От Мурмана до Амура. Путешествия художника-анималиста - Формозов А.Н.

Автор: Формозов А.Н.

Теги: объекты и темы художественного изображения иконография иконология детали и отделка украшение декор орнамент страноведение краеведение графика путешествия и исследования

ISBN: 978-5-485-00590-0

Год: 2018

Похожие

Птицы СССР. История изучения. Гагары, поганки, трубконосые

О ледниковом периоде. Выпуск II. Биологические и географические особенности европейских представителей четвертичной фауны

Среди природы

История Российской археологии Том 2. Археологи советской эпохи

Текст

ДАРЪ
2018

УДК 7.042/043
ББК 26.89:85.15
Ф79

Издано при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Ф79

Формозов А.Н.
От Мурмана до Амура. Путешествия художника-анималиста / А.Н. Формозов ; [составление, предисловие, коментарии Н.А. Формозова]. — М. : ДАРЪ, 2018. — 252 с. : цв. ил. — 6+.

ISBN 978-5-485-00590-0
Александр Николаевич Формозов (1899–1973), известный зоолог, эколог, защитник природы, был замечательным писателемнатуралистом и первоклассным художником-анималистом.
Его научно-популярные книги «Спутник следопыта», «Шесть дней в лесах», «Среди природы» выдержали много изданий и хорошо
известны. Вместе с тем огромное художественное наследие Формозова до сих пор не было опубликовано. Книга «От Мурмана до Амура. Путешествия художника-анималиста» — первый альбом А.Н. Формозова. В нем собраны иллюстрированные рассказы о его путешествиях на Мурман в 1927 и 1929 годах, в Монголию в 1926-м, в Приморье и на Амур в 1928-м и о работе в тайге Шарьинского района
Костромской области в 1930–1940 годах. Рисунки сопровождают цитаты из дневников, писем и работ Формозова. Среди пейзажей,
портретов животных, рисунков следов их жизнедеятельности немало и этнографических зарисовок — поморских ёл, гиляцких божков,
монгольских предметов быта. Всего в альбоме 495 рисунков, подавляющее большинство из них публикуется впервые. Книга включила
около трети художественного архива автора.
УДК 7.042/043
ББК 26.89:85.15

ISBN 978-5-485-00590-0

«Как бывает абсолютный слух в музыке, так бывает и абсолютный глаз в природе, и этим редчайшим свойством обладал Александр Николаевич Формозов», —
отозвался о моем отце, авторе этой книги, один из его коллег-зоологов. При всей
красоте и лестности этой фразы, на мой взгляд, она неточна. Абсолютный слух —
не редкость, а вот «абсолютный глаз в природе» — это нечто исключительное.
Ни мне, ни многим друзьям и знакомым не приходилось встречать более наблюдательного человека, чем А.Н.Ф. Хотя, конечно, есть и общее между абсолютным
слухом в музыке и «абсолютным глазом» в природе. И в музыке важно не слушать,
а услышать, понимать, так в природе важно не видеть, а увидеть, распознать
и осмыслить… Одной из любимых фраз А.Н.Ф. были слова Дерсу Узалы: «Глаза есть,
а посмотри нету»… Вот этим «посмотри» Формозов обладал в высшей степени.
Это был, пожалуй, его главный и самый уникальный талант. Но его дополняли еще
два — умение замечательно рассказать об увиденном и талант художника, умение
изобразить. Триединство природных дарований А.Н.Ф. подметил еще в 1924 году
А.Ф. Котс в предисловии к первой студенческой книжке Александра Формозова
«Шесть дней в лесах». Александр Федорович Котс, создатель и директор Дарвиновского музея, очень помог Формозову на первых порах в Москве, устроил его
к себе на работу, позволил жить прямо в зале музея. Cреди сокурсников Формозова cлова Котса стали крылатой фразой. Они долго посмеивались над А.Ф.,
прозвав «человек с тремя талантами», но в глубине души радовались за друга
и гордились им. Об особенностях изобразительного дара Формозова, художника,
лучше всего сказал его однокашник, замечательный орнитолог Лев Борисович
Бёме: «Не понимаю, как это у Саши получается? Вот он рисует березу… Ставит
точку… и я вижу, что это сидит канюк. Как это получилось? Ведь он только точку
поставил?» Все звери и птицы на рисунках Формозова погружены в свою среду
обитания. Пожалуй, именно это выделяет его среди других русских анималистов.
В предисловии к данной книге, наверное, стоит проследить, как развивались
способности А.Н.Ф., выяснить историю его становления как натуралиста и художника-анималиста, эти два его свойства неразрывно связаны.
Александр Николаевич Формозов родился 1 февраля 1899 года по старому стилю
в Нижнем Новгороде. Семья его была, как говорили в те времена, разночинческой.
Отец Николай Елпидифорович происходил из духовного сословия. Но он, окончив
по первому разряду Нижегородскую семинарию, из-за страстной любви к охоте
отказался от карьеры священника и предпочел судьбу мелкого чиновника. Мать
Елизавета Федоровна, урожденная Федорова, дочь станционного смотрителя из
кантонистов, всю жизнь была домохозяйкой. Шура Формозов рано начал сопровождать отца в его охотничьих походах. В 11 лет он стал делать первые зарисовки.

Семья Формозовых. Около 1910. Слева направо — Александр,
Нина, Николай, Елизавета Федоровна, Галя, Николай Елпидифорович

Полевой воробей из блокнота 1910 г. Записи: 25 м[арта.
Видел] трясогузку белую. 31 м[арта]. Волга вскрылась

Страницы из дневника за декабрь 1914 г.

Соредакторы «Любителя природы»,
одноклассники Формозова, —
Н. Н. Зарудин (1899–1938)
и И. К. Алексеев (1899–1950-е)

Александр Формозов, выпускник гимназии.
Весна 1917

Сохранился его первый блокнот 1910 года. И хотя
А.Н.Ф. часто повторял, что умение рисовать развил
исключительно тренировкой и трудолюбием, уже
по первой записной книжке видно, что мальчик рисует гораздо увереннее, чем пишет.
С 1914 по 1923 год Шура вел подробные дневники
наблюдений, сопровождая записи многочисленными
зарисовками пером и карандашами. Всего в 8 тетрадях дневников за эти годы около 1200 рисунков.
Записи А.Н.Ф. вел всю жизнь, но с годами рисунков
в дневниках становится все меньше. Он все больше
рисует на отдельных листах. Начиная с 1930 года
в экспедициях он по-прежнему ведет дневники,
но на охоте в Костромской, Вологодской и Кировской
областях и на даче в Московской области делает записи на отдельных листках и хранит их в конвертах
по темам («Белка», «Снег», «Рябчик» и т.д.).
В 1909 Шура Формозов поступил в 1-ю Нижегородскую гимназию. Среди его соучеников Николай Зарудин, поэт, будущий глава литературной группы «Перевал», погибший в годы большого террора. Формозов
вместе с Зарудиным и Иваном Алексеевым выпускал
рукописный журнал «Любитель природы». Вышло
не менее 7 номеров, все они проиллюстрированы
Формозовым. А.Н.Ф. закончил гимназию в романтическую весну 1917 года. Незадолго до окончания
его однокашники успели выпустить несколько номеров «Журнала кружка 8-ых классов Нижегородской
первой гимназии», отпечатанных в настоящей типографии. Странно выглядит в чудом сохранившемся
номере первая печатная статья Формозова «Малая
кукушка (Cuculus intermedius)» (так в те далекие
времена называлась глухая кукушка) по соседству
с пылким очерком Н. Зарудина «Памяти К. Р.» (поэта
и великого князя).
Казалось бы, дальнейший путь Шуры Формозова
не должен ни у кого вызывать сомнения, однако Николай Елпидифорович имел вполне определенный
взгляд на то, что такое достойная карьера, и по его
настоянию любимый сын, дабы стать инженером, поступил на химическое отделение эвакуированного

Обложка 4-го номера «Любителя природы»
с рисунком Формозова

Разворот «Любителя природы» с иллюстрациями А.Н.Ф. и статьей В. Васина «Из наблюдений
(кое-что о сороках)»

в Нижний Новгород Варшавского политехнического института. Неизвестно, как бы сложилась судьба А.Н.Ф., если бы не
Гражданская война. В самом конце 1918 года Формозова призвали в РККА. О том, что ему пришлось пережить, мной написан очерк «Русский натуралист на Гражданской войне» («Охотничьи просторы», 1998. кн. 1, с. 202–226.). А.Н.Ф. пять или
шесть раз был на волосок от смерти — попал в плен во время Мамонтовского прорыва, у него на глазах повесили друга,
он видел, как копают себе могилы приговоренные к расстрелу, его гнали «маршем смерти» вглубь «тихого Дона», всех отстающих пристреливали… Зимой 1919 года он заболел тифом, и во время спешного отступления деникинцев его бросили
вместе с другими больными на разбитой железнодорожной станции на «ничьей земле», где не было ни белых, ни красных.
Стало понятно, что оставаться там — верная смерть. Отец выбрал, как ему показалось, промежуток между приступами
и рано утром оправился в путь к ближайшему хутору. Он шел целый день, стемнело, начался приступ возвратного тифа,
он считал, что сбился с дороги… падал на снег и молился, вставал, шел и снова падал. И вдруг петух… пропел петух.
Нет, он не заблудился, охотничья сметка не подвела! Он вышел абсолютно правильно туда, куда шел, только сил у него
было мало, и он не рассчитал, что будет идти так долго. В первом же доме, куда он постучал, ему открыли дверь… и его
там выходили и спасли. Фамилия его спасителей — Губаревы, жили они в хуторе Синегорском станицы Екатерининской
области войска Донского.
Полтора года родители А.Н.Ф. не знали ничего о его судьбе, и, когда он вернулся с фронта, вопрос о своей будущей специальности уже решал сам — восстановился на биологическом факультете Нижегородского университета.
И до, и после Гражданской войны летом Формозов подрабатывал в изыскательской партии Министерства путей сообщения
на брандвахте, картировавшей фарватер Волги, Сухоны и Северной Двины. Многочисленные рисунки из этих путешествий
еще ждут публикации.

Бывший красноармеец
А. Формозов. 1920

А. Формозов в Дарвиновском музее среди своих акварелей. Около 1925

Монгольская экспедиция в Троицкосавске (Кяхте).
Первый ряд — А. Н. Формозов, П. С. Михно
(за ним А. Я. Тугаринов), А. Н. Кириченко, ботаник
Н. В. Павлов. Июнь 1926

В 1922 году Формозов перевелся из Нижнего Новгорода, где в университете упразднили биологический факультет, в Москву. Жить было негде, общежитий в те времена не было, и А.Н.Ф.
с разрешения директора поселился в здании Дарвиновского музея, устроившись там «ассистентом — инструктором по отделу монтировки биологических препаратов», а заодно и художником.
Там он познакомился с художниками — известным анималистом В. А. Ватагиным и портретистом
М. Д. Езучевским. Общение с ним было очень ценным, фактически стало первой и единственной
художественной школой в жизни Формозова. В Дарвиновском музее хранится обширная коллекция тушевых рисунков и акварелей Формозова, выполненных на заказ специально по экологическим темам: конкуренция за дупла, — за крупные гнезда, — за норы; принцип конкурентного
исключения; миграция белок; поющие птицы. Рисунки А.Н.Ф., принадлежащие Дарвиновскому
музею, частично опубликованы в каталоге «А.Н. Формозов. Графика. Каталог коллекции. Государственный Дарвиновский музей. М., 2004. 70 с.».
В студенческие годы Формозов многократно ездил с друзьями-однокурсниками на Кавказ —
в Осетию и Дагестан. В 1923 году вместе с Л. А. Портенко посетил Асканию-Нову и территории
современного Черноморского заповедника. Иллюстрированный рассказ об этих путешествиях
не включен в настоящее издание.
А.Н.Ф. окончил университет в 1925 году и был оставлен в аспирантуре при МГУ. Комиссия Академии наук по научному исследованию Монгольской и Танну-Тувинской республик пригласила
А.Н.Ф. участвовать в зоологической экспедиции в Монголию. Начальником отряда был энтомолог
Александр Николаевич Кириченко (1884–1971), сотрудниками — известный орнитолог Аркадий
Яковлевич Тугаринов (1880–1948) и препаратор Виктор Викторович Рогозов (1886–1938). В Урге
к отряду присоединился китаец Хун Ючен, называвший себя по-русски Мишей. Хун Ючен знал
и монгольский, и русский и был одновременно экспедиционным переводчиком и поваром. Позднее у монастыря Ламын-Гэгэн на Хангае в отряд взяли монгола Дорджи, служившего проводником
и погонщиком каравана.
Экспедиция из-за бюрократических проволочек выехала очень поздно и должна была все время
спешить. Свой маршрут она начала в Троицкосавске (как тогда называлась Кяхта), там ее провожал
известный краевед и основатель Кяхтинского музея Петр Саввич Михно, встретивший и проводивший
на своем веку множество русских экспедиций в Центральную Азию. Советско-монгольскую границу
экспедиция пересекла 21 июня и вскоре была в Урге (как тогда еще по привычке называли УланБатор). После почти двухнедельной проволочки в монгольской столице отряд на грузовичке фирмы «Додж» выехал в сторону крупного монастыря Ламын-Гэгэн на южном склоне Хангая. Там был
сформирован караван из 5 лошадей и 4 верблюдов, и экспедиция двинулась на юг к озеру Орог-Нур
и горам Их-Богдо. Прошедший войну Формозов был привычен к походам в седле, а вот А. Н. Кириченко пришлось туго. Но вскоре освоился и он. А.Н.Ф. как-то подслушал, как его тезка-энтомолог
пытается ловить бабочек прямо из седла и, понукая своего мерина рукояткой сачка, учит его латыни:
«Ну что ты меня опять к Пиериде везешь, ты давай к Ванессе поворачивай». Только 25 августа экспедиция двинулась в обратный путь. Из двух возможных дорог выбрали еще не пройденный маршрут,
как оказалось, весьма рискованный — на нем почти двое суток пришлось идти совсем без воды.
К 14 сентября добрались до городка у западных отрогов Хангая Улясутая. Там расформировали караван и распрощались с «Мишей» и Дорджи. Уже ранней монгольской зимой под идущим снегом

в открытом грузовике добрались до озера Хубсугул и, проплыв по нему на
пароходе, оказались у советской границы, которую пересекли только 1 октября. Страшная спешка, почти каждый день в седле… но художественный итог
этой экспедиции поразителен. Формозов привез из нее 80 рисунков черным
и 17 — цветными карандашами, 8 акварелей и одну пастель.
На следующий год, летом 1927 года, Формозов ждал очередную многообещающую заграничную экспедицию, Академия наук пригласила его участвовать
в пятимесячных исследованиях в Афганистане. Незадолго перед экспедицией он познакомился с младшей сестрой орнитолога А. Н. Промптова Любой.
Хорошенькая молодая девушка только что восстановилась во 2-м МГУ (так
назывался будущий Московский педагогический институт им. Ленина), откуда ее незадолго до этого отчислили из-за непролетарского происхождения.
Летом Люба собиралась пройти студенческую практику по зоологии беспозвоночных на Мурманской биологической станции. Перед тем как расстаться
на долгий срок, Формозов уговорил ее расписаться. Как много позже писала Любовь Николаевна, ей «очень было страшно, необычно и не хотелось»,
но А.Н.Ф. был настойчив. Зарегистрировав весьма призрачный брак, Люба
тут же уехала на Север, а Формозов остался ждать выезда в Афганистан.
Но экспедицию отложили, как выяснилось позднее, не на год, а навсегда.
А.Н.Ф. сумел получить командировку на Мурман и присоединился к Любе.
Свой медовый месяц они провели на острове Кильдин.

