родину, а не используют в качестве рабочей силы, как это делает СССР. Тем самым он озвучил недавно принятое высшим руководством страны решение и дал ясно понять его дальнейшие планы. Чем они диктовались?
Во-первых, массовая сдача в плен японских солдат и офицеров создавала большие трудности советским военным органам в Маньчжурии. Пленные подразделения Квантунской армии направлялись в созданные советскими военными властями сборные и приемные пункты, фильтрационные пункты, фронтовые лагеря военнопленных. Больные и раненые были помещены во фронтовые госпитали. В этих учреждениях военнопленных допрашивали, заводили на них соответствующие документы - личное дело и карточку военнопленного. Во фронтовых лагерях формировались этапы военнопленных для их последующей отправки на родину.
Бывший командующий войсками 1-го Дальневосточного фронта К. А. Мерецков писал в своих воспоминани4*


52
ях о том, что в целом проблема военнопленных оказалась весьма сложной. «Всю эту массу людей нужно было обеспечить продовольствием (своего им хватило ненадолго), квалифицированным медицинским обслуживанием, обмундированием, решить вопросы об их временном размещении и многое другое. По наиболее крупным и важным вопросам мы получали указания, а все остальные вынуждены были решать на месте, причем незамедлительно»58.
Участник событий тех лет генерал армии М.А. Гареев в частной беседе отмечал, что у советских военных властей, по существу, не было тогда иного выбора для сохранения жизней взятых в плен японских солдат и офицеров, как отправить их в СССР. Об организации быстрой переброски более чем 600-тысячной разоруженной группировки противника на родину не могло идти и речи из- за отсутствия у советского военного руководства на местах транспортных и других возможностей. В то же самое время, по его словам, длительное пребывание в Маньчжурии японских военнопленных не могло быть обеспечено ни с точки зрения материально-технического снабжения, ни с точки зрения медико-санитарного обслуживания, а также охраны в условиях усиливающихся антияпонских выступлений со стороны китайского населения.
И в этих обстоятельствах отправка плененных японцев в СССР, вероятно, была единственной из остававшихся возможностей спасти жизнь значительной части разоруженных японских солдат и офицеров.
До сих пор в Японии говорят о том, что просьба об отправке японских солдат и офицеров на территорию СССР исходила якобы от руководства Квантунской армии и была изложена во время переговоров с представителями советского военного командования в местечке Жариково Приморского края по условиям прекращения огня 19 августа 1945 года. Но документально подтвердить эту версию пока не удалось.
Однако о возможности такого обращения свидетельствует найденный в 1993 году японскими исследователями в Центральном архиве Министерства обороны РФ важный исторический документ — текст письма Ставки Верховного командования Японии в адрес маршала


53
д.М. Василевского, датированный 21 августа 1945 года. В нем содержался ряд предложений японской стороны по послевоенному урегулированию между нашими странами.
Это документ так же, как и другие материалы того времени, свидетельствует о том, что Япония делала существенную ставку на влияние СССР в пользу продвижения своих интересов в предстоящих переговорах союзников по вопросам послевоенного урегулирования в этой стране. Среди прочих японских инициатив, упомянутых в письме, содержалось предложение использовать японских военнопленных в качестве бесплатной рабочей силы вплоть до лишения их японской национальности, если это будет продиктовано интересами советского ру- ководства>9.
Этот документ, обнародованный в Японии в июле 1993 года, в значительной степени перечеркнул привычное толкование истории так называемого «сибирского плена». До этого времени японское общественное мнение было настроено исключительно на осуждение СССР, в одностороннем порядке нарушившего Потсдамскую декларацию. Теперь же немалая доля ответственности за трагическую судьбу более 600 тыс. японских подданных ложилась на высшие военные круги Японии того времени.
Вместе с тем подобная версия исторических событий вовсе не означает, что у СССР не было иных причин и целей в использовании труда японских военнопленных. Одним из определяющих факторов в этом вопросе являлось разрушенное войной народное хозяйство СССР, которое крайне нуждалось в рабочей силе. И эта прибавка, хотя и не решала полностью проблему, но все же сыграла определенную роль в восстановлении материальных потерь, понесенных в войне. Японские солдаты представляли собой мобильную, фактически даровую и достаточно квалифицированную рабочую силу. Такую рабочую силу легко было перемещать по усмотрению властей из одной отрасли хозяйства в другую, в том числе в неосвоенные районы с тяжелым климатом и отсутствием элементарных бытовых условий, на самые тяжелые и вредные производства.


54
Правда, в дальнейшем встал вопрос о малой экономической эффективности труда военнопленных и не окупающихся расходах на их содержание. Изучение документов, содержащихся в фондах российских архивов, позволяет сделать вывод, что, особенно в первое время, лагерная система, использовавшая труд иностранных военнопленных в СССР, была убыточной.
С 1 октября 1945 года лагеря МВД СССР для военнопленных финансировались полностью из союзного бюджета, а весь заработок военнопленных поступал в доход бюджета. К маю 1946 года на дотации госбюджета находились 139 лагерных управлений из 252, и лишь 113 полностью себя окупали. Из финансового отчета ГУПВИ за апрель 1946 года видно, что расходы на содержание лагерей для военнопленных составили 376 млн руб., а валовая выработка военнопленных за этот же период не превысила и 343 млн руб. Таким образом, на покрытие разницы потребовались дотации из госбюджета в размере 33 млн руб/10
Причем следует отметить, что содержание военнопленных из европейских стран обходилось бюджету дешевле, чем содержание японских военнопленных. Так, если на 1 сентября 1946 года немецкие военнопленные покрывали свое содержание на 91,7%, зарабатывая в среднем в день 13 руб. 58 коп., то японские военнопленные окупали свое содержание менее чем на 70% при среднем дневном заработке всего 10 руб. 90 коп.61 В лагерях Хабаровского края, где содержался самый крупный по численности контингент японских военнопленных — свыше 140 тыс. человек — за 1946 — 1949 годы потребовалась дотация из бюджета на их содержание в сумме 643 124 руб.62
Однако в работе лагерей МВД для военнопленных были периоды, когда они сами себя окупали. Так, во втором квартале 1946 года лагеря заработали на 32 млн руб. больше, чем потребовалось на их содержание, а в третьем квартале — на 33 млн. В 1949 году военнопленные покрыли расходы на свое содержание на 108%63.
В целом же, сравнивая средства, заработанные иностранными военнопленными за период пребывания в СССР и затраченные на их содержание, следует сделать вывод


55
о том, что контингенты военнопленных не приносили прибыли. Однако на первом этапе идея практически бесплатного принудительного труда, так широко практиковавшегося долгие годы в СССР не только в отношении иностранных военнопленных, но и своих граждан, не вызывала никаких сомнений.
На этом, в частности, строит свои предположения журналист В. А. Архангельский в поисках доказательств того, что якобы лагеря для японских военнопленных начали создаваться еще задолго до начала вступления СССР в войну против Японии, и, таким образом, отправка японских военнопленных на территорию СССР была заранее и хорошо подготовленной операцией. Однако архивные документы свидетельствуют об обратном: неожиданное решение советского руководства на интернирование японцев сразу же выявило неготовность материальной базы для их размещения.
Первый лагерь для иностранных военнопленных, причем именно для японцев, появился на территории СССР еще в 1939 году в ходе боев на реке Халхин-Гол. Лагерь был рассчитан на несколько тысяч человек и размещался в городе Нижнеудинске Иркутской области. Однако общее количество солдат и офицеров, находившихся в советском плену, было ничтожно мало по сравнению с планируемым НКВД и немногим превышало 100 человек. Поэтому они вскоре были переведены в отдельный корпус Читинской тюрьмы, так как содержать лагерь оказалось нецелесообразным.
О зарождении системы лагерей можно говорить в связи с созданием в 1940 году в Народном комиссариате внутренних дел СССР нового подразделения - Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ), которое стало выполнять все функции по содержанию, медицинскому обслуживанию, трудовому использованию, проведению идеологической работы среди военнопленных и даже вести оперативно-разведывательную деятельность.
Одновременно с этим за подписью народного комиссара внутренних дел Л .П. Берия был издан приказ № 00931, который определял порядок оформления арестов воен¬


56
нопленных. Хотя делалось это в преддверии ввода советских войск в Западную Украину и Западную Белоруссию, приказ сыграл роковую роль и в судьбе солдат и офицеров Квантунской армии в августе 1945 года.
В некоторых лагерях японские военнопленные пополнили постоянный контингент, состоявший из граждан Германии и других стран. Большая часть лагерей, предназначенных исключительно для японцев, была сооружена в срочном порядке во время военных действий с Японией и в основном после их окончания.
Размещение японских военнопленных, которые стали прибывать в СССР в условиях поздней осени и начавшейся суровой зимы, вызывало особое беспокойство ответственных за это лиц. Положение усугублялось тем, что более 300 тыс. из них размещались в суровых климатических условиях Западной и Восточной Сибири. НКВД принял ряд мер по созданию условий для японских военнопленных. Для этого на территории СССР были определены места дислокации лагерей японцев, главным образом в ближайших к Маньчжурии районах Сибири и Дальнего Востока. Судя по данным российских исследователей, для содержания военнопленных было создано 49 лагерей64. По подсчетам же разведки США, в СССР в 1945—1946 годах было развернуто 71 управление лагерей японских военнопленных, каждое из которых включало в себя многочисленные лагерные отделения65. Один из самых больших лагерей — № 7 - Тайшетский, или «Тайшетлаг», в Иркутской области имел до 50 таких лагерных отделений.
Однако, несмотря на принятые спешные меры по подготовке лагерей для японцев, условия приема этой огромной массы, полностью отвечающие установленным требованиям, своевременно создать не удалось. Система организации лагерей для японских военнопленных не была четко продумана. Лагеря создавались без учета возможностей местной экономики, обеспечения необходимых условий размещения и снабжения и т.д. Это обрекло японских военнопленных на жизнь в тяжелых непривычных для них условиях Сибири и привело к массовым заболеваниям и смертности, особенно в первый год нахождения в СССР.


57
Далее, не без основания можно предположить, что решение о переброске японских пленных на работы в СССР диктовалось не только экономическими, но в не меньшей степени и идеологическими причинами. Прежде всего, как убеждают нас многие исторические факты, преследовалась цель перевоспитания японцев в духе марксистско- ленинской идеологии и создания таким образом после их возвращения на родину мощной «пятой колонны» для продвижения интересов СССР.
При этом трудно не согласиться с широко распространенным суждением о том, что в международной практике военнопленные всегда являлись политическим рычагом давления на противоборствующую сторону при решении вопросов о перемирии и других дипломатических маневрах. СССР, естественно, с самого начала также не исключал из своей тактики этот сильный дипломатический аргумент, который И.В. Сталин собирался использовать во время будущих переговоров с Японией о заключении мирного договора между нашими странами. Японские военнопленные, таким образом, объективно стали заложниками советско-японских отношений и одновременно последними пленниками Второй мировой войны.
1 Цит. по: Советская Россия. 10.08.2000.
2 Там же.
3 Там же.
4 История Японии. И., 1999. С. 466.
5 Там же. С. 463.
6 Славинский Б.Н. СССР и Япония - на пути к войне: 1937-1945 гг. И., 1999. С. 419.
7 История Японии. И., 1999. С. 467.
8 Военно-исторический журнал. 1994, № 3. С. 6.
9 Там же.
10 Цит. по: Молодяков В.Э. Подсудимые победители. Токио, 1996. С. 59.
11 Там же. С. 60.
12 Там же. С. 59-60.
13 Кошкин А.А. Крах стратегии «Спелой хурмы». Внешняя политика Японии в отношении СССР. 1939-1945 гг. И., 1989. С. 463.


58
14 Славинский Б.Н. СССР и Япония - на пути к войне: 1937-1945 гг. М., 1999. С. 18.
15 Век. 1998, №44.
16 Там же.
17 Военно-исторический журнал. 1994, № 3. С. 6.
18 ЦДМО РФ, ф. 66, оп. 178499, д. 9, л. 24-33.
19 ЦАМО РФ, ф. 66, оп. 178499, д. 8, л. 379-380.
20 ЦАМО РФ, ф. 66, оп. 178499, д. 9, л. 61.
21 Военно-исторический журнал. 1994, № 3. С. 10.
22 Цит. по: Советская Россия. 10.08.2000.
23 Там же.
24 МИД СССР. Переписка председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министром Великобритании во время Великой Отечественной войны. 1941-1945 гг. Т. 2. Переписка с Ф. Рузвельтом и Г. Трумэном (авг. 1941 - дек. 1945 г.). 2-е изд. М.: Политиздат, 1989. С. 285.
25 Там же.
26 Литературная газета. 1990, 11.04.1990.
27 Цит. по: Кузнецов С.И. Японцы в сибирском плену (1945-1956). Иркутск, 1997. С. 27.
28 Бюллетень Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных. 1994, февраль (№10). С. 18.
29 АВП РФ, ф. 6, д. 150, п. 15, л. 4-5.
30 Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. М., 1995. С. 203.
31 Международная жизнь. 1996, № 4.
32 Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. Т. 3. М., 1947. С. 275.
33 Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. М., 1984. С. 536.
34 Военно-исторический журнал. 1991, № 4. С.69.
35 Русский архив. Иностранные военнопленные Второй мировой войны в СССР. Т. 13. М., 1996. С. 37.
36 Военный энциклопедический словарь. М., 1986. С. 143.
37 Там же. С. 293.
38 Женевские конвенции от 12 августа 1949 года и дополнительные протоколы к ним. М., 1994. С. 67.
39 Там же.
40 Там же. С. 60.


59
41 Русский архив. Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав. Документы и материалы. Т. 7 (1). И., 1997. С. 371.
42 Правда. 12.09.1945.
43 Всемирная история. И., 1965. Т. X. С. 548.
44 ГА РФ, ф. 1, оп. 23а, д. 1, л. 30; оп. 01а, д. 46, л. 12.
45 Военно-исторический журнал. 1991, № 4. С. 48.
46 Советский воин. 1992, № 3-4. С. 72.
47 Спутник. Дайджест советской прессы. 1991, № 6.
48 Цит. по: Советский воин. 1992, № 3-4. С. 72.
49 Военно-исторический журнал. 1999, № 4. С. 69.
50 Там же. С. 66-70.
51 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48, п. 319, д. 23, л. 192.
52 Известия. 11.11.1993.
53 Бюллетень Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных. 1990, № 123. С. 8-9.
54 Там же.
55 Черчи ль У. Вторая мировая война. Книга 2. Пер. с английского. М., 1991. С. 604.
56 Филатов А.И. В комиссиях Наркоминдела... - Вторая мировая война. Актуальные проблемы. М., 1995. С. 56, 64.
57 Международная жизнь. 1996, № 4. С. 92.
58 Мерецков К.А. На службе народу. М., 1983. С. 423.
59 Сайто Рокуро Сибэриа-но банка. (Воспоминания о Сибири на склоне лет.) Цуруока, 1995. С. 208-209.
60 РГВА, ф. 1п, оп. 4 и, д. 18, л. 33; ЦДНИ, ф. 4916, оп.1, д. 340, л. 29.
61 Военнопленные в СССР. 1939-1956. Документы и материалы. М., 2000. С. 673.
62 Там же. С. 1047.
63 Там же. С. 47, 1047.
64 Там же. С. 35.
65 Кузнецов С.И. Японцы в сибирском плену. Иркутск, 1997. С. 47.


Глава вторая
СССР и США: дипломатические маневры и политические столкновения по вопросам репарации японских военнопленных из Советского Союза
1. СССР и США на путях к достижению договоренностей о начале репатриации японцев из СССР
Прежде чем судьбы японских военнопленных, оказавшихся в плену на территории СССР, стали предметом прямых двусторонних переговоров правительств СССР и Японии, на протяжении долгих послевоенных лет они находились в центре политической борьбы бывших союзников - СССР с представителями так называемого «англо-американского блока» во главе с США.
Продолжительное и трудное согласование всего комплекса вопросов, связанных с пребыванием в советских лагерях подданных Японии и их репатриацией на родину, проходило на первом этапе в формате советско-американских переговоров, затем по инициативе США было продолжено в рамках Союзного Совета для Японии и в конечном итоге вынесено на широкую международную арену — в Международный Комитет Красного Креста и ООН. При этом конфронтация взглядов и позиций бывших союзников в этом вопросе резко возрастала по мере


61
усиления советско-американского противостояния, начавшегося, по существу, еще до войны с Японией и четко обозначившегося сразу же после ее окончания.
Одной из причин и следствием этого противостояния на Дальнем Востоке явилась захваченная в одностороннем порядке и единолично реализованная американским руководством политическая инициатива по оккупации Японии. После подписания акта о капитуляции Японии в стране были созданы оккупационные войска, руководство которыми было возложено на генерала Д. Макартура, командующего вооруженными силами США на Тихом океане. кандидатура советского представителя К.Н. Деревянко на пост Верховного главнокомандующего оккупационными войсками была сразу же решительно и категорично отклонена так же, как и советские войска были полностью исключены из состава союзнических вооруженных сил, осуществлявших оккупацию собственно японской территории.
По существу, в оккупации Японии участвовали исключительно американские части, не считая небольшого контингента английских войск, имевшего больше символический характер. Это позволило США диктовать свои требования правительству Японии и проводить отвечающую интересам Америки политику, которая зачастую приходила в явное противоречие с договоренностями, достигнутыми ранее между союзниками.
Спустя всего четыре дня после капитуляции Японии президент США Г. Трумэн одобрил документ под названием «Основные принципы политики США в отношении Японии в начальный период оккупации», которым должны были руководствоваться в своей деятельности все гражданские и военные американские органы.
В нем, в частности, указывалось на участие в оккупации Японии вооруженных сил других государств, игравших ведущую роль в войне против Японии, но вместе с тем предусматривалось, что они будут подчинены Верховному главнокомандующему, назначаемому Соединенными Штатами. Ему вменялось в обязанность учитывать мнения других стран, но, как подчеркивалось в документе, «в случае каких-либо расхождений во взглядах меж¬


62
ду ними предпочтение будет отдаваться политике Соединенных Штатов»66.
Таким образом, Соединенные Штаты буквально с первых дней оккупации взяли курс на единоличное управление страной, пытаясь полностью отстранить СССР от решения судьбы послевоенной Японии и утвердить свой тотальный контроль над всеми проводимыми там политическими, экономическими, социальными, культурными преобразованиями. Сыграв решающую роль в победе над Японией, Советский Союз оказался фактически полностью отстраненным от дальнейшего участия в ее послевоенном переустройстве.
Стремясь ликвидировать единовластие США в этой стране и восстановить свои союзнические права наряду с правами других стран-победительниц, советское руководство выступило с инициативой создания двух международных органов, которые были бы облечены верховными полномочиями в выработке и осуществлении послевоенной политики союзников в отношении Японии.
Речь шла о Контрольном Совете для Японии, функционирующем по принципу уже действовавших в то время союзных контрольных комиссий в Румынии и Венгрии, и Консультативной союзнической комиссии, включавшей, помимо основных союзных держав, и другие страны, принимавшие активное участие в войне против Японии.
Эта идея вызвала резкое столкновение интересов двух держав. Американцы сразу отклонили предложение СССР, побудив тем самым советское правительство поставить этот вопрос на рассмотрение первой сессии Совета министров иностранных дел, состоявшейся в сентябре 1945 года в Лондоне.
Однако со стороны США вновь последовал отказ. Американские дипломаты предложили свой вариант решения вопроса. В октябре 1945 года было объявлено о создании Дальневосточной консультативной комиссии в составе девяти государств - США, СССР, Китая, Англии, Франции, Австралии, Новой Зеландии, Канады, Голландии, то есть стран, подписавших акт капитуляции Японии. Комиссия не имела реальных полномочий, а несла лишь консультативные функции. Более того, в ней явно


63
прослеживался правовой дисбаланс в пользу США и их союзников. При формальном соблюдении требования СССР американцы в реальности лишали своего главного политического соперника всех политических рычагов влияния на послевоенное устройство Японии. Советская сторона не могла упустить свой последи nil шанс воспрепятствовать такому ходу событий и категорически отказалась участвовать в работе этой комиссии.
Начались непростые согласования по дипломатическим каналам, переписка между советскими и американскими официальными лицами, в результате чего в декабре 1945 года было созвано Совещание министров иностранных дел СССР, США и Англии. В итоге его работы, которая проходила с 16 по 26 декабря 1945 года, появилось компромиссное решение о принципах осуществления условий капитуляции, зафиксированных в Потсдамской декларации. США были вынуждены согласиться на роспуск Дальневосточной консультативной комиссии и создание новых органов - Дальневосточной комиссии, работавшей в Вашингтоне, и Союзного Совета для Японии, базировавшегося в Токио.
В состав Дальневосточной комиссии входили представители И государств: СССР, США, Англии, Китая, Франции, Голландии, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Индии и Филиппин. Перед комиссией были поставлены задачи выработки политической линии, принципов и общих подходов, в соответствии с которыми может осуществляться выполнение Японией ее обязательств по условиям капитуляции. Главнокомандующий оккупационными войсками в Японии должен был в своей деятельности руководствоваться указаниями Дальневосточной комиссии и не принимать без ее согласия каких-либо мер по кардинальным проблемам положения в Японии. В основу работы комиссии был положен принцип единогласия великих держав - все решения принимались большинством голосов при условии совпадения мнений представителей СССР, США, Англии и Китая67.
Союзный Совет для Японии был создан в феврале 1946 года в составе представителей четырех держав - СССР, США, Англии и Китая. Он носил характер сове¬


64
щательного органа, на который были возложены также функции контроля над деятельностью главнокомандующего. Главнокомандующий был обязан консультироваться с Советом «до дачи приказов по вопросам, имеющим существенное значение»68. Однако в реальности американцы сразу же взяли бразды правления в свои руки и в этом союзном органе. Достаточно сказать, что пост его председателя занял заместитель главнокомандующего союзными войсками, начальник дипломатического отдела штаба Макартура Д. Ачесон.
Буквально с первых же заседаний Союзный Совет для Японии превратился в арену не прекращавшегося политического противостояния двух держав — СССР и США, каждая из которых стремилась отстоять свои политические интересы в отношении Японии. Одним из спорных и наиболее острых вопросов, вошедших в повестку дня Союзного Совета для Японии, стал вопрос о репатриации из СССР и с подконтрольных ему территорий японских военнопленных.
Инициатива его рассмотрения представителями союзных держав принадлежала США и явилась следствием неоднократно заходивших в тупик советско-американских переговоров по этому поводу. При этом американцы, взявшие на себя на правах оккупационных властей функции основного посредника в контактах между СССР и Японией в этом вопросе, по существу, удачно совмещали эти задачи с ролью полноправного участника переговорного процесса.
В отличие от Германии при оккупации Японии были задействованы механизмы так называемой косвенной системы управления. На практике это означало, что назначенный правительством США главнокомандующий оккупационными войсками был ориентирован на то, чтобы действовать через японское правительство и другие официальные органы, включая императора. Определяя направления преобразований в Японии, он издавал обязательные для исполнения рекомендации (меморандумы и директивы главнокомандующего) и передавал их правительству Японии, которое проводило их в жизнь от свое-


65
го имени, под свою ответственность и во многих случаях при необходимом законодательном оформлении.
Формально в структуре власти Японии вопрос репатриации соотечественников из-за рубежа находился в ведении двух министерств — Министерства иностранных дел и Министерства здравоохранения. Помимо них в правительственных структурах вопросами репатриации занимались так называемые 1-й и 2-й Демобилизационные департаменты, созданные в конце 1945 года на основе слияния военного и морского министерств. В них хранились все документы на демобилизованных японских солдат и офицеров.
Одновременно с этим постоянное внимание вопросу репатриации уделял и японский парламент. Депутаты явились инициаторами создания при обеих палатах парламента специальных комиссий по ускорению репатриации: при палате советников - в 1947 году, при палате представителей - в 1949 году.
Однако несмотря на существование этих официальных структур, ответственных за решение проблем репатриации граждан Японии, практическую реализацию стоящих перед ними задач во многом сдерживали жесткие условия оккупационного режима, при которых все внешнеполитические связи страны осуществлялись, по сути, только под контролем и при посредничестве американских оккупационных органов. Хотя японский МИД формально продолжал существовать, японское правительство в этих условиях оказалось лишенным реальных возможностей ведения прямых переговоров с иностранными государствами, и в первую очередь с СССР, по вопросу репатриации своих соотечественников.
Единственным доступным для японских властей каналом связи с внешним миром оставался Международный Комитет Красного Креста. К его посредничеству в решении этого вопроса, а также в установлении контактов с союзными державами в расчете на их содействие неоднократно обращались японские дипломаты. Однако печальный опыт сотрудничества этой организации с руководством СССР во время войны с Германией уже заранее предвещал бесперспективность призывов к правитель-
S Е. Л. Катасонова


66
ству СССР по поводу необходимости соблюдения международных правовых норм в отношении военнопленных.
Одновременно с этим японские правительственные службы не снимали со счетов авторитет Ватикана в западном мире и также предпринимали попытки получить его помощь в этом вопросе. В адрес мирового католического центра направлялись многочисленные обращения и петиции от граждан и организаций Японии с просьбой о содействии в возвращении соотечественников на родину. Однако и этот канал оказался малоэффективным. Советский Союз не поддерживал с религиозными организациями мира, и с Ватиканом в частности, никаких официальных контактов.
Тем временем уже к октябрю 1945 года вопрос о судьбах японских военнослужащих, плененных советскими войсками, стал приобретать особую остроту в Японии. Из-за отсутствия каких-либо сообщений из СССР, которые хоть в какой-то мере могли пролить свет на их местонахождение и обращение с ними, по Японии поползли леденящие душу слухи о массовой смертности среди японских военнопленных, о жестокостях советского плена, о якобы чинимых издевательствах советских солдат над японскими военнопленными. Под влиянием резких антисоветских выступлений местной пропаганды и западной прессы родственники военнопленных буквально осаждали советскую военную миссию в Токио, требуя сведений о своих родных и близких и возможности переписки с ними.
«Находясь в полном неведении и не имея сведений о военных частях японской армии в течение 11 месяцев со дня поражения в войне и капитуляции Японии, мы испытываем беспокойство и все более возрастающую душевную боль, — писали представители семей военнопленных в своем обращении в адрес советского представителя в Союзном Совете для Японии. — Старики, женщины и малые дети семей, лишенных на долгие месяцы и годы поддержки в доме, при настоящих обстоятельствах внутри страны поставлены в чрезвычайно тяжелые условия, из-за которых повсюду разыгрываются человеческие трагедии»69.


67
Далее в этом письме, как во многих других аналогичных обращениях, японские подданные ссылались на обязательства союзников, зафиксированные в Потсдамской декларации, и выражали надежду на содействие в этом вопросе советских представителей.
Среди родственников японских солдат и офицеров, оказавшихся в советском плену, начало стихийно зарождаться общественное движение за скорейшее их возвращение на родину. Вскоре оно приобрело широкую общественную поддержку по всей стране, вовлекая в свою сферу как школьников, студентов, рядовых граждан, так политиков и государственных деятелей различного уровня.
По этому же поводу неоднократно обращались к советским представителям и японские коммунисты, указывая на то, что полное отсутствие информации о положении японцев в Советском Союзе и неопределенность с их возвращением в Японию отрицательно сказываются на работе японской Компартии и чрезвычайно мешают распространению ее влияния в Японии.
Однако все эти и подобные им многочисленные прошения населения страны в адрес политического руководства СССР, как правило, оставались без ответа. В создавшейся ситуации для официальных представителей Японии не оставалось никаких альтернатив, кроме обращения к американским оккупационным властям. Запросы о содействии в деле выяснения судеб японских подданных и их скорейшего возвращения домой постоянно поступали в штаб генерала Макартура не только от правительственных органов, но также от отдельных лиц и организаций Японии. В свою очередь, мировая общественность также выражала настойчивое желание ознакомиться с положением японских подданных за «железным занавесом».
А положение в действительности было крайне тяжелым. К началу 1946 года каждый пятый военнопленный японец относился к категории ослабленных. Быстро росло число заболевших (на 1 ноября 1945 года — 1,7%, на 1 декабря — 2,9%, на 1 января 1946 года - 4,5% всех военнопленных) и умерших (в декабре 1945 года - 3 385 человек, или 0,84%, в январе 1946 года - 5 168 человек, 5*


68
или 1,23%). Основными причинами смерти японских военнопленных в это время были дистрофия - 48,2%, воспаление легких - 11,9%, сыпной тиф - 8,4%70.
Именно в такой тревожной ситуации 13 октября 1945 года администрация США по просьбе Японии предприняла первые шаги по выяснению судеб японских военнопленных и сроков их репатриации из СССР, направив соответствующие запросы советским представителям через американскую военную миссию в Москве.
В письме начальника Штаба американской военной миссии В. Ритче на имя заместителя уполномоченного СНК по репатриации генерал-лейтенанта К.Д. Голубева указывалось, что «японское правительство просит Ма- картура обратиться к советскому правительству с просьбой разрешить и ускорить репатриацию японцев из Маньчжурии, Северной Кореи, с острова Сахалин, с Курильских островов и с территории Камчатки»71.
Согласовав официальную позицию с Генштабом и нашим военным командованием в Северной Корее, а также заручившись поддержкой советского правительства, МИД СССР готовит американцам ответ об эвакуации японцев только из Северной Кореи, отложив для изучения вопрос о репатриации японцев с других территорий. Так, с первых же дней переговоров советская сторона, по сути, взяла курс на осуществление поэтапного плана отправки на родину подданных Японии, оказавшихся в ведении советских войск, и, соответственно, раздельного ведения двусторонних консультаций по деталям той или иной операции в районах, контролируемых СССР.
Но и это решение советские власти претворять в жизнь не спешили. В качестве основного условия осуществления этой акции выдвигалось требование к японскому правительству предоставить собственные транспортные средства для перевозки репатриантов из корейских портов Гёндзан и Циннампо до портов Японии. Об этом по указанию Молотова от 27 февраля советский представитель К.Н. Деревянко в письменной форме проинформировал генерала Д. Макартура. Планировалось, что в этом случае репатриация японцев из Северной Кореи сможет начаться с 1 марта 1946 года72.


69
Газета «Асахи» от 27 февраля 1946 года с удовлетворением писала по этому поводу, что «долго откладывавшаяся репатриация японцев из оккупированной русскими Северной Кореи начнется в середине будущего месяца. Репатриация будет проводиться по морским маршрутам. 225 тыс. японцев, находящихся в Северной Корее, с нетерпением ожидают репатриации. Советские власти в Северной Корее проявляют интерес к благосостоянию японцев, повышая их заработную плату, увеличивая расходы на оказание помощи, а также уделяя внимание медицинскому обслуживанию»73.
Однако вопреки прогнозам Москвы на то, что эта информация будет с удовлетворением воспринята американцами, 5 марта представитель штаба Макартура генерал-майор Д. Чемберлен передал следующий ответ: «В Вашем письме поставлен вопрос о возвращении японцев водным путем из некоторых портов Северной Кореи, но не затронуты связанные с этим вопросы возвращения корейцев из Японии в Северную Корею и использования японских судов, захваченных Советским Союзом по прекращению враждебных действий. Оба эти вопроса должны быть рассмотрены вместе с разрешением нашей общей проблемы. Как мне кажется, — продолжает он, — Вы не имеете санкций на обсуждение этих возможностей. Полагаю, что все эти вопросы должны быть включены в наши переговоры...»74
В ответ на этот шаг американцев советские представители принимают решение продолжить обсуждение деталей предстоящей репатриации японцев из Северной Кореи на заседании совместной советско-американской комиссии в Сеуле, намеченном на март 1946 года. Однако союзники вновь отказываются вести переговоры на предложенных Советским Союзом условиях.
Тем не менее 8 марта администратор по контролю над судоходством Японии контр-адмирал Комзен делает заявление о том, что «программа репатриации японцев может быть выполнена в течение 7 месяцев в том случае, если Советский Союз в скором времени освободит японцев, захваченных в Маньчжурии. К апрелю суда будут готовы к тому, чтобы репатриировать почти 1 млн


70
японцев ежемесячно. В настоящее время 100 судов типа “Либерти” и 85 других судов, которые обслуживаются японскими экипажами, осуществляют большую часть программы репатриации. Из 6 400 японцев, которые должны быть репатриированы в соответствии с Потсдамским соглашением, почти 1,5 млн были репатриированы в конце февраля»75.
Тем временем в Москве в срочном порядке приступают к изучению вопроса о возможности использования японских трофейных судов для отправки подданных Японии из Северной Кореи. Но все запрошенные на этот счет мнения руководителей советских министерств и ведомств сошлись в отрицательном ответе: суда либо были не приспособлены для использования в данных целях, либо их состояние не отвечало общепринятым требованиям. При этом не исключена возможность того, что истинные мотивы отказа СССР предоставить для репатриации японцев суда кроются совершенно в ином.
Советское руководство предпринимает новую попытку поставить вопрос о транспортных средствах непосредственно перед генералом Д. Макартуром через своего представителя в Союзном Совете для Японии К.Н. Деревянко. И вновь начинаются трудные согласования с представителями американского руководства. В конечном итоге американцы, практически не имея другого выхода, вынуждены были уже 5 апреля информировать заместителя министра иностранных дел С.А. Лозовского о том, что «член Союзного Совета для Японии от СССР может обратиться к Верховному главнокомандующему с просьбой о выделении части находящихся под его контролем японских судов для репатриации японцев»76.
Однако сдвинувшиеся, казалось бы, с мертвой точки советско-американские переговоры вскоре вновь столкнулись с новым препятствием: советскими властями вводились ограничения на основной контингент предполагаемых к репатриации граждан Японии.
23 апреля 1946 года Верховное командование союзными силами в Японии направило СССР предложения по взаимной репатриации между Японией и Кореей. Соб¬


71
ственно говоря, они являлись копией документов, направленных американцами властям других стран, взявших в плен японских военнослужащих.
В ответ на это по согласованию Генерального штаба Вооруженных сил СССР и Министерства иностранных дел в мае было выработано новое принципиальное условие репатриации японцев из Северной Кореи — репатриации подлежали только японские гражданские лица, а не военнопленные японцы, о которых говорилось в подготовленном штабом Макартура проекте соглашения.
Естественно, это требование в корне меняло предмет договоренностей. Но после не очень продолжительных размышлений 15 июня 1946 года генерал Д. Макартур все-таки подтвердил К.Н. Деревянко свою готовность предоставить суда для репатриируемых из Северной Кореи, приняв тем самым наше предложение об исключении из плана репатриации японских военнопленных.
В свою очередь руководством МИД СССР были даны разъяснения американской стороне через советского представителя К.Н. Деревянко о том, что в Северной Корее репатриацией японцев, равно как и приемом корейцев, репатриируемых из Японии, будет заниматься штаб советских войск в Пхеньяне.
Одновременно с проходившими в Токио переговорами американская сторона поставила в Москве вопрос о репатриации японцев из коридора Мукден-Дальний, в связи с чем К.Н. Деревянко сразу же получил задание от советского дипломатического ведомства начать параллельные консультации в Токио.
Советские представители высказывали мнение о целесообразности осуществить репатриацию из коридора Мукден-Дальний на условиях, аналогичных тем, которые будут приняты по репатриации японцев из Северной Кореи. В ответных американцам директивах, посланных в Токио, соответственно указывалось, что советские военные власти военно-морской базы Порт-Артур будут ответственны за доставку репатриируемых в порт Дальний, их санитарную обработку и посадку на суда.
При этом в советском предложении давалась рекомендация использовать для репатриации близлежащие


72
порты Маньчжурии, поскольку коридор Мукден-Дальний не контролировался советскими войсками77. Таким образом, переговоры теперь велись не только о репатриации японцев, находящихся в Северной Корее, но и их соотечественников, находившихся в районе Порт-Артура и Дальнего.
Пока согласовывался этот вопрос, полным ходом продолжалось стихийное бегство японцев на родину. Десятки тысяч бывших японских солдат и офицеров, гражданских лиц бежали с территорий Сахалина и Курильских островов, Маньчжурии, района Дайрена и Порт Артура, Северной Кореи, пересекая границу нелегальным путем. Об этом свидетельствовали японские газеты.
Так, газета «Майнити» сообщала о массовом бегстве на катерах и лодках японцев с Сахалина и Курильских островов на о. Хоккайдо78. Факты самовольной репатриации отмечаются и в меморандуме штаба Макартура от И августа 1946 года. По американским сведениям, приблизительно 100 японских репатриантов ежемесячно прибывали на Хоккайдо с Сахалина и Курильских островов, и японскому правительству предписывалось арестовать пытавшихся вернуться таким образом в Японию79. Имели место массовые случаи гибели людей в море. По данным Центрального бюро связи с союзниками МИД Японии на сентябрь 1946 года, с Сахалина репатриировалось 96 039 человек, а с Курильских островов 7 832 человека80. Так называемая «саморепатриация» японцев продолжалась и в последующий период.
Полным ходом шло возвращение японцев на родину и из Кореи через 38-ю параллель. В Сеуле был создан специальный комитет по оказанию помощи тысячам японцев, которые со своими семьями и в одиночку прибывали сюда нелегальным путем из Маньчжурии и Северной Кореи. Среди них были как гражданские лица, так и бывшие военнослужащие японской армии. Так, газета «Ниппон тайме» сообщала о прибытии в порт Майдзуру из Кореи парохода «Хакурю-мару», на борту которого было 2 524 японских солдата из Маньчжурии81.
Параллельно с этим на повестку дня была поставлена и проблема репатриации корейцев из Японии, решение


73
которой стимулировалось еще и тем, что к концу войны в Японии проживали почти 900 тыс. корейцев, большинство из которых желало вернуться на родину. Считаясь в Японии людьми «второго сорта», они не могли рассчитывать на полноправное существование в этой стране ни в правовом, ни в моральном отношениях. Это обстоятельство позволяло американцам на переговорах оказывать давление на советскую сторону в целях ускорения решения данного вопроса.
19 июля 1946 года в Токио начались переговоры между представителями советского правительства и американских оккупационных войск в Японии по всему кругу все это время обсуждавшихся вопросов. Однако соглашение вновь не было достигнуто, поскольку советские делегаты на сей раз потребовали льготного режима для репатриации корейцев, находящихся в Японии. Кроме того, СССР отказался поставить топливо и другие материалы, необходимые для кораблей репатриантов. Переговоры были возобновлены лишь 21 июля. На них вновь безуспешно дебатировались старые проблемы и, главным образом, вопрос о репатриации японцев из Северной Кореи, Дальнего и Порт-Артура.
Если американцы старались форсировать достижение полномасштабного соглашения о репатриации японцев со всех территорий, находящихся под контролем Советского Союза, идя на определенные уступки советским требованиям, то советская сторона на каждом этапе переговоров, используя практически любой благоприятный повод, стремилась затянуть решение этого вопроса. Избрав такую тактику, советское руководство получало дополнительную возможность отнести по срокам обсуждение главного вопроса репатриации - начала отправки японцев с территории собственно СССР.
Под давлением японского правительства американцы не переставали поднимать этот вопрос. 21 февраля 1946 года японское правительство вновь обратилось через генерала Макартура с просьбой к Вашингтону «оказать услугу в деле репатриации 2 миллионов японцев из оккупированных русскими войсками Маньчжурии, Северной Кореи, Сахалина и Курильских островов».


74
На этот новый шаг японские власти пошли под влиянием восьмитысячной демонстрации родственников военнопленных перед резиденцией премьер-министра Японии. Но и эта акция была также обречена на провал - советские власти молчали. Не принесли желаемого результата и предпринятые американцами попытки прозондировать этот вопрос по другим каналам. Так, американский генерал Ведемейер безуспешно пытался получить сведения, касающиеся репатриации японцев из Маньчжурии, через бывшего японского командующего экспедиционными силами в Китае генерала Окамура Ясудзи и т.д.
В сложившейся ситуации американцы решили действовать через своего представителя в Союзном Совете для Японии. 12 июня на очередном заседании Совета его председатель Д. Ачесон выдвинул перед советским представителем К.Н. Деревянко требование информировать Союзный Совет о количестве японцев, захваченных советской армией в Маньчжурии, их местонахождении в настоящее время и о планах советского правительства относительно их репатриации.
20 июня он направляет по этому поводу официальный запрос в советскую миссию, в котором ранее высказанное требование обосновывалось ссылкой на пункт 9 Потсдамской декларации. В письме приводились данные Штаба оккупационных войск о ходе репатриации японцев: «Из районов, находящихся под контролем США, репатриация японцев произведена на 93%, из районов, находящихся под контролем Британии, — на 63%, из районов под контролем Китая — на 58% и из районов под контролем СССР — 0%».
Одновременно с этим американский представитель затронул вопрос, связанный с выделением СССР части японских судов. При этом на сей раз его окончательное решение ставилось в зависимость от согласия Советского Союза на возвращение на родину японских военнопленных.
Письмо заканчивалось дипломатичным предупреждением о том, что «главнокомандующий со своей стороны сделал все возможное для обеспечения полного и быстрого выполнения этих условий. Непред оставление со сто¬


75
роны одного правительства той же самой меры сотрудничества, как это было сделано дружественным союзным правительством для введения в действие прогрессивной программы репатриации японцев, может вызвать широкое недоразумение и недопонимание»82.
Содержание и общий тон этого документа свидетельствовали о тактических переменах американской стороны в переговорном процессе. Новой линии в отношениях с советскими властями американские представители решили следовать и впредь, постепенно увеличивая политическое давление на советских представителей.
На заседании Союзного Совета 26 июня Д. Ачесон вновь поднял этот вопрос перед К.Н. Деревянко, обвинив Советский Союз в том, что он нарушает Потсдамскую декларацию в вопросе о репатриации японских солдат и офицеров.
Вслед за этим 12 июля на очередной встрече советских экспертов с представителями штаба Макартура по вопросу репатриации японцев из Северной Кореи, района военно-морской базы Порт-Артура и Дальнего, обе стороны уже практически пришли к предварительным договоренностям. Однако в этот момент американский представитель неожиданно заявил об отказе вести какие-либо переговоры о частичной репатриации японцев в случае, если Советский Союз не даст согласия на репатриацию всех японцев, включая военнопленных.
Тем самым американцы продемонстрировали в очередной раз, что в своем требовании возвращения всех японцев с подконтрольных СССР территорий они готовы были идти на пересмотр с трудом достигнутых ранее двусторонних договоренностей о предоставлении судов Советскому Союзу для репатриации японских гражданских лиц из Северной Кореи и из района Порт-Артура и Дальнего, а значит о начале репатриации из этих районов.
Понимая невозможность предотвратить на сей раз возрастающий натиск союзников в двусторонних переговорах, советское представительство в Японии 23 июля 1946 года посылает на имя министра иностранных дел подробную информацию о состоянии переговорного процесса с предложением начать репатриацию японских воен¬


76
нопленных, с Пункт 9 Потсдамской декларации не дает нам формального права задерживать возвращение японских военнопленных, — говорится в письме политического советника Н.И. Генералова. — Правда, в этом пункте не указано точного срока, когда военнопленные должны быть возвращены, тем не менее и использовать этот момент будет трудно, поскольку в нем записано, что японским вооруженным силам будет разрешено вернуться после того, как они будут разоружены. В связи с этим считал бы правильным приступить к постепенной репатриации военнопленных одновременно с гражданскими лицами из Северной Кореи, военно-морской базы Порт-Артур и гор. Дальнего, комплектуя репатриируемые группы примерно в следующей пропорции: 90% гражданских лиц и 10% военнопленных. Это дало бы нам возможность растянуть репатриацию военнопленных на весьма продолжительное время. Одновременно считал бы необходимым ускорить разрешение обмена письмами японским военнопленным на территории Советского Союза со своими родственниками в Японии»83.
Пока эти предложения подробно изучались и согласовывались в Москве, в переговорах вновь наступила продолжительная пауза. Молчание Москвы и практически полное отсутствие прогресса в двусторонних переговорах подвигли штаб Макартура обратиться на сей раз в военное министерство США с просьбой о переводе вопроса на межправительственный уровень.
Тем временем советские власти решили предпринять еще одну попытку прозондировать позицию американцев. Это явствует из письма К.Н. Деревянко генералу Д. Макартуру, направленного 28 августа 1946 года. Здесь он вновь заостряет внимание на конфликте 12 июля, явившемся причиной срыва переговоров. В письме упоминались ранее достигнутые договоренности об исключении из предложенного американцами соглашения всех пунктов, касающихся репатриации японских военнопленных.
В подтверждение этих договоренностей делалась ссылка на письмо американского посла Б. Смита министру иностранных дел СССР В.М. Молотову от 29 мая 1946 года. В нем, в частности, говорилось, что «ставя вопрос о


77
репатриации японцев из коридора Мукден-Дальний, американская сторона «не интересуется намерениями советской стороны в отношении находящихся в советских руках японских военнопленных»84.
Несмотря на эту новую попытку отложить вопрос о репатриации японских военнопленных, советские власти не могли полностью игнорировать происходящие события. Первым шагом в ответ на демарш американских властей стала пресс-конференция для корреспондентов союзных стран и Японии, состоявшаяся 6 сентября в советской миссии. Здесь впервые советскими представителями было сделано заявление о положении и жизненных условиях японцев на Южном Сахалине и Курильских островах. При этом задержка с репатриацией японцев с подконтрольных СССР территорий была объяснена отказом американских властей от предоставления судов.
Одновременно с этим было объявлено о начале почтовой переписки между японскими военнопленными, находящимися на территории Советского Союза, и их родственниками в Японии. Для этого был установлен специальный порядок почтовой связи: японцы, находящиеся на территории СССР, получали специальные двойные почтовые открытки Красного Креста, которые посылались в Японию одновременно. Одна из них использовалась для написания письма военнопленного, другая - для ответа из Японии.
Эта пресс-конференция сразу же вызвала бурную реакцию со стороны оккупационных властей и, соответственно, в Союзном Совете. В тот же день, 6 сентября, Д. Аче- сон в ответном заявлении перед аккредитованными в Японии средствами массовой информации резко отверг обвинения, выдвинутые начальником пресс-бюро советской миссии в Японии в адрес американцев в отказе от предоставления репатриационных транспортных средств. Он подчеркнул, что американцы имеют достаточное количество судов для репатриации военнопленных, и напомнил присутствующим, что переговоры по этому вопросу были прекращены в июле по воле самого же советского представителя.


78
Д. Ачесон также указал на высказывания К.Н. Деревянко, который неоднократно ссылался на отсутствие у него полномочий для обсуждения вопросов репатриации военнопленных с территорий, подконтрольных СССР. При этом он заострил внимание на готовности советского представителя заниматься проблемой репатриации японских гражданских лиц из Северной Кореи и из районов Дайрена и Порт-Артура. В противовес этому Ачесон подчеркнул, что со своей стороны «штаб Макартура будет репатриировать японское гражданское население только из чувств человечности, поскольку такая обязанность не входит в функции командующего»85.
В такой конфронтационной ситуации, складывающейся в отношениях с союзниками не в пользу СССР и обостряемой усилившимися акциями общественного протеста внутри Японии, советские власти были поставлены перед необходимостью безотлагательного принятия решения о начале репатриации японцев со всех территорий, контролируемых СССР.
15 сентября 1946 года заместитель министра иностранных дел Я.А. Малик пишет по этому вопросу служебную записку на имя В.М. Молотова с приложением соответствующего проекта постановления СМ СССР. Для понимания тактики советского руководства и его подходов к проблеме репатриации целесообразно, на наш взгляд, привести развернутую выдержку из этого документа, в котором отражены основные моменты репатриационной политики нашего государства, из чего можно судить о многих предыдущих и последующих политических событиях.
Вопрос дальнейшего пребывания в СССР японских военнопленных в настоящее время начинает приобретать особо актуальное политическое значение, поскольку вокруг этого вопроса ведется большая антисоветская пропаганда (заявление Ачесона в Токио, демонстрация в Токио родственников и членов семей военнопленных, находящихся в СССР, петиция этой демонстрации на имя Деревянко и т.д.). С точки зрения народно-хозяйственных интересов Советского Союза является желательным, чтобы период использования труда японских военнопленных в СССР был продлен как можно дольше.


79
С другой стороны, исходя из международно-политических соображений, особенно в свете предстоящих переговоров с союзниками по вопросам мирного договора с Японией, для нас было бы выгодно начать частичную репатриацию из СССР японских военнопленных и гражданских лиц уже сейчас. Причем репатриацию японских военнопленных производить пока в таких размерах, которые не могут помешать существенным образом выполнению наших народно-хозяйственных планов.
Что же касается репатриации японских гражданских лиц с Южного Сахалина и Курильских островов, то выдворение нескольких десятков тысяч японцев с этих территорий, по заявлению тов. Родионова (представитель СМ РСФСР. — Прим, авт.), является даже желательным для разгрузки городов и населенных пунктов Южного Сахалина и размещения там наших переселенцев86.
Со своей стороны американцы, несмотря на затянувшееся молчание советских представителей, не прекращали вновь и вновь будировать эту проблему. На пятнадцатом заседании Союзного Совета для Японии 18 сентября 1946 года председательствующий Д. Ачесон вновь напомнил присутствующим, что штаб 26 сентября, 30 октября и 25 ноября 1945 года, а также 29 июля и 12 августа 1946 года посылал советскому члену Совета письма с просьбой предоставить информацию о японских войсках, включая численность, вооружение, размещение и т.д. в Маньчжурии, Корее, на Сахалине и Курильских островах, на которые до сих пор не получен ответ.
К.Н. Деревянко реагировал на это формальной ссылкой на заявление Совинформбюро от 12 сентября 1945 года о численности плененных войск Квантунской армии, что, казалось бы, можно было расценить как свидетельство неизменности политической линии советского руководства. Однако уже спустя несколько дней после этого заседания в заявлении представителя Верховного командования 26 сентября 1946 года появилась сенсационная информация о готовности советского представителя к возобновлению переговоров с союзными властями по вопросу о репатриации военнопленных и гражданских лиц с подконтрольных СССР территорий и обсуждению ее конкретного плана.


80
Все токийские газеты 27 сентября опубликовали на своих страницах сообщение о новом раунде переговоров между штабом Макартура и советской миссией в Токио. Газета «Майнити», например, опубликовала эту информацию под крупным заголовком: «Наконец японцы будут репатриированы с советской территории», а также поместила фотографию с изображением группы японцев, с нетерпением ожидающих прибытия своих соотечественников.
Одновременно с этим бурные дебаты прошли в верхней палате парламента Японии и сразу же приобрели большой общественный резонанс. Они были переданы по информационным каналам многих стран мира. Оценивая сложившуюся ситуацию, депутаты обратили свои резкие высказывания в адрес СССР, обвинив в очередной раз советское руководство в нарушении Потсдамской декларации. Одновременно с этим не менее острой критике было подвергнуто и японское правительство за недостаточную оперативность и неэффективность предпринимаемых им мер. Перед ним была поставлена задача добиться до зимы текущего года возвращения на родину из Советского Союза не менее миллиона японских граждан. Одновременно с этим представитель Либеральной партии Японии Коянаги Томитаро призвал правительство оказывать всестороннюю помощь репатриированным соотечественникам.
Наступательная позиция депутатов и жесткий тон их выступлений вынудили назначенного в мае 1946 года премьер-министра Японии Иосида Сигэру выступить со своим видением создавшейся ситуации. Он вновь напомнил собравшимся о том, что «репатриацию японцев из Китая и районов южных морей фактически предполагалось закончить с помощью США в конце текущего или в следующей половине следующего года». В то же самое время, несмотря на все предпринимаемые усилия, из СССР на тот период не было получено даже сведений о японцах, находившихся на его территории. Сославшись на то, что в условиях, в каких находилась Япония, она могла только обратиться за помощью к Объединенным Нациям, японский премьер вместе с тем выразил надежду на положительное решение этой проблемы с помощью


81
союзных держав во время советско-американских переговоров, которые в это время проходили в Вашингтоне. Одновременно с этим он сообщил, что в скором времени правительство обратится к парламенту и другим органам с предложением начать кампанию по всей стране за оказание помощи японцам, репатриируемым из-за границы87.
Для принятия практических решений 28 сентября штаб Макартура направляет на имя К.Н. Деревянко меморандум, в котором излагаются конкретные предложения по подготовке начала репатриации, а также запрашиваются необходимые для этого сведения. В Москве началась тщательная проработка плана предстоящей репатриации. Здесь детально изучали поступившую из Токио телеграмму с подробным изложением содержания вопросов, поставленных представителями Союзного Совета в последнем меморандуме.
1 октября в МИД СССР поступает письмо от ВРИО уполномоченного СМ по делам репатриации К.Д. Голубева, в котором он поставил три вопроса. Это — ускорение принятия постановления СМ СССР о возложении руководства репатриацией японцев на уполномоченного СМ СССР по делам репатриации, поскольку «до вынесения постановления подготовительная работа не может проводиться, а сжатые сроки подготовки к ней могут поставить органы репатриации и различные министерства СССР в затруднительное положение».
Второй задачей определялся перенос начала репатриации на ноябрь месяц, с тем чтобы оставить «весь октябрь на проведение подготовительных мероприятий, обеспечивающих бесперебойную доставку контингентов в порты Находка и Маока».
В-третьих, сообщалось, что общий план репатриации японцев может быть составлен только при условии наличия точных данных о количестве и емкости судов, выделяемых американцами для вывоза японцев из каждого порта. «В противном случае, — указывалось в письме, — могут быть нежелательные явления, влекущие за собой переполнение транзитных лагерей, а в связи с этим и нарушение нормальных условий размещения и довольствия контингентов»88.
6 Е. Л. Катасонова


82
4 октября выходит постановление Совета Министров СССР о репатриации японских военнопленных и японского гражданского населения из СССР, где, как и предполагалось, эта работа была возложена на уполномоченного по репатриации при СМ СССР. На основании этого постановления Генштабу Вооруженных сил со стороны МИД СССР было рекомендовано приступить к координации вопросов обеспечения репатриируемых японцев продовольствием, обмундированием и т.д. и одновременно с этим дать указания соответствующим военным властям в Северной Корее и на Ляодунском полуострове о подготовке и проведении репатриации японцев из этих районов89.
Последнее указание не могло вызвать никаких возражений, поскольку советское военное командование на местах и лично командующий 1-м Дальневосточным фронтом маршал К.А. Мерецков неоднократно до этого ставили перед Центром эту задачу, будучи заинтересованными в скорейшей отправке с этих территорий японцев в связи с создавшимся тяжелым положением в снабжении населения продовольствием и другими предметами первой необходимости.
И октября 1946 года вслед за правительственным постановлением вышел приказ МВД СССР, предусматривавший передачу органам репатриации 25 тыс. здоровых военнопленных, отправлять которых предписывалось в составе существующих рабочих батальонов.
Бывшие японские солдаты и офицеры с опасными ранениями и тяжелыми хроническими заболеваниями были возвращены на родину еще до отправки в СССР. Однако немалая часть тех, кто, не попав в их число из-за плохо налаженной транспортировки, прибывали из фронтовых лагерей в СССР настолько больными, что восстановить их трудоспособность в короткий срок не представлялось возможным. Более того, неустроенность лагерей, плохо организованное питание, тяжелые условия работы определили самый большой процент смертности именно в первый год плена, быстро увеличивали число больных и нетрудоспособных военнопленных.
Конец 1946 года принес с собой новые испытания для узников лагерей, связанные с ухудшением питания. Из-


83
за засухи и неурожая ряд районов страны охватил голод, что, в свою очередь, сразу же сказалось на снабжении лагерей продовольствием и вызвало резкое снижение уровня питания. Если раньше нормы питания варьировались в зависимости от норм выработки, то в условиях ограниченных ресурсов один за другим следуют приказы Министерства внутренних дел СССР о прекращении надбавок на картофель и овощи, хлеб и крупу. С 1 декабря как ослабленные, так и работающие военнопленные лишались всех видов дополнительного питания, нормы которого находились теперь практически на грани физиологического минимума человека.
Проблема обострялась перебоями в снабжении, неполноценными заменами отсутствующих продуктов другими, хищениями продовольствия, с которыми лагерное начальство вынуждено было усилить борьбу. Все эти обстоятельства, естественно, не могли не отразиться на здоровье военнопленных.
Однако несмотря на это, Москва прорабатывала непривычный для своей практики сценарий репатриации. В нарушение сложившейся в советских лагерях практики в данном случае больных и ослабленных в число репатриируемых включать запрещалось. Пристальное внимание японской общественности к физическому состоянию и настроению репатриантов учитывалось руководством МВД.
Ошибочно полагать, что отправка этой первой партии граждан Японии из Советского Союза на родину диктовалась в те дни какими-либо иными соображениями, нежели стремлением советских властей по возможности смягчить удручающую картину возвращения на родную землю инвалидов, больных, ослабленных дистрофией людей на фоне и без того страшных картин советского плена, которые рисовала в Японии местная и зарубежная пресса.
Тем временем продолжалась кропотливая работа экспертов обеих стран по согласованию текста Соглашения.
б*


84
2. Советско-американское
Соглашение о репатриации японских граждан: двусторонние обязательства и односторонние политические цели
Подготовка и согласование Соглашения о репатриации граждан Японии из СССР прошли довольно трудный и длинный путь. Поочередно советские и американские эксперты отвергали предлагавшиеся представителями обеих стран проекты обсуждаемого документа. Большие нарекания со стороны отвечавших за подготовку соглашения советских официальных лиц раздавались и в адрес советского представителя К.Н. Деревянко, которому вменяли в вину недостаточную проработку и изучение документов.
В письме заместителю министра иностранных дел СССР Я.А. Малику ВРИО уполномоченного по делам репатриации при СМ СССР К.Д. Голубева от 16 октября акцентировалось внимание на стремлении американцев «использовать репатриацию японцев в своих разведывательных целях», «все материальные издержки, затрачиваемые на репатриацию, отнести за счет Советского Союза, а не японского правительства».
Особое внимание было обращено на формулировку, предложенную американцами и определяющую «советскую территорию Сахалина и Сибири как территории, находящиеся под контролем СССР» и т.д. По причине этих и подобных им спорных моментов, недоработок и ошибок предлагалось даже перенести переговоры в Москву90.
В ответ на новый американский вариант соглашения советские эксперты в своем заключении 30 октября 1946 года среди прочих принципиальных замечаний указывали на стремление американского руководства снять с себя ответственность за доставку репатриантов в Японию и переложить ее на японцев, что было для нас политически неприемлемым, поскольку соглашение заключалось с американской стороной, а не с японцами91.
26 ноября между штабом Макартура и советским представителем в Союзном Совете для Японии в результате обмена письмами было достигнуто согласие о репатриа¬


85
ции первой группы японцев с предполагаемой датой прибытия японских судов в советские порты к 7 декабря. Однако репатриация в полном объеме была отложена до официального подписания советско-американского Соглашения о репатриации.
Инициатором этого переноса стало Управление уполномоченного по делам репатриации, которое И декабря обратилось в МИД СССР по этому вопросу. В письме сообщалось, что в период со 2 по 5 декабря из портов Находка, Маока и Дальний отправлено 16 578 человек — японских военнопленных и гражданских лиц.
Ввиду того, что соглашение с американцами по вопросу о репатриации японских военнопленных и гражданских лиц генералом Деревянко до сих пор не подписано, считаю необходимым от репатриации японских военнопленных и гражданских лиц с территории СССР воздержаться до подписания соглашения. Одновременно в связи с тяжелым продовольственным положением в районе военно-морской базы Порт-Артур полагал бы возможным репатриацию японцев с территории Ляодунского полуострова продолжить, приняв за основу ориентировочный план маршала т. Мерецкова до 50 000 человек в месяц92.
Соглашение о репатриации японских граждан из Советского Союза и контролируемых им районов, а также о репатриации корейских граждан из Японии на территорию Кореи, расположенную севернее 38-й параллели было подписано в Токио 19 декабря 1946 года. Согласно его условиям японские военнопленные и гражданские лица, желавшие быть репатриированными, должны были возвращаться в Японию из расчета 50 тыс. человек в месяц. Советский Союз соглашался доставлять репатриируемых в порты отправления и обеспечивать посадку на суда, предоставляемые штабом генерала Макартура, который брал на себя ответственность за возвращение репатриируемых домой с момента посадки на суда. Кроме того, предусматривалось, что японское правительство должно было нести все расходы, связанные с репатриацией, а также ответственность за снабжение судов горючим и продовольствием, за санитарные условия и состояние здоровья репатриируемых японцев и т.д.


86
Вскоре после подписания соглашения Японии была предъявлена первая заявка на судно для репатриантов. В соответствие с ней пароход с 2 555 репатриированными японцами прибыл в Японию в конце декабря 1946 года
По сообщению токийского корреспондента агентства «Рейтер», к концу декабря 1946 года оккупационными властями «планировалось закончить репатриацию японцев из всех других районов Тихого океана, кроме приблизительно 1 млн 250 тыс. японцев, находящихся в контролируемых советскими властями районах, 80 тыс. японцев, находящихся под английским контролем в Юго-Восточной Азии, и 13 500 — под голландским контролем». По его данным, к этому моменту «со времени капитуляции в Японию уже вернулось свыше 5 млн японцев»93.
3 января 1947 года штаб генерала Макартура в действительности сообщил о завершении репатриации из Японии жителей Южной Кореи, островов Рюкю, Китая и Формозы. А вышедшая на следующий день газета оккупационных войск «Старе энд страйпс» давала подробный отчет об этой операции: «Отправка из японских портов семи судов с 1 713 репатриируемыми на острова Рюкю и в Южную Корею на прошлой неделе ознаменовала собой выполнение программы репатриации, согласно которой с августа 1945 года 9 029 775 человек было репатриировано в Южную Корею, 149 303 - на острова Рюкю и 63 397 - в Китай и на Формозу. Из числа тех жителей Южной Кореи, островов Рюкю, Китая и острова Формоза, которые находились в Японии в момент окончания войны, 1 120 225 корейцев, 60 697 жителей с островов Рюкю и 9 603 китайцев и формозцев лишились права на репатриацию и остались в Японии». Здесь же указывалось, что на тот период в Японии еще находилось 10 тыс. бывших жителей района Кореи севернее 38-й параллели, которые желали быть репатриированными. Согласно существовавшему плану их репатриация должна была быть осуществлена в начале марта 1947 года94.
Задерживавшаяся на этом фоне репатриация японцев из СССР и неопределенность с их численным составом, затруднявшая определение сроков их возвращения на ро¬


87
дину, не могли не вызывать у американских властей чувство серьезной обеспокоенности. Довольно симптоматично прозвучало заявление по этому поводу государственного секретаря США Дж. Бирнса, который покидал свой пост, по его словам, с «чувством разочарования в связи с тем, что ему не удалось добиться освобождения японских и германских военнопленных»95.
По утверждению газеты «Нью-Йорк тайме», «Бирнс поднял этот вопрос перед Молотовым во время переговоров о мирном договоре и просил его о предоставлении информации относительно числа японских военнопленных, а также задал вопрос о намерениях Советского Союза, но удовлетворительных ответов на этот вопрос он не получил»96.
Не затихали волнения и в самой Японии. Стихийное движение за ускорение репатриации в виде просьб и обращений отдельных граждан и организаций к советским представителям постепенно стало приобретать свои организационные формы. В январе 1947 года были созданы первые общественные структуры — Лига членов палаты представителей по помощи японцам, оставшимся за границей, и Лига семей по ускорению репатриации находящихся за границей солдат и моряков.
Видную роль в этих организациях играл Хосино Иосики — брат генерального секретаря и министра без портфеля в кабинете Тодзио — Хосино Наоки, ставшего затем главой японской администрации в Маньчжурии. По возвращении из советского плена в начале 1947 года Хосино провел в центре Токио 40-дненую голодовку в знак протеста против задержки японских военнопленных в СССР. Эта нашумевшая акция в дальнейшем принесла ему не только широкую известность, но и место депутата в палате советников японского парламента.
Наряду с вышеназванными организациями в 1947 году как в центре, так и на местах были образованы многочисленные общественные объединения аналогичной направленности, среди которых своей активностью особо выделялись Студенческая лига помощи соотечественникам, находящимся за границей, и Всеяпонская лига по ускорению репатриации японцев, остававшихся за границей.


88
Последняя приобрела особую известность своей крупномасштабной акцией — проведением 8 октября 1947 года в Осаке 50-тысячного митинга, выступившего с резолюцией в поддержку принятия мер для ускорения репатриации японцев из Советского Союза. Ровно через неделю соответствующая петиция, скрепленная подписями 3 млн человек, поступила в советскую миссию в Японии.
Вопрос о репатриации японских военнопленных из СССР превратился в одну из главных общенациональных задач японского общества, которая находила широкое освещение в средствах массовой информации и являлась главной темой радиопередач и кинофильмов. Однако все попытки отдельных граждан и организаций Японии привлечь внимание японской общественности к нарушению со стороны СССР достигнутых договоренностей расценивались советской стороной как «антисоветские выступления» и «антисоветская пропаганда», вся ответственность за которые возлагалась на Штаб оккупационных войск и лично на генерала Д. Макартура.
Определенные надежды на изменение позиции советских властей союзники связывали с очередной сессией Совета министров иностранных дел, проходившей в Москве 10 марта 1947 года. Именно тогда министром иностранных дел Великобритании Э. Бевином была вновь запрошена точная информация у СССР о наличии на его территории иностранных военнопленных и о перспективах их возвращения на родину и т.д. Однако советское руководство продолжало свою дипломатическую игру и не спешило разглашать данные, отнесенные им к разряду государственных тайн.
Медленные темпы репатриации, вероятно, не вызывали бы такой сильной озабоченности союзников, если бы не отношение Москвы к проблеме в целом. Вокруг бараков за колючей проволокой царила атмосфера повышенной секретности. Строго дозированная переписка, запрет на посещение лагерей любыми правительственными и общественными организациями, отказ от гуманитарной помощи пленным через иностранные посольства и миссии - все это отнюдь не способствовало росту доверия к СССР со стороны союзников и вызывало усиливающуюся тре¬


89
вогу среди населения Японии. По всей стране прокатились очередные акции протеста против задержки репатриации соотечественников из СССР.
Стремясь сдержать эту кампанию, 18 февраля 1947 года К.Н. Деревянко посетил генерала Д. Макартура и выразил свое недовольство по этому поводу. В свою очередь Верховный главнокомандующий постарался смягчить остроту проблемы, акцентировав внимание на том, что «все репатрианты из Советского Союза приезжают в прекрасном состоянии. У меня нет никаких критических замечаний в этом отношении», — добавил он97.
Эту же оценку он повторил и в беседе с советским представителем 28 апреля 1947 года. По словам генерала, «репатриация японских военнопленных из СССР проходит хорошо». «Японские военнопленные, — подчеркнул он, — возвращаются из СССР в очень хорошей форме»98.
Выслушав эти признания Д. Макартура, К.Н. Деревянко сразу же ответил своему собеседнику тем, что обвинил американскую прессу в распространении преднамеренно ложной информации о положении японских военнопленных в СССР. Он сослался на то, что «недавно в газете “Старе энд страйпс” появилась заметка, в которой один американский солдат спрашивал: “В чем смысл публикации статьи о тяжелом положении японских военнопленных в Советском Союзе, когда эти статьи противоречат действительным фактам?” Солдат напомнил о кошмарных условиях, в которых содержались американские военнопленные на Филиппинах».
В ответ на это американский генерал вынужден был признать, что «действительно американские пленные находились в кошмарных условиях и что сами японцы находят, что в Советском Союзе для их пленных созданы благоприятные условия»99.
Для советских представителей это высказывание Верховного главнокомандующего явилось позитивным знаком, свидетельствующим о значительной эффективности предпринятых в Москве мер и шагов по улучшению физического состояния японских военнопленных.
30 января 1947 года министр внутренних дел С.Н. Круглов подписал целую серию приказов, директив, цирку¬


90
лярных писем, констатировавших высокую заболеваемость и смертность в лагерях и содержавших ряд мер по исправлению создавшегося положения, в том числе по улучшению питания, санитарного обслуживания и т.д.
Были утверждены «Организационные мероприятия по физическому оздоровлению военнопленных», в соответствии с которыми на базе собственного жилого фонда НКВД организовывались оздоровительные лагеря на 100 тыс. мест. Все здоровые военнопленные переводились в производственные лагеря, организуемые на базе жилфонда хозяйственных организаций. ГУПВИ получило указание все отпущенные на строительные нужды средства полностью использовать на благоустройство и расширение собственных лагерей. В директиве, адресованной начальникам управлений лагерей и их заместителям по политчасти и оперативной работе, предупреждалось о высокой мере ответственности за выполнение указаний МВД по снижению смертности и заболеваемости вплоть до снятия с занимаемой должности или отдачи под суд.
В январе — феврале 1947 года по заданию С.Н. Круглова в неблагополучные лагеря для военнопленных были направлены представители ГУПВИ, которыми были выявлены причины плохого физического состояния и высокой смертности его обитателей. Вслед за этим последовали конкретные меры по их устранению. 2 марта министры внутренних дел республик, начальники УНКВД краев и областей получили указание НКВД СССР о максимальном использовании по специальности в лагерях медицинских работников из числа военнопленных. При этом в директиве были определены виды работ, к которым военнопленных медработников допускать запрещалось.
В результате этих и других мер физическое состояние военнопленных существенным образом изменилось. Снизились заболеваемость и смертность, выросло число военнопленных 1-й и 2-й групп трудоспособности. Однако в целом положение оставалось тяжелым. О неблагополучной обстановке в лагерях для военнопленных не хуже других был осведомлен и И.В. Сталин. Но его в то время больше заботили не столько смертность и заболе¬


91
ваемость лагерного контингента, сколько угроза срыва производственных планов и заданий, а также малая экономическая рентабельность содержания недееспособной рабочей силы.
И отвечая этому требованию, администрация лагерей проводит курс на репатриацию в первую очередь военнопленных в основном из числа тяжело больных и нетрудоспособных. В ряды репатриантов включаются инвалиды, больные туберкулезом, хронические больные с хирургическими заболеваниями, больные дистрофией 1-й и 2-й степени, а также длительно нетрудоспособные.
Ситуация в эти годы складывалась таким образом, что чуть ли не единственной возможностью возвращения на родину становилась для японских пленных потеря трудоспособности, и это толкало их на путь членовредительства и сознательного истощения, пагубно отражалось на моральном состоянии лагерного коллектива. В этой связи работники ГУПВИ МВД СССР предприняли ряд мер по включению в число репатриируемых отличников производства, что с середины 1947 года возымело свой эффект и способствовало нормализации морального климата в лагерях, повышению производительности труда и в значительной степени улучшало общее впечатление о физическом состояния возвращающихся в Японию узников советских лагерей.
Кроме передовиков производства, шанс репатриироваться в первую очередь имели проявившие свою приверженность коммунистической идеологии военнопленные из так называемого антифашистского состава.
Настроение основной массы японских военнопленных и их отношение к политической пропаганде было нейтральным. Одни, не нарушая лагерный режим, пассивно ожидали репатриации. Другая же часть японцев, главным образом из офицерского состава, пыталась противодействовать лагерной администрации, сохраняя враждебное отношение к СССР в целом. Это не исключает того факта, что среди лагерного контингента были и те, кто искренне разделял идеи социализма и верил проводимой пропаганде. Но было немало и таких, кто шел на сотрудничество с администрацией лагерей, побуждаемый


92
стремлением получить дополнительный паек, освобождение от тяжелого физического труда, быстрее репатриироваться.
Наиболее способные и проверенные активисты из числа японских военнопленных направлялись для обучения в центры идеологической подготовки в Москву («Московская школа идеологической подготовки») и Хабаровск, где действовали «Демократическая школа», «Молодежная школа» и «Политическая школа». Структуры аналогичного профиля существовали практически во всех крупных городах, где находились военнопленные.
В числе 73 756 военнопленных, обучавшихся на антифашистских курсах и в школах, было 21 137 японцев, то есть до 28% их состава. Все эти кружки и школы выполняли не только просветительские функции. Военнопленные проходили в них массированную идеологическую обработку в целью вовлечения их в Компартию Японии.
В целом же антифашистская работа среди военнопленных, как это следует из справки об итогах работы ГУПВИ МВД СССР за 1946 год, ставила своими задачами «добиться лояльного отношения основной массы военнопленных к СССР; достичь понимания военнопленными своей ответственности за причиненные их армиями на территории СССР разрушения и на этой основе добросовестного труда в лагерях; воспитать из числа военнопленных стойких антифашистов, способных по возвращении на родину вести борьбу за переустройство своих стран на демократических началах и выкорчевывание остатков фашизма; использовать их сотрудничество в разоблачении участников зверств и фашиствующих элементов»100.
Об этом свидетельствует, в частности, письмо заместителя уполномоченного Совета Министров СССР К. Д. Голубева заместителю министра внутренних дел В.В. Чернышеву об отправке первых партий японских репатриантов из Находки, датированное И декабря 1946 года.
В письме говорится:
...первоначальный опыт репатриации японцев позволяет нам сделать следующие выводы: наиболее реакционно настроенная часть японских офицеров и солдат в


93
противовес нашим мероприятиям ведет враждебную нам агитацию, которая, надо полагать, находит свой отклик в среде наиболее отсталой части японских военнопленных. Отправка этой реакционной части солдат и офицеров в Японию в первую очередь не является необходимой и даже может быть направлена нам во вред.
Исходя из этого, считаю необходимым провести следующие мероприятия:
1. Отсев наиболее реакционной части солдат и офицеров производить в лагерях министерства внутренних дел и направлять их в лагерях органов репатриации в последнюю очередь. Это дает возможность проведения среди этой части солдат и офицеров более длительной воспитательной работы.
2. Наиболее демократически настроенную часть солдат и офицеров направлять в лагеря органов репатриации для отправки в Японию в первую очередь, чтобы они по возвращении на родину сыграли положительную роль в демократическом преобразовании в Японии101.
Отправка этой категории лиц на родину, как правило, проводилась по решениям ЦК ВКП(б) по персональным спискам. И дело здесь было отнюдь не в традиционном советском бюрократизме. Впрочем, стоило любому антифашисту усомниться в правильности решений лагерной администрации, как его неизбежно ждала та же самая участь, что и других военнопленных.
Эти задачи не могли не отражаться на темпах репатриации. Судя по советским источникам, в течение апреля — ноября 1947 года в Японию было отправлено 166 240 человек. Причем в их числе были не только транспортабельные больные, но и военнопленные, размещенные в неблагополучных лагерных отделениях и особых рабочих батальонах МВС СССР. Кроме указанных лиц, в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 28 августа 1947 года МВД СССР освободило и передало органам репатриации 12 500 военнопленных японских офицеров в звании не выше капитана, не занятых на работах, и гражданских чиновников102.
При этом с 1947 года репатриация всех военнопленных стала производиться только через Управление по делам репатриации при Совете Министров СССР. По-


94
видимому, Сталин и Молотов не испытывали полного доверия к органам МВД и поэтому решили несколько ограничить их прерогативы в решении проблемы, приобретавшей большой международный резонанс и находившейся в центре постоянного внимания союзников.
Для встречи возвращавшихся из-за рубежа японцев, как гражданских лиц, так и военнопленных, 6 мая 1946 года Штабом американских оккупационных сил был издал обширный меморандум о репатриации «СКА- II ИН-927». На его основе были отменены все изданные ранее директивы штаба по этому вопросу и узаконен комплекс мер по приему граждан Японии, прибывающих из-за границы, и отправки на родину подданных других держав. Он включал в себя определение порядка перевозки репатриантов, медико-санитарный контроль, нормы и порядок ввоза и вывоза валюты, акций, других ценных бумаг, имущества и т.д.
Для оказания помощи репатриантам при Министерстве здравоохранения Японии было создано специальное управление, в подчинении которого находились все репатриационные бюро на местах. Эти бюро располагались в каждом порту, где высаживались репатрианты. Начальниками репатриационных бюро являлись губернаторы префектур. В функции бюро входили: прием репатриантов, оказание им медицинской помощи, выдача справок о репатриации, снабжение их одеждой и продовольствием, предоставление временного жилья, оказание содействия по проезду до места жительства, перевозке багажа, различного рода консультации и т.д.
Работе правительственного Бюро помощи репатриантам в пунктах их прибытия и на местах оказывали содействие две общественные организации — Ассоциация по оказанию помощи соотечественниками и Ассоциация оказания помощи соотечественникам за границей. Помимо них действовали и другие гражданские организации: Ассоциация содействия репатриантам, проживающим в Корее, Ассоциация по оказанию помощи соотечественникам в Маньчжурии и Монголии, Ассоциация по оказанию помощи японцам, проживающим в Китае.


95
В дальнейшем была произведена реорганизация этой системы. Если первоначально раздельно существовали Управление по оказанию помощи репатриированным и Бюро по оказанию помощи демобилизованным, то с 31 мая 1948 года на базе двух вышеназванных организаций начала функционировать единая общая структура — Бюро по оказанию помощи репатриированным.
Несмотря на все эти тщательные организационные приготовления, местные и оккупационные власти почти сразу же столкнулись с практически невыполнимыми задачами по обеспечению репатриантов необходимыми условиями для нормальной и безболезненной адаптации к новым послевоенным реалиям Японии. По возвращении на родину бывших военнопленных ожидали, пожалуй, не меньшие бытовые и психологические испытания, чем в советском плену.
В изданном Бюро помощи репатриантам в городе Ха- кодатэ в мае 1947 года «Справочнике для репатриантов» было написано: «Правительство и соответствующие органы, преодолевая исключительно тяжелые трудности, прилагают все свои усилия к тому, чтобы достойно встретить бывших солдат и офицеров всех степеней, прошедших величайшие испытания в борьбе за счастье своей родины, а также своих соотечественников, которые в качестве пионеров отдали свои силы в далеких заморских странах на благо и процветание своего отечества.
Однако мы сожалеем о том, что величайшие лишения, последовавшие в результате военного поражения, а также нищета и разруха в нашей экономике не дают возможности оказать вам ту помощь, которую вы по праву заслужили. По возвращении на родину после долгих лет разлуки вам многое покажется странным, так как в результате поражения многое на родине изменилось, но вам не следует впадать в отчаяние. Вы должны дружно, как можно скорее приступить к строительству мирной Японии»103.
Для репатриантов была разработана система правительственной помощи и социальных льгот для адаптации к новым реалиями жизни. Однако на практике эти меры зачастую оставались лишь на бумаге. Куда больше вни¬


96
мания японские власти уделяли психологической адаптации репатриантов к новым условиям жизни. В этой связи уже с первых месяцев репатриации было принято решение об отправке на судах, предназначенных для перевозки бывших военнопленных и гражданских лиц, газет и другой литературы.
«В скором времени, — писала газета “Стаз энд страйпс”, — будет разработана программа, включающая чтение лекций капитанами судов, на которую Министерство просвещения ассигновало 2 млн иен». Было также заявлено, что «почти 1 млн человек, подлежащих репатриации, прибудет из районов, контролируемых Советским Союзом, и, по всей вероятности, многим из них в течение длительного времени внушались идеи Советов». Уточнялось, что «многие репатриированные из советских зон привезли с собой газеты, напечатанные на японском языке, в которых говорилось о провале оккупационной политики и возмущении народа действиями генерала Макартура»104.
Но не только методы идеологического воздействия предназначались для вновь прибывших из советских лагерей. Вот что писала газета «Акахата»: «Пропорционально увеличению числа репатриантов из Советского Союза, которые осознали советскую демократию и возвращаются в Японию с тем, чтобы усиленно работать для реконструкции страны на основе своих убеждений, сформировавшихся во время работы в Советском Союзе, систематически увеличивается число актов насилия правых реакционных элементов по отношению к активистам демократических групп. В то время как правительство и полицейские власти, а также другие органы, которые должны защищать репатриантов от подобных действий, на деле скорее помогают этим бандитам из числа правых элементов»105.
Эти акты насилия происходили повсеместно: на репатриационных судах и в японских портах, о чем регулярно сообщала японская печать. Дело доходило до того, что коммунистическая фракция в парламенте Японии вынуждена была прибегнуть к официальным запросам по поводу случаев избиения и исчезновения репатриантов.


97
Другой вид насилия, с которым столкнулись бывшие военнопленные, — допросы, проводившиеся оккупационными войсками сразу же по прибытии их в Японию, главным образом, с целью получения сведений разведывательного характера об СССР. Как свидетельствовали очевидцы, «ежедневно на допросы, продолжавшиеся с 7 часов утра до 5 часов вечера и проводимые американскими офицерами японского происхождения, вызывалось по 100 человек. Во время допросов репатриированные обязаны были давать подробные показания о военных и промышленных объектах в СССР. Все расходы по осуществлению этой работы оплачивались японским правительством»106.
Обращает на себя внимание тот факт, что в одной из газет за 1947 год был опубликован официальный отчет министра финансов Японии Курусу Такэо о расходах резервного фонда за период с 16 мая по 27 июня 1947 бюджетного года. Во втором пункте отчета о расходах по Министерству внутренних дел говорилось, что «расходы на допрос репатриантов по приказу главнокомандующего союзных держав в портах Сасэбо, Майдзуру, Хакодатэ и Саката составили 2 580 000 иен. Все вышеупомянутые порты заняты приемом японских репатриантов из Советского Союза»107.
Однако никакие методы физического и идеологического воздействия не могли изменить отношения репатриантов к тем трудностям, с которыми они сталкивались по прибытии на родину. Экономическое положение Японии в течение первых двух лет оккупации продолжало оставаться крайне тревожным. Наблюдался низкий рост производства. Даже в сельском хозяйстве, восстановление которого проходило относительно быстрыми темпами, объем производства в 1948 году еще не достиг довоенного уровня. Росла только инфляция. К январю 1946 года стоимость прожиточного минимума в Токио в сравнении с 1937 годом выросла почти в 15 раз, а номинальная заработная плата — примерно в 4,5 раза.
По сведениям журнала «Дзирон» на 1 февраля 1947 года, из 3 млн 410 тыс. бывших солдат, 2 млн 520 тыс., или 74%, являлись безработными. Помимо отсутствия ра-
7 Е. Л. Катасонова


98
боты многие репатрианты оказались без крова или в исключительно плохих жилищных условиях.
Газета «Ниппон тайме» также свидетельствовала о том, что прибывающие из Сибири репатрианты вынуждены искать себе пристанище «в грязных сильно переполненных общежитиях столицы; в настоящее время с тяжелым чувством они думают о мрачных перспективах предстоящей зимы. Некоторые из них уже не в состоянии получать основные продукты питания и воспользоваться оказываемой им помощью в приобретении зимней одежды»108. Следующий год не внес каких-либо позитивных изменений в создавшееся трагическое положение.
Тяжелое материальное положение вернувшихся на родину японцев и их семей доходило до такой степени, что, по словам газеты «Токио тайме», сами официальные власти вынуждены были признать, что «в случае быстрого проведения репатриации нельзя будет оказать помощь одновременно такому большому количеству вернувшихся. Поэтому те организации, которые занимаются вопросом ускорения репатриации, — говорилось в статье, — должны позаботиться об обеспечении соответствующих условий для прибывающих, прежде чем предпринимать шаги, направленные на ускорение их возвращения»109.
Тем не менее союзники старались не замечать этого. Не смягчая взятый ими с самого начала жесткий и наступательный тон в отношениях с Москвой, они выдвигали настойчивые требования об ускорении репатриации из СССР японских военнопленных.
5. СССР и Штаб Верховного командования союзных держав: соперничество в искусстве манипуляций цифрами
Генерал Д. Макартур в первый год после своего вступления в должность Верховного главнокомандующего старался избегать прямых столкновений по вопросам репатриации с представителями советских властей, сохраняя видимость нормальных союзнических отношений. Эту малоприятную функцию исполняли находившиеся в его ведении структуры и их сотрудники в то время, когда глава Штаба оккупационных войск дипломатично де¬


99
монстрировал в беседах с советскими представителями свое удовлетворение по поводу хорошего обращения с японскими военнопленными в СССР.
5 марта 1947 года представитель штаба генерала Макартура. Т. Бишоп на заседании Союзного Совета привел цифру 1 050 301 человек японцев, якобы находившихся на территории СССР, и высказал предположение, что репатриация, по-видимому, займет два года. Он также добавил, что «некоторое число военнопленных еще оставалось в других частях мира, однако эвакуация закончена из оккупированной Соединенными Штатами Южной Кореи, с Филиппин, из южной части Тихого океана, из Новой Зеландии, Северного Индокитая и из Гонконга»110.
Это заявление было сделано в ответ на запрос представителя Гоминьдана в Союзном Совете для Японии генерала Чжу Шимина, который выразил свою озабоченность тем, что массовая репатриация и демобилизация бывших военнослужащих японской армии может создать угрозу обострения проблемы безработицы в Японии. Он также пояснил, что Китай, в свою очередь, взял на себя ответственность за репатриацию японцев из Маньчжурии, но репатриация задержалась в связи с тем, что «некоторые районы не находились под контролем центрального правительства».
Информация Т. Бишопа, переданная К.Н. Деревянко телеграммой в Москву, вызвала там оперативную и негативную реакцию. Давая свою оценку предоставленным американцами данным, заместитель уполномоченного СМ Союза ССР по делам репатриации К.Д. Голубев в своем письме в МИД СССР обращает внимание советского дипломатического ведомства на то, что приведенная Т. Бишопом цифра 1 050 301 человек фактически «выше действительной на 326 164, ибо по нашим данным числится 724 137 человек японских граждан, из них: военнопленных - 455 327 человек и гражданских лиц - 268 810 человек».
«Если это заявление своевременно не опровергнуть, то может создаться впечатление, что мы согласны с приведенными цифрами Бишопа, — говорилось в письме. —
7*


100
И далее — указывая о перспективах репатриации, Бишоп указывает о ежемесячных колебаниях в количестве отправленных японцев». В этой связи предлагалось сделать соответствующее замечание и по этому поводу, ибо, по наблюдению этого высокопоставленного советского чиновника, «никакой “колебанки” нет, а есть прямое нарастающее повышение ежемесячного темпа репатриации». На это указывали приведенные в письме цифры. «Так, например, в декабре месяце было отправлено - 46 090 чел., в январе - 67 728 чел., в феврале - 60 715 чел., в марте будет отправлено - 90 тыс. чел.»111
На основании этой информации на имя министра иностранных дел 23 марта подается записка за подписью его заместителя Я.А. Малика, где указывается цифра подлежащих репатриации японцев — 724 137 человек. При этом вносится предложение опротестовать заявление Т. Бишопа «не только потому, что может создаться впечатление, что мы считаем ее правильной», но и из-за опасения, что «после окончания репатриации могут возникнуть разговоры по поводу того, что СССР репатриировал не всех японцев»112.
В этой связи К.Н. Деревянко предлагалось «при удобном случае, но не специально, на заседании Союзного Совета или в ответ на запросы японцев» заявить, что «названная Бишопом цифра, якобы находящихся на территории СССР японцев, не соответствует действительности и завышена». В рекомендациях было четко сформулировано: «Укажите, что по данным советских органов репатриации на 5 марта 1947 года на территории СССР находилось японских военнопленных и гражданских лиц всего около 700 тыс. человек»113.
При этом весьма показательно примечание к этому документу: «Так как к моменту окончания репатриации может оказаться, что общее количество японцев, репатриированных с территории СССР, будет несколько меньше цифры в 724 137 человек (учитывая смертность среди военнопленных и интернированных гражданских лиц), то в проекте заявления т. Деревянко следует указать не эту цифру, а цифру в 700 тыс. человек», — говорилось в нем114.


101
Так начиналась тайная манипуляция цифрами численности находившихся в советских лагерях граждан Японии, предпринятая одновременно по разные стороны Тихого океана — в СССР и США. Вскоре на волне этих разногласий была поднята и другая не менее острая проблема - отсутствие сведений о японских военнопленных, умерших в Советском Союзе.
Формальным поводом для ее возбуждения явилось обращение японского правительства в Штаб главнокомандующего союзных держав с просьбой об оказании содействия в этом вопросе. Оно было оформлено в виде меморандума дипломатической секции штаба 10 июня 1947 года в адрес советского представителя К.Н. Деревянко. В нем японское правительство, ссылаясь на сообщения репатриированных из районов, контролируемых Советским Союзом, заявляло о значительном количестве умерших в советских лагерях японских военнопленных и гражданских лиц и выражало просьбу о содействии в предоставлении списков их имен, а также запрашивало данные об убитых во время военных действий между Японией и СССР подданных Японии. Излагалась также просьба к соответствующим советским службам переслать эти списки вместе со списками еще остающихся в плену, а также урн умерших, их личных вещей и т.д?15
Москва не меняла своей тактики, оставив без ответа и этот документ. В Штабе же оккупационных войск тактично, но настойчиво продолжали оказывать давление на советскую сторону через ее представителей в Токио. 8 июня в очередной беседе с членом Союзного Совета К.Н. Деревянко и политическим советников Н.И. Генераловым Д. Макартур вновь заострил внимание собеседников на необходимости ускорения хода репатриации японцев из СССР. При этом, стараясь сохранить дружелюбный тон встречи, он вновь поспешил отметить хорошее состояние возвращающихся на родину военнопленных. По его мнению, их внешний вид выгодно отличался от тех мрачных представлений, с которыми японцы ожидали возвращения своих соотечественников из советских лагерей116.


102
Со своей стороны японское правительство оценило первые итоги репатриации в целом как «вполне удовлетворительные» . О них проинформировал депутатов нижней палаты парламента Японии представитель Министерства иностранных дел Оно Кацуми 4 августа 1947 года. Он подчеркнул, что «японское правительство прилагает все усилия для ускорения репатриации. По данным МИД Японии, на тот период на советской территории все еще находилось около 850 тыс. бывших японских солдат»117.
Тем временем Штаб оккупационных войск продолжал публиковать свои ежемесячные сводки о репатриации на родину граждан Японии из других стран, которые со всей очевидностью демонстрировали практически постоянное невыполнение нашей страной тех обязательств по отправке японских пленных из Советского Союза, которые были скреплены двусторонним соглашением с американцами. Это послужило основанием для новых столкновений между союзниками.
2 октября 1947 года разразился конфликт между советскими и японскими представителями в Союзном Совете для Японии. Его инициатором явился У. Себолд, представлявший в одном лице Союзный Совет и Штаб оккупационных войск. Американец упрекнул нашу страну в том, что она «не только не выполняет условий соглашения о репатриации японских военнопленных, но и прививает им антиамериканские чувства, в том числе и против оккупационных властей»118.
«Несмотря на то что советский представитель заключил в декабре 1946 года соглашение с Верховным командованием союзников на Тихом океане о том, что ежемесячно будут репатриироваться 50 тыс. человек, это не было сделано», — заявил он. По его словам, «в настоящее время в советских районах остается еще 761 тысяча человек, и этот факт вызывает в Японии беспокойство». Себолд сообщил собравшимся, что «Верховное командование союзников на Тихом океане старается получить согласие советских властей на ускорение репатриации, доведя ее до 131 500 военнопленных в первый месяц и по 160 тыс. человек в течение следующих с таким расчетом, чтобы в


103
течение пяти месяцев репатриировать всех японцев, находящихся в настоящее время в советских районах»119.
В Японии тем временем рапортовали о создании необходимых условий для реализации планов Д. Макартура. «Порт Хакодатэ может обеспечивать помещением 6 200 репатриированных, Майдзуру — И тыс. и Сасэ- бо — 20 тыс., транспортные возможности в этих портах находятся в хорошем состоянии, за исключением порта Хакодатэ», — заявил в своем выступлении генеральный директор Управления помощи репатриированным при Министерстве здравоохранения Японии Сайто Сёити 31 октября 1947 года120.
Однако несмотря на все предпринимаемые меры внутри страны и большие надежды на помощь союзных держав, японское правительство было не в состоянии повлиять на политику советских властей.
Это ярко продемонстрировало уже следующее заседание Союзного Совета 29 октября 1947 года, когда наметившиеся трения между советским и американским представителями приняли форму прямых взаимных обвинений по поводу всего комплекса проблем пребывания японцев в советском плену.
В создавшейся ситуации генералу А.П. Кисленко, исполнявшему обязанности советского члена Союзного Совета для Японии, не оставалось ничего иного, как употребить уже испробованный ранее дипломатический ход: он выдвинул встречное обвинение оккупационным властям в поощрении антисоветской пропаганды в Японии.
Он заявил, «что японская пресса ведет пропаганду, враждебную Советскому Союзу, и что американская цензура поощряла публикацию фантастических историй об условиях в Советском Союзе и собрания, враждебные Советскому Союзу». В защиту своей позиции советский генерал констатировал, что «к 25 октября было репатриировано 562 542 человека»121.
По итогам этого заседания действия генерала А.П. Кисленко были высоко оценены в Москве и охарактеризованы как «разоблачение политики американских оккупационных властей и японских реакционеров, поощряющих


104
враждебную СССР кампанию в связи с вопросом репатриации японцев с территории СССР»122.
5 ноября в газете «Правда» было дано подробное изложение выступления советского представителя. Появление подобного материала в центральной советской прессе было весьма симптоматичным. Его можно было расценить не иначе как начало ответных пропагандистских мер, к которым Москва решила прибегнуть в связи с нарастающим скандалом в Токио.
Вслед за этим 21 декабря в газете «Известия» в обзоре «На темы зарубежной жизни» были опубликованы критические заметки по поводу сообщения газеты «Асахи», переданного затем английским и шведским радио, что будто бы наш пятилетний план выполняется руками японских и других военнопленных.
Параллельно с этим были задействованы и наши каналы в Японии. 19 декабря в советской миссии в Токио была организована показательная встреча советского представителя А.П. Кисленко с делегацией руководителей Компартии Японии и ряда демократических организаций под видом обмена мнениями по вопросу о положении японских военнопленных в СССР и их репатриации на родину.
Как и предполагали советские политические эксперты, членами японской делегации был сделан ряд существенных замечаний и предложений в адрес советских властей по обсуждаемой проблеме, однако в их высказываниях и оценках преобладала поддержка и одобрение политической линии Кремля.
По итогам беседы японская делегация подготовила подробное сообщение, рассчитывая на широкое освещение этого материала в японской и иностранной прессе, в чем, в сущности, и состояла основная цель этого мероприятия. Однако американская цензура разрешила опубликовать лишь краткое сообщение об этом событии только органу КПЯ «Акахата» и информационным агентствам «Дзидзи» и «Киодо». Причем и эти краткие сообщения были переданы с искажениями и неточностями, что сразу же было замечено в Москве. Оттуда в срочном порядке поступила рекомендация А.П. Кисленко в осторожной и


105
подходящей форме обратить внимание соответствующих лиц из руководства КПЯ на эти просчеты.
Симптоматично, что несмотря на предпринятые эти и другие пропагандистские акции советские власти считали преждевременным «давать в нашей печати какие-либо разъяснения или публикацию по вопросу репатриации японских военнопленных и интернированных граждан». Свою аргументацию в пользу такой позиции они строили следующим образом: «Проблема репатриации японских военнопленных в настоящее время имеет пока местное значение и интересует главным образом самих японцев, подстрекаемых американцами. Поэтому в данный момент пока нет необходимости привлекать к этому вопросу внимание международного общественного мнения»123.
По данным секции по делам японских подданных за границей Министерства внутренних дел Японии на 17 ноября 1947 года, ситуация складывалась таким образом, что «в контролируемых СССР районах все еще находилось 744 816 японцев, в том числе 527 775 — в Сибири, 212 999 — на Сахалине и Курильских островах, 3 000 — в Дайрене и 1 042 — в Северной Корее. Во всех других районах за границей находилось 76 780 человек. Около 67 000 японцев числились в Северной Маньчжурии, контролируемой Компартией Китая, и более 9 000 — в районах южных морей и других местах»124.
Было также подсчитано, что при соблюдении существующего соглашения, предусматривающего ежемесячную отправку в Японию 50 тыс. японцев, репатриация из контролируемых СССР районов должна была быть закончена через 15 месяцев. При этом эксперты рассуждали о возможности увеличения этого срока в случае возникновения неожиданных сбоев с транспортом. Не исключались, правда, также и шансы на ускорение этого процесса в случае, «если Россия откликнется на готовность Японии выполнить задачу по репатриации в течение 5 месяцев, как об этом было заявлено на заседании Союзного Совета для Японии 29 октября»125.
Однако все оптимистические ожидания рассеялись, когда советская сторона, как и в прошедшие годы, объявила


106
о приостановке репатриации в связи с зимними климатическими условиями. Это оказалось для японских властей совершенно непредвиденным обстоятельством, которое вынудило их отложить все свои приготовления к встрече новых партий репатриантов до весны будущего года.
Американцы же, несмотря на официальное уведомление со стороны заместителя советского представителя в Союзном Совете для Японии генерала А.П. Кисленко о прекращении репатриации из СССР до апреля будущего года, продолжали предпринимать попытки воспрепятствовать претворению в жизнь этого решения СССР.
В этой связи 15 декабря штаб генерала Макартура вновь указал на недопустимость задержки репатриации японцев с советской территории. В своем письме на имя А.П. Кисленко оккупационные власти ссылались на уже существовавшую практику, когда в эти же месяцы в 1946 — 1947 годах СССР репатриировал около 22 тыс. японцев из тех же пунктов. Верховный главнокомандующий сообщал о своей готовности оказать всевозможную помощь для реализации договоренностей о ежемесячной отправке с советской территории до 50 тыс. японцев. В этих целях американцы предлагали послать в советские порты отправки японских военнопленных ледоколы для расчистки пути для репатриационных судов или же поменять порты репатриации на более теплые районы126.
Если американцы стремились как можно скорее завершить процесс репатриации японцев из СССР, то советское руководство по-прежнему предпринимало все возможные шаги, чтобы растянуть сроки принудительного труда иностранных военнопленных на своей территории и при этом искусно завуалировать этот факт от мирового общественного мнения.
На 30 января 1948 года, по заявлению штаба генерала Макартура, «число японцев, все еще ожидающих репатриацию, приблизительно составляет 329 человек в Австралии, 4 260 - в Китае, 3 000 — в Дайрене, 536 - на Формозе, 198 292 - на Сахалине и Курильских островах, 503 - в Северной Корее, 65 285 - в Маньчжурии, 16 - на островах Тихого океана, 198 - на Филиппинах, 494 226 - в Сибири и 232 - в странах Юго-Восточной Азии». Ре¬


107
патриация с Гавайских островов, из Гонконга, Южной Кореи, из Голландской Индии, Новой Зеландии, Северного французского Индокитая, а также островов Рюкю и прилегающих к ним островов считалась полностью законченной127.
Советская сторона, отрицая цифры оккупационных властей, по-прежнему воздерживалась от предоставления каких-либо новых официальных данных. «Для нас вряд ли будет сейчас полезно вступать в спор с утверждением американской и японской печати по вопросу о количестве имеющихся у нас японцев, — во второй раз повторяется в очередном письме МИД СССР в Управление по репатриации. - Опровергая цифру в 700 000 японцев, мы должны будем назвать количество японцев, которое у нас фактически имеется, а это сейчас делать вряд ли целесообразно. Во всяком случае, этот вопрос требует серьезного и всестороннего обсуждения, прежде чем принять решение по этому вопросу»128. Судя по этому же документу, в 1948 году был предусмотрен еще более низкий темп репатриации.
Прошло немногим меньше года после первого введения в оборот цифры 700 тыс. находящихся в СССР японских военнопленных, названной Москвой в ответ на выступление Т. Бишопа в марте 1947 года, а данные советской стороны не претерпели никакой коррекции, несмотря на продолжавшуюся все это время репатриацию. Не менялась и введенная в 1947 году практика советских властей по затягиванию сроков репатриации под предлогом прекращения репатриации на зимний период, который теперь уже продлевался до мая месяца. Правда, теперь ссылка шла не только на климатические условия, но и на транспортные и технические возможности, якобы не позволяющие закончить работу по репатриации в короткий срок.
При этом в качестве дополнительных аргументов в свою пользу советские представители в Токио стали больше говорить о трудностях, связанных с доставкой, размещением и содержанием военнопленных в пунктах отправки, о больших затратах на медицинское, материальное и другое обслуживание репатриируемых и т.д. На фоне демонстрируемой заботы о японских военнопленных в


108
СССР в беседах с посетителями советской миссии в Токио особое внимание стало обращаться на бедственное положение репатриантов на родине. Этот проверенный пропагандистский прием стал активно вводиться в практику работы советского представительства в Токио.
22 апреля 1948 года во время беседы в советском представительстве членам японской делегации прямо было указано: «Японская печать и различные японские организации, занимающиеся вопросами, связанными с репатриацией, неправильно концентрируют внимание общественности лишь на ускорении репатриации, оставляя в стороне такой весьма существенный вопрос, как положение репатриантов, уже вернувшихся в Японию, а также их семей и семей еще не вернувшихся». Далее приводились конкретные данные, опубликованные в японской печати, свидетельствующие о бедственном положении репатриантов.
По словам советского представителя, «репатриированные совершенно не получали никакой денежной или иной помощи от правительства и фактически были предоставлены сами себе, не имея даже возможности пользоваться медицинской помощью». В этой связи он рекомендовал японским представителям «обратить особое внимание на необходимость оказания помощи репатриированным и их семьям в вопросах трудоустройства, обеспечения жильем, материальной помощи со стороны японского правительства»129.
В одной из служебных справок «К созданию в Японии прогрессивных организаций репатриантов для противодействия реакционной и враждебной СССР пропаганде» от 21 августа 1948 года, составленной аппаратом политического советника советской части Союзного Совета для Японии, открыто говорилось о том, что «репатриацию японцев из Советского Союза американские оккупационные власти стремятся использовать в качестве одного из главных средств ведения в Японии враждебной СССР пропаганды». При этом советские аналитики особо подчеркивали, что «вся эта проводимая под руководством американцев антисоветская деятельность субсидируется японским правительством из средств, отпускаемых на оказание помощи репатриантам»130.


109
В этой связи был разработан план идеологических контрмер по сдерживанию критических настроений в адрес СССР в Японии. К этой работе, в первую очередь, были привлечены члены японской Компартии и так называемых отдельных демократических групп, которым была поставлена задача посредством печати и митингов создать у населения страны положительный образ СССР и доказать правомерность его действий.
В этих целях под видом инициативы репатриантов- коммунистов и левых организаций в апреле 1948 года были созданы Союз по оказанию помощи репатриированным из СССР и вслед за ним в мае того же года — центральный и координирующий орган по работе с репатриированными — Совет по репатриации, к которым вскоре примкнули и другие структуры без четко выраженной политической ориентации. Благодаря тому что руководство Советом находилось по существу в руках коммунистов, им удавалось контролировать деятельность всех входящих в его состав организаций и направлять ее в нужное им русло.
Советские представители в Токио, судя по всему, были удовлетворены результатами работы японских коммунистов и отмечали усиление политической активности прибывающих из СССР репатриантов. Это относили в основном за счет идеологической работы, проводимой с ними в лагерях, но в то же самое время не принижалось значение и деятельности прокоммунистических организаций репатриантов в Японии.
В частности, к факторам «противостояния антисоветской пропаганде» в Японии сотрудники советской миссии причисляли увеличение в японской печати количества статей, рассказывающих в позитивных тонах о жизни в СССР, с одной стороны, и о тяжелых условиях жизни репатриантов в Японии — с другой, о посещении советского представительства японскими делегациями с выражением благодарности от имени семей вернувшихся репатриантов за заботу советских властей и т.д.
В свою очередь японское правительство через штаб генерала Макартура стало все чаще выражать претензии советской стороне по поводу плохого медицинского об¬


по
служивания японских репатриантов в порту Находка. Об этом указывалось, в частности, в письме заместителя министра иностранных дел Союза ССР А.Я. Вышинского на имя уполномоченного по делам репатриации Ф.И. Голикова от 30 апреля 1948 года, где давалась ссылка на соответствующий меморандум штаба Макартура131. Ранее подобного же рода нарекания уже высказывались членами японской делегации, посетившими советское представительство 19 декабря 1947 года.
16 мая впервые за последние месяцы штабом генерала Макартура была проведена специальная конференция японских и союзных корреспондентов, созванная для обсуждения выполнения советской стороной программы репатриации. На ней представитель штаба по вопросам репатриации подполковник Андерсон открыто обвинил Советский Союз в задержке репатриации японцев и указал на то, что, «хотя русские после неоднократного напоминания штаба согласились возобновить репатриацию в начале мая, фактически они намереваются лишь приближенно выполнять план репатриации, а не отправлять по 50 тыс. пленных ежемесячно, на что Россия согласилась в декабре 1945 года»132.
Андерсон рассказал, что «предложение штаба увеличить число репатриируемых до 160 тыс. ежемесячно, сделанное на заседании Союзного Совета для Японии б октября 1947 года, остается открытым. До сего дня русские не дали точного ответа». Он также сообщил, что по уточненным данным 1948 года «в среднем из советских районов ежемесячно репатриировалось по 37 500 японцев. Поэтому, — добавил он, — придется значительно превысить месячную цифру в 50 тыс., чтобы в среднем число репатриированных достигло 50 000»133.
Андерсон еще раз обратил внимание присутствующих на то, что советская сторона отвергла несколько предложений штаба, направленных на увеличение ежемесячного числа репатриируемых из советских районов. Как указал американский военный, «из 761 291 японца, подлежащих репатриации на 7 мая 1948 года, 692 423 человека находится в контролируемых СССР зонах и 65 282 - в районах Маньчжурии, контролируемых китайскими


Ill
коммунистическими силами. Число задержанных в этих двух районах составляет свыше 99% всех японцев, подлежащих репатриации, в то время как массовая репатриация из всех других районов закончена. Далее он добавил, что из 6 666 996 японцев, находившихся за границей к концу войны, 5 845 705 уже репатриированы на основе выполнения Потсдамской декларации»134.
Каждый месяц эти цифры уточнялись в сводках штаба генерала Макартура или и в заявлениях его представителей. Однако почти в каждом случае в них особо выделялось строгое соблюдение всех пунктов известного Соглашения со стороны главнокомандующего и постоянное невыполнении договорной ежемесячной нормы репатриации советскими властями.
В очередном письме штаба такого рода от 3 сентября 1948 года было зафиксировано, что август - это пятнадцатый по счету месяц невыполнения советскими репатриационными органами своих обязательств, а цифра все еще содержащихся на территории СССР и контролируемых им районов японцев определялась в 520 тыс. человек135.
Вслед за этим 8 сентября, как обычно, последовало устное заявление американцев по этому поводу. Вместе с изложением ранее приводимых фактов впервые особое внимание в нем акцентировалось на «условиях рабского труда» 500 тыс. японцев. «Беспокойство генерала Макартура, — подчеркнул его представитель, — увеличивалось в связи с тем, что этот “рабский труд” используется в “ужасных условиях порабощения” в целях увеличения военного потенциала Советской России. Было получено сообщение о том, что японские военнопленные использовались на военных заводах, на сооружениях аэродромов и на рудниках»136.
С этого момента к ранее звучавшим обвинениям союзников в адрес СССР в сокрытии большого числа находящихся на территории СССР подданных Японии и их умерших соотечественников, а также в срыве зафиксированных в советско-американском соглашении темпов репатриации добавились новые аргументы. Теперь представители англо-американского блока ставили в


112
вину СССР также нарушение общепризнанных норм обращения с военнопленными.
Представитель Советского Союза в Союзном Совете генерал К.Н. Деревянко оказался не готовым к такому повороту событий и отказался прокомментировать представленные союзниками новые претензии к СССР. Причем он сослался на то, что ему потребуется время для ознакомления с материалами. В свою очередь в дипломатических кругах сочли, что «эти обвинения дают превосходство Соединенным Штатам в нынешнем сражении на дальневосточном театре “холодной войны”».
«Как полагают, русским, видимо, будет очень трудно ответить на факты и цифры, содержащиеся в письме Макартура к Деревянко от 3 сентября относительно невыполнения русскими соглашения о репатриации, а также на все обвинения, выдвинутые официальным представителем Макартура», — писали иностранные газеты. Однако при этом обозреватели предвещали, что «русские сделают контрвыступление, как только советская миссия в Токио уточнит этот вопрос с Москвой»137.
Действительно, в ожидании подробных инструкций из Москвы на очередном заседании Совета 24 сентября советский представитель ограничился лишь кратким опровержением утверждения о том, что японские военнопленные используются русскими в качестве принудительной рабочей силы. Одновременно с этим в Москве приступили к более основательной проработке ответных мер.
В тот же день, 24 сентября, на имя В.М. Молотова поступили следующие предложения в связи с письмом Д. Макартура.
1. В дискуссию со штабом Макартура по существу вопросов, затронутых в письме, в данное время не вступать и ответного письма штабу не посылать.
В соответствии с постановлением СМ СССР за № 1098-392с от 5 апреля 1948 года репатриация японцев в текущем году производится с недовыполнением договорной нормы (50 000 человек) и предусматривается перенесение репатриации на 1949 год (около 91 000 человек).
На 1 сентября 1948 года не репатриированными оставалось примерно 200 тыс. японцев (американцы счита¬


из
ют 520 000). Это количество могло бы быть репатриировано в оставшиеся месяцы репатриации. Следовательно, нам пока что не выгодно называть конкретную цифру остающихся у нас японцев, учитывая к тому же, что репатриация японцев будет закончена только в 1949 году.
2. Исходя из того, что как вышеупомянутое письмо Макартура, так и выступление Макартура и представителей его штаба по вопросу о репатриации японцев из СССР предпринимаются исключительно в пропагандистских целях, в ответ на постановку нами вопроса о нарушении им решений ДВК и в целях возбуждения враждебных к нам чувств японцев, то было бы полезно выступить в нашей печати с соответствующей статьей. В этой статье следовало бы лишь вскользь коснуться существа вопросов, затронутых в письме штаба, а главное внимание обратить на то, чтобы показать истинную подоплеку «заботы» Макартура и его штаба о репатриации японцев из СССР, разоблачить клевету о «потрясающе тяжелом труде» японских военнопленных в СССР, глухо сказать насчет будто бы еще остающихся не репатриированными 520 000 японцев и что репатриация близится к окончанию.
Кроме того, в опровержение клеветнического заявления Макартура о том, что труд японских военнопленных в СССР используется «для увеличения советского военного потенциала» затронуть (соответственно увязав) такие вопросы, как: использование американцами японцев на строительстве различных сооружений для нужд оккупационных войск в Японии, подчеркнув при этом использование американцами значительного количества дефицитных для самих японцев строительных и других материалов, указать на огромные расходы, которые несет японский народ по оккупации, вследствие нежелания американских реакционеров приступить к мирному урегулированию с Японией и т.д.
В качестве материалов для этой статьи можно было бы использовать как письма и заявления японских военнопленных (получены из МВД СССР и Управления репатриации), так и материалы, имеющиеся во 2-м Дальневосточном Отделе138.
Пока готовились эти предложения, в Токио начались массовый митинг и голодовка в знак протеста против задержки репатриации японцев с советской территории, чем не преминул воспользоваться штаб генерала Макар8 Е. Л. Катасонова


114
тура для своего нового заявления 29 сентября 1948 года. В нем эти действия японских общественных сил были расценены как выражение недовольства со стороны японцев репатриационной политикой Советского Союза.
Ровно через месяц после этого события американские оккупационные власти предпринимают новую попытку войти в контакт с советским правительством по этому вопросу. Не прекращая обвинять СССР в нарушении установленной месячной квоты, в конце октября генерал Д. Макартур дважды обращается к советскому представителю в Союзном Совете для Японии с очередными предложениями по ускорению темпов репатриации японцев из СССР, где по подсчетам штаба на тот период, еще находилось более 470 тыс. человек, из них около 365 тыс. - в Сибири139.
Исходя из того, что с 1 декабря 1947 по май 1948 года советские власти прекратили репатриацию японцев, сославшись на суровые климатические условия, Д. Макартур на сей раз заблаговременно предупредил советских официальных лиц о своей готовности отправить суда вместе с ледоколами для репатриации 150 тыс. японских военнопленных в месяц в любые азиатские порты, указанные советскими властями как наиболее подходящие для погрузки и отправки репатриантов в зимние месяцы, создать на этих судах соответствующие условия, предоставить необходимую для репатриантов зимнюю одежду и достаточное количество продуктов на дорогу и т.д.
Однако, как и в прошлом году, советская сторона полностью проигнорировала эти предложения. Для этого существовало довольно весомое основание. Как уже отмечалось в документах МИД, еще 5 апреля 1948 года было принято решение Совета Министров СССР о приостановке репатриации японцев с декабря текущего года до начала новой навигации в 1949 году и перенесении сроков завершения репатриации на 1949 год. Однако это решение было озвучено советским представителем в Союзном Совете для Японии лишь в десятых числах декабря 1948 года.
Хорошо понимая, что сознательное затягивание сроков репатриации может вызвать протест не только союзни¬


115
ков, но и самих военнопленных, в конце 1948 года МВД СССР дает указание своим органам на местах усилить агентурную работу в лагерях по выявлению и преданию суду «реакционно-настроенных военнопленных, являющихся организаторами и инициаторами враждебных действий в лагерях». Эта же акция позволяла одновременно оставить этих людей на принудительных работах в СССР. В результате всех этих мер за 1948 год СССР покинули всего 91 612 человек из бывшего состава японской армии.
66 The Department of State Bulletin. Vol. XIII. №. 326, 23.IX.1945. P. 423.
67 Внешняя политика Советского Союза. 1945. М., 1949. С.155-158.
68 Там же. С. 159-160.
69 АВП РФ, ф. 0146, on. 1, п. 2, д. 9, л. 48-49 (в редакции Е.К.).
70 Иностранные военнопленные в СССР. 1939-1956. М., 2000. С. 36.
71 АВП РФ, ф. 013, оп. 7, п. 6, д. 69, л. 30-32.
п АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 1-2.
73 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 5188, л. 80.
74 АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 2.
75 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 5188, л. 93.
76 АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 9.
77 АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 59-61.
78 Майнити. 29.09.1945.
79 АВП РФ, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 66.
80 АВП РФ, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 75.
81 Ниппон тайме. 12.10.1945.
82 АВП РФ, ф. 018, оп. 8, п. 9, д. 119, л. 34.
83 АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 39-43.
84 АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 59-61.
83 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 5189, л. 61.
86 АВП РФ, ф. 18, оп. 8, п. 9, д. 119, л. 46-47.
87 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 5189, л. 97.
88 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 306, л. 1.
89 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 306, л. 26-28.
90 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 306, л. 35-36.
91 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 306, л. 182-185.
92 АВП РФ, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 226.
8»


116
93 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 5189, л. 168.
94 Старе энд страйпс. 4.01.1947.
95 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 6384. С. 16.
96 Там же.
97 АВП РФ, ф. 0146, п. 280, д. 2, лл. 100, 113.
98 Кутаков Л.Н. Внешняя политика и дипломатия Японии. М., 1964. С. 211-212.
"Там же.
100 РГВА, ф. 1/п., оп. 9а, д. 9, л. 17.
101 АВП РФ, ф. 0146, оп. 30, п. 281, д. 19, л. 124-125.
102 Военнопленные в СССР. 1939-1956. Документы и материалы. М., 2000. С. 56.
103 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 402, л. 84-85.
104 Stars and Stripes. 12.07.1947.
,05 Акахата. 17.11.1948.
106 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 108879, л. 16.
107 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 16, л. 28.
108 Nippon Times. 3.11.1948.
109 Tokyo Times. 13.02.1947.
"° ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 6384, л. 111.
"'ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 401.
"2 АВП РФ, ф. 06, оп. 9, п. 84, д. № 1331, л. 9.
1,3 Там же.
1,4 Там же.
"5 АВП РФ, ф. 0146, оп. 31, п. 289, д. 16, л. 25-26.
"6 АВП РФ, ф. 0146, оп. 31, п. 288, д. 8, л. 8-10.
1 ,7 ГА РФ ,ф. 4459, оп. 27, д. 6385, л. 97.
1 ,8 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 6385, л. 188.
"’Там же.
120 Дзидзи Симпо. 1.11.1947.
121 Там же.
122 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 15, л. 52.
123 Там же.
124 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 6385, л. 217.
125 Там же.
126 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 6385, л. 259.
127 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7691, л. 34.
128 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 13, л. 74.
129 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7691, л. 102.
130 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 14, л. 48.
131 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 13, л. 75.
132 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7691, л. 121.


117
133 Там же.
134 Там же.
135 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 14, л. 71-72.
136 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7691, л. 207.
137 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7691, л. 210.
138 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 14, л. 81-82.
139 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7691, л. 277.


Глава третья
Политические баталии и дипломатические демарши бывших союзиников
7. Военные преступники: приговор выносит политика
По мере приближения сроков окончания массовой репатриации японцев на родину во всех лагерях начался целенаправленный поиск военных преступников. При этом репрессивные акции советских правоохранительных органов базировались на довольно хорошо отработанных в годы Второй мировой войны практике и теории судебного преследования немецких военнопленных, которые из области международно-правового урегулирования в большей степени были смещены в такие сферы, как пропаганда и дипломатия.
Большая роль в разработке этой теории принадлежит профессору А.Н. Трайнину, опиравшемуся на так называемое «учение о соучастии», у истоков которого стоял А.Я. Вышинский. В частности, речь идет об определении двух категорий лиц, которые подлежали привлечению к уголовной ответственности; это так называемые соучастники и исполнители. В свое время к группе соучастников были причислены члены правительства Германии, руководство фашистской партии, армейское командование и гитлеровские эмиссары на оккупированной советской территории. К исполнителям были отнесены рядовые гитлеровцы, «творившие беззаконие по собственной и чу¬


119
жой воле»140. В дальнейшем эти определения были распространены и на японцев.
Дискуссии по вопросу уголовной ответственности плененного противника не прошли мимо внимания руководителей союзных держав. На встрече советского вождя с американским президентом Ф. Рузвельтом и британским премьер-министром У. Черчиллем в Ялте 9 февраля 1945 года разговор шел о дальнейшей судьбе главных военных преступников и наказании исполнителей их злой воли. Тогда Сталин выдвинул перед своими западными соратниками неожиданную для них проблему: «Могут ли в число преступников попасть военнопленные? До сих пор существовало мнение, что военнопленных судить нельзя»141.
Положительный ответ У. Черчилля и молчаливое согласие Ф. Рузвельта вполне удовлетворили главу советского государства. Союзники в те годы были едины в стремлении покарать нарушителей законов и обычаев войны. 8 августа 1945 года СССР, США, Великобритания и Франция подписали Лондонское соглашение «О судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран».
После окончания войны дискуссия вокруг вопроса об уголовном преследовании военнопленных продолжилась во время Нюрнбергского процесса. 20 декабря 1945 года союзники приняли закон № 10 «О наказании лиц, виновных в военных преступлениях против мира и человечности». Этот документ подробно проанализировал профессор Б.С. Маньковский. Особенно горячо поддержал автор широкую трактовку понятия «соучастник» — это и организатор, отдавший приказ, и так называемый «подстрекатель» — лицо, хотя и не участвовавшее в совершении преступления, но давшее на это согласие142.
Вопрос об определении военного преступления вновь встал на повестку дня в связи с послевоенным урегулированием на Дальнем Востоке. В основу рекомендаций Дальневосточной комиссии были положены Принципы международного права, признанные Уставом Нюрберг- ского трибунала, а также известный документ «Политика Соединенных Штатов в отношении ареста и наказания


120
военных преступников на Дальнем Востоке», обнародованный в ноябре 1945 года. Согласно этому документу, все военные преступления японской армии разделялись на несколько категорий.
Так, к военным преступлениям класса «А» было отнесено «планирование, подготовка, развертывание или ведение агрессивной войны и войны в нарушение международных договоров, соглашений и заверений или участие в общем плане или заговоре для достижения вышеуказанных целей».
В класс «В» включались нарушения законов или обычаев войны. «Такие нарушения должны были включать, но не ограничиваться убийствами, плохим обращением или депортацией для подневольного труда или для каких-либо целей гражданского населения оккупированной территории или населения, находящегося на ней, убийством или плохим обращением с военнопленными или лицами, находящимися в море, или неправильным обращением с заложниками независимо от места их нахождения, грабежом общественной или частной собственности, бесцельным уничтожением больших и малых городов или деревень или опустошением, не оправданных военной необходимостью».
Класс «С» — это «убийство, истребление, порабощение, депортация или другие бесчеловечные акты, совершенные против любого гражданского населения до войны или в течение таковой, или судебные преследования на политической, расовой и религиозной основе с целью осуществления или в связи с любым преступлением, определенным данным документом, вне зависимости от того, нарушало ли таковые или не нарушало внутренние законы страны, в которой оно было совершено»143.
11 сентября штаб Макартура опубликовал первый список подозреваемых в военных преступлениях класса «А». В него были включены бывший премьер-министр Тодзио Хидэки, многие министры и другие видные деятели военного времени. В конечном счете перед Международным военным трибуналом для Дальнего Востока, учрежденным из представителей государств, пострадавших от япон¬


121
ской агрессии, предстало 28 обвиняемых в качестве главных военных преступников.
Токийский процесс, длившийся с 3 мая 1946 года по 12 ноября 1948 года, осудил агрессивные войны Японии в 1937 — 1945 годах, установил преступный характер политики японского руководства, принесшей громадные жертвы и лишения народам многих стран и народу самой Японии. Семь подсудимых, в том числе бывшие премьер- министры Тодзио Хидэки, Хирота Коки и военный министр Итагаки Сэйсиро, были приговорены к смертной казни и повешены. Шестнадцать человек были осуждены на пожизненное тюремное заключение и двое — на меньшие сроки. Двое подсудимых — Мацуока Иосукэ и Нагано Осами — умерли до вынесения приговора, еще один — Окава Сюмэй — был признан невменяемым.
Кроме назначения Верховным командующим союзных держав специальных военных международных судов на основе применимого закона внутреннего или международного, включая законы и обычаи войны, в пункте 7 документа «Политика Соединенных Штатов в отношении ареста...» отмечено, что «военное командование любой страны (включая Соединенные Штаты), принимающее участие в оккупации территорий, ранее находившихся под господством Японии, может с разрешения Верховного командующего держав учреждать специальные национальные суды над военными преступниками, не содержащимися под арестом Верховного командующего или запрошенных им. Такие суды должны быть отделены от судов, которые могут быть созданы для разборки текущих преступлений против оккупации или нарушений военной дисциплины»144.
В Сингапуре, Маниле, Гонконге, на острове Гуам, в Иокогаме военные трибуналы рассматривали дела подозреваемых классов «В» и «С» (зверства, негуманное отношение к военнопленным и т.п.). По этим делам к смертной казни приговорили 937 человек, к пожизненному заключению — 358, к другим наказаниям — более 3 тыс. человек.
Куда более широкие масштабы приняло административное преследование «нежелательных лиц». Вслед за


122
начавшимся по указанию штаба Макартура увольнением сотрудников репрессивных органов японскому правительству специальным меморандумом было поручено устранить из сферы образования профессиональных военных и милитаристски настроенных лиц. В соответствии с еще одним меморандумом (от 4 января 1946 года) к «нежелательным лицам» также были отнесены влиятельные члены Ассоциации помощи трону, политической Ассоциации великой Японии и сотрудничающих с ними органов, имевших отношение к колониальной политике. В дальнейшем этот перечень был расширен. По официальной статистике всему спектру репрессивных мер (включая отстранение с занимаемых постов и запрет на занятие общественных должностей) подверглись свыше 200 тыс. человек145.
В Советском Союзе Хабаровский судебный процесс над бывшими военнослужащими японской армии, обвинявшимися в подготовке и применении бактериологического оружия, прошел значительно позже, в конце 1949 года. К различным срокам тюремного заключения были приговорены 12 человек, в том числе командующий Квантунской армией Ямада Отодзо.
Однако еще задолго до этого волна судебных преследований японских военнопленных прокатилась по многим лагерям. Документа, который бы узаконил статус осужденных в СССР иностранных граждан, на уровне советского правительства принято не было, хотя МВД и МИД СССР дважды предпринимали попытки в этом направлении. Положение осужденных военнопленных в спец- лагерях МВД не выходило за рамки обычной практики советских пенитенциарных учреждений. Весь процесс выявления военных преступников находился под строгим контролем Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) МВД СССР. Без санкции этой организации органы внутренних дел на местах не имели права направлять законченные следственные дела на рассмотрение в военные трибуналы.
В основном дела на японских военнопленных в СССР рассматривались так называемыми «особыми совещаниями» — внесудебными органами, наделенными правом


123
определять меры уголовного наказания без суда. Они были созданы на основе постановления ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 года при Народном комиссариате внутренних дел, а затем распространили свое действие на республиканские, краевые и областные управления НКВД —МВД.
Анализ документов, сопоставление фактов и событий полувековой давности позволяют говорить о том, что все закрытые судебные процессы конца 40-х — начала 50-х годов имели ярко выраженный политический характер. По мнению юристов, ничто не мешало СССР привлекать к уголовной ответственности иностранных, в том числе японских, подданных.
В этом вопросе в СССР ориентировались главным образом на 26-ю статью «Положения о военнопленных» от 1 июля 1941 года. Если раньше военнопленных к суду военного трибунала могли привлечь только за преступления, приравненные к воинским, в остальных случаях дела по обвинению военнопленных подлежали рассмотрению в общем порядке, то теперь все дела о преступлениях, совершенных военнопленными, стали рассматриваться военными трибуналами по законам Союза ССР и союзных республик.
Юридическим основанием для вынесения судебных приговоров японским военнопленным служили документы национального законодательства — Уголовный кодекс РСФСР и Уголовно-процессуальный кодекс в редакции 1927 года. Кроме того, применялся указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания немецко-фашистских злодеев», а также указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 июля 1947 года об усилении ответственности за хищение общественного и личного имущества.
Но основные обвинения строились, главным образом, на пресловутой 58-й статье: 58-4 (оказание помощи мировой буржуазии, стремящейся к свержению коммунистической системы), 58-9 (разрушение с контрреволюционной целью железнодорожных путей и других средств сообщения), 58-10 (антисоветская пропаганда и агитация), 58-13 (активная борьба против рабочего класса и рево¬


124
люционного движения), что с международно-правовой точки зрения выглядит явным казусом. Многие были привлечены к уголовной ответственности по статье 58-6 (шпионаж).
При этом Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года и Женевская конвенция об обращении с военнопленными 1929 года не пользовались вниманием юристов и в обвинительных заключениях не упоминаются.
Достаточно сказать, что термин «контрреволюционные преступления» ни Гаагская, ни Женевская конвенции, разумеется, не могли включать в себя. Более того, в ноябре 1947 года по инициативе советской делегации Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, осуждающую пропаганду агрессии. Со ссылками на нее, в частности в отчетах и документах ГУПВИ, появилась формулировка «реваншистски настроенные генералы и офицеры».
Бывших японских военнослужащих судили в СССР в нарушение 85-й статьи Женевской конвенции 1949 года за исполнение служебных обязанностей в период военной службы. Показательно, что именно против этой статьи при обсуждении текста Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1949 года особо резко выступила советская делегация.
Советские юристы попыталась, правда безуспешно, внести в документ поправки, свидетельствующие о том, что, «по мнению правительства СССР, военные преступники должны подчиняться режиму, установленному в данной стране для лиц, отбывающих наказание»146.
Это означало, что сталинское руководство считало неприемлемым предоставлять осужденным право обжаловать приговор в международной инстанции, встречаться с уполномоченными державами-покровительницами, вообще распространять на военных преступников какие- либо политические права.
Теоретическую базу под процедуру привлечения названных лиц к уголовной ответственности подвел советский юрист П.С. Ромашкин, опубликовавший работу под названием «Документы и материалы по вопросам борьбы с военными преступниками и поджигателями войны»147.


125
Принятый впоследствии «Закон о защите мира» дал дополнительное юридическое основание для подобных судебных процессов, имевших своей целью выявлять и передавать в суды дела на «реваншистски настроенных военнопленных».
Ни следователи, ни судьи не признавали такого понятия, как «военная необходимость». В связи с этим многие обвинения явно входили в противоречие с 87-й статьей Женевской конвенции 1949 года, в которой предписывалось, что «при назначении наказания суды или власти держащей в плену Державы должны в максимально возможной степени учитывать тот факт, что подсудимый не является гражданином держащей в плену Державы, он не связан долгом верности по отношению к ней и что он находится в ее власти вследствие обстоятельств, не зависящих от его воли»’48.
В советской судебной практике, по сути, не было проведено четкой границы между понятиями «военный преступник» и просто «осужденный». Неисполнение военнопленным приказания лиц, которым он подчинен, сопротивление этим лицам или оскорбление их действием при исполнении ими служебных обязанностей приравнивалось к соответствующему воинскому преступлению.
При этом побег, антисоветская агитация, контрреволюционный саботаж, то есть отказ от работы, и т.д. можно было бы отнести к разряду особо опасных преступлений, если бы речь шла о советских гражданах. Что же касается военнопленных, то им за подобные прегрешения по международному праву полагался в худшем случае кратковременный арест с помещением на гауптвахту. Как предписывает 83-я статья Женевской конвенции 1949 года: «держащая в плену Держава должна следить за тем, чтобы соответствующие власти проявляли максимальную снисходительность при оценке того, какие меры наказания — судебные или дисциплинарные — должны применяться за преступления, в которых обвиняется военнопленный»’49.
В противовес этому в это время МВД СССР уделяет особое внимание военнопленным, находящимся на особом учете, растет число судебных процессов. По решению со¬


126
ветского руководства, к уголовной ответственности были привлечены те японцы, в которых оно видело, во-первых, идейных противников, хорошо знакомых с существовавшей моделью социализма, во-вторых, потенциальные командные кадры будущей армии Японии. Кроме того, учитывалось и то, что труд этих людей мог сыграть существенную роль в восстановлении народного хозяйства СССР.
По решению Прокуратуры СССР от 3 августа 1949 года аресту и привлечению к уголовной ответственности подлежали лица, в отношении которых могли быть предъявлены доказательства о ведении ими враждебной деятельности против СССР. Разведчиков, контрразведчиков, агентуру, командно-преподавательский состав и курсантов шпионско-диверсионных школ и отрядов предписывалось судить по статьям 58-6 и 58-4 УК РСФСР, военных преступников, участвовавших в подготовке военного нападения на СССР, организаторов военных конфликтов на озере Хасан и Халхин-Гол - по статьям 58-2 и 58-4 УК РСФСР, руководящий состав общества «Кёва-кай» — по статьям 58-4 и 58-11150.
В заключении МИД СССР на предложение МВД СССР от 10 августа 1949 года о предании суду группы военнопленных солдат, офицеров и генералов, состоявших на особом учете, в частности, говорится: «Эта группа составляет 5 777 человек, в том числе 1 072 человека, на которых собраны материалы об их враждебной деятельности против СССР, 3 647 человек, находящихся под следствием, и 1 058 человек, подлежащих передаче китайским властям. Репатриация указанной группы без суда нежелательна, так как в основном она состоит из сотрудников бывшей разведки и контрразведки Японии и представляет ценный материал для подобных американских органов»151.
Для окончательного рассмотрения собранных компрометирующих материалов на подданных Японии и решения вопроса об их репатриации на родину или отдаче под суд 2 ноября 1949 года по предложению МВД СССР на основании постановления СМ СССР создается межведомственная комиссия из представителей МВД, КГБ и


127
Прокуратуры СССР. Этим же постановлением комиссия обязывалась представлять в Совет Министров СССР свои предложения о количестве военнопленных и интернированных японцев, дела на которых подлежали передаче в Военный трибунал, и о тех военнопленных и интернированных, которые подлежали репатриации.
Комиссия рассмотрела материалы на 4 547 человек и сочла целесообразным предать суду Военного трибунала 2 883 военных преступника, на которых имелись материалы, изобличающие их в преступной деятельности против СССР. Особое внимание членов комиссии обращалось на военнопленных, которые были взяты на оперативный учет по формальным признакам и на которых не было обнаружено компрометирующих материалов об их преступной деятельности, достаточных для предания суду. Их число составило 1 662 человека. Их предписывалось репатриировать на общих основаниях в четвертом квартале 1949 года152.
По другим источникам, комиссией было принято решение «репатриировать еще 1 664 японских военнопленных, 971 человека, совершивших преступления на территории Китая, передать правительству КНР. В СССР было предложено оставить 4 573 японских военнопленных, в том числе 1 690 уже осужденных»153.
23 ноября 1949 года всем осужденным и подследственным военнопленным запрещается переписка с родственниками (японским военнопленным разрешена лишь И апреля 1952 года). А 30 ноября 1949 года СССР принимает решение о содержании всех военнопленных, осужденных военными трибуналами по заключению межведомственной комиссии, в специальных лагерях ГУПВИ. Всего для их содержания 23 марта 1950 года министр внутренних дел С.Н. Круглов утвердил список из И лагерей, 2 из которых предназначались для японцев. Это - лагерь для высшего военного состава в селе Чернцы Лежневского района Ивановской области и лагерь № 16 в Хабаровске. На 1 апреля 1950 года в спецлагерях содержалось в заключении и под следствием 1 487 японцев154. Их жизненный уклад регламентировали приказы и инструкции МВД СССР.


128
20 ноября 1950 года начальник ГУП ВИ СССР в подписанной им директиве указывал своим подчиненным на недопустимость либерального отношения к военным преступникам. Он требовал установить строгий режим содержания и охраны лагерей, усилить агентурно-оперативную работу в целях пресечения «враждебных преступлений, подрывных актов на производстве».
Через несколько дней после выхода этой директивы 27 ноября оперативно-чекистские отделы получили «Ориентировку об активных враждебных проявлениях в лагерях для осужденных военнопленных». К разряду «враждебных» были отнесены такие действия, как отказ от работы, призыв к коллективным забастовкам, избиение лагерных агентов и осведомителей, попытки выйти на связь с иностранными посольствами155.
Следует признать, что вынесение смертного приговора в отношении военнопленных в практике 50-х годов — явление чрезвычайно редкое. 26 мая 1947 года вышел указ Верховного Совета СССР «Об отмене смертной казни». Однако было бы ошибочным расценивать его принятие как осознанный шаг руководства страны на пути к правовому государству. Прежде всего эта была политическая акция. В соответствии с указом, даже военным преступникам высшая мера наказания не грозила, и этот факт должен был подчеркнуть гуманный характер советского законодательства.
Однако в конце марта 1950 года заместитель начальника ГУПВИ генерал-лейтенант А.З. Кобулов подготовил текст письма на имя И.В. Сталина с предложением осудить на смертную казнь наиболее злостных и активных преступников из числа военнопленных. Необходимость высшей меры наказания мотивировалась тяжестью совершенных ими преступлений, а возможность ее использования — вышедшим 12 января 1950 года указом Президиума Верховного Совета СССР «О применении смертной казни к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам». Однако этот проект не получил дальнейшей поддержки. Тем не менее случаи смертной казни в отношении японских военнопленных все- таки имели место.


129
Для понимания сути проблемы в целом в ее историческом аспекте представляется исключительно важным выделить два момента.
Во-первых, судебные процессы по делам японских военнопленных не были для советской юстиции каким-либо особым, чрезвычайным явлением. Они полностью соответствовали логике имевшей ранее место борьбы против «врагов народа».
Во-вторых, практику коллективной ответственности за военные преступления, совершенные военнослужащими японской армии, сотрудниками полиции и жандармерии, ошибочно считать чисто советским явлением.
Подобных же методов придерживались и американские военные трибуналы в период 1945—1948 годов, и в частности трибунал, рассматривавший уголовные дела военных преступников из лагеря смерти Дахау. Другое дело, что уже в конце 1948 года США неизменно следовали курсу на помилование преступников и пересмотр вынесенных им приговоров, прекращение уголовного преследования бывших осужденных.
По данным печати о наказании японских военных преступников, исключая главных военных преступников, обвиняемых в убийствах и зверствах над военнопленными и гражданским населением, суды США, Китая, Австралии, Англии, Франции, Голландии на июль 1948 года осудили 2 467 японских военнопленных, из них 604 человека были приговорены к смертной казни и 1 863 человека к различным срокам каторжных работ или тюремного заключения. По информации МИД СССР на 8 сентября 1949 года, судебные органы СССР осудили около 1 тыс. человек японских военнопленных156. Причем характерно, что наибольшее число закрытых процессов над японскими военнопленными в СССР приходится на 1949 — 1950 годы.
24 февраля 1949 года Дальневосточная комиссия приняла директиву о приостановке всех дальнейших судов над военными преступниками, отнесенных ее решением от 3 апреля 1946 года к так называемой группе «А». Как известно, в этом документе комиссии, озаглавленном «Задержание, суд и наказание военных преступников на
9 Е. Л. Катасонова


130
Дальнем Востоке», к этой категории были отнесены лица, обвиняемые в подготовке, развязывании и ведении агрессивной войны.
Вскоре аналогичные рекомендации коснулись и двух других категорий военных преступлений — проходящих в этом документе под пунктами «В» и «С», под которыми фигурировали обвинения в нарушении законов войны и норм международного права, а также убийстве, истреблении, порабощении, высылке и других бесчеловечных действиях против гражданского населения. 1 апреля 1949 года Дальневосточная комиссия обратилась к правительствам стран, входящих в нее, с призывом закончить все расследования этого рода, по возможности, до 30 июня, а судебные решения вынести до 30 сентября 1949 года.
Это коллективное решение представителей стран - участниц войны с Японией с юридической точки зрения ставило формальные преграды для каких-либо дальнейших действий СССР в этом направлении. Этим предлогом не преминули воспользоваться американцы, выступившие с осуждением прошедшего в последние дни 1949 года в Хабаровске суда над японскими военными преступниками.
«Мы не имеем возможности узнать, действительно ли в Хабаровске происходит судебный процесс, — отметил представитель США в Союзном Совете для Японии У. Себолд. — Даже если он и был, то это, возможно, произошло некоторое время тому назад». Себолд заявил далее, что «пространные сообщения Советского Союза о процессе представляют собой “дымовую завесу”, рассчитанную на то, чтобы отвлечь внимание от обвинений, на которые советский представитель в Союзном Совете отказался ответить относительно того, что тысячи японских военнопленных якобы все еще задерживаются в Советском Союзе»157.
В продолжение этого судебного расследования в Хабаровске 1 февраля 1950 года Государственному департаменту США была вручена нота советского правительства с предложением начать Специальный Международный Военный трибунал, чтобы привлечь к суду как военных преступников по обвинению в преступлениях против человечности императора Японии и ряд бывших


131
японских генералов, находящихся вне контроля Советского Союза. Нота содержала напоминание о проведенном недавно в СССР Хабаровском процессе и указывала на то, что Советский Союз в настоящее время стремится к тому, чтобы суду был предан дополнительно ряд военных преступников. При этом ссылка делалась на решение Дальневосточной комиссии от 3 апреля 1946 года о задержании и привлечении к суду военных преступников.
Американская сторона не дала официального ответа на советскую ноту. Вместо этого 3 февраля 1950 года было опубликовано заявление Госдепартамента США, резко отклонившее требование СССР. «Время вручения и содержание советской ноты, — говорится в этом заявлении, — представленной спустя четыре с половиной года после капитуляции и много месяцев спустя после того, как в Японии закончились суды над военными преступниками, — решительно указывают на то, что главной целью ноты является отвлечь внимание от того обстоятельства, что Советский Союз не репатриировал и никак не объяснил судьбу более чем 370 тыс. японских военнопленных, задержанных на контролируемой Советским Союзом территории».
Что же касается ссылки советских властей на соответствующее решение Дальневосточной комиссии, то Госдепартаментом давалось этому следующее разъяснение: «Протокол 7-го заседания Дальневосточной комиссии от 3 апреля 1946 года показывает, что решение, на которое ссылается советский посол, было одобрено комиссией при ясно выраженном понимании того, что директива, воплощающая решение Дальневосточной комиссии, которую следует послать Верховному командующему, должна быть сформулирована так, чтобы не распространять на японского императора обвинительного заключения как на военного преступника без прямого на то указания. Поскольку директива Верховному командующему была так составлена, он не может принять никаких мер против японского императора без нового решения Дальневосточной комиссии»158.
Другими словами, формально Верховный командующий имел право официально назначать суды для привлечения к ответственности военных преступников, одна9*


132
ко он не имел полномочий привлечь к суду японского императора без особых санкций на это Дальневосточной комиссии. Отсюда делался следующий вывод, упомянутый в заявлении: «Эти факты известны Советскому правительству, которое могло бы в соответствии с нормальной процедурой внести в Дальневосточную комиссию предложение с рекомендациями, содержащимися в его ноте. Тот факт, что Советское правительство не поступило так, но выдвинуло запоздалые обвинения сенсационным образом, вызывает естественные сомнения относительно настоящей цели, скрывающейся за советской нотой»159.
Трудно было упрекнуть американские власти в отсутствии политической дальновидности. Если во время Токийского международного трибунала они были близки к тому, чтобы приговорить японского императора к высшей мере наказания в числе других главных военных преступников, то теперь имя императора стало тщательно оберегаться и активно использоваться ими как символ единства японской нации в трудные годы послевоенных реформ.
При этом в создавшемся таким образом очередном витке советско-американского политического противостояния не в пользу СССР играло не только кардинальное изменение политической ситуации в Японии, но и в значительной мере упущенное время для проведения такого судебного процесса.
С формальной точки зрения, советские власти приступили к расследованию дел по военным преступлениям японцев спустя более двух лет после приведения в исполнение приговора Токийского трибунала и с явным опозданием по сравнению с другими странами, вынесшими свои судебные решения по военным преступлениям.
Резко негативная политическая реакция американской администрации на предложение СССР предать суду императора Хирохито как военного преступника была встречена в Японии с большим одобрением. Исключение составили в основном лишь японские коммунисты.
Как сообщал корреспондент агентства «Юнайтед Пресс», «большинство японцев было потрясено этим требованием русских. Здесь выражается недовольство рус¬


133
скими за то, что они не вернули на родину тысячи военнопленных. Требование предать суду императора лишь подлило масла в огонь. Теперь русских обвиняют более открыто, чем когда-либо раньше. Многие японцы заявляют, что Россия не могла придумать ничего лучше, если она намеревалась восстановить всех японцев против себя. Японцы вновь заявили, что требования России о предании суду императора не только восстановили массы против русских, но и заставили японский народ с неприязнью относиться к местным коммунистам. Токийские дипломатические обозреватели считают, что Россия совершила большую дипломатическую ошибку»160.
Главный японский защитник на Токийском суде Хая- си Итиро заявил, что «сведения, полученные международным военным трибуналом для Дальнего Востока, показали, что император Хирохито не несет ответственности за войну». Он также указал, что документы, собранные представителями И стран, которые приняли участие в расследовании, а также 5 184 документа с доказательствами, полученные трибуналом, «представляют неопровержимое доказательство того, что император не виновен в военных преступлениях»161.
Демонстрируя свое резко негативное отношение к предложению советских властей, Д. Макартур выступил с прямо противоположной инициативой досрочного освобождения японских военных преступников. Он предлжил выработать для этого «стандартные условия», применимые ко всем осужденным военным преступникам от самого низкого до самого высокого рангов. Для рассмотрения этих вопросов 7 марта была создана специальная комиссия, решения которой утверждались Штабом оккупационных войск.
Согласно ее рекомендациям, в первую очередь освобождению подлежали лица, приговоренные к сравнительно небольшим срокам тюремного заключения. Вследствие этого Д. Макартур следующим шагом санкционировал сокращение сроков наказания военным преступникам до одной трети, пожизненное заключение заменялось 15 годами лишения свободы и т.д. На этом основании многие


134
японские военные преступники досрочно покинули тюремные застенки.
Эти демонстративные действия оккупационных властей вызвали протест Москвы, о чем было заявлено в официальной ноте СССР, полученной Вашингтоном 13 мая 1950 года. В ноте говорилось, что досрочное освобождение японских преступников является нарушением основных пунктов приговора Токийского международного трибунала и решений Дальневосточной комиссии от 3 апреля 1946 года, на основании чего советское правительство предлагало отменить мероприятия, связанные с досрочным освобождением японских военных преступников. Кроме того, в советской ноте с осуждением упоминалось о якобы уже состоявшемся досрочном освобождении бывшего военного министра Араки, бывшего премьер-министра Хирану- ма и бывшего министра иностранных дел Сигэмицу162.
Практически по всем этим пунктам обвинения почти сразу же последовало, как всегда, резкое несогласие официального Вашингтона. Выступивший с заявлением по этому поводу представитель Госдепартамента США особо подчеркнул, что всю ответственность за судьбу осужденных японских преступников в Японии несет генерал Макартур, наделенный для этого специальными полномочиями. Он сослался на то, что система досрочного освобождения военных преступников применяется во многих странах мира, и поэтому мероприятия генерала Макартура, связанные с досрочным освобождением японских военных преступников, никак не могут являться нарушением положений международного права, как об этом говорится в советской ноте.
Далее шло напоминание о решении Дальневосточной комиссии от 3 апреля 1946 года, на основании чего генерал Макартур как главнокомандующий оккупационными войсками в Японии был наделен полномочиями изменения приговоров в сторону смягчения наказания. Этот и другие приведенные американским представителем аргументы, по его мнению, давали основания утверждать, что действия генерала Макартура не могут истолковываться как нарушение решений Дальневосточной комиссии.


135
Одновременно с этим выступавший отверг утверждение советского правительства о досрочном освобождении Араки Садао, Хиранума Киитиро и Сигэмицу Мамору. При этом он подчеркнул, что освобождение первых двух не допустила бы специальная комиссия, занимающаяся этим вопросом, тогда как бывший министр иностранных дел, по его мнению, имел бы все основания быть освобожденным. В то же самое время, по словам американского представителя, досрочно были освобождены как раз те лица, о которых не упоминает СССР163.
В этом заявлении, по сути дела, содержалось краткое изложение ответной ноты США в адрес СССР, последовавшей 8 июня 1950 года. В свою очередь Д. Макартур подкрепил эти словесные акции реальными действиями. 19 мая 1950 года он досрочно освободил еще 6 военных преступников. А 22 мая Штаб оккупационных войск официально взял под свою защиту бывших генералов японской армии, проходивших по делу о подготовке бактериологической войны: Исии, Касахара, Вакамацу, Китано — и заявил, что американская армия рассчитывает на их сотрудничество в будущем. При этом американцы не скрывали своего интереса к военному опыту и результатам военно-исследовательской работы бывших генералов. Для обеспечения их безопасности по распоряжению Д. Макартура им была предоставлена личная охрана, находившаяся в непосредственном подчинении американской военной полиции.
В СССР же по состоянию на 1 апреля 1950 года было осуждено и находилось под следствием 1 487 подданных Японии. Показательны и сроки их наказания, самые длительные из которых заканчивались в 1974 году для 512 человек, 1975 году — для 125 человек и, наконец, 1 человек должен был находиться в советских лагерях до 1976 года164.
2 СССР предъявляет свои счета союзникам: кто заплатит за репатриацию?
Предвидя новые акции протеста союзников по поводу нарушения сроков репатриации японских военнопленных


136
из СССР, советское правительство предпринимает меры по перехвату во взаимоотношениях с ними наступательной инициативы. Москва принимает решение о начале переговоров со штабом Макартура о возмещении расходов по репатриации японских военнопленных и гражданских лиц с территории Советского Союза и территорий, контролируемых СССР.
Советские представители исходили из того, что в конце Второй мировой войны и после ее окончания с рядом стран были заключены договора и соглашения, в которых затрагивались вопросы не только репатриации военнопленных, но и вопросы урегулирования расчетов по затратам, связанным с их репатриацией. В мирных договорах 1947 года с Италией, Болгарией, Венгрией и Румынией имелись статьи, согласно которым эти страны обязывались возместить все издержки за перевозку военнопленных — граждан своих стран.
Однако в международной практике встречались и соглашения о взаимной репатриации без предъявления требований о компенсации понесенных расходов. Так, в соглашениях о взаимной репатриации, заключенных Советским Союзом с США, Англией и Францией, предусматривалось, что договаривающиеся стороны не будут требовать компенсации за эти и аналогичные услуги, которые их власти могут предоставить освобожденным гражданам другой договаривающейся стороны. В силу изложенного соглашения о возмещении убытков, связанных с репатриацией американцев, англичан, французов и бельгийцев, были исключены.
Кроме того, имелся целый ряд стран, затраты которых по репатриации советских граждан превышали затраты Советского Союза по репатриации граждан этих стран. Это — Польша, Чехословакия, Дания, Швеция, Швейцария, Норвегия, Люксембург. Поэтому, подытоживая вышесказанное, следует сказать, что при определении затрат на репатриацию иностранцев целый ряд стран пришлось исключить. С Японией дело обстояло несколько сложнее, потому что все переговоры с этой страной можно было вести исключительно через посредничество союзников — штаб Макартура.


137
Подготовка этой акции началась заранее. На основе предложения Управления по делам репатриации 2-й Дальневосточный отдел МИД СССР составил заключение по этому вопросу и И августа 1948 года направил его на рассмотрение в договорно-правовое управление.
Сумма расходов была определена за период с декабря 1946 по 1 сентября 1948 года и составила 428 108 336 рублей 46 копеек. Эти средства были затрачены на отправку на родину 803 125 подданных Японии, включая 344 488 военнопленных и 458 637 гражданских лиц. Расчеты за оставшийся период 1948 года планировалось произвести позднее165. Этот счет предполагалось предъявить правительству Японии с условием его погашения в американских долларах или в необходимых для советской стороны товарах. В пересчете на американскую валюту это составляло 77,6 млн долларов (из расчета: 1 амери- кан-ский доллар = 5 рублей 30 копеек).
При этом с самого начала советские эксперты высказывали должное сомнение в реальности осуществления этих расчетов и рекомендовали при ведении переговоров по этому вопросу с представителями штаба Макартура учитывать ряд факторов объективного характера. В первую очередь, было вполне очевидным, что японское правительство вряд ли сможет выплатить единовременно 77,6 млн долларов, исходя из того, что весь экспорт Японии в 1947 году составил 174 млн долларов при импорте (на 96% импорт из США) 526 млн долларов. За период с сентября 1945 по август 1948 года Япония задолжала США за импорт свыше 600 млн долларов, и вся ее торговля, иностранная валюта и ценности находились в американских руках166.
Специалисты указывали на то, что американцы имели достаточно аргументированное основание для переноса платежей на период после окончания репатриации на том основании, что в Соглашении о репатриации было зафиксировано лишь положение о том, что японское правительство несет расходы, связанные с репатриацией, но не упоминается ни о времени, ни о способе их осуществления.
Но особую озабоченность у советских экспертов вызывал этот вопрос в связи с представленными на обсуж¬


138
дение Дальневосточной комиссии проектами рекомендаций, имеющих прямое отношение к обсуждаемой проблеме. В первую очередь речь шла о документе «Урегулирование вопроса о сумме, подлежащей выплате репатриированным японцам». В нем обосновывалась необходимость оплаты репатриирующими странами работ, произведенных репатриантами, а также возмещение стоимости японского имущества и других фондов, оставшихся на территории репатриирующей страны.
Такой подход к этому вопросу теоретически давал возможность американцам связать рассмотрение обращения советской стороны о погашении расходов по репатриации с выполнением ею рекомендаций Дальневосточной комиссии об оплате японским репатриантам выполненных ими работ. Однако принятие вышеуказанного документа было отложено в Вашингтоне на неопределенное время, что вполне устраивало советскую сторону. Вместе с тем это не снимало проблему с повестки дня.
При этом учитывался и второй, связанный с этой проблемой важный принцип, изложенный в другом документе ДВК — «Определение оккупационных расходов в Японии и приоритет при их выплате». В нем предписывалась оплата в первую очередь расходов по импорту в Японию и во вторую очередь расходов по репатриации после полного возмещения расходов по импорту.
Представляя этот документ на рассмотрение ДВК, американцы рассчитывали получить санкцию ДВК на первоочередную оплату американского импорта за счет японских внешних активов, ценностей в самой Японии и доходов от японского экспорта. Поскольку задолженность Японии по импорту значительно превышала перечисленные в этом документе источники покрытия оккупационных расходов, то предлагаемый американцами порядок оплаты делал безнадежным возмещение расходов на репатриацию.
При этом А.Я. Вышинским было предложено снять с обсуждения ДВК этот документ, так как вопрос о возмещении оккупационных расходов и расходов, связанных с репатриацией, а также вопрос о порядке уплаты сумм за импорт, должны быть рассмотрены при обсуждении мир¬


139
ного договора. Однако большинство членов ДВК не согласилось с этим предложением и приняло решение создать специальную комиссию для разработки более конкретных предложений по вопросу об оккупационных расходах.
Обращает на себя внимание одно из приложений к приведенному выше документу под названием «Урегулирование вопроса о суммах, подлежащих выплате репатриированным японцам». В нем, в частности, указывалось: «В случаях, когда репатриирующие правительства просят, чтобы выплата за работу, произведенную репатриантами, была произведена репатриантам в Японии в счет позднейшего урегулирования, главнокомандующий союзных держав должен в качестве облегчающего мероприятия разрешить японскому правительству производить выплату в суммах, установленных им, и должен потребовать от японского правительства, чтобы оно вело соответствующие записи для последующего урегулирования в соответствии с применимыми международными соглашениями и конвенциями.
В случае, если репатрианты имеют при себе сертификаты, свидетельствующие о невыплаченных им заработках, когда они были военнопленными, сумма, выплачиваемая японским правительством репатриантам, должна представлять собой сумму таких неоплаченных заработков, выраженную в иенах...»167
С юридической точки зрения основанием для возникновения подобного рода выплат являлись положения международных конвенций и нормы обычного права. В частности, 6-я статья Гаагской конвенции 1907 года «О законах и обычаях сухопутной войны» закрепляла право государства привлекать военнопленных к труду в соответствии с их чином и способностями. При этом заработок пленных назначался на улучшение их условий существования, а остаток выдавался им при освобождении, за вычетом расходов по их содержанию168. Однако из-за существующего во всех странах ограничения на вывоз местной валюты в международную практику были введены свидетельства о труде в плену, фиксирующие причитающуюся военнопленному остаточную сумму заработка.


140
Как высчитывалась эта сумма? Международная практика в этом вопросе отличается крайним разнообразием. В Англии, например, было введено правило, что расходы по содержанию военнопленного не должны были удерживаться из его зарплаты. Однако эта мера допускалась лишь в том случае, когда другая сторона действовала на основе взаимности. Во Франции придерживались суждения, что оставшаяся сумма заработка военнопленного не должна удерживаться в интересах государства. В американских «Правилах войны» установлено: если при заключении мира государство, гражданами которого являлись военнопленные, не компенсирует расходы по их содержанию, соответствующая часть заработка теоретически может быть удержана у военнопленных, но на практике этого не происходило.
Более того, если говорить о международной практике США в этом вопросе, как свидетельствовало сообщение ТАСС из Рима от 2 апреля 1948 года, в этот день посол США в этой стране передал Италии 4,5 млн долларов как первый взнос в счет оплаты работы бывших итальянских военнопленных в США. Этому событию предшествовали переговоры между правительствами этих двух стран. Особые разногласия вызвала 79-я статья мирного договора, которая фиксировала обязанность американских властей по уплате Италии денег за работы итальянских военнопленных. Согласно достигнутой договоренности, США обязались передать Италии 573 млн долларов, причитающихся за работу итальянских узников плена169.
Правительство же Японской империи неукоснительно следовало принципу, согласно которому сумма, выданная военнопленным в качестве зарплаты воюющей стороной, также как и расходы по их содержанию, после окончания войны должна возмещаться государством, которое привлекало этих людей к военной службе. Этот принцип в полной мере соблюден в Портсмутском мирном договоре 1906 года по итогам русско-японской войны.
Его 13-я статья, в частности, определяла, что «Российское и Японское правительства представят друг другу в скорейшем по возможности времени, после окончания пе¬


141
редачи пленных, документами оправданный счет прямых расходов со дня пленения или сдачи до дня смерти или возвращения. Россия обязуется возместить Японии в возможно скорейший срок по обмену этих счетов, как выше установлено, разницу между действительным размером произведенных таким образом Японией расходов и действительным размером равным образом произведенных Россией издержек»170. На этом основании царское правительство возместило Японии все понесенные расходы по денежному довольствию русских пленных.
И, взяв за основу эту уже имеющуюся практику двусторонних отношений, СССР, в свою очередь, имел все основания для предъявления своего счета Японии за погашение расходов по содержанию японских военнопленных в советских лагерях, к чему в дальнейшем еще вернутся советские дипломаты. Но здесь опять же с неизбежностью возникал вопрос об оплате труда военнопленных.
Союзники решили этот вопрос, исходя из норм международного права и устоявшейся международной практики. Документы с фиксацией остаточной суммы заработка были выданы японским военнопленным при их отправке на родину из США, Великобритании, Новой Зеландии и других стран. После этого, как правило, следовало официальное обращение этих стран в адрес правительства Японии.
Например, такого рода меморандум властей Великобритании был направлен 27 июня 1947 года правительству Японии. В нем содержалось напоминание о том, что «при репатриации кредитовое сальдо не выплачивается державшей в плену державой, а фиксируется ею для державы, за которой числится военнопленный и которая затем становится ответственной за урегулирование его с конкретными лицами, имея при этом в виду, что подведение расчетов между заинтересованными государствами может быть осуществлено в дальнейшем в любое время после окончания войны»171.
Денежное покрытие представленных индивидуальных расчетных карточек осуществлялось из государственной казны Японии по установленному обменному курсу в


142
пределах установленных сумм, остальные зачислялись на личные счета. На оборотной стороне изъятых документов делались пометки о произведенных выплатах, после чего они подлежали хранению с целью дальнейшего представления по тем или иным обстоятельствам.
В документах Генерального штаба союзнических войск, а также Министерства финансов Японии можно обнаружить большое число уведомлений и распоряжений, являющихся документальными доказательствами того, что либо отдельные лица, либо группа граждан Японии, вернувшихся из плена на родину, получили причитавшуюся им сумму заработка.
Советский же Союз не взял на себя подобных обязательств. До 1949 года наша страна с формальной точки зрения не была связана с другими государствами какими-либо международными конвенциями об обращении с военнопленными, не являясь членом ни одной из них.
Основным нормативным документом, регламентирующим работы военнопленных японцев в народном хозяйстве СССР, являлось «Положение о трудовом использовании военнопленных» от 24 сентября 1945 года. Положение состояло из трех разделов, первый из которых содержал «Инструкцию по трудовому использованию военнопленных». Она определяла порядок распределения военнопленных на работы, режим рабочего времени, организацию труда, денежное вознаграждение и другие меры поощрения, а также наказание военнопленных. В частности, на ее основе предусматривался обязательный труд для военнопленных рядового и младшего офицерского состава, заработная плата этой категории лиц должна была выплачиваться непосредственно по месту работы.
При этом военнопленные своим трудом должны были возместить свое содержание, а отказ от работы рассматривался как нарушение дисциплины и влек за собой наказание.
Вполне очевидно, что сегодня не сохранились соответствующие архивные документы предприятий и лагерей, отражающие лицевые счета японских военнопленных. И вообще неизвестно, велись ли они на каждого военнопленного и повсеместно. Достаточно сказать, что в июне


143
1946 года сотрудники ГУПВИ разработали образец трудовой зачетной книжки военнопленного, в которой предполагалось отражать сведения о ее владельце, сроках и месте работы, занимаемой должности, трудовых обязательствах и их выполнении. Однако все это так и осталось на уровне проекта.
Размер предполагаемого заработка зависел от множества условий: характера предприятия, на котором работал военнопленный, его квалификации, разряда, от вида работ и выполненной им нормы, процентов ее перевыполнения, а иногда и от совести мастеров и нормировщиков. В 1945 году он колебался от 50 до 250 рублей, в том числе: 200 рублей — на тяжелых работах, 150 — на других, в угольной промышленности — без ограничений172.
Однако в реальности данное вознаграждение на руки военнопленному, как правило, не выдавалось: каждые 10 дней составлялись списки военнопленных с указанием суммы вознаграждения, которые передавались в ларьки при лагерных отделениях. По этим спискам военнопленным отпускались товары первой необходимости и дополнительные продукты питания.
При этом самое главное условие для получения такого вознаграждения определялось устанавливаемой суммой содержания военнопленного в лагере, что представляло собой весьма удобный механизм для оперативного регулирования всех расчетов с ним. Так, в соответствии с действующим до этого времени постановлением СНК СССР от 1 июля 1941 года решением ГКО от 4 июня 1945 года заработная плата начислялась только тем военнопленным, которые выполняли и перевыполняли норму выработки при условии, что их заработок покрывал 200 рублей, положенных на содержание одного военнопленного.
Далее, согласно распоряжению МВД от И октября 1946 года в связи с ухудшением условий содержания военнопленных и связанной с этой необходимостью повышения стоимости их содержания, выплата денежного вознаграждения стала производиться с 16 сентября 1946 года от суммы заработка военнопленного, превышающего 400 рублей, а с 21 апреля 1948 года — 456 рублей173. В ре¬


144
зультате этого число военнопленных, имеющих право на получение вознаграждения, резко уменьшилось. Теперь мало кто из военнопленных мог позволить себе приобрести продукты в ларьке при лагере.
В реальности же заработок военнопленных редко покрывал полностью расходы на их содержание. Так, в 1946 году за счет заработка военнопленных было возмещено 93,5% расходов на содержание всех военнопленных, а в 1947 году — только 70% и т.д.174
Лишь в 1948 году в связи со значительным сокращением численности военнопленных в некоторой степени улучшается учет выполненных военнопленными работ, усиливается контроль за начислением и выплатой денежного вознаграждения. И лишь в 1949 году впервые за все годы пребывания иностранных военнопленных в СССР их заработок превысил расходы на содержание всех лагерей и спецгоспиталей. Таким образом, несмотря на предписания получить заработок в реальности представлялось крайне проблематичным.
Примерно такая же картина наблюдалась и с премиями. 24 сентября 1945 года КНВД СССР в целях стимулирования труда в лагерях по обеспечению выполнения военнопленными плановых заданий, повышения производительности труда и достижения полной самоокупаемости лагеря была введена премиальная система оплаты труда. Премия полагалась при полной самоокупаемости лагеря, выходе на работы не менее 70% списочного состава контингента, из которых не менее 95% должны были выполнять нормы выработки. Премиальная система просуществовала чуть более года, а затем из-за выявленных в лагерях случаев приписок и других негативных фактов была отменена.
Постоянная смена правительственных директив, не налаженная система индивидуального учета труда, высокие производственные нормы и явно завышенные показатели стоимости содержания военнопленных наряду с низкой производительностью и плохой организацией их труда, а также и другие причины не позволяют с достаточной степенью уверенности утверждать, что оплата труда в действительности производилась повсеместно и регулярно.


145
В основном зарплату получали те, кто работал на производстве, строительных объектах, шахтах, но работавшие на лесоповалах, в колхозах, а также выполнявшие внутрилагерные работы либо не получали ничего, либо получали в несколько раз меньше, чем работающие на предприятиях. Скорее зарплата являлась редким исключением, и о тех или иных формах вознаграждения за труд можно судить лишь по косвенным доказательствам. Так, в воспоминаниях очевидцев можно встретить упоминания о том, что военнопленные время от времени приобретали продукты питания, табак, предметы личной гигиены в магазинах коопторга и ОРСа (оделов рабочего снабжения), созданных в некоторых лагерях, а также на местных рынках.
Особую проблему наличие определенных денежных сбережений на руках у военнопленных составило при их репатриации. Неверно заявлять, что советские власти упустили этот момент из поля зрения. В 1947 году МВД СССР определяет порядок расходования при репатриации денежных средств, заработанных военнопленными и находящихся на их лицевых счетах. Работникам лагерей было указано, что эти средства на руки военнопленным выдавать не следует. Суммы, находившиеся на лицевых счетах, разрешалось расходовать в ларьковой сети при лагерях на приобретение предметов личного обихода, разрешенных к беспошлинному вывозу за границу, и продуктов питания для улучшения питания в пути следования. Неиспользованные суммы предлагалось перечислить на текущие счета МВД —УМВД, на которых они должны были храниться до особого указания.
Вывозить советские денежные знаки за границу военнопленным было категорически запрещено. Чтобы не допустить этого, работникам лагерей предписывалось перед посадкой освобождаемых в эшелоны производить тщательный личный обыск и досмотр вещей. Изъятые денежные знаки по именной ведомости полагалось сдавать на хранение в финотдел лагеря. Однако, несмотря на подробно разработанные положения и инструкции, на местах очень часто эти предписания нарушались как лицами, ответственными за репатриацию, так и самими во10 Е. Л. Катасонова


146
еннопленными. Зачастую на руках у репатриантов оставались рубли и ценные вещи, которые в дальнейшем, как правило, все-таки изымались в порту Находка сотрудниками таможенной службы. При этом практически никогда не оформлялись соответствующие документы, и весь полученный таким образом доход шел либо в пользу государства, либо использовался в целях личной наживы.
В этой связи 18 марта 1947 года Министерство финансов Японии при содействии Генерального штаба Верховного командования союзническими войсками направило просьбу о посреднической миссии союзников в контактах с советским правительством по поводу имевших место многочисленных случаев конфискации на границе СССР личных сбережений и остатка заработка у бывших военнослужащих и вольнонаемных японской армии и флота без соответствующего документального оформления.
Правительство Японии просило Генеральный штаб довести до сведения советских властей напоминание японской стороны о недопустимости подобных действий. Подчеркивалась обязательность выдачи документов с обозначением изъятой суммы, а также предлагался механизм возмещения этих средств со стороны правительства Японии — в качестве кредита в счет погашения будущих экспортных платежей175. Однако ответа из СССР на это обращение, как и на другие запросы подобного рода, не последовало.
Исходя из всей совокупности факторов, советские эксперты придерживались довольно гибкой и осторожной тактики при выработке требований в адрес Японии, в том числе о возмещении расходов по репатриации.
Таким образом, в сложившейся ситуации объективно трудно было рассчитывать на возмещение со стороны японского правительства расходов за репатриацию. И тем не менее советскими экспертами досконально просчитывались все возможные пути решения этой проблемы. В случае отказа японцев от оплаты представленных счетов в качестве ответной меры допускалось даже сокращение темпов репатриации или ее временное прекращение, однако политически эта мера не была оправдана.