Люба Промптова. 1925

Караван экспедиции в Долине Больших озер. Формозов второй слева.
Фото А.Я. Тугаринова

Летом 1928 года Формозов отправился в экспедицию на Дальний Восток вместе с известным ленинградским орнитологом Леонидом Михайловичем Шульпиным (1905–1942). Во Владивостоке Формозов и Шульпин познакомились
с известным писателем и исследователем В.К. Арсеньевым. Вероятно, по его совету первая остановка Формозова
и Шульпина была на хуторе братьев Худяковых. (План маршрута экспедиции см. на стр. 211). Этот хутор (ныне
пос. Оленевод) находился на противоположной стороне р. Суйфун от ст. Раздольная КВЖД.
Семья Худяковых была одними из первых русских поселенцев в Приморье. В 1877-м старообрядец Леонтий Дмитриевич Худяков (1834–1912) получил разрешение на переселение на Дальний Восток с семью сыновьями: Федором
(1863–?), Павлом (1865–?), Иустином (1869–?), Александром (1871–?), Афанасием (1875–?), Парфентием (1876–?)
и Федотом. О судьбе младшего Федота ничего не известно, видимо, он умер, не выдержав тягот пути и первых лет
обустройства. На Дальнем Востоке у Худякова родилась дочь Анастасия (1884–?). Осваивал новое место Л.Д. Худяков с шестью сыновьями. Федор стал успешным пасечником, Павел — знаменитым охотником и изумительным
стрелком, впоследствии оленеводом (в 1886 г. газета «Восточное обозрение» сообщила, что на охотника Худякова напали три тигра, одного он убил, двух ранил, один из них нанес ему несколько ран, но жизнь охотника вне
опасности), Иустин был выдающимся садоводом, автором многих новых сортов, Афанасий — кораблестроитель,
инженер-самоучка, фотограф, дипломированный морской штурман.
А.А. Формозов, старший сын А.Н.Ф., в биографии отца пишет: «Рассказ об этой семье я слышал от отца многократно, даже в последний год его жизни. Должно быть, в Худяковых он видел осуществленный идеал просвещенной крестьянской Руси, смутно рисовавшийся Николаю Елпидифоровичу. Смелые активные люди, в то
же время не порвавшие с природой, а неразрывно связанные с нею. Что-то с ними стало несколько лет спустя

Вниз по Амуру. Фото Л. М. Шульпина

Башня для обороны от хунхузов на хуторе Худяковых.
Фото Л. М. Шульпина

Формозов за работой у палатки на Сихотэ-Алине.
Фото Л. М. Шульпина

Леонид Шульпин (1905–1942)

при коллективизации?». В советское время хутор Худяковых числился сначала артелью, затем
«показательным совхозом». К 1930 году (по другим сведениям, в 1929 г.) артель была закрыта, ее участники раскулачены и сосланы… на запад, в Амурскую область. К 1930 году из шести братьев в живых оставалось только три, зимой того же года один из них замерз на охоте.
К концу 20-х годов Худяковых вместе с женами и малыми детьми было уже 150 человек (Письмо
С.Р. Смирнова сестре, в кн. «Дедушка, Grand-pere, Grandfather»). История этой замечательной
семьи до сих пор не написана. Потомки Леонтия Худякова сейчас живут по всей стране, от Владивостока до Краснодарского края.
Следующая короткая остановка была еще дальше на запад, поблизости от китайской границы,
на станции Хорватово. Затем путешественники вернулись во Владивосток и оттуда на корабле
прошли до бухты Тетюхе (ныне Рудная), по долине реки поднялись в верховья одноименной
реки и перевалили на западный склон Сихотэ-Алиня. Вернувшись к побережью, Формозов
и Шульпин первоначально планировали так же с моря попасть в окрестности порта Советская
Гавань. Но затем решили изменить план. Формозов писал:
Пароход, который должен был вести нас на север, предполагал выйти из Владивостока
3.VII, но даже и 6.VII не было телеграммы о его выходе. Значит, в Тетюхе он пришел бы
числа 8, да до Совгавани (быв. Императорская Гавань) ходу дней 8–10 (смотря по погоде) +
на обратный путь до Владивостока еще дней 12, всего набегает почти с месяц. И это для
двух недель работы! Решили плюнуть на морские разъезды особенно потому, что посадка
и высадка здесь страшно трудны, а расписание не соблюдается. На северную часть берега
(залив Де-Кастри) я попаду с Амура.

Еще раз вернувшись во Владивосток, Шульпин и Формозов выехали поездом в Хабаровск, оттуда пароходом спустились вниз по Амуру до села Софийского, где задержались для изучения фауны Нижнего Приамурья на 6 дней (20–25 июля). Формозов коллектировал мелких
млекопитающих при помощи специально вырытых для ловли канавок, а Шульпин широко
перемещался по окрестным сопкам в поисках новых, еще неизвестных ему видов птиц. Там
произошел колоритный эпизод. А.Н.Ф. рассказывал, что копать канавку для ловли грызунов
«в комариной сетке было душно, я снял ее и остался с открытым лицом.
Навстречу от канавки, над которой я гнул спину, с жадным стоном крыльев понеслась густая мгла комаров и мошек. Они лезли в глаза, уши и ноздри, жгли лоб и губы,
облепляли шею и плечи, заползали за воротник. От них можно было дойти до бешенства или сойти с ума. Фыркая, я давил их грязными от земли руками, смешивая
землю, кровь и комариное месиво с потом, который катился по лбу. Я отплевывался
и чихал, непрерывно мотал головой и ругался и все копал эту проклятую канаву. Она
была полна толстыми камнями и корнями. Выворотить их было нелегко. Я клял таежный гнус, идиотов, что летом ездят на Дальний Восток за зверюшками, точно мышей нельзя найти осенью, клял чертову амурскую тайгу и корни, мешающие копать,
жаркую погоду, дьявола, занесшего меня сюда, и опять принимался за комаров и
мошек.
Мой спутник — Шульпин, как потом оказалось, осторожно подошел в это время
на голос и, прячась за деревьями, полностью записал мой трагический монолог. Я так
и не узнал бы об этом, если бы вечером в школе [путешественники остановились в пустующей летом школе], он не прочитал мне свою «стенограмму». Признаюсь, я обмер,
когда прослушал с начала до конца это ужасающее произведение! Хорошо, что такую
запись он никогда не сможет напечатать.
Дня через два, собирая утром зверьков из ловушек, я услышал на тропе легкие, осторожные шаги. “Опять Леонид лезет, хочет еще монолог записать... Нет, теперь ты
меня не проведешь, — подумал я и громко крикнул: — Леня!” На тропе испуганно
рявкнул большой зверь, затрещали кусты, и все стихло. Я напугал медведя, пробиравшегося вдоль речки».
От Софийского через озеро Кизи дошли до реки Таба, от нее по древнему волоку, перевалив через Сихотэ-Алинь в его северной части, вышли к морскому побережью. Вернувшись
в Хабаровск, путешественники расстались. Для Шульпина это был конец полевого сезона, а Формозов надеялся еще поработать в среднем течении Амура. Работа в предгорьях
Малого Хингана, в окрестностях станицы Радде, не состоялась. И последней остановкой
А.Н.Ф. было село Игнатьевка под Благовещенском. Только в первых числах октября Формозову удалось завершить все дела в Хабаровске и выехать в Москву. Дальневосточная
коллекция рисунков насчитывает 70 рисунков, выполненных черным карандашом, 35 —
цветными и всего 3 акварели.
В 1929 году Александр Николаевич снова отправился на Север, на этот раз местом работ стал архипелаг «Семь островов», а основным объектом обыкновенная гага. Позднее
по его проекту на этом архипелаге был организован заповедник. Помогал Формозову
в работе юннат Шура Максимов, ставший впоследствии радистом-полярником.

Женщина с ребенком в люльке. Фото Л. М. Шульпина

В гиляцкой фанзе. Фото Л. М. Шульпина

В середине июня 1930 года А.Н.Ф. вместе с 4 юннатами (среди них
были В. Беляев, Б. Красавцев и Анатолий Максимов, ставший позднее известным зоологом, брат Шуры, ездившего с Формозовым на
Мурман) отправился на обследование лесов севера Горьковского края. Довольно быстро из красивого, но обжитого Поназырево
исследователи переселились в глухую таежную деревушку в 9 км
к югу — Киселево. Там ребята вместе с Формозовым работали до
начала августа. Киселево было небольшой деревней даже в те времена — всего 17 дворов, соседняя с ним деревня Яковлево, где
Формозов также регулярно останавливался, была чуть больше —
34 двора. Александру Николаевичу эти места очень полюбились,

А. Н. Формозов в Киселево на охоте. Октябрь 1933.
Фото А.А. Максимова
Киселево. 2-й дом от околицы служил базой Формозова. Фото И. М. Олигера

и он приезжал в Киселево и Яковлево каждую осень в течение 11 лет, а также
несколько раз зимой и весной. Основной задачей его исследований было изучение колебаний численности промысловых животных. С лета 1937 года в Киселево
стал ездить Иван Михайлович Олигер (1909–2012). Олигера и Формозова многое
объединяло, оба они были нижегородцы, оба в детстве входили в круг ребят, опекаемых замечательным нижегородским краеведом Николаем Александровичем
Покровским (1881–1943). Слова «юннат» еще не существовало, поэтому все юные
любители природы, которые группировались вокруг Покровского, звались попросту «ребятишки». Шура Формозов был из самого раннего поколения «ребятишек»,
Ваня Олигер — из одного из последних. В 1935 году Иван Олигер поступил на
биологический факультет Ленинградского университета к профессору Догелю
и собирался специализироваться по паразитологии. Как-то, будучи проездом в
Москве, Олигер навестил Формозова. Александр Николаевич предложил ему тему
по паразитологии тетеревиных птиц, так как предполагал, что заражение паразитами может играть решающую роль в изменениях численности рябчиков, тетеревов и глухарей. Эту идею Валентин Александрович Догель горячо поддержал. Так,
Ваня Олигер стал проводить все лето в любимых формозовских местах. И Формозов, и Олигер дружили с местными мужиками, все они были охотниками, великолепно знали повадки таежных животных и потому могли рассказать биологам
немало интересного.

Вот как описывает Иван Михайлович Олигер приезд А.Н.Ф. в Киселево осенью
1937 года.
И вот, наконец, в конце сентября приехал Александр Николаевич. О его
приезде, конечно, скоро узнала вся деревня. И уже к вечеру к нам в дом
потянулись один за другим мужики. Уселись на лавки, стоявшие вдоль
стен, или просто на пол, закурили махорочные самокрутки, и начался
неторопливый разговор. Сначала спрашивал Александр Николаевич —
о том, кто сколько добыл белок, куниц, зайцев, глухарей, каков был урожай
черники, брусники, грибов. А затем принимались спрашивать и мужики.
— А штё, Лексан Николаиц (говор там был костромской, вятской, северный), — не слышно ли в Москве насчет налогу, не будут ли снижать?
Ну, что мог ответить на такие вопросы Александр Николаевич в 37-м году?
— Али нет? О-хо-хо, уж больно худо живем-то!
Беседа тянулась часа полтора-два. Наконец, махорочный дым настолько
заполонял избу, что Александр Николаевич не выдерживал, вставал и открывал сени, и мужики понемногу начинали расходиться.
И Формозов, и Олигер одевались в лес по-местному, по-мужицки, ходили в
лаптях, но в этом не было ни рисовки, ни стремления подладиться, а только,
так сказать, производственная необходимость. Олигер в своих воспоминаниях
поясняет:

Санушко Зайцев, лучший киселевский охотник, друг А.Н.Ф. 1959. Фото И. М. Олигера

Большинство городских охотников ходило на охоту в кожаных сапогах
[резиновых еще не было], но они очень тяжелые и к тому же часто пропускают воду, а для многих деревенских охотников были и дороги. Поэтому
большинство деревенских охотников обувалось в липовые лапти, обувь
очень легкую, удобную и дешевую. <…> Но лапти, конечно, легко промокали. Летом это было не страшно, а осенью деревенские охотники надевали бахилы — кожаные беспяточные длинные чулки, с одним продольным боковым швом; они были практически непромокаемы, особенно если
их предварительно смазать дегтем. Поверх бахил, чтобы не порвать их о
камни и сучки, опять-таки надевались лапти. Такую обувку в киселевских
лесах использовал и Александр Николаевич.

Марья Пантелеевна и Кузьма Петрович Зайцевы, хозяева киселевской
базы Формозова. Фото И.М. Олигера

А.Н.Ф. любил подчеркивать, что сапоги гремят и хрустят, задевая за сучья, а в
лаптях охотник идет мягко и бесшумно, как лесной хищник.
Сейчас ни Киселева, ни Яковлева нет на карте. Соседнее село Панино, которое Формозов считал слишком людным, превратилось в маленькую деревню,
наподобие тех, какими были стационары Формозова 70 лет назад. В 2000 году
я ездил туда и нашел трех людей, которые знали моего отца. «Ой, вспомнила,
вспомнила, видела его, — сказала мне бабушка лет семидесяти с лишним. — Он
ведь мне платье-то фланелево прислал. Я в ём в первый класс пошла!»

* * *
Рисунки из четырех регионов — Монголии, Мурмана, Дальнего Востока и Шарьинского района Костромской области — составляют основу данной книги, и большинство из них публикуется впервые. Одну из своих научно-популярных работ отец хотел
назвать «От Мурмана до Каспия». Заглавие этого первого альбома рисунков А.Н. Формозова — память о том не осуществленном
проекте. Последовательность глав-путешествий выстроена не в хронологическом порядке, а по географии — с севера-запада
на юго-восток. Рисунки сопровождают цитаты из научных, научно-популярных работ, писем и дневников Формозова. Все цитаты
выделены желтым фоном, их источники приведены в соответствующем разделе в конце книге. Текст составителя на белом фоне.
Формозов был художником-самоучкой. Первые уроки правильного обращения с акварелью он получил только в 1922–1923 годах от В. А. Ватагина. Тогда же М. Д. Езучевский научил его работать с пастелью. Но пастель оказалась очень неподходящей
техникой для полевых условий. В монгольскую экспедицию 1926 года А.Н.Ф. еще возил с собой громоздкий ящик пастельных
мелков. По-видимому, единственная пастель, привезенная из этой поездки (стр. 170), была последней работой в этой технике,
выполненной им в природе. Постепенно он отказывался и от акварели (если на полевые сезоны 1926 и 1927 годов приходится
31 акварельная работа, то на два следующих года — только 7). На моей памяти он в поездки и походы в природу акварельные
краски уже никогда не брал. С годами у него выработалась собственная техника рисунка в полевых условиях. Он использовал
цветные карандаши или чаще только черный карандаш, который называл «негро». Карандаши путешествовали в продолговатом
берестяном туеске, сплетенном по заказу отца в Киселево. Рисуя, папа высыпал карандаши в фуражку, а под бумагу подкладывал специальную гладкую фанерку по размеру полевой сумки.
Зоологический рисунок был неотъемлемой частью научного творчества Формозова. Собственно, и стал А. Н. Формозов широко
известен как ученый благодаря своим рисункам. Его книга «Спутник следопыта» вся построена на иллюстрациях (в последнем 8-м издании их 370). В 30-е и 40-е годы юные биологи росли, читая «Спутник», и поступали в университет, чтобы учиться
у Формозова. Рисунки сделали его кумиром нескольких поколений московских студентов. А.Н.Ф. преподавал на биологическом
факультете МГУ с 1930 по 1956 год. В то время не было ни красочных определителей, ни диапозитивов, ни хороших проекторов.
Многие из представленных в этой книге рисунков служили иллюстрациями к лекциям Александра Николаевича. Они подчинены
целям педагогики — например, среди портретов птиц преобладают профильные, так лучше видны и запоминаются определительные признаки. Перед каждой лекцией А.Н.Ф. раскладывал множество рисунков на передних столах аудитории. Часто и рисовал
во время лекций. Когда вдруг после нескольких штрихов мела на доске появляется портрет зверька, заблестит его живой глаз,
у присутствующих остается ощущение чуда. После лекции студенты собирались вокруг передних столов, рассматривали рисунки, Формозов давал пояснения. Можно догадаться, какой след в душах будущих зоологов оставляло природное многоцветье
формозовских рисунков в те почти монохромные времена. Ученик Формозова, сам замечательный зоолог и художник-анималист
Владимир Моисеевич Смирин, писал, что «совмещать научную работу и серьезное рисование необычайно трудно, и Александр
Николаевич временами очень страдал от этого». Я с этим не согласен. Если первая половина фразы относится в первую очередь
к самому В. М. Смирину. Он, человек ранимый, сомневающийся, действительно с трудом и мучениями всю жизнь искал баланс
между наукой и искусством. Вторая часть фразы просто неверна. Художественное творчество и научная работа сочетались
у А.Н.Ф. очень органично. Он всегда щедро иллюстрировал свои статьи и книги. Но изобразительное искусство было для Формозова куда большим, чем ремесло иллюстратора. Я бы сказал, что это был один из его способов общения с природой. Он пропускал через себя красоту и запечатлевал ее.
А.Н.Ф. рисовал почти всю жизнь, 62 года из 74 прожитых лет. Последний его набросок датирован 23 декабря 1972-го, за год
(без одного дня) до его смерти.

(два путешествия на Мурманское побережье Баренцева моря в 1927 и 1929 годах)

Шхуна «Шарлотта»
на Кильдинской салме,
Мурман. Сентябрь 1927

Первая поездка на Мурман в 1927 году была, пожалуй, самым неожиданным и романтическим путешествием за долгую
экспедиционную жизнь А.Н. Формозова. В июне 1927 года Формозов ждал выезда на целых пять месяцев в экспедицию
Академии наук в Афганистан. Он уговорил студентку Второго МГУ Любовь Промптову, в которую был влюблен, тайно расписаться перед расставанием на столь долгий срок. Вскоре после этого Люба уехала на практику на Мурманскую биостанцию.
К началу июля выяснилось, что афганская экспедиция отложена на год (в итоге она так и не состоялась). Неожиданно
Наркомзем предложил Формозову изучить на Мурманском побережье возможности островного разведения песцов по подобию Командорских островов. Александр устремился вслед за своей женой-невестой. Они вместе провели 1 месяц на острове Кильдин, где жили у местных норвежцев Эриксенов. Так неожиданно не предвиденная командировка на Мурманское
побережье стала для Формозова и свадебным путешествием. По материалам поездки А. Н. Формозов опубликовал статью
«Остров Кильдин и его фауна», воспоминания о ней оставила и его первая жена Любовь Николаевна Формозова.
Весной и летом 1929 года состоялась вторая поездка Формозова на Мурман. Его спутником был в то время юннат Александр Максимов. После короткого заезда на озеро Имандра Формозов провел почти месяц на архипелаге Семь островов,
в основном на острове Харлове. В качестве комментариев к рисункам использованы письма и полевой дневник Формозова
и его научно-популярный очерк «У студеного моря». В 1938 году по предложению Формозова на архипелаге Семь островов
был организован одноименный заповедник, сейчас он считается филиалом Кандалакшского заповедника.
Третий и последний раз А.Н.Формозов был на Мурмане в марте 1931 года, детали этой поездки неизвестны.
13

, 1927

Вид на горло Кольского залива и вход в Екатерининскую гавань с горы Вестник. Чижевский маяк, о-в Седловатый и т.д. Август 1927

Старое поморское слово «губа» означает то же, что и норвежское слово «фиорд», но если я скажу вам: мы едем в Пала-губу, — это прозвучит, пожалуй, и менее выразительно, и более скромно, чем Пала-фиорд. Впрочем, неважно; это окруженное горами покойное и затихшее,
как лесное озеро, пространство вод вряд ли нуждается в особо звучных наименованиях. Там самая лучшая литораль из всех имеющихся
близ Мурманской биологической станции, самая богатая обнажающаяся при отливе прибрежная полоса, на которой под камнями и в скользких водорослях прячутся морские звезды и крабы, быстрые, тонкие, как змейки, литоральные рыбки-маслюки, тысячи бокоплавов, мелкие
актинии, целые грозди мидий и другие моллюски, то в виде крышечек, то в виде тарелок — вся та живность, какую смотрят, ловят, разводят
и изучают студенты, приезжающие сюда со всех концов страны.