147
Из всех предложенных вариантов н< 1более прагматичным выглядело предложение МИД: не пр< дъявляя японцам конкретных сумм расходов за рс натриацию, поручить своим представителям в Токио прозондировать почву для этого. Имелось в виду обращение в общей форме в штаб Макартура с официальным запросом с тем, чтобы после получения ответа принять дальнейшее решение по данному вопросу176.
Все последующие события развивались по предложенной схеме. 15 октября 1948 года генерал-майор А.П. Кисленко по указанию министра иностранных дел В.М. Молотова представил в штаб Макартура письмо за своей подписью, в котором сообщил о намерении члена Союзного Совета для Японии от СССР предъявить японскому правительству первый счет по возмещению расходов Советского Союза, связанных с репатриацией японских военнопленных и гражданских лиц. Ссылка шла на параграф 2 раздела IV Соглашения о репатриации от 19 декабря 1946 года, который предусматривал, что японское правительство несет все расходы, связанные с репатриацией японцев с территории Советского Союза. В связи с этим выражалась просьба советской стороны выделить представителей штаба Макартура и японского правительства для переговоров по этому вопросу.
Информация об этой политической акции нашей страны, естественно, прошла по каналам ТАСС и получила, таким образом, публичную огласку. Однако союзники не спешили с ответом. В течение двух недель штаб Макартура методично выдерживал паузу. И только 30 октября американцы высказали свое отрицательное заключение по этому запросу, отметив, что член Союзного Совета для Японии от СССР неправильно трактует параграф 2 раздела IV вышеуказанного соглашения.
Внимание советского представителя особо обращалось на то, что упомянутое соглашение предусматривает возмещение японским правительством только таких расходов, которые понесены с момента посадки японских репатриантов на корабли в портах отправления. Основываясь на этом, штаб отказывался от выделения для переговоров своих представителей, считая эту просьбу беспредметной.
10*


148
Свой ответ американцы прокомментировали в специальном заявлении представителя штаба, в котором говорилось, в частности, следующее:
Что касается сообщения ТАСС о претензии Советского Союза к японскому правительству о возмещении расходов, связанных с репатриацией японских военнопленных и гражданских лиц, то эта претензия, безусловно, не имеет законного основания. Как хорошо известно по документам, советские власти в течение 18 месяцев постоянно не выполняли свою квоту репатриации ежемесячно 50 тыс. человек, как это предусмотрено в соглашении, подписанном в декабре 1946 года. За последние 15 дней в среднем на каждом репатриационном судне не хватало 500 человек. Более того, штаб до сих пор не получил заявки на транспорт на период с 1 по 15 ноября, что дает основание предполагать, что советские власти по их собственным мотивам решили по крайней мере временно прекратить репатриацию в прямое нарушение своих обязательств.
Поэтому возможно, что вопрос о так называемых расходах используется советскими властями в качестве попытки оправдать прекращение возвращения военнопленных, что дает возможность использовать их в рабочих целях.
Соглашение о репатриации предусматривает, что расходы с момента, когда японские репатрианты погружаются на пароходы в портах, находящихся под контролем Советского Союза, оплачиваются японским правительством, что и выполнялось. Наоборот, все расходы до отправки из советских портов или же портов, находящихся под советским контролем, естественно, ложатся на Советское правительство. Это обычная практика, которой следовали во всех случаях все другие союзные страны при осуществлении программы репатриации. Верховный главнокомандующий союзных войск вновь повторяет свое предложение, чтобы эти военнопленные после более чем трех летнего заключения были быстро возвращены, и он готов предоставить транспорт из расчета по 160 тыс. человек в месяц для осуществления этой цели. Неприятие советскими властями этого предложения при помощи уверток не поможет избежать моральной ответственности за это177.


149
22 ноября по поручению Москвы в штаб Макартура было направлено второе письмо, в котором обращалось внимание его сотрудников на неправильное и произвольное толкование ими известного положения соглашения. Советской стороной акцентировалось внимание американцев на том, что буквально «все расходы, связанные с репатриацией японских военнопленных и гражданских лиц с территории Союза Советских Социалистических Республик и территорий, контролируемых СССР, а также расходы по репатриации корейцев из Японии должны быть отнесены за счет японского правительства». И в заключение письма снова подтверждалось намерение советской стороны предъявить японскому правительству первый счет «за возмещение расходов по репатриации японцев и о выделении представителей штаба и японского правительства для ведения переговоров по этому вопросу»178.
Однако американцы вновь ответили отказом, последовавшим 25 ноября 1948 года, на чем переписка по этому поводу была временно приостановлена — до середины следующего года. В Москве решили публично отыграть свое новое политическое поражение.
26 ноября 1948 года в газете «Правда» появилась статья на эту тему. В ней красной нитью проходила мысль о том, что «на японском правительстве лежит ответственность за возмещение всех расходов, понесенных с момента посадки репатриантов на корабли в портах отправления» и что «толкование штабом упомянутого соглашения является совершенно произвольным и неверным».
Статья заканчивалась словами: «Обращает на себя внимание тот факт, что в последнее время генерал Макартур и представители его штаба слишком много распространяются о необходимости выполнения соглашения о репатриации. Однако когда речь идет о выполнении этого соглашения, то в этом случае применяется все вплоть до извращения вполне ясных формулировок этого соглашения, чтобы только уклониться от выполнения взятых на себя обязательств»179. Но очередная политическая партия в этом вопросе с бывшими союзниками была, по существу, заранее проиграна.


150
И, делая последние робкие попытки отыграть ее, заместитель уполномоченного по делам репатриации К.Д. Голубев 27 июля 1949 года осторожно зондирует в МИД СССР возможность своих новых шагов в этом направлении в связи с окончанием основного этапа репатриации. «Настойчивая постановка этого вопроса в условиях, когда репатриация японских военнопленных продолжается, безусловно, может дать больший эффект в его положительном решении, ибо после окончания репатриации шансов на возмещение понесенных нами расходов будет значительно меньше», — деликатно напоминает он в письме на имя А.Я. Вышинского180.
На основании этого предложения 7 сентября 1949 года генерал К.Н. Деревянко направляет очередное письмо на имя Д. Макартура, в котором позиция американцев в этом вопросе вновь оценивается им как нарушение Соглашения о репатриации, а расходы, понесенные советской стороной, называются задолженностью японского правительства Советскому Союзу. Но эта акция была также проигнорирована американцами, как и все предыдущие шаги СССР в этом направлении.
Забегая вперед, следует сказать, что СССР еще попытается вернуться к этой проблеме в связи с выходом в свет постановления СМ СССР от 29 марта 1952 года «О переговорах с правительствами иностранных государств о возмещении Советскому Союзу расходов по репатриации освобожденных граждан». Для его конкретизации будет представлен общий проект такого соглашения, который должен был послужить основой для ведения переговоров с правительствами Австрии, Болгарии, Венгрии, Голландии, Италии, Румынии, Финляндии и других стран. В нем устанавливались суммы такой задолженности в каждом отдельном случае и срок ее погашения товарами и денежными знаками.
С начала 1952 года между представителями советского правительства и указанных выше стран начались переговоры о возмещении расходов, понесенных Советским Союзом в связи с репатриацией из СССР иностранных военнопленных и гражданских лиц. Претензии за репатриацию иностранцев были предъявлены десяти государ¬


151
ствам. Правительства Югославии и Греции не дали согласия на ведение переговоров. Вопрос о возмещении расходов за репатриацию немецких военнопленных был отложен до заключения мирного договора с Германией.
Что касается Японии, то после подписания Сан-Францисского мирного договора переговоры по этому вопросу перешли в компетенцию японского правительства. Однако отказ СССР от присоединения к этому договору откладывал двусторонние расчеты до урегулирования межгосударственных отношений между СССР и Японией.
В связи с этим в вышеуказанном постановлении в части, касающейся Японии, отмечалось: «Подготовить предложения о возмещении Советскому Союзу расходов за репатриацию японских военнопленных и освобожденных граждан после урегулирования отношений между СССР и Японией»181.
При этом в СССР по-прежнему опасались, что в существующих условиях предъявление японскому правительству расходов за репатриацию могло послужить лишь поводом для активизации негативных настроений в отношении нашей страны, а также появления встречного требования об оплате гражданам Японии их принудительного труда в плену, о чем свидетельствовали отдельные факты.
По мнению советских дипломатов, нормализация советско-японских отношений вынуждала японское правительство пойти на обсуждение предъявленных претензий по дипломатическим каналам, не предавая эту проблему широкой огласке. При этом в Москве хорошо осознавали, что и в этом случае не исключалась возможность того, что японское правительство откажется платить расходы за репатриацию, как и то, что оно будет вести торг о размерах суммы.
5. Первые официальные итоги репатриации в СССР и очередной политический скандал в Японии
Сознательно затягивая сроки отправки из СССР граждан Японии, советские дипломаты хорошо осознавали возможность нового витка широкой пропагандистской кам¬


152
пании, которую проводили американцы, вменяя нам в вину нарушение двустороннего соглашения о репатриации граждан Японии. Однако эту политическую логику у советского руководства перевешивали другие аргументы.
Преодолев спад промышленного производства в первом послевоенном году, Сталин и его ближайшее окружение, ободренные неплохими экономическими результатами, решили увеличить ряд показателей четвертой пятилетки. В создавшейся ситуации Госплан не рискнул отказаться от использования принудительного труда иностранных граждан. Тем более, что на этом настаивали руководители министерств и ведомств и директора предприятий, видевшие решение всех проблем не в создании условий для повышения производительности труда, а в максимальном увеличении числа работающих.
Руководство СССР искало любую возможность, чтобы как можно дольше использовать труд военнопленных. По составленному плану репатриации 70% из находившихся на то время в лагерях иностранных военнопленных должны были покинуть их во второй половине 1949 года. При этом с предприятий, находившихся в ведении основных министерств, репатриация пленных откладывалась на конец года.
Оставшихся в 1949 году в СССР японских военнопленных продолжали концентрировать в решающих отраслях промышленности - в строительстве, включая дорожное и железнодорожное, в топливно-энергетическом комплексе, в оборонной промышленности и на объектах министерства вооруженных сил и т.д.
1 января 1949 года министр иностранных дел СССР В.М. Молотов ознакомился и одобрил служебную записку своего заместителя А.А. Громыко по поводу нецелесообразности рассмотрения предложений американцев о возобновлении репатриации в зимние месяцы. «Учитывая, однако, что соответствующие советские министерства заинтересованы в использовании на своих работах японцев, а также то, что американское командование в Японии и японская пресса в последнее время не поднимают вопроса о репатриации Советским Союзом японцев, считаю, что каких-либо немедленных шагов по дан¬


153
ному вопросу нам предпринимать не следовало бы», — пишет Громыко182.
И действительно, американцами была взята продолжительная пауза — практически на весь период отсутствия навигации. После этого по специальному указанию штаба Макартура 26 апреля 1949 года начальник дипломатического отдела штаба У. Себолд в очередной раз направил советскому представителю в Союзном Совете для Японии генералу К.Н. Деревянко ноту с требованием представить сведения о японских военнопленных, находящихся на территории Советского Союза.
В ноте, в частности, говорилось: «До сих пор мы ни разу не получили от Советского Союза сведений о числе японцев, содержащихся на территории Советского Союза и на территориях, находящихся под контролем Советского Союза. С другой стороны, все эти сведения чрезвычайно интересуют японский народ, и в особенности их семьи. Эти сведения необходимы также для представителей стран, входящих в состав Дальневосточной комиссии, которая несет ответственность за политику в Японии. Поэтому мы требуем, чтобы советский представитель, руководствуясь международным правом, передал эту просьбу правительству Советского Союза и представил нам возможно более исчерпывающие сведения»183.
На эту ноту советское правительство впервые ответило официальным заявлением Управления уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации, опубликованным в газете «Правда» 20 мая 1949 года. В нем частично были повторены данные сообщения ТАСС от 12 сентября 1945 года, определявшие общее число взятых в плен советскими войсками солдат и офицеров японской армии в 594 тыс. человек, из которых 70 880 человек было освобождено в 1945 году из района боевых действий. Число репатриированных за период с 1 декабря 1946 года по 1 мая 1949 года определялось цифрой в 428 166 человек. С мая по ноябрь 1949 года предполагалось репатриировать всех остальных военнопленных, за исключением некоторой группы лиц, в отношении которых проводилось следствие по подозрению в совершении ими военных преступлений. В заявлении вновь под¬


154
нимался вопрос о расходах, понесенных Советским Союзом в связи с репатриацией японских военнопленных и гражданских лиц, и о необходимости их возмещения японским правительством184.
В штабе бывших союзников с большим удивлением и недоверием отнеслись к этим данным. Особую озабоченность вызвало расхождение между опубликованной СССР цифрой 95 Tbiv. не репатриированных военнопленных и представленными в марте текущего года данными оккупационных войск, согласно которым 325 тыс. все еще находились в Сибири, 84 тыс. на Сахалине и Курильских островах и 60 тыс. в Маньчжурии. Расчеты японского правительства свидетельствовали об удерживании в СССР 469 тыс. человек185.
Как передавал токийский корреспондент агентства «Рейтер», представитель штаба Макартура, касаясь сообщения «советских властей о ходе репатриации японцев, грубо заявил: “А что они сделали с остальными 300 тысячами японцев?”»186
Японские газеты сразу же взяли на вооружение этот вопрос и стали распространять самые разные версии о якобы «исчезнувших» трехстах тысячах японцев, находившихся в Советском Союзе. Газета «Кобэ симбун», например, опубликовала заявление пожелавшего остаться неизвестным человека, бежавшего из Северной Кореи. Он уверял прессу, что в нескольких селениях в верхнем течении Волги тайно обучаются более 300 тыс. японцев для создания новой армии Японии’87.
Премьер-министр Японии прокомментировал это событие следующим образом: «Если даже принять во внимание то, что некоторые военнопленные японцы переданы китайским коммунистическим властям, а также смертность, то в Советском Союзе должно быть не меньше 300 тыс. военнопленных. Опубликованная же Советским Союзом цифра в 95 тыс. человек вызывает беспокойство всех, у кого близкие находятся в плену. В этом вопросе правительство будет действовать, сообща со всеми политическими партиями»188.
И только японские коммунисты выступили в поддержку позиции СССР. «Советское правительство, — гово¬


155
рится в заявлении КПЯ от 21 мая 1949 года, — объявило о том, что в течение этого года оно репатриирует 95 тыс. японцев, все еще остающихся в Советском Союзе... расхождение между данными, опубликованными советским правительством, и оценками японского правительства значительны. Это произошло, главным образом, из-за небрежности японских чиновников в Маньчжурии и Корее и неправительственных учреждений в первые дни после капитуляции. Неверно было бы отожествлять, — подчеркивается далее, — число японцев, находившихся в Маньчжурии и Корее в момент капитуляции, с числом японцев, задерживаемых в Советском Союзе»189.
В Японии еще теплились слабые надежды на получение дополнительных разъяснений к заявленным цифрам, в корне меняющих суть дела. Так, газета «Майни- ти» от 21 мая высказала предположение, что заявление Москвы касается лишь военнослужащих и, возможно, не относится к интернированным гражданским лицам. 20 мая Социалистическая партия Японии опубликовала заявление с требованием, чтобы правительство расследовало эти факты.
В свою очередь штаб Макартура 31 мая опубликовал цифры, опровергающие утверждение СССР о том, что на его территории находятся только 95 тыс. человек, подлежащих репатриации. Американцы указывали на необходимость возвращения в Японию 469 041 человека, в том числе 60 312 человек из Маньчжурии190.
В связи с поднявшейся в Японии новой волной нападок в адрес СССР 10 июня 1949 года Совет Министров СССР принимает постановление о дополнительной репатриации в Японию в июне — июле еще 95 461 японского военнопленного. Однако, забегая вперед, следует сказать, что до 1 ноября 1949 года органам репатриации было передано всего лишь 89 213 человек.
В своей внутренней переписке с МИД СССР Управление по репатриации на 27 июля 1949 года оперирует следующими данными: репатриировано на родину 440 523 человека японских военнопленных и интернированных и 497 889 человек японских граждан, из них в 1949 году


156
уже отправлено 22 722 человека (4 708 человек гражданских лиц и 18 014 человек военнопленных)191.
Массированная кампания против СССР в японской и зарубежной прессе набирала свои обороты и тем самым еще в большей степени спровоцировала накал политических страстей вокруг проблем репатриации японских подданных из СССР.
Представители японского правительства вновь заговорили о 300 тыс. японцев, будто бы еще находящихся в СССР. 16 ноября 1949 года состоялось очередное пленарное заседание палаты советников, на котором было объявлено о новой инициативе правительства — «приступить к работе по выявлению точных данных о еще не репатриированных из СССР японских военнопленных на основе изучения полученных от них писем. При этом из общего количества пришедших из СССР 1 149 900 писем 227 тыс. были датированы текущим годом»192.
Спустя 10 дней после этого заседания были обнародованы результаты этой работы. Было установлено, что «в контролируемых Советским Союзом районах до сих пор содержится 386 929 человек»193. И это сообщение вызвало в парламенте неоднозначную реакцию.
Его достоверность сразу же оспорили японские коммунисты. Депутат-коммунист Носака Сандзо немедленно потребовал от правительства разъяснений по этому поводу. При этом он обратил особое внимание присутствовавших на то обстоятельство, что опрос семей не репатриированных, проводимый для сбора этой информации, проходит некорректно и неточно, и такой подход не дает основания для объективного обсуждения данного вопроса.
Как на самом деле составлялись эти данные, подробно описывала на своих страницах газета «Асахи». Она сообщала о том, что Министерство иностранных дел Японии распределило по префектурам «норму» якобы еще не репатриированных из СССР военнопленных и предложило местным властям представить обоснование этих квот. Но это не принесло ожидаемых результатов. Для Токио, например, была установлена норма 3 тысячи человек. Однако, по словам представителя городского отде¬


157
ления здравоохранения, здесь было выявлено всего 1 029 человек. При этом ничем не подтверждалось, находятся ли они в СССР, Китае или в странах южных морей194.
По сообщению газеты «Акахата», при распределении общего числа не репатриированных японцев по префектурам японское правительство предложило считать, что в префектуре Симанэ не репатриировано 4 100 человек. Однако в префектуре насчитывалось меньше 2 тыс. не вернувшихся с фронта, включая без вести пропавших. По другим сведениям, японские власти вообще категорически запретили публиковать данные о действительном числе остающихся на советской территории японцев195.
Подобным же способом инициировались показания свидетелей о жестоком обращении с японскими военнопленными в советских лагерях. Достаточно типичной в этом отношении выглядит, например, получившая широкую огласку история с сыном бывшего министра иностранных дел Арита Хатиро — Арита Кокити, побывавшим в плену в СССР. Со ссылкой на показания одного из свидетелей, выступившего на заседании Комиссии по репатриации палаты советников парламента, газета «Ниппон симбун» писала о том, что «за отказ от коммунистической идеологии его пытали, помещая зимой в ледяную воду. Те, кто попытался избежать этой пытки, были расстреляны. Некоторых якобы таскали на проволоке, привязанной к автомашине»196.
В ответ на это заявление агентство «Киодо» 23 января 1950 года опубликовало сообщение о том, что Арита Кокити в полном здравии вернулся 21 января 1950 года в Японию из Советского Союза, ни одним словом не упомянув ни о пытках, ни о расстрелах. Газета «Дзидзи симпо» описывала встречу счастливых родителей Арита с сыном197.
Однако постоянно мелькавшие на страницах японских газет бесконечные рассказы о жестокостях советских лагерей и страданиях японских пленных подогревали чувства отчаяния японского народа, и японская общественность продолжала свою борьбу. 11 ноября 1949 года был дан старт общенациональной кампании по сбору миллиона подписей под петицией в поддержку требования о


158
скорейшей репатриации японцев из Советского Союза и коммунистического Китая. Одновременно с этим в преддверии наступления зимы и окончания навигационного периода семьи военнопленных продолжали осаждать советскую миссию в Токио, настаивая на продолжении репатриации в зимние месяцы и рассчитывая получить какую-либо информацию о тех, кто умер в лагерях или же осужден в СССР как военный преступник. Однако советские представители в Токио постоянно сдерживали напор манифестантов регулярными обещаниями довести их требования до советского руководства.
30 ноября палата советников и 2 декабря палата представителей японского парламента после неоднократных попыток найти самостоятельный путь для решения этих проблем высказали единодушное мнение обратиться к США с просьбой вмешаться в сложившуюся ситуацию.
15 декабря японский премьер-министр Иосида посетил председателя Союзного Совета для Японии У. Се- болда и вручил ему послание с просьбой оказать содействие в продолжении репатриации японских подданных из СССР и Китая, одобренное резолюциями обеих палат японского парламента. В этом письме, полном критики в адрес СССР, Иосида утверждал, что «большое число японцев все еще задерживается в Сибири, Маньчжурии и на Сахалине», где с ними якобы «жестоко, бесчеловечно и позорно обращаются». И, «выражая горячее желание японского народа», просил «поддержки в деле обращения за помощью в этом вопросе к мировому сообществу»198.
Группа депутатов парламента от Компартии сразу же охарактеризовала это обращение Иосида к оккупационным властям как «политический заговор, сознательно искажающий факты». В их заявлении, в частности, говорилось: «Премьер-министр Иосида заявляет, что японские пленные “находятся в жестоких нечеловеческих условиях”, однако большая часть репатриантов свидетельствует о доброжелательном отношении к японским пленным. Премьер-министр Иосида преднамеренно извращает факты. Клевещет на Советский Союз и Новый Китай лишь для того, чтобы использовать вопрос о репатриации в политических целях, настроить народ против Советско¬


159
го Союза и Нового Китая и на основании этого подготовить общественное мнение к заключению сепаратного мирного договора и военного соглашения с определенной страной. Мы заявляем свой решительный протест против подобной крайне пагубной позиции премьер-министра Иосида и будем бороться против нее»199.
Это событие было последней каплей в затянувшемся политическом советско-американском противостоянии, побудив американцев к решительным шагам. Несомненно, что письмо Иосида явилось результатом творчества не столько парламента, сколько штаба Макартура. Это явствует из заявления У. Себолда, сделанного им 15 декабря и опубликованного в ряде японских газет. Он откровенно признался: «За последнее время генерал Макар- тур на совещаниях со мной не раз обсуждал вопрос о репатриации, ставший одним из важных вопросов для штаба главнокомандующего. Генерал Макартур считает этот вопрос настолько принципиальным, что дал мне указание поставить вопрос о репатриации на следующем заседании Союзного Совета для Японии»200.
140 Война и рабочий класс. 1943, № 1. С. 18.
Н| Тегеран-Ялта-Потсдам. Сборник документов. М., 1967. С. 130-131.
142 Советское государство и право. 1946, № 9. С. 53-55.
143 АВП РФ, ф. 06, оп. 9, п. 84, д. 1331, л. 61-62; Нюрнбер- ский процесс. Сб. материалов. М., 1957. Т. 1. С. 67-68.
144 АВП РФ, ф. 06, оп. 9, п. 84, д. 1331, л. 61-62;
145 История Японии. М., 1998. С. 497.
146 Красная звезда. 14.12.1949.
147 Ромашкин П.С. Документы и материалы по вопросам борьбы с военными преступниками и поджигателями войны. М., 1949.
14К Женевские конвенции от 12 августа 1949 года и дополнительные протоколы к ним. М., 1994. С. 97.
149 Там же. С. 96.
150 Военнопленные в СССР. 1939-1956. Документы и материалы. М., 2000. С. 53.
151 АВП РФ, ф. 0146, оп. 44, д. 19, п. 312, л. 46.
152 АВП РФ, ф. 07, оп. 23а, п. 30, д. 406, л. 1-2.


160
153 Военнопленные в СССР. 1939-1956. Документы и материалы. М., 2000. С. 57.
154 АВП РФ, ф. 0146, оп. 53, п. 333, д. 26, л. 36.
155 РГВФ, ф. 1/п, оп. 21, д. 9259, л. 140.
156 АВП РФ, ф. 0146, оп. 44, д. 18, п. 312, л. 67.
137 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 161-162.
158 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10871, л. 89.
139 Там же.
160 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11688, л. 112.
161 Там же.
162 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11689, л. 89.
163 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11689, л. 88.
164 АВП РФ, ф. 0146, оп. 53, п. 333, д. 26, л. 37.
163 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 289, д. 26, л. 30.
166 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 16, л. 3.
167 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 16, л. 10.
168 Сборник Гаагских и иных соглашений. М., 1995. С. 18.
169 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 79691, л. 85.
170 Сборник договоров России с другими государствами. 1856-1917 гг. И., 1953. С. 341-342.
171 Петиция Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных в Федеральное собрание РФ. 15.02.1994.
172 Военнопленные в СССР. 1939-1956. М., 2000. С. 49.
173 Там же.
174 Там же.
|73 Там же.
176 АВП РФ, ф. 0146, оп. 32, п. 298, д. 16, л. 3-5.
177 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 7692, л. 8.
178 Првда. 26.11.1948.
179 Там же.
180 Там же.
181 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 860, л. 92.
182 АВП РФ, ф. 0146, оп. 44, п. 312. д. 18, л. 1.
183 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9258, л. 198.
184 Правда. 20.05.1949.
183 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9258, л. 223.
186 Там же.
187 Кобэ симбун. 6.06.1949.
188 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9258, л. 227.
189 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 228.
190 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9258, л. 144.


161
, 9' ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 629, л. 12.
192 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 89.
193 Nippon Times. 27.11.1949.
194 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 109.
195 Акахата. 8.01.1950.
196 Ниппон симбун. 25.12.1949.
197 Дзидзи симпо. 24.01.1950.
198 Асахи. 16.12.1949.
199 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, л. 124-125.
200 Там же.
11 Е. Л. Катасонова


Глава четвертая
Поле битвы — Союзный Совет для Японии
/. Бывшие союзники меняют тактику на. упления: новые обличительные свидетельства против СССР
102-е по счету заседание Союзного Совета для Японии состоялось 21 декабря 1949 года. Позже советские дипломаты назовут его «кульминационным пунктом враждебной СССР и демократическим силам Японии пропаганды». Оно было сопряжено с шумным политическим скандалом, разразившимся в стенах этой международной организации и закончившимся демонстративным уходом из зала советской делегации во главе с генералом К.Н. Деревянко. Так представители СССР выразили свое несогласие с теми обвинениями, которые прозвучали в адрес нашей страны со стороны других членов этой организации.
Роль главного политического арбитра по обыкновению взял на себя ее председатель — представитель США У. Себолд. Его заявление в СССР расценили как «фальсифицированное, клеветническое», которое «явилось сигналом для развертывания разнузданной пропаганды против Советского Союза»201. Он начал изложение своих претензий к советским властям с вопроса о задержке репатриации из СССР и закончил его обвинениями в умер- п я пении военнопленных посредством непосильного тру¬


163
да и антисанитарных условий быта, в идеологической обработке японских военнопленных и т.д.
Ссылаясь на рассказы репатриантов, Себолд нарисовал ужасную картину смертности, которая за период четырехлетнего пребывания японцев в советских районах, по его словам, составила 374 041 человек. «Таким образом, — подытожил он, — если мы допустим правдоподобность всех приведенных в заявлениях репатриантов ужасных фактов, как то: болезни, плохое питание, недостаточная жилплощадь и все нечеловеческие условия рабского труда наряду с отсутствием даже элементарной медицинской помощи и других удобств, — если все эти невероятные факты нечеловеческого обращения имели место в действительности, то мы можем прийти к заключению, что 374 401 японец умерли и никогда не возвратятся в Японию. Должны ли мы считать, что из 376 939 японцев, которых все еще не досчитались, осталось в живых только 2 — 3 тысячи человек? Мы можем только догадываться, — продолжал Себолд, — что могло произойти за завесой молчания, которая закрывала этих несчастных японцев от родины и от народа в течение последних четырех лет»202.
Себолд напомнил членам Совета о том, что Макартур предлагал свои суда для транспортировки японцев на родину. При этом он еще раз акцентировал внимание собравшихся на том, что СССР не представил правдивой информации о находящихся на его территории военнопленных. «Возможно ли такое положение, что советские власти не знали, как много этих несчастных японцев находилось в их руках или где они находились и что с ними произошло?» По его словам, «в конце Второй мировой войны на советской и маньчжурской территориях осталось 376 929 японцев, которые до сих пор не взяты на учет». Он потребовал, чтобы правительство Англии и китайское гоминьдановское правительство помогли Макар- туру разоблачить «безобразный способ» разрешения проблемы репатриации203.
Этому призыву сразу же последовал представитель Британского содружества наций австралиец У. Ходжсон, который поддержал своего американского коллегу и в и


164
очередной раз обвинил СССР в нарушении всего и вся: Потсдамской декларации, Женевской конвенции 1929 года, Декларации прав человека, принятой Организацией Объединенных Наций, и недавно подписанной Женевской конвенции 1949 года об обращении с военнопленными, участником которой стал Советский Союз и потому взял на себя обязанность неукоснительного выполнения ее положений.
В заключении У. Ходжсон предложил обратиться к швейцарскому правительству или Международному Комитету Красного Креста, чтобы они приняли на себя функции державы-покровительницы и направили своих представителей в СССР для получения на местах достоверных данных о пребывании японских военнопленных в СССР. Это предложение представителя Соединенного Королевства, которое впоследствии в документах советского МИД было названо «принципами Ходжсона», было принято в качестве рекомендации штабу Макартура.
Не готовый к такому резкому повороту событий советский генерал вынужден был в ответ пустить в ход все свое красноречие: «Американские империалисты в сотрудничестве с японскими фашистами используют вопрос о репатриации как орудие в своем пропагандистском наступлении, поддерживаемым генералом Макартуром. Цель этого, — заявил он, — состоит в том, чтобы вызвать у японцев ненависть к России и подготовить японское население для использования его в качестве “пушечного мяса” в третьей мировой войне»204.
Когда К.Н. Деревянко направлялся к своей машине, его остановил корреспондент «Юнайтед Пресс» и задал вопрос: «Не означает ли его уход с заседания, что Россия не будет участвовать в будущих заседаниях Совета?» Отвечая на русском языке через переводчика, К.Н. Деревянко заявил: «Мы еще посмотрим»205. И эта, на первый взгляд, дежурная фраза, по сути дела, была весьма симптоматичной.
В тот же день, 21 декабря, К.Н. Деревянко направляет в штаб Макартура письмо об антидемократических действиях японского правительства, текст которого на


165
следующий день был опубликован в большинстве японских газет.
В ответ на это 22 декабря генерал Д. Макартур делает сенсационное заявление о том, что он принял предложение британского члена Союзного Совета для Японии относительно необходимости расследования судьбы японских военнопленных в СССР Швейцарией или Международным Комитетом Красного Креста и уже обратился к правительству США с просьбой о проведении необходимых переговоров по этому поводу. Что же касается письма К.Н. Деревянко, получившего широкий общественный резонанс в Японии, то Д. Макартур назвал его «дымовой завесой», которая, по его мнению, имеет целью «отвлечь внимание общественности от вопроса о военнопленных»206.
Свое отношение к публичной акции советского представителя выразил и главный возмутитель спокойствия У. Себолд. Он отверг обвинения, выдвинутые против японского правительства в письме советского делегата Деревянко генералу Макартуру как «клеветнические и не стоящие внимания». Подчеркнув, что американский главнокомандующий узнал о суждениях генерала Деревянко через прессу, Себолд заявил, что советский генерал «хочет тем самым предотвратить дебаты по вопросу репатриации японских военнопленных, до сих пор удерживаемых в Советском Союзе»207.
Японская пресса, в свою очередь, не оставила без внимания уход советской делегации с заседания Союзного Совета для Японии. Газета «Ниппон тайме» писала, что этот шаг не является ответом на поставленные вопросы. «По всей вероятности, — указывала газета, — советские представители не знали, что ответить на вопрос о том, что случилось с японцами, которые исчезли на советской территории после капитуляции и о которых ничего не сообщалось».
Газета отмечала также, что советский представитель, несомненно, еще заранее подготовил свой уход, и высмеивала его заявление о том, что вынесение вопроса о репатриации на обсуждение Союзного Совета для Японии является пропагандой, «ведущейся американскими импери¬


166
алистами и японскими реакционерами» для того, чтобы вызвать вражду к Советскому Союзу. «Если советские представители опасаются этого, — замечает газета, — они имеют возможность внести этот вопрос в Союзный Совет для Японии. Тот факт, что они поступили таким образом, может рассматриваться как действительное признание своей вины»208.
В своей заметке по поводу политических баталий в Союзном Совете для Японии другая японская газета «Дзидзи симпо» предупреждала, что «смерть японцев, находящихся в заключении в Советском Союзе, может вызвать в японском народе чувство мести»209.
Не преминула выразить свое отношение к произошедшему и зарубежная пресса: газеты «Дейли геральд», «Ньюс кроникл» и другие. В частности, дипломатический обозреватель английской «Ньюс кроникл» особо подчеркивал схожесть ситуации, сложившейся вокруг проблем репатриации из СССР японских и немецких военнопленных. Он отмечал, что «согласно сведениям из заслуживающих доверия источников в России находится 576 тыс. германских и японских военнопленных».
Как следует из статьи, «по заявлению боннского правительства 200 тыс. немцев еще дожидаются репатриации. Говорят, — добавляет он, — что в Польше, Чехословакии, Югославии и Албании находится еще 300 тыс. немецких военнопленных. Кроме того, много тысяч немцев — мужчин, женщин и детей, высланных русскими в 1944 и 1945 гг., не возвратились. В правительственных кругах Японии заявляют, что 376 тыс. японских военнопленных не вернулись»210.
Газета информировала читателей также о том, что в связи со сложившейся ситуацией германский лидер К. Адэнауэр выступил с предложением заявить протест СССР от имени трех держав, которое в данный момент широко обсуждается бывшими союзниками.
Одновременно с этим английский журналист отмечал заметные успехи в деле репатриации японских военнопленных из СССР во второй половине 1949 года, указав на то, что «в течение лета репатриация приняла более широкие масштабы». По его данным, «каждый


167
месяц отправлялось 20 тыс. человек, а в прошлом месяце до 60 тыс. человек. В декабре эта цифра дошла, возможно, до 70 тыс. человек. Если репатриация будет и в дальнейшем проводиться в таких масштабах, то к марту 200 тыс. военнопленных вернутся домой», — делался довольно оптимистичный прогноз в статье.
Вместе с тем, касаясь заявления СССР об окончании основного этапа репатриации японских военнопленных из Советского Союза, обозреватель делает предположение о том, что «русские не вели строгого учета военнопленных и, возможно, потеряли след многих попавших в плен немцев и японцев»211.
Эти события внесли и в без того тревожные общественные настроения в Японии новые ощущения беспокойства по поводу жестокого обращения с японскими военнопленными в СССР, незаконных осуждений, массовых случаев смерти. В один день с потрясшими Союзный Совет для Японии громкими политическими событиями советскую миссию посетила делегация депутатов парламента и представителей политических партий Японии.
На сей раз японские политические деятели твердо рассчитывали на то, что советские представители выполнят свое обещание, данное за неделю до этого семьям военнопленных, и предоставят официальную информацию о судьбах японцев, не вернувшихся из советского плена. Но от сотрудников советской миссии последовал лишь ни к чему не обязывающий ответ о направленном по этому поводу запросе в Москву и ожидаемом оттуда в ближайшее время благоприятном ответе. Глава же советского представительства К.Н. Деревянко, по обыкновению, а памятуя о событиях того дня и в силу теперь уже особых обстоятельств, не счел возможным предоставить личную аудиенцию японским парламентерам.
Это вынудило японскую сторону пойти на ультиматум. В нем в качестве последней даты получения ответа из Москвы называлось 15 января следующего года, а также настаивалось на встрече с главным советским представителем в Токио. До истечения этого срока было решено продолжать общественные протесты.


168
Тот же сценарий встречи повторился и 28 декабря. В развитие этих событий 600 членов семей военнопленных устроили серию демонстраций перед зданием советской миссии в Токио. Вскоре к этим общественным акциям присоединились 1 500 учащихся японских школ в порту Майдзуру, которые направили трех своих представителей в Токио для подачи петиции в адрес штаба Макартура и советских властей. И цепная реакция пошла по всей стране. 31 декабря 1949 года из отдаленных районов Японии стали приходить сигналы о недовольстве на местах медлительностью токийского отделения Национального совета по репатриации в переговорах с советскими представителями. На следующий день ожидалось прибытие в Токио посланцев из префектуры Нагано, которые намерены были оставаться у дверей советской миссии вплоть до получения жизненно важной для них информации. Сообщалось также, что в ближайшее время группы с такими же целями будут ежедневно прибывать в Токио и из других районов страны. Бурлила вся Япония.
Такое положение вызвало заметное беспокойство среди советских должностных лиц, ответственных за репатриацию. Принимая во внимание большой международной резонанс, который вызвало это событие, и опасаясь, по-видимому, возникновения недовольства по этому поводу со стороны высшего руководства страны, начальник Управления по делам репатриации генерал-полковник Ф.И. Голиков поспешил направить 31 декабря 1949 года в адрес В.М. Молотова, Г.М. Маленкова, Н.А. Булганина, А.Я. Вышинского подробный отчет о текущем состоянии дел с репатриацией японцев из СССР.
Согласно этому письму-рапорту с декабря 1946 года по 31 декабря 1949 года репатриировано 1 009 548 японцев, в том числе 499 623 гражданских лица и 509 925 военнопленных и интернированных. При этом приводится следующая разбивка по годам: 1946 год - 42 979 человек (15 821 гражданское лицо и 27 158 военнопленных и интернированных), 1947 год - 582 738 человек (362 434 гражданских лица и 218 304 военнопленных и интернированных), 1948 год - 289 973 человека (112 926


169
гражданских лица и 177 047 военнопленных и интернированных), 1949 год - 93 858 человек (6 442 гражданских лица и 87 416 военнопленных и интернированных). В январе 1950 года предполагалось отправить в Японию еще 3 600 военнопленных японцев. В документе также отмечалось, что за весь период репатриации японцев в лагерях органов репатриации умерли 1 889 японских военнопленных и гражданских лиц212.
Далее затрагивался вопрос об обращении с японскими военнопленными в советских лагерях, ставший одним из пунктов обвинения в адрес советских властей в Союзном Совете для Японии. Судя по письму, в лагерях репатриации японские военнопленные не привлекались ни к каким работам, за исключением работ, связанных с самообслуживанием. Далее, шли донесения о соблюдении советскими репатриационными органами установленных норм питания японских военнопленных, обеспечении их необходимым обмундированием и медицинским обслуживанием, соблюдении установленных правил и предписаний об обращении с военнопленными, отсутствии со стороны японцев каких-либо жалоб и нареканий на обращение с ними советских органов и т.д. В качестве доказательства достоверности этих фактов Ф.И. Голиков ссылался на благодарственные отзывы и письма, оставленные японцами перед отправкой на родину213.
Так видели ситуацию в СССР. За пределами же страны к ее оценке подходили с совершенно иных позиций. Как и предполагалось, американское правительство на сей раз не ограничилось резкими заявлениями своих представителей в Союзном Совете для Японии и в Штабе оккупационных войск. С этого момента политические столкновения бывших союзников были перенесены на правительственный уровень, а в качестве основной формы общения был выбран обмен нотами.
30 декабря в связи с запросом генерала Д. Макартура Госдепартамент США направляет советскому правительству официальную ноту, в которой говорится о нарушении Потсдамской декларации со стороны Советского Союза в части, касающейся требования о возвращении японских военнопленных «мирным очагам» сразу же после


170
полного разоружения японских вооруженных сил. В качестве аргументов приводились ссылка на содержание в заключении в СССР сотен тысяч японцев, а также расхождение статистических данных о не репатриированных японских военнопленных, имеющихся в распоряжении японского и советского правительств. В ноте также напоминалось о неоднократных попытках Штаба оккупационных войск получить информацию от советских властей о числе умерших и т.д.
Все это, по мнению американского правительства, с находится в явном противоречии с общепринятыми международными конвенциями основных человеческих прав и свобод и с гуманистическими принципами, установленными Женевскими конвенциями 1949 года, которые были подписаны сорока пятью странами, включая Советский Союз. Поэтому в интересах разрешения вопроса, который в течение длительного времени вызывает беспокойство союзных держав в Японии, правительство Соединенных Штатов призывает Советское правительство согласиться с назначением международного гуманитарного органа или организации, которой было бы поручено произвести полное расследование обстановки на месте с целью получения точной информации о японцах, задержанных после прекращения военных действий в районах, находящихся под советским контролем. Полагают, что только этим путем будет возможно, поскольку другие пути оказались бесполезными, разрешить спорный вопрос, который вызывает недовольство в Японии и беспокойство всюду»214.
Все дальнейшие события разворачивались под прямым или косвенном воздействием обострявшейся конфронтации между США и Советским Союзом в Союзном Совете для Японии. Почти на каждом его заседании в повестку дня по настоянию бывших союзников вносилось обсуждение вопроса о положении японских военнопленных в СССР и перспективах их возвращения на родину. И почти каждый раз советский представитель либо демонстративно покидал свое место в зале заседаний, либо сознательно игнорировал их посещение. В свою очередь начальник дипломатического отдела штаба Макартура, являвшийся


171
одновременно и председателем Совета, У. Себолд продолжал занимать последовательную и непримиримую позицию «сдерживания» Советского Союза, стремясь довести обсуждаемую на протяжении нескольких лет проблему до своего логического завершения.
Сразу же после громких событий 21 декабря 1949 года он созывает 4 января 1950 года два заседания Совета - очередное и специальное. Процедурный трюк американца с экстренным созывом специального заседания объяснялся его намерением во что бы то ни стало включить в повестку дня злободневный вопрос о репатриации. Однако ход дальнейших событий повторился с поразительной точностью.
Вновь на заседании возникли резкие разногласия с генералом К.П. Деревянко, который, как и в прошлый раз, демонстративно покинул зал. После ухода советского представителя У. Себолд выступил с заявлением, в котором акцентировал внимание собравшихся на полученной поддержке со стороны Д. Макартура предложения У. Ходжсона о необходимости расследования положения японских военнопленных в СССР нейтральным международным органом. Веле за этим он огласил текст ноты государственного секретаря США советскому послу в Вашингтоне от 30 декабря 1949 года, в котором это предложение доводилось до сведения советской стороны215.
По уже сложившейся традиции итоги заседания подвел У. Ходжсон, который, приведя выдержки из недавно подписанной Женевской конвенции об обращении с военнопленными, долго и с возмущением говорил о нарушениях этой конвенции Советским Союзом. Он вновь повторил свое предложение о необходимости участия Международного Комитета Красного Креста в «расследовании» положения японских военнопленных в СССР и предложил сохранить вопрос о репатриации в повестке дня Совета.
Все вышедшие 5 января японские газеты вновь уделили большое внимание заседанию Союзного Совета для Японии, состоявшемуся накануне. «Ниппон Таймс» посвящает свою очередную статью разбору версий отказа советского представителя участвовать в обсуждении воп¬


172
роса о репатриации. Газета «Токио симбун» предприняла попытку использовать этот момент для новой антикоммунистической кампании, с иронией предлагая отправить в Советский Союз японских коммунистов в обмен на нерепатриированных японцев.
И только «Акахата» прореагировала на эти события как всегда в дружественном СССР духе. Она сообщала о том, что, по словам начальника отдела здравоохранения района Тосима (Токио), все, кто проживал в этом районе и не вернулся после войны, считаются не репатриированными из СССР, хотя многие из этих лиц находились в Китае или на южном фронте или погибли во время войны216.
И все же нельзя сказать, что все усилия Запада облегчить участь японских граждан были абсолютно неэффективны. 9 января 1950 года соответствующими советскими службами было объявлено о готовности репатриировать в этом месяце еще 2 500 японских военнопленных. Первой реакцией на это японских и оккупационных властей было охватившее их всеобщее удивление, ибо до этого времени в зимний период репатриация не проводилась под предлогом трудных климатических условий.
Незадолго до этого 5 января премьер-министр Австралии Р. Мензис направил посольству СССР ноту, в которой австралийское правительство отмечало упорный отказ советского правительства предоставить сведения о смерти японских военнопленных, а также продолжающуюся задержку большого числа японских военнопленных на советской территории. В связи с этим Австралия обращалась к советским властям с просьбой согласиться на беспристрастное расследование этого вопроса. Эта нота впоследствии была зачитана на Союзном Совете 18 января, но так и осталась без ответа со стороны Москвы.
Лишь 18 апреля 1950 года в служебной записке МИД СССР было отражено отношение к этому австралийскому правительственному документу: «Полагаем целесообразным ноту Департамента иностранных дел Австралии относительно японских военнопленных в Советском Союзе оставить без ответа, учитывая, что по этому же


173
вопросу мы дадим ответ Госдепартаменту США и что Австралия в данном случае выступает в качестве подголоска США»217.
Характерно, что австралийский ежемесячный журнал оппозиционного правительство толка «Остралиен демократ» почти сразу же после этой акции своего правительства поместил на своих страницах статью. В ней происходящие в Японии события были представлены в совершенно ином по сравнению с официальными политическими подходами свете.
В этой статье, в частности, делаются следующие политические оценки: «В последнее время антисоветски настроенные американские и японские должностные лица в Токио проводят тщательно разработанную кампанию дискредитации Советского Союза в глазах японского народа, который, разочаровавшись в режиме Макартура — Иосида и ободренный триумфальном успехом Народно-освободительной армии Китая, все более склоняется влево. Одним из трюков, используемых антисоветски настроенными лицами, является “пугало репатриации”, к которому цинично прибегают для того, чтобы вызвать беспокойство среди родственников японских военнослужащих, находившихся ранее в Маньчжурии и Северном Китае».
Далее, полное несоответствие советских и американских, а также японских статистических данных о количестве военнопленных, задерживаемых в СССР, журнал объясняет «американскими пропагандистскими измышлениями, имеющими своей целью вызвать в Японии беспокойство. Однако беспристрастное изучение всего вопроса о репатриации вскрывает некоторые любопытные факты», — отмечает автор статьи. Журнал сообщал что он имеет в своем распоряжении доказательства того, что имена японских солдат, погибших во время войны, включены в списки военнопленных, якобы находящихся в Советском Союзе.
Более того, в нем содержались конкретные примеры того, каким образом добывалась подобного рода информация американскими властями, которые, по словам журнала, для получения сведений от репатриированных под¬


174
вергали их пыткам. В заключении журнал вновь цитирует своего корреспондента из Японии, утверждающего, что «в журналистских кругах в Токио громко говорят, что весь вопрос о репатриации из Сибири используется американцами в качестве маневра, имеющего целью уничтожить то влияние, которое оказали на японский народ репатриированные, вернувшиеся на родину здоровыми и счастливыми»218.
Накануне очередного заседания Союзного Совета 18 января аналитики продолжали строить предположения о том, станет ли оно вновь ареной столкновения между Востоком и Западом. Дело в том, что в его повестке дня стояли два весьма деликатных вопроса — о японских военнопленных в СССР и о замене делегата Гоминьдана представителем коммунистического Китая. Информированные круги предсказывали, что советский представитель на сей раз может занять свое место за столом заседания в Совете хотя бы с той целью, чтобы поднять китайский вопрос. При этом не исключалась возможность того, что затем, когда американские и британские делегаты возобновят дискуссию о репатриации, он в третий раз покинет заседание.
Ожидалось также, что представитель Британского содружества У. Ходжсон выступит на заседании с докладом о мерах, предпринятых австралийским правительством в целях проведения частичного расследования обоснованности утверждений представителей США о том, что Советский Союз не репатриировал со своей территории около 370 тыс. японских военнопленных и интернированных.
Вопреки ожиданиям 18 января К.Н. Деревянко не выразил протеста против присутствия на заседании Союзного Совета представителя гоминьдановского правительства генерала Чжу Шимина, несмотря на то, что по этой причине советская делегация бойкотировала работу в комитетах ООН.
Однако, как и предсказывалось, он вновь предпочел покинуть заседание Совета, когда представители Великобритании, Соединенных Штатов и Китая выразили согласие оставить в повестке дня вопрос о японских воен¬


175
нопленных до тех пор, пока СССР не даст на него какого-либо конкретного ответа. По мнению некоторых обозревателей, такой поворот событий был чреват возникновением тупиковой ситуации в стенах Союзного Совета для Японии, и эти прогнозы вскоре оправдались.
2. Союзный Совет для Японии апеллирует к мировой общественности
106-е по счету заседание, состоявшееся 1 февраля 1950 года, вошло в историю представленным на нем объемным отчетом, составленным американской разведкой, под сенсационным названием «Жизнь и смерть японских военнопленных в советских лагерях». Подробная информация об этом событии вместе с содержанием самого доклада сразу облетела весь мир по информационным каналам японских и зарубежных средств массовой информации.
Естественно, о присутствии на нем советского представителя не могло идти и речи. Генерал К.Н. Деревянко, как всегда в таких случаях, заблаговременно известил об этом руководство Совета специальным письмом, в котором вновь указал на незаконность обсуждения вопроса о репатриации в Союзном Совете для Японии. Делегаты других стран не поддержали такую аргументацию, указав на правомерность запланированной повестки дня.
Чтобы получить представление об этом документе, достаточно перечислить названия некоторых из его разделов: «Расхождение между японскими и советскими цифровыми данными о репатриантах», «Факторы смерти в советских лагерях военнопленных», «Недоедание и недостаток медицинской помощи в советских лагерях военнопленных», «Советская эксплуатация труда японских военнопленных», «Идеологическая обработка японских репатриантов в коммунистическом духе» и т.д.
В отчете была приведена ужасающая картина советского плена, содержались шокирующая статистика, не менее впечатляющие фотоснимки, карта лагерей японских военнопленных в СССР, многочисленные воспоминания репатриантов и другие материалы, имеющие своей основной целью доказать нарушение со стороны СССР общепринятых норм обращения с военнопленными.


176
Называлась цифра в 469 041 человек, которые, по сводкам на 26 мая 1949 года демобилизационного управления при японском правительстве и секций по делам репатриации и демобилизации при штабе Макартура, еще продолжали находиться на советской территории. В сравнении с информацией, опубликованной в СССР, разница составляла 374 041 человек, которых американская разведка из-за отсутствия каких-либо сведений безапелляционно относила к числу умерших. При этом приводились следующие средние показатели смертности японцев в советских лагерях: 1945 год — 10%, 1946 год — 7%, 1947 год — 3,7%, 1948 год — 2%, при показателе 30% и даже 60% в ряде лагерей в первый год плена219.
«В основном это объяснялось слабой сопротивляемостью организмов, явившейся результатом недоедания, усталости и холода, — указывалось в материалах. — Репатрианты утверждают, что отсутствие в лагерях средств борьбы с распространением заболеваний и обычно равнодушное отношение советских властей к болезням военнопленных часто приводили к тому, что эпидемии принимали критические масштабы»220. Среди основных причин такого высокого уровня смертности назывались брюшной и сыпной тиф, воспаление легких, дистрофия и другие болезни. Повсюду, как было написано, наблюдалось «полное отсутствие санитарно-гигиенических средств» и т.д.
Американцы весьма эмоционально и убедительно рисовали картину голода в советских лагерях, в особенности в течение первого года плена, когда «нормы продовольствия были значительно ниже минимума, необходимого для компенсации холода и усталости»221. Эти суждения подтверждались многочисленными примерами из жизни военнопленных, почерпнутых из их рассказов по прибытии на родину.
На основании этих и других фактов делался вывод о «почти полной неподготовленности советских властей к обслуживанию большого числа пленных. Как правило, пленных размещали по первым попавшимся под руку помещениям, обычно по трудовым лагерям, которые отличались почти полным отсутствием санитарно-гигиенических средств и удобств. Многие лагеря были расположе¬


177
ны вдали от населенных пунктов, и почти все они считались совершенно непригодными для жилья, так как были построены наспех и были переполнены. Репатрианты утверждают, что не были исключены такие случаи, когда пленных загоняли в помещения в таком количестве, что им негде было лечь. Заявления, излагающие подобные факты, сделали тысячи японских репатриантов»222.
Не менее аргументированно подавался и анализ трудовой деятельности японских военнопленных в советских лагерях. В тексте доклада можно встретить следующие заявления бывших союзников: «Советские политики использовали военнопленных до тех пор, пока их работа не приводила к массовой смертности. Основная цель Советского Союза в отношении японских военнопленных заключалась в том, чтобы полностью использовать рабочую силу и технику грамотных людей в различных отраслях промышленности для увеличения своего послевоенного промышленного потенциала. Больше рабочей силы, больше продукции — таковы были непрекращающиеся требования Советского Союза, стремящегося догнать и перегнать капиталистический мир в области сельскохозяйственного и промышленного производства посредством своих пяти летних планов»223.
Практически половина всего спецдоклада была отведена вопросам идеологической работы среди японских военнопленных в советских лагерях. Она была названа «программой идеологической обработки» и сравнивалась с «громадной центробежной машиной», которая была нацелена на то, «чтобы переделать жизнь и политическое будущее каждого военнопленного в возможных пределах».
Как отмечалось в документе, эта машина «ловко подлаживалась к японскому образу жизни и манере мышления, точно учитывала обстановку, в которой повседневно вращались военнопленные, и каждую стадию в их развитии. Задуманная и принятая Министерством внутренних дел, эта программа проводилась в лагерях военнопленных группой японских коммунистов, которые работали под советским контролем. Эти военнопленные быстро становились коммунистами либо по убеждению, либо по соображениям выгоды, исполняя роль пропагандистов и 12 Е. Л. Катасонова


178
доносчиков, как это делали их европейские двойники в нацистских лагерях военнопленных»224.
Американские эксперты выделяли 4 фазы этой «программы просвещения», подробно прослеживая особенности и результаты каждой из них. Так, первая фаза, по их мнению, была рассчитана на то, чтобы «искоренить вошедшие в привычку недоверие и ненависть к СССР». По их словам, она была начата в лагерях в марте 1946 года, когда «горечь поражения, лишения, перенесенные за долгую холодную сибирскую зиму, ожесточающая работа при голодном пайке, — все это ослабляло моральный дух пленных и их способность к сопротивлению. Единственной надеждой в их жизни стала надежда на репатриацию в ближайшее время. В этой обстановке полного уныния Министерство внутренних дел сделало свой первый шаг, сформировав антифашистские группы под названием “Общества друзей” (Томо-но кай). Они призывали всех интересующихся политикой и социальными проблемами вступить в дискуссионные группы, однако на этот призыв откликнулись лишь единицы».
По наблюдению американской разведки, в 1946 году в числе репатриантов были в основном пожилые и больные военнопленные, ибо «эти лица не поддавались обработке. Среди них были сильны антикоммунистические и антисоветские настроения».
Далее, из доклада следует, что репатрианты 1947 года «уже выказывали некоторые признаки перевоспитания». Отмечалось также, что в 1948 году еще больше увеличилась степень идеологической обработки в лагерях, что выразилось наиболее ярко в ноябре того же года. Тогда репатриированные по прибытии на родину впервые отказались сотрудничать с оккупационным персоналом и с японскими чиновниками в порту Майдзуру. Они нарушали предписанную процедуру оформления своего прибытия, пели революционные песни, позволяли себе оскорбительные выходки в адрес обслуживающего персонала».
И, наконец, документально доказывалось, что репатриация 1949 года явилась «свидетельством наивысшей точки советской программы идеологической обработки пленных». Ее основной составляющей частью являлась


179
так называемая «борьба по возвращении на родину» (ки- кан-тбсб) — политическая обработка японских военнопленных и гражданских лиц, которая имела своей целью обеспечить массовое вступление японцев в Коммунистическую партию с целью подготовки к всеобщей пролетарской революции.
Прибытие 27 июня 1949 года первой после зимнего перерыва партии военнопленных в составе 2 тыс. человек создало для японских правительственных структур и американских оккупационных властей новые проблемы идеологического характера. «Поистине, весь мир затаил дыхание, — отмечали американские аналитики, — когда он услышал о том, что бывшие военнопленные вернулись на родную землю с криками: “Мы вступаем на враждебную территорию! Не ослабляйте свою оборону!” Поведение первой в 1949 году партии репатриантов оценивалось редакционными статьями всех газет как “пощечина японскому народу”»225.
По сообщению агентства «Киодо», прибывшие в порт Майдзуру репатрианты из СССР заявили: «Мы все берем на себя обязательство вступить в Коммунистическую партию Японии. Мы взяли это обязательство добровольно, без какого-либо давления со стороны, и вы увидите, что все подлежащие репатриации в этом году из Советского Союза 95 тыс. японцев сделают то же самое».
Далее, репатрианты утверждали, что «условия жизни в лагерях военнопленных значительно улучшились и что они работали не по принуждению, а добровольно». Агентство «Киодо» подтверждало, что «физическое состояние и одежда репатриантов были гораздо лучше, чем в прошлые годы»226.
Прибывшие из СССР настаивали на том, что «никогда не слышали, что число находящихся в Советском Союзе японцев составляет 400 тыс. человек, включая гражданских лиц. Впервые об этой цифре они узнали в Японии». Они уточняли также, что в лагерях офицеры говорили о 95 тыс. японских военнопленных, находящихся в Советском Союзе. И эти военнопленные, по словам одного из репатриантов, «обещали по возвращении добровольно вступить в японскую Коммунистическую партию»227.
12е


180
Эти и подобные им выступления внесли определенную растерянность в действия оккупационных властей и японских официальных лиц, однако их колебания продолжались недолго. Вскоре последовали активные меры борьбы против влияния коммунистических настроений в среде репатриантов.
9 июля полицейские власти Осака заявили, что впредь будут запрещены массовые песни и речи при встрече репатриантов с целью «обеспечить нормальное и спокойное поведение народа и сохранить мир и порядок в стране». 8 августа 1949 года японской полицией была выпущена специальная инструкция, обязывающая принимать строгие меры по предотвращению случаев незаконных действий со стороны репатриантов.
Кроме того, ввиду имевших место многочисленных инцидентов, произошедших с репатриантами по пути следования, а также в портах прибытия, японские власти вынуждены были принять специальные меры по поддержанию порядка. В этой связи 10 августа 1949 года в Японии было объявлено о том, что правительство готовит административное распоряжение, которое предусматривает штраф в размере 10 тыс. иен и тюремное заключение сроком на один год за «нарушение положения о репатриации и ожидает одобрение штаба генерала Макартура, прежде чем ввести его в действие»228.
На следующий день И августа 1949 года было опубликовано специальное заявление правительства следующего содержания:
В соответствии со статьей 9-й Потсдамского соглашения, после безоговорочной капитуляции Японии и разоружения армии военнослужащие возвращаются к себе на родину и обеспечиваются работой. Обязанность правительства Японии, возложенная на него Верховным командующим союзными войсками в Японии, состоит в том, чтобы предоставить каждому военнослужащему возможность беспрепятственно вернуться на родину. Между тем в последнее время поведение репатриируемых носит ненормальный характер. С чувством сожаления приходится констатировать случаи беспорядков. Однако репатриированные не виноваты в таких беспорядках, так как беспорядки происходят не по вине большинства. Не под¬


181
лежит сомнению, что причина возникновения беспорядков заключается в том, что, будучи в лагерях, репатрианты находились под влиянием особой составляющей меньшинство среды, а также подвергались специальной обработке. Таким образом, цель этого специального мероприятия правительства состоит в том, чтобы предоставить военнопленным возможность быстро вернуться на родину, не став жертвой насилия и произвола229.
На этом основании правительство ввело в действие специальный указ № 300, обязывавший возвращавшихся из-за границы граждан Японии вести себя в рамках закона. Указ обязывал репатриантов перемещаться до дома только в предназначаемых для них поездах, ограничивал возможность сопровождения прибывших только членами их семей, регулировал порядок проведения торжественных встреч по пути следования, запрещал оказание на этих людей какого бы то ни было идеологического или физического воздействия230.
Но большую, чем происходившие время от времени с репатриантами инциденты, обеспокоенность у оккупационных властей стала вызывать угроза распространения в Японии коммунистических идей и рост влияния Коммунистической партии. 9 июля 1949 года, выступая в Сан-Франциско, У. Себолд открыто признал, что «в связи с репатриацией демократически настроенных японцев из Советского Союза Соединенные Штаты столкнулись с серьезными проблемами в отношении Компартии Японии»231.
Это стало одной из причин того, что с 1948 года американские оккупационные власти начинают резкий поворот в своей политике в Японии. Выработанная в США политическая линия, направленная на «сдерживание» Советского Союза и предупреждение «коммунистической опасности», была перенесена на японскую почву, где она проявилась в начавшейся борьбе с левыми радикальными политическими течениями и рабочим движением, вплоть до применения репрессий.
В русле этой политики японскими властями, действовавшими в духе указаний главнокомандующего оккупационными войсками, стали предприниматься все меры к


182
тому, чтобы не допустить использования политических свобод коммунистическим движением, сформировать в обществе представления о коммунистах как о «смутьянах», сторонниках «насильственной революции». И надо сказать, что сами коммунистические лидеры Японии давали для этого немало оснований.
В начале 1948 года КПЯ приняла курс на создание «национально-демократического» фронта, одной из целей которого должно было стать обеспечение независимости Японии. Позже эти антиамериканские настроения отразились в публикации 6 января 1950 года программной статьи «К положению в Японии» в газете «Комин- форма» — международного органа коммунистических партий того времени. Статья ориентировала японских коммунистов на борьбу «за независимость Японии», «за безотлагательное заключение справедливого мирного договора», «скорейший вывод американских войск». Уничтожающей критике подверглись утверждения одного из руководителей КПЯ Носако Сандзо о наличии в послевоенной Японии предпосылок «для осуществления мирного перехода к социализму даже в условиях оккупационного режима»232.
Появление вышеуказанной статьи «Коминформа», а затем такого же рода публикации в органе КПК «Жэнь- мин жибао» создало почву для обвинений японских коммунистов в злонамеренных действиях по указаниям из- за рубежа и в тесном заговоре с СССР и Китаем.
Этим же целям служила и мощная пропагандистская кампания, развернутая вокруг Генерального секретаря КПЯ Токуда Кюити в феврале 1950 года. Он был обвинен в сговоре с советскими властями по задержанию в советских лагерях «реакционно настроенных» солдат и офицеров на работах в Советском Союзе в связи с отказом их от вступления в Компартию.
Еще до «дела Токуда» в аналогичных действиях пытались обвинить другого руководителя Коммунистической партии Японии — члена Политбюро Носака Сандзо, который, по одной из версий, якобы рекомендовал Мао Дзэдуну использовать японских военнопленных для строительства Китайской Народной Республики. По другой


183
ясе версии, изложенной агентством «Киодо», Носака просил Россию не репатриировать «реакционно настроенных» военнопленных, потому что «в Японии близка революция и возвращение в такой критический момент антикоммунистов было бы нежелательно»233.
Не трудно предположить, что акции такого рода были инициированы в Японии в ответ на постоянные заявления Компартии по вопросу репатриации, в которых коммунисты в каждом удобном случае старались возложить ответственность за происходящее на японское правительство и штаб генерала Макартура.
Активные антиамериканские действия и высказывания коммунистов заставили оккупационные и японские власти сделать ответный вызов японской Компартии, начав против нее открытую борьбу. Для этого были использованы вышеприведенные обвинения в адрес руководства КПЯ, что послужило основанием для вызова 17 февраля 1950 года в парламентскую Комиссию по репатриации обоих коммунистов — Токуда Кюити и Носака Сандзо — под предлогом выяснения обстоятельств дела.
Идея расследования деятельности лидеров КПЯ сразу же получила поддержку в Союзном Совете для Японии. Воспользовавшись благоприятной ситуацией для новой атаки на Москву, бывшие союзники решились на сей раз на новый обходной маневр, искусно выбрав своей очередной мишенью японскую Компартию.
108-е заседание Союзного Совета для Японии 1 марта 1950 года было полностью посвящено обсуждению обвинений в адрес Генерального секретаря Компартии Японии Токуда, на которого возлагалась идеологическая ответственность за задержку репатриации японских военнопленных из СССР.
Представитель от Британского содружества наций У. Ходжсон упорно настаивал на том, что «если письмо генерального секретаря Компартии Токуда советским властям об отстранении от репатриации не перевоспитавшихся в коммунистическом духе японских военнопленных соответствует действительности, то такое действие является большим преступлением и изменой родине»234.


184
Коммунистическая фракция японского парламента резко осудила эту новую акцию оккупационных и японских властей. В объяснении истинных причин этих событий коммунисты в своем заявлении ссылаются на два недавно произошедших события. Прежде всего, это Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР, подписанный 14 февраля 1950 года в противовес попыткам США помешать советско-китайскому сближению, в котором они видели угрозу американским национальным интересам. Одновременно с этим в заявлении коммунистов упоминается о причастности японского императора Хирохито к подготовке бактериологической войны против СССР, о чем все более настойчиво стал в то время заявлять Советский Союз235.
Сам же Токуда, отвечая на это обвинение, расценил его как «акцию преследования Компартии со стороны японского правительства» и выдвинул три основные причины для этого. «Во-первых, — указывал он, — правительство желает вывернуться из крайне затруднительного положения, в котором оно очутилось как в международных, так и во внутренних делах; во-вторых, стало известно, что разговоры о задержке 370 тыс. пленных являются сплошной ложью, а потому правительство стремится очернить Коммунистическую партию, чтобы вернуть к себе потерянное доверие; в-третьих, приближается день выборов депутатов в палату советников, а поэтому оно (правительство. — Прим, авт.) примет все меры к подавлению вступления в Компартию»236. Он также признал, что КПЯ направила официальное письмо ЦК ВКП(б) 5 мая 1949 года, но совершенно иного содержания. В нем излагалась просьба в течение текущего года полностью завершить репатриацию.
Этот инцидент незамедлительно вызвал ответную реакцию со стороны советских властей, опровергших по каналам ТАСС обвинения в адрес японских коммунистов как «чистейший вымысел». Эта акция была по своей сути хорошо спланированным мощным политическим ударом по нашей стране. И, естественно, советская делегация в очередной раз проигнорировала заседание Союзного Совета для Японии.


185
Американцы сразу же искусно обыграли сложившуюся ситуацию. Исполнявший в то время обязанности председателя Совета американец Хьюстон, не подвергая сомнению правомочность объявленной повестки дня, сразу же поставил вопрос в иной плоскости: следует ли разрешать представителям СССР оставаться в Совете, если они бойкотируют его и не выполняют возложенных на них функций.
В ответ на этот новый демарш членов Союзного Совета генерал К.Н. Деревянко вновь отказался от участия в очередном 109-м заседании, несмотря на то что с его повестки дня впервые за несколько месяцев был сознательно снят вопрос о репатриации. Некоторые источники рассматривали этот маневр как хорошо продуманное испытание того, будут ли русские бойкотировать международные организации, на которых присутствовал представитель гоминьдановского Китая. Однако какие- либо определенные оценки в создавшейся ситуации дать было трудно.
Вопреки ожиданиям многих и уже имевшему месту прецеденту советский представитель все-таки принял участие в следующем 110-м заседании Совета, которое прошло 29 марта с той же повесткой дня — рассмотрение отчета специальной Комиссии по делам репатриации палаты советников японского парламента по так называемому «делу Токуда».
К этому времени список обвинений в адрес коммунистического лидера значительно вырос, и для поиска вещественных доказательств к расследованию были привлечены многочисленные свидетели из числа военнопленных. Один из них — Суэхара Кан — после очередного вызова для дачи показаний и чрезмерно сильного давления на него одного из депутатов, совершил самоубийство, отказавшись от прямого признания вины Токуда.
Компартии Японии инкриминировали не только задержку репатриации японских военнопленных, но и сотрудничество с советскими властями, организацию сбора подписей японских подданных под благодарственными письмами И.В. Сталину, оказание давления на лиц, представивших «материалы» по «делу Токуда» и


186
т.д. Сам же Токуда в довершение всего был обвинен в лжесвидетельстве из-за расхождений в его показаниях на допросах, и на этом основании в парламенте было принято решение о передаче его дела в органы прокуратуры уже в начале мая текущего года.
Эти события, безусловно, не могли пройти незамеченными в Москве. На карту, по сути дела, была поставлена не только судьба японской Компартии, но и возможность окончательной потери в споре с американцами собственных заметно пошатнувшихся за последние месяцы позиций в Японии. А это требовало выработки новой тактики поведения, а значит, новых аргументов в свою пользу в споре с бывшими союзниками.
В связи с этим аппарат политического советника в Токио еще в феврале 1950 года оперативно занялся разработкой подробных аналитических материалов, в которых был дан весьма аргументированный анализ всех обвинений в адрес нашей страны по поводу обращения с японскими военными и приведены доказательства в защиту действий СССР.
В справке «Репатриация японцев из СССР» приводятся подробное изложение истории вопроса, многочисленные сводки из официальных советских, американских и японских источников о ходе репатриации японских военнопленных и гражданских лиц из СССР, а также из районов, находящихся под контролем штаба Макартура, комментарии к ним, дается сравнительный анализ представленных данных и впервые предпринимается попытка дать обстоятельный ответ на причины их столь разительного расхождения.
В качестве основной линии своих рассуждений советские эксперты выдвигают весьма веские доказательства того, что абсолютно точными данными не могла располагать ни одна из участвующих в этом споре сторон по целому ряду довольно объективных факторов.
Это — «нарушение связи собственно Японии с оккупированными японскими войсками территориями» ; уничтожение японскими властями во второй половине августа 1945 года значительной части документов, связанных с учетом численности японцев, находившихся вне Японии;


187
беспорядки на местах капитуляции японской армии, которые исключали в ряде случаев возможность учета численности японцев, находившихся на конец войны на оккупированных территориях; не учтенные большие потери, которые понесли японцы, пытаясь оказать вооруженное сопротивление в ходе наступательной операции советских войск на завершающем этапе войны; в период капитуляции японских войск в Маньчжурии и других местах значительное число японских военнослужащих было распущено непосредственно в районе боевых действий или просто разбежалось и, переодевшись в гражданскую одежду, репатриировалось в Японию под видом гражданских лиц; массовые случаи самоубийства японцев и расправы над ними со стороны местного населения; стихийное неконтролируемое бегство японцев из оккупированных районов, зачастую заканчивавшееся смертельным исходом; значительное число японцев осело, укрывшись в горах и т.п., где они умирали от холода, голода и болезней и т.д.237
Исходя из этого, делается вывод о довольно спорном и противоречивом характере статистики, представленной, в первую очередь, такими японскими государственными структурами, как Министерство иностранных дел, Министерство здравоохранения и т.д., и озвученной в выступлениях японских официальных лиц, причем на эту статистику зачастую ссылаются и американцы.
При этом составители убедительно демонстрируют и выявленные ими «нестыковки», сознательно допущенные ошибки и неточности в публикуемых штабом Макартура ежемесячных отчетах о ходе репатриации японцев из СССР, а также из других стран, находившихся под оккупацией союзников.
Существенное замечание делается по поводу необходимости четкого разграничения среди числа репатриированных двух категорий — военнопленных и гражданских лиц, ранее проживавших на территории СССР, — смешение которых приводило к существенному нарушению порядка цифр.
Далее со ссылками на японскую прессу приводились примеры использования бывшими союзниками числи¬


188
вшихся репатриированными японских военнопленных на строительстве военных сооружений в Австралии, в каменоломнях в Бирме, в шахтах Малайи, в рядах народно-освободительной армии Индонезии и т.д. Эти факты советские дипломаты возьмут на вооружение и еще не раз озвучат в своих выступлениях. Одновременно с этим иллюстрируется мысль о несостоятельности обвинений в адрес СССР по поводу массовой смертности и жестокого обращения в советском плену с подданными Японии.
Для убедительности своих доводов советские эксперты подробно описывают бедственное положение японских репатриантов на родине. Приводятся выдержки из японских газет, свидетельствующих о высоком уровне безработицы среди бывших солдат в Японии (до 74%), об ужасающих жилищных условиях, в которых оказалось 70% репатриантов в Токио, о перебоях с продовольствием, с предметами первой необходимости и т.д. Особое внимание уделено системе идеологической обработки прибывающих из СССР оккупационными властями и представителями американской разведки, массовым допросам и арестам по возвращении на родину и т.д.
В противовес этому описывается триумфальное возвращение репатриантов из СССР в Японию под звуки «Интернационала» и массовое ликование японского народа.
На основе анализа всего этого материала делался вывод о том, что США еще в 1946 году, объявив об окончании репатриации с подконтрольных им территорий, «скрыли от общественного мнения тот факт, что они не репатриировали почти полмиллиона японцев из стран Юго-Восточной Азии, Тихоокеанских островов и из гоминьдановского Китая, рассчитывая, возможно, использовать этих японцев в целях борьбы против демократических народов в странах Дальнего Востока.
В целях отвлечения внимания японского народа и мирового общественного мнения от факта “исчезновения” этих японцев и для возбуждения антисоветских настроений в японском народе американские и японские власти искусственно завысили на 300 с лишним тысяч человек численность японцев, якобы находившихся на территори¬


189
ях, контролируемых Советским Союзом. В связи с тем, что Советский Союз, естественно, не мог репатриировать тех японцев, которые не находились на контролируемой им территории, англо-американцы объявили этих японцев якобы умершими по вине советских властей»238.
В целом же весь документ пронизывает мысль, что пропаганда, проводимая американскими и японскими официальными кругами имеет следующие цели: «попытка скомпрометировать Советский Союз на международной арене, перед японским народом и выставить американских оккупантов в роли “покровителя японцев”; попытка добиться доступа “нейтральных наблюдателей” в Советский Союз для “проверки на местах условий жизни японских военнопленных”, что не может расцениваться иначе, как стремление добиться уточнения интересующих американскую разведку данных о Советском Союзе, собранных ею от японских репатриантов из СССР и других источников; попытка скомпрометировать прогрессивные силы Японии, борющиеся против японской и американской реакции и стоящие за дружбу с Советским Союзом»239.
Несмотря на несколько тенденциозный характер изложения материала и чрезмерную публицистичность представленных в его заключении выводов, написанных в стиле пропаганды тех лет, этот документ вносит важные корректирующие элементы в понимание сути проблемы. По кругу затрагиваемых вопросов, по дискуссионному и наступательному стилю изложения он представляет собой прямой ответ на обвинения в адрес СССР, изложенные в спецдокладе американской разведки.
Однако в отличие от американцев советские представители в Японии не спешили обнародовать этот документ, направив его под грифом «секретно» в Центр. Результаты проделанной большой аналитической работы были припасены для разгорающихся споров с бывшими союзниками, приобретающих все более широкую международную огласку в связи с начавшейся подготовкой к заключению мирного договора с Японией.
Необходимость новой публичной акции в пользу СССР диктовалась накалявшейся ситуацией в отношениях бывших союзников, и направленные в Москву ма¬


190
териалы, возможно, сыграли в этом свою определенную роль. 5 марта 1950 года министры иностранных дел и внутренних дел А.Я. Вышинский и С.Н. Круглов представили И.В. Сталину проект постановления Совета Министров СССР и проект сообщения ТАСС об окончании репатриации японских военнопленных. Согласно ему в Японию предполагалось репатриировать 1 585 человек и оставить в СССР 1 683 японских военнопленных и интернированных граждан. 17 марта было принято соответствующее решение, согласно которому МВД СССР 22 марта издал свои приказы. Информировать же мировую общественность об этом решении Москва не спешила, отложив эту акцию еще на месяц для выяснения своей полной готовности к ее реализации.
22 апреля 1950 года было опубликовано сообщение ТАСС об окончании репатриации японских военнопленных из Советского Союза. Оно информировало о том, что после окончательного завершения репатриации в СССР оставались только осужденные и находившиеся под следствием за совершенные ими военные преступления подданные Японии в количестве 1 487 человек, 9 японских военнопленных, подлежащих репатриации после окончания лечения, и 971 человек на тот момент все еще не были переданы правительству Китая240.
Эта информация сразу же была опровергнута в Японии и на Западе. Штаб Макартура и представители японского правительства продолжали настаивать на том, что из СССР все еще не репатриировано 309 070 человек. Председатель Союзного Совета для Японии У. Себолд сообщил 25 апреля делегации японского парламента о том, что Союзный Совет не может рассматривать сообщение ТАСС как официальное и потому не принимает его во внимание. Национальный совет содействия репатриации в свою очередь заявил, что он передаст протест советским представителям в Токио. Единственная одобрительная реакция на сообщение последовала со стороны Коммунистической партии Японии.
На волне разразившейся критики в адрес СССР 10 мая на 113-м заседании Союзного Совета американский представитель У. Себолд сообщил, что Д. Макартур послал в


191
адрес Организации Объединенных Наций резолюцию, принятую обеими палатами японского парламента, которая требовала от советских властей предоставления информации о японских военнопленных, все еще находящихся в Советском Союзе.
В этой резолюции говорилось о том, что «японский народ честно выполняет условия Потсдамской декларации. Тем не менее спустя 5 лет после окончания войны свыше 300 тыс. японцев все еще находится на советской территории или территориях, подконтрольных Советскому Союзу». Парламент обращался к генералу Д. Ма- картуру с просьбой «апеллировать к справедливости и общественному мнению мира через Организацию Объединенных Наций» и требовал опубликовать фамилии больных и умерших военнопленных, осужденных военных преступников, а также проведения расследования представителями ООН или какой-либо нейтральной организации положения не репатриированных японских подданных241.
В своем подробном сообщении об итогах репатриации У. Себолд на сей раз особо подчеркнул, что «Россия никогда официально не отрицала утверждения, что 300 тыс. японцев все еще находится в руках советских властей либо умерло в результате ужасных условий, в которых они жили в Сибири»242. Выступая вслед за ним, представитель Британского содружества У. Ходжсон в своих рассуждениях пошел еще дальше, указав, что вопрос о репатриации может быть поставлен на повестку дня предстоящей сессии ООН, которая откроется в сентябре, любым из ее членов. Он сообщил также, что Генеральный секретарь ООН Трюгве Ли в тот момент находился по пути в Москву с миссией доброй воли. И «если мы увидим какое-либо изменение в позиции русских, то этот пробный шаг будет вполне оправдан», — заключил он243. Делегация СССР в седьмой раз бойкотировала заседание Совета.
3. Нотная война между СССР и США в преддверии подписания Сан-Францисского мирного договора
Сама возможность обращения в ООН с вопросом о японских военнопленных была крайне нежелательной


192
для советских дипломатов, рассматривающих этот влиятельный международный орган как основную трибуну для пропаганды своей миролюбивой внешней политики, которая никак не сочеталась с выдвигаемой проблемой. Тем более, что с повестки дня авторитетных международных органов еще не только не был снят вопрос о судьбе немецких военнопленных в СССР, но и активно обсуждался на всех уровнях.
21 мая 1950 года министр иностранных дел Великобритании Э. Бевин, министр иностранных дел Франции Р. Шуман и госсекретарь США Д. Ачесон сделали на конференции в Лондоне соответствующее заявление, которое было тотчас же предано гласности. В советской прессе это заявление не публиковалось. Однако читатели газеты «Британский союзник», выходившей на русском языке, успели ознакомиться с текстом документа. Это была одна из последних «идеологических диверсий», которую смог позволить себе орган печати МИД Великобритании. «По требованию трудящихся» выпуск газеты вскоре был прекращен.
В этом заявлении просматривались три основных пункта обвинений в адрес Москвы: нарушение международных обязательств по возвращению пленных на родину; отказ предоставить исчерпывающую информацию о судьбе германских подданных; неуважение к правам человека. Причем в документе говорилось, что ситуация с немецкими военнопленными - это не изолированный инцидент, до сих пор не репатриированы граждане других государств, в том числе более 300 тыс. японских подданных, «которые по-прежнему находятся на советской территории и о которых не имеется сведений». Министры согласились также с тем, что они примут все возможные меры, чтобы получить информацию о судьбе военнопленных и интернированных лиц из Советского Союза и добиться репатриации возможно большего числа военнопленных и гражданских лиц, сведения о которых невозможно было получить. В связи с этим они высказали намерение сделать все от них зависящее для установления местонахождения японских военнопленных и репатриации их на родину244.


193
Реакция Москвы на участившиеся дипломатические демарши западных держав не заставила себя ждать. В условиях массированного давления Запада в СССР была избрана тактика предъявления встречных претензий и сознательного замалчивания очевидных фактов. Советские политические обозреватели сразу же воспользовались тем, что ряд заявлений бывших союзников имел несколько голословный характер. «Хозяева Аденауэра, — писал анонимный корреспондент журнала “Новое время” в статье “Тщетные усилия” — повторили вымыслы о “задержке пленных, не приведя никаких цифр”»245.
Советские аргументы прозвучали достаточно весомо. При этом были выдвинуты и небезосновательные претензии СССР в адрес бывших союзников. Серьезным сомнениям подверглась достоверность опубликованных оккупационными властями цифр, характеризующих смертность японских военнослужащих в американском плену и т.д. И тем не менее позиция СССР в вопросе о военнопленных оставалась довольно уязвимой. Стремясь предотвратить нежелательный для сохранения престижа СССР поворот событий, советские власти предпринимают новый информационный шаг.
9 июня 1950 года публикуется новое заявление ТАСС, которое, по существу, свидетельствовало о неизменности позиции СССР в этом вопросе. В нем делались ссылки на ранее представленные в заявлении уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации от 20 мая 1949 года и в сообщении ТАСС от 22 апреля 1950 года факты и цифры. Да и тон заявления сохранился прежним: «Несмотря на исчерпывающие данные, приведенные в этих официальных заявлениях, в Соединенных Штатах Америки и в Японии распространяются вымышленные сообщения о большом количестве японских военнопленных, якобы оставшихся на территории СССР, ТАСС уполномочен заявить, что указанные сообщения иностранных кругов имеют злостно клеветнический характер в отношении Советского Союза и имеют целью отвлечь внимание японского народа от политики США, направленной на экономическое и политическое закабаление Японии»246.
13 Е. Л. Катасонова


194
Свое отношение к этой акции Москвы в Японии выразили решением о проведении 12 июня очередной демонстрации перед зданием советской миссии. Однако в связи с запретом официальных властей на организацию собраний и митингов в черте Токио было решено ограничиться специальным заявлением. В нем опровергалось утверждение советской стороны о полном окончании репатриации. На основании писем, поступивших семьям японцев, находящихся за границей, указывалось, что на территории Советского Союза по-прежнему продолжало находиться значительное число японцев. Однако эта акция не смогла снять напряжения в обществе.
И в нарушение запрета на демонстрации 16 июля 1950 года семьи военнопленных начали ставить палатки у входа в здание советской миссии в Токио. Они намеревались оставаться у дверей советской организации до тех пор, пока все японские военнопленные не вернуться домой. Полицейские власти не препятствовали этим действиям, сделав на сей раз исключения из введенных правил. 18 июля этому примеру последовали еще около тысячи человек. И так — из месяц в месяц, поскольку только этими и подобными им общественными действиями в условиях американской оккупации японский народ мог выступить в защиту своих соотечественников, все еще находившихся в советском плену.
В штабе Макартура также не сочли удовлетворительными эти очередные разъяснения советской стороны, расценив их «как голую пропаганду». Американский представитель с Союзном Совете для Японии в интервью корреспонденту агентства «Юнайтед Пресс» высказал в этой связи лишь свое сожаление: «У меня нет комментариев, за исключением протокольных данных заседания Союзного Совета, которые полностью освещают этот вопрос»247.
Дипломатический обозреватель «Таймс» давал свои оценки по поводу этого информационного события: «Советское опровержение, по-видимому, относится прежде всего к заявлению японского правительства о том, что 350 тыс. военнопленных, которые, как известно, находятся в Советском Союзе или Маньчжурии, все еще не репатриированы. Англичанам из опыта, приобретенного в


195
тех районах, где они принимали капитуляцию японцев, известно, что японские власти имели возможность предоставлять точные данные о числе военнопленных»248.
В официальных кругах Лондона также не видели никаких оснований подвергать сомнению приведенные правительством данные о количестве военнопленных, находящихся в Советском Союзе и Маньчжурии. Наоборот, по их мнению, «факт исчезновения немецких военнопленных уже дискредитировал сведения, представляемые русскими»249.
В такой ситуации американские власти в ответ на заявление ТАСС от 9 июня в этот же день вторично направляют в Москву ноту своего Госдепартамента. В этом дипломатическом документе вновь акцентируется внимание на отсутствии по истечении более 5 месяцев официальной реакции Москвы на предложение, изложенное в ноте госсекретаря США от 30 декабря 1949 года о назначении международного гуманитарного органа или организации, которым было бы поручено произвести полное расследование обстановки на месте с целью получения точной информации о японцах, задерживаемых на советской территории250.
Ответ советских властей на это жесткое напоминание бывших союзников последовал на сей раз уже через неделю. В ноте посольства СССР в США Госдепартаменту от 16 июня 1950 года вновь строго и лаконично было сказано о том, что этот вопрос полностью исчерпан сообщением ТАСС от 22 апреля и заявлением ТАСС от 9 июня 1950 года251. Теперь очередь была за ответным шагом противоположной стороны, и он вскоре стал приобретать свои очертания.
23 июня токийский корреспондент агентства «Юнайтед Пресс» Калишер сообщил из Токио, что, по сведениям из надежных источников, Макартур «рассматривает возможность предложить русской миссии в Токио выехать в СССР на том основании, что ее члены бойкотируют совещания союзников и таким образом не занимаются какой-либо надлежащей деятельностью. Этот вопрос в настоящее время изучается дипломатическими специалистами в штабе Макартура... В отличие от других дипломатических мис- в*


196
сий советская миссия не аккредитована при штабе Макартура и находится в Токио как член Союзного Совета для Японии и потому, как заявляют, не имеет никаких дел в Токио, если ее представители не присутствуют на заседаниях». Корреспондент далее указывает, что этот вопрос изучается также Дж. Даллесом, Л. Джонсоном и др. «Как полагают, — пишет он, — в связи с новой и более сильной антикоммунистической политикой в Восточной Азии возможность того, что русская миссия будет отправлена домой, связывается с этой новой политикой»252.
В начале июня 1950 года оккупационные власти начали открытое наступление на Коммунистическую партию Японии. По их распоряжению от политической деятельности были отстранены 24 члена ЦК КПК, а затем 17 ответственных сотрудников газеты коммунистов «Акахата». С началом Корейской войны штаб генерала Макартура запретил ее издание, но КПЯ продолжала действовать на полулегальном положении.
С июля 1950 года по указанию оккупационных войск развернулась «чистка красных», начавшаяся с увольнения коммунистов и сочувствующих им сотрудников из органов массовой информации. Затем она распространилась и на частные предприятия, причем широко использовались списки членов КПЯ, представленные правительству по указу «о контроле над организациями». С июля по ноябрь 1950 года число лишившихся работы в результате «чистки красных» превысило 12 тыс. человек.
Все это происходило на фоне разраставшейся войны в Корее. Начавшееся 25 июня 1950 года наступление войск КНДР по всей линии фронта на третий день привело к захвату Сеула. США экстренно организовали международное осуждение «северокорейской агрессии» и добились оказания прямой военной помощи одной из воюющих сторон — Южной Корее — под флагом ООН. Непосредственными же участниками сражений на Корейском полуострове на стороне Юга стали американские войска (участие других стран в «войсках ООН» было незначительно), а несколько позже на стороне Севера — китайские. КНДР получала разнообразную военную помощь от Советского Союза. Война грозила выйти за пределы Кореи.


197
В этой обстановке 2 августа проходило очередное 119-е заседание Союзного Совета, на котором, несмотря на напряженную международную ситуацию, вопрос о репатриации японцев из СССР вновь был включен в повестку дня. И вновь на нем председатель Совета У. Себолд высказался за предложение провести на месте беспристрастное расследование того, что «произошло с более чем 300 тысячами японских военнопленных, которые не были репатриированы». По его данным, «японским правительством были собраны фамилии 200 тыс. военнопленных, о которых известно, что они находились в советском плену, но еще не вернулись на родину».
Комментируя утверждение Москвы о том, что на предыдущую ноту США по этому вопросу ответило информационное агентство ТАСС, У. Себолд заявил: «Когда одно правительство отвечает на серьезное предложение, сделанное другим правительством по вопросу, имеющему важное значение со ссылкой на заявление, сделанное информационным агентством, — это новое отклонение от обычных форм общения между двумя дружественными правительствами»253. Советский представитель вновь не присутствовал на 119-м заседании Союзного Совета, покинув его стены за 4 месяца до того.
К этому времени рассмотрение вопроса о положении японских военнопленных в СССР и их репатриации на родину было практически переведено на новый более высокий уровень - в ООН. Однако и Союзный Совет для Японии не снял его окончательно с повестки дня своих заседаний и время от времени использовал его для очередных политических выпадов против СССР.
У. Себолд продолжал настаивать на том, что «военнопленные в СССР принуждались давать признания в совершенных ими преступлениях путем запугивания, лишения пищи, побоев, что суды не представляют переводов материала, что приговоры суровы и т.д.». Информация об этом, естественно, сразу же поступала в Москву.
В ответ на это 9 октября 1950 года министр внутренних дел СССР направляет через МИД срочную информацию для наших представителей в Токио для оперативного использования в политических спорах с бывшими


198
союзниками. В телеграмме говорилось: «В связи с решением Советского Правительства от 17.03.50 о репатриации из СССР японских военнопленных 386 японцев, совершивших преступления на территории Советского Союза, были освобождены от дальнейшего отбытия сроков наказания и репатриированы вместе со всеми военнопленными в Японию». В ответ на обвинение Себолда в этом письме особенно подчеркивалось, что «все судебные заседания проводились открыто, с обязательным участием квалифицированного переводчика как на предварительном следствии, так и в момент судебного разбирательства. МВД СССР полагает, что эти данные могут быть переданы в Токио тт. Кисленко и Павлычеву для разоблачения провокации американцев против Советского Союза по вопросу о японских военнопленных»254.
Очередной крупный конфликт разразился в Союзном Совете для Японии на его заседании 8 ноября 1950 года. Воспользовавшись присутствием на нем советского представителя генерала А.П. Кисленко, гоминьдановский делегат вновь попытался поставить вопрос о репатриации японских военнопленных. И здесь произошло то, что уже давно предсказывалось политическими аналитиками. Генерал А.П. Кисленко парировал это предложение. Он заявил: «При обсуждении или решении каких-либо вопросов на заседании Союзного Совета я буду считать голос представителя гоминьдановской группы незаконным».
Американский представитель У. Себолд выступил в защиту гоминьдановца. В этом его поддержал и представитель Британского содружества наций, который сослался на то, что Совет будто бы не может определять квалификацию своих членов. А.П. Кисленко в свою очередь отверг эти суждения, настаивая на том, что «представитель гоминьдановской группы не представляет ни китайский народ, ни китайское государство - ныне Китайскую Народную Республику. Он не был избран китайским народом. Наоборот, он, как и группа, которую он представляет, были изгнаны китайским народом»255.
Председательствующий У. Себолд постарался смягчить ситуацию ссылкой на то, что советский представи¬


199
тель впервые ставит этот вопрос таким образом. Однако д.П. Кисленко сразу же отклонил это возражение, сославшись на ранее направленный им в Совет запрос о представительстве в нем Китая. Этот политический ход, предпринятый генералом А.П. Кисленко, практически сделал невозможным продолжение дискуссии по ранее намеченному вопросу.
Эту же тактику он попытался использовать и на последнем в 1950 году заседании Совета 20 декабря, на повестке дня которого стояли два вопроса: «Обращение с осужденными японскими военнопленными в СССР», поставленный У. Себолдом, и «О демократизации Японии», выдвинутый А.П. Кисленко. Себолд начал с заявления, в котором он указал, что не намерен вновь подробно обсуждать вопрос о задерживаемых в СССР японских военнопленных, так как сейчас он рассматривается на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Он лишь напомнил, что такого рода информация ранее была запрошена штабом Макартура через представителя Советского Союза, однако ответа не последовало.
В действительности, такой запрос был передан в Москву, на что существует ссылка в служебной записке на имя заместителя министра иностранных дел А. А. Громыко, подготовленной 2-м Дальневосточным отделом в связи с телеграммой из Токио. В этой записке, в частности, указывается следующее: «В письме Макартура выражается просьба сообщить сведения о количестве осужденных военнопленных и репатриированных в Японию военнопленных, отбывших наказание. Полагаю, что до опубликования сообщения ТАСС об окончании репатриации японских военнопленных никакого ответа штабу Макартура давать не следует. В сообщении ТАСС будет указано, что в СССР осталось 1 487 военнопленных за военные преступления и 971 человек военнопленных будут переданы Китаю. Кроме того, 1 549 военнопленных будут репатриированы в Японию 15 — 20 апреля с.г. Имеющиеся в письме измышления насчет нищенства японских военнопленных и другие можно будет отвергнуть как не соответствующие действительности»256.


200
Отсутствие ответа из Москвы об осужденных военнопленных развязывало руки бывшим союзникам для использования любой информации, имеющейся в их распоряжении. В частности, У. Себолд делал ссылку на наличие таких материалов у японского правительства. Он указал, что, «по предположениям японского правительства, число подозреваемых и обвиненных в военных преступлениях японцев в Советском Союзе составляет несколько тыс. человек... Я сожалею, что этот вопрос пришлось включить в повестку дня Союзного Совета, но это является последней попыткой разрешить его»257.
Но эта последняя попытка не была претворена в жизнь, поскольку генерал А.П. Кисленко вновь заявил о своем отказе принимать участие в обсуждении этого вопроса. В ответ на это У. Себолд в своем выступлении вновь выдвинул обвинение в адрес СССР в плохом обращении с японскими военнопленными во время следствия, суда, тюремного заключения и после отбытия наказания. Эти заявления традиционно поддержали У. Ходжсон и гоминьдановский представитель Хо Шили, который рассказал о так называемых «добровольцах», в которых могут превратиться задержанные японские военнопленные258.
Японская и американская печать много писала в эти годы об «угрозе» Японии, создаваемой деятельностью коммунистов в сотрудничестве с СССР и Китаем. Речь шла, в первую очередь, о так называемых частях, укомплектованных из японских военнопленных, которые якобы были предназначены для вторжения в Японию.
Токийский корреспондент агентства «Ассошэйтед Пресс» обращал внимание читателей газеты «Асахи» на то, что «коммунистические пропагандисты усиливают свои нападки на оккупированную Японию, и некоторые информированные круги в Токио полагают, что коммунисты в скором времени могут активизировать усилия, направленные на создание беспорядков в Японии. Однако, — замечает далее автор, — хорошо информированные американские офицеры заявляют, что едва ли СССР будет иметь шансы на успех при вторжении японских военнопленных в Японию. Как говорят, штаб Макартура скептически относится к недавним сообщениям о переброске крупных сил на Сахалин и Курильские острова»259.


201
В другой статье газета «Иомиури» указывала на то, что японские власти считают вполне вероятной цифру 70 тыс. японских военнопленных, которые будто бы собраны в различных районах Маньчжурии. «Расследование, проведенное Бюро по демобилизации показало, — пишет газета, — что многие японские офицеры переведены из Сибири в Китай. Одна из японских торговых компаний, занимающаяся контрабандной торговлей с Китаем и действующая как агент разведки, получила через Гонконг информацию о вооружении, численности и личном составе японских воинских частей. Согласно этим сведениям, всего имеется 5 дивизий, укомплектованных японскими военнопленными, общей численностью в 70 — 75 тысяч человек. Одна из этих дивизий переведена на Сахалин. Пленные японские генералы служат в этих дивизиях».
Газета далее утверждала, что существует план сделать остров Хоккайдо независимым в качестве шага к «“коммунизации” этого острова. В Японии ответственными лицами за работу на Хоккайдо являются 43 руководителя компартии Японии, находящиеся в подполье...»260
Волна подобного рода информации нарастала с каждым днем. В одном из таких сообщений от 13 сентября 1951 года прямо констатировалось, что «Коммунистическая партия по всем признакам избрала северный район Хоккайдо, лежащий перпендикулярно к оси Москва — Пекин, как самый удобный центр для развертывания своего нового “плана народной революции”. Американские войска, расквартированные в Японии, концентрируются на случай любой внешней угрозы в северном районе для нейтрализации Хоккайдо, который почти соприкасается с русскими Курильскими островами».
При этом делались следующие прогнозы: «Как Япония, так и Соединенные Штаты опасаются, что пока суверенитет Японии не окрепнет в будущем году, Россия, возможно, перебросит на Хоккайдо японских военнопленных, которые прошли коммунистическую подготовку, чтобы создать новую Бирму, Индокитай или Малайзию в ущерб американо-японскому объединенному фронту на Дальнем Востоке».


202
Это опасение заставило Вашингтон усилить свои собственные силы на Хоккайдо, чтобы «партизанское вторжение японских коммунистов на северный остров с Сахалина и Курильских островов, а также внутренние беспорядки красных могли быть быстро подавлены с помощью американских войск, расквартированных в этом районе, и японской полиции»26’.
Несмотря на явный «политический заказ» на эти публикации со стороны оккупационных властей, японская Компартия сама давала для таких суждений немало оснований. Достаточно напомнить о так называемой «Программе 1951». Она представляла собой политическую линию сторонников Генерального секретаря ЦК КПЯ Токуда Кюити, разработанную в условиях спровоцированного публикацией «Коминформа» раскола КПЯ.
Ее опубликованию в октябре 1951 года предшествовали консультации в Пекине, а затем в Москве, в том числе непосредственно с И.В. Сталиным. Хотя программа не содержала прямых призывов к применению вооруженных методов осуществления национально-освободительной демократической революции, она тем не менее способствовала тому, что в практической деятельности КПЯ на некоторое время утвердился «военный курс».
Была сделана попытка применить китайский опыт «народной войны» вплоть до формирования военных баз в горах, создания крестьянских организаций самообороны и ведения вооруженной борьбы. Впрочем, чаще всего это не выходило за пределы намерений, поскольку реальных условий для проведения в жизнь «военного курса» в Японии не было.
Более того, увлечение японских коммунистов политическим радикализом имело пагубные последствия для самой партии. В условиях активной борьбы японского правительства и оккупационных властей с коммунизмом «ультралевизна» КПЯ привела к резкому падению престижа партии и на несколько лет фактически вычеркнула ее из политической жизни страны.
В этих условиях коммунисты оказались лишенными каких-либо возможностей влиять на общественное дви¬


203
жение в Японии в поддержку политики советского руководства в отношении японских военнопленных, да и аргументов в защиту Москвы в этом вопросе практически уже не оставалось. Сдерживать напор критики в адрес СССР и резкие антисоветские выступления в Японии становилось все труднее.
С другой стороны, война в Корее, непосредственным участником которой были американские вооруженные силы, оказала громадное и многостороннее воздействие на Японию, продолжавшую находиться под американской оккупацией. К этому времени окончательно оформился курс США на превращение Японии в своего стратегического союзника. С этих новых позиций стали решать вопрос о заключении с ней мирного договора.
Возвращаясь к предыстории этого вопроса, следует сказать, что еще в феврале 1946 года госсекретарь США Д. Бирнс заявил о желании заключить мирные договоры с Японией и Германией в течение года, но оккупацию Японии сохранить «лет на пятнадцать». В первой из разработок американского проекта мирного договора (март 1947 года) имелись положения об одновременном заключении договора о невооруженном статусе Японии и о создании механизма длительного контроля, включая размещение инспекционных войск на срок до 25 лет.
Второй вариант проекта (август 1947 года), составленный Вашингтоном с учетом мнения Д. Макартура, который возражал тогда против длительного присутствия иностранных войск в Японии, также содержал положения о демилитаризации, а контроль предполагалось осуществлять через комиссию послов стран — участниц Дальневосточной комиссии с постоянным аппаратом, размещенным в Японии на определенное время.
Советский Союз не согласился тогда с американским предложением созвать в 1947 году конференцию по составлению мирного договора с Японией в составе всех стран — участниц Дальневосточной комиссии. В Москве считали, что эта работа должна быть поручена Совету министров иностранных дел СССР, США, Великобритании и Китая по установленной в нем процедуре, включавшей принцип единогласия.


204
Осенью 1949 года руководители дипломатических ведомств США, Великобритании и Франции согласовали свои взгляды по дальневосточной проблеме, фактически придя к решению о разработке мирного договора с Японией сепаратно, без участия Советского Союза. В апреле 1950 года президент Г. Трумэн назначил государственным секретарем Дж. Даллеса, поручив ему заняться подготовкой мирного договора.
Кстати говоря, примерно в то же самое время, а именно 11 апреля того же года, американский президент вынужден был заменить Д. Макартура на посту главнокомандующего в связи с его публичными требованиями приступить к бомбардировкам Китая и применить ядерное оружие, что представляло прямую опасность для разрастания войны в Корее из локальной в мировую.
При этом следует сказать, что именно война в Корее побудила США ускорить работу по подготовке мирного договора с Японией. Разработанный американцами проект согласовывался с каждой из заинтересованных сторон по отдельности. Однако поскольку США не признавали законности правительства КНР, то от подготовки договора была отстранена страна, понесшая наибольший урон от японской агрессии.
Заключительным этапом должен был стать созыв международной конференции, но не для обсуждения, а только для подписания согласованного предварительно мирного договора. Тем самым правительство США старалось до предела сократить возможности Советского Союза влиять на его содержание.
В связи с началом переговоров с СССР по вопросу заключения мирного договора с Японией союзники вновь напомнили о продолжающемся нахождении японских военнопленных на советской территории. 29 марта 1951 года Госдепартамент США разослал подготовленный им проект мирного договора с Японией 15 странам — членам Дальневосточной комиссии, в том числе СССР.
Сравнив данный проект с текстом заключенного позже договора, можно увидеть, что первый был намного более приемлемым для Советского Союза, особенно в части решения территориального вопроса. Были учтены также и некоторые другие советские интересы. Тем не менее


205
Москва не приняла данной редакции и 7 мая представила свои замечания по проекту договора. В ответ них 19 мая американцы в лице Госдепартамента США направляют свою очередную ноту, в которой наряду с отклонением советских возражений вновь поднимают в жесткой форме вопрос о удержании в СССР японских военнопленных.
Потсдамские условия капитуляции предусматривают, что «до тех пор, пока не будет существовать убедительного доказательства, что военно-промышленный потенциал Японии уничтожен», «пункты на японской территории, которые будут указаны союзниками, будут оккупированы» и что «японским вооруженным силам будет разрешено вести мирную и трудовую жизнь», — говорится в этом документе. — Правительство Соединенных Штатов удовлетворено тем, что «способность Японии вести войну уничтожена». Советское правительство разделяет, по-видимому, это убеждение, поскольку оно заявляет, что оккупация Японии «недопустимо затянулась». Кроме того, что касается самих Соединенных Штатов, то они фактически полностью разоружили японские вооруженные силы, находящиеся под их контролем, и обеспечили такое положение, что они в настоящее время ведут мирную и трудовую жизнь. Из воюющих сторон лишь Советское правительство не выполнило этого положения и в нарушение условия капитуляции задерживает возвращение примерно 200 тыс. японских солдат к их очагам и к мирной жизни. Народ Японии с нетерпением ожидает возвращения к мирной жизни этих тыс. японских солдат, как это обещано условиями капитуляции262.
Незадолго до этого члены Союзного Совета для Японии высказались за полную передачу оставшихся нерешенных проблем, связанных с репатриацией японцев из СССР, на рассмотрение в ООН. Выступая на заседании Союзного Совета для Японии, представитель Гоминьдана, поддержав мнение других членов этой организации, заявил: «Лично я считаю желательным, чтобы такая огромная проблема, как репатриация японских военнопленных, была решена как можно скорее. Я полностью поддерживаю предложение Ходжсона о необходимости передать этот вопрос на рассмотрение Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций»263.


206
Проблема японских военнопленных отошла для бывших союзников на второй план в ходе их острых разногласий по подготовке мирного договора с Японией. Руководство СССР, в частности, продолжало настаивать на праве участия КНР в его обсуждении и заключении. Для рассмотрения имеющихся проектов мирного договора предлагалось созвать конференцию всех государств, участвовавших в войне с Японией. США же тем временем продолжали переговоры по урегулированию частичных разногласий со странами, входившими в сферу их влияния.
Япония не являлась участником подготовки договора, но американцы поддерживали постоянный контакт с японским правительством, добиваясь, прежде всего, согласия на то, чтобы их войска остались на японской территории.
В июле 1951 года после внесения ряда поправок в американский вариант новый проект мирного договора, представленный в виде совместного американо-английского, вновь был разослан странам — членам Дальневосточной комиссии. Вслед за этим США и Великобритания разослали государствам, находившимся в состоянии войны с Японией, приглашение на конференцию для подписания мирного договора в Сан-Франциско. Окончательный проект мирного договора был опубликован США и Великобританией 15 августа 1951 года.
8 сентября 1951 года в Сан-Франциско мирный договор с Японией был подписан представителями 48 стран, абсолютное большинство которых в войне с Японией реально не участвовало. Делегации СССР, Польши и Чехословакии отказались поставить свои подписи, КНР и КНДР были просто отстранены от этого события. Это породило труднопреодолимые препятствия для нормализации отношений Японии с этими странами. Вместе с тем в тексте договора значилась готовность Японии к заключению двусторонних мирных договоров, однако это обязательство Японии ограничивалось лишь 3 годами.
Симптоматично, что именно в тот же день в Сан-Франциско госсекретарь США Д. Ачесон и премьер-министр Японии Иосида подписали двусторонний «договор безопасности».


207
Заключение мирного договора было этапным событием в японской истории. С момента ратификации договора основными его участниками завершалась оккупация Японии. Страна вступала в международное сообщество в ином качестве, отличном от прежнего облика империалистической военной державы. С прекращением оккупационного режима все органы военный администрации, в том числе Штаб оккупационных войск, а также созданные для обеспечения оккупационной политики союзнические структуры: Союзный Совет для Японии, Дальневосточная комиссия — прекращали свое существование.
Решение судьбы остававшихся в СССР японских военнопленных теперь целиком и полностью зависело от настойчивых усилий в этом направлении самых влиятельных в то время международных организаций — Организации Объединенных Наций и Международного Комитета Красного Креста.
201 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 58.
202 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 139.
203 Там же.
204 Там же.
205 Там же.
206 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 156.
207 Там же.
208 Nippon Times. 22.12.1949.
209 Дзидзи симпо. 22.12.1949.
2,0 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259 л. 147.
2 1'Там же.
2 ,2Там же.
2 ,3 ГА РФ, ф. 9526, on. 1, д. 629, л. 164-165.
2 ,4 АВП РФ, ф. 0146, оп. 52, п. 329, д. 19, л. 15-23.
2 ,5 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10871, л. 16-17.
2 ,6 Акахата. 5.01.1950.
2 ,7 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48, п. 319, д. 23, л. 147.
2 ,8 ГА РФ, ф. 4450, оп. 27, д. 11688, л. 95-96.
2 ,9 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 9, 10, 12.
220 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 15.
221 Там же.
222 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 13-14.
223 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 23.


208
224 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 27.
225 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 27-37.
226 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9258, л. 277.
227 тдэд же
228 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 9259, л. 4.
229Там же.
230 Nippon Times. 12.08.1949.
231 Nippon Times. 11.07.1949.
232 История Японии. М., 1998. С. 540.
233 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11688, л. 209.
234 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10871, л. 145.
235 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10871, л. 147.
236 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10871, с. 146.
237 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 59-88.
238 АВП РФ, ф. 0146. оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 137.
239 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48-6, п. 367, д. 2, л. 58.
240 Правда. 22.04.1950.
241 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10672, л. 13.
242Там же.
243 Там же.
244 Британский союзник. 28.05.1950. С. 1.
245 Новое Время. 1950, № 20. С. 27-28.
246 Правда. 9.06.1950.
247 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11689, л. 132.
248 Там же.
249 Там же.
250 АВП РФ, ф. 0129, оп. 34, п. 226, д. 9, л. 113-114.
251 АВП РФ, ф. 192, оп. 17а, п. 167, д. 1, л. 56.
252 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11689. л. 177.
253 Там же
254 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48, п. 319, д. 23, л. 208, 210, 211.
255 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 19873, л. 51.
256 АВП РФ, оп. 48, п. 319, д. 23, л. 135-136.
257 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10873, л. 93.
258 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10873, л. 96.
259 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10872, л. 67.
260Там же.
261 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 12952, л. 311.
262 АВП РФ, ф. 192, оп. 18-6, п. 177, д. 1, л. 172-173.
263 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10872, л. 14.


Глава пятая
Вопросы японских военнопленных в центре внимания мирового сообщества
1. V сессия Генеральной Ассамблеи ООН: борьба за удовлетворение политических амбиций бывших союзников и противостояние двух систем
В связи с рекомендацией о привлечении ООН к выяснению судьбы остававшихся на советской территории японских военнопленных и их репатриации на родину, родившейся в стенах Союзного Совета для Японии после почти четырех лет малопродуктивных переговоров по этому поводу и призывов к властям СССР, генерал Д. Макартур 10 мая 1950 года передал в ООН запрос японского парламента по этому вопросу. Вслед за ним выступили представители США, Великобритании и Австралии. Поддержав действия японских властей и американского командования, они направили официальную телеграмму Генеральному секретарю ООН Трюгве Ли.
В обращении содержалась просьба включить этот вопрос в предварительную повестку дня V сессии Генеральной Ассамблеи ООН и обещание предоставить для его рассмотрения соответствующий пояснительный меморандум. 20 августа Секретариат ООН подтвердил получение этой телеграммы. А 25 августа необходимые материалы с сопроводительным письмом были направлены в ООН.
14 Е. Л. Катасонова


210
С целью подготовки к предстоящим слушаниям в ООН японское правительство по указанию Штаба оккупационных войск 8 сентября в спешном порядке приступило к подготовке материалов по репатриации. В докладе правительства указывалось число японцев, проживавших в момент окончания войны за границей, и подробно излагалось состояние дел с репатриацией японцев из Советского Союза.
В этих документах еще раз подтверждалось, что «более 300 тыс. еще не репатриированных японцев находится сейчас в Сибири и в других районах Советского Союза, а некоторые из них были отправлены в Маньчжурию, Северную Корею и Китай»264.
Опубликованная агентством «Ренго» в октябре 1950 года статья подробно описывала, как местные префекту - ральные чиновники осуществляли сбор этих сведений, стремясь набрать как можно большее число не репатриированных за счет включения в списки людей, семьи которых проживали совершенно в других районах Японии265.
К этому времени СССР и США уже успели войти в серьезный конфликт в Совете безопасности ООН в связи с начавшейся войной в Корее. И американцы старались использовать любую возможность для мобилизации мирового общественного мнения в свою поддержку. В этих целях совершенно беспроигрышным был вопрос о судьбах военнопленных, вокруг которого только что улеглись политические страсти, кипевшие год назад в Женеве.
В этой связи американская сторона выступила с инициативой создания Специальной комиссии ООН по военнопленным. В ее основные обязанности входила задача установления численности все еще находящихся в Советском Союзе граждан иностранных государств. Представитель Государственного департамента США заявил по этому поводу, что «ввиду упорной позиции Советского Союза образование комиссии ООН является единственной возможностью что-либо предпринять в этом вопросе»266. Тем самым он намекал на уже имевшийся опыт общения с советскими властями по поводу удержания в СССР не только японских, но и немецких военнопленных, когда советская сторона последовательно от¬


211
вергала все ноты западных держав и игнорировала другие акции.
Советская дипломатия, в свою очередь, предприняла все возможные меры, чтобы не допустить рассмотрения в рамках ООН этого вопроса, которое не предвещало для нашей страны политических дивидендов. Суть советских контраргументов против этого предложения бывших союзников сводилась к следующим хорошо отработанным позициям.
Советская сторона настаивала прежде всего на том, что вопрос о репатриации японских военнопленных регулируется Потсдамской декларацией (пункты 9, 10) и соглашением между членом Союзного Совета для Японии (СССР) и главнокомандующим союзных держав от 19 декабря 1946 года. При этом подчеркивалось, что репатриация японских военнопленных из СССР в Японию уже завершена, и все необходимые сообщения об этом своевременно опубликованы.
Особым нападкам подвергались данные американского правительства и японских властей, которые характеризовались как «фальсифицированные для разжигания клеветнической кампании против СССР». Обсуждение же этого вопроса в ООН было отнесено к разряду нарушений Устава ООН, в частности статьи 107.
Эти аргументы озвучил советский представитель в ООН Я.А. Малик при обсуждении предстоящей повестки дня V сессии Генеральной Ассамблеи 21 сентября 1950 года. Он особо настаивал на том, что принятие такого одиозного, по его мнению, вопроса к рассмотрению Генеральной Ассамблеей противоречит Уставу ООН. Более того, советский дипломат заявил, что попытка вышеуказанных стран навязать Ассамблее обсуждение такого вопроса преследует совершенного иные политические цели - «разжигание клеветнической кампании против СССР» и т.д. Ссылка на нарушение Устава ООН стала уже отработанным дипломатическим ходом советской дипломатии, но, как и в большинстве других случаев, он вновь обнаружил свою безрезультатность.
Под нажимом США по вопросу об удержании в СССР японских военнопленных под заголовком «Протест по 14е


212
поводу уклонения СССР от репатриации военнопленных, задерживаемых на советской территории, и отказа от представления отчета об их судьбах» было 112 голосами принято постановление включить «Протест» в повестку дня V сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Одновременно, используя влияние англо-американского блока в ООН, США добились того, что Генеральная Ассамблея на своем 285-м пленарном заседании 26 сентября 1950 года одобрила включение этого вопроса в повестку дня и передала его на рассмотрение Третьего комитета по гуманитарным, социальным и культурным вопросам.
5 октября Министерство иностранных дел Японии обнародовало это решение Генеральной Ассамблеи в своей стране. Одновременно с этим сообщалось о том, что при рассмотрении данного вопроса на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН в качестве неофициальных наблюдателей (Япония в то время не являлась членом ООН) будут присутствовать представители Японии, на что получено разрешение от штаба Макартура.
В тот же день в информационных сообщениях американских газет появились комментарии Госдепартамента США по поводу возникших политических разногласий в ООН. В них в дипломатичной форме высказывалось предупреждение, что, «передавая вопрос о немецких и японских военнопленных на обсуждение Генеральной Ассамблеи, Соединенные Штаты, Соединенное Королевство и Австралия, являющиеся инициаторами постановки этого вопроса, не добиваются, чтобы ООН вынесла свое мнение по имеющимся доказательствам, хотя они убедительны, и не считают, что будет полезным осуждение СССР за невыполнение им соглашений. Нашей целью, — подчеркивалось, — является создание беспристрастного органа, который мог бы расследовать факты и собрать сведения, касающиеся военнопленных с тем, чтобы способствовать репатриации тех, кто жив»267.
Демонстрируя большую озабоченность властей США судьбой японских военнопленных в СССР, Государственный департамент также напоминал о том, что 14 июля 1950 года им был опубликован текст ноты советскому правительству по вопросу о военнопленных, а 11 сентяб¬


213
ря «Бюллетень» Государственного департамента поместил на своих страницах статью под названием «СССР не может дать ответа о военнопленных».
На волне этих политических заявлений в американской печати оккупационные власти в Японии начали подготовку к отправке на заседание Генеральной Ассамблеи в качестве неофициальных наблюдателей японской делегации в составе трех человек: Сайто Сёити - генерального секретаря Христианской ассоциации молодежи Японии, занимавшегося до этого вопросами репатриации в Репатриационном управлении, Накаяма Маса - председателя Комиссии по вопросам репатриации при нижней палате японского парламента и Вадзима Эйдзи - начальника Административного бюро Министерства иностранных дел Японии.
Комментируя это событие, японский МИД особо отмечал, что «только благодаря доброй воле Верховного главнокомандующего и Союзного Совета представителям Японии предоставлена возможность присутствовать на Генеральной Ассамблее ООН. Японский народ горячо желает репатриации 370 тыс. соотечественников, которые все еще находятся на территории Советского Союза, несмотря на то, что с момента окончания войны прошло уже пять лет»268.
В связи с посылкой наблюдателей на сессию Генеральной Ассамблеи в Японии началось активное брожение общественного мнения. Значительно активизировалась деятельность различных японских организаций, акцентирующих особое внимание на предстоящих дебатах в ООН. Ряд ведущих газет выступил с резкими выпадами в адрес СССР, распространяя провоцирующую массовые волнения информацию о задержании не только в СССР, но и в других «коммунистических» странах большого числа японцев.
Газета «Дзидзи Симпо», например, сообщила о том, что «на территории Китая будто бы находится от ПО до 130 тысяч, в том числе 28 тыс. зарегистрированных в ассоциации японцев Маньчжурии, от 18 до 22 тыс. находятся на службе военных и государственных органов, 20 — 30 тыс. перешли в китайские семьи в результате же¬


214
нитьбы и т.п., от 35 до 40 тыс. находится в Народно- освободительной армии провинции Гуандун и в районе Ханькой и около 10 тыс. служили в органах гоминьдановского правительства или армии»269.
В ответ на эти нападки в адрес СССР и других стран социалистического лагеря дружественные СССР японские общественные организации использовали любую возможность, чтобы перенести центр общественной критики на действия правительственных органов и оккупационных властей.. 7 октября Лига репатриантов, Общество японо-советской дружбы и Лига защиты демократии представили японскому премьеру Иосида совместный протест против отправки японских наблюдателей на Генеральную Ассамблею ООН. В протесте содержалась резкая критика по поводу избрания вышеуказанных лиц с обоснованием полного несоответствия этих кандидатур возложенной на них миссии.
В частности, депутату Накаяма Маса вменялось в вину его заявление в японском парламенте о том, что «он будет просить ООН принять за основу цифру 370 тыс. нере- патриированных». Эта цифра, которую, по признанию подателей петиции, «сам премьер Иосида признавал всего лишь предположительной», вызвала их самое резкое несогласие.
В фальсификации официальных цифр уличался и другой член делегации - Вадзима Эйдзи. Одновременно с этим недовольство представителей общественности высказывалось и в адрес третьего делегата Сайто Сёити, который, по их словам, «находясь ранее на посту директора Бюро помощи репатриации в течение 4,5 лет, занимался исключительно вопросами репатриации, включая репатриацию военных преступников, и совершенно не проявлял никакого внимания к вопросам жизненного обеспечения репатриировавшихся».
«Ввиду вышесказанного, — говорилось в протесте, — эти три представителя ни коим образом не представляют японский народ в вопросе о репатриации. Это — провокация, клевета на одну из союзных стран, нарушение Потсдамской декларации и попытка добиться репатриации военных преступников»270.


215
Одновременно с подачей протеста японскому премьеру, который, как и следовало ожидать, не повлек за собой никакой реакции со стороны японского правительства, в день отъезда в Нью-Йорк официальной японской делегации руководители этих трех японских общественных организаций обратились непосредственно в адрес проходившей сессии Генеральной Ассамблеи ООН.
В этой петиции «от имени японского народа, стремящегося к миру, свободе и независимости и безоговорочно поддерживающего Устав ООН и Потсдамскую декларацию», выражалось несогласие с внесением этого вопроса в ООН. Эта позиция подкреплялась следующими аргументами, весьма созвучными заявлениям советских представителей.
Во-первых, «мы считаем, — говорилось в петиции, — что вопрос о задержанных на советской территории японцах, исходя из его характера, должен быть разрешен в соответствии с Соглашением о репатриации японцев с советской территории, заключенным между США и СССР 19 декабря 1946 года».
Во-вторых, по мнению подписавших этот документ, «указанное японским правительством число задержанных на советской территории японцев в 370 с лишним тысяч человек было составлено в определенных политических целях».
В-третьих, «мы убеждены, — особо подчеркивали руководители трех общественных организаций, — что единственно правильными данными по этому вопросу являются данные, которые несколько раз после войны публиковались советским правительством».
В петиции делались довольно аргументированные попытки доказать необоснованность претензий союзных держав в адрес правительства СССР по поводу его сообщений о численности находящихся в СССР японских военнопленных и обращения с ними. Главная вина за возникшие по этому вопросу «международные разногласия» возлагалась на японское правительство, политические замыслы которого были сведены, по существу, к трем основным задачам.
Это - во-первых, стремление «переложить ответственность за недовольство и волнение, вызванное местными


216
военными властями после окончания войны, на союзные державы с тем, чтобы разжечь шовинизм среди японского народа». Во-вторых, японские власти, по мнению руководителей трех общественных организаций, имели своей целью «отвлечь внимание народа от вопроса демократизации страны в соответствии с Потсдамской декларацией, подменить его вопросами внешнего порядка и подавить при этом деятельность по демократизации страны». В- третьих, в действиях японских властей усматривались попытки «возродить силы японского империализма под лозунгом борьбы с коммунизмом, которую разжигали в свое время Гитлер, Муссолини и Тодзио».
В качестве обоснования этих обвинений в адрес японского правительства назывались «его действия в нарушение Потсдамской декларации и конституции Японии», проявившиеся «в роспуске основных демократических организаций... уничтожении основных демократических прав, таких как свобода слова, собраний и т.д., и возрождении армии под видом полицейских сил». Как подчеркивалось в петиции, «выступая против заключения всестороннего мирного договора, правительство стремится окончательно превратить Японию в колонию и военную базу некой страны».
В центре внимания этого обращения — вопрос о расхождении в статистических данных, представленных в официальных документах японского правительства. В качестве первоначальной причины сложившейся ситуации ссылка шла на существование двух источников правительственной информации о находящихся за границей японцах, в сведениях которых по состоянию на 25 сентября 1945 года обнаруживается разница примерно в 700 тыс. человек. Это — военное министерство, заявившее цифру 7 076 174 человека, и Министерство здравоохранения, представившее сведения о б 374 981 человеке.
При этом постоянная корректировка цифр японскими государственными службами наглядно предстает и из двух других упомянутых в документе фактов. Как отмечено в петиции, 24 сентября 1948 года японское правительство заявляло о необходимости возвращения на родину 6 611 008 подданных Японии, а 8 апреля 1949 года —


217
6 613 609. Налицо, таким образом, определенный парадокс: увеличение первоначально названной численности не вернувшихся из-за границы японцев уже после завершения репатриации из районов Формозы, Филиппин, островов Рюкю и Юго-Восточной Азии. Показательно также, что на день подачи петиции официальные данные японского правительства о подданных Японии, подлежащих репатриации из-за границы сразу же после окончания войны, возросли до 6 625 083 человек.
Отмечая столь широкий разброс цифр, за которыми стояли судьбы людей, податели петиции заключают, что «данные японского правительства были составлены исключительно на основе предположений». Отсюда, по их убеждению, «цифра нерепатриированных в 370 тыс. человек высчитывалась на основе предполагаемых данных о количестве японцев, первоначально подлежащих эвакуации, а не каких-либо конкретных материалов, и представляет собой подтасовку. Кроме того, многие факты, — утверждают они, — дают нам основание считать, что большое количество японских частей, находившихся в Маньчжурии перед окончанием войны, было переброшено на южный фронт».
В подтверждение этих выводов приводится довольно определенное высказывание премьер-министра Японии Иосида на заседании бюджетного комитета палаты представителей японского парламента о том, что «эти предполагаемые цифры были определены на основе сообщений репатриантов и Штаба главнокомандующего союзных держав». На отсутствие в Японии точных сведений о не вернувшихся на родину соотечественниках указывал и начальник секции Комитета по репатриации при палате представителей парламента Японии Такаяма. На заседании этого комитета 5 апреля 1949 года он прямо заявил о том, что «ему не удалось установить точных данных об убитых и о дислокации японских частей ввиду хаотичной обстановки в Маньчжурии в конце войны, а также ввиду дезорганизации, царившей в Квантунской армии».
Опротестовав таким образом данные японского правительства о количестве не вернувшихся из СССР быв¬


218
ших солдат и офицеров японской армии, податели петиции предпринимают попытки доказать такую же несостоятельность обвинений в адрес СССР и со стороны Союзного Совета для Японии. В частности, подробному критическому анализу подвергается высказывание его председателя У. Себолда, который, ссылаясь на материалы японского правительства, утверждал, что «число умерших за четыре года (с 1945 по 1948 г.) составило 374 043 человека и что только в 1945 году смертность составила 10%, умерло 272 329 человек».
Это число, по мнению составителей петиции, можно получить, производя расчеты следующим образом: «К числу японцев, находившихся на советских территориях (Дайрен, Северная Корея, Курильские острова, Сахалин, Сибирь) было прибавлено 1 105 837 человек японцев, которые находились в Маньчжурии и которых произвольно считают отправленными на советскую территорию, и от полученной цифры 2 723 492 человека было взято 10%, что и составило 272 349 человек».
При этом «если эта цифра соответствует действительности, — строят свои рассуждения от обратного руководители дружественных СССР организаций, — то это означает, что в 1945 году на советскую территорию отправлено 2 723 490 человек. Эта цифра на 2 с лишним миллиона человек больше количества лиц, подлежащих репатриации из Сибири, которое было указано самим японским правительством, а также более чем на 1 млн 105 тыс. человек превышает количество лиц, подлежащих репатриации с территории, находящейся под контролем СССР, включая Дайрен, Северную Корею, Курильские острова, Сахалин и Сибирь, которое насчитывало 1 617 655 человек».
Эти простые арифметические расчеты подкрепляются ссылками на письменные свидетельства репатриантов, вернувшихся из СССР с последней партией в апреле 1950 года и утверждавших, что «в 28 районах Сибири японских военнопленных не оставалось». Из чего в петиции делается вывод о достоверности заявления советского правительства о завершении репатриации японских подданных из Советского Союза.


219
Одновременно с этим обращается внимание руководителей ООН на продолжающих прибывать в Японию небольшими группами репатриантов из южных районов, и в частности с индонезийских островов Ява, Суматра и т.д. Подателями петиции предлагается рассматривать этот факт как «свидетельство того, что в этих районах все еще находится свыше 300 тыс. человек», о чем умалчивается правительствами соответствующих стран.
Большое место в петиции уделяется также критике японского правительства за «поразительно слабые меры по обеспечению жизненных условий репатриантов».
Суть же самого обращения трех японских организаций к Генеральной Ассамблее ООН сводилась к призыву к тому, чтобы эта международная организация, «используя свое огромное влияние», во-первых, «окончательно разоблачила лживый характер материалов японского правительства и покончила с его политическими устремлениями, которые идут вразрез с Уставом ООН и Потсдамской декларацией». Во-вторых, ООН призывалась начать «детальное расследование во всех районах Тихого океана, где в основном и находится подавляющее большинство японцев, судьбы которых неизвестны». И, в-третьих, на нее возлагалась задача призвать японское правительство на основании статьи 9 Потсдамской декларации «улучшить жизненные условия для репатриантов, которым еще не гарантирована мирная и производительная жизнь»271.
Трудно настаивать на достоверности всех приведенных в этой петиции фактов и цифр, но, на первый взгляд, они выглядят весьма убедительно. При этом в содержании данного документа отчетливо прослеживаются подходы и общая аргументация, практически повторяющие выдержки из закрытых советских документов служебного пользования. Это позволяет сделать предположение о том, что это обращение, по-видимому, писалось либо под диктовку советских представителей, либо, по крайней мере, не без их непосредственного участия. Возможно также, что это была сознательно спланированная Москвой акция, чтобы укрепить пошатнувшуюся позицию по данному вопросу советского представителя в ООН.


220
Тем не менее, несмотря на все предпринятые советскими властями пропагандистские шаги с целью снять вопрос о японских военнопленных с повестки дня Генеральной Ассамблеи ООН, обсуждение текста «Протеста», подготовленного бывшими союзными странами во главе с США в адрес СССР, как и планировалось, началось 7 декабря 1950 года в Третьем комитете по социальным, гуманитарным и культурным вопросам Генеральной Ассамблеи ООН.
Представители США, Англии и Австралии единым блоком вынесли на обсуждение совместный проект резолюции, в которой говорилось, что «Генеральная Ассамблея выражает беспокойство в связи с поступившими сведениями о том, что значительное число пленных, взятых во время Второй мировой войны, не было репатриировано на родину, а также не представлены отчеты об их судьбе». В связи с этим предлагалось «всем правительствам, во власти которых все еще находятся указанные лица, действовать в соответствии с общепринятыми нормами международных отношений и вышеуказанными международными соглашениями и конвенциями, требующими, чтобы по окончании военных действий всем пленным как можно скорее была предоставлена полная возможность репатриации».
В целях разрешения этой проблемы учреждалась Комиссия ООН по делам военнопленных, состоящая из трех «квалифицированных и беспристрастных» лиц, назначаемых Генеральным секретарем. Этой Комиссии поручалось «запрашивать соответствующие правительства или власти об исчерпывающей информации относительно пленных, поступивших во власть или в распоряжение любого иностранного правительства в результате военных действий во время Второй мировой войны и еще не репатриированных или не указанных в отчетах об их судьбе». В ее задачи также входило содействие «всем правительствам и властям, которые этого желают, в проведении мер по репатриации и облегчению репатриации всех таких лиц, являющихся гражданами их стран, или в сообщении полной информации относительно этих лиц»272.
Одним из авторов совместного проекта резолюции выступил представитель Австралии Макинтайр, который в


221
своем выступлении подробно остановился на вопросе о положении японских военнопленных в СССР, аргументируя это тем, что его правительство принимало непосредственное участие во всех попытках выяснить судьбы не вернувшихся из советского плена подданных Японии.
Представив собравшимся фактическую сторону вопроса и рассказав о всех усилиях союзных держав, приложенных для получения удовлетворяющей их информации от правительства Советского Союза, австралийский делегат назвал цифру в 369 382 человека, судьбы которых требовали выяснения. При этом довольно симптоматично прозвучало его замечание о том, что это число не включало в себя многих женщин, детей и других гражданских лиц, которые в строгом смысле слова никогда не являлись военнопленными. Он особо подчеркнул постепенное стирание различий между гражданским и военным личным составом по истечении времени после окончания войны. «Доминирующим же фактом», по мнению австралийской делегации, являлось то, что «около 370 тыс. японцев фактически были забыты властями, так как ни близкие, ни друзья этих японцев не могли ничего узнать о них»273.
Делегаты США, Англии и Австралии в своих выступлениях в поддержку представленной ими резолюции обосновывали свою инициативу недоверием к сообщениям ТАСС по вопросам репатриации. Убеждая членов Комитета руководствоваться гуманитарными целями в подходах к этой проблеме, они приводили уже известные факты нарушения Советским Союзом общепринятых международных норм и союзнических обязательств, о которых не раз упоминалось в нотах США. Одновременно с этим вновь акцентировалось внимание на усилиях Запада облегчить участь японских военнопленных, находившихся в СССР.
В сложившейся ситуации представитель СССР профессор С.С. Арутюнян был поставлен перед трудной и почти невыполнимой задачей оказать противодействие наступательной инициативе бывших союзников, имевших подавляющее большинство своих сторонников в этой организации, и, по возможности, заблокировать предложенную ими резолюцию.


222
Свое выступление он начал с того, что оценил постановку этого вопроса Генеральной Ассамблеей как нарушение статьи 107 Устава ООН. Далее следовало напоминание о том, что ни один из органов ООН не уполномочен рассматривать действия, «предпринятые или санкционированные в результате Второй мировой войны несущими ответственность за такие действия правительствами, в отношении любого государства, которое в течение Второй мировой войны было врагом любого из государств, подписавших настоящий Устав»274.
Вторым аргументом С.С. Арутюняна в пользу обоснования беспредметности начавшегося обсуждения явилась его ссылка на сообщения советской печати об окончании репатриации немецких и японских военнопленных. В связи с чем постановка этого вопроса на Генеральной Ассамблее ООН представителями США, Англии и Австралии оценивалась им как акция, преследовавшая, главным образом, политические цели. Эти цели он далее определил как попытку «отвлечь внимание японского и немецкого народов, а также мировое общественное мнение от политики США, направленной на экономическое и политическое закабаление Японии и Западной Германии, на ремилитаризацию этих стран и на использование их в новой мировой войне, подготавливаемой правящими кругами США»275.
Политические рекомендации, полученные из Москвы, вменяли в обязанность советскому представителю продемонстрировать также на конкретных примерах, что «постановка вопроса потребовалась США, чтобы прикрыть невыполнение своих собственных обязательств по репатриации японских и немецких военнопленных». И С.С. Арутюнян достойно справился с поставленной перед ним задачей. В своем выступлении он подробно остановился на фактах жестокого обращения с японскими военнопленными и высокой смертности в американских лагерях, на отсутствии информации о судьбах 336 тыс. военнопленных в районах боевых действий США и Великобритании - на Окинаве, Филиппинах и т.д. Приводились убедительные примеры использования японских военнопленных на принудительных работах, в том числе


223
и на сооружении военных объектов на Гавайях, Окинаве, в Сингапуре и других странах даже после того, как американскими властями было заявлено о полной их репатриации. Давались ссылки на зарубежную прессу в подтверждение того, что японские солдаты и офицеры, взятые в плен в Малайзии, были брошены на борьбу с малайским движением за независимость, а также воевали по приказу Чан Кайши в Китае и нидерландского правительства в Индонезии276.
Одновременно с этим советский представитель довольно убедительно продемонстрировал, как в Штабе оккупационных войск в послевоенные годы происходила манипуляция цифрами численности японских военнопленных, находившихся в СССР. Прежде всего он привел документально доказанное признание генерала Д. Макартура в том, что «эти цифры представляют собой не что иное, как ориентировочные данные», притом что «штаб генерала Макартура одно время утверждал, что эти цифры были получены от японского правительства». В свою очередь японское правительство «в ряде случаев определенно заявляло, что имело место как раз обратное и что имеющиеся в его распоряжении статистические данные относительно военнопленных поступили от генерала Макартура».
С.С. Арутюнян показал также, что согласно официальным сведениям 1946 года, исходящим от генерала Д. Макартура, общее число подлежащих репатриации из СССР японских военнопленных возрастало из месяца в месяц, пока не достигло цифры примерно 700 тыс. человек. Одновременно с этим им было приведено высказывание того же Д. Макартура, сделанное год спустя и свидетельствующее, по его словам, об отсутствии какой-либо «возможности определить, хотя бы и очень неточно, число японских войск, захваченных в Маньчжурии в момент сдачи».
Объяснение причин этой противоречивой позиции главнокомандующего оккупационными силами, по мнению советского представителя, можно было найти как в японской прессе, так и в ряде официальных документов, свидетельствующих о том, что «в то время как в районах боевых действий Соединенных Штатов и Соединенного Королевства японские армии сдавались массами, на со¬


224
ветском театре военных действий они были разбросаны и пытались индивидуально или небольшими группами проникнуть на юг».
Далее, С.С. Арутюнян указал в своей речи на неправильное толкование генералом Д. Макартуром официальных данных советского правительства. В частности, по его утверждению, сообщение ТАСС о том, что «во всем районе боевых действий Советского Союза на Дальнем Востоке советскими армиями было взято в плен 594 тыс. японцев, из них 70 880 человек были почти немедленно освобождены», было истолковано в штабе как «совокупность этих цифр, относящихся якобы только к Маньчжурии».
И, наконец, в завершение представленных доводов советский дипломат остановился на попытках американцев причислить всех без вести пропавших, убитых и раненых в различных районах мира к числу пленников советских лагерей. Он напомнил о подобных случаях, имевших место в отношении 8 тыс. японских солдат, погибших в результате торпедирования транспортного судна возле Кореи, японских пленных, утонувших в море или дезертировавших в Малайзии и т.д.277
Эта довольно логично и эффектно построенная система аргументов советского представителя ставила под сомнение и тем самым отчасти смягчала ряд довольно серьезных претензий западных держав в адрес СССР. Все факты, приведенные советским представителем в защиту позиции своей страны, и его попытки уличить бывших союзников в фальсификации данных прозвучали весьма убедительно. Однако они не смогли снять всех обвинений в адрес советских властей в игнорировании международных соглашений и конвенций об обращении с военнопленными.
Достаточно сказать, что к тому времени СССР не представил ни одного сообщения правительству Японии или Международному Комитету Красного Креста относительно характера тех военных преступлений, в которых обвинялись удерживаемые в советском плену подданные Японии, не говоря уже о том, что в большинстве случаев сами эти преступления с точки зрения международного права не могли быть причислены к разряду военных.


225
Вокруг выступления советского делегата разгорелась жаркая дискуссия. Высказывались самые различные мнения — от выражения сомнений по поводу целесообразности рассмотрения этого вопроса в ООН до попыток изменить содержание внесенной резолюции. В частности, представители Саудовской Аравии, Ирана, Индии, Ирака, Афганистана и других стран в своих комментариях по поводу обсуждаемых событий четко дали понять, что обвинения, выдвинутые делегациями США и Англии против СССР, носят, по их мнению, политический характер, и они предпочли бы решить этот вопрос в духе гуманности.
Одновременно с этим делегаты этих стран признали, что фактические материалы, приведенные в выступлении советского представителя, являются весьма аргументированными. Более того, по их мнению, не могут оставаться без внимания и обвинения, выдвинутые против США и Англии о невыполнении ими своих обязательств по репатриации военнопленных.
Дискуссию продолжили делегации Люксембурга и Голландии, которые заявили о своем удовлетворении в отношении обращения с их военнопленными в СССР и предлагали разрешить этот вопрос путем двусторонних переговоров заинтересованных государств. Другие же участники обсуждения сочли наиболее целесообразным обратиться к Международного Комитету Красного Креста как органу, наиболее заинтересованному в данном вопросе, и намеревались предложить учреждение комиссии, которая функционировала бы под руководством Красного Креста.
Как и следовало ожидать, страны социалистического блока выступили против рассмотрения вопроса о репатриации на Генеральной Ассамблее ООН и создания Комиссии по военнопленным, считая это нарушением Устава ООН. В защиту позиции советского правительства первым высказался украинский делегат С.П. Демченко. Он решительно отверг неоднократно прозвучавшее на заседании Комитета утверждение о том, что в Советском Союзе еще имеются немецкие, японские и итальянские военнопленные, указав на то, что «вопрос о военнопленных поставлен в Организации Объединенных Наций лишь 15 Е. Л. Катасонова


226
для того, чтобы оклеветать Советский Союз и ввести в заблуждение международное общественное мнение»278.
Посланец союзной Украины постарался в своем выступлении перевести острие критики на самих же инициаторов этого обсуждения, подчеркнув, что «определенные правительства не выполнили своих обязательств в отношении военнопленных. Таких военнопленных, — безапелляционно заявил он, — надо искать на английских и американских территориях».
В подтверждение своих слов С.П. Демченко вместе с поддержавшими его представителями других социалистических стран Виневичем (Польша) и Гофмейстером (Чехословакия) представили на рассмотрение Комитета дополнительные материалы, свидетельствующие о том, что правительства США, Англии, Франции и Австралии продолжают задерживать на своих территориях сотни тысяч немецких и японских военнопленных279 .
Проведенная в Москве тщательная подготовка контраргументов советской делегации в адрес бывших союзников и хорошо отработанная координация действий союзных делегаций позволили им на какой-то момент перехватить наступательную инициативу и изменить ход обсуждений. В силу этого обстоятельства вторая часть работы Комитета оказалась по существу полностью посвященной широкой дискуссии вокруг параграфа 107 Устава ООН. Она развернулась между представителями советского блока, куда вместе с перечисленными выше делегациями вошла также делегации БССР, а также солидаризующихся с ними стран, и англо-американского большинства в ООН.
Не останавливаясь подробно на содержании всех выступлений, отражающих порой диаметрально противоположные подходы к этому вопросу, следует обратить внимание на то, что тогда в стенах ООН впервые прозвучало мнение о тесной взаимосвязи проблемы военнопленных с принципами защиты прав человека. Это суждение отражало по тем временам новый подход к существу обсуждаемого вопроса, поскольку в то время проблемы военнопленных и прав человека не только относились к различным областям международного права (соответствен¬


227
но, право войны или, выражаясь современными понятиями, «гуманитарное право» и международное публичное право), но и полномочия по их рассмотрению четко разграничивались между двумя самостоятельными организациями ~ ООН и МККК, деятельность которых по существу не пересекалась. И этот новый подход нашел свою поддержку среди большинства участников дискуссии.
Одновременно с этим на заседании Третьего комитета произошла еще одна политическая сенсация. Выступившая на нем 7 декабря представительница США Э. Сэмпсон впервые обозначила количество не репатриированных из СССР японцев цифрой в 316 тыс. человек. При этом она предусмотрительно признала вероятность дальнейшего увеличения этой цифры до полумиллиона и указала на то, что имеющиеся в ее распоряжении цифры получены из данных переписи или из подсчетов, произведенных на основе опроса репатриантов280 .
Основной посылкой ее выступления прозвучала мысль о том, что «никто, кроме советского правительства, не знает точного числа военнопленных, находящихся в настоящее время на советской территории». Стараясь соблюдать объективность, американка для наглядности вновь привела сообщение правительства СССР о задержании на его территории в качестве военных преступников либо по причине болезни всего лишь 2 467 человек. И одновременно с этим противопоставила ему утверждение правительства Японии о том, что «по крайней мере 369 382 человека еще не репатриировано и что нет никаких сведений об их судьбе».
Из этого следовал вывод, также озвученный ею: «Невозможно предположить, что все остальные японцы были убиты во время военный действий. Трудно поверить даже и тому, что, как сообщалось в советской печати от 11 сентября 1945 года, 80 тыс. человек было убито во время военных действий. Необходимо напомнить, что военные действия между Советским Союзом и Японией продолжались не более шести дней. Если бы все эти военнопленные умерли в лагерях, то советское правительство, согласно его международным обязательствам, должно было 15е


228
бы уведомить об их смерти или японское правительство или главнокомандующего»281.
На это выступление сразу же последовала реакция японских официальных лиц. Информационный отдел японского МИД сделал по этому поводу заявление, в котором было указано, что «после окончания войны в момент оккупации советской армией Маньчжурии, Курильских островов, Сахалина и Северной Кореи в этих районах находилось 2 726 тыс. японцев, из которых до настоящего времени репатриировано около 2 357 тыс. человек. Таким образом, не репатриировано 370 тыс. человек. Одновременно с этим в результате проведенной разными способами проверки на 31 августа сего года число не репатриированных лиц, фамилии и другие данные о которых стали точно известны, составило 316 339 человек. Эти цифровые данные не входят в данные проверки, проводившейся 1 октября сего года во время всеобщей переписи. Таким образом, в процессе дальнейшей проверки эта цифра должна увеличиться»282.
Итогом недельной дискуссии в Третьем комитете ООН по гуманитарным, социальным и культурным вопросам стала победа англо-американского блока, которому в конечном итоге удалось провести проект совместной резолюции.
14 декабря этот документ с некоторыми поправками 43 голосами против и при 6 воздержавшихся был принят Генеральной Ассамблеей ООН. Вопреки возражению советской стороны резолюция учредила Комиссию по военнопленным и рекомендовала всем соответствующим правительствам и властям в полной мере сотрудничать с Комиссией, давать всю необходимую информацию и предоставить право доступа в их страны и в те области, где могут находиться военнопленные. Комиссии же вменялось в обязанность докладывать о результатах своей работы Генеральному секретарю для сообщения членам ООН.
16 декабря 1950 года Министерство иностранных дел Японии опубликовало официальное заявление, в котором выражалась глубокая благодарность правительства и народа Японии в адрес Организации Объединенных Наций за принятие этой резолюции.


229
2 Специальная комиссия ООН по военнопленным: новый формат обсуждения и
старая тактика его основных участников
Признавать сложившиеся политические реалии не входило в планы советского руководства. После закрытия V сессии Генеральной Ассамблеи ООН, сославшись на нарушение 107-й статьи Устава ООН и констатируя полное выполнение нашей страной своих международных обязательств по репатриации иностранных военнопленных, советские представители сразу же заявили о том, что резолюция Генеральной Ассамблеи ООН от 14 декабря 1950 года не может иметь силы для нашей страны. Одновременно с этим советские дипломаты с первых дней работы Специальной комиссии ООН по военнопленным бойкотировали все инициативы и официальные обращения этой организации в адрес руководителей МИД СССР.
Первый такой запрос на имя министра иностранных дел СССР поступил в советское представительство ООН 23 февраля 1951 года. Генеральный секретарь ООН, ссылаясь на известную резолюцию, обращался с просьбой сообщить до 30 апреля 1951 года имена военнопленных, все еще находящихся на территории СССР, с указанием причины их задержания и местонахождения, а также имена военнопленных, скончавшихся во время нахождения в плену с указанием времени и причины их смерти, места погребения.
По рекомендации экспертов МИД это письмо было оставлено без ответа с прежней аргументацией. «Вопрос о военнопленных был включен в повестку дня V сессии Ассамблеи по настоянию США, Англии и Австралии. Делегация СССР возражала и голосовала как против включения в повестку дня Ассамблеи этого вопроса, так и против самой резолюции, поскольку данный вопрос входит в категорию проблем послевоенного урегулирования, которым согласно ст. 107 Устава ООН не может заниматься», — было написано в служебной записке руководителя американского отдела А.А. Рощина на имя заместителя министра иностранных дел В.А. Зорина от 14 марта 1951 года283.


230
В этой предвещающей новый политический скандал ситуации Госдепартамент США предпринимает очередную безуспешную попытку поставить этот вопрос перед советскими властями в своем ответе на «Замечания» правительства СССР от 7 мая 1951 года по вопросу американского проекта мирного договора с Японией. Но и этот хитрый политический ход не приносит ожидаемых результатов.
В очередной раз взаимные упреки и не удовлетворенные политические амбиции бывших союзников взяли верх над дипломатической корректностью и здравым смыслом, выявив полную бесперспективность продолжения в этом русле советско-американского диалога. Да и сама проблема, казалось, уже постепенно теряла свою остроту в глазах международного общественного мнения, удовлетворенного созданием Специальной комиссии ООН по военнопленным и ожидавшего результатов от ее практических действий. Но Комиссия молчала, отвергнутая Москвой. Бездействовали и руководство ООН, и Госдепартамент США, чьи запросы не выявили изменений позиции Москвы. Ситуация в определенной степени оказалась «заблокированной». И чтобы вновь «запустить» весь созданный политический механизм в действие, американские оккупационные власти активизируют действия правительства Японии.
16 и 19 июня 1951 года премьер-министр Японии Иосида направляет сразу два письма председателю Генеральной Ассамблеи ООН Энтезаму, в которых вновь от имени японского народа обращается с просьбой ускорить репатриацию японцев из Советского Союза. К первому письму прилагалось так называемое «Замечание» японского правительства. Оно касалось речи советского представителя на заседании Третьего комитета ООН от 7 декабря 1950 года и являлось своего рода опровержением заявления правительства СССР о завершении репатриации японских военнопленных с его территорий. Второе письмо от 19 июня также сопровождалось отдельным приложением, в котором содержался подробный отчет о том, каким образом японское правительство вычислило число нерепатриированных японцев.


231
В этом документе указывалось, что «японское правительство ранее опубликовало ориентировочные данные, согласно которым 370 тыс. лиц японской национальности не были репатриированы с советской территории и территорий, оккупированных советскими вооруженными силами в конце войны. В результате расследований, проведенных в Японии, правительство смогло установить имена 340 585 нерепатриированных лиц. Из этого числа находится в живых (на советской территории, включая Сахалин и Курильские острова) 77 637 человек (20 386), умерло 234 151 (48 324) и пропало без вести 28 797 (874)»284.
Советская сторона продолжала настаивать на своих ранее сделанных заявлениях. По оценке советских экспертов, представленные японским правительством расчеты не могли с достаточной долей точности отражать реальное положение дел. Высказывалось, в частности, предположение, что в них могли быть включены лица, проживавшие в том или ином районе Японии до войны, только на том основании, что их не обнаружили по старому адресу к началу 50-х годов. Наряду с этим не исключалась и вероятность того, что в эти списки могли войти и те, кто погиб при кораблекрушениях на японо-американском театре военных действий и т.д. Кроме того, по имевшимся сведениям, некоторые военнопленные еще задерживались американцами на островах Тихого океана.
Что же касается подкрепления этих данных необходимыми свидетельскими показаниями, то механизм их получения был описан, в частности, газетой «Дзиммин симбун» в номере от 29 января 1951 года, на которую неоднократно ссылались советские дипломаты в своих аналитических записках. В ней рассказывается о том, как бывший военнопленный крестьянин по фамилии Нисино из префектуры Исикава был жестоко избит при допросе в октябре 1950 года. Когда же Нисино получил вторичный вызов на допрос, он покончил жизнь самоубийством.
Сведения о жестокости японских и американских властей к вернувшимся на родину репатриантам часто публиковал на своих страницах и журнал «Острэлиен демократ». Подобные статьи, безусловно, работали в пользу


232
СССР, но не снимали с повестки дня проблему в целом. Это вменялось в обязанность вновь созданной Комиссии ООН по военнопленным, первое заседание которой было намечено на лето 1951 года.
В связи с подготовкой к началу работы Комиссии департамент информации ООН выпустил специальное сообщение, в котором указывалось, что на запрос Секретариата ООН о военнопленных ответили 45 государств, в том числе правительство Японии. Эти документы вместе с меморандумом Секретариата ООН были разосланы всем членам этой организации, в том числе и СССР. Но наша страна демонстративно отказалась от участия в работе по экспертизе материалов, представленных правительствами Японии и других стран, также как, впрочем, и воздержалась от ответа на аналогичное обращение в свой адрес. 22 июня из Секретариата ООН в советское представительство вновь последовало напоминание с просьбой ускорить направление необходимых для начала ее работы материалов. Однако Москва по-прежнему молчала.
Тем временем 26 июня Секретариат ООН объявил о завершении формирования Специальной комиссии - так называемой «Комиссии трех». В ее состав вошли: графиня Ф. Бернадотт, вице-председатель Международного суда Х.Г. Герреро (председатель) и судья Верховного суда Бирмы Аунг Хино. Было принято решение, что предстоящие обсуждения, по крайней мере некоторое время, будут носить частный характер, и на их основе будет проводиться неофициальная дискуссия.
Первое заседание Комиссии прошло в Нью-Йорке с 30 июня по 15 августа 1951 года. В процессе ее работы были рассмотрены материалы правительств ФРГ, Японии и Италии, «подтверждающие» нахождение на советской территории нескольких десятков тысяч подданных этих государств. Среди прочих фигурировал и объемный документ под названием «Информация, передаваемая правительствами относительно военнопленных», направленный 24 июня 1951 года дипломатической секцией Штаба главнокомандующего вооруженными силами союзных держав в Японии в адрес Генерального секретаря ООН.


233
О содержании этого документа мы можем судить лишь в общих чертах по найденному в архивах проекту заключения МИД СССР, точную дату написания которого установить не удалось, но предположительно его можно датировать ноябрем 1951 года. Не трудно представить, что это заключение состоит из известного набора критических высказываний в адрес американских властей, подкрепленных риторическими заявлениями, и повторения уже не раз приводимых фактов в защиту позиции Советского Союза, в том числе в выступлении советского представителя С.С. Арутюняна в ООН в декабре 1950 года.
Как можно понять, документ Штаба оккупационных войск начинался с утверждения о том, что репатриация японских военнопленных, находившихся под контролем США, была полностью закончена. На это, в частности, указывало заявление американцев о том, что под юрисдикцией главнокомандующего союзными войсками остаются только те военнопленные, которые отбывают срок заключения в токийской тюрьме Сугамо. Тем самым подчеркивалось полное выполнение бывшими союзниками взятых на себя обязательств в отношении японских военнопленных и обосновывались встречные требования адекватных действий с советской стороны.
Далее, давалась подробная картина положения японских военнопленных в СССР. Следовала большая доказательная база, состоявшая из фактов и цифр, в обоснование обвинения СССР в нарушении международных правовых норм в отношении японских военнопленных. Так, например, в первой главе этого документа под названием «Оккупация, осуществляемая вооруженными силами Советского Союза» в вину СССР вменялись длительные сроки пребывания советских войск в Маньчжурии, а также на территории Северной Кореи, Южного Сахалина и Курильских островов.
Во второй главе «Высылка в Сибирь и другие районы» утверждалось, что военнопленные и значительное число японских гражданских лиц, находившихся в районах, подконтрольных советской армии, «были переведены далеко вглубь территории СССР» и «были там обречены на принудительный труд». Этот факт, как указывалось


234
в тексте, «противоречит принципам гуманного отношения к военнопленным и нарушает условие Потсдамской декларации».
Одна из следующих глав была посвящена вопросам репатриации и названа «Репатриация с территории СССР и районов, оккупированных советскими войсками в конце войны». Для иллюстрации был приведен подробный анализ цифровых данных.
Далее шла глава «Обращение с военнопленными в Советском Союзе», в которой подробно рассматривались заявления по этому поводу правительств США и Японии, а также дипломатического представителя штаба Макартура У. Себолда. В документе заострялось внимание на якобы имевших в СССР место нарушениях общепринятых правовых норм в отношении военнопленных, в особенности в области судебных преследований. В числе таких фактов назывались пытки во время следствия и другие способы принуждения к написанию письменных признаний, а также действия, свидетельствующие о произволе суда.
Так, например, в разделе «А» параграфа 2 содержится утверждение, что «рапорты о допросах односторонне фабриковались советскими властями», что они включали «положения, о которых подозреваемые никогда не говорили, и что подозреваемых принуждают подписывать рапорты, не ставя их в известность о содержании». В разделе «Б», озаглавленном «Судебный процесс», указывалось на то, что в советском суде «нет ни защиты для обвиняемого, ни возможности апеллировать».
Фиксировались и другого рода нарушения. В разделе «Д» констатируется, что «японские пленные определены к более трудной работе и им дается большая норма, чем русским осужденным». В разделе «Е» говорится о том, что «освобожденных японских военнопленных не переправляют в Японию, а якобы выпускают из тюремных ворот прямо в сибирскую тайгу».
Одним словом, в документе приводится большое количество реальных и вымышленных примеров для подтверждения фактов нарушения со стороны СССР прин¬


235
ципов международного права: Гаагской конвенции 1907 года, Женевских конвенций 1929 и 1949 годов и т.д.
Коль скоро речь идет о заключении советских дипломатов, остановимся и на их контраргументах в свою защиту. В первую очередь, они прибегают к ссылкам на иностранную прессу, свидетельствующую о том, что американцы не репатриировали значительное число японских военнопленных. Причем характерно, что все приводимые в качестве доказательств источники датируются 1946 — 1947 годами.
Так, например, цитируется статья из «Асахи» от 24 октября 1947 года. В ней поднимался вопрос о неизвестной судьбе 500 тыс. бывших японских военнослужащих, бесследно исчезнувших после войны в районе действий англо-американских войск. При этом газета подробно описывала, где именно и сколько, по ее данным, насильственно удерживалось японских подданных. С тех пор, по утверждению советских экспертов, «это сообщение никогда не было опровергнуто», и штаб Макартура «обходил этот вопрос молчанием».
Еще один пример, приведенный советскими дипломатами. Это - ссылка на заявление начальника американской армейской жандармерии генерала Брайна, сделанное им еще в начале 1946 года. Он, в частности, указывал на то, что «последняя партия японских военнопленных общим количеством в 666 человек отправляется из США 9 января. Из этой партии работоспособные - 484 человека — направляются на Гавайи, а 182 человека неработоспособных направляются в Японию». В этой связи Москва задается вопросами о том, кто входил в разряд «нетрудоспособных», и можно ли считать репатриацией перевод военнопленных из одного места в другое не в целях отправки на родину, а для продолжения использования на принудительных работах.
Далее приводятся уже не раз озвученные советскими представителями замечания по поводу данных японских источников о количестве японских военнопленных, не репатриированных из СССР. Подводя итоги делается традиционный вывод о том, что «противоречивость этих данных свидетельствует о беспорядке, существующем в де¬


236
лах японского правительства по репатриации, пользуясь которым американские и японские реакционные круги разжигают клеветническую кампанию против Советского Союза».
Примерно в том же ключе рассматриваются в соответствующих главах служебного материала и другие заявления американской военной администрации. При этом в качестве опровергающих документов с советской стороны приводятся в основном выдержки из благодарственных писем, составленных японскими военнопленными при отправке на родину, а также фрагменты из их частной переписки.
Утверждается, что только в 1948 году две тысячи японских военнопленных написали такие благодарственные письма, которые были опубликованы в сборнике «Жизнь военнопленных в СССР» (1948 год), а также в советской прессе. В качестве иллюстрации приводится текст одного из них под названием «Благодарность японских военнопленных главе Советского правительства тов. И.В. Сталину», подписанный 66 434 японскими гражданами и опубликованный в газете «Правда» 6 мая 1950 года. В нем возвращавшиеся на родину граждане Японии заявляли о том, что в Советском Союзе они «впервые стали духовно свободными людьми и познали правду».
На основании этих писем в МИД делали вывод о том, что «на территории Советского Союза полностью отсутствовало какое-либо принуждение к труду, военнопленные получали определенную плату за свой труд и надбавку за перевыполнение нормы» и т.д.
Но все-таки центральное место в этом заключении советских дипломатов принадлежит опровержению термина «оккупация», употребленного американцами в отношении действий советских войск на Дальнем Востоке. Приводя обращение Сталина к советскому народу от 2 сентября 1945 года, а также соответствующие разделы Ялтинского соглашения, составители этой справки считают данные аргументы достаточно весомыми в пользу утверждения о том, что Южный Сахалин и Курильские острова являются советской территорией. Отсюда вытекает и их формулировка о «восстановлении принадле¬


237
жащих России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 году»285.
Однако большая часть американских газет и журналов так же, как и другая иностранная пресса, представляла эти проблемы в совершенно ином свете. На их страницах все чаще стали появляться статьи об узниках войны, которых Москва скрывает в так называемых «лагерях молчания». В этой связи 2 августа представитель СССР в Совете безопасности ООН С.К. Царапкин в своем письме в Центр просил своих коллег по МИД дать достойный ответ «на клеветнические выступления американской печати по вопросам немецких, японских и других военнопленных»286. Советские же власти в создавшейся ситуации предпочли не проявлять особой активности в этом вопросе.
Тем временем 25 июля 1951 года Министерство иностранных дел Японии опубликовало «Белую книгу» по вопросу о репатриации японцев с советской территории и территорий, «контролируемых китайскими в другими коммунистами». В ней сообщалось, что японское правительство зарегистрировало смерть 234 тыс. японских военнопленных в советских лагерях. Отмечалось, что японские власти решительно требуют возвращения 78 тыс. военнопленных, все еще остающихся в СССР, и сведений о судьбе 29 тыс. без вести пропавших. Одновременно с этим авторы «Белой книги» обвиняли СССР в плохом обращении с японскими военнопленными и в нарушении прав человека287.
В частности, в ней говорилось, что «людей, заподозренных во враждебном отношении к коммунизму, запугивают, бьют, лишают сна и подвергают всевозможным пыткам до тех пор, пока те не отрекутся письменно от своих убеждений. Иногда такое признание вырывают с помощью наркотических средств, — подчеркивалось в этом издании. — Некоторые японские военнопленные и пленные из числа гражданского населения, отбывшие срок, не отправляются в Японию после освобождения, а выпускаются из тюрьмы и должны сами добираться домой, блуждая по тайге, — констатируется авторами “Белой книги”. — Что же касается здоровых людей, то их зас¬


238
тавляют принимать советское гражданство и направляют на принудительные работы в лагеря»288.
Советские представители в Токио сразу же опровергли содержание этого издания. С резкой критикой по этому поводу в адрес японского правительства выступила и газета «Асахи». В противовес официальной линии, она сообщала о том, что «в джунглях южных морей, как полагают, все еще скрывается значительное число японских военнослужащих. Управление по репатриации в течение 6 лет не установило истинного положения и не может даже приблизительно определить, сколько японцев находится в этих районах, — несколько тысяч или несколько десятков тысяч человек. Управление по репатриации получило сообщение, в котором указывается, что 200 — 300 тыс. японцев скрываются в джунглях Индокитая, более 10 тыс. человек — на острове Ява т.д.».
Одновременно в статье сообщается, что «на полях сражений на островах южной части Тихого океана остались не погребенными несколько сот тысяч убитых японских солдат и офицеров. А в различных районах на Филиппинах, по словам одного писателя — бывшего военнопленного, все еще находилось большое число японских солдат».
Что же касается подробностей составления «Белой книги», то «Асахи» утверждала, что «при определении числа нерепатриированных японское правительство исходило из так называемого “основного числа японцев, подлежащих репатриации”, вычисленного в свое время Штабом американских оккупационных войск и правительством Иосида. Причем между данными штаба и правительства имелось расхождение в 600 — 700 тыс. человек». Так, например, «несмотря на то что к августу 1944 года 1-я дивизия была переброшена из Сонву на остров Лейте, 22-я дивизия — из Тунгунь на остров Окинава, а 10-я дивизия — из Цзямусы на остров Лусон, в числе японцев, подлежащих репатриации, было указано, что весь личный состав этих дивизий в момент капитуляции Японии находился в Маньчжурии»289.
В отличие от «Асахи» большинство японских газет сопроводило выход «Белой книги» серией очередных статей с нападками в адрес СССР. Примечательно, что по


239
заявлению представителя МИД Японии, японское правительство пригласило членов Комиссии ООН по делам военнопленных как можно скорее посетить Японию и провести необходимое расследование. Японский представитель выражал также надежду на то, что вопрос о репатриации японцев будет поставлен на VI сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Как сообщила газета «Токио симбун», «прибытие членов Комиссии в Японию ожидается в середине августа»290. Японские средства информации сразу же взяли на вооружение и широко распространили в Японии идею о том, что созываемая осенью 1951 года очередная сессия Генеральной Ассамблеи ООН вновь поднимает этот вопрос на основании отчета так называемой «Комиссии трех».
Действительно, 8 августа 1951 года председатель Комиссии X. Герреро от своего имени разослал циркулярное письмо всем причастным к проблемам военнопленных странам, в котором официально информировал о первом заседании Комиссии, характере ее деятельности и составе. В нем особо подчеркивалось, что «Комиссия единодушно пришла к заключению, что она не является ни судебным органом, ни органом политического расследования. Комиссия единодушна в своем мнении о том, что ее задача состоит в достижении решения вопроса о военнопленных в чисто гуманитарном духе и на условиях, приемлемых для всех заинтересованных правительств. Комиссия поэтому приступает к своей задаче с единственной целью - оказать помощь в деле организации международного сотрудничества для разрешения международных проблем, представляющих общий интерес»291. X. Герреро обращался ко всем представителям заинтересованных государств с просьбой об оказании доверия Комиссии и сотрудничестве с ней путем предоставления необходимой информации и т.д.
На основании этого нового обращения, уже упоминавшийся руководитель отдела США советского МИД А.А. Рощин вновь подает служебную записку теперь уже на имя А.Я. Вышинского с предложением «ограничиться принятием письма к сведению без подтвержде¬


240
ния его получения», поскольку оно носит чисто ознакомительный характер292.
Однако на сей раз руководство МИД избрало иную тактику, как можно предположить, в связи с предстоящими переговорами по мирному договору в Сан-Франциско. Напомню, что правительство США внесло в статью 6 этого договора требование выполнения статей Потсдамской декларации от 26 июля 1946 года. Одновременно с этим в Москве не исключали также реальной возможности постановки этого вопроса на предстоящей VI сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Париже.
В этой связи 13 сентября советское представительство при ООН направляет ноту Секретариату ООН, которая в дальнейшем была разослана всем членам Специальной комиссии ООН по военнопленным. Содержание ее сводилось к повторению уже привычной формулировки об окончании репатриации немецких, японских и итальянских граждан, за исключением лиц, осужденных и находящихся под следствием за военные преступления. Ссылка шла на соответствующие заявления ТАСС.
Одновременно с этим советские дипломаты, сочтя вероятным новое обсуждение этого вопроса на ближайшей VI сессии Генеральной Ассамблеи ООН, приступили к подготовке необходимых на этот случай материалов. Об этом свидетельствует, в частности, Справка о ходе репатриации, подготовленная 2-м Дальневосточным отделом МИД, которая производит впечатление довольно сдержанного и логичного документа293.
Но эти опасения оказались напрасными: обсуждение вопроса о военнопленных на сей раз не вышло за рамки Специальной комиссии ООН. И декабря X. Герреро направляет новое письмо на имя А.Я. Вышинского с просьбой о командировании представителя СССР для участия в работе предстоящей второй сессии Комиссии, которую намечалось провести в Женеве с 22 января по 9 февраля 1952 года. Однако реакция советской стороны была уже предопределена. Представитель СССР в ООН В.П. Зотов сопровождает это обращение письмом, в котором высказывает мнение о возможности оставить его без ответа294.