Екатерининская гавань у Мурманской биологической станции

А какая морошка по берегам, как густо растет темно-синяя черника и сизая голубика среди мелких пахучих кочек, перемежающихся
со скалами, пестрыми от лишайников, и болотцами, снежно-белыми от хохолков пушицы! Всякий отправляющийся в Пала-губу на литораль
возвращается не только с банками, переполненными медленно копошащейся живой добычей, но и с губами, синими от ягодного сока.
Но не за морошкой, не за водной живностью приплыл я в Пала-губу.

На Пала-губе произошло первое знакомство Формозова
с фауной Баренцева моря. И в 1927-м, и в 1929 годах
прежде, чем отправиться в поле, Формозов по несколько дней помогал с музеем биостанции, рисовал
по заказу ее заведующего ихтиолога Н.П. Танасийчука
всяческую морскую живность. Что случилось с этими
рисунками — неизвестно. В 1933 году 25 сотрудников
Мурманской биологической станции были арестованы ОГПУ, 22 из них — осуждены, а станция закрыта.
В архиве сохранился лишь один не законченный рисунок морского ангела, который, вероятно, предназначался изначально для музея биостанции.

Серебристая чайка. Мурманская биологическая станция. 31 июля 1927

Морской ангел (Clione limacina) — живущий в толще воды
брюхоногий моллюск. Мурман. Июль 1927

«Чайки ноют, стонут, мяукают», «жадно воют», и, конечно, «хохочут»… Эти
и многие другие красочные эпитеты повторяются у Формозова из письма в письмо, из описания в описание. Крики серебристых чаек — такая же неотъемлемая часть мурманского пейзажа, как и полярные белые ночи. Эти характерные
и запоминающиеся звуки орнитологи обозначают весьма бесцветно «долгий
крик». Серебристые чайки — фоновый вид Мурманского побережья, но рисовал
А.Н. Формозов их совсем немного, наверное, потому, что близкая форма, чайкахохотунья, уже была хорошо ему знакома по путешествиям на Каспий и Черное
море.

Камень со злаковой дерновиной и мхом во впадине, удобренной чайками. О-в Зеленый в Пала-губе. Июль 1927

Его, эколога, гораздо больше интересовали результаты деятельности чаек. Оказалось, что они в течение многих лет так обильно
удобряют свои любимые наблюдательные посты, камни, что на них, на щедро удобренной азотом почве, вырастает особая «биогенная»
растительность — густая и ярко-зеленая.

Птенец чистика из Пала-губы. 28 июля 1927

И конечно, внимание Формозова привлекали характерные
только для северных морей птицы из подотряда Чистиковых, которых ему никогда раньше встречать не приходилось.
В первые же дни в Пала-губе ему удалось познакомиться
с чистиком, птицей, давшей название и этому подотряду.

Чистик, плавающий у острова, на котором у него гнездо. Крик — циии-иии, двусложный высокий свист. Прежде чем нырнуть, смотрит
под воду, высматривая добычу. Ныряя, чистик подпрыгивает, при этом мелькает распушенный хвостишко и концы раскрытых крыльев.
Остров Зеленый в Пала-губе. Июль 1927

Пароход на Кильдин сопровождал малый полосатик (определение Ольги Филатовой). Интересно, что в начале XX века в России
не было надежных определителей по китообразным, и Формозов ошибался, называя всех крупных баренцевоморских китов «косатками»

Чистик, испуганный пароходом, не может подняться сразу, а долго разбегается, оставляя на воде круги

Заданием, полученным Формозовым в Москве, было обследовать
остров Кильдин, чтобы выяснить, можно ли там разводить песцов,
как на Командорских островах. Оформив нужные документы в местных инстанциях и списавшись с Москвой о продлении отпуска, Люба
смогла присоединиться к мужу в этой поездке. Неожиданно в ночь
с 29 на 30 июля без расписания пришел рейсовый пароход. Путь
до Кильдина, по воспоминания Л.Н. Формозовой, занял всего
3 часа, но и они нашли отражение в художественной летописи путешествия.
Моевка у устья Кольского залива. Кольский залив у океана.
29/30 июля 1927

Пароход на подходе к Кильдинскому становищу. На память о свадебном
путешествии А.Н.Ф. сделал книжечку с маленькими (частью шуточными)
рисунками, иллюстрирующими самые значимые происшествия *
(здесь и далее рисунки из этой серии отмечены звездочкой)

Любовь Николаевна писала, что «высокий черный остров Кильдин
в ясные дни был даже виден из Александровска» (ныне Полярного).
«Лоция Мурманского берега» сообщает: «Остров этот гористый
и высоко приподнят над уровнем моря, но, в противоположность
горам мурманского берега он имеет плоскую, платообразную
вершину, пересеченную небольшими впадинами. Кильдин сложен
из древних осадочных пород (кварцевых и доломитовых песчаников, песчаников с глауконитом и др.), а мурманские берега, сглаженные ледниками, — из гранитов, этим и объясняется разница
в формах поверхности. <…>
К юго-западной оконечности — мысу Бык, или Быкову-мысу, —
берег имеет вид обрыва высотой 200 метров, верхняя часть которого совершенно отвесна, с половины высоты и до подошвы
видны осыпи, делающие нижнюю часть обрыва немного отлогой».

К северу от Быкова утеса. Западная
оконечность о. Кильдин.
11 сентября 1927

Мыс Пригонный на южном берегу
Кильдина дальше всего выдается в салму.
Он увенчан большим (в человеческий рост)
каменным туром

Формозов писал о Кильдине: «Остров
необычайный, красивый, а некоторые
места величественны до жути».
И сухие строки «Лоции»: «Южный берег,
имеющий у воды низменную неширокую площадку, возвышается амфитеатром, четырьмя довольно правильными
террасами или уступами и, поднявшись
до высоты 500 футов над уровнем моря,
заканчивается ровной стенообразной
поверхностью».

Прибой у восточной оконечности Кильдина. Полный отлив. 18 сентября 1927

Лоция: «Восточный берег Кильдина сравнительно невысок, но тоже довольно крут, только низменная полоса у его подошвы гораздо шире, чем у южного берега».

Почти всюду вдоль северного берега,
а особенно в западном и восточном концах острова, в полосе отлива и несколько
дальше вглубь моря, лежат отдельные большие обломки пластов песчаника и целые
гряды, о которые разбивается прибой;
но они недостаточны, чтобы прикрывать
сколько-нибудь значительные пространства. <…> Поэтому водяные птицы, питающиеся в прибрежной мелководной
полосе, <…> не имеют у Кильдина вполне удобных условий существования. <…>
На большом камне, известном у рыбаков
под именем «Комод» (к северо-востоку
от мыса Бык), бакланы собираются в числе 1–2 десятков. Здесь же иногда делают
гнезда 2–3 пары; отдельные гнезда помещаются кое-где и на пахтах.
Отдыхающие бакланы на скале «Комод». Северный
берег западной оконечности Кильдина.
11 сентября 1927

Северный берег о-ва Кильдина
«у 2-го падуна». 2 сентября 1927

Рис. 14_6. Северный берег о-ва Кильдина «у 2-го
падуна». 2 сентября 1927

Вот как Любовь Николаевна Формозова описывает прибытие на Кильдин.
«Резко врезалась мне в память такая картина. Чуть ли не веревочная лестница, по которой я слезала с высоченного борта парохода в маленькую
пляшущую лодку. Черно-зеленая волна поднимает и опускает маленькие
“пашки” с сетями, наваленной на дно рыбой и стоящим с веслом человеком. Лодок масса, все жмутся к пароходу, кричат непонятное на норвежском языке, что-то кидают с парохода в большие “ёлы”. Гудит басом пароход. Ветер надувает паруса многочисленных яхт, которые точно без дела
носятся недалеко от берега. Я была так измучена необычными впечатлениями, бессонной ночью, страхом от качки и волн, что тут же на берегу у вещей сразу заснула, как только ушел А.Н. Проснувшись, я увидела, что лежу
на берегу на крупной гальке, а волны подкатываются прямо к ногам. Везде
валяются головы рыб, разложены и висят на шестах сети, втащены лодки,
торчат весла и свернутые паруса, на веревках как белье сушится и вялится
рыба. Воздух напоен запахом этой рыбы, соли, морских водорослей, йода
и воды. Посреди всей этой прелести мотается на шесте синий почтовый
ящик и гудит от ветра. Надо мной носится масса птиц. Резко кричат и хохочут
чайки...»

Кильдинское становище. Сентябрь 1927

Кильдинский почтовый
ящик, этот «форпост
цивилизации на краю
света», произвел на
путешественников
большое впечатление *

Устроиться Формозовым помог «король
Кильдина» Карл Иванович Эриксен (1872–
1942), представитель второго поколения
норвежцев, приглашенных правительством
Александра II осваивать Русский Север.
На сведения, полученные от него о былой
и современной фауне острова, ссылался
А.Н.Ф. в своей кильдинской статье.

Люба спит в гигантской норвежской люльке,
рассчитанной на младенца-богатыря.
(Зоолог В.А. Фаусек, посетивший Кильдин
в 1889 г., писал, что Эриксены отличались
могучим телосложением)*

Любовь Николаевна вспоминала: «Мы перетащились в небольшой чистенький домик рыбака-норвежца, со светелкой и красивыми окнами. Он и его
жена едва знали несколько слов по-русски. Однако
мы поняли, что они согласны дать комнату и кормить
нас. Чудесная это была комнатка. Главное в ней
была кровать-люлька, сработанная хозяином. Высокие края, как заборы, а внутри гнездо с периной.
Я могла лежать там только, поджав ноги. А.Н. спал
на полу на бурке, которую постоянно возил с собой. Стол и табуретки также были самодельные.
В плохую погоду мы предпочитали сидеть на бурке.
Кормили нас очень вкусной свежей рыбой в разных
вариантах. Супа там не ели. Особенно была хороша
камбала, которую я впервые видела живьем. Ловить
ее ничего не стоило. Камбала прекрасно ловилась
на мидии, а их было много на берегу. Я одна выезжала на ”пашке”, спускала в воду вилкоподобную
снасть с грузиком, и через какой-нибудь час в лодке
уже нельзя было стоять. Интересно, что не успеешь
спустить, как три камбалы хватали три крючка —
и тащи их наверх. Все дно лодки было покрыто трепыхающейся рыбой. Кроме рыбы подавалась морошка: свежая, моченая, вареная и в тесте. Чудная
ягода! <...> У хозяев была и корова. Ее кормили
так же как и людей, главным образом рыбой».

Камбала и ее ловля *.
(После отъезда Любы, оставшись
на Кильдине для продолжения
работы, А.Н.Ф. посылал жене
в Москву самодельные открытки
от имени разных обитателей
острова и окрестных вод
с их портретами. Эта (слева)
от М-m Лиманда (урожд. Камбала)

В 1927 году на острове проживало 169 постоянных жителей, колонистов, и 390 рыбаков, приехавших на сезонный лов рыбы.
Основное занятие жителей — рыболовство,
а точнее — тресковый промысел. Лов производится ярусом, реже (осенью) на поддёв. Ловят к северу от острова, огибая его
восточный или западный конец и уходя на
несколько километров в море.

Основой кильдинского рыболовного флота
в 1927 году были парусные ёлы.
Обрабатывали рыбу, или по-местному «шкерили», прямо на борту ёлы в бухте на салме.
В большом количестве скопляются чайки
у становища, где по утрам, пока люди спят,
с тысячу птиц хозяйничает на рыбных отбросах. Моевку привлекает в бухту обилие
молоди промысловых рыб, кормящейся также отбросами.
Ёла на Кильдинской салме. Сентябрь 1927

Кильдинцы «шкерят» в шумном облаке морских «санитаров»:
моевок и серебристых чаек. 3 сентября 1927

«Кубаса» (буи для ярусов) с оснащением: «кухтелями и бочонками». Кухтеля (стеклянные
шары), обвязав веревкой, привязывали к кубасу

После окончания морской жизни ёлы начиналось ее «сухопутное» существование.

«Отдых». 3 сентября 1927

Из кормовой части ёлы строилась своеобразная избушка.
3 сентября 1927

Середина ёлы продолжала служить в качестве сарая
или шалаша. 3 сентября 1927

Шуточный рисунок о путешествии на материк для сбора морошки.
Подпись под ним «Морское путешествие (без последствий)
и тридцать тысяч галсов из-за ведра морошки или
почему Колькина ёла хуже моторного бота»*

Морошка

По словам старожилов, прежде на Кильдине лопари и колонисты держали несколько тысяч оленей; эти стада выбили ягельники, а также истребили
морошку. <…> Морошки на острове много меньше, чем на берегу материка, она встречается в незначительном числе на плоскости южного берега и кое-где
по болотам на плато вершины. 1927 год.

Отдавая дань прогрессу и утверждая превосходство «моторного бота» по сравнению с «Колькиной ёлой», Формозов
не совсем прав. Кильдинцы цену лодкам прекрасно знали.

На берегу у становища без дела лежали забракованные рыбаками ёлы, которые построил на верфи «Севкорыбы» в Архангельске английский
мастер, работавший раньше, по словам К.И. Эриксена, лишь «гулящие яхты». (Карл Иванович, конечно, имел в виду — «прогулочные»)

К этому походу «в 30 тысяч галсов» относится и рисунок самого распространенного кильдинского
куличка — морского песочника. На Кильдине он гнездился по каменистым участкам северного
и восточного берегов.

Морской песочник на литорали Мурманского берега близ о-ва Малый Кильдин (маленький остров посередине
Кильдинской салмы, см. с. 29). 14 августа 1927

Тресковые головы сушатся разрезанными пополам. 17 июля 1927

Вялящиеся тресковые головы, упомянутые выше Л.Н. (их же связки на рисунках), были неотъемлемой частью поморского обихода и ландшафта Кильдинского стойбища. Это традиционный
норвежско-поморский корм для коров. Говорят, что при такой коровьей диете молоко становится
совершенно необычного вкуса. Некоторые традиционные поморские блюда, например молочный
тресковый суп, могут быть приготовлены только на таком молоке.

Стог сена огорожен от скота старой «звериной» (тюленьей) сетью

Но не только тресковые головы служили пищей кильдинским коровам. А.Н. Формозов писал:
Остров богат хорошими пастбищными угодьями, каких не найти на Мурманском берегу. <…> Сенокосы, расположенные по южному
берегу, поднимаются местами до самого плато, но используются только в полосе ближайшей к салме, так как сено приходится переносить на себе до карбасов, на которых оно доставляется на становище. По рассказам колонистов, случаются, однако, годы, когда
сметенный с вершины снег лежит на южном берегу так долго, что травы не успевают развиться.
На морском зверином промысле на Кильдине применяются ставные сети с крупной (170 мм сторона квадрата) ячеей, высотой
6,5 метра и длиной до 320 метров. <…> Колонисты промышляют в удачный сезон от 300 до 1000 штук на лодку.

Южный берег Кильдина. Вид на мыс Бакланий в устье Кольского залива. Август 1927

Сейчас о Кильдине пишут как об острове абсолютно безлесном. Но в начале ХХ века это было не так.
На крутых склонах между нижними террасами в западной половине острова имеются отдельные колки корявой березы
(Betula tourtuosa), достигающей 20 см в диаметре у комля и 2 м высоты; здесь же имеется рябина, одиночные кусты смородины и крошечные осинки. «Леса» эти довольно быстро вырубаются (хотя северный берег богат плавником, который, к сожалению, трудно вывозить); а так как в условиях полярного климата они плохо возобновляются, то в нескольких местах от них
остались только пеньки. Характерно также, что колки приурочены к западной, более удаленной от становища части острова.
Вероятно, ранее они были распространены и к востоку.

Простертая по земле карликовая березка (Betula nana). О-в Кильдин. 6 сентября 1927

Одна только карликовая березка равномерно распространена на значительном пространстве острова, будучи стелющейся и приземистой
на местах, не защищенных от северного ветра, и прямостоящей в местах укрытых.

Оказавшись на Кильдине, А.Н. Формозов и Любовь Николаевна
вместе обследовали остров. Некоторые из их приключений оказались запечатлены в маленькой памятной книжечке шуточных
рисунков.