241
В свою очередь официальные круги США не упускали из поля зрения этот вопрос, уделяя ему большое внимание в своих контактах с нашей страной. 8 января 1952 года заместитель министра иностранных дел Ф.Т. Гусев принял Временного поверенного в делах США в СССР Камминга, вручившего ему ноту своего правительства. В переданном документе в очередной раз поднимался вопрос о невыясненной судьбе «сотен тысяч немецких и японских граждан, взятых в плен Советским Союзом в ходе войны». Одновременно выражалась надежда на то, что СССР пересмотрит прежнюю позицию и примет участие в работе второй сессии Комиссии ООН по делам военнопленных в Женеве295.
Ответная нота МИД СССР от 25 января 1952 года расценивала предложение проинформировать международную общественность о количестве удерживаемых в Советском Союзе иностранных подданных как «клеветнический выпад», как намерение «умалить вину военных преступников». Далее, в ней указывалось на несостоятельность самой Комиссии в связи с тем, что она была создана «под давлением США и Англии в нарушение Устава ООН». И, таким образом, ставился крест на втором, гораздо более конструктивном предложении Вашингтона.
Для убедительности приведем текст этого документа:
В связи с нотой Правительства Соединенных Штатов Америки от 8 января 1952 года относительно репатриации японских и немецких военнопленных из Советского Союза Министерство иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик считает необходимым сослаться на ноты Посольства СССР Государственному Департаменту от 16 июля 1950 года и Министерства иностранных дел Посольству США от 30 сентября 1950 года, в которых был дан исчерпывающий ответ по этим вопросам.
Что касается ссылки правительства США на предстоящие заседания Комиссии ООН по военнопленным, то, как известно, эта комиссия была создана под давлением США и Англии в нарушение Устава ООН и является незаконной.
Упомянутую американскую ноту нельзя расценивать иначе, как клеветнический выпад против Советского Со16 Е. Л. Катасонова


242
юза, к которому Правительство США прибегает, очевидно, для того, чтобы умалить вину тех немецких и японских военных преступников, которые втянули Германию и Японию в военную авантюру, развязав Вторую мировую войну, и которые в настоящем используются правящими кругами для подготовки новой мировой войны.
Упомянутая нота Правительства была направлена Советскому Правительству, несмотря на то, что в официальных сообщениях ТАСС от 22 апреля и 5 мая 1950 года уже заявлялось, что репатриация японских и немецких военнопленных из Советского Союза полностью закончена296.
Несмотря на позицию, занятую советским руководством, Специальная комиссия ООН по делам военнопленных также продолжала попытки установить с советскими властями конструктивный диалог. 11 февраля 1952 года председатель Комиссии X. Герреро в очередной раз обратился к руководителю внешнеполитического ведомства СССР А.Я. Вышинскому с просьбой дать сведения о военнослужащих бывших вражеских армий, умерших в советском плену. При этом он дипломатично замечал, что его коллеги осознают трудность поставленной задачи в стране, наиболее сильно пострадавшей от войны, где «ценные записи и архивы были уничтожены». Это был недвусмысленный намек на то, что Комиссия не претендует на исчерпывающую информацию, ее устроят данные на умерших, регистрация которых велась, по крайней мере, с 1 января 1947 года297. Аналогичная просьба была повторена 18 апреля 1952 года в очередном письме председателя Комиссии.
Однако делиться с кем-либо информацией, проходящей под грифом «совершенно секретно» в Москве, конечно же, не собирались. Вместе с тем здесь хорошо осознавали, что эта позиция советских властей создает определенную возможность для повторной постановки этого вопроса на очередной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, о чем время от времени писала зарубежная пресса. Новый скандал в ООН и новое поражение на международной арене Москва не могла допустить, поэтому решение о выработке официальной линии в этом вопросе было принято заблаговременно.


243
31 мая 1952 года на заседании Координационного Комитета по подготовке к VII Генеральной Ассамблее этот вопрос вошел в повестку дня под пунктом 26 и по нему было вынесено специальное решение. Оно обязывало ответственных за это направление работы лиц в двухдневный срок подготовить предложения о нашей позиции по этому вопросу. При определении позиции предписывалось «исходить из ранее принятых установок по этому вопросу, а также из установок в отношении Комиссии ООН по военнопленным»298.
Знакомясь с работой над проектами этого документа и его последним вариантом, можно убедиться в недостаточной гибкости советской дипломатии, которая предпочитала повторять на протяжении ряда лет одни и те же буквально заученные формулировки, нежели искать пути для выработки новой тактики. Возможно, здесь сказалась нескрываемая амбициозность силовой внешней политики СССР, которая виделась советскому руководству единственно приемлемой в сложившихся международных условиях. С другой стороны, советские дипломаты, по- видимому, испытывали реальные трудности в поиске других аргументов по данному вопросу. Поэтому тактике обороны они предпочитали тактику наступления и выдвижения ответных обвинений своим бывшим союзникам, каждый раз подкрепляя их новыми фактами из зарубежной прокоммунистической прессы и своих внутренних источников.
Неудивительно, что, несмотря на прошествие почти двух лет после V сессии Генеральной Ассамблеи ООН, советские дипломаты давали практически прежние мотивировки своим возражениям против включения этого вопроса в повестку дня заседании ООН. К новым моментам в аргументации советской стороны следует лишь отнести новые реалии по сравнению с 1950 годом, которые выразились прежде всего в очередном витке противостояния с США.
В частности, делегации предписывалось «показать нарушение в Корее правительством США принципов общепринятых международных норм обращения с военнопленными». Делегация должна была использовать «мно16*


244
гочисленные факты варварского и зверского обращения американских агрессоров с корейскими и китайскими военнопленными на острове Кочжедо, который превращен американцами в лагерь систематических кровавых расправ и истребления военнопленных». При этом делегации следовало подчеркнуть, что «зверское обращение американцев с китайскими военнопленными превзошло чудовищные преступления гитлеровцев в бывших лагерях смерти Освенцима, Майданека»299.
Одновременно с этим рекомендовалось использовать эту международную трибуну для резкой критики в адрес Международного Комитета Красного Креста, с которым у Советского Союза после непродолжительного периода потепления отношений вновь наметились принципиальные расхождения. В этой связи все предполагаемые выступления советских делегатов имели установку на «разоблачение подлинной роли так называемого Международного Красного Креста, показа, что этот Комитет вовсе не является никакой международной организацией, а представляет собой частную группу дельцов. Международный Красный Крест является по существу послушным орудием в руках Государственного департамента США и не заслуживает общественного доверия»300.
Однако на практике не пришлось реализовывать все эти заблаговременно сделанные заготовки, они пойдут в ход только через год на VIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН. На сей же раз руководство ООН предпочло не создавать для работы Комиссии чрезмерное напряжение, все еще продолжая надеяться на благоприятный исход ее деятельности.
Несмотря на отсутствие советского представителя на второй сессии Комиссии, 24 июля 1952 года последовало новое приглашение в адрес СССР принять участие в ее третьей сессии, которая должна была состояться в Женеве в период с 26 августа по 13 сентября 1952 года. Но ответа, как и предполагалось, не поступило. Тогда 31 июля это предложение было повторено опять. Тем самым была сделана последняя, но опять безуспешная попытка установить контакт с советскими властями.


245
К 13 сентября третья сессия завершила свою работу. Ее главным итогом стал обстоятельный доклад, получивший высокую оценку Генерального секретаря ООН Д. Хаммаршельда. В нем вновь прозвучало предложение рассмотреть этот вопрос на очередной сессии Генеральной Ассамблеи с формулировкой: «Меры для мирного разрешения вопроса о военнопленных».
В этой связи накануне VII сессии Генеральной Ассамблеи от имени Генерального секретаря ООН странам - членам ООН был разослан специальный доклад Комиссии. Она информировала о том, что будет не в состоянии выполнить свою основную задачу, а именно: «урегулирование вопроса о военнопленных в чисто гуманитарном духе и на условиях, приемлемых для всех заинтересованных правительств». В этой связи члены Комиссии выражали свое намерение «подготовить окончательный доклад о результатах своей работы вместе с теми выводами, которые могут быть сделаны на основании документации, имеющейся в ее распоряжении»301.
Следующая, четвертая сессия Комиссии, состоявшая в августе 1953 года, доставила советской стороне еще больше волнений. Резкие выступления в адрес СССР, прозвучавшие на ее заседаниях, были в определенной степени стимулированы заявлением министра иностранных дел Японии Окадзаки Кацуми, сделанным им еще накануне начала ее работы. В нем он сообщил, что 19 852 японских военнопленных находятся в Советском Союзе и о состоянии их здоровья ничего неизвестно. Он также подчеркнул, что «до сих пор не получено никакого ответа от Советского Союза на запрос о военнопленных через каналы Организации Объединенных Наций и Ватикана. Япония, — пообещал он, — поднимет этот вопрос в Комиссии ООН по военнопленным, которая соберется в следующем месяце»302.
В развитие этого заявления 6 августа 1953 года японская пресса сообщила о том, что в качестве последней меры для решения этой проблемы Комиссия по вопросам репатриации нижней палаты парламента выдвинула предложение о направлении специальной миссии из 8 человек в Китай и СССР. Вместе с тем газетами отмечалось, что


246
«прибытие 8 августа 65 японских военнопленных с австралийского острова Манус будет означать, что все японские военнопленные времен Второй мировой войны, за исключением тех, которые еще задерживаются красным Китаем и Советской Россией, возвращены в Японию»303.
Одновременно с этим в японской прессе прошла информация о том, что бывший министр иностранных дел Японии Арита Хатиро назначен главным японским делегатом на сессии Комиссии ООН во военнопленным, открывающейся в Женеве. После сессии Арита намерен был посетить представителей различных стран, заинтересованных в положительном решении вопроса об освобождении всех японских военных преступников, отбывающих наказание в Японии, включая главных военных преступников.
Центральным событием в работе четвертой сессии Комиссии стало выступление американского посла в Испании Дж. Данна. Он открыто обвинил Советский Союз в том, что он «является единственной страной, которая отказывается представить какие-либо сведения о военнопленных»304. По существу, американский представитель повторил обвинение в адрес советского руководства, прозвучавшее в известной речи президента США Д. Эйзенхауэра «Шанс для мира», произнесенной 16 апреля 1953 года на традиционном заседании Американского общества редакторов.
Отдав должное заявлениям советского руководства о необходимости решения всех спорных международных проблем за столом переговоров, американский президент тогда заметил: «Нас не интересует одна лишь риторика. Подписание Советским Союзом австрийского договора или освобождение им тысяч военнопленных, все еще задерживаемых после Второй мировой войны, явились бы внушительными признаками намерений. Они были бы более убедительными, чем любые красноречивые выступления»305.
5. Международный Комитет Красного Креста: гуманистические задачи и политические реалии
Вопрос о судьбах японских военнопленных, возможно, не стал бы объектом столь пристального внимания со


2М
стороны Организации Объединенных Наций и ее Специальной комиссии по военнопленным, если бы Москва и Токио смогли сразу найти общие подходы к решению этой проблемы при посредничестве Международного Комитета Красного Креста. Но отношения с этой авторитетной гуманитарной организацией у обеих стран складывались далеко не просто.
Несмотря на неоднократные обращения японских властей в МККК, оказавшимся после окончания войны чуть ли единственным доступным для них международным каналом, призванным облегчить участь военнопленных, Япония с моральной точки зрения имела не так много прав на получение этого покровительства. Ведь не так давно, в годы войны действия военного руководства страны на практике были далеки от идей гуманного отношения к плененному противнику, которые были закреплены в международных конвенциях, принятых по инициативе МККК.
Из всех международных соглашений об обращении с военнопленными к тому времени Япония являлась официальным участником лишь Гаагской конвенции 1907 года. Что касается Женевских конвенций 1929 года, то, подписав часть из этих документов и даже рацифицировав их в 1934 году, японское правительство под жестким давлением агрессивно настроенной военной верхушки предпочло воздержаться от получения покровительства Женевской конвенции 1929 года об обращении с военнопленными.
В январе 1942 года Министерство иностранных дел Японии в ответ на запрос американского и британского правительств объявило через представлявших интересы этих стран Швейцарию и Аргентину о том, что Япония будет следовать Женевской конвенции об обращении с военнопленными с необходимыми изменениями (см. подробнее гл. 1). Ав феврале того же года министр иностранных дел Японии Того Сигэнори подтвердил, что Япония на условиях взаимности распространит действие Женевской конвенции и на гражданское население. Такие же обязательства были приняты в отношении военнопленных и интернированных граждан Канады, Голландии, Австралии и Новой Зеландии.


248
Давая свое согласие на выполнение этих обещаний, Япония, по словам Того, руководствовалась стремлением «не запятнать себя поведением, которое вызвало бы осуждение мирового сообщества. К тому же на территориях противника проживало несколько сот тысяч японцев, и в случае, если бы Япония нарушила свой долг по отношению к находящимся в ее власти гражданам враждебных государств, можно было ожидать, что пострадают и проживающие за рубежом граждане Японии. Именно ввиду этих соображений я поручил директору Договорного бюро Мацумото договориться с военным руководством о применении Женевских конвенций с необходимыми изменениями (mutates mutandis) в целях обеспечения справедливого отношения с военнопленными и интернированными гражданами враждебных государств», — писал в своих воспоминаниях этот известный японский дипломат309.
Чем на практике обернулись эти «необходимые изменения», не требует особых объяснений. Они наглядно предстают в материалах Токийского международного трибунала. Достаточно сослаться на приложение к приговору международного военного трибунала в Токио: «Пытки военнопленных и интернированных лиц производились почти во всех районах, где располагались японские войска... К этим пыткам относились пытки водой, прижигание тела, пытки электричеством, растягивание коленных суставов, подвешивание, принуждение стоять на коленях на острых предметах и порка...»310
Плохое обращение с военнопленными было результатом общей политики японского военного командования и японского правительства. Это вполне соответствовало заявлениям японского правительства о том, что оно будет обращаться с военнопленными согласно кодексу «Бусидо» и будет применять условия Женевской конвенции по своему усмотрению, а также утверждению о том, что военнопленный не имеет никаких прав.
Во время сдачи Сингапура имели место массовые убийства. В госпиталях неоднократно уничтожался медицинский персонал и больные. Раненые пленные также уничтожались. Безоружных пленных расстреливали, закалыва¬


249
ли штыками или обезглавливали. В большинстве районов намечались массовые убийства всех военнопленных в случае высадки союзнических войск в Японии или при попытке освободить пленных и т.д.
Тодзио при допросе признал наряду с другими официальными лицами свою персональную ответственность за плохое обращение с военнопленными и гражданским населением оккупированных Японией стран. И тем не менее, забегая вперед, следует добавить к сказанному, что несмотря на признание ошибок истории в Японии непростая судьба ждала и последнюю Женевскую конвенцию 1949 года об обращении с военнопленными. К ней Япония официально присоединилась в силу подписания Сан- Францисского мирного договора 1953 года несмотря на неоднозначное отношение к ней в японском парламенте.
И в этом наши страны демонстрируют пример удивительного единодушия. Подписав под влиянием мирового общественного мнения после долгих колебаний Женевскую конвенцию в 1949 году, СССР, как и Япония, ратифицировал ее с опозданием — лишь в 1954 году.
При этом следует сказать, что отношение к военнопленными противника у нас в стране было более гуманным, нежели к своим соотечественникам. Сталинский режим изначально считал всех советских пленных изменниками, не заслуживающими защиты и спасения их жизней. Известны указания Сталина на сей счет. Для предотвращения сдачи в плен противнику советское руководство предпочитало политическим средствам грубое насилие, воплощением чего стали созданные еще во время советско-финской войны и просуществовавшие практически до последних дней Второй мировой войны так называемые «заградительные отряды».
Плен для советского человека рассматривался как уголовное преступление. Еще в декабре 1941 года приказом наркома обороны было установлено, что все освобожденные советские военнопленные проходят через армейские пересыльные пункты и направляются в специальные лагеря НКВД, а раненые размещаются в специальных госпиталях. К ним широко применялись про¬


250
вокационные методы следствия, их семьи были лишены пособий и т.д.
Такая позиции Москвы не могла не вызывать законное волнение со стороны МККК за судьбы советских и иностранных военнопленных уже в первые месяцы после нападения Германии на СССР. Буквально на второй день войны председатель комитета М. Губер известил наркома иностранных дел В.М. Молотова о готовности МККК осуществлять посредничество в обмене списками военнопленных. Учитывая несостоявшееся сотрудничество в период советско-финской войны, в Женеве почти не рассчитывали на положительную реакцию Москвы. Однако 27 июня Молотов телеграфировал о согласии СССР на такую акцию на условиях взаимности.
А через несколько дней после этого советское руководство организовало Центральное справочное бюро о военнопленных при Исполкоме Красного Креста (как показывает анализ архивных документов, это бюро лишь формально обладало предоставленными ему правами, приоритет же в решении вопросов, связанных с выяснением судеб советских и иностранных военнопленных, принадлежал НКВД и НКИД).
Далее последовали другие инициативы со стороны МККК, и в ответах на них Москва демонстрировала свое серьезное намерение продолжить диалог с Женевой. Положительная реакция советского руководства на первые предложения МККК имеет под собой достаточно простое объяснение. Это отнюдь, как вполне понятно, не было связано с заботой о своих гражданах, попавших в немецкие лагеря. Оказавшись в момент фашистской агрессии на грани дипломатической изоляции, СССР остро нуждался в союзниках. И было бы непростительной ошибкой с его стороны проигнорировать в такой ситуации авторитетную международную организацию, располагавшую к тому же механизмом правового воздействия на воюющие страны. Однако эта политическая идиллия в отношениях Москвы и Женевы продолжалась сравнительно недолго.
Все последующие попытки представителей других стран, в особенности проявивших большую активность в


251
этом вопросе США и Швеции, а также Ватикана побудить СССР пересмотреть свое отношение к Женевской конвенции 1929 года по существу заканчивались безрезультатно. Такую же негативную реакцию вызывало у советского руководства большинство дальнейших инициатив Международного Комитета Красного Креста, направленных на облегчение участи жертв войны. Ее последствия практически каждодневно ощущали на себе представители многих стран, оказавшиеся в советском плену, а также их правительства, столкнувшиеся с невозможностью задействовать каналы Международного Комитета Красного Креста для защиты интересов своих граждан.
Тем не менее поиски путей политического давления на советское руководство через МККК в целях признания нашей страной общепринятых норм обращения с военнопленными не прекращались и после окончания Второй мировой войны, когда в советском плену продолжали находиться, главным образом, немецкие и японские военнопленные.
2 июля 1946 года исполняющий обязанности председателя МККК М. Губер направил на имя министра иностранных дел СССР В.М. Молотова письмо с приложенным к нему меморандумом под названием ’«Репатриация военнопленных». В этих документах речь шла о нахождении на территории ряда стран, и в первую очередь СССР, немецких и японских военнопленных и их использовании на трудовых объектах.
Капитуляция немецких и японских армий в 1945 году, означавшая конец военных действий Второй мировой войны, оставила во власти держав-победительниц миллионы военнопленных в дополнение к тем, которые были взяты в плен ранее. В течение года, последовавшего за капитуляцией, многие из этих военнопленных были репатриированы и освобождены, но остается еще большое количество из них, освобождение и репатриация которых, по- видимому, до сих пор еще не предусмотрены. Наоборот, державы, в которых есть военнопленные, видимо, желают удержать их в своей власти на неопределенный срок с тем, чтобы использовать их на некоторых работах, в частности на восстановительных работах, — говорилось в этом документе.


252
В меморандуме содержалось напоминание о том, что согласно статье 75 (имеется в виду Женевская конвенция 1929 года) воюющие стороны должны как можно скорее договориться по вопросу о репатриации военнопленных по окончании военных действий либо путем включения в соглашение о перемирии соответствующих постановлений, либо путем специальных соглашений, заключенных с этой целью. Статья 75 так же, как статья 29 Регламента, приложенного к IV Гаагской конвенции 1907 года, указывает, кроме того, что «во всех случаях репатриация военнопленных будет осуществляться, самое позднее, в кратчайший срок по заключении мира».
Однако, как констатировалось в этом документе, «Комитету Международного Красного Креста не известно, чтобы в актах о капитуляции немецких и японских армий имелись положения относительно репатриации военнопленных. С другой стороны, до настоящего времени не было заключено ни одного мирного договора, который, несомненно, урегулировал бы вопрос о репатриации военнопленных. К тому же при отсутствии представителей одной из воюющих сторон перспектива заключения специальных соглашений о репатриации военнопленных кажется отдаленной»311.
В этой связи МККК обращался с призывом к странам принять меры одностороннего характера, необходимые для репатриации военнопленных, а также уведомить военнопленных, беспокойство которых возрастает, о мерах, которые они намерены предпринять в соответствии с принципами Женевской конвенции.
Однако идеи меморандума также, как и другие шаги МККК, были отвергнуты советской стороной. Лишь во второй половине 1950 года намечаются определенные подвижки в этом направлении. Происходит заметное оживление контактов советского руководства с МККК, предпринимаются конкретные шаги по нормализации отношений СССР с этой международной организацией, обусловленные стремлением вовлечь международное движение Красного Креста в лагерь сторонников мира. 23 декабря 1948 года на заседании Политбюро было принято постановление «О задачах и структуре отдела внешних


253
сношений ЦК ВКП(б)». Отделу, в частности, предлагалось «осуществлять контроль за международной деятельностью такой общественной организации, как Союз Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР»312.
Вскоре, как известно, приоритетным направлением внешней политики СССР был объявлен курс на развертывание движения сторонников мира. Весной и летом 1950 года шла усиленная подготовка к созыву Всемирного конгресса сторонников мира, проводились акции протеста против войны в Корее, митинги за запрещение атомного оружия. Ставилась задача заручиться поддержкой как можно большего числа зарубежных партий и общественных организаций. Именно в эти дни Международный Комитет Красного Креста обратился к правительствам 62 стран с призывом сделать все возможное для того, чтобы наложить запрет на производство ядерного оружия. Данный факт не прошел мимо внимания СССР.
В конце августа председатель Исполкома Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца направил председателю МККК П. Рюгеру официальное приглашение посетить Советский Союз. Тот ответил согласием, предложив не просто возобновить прерванные контакты, но и открыть свое представительство в Москве313.
В этой связи президент МККК и пять его сотрудников прибыли в столицу 10 ноября 1950 года. На следующий день в здании исполкома СОКК и КП СССР был согласован круг подлежащих обсуждению вопросов. Среди них: установление официальных контактов между СССР и МККК, региональные конфликты на карте мира и пути их устранения, Женевские конвенции и их ратификация, гуманитарная деятельность Красного Креста по розыску пропавших без вести в войнах и вооруженных столкновениях.
Представители советской стороны, следуя полученным инструкциям, прежде всего старались убедить своих коллег в необходимости примкнуть к лагерю сторонников мира, развернуть пропаганду против «поджигателей войны». В ответ на это один из членов швейцарской делегации вполне резонно напомнил, что МККК традиционно


254
проповедует принцип нейтральности. «И стоит ему зачислить то или иное правительство в разряд “поджигателей войны”, как доступ уполномоченным Красного Креста к театру военных действий и в лагеря военнопленных будет тут же закрыт»314.
На следующий день переговоров среди прочих обсуждался вопрос о розыске граждан без вести пропавших в годы Второй мировой войны. Делегация МККК привела примеры того, как благодаря ее усилиям и контактам с правительством Франции удалось прояснить судьбу 190 тыс. немецких военнопленных, и выразила надежду на подобное сотрудничество с Исполкомом СОКК и КП СССР.
Однако советские представители в тот момент от обсуждения этой темы отказались. В последний день переговоров делегат Женевы Глоор вновь поднял злободневный вопрос, осторожно предположив, не могут ли разыскиваемые лица работать в СССР по контрактам, как это делается во Франции. На это ему был дан четкий и однозначный ответ: «Мы этого не делам. У нас... нет военнопленных. Мы считаем более гуманным отпустить военнопленного, чем ставить ему условия работать в нашей стране»315.
Более продуктивно, нежели проблемы военнопленных, прошло обсуждение других вопросов повестки дня. По крайней мере, советской делегации удалось убедить П. Рюгера в необходимости осудить войну в Корее и выступить за всеобщее разоружение. При этом последний, однако, попросил не оглашать достигнутую договоренность в печати316.
Однако какого-либо совместного коммюнике по итогам переговоров выработано не было: Советский Красный Крест не получил санкции на подобные действия. Тем не менее, оценивая итоги визита делегации МККК в Советский Союз, посланник Швейцарии в СССР К. Горже писал: «Г-н Рюгер вернулся не с пустыми руками. Отнюдь нет. Уже одно восстановление сердечных отношений между Женевой и Москвой на уровне организаций Красного Креста было бы, несомненно, прекрасным результатом»317.


255
Этот прогноз был не далек от реальности. 22 августа 1951 года Президиум СОКК и КП принял решение об установлении официального сотрудничества с МККК, что предполагало открытие представительства этой организации в Москве, уплату вступительных взносов и целый ряд взаимных обязательств. Однако очередное обострение военно-политического и идеологического противостояния между СССР и США нарушило эти планы.
В апреле 1952 года на заседании Комиссии ООН по разоружению представитель СССР в ООН Я.А. Малик отрицательно охарактеризовал деятельность Международного Комитета Красного Креста по урегулированию войны в Корее и обвинил эту организацию в «пособничестве американскому империализму». Не изменилась политика СССР по отношению к МККК и в последующие месяцы. Выступая в Совете безопасности ООН 8 июля 1952 года Я.А. Малик в очередной раз назвал МККК «орудием американской политики»318.
С еще более громкими обвинениями в адрес МККК выступила советская пресса. Газета «Правда» в те дни писала, что представители МККК во время своих инспекционных поездок по лагерям для военнопленных сознательно игнорировали ужасающие условия, в которых содержатся военнопленные и гражданские лица, «попавшие в лапы американских властей в Южной Корее». Такую позицию, по мнению автора статьи, «случайной не назовешь». Для этого он выстраивает целую серию доказательств: во-первых, «львиную долю всех пожертвований МККК получает от Соединенных Штатов Америки», во-вторых, уполномоченные этой организации имеют богатый опыт «сокрытия военных преступлений» еще со времен Второй мировой войны. Незамеченными со стороны МККК остались «чудовищные преступления гитлеровцев в лагерях смерти Майданека, Освенцима, Бухенвальда»319.
Вслед за этим появилось еще несколько критических статей, в одной из которых доказывалась юридическая несостоятельность МККК как международной организации320.
В связи с этими акциями 7 мая 1952 года швейцарский посланник в СССР К. Горже от имени своего пра¬


256
вительства выразил протест по случаю «несправедливой критики» и «оскорбительных высказываний» в адрес почти всех членов МККК. В свою очередь заместитель министра иностранных дел СССР А.Е. Богомолов в ответ на это заявил, что выступление Я.А. Малика в Комитете ООН по разоружению считает совершенно правильным. Что же касается критики в адрес Комитета, которая прозвучала со страниц печати, то ее следует расценить как «общественное мнение миллионов советских людей», — прокомментировал он321.
Неудивительно, что в такой обстановке контакты между СССР и МККК были вновь прерваны. Тем самым один из каналов, который правительства Японии, ФРГ и других стран надеялись использовать для выяснения судеб военнопленных, был перекрыт. Максимум, что удалось сделать в сложившихся обстоятельствах, это провести восемнадцатую конференцию МККК в Торонто с 25 июля по 7 августа 1952 года.
За несколько недель до открытия конференции председатель МККК П. Рюгер прислал в Исполком СОКК телеграмму, в которой, ссылаясь на резолюцию Японского общества Красного Креста по вопросу репатриации японских военнопленных из СССР, настоятельно призывал советскую сторону оказать содействие в возвращении в Японию 340 тыс. японских военнопленных.
Это просьба МККК в очередной раз вызвала в МИД СССР негативную реакцию. Эксперты по Японии, а также по правовым вопросам подготовили в этой связи докладную записку на имя заместителя министра иностранных дел Г.М. Пушкина. В ней указывалось, что, «исходя из нашей позиции непризнания так называемого Международного Комитета Красного Креста (заявление т. Малика в Комиссии ООН по разоружению - прилагается; и утверждение директивы Советской делегации на предстоящую XVIII международную конференцию Красного Креста), считаем, что телеграмму Рюгера следует оставить без ответа. В указаниях МИД СССР Советской делегации на XVIII международную конференцию Красного Креста, проект которых в настоящее время подготавливается ДПУ, полагаем целесообразным включить


257
следующий пункт: “В случае, если в ходе работы конференции или сессий Лиги будет поднят вопрос о возвращении военнопленных из Советского Союза, делегация, ссылаясь на официальные заявления ТАСС по этому вопросу, должна выступить с разоблачением этих клеветнических измышлений”»322.
Поскольку в конференции участвовали делегации обществ Красного Креста 57 стран, представители правительственных и влиятельных общественных организаций, СССР не стал игнорировать этот форум, но безрезультатно попытался использовать его для дискредитации МККК.
Прежде всего, советская делегация во главе с генералом Н.В. Славиным (его воинское звание и должность начальника Управления внешних сношений Генштаба не афишировались) предприняла попытки направить ход конференции в русло «разоблачения преступной деятельности американской военщины в Корее и Китае»323 . Одновременно с этим посланцы СССР выдвинули требование лишить МККК статуса международной организации. Когда большинство делегатов выступило против такого предложения, то глава советской делегации заявил, что СССР не будет признавать за МККК «предоставляемые ему права и функции»324.
Тем не менее участникам конференции удалось единодушно принять так называемую «Резолюцию № 20», которая констатировала, что «XVIII международная конференция обществ Красного Креста, принимая во внимание тот факт, что в результате Второй мировой войны и последовавших за ней событий значительное число взрослых и детей не может вернуться домой», рекомендует национальным обществам «быть естественными посредниками между обществами и их правительствами в целях как можно более широкого освобождения этих лиц, а также в целях получения сведения об их судьбе и облегчения отправки грузов материальной помощи»325.
Резолюция, принятая в такой редакции, предоставляла право зарубежным организациям Красного Креста официально потребовать от Красного Креста СССР обращения в правительственные инстанции по поводу розыска 17 Е. Л. Катасонова


258
иностранных граждан. В отсутствии других возможностей межгосударственного общения между нашими странами этим удобным и сравнительно нейтральным каналом вынуждены были воспользоваться представители Японии для начала двусторонних переговоров о репатриации из СССР освобожденных по отбытии наказания и амнистированных японских военнопленных.
4. VIII сессия Генеральной Ассамблеи ООН: СССР и США — политическая «ничья»
В связи с предложением, озвученным в Спецкомиссии ООН и одобренным ее Генеральным секретарем Д. Хаммаршельдом, о вынесении вопроса о задержании иностранных военнопленных в СССР на очередную VIII сессию Генеральной Ассамблеи ООН вновь разгорелась острая полемика между членами советской и американской делегаций. Постоянный представитель США в ООН Г. Лодж настаивал на включении этого вопроса в повестку дня работы сессии. В свою очередь советский представитель Я.А. Малик, ссылаясь на статью 107 Устава ООН, вновь доказывал недопустимость рассмотрения данного вопроса в стенах этой организации.
Свое решение советская делегация обосновывала довольно простым разъяснением. Логика его сводилась в основном к тому, что послевоенное германское урегулирование является компетенцией ответственных за него держав. Поэтому рассмотрение вопроса об узниках войны на заседаниях ООН, равно как и создание при ООН Комиссии по военнопленным, нельзя считать законным. Более того, вновь шла ссылка на то, что вся информация о военнопленных с исчерпывающей полнотой изложена в сообщениях ТАСС326.
Эта позиция была поддержана главами делегаций социалистических стран и союзных республик - членов ООН. Роль же основного выразителя идей социалистического блока на сей раз выпала на долю делегата от Белоруссии К.В. Киселевой. Приведя прозвучавшие еще на V сессии ООН аргументы в защиту действий СССР и не раз использовавшиеся в советской печати и заявлениях советских дипломатов примеры, свидетельствующие о


259
нарушениях странами англо-американского блока своих обязательств по отношению к взятым в плен военнослужащим бывших вражеских армий, она вновь попыталась убедить собравшихся в том, что включение этого пункта в повестку дня неправомерно.
Такой же суровый вердикт был вынесен и в адрес Специальной комиссии ООН, создание которой было также признанно незаконным. Кроме того, К.В. Киселева настаивала на том, что сведения, представленные Комиссией, не заслуживают доверия, ибо в списки находящихся в СССР немецких, японских и итальянских военнопленных включаются убитые и без вести пропавшие солдаты и офицеры. На этом основании в представленном от имени БССР проекте резолюции содержалось предложение по упразднению этого рабочего органа ООН.
Тон выступления хорошо передан в словах оратора. «Совершенно очевидно, — прозвучало с трибуны, — что этот вопрос, который не имеет прямого отношения к Организации Объединенных Наций, вновь был поднят, чтобы отвлечь общественное мнение в Германии, Италии и Японии от возрастающего подчинения экономики этих стран военным планам Соединенных Штатов, а также чтобы разжечь ненависть к Советскому Союзу и странам народной демократии»327.
Несколько раз эмоции захлестывали содержательную часть выступления докладчика, взявшего на себя роль обвинителя англо-американского блока на правах представителя республики, испытавшей ужасы войны и понесшей в ней огромные потери. Путем сильного психологического давления на аудиторию она попыталась провести в жизнь проект резолюции, предложенный СССР и представителями социалистического блока.
Однако эти попытки не увенчались успехом. Выразив сочувствие белорусскому народу за понесенные во время войны жертвы, большинство членов Третьего комитета настояло на обсуждении не только итогов работы Специальной комиссии по военнопленным за прошедшие с момента ее создания 3 года, но и внесенной рядом стран альтернативной резолюции в поддержку продолжения ее деятельности. Одновременно с этим большинство на17*


260
стояло на том, против чего также протестовали представители социалистических стран, — на заслушивании представителей правительств ФРГ, Италии и Японии по существу обсуждаемой проблемы.
Однако еще до официального выступления наблюдателя Японии при ООН Министерство иностранных дел этой страны представило свое опровержение утверждения Советского Союза о том, что в СССР не осталось японских военнопленных, кроме 2 456 военных преступников. Об этом, в частности, свидетельствовала в своей редакционной статье газета «Комсомольская правда» 19 сентября 1953 года, возможно, стремясь упредить тем самым выступление японского представителя в ООН.
Но именно в этот день главный делегат от Японии Арита заявил в Специальной комиссии ООН по военнопленным о том, что, по сообщению Министерства иностранных дел Японии, «в Советской России все еще удерживаются 12 722, а на Курильских островах и Сахалине - 1 782 японца»328.
Эти же данные подтвердил выступивший затем с официальной трибуны Третьего комитета постоянный наблюдатель в ООН Савада. Он начал свою речь в довольно нейтральных тонах, далеких от того резкого критического настроя, который, судя по всему, боялись услышать представители советской делегации и их единомышленники. Савада с удовлетворением констатировал, что 26 тыс. японских военнопленных были репатриированы из коммунистического Китая в текущем году благодаря мероприятиям Красного Креста. Одновременно с этим он указал, что в результате переговоров, проходивших в Москве с участием представителей Красного Креста обеих стран, были приняты меры для репатриации из Советского Союза 1 274 пленных, за которыми последует еще 1 047 человек по отбытии ими сроков наказания.
Все это, по мнению японской стороны, являлось заслугой Специальной комиссии ООН по военнопленным. Благодарность за сотрудничество в деле репатриации была высказана также в адрес Советского Союза и КНР. На этом, по существу, и заканчивалась позитивная часть выступления японского наблюдателя, и далее излагалась суть,


261
как выразился докладчик, «одной из самых важных социальных проблем».
Представитель Японии познакомил членов комитета с имевшимися в его распоряжении последними данными. По подсчетам, сделанным в Японии, на 1 августа 1953 года не было репатриировано на родину в общей сложности 85 тыс. японских военнопленных, имена которых были установлены. Из них, по имевшимся сведениям, 56 тыс. находилось в живых, 14 504 человека из числа которых задерживались в СССР, а остальные - в Китае. Всего по информации, полученной из Японии, в плену умерло 246 тыс. бывших солдат и офицеров японской армии.
«Эти цифры, весьма скромные, — пояснил Савада, — основаны на сведениях, полученных от репатриантов, равно как и на сообщениях все еще находящихся в неволе пленных, так как содержащие их страны не представили достоверных сведений. Официальное советское информационное агентство объявило, что всего лишь 2 500 японских военнопленных все еще находится в Советском Союзе, огромное несоответствие между цифрами Советского Союза и Японии является источником сильной тревоги и горя в Японии».
На этом основании Япония вновь обращалась с просьбой к Специальной комиссии ООН по военнопленным, «на которую японский народ возлагает свои надежды», продолжать свою деятельность до тех пор, пока «последний пленный не будет репатриирован или его судьба не станет известна»329.
В поддержку выступления и требования японского наблюдателя выступил американский представитель Д. Бирнс, который в очередной раз изложил предысторию этой проблемы и подробно остановился на тех обстоятельствах, которые побудили Австралию, Соединенное Королевство и Соединенные Штаты Америки внести три года назад на рассмотрение Генеральной Ассамблеи ООН вопрос о военнопленных. Однако складывается впечатление, что в большей степени, чем судьбы военнопленных, собравшихся волновала дальнейшая судьба Специальной комиссии ООН.


262
Резко активизировавшиеся действия советских властей в деле репатриации японцев практически лишили их идеологических противников возможностей для дальнейшей наступательной инициативы и нового политического давления. Во вновь сложившихся обстоятельствах дальнейшее обсуждение проблем японских военнопленных в широком формате теряло свою актуальность. Дело, по существу, подошло к политической «ничьей». Хорошо понимая это, представители англо-американского блока, стремясь взять реванш, быстро переориентировали свою политическую линию на борьбу за сохранение Комиссии ООН по военнопленным, против чего выступал СССР.
И потому основным итогом обсуждения этого вопроса на VIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН стала резолюция от 7 декабря 1953 года, одобренная большинством голосов. В ней был отмечен большой прогресс, достигнутый за последние годы в деле репатриации военнопленных, и содержалось одобрение деятельности Специальной комиссии ООН по военнопленным. Вместе с тем в резолюции члены Третьего комитета выразили свое не- прекращающееся беспокойство по поводу судьбы значительного числа военнопленных, выяснение или решение которой требовало участия мировой общественности. В связи с этим они вновь обратились ко всем правительствам, во власти которых все еще находились пленные, действовать в соответствии с общепризнанными нормами международных отношений и международных соглашений, а также осуществлять всестороннее сотрудничество с Комиссией.
В развитие решений VIII Генеральной Ассамблеи ООН 2 апреля 1954 года открылась пятая сессия Специальной комиссии ООН. Комиссия с благодарностью отметила и разделила удовлетворение, выраженное Генеральной Ассамблеей, тем, что за последние два года в деле репатриации военнопленных были достигнуты заметные результаты. В принятом ею итоговым документе, в частности, отмечалось: «Настало время покончить с этой проблемой - проблемой тех военнопленных, которые до сих пор не репатриированы или о судьбе которых до сих пор ничего неизвестно... Принятые недавно меры в зна¬


263
чительной степени содействовали ее разрешению. Дальнейшие шаги не представляют особых трудностей»330.
Под «принятыми недавно мерами», без сомнения, имелись в виду переговоры о репатриации из СССР японских военнопленных, которые успешно прошли между советской и японской делегациями обществ Красного Креста в ноябре 1953 года, и начавшаяся довольно оперативно реализация достигнутых на них двусторонних договоренностей. Эти события в значительной степени сняли остроту в обсуждении этой проблемы на VIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН и кардинальным образом повлияли на ход пятой сессии самой Комиссии и принятые ею решения.
В оценке своей деятельности в итоговой декларации Комиссия преднамеренно сделала акцент на том, что «преобладающее большинство представителей на VIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН выразило уверенность в том, что Комиссия выполнила свое задание, отнюдь не руководствуясь какими-либо политическими соображениями»331 . Слово «политические» здесь — ключевое, ибо намек делался на постоянные обвинения советских представителей, поступавшие в адрес Комиссии за ее якобы участие в заранее запланированной политической борьбе. Вот почему далее в своей декларации Комиссия еще раз подчеркивала, что «ив своих дальнейших попытках разрешить этот вопрос она будет руководствоваться гуманными соображениями и не сойдет с этого пути до тех пор, пока возложенная на нее задача не будет окончательно выполнена»332.
Вместе с этим, как отмечалось в декларации, Комиссия «также разделяет надежды, что правительства и общества Красного Креста, которые содействовали достижению этих результатов, будут продолжать свои усилия»333. В ней напоминалось о том, что в решениях последней сессии Генеральной Ассамблеи ООН были высказаны требования о предоставлении полных отчетов обо всех пленных, находящихся или находившихся во власти иностранных держав. Это обосновывалось тем, что «точные сведения могут в значительной мере устранить неизвестность относительно судьбы пропавших без вести и таким


264
образом содействовать дальнейшему решению проблемы военнопленных».
Что понималось под полными сведениями? Это, по мнению Комиссии: имена всех военнопленных, до сих пор находящихся в плену, а также причины их оставления в плену и их местонахождение; имена военнопленных, умерших в плену, а также время и причины смерти, с указанием в каждом отдельном случае, как и где они похоронены. Особо подчеркивалась недостаточность указания общих данных о неосвобожденных или умерших, так как имена и сведения о них также имеют принципиальное значение. «Человеческие существа не могут быть лишь слагаемыми в статистических подсчетах», — заключалось в декларации334.
Вместе с тем Комиссия отдавала себе отчет в том, что «не следует надеяться на то, что ввиду разрухи и хаоса, причиненных войной, можно будет когда-либо завершить процесс подсчета или что можно будет установить судьбу всех сотен тысяч военнопленных, считающихся в настоящее время пропавшими без вести». Поэтому просьба Комиссии заключалась в том, чтобы «каждое правительство, в ведении которого находились военнопленные, приложило все усилия к предоставлению отчета о судьбе тех военнопленных, за которых оно отвечало, сообщив имеющиеся у него имена и другие данные о военнопленных »335.
5 апреля председатель Специальной комиссии по военнопленным X. Герреро на пресс-конференции более подробно остановился на содержании ряда центральных моментов этой декларации. Он, в частности, сказал, что его Комиссия еще раз обратилась к заинтересованным правительствам с просьбой составить исчерпывающие и подробные списки своих граждан, которых, по их мнению, все еще задерживают в коммунистических странах. Это решение было принято на закрытом заседании Комиссии, состоявшемся в Женеве за неделю до этого интервью. X. Герреро также обратил особое внимание на то, что с сентября 1953 года было репатриировано около 40 тыс. пленных, главным образом немцев и японцев. Он особо


265
подчеркнул роль, которую сыграла печать в деятельности Комиссии и напомнил в связи с этим о сообщении, в котором говорилось, что немецкие военнопленные, репатриированные из СССР, впервые узнали о соответствующей деятельности ООН, когда они прочли нападки на Комиссию в «Правде». В газете сообщалось, что Комиссия является «орудием капиталистических стран, заинтересованных в обмане общественного мнения»336.
Этой декларации Комиссии по военнопленным и призывам к государствам, зафиксированным в ней, придавалось большое значение, ибо она вышла на всех пяти официальных языках ООН: английском, французском, испанском, китайском и русском. Однако, как не трудно предположить, ее содержание оставалось без внимания советских властей.
Об этом свидетельствует, в частности, газета «Иомиу- ри» от 15 июля 1954 года. В этот день министр здравоохранения и социального обеспечения Кусаба устроил пресс-конференцию, на которой сделал заявление относительно японцев, все еще находящихся в Советском Союзе и в Китае. «Согласно списку Японского общества Красного Креста, — сказал Кусаба, — в настоящее время из Советского Союза не возвращено еще 1700—1800 японцев, а из коммунистического Китая - 6 700 —6 800 японцев. Согласно же данным Министерства здравоохранения, только в одном коммунистическом Китае все еще находится 30 тыс. человек. Чтобы устранить эти противоречия, мы обратимся к Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, которая созывается этой осенью с просьбой о репатриации всех японцев»337.
В связи с этим и многими другими созвучными ему высказываниями представитель Японии в Специальной комиссии ООН по военнопленным выступил на очередной ее сессии в сентябре 1954 года. Тогда вопрос о военнопленных, удерживаемых в СССР, вновь был включен в официальную повестку дня ее работы. Воспользовавшись возможностью еще раз призвать членов Комиссии к продолжению их усилий в выбранном направлении, он представил участникам заседания новые, скорректированные данные. По его заявлению, «в Советском Союзе и крас¬


266
ном Китае до сего времени находится больше И тыс. японских солдат и гражданских лиц»338.
В августе 1955 года эта ситуация, по сообщению правительства Японии, выглядела уже следующим образом: «в Советском Союзе, коммунистическом Китае, в Северной Монголии, на Курилах, Сахалине и в Северной Корее задерживается до сих пор 6 575 японцев». Эти данные были представлены японскими властями в юридическую комиссию ООН, и та использовала их в своем докладе, направленном Генеральному секретарю организации Д. Хаммершельду. При этом в текст доклада вкралась одна весьма существенная деталь. В нем значилось, что «японское правительство предполагает наличие в живых на этих территориях еще 42 900 японцев». В связи с этим делается общий вывод о нахождении в коммунистических странах еще около 50 тыс. своих соотечественников.
Несмотря на отсутствие в Специальной комиссии по военнопленным достоверной информации о не вернувшихся из СССР после войны на родину подданных Японии и явное стремление ООН ограничить обсуждение этого вопроса рамками своей Специальной комиссии, японское правительство не прекращало своих регулярных обращений в адрес этой организации.
При этом реальные действия по решению этой проблемы были перемещены в сферу советско-японских отношений.
264 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10872, л. 224.
265 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10873, л. 7.
266 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10872, л. 27.
267 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10972, л. 141.
268 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10872, л. 222.
269 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 10872, л. 230-231.
270 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11690, л. 233.
271 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48, п. 319, д. 23, л. 244-252.
272 АВП РФ, ф. 0146, оп. 48, п. 319, д. 23, л. 273-274.
273 Пятая сессия Генеральной ассамблеи ООН. Третья Комиссия по социальным, гуманитарным и культурным вопросам. Краткие отчеты. Нью-Йорк, 1950. С. 403.


267
274 Там же. С. 404.
275 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11512, л. 93-95.
276 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11512, л. 93-95.
277 Пятая сессия Генеральной ассамблеи ООН. С. 404- 405.
278 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11512, л. 131.
279Тамже. Л. 134.
280Там же. С .407.
281 Там же.
282 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11690, л. 19.
283 АВП РФ, ф. 041, п. 36, д. 18, л. 11.
284 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 12862, л. 19.
285 АВП РФ, ф. 0146, оп. 52, п. 326, д. 19, л. 15-23.
286 АВП РФ, ф. 082, оп. 38, п. 231, д. 53, л. 85.
287 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 12862, л. 12.
288 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 12862, л. 12-13.
289 Асахи. 10.09.1951.
290 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 12862, л. 18-19.
291 АВП РФ, ф. 047, оп. 6-ф, п. 31, д. 1, л. 1-2.
292 АВП РФ, ф. 047, оп. 6, п. 36, д. 18, л. 25.
293 См.: АВП РФ, оп. 52-6, п. 388, л. 1-21.
294 АВП РФ, ф. 047, оп. 6, п. 36, д. 18, л. 31.
295 АВП РФ, ф. 082, оп. 40, п. 257, д. 28, л. 3-7.
296 Правда. 25 01.1952.
297 АВП РФ, ф. 082, оп. 40, п. 257, д. 28, л. 103.
298 АВП РФ, ф. 0147, п. 333, д. 26, л. 52.
299 АВП РФ, ф. 0147. оп. 52, п. 333, д. 26, л. 51, 74, 63-64.
300 Там же.
301 АВП РФ, ф. 047, оп. 7, п. 31, д. И, л. 14.
302 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14707, л. 155.
303 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 177.
304 Правда. 31.08.1953.
305 Правда. 25.04.1953.
309 Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. М., 1996. С. 389.
3,0 Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. М., 1980. С. 535.
3,1 АВП РФ, ф. 082, оп. 30, п. 129, д. 17, л. 40-43.
312 Адибеков Г.М. Коминформ и послевоенная Европа. 1947-1956. М., 1994. С. 17.
3,3 ГА РФ, ф. 9501, оп. 5, д. 3, л. 1.


268
3,4 Адибеков Г.М. Коминформ и послевоенная Европа. С. 90-98.
315 Там же. С. 185.
3,6 Там же.
317 Россия-Швейцария. 1813-1955. Документы и материалы. М., 1995. С. 504.
318 Правда. 4.06.1952.
3,9 Правда. 29.04.1952.
320 Николаев А.Б. < Международный Красный Крест» (Правовая структура и политическое лицо). - Советское государство и право. 1952, № 8. С. 43-51.
321 АВП РФ, ф. 0141, оп. 34, п. 126, д. 5, л. 6-10.
322 АВП РФ, ф. 0146, оп. 53, п. 333, л. 26, л. 94-95.
323 На 18-й Международной конференции Красного Креста (беседа с главой советской делегации Н.В. Славиным). - Советский Красный Крест. 1953, № 5. С. 29.
324 Там же. С. 30.
325 ГА РФ, ф. 9501, оп. 13, д. 105, л. 292.
326 Правда. 18.09. и 19.09.1953.
327 Восьмая сессия Генеральной ассамблеи ООН. Третья Комиссия по социальным, гуманитарным и культурным вопросам. Краткие отчеты. Нью-Йорк, 1953. С. 289.
328 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 243.
329 Восьмая сессия Генеральной ассамблеи ООН. С. 289.
330 АВП РФ, ф. 041, оп. 9, п. 39, д. 9, л. 3-5.
331 Там же.
332 Там же.
333Там же.
334 Там же.
335 Там же.
336 ГА РФ, ф. 5501, оп. 13, д. 116, л. 52.
337 Иомиури. 15.07.1954.
338 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 15594, л. 249.


Глава шестая
СССР и Япония в поисках путей для возобновления репатриации японских военнопленных из Советского Союза
1. В условиях прерванных дипломатических отношений: мирное наступление Москвы и политические планы Токио
С вступлением в силу Сан-Францисского мирного договора 28 апреля 1952 года американские власти в Вашингтоне и американские оккупационные органы уведомили советские представительства в Дальневосточной комиссии в Вашингтоне и в Союзном Совете для Японии ч Токио о прекращении существования указанных союзных органов в связи с окончанием оккупационного периода. Одновременно с этим остро встал вопрос о закрытии советского представительства в Токио, существовавшего в качестве советской части Союзного Совета для Японии.
Об этом заблаговременно 3 апреля 1952 года предупредил правительство СССР представитель японского МИД, сославшись на то, что с момента вступления в силу мирного договора с Японией дальнейшее пребывание советской миссии на территории страны перестает быть законным и может быть истолковано только как пребывание представителя оккупационной державы. Он особо подчеркнул, что любая попытка Советского Союза продолжить оккупацию Японии является нарушением со-


270
глашения 1945 года. При этом имелась в виду договоренность, достигнутая на московском Совещании министров иностранных дел Советского Союза, США и Великобритании в 1945 году, которая предусматривала, что единственным оккупационным административным органом может быть Штаб союзных войск.
В заявлении японского дипломата было сделано также предположение о том, что Советский Союз и Япония будут продолжать пребывать в состоянии перемирия и что мирный договор должен будет заменить собой Потсдамскую декларацию, положения которой распространялись на отношения между двумя странами на текущий момент. При этом японские официальные круги допускали и реальную возможность поддержания необходимых контактов с СССР через третью страну.
В этой ситуации японское правительство решило предпринять хитрый политический маневр, связав воедино две проблемы — вопрос о репатриации японцев из СССР, в скорейшем разрешении которого была заинтересована японская сторона, и проблему нахождения в Токио советской военной миссии после роспуска Союзного Совета для Японии, что не могло не беспокоить советскую сторону. Однако в Москве не спешили начать переговоры по этим вопросам. В этой связи в Токио полагали, что японское правительство даст соответствующую инструкцию своему послу в Вашингтоне установить контакты с послом СССР в США с целью начала переговоров.
Как прозвучало 14 мая в Комиссии по воросам репатриации нижней палаты: «Правительство не имеет возможностей для начала прямых переговоров с Советским Союзом о репатриации, но надеется добиться разрешения этого вопроса через третью страну. Японское правительство полагает, — далее следовало в заявлении, — что в Советском Союзе должны находиться еще десятки тысяч задерживаемых японцев. Однако Советский Союз признает наличие только небольшого числа военных преступников, и таким образом получается большое расхождение в цифрах. Мы хотим разрешить этот вопрос, апеллируя к чувству справедливости мирового общественного мнения»339.


271
Под этим обращением имелись в виду, по существу, окончательный отказ от идеи прямых переговоров с властями СССР и очередное обращение по этому вопросу в Специальную комиссию ООН по военнопленным, к Международному Красному Кресту и Ватикану.
Об этом заявил 27 мая 1952 года на заседании специальной Комиссии по вопросам репатриации при нижней палате японского парламента министр иностранных дел Японии Окадзаки Кацуми. Он заверил депутатов, что японское правительство приложит все усилия, чтобы добиться репатриации японских подданных, все еще удерживаемых за границей.
Так, в целях ускорения репатриации японских подданных из Китая, японское правительство подтвердило свою готовность оплатить все транспортные расходы и предоставить необходимые транспортные средства, если «пекинский режим» согласится репатриировать японских военнопленных, находящихся в Китае340.
Одновременно с этим МИД Японии приступил к контрмерам против СССР. 20 мая было объявлено, что советским гражданам в дальнейшем не будет даваться разрешение на въезд в Японию. Параллельно с этим японские дипломаты продолжали поиск путей для того, чтобы официально сообщить Советскому Союзу о том, что пребывание членов его военной миссии в Японии больше нежелательно, поскольку после вступления в силу мирного договора они лишились права нахождения в Японии341.
30 мая 1952 года внешнеполитическое ведомство Японии вновь напомнило СССР о том, что советская часть Союзного Совета для Японии прекратила свое существование. В ответ на это представление И июня советское правительство выступило со своим заявлением. В нем подчеркивалось, что «ссылка японского правительства на вступление в силу сепаратного мирного договора не может служить законным основанием для указанного выше заявления по поводу Представительства СССР в Японии, поскольку роспуск Союзного Совета для Японии был предпринят правительством США в одностороннем порядке в связи с незаконным сепаратным договором и без согласия правительств СССР и КНР»342.


272
В продолжение этих событий Окадзаки Кацуми 6 июля заявил в Комиссии по иностранным делам нижней палаты парламента, что «японское правительство может рассмотреть вопрос о дальнейшем пребывании советской миссии в виде торгового представительства, если Советский Союз прежде сделает ясное заявление о том, что возвратит не репатриированных граждан Японии»343.
9 июля пленарная сессия палаты советников приняла резолюцию, направленную на ускорение репатриации японцев, все еще находящихся за границей, и на облегчение положения их семей в Японии. В ней говорилось, что «палата советников сожалеет, что репатриация многих японцев, все еще задерживаемых в Советском Союзе и красном Китае, прервана, и что они решили обратиться к миру в целях быстрого возобновления репатриации». Резолюция настаивала на том, чтобы японское правительство начало проводить эффективную политику и предприняло действенные шаги, чтобы разрешить этот вопрос. В частности, как указывалось в этом документе, «вступление в силу мирного договора предоставило возможность Японии обратиться к Объединенным Нациям с просьбой ускорить репатриацию»344. Эта резолюция была одобрена большинством голосов, против нее голосовали только коммунисты.
А 10 июля 1952 года, как было объявлено газетой «Асахи» еще 5 мая, состоялся впервые организованный при содействии правительства массовый митинг за ускорение репатриации, в котором приняло участие около 3 тыс. человек. Это был один из самых крупных митингов, прошедших после окончания войны и получивший непосредственную поддержку японского правительства.
Участники митинга одобрили резолюцию, требующую быстрой и полной репатриации всех японцев, все еще удерживаемых в СССР и Китае. Кроме того, резолюция митинга включала в себя решительное требование к этим странам незамедлительного принятия мер для опубликования фамилий умерших и оставшихся в живых, а также других, касающихся их данных. Собравшиеся также приняли 27 петиций для вручения их представителям иностранных государств и организаций, в том числе


Колонна японских военнопленных (август 1945 года)


Капитуляция Квантунской армии (август 1945 года)
Заключенные читают газету «Нихон Симбун» («Японская газета»), изданную советской администрацией для японских военнопленных


На работе
Подписание благодарственного письма Сталину накануне репатриации. Лагерь № 4


На политзанятиях


Японская самодеятельность в лагере
Физические занятия


На медицинском осмотре


Пленные японские офицеры (август 1945 года)
Японские военные на строительстве железной дороги


Японские военные на лесоповале
Собрание актива японских военных на политзанятиях


С песней идут на работу
На антифашистском митинге в лагере (апрель 1949 года)


Перед отправлением на Родину


На митинге перед отправлением на Родину
Посадка на пароход


Домой, в Японию
Могилы японских военнослужащих во Владивостоке
Памятник на городском кладбище в Хабаровске


Советско-японские переговоры о нормализации отношений между СССР и Японией. Москва, 15 октября 1956 г.
Ояма Икуо


Завершились советско-японские переговоры между президентом СССР М. С. Горбачевым и премьер-министром Японии Т. Кайфу.
Токио, 18 апреля 1991 г.


Встреча Б. Ельцина с президентом Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных Р. Сайто в посольстве РФ в Японии 12 октября 1993 года (переводчик Е.Л. Катасонова)


Родственники военнопленных в России (1995 год, Иркутская область)


273
И.В. Сталину, Мао Дзэдуну и Организации Объединенных Наций, а также дипломатическим представительствам аккредитованным в Токио. Целью этой акции было стремление заручиться их поддержкой в урегулировании вопроса, который оставался нерешенным в течение 7 лет. После митинга его участники проследовали в императорский дворец, где император обратился к ним с речью.
С этого времени общественное движение в поддержку репатриации стало все больше солидаризироваться с акциями японского правительства и парламента и идти в русле официальной политической линии Японии в отношениях с нашей страной.
На фоне официальных акций и заявлений о тысячах удерживаемых в СССР и Китае японских военнопленных, весьма симптоматично выглядит статья в газете левого толка «Хэйва симбун». Газета перепечатала заявление некоего Сидзай Ясудзиро, проживавшего в Китае. Он сообщал, что получил от сестры письмо из Японии, в котором она рассказывает, что ее знакомая ожидает мужа из Китая. Он сражался в частях Гоминьдана. Местные же административные власти предлагали ей написать заявление по установленной форме с указанием того, что ее муж подвергается принудительному труду в Советском Союзе. И на этом основании обещают ей материальную поддержку. «Так правительство Иосида, — заключает статья, — распространяет слухи о количестве “удерживаемых в Советском Союзе”, собирает фальсифицированные данные»345.
При помощи этой и подобной ей статей японские коммунисты старались выразить свой протест против действий официальных властей страны. Со своей стороны МИД Японии продолжал оказывать нажим на советские власти путем дипломатического торга. 30 июля министр иностранных дел Японии Окадзаки, выступая в Комиссии по иностранным делам нижней палаты японского парламента, особо подчеркнул, что советские представители в Токио не будут иметь дипломатических привилегий и что с ними будут обращаться в соответствии с международной практикой346. Однако, несмотря на все
18 Е. Л. Катасонова


274
Главному редактору агентства Киодо
Новогоднее приветствие Сталина японкому народу


275
эти неоднократные предупреждения японских и американских властей, представительство СССР продолжало функционировать в условиях постоянного сокращения штатов и потери официального юридического статуса. Одновременно с этим не переставали предприниматься попытки договориться с властями Японии о его новом «модус вивенди».
Для советских дипломатов шла непростая борьба за сохранение этого последнего и единственного канала для поддержания двусторонних контактов с Японией, в отношении которой в Кремле по-прежнему вынашивались большие политически планы. И вопреки всему советское представительство продолжало существовать - в начале без всякого юридического статуса, затем под видом торгового представительства, после того - рыболовного представительства, и в конечном счете в 1956 году оно было превращено в советское посольство в Японии.
Думается, что с японской стороны это явное игнорирование всех дипломатических канонов являлось не простым политическим попустительством, а диктовалось стремлением сохранить за собой потенциальную возможность для возобновления двустороннего, прежде всего делового, а затем и политического диалога с нашей страной. Москва же в свою очередь предпринимала всесторонние попытки навести мосты с официальным Токио с целью заключения двустороннего мирного договора и хотя бы с опозданием, но все-таки перехватить инициативу у США по контролю над этой страной.
В этой ситуации определенным барометром политических настроений советских руководителей, направленных на установление двусторонних политических, экономических и культурных контактов с Японией, стало новогоднее послание И.В. Сталина японскому народу по случаю 1952 года, переданное в Японию по каналам телеграфного агентства «Киодо». Советский лидер по просьбе главного редактора этого агентства Ивамото Ки- иси обращался к японскому народу с выражением глубокого сочувствия в связи со «страданиями», которые испытывает он в результате американской оккупации. Вслед 18*


276
за посланием в советской печати появился ряд статей в развитие этой темы.
Симптоматично, что запросы в адрес советского руководителя о направлении новогодних посланий, присланные от 18 глав правительств, остались без ответа. Исключением оказалась лишь просьба японского корреспондента. И в этом также была своя логика. Советское руководство хорошо понимало, как важно использовать информационные каналы для оказания как прямого, так и косвенного влияния на политические и общественные настроения в Японии в пользу Советского Союза. Этим объяснялись и появление послания И.В. Сталина японскому народу, и оперативный ответ на запрос японского телеграфного агентства «Киодо» и газеты «Асахи» с разрешением на открытие их представительств в Москве.
Это послание В.И. Сталина было оценено дипломатическими кругами как предвестник мирного наступления Советов в отношении Японии, которое может привести к серьезным результатам. Журнал «Ньюсуик» от 14 февраля 1952 года писал в этой связи: «Москва ставит себе в качестве максимальной цели повернуть Японию против Запада или, по крайней мере, обособить ее от других стран. В качестве минимальной цели Москва старается обострить все трения, существующие между Японией и западными державами. Советы будут пытаться достичь этих целей, действуя во всех областях»347.
В Японии к новогоднему посланию И.В. Сталина отнеслись неоднозначно. Официальные круги страны в лице ее премьер-министра Иосида в качестве реакции на него сразу же потребовали возвращения на родину 350 тыс. японских военнопленных, которые, как полагали в Токио, продолжали находиться на советской территории. Выступая на пресс-конференции, Иосида заявил, что «он не придает значения громким фразам, которые расходятся с делами. Если бы Советский Союз согласился отпустить на родину японских военнопленных, — сказал он, — это можно было бы рассматривать как проявление доброй воли со стороны Советского правительства»348.
В этой политической ситуации ставка Москвы делалась, прежде всего, на общественные круги Японии. Мно¬


277
гие японцы оставались довольно благоприятно настроенными в отношении нашей страны. Это можно объяснить отчасти большой любовью японцев к русской культуре, отчасти — развернувшейся идеологической работой прокоммунистических организаций в стране. Но, видимо, не в меньшей степени в этом проявилась заинтересованность деловых кругов в экономическом сотрудничестве с нашей страной. С точки зрения внешнеполитических факторов эти настроения в значительной степени усиливались возросшим авторитетом СССР на международной арене в результате победы в войне, с одной стороны, и продолжающимся диктатом США по всем ключевым вопросам жизни страны, вызывающим протесты среди ее населения, — с другой.
Почти сразу после послания И.В. Сталина СССР делает второй пробный шаг для претворения в жизнь своих стратегических планов. В феврале 1952 года объявляется решение о присуждении Сталинской премии за укрепление мира и дружбы между народами японскому ученому, председателю японского Комитета защиты мира профессору Ояма Икуо. Его ответ в форме открытого письма В.И. Сталину был опубликован в мартовском номере журнала «Кайдзо». В нем японский ученый и общественный деятель выражает свою радость по поводу присуждения этой премии и пишет о том, что он воспринял это сообщение «от имени прогрессивных масс Японии, в течение долгого времени борющихся за великое дело установления прочного мира во всем мире...»
Послание Сталина японскому народу, — указывалось в письме, — сыграло большую роль в пробуждении народа. Оно явилось ярким выражением горячего сочувствия народов Советского Союза к народу Японии и вдохновило японский народ в его борьбе за национальную независимость. Послание Сталина ясно указывает дорогу всему японскому народу — рабочим, крестьянам и интеллигенции. Никогда не было такого обращения из- за границы, которое выражало бы такое полное понимание основных социальных, экономических и политических проблем, стоящих перед японским народом... Из послания, — говорится далее в письме, — чувствуется, с какой искренностью советский народ стремится к миру


278
и горячо желает содействовать благосостоянию человечества...349
Через год после этого профессор Ояма посещает Советский Союз по официальному приглашению советских властей. На эту поездку в Москве делался крупный политический расчет. При этом рассчитывалось на широкий общественный резонанс, который мог вызвать в Японии этот новый миролюбивый жест со стороны страны Советов. Но еще в большей степени советским лидерам важно было заявить о своей готовности к налаживанию диалога с политическим руководством Японии. Не трудно представить себе, с каким воодушевлением «Правда» и другие газеты освещали пребывание в нашей стране этого известного японского гостя.
Одновременно с этим СССР переходит к новой — экономической фазе мирного наступления. В апреле 1952 года для подъема своего авторитета в мире и развития экономического партнерства с другими странами Советский Союз впервые за все послевоенные годы проводит в Москве Международное экономическое совещание. Среди зарубежных делегатов еще в ноябре 1951 года были приглашены и 30 гостей из Японии - представители мелких и средних торговых фирм и предприятий, которые проявляли интерес к развитию контактов с СССР или же были торговыми партнерами СССР до войны.
При этом советские власти заранее предложили им выгодные сделки по углю (по цене 10 долларов за тонну по сравнению с 30 долларами за тонну американского угля), доступ к рыболовным участкам и другие льготы. Однако японские правительственные чиновники сделали все возможное, чтобы сорвать поездку в Москву представителей деловых кругов, проявивших заинтересованность в восстановлении экономических и торговых контактов с нашей страной. Им было отказано в разрешении на выезд в СССР под предлогом невозможности гарантирования безопасности на советской территории.
В ответ на это группа японских делегатов, приглашенных на Международное экономическое совещание в Москве, 1 апреля 1952 года направила послание его участникам. В нем говорилось о том большом значении, которое


279
придавалось в Японии этому событию, «имеющему целью укрепить мир между народами и повысить жизненный уровень путем развития международной торговли». Особо акцентировалось внимание на тех обстоятельствах, которые не позволили японской делегации принять участие в этом международном форуме. Основное обвинение в злонамеренном срыве этой поездки предъявлялось правительству Иосида, которое, согласно тексту письма, инициировало «незаконно чинимые препятствия для поездки японских представителей в СССР».
«Однако только правительство Иосида, которое угрожает нашей жизни и все более ухудшает ее, может видеть угрозу в процветающей стране и открыто выступает с таким бессмысленным утверждением», — говорилось в послании. И далее: «Экономические круги Японии проявляют исключительный интерес к Советскому Союзу. Мы надеемся, что историческое совещание будет проведено успешно, и заявляем, что и в будущем мы будем полны желания принять участие в таких международных экономических совещаниях, несмотря ни на какие препятствия»350.
На сей раз приглашением Москвы смогли в конечном итоге воспользоваться только три делегата - бывшие депутаты японского парламента Хаяси Кэй и Мия- коси Комакити, а также действующий депутат, член палаты советников японского парламента Кора Томи, совместившие свое участие в этом мероприятии с зондированием вопроса о судьбе японских военнопленных в Советском Союзе и Китае.
По возвращении на родину японские участники Московского экономического совещания выступили с восторженными высказываниями о положении в СССР и КНР и с целым рядом сенсационных заявлений по поводу репатриации японских военнопленных из СССР и КНР, которые сразу же появились в японской прессе.
Так, например, газета «Майнити» уделяла большое внимание рассказу Хаяси Кэй о том, что «социалистическая система в Советском Союзе достигла успеха и стабилизировалась. Уровень жизни населения в Москве по меньшей мере в три раза выше, чем в Японии». Особый


280
акцент делался на его заявлении, свидетельствующем о том, что «советские правительственные круги намерены репатриировать японских военных преступников после урегулирования дипломатических отношений с Японией и опубликовать в соответствующий момент списки умерших»351.
В статье было приведено также высказывание второго члена японской делегации Миякоси Комакити о том, что «китайские власти дали понять, что списки японских военных преступников, находящихся в Китае, будут опубликованы после осуществления японо-китайского торгового соглашения»352. Однако впоследствии в интервью корреспонденту ТАСС оба японских представителя отказались от своих высказываний, опубликованных газетой, заявив, что их слова были «грубо искажены».
О причинах этих опровержений можно судить по выступлению министра иностранных дел Японии Окадзаки в Комиссии по иностранным делам нижней палаты японского парламента. Он резко упрекнул бывшего члена японского парламента Хаяси за «пропагандистские выступления после возвращения из неразрешенной поездки в Советский Союз и коммунистический Китай». Особой критике подверглось высказывание Хаяси о том, что «Россия удерживает лишь небольшую группу бывших японских солдат, являющихся военными преступниками. Япония считает, — напомнил министр, — что Россия захватила в плен более 300 тыс. японцев в конце Второй мировой войны и все еще удерживает у себя, по крайней мере, третью часть из них»353.
Аналогичная ситуация сложилась и в связи с рядом заявлений Кора Томи. По сообщениям японской прессы, после посещения СССР она, прибыв в Пекин для участия в Конференции сторонников мира стран Азии, 3 июня 1952 года направила своему секретарю в Токио телеграмму. В телеграмме якобы сообщалось о том, что Кора намерена снова посетить Москву в течение ближайшей недели для дальнейших переговоров относительно японцев, удерживаемых в Советском Союзе. Далее она планировала посетить Швейцарию и Пакистан и возвратиться на родину через Индию и Гонконг354.


281
Более подробно цель визита Кора в Москву раскрывало сообщение газеты «Асахи». Согласно этому японскому источнику, Кора рассказала ее корреспонденту о том, что «представители Министерства иностранных дел Советского Союза указали, что вопрос о японских военных преступниках должен быть решен одновременно с урегулированием дипломатических отношений»355.
Она рассказала о том, что в СССР ей удалось посетить лагерь для военнопленных в Хабаровске, где содержалось в заключении 1 360 японских преступников, и больницу при нем, где находилось на излечении 19 японцев. От посещения хабаровского лагеря и от встреч с пребывавшими там японцами она вынесла впечатление, что «все они тоскуют по родине, однако не жаловались на обращение, — приводятся в газете слова депутата японского парламента. — Документы на военнопленных содержатся в полном порядке, — уточнила она. — Я считаю, что в Советском Союзе нет японских военнопленных, за исключением военных преступников. Мы, — продолжала Кора, — должны верить официальным заявлениям Советского правительства по этому вопросу. Вообще говоря, у меня сложилось впечатление, что Советское правительство занимает позицию стороннего наблюдателя в японском вопросе и ожидает предложения со стороны японского правительства»356.
А далее следовал почти детективный сюжет. По сообщению японской прессы, и в частности газеты «Кэйдзай симбун», 9 июня 1952 года Кора направила из Пекина через Гонконг телеграммы, адресованные правому социалисту Мацуока Комакити и председателю Национального совета содействия репатриации военнопленных Ка- мисима. В этих телеграммах якобы говорилось о том, что она получила сообщение, что советское правительство может предложить отправить на родину 182 тыс. удерживаемых японских военнопленных, если Япония подпишет сепаратный мирный договор с Советским Союзом. При этом ссылка делалась на конфиденциальные источники, заслуживающие доверия357.
Эта сенсационная новость быстро облетела всю Японию, но была воспринята весьма неоднозначно. Как со¬


282
общало токийское радио, министр иностранных дел Окадзаки заявил 10 июня в Комиссии по иностранным делам палаты советников японского парламента, что нельзя сразу поверить в цифру, указанную в телеграмме Кора, ввиду прежних заявлений советского правительства и точных цифр, приведенных японским правительством. Он добавил, что, хотя между Японией и Советским Союзом нет дипломатических отношений, последний должен выполнить обязательства по Потсдамской декларации358.
Комментатор токийского радио Судзуки Акира также высказал сомнение по поводу достоверности этого сообщения, выдвинув ряд аргументов. По его мнению, сомнение вызывало то, что «во-первых, телеграмма была прислана не из Москвы, а из Пекина; во-вторых, Советский Союз до этого неоднократно сообщал об окончании репатриации японских военнопленных, за исключением около 1 400 военных преступников, и наконец, то, что в телеграмме не указывается источник. Однако, как мне кажется, — отмечал он при этом, — семьи задерживаемых молятся богу, чтобы это сообщение г-жи Кора было правдой»359.
Однако все эти предположения по поводу телеграммы Кора вскоре потеряли под собой какое-либо основание, когда 15 июня она сама опровергла подлинность этого сообщения. Как указывала газета «Иомиури» от 16 июня, «вчера от г-жи Кора, находящейся сейчас в Пекине', был получен ответ, в котором она сообщает, что никогда не посылала подобной телеграммы и полагает, что некоторые «злонамеренные лица умышленно использовали ее имя»360.
Представитель Министерства иностранных дел Японии также выразил свои сомнения по поводу достоверности телеграммы, посланной Кора. В качестве основания для такой оценки он сослался на то, что число 182 тыс., приведенное в этой телеграмме, является фантастическим, так как, по сведениям японского правительства, общее число японцев, находящихся на территории коммунистов, достигает 77 637 человек361.
Со своей стороны Мацуока, узнав об ответе Кора газете «Иомиури», отрицал, что он играл какую-либо сомни¬


283
тельную роль в этом деле. Он заявил, что как заместитель председателя Комиссии по вопросам репатриации он особенно заинтересован в вопросах, затронутых в телеграмме, и поэтому передал ее для опубликования в печати. Он добавил, что сделал бы то же самое, если бы получил подобную телеграмму от кого-либо еще362.
Свои комментарии по поводу произошедшего инцидента дала и зарубежная пресса. В статье, озаглавленной «Загадка с военнопленными», английская газета «Манчестер гардиан» писала: «Все более плотный покров тайны окружает предложение России (о котором появились сообщения) репатриировать 182 тысячи японских военнопленных в обмен на заключение сепаратного мирного договора между Японией и Россией...»363
В свою очередь ТАСС поспешил с опровержением имевшей место сенсации, хотя, по едкому замечанию английского Центрального бюро информации, было «не совсем ясно, что именно ТАСС утверждает, — что г-жа Томи Кора не посылала первой телеграммы или что Россия не собирается делать никаких предложений». И далее делался вывод о том, что в сложившейся ситуации «Японии придется подождать возвращения г-жи Кора, прежде чем она сможет сказать, что тут достоверно, а что нет. Возможно придется немного подождать, ибо одновременно с первым посланием было получено и другое (также через Гонконг), в котором говорилось, что г-жа Кора возвращается в Москву для борьбы за укрепление мира364.
Однако в сложившейся скандальной ситуации советские власти предпочли избежать продолжения этой истории. Вопрос об обратной визе для Кора соответствующей инстанцией был решен отрицательно. По словам заместителя министра иностранных дел СССР А.А. Громыко, Кора была охарактеризована тов. Г.М. Маленковым «как американский агент»365.
Вернувшись на родину без заезда в СССР 15 июля 1953 года, Кора ограничилась лишь кратким заявлением. «Во время моей встречи с заместителем министра иностранных дел СССР Громыко, — сказала она, — я интересовалась японцами, которых удерживают в Советском союзе. Заместитель министра иностранных дел Громы¬


284
ко любезно выслушал меня. Кроме того, я посетила госпиталь для военнопленных преступников и японское кладбище в Хабаровском крае. Я была утешена, когда увидела в госпитале очень хорошее обращение. На японском кладбище, которое находится от города Хабаровска в 32 километрах, погребено около 700 японцев. Вопреки предположению кладбище содержится в прекрасном состоянии»366.
Несмотря на такую довольно запутанную ситуацию в отношении заявлений Кора, а также других японских представителей, посетивших СССР, в Японии постепенно крепло убеждение в том, что улучшение японо-советских отношений являлось одним из основных условий освобождения и возвращения на родину приговоренных к отбыванию наказания в СССР соотечественников. В СССР, в свою очередь, за неимением других сильных рычагов воздействия на японское общественное мнение, делали особую ставку на этот нерешенный гуманитарный вопрос, считая его одним из главных каналов для привлечения внимания японской общественности к необходимости нормализации отношений с нашей страной.
18 апреля 1952 года выходит постановление Совета Министров СССР «О репатриации из СССР военнопленных и интернированных лиц Японии». И перед советскими министерствами и ведомствами встал вопрос об установлении контактов с Японией для реализации поставленных в правительственном документе задач. В сложившейся ситуации наиболее простым вариантом представлялась отправка японцев в Японию на советском судне.
Однако, по мнению военных, а также Управления по делам репатриации, использование советского транспортного средства представлялось нежелательным ввиду возможных эксцессов во время пути. И, таким образом, по- прежнему единственной возможностью оставалось войти в контакт с японской стороной с целью переговоров о предоставлении японского теплохода для репатриационных целей.
В этих целях МИД СССР 6 мая 1952 года представил в инстанцию предложения «О мероприятиях по Японии»,


285
где среди серии инициатив предлагалось направить в МИД Японии заместителя политического советника, находящегося в Токио, и сообщить японцам о готовности советской стороны репатриировать из порта Находка 14 японских военнопленных и 267 японских подданных, отбывших наказание за уголовные преступления, при условии предоставления для этих целей японского парохода. Однако это предложение МИД не получило поддержки в высших инстанциях.
Тогда для установления контактов с официальными японскими властями была предпринята попытка использовать обращение корреспондента телеграфного агентства Японии «Киодо» Саката Дзиро в отдел печати МИД СССР по поводу осужденных японских военнопленных. Это обращение как нельзя лучше вписывалось в планы советского руководства. Японский корреспондент наряду с вопросами о количестве находящихся в СССР японских военных преступников делал особый акцент на выяснении деталей того, были ли сделаны со стороны японского правительства прямо или косвенно какие-либо официальные запросы относительно дальнейшей судьбы японских военнопленных. Возможно, это был определенный зондаж японских официальных кругов. Тем не менее это обращение создавало и для советских чиновников благоприятный повод для информирования японской стороны о готовности СССР к продолжению переговоров о репатриации.
Используя этот момент, территориальный отдел и отдел печати предлагали дать подробное сообщение с указанием точного числа японцев, подлежащих репатриации, а именно: 14 военнопленных и 267 интернированных гражданских лиц. Кроме того, в эти же списки репатриантов рекомендовалось зачислить И японских моряков, нарушивших советские территориальные воды. Однако в конечном итоге в связи с тем, что японские власти к этому времени ни разу не обратились непосредственно к советским властям по данному вопросу, было принято решение не проявлять заинтересованности в этом вопросе и ограничиться лишь кратким ответом на запрос японского корреспондента.


286
12 июня специальный корреспондент телеграфного агентства «Киодо» сообщил из Москвы, что он получил ответы на 13 вопросов, которые были заданы им заведующему отделом печати Министерства иностранных дел Советского Союза Ю.П. Францеву относительно японских военнопленных. По словам Саката, «в ответах заведующего отделом печати Министерства иностранных дел указывается, во-первых, что японские военные преступники, находящиеся в СССР, уже получили право переписываться со своими родными и знакомыми, поэтому теперь все дело зависит от самих пленных, и, во-вторых, что число японских военных преступников, оставшихся в Советском Союзе, соответствует числу, которое несколько раз до этого сообщалось»367.
Москва все еще ожидала инициативы о начале переговоров с японской стороны. По этой причине МИД отклонил предложение Управления уполномоченного СМ СССР по делам репатриации о вызове в порт Находка японского парохода для отправки японских репатриантов, объясняя это в своем письме от 18 июня 1952 года тем, что «в настоящее время признано нецелесообразным обращаться по нашей инициативе в МИД Японии по вопросу вызова японского парохода в порт Находка за репатриантами» и что «со стороны японских властей никакой просьбы по этому вопросу пока не поступало»368.
По указанию министра иностранных дел Управлению уполномоченного СМ СССР по делам репатриации было рекомендовано обратиться в Бюро Президиума СМ СССР с предложением предоставить уполномоченному по репатриации право отложить до установления контактов между МИД СССР и МИД Японии исполнение соответствующего постановления СМ СССР. Однако до получения этого письма МИД Управление уже проинформировало заместителя Председателя Совета Министров СССР Н.А. Булганина о состоянии дел с выполнением вышеуказанного постановления, но никаких указаний сверху не последовало.
В конце июля 1952 года Бюро Президиума СМ СССР рассмотрело внесенное МИД, МГБ и МВД предложение разрешить 267 японским подданным вести перепис¬


287
ку со своими родственниками в Японии. Смысл этой акции заключался в том, чтобы довести до сведения этих граждан и японских военнопленных, которым переписка была разрешена распоряжением СМ СССР от 10 марта 1952 года, что ввиду отбытия ими срока наказания они могут быть репатриированы в Японию и могут известить об этом своих родственников в Японии. Попутно заметим, что этим же распоряжением предусматривалась возможность направления посылок из Японии для японских военнопленных и интернированных лиц, отбывших наказания в СССР.
При этом преследовалась основная цель — побудить их родственников в Японии подтолкнуть японские власти к установлению контактов с советскими представителями по вопросу о репатриации. Но Бюро Президиума СМ СССР предпочло не принимать отдельного правительственного решения по данному вопросу и перепоручить МИД, МГБ и МВД рассмотреть его в рабочем порядке.
В этой неопределенной политической ситуации МИД СССР продолжал поиски путей для возобновления репатриации. В частности, была получена информация, что 7 — 8 сентября 1952 года в порт Углегорск (Сахалин) должны были зайти за углем несколько японских пароходов. В этой связи по указанию министра иностранных дел 2-му Дальневосточному отделу было поручено изучить вопрос о возможности репатриировать японцев (военнопленных и гражданских лиц) на этих пароходах. Однако вскоре выяснилось, что японские пароходы не были приспособлены к перевозке пассажиров.
В отсутствие обходных путей для решения стоящей задачи в МИД стали готовить для внесения в Бюро Президиума СМ СССР новое предложение. Его суть сводилась к тому, чтобы направить письмо за подписью политического советника в Японии Г.И. Павлычева министру иностранных дел Японии Окадзаки и сообщить в нем о том, что соответствующие советские власти в настоящее время могут репатриировать в Японию 14 японских военнопленных и 267 японских подданных, отбывших наказание за уголовные дела.