«Откуда рисовались поморские могилы».
(Во время непогоды молодожены спрятались
под перевернутой лодкой)*

Формозов не терял времени
и нарисовал из этого убежища
пейзаж южного берега острова
с памятным крестом
о погибшем рыбаке

Одной из достопримечательностей северо-восточного берега Кильдина были своеобразные скалы-«сундуки».

Одна из скал-«сундуков»
на северо-восточной оконечности
Кильдина. 5 августа 1927

Скалы-«сундуки». Северо-восточный берег Кильдина

А к тому же
скалы-«сундуки»
с подветренной стороны
были отличным
убежищем от дождя *

Красивым памятным местом, куда часто ходила чета Формозовых, был и кильдинский маяк. Как сообщают справочники, «в 1909 году на южной
оконечности мыса Могильный для опознания восточного входа в пролив был сооружен малый маячный огонь». На квадратном фундаменте стояла восьмигранная железная башня, оснащенная фонарем, в котором автоматически работал ацетиленовый осветительный аппарат. В 1931 году
на Кильдине заложили другой маяк на северном берегу на утесе Лихой. С этого момента новый маяк стали называть северным в противоположность старому — южному.

Маяк на юго-восточном берегу Кильдина. 26 августа 1927

Знаменит Кильдин и необыкновенным Могильным озером. По происхождению это
отделившаяся от Кильдинской салмы бухта. Верхний слой воды в этом озере пресный, ниже идет слой соленой воды, а еще ниже безжизненный раствор сероводорода. Это озеро известно эндемичным подвидом пресноводной трески, который
сейчас включен в Красную книгу России. 31 августа на Могильном озере Формозов
отметил и зарисовал круглоносого плавунчика. Он писал, что «плавунчики стали
заметны только под осень, когда соединились в стаи».
Еще более знаменательная встреча произошла там же 16 сентября. А.Н.Ф. добыл
первую и единственную в своей жизни выдру. Потом этот экземпляр долго служил
на занятиях нескольким поколениям студентов, а сейчас хранится в Зоологическом
музее Московского университета.
Круглоносый плавунчик в осеннем наряде
на воде озера Могильного. 31 августа 1927

Это был взрослый самец, перебегавший из озера Могильного к морю. <…> Поразительная прозрачность морской воды облегчает ей ловлю рыбы, но, видимо, нуждаясь
в пресной воде для питья, она держится поблизости от устьев речек. <…> На острове,
мне кажется, берега салмы, обеспечивающей выдру рыбой, недостаточно удобны для
устройства нор: они слишком каменисты. Косвенным доказательством этого являются,
быть может, следы непосильной работы на лапах добытого мной экземпляра. Когти на
его задних конечностях стерты и обломаны и сорваны почти до основания. <…> В желудке [у него] была мелко нажеванная рыба (видимо, треска Могильного озера) и вода.

При ранних осенних сумерках выдра перебегает из озера в салму,
ее портрет и перепончатая правая задняя лапа с когтями, сточенными
о каменистые мурманские берега. 16 сентября 1927

Главной задачей Формозова на Кильдине были исследования песцов. Но возник ряд
трудностей.
29 августа он писал в письме:
Наконец я видел и песцов. Из-за них стыл сегодня ночь на пустынном берегу близко от
западного конца острова. Вечер был облачный, и стемнело рано. Уже лежа в палатке,
я слышал, как негодяи щелкают камешками. Чуть свет пошел по берегу. И вот в одном
месте предстала передо мной пушистая, на фоне ковра вороники совсем белая, зверюшка.
Потом она тявкнула и понеслась не обычным лисьим скоком, а какой-то иноходью, так что
несчастный хвостишка трепался во все стороны. Быстрота и проворство — изумительные.
Песец был далековато, а бинокль мой был весь в дожде, и я не смог насладиться как следует этой твориной. Второго же видел подсматривающим с одного из уступов, он, кажется,
ушел в горы.

Одна из нор песцов, найденных на Кильдине,
была в пещере в сланцах на второй террасе. 28 августа 1927

Формозов неутомимо искал норы песцов, находил
и зарисовывал песцовые поеди. Следы песцов,
нарисованные на Кильдине, позднее были многократно опубликованы в книге «Спутник следопыта».

За все время, проведенное на Кильдине, Формозов видел всего 5 песцов. Песцы оказались очень осторожны, местные жители, как ни странно, тоже. Последнее объяснялось тем, что Кильдин постановлением
Мурманского губисполкома с 1923 года был объявлен заказником,
а с 1926-го — местным заповедником. Охрана была поручена сельсовету, что не мешало нелегальному промыслу и сбыту пушнины. Но
колонисты говорить о песцовой охоте отказывались. Собирать опросные сведения было очень трудно.

Морской ёж, останки кайры
и части костяка трески, съеденных песцами. На всех видны
проломы, сделанные верхними клыками. Кильдин. 30 августа 1927

Любовь Николаевна одновременно училась
и работала, к 1 сентября ей надо было быть
в Москве. Во второй половине августа Формозовы вернулись на Мурманскую биостанцию,
а 23 августа А.Н.Ф. проводил жену в Москву.
К этому краткому пребыванию в Александровске относятся два рисунка.

Осенний ковер тундры. Красноватая —
вороника (Empetrum nigrum), светлые шапки —
ягель (Cladonia sp). Окрестности Александровска.
Август 1927

Береза корявая (Betula tortuosa), оба экземпляра
около 8 см в диамерте у комля. Берег Кольского залива
у Мурманской станции. 19 августа 1927

В ночь с 25-го на 26-е августа Формозов, чтобы продолжить работу по песцу, вернулся на Кильдин. Расставаясь, Любовь
Николаевна явно просила его побольше рисовать. В одном из писем он отчитывался:
Сегодня воскресенье [4 сентября]. <…> Карл Иванович надел новый кофейный костюм, был в гостях у меня, а потом отправился к брату. Он теперь главный ценитель моих рисунков; каждый вечер приходит и спрашивает, что я сегодня рисовал. А у меня
уже кое-что есть показать моей любимой! Одна акварель даже и мне, самому строгому из нас, почти нравится. Это вид на черные береговые скалы и спокойное море от восточной части острова к Териберскому мысу. На море крошечные карбасы — лежат
на ярусах [акварель не обнаружена]. Потом есть акварель маячишки, «сундуков» и «мыса жути» снизу [Пригонного м.], большая
акварель (из окна) — вид южного берега (для Мурманцев), северный берег карандашами и около двух десятков карандашных набросков. Кроме того два портрета — трески и пикши; последняя очень похожа, так что даже хмурый наш хозяин хохотал, глядя
на нее, качал головой и притопывал ногами. Обоих я поймал во время камбальей ловли. <…> Треску (более чем на фунт) поймал
как раз на твою удочку.

Портрет пикши, так понравившийся Эриксену, не сохранился, а вот трески есть. Надпись:
«Треска “туровая”» [она же «турянка», местное название прибрежной трески, отличающейся красноватой окраской —
уточнение Михаила Мины]

Вчера поехали ловить камбалу два Эриксена и я.
<...> Во время ловли я издали заметил птицу, похожую
на чайку, но с носом глупыша. Стали бросать в воду наживку, потом я нарезал кусочки камбалы; над ними закружились чайки, и глупыш, зачертив воду лапами, полетел
к нам. Эриксен уже замахнулся веслом, а эта святая в своей наивности птица все еще спокойно плыла к нашим
рукам, бросавшим кусочки. Признаться, мне совестно
было перед такой трогательной доверчивостью <...>.
Я много ездил, но такого чудака, как глупыш, вижу в первый раз. [Сейчас] он бродит у меня по комнате и…
усердно украшает пол. Сделал несколько его набросков.
Пичуг этих загнала в салму непогода со шквалом <...>.
Прилагаю изображения сцены с глупышем.

Карл и Ален Эриксены и Формозов подманивают глупыша
(самодельная открытка в Москву)

Глупыш принадлежит к отряду трубконосых
(ноздри у него открываются в трубочку) и является ближайшим родичем
буревестников и альбатросов. Гнездится на уединенных островах

На суше глупыш не очень ловок. Кильдин. 8 сентября 1927

Глупыш складывает длинные крылья при посадке

Глупыш «чертит» лапами по воде, взлетая

Глупыш и моевка на воде. Плавающий глупыш сидит глубже, чем чайки, и вообще кажется тяжелее

Весь день смотрел на пролив в окошко; пролив стальной и весь в зыби, дальние горы густо-лиловы и то и дело затягиваются дождем, окно тоже вот уже неделю не просыхает от капель.

Наблюдая за салмой, Формозов видел самые разнообразные сцены из жизни и природы, и людей. Одна из них
напомнила ему кадр из фильма «Жгучие объятия». Эта сценка удостоилась запечатления на самодельной почтовой карточке, вложенной в письмо домашним «в дополнение летописи посланной из Мурманска».

Нечто вроде американской трюковой кинодраки. Моряки, слегка выпивши, «дружески только
обнимались», сопровождая объятия «добрыми пожеланиями»

А вот другая увиденная с берега сцена полна покоя. «Сельдь идет…» В качестве комментария к ней уместна
запись рассказа рыбака из дневника 1929 года.

Один рыбак рассказывал, что белуга обычна в их заливе, иногда бывает сотенными стадами. Густо идет лишь при обилии
сельди. По ней и следят за подходом сельди. «Белужка-дружка», — говорят рыбаки, и кормщики неводных артелей
строго настрого запрещают не только стрелять, но даже дрова рубить на берегу, у которого держатся белухи. Она сгруживает и подгоняет к берегу сельдь, тогда как свинка (ее много!) [дельфин — морская свинья] и нерпа, врезавшись
в стаю, — разгоняют.
Обычно же моевка и серебристая чайка проводят время над водой, часто вдали от берега Кильдина. Тогда стая их, промышляющая сельдь, кажется с острова серебристым облаком над гладью воды.

«Сельдь идет!» Малый полосатик (определение О.А. Филатовой) и моевки
следуют за косяком сельди на Кильдинской салме

В одном из писем А.Н.Ф. отправил «рисунок-воспоминание» об их свадебном путешествии. Как пишет Любовь Николаевна, только на Кильдине
они перешли на «ты».

«Когда я ем морошку, то вспоминается». (Путешествие на ёле за морошкой и охота за чистиком; совместная ловля камбалы;
Люба у «маячишки»; поморник, отнявший рыбку у чайки (Люба очень сочувствовала чайкам и громко возмущалась поведением поморников);
прощание вдвоем с Севером на мысе Пригонном, который Формозовы прозвали «мыс жути».)

Полярники рассказывают, что есть такая «полярная болезнь» — это острая, почти невыносимая ностальгия по Северу, иногда даже до того, как
ты оттуда уехал, только от одной мысли, что уехать придется. Говорят, «полярная болезнь» очень заразна, а в редких случаях даже смертельно
опасна. Кажется, у Формозова была именно она, полярная болезнь, но и был способ лечения — рисунки. День отъезда, 20 сентября 1927 года,
выдался солнечным. И он целый день рисовал. Сначала — незабываемое Кильдинское становище, а потом, с борта парохода, — уплывающие
мурманские берега.

Вид с горы на Кильдинское становище. 20 сентября 1927

Мурманский берег против западной оконечности острова Кильдина. 20 сентября 1927

Быков-мыс, вид из салмы в день отъезда.
20 сентября 1927

Кильдин, западная оконечность. 20 сентября 1927

, 1929

Мурманский берег. 1927

«Мурман! Серо-голубой и прозрачный Мурман, я снова тебя увижу! Жадный вой чаек и грохот прибоя. Тихие вздохи дельфинов над застывшей гладью
заливов. Серые группы оленей среди тундры и скал. Стойбища и маяки, ёлы и карбасы, крепкие бородатые люди в зюйдвестках, запах трески и водорослей... Странное чувство. Я прожил там всего одно лето, а возвращаюсь, как на милую родину. Есть что-то притягательное в воздухе и красках Севера. Они
не обжигают, как на юге, от них не кружится голова. Но тот, кто побывал здесь хоть раз, снова захочет увидеть светлые прозрачные краски незаходящего
солнца, услышать величавую тишину Заполярья», — писал А.Н.Ф. о чувствах, охвативших его перед второй поездкой на Север.

Юго-западный берег Кильдина. 29 августа 1927

Первая остановка была в Хибинах.

Озеро Имандра, губа Белая.
19 мая 1929

На Хибинах белеют большие пятна снега. Огромное озеро Имандра скрыто подо льдом; не видно никакой зелени, почки на березах плотны и тверды,
как зимой. Так 27 мая в центре Кольского полуострова мы застигли ту фазу весны, которая у нас под Москвой бывает на целый месяц раньше.
У Имандры нам нужно было сделать остановку, произвести некоторые наблюдения и дождаться более теплого времени для выезда на Мурман.
<…> Нас повели напрямик через ноздреватый, изрядно потрескавшийся лед Имандры. Вправо тянулась огромная равнина озера с мелкими островками,
обозначенными черными группками елей. Впереди дальний берег Белой губы четко рисовался зубчатой стеной леса. Сырой порывистый ветер мчался
над озером, разбрасывая соловую воду луж. Лед глухо потрескивал и крякал. Озеро вздыхало, медленно пробуждаясь от зимнего сна. Длинные трещины
и широкие забережья, в прозрачной глубине которых сверкало чистое песчаное дно, заставили нас сделать большой обход. Вдоль берега, под первыми
рядами деревьев, лежали большие сугробы снега, принесенные ветром с озера. По следам зайцев, обглодавших ветви на высоте трех метров, видно было,
что снег уже сильно осел. Преодолев сугробы, мы вышли на проталины, зеленевшие мягким густым ковром мхов, зарослями багульника и подбела. Избушка
пахла свежей сосновой смолой и мхом, торчавшим изо всех пазов. <…>

Угнетенные болотные сосны увешаны черным лишайником. 2 июня 1929

Свежая тесовая избушка стоит на бугорке среди елей, за ними едва проглядывает озеро (Имандра, конечно) и синие, все в снегу Хибины.
Сижу на опрокинутых санях у суковатой ели, к которой прибит железный рукомойник. Ровно гудят леса, как в Китеже, да и лес тоже
китежский — тихий, немой, обомшелый. Как хорошо кукует кукушка, я подманил ее сегодня, но жаль было стрелять. За лесом аукается
ее голос, и сразу вспоминается мне Звенигород и еще какой-то старый бор (должно быть, в Макарьеве) и мы с отцом ищем не то тетеревей,
не то землянику. <…>

Заяц-беляк. Юго-восточный берег оз. Имандра, губа Белая. 1 июня 1929

Полярной весной ночная жизнь леса была вся на виду, в ней не оставалось никакой таинственности. Тоненькая ласка бесшумно, как тень, выпрыгнула
из-под кочки, прошлепала через лужу и скрылась у самых моих ног в нору полевки-экономки. Спина ласки была в рыжем меху — зимний белый наряд
она сменила сравнительно рано. Гораздо раньше, чем заяц-беляк, который медленно ковылял мне навстречу через талый снег и сырые проталины. Встав
столбиком на задние лапы, чтобы прислушаться, он сделался как две капли воды похожим на снежного зайчика, вылепленного ребятами. Я стоял тихо,
и большие заячьи уши ничего не услышали. Беляк приблизился ко мне, нагнулся, понюхал мох и землю, прыгнул еще несколько раз и пошел, пережевывая
ягоды брусники. Он жевал их, забавно двигая вправо и влево раздвоенной верхней губой, уставившись прямо на меня и ничего не видя. «Вот длинноухий
тетеря! Ты ведь и впрямь косой», — прошептал я про себя. Беляк был так близко, что я мог бы достать до него стволом ружья. А он все сидел и задумчиво
жевал кислые ягоды. Левая нога моя онемела от неудобного положения; я чуточку качнулся вправо. В одно мгновение, прижав уши, собравшись в комок,
заяц сделал трехметровый скачок, перемахнул через поляну и часто зашлепал белыми валенками лап над лужами, зелеными мхами и рыжими подушками вороницы. Я понял, что неподвижного человека он принял просто за ствол дерева. Малейшее движение незнакомого предмета заставило его пуститься наутек.

Ночной птичий хор мало отличался
от дневного хора, хотя было всего
час-два ночи. Рыжегрудые черноголовые вьюрки однообразно тянули
свое хрипловатое «вжимм», звенели гаички и горихвостки. Белобровый дрозд медленно, словно старую
сказку, повторял строфы несложной
песни. Малиново-красные и серые
щуры перелетали в елях. Они были
еще более смирные, чем у нас на зимовке. Лес ронял последние капли
вчерашнего дождя. Темные ели с
жидкими вершинами были пышнее
одеты ветвями внизу, чем вверху.
У некоторых густые лапы спускались
к самой земле, скрывая подножие,
подобно зеленой юбке. У других макушки сухи, а сучья увешаны длинными лохмами лишайников. Бросилось в глаза, что климат здесь мало
благоприятен для ели; до северной
границы этой породы осталось уже
недалеко. У Имандры она угнетена,
растет медленно и редко дает урожай шишек. В лесу масса ягод, особенно брусники, перезимовавшей
и очень вкусной.
Тока мы так и не нашли, но за неделю, проведенную у Имандры,
насмотрелись на белых куропаток,
гагар и собрали неплохую коллекцию зверушек. Из-за Имандры ушли
уже не по льду — его сильно поломало, а в обход — лесами и топями.
Отмахали верст двадцать и 3 июня
добрались до железной дороги.

В окрестностях этих мест через год
(в 1930-м) был организован Лапландский заповедник.

Кукуша. 29 мая 1929

Засохшая ель «в юбке». Имандра. 1929

Буроголовая гаичка. 29 мая 1929

Средний кроншнеп, представитель
северной фауны (от большого его отличает
меньший и более прямой клюв)

7 июня со станции Имандра приехали в Мурманск.
Здесь также пахнет морем (огурцами), воняет треской от груд бочек, все так же светло немеркнущее почти небо и синие горы в пятнах снега. Гостиница
«Красный мурманец», морошка под дощатыми тротуарами, хвосты дохлых кошек между домами, спотыкающиеся пьяные мореходы — все, всё на своих
местах. И хоть бестолково все по-прежнему, но я здесь страшно рад и счастлив.

В тот же день выехали на биологическую станцию в Александровск.
Уже со дня моего приезда на станцию (7.VI) погода испортилась и дует норд-ост, идут туманы, дождь, два дня был сильнейший снег. Сейчас все тундры
белы — ой и качнет же нас — чую.

Екатерининская гавань в июне 1929

14 июня. Пароход «Сосновец», становище Рында
Третий день болтаюсь на «Сосновце», сегодня, сказали, будем, наверное,
в Харловке. При выходе из Кольского нас встретил крепкий шторм и здоровая волна. Ты помнишь «Сосновец» — он ведь не маленький, так и ему
пеной и брызгами заливало нос, встречные ёлы по временами пропадали между волн до самых парусов. Моментально укачались все женщины,
я хорошо дотерпел до Кильдина, и там спокойно встали в заветрии. Кильдин весь в снегу — самая настоящая зима; местами у берегов большие
табуны пролетной птицы. Стояли тут долго. Я все смотрел на наш домик,
на маяк <…> Все время идет дождь со снегом, свирепейший, пронзительный ветер, на палубе — мразь, травящие стоят в ряд у бортов, но я еду
во 2 каюте и, когда начинает кружиться голова – ложусь спать и сплю до
самой Териберки. Здесь стоим почти сутки. Погода почти все та же. Удил
с парохода, но оказалось очень глубокое место (около 18 м), попадались
только бычки, поймали 6 мелких и трех крупных, из них один даже высовывался из котелка: страшный и пузатый. Мелких выпустил из крупных
сварили уху — ничего.
«Мой самый богатый улов»

Какой-то из подкаменщиков, возможно, бычок-буйвол (Taurulus bubalis). Точное определение по рисунку затруднено — уточнение Михаила Мины

Поморские кресты на гранитных лбах. 1929

И вот Харловка. Пароход загудел сиплым, словно простуженным голосом. Затихла машина, громыхнула якорная цепь, стало меньше
покачивать. Мы быстро выбросили на палубу ящики, палатку и мешки, готовясь к переезду на берег. До него совсем недалеко. Серые
гранитные лбы обрываются над узкой песчаной полоской пляжа, а на них старинные кресты. Вдоль песка белая линия прибоя, пенистая и бурная против устья речки. В щели между скал — горсточка домиков, стая карбасов и ёл, дальше — широкий волнистый скат
тундры, медленно поднимающейся к югу. А над всем этим холодное прозрачное небо и тишина. Тишина такая, что слышно за версту,
как гремит, выбегая к морю, речка, как кричат заунывно вдали гагары и поскрипывают уключины выходящих к пароходу карбасов.

Вершина
в западной части
острова Харлова

Пишу <…> c острова Харлова, который находится в море как раз
напротив того становища Харловки. <…> Харлов принадлежит
к группе 7 островов <…>. Устроился я здесь чудесно: живу
в маячном доме в отдельной комнате на самой вершине острова, кругом расписанные лишаями скалы, весь остров как на ладони — к северу безграничная голубизна моря, к югу — салма
с крошечными парусами ёл и мелкая крупа домиков становища,
расположившегося близ устья реки. Чайки хозяйничают на головах трески, ноют, стонут и мяукают, как на Кильдине. Остров Харлов — сплошное очарование, я очень доволен, что, руководствуясь картой, выбрал именно его. Длиной он версты 4 и шириной
с версту, высок, каменист, с крутыми берегами.
Схема Харлова, наверху маячный домик

Все это пространство — сплошная птичья колония
и тысячи птиц! Достаточно сказать, что поморниковых гнезд десятки, а чаек — тысячи. На базарах
северо-восточного берега моевки сидят на гнездах
так густо, что касаются плеча плечом, а кайры заполняют толпами буквально каждый карниз, на который
можно взгромоздиться лапками. Совершенно не знаю,
как можно будет подсчитать все эти тысячи! Масса
гаг, я нашел уже больше десятка гнезд; на озерах
гагары тоже десятками (найдены 3 гнезда) и все
это в страшной тесноте и плотности. И это остров,
на котором еще есть люди, что же делается дальше на
островах, куда мы скоро поедем в лодке, — Вешняке,
Зеленцах и других (они в 3–10 верстах от нас). Здесь
много таких птиц, которых на Кильдине нет совершенно — тупики, гагарки, камнешарки, кулики-сороки.
Чистики — сотнями и так смирны, что в них можно
кидать камнями. Словом — рай для орнитолога. Песцов нет, и еще вопрос, стоит ли их сюда заселять.

Кулик-камнешарка (набросок из дневника)
Для тупика его знаменитый клюв является лишь сезонным брачным украшением,
причем и для самцов, и для самок. Портреты двух самок тупика: верхняя — 17 июля 1933,
о-в Зеленец, Семь островов; нижняя — 27 марта 1931, Оленья губа, Кольский залив

Только на Харлове А.Н.Ф. удалось
впервые увидеть чистиков на гнездовье. До этого в 1927 году и в
Пала-губе, и на Мурманском побережье у Кильдина он наблюдал
их кормящимися в море. На Харлове он нашел обширнейшие колонии и отдельно гнездящиеся
пары этого вида. Всего, по его
подсчетам, там было 475 гнезд.

Полет у чистиков, как
и у всех представителей их
подотряда, тяжелый, они
часто машут короткими
крыльями. С помощью
крыльев они и плавают,
и летают — а две функции
один и тот же орган
выполняет плохо, чем-то
приходится жертвовать
Чистики около гнезд, спрятанных в щелях скал.
О-в Харлов. 20 июня 1929

Чистики на воде.
Кильдинская салма. 14 августа 1927

Чистик в зимнем наряде.
Кольский залив. 27 марта 1931

Семь островов. На переднем плане восточная часть о. Харлова, дальше два о-ва Зеленц (сливаются в один),
затем о. Вешняк, о. Кувшин и о-ва Лицкие. В правом нижнем углу видна ёла под парусом. Восточный Мурман. Июнь 1929

Вдали у лазурного горизонта появилась мутная белая полоска. Вот дальние ёлы скрываются в ней, словно большая кисть стирает их с
рисунка. Потом появились серые облачка, уцепились за лысую верхушку острова Кувшин, исчезла дальняя половина острова Вешняк.
Скоро во мгле пропадает вся тундра, острова, становище; и тяжелый туман затопляет озерную впадину. Из глубины ее глухо, как из подземелья, все еще доносятся крики гагар. Весь остров окутан теперь холодной, тяжелой, как вата, мглой. Она плывет с востока медлительными слоистыми пластами. Над ними одиноко высится только круглая каменистая вершина с маяком и баней, у которой я сижу. Кажется,
эта вершина и есть весь остров, поднявшийся со дна туманного моря. Силуэты чаек и поморников низко над землей проносятся с моря.
Птицы кажутся большими бесшумными тенями. <…> Но вот тут и там в сплошной пелене появляются разрывы. Открывается зеленоватое
небо и холодная, в серой зыби поверхность океана. Черные точки ёл все на своих местах, у горизонта дымится одинокий тральщик. Со
всех сторон острова слышен в тишине ровный рокот прибоя, как дальний гул мчащихся поездов.

При первом осмотре острова, двигаясь к его северному берегу, я перевалил через глубокую седловину,
поднялся на возвышенность и начал спускаться пологим склоном. Его устилали мягкие буроватые ковры вороницы. Из-под них кое-где выглядывали большие скатанные валуны с белыми и красными узорами
лишайников. Между валунов тянулась ложбинка, обрывавшаяся вдруг прямо над береговым отвесом. За
ним расстилалось море. Прямо из-под земли слышался гул могучих ударов прибоя и заглушающий их
неописуемый гвалт птиц. Я двинулся на шум и замер
от неожиданности. В гранитную толщу острова врезалось со стороны моря узкое и глубокое ущелье. Его
темные, отвесные стены, метров восемьдесят высотой, высились, как небоскребы над тесной улицей.
Далеко внизу катились с моря седые пенящиеся
валы. Они ходят в ущелье, как поршень в цилиндре, и
белая пена при каждом ударе взлетает на десятки
метров вверх. Черно-зеленые обломки скал то показывают из пены свои лоснящиеся верхушки, то снова
исчезают в глубине. Жутко смотреть в эту пропасть.
Ноги свисают с обрыва; немного ниже каблуков —
выступ скалы с тонкой зеленой сочной травой, а
дальше пропасть, черно-зеленая бездонная щель,
куда жутко заглянуть. Море вторгается в щели, как
ревущий косматый зверь.
Гвалт, шум, крик налетают какими-то порывами.
Белые моевки, осыпавшие скалы, словно снег,
шумливее всех. Орут и дерутся соседки, самки с
криком встречают подлетающих с кормом самцов.
Сотни птиц кружатся надо мной, и воздух полон
их криком, гвалтом голосов и мерными тяжелыми
вздохами прибоя. С тундры тянет теплый ветер,
принося запахи морошки и болот, цветущих приземистых кустиков ивняка. Из ущелья, где лежат
еще толстые пласты грязного снега, тянет холодом
и смрадом птичьего базара. Это запах курятника,
тухлой рыбы, разбитых и гнилых яиц, сдобренный
соленой свежестью моря. А море отсюда — седое
и зыбкое, широкое — до полнеба.

Птичий базар моевок и кайр в одной из щелей
северо-восточной части Харлова. Июнь 1929

Кайра поддерживает чистоту в собственном гнезде

Кайры у «гнезда». О-в Харлов

У каждой кайры только одно яйцо, и лежит оно прямо на
скале без всякой подстилки. Уступы скал очень малы, и при
каждом движении кайры яйцо, того и гляди, улетит в море.
Кайра зажимает его лапами и подталкивает под себя клювом. Цепляясь лапами за стену и хлопая крыльями, кайры
летят по отвесной стене и кое-как повисают, держась краем лап за уступ, упираясь грудью и клювом в отвес. Пятясь
к обрезу скалы, они поливают жидким пометом своих соседок, сидящих ниже на скале.

Кайра зажимает яйцо между лапами
и брюхом, как императорский
и королевский пингвины

Чешется, одновременно прижимая
яйцо к карнизу

Портрет толстоклювой кайры

Толстоклювая кайра «падает» в море — определение
Юрия Краснова

Я вижу, как близко пролетающая кайра рулит в воздухе не только
хвостом, но и трехпалыми лапами. Хвост очень короток и один с этой
работой не справляется. Крылья кайры работают быстро и энергично. Ими она пользуется и под водой. Сидя высоко на скале, я отлично
вижу, как кайры ныряют глубоко в море, гоняясь за рыбой. Вода в Баренцевом море удивительно прозрачная.
Моевка у гнезда (набросок)

Летящая гагарка
Портрет гагарки
Снизу стены ущелья бархатно-зелены, выше — белы от помета, словно
облиты известкой, которая стекала длинными полосами. Черно-белые
ряды и кучки кайр — перец с солью! Сизо-белые крапины моевок,
чудом прилепивших гнезда на едва заметных уступах, густо пестрят
на другом склоне. Я наблюдаю за чайками и кайрами, зарисовываю
их. Чайки сварливы, все время затевают между собой драки. Сизые
чайки смело нападают на человека. С непрерывным визгом вьются
они над головой, бросаясь с шумом, и делают вид, что хотят клюнуть.
При этом вся стая непрерывно «обстреливает пометом». Белые брызги
стучат по траве, словно дробь. Настоящая воздушная атака!
Птичий базар, на котором я веду наблюдения, называется Леонтьевским. Тут, собирая для еды птичьи яйца, разбился насмерть лопарь
Леонтий. А соседний бугор называется Аксюхин: там разбилась поморка Авдотья Двинина, по прозвищу Аксюха. Вполне могло случиться,
что и мое имя осталось бы в харловской топонимике.
Пробираясь по птичьему базару под крики, вопли и хлопанье крыльев,
я спугнул атлантическую гагарку. Она улетела, но с обрыва я заметил
в выемке скалы ее крупное грушевидное яйцо. В моей коллекции рисунков зарисовки гнезда атлантической гагарки еще не было. Разве
можно было упустить такой случай?

Я сел на торфяную подушку на краю обрыва, чтобы лучше видеть,
и стал рисовать. Глубоко внизу пенилось белое кружево прибоя.
Я был над ним на высоте десятиэтажного дома. И вдруг я почувствовал, что земля подо мной поползла. Здесь скалы, отполированные
ледниками, едва покрыты слоем земли, и торфяная подушка, оторвавшись под тяжестью моего тела от скалы, заскользила, увлекая
меня в пропасть. Еще минута — и не видать бы мне не только яйца
атлантической гагарки, но ничего больше на свете. Кое-как, упав
на спину и цепляясь пальцами за трещины, я успел удержаться.
Страшно было? Да, конечно, страшно. Но жаль, что рисунок так
и остался неоконченным...

В этом рассказе есть некоторое преувеличение — по учетам
Формозова, в 1929 году на Харлове гнездилось не менее 347 пар
гагарок, так что найти и нарисовать другое гнездо не составляло
труда.
Тот самый незаконченный рисунок

Гагарка у «гнезда». Харлов. Июнь 1929»

Схема
расположения
гнезд гагарки

С первых же дней пребывания на Харлове Формозов
пришел к выводу, что организовывать песцовое хозяйство на острове, полном птичьих колоний, нельзя.
А что могло бы заменить разведение песцов? Ответ
пришел сам собой, устройство гагачьего хозяйства
по образцу исландских и когда-то соловецких гагачьих ферм для сбора из гнезд ценнейшего гагачьего
пуха, самого теплого (или, точнее, наименее теплопроводного) материала естественного происхождения. Так, главным объектом в этой поездке стала
обыкновенная гага. По ее итогам Формозов опубликовал две научно-популярных статьи и брошюру
«Гага и промысел гагачьего пуха». Одна из фраз этой
брошюры: «Гага, такая же ценная среди птиц северного моря, как соболь среди пушных видов тайги»,
среди специалистов по этой птице стала поистине
крылатой. Формула «Гага — «соболь» северных морей» мелькает из статьи в статью уже несколько десятилетий.
Гагун (самец обыкновенной гаги). О-в Харлов. 16 июня 1929

Самец [или гагун] в брачном пере очень красив,
в его наряде, по образному выражению одного
полярного исследователя, сочетались все краски
Дальнего Севера: белизна снегов тундры (вся
верхняя половина туловища), густая чернота прибрежных скал (брюшко, крылья, хвост), зеленоватый цвет льда (пятна на шее), розовато-желтый
отблеск зари (на груди) и т.д. Бархатно-черное
пятно занимает весь лоб и проходит через глаз
слегка суживающимися сзади косицами, тогда
как темя остается белым, сильный утолщенный
у основания клюв, более напоминающий гусиный, — светло-рогового цвета, широкие лапы —
оливково-бурые. <…> Взрослые самцы кроме
брачного имеют переходный пегий наряд, который получают после осенней линьки. <…>
Гагун

Уже с осени в погожие дни приходится слышать
крики гагунов, которыми сопровождаются обычно ухаживания за самками; издали они напоминают воркование домашнего голубя, а вблизи
звучат как глухое и низкое «агуууа» «агуууа»…
Чем ближе к весне, тем чаще со всех сторон
доносится этот как будто слабый крик, в действительности слышный издалека даже при грохоте
прибоя, рокоте прибрежной гальки и бульканьи ручьев, падающих с гор. Токующий селезень
привстает на воде, опираясь на хвост и слегка
взмахивая крыльями; шея его откинута назад,
клюв то лежит на груди, то вздергивается отвесно кверху. Белоснежные «агукающие» самцы,
то и дело показывающие над водой свои черные «жилеты», бурые самочки, рассыпавшиеся по
скалам или в дремоте качающиеся на стеклянной
глади волн, — истинное украшение тихих островов, бухт и заливов.
Гагун на воде. О-в Вешняк. Июнь 1929

Портреты гагуна

Гага сидит на гнезде необычайно плотно; при этом ее буроватый наряд как нельзя лучше гармонирует по цвету и с неровной поверхностью торфа, и с кучами
высохших водорослей. <…> Самка несколько мельче самца, скромной рыжевато-бурой окраски с мелкими продольными черными пятнами на голове и шее
и поперечным, волнистым рисунком на оперении других частей тела. <…> Чем ближе к концу насиживания, тем быстрее потревоженная гага возвращается в гнездо, и если в нем имеются надклюнутые яйца или не обсохшие птенцы, спугнутая самка нередко только отходит на четыре-пять шагов в сторону
и, тревожно, как бы со стоном покряхтывая, ждет пока не уйдет нарушитель ее покоя. Тогда вперевалку, спотыкаясь о камни, бежит гага к гнезду, и нужно
видеть, как успокоенно усаживается она на не успевшие еще остынуть яйца, как нежно отвечает попискивающему из скорлупы утенку.