288
В письме предлагалось также указать, что в случае согласия японских властей упомянутые японцы могут быть отправлены из порта Находка на японском пароходе, дата прибытия за репатриантами будет сообщена дополнительно. Однако рассмотрение этого предложения было отложено в связи с отъездом министра на Генеральную Ассамблею ООН, а затем просто потеряло свою актуальность в связи с намечавшимися подвижками в официальной позиции японских властей.
29 декабря 1952 года японский посол в Индии Нисия- ма обратился к послу СССР К.В. Новикову и по поручению японского правительства просил «довести до сведения Советского правительства, что освобождение японских преступников произвело бы в Японии большое впечатление и вызвало бы добрые чувства в отношении Советского Союза»369.
В Москве внимательно подошли к этой инициативе японской стороны. Она была вынесена на рассмотрение министра иностранных дел А.Я. Вышинского в служебной записке, подписанной заместителем министра иностранных дел Я.А. Маликом.
Реакция советского МИД была такова: «МИД СССР, учитывая положение, созда-вшееся в вопросе репатриации японцев, считает целесообразным, по тактическим соображениям, использовать проявленную со стороны японского правительства инициативу, поручив т. Новикову ответить японскому послу в Индии, что соответствующие советские власти могли бы репатриировать в Японию японских военнопленных и гражданских лиц, отбывших сроки наказания за совершенные ими преступления, и что по этому вопросу японские власти могут обратиться к советскому представителю в Токио. Такой ответ на обращение, — по мнению советских дипломатов, — затруднил бы для японской реакции ведение враждебной пропаганды по вопросу о репатриации японцев, находящихся в СССР»370.
В Японии делали серьезную ставку на «индийский вариант», который прорабатывался уже не первый год. Сообщение о том, что семьи и знакомые японских воен-


289
копленных собираются обратиться к президенту Индии Дж. Неру за его содействием в этом вопросе, впервые поступило из Японии еще 6 марта 1950 года. В этот день общенациональный Совет по репатриации принял решение о направлении специальной петиции в адрес индийского руководителя.
7 мая 1953 года корреспондент газеты «Иомиури» сообщал из Индии, что японское правительство обратилось к Кремлю с просьбой репатриировать японских военных преступников, отбывающих наказание в СССР. Он информировал также о том, что уже велись предварительные переговоры по этому вопросу между японским и советским посольствами в Дели. Во время этих переговоров советский посол заверил японского посла, что в СССР находится в общей сложности 2 800 японских военных преступников и обещал передать просьбу японского правительства в Москву. Однако решение этого вопроса было временно отложено в связи со смертью И.В. Сталина371.
На самом же деле в СССР, по обыкновению, начались многочисленные согласования и консультации, занявшие в общей сложности около года. Но в конечном итоге и они не привели ни к каким практическим результатам. Советское руководство после долгих размышлений предпочло в очередной раз пренебречь этой реальной возможностью установления прямых контактов с японским правительством. «Вести переговоры через японского посла в Дели вряд ли имело бы смысл, учитывая что японское правительство дезавуалировало обращение своего посла к Советскому правительству относительно освобождения японских военных преступников», — содержалось в служебной записке МИД372.
Тем временем вопрос о репатриации военнопленных и интернированных граждан иностранных государств из СССР требовал своего разрешения в целом. В этой связи 24 февраля 1953 года МВД был подготовлен проект постановления Совета Министров СССР по этому вопросу. Предлагалось возвратить на родину в общей сложности 90 человек, большую часть которых составляли граждане Германии. Тем не менее примечательны не скромные цифры, а тот факт, что заместитель министра И.А. Се19 Е. Л. Катасонова


290
ров посчитал нужным дополнить проект постановления словами: «Разрешить Министерству внутренних дел СССР (тов. Круглову) впредь освобождать из лагерей МВД осужденных военнопленных и интернированных по мере отбытия ими сроков наказания и по согласованию с МИД СССР и МГБ СССР репатриировать их в соответствующие страны»373.
Не возражал против такой формулировки и руководитель внешнеполитического ведомства А.Я. Вышинский. Между тем предложенная процедура, если бы она была узаконена, на практике означала следующее: отныне целесообразность репатриации определенной категории иностранцев могла решаться без участия Совета Министров СССР и лично И.В. Сталина. Нетрудно догадаться, что И.А. Серов и А.Я. Вышинский рассчитывали на положительную реакцию вождя. Они были прекрасно осведомлены о том, что военные преступники интересуют его, прежде всего, как инструмент политического давления на другие страны. Несколько десятков человек, отпущенных на родину, планы советского лидера не нарушали. Ведь подавляющее большинство осужденных имело шанс оказаться на свободе только к концу 60-х — началу 70-х годов.
Смерть И.В. Сталина внесла свои существенные коррективы в подходы советского руководства к этому вопросу. 6 марта 1953 года в газетах было опубликовано обращение ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР «Ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза». Оповещая народ о кончине вождя, новое руководство страны одновременно доводило до сведения общественности свою программу. Внешнеполитический раздел этого документа был необычен тем, что в нем впервые за последние годы не упоминался «заклятый враг трудящихся» — империализм, ничего не говорилось ни о «форпосте мировой реакции» — США, ни о «главном орудии мировой буржуазии - блоке НАТО»374.
На похоронах Сталина свою приверженность идее разрядки международной напряженности особенно подчеркнул Г.М. Маленков, избранный по предложению


291
Л.П. Берия председателем Совета Министров СССР. Сам же Берия, ставший первым заместителем Маленкова и параллельно получивший портфель министра внутренних дел, в своей траурной речи ограничился лишь общими фразами о необходимости упрочения мира. Используя предоставленные ему полномочия, он, судя по всему, рассчитывал завоевать авторитет западных держав путем демонстрации конкретных шагов по «десталинизации» советского общества. С этой точки зрения освобождение военнопленных Второй мировой войны выглядело делом достаточно перспективным.
6 марта 1953 года члены специальной Комиссии нижней палаты японского парламента по вопросу репатриации японских граждан, находящихся за границей, посетили посольства и представительства Индии, Австралии, Филиппин, Голландии, Франции, Китая и Советского Союза в Токио. Они обратились с просьбой об оказании содействия в освобождении оставшихся на советской территории японских военных преступников.
В ходе встречи в советском представительстве парламентарии отметили, что председатель японского Комитета защиты мира профессор Ояма, находящийся в СССР, сообщил о готовности советских властей освободить японских военных преступников.
В ответ они услышали обвинение в адрес японского правительства, которое, как выразился их собеседник — советский представитель, — «говорит о Советском Союзе как о стране, расположенной за железным занавесом, но, по его мнению, за железным занавесом находится скорее японское правительство, которое не хочет признавать советское представительство»375 .
Однако в целом члены комиссии отметили весьма дружественную атмосферу, в которой протекала беседа, хотя в конечном итоге они так и не получили конкретного ответа на свой прямо поставленный вопрос. По итогам этого посещения было принято решение о внесении данного вопроса на обсуждение парламента с тем, чтобы вынести соответствующую резолюцию и передать ее советскому представителю в Токио.
19*


292
Значительное смягчение позиции советских властей в отношении Японии в целом, и по вопросу репатриации японских военнопленных в частности, которое отметили японские парламентарии во время беседы в советском представительстве, вскоре отчетливо проявилось и в Москве.
17 марта 1953 года Л.П. Берия направляет Г.М. Маленкову докладную записку, в которой доказывает целесообразность передачи исправительно-трудовых лагерей и колоний в ведение Министерства юстиции. Но при этом отстаивает, разумеется не случайно, право подчиненного ему ведомства на распоряжение лагерями для осужденных военнопленных. Ровно через день инициатива Л.П. Берии воплощается в соответствующее постановление Совета Министров СССР.
Затем последовали указания о смягчении режима содержания осужденных иностранцев. Постановлением Совета Министров СССР от 6 июля 1953 года был решен вопрос переписки их с семьями, получения из-за границы посылок и денежных переводов. Однако «Инструкция о порядке переписки осужденных иностранцев со своими родственниками и порядке получения ими посылок и денежных переводов» была введена в действие приказом министра внутренних дел С.Н. Круглова лишь 24 июля 1953 года уже после ареста Л.П. Берия376. Как и предполагал Берия, снятие почтовой блокады не осталось незамеченным в Японии, Германии и других странах.
Конечно, все эти инициативы руководителя МВД следует рассматривать в контексте политики нового руководства по смягчению и реформировании репрессивной системы в целом. 27 марта 1953 года был принят указ Верховного Совета СССР об амнистии, предоставившей свободу 1 млн 181 тыс. заключенных. А в конце месяца Л.П. Берия поручил министру юстиции К.П. Горшенину, прокурору СССР Г.Н. Сафонову, начальнику ГУЛАГа И.И. Долгих, своим заместителям по МВД С.Н. Круглову и П.Ф. Федотову изучить вопрос о порядке применения только что упомянутого указа к осужденным иностранным гражданам.
10 апреля он получил докладную записку с отчетом о проделанной работе, в которой приводились такие циф¬


293
ры: общее количество иностранцев, подпадающих под действие указа, невелико - всего 2 219 человек (1 897 содержались в советских лагерях, 322 - в лагерях и тюрьмах ГДР, Австрии, Венгрии). Видимо, понимая, что подобного рода информация не удовлетворит Л.П. Берию, авторы документа предлагали более радикальный способ решения проблемы - досрочное освобождение на основе пересмотра вынесенных приговоров. В этом случае, по их расчетам, на родину выедет еще 7 169 иностранцев (5 046 военнопленных и 2 123 гражданских лица), которые «не представляют в настоящее время большой опасности для нашего государства»377.
14 апреля Л.П. Берия, сумев заручиться поддержкой министра иностранных дел В.М. Молотова, ознакомил с текстом докладной записки председательствовавшего тогда на заседаниях Президиума ЦК КПСС Г.М. Маленкова. На следующий день члены этой партийной инстанции согласились с предложением о создании межведомственной комиссии, которая бы в месячный срок оформила документы на освобождение тех иностранцев, чье дальнейшее пребывание под стражей более не вызывалось необходимостью. Не дожидаясь окончательного результата пересмотра судебных дел, Президиум ЦК КПСС своим решением от 15 апреля обязывал МИД (заместителя министра иностранных дел Г.М. Пушкина) договориться с правительствами заинтересованных государств о порядке, сроках и пунктах передачи военнопленных и интернированных, освобожденных из мест заключения378.
В письмах, приходящих в Японию, все чаще стали появляться ссылки на то, что СССР, возможно, в скором времени репатриирует японцев, находящихся в заключении. Эти надежды на скорое возвращение домой своих соотечественников широко описывала японская пресса. Не преминули выступить со своими комментариями по поводу этих сообщений и представители МИД Японии. Они также указывали на реальную возможность возвращения японцев из СССР в ближайшее время в связи с последними мирными инициативами правительства СССР во главе с Г.М. Маленковым. Однако вместе с тем в высказываниях японских дипломатов подчеркивалось, что


294
«поскольку японский МИД не располагает никакой официальной информацией по этому вопросу, то ничего определенного в настоящее время сказать нельзя»379.
Эти сообщения появились в японской прессе 8 мая 1953 года. Однако уже 13 мая 1953 года от имени Бюро по делам репатриации вновь было заявлено, что Министерство иностранных дел Японии готово начать переговоры с Россией через третью страну380.
В предложениях же о порядке ведения переговоров с Японией по вопросу репатриации японских военнопленных и интернированных лиц, представленных 2-м Дальневосточным отделом 13 июня 1953 года в адрес руководства МИД, вторично подчеркивалась целесообразность непосредственного обращения по этому вопросу в МИД Японии через советское представительство в Токио381.
В качестве конкретных шагов по решению этой задачи предполагалось поручить замполитсоветника Ф.И. Рунову посетить МИД Японии и сообщить, что «соответствующие советские власти в настоящее время могут репатриировать через порт Находка в Японию 822 японских военнопленных, интернированных и гражданских лица, помилованных по амнистии в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года. В случае согласия МИД Японии принять указанных японцев, предложить МИД Японии назначить своего уполномоченного для переговоров с нашим Представителем. Вопросы, касающиеся даты репатриации и захода японского судна в Находку, условий оплаты за ’репатриацию и другие вопросы целесообразно обсудить с японцами после получения их согласия на ведение переговоров и после согласования этих вопросов с МВД СССР»382.
Одновременно с репатриацией в связи с указом об амнистии, под которую подпадало 822 человека, отдел предлагал отправить с этой же оказией в Японию всех подданных Японии, отбывших сроки наказания до указа об амнистии и подлежащих репатриации на родину, как это было предусмотрено постановлением Совета Министров СССР от 18 апреля 1952 года. По данным МГБ СССР на 7 января 1953 года на территории СССР «про¬


295
живало 452 японских гражданина, отбывших сроки наказания за уголовные преступления. Кроме того, на территории Южного Сахалина проживает 431 человек японцев, завезенных японскими властями на Южный Сахалин в 1945 году. Подлежат также репатриации 15 военнопленных и 5 интернированных японцев (данные МВД СССР на 20.01.1953)»383.
Однако все эти предложения, также как и предыдущие, по-прежнему фиксировались только на бумаге, в реальности же советские власти не спешили с конкретными практическими шагами, боясь проявить излишнюю заинтересованность в установлении межправительственных контактов с Японией.
2 Общественность в роли дипломатов: трудный путь к компромиссу
В сложившейся политической изоляции, в которой оказались по отношению друг к другу СССР и Япония, основную роль в возобновлении переговорного процесса между двумя странами попытались взять на себя общественные и политические деятели Японии, вышедшие с предложением своей посреднической миссии в переговорах с советской стороной о возобновлении репатриации из нашей страны подданных Японии.
Особо активную деятельность в этом вопросе вновь развернула член палаты советников парламента Японии Кора Томи, которая принимала участие в переговорах с китайской стороной о репатриации японцев из Китая. 3 февраля 1953 года, находясь в Пекине в составе японской официальной делегации, она направила письмо на имя В.М. Молотова. В нем, взывая к «мирным намерениям» и «духу гуманности русского народа», она обращалась с просьбой рассмотреть вопрос о возможности репатриации в Японию больных и престарелых военнопленных, а также японцев, отбывших наказания. В письме, в частности, говорится: «Я намеревалась обратиться с этим призывом к Советскому Красному Кресту через посредничество Китайского Красного Креста, но ввиду того, что его председатель г-жа Ли Дэцюань больна, я беру на себя смелость написать Вам. Я была бы глубоко благо¬


296
дарна Вам, если бы Вы дали какой-нибудь ответ или делегации японского Красного Креста, находящейся здесь, или Комитету защиты мира в Пекине»384.
В МИД сочли нецелесообразным отвечать на это письмо не только по причине недоверия к ней как к «американскому агенту», которое было продемонстрировано советскими властями в 1952 году. Как указывалось в докладной записке, подготовленной 2-м ДВО на имя заместителя министра иностранных дел Г.М. Пушкина: «Несомненно, что свою деятельность в отношении репатриации японцев из СССР Томи Кора предпринимает в своих собственных интересах, имея в виду предстоящие в текущем году выборы в палату советников»385. Более того, в то время советские власти еще рассчитывали на переговоры в Дели на уровне послов, считая более целесообразным использовать для ответа японцам официальные каналы.
В силу указанных обстоятельств обращение Кора к В.М. Молотову осталось без ответа, и это побудило ее к поиску других путей для установления контактов с советским руководством. Выбор ее также пал на Индию. Однако в отличие от японских официальных властей, прибегнувших к помощи своего посольства в этой стране, Кора решила обратиться с просьбой об участии в этом вопросе непосредственно к высшему руководству Индии.
По сообщению посла СССР в Индии И.А. Бенедиктова, генеральный секретарь МИД Индии Пиллаи в неофициальном порядке передал ему письмо Кора, адресованное Дж. Неру. В нем она обращалась с просьбой переговорить с советским послом в Дели и попросить его сообщить в Москву о желании женщин-депутатов обеих палат японского парламента выехать в Москву для переговоров о репатриации японцев. Однако и на сей раз руководство МИД СССР сочло целесообразным уйти от сотрудничества с Кора, и в своей рекомендации от 18 августа 1953 года указывало послу И.А. Бенедиктову в случае нового обращения Пиллаи по этой проблеме в неофициальной форме ответить, что Кора уже поднимала этот вопрос386.


297
Аналогичное предложение о поездке в Москву для переговоров о репатриации японцев Кора уже выдвигала в своих телеграммах от 14 и 23 июля 1953 года находящемуся в это время в Москве председателю японского Комитета защиты мира профессору Ояма, с которым советские власти вели свою игру. В условиях отсутствия межгосударственных контактов с Японией советские дипломаты искали наиболее надежные и приемлемые пути для того, чтобы передать инициативу в этом вопросе японской стороне и побудить ее вступить в двусторонние переговоры с нашей страной.
Тем временем в Японии продолжало шириться общенациональное гражданское движение за возвращение на родину своих соотечественников. 26 мая Национальный совет содействия ускорению репатриации провел очередной массовый митинг с участием представителей всех районов страны. На нем было принято решение просить советскую миссию о посредничестве в контактах с советскими властями в этом вопросе.
В январе эта организация направила телеграмму на имя И.В. Сталина. В ней особо подчеркивалось, что быстрое возвращение японцев явится большим вкладом в дело советско-японской дружбы, подобно тому как на все японские семьи произвел большое впечатление недавний шаг Пекина в отношении возвращения японцев. Здесь считали, что число японцев, все еще удерживаемых в Советском Союзе, составляет 300 тыс. человек, тогда как Москва заявляла о том, что в Советском Союзе не осталось больше ни одного японца, за исключением военных преступников387.
Другая японская организация - Ассоциация помощи возвращению японцев, находящихся за границей, также предприняла попытку обратиться через советскую миссию в Токио к советским и китайским руководителям. 24 июня петиции этой организации были направлены председателю Госсовета Китая Мао Дзэдуну и советскому премьеру Г.М. Маленкову.
В документе, адресованном советскому руководителю, выражалась надежда на то, что он «примет меры для ускорения репатриации японцев, интернированных в


298
СССР, отбросив политические соображения, ради установления дружественных отношений между Японией и Советским Союзом». Ассоциация просила Г.М. Маленкова продолжать информировать о японцах, умерших на советской территории после окончания войны и сообщить о реальных условиях, в которых находятся военные преступники в СССР. «Ассоциация, — говорилось в петиции, — готова послать своих делегатов для переговоров с соответствующими советскими органами для ускорения репатриации »388.
Однако в советской миссии в Токио отклонили это обращение под предлогом того, что советские представители бессильны оказать какое-либо содействие в этом вопросе. При этом подчеркивалось, что миссия больше не признается японским правительством, поэтому последнему следует связываться Москвой.
Одним из благоприятных поводов для этого послужил приезд в СССР профессора Ояма в связи с вручением ему Сталинской премии. 22 июля 1953 года он был принят министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым. Беседа продолжалась около часа и касалась улучшения отношений между двумя странами. Японский профессор напомнил о новогоднем послании И.В. Сталина японскому народу и поблагодарил правительство СССР за те усилия, которые «оно предприняло для улучшения отношений между СССР и Японией в целях укрепления мира на Дальнем Востоке и во все мире»389.
В состоявшейся беседе японскому гостю было дано понять, что Советский Союз готов к ведению переговоров по поводу репатриации на родину японских подданных и что наиболее вероятным каналом для этого могут явиться организации Красного Креста. После беседы с В.М. Молотовым профессор Ояма заявил корреспонденту «Франс пресс»:
После этой встречи у меня есть все основания полагать, что Советское правительство предпримет ряд мер для улучшения отношений между СССР и Японией. Из нашей беседы следует, что необходимо как можно скорее восстановить культурные и торговые отношения между двумя странами. С этой целью мы рассматривали методы


299
и средства, необходимые для того, чтобы добиться этого... Что же касается вопроса о японских военнопленных, — особо подчеркнул японский профессор, — то он, как известно, уже решен. Тем не менее, речь может идти лишь примерно о 2 тысячах военных преступников, еще удерживаемых в СССР. Я считаю, что этот вопрос может быть урегулирован Международным Красным Крестом, и я должен добавить, что у меня сложилось впечатление, что Советское правительство, по-видимому, благожелательно настроено в этом отношении390.
Следует заметить, что идея привлечения негосударственных структур для урегулирования этого вопроса уже неоднократно возникала и у японской стороны, поскольку незадолго до этого состоялись аналогичные переговоры между общественными организациями Японии и КНР, в результате которых остававшиеся на китайской территории подданные Японии были успешно репатриированы.
1 декабря 1952 года агентство «Синьхуа» опубликовало заявление представителей Центрального Народного Правительства КНР относительно японцев, находящихся в Китае. Представитель китайского правительства указал, что соответствующие власти или общественные организации Японии могут направить в Китай своих представителей для урегулирования этого вопроса путем консультаций с Китайским обществом Красного Креста. Первоначально предполагалось, что в состав японской делегации войдут 9 представителей верхней палаты и 6 представителей нижней палаты.
Предусматривалось также обсудить некоторые вопросы дипломатического порядка, и в частности возможность заключения с Китаем сепаратного мирного договора. Однако Чжоу Эньлай заявил, что с японской делегацией будут обсуждаться только технические вопросы, связанные со сроками и финансированием репатриации, и что китайское правительство не намерено обсуждать с этой делегацией дипломатические вопросы. Одновременно с этим он подчеркнул, что для того, чтобы «открыть окно» к обсуждению в будущем такого рода вопросов, китайская сторона намерена организовать обмен делегациями,


300
составленными из представителей народных организаций Китая и Японии.
Китайское общество Красного Креста по указанию правительства КНР предложило Обществу японо-китайской дружбы, японскому Комитету связи сторонников мира стран Азии и Тихого океана и Японскому обществу Красного Креста направить по 2 представителя, а также члена верхней палаты Кора, всего 7 человек. Японская делегация прибыла в Пекин 31 января 1953 года. Переговоры начались 15 февраля и 5 марта закончились опубликованием совместного коммюнике.
Будучи хорошо информированным по поводу успешного хода японо-китайских переговоров по проблеме репатриации, профессор Ояма с большой радостью взял на себя посредническую роль в решении этого вопроса с представителями советских властей, срочно направив в Японию сообщение о своей беседе с В.М. Молотовым. И реакция японской стороны не заставила себя ждать.
В Японии давно ожидали ответа Москвы на неоднократные обращения Японского общества Красного Креста к своим советским коллегам как непосредственно, так и через международные организации Красного Креста.
Еще на 21-й сессии Совета представителей Лиги обществ Красного Креста, состоявшейся в Монте-Карло в ноябре 1950 года, в конфиденциальной беседе с делегатами СССР и КНР председатель Японского общества Красного Креста Симадзу Тадацугу получил от них заверение в том, что через Международный Красный Крест ими будет оказана помощь в решении вопроса о репатриации с их территорий подданных Японии. Со своей стороны председатель Международного Красного Креста также обнадежил тогда Симадзу в скором решении этого вопроса, заявив, что переговоры по вопросу о японских и немецких военнопленных уже ведутся с представителями Советского Союза391. Однако дело не сдвинулось с мертвой точки.
27 марта 1953 года в Токио прошел I съезд Общества Красного Креста. В резолюции делегаты съезда вновь выразили беспокойство по поводу того, что спустя семь лет после окончания Второй мировой войны на советской


301
территории все еще удерживается значительное число граждан японской национальности в качестве преступников или по другим неизвестным причинам. В связи с этим они обратились к Международному Комитету Красного Креста, Лиге обществ Красного Креста и Союзу обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР с просьбой продолжить усилия по их возвращению на родину, направив в адрес этих организаций соответствующие петиции и текст резолюции. В этом документе была ссылка на «Резолюцию № 20» XVIII Международной конференции Красного Креста, прошедшей в Торонто в августе 1952 года392.
Однако несмотря на непосредственное обращение по этому вопросу Японского общества Красного Креста в Москву, а также соответствующие письма с поддержкой резолюции его съезда, поступившие от Лиги обществ Красного Креста и Международного Комитета Красного Креста, Исполком СОКК и КП счел целесообразным воздержаться от ответа на эти запросы. Об этом он информировал 1 июня 1953 года МИД СССР в своем письме на имя А.А. Громыко. Данное письмо имело своей целью согласовать это решение с советским внешнеполитическим руководством. Эксперты территориального и договорно-правового отделов МИД согласились с такой позицией, о чем председатель Исполкома СОКК и КП СССР В.А. Холодков был информирован секретным письмом за подписью заведующего 2-м Дальневосточным отделом Н.Т. Федоренко 20 июня 1953 года. В МИД вновь предпочли тактику выжидания.
Однако для выжидания времени уже не оставалось. В тот же день, 20 июня, председатель Международного Комитета Красного Креста направил Японскому обществу Красного Креста телеграмму, в которой сообщил, что Международный Комитет Красного Креста обратился к Советскому Союзу и Китаю с просьбой освободить японцев, которых они все еще удерживают в этих странах. В телеграмме указывалось, что Международный Комитет Красного Креста также прилагает усилия к тому, чтобы выяснить фамилии японских военнопленных, находящихся там, для направления им гуманитарных посылок.


302
В своей ответной телеграмме Японское общество Красного Креста вновь просило Международный Комитет Красного Креста помочь ему обратиться к этим странам относительно репатриации японских военнопленных в соответствии с резолюцией, принятой в мае по случаю 75-й годовщины Международного Красного Креста.
Одновременно с этим председатель Японского общества Красного Креста Симадзу сделал заявление для японской прессы о своей предполагаемой поездке в Москву осенью этого года для переговоров о возвращении удерживаемых в Советском Союзе японцев. Как сообщало агентство «Паназиатик Ньюс Минами» 16 июля, ожидалось, что Симадзу, возглавлявший в Пекине японскую делегацию на переговорах о репатриации японцев из Китая, будет назначен представителем Японии на предстоящей в Женеве 24 августа сессии Специальной комиссии ООН по военнопленным. После ее окончания он планировал посетить Москву, став первым подданным Японии, которому после окончания войны было дано официальное разрешение японских властей на посещение СССР393.
Однако реализацию этого плана опередила информация, поступившая в Японию 22 июля 1953 года от профессора Ояма. Он сообщал из Москвы, что вопрос о возвращении японских военных преступников может быть урегулирован через МККК и соответствующие общества Красного Креста.
Уже 23 июля в адрес Советского Комитета Красного Креста и Красного Полумесяца от Японского Красного Креста поступает международная телеграмма, в которой сообщалось следующее:
Мы получили из Москвы международное сообщение 22-го июля, в котором говорится, что профессор Икуо Ояма, лауреат Сталинской премии мира, заявил представителям печати, что из беседы с г-ном Молотовым он вынес впечатление, что проблема освобождения японских военных преступников, остающихся в Советском Союзе, может быть легко разрешена при должном подходе через Международный Комитет Красного Креста и Советское общество Красного Креста и что советский представитель хорошо настроен в этом отношении.


303
Как Вы хорошо знаете, мы глубоко озабочены судьбой этих военных преступников. Мы надеемся, что указанное выше ободряющее известие будет подтверждено Вашим обществом, и мы имеет удовольствие сообщить Вам, что мы полностью готовы выполнить Ваше требование относительно освобождения и репатриации наших соотечественников, остающихся у вас в стране, Международный Красный Крест был информирован о предшествующем394. Японское общество Красного Креста направило аналогичную телеграмму Международному Комитету Красного Креста с надеждой на то, что он также предпримет в этом направлении эффективные меры. Одновременно с этим японское Министерство иностранных дел обратилось к этому Комитету за «добрыми услугами в целях быстрейшей репатриации японских граждан».
Параллельно с этим МИД Японии решил использовать и другой свой действенный канал для переговоров с Москвой. По сообщению японского телеграфного агентства «Киодо», «министерство готово дать инструкцию японскому послу в одной из иностранных держав встретиться с советским послом или же обратиться за помощью к нейтральной стране в случае, если советские власти разъяснят свою позицию в отношении репатриации японских военнопленных»395.
Как сообщил министру иностранных дел Генеральный консул Японии в Женеве Сато Кейсукэ, Международный Комитет Красного Креста в Женеве сразу же отреагировал на обращение японских властей и обещал, что он будет содействовать возвращению японских военнопленных из Советского Союза, как об этом просит японское правительство. Несколькими днями позже, 27 сентября, по просьбе японской стороны телеграмма аналогичного содержания была направлена Международным Комитетом Красного Креста в Москву. В ней наряду с изложением полученной из Японии информации содержалась просьба к советским представителям ввести Комитет в курс дела по поводу возможной репатриации японцев, а также предлагалось содействие в этом вопросе.
Поскольку телеграмма МККК требовала ответа, в аппарате заместителя министра иностранных дел А.А. Гро¬


304
мыко была подготовлена докладная записка на имя В.М. Молотова, в которой предлагалось «после решения вопроса о репатриации японцев из Советского Союза и после непосредственного обращения Советского Красного Креста к Японскому Красному Кресту поручить Исполкому Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца послать Международному Комитету Красного Креста ответную телеграмму, в которой сообщить, что Советский Красный Крест вступил в непосредственный контакт с Японским Красным Крестом по вопросу репатриации японцев из Советского Союза»396.
В Японии торопились и, не дожидаясь ответа из СССР, а может быть, просто не надеясь на него, вновь обратились за поддержкой к Международному Комитету Красного Креста. 14 августа Исполком СОКК пересылает на имя А. А. Громыко новую телеграмму из Женевы. «Японский Красный Крест, — сообщалось в ней, — прислал нам сегодня следующую телеграмму для передачи Вам: “Ссылаясь на нашу телеграмму от 23-го июля, просим послать Инкресту в Москву. Для спокойной репатриации японских подданных, находящихся на советской территории, мы считаем необходимым, чтобы представители японского правительства вместе с нашими представителями участвовали в переговорах с советскими представителями относительно их освобождения, тем более, что это требует договоренности относительно транспорта и финансовой стороны таким же образом, как это делалось правительством во время массовой репатриации японских подданных с советской территории в 1949—1950 годах. Убедительно просим Вашего любезного внимания и содействия в этом вопросе»397.
В МИД СССР по-прежнему колебались в принятии окончательного решения, но тем не менее готовили в установленном порядке проект постановления ЦК КПСС, которое бы окончательно утвердило политические установки в контактах с японской стороной и санкционировало их. В записке МИД СССР в Президиум ЦК КПСС от 9 сентября 1953 года приводились следующие данные о числе японцев, подлежащих репатриации: «Решением ЦК КПСС от 15 апреля МИД СССР поручено догово-


305
риться с правительствами соответствующих стран о порядке, сроках и пунктах передачи освобожденных из заключения граждан этих стран. Из общего числа 2 378 японцев, находящихся в СССР, подлежит репатриации в Японию 1 331 японец, в том числе 506 японцев, отбывших наказание, 261 японец, освобожденный по амнистии, и 564 японца, подлежащих досрочному освобождению, согласно упомянутому выше решению ЦК КПСС»398.
Неоднозначные подходы к этой проблеме проявляли и японские официальные круги, которые первоначально больше в негативном, нежели в конструктивном плане отнеслись к деятельности профессора Ояма. Эти настроения были озвучены 30 августа в нижней палате парламента, где было высказано мнение о том, что нежелательно, чтобы создалось впечатление, что Ояма вел беседы от имени японского народа. Авторитетные лица из Министерства иностранных дел неоднократно заявляли о том, что правительство проявляет все больший интерес к решению вопроса о военных преступниках, находящихся в Советском Союзе.
По сообщению агентства «Паназиатик Ньюс» от 19 сентября, МИД Японии получил предложение «послать своих представителей в Москву для переговоров по вопросу о репатриации японцев, находящихся на советской территории, и в то же время отверг предложение обсуждать этот вопрос здесь с бывшей советской миссией в Токио. Однако по сведениям, исходящим из Министерства иностранных дел, официального предложения из Москвы не поступало, хотя при его наличии вопрос о направлении в советскую столицу японского представителя мог бы быть рассмотрен в положительном плане»399.
Местные наблюдатели немедленно усмотрели в этой информации стремление Японии урегулировать проблему путем переговоров непосредственно между правительствами двух стран. Однако советские официальные органы предпочли сразу же исключить из предстоящего переговорного процесса с Японией ее правительственные структуры и ограничить его формат участием представителей движения Красного Креста обеих стран.
20 Е. Л. Катасонова


306
«Так как официальных отношений с японскими властями у нас нет, МИД СССР считает целесообразным осуществить репатриацию в Японию указанной группы японцев путем переговоров Исполнительного Комитета Красного Креста СССР с представителями японских общественных организаций: Японского комитета защиты мира, Общества японо-советской дружбы и Японского Красного Креста. Аналогичным образом правительство КНР провело репатриацию японцев, проживавших в КНР», — вносилось предложение в ЦК КПСС400.
В этих целях в проекте постановления предусматривалось приглашение в СССР представителей всех вышеупомянутых японских организаций. При этом весьма симптоматично, что даже в сложившейся ситуации, когда Японский Красный Крест указывал на свою готовность идти на выполнение всех требований советской стороны, наше внешнеполитическое ведомство по-прежнему не торопилось с окончательной формулировкой своих условий. В своих предложениях оно рекомендовало «вопрос о каких-либо конкретных мероприятиях относительно репатриации японцев оставить открытым, полагая, что Японский Красный Крест сам предложит последовать в этом отношении примеру репатриации японцев из КНР. Если Японский Красный Крест предложит неприемлемый для нас вариант, наше мнение по этому вопросу может быть высказано в последующей телеграмме Исполкома Красного Креста СССР»401.
При этом, как обычно в таких случаях, предлагался для утверждения руководства страны проект ответа японской стороне. «Получив Вашу телеграмму относительно японских военных преступников, находящихся в СССР, Исполком обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР, — говорилось в нем, — связался по этому вопросу с компетентными советскими властями и настоящим сообщает о своей готовности оказать содействие непосредственно Японскому Красному Кресту и другим общественным организациям Японии в деле репатриации японских военнопленных, осужденных в свое время за совершенные ими преступления и в настоящее время от¬


307
бывших сроки наказания и амнистированных в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета»402 .
Параллельно с этим в МВД СССР также приступили к проработке этого вопроса, представив в МИД СССР следующие данные о японцах, находящихся в СССР по состоянию на 10 сентября 1953 года403.
Всего содержится в заключении
2 378 чел.
из них военнопленных
1 446 чел.
а) генералы
29 чел.
б) офицерский состав
302 чел.
в) рядовой состав
1055 чел.
из них гражданских лиц
932 чел.
Отбыли срок наказания до амнистии
506 чел.
из них военнопленных
22 чел.
а) генералы
нет
6) офицерский состав
нет
в) рядовой состав
22 чел.
из них гражданских лиц
484 чел.
Освобождены по амнистии
261 чел.
из них военнопленных
25 чел.
а) генералы
нет
б) офицерский состав
нет
в) рядовой состав
25 чел.
из них гражданских лиц
236 чел.
Освобождены досрочно
563 чел.
из них военнопленных
374 чел.
а) генералы
2 чел.
б) офицерский состав
40 чел.
в) рядовой состав
332 чел.
из них гражданских лиц
190 чел.
Остаются в заключении
1 553 чел.
из них военнопленных
1 047 чел.
а) генералы
27 чел.
б) офицерский состав
322 чел.
в) рядовой состав
698 чел.
из них гражданских лиц
506 чел.
Оставшиеся сроки пребывания в заключении до 3-х лет
а) генералы
нет
б) офицерский состав
нет
20*


308
в) рядовой состав
г) гражданские лица
нет нет
до 5-ти лет
а) генералы
нет
б) офицерский состав
нет
в) рядовой состав
нет
г) гражданские лица
нет
до 8-ми лет
а) генералы
нет
б) офицерский состав
нет
в) рядовой состав
3 чел.
г) гражданские лица
3 чел.
свыше 10 лет
а) генералы
27 чел.
б) офицерский состав
322 чел.
в) рядовой состав
695 чел.
г) гражданские лица
473 чел.
До выхода в свет 18 сентября 1953 года соответствующего постановления Совета Министров Союза ССР советская сторона воздерживалась от каких-либо шагов. Затем начались долгие согласования текста телеграммы в адрес Японского общества Красного Креста с предложением советской стороны встретиться с его представителями в Москве для переговоров относительно предстоящей репатриации отбывших сроки наказания и амнистированных военнопленных. В Москве по-прежнему не спешили. Для советской стороны было предпочтительнее получить новые конкретные предложения от японцев. С целью инициировать их пришлось вновь прибегнуть к помощи профессора Ояма, который все еще находился с визитом в СССР.
19 сентября он был принят председателем Исполкома СОКК и КП СССР В. А. Холодковым, который по существу изложил ему на словах содержание телеграммы в адрес Японского Красного Креста, до сих пор еще не направленной адресату. Со своей стороны Ояма вновь подтвердил свою готовность принять указанное сообщение и передать его компетентным японским органам, что и последовало в тот же день.


309
В его телеграмме от 19 сентября в адрес Японского Красного Креста вновь отмечалось стремление Советского Красного Креста к сотрудничеству с Японским Красным Крестом в вопросе репатриации военных преступников и содержалась просьба установить непосредственный контакт с представителями этой организации. Одновременно с этим японский профессор направил телеграмму японскому Комитету защиты мира с предложением скоординировать свои действия с Японским обществом Красного Креста в деле возвращения из Советского Союза японских военных преступников, как это имело место при переговорах с китайской стороной.
Этот нехитрый беспроигрышный маневр советской дипломатии — еще раз прозондировать позицию партнера, не вступая с ним в непосредственный контакт, вновь возымел успех. Как всегда, японская сторона оперативно отреагировала на полученную из Москвы информацию.
21 сентября в адрес СОКК и КП СССР была отправлена телеграмма, в которой выражалась благодарность за то, что, согласно сообщению Ояма, советская сторона ведет подготовку к решению вопроса об отправке на родину японских военных преступников. Одновременно с этим указывалось, что Японское общество Красного Креста намерено по возможности быстрее ознакомить советскую сторону со своим проектом соглашения по вопросу. Благодарственная телеграмма была также направлена Ояма.
Однако на сей раз и японские представители после обсуждения телеграммы из Москвы решили не спешить с какими-либо конкретными действиями до получения обстоятельного письма от профессора Ояма. Среди прочих нерешенных проблем оставалось неясным место и время проведения предстоящих переговоров.
Ответная телеграмма в Японию Исполкома СОКК и КП СССР, в которой выражалась готовность советской стороны встретиться с представителями Японского общества Красного Креста в Москве, вновь прошла долгий путь согласования в МИД, МВД СССР и других советских инстанциях, прежде чем 12 октября поступила в Японию.
В ожидании ответа из Москвы 4 октября появилось новое заявление министра здравоохранения Японии. В


310
нем он сообщал о том, что правительство Японии намеревается просить Международный Красный Крест и Организацию Объединенных Наций оказать содействие в установлении точного числа японцев, удерживаемых на советской территории. Он подчеркнул, что перспективы репатриации из СССР японских подданных, все еще удерживаемых русскими спустя восемь лет после окончания войны, до сих пор не ясны, хотя в настоящее время через Японский Красный Крест ведутся переговоры об их возвращении.
Министр также отметил, что в данных, опубликованных Японией и Советской Россией о количестве удерживаемых японцев, имеются большие расхождения. Он сказал, что, согласно информации Министерства здравоохранения, в России находится, по меньшей мере, 14 тыс. японцев405.
Вопреки этому высказыванию высокопоставленного японского чиновника контакты по линии двух общественных организаций заметно продвинулись. Получив из Москвы приглашение на переговоры, руководство Японского общества Красного Креста сразу же направило в Министерство иностранных дел своего представителя - начальника иностранного отдела Кудо Тадао, чтобы выяснить отношение японского правительства к намечаемой поездке японской делегации в СССР.
В пятом азиатском отделе МИД Японии ему однозначно дали понять, что министерство одобряет предстоящую акцию, и что правительство окажет необходимое содействие в этом вопросе. Судя по настроениям в японском внешнеполитическом ведомстве, вопрос о поездке в Советский Союз представителей Японского общества Красного Креста был разрешен беспрепятственно. А репатриационное управление даже выразило надежду, что большая часть военных преступников сможет вернуться домой в течение текущего года.
С не менее радужными ожиданиями выступил и ряд японских общественных организаций, оценивших итоги беседы председателя японского Комитета защиты мира Ояма с министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым как открывшие «путь к возвращению на родину


311
японских военных преступников, находящихся в Советском Союзе».
В заявлении японского Комитета защиты мира, в частности, говорилось: «Мы признательны Советскому Союзу за его дружеское отношение. Однако разрешение этого вопроса только началось. В дальнейшем нужно основываться на переговорах, которые будет вести Японский Красный Крест. Если Японский Красный Крест в интересах гуманности будет способствовать усилению в Японии атмосферы мира и дружбы, то мы считаем, что вопрос будет непременно решен. В этих целях Комитет защиты мира намерен не пожалеть своих усилий для сотрудничества с японским Красным Крестом и таким образом ответить на чаяния народа»406.
В адрес Японского общества Красного Креста начал поступать поток писем от родственников тех, кто находился в Советском Союзе, а также просто от подданных Японии, в которых излагались просьбы к Красному Кресту приложить все усилия для ускорения репатриации.
Японские официальные лица также призывали Японский Красный Крест оказать содействие быстрейшему осуществлению репатриации соотечественников из Советского Союза. Но вместе с тем у японских чиновников были сильны сомнения в отношении возможности возвращения на родину военных преступников в таком количестве, которое было официально указано советской печатью. Судя по телеграмме, полученной из СССР, они прекрасно осознавали, что контингент репатриантов ограничивался лицами, отбывшими наказания и подпавшими под амнистию. Более того, за отсутствием какой-либо конкретной информации по этому поводу в Японии строили различные предположения на этот счет. Полагали, что поскольку в телеграмме говорилось о лицах, отбывших наказания, то, по-видимому, речь могла идти главным образом о лицах, которые вскоре после войны предстали перед судом и получили срок наказания до 10 лет.
Однако, по мнению Министерства иностранных дел Японии, перспективы репатриации не выглядели настолько мрачными, чтобы выражать лишь один пессимизм. Недавний гуманитарный жест СССР в отношении Гер¬


312
мании наглядно демонстрировал, что руководство страны согласилось освободить и отпустить на родину всех удерживаемых военнопленных, за исключением тех, кто совершил тяжкие преступления против «человечности и мира». Среди немецких военных преступников, отправленных на родину в конце сентября того же года, были лица, осужденные на 20 лет.
Эту же мысль выразила в своей редакционной статье газета «Синано майнити», которая также высказывала сожаление по поводу того, что категория людей, которые будут репатриированы на этот раз, ограничена теми, кто отбыл свой срок наказания, а также амнистирован. Однако авторы статьи выражали также уверенность в том, что «решение вопроса зависит от хода предстоящих переговоров, и нельзя сказать, чтобы не было никаких надежд на репатриацию всех военных преступников. Кроме того, — писала газета, — теперь мы, возможно, узнаем подробности о судьбе других интернированных»407.
Газета напоминала своим читателям о том, что этот вопрос был поднят на состоявшемся незадолго до этого заседании Специальной комиссии ООН по военнопленным, на котором рассматривались аналогичные проблемы, связанные с немецкими и итальянскими военнопленными. Однако из-за отсутствия на нем представителей СССР заседание не могло принять эффективных мер в этом направлении и ограничилось лишь выражением своего стремления к скорейшему завершению процесса репатриации военнопленных.
В этой ситуации готовность СССР начать переговоры с Японией газета расценивала как «мирное наступление со стороны Советского Союза, являющееся призывом к японскому народу» в то время, когда «японское правительство все более и более показывает свое намерение положиться во всем на Америку». Однако вместе с тем в статье выражались предостережения против того, чтобы «вопросу о репатриации, который поднят с чисто гуманных позиций, придавалась политическая окраска» в условиях отсутствия дипломатических отношений между нашими странами408.


313
Эти опасения проистекали из уже имеющегося опыта переговоров между правительственными структурами и гражданскими организациями по репатриации японцев из Китая. И, по всей очевидности, имели под собой все основания. Само Министерство иностранных дел Японии неоднократно официально заявляло о своем невмешательстве в переговоры Красного Креста, однако подтверждало свою готовность выдать паспорта японской делегации, исходя из «гуманной точки зрения».
14 октября Японское общество Красного Креста подтвердило своим советским коллегам свою готовность выехать в СССР через Хельсинки 24 октября в составе: председатель Симадзу Тадацугу, директор Управления внешних сношений Кудо Тадао, начальник отдела управления Киути Рисабуро, врач Кисаки Куниёси и переводчик Исида Киёсиэ.
Накануне отъезда делегации в средствах массовой информации Японии развернулась настоящая полемика о перспективах советско-японских переговоров. Так, газета «Асахи» от 21 октября предсказывала, что «предстоящие переговоры в Москве будут протекать в трудных условиях, так как, во-первых, между данными советской стороны и данными японской стороны относительно числа интернированных японцев существует большая разница, и во- вторых, Советский Союз всех интернированных японцев называет военными преступниками, тогда как Япония этого не признает»409.
Другое опасение по этому поводу высказывало агентство «Юнайтед Пресс» еще 14 октября, заострив внимание на том, что «японское правительство не имеет точных сведений о числе военных преступников по той простой причине, что Кремль никогда не сообщал о них. Япония, однако, — заявляет корреспондент этого агентства, — в начале этого года сообщала, что ей известно, что на территории собственно России, Курильских островах и на Сахалине находится 14 тыс. японских граждан»410.
Токийское радио в своих комментариях 23 октября также акцентировало свое внимание на том, что «остается неясным один вопрос: сколько военных преступников будет возвращено». При этом приводились следующие


314
данные. «С октября 1952 года в Японии родственниками японских военных преступников, находящихся в Советском Союзе, было получено 1 400 писем. Эта цифра близка к цифре 1 487 японских военных преступников, объявленной Советским Союзом. Доклад о японских военных преступниках, находящихся в Советском Союзе, сделанный Японией в Комиссии ООН, дает следующую картину. Считается достоверным, что на территории Советского Союза находится в живых 12 722 японца плюс 3 220 (по-видимому, в живых. — Прим. авт.). Умерло 40 770 человек. Таким образом, ожидается, что будет возвращено 12 722 человека. Эти люди считались живыми по состоянию на август этого года»411. В комментариях вновь подчеркивалось, что в Японии до сих пор не было известно о составе военных преступлений, совершенных их соотечественниками, поскольку японское правительство не получило по этому поводу какой-либо информации из Советского Союза.
27 октября газета «Асахи» вновь обращается к вопросу о предстоящих переговорах, сообщая о том, что на совещании Бюро по делам репатриации было высказано предположение, что репатриация японцев из СССР ожидается не ранее второй воловины ноября и не позднее первой половины декабря текущего года. Это предположение основывалось на следующих аргументах.
Во-первых, по словам газеты, «Советский Союз проводит сейчас мирное наступление; специальное приглашение им представителей японского Красного Креста свидетельствует о стремлении Советского Союза быстрее отправить японцев домой». Во-вторых, излагает свое видение «Асахи», «ввиду того, что 15 ноября созывается сессия Комиссии ООН по вопросам военнопленных, Советский Союз, видимо, решил утрясти до этого времени вопрос о японских военнопленных, который приковывает к себе внимание мировой общественности». И в-третьих, продолжает автор статьи, «из корреспонденции, которую получили за последнее время родственники японских военнопленных, видно, что они собираются встретить Новый год у себя на родине». В подтверждение этой мысли приводились слова начальника Бюро по делам репатри¬


315
ации, который заявил, что, «очевидно, во второй половине ноября или в первой половине декабря домой вернутся примерно 1 400 соотечественников, интернированных в Советском Союзе»412.
Однако, как выяснилось на первой встрече членов японской делегации с руководителями Исполкома СОКК и КП СССР, речь могла идти не о 1 400 японцах, а всего лишь о 420 японских военнопленных. Из их числа были освобождены досрочно в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР амнистии от 27 марта 1953 года или по определению Верховного Суда СССР 398 человек и 22 человека отбыли сроки наказания. Помимо военнопленных отправке на родину подлежало около 900 гражданских лиц японской национальности, отбывших наказания, амнистированных, а также освобожденных досрочно.
3. Советско-японские переговоры по линии национальных обществ Красного Креста: первый послевоенный опыт двустороннего общения
Начавшиеся 31 октября 1953 года советско-японские переговоры проходили в несколько этапов путем согласования конкретных деталей и условий предстоящей совместной работы, которые в дальнейшем легли в основу коммюнике. Одновременно с этим Исполком СОКК и КП строго руководствовался указаниями высших инстанций, направляя туда после каждой беседы с японской делегацией подробную запись беседы и получая указания по дальнейшему ходу переговоров.
После выхода И ноября 1953 года постановления Совета Министров СССР, санкционирующего предварительные договоренности с японской стороной, советская делегация подтвердила свое согласие оказать содействие в репатриации подданных Японии. И после уточнения количества подлежащих репатриации лиц, окончательных условий репатриации и других вопросов был предложен текст коммюнике.
Его основные положения сводились к следующему. Репатриации на начальном этапе подлежало 420 военнопленных и 854 гражданских лица. Остающиеся после


316
репатриации вышеуказанных лиц японские военнопленные общим числом 1 047 человек также должны были быть возвращены на родину по мере отбытия ими наказания. Для отправки на родину японских военнопленных и гражданских лиц устанавливался порт Находка или любой другой порт, указанный советской стороной. Суда для репатриации предоставлялись японской стороной не позже, чем через 10 дней после телеграфного извещения, посланного Японским Красным Крестом Исполкому СОКК и КП СССР.
О дате выхода японского судна Японский Красный Крест обязан был информировать Исполком СОКК и КП. Передача репатриированных производилась по именным спискам сотрудниками Исполкома СОКК и КП СССР представителю Японского Красного Креста и капитану судна, прибывшего из Японии за репатриантами, по актам, передаваемым капитанам судов. Репатриируемым японским военнопленным и гражданским лицам разрешалось провозить личные вещи, за исключением предметов, запрещенных к вывозу таможенными правилами Советского Союза. С момента погрузки репатриантов на суда обеспечение их продовольствием и медицинское обслуживание лежали на японской стороне. Обе стороны уславливались, что в случае непредвиденных обстоятельств (ледовая обстановка, климатические условия и т.д.) репатриация могла быть временно приостановлена413.
Японское общество Красного Креста было не вполне удовлетворено этим документом. Особые возражения вызывало указанное в нем число репатриированных — 1 047 человек. Эта цифра взволновала всю Японию. 11 ноября в Токио прошел массовый митинг с участием около 12 тыс. человек, на котором была принята резолюция, вновь призывающая Г.М. Маленкова возвратить всех японских граждан, находящихся в СССР. Одновременно в этой резолюции выражалась благодарность за начало московских переговоров по линии обществ Красного Креста.
Констатировалось, что цифра 1 047 человек, якобы находящихся на территории СССР, которую объявило советское правительство, не соответствует данным японско¬


317
го правительства. Резолюция призывала советское руководство не только завершить полностью репатриацию японцев из СССР, но также сообщить фамилии тех, кто будет задержан, и условия обращения с ними, оказать всестороннюю помощь в составлении списков пропавших без вести и умерших, а также в возвращении их праха.
Кроме того, на митинге были приняты резолюции, адресованные Мао Дзэдуну, ООН, японскому правительству и парламенту. Участники митинга призвали свое правительство отказаться от прежней пассивной политики и приступить к конкретным действиям414. Эти резолюции были вручены иностранным представительствам в Японии.
В свою очередь члены японской делегации в Москве более всего опасались задержки переговоров о репатриации, что могло создать угрозу закрытия навигации в советских портах в зимнее время. Японские средства массовой информации комментировали это следующим образом. «С начала ноября никаких официальных переговоров в Москве по вопросу о репатриации интернированных не происходило, и это обстоятельство начинает вызывать беспокойство, — сообщало японское радио. — Не произойдет ли задержки с репатриацией до весны будущего года несмотря на то, что вначале выражалась надежда на благоприятное развитие этих переговоров? Однако, — подчеркивалось в комментариях, — задержка репатриации наших соотечественников из Советского Союза происходит из-за того, что много времени отнимают проверка и подготовка. В заинтересованных кругах считают, что провала переговоров быть не может, даже если и произойдет некоторая задержка, тем более, что первым с предложением о проведении переговоров выступил Советский Союз»415.
В этой ситуации, получив соответствующую инструкцию из Токио по поводу предложенного советской стороной проекта документа, японская делегация в целом одобрила его, оставив открытым вопрос о цифре 1 047 человек. Во время подписания коммюнике 19 ноября 1953 года председатель Японского Красного Креста Симадзу вручил председателю СОКК и КП В.А. Холодкову ор¬


318
ден Японского Красного Креста «За заслуги». Одновременно с этим японской делегации было сообщено, что первая группа репатриантов в количестве 810 человек уже сосредоточена в порту Находка, и репатриация может быть произведена через 10 дней.
Практически это были первые переговоры советских и японских представителей по проблемам военного плена. Поэтому естественно, что круг вопросов не мог ограничиваться лишь организацией отправки на родину освобожденных из заключения группы японских подданных.
Представительница семей военнопленных Обата Томи заявила по этому поводу, что семьи преисполнены радостью, что члены японской делегация поднимают на переговорах все вопросы, которые их просили выяснить перед отъездом в Москву. По ее словам, «семьи больше всего обеспокоены вопросом о японцах, которые не попадут под репатриацию и останутся в Советском Союзе. Но если делегация подняла даже вопрос о том, могут ли такие японцы отбывать срок наказания в Японии, то семьи будут теперь чувствовать себя спокойно, предоставив все на усмотрение делегации»416.
Японскую сторону, прежде всего, интересовала возможность отбытия сроков наказания в японских тюрьмах для остающихся в заключении в СССР японских военнопленных, на что без промедления был дан лаконичный ответ в виде ссылки на компетентность в этом вопросе только судебных органов.
Другой не менее важный вопрос, поставленный перед советскими властями, касался выдачи японским военнопленным вознаграждения за работу в плену и возможности провоза заработанных денег при выезде из СССР. Ответ был согласован с МВД СССР. Оно подтвердило, что «деньги за работу японские военнопленные получат, однако таможенными правилами вывоз денег за границу не разрешен, в связи с чем репатриантам предоставляется возможность произвести на имеющиеся у них деньги различные закупки»417.
Во время заключительной беседы в Исполкоме СОКК и КП на повестку дня были поставлены и другие принципиальные вопросы, такие как определение общего чис¬


319
ла японцев, проживающих на советской территории СССР, включая как осужденных, так и не осужденных советскими властями; наличие у предназначенных к репатриации военнопленных и гражданских лиц семей в Советском Союзе; установление точного числа умерших, без вести пропавших и конкретных сведений о них и т.д.
Но практически во всех случаях советская сторона ссылалась на отсутствие данных или обращалась лишь к официальным сообщениям, опубликованным в советской печати. Так, вновь во время беседы прозвучала цифра 10 267 человек умерших и раненых, взятая из сообщения ТАСС. А отказ от предоставления конкретных списков был обоснован тем, что на местах было невозможно наладить надлежащий учет, особенно в первый период после окончания военных действий. Точно так же была повторена информация, взятая из советской печати, что из 971 японского военнопленного, определенного для передачи правительству КНР, было передано 969 человек (два человека умерло). По поводу же выяснения судьбы японцев, проживающих в Северной Корее и Монгольской Народной Республике, была высказана мысль о непосредственном обращении к соответствующим организациям этих стран.
Под бюрократическим предлогом невозможности изменения существующих международных норм не была принята во внимание и просьба японской стороны о передаче писем, предназначенных для находящихся в заключении подданных Японии, при посредстве Советского Красного Креста. Это же предписание распространили и на ту почту, которую привезли из Японии для непосредственной передачи своим соотечественникам члены японской делегации.
Единственное, в чем Президиум СОКК и КП пошел навстречу японским представителям, так это в вопросе о розыске японских подданных, обещая свое содействие в установленном порядке. Этот порядок предусматривал обращение в эту организацию с официальными запросами Японского Красного Креста (как известно, в этом как раз и заключалось одно из основных направлений в деятельности СОКК и КП).


320
Членам японской делегации была также предоставлена возможность посетить лагерь военнопленных в Ивановской области и встретиться с находившимися там бывшим комадующим Квантунской армией Ямада Отодзо и другими 26 бывшими японскими генералами, из разговоров с которыми они смогли убедиться в хороших условиях содержания заключенных в этом элитном подразделении для высших воинских чинов.
Японские коммунистические средства массовой информации, в частности радиостанция «Свободная Япония», комментировали это событие следующим образом: «Как репатриация соотечественников, находящихся в Китае, так и репатриация соотечественников, находящихся в Советском Союзе, является весьма важным вопросом, и народ ждал от правительства его решения. Такие вопросы, как правило, должны решаться путем переговоров между государствами, но несмотря на это оба вопроса были решены только усилиями гражданских организаций, то есть усилиями народа»418.
В целом же в Японии отмечали успех переговоров. Коммюнике не только было подписано, но и сразу же началась его реализация. 28 ноября 420 японских военнопленных и 389 гражданских лиц (всего 809 человек, один отказался от репатриации) было отправлено из порта Находка в Японию на теплоходе «Коан-мару», и 1 декабря они благополучно прибыли в город Майдзуру.
2 декабря руководители Японского общества Красного Креста вылетели на родину, а по возвращении в Японию 9 декабря посетили посольство СССР и выразили свою благодарность советским официальным лицам. На пресс-конференции, устроенной сразу по возвращении на родину, председатель Японского общества Красного Креста Симадзу и директор Управления внешних сношений этой организации Кудо особо подчеркнули, что они встретили гораздо меньше затруднений на переговорах в Москве, чем во время переговоров о репатриации, проходивших в январе в Пекине.
Они сообщили также, что 1 047 военнопленных, все еще находящихся в России, будут незамедлительно отправлены на родину после отбытия сроков наказания.


321
Выступавшие выразили также надежду на то, что Коноэ фумитака, сын покойного премьер-министра принца Коноэ Фумимаро, войдет во вторую партию в составе 464 репатриантов, которые должны быть отправлены в Японию в ближайшее время (умер 29 октября в лагере № 48 /село Черницы Ивановской области/, так и не дождавшись освоюождения). Относительно же 969 военнопленных, которые были переданы в 1950 году правительству КНР, а также лиц, все еще удерживаемых в Монголии и Северной Корее, Симадзу и Кудо поделились своими намерениями провести переговоры с обществами Красного Креста трех стран по этому вопросу после консультации с соответствующими властями419.
9 декабря отчет делегации Японского общества Красного Креста о результатах японо-советских переговоров был представлен на заседании специальной Комиссии нижней палаты парламента по вопросам репатриации. По оценке Кудо, «состоявшиеся в Москве переговоры, может быть, были не совсем исчерпывающими, но зато они помогли открыть путь для переговоров в дальнейшем»420.
В тот же день Кудо выступил на торжественном вечере, устроенном в честь профессора Ояма. В присутствии 250 представителей политических, экономических и культурных кругов Японии он поблагодарил японского профессора за его усилия в деле репатриации. Он сказал, что «возвращение всех интернированных из Советского Союза - дело далекого будущего, и для его завершения большое значение будет иметь установление дружественных отношений между народами Японии и Советского Союза»421.
Эти слова повторяли, по существу, заявление руководителя японской делегации Симадзу, приведенные в статье газеты «Правда». «К большому сожалению, — подчеркнул он в Москве перед отъездом на родину, — между Советским Союзом и Японией в течение уже многих лет после войны отсутствуют нормальные дипломатические отношения, но я глубоко уверен в том, что наше пребывание в Москве и результаты переговоров явятся вкладом в дело дальнейшего сближения советского и японского народов»422.
21 Е. Л. Катасонова


322
24 декабря 1953 года Японский Красный Крест в своей телеграмме запросил Исполком СОКК о сроках репатриации второй группы японских граждан и выразил просьбу не затягивать отправку второго судна. 18 марта 1954 года в порту Находка состоялась передача японским представителям этой группы репатриантов в количестве 420 человек (415 взрослых и 5 детей). 20 марта они вернулись на родину.
Приехавший для приема этой группы репатриантов в качестве представителя Японского Красного Креста в Находку директор Управления внешних сношений Кудо передал в адрес СОКК и КП ряд документов, в которых вместе со словами благодарности за проделанную работу ставились новые вопросы.
В них, в частности, сообщалось о том, что остающиеся в заключении 1 047 японских подданных не имеют возможности переписки со своими родственниками в Японии. Высказывалась просьба японской стороны приложить все усилия Советского Красного Креста для скорейшего освобождения японских военнопленных по амнистии, пересмотру судебных дел и т.д. и организовать индивидуальную отправку отбывших сроки наказания военнопленных, не дожидаясь массовой репатриации. Были представлены запросы Японского Красного Креста о розыске конкретных лиц, а также о выяснении фамилии, возраста, звания и бывшего местожительства в Японии японцев, умерших в Советском Союзе, предоставлении сведений о дате, месте, причине смерти и т.д.
7 апреля 1954 года Японское общество Красного Креста получило авиапочтой письмо от своих российских коллег о результатах проверки японцев, находящихся в Советском Союзе, от которых нет до сих пор никаких известий. По этому поводу начальник справочного отдела Японского Красного Креста заявил, что теперь стало ясно, что Советский Красный Крест честно относится к розыску лиц, пропавших без вести, и нынешний ответ дает надежду семьям отсутствующих423.
27 марта 1954 года состоялся ежегодный съезд Японского Красного Креста, принявший резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Второй ежегодный съезд


323
делегатов Японского Общества Красного Креста, открывшийся в Токио 27 марта 1954 года, выражает глубокую признательность Союзу Общества Красного Креста и Красного Полумесяца СССР за гуманные усилия, предпринятые им в этот раз для репатриации с советской территории лиц японской национальности, и искренне желает, чтобы он продолжил свое содействие в том, чтобы все находящиеся в СССР японцы были репатриированы как можно скорее»424.
Тем не менее японское правительство не переставало заявлять о тысячах японских подданных, все еще находящихся в СССР. 29 марта в одном из своих выступлений министр иностранных дел Японии не преминул напомнить о том, что в СССР еще находится около 12 600 японских граждан. При этом он поспешил обезопасить себя, добавив, что эта цифра не обязательно является точной, поскольку в своих подсчетах правительство основывалось на количестве писем, посланных японцами в Советскую Россию, и на других «косвенных данных»425 .
Поток писем в адрес советского руководства с просьбой продолжить репатриацию японцев не прекращал поступать из Японии. 10 апреля 1954 года очередная резолюция собрания Ассоциации содействия репатриации японских граждан из Советского Союза — организации, созданной самими репатриантами из СССР, — была направлена в адрес Г.М. Маленкова. «Когда Советский Союз внезапно напал на Маньчжурию в августе 1945 года, Ваше правительство объявило, что оно “желает спасти японский народ”. Японский народ сейчас хочет убедиться в правдивости этого заявления», — писали бывшие военнопленные426.
В связи с приближавшейся 9-й годовщиной вступления СССР в войну на Тихом океане некоторые ультрапатриотические организации Японии стали выдвигать новые требования в отношении советских властей. Речь шла о выплате «компенсации за японцев, убитых Советами после капитуляции Японии», а также о «принесении извинений за нарушение пакта о нейтралитете»427.
Однако в целом политическая линия других японских организаций, выступающих за репатриацию сооте21*


324
чественников, практически не претерпела изменений, за исключением еще большего сближения с правительственными организациями.
7 апреля Комиссия по репатриации нижней палаты предложила послать в Москву в середине апреля после закрытия нынешней сессии делегацию членов парламента, чтобы передать благодарность Советскому Красному Кресту за его помощь в репатриации, а также продолжить переговоры о продлении этой гуманитарной акции. Однако прежде чем перейти к осуществлению этой инициативы депутаты провели консультации по этому поводу с министром иностранных дел и Японским обществом Красного Креста. В результате этого было принято решение о том, что делегация депутатов японского парламента впервые примет участие в международной конференции сторонников мира (это мероприятие намечено было провести в Стокгольме 20 — 26 июня), а затем посетит Советский Союз, где пробудет около месяца. После СССР делегация планировала побывать в Китае и возвратиться через Гонконг.
Это была первая японская парламентская делегация, посетившая СССР после окончания советско-японской войны. В ее состав вошли представители практически всех партий японского парламента. Из ставших впоследствии известными в нашей стране политических и общественных деятелей следует назвать имена Накасонэ Ясухиро, Сакураути Иосио, Мацумаэ Сигэёси и др. Этот визит можно принять за точку отсчета в начинавшемся процессе нормализации отношений на межгосударственном уровне.
Одновременно с этим общественные каналы не теряли своего значения в происходящем переговорном процессе. 6 мая 1954 года Японское общество Красного Креста направило авиапочтой письмо В.А. Холодкову. В письме указывалось, что по сведениям, полученным от недавно возвратившихся японцев, «значительное число» японцев проживает в России в качестве свободных граждан после отбытия срока наказания. Одновременно с этим выражалась просьба о содействии Советского Красного Креста в деле репатриации этих лиц. В письме также запрашивалось, являются ли лица, от которых получены письма, но


325
которые не указаны в списке 1 047 японцев, оставшихся в живых (такие как Коноэ Фумитака — сын покойного принца Коноэ Фумимаро), удерживаемыми или свободными гражданами. Японское общество Красного Креста выражало надежду на получение ответа на это письмо на сессии Совета Лиги обществ Красного Креста, которая будет проходить в Осло с 24 мая и на которой намерены были присутствовать и советские представители428.
На этой же сессии в Осло председателю Красного Креста Симадзу предстояло провести переговоры с представителями Китая в качестве уполномоченного трех организаций: общества Красного Креста, Комитета связи сторонников мира и Общества японо-китайской дружбы. За несколько месяцев до этого 7 января 1954 года Японский Красный Крест также при содействии Лиги обществ Красного Креста в Женеве направил телеграмму в адрес Северокорейского Красного Креста с просьбой оказать помощь в деле репатриации японцев, находящихся в Северной Корее.
В этой телеграмме Японский Красный Крест ставил вопрос о том, чтобы Красный Крест Северной Кореи по возможности информировал его о японцах, остававшихся в Северной Корее, оказывал содействие в получении разрешения на переписку с семьями и по мере своих сил помогал в деле быстрейшей репатриации этих японцев.
Следует заметить, что к моменту окончания войны в Северной Корее оставалось свыше 200 тыс. японцев, но начиная с конца 1946 года эти японцы стали возвращаться домой через Южную Корею. Большая часть японцев вернулась домой; по данным японского правительства, в Северной Корее на тот период еще находилось 2 тыс. человек429.
Однако установить контакты с северными корейцами оказалось еще труднее, чем с их советскими коллегами, в сотрудничестве с которыми также постоянно возникали новые вопросы. Отсюда проистекало то пристальное внимание, с которым относились к этим контактам представители японского правительства и парламента.
6 мая 1954 года начальник Управления внешних сношений Японского общества Красного Креста Кудо и за¬


326
меститель директора Бюро по делам репатриации Танабэ в очередной раз были вызваны в Комиссию по вопросам репатриации при нижней палате японского парламента, чтобы подробно сообщить депутатам о состоянии дел. Кудо напомнил комиссии о том, что по соглашению о репатриации, заключенному с Советским Красным Крестом подлежат репатриации около 1 200 человек и в Советском Союзе остается 1 047 военных преступников. Но, — подчеркнул Кудо, — по сведениям, полученным от репатриантов, в Советском Союзе осталось 100 военных преступников, отбывших срок наказания, мы подняли вопрос об ускорении их репатриации. Кроме того, известно, что 10 человек не числятся в списке военных преступников и получили разрешение на переписку с родными. Поэтому мы обратились к Советскому обществу Красного Креста с просьбой дать по этому поводу разъяснение.
Танабэ со своей стороны уточнил, что из 1 047 военных преступников, числящихся в списке, трое уже вернулись домой, а один, как стало известно от репатриантов, умер, вследствие чего в Советском Союзе остается 1 043 человека. Кроме того, сведения, полученные от репатриантов, подтверждают, что в живых находятся 460 человек, из которых 100 человек отбыли наказание430.
Японский Красный Крест продолжал форсировать завершение репатриации подданных Японии из СССР. 23 июля 1954 года он направляет очередную телеграмму в адрес Исполкома СОКК и КП с просьбой «содействовать в деле скорого и удовлетворительного разрешения этого вопроса». Согласно японской прессе, заместитель министра иностранных дел А.Я. Вышинский в беседе с членами японского парламента 22 июля 1954 года якобы сказал им, что «он уверен, что вопрос о смягчении приговора и освобождении японских заключенных будет разрешен благоприятно»431.
На самом же деле, говоря об осужденных военнопленных, в беседе с японскими парламентариями А.Я. Вышинский заявил: «Насколько мне известно, в настоящее время соответствующие судебные органы СССР рассматривают вопрос о возможности досрочного освобождения некоторой части осужденных японских граждан»432.


327
Высказывание советского должностного лица получило широкий резонанс в Японии. 7 августа 1954 года Национальная ассоциация семей японцев, удерживаемых в Советском Союзе, на своем собрании, посвященном первой годовщине своего основания, направила в адрес А.Я. Вышинского телеграмму, в которой содержался призыв предпринять меры к скорейшему освобождению японцев. Обращение аналогичного содержания с подписями всех участников собрания было отправлено также премьер-министру Советского Союза Г.М. Маленкову.
27 ноября газета «Асахи» сообщила, что председатель общества Красного Креста Японии Симадзу направил в Москву телеграмму, в которой сделал очередной запрос относительно интернированных японцев. Связь между Японским и Советским обществами Красного Креста прервалась с момента репатриации второй партии из Советского Союза, — указывала газета. К тому времени с советской территории в общей сложности возвратились двумя группами 1 224 японца.
В своей телеграмме Симадзу обращался с просьбой быстрее репатриировать японцев, желающих вернуться на родину из числа военных преступников, отбывших сроки наказания, и из числа оставшихся в Советском Союзе в качестве свободных граждан. Одновременно с этим был поднят вопрос о том, являются ли интернированными или свободными гражданами японцы, с которыми в настоящее время установлена переписка, но которые не входят в ранее опубликованный Советским обществом Красного Креста список на 1 047 человек. Одновременно с этим запрашивались места нахождения японцев, которые числились в списке интернированных, но с которыми не осуществлялось никакой переписки433.
В Японии ожидали, что окончательный этап репатриации японцев из СССР произойдет в конце 1954 - начале 1955 года. В последние месяцы 1954 года в страну поступало все больше писем от соотечественников, в которых они сообщали, что скоро возвратятся на родину. В этой связи 21 декабря 1954 года представители семей военнопленных посетили премьер-министра Хатояма Итиро и министра иностранных дел Сигэмицу Мамору и вручи¬


328
ли им очередную петицию. В ней выражалась просьба к правительству Японии направить в страны коммунистического блока правительственную делегацию с целью ускорения репатриации соотечественников, а также предпринять ряд других политических мер.
28 декабря специальная Комиссия нижней палаты парламента по делам репатриации направила авиапочтой письма советскому премьеру Г.М. Маленкову и министру иностранных дел В.М. Молотову. В них выражалась благодарность за добрую волю советского правительства в вопросе предстоящей репатриации японцев. При этом ссылка шла на письма из СССР японцев, выражавших надежду на скорое возвращение домой. В тот же день руководство комиссии в сопровождении представителей Национального движения за репатриацию и других организаций посетили с аналогичной целью советскую миссию в Токио.
В соответствии с просьбой японской стороны в дальнейшем репатриация производилась небольшими группами военнопленных. Это происходило по мере их освобождения из заключения. 15 апреля 1955 года в Японию было отправлено 86 подданных Японии и двое детей, в том числе 44 свободно проживавших на территории СССР и 42 человека, освобожденных из исправительно- трудовых лагерей по окончании срока наказания или досрочно по определению советских судебных органов. В это число входили также 4 человека, освобожденных из-за тяжелой болезни в порядке 457-й статьи УПК РСФСР по просьбе Японского Красного Креста, представившего список на 11 тяжело больных осужденных и 2 осужденных, подлежащих досрочному освобождению и репатриации в связи с оперативной заинтересованностью КГБ при СМ СССР.
30 августа 1955 года в Японию отбыли еще 36 человек, а 9 декабря 1955 года — 43 человека. В марте 1956 года по линии Красного Креста в Японию возвратилась очередная группа освобожденных в количестве 18 человек. 28 мая Советский Красный Крест обратился к Японии с просьбой прислать в начале июня репатриационное судно еще за 60 японцами. Вслед за ними стали готовить к


329
репатриации еще 100 человек. Таким образом, на конец июля 1956 года в СССР оставалось немногим более 1 тыс. японцев.
Тем не менее окончательное решение вопроса о досрочном освобождении и возвращении на родину осужденных японских военнопленных было отложено до общего урегулирования отношений с Японией в контексте предпринимаемых шагов по нормализации советско-японских отношений.
339 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л.6.
340 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 18819 л. 38.
341 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л.21.
342 АПВ РФ, оп. 4456, п. 344, д. 3, л. 27.
343 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 61.
344 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 129.
345 Хэйва симбун. 27 ноября 1952.
346 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 146.
347 Newsweek. 28 03.1952.
348 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13818, л. 80.
349 ГА РФ, ф. 4459, оп. 21, д. 13818, л. 264-265.
350 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13818, л. 260-261.
351 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 120.
352 Там же.
353 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 146.
354 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 60.
353Там же.
356 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 141.
357 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 69,90.
358 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 69.
359 ГА РФ, ф. 4459, оп.27, д. 13819, л. 90.
360 Иомиу ри. 16.06.1952.
361 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 96.
362 Там же.
363 ГА РФ, ф. 4459, оп.27, д. 13819, л. 106.
364 Там же.
363 АФП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 7, л. 44.
366 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 141.
367 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 13819, л. 87.
368 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 6, л. 15.
369 АВП РФ, ф 0146, оп. 54, п. 336, д. 6, л. 19-20.


330
370 Там же. Л. 20.
371 Иомиури. 7.05.1953.
372 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 7, л. 125.
373 АВП РФ, ф. 082, оп. 41, п. 271, д. 26, л. 36-39.
374 Правда. 6.03.1953.
375 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 178.
376 ГАРФ, ф. 9401, оп. 12, д. 205, л. 38-41.
377 Документы русской истории. 1994, № 4. С. 108-110.
378 Там же. С. 110-111.
379 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 115.
380 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 117.
381 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 7, л. 125.
382 Там же. Л. 125-126.
383 Там же. Л. 126.
384 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 7, л. 44.
385 Там же.
386 АВП РФ, ф. 0146, оп. 4, п. 336, д. 6, л. 149.
387 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 29.
388 Там же. Л. 150.
389 Там же. Л. 163-164.
390 Там же.
391 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11689, л. 260.
392 ГА РФ, ф. 9501, оп. 13, д.105, л. 292.
393 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л.163-164.
394 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 6, л. 135.
395 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14767, л. 169.
396 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 7, л. 146.
397 ГА РФ, ф. 9501, оп. 13, д. 106, л. 13.
398 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 6, л. 1.
399 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 2.
400 Там же. Л.1
401 Там же. Л. 2.
402 Там же. Л. 3.
403 АВП РФ, ф. 0146, оп. 54, п. 336, д. 6, л. 8-9.
404 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 11689, л. 260.
405 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 2.
406 Асахи. 12.10.1953.
407 Синано майнити. 13.10.1953.
408 Там же.
409 Асахи. 21.10.1953.
4,0 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 26.
4" ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 44-45.


331
4 ,2 AravM 77 11 1QS4
4 ,3 АВП РФ, ф. 0146, оп. 55, п. 339, д. 7, л. 182-183.
4 ,4 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 66.
415 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 4768, л. 68.
4,6 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 82.
4,7 ГА РФ, ф. 9501, оп. 13, д. 106, л. 253.
4,8 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 88.
419 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 14768, л. 139.
420 Тамже. Л. 141.
421 Там же. Л. 140.
422 Правда. 3.12.1953.
423 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 15594, л. 81.
424 ГА РФ, ф. 9501, оп. 5, д. 84, л. 116.
425 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 15594, л. 64.
426 Там же. Л. 203.
427 Там же.
428 Там же. Л. 108.
429 Там же. Л. 2.
430 Там же. Л. 109.
431 АВП РФ, ф. 0146, оп. 55, д. 7, п. 339, л. 289.
432 АВП РФ, ф. 0146, оп. 56, д. 7, п. 344, л. 80.
433 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 15595, л. 63.


Глава седьмая
Завершение репатриации из СССР японских военнопленных в рамках нормализации советско- японских отношений
1. Репатриация в обмен на мирный договор: требование народа или торг политиков?
Пути нормализации советско-японских отношений, составной частью которых являлся вопрос о завершении репатриации из СССР подданных Японии, стали предметом острых споров в политических и деловых кругах Японии. Первой из политических сил, позитивно отреагировавших на «мирное наступление» советского руководства в целях налаживания советско-японских отношений, стала Демократическая партия во главе с ее председателем Хатояма Итиро.
Хатояма возглавил прежнюю политическую элиту в лагере консерваторов, которые выступили оппонентами курсу бывшего премьера Иосида, считая его слишком проамериканским. Впрочем, выдвижение на политическую авансцену этой старой генерации политиков вовсе не означало возврата к прошлому. Хатояма активно апеллировал к общественному мнению, стремясь добиться широкой поддержки своего политического курса населением страны. Он призывал к тому, чтобы Япония скорее покончила с тяжелыми пораженческими настроениями, охватившими страну после войны, и возродила былой дух


333
великой и независимой нации. Курс на усиление самостоятельности и независимости японской политики и экономики получил отражение и в программе Демократической партии.
Еще во время парламентских выборов в декабре 1952 года японские демократы широко использовали настроения японских избирателей в пользу возобновления отношений с Советским Союзом, обещая им предпринять реальные шаги в этом направлении. И только в конце 1954 года, когда произошла смена политического лидера, и к руководству страной пришел Хатояма, это обещание приобрело под собой реальную основу.
9 декабря 1954 года министр иностранных дел в кабинете Хатояма Сигэмицу Мамору заявил корреспонденту агентства «Юнайтед Пресс», что «Япония будет готова урегулировать свои отношения с соседями на континенте, если последние будут осуществлять на практике провозглашенную ими политику мирного сосуществования»434.
Министр не назвал тогда конкретных стран, но смысл его фразы был вполне очевиден. Напомню, что 28 апреля 1952 года в день вступления в силу Сан-Францисского мирного договора правительством Иосида был подписан мирный договор с Тайванем, что в значительной степени было уступкой и шагом навстречу США. Тогда гоминьдановское правительство рассматривалось как единственно законное правительство Китая, а руководству КНР было отказано в праве представлять китайский народ. Для Японии открытая конфронтация с материковым Китаем была трудным и в значительной степени вынужденным шагом.
Не менее важным и трудным для руководства страны представлялось и советское направление внешней политики. Предшествующее правительство Иосида под нажимом США фактически наложило запрет на торгово- экономические отношения и культурные связи с СССР, не выдавало виз на въезд в Японию советским представителям и членам семей остававшихся в Токио сотрудников советского представительства.
Поэтому высказывание Сигэмицу сразу же нашло широкую поддержку в Японии. Под воздействием этих настроений 11 декабря министр иностранных дел конкре¬


334
тизировал планы правительства, представив на обсуждение общественности развернутый анализ внешней политики Японии и призвав на этом фоне к восстановлению государственных отношений с СССР и Китаем на взаимоприемлемых условиях. А вслед за этим, заручившись одобрением общественного мнения страны, несмотря на противодействие влиятельных проамериканских кругов в парламенте, сделал официальное заявление о стремлении правительства установить нормальные дипломатические отношения с Советским Союзом.
Это предложение положительно было воспринято Москвой, которая уже давно была настроена на начало практических действий. И сентября 1954 года в интервью редактору японской газеты «Тюбу Ниппон» министр иностранных дел СССР В.М. Молотов от имени советского правительства выразил готовность к установлению дипломатических отношений с Японией. 12 октября того же года правительства СССР и КНР опубликовали совместную декларацию, в которой выступили за всестороннее развитие своих отношений с Японией.
Поэтому на это официальное предложение Японии публичный ответ нашей страны последовал почти незамедлительно. 16 декабря 1954 года он предстал в виде заявления министра иностранных дел СССР В.М. Молотова: «Советский Союз неизменно стремится к установлению и развитию отношений со всеми странами, которые со своей стороны проявляют к этому готовность, — говорилось в нем. — Такой политики Советский Союз придерживается и в отношении Японии, считая, что нормализация советско-японских отношений отвечает не только интересам обоих государств, но и интересам других стран, заинтересованных в укреплении мира на Дальнем Востоке и в ослаблении международной напряженности». В заключение подчеркивалось, что советское правительство готово обсудить вопрос о практических мерах по осуществлению нормализации отношений между СССР и Японией, если правительство Японии действительно намерено предпринять шаги в этом направлении435.
Реакция японских властей также не заставила себя ждать. Как сообщала японская пресса, правительство


335
Хатояма, уделяя большое внимание вопросу о прекращении состояния войны между Японией и Советским Союзом, планирует восстановление нормальных отношений с этой страной. И если предыдущий кабинет ставил в качестве предварительного условия установления дипломатических отношений с Советским Союзом возвращение Японии островов Хабомаи и Шикотан и репатриацию из СССР всех японских граждан, то правительство Хатояма придерживается иной тактики436.
Принципиальное отличие подходов демократов к этому вопросу состояло в отрицании тактики ультиматумов, в последовательном решении основных вопросов. Новый премьер-министр и его сторонники в целях ослабления международной напряженности считали необходимым юридически прекратить состояние войны между Японией и СССР, а затем приступить к поэтапному урегулированию спорных вопросов.
Однако в самом правительстве на тот момент все еще не было достигнуто единства мнений по вопросу о характере и целях переговоров в СССР. Министр иностранных дел Сигэмицу, например, предлагал начать заведомо длительные переговоры по заключению полномасштабного мирного договора, которому должно было предшествовать решение всех советско-японских проблем.
Нормализации советско-японских отношений серьезно препятствовали и действия США. Еще перед началом двусторонних переговоров государственный секретарь Дж. Даллес направил Хатояма послание, в котором предостерегал японское правительство против улучшения отношений с СССР, угрожая в противном случае прекратить оказывать помощь Японии. Однако японский премьер продолжал настаивать на своем.
1 февраля в беседе с корреспондентом «Юнайтед Пресс» Хатояма подтвердил, что он хотел бы начать переговоры о возвращении Японии островов, репатриации задерживаемых японских подданных и установлении японских рыболовных прав в открытом море, но «прежде всего, — подчеркнул он, — мы должны получить советское заявление о прекращении состояния войны между нами»437.


336
В Японии первоначально ожидали, что эта акция будет осуществлена путем опубликования Советским Союзом как страной-победительницей односторонней декларации с последующим учреждением в каждой из стран торговых представительств. Однако этот сценарий оказался неприемлемым для обеих сторон, которые избрали путь двусторонних переговоров.
Под нажимом со стороны США японское правительство предложило проводить эти переговоры в Нью-Йорке, где американская администрация могла повседневно влиять на ход переговоров. Однако после длительных консультаций было решено избрать местом переговоров Лондон.
Советское правительство уполномочило на ведение переговоров посла СССР в Великобритании Я.А. Малика — видного советского дипломата, в 1942 — 1945 годах бывшего послом в Токио, а затем с 1948 по 1952 год представлявшего нашу страну в Совете безопасности ООН в Нью-Йорке. Выбор советским правительством кандидатуры Я.А. Малика в качестве руководителя советской делегации был весьма удачным, так как он был хорошо знаком с приемами и методами японской дипломатии. Японскую сторону представлял посол Японии в Великобритании Мацумото Сюнъити, человек, пользовавшийся доверием Хатояма.
Однако еще до начала официальных переговоров 26 мая 1955 года в парламенте Японии состоялось подробное и обстоятельное обсуждение повестки дня будущих двусторонних встреч. По сути дела, японские дипломаты получали свой мандат на ведение переговоров.
В этих целях министр иностранных дел Сигэмицу, выступая тогда перед японскими законодателями, подробно изложил план будущих действий. Он прежде всего заверил парламентариев в том, что японская делегация на предстоящих лондонских переговорах, прежде чем перейти к обсуждению вопроса о восстановлении дипломатических отношений с СССР, поставит перед советской стороной четыре условия. И первое из них — получение согласия советских властей на возвращение японских граждан, удерживаемых на советской территории.