Самка гаги на гнезде

Гагачата в первом своем пуховом наряде дымчато-бурого цвета, с более светлым брюшком, светлыми полосками под и над глазом. <…> Вышедшие
из яиц гагачата обсыхают и продолжают некоторое время сидеть под маткой, питаясь только за счет желточного пузыря; не ранее как в возрасте 36 часов
они трогаются в путь к морю. Переселение нередко дорого обходится выводку — отстающих птенцов хватают пернатые разбойники (поморники, морские
и серебристые чайки), да и сами гагачатки, еще слишком слабые, иногда погибают в пути от утомления и холода.

Гагачонок во время перехода
от гнезда к морю. О-в Харлов. 1 июля 1929

Стерегут! Гаги и их птенцы, отдыхающие на камне.
Две самки объединили выводки. О-в Кильдин. 28 августа 1927

Некоторые выводки проводят первое время на пресных водоемах, тогда как большинство с самого раннего возраста
приучается жить на границе между кипящим морским прибоем и черными береговыми валунами. Нужно видеть, как
крошечные пуховички, предводительствуемые матерью,
гребут от берега в открытое море, испуганные появившимся человеком. Они то медленно выползают на высокую
стену океанской волны, то, втянув шейки, разом ныряют
вперед, когда стремительно рушится над ними огромный
зелено-пенный гребень, то вдруг надолго исчезают в глубокой впадине между волн…
Постепенно выводки соединяются по несколько вместе,
в эти группы вливаются многие холостые самки. Нередко
приходилось видеть также одну самку с птенцами из разных выводков, «усыновленных» птицей.

Самая большая и красивая чайка Мурмана — это морская, Larus marinus. Мантия (темная окраска спины) у этой чайки
аспидно-черная. Ее важнейшая пища — птенцы и яйца других птиц. Неслучайно сходную с ней по питанию крупную чайку,
которая заменяет этот вид на побережье Северного Ледовитого океана к востоку от Мурмана и на северных островах, так и
зовут «бургомистр». То есть она как бургомистр контролирует птичьи колонии-«города», собирая с них дань. Так и морская
чайка. А.Н.Ф. писал, что «над Леонтьевским базаром у молодых морских чаек L. marinus — клювы в желтке чужих яиц».

Морские чайки на дозоре. Юго-западный берег о-ва Харлова. 25 июня 1929

Но на большую морскую чайку может бесстрашно нападать другая птица значительно меньшего размера. Это короткохвостый
поморник. У птичьих базаров основу питания этого вида составляет добыча, отнятая
у других птиц. Такое явление называется
клептопаразитизм, а по-латыни короткохвостый поморник так и называется Stercorarius
parasiticus.

Короткохвостый поморник
атакует морскую чайку с тем,
чтобы отнять у нее добычу
Самец короткохвостого поморника на страже своего участка.
Мурманское побережье близь Кильдина. 14 августа 1927

Селедочка,
пойманная и потерянная
полярной крачкой
(возможно, при атаке
поморника). О-в Гагачий,
Пала-губа. 1927

Семья поморников двух разных «фаз». Вдалеке другая семья

Еще одна необычная особенность поморников состоит
в том, что в одной популяции встречаются особи и с темной, и со светлой окраской — «темная» и «светлая фазы»,
так сказать, брюнеты и блондины. Они свободно образуют
пары между собой. Уже по птенцам заметно, какой фазе
они принадлежат, причем темные и светлые птенцы могут
оказаться даже в одном выводке.

Самка поморника отводит от гнезда

Бородки перьев зимнего наряда пуночки имеют охристые
окончания, но к весне они снашиваются, и пуночки приобретают яркую черно-белую окраску

Одна из экологических загадок Севера — это малочисленность там
воробьиных птиц, столь обильных чуть к югу, уже в поясе тайги.
И видов там обитает немного, и численность их не слишком высока.
Считают, что воробьиных в тундре замещают кулики, и связано это с
тем, что у воробьиных высок основной обмен, и их энергетическая
система слишком расточительна для суровой Арктики. Но последние данные показали, что основной обмен куликов, способных на
огромные беспосадочные перелеты через океаны, также очень высок. В общем, загадка остается загадкой. Но воробьиные Харлова
точно подтвердили эту закономерность. Там обитало всего 5 видов:
14 пар пуночек, 6 пар белых трясогузок, 5 — горных коньков, 4 —
лапландских подорожников и 1 пара обыкновенных каменок.

Лапландский подорожник. О-в Харлов. 30 июня 1929

Очень много сил А.Н.Ф. уделил геоботаническим описаниям растительности острова (его дневник пестрит ими).
Собранная Формозовым коллекция хранится в гербарии Биологического факультета МГУ.

Рябина. «Щель» на южном берегу
о. Харлова. 30 июня 1929
Боронец Lycopodium salaga н.в. Угнетенный
экземпляр с развеваемой моренной «плотины»
в седловине о-ва Харлов (ближе к южному берегу)
и угнетенный экземпляр ивы монетчатой
(Salix nomularia ) с участка, где вороника
уже вымерла и мощно развивается пепельный
корковый лишайник (определение ивы Михаила
Кожина)

Вот пример ботанических наблюдений:
Рябина — в щели, все ветви (концы выше 60–70 см) отсохли и кора облупилась, так как ветви
с почками, то ясно — это дело зимнее. Боковые побеги заменяют первые, но их судьба такова
же. Вид у куста, как у ивы — чаща прутьев. Листья в прошлом году не опали, новые листья
еще начинают раскрываться.

Современное исследование по флоре «Семи островов» сообщает нам, что на Харлове отмечен только один экземпляр рябины — неужели это все тот же многострадальный куст?
78

Еще в 1927 году А.Н.Ф. писал с Кильдина:
Сегодня дует Вест и у меня страшно выстуживает
комнату (в ней всего теплей при Норд-осте). Так я
изучаю значение ветра для быта на собственной
шкуре; в то же время много уже скомбинировал
о его роли для фауны острова. Мне даже думается
о специальном докладе: ветер как экологический
фактор. Зоологи мало придавали ему значения, но
здесь и в пустыне оно огромно. Я вспоминаю отсутствие бабочек и стрекоз в Монголии (легкие насекомые с большой парусностью — их уносит!), узкокрылость пелагического глупыша, буревестников и
альбатросов, прикидываю розу ветров к распределению различных птичьих группировок на острове
и так далее.

Окаймляющее кольцо вывеивания с трех сторон камня на склоне, доступном
для NW, W и SW ветров. О-в Харлов. 29 июня 1929

Торфяной «гриб» высотой 120 см — результат
обработки ветром мерзлотного бугра. Северо-восточный
берег Харлова (у Леонтьевского базара). 3 июля 1929

Схема выдувания (набросок из дневника)

Интересовала Формозова и «геологическая» работа ветра.
Формозов продолжал собирать материал по экологической
роли ветров и десятилетия спустя в Казахстане, однако монографии, подобной его книге о роли снежного покрова в жизни
животных, так и не написал.

След недавно родившегося олененка северного оленя (уменьшенный. — Далее
ум.). О-в Харлов. 18 июня 1929

Харловская мера высоты
«долонь с пальцем, да морошина»
(из дневника)

Ивовый стланец, ива мохнатая (Salix lanata), поеденная северным оленем. О-в Харлов.
18 июня 1929 — определена Михаилом Кожиным
Отпечатки следов домашнего северного оленя
(мелкая лопарская форма). О-в Харлов. 27 июня 1929

Становище Харловка тоже интересно — у каждого дома
стоят оленьи сани, на крышах грудами лежат рога — жители — оленеводы, но сейчас их стада, конечно, в тундре
далеко отсюда.

Держали оленей и на острове Харлов.
Из записи рассказа жителя Харловки Матвея Филипповича Стрелкова.
Оленей держат в Харловке до 17 у одного хозяина, а есть
и по 5 и по 4. Капризное дело — у кого «руки» — олени
ведутся, а у другого в том же стаде — пропадают. <…> Использование — зимою возят дрова (за тридцать верст, где
по реке расположен ближайший корявый лес). От того и
саней в становище множество (у нескольких домов по десятку). Кроме дров, которые являются главнейшим продуктом, добываемым с помощью оленей, привозят сено, в небольшом количестве заготавливаемое на матрасы, и ягель.
Последний в сентябре–августе женки «роют» руками и
складывают в большие кучи (верст за 8 от становища). Он
слеживается и смерзается. Зимою эти кучи разрезают на
куски (косой) и в виде больших кубов привозят в становище. Ягель не столько для оленей, сколько для коров и
овец. Олени зимой на готовом ягеле стоят всего по 2–3 дня,
то их угоняют в стадо, которое пасется в десятке верст к
югу.
Здешний олень мелкий, однажды Матвей Филиппович
взвешивал два десятка заколотых зимою на продажу быков. Очень редкие туши были 4 пуда <…> жира также маловато. А у понойских оленей (масть та же — светлая) гораздо более кормных, как правило, (тундра лучше?) жира
на крестце «долонь с пальцем, да морошина» — это чаще
у яловых важенок.
Калужница болотная, поеденная северным оленем.
О-в Харлов. 17 июня 1929

Рассказ Матвея Стрелкова о норвежских леммингах:
Сейгод [1929] полосатая мышь была средне по тундрам. Много было перед германской войной 1914–1918.
А перед японской войной через всю тундру была страшная сила. Собаки приносили штук по 20 на крыльцо. На
девяносто верст, проехавши по тундре, видел сплошь
истоптанное место этими зверьками.

Норвежские лемминги из окрестностей Александровска
на Мурмане. 2 ноября 1930 (рисунок, несомненно, выполнен
в Москве. Кто из многочисленных учеников Формозова,
ездивших в те годы на Александровскую биологическую
станцию, привез этих двух зверьков, неизвестно)

Норвежские лемминги задали экологам загадку века.
Еще в 1924 году «отец» современной экологии животных
оксфордский профессор Чарльз Элтон, пользуясь скандинавскими хрониками, установил, что численность леммингов ритмично колеблется, давая всплески раз в 3–4 года.
Начиная с Элтона, зоологи выдвинули добрый десяток
гипотез, объясняющих это явление. Сколько статей было
опубликовано, сколько симпозиумов проведено, сколько
научных копий сломано… Но сама природа поставила небывалый гигантский эксперимент. Глобальное потепление
«выключило» 4-летний лемминговый цикл. Стало ясно, что
для него необходимо зимнее размножение леммингов.
(Лемминги, как и некоторые другие полевки, могут размножаться под снегом.) А при частых оттепелях и сыром,
полном ледяных корок снеге зимнее размножение невозможно. Как зимнее размножение запускает 4-летний цикл,
до сих пор неясно. Но мало этого, оказалось, что у леммингов есть еще 11–12-летний цикл, который накладывался на
3–4-летний и, таким образом, был замаскирован. Вот он
от глобального потепления не пострадал и сохранился. От
чего он зависит, что его запускает — никто не знает. Лемминговая загадка до сих пор не разгадана.
82

, 1930–1940

Д. Киселёво. Май 1934

Шарья, или, точнее, Шарьинский стационар, — две маленькие деревушки, Киселёво и Яковлево, в костромских лесах
в Шарьинском районе — пожалуй, главное место в жизни Формозова. Любопытно, что А.Н.Ф. предсказал, где он его найдет,
еще задолго до начала поисков. В его первой юношеской книге «Шесть дней в лесах» есть такой отрывок:
Там, за рекой, беспредельные заволжские леса сливались с голубой трепещущей далью, туда — на вольный воздух неудержимо влечет
ребят любовь к приключениям. Манило также странное чувство, каждую весну рождавшееся где-то в глубине души и сладко щемившее
сердце. Вырваться из опостылевшего города, бросить все и идти! Кочевать неудержимо, как кочуют вот эти перелетные гуси…

Очевидно, это автобиографический мотив. Нижегородец Шура Формозов любил и сам смотреть с высокого правого берега
Волги на манящие «беспредельные заволжские леса». Это были его любимые охотничьи места, которым принадлежала
душа, куда он много раз ездил с другом гимназических лет Зорькой Шапошниковым. Заволжские леса от Керженца, от
Ветлуги непрерывной широкой лентой идут до самого Урала, до европейской тундры, до Белого моря. А что там за кромкой
горизонта, дальше к северу, в той самой «голубой трепещущей дали»? В первом варианте «Шести дней» 1924 года издания
в приведенном выше отрывке было прямое указание «бросить все и идти, идти непременно на север». Именно к северу
А.Н.Ф. и стал искать места поглуше, потаежней и, как он говорил, «позверинистей».
83

Леса действительно оказались богаты. Следы медведей
встречались буквально за околицей. Формозов писал:

Недавно караулил ночью «мишку-то», который зарезал
в лесу соседскую лошадь. Просидели над падалью всю
ночь (ой и длинная она!), но михайло иванович не пожаловал.

Был еще один мотив этих поисков — эмоциональный и
очень личный. 5 февраля 1928 года умер отец А.Н.Ф.,
Николай Елпидифорович, а через 5 месяцев, 2 июля, —
мать, Елизавета Федоровна. Их похоронили на Новом
кладбище у Оки. И очень скоро, уже в начале тридцатых годов, произошло нечто не объяснимое — могилы
исчезли. Кладбище сохранилось, а могил не было. Что
точно случилось и почему — до сих пор неясно. А.Н.Ф.
об этом никогда не упоминал, просто перестал ездить
в родной город. А маршрут по северной железной дороге позволял ему попадать в родные верхневетлужские
леса, на север Горьковского края, минуя город Горький.

Та самая длинная ночь. С. И. Шорин караулит медведя. Село Яковлево.
Сентябрь 1930

Одиннадцать лет, с 1930 по 1940 год, он ездил в шарьинские леса каждый год осенью, а кроме того, дважды побывал там зимой и трижды весной.
Вначале работа велась на средства Отдела биологии и промысловой охоты Центральной лесной опытной станции, поэтому в фокусе интересов
Формозова в первую очередь была динамика численности промысловых зверей и птиц. Уже с осени 1930 года А.Н.Ф. часть времени базировался
в Киселево, а часть в Яковлево. А.Н.Ф. сумел подружиться с крестьянами этих деревень. Это были прирожденные охотники, знатоки повадок
местных промысловых животных, испокон века жившие лесом. Это помогало найти общий язык. Формозов тоже был потомственным страстным
охотником. Он считал прожитые годы по охотничьим веснам, не был на охоте — год не прожил. В шарьинских лесах охоту он совмещал с исследованиями биоценозов северного леса.
84

Жители Киселево и Яковлево —
прирожденные таежники и потому
отлично владели топором. Изготовление лодки-долбленки из цельного
ствола осины занимало у них всего
день. Из липы они вырезали маленькие манки на рябчика, пищики.
Из липового же лыка плели лапти,
в которых ходили на охоту и они,
и приезжие городские охотники —
и Формозов, и Олигер.

Пантелей Корчагин готовит лодку. Май 1938

В 1950 и 1952 годах А.Н.Ф. снова навещал знакомые леса, но они были
сильно вырублены во время войны.
Последний раз он там был в июле–
августе 1967-го. Это была уже не
охотничья и не научная, а прощальная поездка. А.Н.Ф. повидал старых
знакомых, простился с любимыми
лесами.
Старик плывет по таежной
речке на лодке-долбленке.
Перегон между Иркутском
и Красноярском. 6 июня 1926.
Лодки-долбленки, чуть
различающиеся по конструкции
в 20-е годы, делали по всей
России, и в наше время искусство
их изготовления сохранилось
на среднем Енисее

В описании мест обитания животных в шарьинских лесах Формозов
часто пользовался местными терминами: «рамень» — старый высокоствольный еловый или елово-пихтовый лес (от этого древнего слова
происходят названия московского
района Раменки и подмосковного
села Раменское), «шохра» — заболоченный влажный лес, «суборь» —
сосновый лес с подростом ели и т. п.

Вид из окна киселевского дома Марьи и Кузьмы Зайцевых на рамени за рекой Неей

Основной породой в шарьинских «раменях» была ель, поэтому Формозова особо
интересовало влияние урожаев семян ели на жизнь таежной фауны. Они случались каждые 4–5 лет. Тесней других с урожаями ели связан клест-еловик.

Клесты полностью зависят от размещения урожаев ели в лесной зоне и сроков созревания семян. Это привело к полной утрате привязанности к определенной гнездовой
территории, к частым сменам районов гнездования с перемещениями на большие
расстояния. «Птицы-номады», или «птицы-цыгане», издавна называют клестов немецкие орнитологи.
Клюв клестов — самый своеобразный и резко уклоняющийся по структуре от клюва
«среднего типа» их родственников вьюрков. Он сильно сжат с боков, а удлиненные
и крючкообразно изогнутые навстречу один другому концы челюстей перекрещиваются и представляют важнейшую часть аппарата, действующего по принципу ножниц.
С помощью этих лезвий концов челюстей клесты перекусывают довольно толстые
и крепкие «черешки» — цветоносы шишек. Сами шишки клесты вскрывают, вводя
каждый раз клюв под чешую и сдвигая подклювье в сторону от стержня шишки. Скрытые под чешуей семена птица извлекает языком, выдвигая его далеко вперед. Клесты
подвешиваются к ветвям елей и лазают по ним с большой ловкостью. Они не только
пользуются при этом лапами, но цепляются сильным клювом, чем напоминают попугаев. <…> Большому пестрому дятлу — птице более крупной (83–107 г) — гораздо
труднее управляться с еловой шишкой, чем двое меньшему клесту (38–43 г).

Клест-еловик в урожайные годы
гнездится зимой, чтобы выкормить птенцов,
до вылета семян ели из шишек

Но есть одна удивительная особенность использования клестами запасов семян
в урожайный год.

Эта птица, на первый взгляд, крайне небрежно использует ценный корм, который
содержит каждая зрелая и захваченная ею шишка. Нередко клесты роняют шишки,
не успев достать из них ни одного семени, и никогда не делают попыток их поднять.
Из шишек, удержанных в лапах они достают небольшую часть семян, быстро бросают
их, принимаясь срезать новые.
В очень высокий урожай ели <…> на дорожках и тропах буквально «сплошной ковер
из шишек», сброшенных за зиму клестами, под кронами крупных плодоносящих елей.

Клестовые, или «кислые», шишки, как их называют охотники-промысловики,
не открывают чешуи во влажной лесной подстилке и поэтому не высевают семена весной, а оказываются важным подспорьем для всех потребителей семян,
включая, конечно, самих клестов, весь следующий год после урожая семян ели.

Клесты часто срезают шишки вместе с
веточкой. Эта шишка, как и многие другие,
была попробована, а затем сброшена — в ней
оказалось много чешуек уже без семян.
Окр. ст. Салтыковкаю. Начало ноября 1931

Белка подняла с земли клестовую, «кислую» шишку. Киселево. 11 октября 1934

Если белка кормится на вершине ели, срезанные чешуи и крылышки семян равномерно рассеяны под деревом и лежат в стороне
от обгрызенных стержней шишек. Но случается, что белка использует еловые шишки, уже бывшие в лапах клестов, сброшенные
птицами на снег или землю. Клесты съедают только небольшую часть семян. По моим наблюдениям и подсчетам, после работы
клестов в каждой шишке остается от 45 до 150 семян. Такие «клестовые шишки» белка сгрызает, сидя где-нибудь у комля дерева
или на пеньке. Тогда она оставляет в одной кучке множество чешуй, тонкие стержни, легкие крылышки и мелкие темные оболочки семян, выеденные в виде бочонка. (Клестовые шишки имеют то отличие, что птицы отрывают их с частью ветви и хвоей.
Около половины шишек, сброшенных клестами, имеют зелень хвои. Белка же отгрызает шишку у самого основания, без хвои.)

Клестовые шишки белка грызет на земле или
иногда для лучшего обзора поднимаясь на небольшие
возвышения (пеньки, стволы упавших деревьев),
поэтому все срезанные чешуйки и стержень шишки
лежат рядом. Софрино. 4 апреля 1948

Сама белка отгрызает шишки всегда
у самого основания, без хвои в отличие от клестов.
Грызет она их на дереве, при этом чешуи, крылатки
семян, стержни широко разлетаются. Киселево.
Март 1935

Рыжие лесные полевки, питаясь семенами из сброшенных клестами шишек, срезают чешуи далеко от стрежня
и разгрызают их на мелкие кусочки.

Две клестовые, «кислые» шишки, разгрызенные
рыжими полевками в поисках семян.
Звенигород. 1 мая 1941

Три сброшенные клестами шишки с разной историей.
Первая начата белкой, окончена лесной полевкой, вторая начата
лесной полевкой, продолжена — белкой, но не до конца,
третья — разгрызена лесной полевкой. Киселево. Май 1934

Колебания урожаев ели не только вызывают кочевки белки, но и
соответствующие колебания численности этого зверька. На другое лето после урожая ели белка усиленно размножается (дает
три и, возможно, больше выводков за сезон), в результате этого ее
оказывается много уже к осени. <…>
Особенно успешным промысел бывает на другой год после обильного елового урожая, когда шишек на ели не остается, но имеется
урожай на сосне. Тогда белка выходит в сосняки, где высматривать
зверьков гораздо легче, чем в густых вершинах ели.

Белка в полном зимнем меху. У рта пристала смола сосны.
Яковлев., 10 ноября 1930

Свежие шишки сосны, погрызенные белкой. При неурожае ели
белки начинают грызть сосновые шишки еще летом. Яковлево.
4 августа 1930

Зрелые сосновые шишки, погрызенные белкой в зимнее время.
Ст. Болшево. Май 1936

Шишки [обычной в шарьинских лесах] пихты созревают
к первой осени и в сентябре–октябре теряют чешуи вместе с семенами; зимой на ветвях остаются одни оголенные стержни. <…> Таким образом, более крупные, чем
у ели, семена легко рассыпающихся пихтовых шишек теряют свое значение в питании белки уже в конце осени.

Шишка сибирской пихты. Киселево. 17 июля 1930

Шишки сибирской пихты, погрызенные
белкой, правая ей брошена, так как семена
уже съедены гусеницами огневки (?). Яковлево.
10 сентября 1930

Однако постоянный корм белки в голодные зимы [особенно
предшествующие еловому урожаю] еловые почки. Чтобы достать
почки, белка срезает кончик еловой ветки 6–8 см длиной и кормится, держа его в лапках. Множество таких веточек настрижет
она за день, прежде чем набьет себе желудок. Под большими
елями тогда лежит на снегу целый зеленый ковер. Я насчитывал до трехсот обрезков веточек на 1 м2 и до нескольких тысяч
под одним деревом. «Нынче белка на еловой лапочке», — говорят в таких случаях охотники-промысловики. Иногда лапочки
ели в большом количестве опадают на снег после гололедицы.
Обмерзшие надломленные ветки отрывает и сбрасывает ветер.
Такие «лапочки» с первого взгляда отличаются от срезанных
белкой. Они очень разнообразны по размерам, и почки их целы,
не выгрызены.
Под Москвой белка выедает главным образом генеративные почки, а в более северных районах — генеративные и вегетативные.

Веточка ели. Срезанная белкой при поедании цветочных почек ели
(ростовые [или вегетативные] оставлены), справа оболочки почек,
из которых содержимое вынуто зверьком. Кудиново. Зима 1930–1931

В годы, бедные семенами и орехами лесных пород, белка с осени часто роется в земле, делая небольшие лунки. Покопавшись
в таком месте, иногда удается найти в земле под слоем мха и
хвоей круглые, как лесной орех, плодовые тела грибов оленьих
трюфелей. Охотники Севера знают эти грибы и зовут их «паргой», «парушкой». «Белка паргу роет», — говорят они. Этот гриб
белка чует даже через 5–8-сантиметровый слой земли и такую
же толщу снега. Выброшенные зверьком, искавшим паргу, клочки мха и комья гнилых листьев издали чернеют на снегу. (Паргу
охотно выкапывают и зайцы-беляки.)

Олений трюфель, поеден зайцем-беляком, выкопан с глубины 8–9 см.
Киселево. 30 апреля 1937

Другой корм, замещающий для белки семена ели и сосны, — это
грибы. По размерам следов от резцов легко отличить, кто ел гриб —
белка или полевка, — у белки резцы заметно шире. Но только вот
беда — засечки от резцов растут вместе с грибом, поэтому уверенно
можно определить лишь свежие погрызы.

Даже мухоморы белки употребляют в пищу.
Ст. Лобня. 29 сентября 1946

Подосиновик, поеденный белкой. Киселево. 23 июля 1930

Козляк (?). Яковлево. 4 августа 1930

Питается белка и губчатыми, и пластинчатыми грибами, но
запасает преимущественно пластинчатые, особенно часто
осенние опята.

Начиная с конца августа белка сушит грибы, раскладывая их
на пни и упавшие стволы или, чаще, вешая на сухие ветки
деревьев. У белок северных лесов в грибные годы бывает от
нескольких десятков грибов до 150–300, а у белки-телеутки
степных боров Западной Сибири — до 1500–2000 штук.

Гигрофор снежно-белый (?) подвешен про запас белкой
на небольшой елке на высоте 1,5 м. Дер. Никольское, окр. Софрино.
10 октября 1948

Схема расположения запасенных белкой опят на одной из елей.
Киселево. 14 октября 1931

Осенние опята, запасенные белкой. Киселево.
14 октября 1931

У белок чрезвычайно изменчива окраска. Только
по окраске хвоста различают не меньше 5 форм:
краснохвостки (на рис.), серохвостки, бурохвостки, темнохвостки и чернохвостки. В одной местности может встречаться одновременно несколько вариантов. Доля краснохвосток возрастает
на пике численности и падает при ее снижении.
В разных местах доля краснохвосток тоже различается, в Шарье они редки, всего 2–3%, а под
Москвой их примерно четверть и даже больше.

Белка-краснохвостка ест свои грибные
запасы в зимнюю пору. Москва. Около 1960-го

Кисточки на ушах — часть зимнего наряда и один из видовых признаков обыкновенной белки. Далеко не у всех других видов белок они есть. Зимние кисточки украшают белку и в начале лета (самка, Поназырево, 18 июня 1930), но к началу августа они окончательно исчезают (самец, Яковлево. 3 августа 1930)

В шарьинских лесах А.Н. Формозов собрал большую коллекцию
белок. По этим сборам в 1935 году Сергей Иванович Огнёв описал
новый подвид обыкновенной белки в честь А.Н.Ф. Sciurus vulgaris
formosovi (типовое местонахождение — дер. Яковлево, 11 ноября
1930). Ареал этой формы занимает весь север Восточной Европы.
От среднерусской белки белка Формозова отличается однотонной
серой зимней окраской и небольшой долей краснохвосток (см.
предыдущий рис.).

У молодой белочки к началу августа уже растут зимние
кисточки. Яковлево. 3 августа 1930

В ноябрьские хмурые и тихие дни гремят леса от собачьего лая
и далеко за километры слышны удары колотов и выстрелы, которыми снимают с деревьев серых пушистых белок. Не видевши,
трудно и поверить, как шумно и весело в охотничью пору урожайного беличьего года.

Так А.Н.Ф. описывал охотничью страду в шарьинских лесах.
До революции киселевцы и яковлевцы жили промыслом рябчика, а в советское время главной кормилицей стала белка.
Заготовительные конторы Госторга принимали беличьи шкурки
в три раза дороже (по 95 коп.), чем рябчиков (60 коп. за пару).
Выручал, а то и спасал промысел белки и много позже.
Вот запись рассказа сына лучшего охотника Киселева Александра Ивановича (Санушки) Зайцева:

С войны Санушко вернулся инвалидом 3-й группы. Правую руку
перебило у него. Подлечился в госпитале — снова на передовую. Попал в группу разведки боем. Левую ладонь разворотило
разрывной пулей. Мог бы и 2-ю инвалидность получить, но его
тогда бы в промысловики не взяли. Вот он в колхоз, как инвалид,
и не пошел, там ведь за «палочки» работали. В году (каком точно
не помню) у него колхоз отобрал огород и весь распахал прямо по
дом. Приехали из района разобраться, а эти уж все хвосты поджали, молчат. А районный-то начальник и говорит: «Он 346% плана
дал. Пушнина — это валюта. От него пользы государству больше,
чем от всего вашего колхоза. Вот твой огород, собирай с него ихнею картошку всю до единой, а если что, нам звони!!»

К августу у молодых белок не только отрастают кисточки,
но и одевается в зимний наряд хвост. Яковлево. 3 августа 1930.
Этот рисунок особенно нравился шарьинским промысловикам.
«Лексан Николаиц, а покажи-ка нам ту белочку, что хвостик
навела». (По словарю Даля, в Архангельской губернии «наводить» —
это «отращивать».)

Большой пестрый дятел у «станка» с желудем. Нижний Новгород. Зима 1914 (автору рисунка 15 лет — Н.Ф.)

Еще один потребитель семян ели — это большой пестрый дятел. В отличие от других дятлов, для которых зимой питание насекомыми остается
основным, почти все подвиды большого пестрого зимой переходят на питание семенами различных хвойных пород. В европейской части России
большой пестрый дятел специализируется на ели и сосне. Он питается их семенами 11 месяцев в году, а с октября по март они — его основная
пища. Но по сравнению с клестами дятлу сложно отрывать еловую шишку.

Он ударяет клювом по цветоносу, находясь при этом в висячем положении, брюшком кверху. Тонкая ветка качается и ослабляет удары; отбитую шишку
приходится брать клювом поперек, посередине, и лететь с ней к удобному станку [или «кузнице»] иногда за несколько десятков метров.

Дятел слетает со станка, всегда оставляя в нем разбитую шишку. Крикнув свое бодрое
«кик-кик-кик», он вспархивает на вершину ближайшей сосны или ели и исчезает в ее
запорошенной снегом хвое. Вскоре вы видите, как, найдя шишку и несколько раз ударив
клювом по ее черешку, дятел на одно мгновение повисает на шишке и, оторвав, слетает
вниз, к станку. Здесь, цепко держась за неровности коры, он перекладывает ношу в лапы
и начинает клювом выдергивать из станка старую, разбитую шишку. Одним движением
головы дятел швыряет ее в сторону, крепко заколачивает в станок свежую шишку, легким ударом проверяет, хорошо ли она держится, и начинает разбивать чешуи, доставать
смолистые мелкие семечки. «Тук-тук, тук-тук» — целыми днями, от рассвета до вечера,
несутся стуки из ельника к ельнику, из сосняка к сосняку.

Станок большого пестрого дятла с тремя еловыми
шишками. С. Усолье Ярославской обл. 23 сентября 1948

100

Редкий случай — большой пестрый
дятел обработал шишку только со
одной стороны. Обычно он
переворачивает ее в своем станке,
расклевывая («разлохмачивая»)
полностью. В этой шишке осталось
202 полноценных семени, как правило,
после работы дятла в шишке остаются считанные семена, а почти 90%
их отправляются к нему в желудок.
Софрино. 5 декабря 1952

Большой пестрый дятел обследует пень

Сосновые шишки меньше по размерам, и с ними большому пестрому дятлу управляться даже легче, чем с крупными еловыми.
Целые кучи обработанных шишек образуются под деревьями, в стволах которых пестрым дятлом искусно сделаны углубления — «станки» разных калибров для удобного раздалбливания шишек хвойных
деревьев. Использованные шишки лежат врассыпную, если станок
помещается высоко, и кучкой, тем более тесной, чем ниже он расположен. Шишки всегда сильно помяты, их чешуи расщеплены, расколоты продольно, иногда сильно отогнуты.

Станок большого пестрого дятла в сосне на небольшой высоте. За 2–3 месяца под станком скопилась огромная куча шишек, частично занесенных снегом.
Моховые горы, окр. Н. Новгорода. 16 января 1924

101

Буроголовая гаичка, или пухляк

Готовое дупло пухляка, разоренное большим пестрым дятлом.
Древесина, в которой пухляк способен выщипать дупло, столь
мягкая, что леток у дупла часто получается неправильной
формы. Окр. д. Фомкино Пушкинского р-на Московской обл.

102

Среди дятлов средней полосы большой пестрый — одновременно
и главный вегетарианец, и наиболее серьезный хищник. Такое сочетание
называют «высокой экологической пластичностью» в питании. Возможно, именно благодаря такой пластичности большой пестрый практически
всегда на первом месте по численности среди других видов дятлов.
Весной и в начале лета большие пестрые дятлы регулярно разоряют
гнезда мелких воробьиных птиц-дуплогнездников — мухоловок-пеструшек, обыкновенных горихвосток и особенно часто буроголовых гаичек
(до 85%). Буроголовые гаички, или пухляки, строят дупла сами, выщипывая их в мягкой гнилой древесине. Стенки такого дупла — плохая защита от большого пестрого. Птенцами других видов птиц дятлы кормят
собственных птенцов, при этом добычу они разделывают, вставляя
в щели, как шишки.

По ночам зимой нужно экономить каждую калорию тепла: благодаря
распушенным перьям пухляк превращается в шарик. Ст. Зеленоградская.
Март 1962

Следы гаички, искавшей оброненные семена на месте
кормежки белки. Д. Никольское у р. Талица. 8 декабря 1946

Следы крыльев и прыжков гаички,
искавшей целые семена ели
среди остатков трапезы клестов.
Звенигород. 22 января 1941

Вне сезона размножения отношения у пухляков с большими пестрыми дятлами куда более дружелюбные. Пухляк —
один из немногих видов насекомоядных птиц, остающийся у нас зимовать. Задача эта не простая, за короткий
зимний день каждая птичка должна найти спящих насекомых и их покоящихся стадий (кладок яиц, куколок и т.п.)
общим весом больше половины собственного. Выручают
семена ели, они более жирные и более питательные, чем
насекомые, но доступны они для гаичек и других синиц
только в конце зимы, когда шишки начинают приоткрывать чешуи. Поиски уцелевших семян — одна из причин,
почему гаички постоянно проверяют кузницы дятлов, места кормежки клестов и белок.
103

Буроголовая гаичка, ищущая корм

Зимняя стая синиц, сопровождающая большого пестрого дятла

При неурожае семян хвойных большие пестрые дятлы вынуждены частично откочевывать.
И для оставшихся, и для кочующих дятлов основным кормом становятся насекомые. Они
выдалбливают личинок из-под коры деревьев.

Кора, обитая со здоровых и полузасохших больных деревьев, темными кучками лежит на снегу
у основания стволов; в мягкой древесине всюду светлеют выдолбленные мелкие отверстия.

104

Кормящийся пухляк (или буроголовая гаичка)

В частом ельнике под сухой елью, на которой работал дятел, масса следов синичек. Гаички обследовали каждый кусок коры,
упавшей на снег. Дер. Фомкино Моск. обл. 27 марта 1957

К кормящимся дятлам присоединяются стайки синиц. Буроголовые гаички и другие синицы в поисках корма часто осматривают места кормежки дятлов. Возможно, тревожные крики синиц при появлении опасности предупреждают дятлов.