337
Японская сторона рассчитывала также предварительно получить гарантии со стороны СССР уважать японскую территорию, не вмешиваться во внутренние дела Японии и решать будущие вопросы мирным путем. Эти четыре условия Сигэмицу, содержавшиеся в его составленном в весьма выдержанных тонах докладе, не были представлены как жесткие требования, но министр вместе с тем определенно дал понять, что Япония хочет получить согласие на них, прежде чем перейти к обсуждению конкретных проблем.
Далее, был четко обозначен следующий блок задач — добиваться согласия Советского Союза на вступление Японии в Организацию Объединенных Наций, чему до сих пор препятствовала советская сторона; возвращения Южного Сахалина, а также Курильских островов и островов Хабомаи, которые он назвал «частью Хоккайдо». Кроме того, ставилась цель урегулировать с советской стороной вопросы лова рыбы в северных водах, где, по его словам, «русские патрульные суда захватили после Второй мировой войны много японских рыболовных судов», а также расширения торговли между обеими странами. При этом Сигэмицу особо подчеркнул, что «вопрос об освобождении и репатриации японцев, удерживаемых в России, должен быть решен в первую очередь»438.
Выступление Сигэмицу вызвало оживленную дискуссию в зале, в ходе которой представитель Либеральной партии, крупный промышленник с Хоккайдо Охаси, обратился с депутатским запросом в адрес японского правительства. В своем выступлении он, по сути дела, отразил преобладавшие среди его однопартийцев настроения.
Своеобразной преамбулой его выступления явилась констатация того факта, что «задержание соотечественников противоречит Потсдамской декларации, нарушает международные правила и обычаи и является незаконным действием, которое нельзя обойти вниманием с точки зрения гуманности». Отражая мнение партии, он настаивал на том, что «этот вопрос должен быть решен как можно быстрее, независимо от того, будет ли осуществлена в результате переговоров нормализация японо-советских отношений или нет». Депутат особо подчеркивал необхо22 Е. Л. Катасонова


338
димость раздельного рассмотрения этих двух вопросов, высказывая предостережение против превращения проблемы репатриации в «предмет сделки, связанной с урегулированием двусторонних отношений». И особо подчеркивал, что «согласованные действия между государствами западного мира окажут величайшее влияние на результаты настоящих переговоров»439.
Присутствующий на заседании премьер-министр Японии Хатояма был вынужден взять слово и дать подробные комментарии по поводу услышанного. Прежде всего от имени своего кабинета он подтвердил готовность приложить все силы к тому, чтобы в ближайшее время добиться освобождения находящихся в СССР интернированных гражданских лиц и военнопленных.
«Японское правительство настоятельно просит, — заявил он, — чтобы со вступлением в настоящие переговоры Советское правительство приступило к репатриации всех оставшихся японцев и как можно скорее завершило бы их безоговорочную репатриацию. Далее, японское правительство, — указал премьер, — настоятельно просит дать ему все сведения касательно удерживаемых японцев»440.
Демонстрируя большую заинтересованность в первоочередном решении этого вопроса и готовность к его обсуждению, он обнародовал перед собравшимися имевшиеся у него официальные данные японского правительства на 1 мая 1955 года. Согласно им, «в пределах Союза ССР и находящихся под его властью районах находится в живых 1 452 человека; лиц, положение которых не известно, — 11 190 человек. Кроме того, предполагается, — добавил он, — что имеется еще значительное число лиц, о которых нет сведений»441.
Весь день 26 мая прошел в Японии под знаком обсуждения предстоящих японо-советских переговоров. Эта тема оказалась в центре внимания не только парламента, но правительства и политических партий Японии.
Как обычно, непримиримость взглядов ярче всего продемонстрировали в этом вопросе руководители Демократической и Либеральной партий. Демократы считали, что именно настоящий момент является наиболее под¬


339
ходящим для урегулирования дипломатических отношений с Советским Союзом. Тогда как либералы, напротив, высказывались за то, что «внешнюю политику в отношении СССР следует подкрепить силой», и что в этом смысле подходящий момент для начала переговоров пока еще не наступил.
Что же касается конкретных вопросов, и в частности требования о возвращении из Советского Союза еще не- репатриированных соотечественников, то либералы заявляли, что «данный вопрос не следует разрешать отдельно от переговоров, исходя из принципов гуманизма и Потсдамской декларации»442.
Эти дискуссии в политических кругах Японии в значительной степени обострялись продолжающимися массовыми выступлениями общественности страны за скорейшую репатриацию своих соотечественников из СССР.
9 мая 1955 года Главным комитетом по проведению национального движения за спасение соотечественников, находящихся за границей, и другими организациями было принято решение о проведении в Токио 21 мая, до начала двусторонних переговоров, массового общенационального митинга. Цель этого мероприятия состояла в том, чтобы еще раз привлечь мировое общественное мнение к проблеме репатриации японцев из Советского Союза.
Предполагалось, что в митинге, помимо членов различных общественных объединений этой направленности, примут участие представители профсоюзных, женских, культурных и других организаций, которые направят соответствующее обращение советскому правительству. Одновременно с этим руководство комитета заявило о своем намерении потребовать компенсацию от советской стороны за тех лиц, которые умерли в плену или подвергались принудительному труду в советских лагерях.
В связи с подготовкой к началу межправительственных переговоров в Японии стали выдвигаться все новые требования в адрес советских властей. Так, 12 мая на заседании Комиссии по социальным вопросам и вопросам труда палаты советников прозвучало обращение к японскому правительству добиться справедливого пере22*


340
смотра Советским Союзом дел всех так называемых военных преступников, все еще удерживаемых в СССР.
Как и планировалось, 21 мая 1955 года в токийском парке «Хибия» состоялся трехтысячный митинг японской общественности. На нем выступил премьер Хатояма, который высказался в оптимистическом ключе относительно предстоящих переговоров и выразил надежду на то, что на этот раз удастся разрешить вопрос о репатриации. Вслед за ним к собравшимся обратился глава японской делегации на переговорах с Советским Союзом Мацумото. Он подчеркнул, что «страдания семей военнопленных - это страдания всего народа». Пообещал довести это до сведения советской стороны и приложить усилия к разрешению данного вопроса443.
Предстоящие мирные переговоры между Японией и СССР подробно комментировала и японская пресса. Влиятельная газета «Майнити» в своей редакционной статье писала по этому поводу:
Премьер-министр Хатояма и министр иностранных дел Сигэмицу недавно разъяснили основную политику правительства в отношении предстоящих русско-японских мирных переговоров.
Позиция правительства предусматривает рассмотрение назревших вопросов параллельно с урегулированием дипломатических отношений, чтобы после их восстановления не возвращаться к разрешению таких проблем, как территориальные права, соглашения о рыбной ловле и торговле. Более того, правительство надеется, что переговоры приведут, возможно, не только к прекращению состояния войны между Японией и Россией, но и к заключению мирного договора с Советской Россией.
Мы одобряем эту политику правительства. Однако здесь возникает вопрос: подпишет ли правительство мирный договор в случае неразрешения всех назревших вопросов в соответствии с желаниями Японии. По нашему мнению, дипломатические переговоры не могут быть успешными, если они будут вестись на основе предпосылки стопроцентного удовлетворения требований одной из сторон. В то время же Япония имеет ряд требований, в отношении которых невозможны никакие уступки. Поэтому необходимо до начала переговоров определить


341
окончательную линию в отношении каждого из этих требований444.
Газета «Токио симбун», отмечая необходимость межпартийной дипломатии в отношении мирных переговоров, оценивала предстоящие переговоры с Советским Союзом как «самое крупное дипломатическое событие после Сан-Францисской мирной конференции». Вместе с тем газета выражала опасение по поводу «возможных попыток советской стороны отколоть Японию от сообщества свободных стран».
«Вот почему, — указывала газета, — премьер-министр Хатояма занимает осторожную позицию и призывает оппозиционные партии помочь в создании твердой межпартийной политики в отношении русско-японских мирных переговоров. Левые и правые социалисты поддерживают правительство Хатояма. Но Либеральная партия не вполне согласна с политикой, проводимой правительством. Чтобы мирные переговоры с Советами оказались выгодными для японской стороны, Либеральная партия должна проводить линию на широкое сотрудничество с кабинетом Хатояма»445.
Газета «Токио тайме» также посвящала предстоящим переговорам свою первую полосу и заостряла внимание читателей прежде всего на вопросе о военнопленных. Подчеркивая, что предстоящие мирные переговоры представляют собой отличную возможность для разрешения проблем, возникших между двумя странами, она задавалась вопросом о том, насколько серьезно подходит к предстоящим переговорам советская сторона. «Нас смущает вопрос о японцах, удерживаемых на советской территории, — утверждает автор статьи. - Со времени окончания Второй мировой войны минуло 10 лет, но в Советской России в качестве военных преступников все еще удерживается около 1 000 японских подданных. По данным японского Министерства иностранных дел, помимо военных преступников, в России задерживается много других японских граждан, которые с нетерпением ждут того дня, когда их репатриируют на родину»446.
«Не исключена возможность, — пишет газета, — что Советы могут использовать репатриацию этих японцев


342
как козырь на предстоящих мирных переговорах. Репатриация этих японцев является вопросом гуманности и не должна использоваться в политических целях. Мы надеемся, что Советы подойдут к советско-японским переговорам с честных позиций и с полной искренностью»447.
1 июня 1955 года в Лондоне до официального начала переговоров состоялась встреча глав делегаций, в ходе которой был решен ряд процедурных вопросов. А 7 июня японо-советские переговоры вступили в свою основную фазу. Знаменательно, что именно в этот день правительство Советского Союза направило ноту правительству ФРГ с предложением о восстановлении дипломатических отношений между двумя государствами. Таким образом, почти одновременно на Западе и на Востоке начались переговоры по послевоенному мирному урегулированию.
Как и ожидалось, в качестве предварительных условий для начала переговоров с Москвой японская делегация выдвинула в письменной форме известные «семь пунктов», первым из которых значилось возвращение на родину японских гражданских лиц и военнопленных. Для обоснования этого требования Мацумото зачитал и передал советской делегации текст речи Сигэмицу, произнесенной в парламенте 26 мая, а также составленный на основе ее содержания меморандум, который японская сторона предлагала положить в основу предстоящих переговоров. Одновременно в этим советской стороне были вручены подробные стенограммы заседания парламента Японии того же дня, в том числе депутатский запрос депутата Охаси и ответ на него премьер-министра Хатояма.
Но не только официальными документами руководствовалась японская делегация при выдвижении своих условий для переговоров. В значительной степени они диктовались также и настроениями самого населения страны. Проведенные в 1955 году опросы общественного мнения показали, что японцы считали наиболее важным вопросом в советско-японских переговорах проблему репатриации448.
Совершенно в ином ключе представляли политическую ситуацию в стране прокоммунистические средства


343
массовой информации Японии, и в частности радиостанция «Свободная Япония». В своих комментариях по поводу двусторонних переговоров она заявляла о том, что газеты и радио Японии распространяют требования, не совпадающие с мнением народа. Речь шла о политических установках правительства на то, что до начала японо-советских переговоров должны быть разрешены все еще открытые вопросы об удерживаемых в Советском Союзе соотечественниках, территориальный и другие. Только после этого планировалось перейти к обсуждению вопроса о восстановлении дипломатических отношений.
«Если для народа и существуют открытые вопросы в отношениях между Японией и Советским Союзом, то это не что иное, как вопрос о ликвидации враждебного отношения к Советскому Союзу, вызываемого Соединенными Штатами», — утверждала «Свободная Япония»449 .
Далее радиостанция щедро делилась со своими слушателями комментариями по вопросу о репатриации из СССР удерживаемых соотечественников, указывая на то, что в реальности:
...Соединенные Штаты и кабинет Иосида утверждали, что после репатриации военнопленных в Советском Союзе продолжает оставаться еще 360 тыс. японцев. Эти утверждения являлись орудием антисоветской пропаганды. Демократические организации разъясняли трудящимся, что приводимая цифра удерживаемых японцев является сплошным вымыслом.
После этого, в результате поездок в Советский Союз Томи Кора и многих других японцев, стало ясно, что Советский Союз не задерживает никаких других японцев, кроме военных преступников. Сейчас стало окончательно ясно, что эти действия Соединенных Штатов и кабинета Иосидо являлись демагогической антисоветской пропагандой, цель которой была вызвать враждебное отношение к Советскому Союзу...
Когда они потерпели провал в этой демагогической пропаганде, они под предлогом возвращения задерживаемых в Советском Союзе соотечественников стали требовать освобождения военных преступников. Однако Япония, отказавшаяся по конституции от войны и взявшая на себя соответствующие обязательства в этом отноше¬


344
нии, не может открыто требовать освобождения военных преступников, которые развязали Вторую мировую войну и нанесли чрезвычайный ущерб Советскому Союзу, Китаю и народам Азии.
Несмотря на это Советское правительство великодушно амнистировало японских военных преступников и помогло им вернуться на родину. В настоящее время в Советском Союзе остались только преступники первой категории, которые совершили жестокие убийства ни в чем не повинных людей в целях подготовки к бактериологической войне, а также те, которые являлись центральными фигурами в агрессивной войне450.
Такая позиция позволяла в какой-то степени рассчитывать на определенную поддержку в Японии основной политической линии советских представителей на переговорах в Лондоне, которые, начиная с первого этапа двусторонних встреч и консультаций, по существу, старались обойти вниманием этот вопрос.
Достаточно очевидно это обозначилось уже на третьем заседании 14 июня 1955 года, когда советский представитель вручил японской делегации свой проект мирного договора. Проект предусматривал прекращение состояния войны между двумя странами и восстановление между ними дипломатических отношений на основе равенства, взаимного уважения территориальной целостности и суверенитета, невмешательства во внутренние дела и ненападения, подтверждал и конкретизировал дейслвую- щие международные соглашения в отношении Японии, которые были провозглашены Потсдамской декларацией, предусматривал также последующие переговоры сторон о заключении отдельных договоров и конвенций о торговле и мореплавании, рыболовстве, культурном сотрудничестве и т.д. Вопрос же о репатриации остававшихся на территории СССР граждан Японии не был даже упомянут в представленном варианте договора.
Принимая этот документ, японский полномочный представитель не преминул вновь повторить просьбу- требование к СССР о репатриации японцев еще до подписания мирного договора, обмолвившись, что изучит его, после чего сообщит мнение официального Токио.


345
Реакция же Токио была однозначной. После ознакомления с советским проектом мирного договора, министр иностранных дел Сигэмицу, не считаясь с достигнутой обеими сторонами договоронностью о конфиденциальности переговоров, сразу же провел совещание заведующих политическими отделами главнейших японских газет. Здесь он отрицательно отозвался о советских предложениях и пессимистически оценил перспективы японо-советских переговоров в Лондоне. Заявление Сигэмицу было явно рассчитано на то, чтобы помешать переговорам, создать вокруг них неблагоприятное мнение японской и международной общественности.
Глава советской делегации Я.А. Малик на очередной встрече с Мацумото квалифицировал эти действия Сигэмицу как нарушение достигнутой ранее договоренности двух делегаций и международного обычая — недопущение публикации сообщений о ходе переговоров без взаимного согласия сторон. Акцентируя основное внимание на этом инциденте, он по существу вновь отверг необходимость обсуждения проблемы военнопленных, на котором активно настаивала японская сторона. Это со всей очевидностью явствовало из его заявления, в котором было указано на то, что в СССР находится только немногим более одной тысячи военных преступников и что все остальные японцы уже репатриированы.
Японцы сразу же поняли этот дипломатический прием и перешли к открытым демонстративным действиям, используя это утверждение представителя СССР в качестве основного предлога для отказа от обсуждения вопроса о мирном договоре в целом. Уполномоченный Японии Мацумото, сославшись на то, что в переданных им 7 июня документах была намечена очередность обсуждения вопросов, то есть разрешение вопроса о репатриации должно было предшествовать рассмотрению других вопросов, дал понять, что нарушение этого сценария сделает невозможным его участие в дальнейших двусторонних переговорах. Твердую и наступательную позицию японской стороны по вопросу о японских военнопленных не поколебало даже заверение Я.А. Малика о том, что «с подписанием


346
мирного договора вопрос о репатриации японцев будет решен в благоприятном для Японии смысле»451.
17 июня МИД Японии опубликовал по этому поводу официальное заявление, изобилующее резкими выпадами в адрес советских властей и выдвигавшее в качестве условия установления мира между двумя странами освобождение всех японцев, находящихся в пределах границ СССР. Одновременно с этим в нем содержалось требование к советскому руководству расследовать причину того, что случилось с без вести пропавшими, сообщить подробные сведения обо всех умерших и передать, по возможности, на родину их прах.
В развитие этого заявления 20 июня министр иностранных дел Сигэмицу, отвечая на запросы депутатов различных партий относительно японо-советских переговоров, вновь подчеркнул, что «репатриация удерживаемых в Советском Союзе японцев должна быть непременно осуществлена, и мы поднимаем этот вопрос в первую очередь. Если этот вопрос будет решен, отношения между обеими странами войдут в нормальную колею, и тогда можно будет спокойно решить территориальный и рыболовный вопросы, а также все остальные вопросы. Вот почему мы настойчиво требуем решения вопроса о репатриации. Советская сторона говорит, что она обдумает это»452.
Следуя этому курсу, 21 июня на четвертом пленарном заседании советско-японских переговоров в Лондоне в качестве основного условия нормализации своих отношений с СССР Япония вновь решительно настаивала на освобождении всех японских гражданских лиц и военных преступников. Однако глава советской делегации Я.А. Малик, который за неделю до этого твердо обещал еще раз рассмотреть выдвинутое Японией требование о репатриации японских подданных в качестве первого шага к успешным переговорам, вновь воздержался от какого- либо определенного ответа на этот вопрос. Его обсуждение вновь было отложено до следующего заседания.
В свою очередь представитель Японии Мацумото, используя свои козыри, сослался на то, что еще не закончено изучение советского проекта мирного договора и вновь поднял вопрос о японцах, находящихся в СССР. Он


347
отметил, что по имеющимся у него официальным данным, помимо военных преступников, СССР удерживает более тысячи японских гражданских лиц. Указав на поступившую в его адрес телеграмму председателя парламентской Комиссии по репатриации, глава японской делегации обратился с просьбой об ускорении решения этого вопроса. При этом он неоднократно подчеркивал, что репатриация японцев произвела бы хорошее впечатление в Японии и оказала бы положительное влияние на ход переговоров.
Следующая встреча представителей СССР и Японии, состоявшаяся 24 июня, также не внесла никаких позитивных перемен в решение этого вопроса, кроме очередных надежд японской делегации на то, что на сей раз Я.А. Малик передаст требование Японии в Москву. Как и прогнозировалось накануне, 24 июня Япония вновь обратилась к СССР с настоятельной просьбой об освобождении своих граждан.
Во время двухчасовой беседы в посольстве СССР Мацумото настойчиво убеждал советского посла Я.А. Малика немедленно вернуть на родину японских военнопленных «во имя гуманности» и вновь настаивал на том, что вопрос о японских военнопленных имеет первостепенную важность и должен быть решен до обсуждения других проблем. Однако на сей раз японская делегация запросила сведения о судьбе почти 12 тыс. японцев, которые, по предположениям Японии, продолжали находиться со времени Второй мировой войны в русских тюрьмах и трудовых лагерях. Япония заявляла, что в советские лагеря было доставлено 575 тыс. японских военнослужащих453.
Этот своеобразный политический вызов был сделан в ответ на почти трехнедельное молчание Москвы по поводу известного требования Японии. В ответ на это советская делегация, казалось бы, теперь уже полностью и окончательно сняла с повестки дня вопрос о военнопленных, повторно заявив, что в СССР остались только военные преступники, которые будут возвращены на родину после отбытия ими сроков наказания.


348
19 июля в связи с пробуксовкой проходивших в Лондоне советско-японских переговоров в парке «Хибия» в Токио прошел очередной общенациональный митинг, созванный по инициативе 23 организаций. В митинге приняли участие более двух тысяч человек. На митинге была единогласно принята резолюция, в которой предъявлялись требования к Советскому Союзу о немедленном освобождении соотечественников, возвращении Курильских островов и Южного Сахалина и предоставлении Японии права заниматься рыбной ловлей в северных водах. Участники митинга приняли специальное обращение к полномочному представителю Японии на японо-советских переговорах Мацумото. Одновременно с этим Национальный штаб по реализации требований, предъявляемых Советскому Союзу, вынес решение вручить резолюцию митинга премьер-министру Японии Хатояма и министру иностранных дел Сигэмицу.
В ответ на все эти настойчивые действия Японии в МИД СССР был в спешном порядке подготовлен проект заявления представителя СССР по вопросу о репатриации на советско-японских переговорах. В нем вновь приводились известные по сообщениям ТАСС цифры о ходе репатриации. В итоге делался вывод о том, что «Советское правительство фактически не прекращает освобождение и репатриацию осужденных японских граждан, и у г-на Мацумото нет оснований сомневаться в гуманном и благожелательном отношении советской стороны к решению вопроса об освобождении и репатриации осужденных в СССР 1 016 военнопленных и 357 японских гражданских лиц»454.
В Лондоне ждали новых указаний Москвы. Тем временем в Москве причастные к решению этого вопроса советские органы готовили в соответствии с поручением Президиума ЦК КПСС от 20 июня 1955 года предложения по вопросу о находящихся в СССР осужденных гражданах иностранных государств. Здесь исходили из целесообразности освободить и репатриировать всех находящихся в СССР иностранных граждан, осужденных за совершенные ими во время Второй мировой войны преступления, а также всех других осужденных граждан,


349
дальнейшее содержание которых в заключении не вызывалось интересами безопасности СССР.
В записке ЦК КПСС и приложенном к нему проекте постановления ЦК КПСС от 4 июля 1955 года, содержался специальный раздел, посвященный гражданам Японии. В нем предусматривалось продолжение репатриации из СССР через Красный Крест осужденных японских подданных, которые отбыли назначенный им по приговору суда срок наказания, независимо от хода переговоров с Японией.
Из этой категории в ближайшем времени предполагалось репатриировать 16 японцев. Об этом планировалось через советского представителя Я.А. Малика сообщить японской делегации и одновременно передать ей списки на всех находящихся в СССР японских граждан. При этом Я.А. Малику поручалось заявить, что «вопрос об освобождении осужденных японских граждан, еще не отбывших срок наказания, в настоящее время рассматривается», выразив при этом уверенность, что «Верховный Совет СССР амнистирует указанных лиц и разрешит им вернуться в Японию после подписания мирного договора»455.
К документам прилагалась новая редакция проекта указа Президиума Верховного Совета СССР об освобождении осужденных японцев, одобренного решением ЦК КПСС от 23 мая 1955 года, который рекомендовалось опубликовать на следующий день после подписания мирного договора с Японией.
Суть его сводилась к освобождению из мест заключения всех осужденных японских военнопленных и гражданских лиц, за исключением осужденных на Хабаровском процессе 1949 года за участие в подготовке бактериологической войны и применение бактериологического оружия, которых соответствующие советские органы не сочтут возможным освободить от дальнейшего отбывания наказания. Их предполагалось передать в распоряжение японского правительства как военных преступников.
Это политическое решение Москвы в той части, которая касалась репатриации очередной партии отбывших наказание японских военнопленных и гражданских лиц


350
в количестве 16 человек, было доведено до сведения японцев на заседании 26 июля. Это была уже четвертая по счету группа, которую советские власти репатриировали в Японию после опубликования совместного коммюнике между обществами Красного Креста наших стран в 1953 года (16 августа к ней были присоеденены еще И человек).
Этот шаг должен был убедить японскую делегацию в том, что, руководствуясь стремлением облегчить переговоры по основным положениям проекта мирного договора, советское правительство, не дожидаясь нормализации советско-японских отношений, продолжало репатриацию из СССР подданных Японии. Вслед за этим 26 июля представитель СССР Я.А. Малик после получения согласия Москвы дал также понять представителю Японии Мацумото, что СССР готов сообщить фамилии 1 016 японских солдат и офицеров и 357 гражданских лиц, до сих пор удерживаемых на советской территории.
Уже на следующий день в японских правительственных кругах приветствовали эти «поразительные изменения» в позиции СССР, однако при этом высказывалось и некоторое разочарование по поводу числа пленных, которых советские власти предлагали со временем репатриировать. Указанное число составляло примерно половину от ожидаемых в Японии репатриантов. По официальным правительственным данным числилось, что 1 452 японца живы и находятся в лагерях, а еще около тысячи - на Сахалине. Кроме того, насчитывалось 10 090 пленных, о которых после 1950 года поступали различные сведения, но судьба и местопребывание которых были неизвестны456.
Тем не менее в советско-японских переговорах наметился определенный прорыв. Как передавала газета «Иомиури», «японское Министерство иностранных дел получило от своего полномочного представителя С. Мацумото официальный доклад по поводу состоявшегося девятого заседания переговоров. В нем сообщалось о том, что переговоры наконец вступили в конкретную стадию своего развития, так как началось обсуждение вопросов о репатриации японцев, о вступлении Японии в ООН, о


351
невмешательстве во внутренние дела, а также других вопросов, которые до сих пор оставались открытыми между Японией и Советским Союзом.
В докладе, в частности, отмечалось, что при открытии заседания советский представитель Я. Малик высказал пожелание выслушать ответ японской стороны на советское предложение. Однако С. Мацумото вновь заявил, что вопрос о репатриации японцев должен быть разрешен как первая стадия переговоров»457.
По существу, японская делегация стремилась поставить судьбу переговоров в зависимость от решения проблемы освобождения японцев. Глава японской делегации посол Японии в Англии Мацумото откровенно заявил об этом в своей беседе с главой советской делегации Я.А. Маликом 4 августа 1955 года, когда среди прочих вопросов поднял вопрос о репатриации.
Он отметил ощутимое улучшение настроений в Японии в связи с передачей советской делегацией списка на 16 японцев, отбывших наказания в СССР, а также обещанием советских властей предоставить сведения о всех остающихся пока в СССР японцах. Одновременно с этим он с особой настойчивостью высказал просьбу японской стороны о предоставлении списков на пропавших без вести соотечественников, объясняя это волей японского народа, который настаивает на немедленной репатриации всех военнопленных.
Я.А. Малику не оставалось ничего другого, как аналогичным образом сослаться на то, что он тоже представляет народ и что «у советского народа также есть определенные настроения, с которыми надо считаться». Он в очередной раз вынужден был прибегнуть к своему излюбленному и почти единственному приему, заострив внимание японской делегации на том, что «в СССР нет военнопленных японцев, кроме осужденных за преступления, и что теперь уже не существует вопроса о репатриации, ибо он полностью решен. Что касается лиц, отбывающих наказание, — пояснил он, — то нельзя забывать, что прежде чем освободить этих японцев, нужно иметь какие-то юридические основания, нужна подготовитель¬


352
ная работа. Советский Союз не имеет намерения задерживать ни этих лиц, ни других. Наоборот, каждый такой человек - это лишь обуза...
Что касается пропавших без вести, — откровенно признался советский посол, — то в условиях военного времени и в первый период после окончания войны нельзя было точно произвести учет всех лиц, поэтому на пропавших без вести нет списков и сведений. - При этом Малик заверил, что если был бы или будет обнаружен хоть один японец, не попавший в списки, он будет немедленно включен в списки репатриации...»458
Тем временем представители Японии перешли к массированному наступлению на советских дипломатов в Лондоне, используя для этого частные встречи и беседы, главной темой которых также стали вопросы репатриации.
Симптоматично, что за 2 дня до очередных двусторонних консультаций по просьбе японской стороны состоялась неофициальная встреча советника посольства СССР в Великобритании С.Л. Тихвинского с заведующим лондонским агентством газеты «Асахи» Мори, известным японским журналистом, много лет проведшим на работе за границей и имеющим большие связи в японских правительственных кругах.
По мнению Мори, задержка в урегулировании отношений между Японией и Советским Союзом не отвечала интересам народов обеих стран. Чтобы не допустить провала переговоров, Мори рекомендовал советской стороне пойти на ряд уступок. В частности, речь шла о согласии СССР на немедленную репатриацию из СССР всех находящихся там военнопленных, независимо от того, отбыли они сроки наказания или нет. Он предлагал по примеру решения советским правительством вопроса об австралийских военнопленных передать японскому правительству для дальнейшего отбывания наказания всех японских военнопленных, которые находились в советских тюрьмах и спецлагерях.
На встрече был поднят вопрос о желательности приезда в СССР делегации Японского Красного Креста для посещения мест погребения японцев и проведения точного учета умерших в СССР японских военнопленных.


353
Третья рекомендованная уступка касалась отказа советской стороны от прав на острова Хабомаи и Шикотан и передачи их Японии. По мнению Мори, эти три уступки со стороны советского правительства являлись «минимально» необходимыми для успешного становления дипломатических отношений459.
Из беседы с японским корреспондентом у его советского собеседника сложилось впечатление, и, по-видимо- му, не без основания, что все поднятые им вопросы были инспирированы руководителем японской делегации на советско-японских переговорах в Лондоне Мацумото.
Японская пресса также старалась внести свою лепту в переговорный процесс, уделяя большое внимание подробному освещению событий в Лондоне. Газеты поддерживали требования японской делегации о немедленном возвращении военнопленных и военных преступников, отбывавших наказание в Советском Союзе. Они широко передавали утверждение японских властей о том, что якобы 12 тыс. японских подданных находится в Советском Союзе.
Однако по сообщениям советских газет в это время в Советском Союзе оставалось 1 487 японских подданных из числа военнопленных, осужденных за военные преступления. К началу переговоров из 1 487 военных преступников было уже репатриировано свыше 450 человек460.
В течение 2 месяцев японская сторона, по существу, упорно уклонялась от обсуждения советского проекта мирного договора, требуя безоговорочной и незамедлительной репатриации всех японских военных преступников вне зависимости от решения основных вопросов советско-японских отношений. Советская же делегация как на пленарных заседаниях конференции, так и в беседах с японскими делегатами предлагала начать постатейное обсуждение проекта, решить наиболее легкие и бесспорные вопросы, а затем уже заняться решением более сложных проблем.
Свои замечания по советскому проекту мирного договора японские представители высказали только 9 августа. Тогда в результате обмена мнениями складывалось впечатление, что между обеими сторонами, казалось бы, 23 Е. Л. Катасонова


354
наконец наметилась общность взглядов по большинству статей. Однако 16 августа японская делегация представила свой проект мирного договора, и здесь со всей очевидностью выявились принципиальные расхождения между позициями СССР и Японии, прежде всего, по территориальному вопросу и вопросу о проливах.
Тем не менее японская делегация все еще рассчитывала на получение на этом заседании полного списка японских подданных, удерживаемых в СССР, и по-прежнему продолжала настаивать на своих требованиях о немедленной репатриации японцев из СССР. Однако никаких кардинальных сдвигов в этом направлении не произошло и на сей раз, что вызвало новую волну беспокойства у членов японской делегации.
Для выяснения причин создавшейся ситуации японская сторона использовала встречу начальника договорного отдела МИД Японии Такахаси Мититоси с советником посольства СССР в Великобритании С.Л. Тихвинским, состоявшуюся 29 августа в преддверии очередного раунда советско-японских переговоров.
Японского представителя более всего интересовал вопрос, будут ли советской стороной на завтрашнем заседании переданы списки японских военнопленных, содержащихся в заключении. Такахаси выразил крайнее удовлетворение возможностью получения указанных материалов и указал на то, что не только осуществление этого акта, но и его дата также будет иметь определенное значение для дальнейшего хода советско-японских переговоров.
Под этим значением он имел в виду общественное мнение Японии, поскольку эти сведения с нетерпением ожидались в Японии. Они позволяли сотням тысяч японцев узнать о судьбе своих родных и близких, о которых на протяжении 10 лет не имели никаких сообщений. Такахаси подчеркнул, что «хотя вопрос о военнопленных не фигурирует в тексте мирного договора, тем не менее, для японского правительства и для японского общественного мнения этот вопрос имеет первостепенное значение»461.
Это требование японских представителей скорее походило на ультиматум, чем на логичную позицию страны,


355
подписавшей акт о безоговорочной капитуляции и стремящейся к заключению мирного договора со страной- победительницей. На неприемлемую позицию, которую заняла японская сторона на переговорах по этому вопросу, обратили внимание зарубежные исследователи.
Так, индийский историк С. Вишванатан отмечала: «Тон заявлений японского представителя в ходе переговоров о восстановлении дипломатических отношений был таким, что неоднократно вынуждал советского представителя напоминать ему о том, что Япония проиграла войну и безоговорочно капитулировала»462.
Хотя японская сторона продолжала настаивать на приоритетном рассмотрении вопроса о репатриации отбывающих наказание в СССР японских военнопленных, для участников переговоров с той и другой стороны было очевидным, что это противоречило логике вещей. В реальности же Мацумото и другие выполняли навязанную им со стороны Сигэмицу миссию по искусственному затягиванию переговоров.
Переговоры в Лондоне довольно скоро убедили советских дипломатов, что позиция японской делегации во многом определялась не национальными интересами, а политическим нажимом со стороны США. Советская же делегация на переговорах располагала тремя крупными козырями: японские военнопленные, доступ в ООН и разрешение на лоб рыбы в Охотском море, — но не использовала их в полной мере.
2 Япония перед трудным выбором: территории или человеческие жизни?
30 августа японская сторона внесла новый вариант статьи по территориальному вопросу, которая противоречила условиям подписанного и ратифицированного Японией Сан-Францисского мирного договора. В нем говорилось, что «Япония отказывается от всех прав, правооснований и претензий на Курильские о-ва и на ту часть о-ва Сахалина и прилегающих к нему островов, суверенитет над которыми Япония приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 года»463.
23*


356
В данном же случае вместе с требованием о восстановлении суверенитета Японии над островами Итуруп, Кунашир, Шикотан и Хабомаи японцы ставили вопрос о принадлежности Южного Сахалина и прилегающих к нему островов, а также Курильских островов, который они предлагали решить путем переговоров между союзными странами, включая СССР и Японию.
Такая трактовка проблемы была сразу же отвергнута советской стороной как совершенно безосновательная и идущая вразрез с национальными интересами СССР. Но это не остановило уполномоченного Японии от продолжения отчаянных попыток добиться ее принятия на всех последующих заседаниях.
Члены и советники японской делегации в неофициальных беседах с советскими дипломатами давали понять, что территориальный вопрос, вопрос о международных обязательствах и военных союзах Японии, а также о режиме прохода военных судов через японские проливы — все это области, по которым Япония не могла принимать самостоятельных решений без согласия США. Эти вопросы были по существу изъяты Соединенными Штатами из ведения правительства Японии и потому являлись самыми трудными для достижения договоренности.
Между тем споры по вопросу о репатриации к этому времени заметно снизили свой накал. 5 сентября 1955 года советская делегация на переговорах в Лондоне передала японским представителям списки на остававшихся в Советском Союзе 1 365 подданных Японии - 1 016 бывших военнопленных и 357 гражданских лиц. Согласно разъяснению, ранее значившихся в списке военнопленных 4 человека умерли, кроме того, в списке был обнаружен один немец. Поэтому в конечном итоге в представленных документах проходило 1011 бывших военнослужащих японской армии, из 357 гражданских лиц — в реальности только 354, так как трое отказались от репатриации. Следует также учесть, что в число 1 365 репатриантов входило 36 японцев, недавно вернувшихся в Японию. Таким образом, с корректировкой некоторых данных, представленных в списках, в действительности чис¬


357
ло невозвращенных японских граждан составляло 1 329 человек464.
Японская и мировая печать сразу же отреагировала на это событие, оценив его весьма неоднозначно. Как сообщал из Лондона специальный корреспондент японской радиовещательной корпорации, «японо-советские переговоры на третьем месяце наконец достигли некоторого прогресса. Но в отношении территориального и других вопросов переговоры по-прежнему находятся в щекотливом положении»465.
Английский политический обозреватель О. Грин писал по этому поводу: «По-видимому, нет сомнений в том, что... непреклонная позиция русских в некоторых вопросах несколько изменилась. Считают, что фактически достигнуто согласие на допуск Японии в ООН, о взаимном невмешательстве и о торговле. Предоставление японцам свободного права рыболовства в русских водах тоже не представит никаких трудностей. Но обе стороны непреклонны в двух пунктах: во-первых, в вопросе о том, что Россия сохраняет Южный Сахалин, Курильские острова, Хабомаи и Шикотан; во-вторых, в вопросе о том, что военнопленные японцы все еще остаются у русских».
Приводя цифры, указанные в списке японских военных преступников и гражданских лиц, находившихся в СССР, автор цитировал советское заявление о том, что военные преступники будут освобождены, когда отбудут свой срок наказания, и что все остальные отправлены на родину466.
Отказ обеих стран от взаимных уступок в этих вопросах создавал большие трудности для продолжения переговоров. Это еще раз продемонстрировало 15-е заседание советской и японской делегаций, состоявшееся 13 сентября. На этом заседании уполномоченный Японии Мацумото обратился к Я.А. Малику с просьбой предоставить в распоряжение японской стороны информацию относительно японцев, не включенных в список интернированных лиц, врученный советской стороной 5 сентября.
По словам зарубежной прессы, «специальный представитель Японии Мацумото был потрясен тем, что СССР не отчитался за судьбу свыше И тыс. японских солдат, ко¬


358
торых Токио считал пропавшими. Мацумото, встретившись 13 сентября в 15-й раз с русским послом Яковом Маликом на переговорах о мирном договоре, потребовал сообщить, что могло произойти с этими солдатами. Поскольку Малик отказывается пойти на уступки в вопросе о заключенных и в отношении требований Японии вернуть территории, которые она потеряла во время Второй мировой войны, переговоры, очевидно, зашли в тупик»467.
Однако, несмотря на эту и подобную ей оценки наблюдателей, уже на следующий день перспективы быстрого и успешного завершения затянувшихся советско- японских мирных переговоров в Лондоне, казалось, несколько улучшились в связи сообщением о том, что ФРГ устанавливает дипломатические отношения с Москвой. Аналитики увидели много параллелей в содержании советско-германских и советско-японских переговоров, особенно в части, касающейся вопроса репатриации военнопленных.
Незадолго до этого Германия также настаивала на немедленном освобождении военнопленных, все еще находившихся «в руках русских», а Россия по-прежнему упорно отказывалась освободить еще какую-либо группу удерживаемых до заключения мирного договора. В связи с этим делались прогнозы на то, что левые и правые социалисты используют соглашение между Бонном и Москвой как дальнейший рычаг для того, чтобы заставить Хатояма пойти на уступки России или же, в противном случае, свалить нынешнее правительство.
Японские социалисты уже угрожали выразить недоверие министру иностранных дел Сигэмицу за якобы данные им американцам обещания послать японские войска за границу для укрепления американского антикоммунистического фронта в Азии. Одновременно с этим ожидалось, что социалистическая оппозиция заявит о том, что «если такой ярый антикоммунист, как западногерманский канцлер Конрад Аденауэр, смог договориться с Кремлем, то Хатояма также может это сделать»468.
Обозреватель газеты «Асахи» Китами Тадаси в статье о перспективах японо-советских переговоров писал о том, что в ходе переговоров с правительством СССР канцлер


359
Аденауэр добился того, что советское правительство обещало ему взамен установления дипломатических отношений репатриировать из Советского Союза оставшихся немецких военнопленных.
«Во время переговоров с Маликом наш представитель Мацумото, — указывал Китами, — также неоднократно поднимал вопрос о репатриации интернированных японских граждан, но до сего времени из числа военных преступников было репатриировано из Советского Союза лишь 25 человек, а судьба многих других пока еще не решена. Короче говоря, — заключает обозреватель, — Аденауэр за несколько дней пребывания в Москве сумел догнать и обогнать нас. Не трудно представить себе, что будут думать семьи наших соотечественников, интернированных Советским Союзом, когда в Японию начнут поступать известия о возвращении на родину немецких военнопленных, находившихся в СССР. Причем следует отметить, что освобождения своих несчастных соотечественников желают не только их семьи, но и весь японский народ»469.
Тем не менее, в противовес предсказаниям прессы, в реальности сложилась совершенно иная ситуация. Свои коррективы в ход советско-японских переговоров внес отъезд на X сессию Генеральной Ассамблеи ООН посла СССР в Англии Я.А. Малика. Однако наиболее значительные изменения в создавшейся ситуации произошли в результате встречи японской парламентской делегации с советскими руководителями Н.А. Булганиным и Н.С. Хрущевым в Кремле.
Еще до прибытия в Москву члены японской парламентской делегации в частной беседе коротко изложили существо разработанного премьер-министром Японии Хатояма плана достижения соглашения между Японией и Советским Союзом в ходе японо-советских переговоров. Японская сторона исходила из большой вероятности того, что во время японо-советских переговоров в Лондоне Советский Союз не сможет согласиться на первоочередное решение вопроса о японских военнопленных и что по этому вопросу следует провести особые перегово¬


360
ры в Москве. При этом японские разработчики этого плана имели в виду два момента.
Во-первых, они считали, что вопрос о количестве японских граждан и военнопленных, находящихся в СССР, почти урегулирован в ходе японо-советских переговоров в Лондоне и разница в списках обеих стран неизбежна и составляет 40 — 50 человек. Это исключало возможность использовать в целях антисоветской пропаганды первоначально представленные японской стороной данные по этому вопросу.
Во-вторых, они исходили из того, что если будет достигнута договоренность о подписании мирного договора между Японией и СССР, то переговоры по вопросу о японских военнопленных, которые состоятся через некоторое время в Москве, естественно, могут успешно закончиться470.
Однако эти заранее разработанные политические заготовки оказались практически невостребованными в переговорах японских парламентариев с советскими руководителями. Политическая инициатива во время состоявшейся беседы оказалась полностью у советской стороны. Желая дать новый импульс ходу переговоров, Н.С. Хрущев предложил следующую последовательность решения задач: ликвидировать состояние войны, заключить мирный договор и на основе этого установить дипломатические контакты, после чего подойти к разрешению всех остальных вопросов. Он подчеркнул, что для СССР это — «вопрос престижа».
«Если Советский Союз примет условия, которые предъявляет Япония, и разрешит вопросы о военных преступниках и территориях до подписания мирного договора, то это означает, что мирный договор не будет подписан. Советский Союз на это не пойдет, — заявил советский партийный руководитель. — Мы не предъявляем японскому народу требований, которые хоть в какой-то мере подрывают престиж Японии»471.
Советские руководители обвинили японское правительство в недостаточно серьезном подходе к вопросу о ликвидации состояния войны и установлении нормальных дипломатических отношений и в этой связи в затягивании переговоров. В качестве позитивного опыта приво¬


361
ди лея пример Западной Германии, отношения с которой, по мнению Хрущева, «до этого были в худшем состоянии». Тем не менее вопрос о восстановлении дипломатических отношений с этой страной был решен, по его словам, за «каких-то пять дней». Исходя из этого, Хрущев считал, что четырех месяцев вполне достаточно для успешного завершения японо-советских переговоров, если к этому имеется стремление обеих сторон.
Демонстрируя стремление советской стороны к скорейшему заключению мирного договора, советские руководители с пониманием отнеслись к просьбе японской делегации «хотя бы намекнуть относительно того, что вопрос о Хабомаи и Кунашир будет разрешен в пользу Японии». В ответ на это прозвучало обещание советского руководства о том, что «поскольку острова Хабомаи и Кунашир расположены вблизи японских островов, советская сторона, учитывая интересы японского государства и во имя развития дружественных отношений между Советским Союзом и Японией, благожелательно рассмотрит эту просьбу японской парламентской делегации»472.
Как утверждают свидетели тех событий, этот запасной ход был утвержден Политбюро ЦК КПСС с самого начала переговоров. Более того, в предварительном порядке эта позиция СССР была доведена Я.А. Маликом до сведения японской стороны еще 9 августа 1955 года и воспринята японской стороной как знак сближения сторон и возможности завершения переговоров.
В опубликованном журналом «Гайко форум» в 1989 году интервью бывшего члена японской делегации на лондонских переговорах Ниидзэки Киния прямо говорится о том, что японская делегация не ожидала тогда подобной уступки со стороны СССР и связывала это неожиданное заявление Я.А. Малика с тем, что, будучи в июле 1955 года в Москве на пленуме ЦК КПСС, он якобы получил соответствующее указание от Н.С. Хрущева, выразившим явное недовольство медленным ходом переговоров473.
Однако на сей раз, изучив стенографический отчет беседы Н.С. Хрущева с японской парламентской делегацией, западные журналисты высказывали предположение о


362
том, что в дипломатических кругах Москвы распространено мнение, что СССР не согласится ни на какое предварительное условие для нормализации своих отношений с Японией. Пресса считала, что Хрущев оценил переговоры в Лондоне как потерпевшие крах и дал понять, что было бы более желательно вести переговоры непосредственно в Москве по примеру канцлера Адэнауэра.
«Хрущев ясно сказал, что вопросы, касающиеся освобождения военнопленных и возвращения островов Хабомаи и Шикотан должны быть разрешены одновременно после прекращения состояния войны и нормализации дипломатических отношений»474.
Японская газета «Ниппон тайме» акцентировала особое внимание на обвинении Н.С. Хрущева японского правительства в «затяжке» переговоров, считая его «нелепым» и добавляя, что «Япония может также предъявить такое же обвинение Советскому Союзу. Затяжка и разногласия, — писала газета, — это две различные вещи»475.
Касаясь же замечаний Н.С. Хрущева о том, что вопросы о рыболовстве и о военнопленных могут быть легко урегулированы после заключения мирного договора, газета выражала удивление, почему нужно ждать подписания договора, если эти вопросы могут быть так легко решены.
Газета заявляла, что в отношении этих вопросов также несомненна «сознательная попытка советского руководителя ввести в заблуждение японскую общественность». Указывалось, что «Хрущев, определенно, знает, что десятки тысяч японских семей ожидают возвращения своих близких, которые являются в настоящее время “заложниками” в советских тюрьмах и лагерях»476 .
После опубликования содержания этой беседы премьер-министр Японии Хатояма заявил, что в целях ликвидации тупика в японо-советских отношениях он намерен обсудить ход японо-советских переговоров с японским представителем Мацумото, который в ближайшие дни вернется на родину, и наметить дальнейшие политически ходы в этом вопросе. С этой же целью он был намерен встретиться с лидерами оппозиционных партий.


363
С другой стороны, Министерство иностранных дел, Общество по вопросам внешней политики, состоявшее из депутатов Демократической и Либеральной партий, Комитет по изучению внешней политики Демократической партии упорно поддерживали так называемую концепцию министра иностранных дел Сигэмицу. Они были настроены на то, чтобы воспрепятствовать восстановлению нормальных отношений с Советским Союзом до тех пор, пока не будут решены вопросы о военных преступниках и территориях.
Свои опасения по поводу последствий этих споров высказал полномочный представитель на переговорах в Лондоне Мацумото, выступая в здании Японского общества Красного Креста перед членами Национального совета содействия ускорения репатриации японцев, задерживаемых за границей. В своей речи он явно дал понять, что в Японии ведутся споры относительно того, прекратить японо-советские переговоры или нет. И выразил свое беспокойство по поводу того, что в случае приостановки переговоров вопрос о репатриации также будет отложен в сторону.
Он отметил, что этот гуманитарный вопрос обсуждался в ходе переговоров в течение всех состоявшихся пятнадцати встреч и является наиболее больной темой для советской стороны. Мацумото оценил заявления премьер- министра Н.А. Булганина и первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева по поводу репатриации японцев как повторение уже известной позиции советского руководства, неоднократно прозвучавшей в высказываниях советского представителя на переговорах в Лондоне Я.А. Малика. «Советская сторона до сих пор не оставила мысли использовать этих удерживаемых в качестве козыря для сделки на переговорах», — сказал он477.
Организатор этого митинга - Национальный совет содействия ускорению репатриации из-за границы — стал в эти годы одной из самых влиятельных организаций, возглавившей мощное общественное движение и имевшей прямой выход на правительственные круги Японии. Большой авторитет этой организации придавал ее руководитель - Арита Хатиро, бывший в свое время министром


364
иностранных дел Японии. Это позволяло ему неоднократно обращаться непосредственно к Хатояма с призывом принять быстрые и эффективные меры по ускорению репатриации японских военнопленных, находящихся в СССР, а также получать аудиенции у министра иностранных дел Сигэмицу.
* Не бездействовали и другие общественные организации. 6 октября 250 представителей Всеяпонского совета семей, члены которых не вернулись на родину, и штаба Движения помощи соотечественникам, удерживаемым за рубежом, на своем собрании потребовали от правительства рассматривать как оставшихся в живых тех японцев, от которых хотя бы один раз после окончания войны поступило хотя бы какое-нибудь известие. Вечером они посетили премьер-министра Хатояма и выдвинули в его адрес просьбу отдавать предпочтение на японо-советских переговорах вопросу о репатриации. Они настаивали на том, чтобы Япония не подписывала мирный договор до тех пор, пока Советский Союз не пообещает провести расследование в отношении более 10 тыс. японцев, от которых не имеется никаких известий478.
Незадолго до возобновления лондонских встреч в январе 1956 года Япония по-прежнему делала ставку на урегулирование вопросов о военнопленных до принятия советского предложения о немедленном возобновлении дипломатических отношений. По сведениям из информированных японских кругов, предполагалось, что в этой второй фазе переговоров Мацумото займет, вероятно, более жесткую позицию в отношении русских. Указывалось также, что правительство Хатояма менее склонно пойти на уступки СССР из-за недавнего советского вето на просьбу Японии о приеме ее в члены ООН.
Если в сентябре японцы намекали на то, что они, возможно, удовлетворятся освобождением пленных и возвращением небольших островов Хабомаи и Шикотан, то теперь они твердо настаивали на освобождении всех японских военнопленных и возвращении им Южного Сахалина и четырех Курильских островов.
Особую остроту вопрос о переговорах с СССР приобрел в связи с намеченными на апрель 1956 года выбора¬


365
ми нового кабинета министров Японии. Правящая Либерально-демократическая партия по-прежнему выступала за нормализацию отношений с СССР на основе заключения мирного договора при условии урегулирования всех спорных вопросов.
В ноябре 1955 года при ее создании путем слияния Демократической и Либеральной партий руководство новой единой партии по-новому сформулировало национальные задачи Японии. Если целью кабинета Иосида было достижение наиболее выгодных условий послевоенного развития на основе тесного союза с США, то теперь политическая элита пыталась вывести японскую внешнюю политику на уровень глобальных отношений. Отсюда вытекали и главные направления международной деятельности новообразованной ЛДП и ее лидера.
Первое из них заключалось в исправлении перекосов, возникших в результате политики сближения с США, и проявилось в стремлении добиться подлинно партнерских отношений со своим главным союзником.
Вторым направлением был активный выход на международную арену для обеспечения доступа к мировым сырьевым и экспортным рынкам. Этого настойчиво стала требовать быстро развивавшаяся японская экономика.
Все эти и другие цели воплотились в активном курсе правительства Японии на восстановление дипломатических отношений с СССР, в стремлении к вступлению в ООН, в попытках нормализации отношений с КНР.
В этой связи новое объединение консерваторов приняло специальный политический курс в отношении японосоветских переговоров, который являлся одновременно и программой правительства Японии. Он предусматривал:
— предъявление Советскому Союзу требования о немедленной и полной репатриации японцев из СССР;
— предъявление требования Советскому Союзу о безоговорочном возвращении Японии островов Хабомаи, Шикотан и Южно-Курильских островов, вопрос о принадлежности других бывших японских территорий должен быть решен заинтересованными государствами на международной конференции;


366
— выдвижение требования о включении в мирный договор пункта относительно невмешательства одной страны во внутреннюю политику другой страны;
— получение от СССР обещания о поддержке приема Японии в ООН479 .
Изложенного курса правительство Хатояма, как известно, придерживалось в ходе японо-советских переговоров в Лондоне, которые не привели к ожидаемым результатам. В этой связи Хатояма активно зондировал почву для нормализации отношений между нашими странами без заключения мирного договора.
17 января 1956 года неофициальный представитель премьера Хатояма Симидзу посетил советского представителя в Японии А.И. Домницкого и сообщил ему, что премьер и его сторонники считают единственным путем быстрого завершения лондонских переговоров в создавшихся условиях объявление Советским Союзом декларации о прекращении состояния войны с Японией. Это предполагало также одновременное освобождение военных преступников и обмен посольствами с последующим решением всех остальных вопросов дипломатическим путем.
Практическое решение предлагалось следующим образом. Хатояма соглашался принять А.И. Домницкого для передачи ему подтверждения со стороны советского правительства о его согласии с предложением японской стороны. Через некоторое время, необходимое Хатояма для соответствующей подготовки, планировалось вручить такое предложение японскому уполномоченному Мацумото через Я.А. Малика.
Однако еще до получения ответа Москвы в японских газетах прошла информация, что такое предложение уже получено от Советского Союза через А.И. Домницкого. Это сообщение японской печати вызвало в основном положительную реакцию общественности Японии.
Тем не менее 31 января Симидзу вновь посетил А.И. Домницкого и сообщил ему, что в настоящее время Хатояма не может обратиться непосредственно к Н. А. Булганину. Его сторонники считали также преждевременным в тот период и обращение Н.А. Булганина к Хатояма. Однако они полагали, что такое обращение советского пре¬


367
мьера было бы более приемлемым, когда лондонские переговоры в очередной раз зайдут в тупик. Как ожидалось, это могло произойти к середине февраля 1956 года.
Симидзу также сообщил советскому представителю, что американский посол в Токио Дж. Аллисон предупредил Хатояма, что «США не намерены были допустить в переговорах между Советским Союзом и Японией второго дипломатического поражения, аналогичного случившему в ФРГ»480.
Как и предполагали аналитики, в феврале 1956 года советско-японские переговоры вновь зашли в тупик. 10 февраля 1956 года японцам был вручен новый проект статьи по территориальному вопросу, где было сказано о передаче Японии островов Малой Курильской гряды (Хабомаи и Шикотан). Однако Мацумото практически проигнорировал этот документ, отметив, что новое предложение советской стороны не отличается от того, что было сказано Я.А. Маликом на предыдущем заседании, и что японская сторона никоим образом не может с ним согласиться.
В последующей беседе 6 марта японской делегацией было прямо заявлено о том, что общественное мнение Японии еще не дозрело до завершения переговоров, и что для подписания мирного договора понадобится, очевидно, еще месяца два. Данное заявление можно было расценить и как подготовку к перерыву в переговорах, и как средство нажима на советское правительство. На последнее указывали и последующие события.
12 марта министр иностранных дел Японии Сигэмицу заявил в Бюджетной комиссии палаты советников, что «у него нет данных, которые свидетельствовали бы об изменении Советским Союзом своей основной политики в отношении Японии в результате недавнего съезда партии в Москве». Сигэмицу добавил, что «Министерство иностранных дел внимательно следит за возможным влиянием съезда на советскую позицию на переговорах в Лондоне о мирном урегулировании, но пока нет никаких признаков изменения»481.
При этом министр особо подчеркнул, что Япония по- прежнему будет придерживаться взятого политического


368
курса. Вновь была повторена последовательность действий: немедленная репатриация японцев, безоговорочное возвращение островов Хабомаи и Шикотан, а также южных Курильских островов, включая Кунашир и Итуруп, и решение судьбы Южного Сахалина и северных Курильских островов на международной конференции бывших союзных держав.
10 марта 1956 года зашедшее в тупик обсуждение территориальной проблемы было прервано на неопределенный срок по инициативе японской делегации, взявшей 20 марта паузу под предлогом необходимости согласования своей позиции с японским правительством. На самом же деле это был хорошо продуманный маневр японских политиков, использованный для продвижения своих территориальных требований, отчасти уже удовлетворенных советской стороной. Определенную негативную реакцию в Японии вызвал, по-видимому, также отказ Японии в приеме в члены ООН на X сессии Генеральной Ассамблее этой организации.
21 марта генеральный секретарь японского кабинета Нэмото Рютаро, комментируя это событие, заявил, что, «по мнению Японии, Советский Союз избегает полного разрыва в мирных переговорах между двумя странами». Он также выразил сожаление по поводу того, что «временное прекращение переговоров, которое было предсказано министром иностранных дел Сигэмицу Мамору 15 марта, будет означать задержку в деле репатриации японцев, все еще удерживаемых в СССР....» Он сказал, что «Япония намерена продолжать переговоры об их возвращении вне рамок мирных переговоров»482 .
Свою реакцию на это высказали и представители Японского общества Красного Креста, которые поддерживали регулярные контакты со своим советским партнером. Одной из сфер их взаимодействия являлась организация отправления в СССР и приема там гуманитарных грузов для отбывавших заключение японских военнопленных. Так, по сообщению телеграфного агентства «Киодо» 4 мая 1955 года Японское общество Красного Креста направило 1 462 килограмма японских продуктов японцам, которые все еще находились в СССР. Среди них - мисо


369
(густая масса из соевых бобов), нори (один из видов съедобных морских водорослей), соевый соус и другие. Все эти продукты направлялись в лагеря, расположенные в Хабаровске и в пяти других местах483.
В сложившейся ситуации руководители Японского общества Красного Креста выразили свое отношение к происходящим на переговорах событиям следующим образом: «Японская сторона с самого начала вела японо-советские переговоры, считая, что вопрос о репатриации японцев должен решаться отдельно от территориального вопроса как вопрос гуманности. Поэтому мы считаем, что переговоры о репатриации японцев, несмотря на перерыв в японо-советских переговорах, будут продолжены. Возможно, что вопрос о массовом освобождении интернированных будет положен под сукно. Тем не менее мы считаем, что отбывшие наказание будут репатриироваться в прежнем порядке. Мы также намерены усилить наши связи с Советским Красным Крестом с тем, чтобы содействовать разрешению вопроса о репатриации через посредничество наших организаций»484.
В свою очередь руководители японского правительства и правящей Либерально-демократической партии 2 апреля 1956 года объявили о своем решении послать в Советский Союз парламентскую миссию для изучения условий жизни японцев, удерживаемых в СССР. Предполагалось также, что члены парламента попытаются найти пути для решения вопроса о репатриации. Согласие Москвы на отправку этой миссии было решено добиться через японского посла в Лондоне Ниси Харухико.
Эта информация вызвала у членов семей военнопленных неоднозначную реакцию. У некоторых из них возникло предубеждение, что поездка может принять исключительно ознакомительный характер и закончиться тем, что вопрос о репатриации будет отложен на неопределенное время. Эти настроения вылились в стихийную сидячую забастовку.
В связи с этими событиями в Токио уже на следующий день 3 апреля министр иностранных дел Японии Сигэмицу вынужден был дать обещание родственникам военнопленных, что им будут выданы паспорта на поезд24 Е. Л. Катасонова


370
ку в Советский Союз, если Москва одобрит эту идею. 9 апреля в Министерстве иностранных дел Японии состоялось совещание по вопросу об отправке в СССР этой делегации японской общественности для посещения японских военнопленных. На нем было разработано несколько возможных сценариев развития событий, в зависимости от реакции советской стороны. Было определено, что если на поездку в Москву членов семей военнопленных не будут получены соответствующие санкции советских властей, они будут направлены в Хабаровск. Или же при крайних обстоятельствах эта миссия будет заменена поездкой по тому же маршруту делегации Японского общества Красного Креста. Однако реальные события развивались по иному, не предусмотренному сценарию: СССР не дал согласия на осуществление этих планов.
Последними представителями Японии, посетившими лагеря для японских военнопленных, явились депутаты японского парламента, которые 20 сентября 1955 года побывали в лагере № 48 в селе Чернцы Лежневского района Ивановской области. В этом лагере для высокопоставленных лиц содержалось 237 осужденных военных преступников из числа бывших военнопленных японской и германской армий, их них 35 японцев: 23 генерала, в том числе бывший командующий Квантунской армией Ямада Отодзо, 10 офицеров и 2 рядовых. Парламентариям была предоставленс* возможность встретиться и побеседовать со своими соотечественниками.
Еще до них впервые в этом лагере побывали члены делегации Японского общества Красного Креста в ноябре 1953 года, а в июле 1954 года - делегация членов японского парламента. Следующим после парламентариев представителем Японии, посетившим в этот образцово-показательный лагерь, стал министр земледелия и лесоводства Японии Коно Итиро, прибывший в СССР для ведения рыболовных переговоров с советскими властями. Из встречи и беседы с заключенными высокий японский гость вынес весьма благоприятные впечатления как о состоянии здоровья находящихся там японцев, так и об условиях их пребывания. Пропагандистский эффект от


371
посещения этого лагеря, на который рассчитывали советские власти, возымел свое действие.
«Понятие “лагерь”, где находятся наши осужденные соотечественники, мы в Японии представляли далеко не так по сравнению с тем, что мы увидели лично. Мы поражены тем, что наши соотечественники содержатся в таких хороших условиях. Мне не было заявлено ни одной жалобы. По возвращении в Японию я доложу нашему правительству и общественности о том, как содержатся здесь наши соотечественники», — заявил он485.
За несколько дней до этой поездки Коно был принят премьер-министром СССР Н.А. Булганиным. Между ними состоялся довольно откровенный обмен мнениями по вопросам советско-японских отношений, в том числе одной из главных тем стала проблема репатриации.
Н.А. Булганин напомнил Коно о прошлогодней встрече его и Н.С. Хрущева с японской парламентской делегацией.
Мы тогда сказали, — заявил он, — что с г-ном Аденауэром мы договорились за пять дней и начали репатриацию немцев. С вами мы год разговариваем. Давайте не пять дней, а положим больший срок. Нормализуем отношения, обменяемся посольствами и отправим отбывающих наказание японских граждан. С таким вариантом я согласен.
Но когда нам говорят - нет, вы сначала нам отпустите наших граждан, а потом мы заключим соглашение - это для нас не подходит. Это уже касается нашего престижа, а постановка вопроса звучит как ультиматум. Мы не можем пойти на это и не пойдем, — возразил советский руководитель и вновь вернулся к переговорам с Германией. - Когда мы беседовали с г-ном Аденауэром, то он и его коллеги также пытались сначала решить вопрос об освобождении немецких граждан. Но мы сказали “нет”, — подчеркнул он. — Мы не можем положить наш престиж на лопатки. Мы сказали - давайте подпишем соглашение и тогда начнем отправлять немецких граждан486.
Визит в СССР министра земледелия и лесоводства Японии Коно сыграл важную роль в развитии советско- японских отношений. Он увенчался заключением Кон24*


372
венции по рыболовству и Соглашения о сотрудничестве при спасении людей, терпящих бедствие на море.
При этом был достигнут определенный компромисс, заключающийся в том, что указанные документы вступят в силу только после заключения мирного договора или восстановления дипломатических отношений. Этот дипломатический ход, предпринятый советской стороной, имел своей целью побудить японские политические круги к активным действиям в этом направлении. Коно со своей стороны также обещал использовать свое влияние для достижения этой цели. С ним была достигнута предварительная договоренность о возобновлении не позднее 31 июля 1956 года переговоров о нормализации советско-японских отношений.
3. Япония: межпартийная борьба вокруг советско-японских переговоров
Вскоре после возвращения Коно на родину через нашего представителя в Японии было передано официальное согласие японского правительства на возобновление переговоров. Главой японской делегации назначался министр иностранных дел Японии Сигэмицу. В качестве места переговоров на сей раз предлагалась Москва.
21 июля японскому правительству по тому же каналу была подтверждена ответная готовность советской стороны возобновить переговоры с Японией, причем не позднее 31 июля 1956 года, как это следовало из предварительной договоренности, достигнутой в беседах с Коно в Москве. Однако до наступления этой даты Токио охватили настоящие политические баталии как по составу будущей делегации и ее полномочиях, так и о путях урегулирования японо-советских отношений.
Острая фракционная борьба раздирала саму правящую Либерально-демократическую партию. Она по-прежнему четко распадалась на 2 группировки. С одной стороны выступала группа членов бывшей Демократической партии во главе с Хатояма, так называемая основная группировка в партии. Ей противостояла группа Иосида, включавшая в себя ряд ведущих политических деятелей бывшей Либеральной партии.


373
Группировка Иосида, выражавшая в большинстве своем интересы влиятельных кругов крупной буржуазии, тесно связанных с американцами, выступала против «поспешности», за проведение так называемой «осторожной политики» в японо-советских переговорах. И выдвигала в качестве предварительного условия урегулирования японо-советских отношений удовлетворение Советским Союзом японских требований, в первую очередь, по территориальную вопросу.
Подобную позицию занимал и ряд деятелей бывшей Демократической партии, в частности министр иностранных дел Сигэмицу. Он подробно изложил ее в статье, опубликованной в августовском номере журнала «Эйма син» за 1956 год (журнал вышел в середине июля). В ней Сигэмицу признавал, что отношения между Японией и СССР, «несомненно, должны быть рано или поздно восстановлены». Однако заявлял при этом: «Мы должны, в первую очередь, стабилизировать и укоренить положение в стране, а в международной области прочно утвердиться в лагере свободных стран, прежде чем переходить к вопросу об установлении отношений с Советским Союзом»487.
Группа Хатояма, представлявшая те круги японской буржуазии, которые стремились путем нормализации отношений с СССР добиться ослабления зависимости Японии от США, напротив, выступала за скорейшее урегулирование японо-советских отношений. Эта группа выражала опасения, что выдвигаемые японцами требования могут привести к очередному срыву японо-советских переговоров, и полагала, что Япония должна пойти на уступки, в частности, ограничить пока свои требования по территориальному вопросу возвращением островов Хабомаи и Шикотан.
Ряд политических деятелей из группы Хатояма в частных беседах и официальных выступлениях неоднократно высказывался за то, чтобы между Японией и СССР первоначально было бы достигнуто согласие о прекращении состояния войны и установлении дипломатических отношений, а после этого решены остальные спорные вопросы. Эта так называемая «формула Адэнауэ-


374
ра», с успехом использованная в советско-германских переговорах, постепенно находила все больше сторонников и в Японии.
26 января 1956 года еще в период лондонских переговоров Хатояма заявил, что «было бы хорошо прекратить состояние войны и постепенно разрешить другие проблемы путем переговоров»488. Сторонник Хатояма министр земледелия и лесоводства Коно в интервью газете «Май- нити» поделился своим мнением о том, что «так называемая “формула Аденауэра” остается единственно приемлемой для Японии формулой для восстановления отношений с советской Россией»489.
В развитие этих высказываний на пресс-конференции 6 июля 1956 года Хатояма высказался за то, что японо-советские отношения могут быть урегулированы на основе новой формулы — заключение мирного договора с последующим урегулированием территориального вопроса.
Характерным в этой связи представляется позиция Социалистической партии Японии. Она получила свое выражение в принятом в октябре 1955 года на объединенном съезде левой и правой Социалистической партии специальном документе «Основные принципы политики». В нем выражалось стремление ее членов положить конец состоянию войны между Японией и СССР и восстановить дипломатические отношения.
В заявлении Социалистической партии от 21 октября 1955 года по вопросу японо-советских отношений указывалось, что в случае задержки с заключением мирного договора обе стороны должны прекратить состояние войны путем промежуточного соглашения. При этом задержанные японцы должны были быть немедленно репатриированы, должен был быть произведен обмен дипломатическими миссиями и приложены усилия в направлении заключения мирного договора и урегулирования других проблем.
Требование нормализации японо-советских отношений и установления дипломатических отношений между Японией и Советским Союзом было также включено Центральным исполнительным комитетом Социалистической


375
партии в программу деятельности партии на первую половину 1956 года. Одновременно с этим оно вошло в предвыборную программу партии накануне выборов в верхнюю палату японского парламента, которые состоялись в июле 1956 года.
Социалистическая партия считала, что при сложившихся обстоятельствах возможно подписание временного соглашения о восстановлении дипломатических отношений. В частности, председатель Социалистической партии Судзуки Мусабуро, касаясь вопроса о необходимости быстрейшего завершения японо-советских переговоров, заявил 6 июня 1956 года, что Социалистическая партия является сторонником завершения японо-советских переговоров на основе формулы мирного договора, однако в силу необходимости сейчас нужно ограничиться формулой временного соглашения о восстановлении дипломатических отношений490.
20 июля 1956 года на совместном заседании международного бюро и комитета по делам внешней политики Социалистической партии была определена окончательная позиция партии в отношении японо-советских переговоров. В принятом решении указывалось, что Социалистическая партия требует от правительства Хатояма достижения согласия на японо-советских переговорах, в частности прекращения состояния войны и восстановлении дипломатических отношений.
Несколько отличных от этого взглядов придерживалась в вопросе о нормализации японо-советских отношений японская Компартия, руководитель которой Носака Сандзо в одном из своих выступлений 14 декабря 1955 года заявил, что вначале между Японией и Советским Союзом должен быть заключен мирный договор и прекращено состояние войны. В дальнейшем же должен быть рассмотрен вопрос о возвращении японцев, находящихся в Советском Союзе, а также территориальный вопрос. Однако в заявлении 21 мая 1956 года он уже несколько скорректировал свою позицию, считая возможным в целях скорейшего восстановления дипотношений с Москвой пойти на использование так называемой «формулы Аденауэра».


376
Что же касается позиции еще одной японской партийной структуры — Рабоче-крестьянской партии Японии, то ее требования в вопросе японо-советских отношений были близки к требованиям Компартии.
В связи с приближением установленного срока возобновления японо-советских переговоров, намеченных на 31 июля 1956 года, разногласия между группой Хатояма и группой Иосида значительно усилились. Это нашло свое выражение, в первую очередь, в борьбе между указанными группировками в правящей партии и правительстве по вопросу о составе японской полномочной делегации. Группа Хатояма стремилась ввести в состав делегации своих сторонников и, по возможности, отстранить от участия в переговорах представителей группы «осторожной политики». В этих целях Хатояма намеревался даже пойти на реорганизацию правительства с тем, чтобы вывести из его состава противников скорейшей нормализации отношений с СССР, и в частности министра иностранных дел Сигэмицу.
Сторонники же «острожной политики», в свою очередь, развили активную деятельность, стремясь не допустить осуществления намерений группы Хатояма как в вопросе реорганизации правительства, так и в вопросе формирования полномочной делегации. В результате этих действий группировка Хатояма, в значительной мере ослабленная неудачей Либерально-демократической партии на выборах в верхнюю палату парламента в мае 1956 года, а также обострившейся фракционной борьбой, вынуждена была пойти на уступки.
В качестве ответственных лиц на переговорах с СССР были назначены министр иностранных дел Сигэмицу Мамору и бывший глава японской делегации на советско-японских переговорах в Лондоне Мацумото Сюнъи- ти. Первый из них слыл сторонником «осторожной политики» в вопросе нормализации японо-советских отношений и проведения «жесткого курса» на мирных переговорах, тогда как второй являлся сторонником быстрейшей нормализации отношений.
В связи с назначением Сигэмицу главой делегации на переговорах с СССР бывший премьер-министр Японии


377
Иосида обратился к нему с открытым письмом, в котором призвал министра иностранных дел занять твердую позицию на предстоящих переговорах. В этом письме, в частности, прослеживалась мысль о том, что еще не урегулированные с Россией проблемы следует урегулировать не в ходе переговоров, а на международной конференции с участием прежних союзных держав.
Активными противниками возобновления советско- японских переговоров выступили американцы, которые стремились не допустить нормализации японо-советских отношений. В этих целях была организована пропагандистская кампания в японской прессе, а также среди правительственных, деловых и общественных кругов Японии в поддержку территориальных требований Японии и т.д.
1 июня 1956 года в Токио прибыл заместитель помощника государственного секретаря США У. Себолд, который принял меры к активизации деятельности оппозиционных Хатояма группировок в Либерально-демократической партии. По тем же сведениям, У. Себолд при встрече с Иосида поставил вопрос о необходимости свержения кабинета Хатояма.
Противники компромисса с СССР стали активно добиваться отставки правительства Хатояма. За их спиной стояли прежде всего финансовые и промышленные круги, деловые интересы которых были связаны с США и которые опасались охлаждения японо-американских отношений.
В результате разногласий в правительственных кругах японское правительство вплоть до выборов в верхнюю палату не смогло выработать окончательного курса по вопросу нормализации отношений с СССР на предстоящих переговорах в Москве, опасаясь усиления разногласий в партии и ослабления в связи с этим позиций Либерально-демократической партии в целом на выборах. Решение же исполнительного комитета Либеральнодемократической партии (принято на чрезвычайном заседании комитета 18 июля 1956 года) предписывало неизменно придерживаться прежнего правительственного курса. По-прежнему основная ставка делалась на срав¬


378
нительно длительные переговоры с тем, чтобы добиться максимальных уступок со стороны СССР.
Рекомендовалось настаивать на нормализации отношений на основе заключения мирного договора. Однако не исключался вариант, при котором, столкнувшись с твердой позицией Советского Союза в отношении территорий, Япония в конечном счете пойдет на подписание соглашения о восстановлении дипломатических отношений и обмене послами, отложив решение территориального вопроса на будущее.
Подобные сценарии были обусловлены все более усиливавшимися в Японии настроениями в пользу быстрейшей нормализации отношений с СССР, что диктовалось, в первую очередь, необходимостью окончательного решения вопроса о рыболовстве и других. Об этом, в частности, свидетельствовал успех на выборах в верхнюю палату японского парламента левых партий, выступивших за скорейшую нормализацию отношений с СССР. Для правящей партии становилось все более трудным игнорировать настроения общественности. Провал же переговоров между Японией и СССР мог привести к дальнейшему ослаблению позиции правящей Либерально-демократической партии.
31 июля 1956 года начался второй этап советско-японских переговоров, и вновь вместе с вопросом о территориях был поднят вопрос о репатриации. Этот шаг прогнозировался в Москве. Для этого случая заранее были выработаны директивные указания, определяющие позиции советской делегации по этому вопросу. В целом же в рабочем плане ведения переговоров давались указания вести дело к заключению мирного договора, а в случае невозможности этого предложить японцам восстановить дипломатические отношения путем обмена письмами.
Как и ожидалось, в своем выступлении глава японской делегации министр иностранных дел Сигэмицу наряду с территориальными требованиями, почти сразу же отвергнутыми советской стороной, вновь попытался включить в повестку дня вопрос о репатриации. Сигэмицу обосновал это своим заявлением о том, что «это — проблема гуманности», а ее разрешение «облегчило бы зак¬


379
лючение мирного договора», «содействовало бы упрочению основ, на которых будут строиться отношения между Японией и Советским Союзом»491. Одновременно с этим японский министр подверг критике советскую позицию по этому вопросу, назвав ее «политикой заложничества» .
Ответ на эти обвинения с советской стороны не заставил себя ждать. Главный делегат Советского Союза министр иностранных дел СССР Д.Т. Шепилов сказал, что включение в повестку дня переговоров вопроса о репатриации только бы усложнило переговоры. Сигэмицу напомнили, что «репатриация японских граждан давно завершена. Советский Союз отпустил на родину свыше миллиона человек. В СССР содержится лишь небольшая группа лиц, осужденных за военные преступления. По соглашению между обществами Красного Креста Советского Союза и Японии, подписанному в ноябре 1953 года, осужденные советскими судами японские поданные репатриируются по мере отбытия наказания, а некоторые и досрочно.
Так, в марте 1954 года было репатриировано 415 человек, в апреле 1955 года — 86, в августе — 36, в декабре 1955 года — 43, в марте 1956 года — 18 и в июне 1956 года — 60 человек. В Советском Союзе оставалось немногим более 1 тыс. человек, причем в ближайшее время предусматривалась репатриация еще 114 человек»492.
В Японии расценили этот ответ как свидетельство того, что «советская позиция не изменилась со времени мирных переговоров в Лондоне, когда главный делегат России Яков Малик заявил, что удерживаемые японцы будут освобождены только после установления мира»493.
Однако, несмотря на эти первые оценки, на следующем заседании 3 августа 1956 года японская делегация вновь подняла вопрос о репатриации. Сигэмицу заявил, что, по японским данным, в СССР находятся 11 177 человек, и попросил предоставить о них сведения. Он добавил, что другие страны, дескать, давно передали японских преступников под надзор японского правительства494.
В ответ на это советская делегация по-прежнему настаивала на том, что с декабря 1946 по апрель 1950 года в


380
Японию было отправлено свыше 1 млн японцев, а в СССР остается немногим более 1 тыс. человек, осужденных советскими судами. Что касается списка, представленного японской делегацией, то, как отмечали советские представители, в нем фигурируют лица, либо пропавшие без вести, либо умершие после пленения.
Советская делегация попыталась доказать несостоятельность и другого утверждения японской стороны. Для этого она использовала следующие факты. В частности, говорилось о том, что, «по данным агентства “Синьхуа” от 4 июля 1956 г., из 111 человек, содержавшихся на Филиппинах, 59 человек приговорены к смертной казни, 20 — к тюремному заключению на срок от 32 лет до пожизненного заключения; из 423 японцев, осужденных в США, 155 человек приговорены к пожизненному заключению, а 258 человек — к различным срокам наказания. Отбывают наказание за военные преступления японские поданные в Голландии, Австралии, Англии и других странах. Между тем Советское правительство отпускает многих преступников досрочно. После нормализации советско-японских отношений одновременно будет решен вопрос и о немедленном освобождении остальных»495.
В переговорах наступил момент, когда японская делегация после тщетной защиты своей позиции, исчерпав всю свою аргументацию, пришла к выводу о необходимости завершения переговоров и подписания договора. Как отмечал в последствии Коно Итиро, причиной такого изменения позиции Сигэмицу были, кроме всего прочего, и внутрипартийные, конъюктурные соображения, в результате которых в Сигэмицу «партийный функционер пересилил министра». «Этим Коно недвумысленно намекал на стремление Сигэмицу со временем сменить большого Хатояма на посту лидера либирельно-демократи- ческой партии и премьер-министра»496 .
Тем не менее осторожный Сигэмицу предпочел не торопиться с подписанием договора, а взять новую паузу с целью обсудить этот вопрос с государственным секретарем США Дж. Даллесом. Для этого был найден хороший предлог — его срочный отъезд на лондонскую конференцию по Суэцкому каналу. По-видимому, он по-


381
прежнему рассчитывал на то, что США вновь попытаются воспрепятствовать нормализации японо-советских отношений.
Несогласованными оставались не только территориальная проблема, но также вопросы репатриации японских подданных, приема Японии в ООН, восстановления дипломатических и консульских отношений. При этом если по вопросу о завершении репатриации Япония все еще настаивала на его решении до вступления в силу мирного договора, то по вопросу о восстановлении дип- ломатиче-ских отношений она предпочитала обратный порядок, предполагая начать консультации после вступления в силу мирного договора.
Однако, как и рассчитывал Сигэмицу, в действие вступила американская сторона. На встрече с японским министром 19 августа в Лондоне государственный секретарь США Дж. Даллес вновь предпринял попытку сыграть на национальных чувствах японцев. От имени своего правительства он поставил условие, что если Япония согласится признать Южный Сахалин и Курильские острова частью территории Советского Союза, то США навечно сохранят за собой острова Рюкю497.
За несколько дней до этого заявления Госдепартамент США выступил с аналогичным демаршем в адрес японского посольства в Вашингтоне, а американское посольство в Токио — в адрес МИД Японии. Затем эти предупреждения США были в еще более жесткой форме со ссылкой на условия Сан-Францисского мирного договора повторены Дж. Даллесом в последующих встречах с Сигэмицу в Лондоне. Вмешиваясь в ход советско-японских переговоров, США преследовали четко выраженные цели: по мере возможности помешать нормализации японо-советских отношений, а в случае, если им все-таки не удастся воспрепятствовать заключению японо-советского мирного договора, оставить территориальный вопрос между СССР и Японией неурегулированным с тем, чтобы иметь предлог и в будущем влиять на развитие со- ветско-япон-ских отношений.


382
4. Последний трудный шаг к миру
Активные действия американцев, направленные на срыв советско-японских переговоров, вызвали бурю возмущения и протестов в Японии. Почти все японские газеты осуждали заявление Дж. Даллеса как попытку нажима на японское правительство с целью срыва японо-советских переговоров. Вместе с тем новый массированный нажим США поставил японское правительство в исключительно трудное положение, главным образом, в силу существовавших разногласий внутри правящей Либерально-демократической партии, где происходила острая борьба за пост премьера и за руководящие посты в партии.
Правительство Хатояма и руководство Либеральнодемократической партии подверглись резкой критике со стороны ряда партий и некоторых деловых кругов. Социалистическая партия вновь стала требовать ухода в отставку премьер-министра Хатояма. Ее лидеры требовали провести новые выборы в парламент, заранее призывая избирателей отдать голоса депутату от Социалистической партии. Взамен этому она обещала организовать новое правительство и принять меры к нормализации отношений с Советским Союзом и КНР. Внутри правящей Либерально-демократической партии также стали более настойчиво раздаваться голоса с требованием ухода премьера Хатояма в отставку в связи с провалом московских переговоров.
7 сентября правительству была вручена петиция с требованием об отставке, подписанная 78 руководителями крупных японских торгово-промышленных фирм. Члены фашистской организации расклеивали в Токио плакаты, содержавшие провокационные выпады против премьера Хатояма, министра сельского хозяйства и лесоводства Коно, а также представительства СССР в Японии. С самолета над Токио разбрасывали тысячи антисоветских листовок.
7 сентября правительство резко осудило эти действия, что получило одобрение со стороны общественности, настоятельно требовавшей скорейшего урегулирования отношений с Советским Союзом.


383
Учитывая эти требования, Хатояма И сентября 1956 года выступил с предложением провести новые консультации в Москве на уровне глав правительств по вопросу нормализации советско-японских отношений без подписания мирного договора. Накануне обнародования этого решения Хатояма в ряде своих заявлений изъявил готовность пойти на нормализацию японо-советских отношений при удовлетворении советской стороной следующих условий: подписание соглашения о прекращении состоянии войны между Японией и СССР, восстановление дипломатических отношений и обмен посольствами, репатриация японцев из СССР, вступление в силу японо-советского соглашения о рыболовстве, подписанного в мае 1956 года, оказание Советским Союзом поддержки Японии в вопросе о приеме в ООН.
Разрешение же территориального вопроса, по мнению Хатояма, могло быть отложено на будущее при условии, что советская сторона согласится на продолжение переговоров по территориальному вопросу и после нормализации отношений между двумя странами.
С этими пятью основными условиями продолжения японо-советских переговоров он направил письмо на имя Председателя Совета Министров СССР Н.А. Булганина. При этом было также высказано пожелание, чтобы те пункты, по которым уже была достигнута договоренность во время переговоров в Лондоне и в Москве, были приняты без обсуждения во время переговоров между главами правительств СССР и Японии.
13 сентября правительство СССР дало согласие на это новое предложение, представив одновременно дополнительное разъяснение своей позиции по территориальному вопросу. Ответ Н.А. Булганина премьеру Хатояма был вручен 15 сентября 1956 года. Однако несмотря на положительную реакцию Москвы предстоящая поездка японского премьера в СССР вызвала сильные разногласия в политических кругах Японии. Не меньшие споры возникли и в связи с выдвинутым японским премьером планом урегулирования японо-советских отношений с отсрочкой решения территориального вопроса.


384
Против этой поездки выступило значительное число членов Либерально-демократической партии, главным образом из группы бывших членов Либеральной партии, возглавляемой бывшим министром финансов Икэда Хаято (так называемая группа сторонников Иосида, постоянно выступающая за проведение «осторожной политики» в японо-советских отношениях). Представители этой группы, особенно Икэда, открыто высказывались в прессе против поездки Хатояма в Москву, призывая японское правительство не идти ни на какие уступки СССР.
Сторонники же плана Хатояма считали, что при существующей политической обстановке в Японии провал японо-советских переговоров приведет не только к немедленной отставке кабинета Хатояма, но, возможно, и к отстранению Либерально-демократической партии от власти. С другой стороны, заключение мирного договора, предусматривающего отказ японского правительства от требований возвращения Южно-Курильских островов, неизбежно могло вызвать резкую критику со стороны противников мирного урегулирования отношений с СССР и получить неблагоприятные отклики в некоторых кругах японской общественности.
Достаточно напомнить, что даже социалисты, выступая за скорейшее урегулирование отношений с СССР, не отказывались от требований возврата бывших японских территорий и предлагали отложить решение данного вопроса на будущее. План же Хатояма, по мнению его сторонников, будет одобрен большинством японского населения. Он предусматривал нормализацию японо-советских отношений и в то же время открывал возможность вернуться к территориальному вопросу в будущем.
17 сентября исполнительный комитет Либерально-демократической партии большинством голосов официально одобрил так называемую «новую политику» в отношении японо-советских переговоров. «Новая политика» партии предусматривала немедленную и безоговорочную репатриацию японцев из СССР, немедленное возвращение островов Хабомаи и Шикотан, продолжение переговоров о возвращении Южно-Курильских островов.


385
3 октября 1956 года Социалистическая партия опубликовала специальное заявление, в котором указывалось, что поездка Хатояма в Советский Союз полностью отвечает требованиям Социалистической партии, так как в результате этого появлялись перспективы и для установления дипломатических отношений между двумя странами, и для осуществления скорейшей репатриации японцев из СССР. В заявлении отмечалось, что это решение является шагом вперед к тому, чтобы Япония смогла играть роль «посредника между Востоком и Западом».
Компартия Японии также поддержала поездку Хатояма в Москву. 13 сентября в центральном печатном органе Компартии газете «Акахата» была опубликована статья относительно урегулирования японо-советских отношений, излагающая официальное мнение партии. Хотя в статье заключение мирного договора рассматривалось как наилучший способ урегулирования японо-советских отношений, однако допускалось мирное урегулирование на основе предложений Хатояма.
Тем временем разногласия внутри Либерально-демократической партии нарастали. Новая политическая линия, разработанная Либерально-демократической партией, основывалась на требованиях немедленного возвращения Японии островов Хабомаи и Шикотан и продолжения после восстановления дипломатических отношений между Японией и СССР переговоров относительно «полного восстановления прав Японии на южных Курильских островах в составе Итурупа и Кунашира».
18 сентября лидеры правительства и Либерально-демократической партии провели совещание по вопросу о целесообразности переноса поездки в Москву Хатояма. При этом большинство участников этих консультаций высказалось за возобновление японо-советских переговоров только после того, как будет окончательно разработан политический курс в отношении СССР и преодолены внутрипартийные противоречия498 .
Противники нормализации советско-японских отношений потребовали еще раз выяснить точку зрения Москвы по территориальному вопросу. В этих целях руководство ЛДП 17 сентября приняло решение направить в 25 Е. Л. Катасонова


386
Москву Мацумото Сюнъити. На следующий день, 18 сентября, политический комитет партии определил задачи этой поездки следующим образом: «Посылка в Москву Мацумото предпринимается не в порядке проведения предварительных переговоров, связанных с поездкой премьера Хатояма в Советский Союз, а только для того, чтобы прозондировать мнение советской стороны... Вопрос о поездке Хатояма в Москву должен быть вновь рассмотрен после отчета Мацумото»499.
29 сентября по просьбе японской стороны А. А. Громыко и Мацумото обменялись письмами, в которых выражалось согласие сторон после восстановления дипломатических отношений продолжить переговоры о заключении мирного договора, включая и территориальный вопрос. В свою очередь в Москве активным ходом началось согласование других нерешенных проблем, которые должны были войти в повестку дня предстоящих переговоров.
11 октября Дальневосточным отделом МИД СССР была составлена для высшего руководства страны специальная справка к советско-японским переговорам, одно из приложений к которой было посвящено репатриации японских военнопленных и гражданских лиц. В нем приводились следующие обобщенные данные:
— в ходе войны в 1945 году было пленено 594 тыс. японских солдат, офицеров и генералов;
— из этого числа было освобождено непосредственно в районе боевых действий 70 880 человек;
— репатриировано в Японию в 1946—1951 годах 510 417 человек;
— передано в распоряжение КНР в 1950 году 961 человек;
— репатриировано в Японию в 1946—1950 годах гражданских лиц 507 569 человек;
— в соответствии с соглашением между представителями Красного Креста СССР и Японии, достигнутом в ноябре 1953 года, с марта 1954 года по август 1956 года по этой категории было репатриировано 7 групп, общим числом 722 человека;


387
— на сентябрь 1956 года в СССР оставались 859 человек из числа осужденных военнопленных и 314 человек из числа осужденных гражданских, итого 713 человек.
В справке также указывалось, что в СССР кроме осужденных проживают лица японской национальности как лица без гражданства - 713 человек. О наличии этой категории японцам не сообщалось и списки на них не передавались.
Разницу же между общим количеством пленных и репатриированных и отбывающих наказание в СССР (немногим более 10 тыс. чел.) предлагалось отнести за счет умерших и без вести пропавших, о чем было заявлено представителем Красного Креста в ноябре 1953 года. Им было также разъяснено, что представить списки на этих лиц практически невозможно, поскольку после пленения, особенно в первый период, на местах было трудно наладить надлежащий учет.
В справке упоминалось также и о том, что в ходе лондонских переговоров в 1955 году японская сторона передала списки на И 177 человек японских подданных, которые якобы находятся в Советском Союзе и не репатриированы. Как вытекало из этого документа, в результате частичной проверки в МВД СССР было установлено, что 139 человек из упомянутого списка были давно репатриированы в Японию, на что имелись доказательства, и 895 человек умерло в разное время. Проверка остальных лиц продолжалась^.
Однако эти, казалось бы, исчерпывающие данные МИД СССР, составленные по официальным документам советских организаций главным образом секретного характера, а также сообщениям советских средств массовой информации, как выяснилось позже, также не являлись до конца достоверными.
В Государственной архиве РФ был обнаружен документ МВД СССР особой важности - «Справка о количестве военнопленных бывшей японской армии, взятых в плен советскими войсками в 1945 году», направленная 18 октября 1956 года, накануне подписания декларации по запросу советского внешнеполитического ведомства, в адрес Н.С. Хрущева, Н.А. Булганина и А.И. Микояна.
25*


388
В ней впервые были представлены отличные от общепринятых ранее данные по японским военнопленным.
В частности, если в итоговой сводке Совинформбюро от 12 сентября 1945 года общее количество японских военнопленных было объявлено 594 тыс. человек, то здесь впервые была зафиксирована ранее не фигурировавшая нигде цифра взятых в плен военнослужащих бывшей японской армии — 639 776 человек, в том числе 609 448 японцев и 30 328 китайцев, корейцев, монголов и других. При этом в числе 609 448 военнопленных японцев числилось 163 генерала, 26 573 офицера, 582 712 унтер-офицеров и рядовых.
Справкой вносились коррективы и в данные об освобожденных из плена и репатриированных японцах за период с 1945 года по 1956 год и впервые называлась цифра 546 752 японца, в том числе 112 генералов и 25 728 офицеров. Кроме того, указывалось, что за это же время в Японию было репатриировано 6 241 человек интернированных и арестованных японцев. Для сравнения следует напомнить, что в сообщении ТАСС объявлялось о возвращении на родину 510 409 японских военнопленных.
Особого внимания заслуживает впервые приведенная здесь цифра умерших в плену японцев — 61 855 человек, в том числе 31 генерал и 607 офицеров. Ранее о количестве японцев, умерших в плену, публикаций не было. Более того, в справке специально оговаривалось, что на военнопленных японцев, репатриированных непосредственно на фронтах, до завоза на территорию СССР, а также на умерших на фронтовых сборных пунктах, МВД СССР персональными списками не располагает.
Теперь о переданном во время переговоров японской стороне списке на 1 047 осужденных японцев. В справке МВД говорится, что из этого числа в последующем 176 осужденных японцев были репатриированы по отбытии сроков наказания или после досрочного освобождения (один их них передан властям КНР по просьбе КГБ при Совете Министров СССР); 3 человека освобождены и, так как они от выезда в Японию отказались, были оставлены на жительство в СССР; 26 человек умерли.


389
Таким образом, на текущий период в местах заключения МВД содержалось 842 человека осужденных бывших японских военнопленных (из них один кореец - подданный Японии), которые значились в списке, переданном представителям Японского Красного Креста. Кроме того, в местах заключения МВД содержалось 188 осужденных японцев из числа гражданских лиц. «Все эти 1 030 японских подданных, — как указывалось в этом документе, — осуждены советскими судебными органами за преступления, предусмотренные ст. 58-6 УК РСФСР и Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года на сроки от 20 до 25 лет».
Отдельным пунктом МВД СССР выделяло японцев, проживающих на территории СССР без национальных паспортов по видам на жительство для лиц без гражданства. Их число на 1 января 1956 года составляло 713 человек, большинство из которых отказалось выехать в Японию по причине обзаведения семьями и хозяйством. 577 человек находилось в Сахалинской области и 103 - в Красноярском крае. Среди этих японцев числилось 419 женщин, в основном домохозяек. Мужчины же работали на различных предприятиях и в колхозах501.
Безусловно, эти сведения под грифом «совершенно секретно», поступившие в адрес трех высших советских руководителей, не были представлены японской стороне. По-видимому, о них и сейчас не знают в Японии. Однако необходимость дополнительного расследования судеб многих без вести пропавших соотечественников не вызывала сомнений у правительства Японии. В этой связи на последнем этапе переговоров представитель Японии Мацумото сделал ряд замечаний по существу совместной декларации.
В частности, в пункт 5 декларации об освобождении и репатриации осужденных японских подданных японская сторона предлагала внести дополнительный абзац с указанием того, что «Советский Союз по просьбе Японии будет проводить расследование в отношении японских граждан, судьба которых не известна».
Мацумото пояснил эту просьбу тем, что японская сторона имеет в виду 10 177 японцев, которые, по имеющим¬


390
ся в Японии данным, должны находиться в СССР, но о которых ничего неизвестно. Японский представитель указал, что списки этих лиц в свое время были переданы Я.А. Малику во время переговоров в Лондоне и просьба продолжить их розыск высказывалась Сигэмицу во время переговоров с Д.Т. Шепиловым.
В ответ на эту и ряд других дополнительных просьб японской стороны 16 октября 1956 года МИД СССР направил в адрес советских руководителей специальное письмо. В нем, в частности, предлагалось «продолжить настаивать на нашей формулировке и заявить японцам, что компетентные советские организации по просьбе японской стороны будут содействовать выяснению судеб японских граждан, находившихся на территории СССР, как они это делают в отношении розыска граждан других государств. В случае, если японцы все же будут настаивать на включение этого положения в Декларацию, согласиться с их редакцией»502.
19 октября 1956 года в Москве была подписана совместная советско-японская декларация о восстановлении дипломатических и консульских отношений. Согласно статье 5 декларации.
Все осужденные в Союзе Советских Социалистических Республик японские граждане со вступлением в силу настоящей Совместной Декларации будут освобождены и репатриированы в Японию.
Что же касается тех японцев, судьба которых неизвестна, то СССР, по просьбе Японии, будет продолжать выяснять их судьбу503.
После опубликования декларации Министерство внутренних дел СССР приступило к проведению подготовительных мероприятий по репатриации из СССР японских подданных. По этому вопросу был разработан и утвержден подробный план работы соответствующих учреждений МВД. В соответствии с этим планом все осужденные японцы были сконцентрированы в двух местах: в лагере № 16 города Хабаровска и в лагере № 48 Ивановской области. Был точно определен порядок транспортировки, экипировки, питания и сопровождения репатриантов в пути следования.


391
Для этой акции были подготовлены комфортабельные пассажирские вагоны, в пути кроме сухого пайка людей планировалось обеспечить одноразовым горячим питанием, папиросами, постельными принадлежностями, а также медицинским обслуживанием. Перед отправкой японским подданным предполагалось выдать новое обмундирование, а генералам - гражданское платье (демисезонное пальто, костюм, шляпа, сорочка с галстуком, ботинки, две пары носков, две пары нижнего белья).
Со всеми японцами перед отправкой на родину было приказано произвести полный денежный расчет за их работу в лагерях и предоставить им возможность приобрети, по их желанию, промышленные и продовольственные товары через специально организованные в лагерях торговые палатки.
Давались установки на то, чтобы за 10 дней до отправки на родину все японские подданные были освобождены от всяких работ. Японцам было разрешено, кроме их личных вещей, вывозить с собой приобретенные ими промышленные и продовольственные товары, художественную литературу и почтовые открытки, а также хранящиеся у некоторых из них локоны волос и фаланги пальцев умерших соотечественников.
В связи с предстоящей репатриацией с осужденными японскими подданными повсеместно были проведены собрания, где им подробно были разъяснены положения совместной советско-японской декларации. Была усилена политико-воспитательная и культурно-массовая работа: проводились беседы, доклады, 2 раза в неделю демонстрировались художественные фильмы, устраивались концерты и вечера художественной самодеятельности, другие мероприятия.
По просьбе японцев планировалось непосредственно перед их репатриацией познакомить их с достопримечательностями Хабаровска, а содержащихся в лагере № 48 — с достопримечательностями города Москвы.
Однако до вступления в силу этого международного документа советские власти не торопились с завершением репатриации. В своем письме председателю Совета Министров СССР Н.А. Булганину по поводу ратифика¬


392
ции декларации от 27 ноября 1956 года премьер-министр Японии Хатояма вновь не преминул напомнить о том, что этим документом предусмотрены освобождение и репатриация японцев. В нем, в частности, говорилось, что «правительство и народ выражают желание, чтобы освобождение и репатриация указанных японских граждан была осуществлена незамедлительно »504.
В своем ответном послании 30 ноября 1956 года советский руководитель сообщал японскому премьеру о том, что «советским правительством принимаются необходимые подготовительные меры к тому, чтобы со вступлением в силу советско-японской Совместной декларации произвести репатриацию японских граждан из СССР к концу этого года»505.
Согласно письму МВД СССР от 23 ноября 1956 года в адрес Н.С. Хрущева, Н.А. Булганина и Н.Т. Федоренко (на то время — заместитель министра иностранных дел СССР), «по состоянию на 20 ноября в местах заключения содержится 1 040 осужденных японских подданных: из них 825 человек осужденных бывших военнопленных и 215 человек осужденных из числа гражданских лиц. В числе осужденных бывших военнопленных содержится 21 генерал. Кроме того, на сборном пункте в городе Хабаровске содержится 22 японских подданных, освобожденных из мест заключения по отбытии срока наказания и по определению судебных органов, которые 2 декабря с.г. будут переданы в порту Находка представителям Японского Красного Креста»506.
Здесь же обозначалось, что увеличение количества осужденных японских подданных по сравнению с данными, сообщенными 18 октября, произошло за счет поступления вновь осужденных, задержанных пограничными войсками за нарушение госграницы и незаконный лов рыбы в территориальных водах СССР. Из ранее упоминавшихся в том же письме 713 граждан японской национальности, проживавших в СССР, по состоянию на 1 ноября изъявило желание выехать в Японию 20 человек507.
12 декабря 1956 года заместитель министра иностранных дел Н.Т. Федоренко и министр иностранных дел Японии Сигэмицу обменялись в Токио ратификацион-


393
ними грамотами, и декларация вступила в силу. На следующий день, 13 декабря 1956 года был опубликован указ Верховного Совета СССР об амнистии японских подданных, осужденных в Советском Союзе.
В день выхода указа Верховного Совета СССР об амнистии подданных Японии (13 декабря) японское телеграфное агентство «Киодо» передавало из Японии свой комментарий: «26 декабря возвратится тысяча с лишним человек военных преступников из Советского Союза. Уже прибыли военные преступники из Китая, за исключением 44 человек. Не решен вопрос только в отношении военных преступников, сидящих в тюрьме Сугамо, которые осуждены за преступления против Америки. В настоящее время за преступления против США в тюрьме Сугамо сидит 91 человек, против Австралии - 26 человек и против Англии - 23 человека. В ближайшее время ожидается освобождение шести военных преступников Австралией. Министерство иностранных дел все время обращается к США с просьбой освободить всех военных преступников, но США до сих пор не предпринимают никаких мер, которые отвечали бы чаяниям японского народа»508.
В отличие от американцев советские власти придавали предстоящей репатриации японских подданных большое политическое значение и готовили ее со всей присущей советской системе помпой. За день до выхода указа об амнистии 12 декабря министр внутренних дел Н.П. Дудоров информировал ЦК КПСС о ходе репатриации японских подданных. Им подробно докладывалось, что 8 декабря из города Иваново 50 граждан Японии, в том числе 21 генерал, были со всеми предусмотренными почестями отправлены в Москву, где для них был организован обед и экскурсия по городу: Красная площадь, Кремль, университет, метрополитен. Далее они проследовали в Хабаровск, откуда 21 декабря совместно с другими японцами, сосредоточенными в хабаровском лагере, их планировалось переместить в порт Находка.
В Хабаровске для японских генералов Министерством обороны СССР намечалось организовать прощальный обед, на котором предполагалось присутствие представителей КГБ и Министерства внутренних дел СССР. Пере¬


394
дача японских подданных представителям японских властей была намечена на 23 декабря 1956 года.
Этот хорошо спланированный замысел был нарушен рядом трагических происшествий. По дороге в 80 км от Хабаровска у бывшего начальника штаба 5-й армии генерал-майора Кавагоэ Сигэсада (1897 года рождения) случился инфаркт, 21 декабря он умер в госпитале и был захоронен на кладбище Хабаровска.
Произошел и случай покушения на самоубийство. Перед отправкой японцев из города Хабаровска в порт Находка бывший чиновник полицейского пограничного отряда Ямасита Таро (1910 года рождения), находясь в вагоне, вонзил себе в грудь отточенное полотно от ножовки и в тяжелом состоянии был доставлен в Хабаровскую городскую больницу, где ему была оказана необходимая медицинская помощь. Предполагалось, что причиной, толкнувшей Ямасита на самоубийство, явилось то, что он ранее давал показания на следствии на других японцев и боялся ответственности за это перед японскими властями.
Тем не менее в остальном все шло по заранее намеченному плану. Судя по имеющимся документам, «со всеми репатриантами перед отправкой на родину были произведены полные денежные расчеты за работу в лагерях, выданы на руки их личные вещи и ценности. Всем репатриантам перед отправкой на родину выдано новое обмундирование и обувь по сезону. Каждому из них была предоставлена возможность приобрести по желанию промышленные и продовольственные товары. Всего японцами было приобретено продовольственных и промышленных товаров на общую сумму 195 900 рублей, в том числе: вина, водки и пива на 56 тыс. рублей, ювелирных изделий на 12 тыс. рублей, 110 штук часов на 33 тыс. рублей, различной советской литературы на 65 тыс. рублей, сигарет и папирос на 21 тыс. рублей509.
Репатриированные японцы были освобождены от работы с 8 декабря, для них ежедневно демонстрировались кинофильмы и проводились другие культурно-массовые мероприятия. В Хабаровске они посетили кинотеатр, театр музыкальной комедии, совершили экскурсию по городу и посетили кладбище, где были захоронены


395
умершие соотечественники. 20 декабря японские генералы и офицеры были приглашены на прощальный вечер в хабаровский Дом офицера, где для них были организованы торжественный ужин и концерт. 21 декабря репатриируемые двумя специальными эшелонами были отправлены в Находку. Здесь 23 декабря произошла их передача представителям японских властей. И 24 декабря в 13 час. 32 мин. по местному времени пароход «Коан- мару» с 1 025 японскими гражданами убыл в японский порт Майдзуру.
В соответствующей информации МВД СССР в ЦК КПСС 24 декабря 1956 года уточнялось: «В числе переданных 20 генералов бывшей японской армии, один бывший действительный советник II ранга, начальник главного полицейского управления Маньчжоу-Го, приравненный к генералу, 306 офицеров. Среди репатриируемых имелся 61 человек больных и инвалидов. Из 1 040 человек, подлежащих репатриации японцев, один как отбывший срок наказания был отправлен в Японию 2 декабря с.г. совместно с 22 японцами, отбывшими сроки наказания, о которых было доложено 23 ноября 1956 года. Десять человек от выезда в Японию отказались в связи с тем, что у шести из них проживают родственники на территории Советского Союза, у троих — в Китайской Народной Республике и у одного - в Корейской Народно- Демократической Республике. Два человека задержаны в связи с тем, что они являются лицами без гражданства, и вопрос о них будет решен особо»510.
Советник японского посольства в Москве Ниидзеки заявил в Министерстве иностранных дел СССР, что «возвращение всех амнистированных к Новому году будет особенно благоприятно воспринято японским народом поскольку Новый год считается в Японии самым большим праздником»511.
Однако эта политическая эйфория в Японии продолжалась недолго. Уже 26 декабря — в день прибытия в Японию этой последней партии японских репатриантов — корреспондент агентства «Франс Пресс» передал из Токио, что, по мнению японских властей, в советских тюрьмах продолжало находиться 880 японцев, и предполага¬


396
ется продолжить переговоры об их освобождении, а также о репатриации рыбаков Сахалина, получении сведений по поводу судьбы примерно 1 500 военнослужащих, исчезнувших из Маньчжурии в 1945 году512.
27 декабря один из руководящих деятелей Японии - председатель палаты представителей Масутани Судзи прямо заявил в порту Майдзуру после прибытия сюда последнего судна с японскими репатриантами, что репатриация японцев, находящихся на советской территории, не закончена. Судя по представленным японской делегации спискам и статистическим данным Министерства здравоохранения Японии, он предполагал, что на борту судна «Коан-мару» должно было находиться, по крайней мере, 1500 человек, включая рыбаков.
«Много японцев, — высказал свое мнение Масутани, — находится также на Сахалине. — Пока еще не разрешены многие проблемы, как, например, наш запрос, в котором мы просили предоставить сведения о лицах японской национальности, пропавших без вести, а также умерших, и о том, где находятся сейчас их останки. Вопрос о репатриации японцев из России далеко не разрешен, — настаивал он. - Я намерен просить палату представителей создать специальную комиссию по вопросам репатриации сразу же, как только палата представителей соберется в будущем месяце, и провести переговоры о том, чтобы вопрос о репатриации был разрешен как можно скорее»513.
Репатриационное бюро, в свою очередь, подтвердило наличие у него достоверных данных о том, что в СССР находится 385 японских подданных, не включенных в список Я.А. Малика. В связи с этим министерство делало предположение о том, что из Советского Союза еще не вернулось около И тыс. японцев514.
Министерство здравоохранения и социального обеспечения также составило список лиц, которые не значатся в «списке Малика», но числились живыми. По этому списку проходило примерно 400 человек. Кроме того, по данным Департамента морской безопасности, насчитывалось около ста японских рыбаков, задерживаемых со¬


397
ветскими властями. Из общего числа этих японцев в последней группе репатриантов возвратилось лишь 43 человек, судьба остальных 450 оставалась неизвестной515.
Более того, данные, полученные от репатриантов, прибывших на судне «Коан-мару», позволяли сделать вывод о том, что на Сахалине в это время проживало около 800 японских подданных, в то время как министерству были известны фамилии примерно 150 человек. Было также выяснено, что среди японцев, оставшихся на советской территории, имелись лица, которые вступили в брак с советскими гражданами и отказались от репатриации. По оценкам японского правительства, помимо вышеуказанных лиц, примерно 10 тыс. японцев все еще оставались без вести пропавшими516.
Под влиянием этих сообщений 28 декабря японский кабинет министров решил учредить при японском посольстве, которое в ближайшее время должно было открыться в Москве, специальную должность атташе по репатриации. Задача этого сотрудника должна была заключаться в том, чтобы содействовать репатриации всех японцев, которые все еще находились в СССР. Предполагалось, что атташе будет избран из числа сотрудников Министерства здравоохранения и социального обеспечения Японии.
В этот же день священнослужители буддийского храма Ниси Хонгандзи б Киото направили на имя премьер министра СССР Н.А. Булганина письмо с просьбой дать разрешение им на въезд в Советский Союз с целью сбора останков умерших японских подданных, погребенных на советской земле, и совершить заупокойную службу в местах расположения лагерей. Вместе с этим священнослужители этого храма намерены были обратиться с призывом к другим религиозным организациям и семьям умерших присоединиться к ним.
Однако для советских властей вопрос о японских военнопленных с подписанием совместной декларации на долгие годы был снят с повестки дня. Для бывших японских военнопленных с приездом на родину начался новый этап борьбы за свои права.


398
434 АВП РФ, ф. 0147, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 91.
435 Там же.
436 Асахи. 6.01.1955.
437 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16423, л. 215.
438 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16425, л. 110-111.
439 АВП РФ, ф. 0146, оп. 56, п. 344, д. 2, л. 8-11.
440Там же.
441 Там же.
442 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16425, л. 114.
443 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16425, л. 71.
444 Там же. Л. 142.
443Тамже. Л. 143-144.
446Там же. Л. 144.
447 Там же.
448 Майнити. 24.10.1955.
449 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16425, л. 273-274.
430Там же. Л. 274-275.
431 АВП РФ, ф. 0147, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 93.
432 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16421, л. 20.
433 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16426, л. 43.
434 АВП РФ, ф. 0146, оп. 56, п. 344, д. 3, л .92-93.
433 ГА РФ, ф. 9401, оп. 2, д. 465, л. 154-155.
436 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16426, л. 132.
437 Иомиури. 3.08.1955.
438 АВП РФ, ф. 0146, оп. 56, п. 344, д. 2, л. 25.
439 Там же. Л. 15-16.
460 Международная жизнь. 1956, № 4. С. 3.
461 АВП РФ, ф. 0146, оп. 56, п. 344, д. 2, л. 2.
482 Интернет: www.innauka.ru
483 История Японии. М., 1998. С. 563.
484 АВП РФ, ф. 9501, оп. 13, д. 28, л. 103.
483 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16426, л. 288.
488 Скотсмен. 5.09.1955.
487 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16426, л. 307.
488 Там же. Л. 310.
489 Асахи. 15.09.1955.
470 АВП РФ, ф. 0146, оп. 56, п. 344, д. 3, л. 148.
471 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16427, л. 73.
472 Там же. Л. 48.
473 Интернет: www.innauka.ru
474 Там же.
473 Nippon Times. 24.09.1955.


399
476 Там же.
477 Асахи. 3.10.1955.
478 ГА РФ, ф. 9502, оп. 13, д. 116, л. 112.
479 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 104-106.
480 Там же. Л. 2.
481 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 19400, л. 106.
482 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 17400, л. 156.
483 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 16425, л. 36.
484 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 17499, л. 170.
485 ГА РФ, ф. 9401, оп. 2, д. 480, л. 139.
486 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 1, л. 8-9.
487 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 106.
488 Там же. Л. 107.
489 Майнити. 21.05.1956.
490 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 114.
491 АВП РФ, ф. 0536, п. 12, д. 186, л. 18.
492 АВП РФ, ф. 0536, п. 12, д. 185, л. 13.
493 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 17403, л. 301.
494 АВП РФ, ф. 0536, п. 12, д. 185, л. 23-24.
495 АВП РФ, ф. 1536, п. 12, д. 186, л. 25-27.
49® Интернет: www.innauka.ru'
497 История Японии. М., 1998. С. 564.
498 Там же. Л. 164.
499 Там же.
500 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 185-187.
501 ГА РФ, ф. 9401, оп. 2, д. 482, л. 9-12.
502 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 189, 191.
503 Известия. 20.10.1956.
504 АВП РФ, ф. 0146, оп. 57, п. 347, д. 6, л. 219. ^Там же. Л. 220.
306 ГА РФ, ф. 9402, оп. 2, д. 482, л. 97-99.
507 Там же.
308 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 17407, л. 268.
309 ЦХСД, ф. 5, оп. 30, д. 176, л. 221.
3,0 Там же. Л. 219-222.
3,1 АВП РФ, ф. 0146, п. 150, д. 3, л. 40.
3,2 ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 17407, л. 300.
3,3 Там же. Л. 308.
3,4 Там же. Л. 312.
3,3 Там же. Л. 302.
3,6 Там же. Л. 302-303.


Заключение
Судьбы военнопленных всегда решались политиками, несмотря на стремление народов ввести этот вопрос в цивилизованные рамки сначала в обычном праве, а затем в праве войны, перешедшем в дальнейшем в гуманитарное право. И почти всегда военнопленные являлись заложниками политических интересов воюющих государств и средством достижения их политических и иных целей. История пленения Квантунской армии, пребывания японских военнопленных в советских лагерях, их долгого возвращения домой - еще один пример большой игры великих держав, и в первую очередь СССР и США в их борьбе за мировое лидерство, игры, в которой на карту были поставлены судьбы более 600 тыс. человек.
Характерно, что уже 5 марта 1946 года английский премьер У. Черчилль выступил в Фелтоне (США) б присутствии президента Г. Трумэна с резко антисоветской речью, в которой он предложил образовать англо- американский военный союз для борьбы с «восточным коммунизмом» и для установления господства «мира, говорящего по-английски». В этой речи У. Черчилля, по сути, была изложена программа создания нового двухполюсного мира, на долгие годы утвердившаяся в качестве основного принципа нового мирового порядка. Спустя год после этого президент Г. Трумэн, в свою очередь, выдвинул резко антисоветскую внешнеполитическую программу правительства США, изложив ее в своем послании Конгрессу 12 мая 1947 года («доктрина Трумэна»). Политика «холодной войны» стала официальной внеш-


401
ней политикой США по отношению прежде всего к СССР, а также ко всему социалистическому лагерю.
Советский Союз вынужден был принять этот вызов и, исходя из этого, строить свою внешнеполитическую доктрину, активно продвигая в мире свои интересы. А интересы его также простирались далеко за границы собственной территории. Одержав победу в войне с немецким фашизмом и распространив свое влияние в Восточной Европе путем создания там новой системы социалистического лагеря, СССР вынашивал аналогичные стратегические планы и в отношении Дальнего Востока. И, казалось, советско-японская война создала довольно благоприятную ситуацию для достижения этих целей. В результате военных действий Советский Союз установил свое единоличное влияние на большей территории Китая, оккупировал северную часть Кореи, способствовал расширению национально-освободительного движения в других странах этого региона.
Однако последний и наиболее важный дальневосточный форпост - Япония, - от завоевания которого во многом зависела судьба создания нового социалистического блока на Дальнем Востоке, так и не был взят, несмотря на все предпринятые военные и дипломатические маневры советского руководства. Советская социалистическая республика Хоккайдо так и осталась неосуществленной мечтой Сталина.
Однако американцы решили сразу же и без лишних слов исключить любую реальную возможность участия СССР в определении судьбы послевоенной Японии. Япония полностью перешла под юрисдикцию американских оккупационных войск, которые сразу же приступили к строительству там по американским образцам нового государства - своего сильного и надежного союзника в этом регионе. Тогда как СССР должен был довольствоваться в основном сохраненным за ним правом на возвращение потерянных в результате русско-японской войны территорий. Правда, благодаря политическому искусству американских дипломатов и в результате недальновидности советского политического руководства в решениях Сан-Францисской мирной конференции эти права 26 Е. Л. Катасонова


402
не получили соответствующего юридического закрепления. Тем самым в дальнейшем они были поставлены под сомнение, что и явилось одной из основных причин продолжающего до сих пор территориального спора.
При этом жесткая и однонаправленная оккупационная политика США в Японии внешне была подана в весьма демократической коллегиальной форме - в форме создания Дальневосточной комиссии для выработки основных направлений оккупационной политики в Японии и Союзного Совета для Японии - совещательного органа для претворения этой политики в жизнь. Попутно напомним, что формирование этих структур также проходило под значительным нажимом советской стороны, стремившейся хотя бы в такой форме взять под свой контроль ситуацию в стране, складывающуюся не в ее пользу. Как на самом деле функционировали эти органы, можно судить на примере работы Союзного Совета для Японии, где год от года все острее проявлялось противостояние бывших союзнических держав по мере обострения противоречий в ходе «холодной войны».
Одной из «живых реалий» «холодной войны» стали пленные японцы. Весь комплекс проблем, связанных с обращением в СССР с японскими военнопленными и репатриацией их на родину, был использован представителями англо-американского блока для широкого пропагандистски! о наступления против СССР и его коммунистической идеологии. В этом наступлении были задействованы японские правительственные и общественные структуры, японские и мировые средства массовой информации, международные организации.
Постепенно вопрос о японских военнопленных перерос рамки Союзного Совета для Японии и был отдан на рассмотрение в структуры ООН, за влияние на которую шла еще более острая идеологическая борьба между СССР и США как лидерами двух мировых систем. Для СССР этот вопрос постепенно превращался в вопрос защиты своего международного престижа, рассматриваемый им в меньшей степени с позиции выполнения международных норм, чем с точки зрения организации дол ж-


403
ного пропагандистского отпора США в расширяющейся «холодной войне».
Японские военнопленные по существу стали заложниками советско-американских отношений, начиная уже с того момента, когда Г. Трумэн отказал И.В. Сталину в высадке советских войск на Хоккайдо. И советский вождь в ответ на это пошел на демонстративное нарушение Потсдамской декларации, отправив на принудительные работы в СССР солдат и офицеров Квантунской армии, добровольно сдавшихся в плен в расчете на обещанное четырьмя державами незамедлительное возвращение домой.
Другой исторический парадокс состоял в том, что СССР и США, жертвами политического противостояния между которыми стали японцы, попавшие в советские лагеря, вновь стали вершителями судеб этих японцев, ведя трудные и долгие переговоры по подготовке и реализации двустороннего соглашения об их репатриации из СССР и его дальнейшей реализации. В силу исторических обстоятельств, связанных с оккупацией Японии американскими войсками, судьба подданных Японии решалась не в переговорах между победителями и побежденными, а в споре двух победителей за победу между собой.
Достаточно упомянуть получивший мощный политический резонанс в Японии и других странах показательный процесс против Генерального секретаря Коммунистической партии Японии Токуда Кюити, организованный в 1949—1950 годах членами Союзного Совета для Японии совместно с депутатами японского парламента. Токуда был обвинен в сговоре с советскими властями в подготовке в советских лагерях из числа пленных японцев демократически настроенных антифашистов и задержке в возвращении на родину противников коммунистических идей. Эти обвинения стали предлогом для новой широкой волны антисоветской кампании в стране, а также начала гонений, которым подвергалась Компартия и ее печатный орган - газета «Акахата».
На вопрос, имели ли место эти договоренности и в какой форме, трудно ответить из-за отсутствия подлинных документов на этот счет. Можно лишь утверждать, 26*


404
что сравнительно недавно рассекреченные в Москве материалы свидетельствуют, в частности, о том, что в работе с военнопленными Москвой была поставлена задача «воспитать из числа военнопленных стойких антифашистов, способных по возвращении на родину вести борьбу за переустройство своих стран на демократических началах и выкорчевывание остатков фашизма»508. Американские оккупационные власти постоянно сталкивались в Японии с проявлениями этого антифашистского воспитания в ходе репатриации бывших военнопленных на родину - в массовых митингах, забастовках и других формах протеста.
Сегодня совершенно очевидно, что далеко не все обвинения американцев в адрес советских властей являлись полной фальсификацией и не имели под собой реальных оснований, как в свое время писали в служебных записках советские дипломаты и средства массовой информации. Другое дело, как и с какой целью они предъявлялись советской стороне.
Возьмем для примера подготовленный американской разведкой для Союзного Совета для Японии в начале 1950 года и вынесенный на широкое общественное обсуждение специальный доклад под названием «Японские военнопленные. Их жизнь и смерть в советских лагерях». Составленный американской разведкой этот документ и приведенные данные об ужасах советского плена имели в Японии и в других странах довольно сильный пропагандистский эффект.
Следует начать с того, что основные обвинители советских властей - американцы - сами применяли по большей мере те же методы обращения с японскими военнопленными, что и советские власти. В частности, принуждали их к опасному и запрещенному труду на объектах военного характера и на вредных производствах. Вовсе не идеальными были и условия содержания военнопленных в американских лагерях и в лагерях союзников. Явно завышались в довольно противоречивых статистических отчетах штаба Макартура темпы репатриации японских военнопленных с территорий других государств, в том числе и из США. И далеко не всегда критика в


405
адрес СССР базировалась на реальных, а не на фальсифицированных фактах. В этом убедают отчеты советских представителей в Союзном Совете для Японии, а также аявления советской делегации на трибуне ООН.
Было бы аморально давать хоть сколько-нибудь положительную оценку советской лагерной системе, вспоминая о массовой смертности и непомерных страданиях сотен тысяч японских и других военнопленных в советском плену из-за болезней, недостатка пищи, тяжелых климатических и бытовых условий, непосильного физического труда, тем не менее следует признать, что советское руководство уделяло много внимания и средств для поддержания элементарных условий жизни и труда этих людей.
Это позволяет некоторым исследователям, в том числе Е.Ю. Бондаренко, писать о том, что «в обращении с японскими военнопленными Советское руководство строго руководствовалось нормами международных конвенций о военнопленных. Военнопленные японской армии обеспечивались высококалорийным продовольственным пайком... а также одеждой, обувью, медицинской помощью. Администрация лагерей уделяла большое внимание охране труда и здоровья военнопленных, организации их отдыха. В Хабаровске для военнопленных издавалась на японском языке газета “Нихон симбун” с ежедневным тиражом 200 тысяч экземпляров. Было разрешено получение посылок»*79.
Оставим эти исключительно позитивные оценки на совести автора. Конечно же, ситуация в лагерях складывалась совершенно не так, как пишет Е.Ю. Бондаренко. Буквально повсеместно нарушались международных конвенции, были и тяжелый принудительный труд на военных объектах и на вредных для здоровья производствах, и страшный произвол со стороны судебных и внесудебных властей. В советских лагерях, как и по всей стране в те годы, царили нищета и разруха, голод и холод. Были случаи превышения служебных полномочий, воровства и грубости, бесхозяйственности и некомпетентности со стороны лагерного начальства и т.д. Но не было примеров сознательного массового истребления людей, жестоких пы¬


406
ток и издевательств над военнопленными, в чем пытались обвинить американцы советские власти.
Автор вовсе не склонен обелить политическую линию советского руководства в отношении японских военнопленных, зачастую шедшую вразрез с международными конвенциями об обращении с военнопленными. И тем не менее коль скоро эта проблема приобрела такую широкую мировую огласку, невольно задаешься вопросом, всегда ли можно винить в таком противоправном отношении к иностранным военнопленным только Советский Союз и в большей степени его, чем другие страны?
Достаточно напомнить: если в Первую мировую войну смертность среди русских военнопленных в Германий составляла 5,4%, то в гитлеровских лагерях умерло 57,8% советских военнопленных510.
Не только Германия, но и Япония являли собой образцы изощренного и бесчеловечного отношения к побежденным ими народам и еще большего забвения существующих обычаев и правил ведения войны. Сравнивая данные о смертности заключенных в Германии и Италии с данными о смертности заключенных в Японии, можно обнаружить следующие цифры. Из общего числа английских военнопленных в Германии и Италии, составлявших 42 319 человек, умерло 7 130 человек, или 5,1%. Тогда как из 50 016 английских военнопленных в Японии умерло 12 433, или 24,8%. Примерно такие же цифры называются и в отношении американцев, оказавшихся в японских лагерях511.
История знает примеры гуманного отношения японцев к своему поверженному противнику в годы русско-японской войны и страшные картины пыток и массовых рас- прав с военнопленными во время Второй мировой войны.
Что касается военнопленных из состава советских войск, то их число, к счастью, было сравнительно небольшим. Но те, кто подвергся этому страшному испытанию, вряд ли могли остаться в живых. Одним из примеров обращения японцев с советскими военнослужащими является судьба солдата Демченко, который, оказавшись в руках японцев, отказался давать какие-либо показания даже под пытками. Он был отправлен в специальное подразделе¬


407
ние «Отряд 731», ведущее опыты над живыми людьми, и здесь же отравлен. Сюда же, в «Отряд 731», из концлагеря «Хогоин» на территории Китая было отправлено около 40 советских граждан, которые умирали в ходе опытов.
На Хабаровском процессе 1949 года были обнародованы многие секретные документы Квантунской армии, в том числе «Руководство по службе секретной войны», которое содержало «Основные положения допроса военнопленных». В нем, в частности, предписывалось: «Лица, сдавшиеся в плен, перебежчики, а также бежавшие к нам мирные жители... допрашиваются, за исключением особых вопросов, соответственно методам ведения следствия и допроса военнопленных... Иногда, в зависимости от обстановки, выгодно применить пытку... Пытка, причиняя физические страдания, должна проводиться таким образом, чтобы не было иных способов избавиться от страданий, кроме дачи правдивых показаний»512. Здесь же приводились некоторые «рекомендуемые» методы пыток военнопленных.
Формально Япония на тот период времени ратифицировала Женевскую конвенцию о военнопленных 1929 года. Но даже при этом обещала следовать ей с «необходимыми изменениями». Чем на самом деле обернулись эти «изменения», хорошо известно по сотням тысяч страниц приговора Токийского трибунала и двум томам приложений к нему, которые посвящены описанию конкретных фактов злодеяний, учиненных японскими войсками в ходе Второй мировой войны.
Советский Союз также не являлся членом Женевской конвенции 1929 года, поскольку режим, устанавливаемый этой конвенцией, представлялся ему неудовлетворительным. В этой связи в Москве в первые годы Великой Отечественной войны высказывались лишь за возможное применение Гаагской конвенции 1907 года на паритетных условиях со стороны Германии. В реальности же это обернулось лишь провозглашением намерений с обеих сторон. А на практике подменили международные правовые нормы внутренним законодательством, выпустив ведомственную инструкцию НКВД, названную «Положением о военнопленных». Лишь в марте 1955 года совете-


408
кое правительство заявило, что признает ратифицированные Россией Гаагские конвенции и декларации 1899 и 1907 годов в той мере, в какой они не противоречат Уставу ООН и не были впоследствии изменены или заменены соглашениями, участником которых являлся Советский Союз. Такая же непростая судьба ждала и ратификацию Женевской конвенции об обращении с военнопленными 1949 года.
Хотя это не снимает всей меры ответственности советских властей за допущенные ими правовые преступления в отношении узников советского плена, следует сказать, что нарушение существующих международных норм и правил обращения с военнопленными являлось довольно распространенной порочной практикой для большинства стран того времени. Она, к сожалению, не изжита и по сей день. Одновременно с этим следует обратить внимание на распространившиеся в определенных политических целях заведомо ложные или просто ошибочные толкования тех или иных правовых понятий и положений, зафиксированных в международных документах.
Так, например, японские судебные инстанции отказывают своим соотечественникам, незаконно осужденным в советском плену и впоследствии реабилитированным, в праве на компенсацию, аргументируя этот отказ потерей ими статуса военнопленного в годы отбывания наказания. Однако согласно Женевской конвенции 1949 года военнопленный не лишается своего первоначального статуса, даже находясь в тюремном заключении.
Еще большая юридическая проблема, как известно, возникает в определении самого статуса бывших военнослужащих Квантунской армии, вывезенных из Маньчжурии на принудительные работы в СССР. Отсюда - споры о том, подпадают ли они под защиту Гаагских и Женевских конвенций об обращении с военнопленными или же других международных соглашений.
Тот же определенный юридический казус мы наблюдаем и в утверждениях ряда российских исследователей. Так, существует следующая точка зрения: поскольку Советский Союз не признал в то время положения Женевской конвенции 1929 года, формально его трудно упрек¬


409
нуть в нарушении ее статьи 75, согласно которой возврат пленных предусматривается в кратчайший срок после заключения мира между воюющими сторонами.
Российские ученые, в частности В.П. Галицкий, подменяют понятие «перемирие» понятием «мирного договора» и в связи с отсутствием такого считают, что теоретически у России даже сейчас имелись бы основания для удержания на своей территории японских военнопленных513. Однако, как известно, в Японии, также как и в Германии, политическая ситуация после капитуляции складывалась таким образом, что после ареста членов кабинета министров в условиях отсутствия национального правительства как такового заключать мир было попросту не с кем.
В этой связи Международный Комитет Красного Креста еще 21 августа 1945 года выступил с меморандумом в адрес СССР, США, Великобритании и Франции, призывающим великие державы отнестись с пониманием к сложившейся ситуации, поскольку в любом случае нельзя срок нахождения в плену делать неопределенным. Правительство США поддержало инициативу МККК по поводу созыва в Женеве неофициального совещания по пересмотру конвенции о защите жертв войны и предложило советскому руководству поддержать ее. Однако в наркомате иностранных дел усмотрели в инициативе Международного комитета исключительно намерение поскорее возвратить военнопленных на родину.
Другой ученый - С.И. Кузнецов - ссылается в своих рассуждениях на совместную советско-японскую декларацию 1956 года, провозгласившую прекращение состояния войны между нашими странами, и на этом основании не усматривает в действиях СССР нарушения международно-правовых норм, поскольку именно вместе с ратификацией этого документа в декабре 1956 года последний японский военнопленный вернулся на родину514.
На самом же деле в таких противоправных действиях СССР, какими стали отправка японских подданных на принудительные работы в СССР, а затем растянувшаяся на долгие годы их репатриация, следует усматривать не только нарушение международных конвенций, но, что осо¬


410
бенно важно в контексте нашей темы, - нарушение нашей страной союзнических договоренностей о судьбе японских военнопленных, зафиксированных, в частности, в статье 9 Потсдамской декларации. И в этом смысле постоянные политические требования и резкие политические выпады бывших союзников и японских властей в адрес СССР, безусловно, не были лишены основания. Другое дело - как они осуществлялись и во имя чего?
Не вызывает сомнений, что полностью исключить гуманистический мотив из действий союзников было бы необъективным, также как нельзя формально их обвинить в игнорировании общественного мнения Японии. Невольно, правда, здесь встают встречные вопросы об их собственном недобросовестном подходе к соблюдению международных соглашений и личных обещаний их политических лидеров. Взять хотя бы для примера основные пункты Ялтинского соглашения или же заверения Ф. Рузвельта, данные И.В. Сталину по поводу территориального размежевания с Японией.
Так же бесцеремонно американцы нарушили многие из международных договоренностей, достигнутых в результате дипломатических переговоров стран - участниц проведения Международного военного трибунала в Токио. Известно, что в основу деятельности Международного военного трибунала для Дальнего Востока были положены принципы международного права, признанные Уставом Нюрнбергского трибунала и подтвержденные резолюцией Ассамблеи ООН. Однако начавшаяся «холодная война» внесла свои коррективы в его работу. В результате этого далеко не все военные преступники оказались на скамье подсудимых. Более того, многие из них уже в 1949 году стали получать освобождение по инструкциям из Вашингтона.
СССР же пошел на другую крайность. Все военнопленные не только за воинские и приравненные к ним, но и за любые совершенные ими преступления подлежали суду военного трибунала, а в большинстве случаев несудебных органов - печально известных «троек». Осуждение военнопленных происходило на привычных для органов сталинского правосудия закрытых судебных за¬


411
седаниях, не требующих убедительных доказательств вины подсудимого, а потому без участия сторон, вызова свидетелей, защитников, а порой и переводчиков. Приговоры, которые не подлежали пересмотру, выносились исключительно на основе статьи 58 Уголовного кодекса РФ, а также указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года с применением заключения в исправительно-трудовых лагерях на 25 лет и в ряде случаев смертной казни.
Сегодня не вызывает сомнений, что вопрос о судьбах японских военнопленных использовался бывшими союзниками СССР, и в первую очередь американцами, заправлявшими в Союзном Совете для Японии и имевшими большой политический вес в международных организациях - МККК, ООН и других, в своих интересах: для дискредитации СССР и ослабления его политических позиций в мире. Вместе с тем вопрос о японских военнопленных наряду с другой не менее острой территориальной проблемой был дальновидно просчитан нашими бывшими союзниками для того, чтобы на долгие годы создать трудно преодолимый барьер в отношениях между СССР и Японией, который не устранен и в наши дни.
С тех пор и по сей день военнопленные японцы являются заложниками уже не советско-американских, а советско-японских и российско-японских отношений, хотя нельзя полностью исключать в этом вопросе и влияние американского фактора. Как говорится, «с легкой руки» американцев, а на самом деле не без их закулисного участия, вопрос о скорейшей и немедленной репатриации из СССР оставшихся на советской территории осужденных японских военнопленных стал основным требованием японской стороны для начала советско-японских переговоров об окончании состояния войны и восстановлении дипломатических отношений, продолжавшийся с перерывами с июня 1955 года по октябрь 1956 года.
С другой стороны, Москва также стремилась использовать этот гуманитарный вопрос для продвижения своих политических интересов в отношениях с Японией. Достаточно напомнить о советско-японских переговорах по линии обществ Красного Креста наших стран и долгих


412
приготовлениях к ним в поисках установления наиболее приемлемых для советской стороны каналов межгосударственного общения.
При этом следует отметить, что аналогичного рода гуманитарные проблемы, существовавшие между СССР и Японией, стояли перед многими государствами, которые тем не менее смогли заключить мирные договоры или договоры о дружбе и сотрудничестве между собой. Так, Сан-Францисский мирный договор был подписан невзирая на то, что на тот момент далеко не из всех подписавших его стран были полностью репатриированы находившиеся там японские военнопленные. Но японское правительство оправдывало такие подходы тем сравнительно небольшим числом удерживаемых в этих странах своих соотечественников, которое не могло идти ни в какое сравнение с цифрами по Советскому Союзу. Вопрос о военнопленных не омрачал так сильно, как в отношениях с СССР, даже контакты Японии с Китаем или с Кореей при наличии у этих народов своего этнопсихологического комплекса в отношении друг друга.
С другой стороны, напрашиваются определенные параллели с начавшимися в то время одновременно с переговорами с Японией переговоры СССР с Западной Германией, сценарий которых был впоследствии, по существу, повторен советским руководством и в отношении Японии. Хотя в настоящее время так же, как и с Японией, с Германией у России не подписан мирный договор, его в определенном смысле заменяет собой договор о дружбе и сотрудничестве, и немецкое правительство предпринимает активные шаги, чтобы рассчитаться с долгами военного прошлого.
Как известно, вопрос о военнопленных, все-таки скромно вошел пунктом 5 в подписанную между СССР и Японией совместную декларацию, однако этот документ не определил многие принципиальные вопросы, связанные с реализацией прав бывших японских военнопленных. Мирный договор тогда так и не был заключен, и во избежание дальнейшего затягивания и без того непростых переговоров, постоянно балансировавших на грани срыва, сто¬


413
роны ограничились решением лишь самых неотложных задач по прекращению состоянии войны, восстановлению дипломатических отношений и завершению репатриации. Остальные - самые сложные вопросы, в том числе широкий спектр проблем военного плена, связанных с предоставлением списков умерших и мест их захоронений, выдачи справок о труде в плену, выплат компенсации, - оказались за рамками интересов политиков обеих стран, предпочитавших не вступать в новые политические дискуссии. Эти вопросы перешли на решение следующих поколений. Вновь налицо политический компромисс, и вновь бывшие военнопленные - жертвы политики.
С началом демократических реформ в СССР вопрос бывших японских военнопленных наконец был поставлен на повестку дня после долгих лет умолчания о нем как об одной из закрытых тем в советской истории. И современная Россия, восстанавливая историческую правду и законность, совершила в определенном смысле решительный прорыв в этой важной гуманитарной области. Но как ответила на это Япония?
Японская общественность - с радостью и воодушевлением, японские официальные круги - сдержанно и холодно. Здесь все послевоенные годы этот вопрос ассоциировался с национальной трагедией и всячески использовался правительственными структурами и средствами массовой информации лишь для разжигания антисоветских настроений в стране. Реальную же борьбу за свои права вели только сами бывшие японские военнопленные, организовавшие в 60-е годы свое движение и требовавшие от своего правительства реальных действий по выявлению имен умерших в плену, выплате компенсации за труд в плену и т.д. В дальнейшем благодаря активности эти людей вопросы военного плена были выведены на межгосударственный уровень.
Дело в том, что вернувшиеся из плена японцы получили от соответствующих государственных служб США, Англии, Новой Зеландии, Австралии и других стран справки о невыплаченной в плену сумме заработка, которая, согласно статье 66 Женевской конвенции 1949 года, под¬


414
лежала впоследствии выплате со стороны их собственного правительства. И только узники советских лагерей, не получившие таких документов от советских властей, сразу же были поставлены в дискриминационное положение.
К сожалению, это положение продолжает сохраняться и сегодня. Японские власти не признают легитимности российских документов - справок о труде, так же, впрочем, как и справок о реабилитации. Это наряду с другими аргументами юридического, политического и эконо- миче-ского характера стало одним из главных оснований для отклонения неоднократных исков бывших пленных советских лагерей в японские судебные инстанции. В политических кругах Японии расценили эти гуманитарные шаги России как ее свободное волеизъявление, за которое японские власти не несут никакой ответственности. Данное обстоятельство послужило основанием для обращения истцов в структуры ООН по защите прав человека.
Можно предположить, что в основе такой позиции японских властей усматривается одно: нежелание Японии решать эту проблему в силу недостаточной заинтересованности в развитии отношений с Россией в условиях существования территориального спора и отсутствия мирного договора. С другой стороны, не лишены оснований опасения японских политиков в возможности возникновения ценной реакции со стороны других народов - жертв японской агрессии.
В Японии время от времени раздаются голоса, требующие перенести ответственность за выплату компенсации за работу в плену на российские власти, вопреки провозглашенному в Декларации 1956 года взаимному отказу наших стран от всякого рода финансовых претензий.
Но все-таки значительная часть бывших военнопленных, сохранившая дружественные чувства к нашей стране, выступает за скорейшее заключение мирного договора с нашей страной и включение в повестку японо-российских мирных переговоров всего комплекса нерешенных проблем, требующих согласования представителей


415
обеих сторон. Достигнутые при этом договоренности предлагается включить либо в сам текст мирного договора, либо оформить отдельным протоколом к нему.
Основание для таких шагов дает нашим странам пример из нашей совместной истории - Портсмутский мирный договор 1905 года по итогам русско-японской войны, который определил не только новые государственные границы, но и вопросы, связанные с пребыванием в Японии русских военнопленных.
Движимые этим стремлением члены Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных собрали в 1997 году более 1 млн подписей своих сограждан в поддержку скорейшего подписания мирного договора и обратились с этой петицией в адрес руководителей России и Японии во время встречи на высшем уровне в Красноярске. Однако политики наших стран не выказали готовности усложнять и без того мало прогрессирующие двусторонние переговоры по проблемам послевоенного урегулирования обсуждением этого непростого гуманитарного вопроса, забыв о том, что он также неотъемлемо связан с последствиями этой войны. По-прежнему в центре их внимания остается территориальная проблема, ставшая основным препятствием на пути подписания мирного договора.
Таким образом, бывшие японские военнопленные вновь предстают сегодня политическими заложниками российско-японских отношений, Возможно, все еще дают о себе знать настроения «холодной войны», а также глубоко укоренившееся в политическую культуру наших стран негативное отношение к проблемам военного плена.
Так или иначе, урегулирование этой важной гуманитарной проблемы в российско-японских отношениях открывает прямой путь к взаимопониманию и добрососедству, а значит, и к мирному договору между нашими странами, и демонстрирует торжество международного права в нашем еще мало стабильном и, к сожалению, пока еще не застрахованном от новых военных авантюр мире.
508 ЦХИДК ф. 1 /п, оп. 9а, д. 9, л. 17.
509 Проблемы Дальнего Востока. 1989, № 3. С. 204-205.


416
5,0 Проблемы военного плена: история и современность. Вологда, 1997. С. 6.
ГА РФ, ф. 4459, оп. 27, д. 5189, л. 213-215.
5,2 Рагинский М.Ю. Милитаристы на скамье подсудимых. По материалам Токийского и Хабаровского процессов. М., 1985. С. 209-210.
513 Новая и новейшая история. 1999, № 2.
514 Кузнецов С.И. Японцы в сибирском плену. Иркутск, 1997. С. 35.


Библиография
Документы и официальные издания
1. Архив внешней политики МИД РФ (АВП РФ).
2. Государственный архив РФ (ГА РФ).
3. Российский государственный военный архив (РГВА).
4. Центральный архив Министерства обороны РФ (ЦАМО).
5. Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. М., 1947. Т. 3.
6. Внешняя политика СССР: Сб. документов. М.» 1946. Т. IV.
7. Военнопленные в СССР. 1939-1956. Документы и материалы (сост. М.М. Загорушко и др.). М.» 2000.
8. Военный энциклопедический словарь. М., 1986. Т. 7.
9. Всемирная история. М., 1965. Т. X.
10. Дипломатический словарь. М.» 1948. Т. 1.
И. Документы внешней политики СССР. В 23-х томах. М., 1957-1998.
12. Женевские конвенции от 12 августа 1949 года, и дополнительные протоколы к ним. М., 1994.
13. Законы и обычаи войны. Важнейшие международные конвенции. М., 1942.
14. Иностранные военнопленные Второй мировой войны в СССР. Под общей ред. В.А. Золотарева. М., 1998. Т. 1: Нормативные документы.
15. История Великой Отечественной войны Советского Союза. М;, 1963. Т. 5.
16. История внешней политики СССР 1917-1985 годов. В двух томах. М., 1986.
17. История войны на Тихом океане. В 5 томах. Пер. с японского. М., 1957-1958.
27 Е. Л. Катасонова


418
18. История Второй мировой войны: 1939—1945. М., 1974. Т. И.
19. История дипломатии. 2-е изд. М., 1975. Т. 4: Дипломатия в годы Второй мировой войны.
20. Международное право в избранных документах. В трех томах. М., 1957.
21. МИД СССР. Переписка председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны. 1941 — 1945 годов. Т. 2: Переписка в Ф. Рузвельтом и Г. Трумэном (авг. 1941 г. — декабрь 1945 г.). 2-е изд. М., 1989.
22. МИД СССР. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны. 1941— 1945 годов. Т. 2: Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (28 ноября - 1 декабря 1943 г.). Сборник документов. М., 1978; Т. 4: Крымская конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и и Великобритании (4-11 февраля 1945 г.). Сборник документов. М., 1979; Т. 6: Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (17 июля - 2 августа 1945 г.). Сборник документов. М., 1980.
23. Последние пленники Второй мировой войны. Документы из фондов ЦК КПСС о японских военнопленных. - Исторический архив. 1993, № 1.
24. Ромашкин П.С. Документы и материалы по вопросам борьбы с военными преступниками и поджигателями войны. М., 1949.
25. Русский архив. Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противостояния двух держав в 30-40-е годы. Документы и материалы. Т. 1. М., 1997.
26. Сборник договоров России с другими государствами: 1856-1917. М., 1952.
27. Сборник документов и материалов по Японии. 1951- 1954 (мирная конференция в Сан-Франциско, мирные договоры и другие соглашения с Японией, а также ноты и официальные заявления, касающиеся Японии). МИД СССР, 1954.
28. Сборник заявлений и рекомендаций члена Союзного Совета для Японии от СССР. МИД СССР, 1949.
29. Сборник нот и заявлений правительств СССР, США, Китая, Англии и других стран по вопросу мирного урегулирования для Японии. Июль 1947-июль 1951. МИД СССР, 1951.


419
30. Сборник решений Дальневосточной комиссии (февраль 1946 - июль 1948). МИД СССР, 1948.
31. Сборник заявлений, предложений и запросов Представителя СССР в Дальневосточной комиссии. Март 1946 г. - январь 1950 г. М., 1950.
32. Секретная переписка Рузвельта и Черчилля в период войны. Пер. с англ. М., 1995.
33. Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. Документы и материалы. В 2-х томах. М., 1983.
34. Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. Документы и материалы. В 2-х томах. М., 1984.
35. Тегеран-Ялта-Потсдам. Сборник документов. 3-е. изд. М., 1971.
36. Уголовный кодекс РСФСР. Официальный текст с изменениями на 1 марта 1947 г. М.,1957.
Мемуары
1. Белобородов А.П. Прорыв на Харбин. М., 1982.
2. Василевский А.М. Дело всей жизни. М., 1989.
3. Мерецков К.А. На службе народу. М., 1983.
4. Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. М., 1996.
5. Финал. Историко-документальный очерк о разгроме империалистической Японии в 1945 году. М., 1969.
6. Черчилль У. Вторая мировая война. Книга 2. Пер. с англ. М., 1991.
7. Shigemitsu М. Japan and Her Destiny. London, 1958.
8. MacArthur D. Reminiscences. New-York,1964.
Монографии и коллективные труды
1. Александров-Агентов А.М. От Коллонтай до Горбачева. - М., 1994.
2. Алексеев Н.С. Злодеяния и возмездие. - М., 1986.
3. Арбатов А. Г. Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны. 1941-1945. М.,1984.
4. Арцибасов И.Н., Егоров С.А. Вооруженный конфликт: право, политика, дипломатия. М., 1989.
5. Багров В.Н. Южно-Сахалинская и Курильская операции (август 1945 года). М., 1959.
27*


420
6. Базаров О., Кузнецов С. В сибирском плену. Улан-Удэ, 1994.
7. Барсуков М.И. Красный Крест и Красный Полумесяц СССР. Краткий исторический очерк. М., 1946.
8. Бережков В.М.Страницы дипломатической истории. М., 1978.
9. Бобренев В.А., Рязанцев В.Б. Палачи и жертвы. М., 1993.
10 Борисов Ю.А. СССР и США: союзники в годы войны. 1941-1945. М., 1983.
11. Брукс Л. За кулисами японской капитуляции. Пер. с англ. М., 1971.
12. Вторая мировая война. Актуальные проблемы. М., 1995.
13. Галицкий В.П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939-1953 гг.). М., 1997.
14. Гассер Х.-П. Международное гуманитарное право. Введение. Международный Комитет Красного Креста. М., 1995.
15. Голунский С.А. Суд над японскими военными преступниками. М., 1947.
16. Громыко А.А. Памятное. Книга 1. М., 1988.
17. Епифанов А.Е. Ответственность гитлеровских военных преступников и их пособников в СССР (историко-правовой аспект). Волгоград, 1997.
18. Золотарев В.А. Военная безопасность отечества ( историко-правовое исследование). М., 1996.
19. Иностранцы в России: интернирование, плен, ссылка. Иркутск, 1994.
20. История Японии. 1945-1975. М., 1978.
21. История Японии. 1868-1998. Учебное пособие. М., 1999. Т. 2.
22. Кожевников Ф.И. Великая Отечественная война Советского Союза и некоторые вопросы международного права. М., 1954.
23. Конасов В.В. Судьбы немецких военнопленных в СССР: дипломатические, правовые и политические проблемы. Очерки и документы. Вологда, 1996.
24. Конасов В.Б. Судебное преследование немецких военнопленных в СССР. Внешнеполитический аспект проблемы. М., 1998.
25. Кошкин А.А. Крах стратегии «спелой хурмы». Военная политика Японии в отношении СССР (1931-1945 гг.). М., 1989.


421
26. Кузнецов С.И. Проблемы военнопленных в российско-японских отношениях после Второй мировой войны. Иркутск, 1994.
27. Кузнецов С.И. Японцы в сибирском плену (1945 - 1956). Иркутск, 1997.
28. Кузьмина М. Плен: японские военнопленные в Хабаровском крае. Комсомольск-на-Амуре, 1996.
29. Кутаков Л.Н. Внешняя политика и дипломатия Японии. М., 1964.
30. Кутаков Л.Н. История советско-японских дипломатических отношений. М., 1962.
31. Петров Д.В. Внешняя политика Японии после Второй мировой войны. И., 1965.
32. Полтарак А.И., Савинский Л.И. Вооруженные конфликты и международное право. Основные проблемы. М., 1976.
33. Рагинский М.Ю. Милитаристы на скамье подсудимых. По материалам Токийского и Хабаровского процессов. М., 1985.
34. Рагинский М.Ю., Розенблит С.Я. Международный процесс главных японских военных преступников. М.-Л., 1950.
35. Ромашкин П.С. Военные преступления империализма. М., 1953.
36. Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. М., 1995.
37. Славинский Б.Н. СССР и Япония - на пути к войне: дипломатическая история 1937-1945 гг. М., 1999.
38. Славинский Б.Н. Внешняя политика СССР на Дальнем Востоке 1945-1986. М., 1988.
39. Славинский Б.Н. Пакт о нейтралитете между СССР и Японией: дипломатическая история 1941-1945 гг. М., 1995.
40. Смирной Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. М., 1984.
41. Современная Япония. М., 1973.
42. СССР - Япония. К 50-летию установления советско- японских дипломатических отношений. М., 1978.
43. СССР и Япония. М., 1987.
44. Трагедия плена. Сборник материалов Международной научно-практической конференции, 44. Красногорск, 1996.
45. Уткин А.И. Дипломатия Франклина Рузвельта. Свердловск, 1990.
46. Хлестов О.Н., Блищенко И.П. Красный Крест и международное гуманитарное право, М., 1977.
47. Шиндлер Д. Международный Комитета Красного Креста и права человека. Международный Комитета Красного Креста, 1994.


422
На японском языке
1. Бобренев В.А. Сибэрия ёкурю си (Тайная история сибирского интернирования). Цуру ока, 1992.
2. Дзэнъёккё доку хон. Сирёхэн (Сборник материалов Всеяпонской ассоциации бывших военнопленных). Цуруока, 1980.
3. Исикава Тадао Касупикай кара табидацу (Отправляясь в путь с Каспийского моря). Иокогама, 1994.
4. Икоку Сибэрия-ни нэмуру томо-о (Друзья, спящие в чужой стране - Сибири). Токио, 1991.
5. Карпов В. Сутарин-но хорётати (Сталинские пленники). Саппоро, 2001.
6. Катасонова Е.Л. Ронити канкэй ни окэру ёкурю мондай (Проблема японских военнопленных в российско-японских отношениях. Выступление на японо-российском форуме -99).
7. Катасонова Е.Л. Сибэрия ни какэру хаси (Мост над Сибирью). Кобунся, 1997.
8. Катасонова Е.Л. Рёдо мондай кайкэцу-ни кибо-но хика- ри (Луч надежды в территориальном вопросе). Майнити, 24.10.1997.
9. Кёкуто Сибэриа. Босан аннайдзу (Дальний Восток и Сибирь. Путеводитель по захоронениям). Цуруока, 1992.
10. Мацуй Хисао. Васурээну ёкурю омойдэ (Незабываемые воспоминания о плене). Токио, 1995.
11. Маэда Токусиро. Сибэрия ёкурю сёси (Краткая история сибирского интернирования). Токио, 1995.
12. Родо тингин ни кансуру тиндзёсё. 1992.
13. Сибэриа из лахондзин хоре сюёдзё (Лагеря якоис ких военнопленных в Сибири). Альбом Токио, 1990.
14. Сайто Кунио. Намида-но хэйтай моногатари (Оплакиваемые солдаты ). Токио, 1993.
15. Сайто Кунио. Сибэрия ёкурюхэй мояма моногатари (Повесть о военнопленном в Сибири). Токио, 1990.
16. Сайто Рокуро Кайсо-но Сибэриа (Сибирь в воспоминаниях в 2-х томах). 1994.
17. Сайто Рокуро. Сибэриа-но банка (Песнь о Сибири на закате лет). 1995.
18. Сибэриа ёкурю. Рекиси-но нагарэ-но накадэ (сясинсю) (Сибирское интернирование. В потоке истории (фотоальбом)). Токио, 1997.
19. Сирай Хисая. Кокусайхо кара мита нихондзин хорё но сибэриа ёкурю. Росия. Тоогаккай нэндо (Сибирское ин¬


423
тернирование японских военнопленных с точки зрения международного права). — Ежегодник общества по изучению России и Восточной Европы. 1994, № 23 (Токио).
20. Сирай Хисая. Хорё ва су коси мо хадзи дэ ва най. Товарэру сибэриа ёкурю кокка хосё (Плен - это вовсе не стыдно. Государственная компенсация за сибирское интернирование). - Журнал «Дзэмбо». 1997, № 4.
21. Сирай Хисая. Кокусайхо ва хорё-но кэнри о хосёсуру (Международное право защищает права военнопленых). - Журнал «Дзэмбо». 1997, № 8.
22. Сирай Хисая. Сокки кайкэцу о мотомэру сэнго хигай- ся (Жертвы войны требуют скорейшего разрешения вопросов). ~ Human Security. 1998, № 3.
23. Сэкай га тоу. Нихон-но сэнсо сэкинин (Мир спрашивает. Ответственность Японии за войну). - Международный гражданский форум. Токио, 1999.
24. Сэнго годзюнэн кинэн кокусай дзиндо симподзиуму (Материалы международного гуманитарного симпозиума, посвященного 50-летию окончания войны). Токио, 1995.
25. Такахаси Дайдзо Дайрокудзюнэн-но тёдзи (Соболезнование в 60-й раз). Токио, 1993.
26. Тиммоку-но фаиру. Киодо ньюс (Папки молчания). 1996.
27. Токё-ти сайбанкэцу (Приговор Токийского городского суда по иску о выплате компенсации за принудительный труд в Сибири). 1989.
28. Хирайдэ Сэцуо. Сибэрия ни удзумэта карутэ (Карты, закопанные в Сибири). Токио, 2000.
29. Хокари Касио. Сибэриа ёкурю-ки. Нагано, 1962.
30. Хорё тайкэнки. В 8-ми томах. Токио, 1998.
Статьи и тезисы
1. Анфилов В. Причины и следствия вступления СССР в войну на Дальнем Востоке. - Независимая газета. 02.09.2000.
2. Безбородова И.В. Дела персонального учета военнопленных как источник по истории деятельности Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД-МВД СССР. - Вестник архивиста. 1992, № 1.
3. Безбородова И.В. Иностранные военнопленные и интернированные в СССР: из истории деятельности Управления по делам военнопленных НКВД-МВД СССР в после¬


424
военный период (1945-1953 гг.). - Отечественная история. 1997, № 5.
4. Бондаренко Е.Ю. Жестокий русский плен. - Проблемы Дальнего Востока. 1989, № 3.
5. Бондаренко Е.Ю. Долгое возвращение из плена. - Проблемы Дальнего Востока. 1994, № 4.
6. Бондаренко Е.Ю. Судьба пленных: Токийский и Хабаровский международные процессы над японскими военными преступниками и их последствия (1948-1949 гг.). - Россия и АТР. 1993, № 1.
7. Власова И.В. Документы НКВД о работе с военнопленными противниками в годы Великой Отечественной войны. - Вестник архивиста. 1995, № 3.
8. Галицкий В.П. Проблема военнопленных и отношение к ней Советского государства. - Советское государство и право. 1990, № 4.
9. Галицкий В.П. Вражеские военнопленные в СССР (1941— 1945 гг.). - Военно-исторический журнал. 1990, № 9.
10. Галицкий В.П. Проблема военнопленных и отношение к ней Советского государства. - Советское государство и право. 1990, № 4.
11. Галицкий В.П. Репрессивная политика Советского правительства в отношении иностранных военнопленных и гражданских лиц (1939-1956 гг.). - Актуальные проблемы археографии, источниковедения и историографии. Материалы к Всероссийской научной конференции, посвященной 50-летию Победы в Великой Отечественной войне. Вологда, 1995.
12. Галицкий В.П. Социально-психологические аспекты межгрупповых отношений в условиях военного плена. - Социологические исследования. 1991, № 10.
13. Галицкий В.П. Японские военнопленные в СССР: правда и домыслы. - Военно-исторический журнал. 1991, № 4.
14. Галицкий В.П., Зимонин В.П. Десант на Хоккайдо отменить! - Военно-исторический журнал. 1994, № 3.
15. Гармаев В. Сакура в снегах Забайкалья. Памяти японских военнопленных. - Байкал. 1992, № 6.
16. Ёсида Ю. Воспоминания о жизни в Заозерной. - Япония сегодня. 1997, ноябрь.
17. Замечания правительства СССР по поводу проекта США мирного договора с Японией. - Новое время. 1951, № 22.
18. Зимонин В.П. Последний очаг Второй мировой. М., 2002.


425
19. Ивашов Л.Г., Емелин А.С. Нравственные и правовые проблемы плена в отечественной истории. - Военно-исторический журнал.1992, № 1.
20. Катасонова Е.Л. Роль общественных связей в развитии российско-японских отношений. Материалы российско- японского симпозиума «Россия - Япония на пороге XXI века». М., 1999.
21. Катасонова Е.Л. Диалог Москвы и Токио. - Независимая газета. 27.02.1997.
22. Катасонова Е.Л. Загадки японской кампании. - Независимая газета. 10.08.2000.
23. Катасонова Е.Л. На пороге XXI века. - Япония сегодня. 1999, март.
24. Катасонова Е.Л. «Сибирское интернирование» японцев. - Российские вести. 19.04 1994.
25. Катасонова Е.Л. Об одной несбывшейся мечте Сталина. - Япония сегодня. 2000, ноябрь.
26. Катасонова Е.Л. Последние пленники Второй мировой. - Дипломат. 2001, № 9.
27. Катасонова Е.Л. Рихард Зорге в современной российской истории. - Япония 2002-2003. Ежегодник. М., 2003.
28. Катасонова Е.Л. Теория и практика выплат компенсации за работу в плену. - Российская юстиция. 2003, № 6.
29. Катасонова Е.Л. Сибирский плен: нерешенные проблемы. - Япония сегодня. 2000, октябрь.
30. Катасонова Е.Л. За кулисами решения судьбы военнопленных. - Япония сегодня. 2001, январь.
31. Катасонова Е.Л. Когда же восторжествует справедливость? - За мир и гуманизм. 1994, февраль.
32. К пребыванию японской парламентской делегации в Советском Союзе. - Новое время. 1955, № 40.
33. Колеров М. Военнопленные на стройках коммунизма. По материалам «Особой папки» Л.П. Берия (1946-1950). - Родина. 1997, № 9. :
34. Коровин Е.К. К пересмотру «Женевской конвенции». - Советское право. 1925, № 3. {
35. Ларченков В. «Бандзай» в нашу честь. - Советский воин. 1992, № 3-4.
36. Лебедев В.Г. К вопросу об установлении судьбы и о местах погребения иностранных военнопленных в СССР. - Трагедия плена. Сборник материалов Междуанродной научно-практической конференции. Красногосрк, 1996.


426
37. Лебедева Н., Филатов А. Формула прекращения войны в политике «большой тройки». - Международная жизнь. 1996, № 4.
38. Левин Б.Д. Об уголовной ответственности военнопленных. Вопросы уголовного права. Сборник документов. М., 1945.
. 39. Маньковский Б.С. Вопросы материального уголовного права в законодательстве Контрольного Совета в Германии. - Советское государство и право. 1946, № 9.
40. Медведев Р. Почему не напали японцы? - Честь имею. 1993, № 4.
41. Млечин Л. Цветы на забытых могилах. - Новое время. 1991, № 10.
42. Попов Ю. Японские столбы памяти. - Советы Казахстана. 14.09.1993.
43. Прокопенко А.С. Пока нет закона ведомства будут защищать свои «тайны» до последнего. - Известия. 5.08.1992.
44. Руднев В.Н. Японские военнопленные: Россия свой шаг сделала. Чем ответит Япония? - Известия. 23.06.1992.
45. Руднев В.Н Документы о советской каторге японских пленных. - Известия. 25.01.1992.
46. Руднев В.Н. Орден - бывшему японскому военнопленному. - Известия. 13.04.1993.
47. Сайто Рокуро. Когда дипломатия противоречит воле народов. - Российские вести. 7.06.1995.
48. Сайто Рокуро. Пора покончить с наследием войны. - Российские вести. 8.09.1994.
49. Сайто Рокуро. Японские «журавли» в Приамурье. - Российские вести. 28.07.1995.
50. Сайто Рокуро. Подведена еще одна черта под наследием войны. - Российские вести. 29.11.1994.
51. Такасуги Итиро. Во тьме под северным сиянием. - Знакомьтесь - Япония. 1993, № 4.
52. Трайнин А.Н. Бесчеловечный гуманизм. - Война и рабочий класс. 1944, № 9.
53. Трайнин А.Н. Кто должен нести уголовную ответственность за фашистские злодеяния? - Война и рабочий класс. 1943, № 1.
54. Трайнин А. Н. От Нюрберга до Токио. ~ Новое время. 1948, № 12.
55. Черевко К.Е. Советско-японские отношения в начальный период Великой отечественной войны. 22 июня - 8 декабря 1941 года. - Япония 1996-1997. Ежегодник. М., 1997.


427
56. Шебалин Г.Ф. Навечно остались в земле Кузнецкой. - Наша газета. (Кемерово) 21.01.1993.
57. Яковенко Д. О судьбе японских военнопленных в СССР. - Даугава. 1992, № 2.
Диссертации
1. Базаров О.Д. Японские военнопленные в Бурятии (1945- 1948 гг.). Иркутск, 1997.
2. Безбородова И.В. Управление по делам военнопленных и интернированных НКВД-МВД СССР (1939—1953 гг.). Дис. канд. ист. наук. М.,1997.
3. Бичехвост А.Ф. Репатриация советских и иностранных граждан: внутриполитические и международные аспеты (1944— 1953 гг.). Дис. докт. ист. наук. Саратов, 1996.
4. Конасов В.Б. Политика советского государства в отношении немецких военнопленных (1941-1956 гг.). М., 1998.
5. Кузнецов С.И. Японские военнопленные в СССР после Второй мировой войны (1945-1956 гг.). Иркутск, 1994.
6. Смыкалин А.С. Пенитенциарная система Советской России 1917 - начала 60-х гг. (историко-юридическое исследование). Дис. докт. ист. наук. Екатеринбург, 1998.
7. Спиридонов М.Н. Японские военнопленные в Красноярском крае (1945-1948 гг.). Красноярск, 2001.


Summary
The book is devoted to the one of the most complicated humanitarian problems of the Russian- Japanese relations - problem of the Japanese POW’s captured in the Soviet Union after the II World War. It is considered within broad context of the foreign policy of the USSR during 1945-1956 period.
For the first time in the Russian historiography there is detailed analysis of the relations between the Soviet Union and other members of anti-Hitler coalition, difficulties of the negotiations between the USSR and the USA on the post-war future of Japan including issues related to the repatriation of the Japanese citizens. The book gives clear view on the influence of such international organizations like United Nations, International Red Cross and Allied Council for Japan on the foreign policy of the USSR and shows the appearance of the “cold war” realities in the Far East region. The author gives also never known before information on the Soviet-Japanese relations that time.
The book is based on unique archive materials and majority of them became only open just now helping to change many of the traditional views on the problem of the Japanese POW’s.


Оглавление
Введение. Расчищая завалы истории 5
Глава первая
За кулисами решения судьбы японских военнопленных 13
Глава вторая
СССР и США: дипломатические маневры и политические столкновения по вопросам репарации японских военнопленных из
Советского Союза 60
Глава третья
Политические баталии и дипломатические демарши бывших союзиников 118
Глава четвертая
Поле битвы — Союзный
Совет для Японии 162
Глава пятая
Вопросы японских военнопленных в центре внимания мирового сообщества 209
Глава шестая
СССР и Япония в поисках путей для возобновления репатриации японских военнопленных из Советского Союза 269
Глава седьмая
Завершение репатриации из СССР
японских военнопленных в рамках нормализации советско-японских отношений .. 332
Заключение 400
Б иблиография 415
Summary 428


Научное издание
Катасонова Елена Леонидовна
Японские военнопленные в СССР: большая игра великих держав
Утверждено к печати Институтом востоковдения РАН
Отв. за выпуск А.А. Румынский Редактор Е.А. Белова Технический редактор В. Г. Кузнецов Компьютерная верстка С.А. Белов Художник Л.Л. Михалевский Корректор И.А. Калашникова
Сдано в набор 12.05.03. Подписано в печать 29.06.03. Формат 84 х 108/32. Печать офсетная. Усл.-печ. л. 22,68. Тираж 1000 экз. Заказ № 3885.
ИД № 04697 от 28 апреля 2001 г. (ИВ РАН) ИД № 00173 от 27 сентября 1999 г. (Кр?фт+)
Институт востоковедения РАН Научно-издательский отдел Зав. отделом Ю.В. Чудодеев
103031, Москва, ГСП, ул. Рождественка, 12
000 Издательство «Крафт+» 129343 Москва, проезд Серебрякова, 14 Тел.: 363-68-73, 186-93-78
Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов на ФГУИПП «Вятка» 610033, г. Киров, ул. Московская, 122.


Об авторе
Е.Л. Катасонова, старший научный сотрудник Института востоковедения Российской
Академии Наук, кандидат филологических наук, известна как автор многих работ по российско-японским отношениям и японской культуре.
С 1991 по 1995 год находилась в научной командировке в Японии, где занималась изучением вопросов, связанных с историей пребывания в СССР японских военнопленных после Второй мировой войны, а также решением практических задач, стоящих между Российской Федерацией и Японией в гуманитарной сфере.
Награждена почетным знаком «За мир и гуманизм» Все- японской ассоциации бывших военнопленных, почетными дипломами различных японских организаций.
Elena Katasonova is the senior research fellow of the Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Science, PhD. She is the author of the numerous books and publications on the Russian-Japanese relations and Japanese culture published both in the Russian Federation and in Japan.
From 1991 to 1995 she was on research study in Japan working on the issues devoted to the problem on the Japanese POW’s in the USSR after the II World War as well as did a lot for the practical solution of the humanitarian problems existing between our countries.
She is honored by the special merit “For peace and humanism” of the All-Japanese association of the former POW’s and honor di plomas from the number of Japanese organizations.


Вниманию оптовиков!
Издательско-книготорговая фирма
предлагает всегда
широкий ассортимент (более 5 тыс. наименований) книг по ИСТОРИИ, ФИЛОСОФИИ, психологии, ВОСТОКОВЕДЕНИЮ, НОВОЙ ХРОНОЛОГИИ, СОЦИОЛОГИИ, КУЛЬТУРЕ
а также
альбомы, иллюстрированные издания, словари, энциклопедии, учебно-познавательную литературу, прозу и поэзию
издательств:
Республика, Аграф, Аспект-пресс, Логос, Муравей, Голос, Сибирский хронограф, Знание, Радуга и многих других 129343, г. Москва, проезд Серебрякова, 14, «Крафт+» тел. 186-93-78, 363-68-73
в С.-Петербурге: 141-23-37
E-mai 1: kraft@podlipki.ru, w w w. pod I i р k i. ru\~ к га ft