105

В отличие от белки, летяга запасает на зиму преимущественно сережки ольхи, реже березы. Я часто находил
ее запасы в старых дуплах в сырых еловых и еловопихтовых лесах верхней Ветлуги [то есть в шарьинской
тайге]. Самого зверька редко удается видеть днем —
в отличие от белки летяга — ночное животное, хотя
в зимнее время при хмуром небе кормится иногда
и в дневные часы. Ночью часто удается слышать ее
короткий испуганный крик в ветвях над головой. Одетые мехом кожные складки, растянутые по сторонам
тела между передними и задними конечностями, дают
возможность летяге совершать планирующие полеты
с дерева на дерево. Широко распластавшись, бесшумной серой тенью по наклонной линии пролетает она
через поляны. Питаясь, по преимуществу, ольховыми
сережками, почками и отчасти семенами хвойных, летяга охотней селится в насаждениях, изобилующих
ольхой и березой — по лесным логам, у ручьев и речек,
реже — по шохрам. Наличие дуплистых осин и ольх —
обязательный признак мест, избираемых летягой.

Голова, передняя лапа и хвост летяги. Поназырево. 14 июня 1930

106

Побеги березы с сережками и почками
из большого запаса летяги в дупле. Шарьинский р-н.
20 октября 1938

Сережки ольхи, поеденные летягой.
Яковлево. 20 октября 1931

Помет летяги у комля дерева. Киселево. 6 марта 1935.
На поисках такого помета основан современный метод учета летяг.
Достаточно осмотреть комли двух десятков толстых осин, чтобы убедиться
есть летяга в этом лесу или ее нет

107

Связи многих видов животных с различными породами деревьев
и кустарников Формозов рассматривал не только на примере ели,
но и на примере различных ягодников. Его восхищало обилие
ягод в шарьинских лесах. В одном из писем он писал:
Ягод высыпало невероятное количество. Особенно много земляники — вчера на одном просеке я наелся до отвала и дальше уже шел,
ступая прямо на грозди спелых ягод. Порядочно черники, есть голубика, поляника, судя по зеленцам будет много клюквы и брусники, но
это уже в сентябре–октябре.

Из перечисленных ягод стоит чуть подробней рассказать о двух
наименее известных:

Поляника, она же княженика, то есть княжеская ягода (ум.).
Это ягода обладает необыкновенным нежнейшим вкусом, в тайге
нет другой вкуснее. Сейчас селекционеры бьются над введением
ее в культуру, но больших, устойчивых урожаев им получить так
и не удалось. Ягоды княженики по-прежнему стоят примерно так же,
как черная икра. Р. Илыч, устье р. Шижим. 21 августа 1940

108

Голубика, или гонобобель, как и черника, теряет листья на зиму (ум.).
Киселево. 18 октября 1940. Эта замечательная ягода имеет мало общего
с введенной в культуру американской «синеягодой», 2–4-метровым кустом, плоды которой продавцы у нас повадились называть «голубикой»

Другое растение, урожаи которого сильно сказываются на жизни лесных животных, — это рябина. По наблюдениям Формозова, животные,
поедающие ягоды рябины, делятся на несколько групп:

Одни бросают мякоть и выедают семена (снегири и щуры), другие глотают
целиком и разносят семена (дрозды и свиристели). И те, и другие сбрасывают много ягод вниз, где они проросли бы под материнским растением,
вредили бы ему и сами были в плохих условиях. Но их здесь еще в виде
ягод поедают полевки. Вот эта сложность, тонкость балансирования вида
(на кого же, собственно, рассчитаны его приспособления, кто отбирал тип
костянки?) мне кажется интереснее всего. <…> Кто же из потребителей
наиболее важен и играет решающую роль — вот основная идея этой темы.

Кисть рябины в урожайный год

Рябина после листопада в урожайный год, высота дерева 6–7 м.
Окр. д. Киселево. 25 октября 1939

Ветка рябины
с осыпавшимися и мелкими
ягодами в неурожайный год.
Причина — засуха лета
1932 г. 6 октября 1932

109

Самец щура. Нижний Новгород. Вероятно, зима 1917

В урожайные годы плодоносят и молодые
экземпляры рябины. Высота деревца 1,3 м. Киселево.
25 октября 1933

Снегири и щуры не едят мякоти плодов, а семена тщательно очищают от оболочек.

Щуры держатся небольшими стайками, кормятся неторопливо. Разрезая ягоды крепким клювом на мелкие кусочки, они оставляют под рябиной множество
подобных брызгам крови частичек кожицы плодов, а также глубокие ямки в снегу — следы погружения в него оброненных ягод.

110

Следы кормежки снегирей
семенами рябины (на
сыром, плотном снегу).
Киселево. 3 ноября 1952
Самец снегиря отдыхает на ветке. Москва. Март 1960

В урожайные годы
рябина сохраняется
в лесу до снега. Яковлево.
15 ноября 1930

Снегири, подобно щурам, тоже питаются очищенными от оболочек
семенами рябины, но они еще меньше интересуются съедобной
мякотью. Они кормятся так же неторопливо, молча, сидят дружной
тесной стайкой, в которой число членов редко превышает 8–12.
На месте их кормежки на снегу остается масса вскрытых, рваных
и расплющенных ягод; мелких кусочков очень мало. Помет снегирей — светлый, зеленоватый, как у строго зеленоядных птиц.
Насытившись, снегири отдыхают на высоких деревьях по соседству и снова возвращаются на ту же рябину. Они обычно уничтожают много семян избранного ими деревца, так как кормятся
на нем много дней, прежде чем облюбуют другое.

111

Самец снегиря поет,
его тихая незатейливая
песня довольно красива.
Москва. Март 1960
Следы снегиря, подбиравшего
на глубоком рыхлом снегу семена хмеля
из раструшенных снегирями же головок.
Видны ямки следов сильно проваливавшихся
лап, отпечатки хвоста и следы взмахов
крыльев, которыми снегирь помогал себе
при каждом прыжке. Р. Талица, Софрино.
11 марта 1945

Снежный пейзаж на этом изображении
снегиря — плод воображения художника.
Для всех трех портретов позировал наш
домашний снегирь, свободно летавший у нас
по комнате в коммуналке и в конце концов
в один прекрасный момент вылетевший
в форточку на свободу. Арбат,
Кривоникольский пер., д. 8, кв. 7.
13 марта 1960

112

Совсем иные взаимоотношения с рябиной связывают дроздов и свиристелей. <…>
Свиристели садятся на рябину тесной дружной стаей, не редко достигающей 100–150 особей, почему и предпочитают рослые деревья. <…> Они глотают
ягоды целиком и поэтому кормятся довольно быстро. <…> Поведение этих птиц не совсем соответствует потребностям растения. Свиристели оставляют
помет преимущественно под крупными деревьями, затеняющими почву и имеющими мощную корневую систему, где судьба всходов рябины в большинстве
случаев бывает трудной.

Свиристели в средней полосе только зимуют, а гнездятся далеко на севере. А вот снегири, вопреки поверью, прекрасно могут гнездиться и в Подмосковье,
но ведут себя настолько тихо, что их сложно заметить

113

Кисть рябины, объеденная дроздами.
(Из дневника). Нижний Новгород. 31 октября
(ст. ст.) 1916

а – дрозд-деряба (самый крупный, крапины на боках округлые);
б – дрозд-рябинник (характерны серая голова и надхвостье);
в – белобровик (самый маленький, пестрины продольные)

Дрозды начинают кормиться рябиной с половины августа. Едва
созреют ее плоды, и продолжают использовать этот корм в течение всей осени и зимы, пока в лесах, уремах и садах деревень
еще сохраняется на ветвях какая-то часть урожая.

От урожая рябины зависит — останутся ли на зимовку в средней полосе дрозды-рябинники, иногда с ними зимуют и белобровики.

После кормежки дрозды нередко улетают в хвойные насаждения, где особенно охотно отдыхают под защитой крон старых
елей, усевшись на нижние сухие ветви вокруг ствола. Здесь они
рассеивают семена рябины вокруг комля старой спелой ели.
Выросшие из такого посева деревья развиваются очень медленно и в большинстве погибают от недостатка влаги и солнечного
света.

Но при гибели старой ели в образовавшемся окне быстро идут
в рост виды деревьев и кустарников, распространяемые дроздами, и в том числе, в первую очередь, рябина.
114

Весной с вершины
ели певчий дрозд
исполняет свой
флейтовый речитатив:
«Кум Тит, кум Тит —
чай пить, чай пить, —
с сахаром, с сахаром…»

Слеток дрозда-рябинника, как и всякий подросток, выглядит очень самонадеянным. Софрино. 23 мая 1951

Осенью пока не установится снежный покров, дрозды не упускают случая дополнить растительную диету животной пищей. Стайки рябинников, белобровиков и деряб не только посещают лесные поляны и вырубки, но и вылетают на луга, убранные поля и озимые. Они часами скачут по земле, отыскивая
земляных червей, слизней и т.п. В это время они разносят огромное множество семян рябины гораздо шире и «сеют» их равномернее, чем свиристели.

Таким образом, по мнению А.Н.Ф., дрозды — основные распространители рябины и механизм этого процесса кроется в сочетании в рационе
дроздов растительной и животной пищи.
115

У рябины есть еще один важный потребитель — это лось.
Шарьинская тайга привлекала Формозова и тем, что этих
крупных копытных там было немало. В 30-е годы лось был
зверем еще редким и его присутствие служило признаком
девственности лесов. Вот как описывает Формозов первую
встречу с лосем героя своей повести «Шесть дней в лесах»
в Заволжье.

Совсем не такой рисовалась первая встреча с сохатым. Вспоминались книжные рисунки, где лось бежит открыто, как
на параде, показывая свой богатырский рост и лопатообразные рога. А здесь, за буро-красной сеткой чернолесья, всего
на один миг показалась темная несуразная голова, высокие
плечи да мелькнули крепкие беловатые ноги. Зверь исчез
с легкостью зайца. Только задетая лосем березка покачивалась
взад и вперед и, ударяясь о соседние ветви, щелкала все тише.

Лось бежит через чернолесье. Ранней весной самцы лосей лишены рогов
След самки (?) лося (сильно ум.).
Осокин лог, окр. д. Яковлево.
18 октября 1932.
Следы лосихи острее,
чем лося-быка

Взрослые лоси сбрасывают рога
в ноябре–декабре. Зимой, в многоснежье
лоси мало подвижны и много времени
проводят на «стойбищах» (небольших
по площади участках, где много корма),
там же они теряют рога. Киселево.
Зима 1932–1933

116

Летом лось охотно объедает свежие листья рябин, а осенью и зимой — их ветви и верхушечную часть ствола; у спелых деревьев объедает кору, нередко
снимая ее кольцом, что неизбежно вызывает их гибель. В годы высокой численности лося в ельниках Московской области не тронутые лосями рябины
встречались как исключение; 20–25-летние рябины чаще всего имеют более пяти следов объеданий вершинного побега или переломов ствола. Сильно
поврежденные деревья за 20 лет успевают вырасти всего на 135 см, то есть их рост практически прекращается.

Рябина, верхушечные листья которой сорваны лосем.
У лося, как и у других оленей, нет верхних резцов. Он захватывает
своими большими губами верхушку растения, прижимает нижними
резцами к нёбу и движением головы вверх сдергивает листья, которые остаются во рту

Иван-чай объеден лосем, это его излюбленная летняя пища.
Окр. д. Киселево. 17 июля 1930. В Киселеве иван-чай зовут «пожар-цвет»,
тут и зрительный образ полыхающих цветов, и знания экологии
(он буйно растет именно по пожарищам)

117

Зимнее питание лося верхушечными побегами рябины, ивы, осины
и других пород происходит примерно так же, как и летом. Он их отрывает, а не отгрызает.

Побеги рябины, оборванные зимой лосем (слева)
и для сравнения побеги дуба, отгрызенные зайцем-беляком.
Мордовский гос. заповедник. Июль 1944

Осина с объеденной лосем корой. Лось своими нижними лопаткообразными резцами подцепляет кору снизу и движением головы вверх
частично отрывает ее, а частично соскабливает

118

Осинка, сломанная и объеденная лосем. Деревца лоси пропускают
между передних ног, так их удобней объедать, нежели тянуться
вверх за каждым побегом. Вологодская обл. 14 ноября 1950

Летний помет лося при питании сочными лесными травами
и листьями деревьев. Мордовский заповедник. 1 августа 1944

Таким образом, лоси истребляют рябину круглый год и, кстати,
не гнушаются и самими ягодами. К счастью, для рябины численность лося непостоянна. Лоси отсутствовали на огромных территориях Центральной России в конце XVIII — начале XIX века,
их численность начала расти в конце 1850-х годов и восстановилась к 1870–1890 годам; начиная с 1905 года снова начала
падать, достигнув минимума в 1920-е, полностью восстановилась
в 1960-е, опять упав до минимума в начале 1990-х. Сейчас численность лося, в частности, в Подмосковье снова пошла резко вверх.
Одни ученые (в том числе и А.Н. Формозов) объясняют это влиянием человека — ростом спроса на лосиные шкуры, усилением
браконьерства при социальных катаклизмах, другие — тем,
что при непомерной численности лоси подрывают кормовую базу.
Возможно, правы и те и другие — когда кормовая база подорвана,
популяция отвечает на браконьерство резким снижением численности. В любом случае, как циклы численности лося влияют на лесовозобновление, в том числе рябины, еще предстоит изучить.

Об этих двух рисунках рассказывают такой анекдот. Как-то на
выставке московских анималистов знаменитый мэтр этого жанра
Василий Алексеевич Ватагин остановился у витрины с этими рисунками Формозова. Долго и внимательно их рассматривал и потом
сказал: «Нда, вкусно подано!»

Осенний помет лосихи. Окр. д. Яковлево. 18 октября 1939.
Считается, что у самцов помет в виде пирамидок с закругленными
гранями

119

Рябчик-самец. Голову рябчика украшает хохолок,
который он поднимает при возбуждении. Окр. д. Яковлево. 18 октября 1932

Черное горло, как бы намек на полностью черных собратьев —
глухаря и тетерева, надежное отличие самца рябчика (сверху)
от самки-рябушки (внизу). Киселево. 5 мая 1934

Еще одна группа птиц, тесно связанная как с рябиной, так и со многими другими ягодниками и привлекавшая пристальное внимание
А.Н. Формозова, — это тетеревиные, в особенности рябчик.

120

Добытый рябчик

Север Европейской части России праотец русского охотоведения А.А. Силантьев называл «житинцей боровой дичи», откуда рябчики и их сородичи шли в Санкт-Петербург, Москву и на заграничные рынки.
До революции рябчик был основным «кормильцем» шарьинских крестьян-охотников. Скупщики-«рябошники» охотно забирали у них рябчиков
по 40–45 копеек за пару, то есть один рябчик был почти в два раза дороже, чем шкурка «спелой» белки (12 коп.). Осенью выходили за рябчиками еще до рассвета, а возвращались «в теми». Каждый охотник за день приносил 10–15, а то и 20 пар и в конце сезона доставлял на сельские
базары по возу дичи. Яковлевцы, пришедшие в этот район с юга, добывали рябчиков только ружейной охотой. А киселевцы, выходцы с севера,
и охотились с ружьем, и «городили путики» (линии ловушек на рябчиков, так называемых «жёрдок»).
121

«Киселевская» жёрдка,
самолов на рябчика.
Окр. д. Киселево. 19 сентября 1930

Для устройства жёрдок [так назывались киселевские ловушки на рябчиков] нужен был только острый топор,
запас свежего лыка, содранного с тонких липок, и большой мешок мелких веток рябины или калины со щитками, полными ягод. Калину собирали заранее, но уже красной, иначе она становилась морщинистой и не привлекательной. Эту приманку охотники ценили выше, чем рябину. Последнюю очень быстро истребляли дрозды,
снегири, сойки, кукши и дятлы; жёрдка оставалась оголенной и бездейственной. Калина как приманка служит
лучше других плодов; почти все перечисленные птицы ее не едят, а рябчик очень охотно ею питается и, заметив, обязательно пробирается по жердке к ярко-красному пучку, висящему между двух лыковых «силошек».
Охотники д. Киселево <…> утверждали, что рябчики, попавшие в силья жёрдок, выглядят «чище и аккуратней»; их охотней брали скупщики.

Формозов наблюдал, как сходит на нет рябчиковый промысел в костромских лесах. Вот пример: его
друг и лучший охотник Киселева Александр Иванович Зайцев, а по-деревенски Санушко, с 22 по
25 октября 1932 года осмотрел три части своего путика. Он добыл 29 рябчиков, но из них смог принести домой лишь трех. «Дело в том, что Санушко не осматривал путик две недели, так как был занят
в колхозе», — пишет Формозов. 26 рябчиков из 29-ти оказались либо расклеваны птицами, либо съедены куницей, от некоторых остались только крылья. Формозов не делает вывода, но он напрашивается
сам собой: промысел был мало совместим с колхозным строем, при котором крестьяне не могли распоряжаться своим временем свободно и проверять ловушки тогда, когда это необходимо.
122

Самка рябчика поймана
в жёрдку. Окр. д. Киселево.
24 октября 1931

С середины августа перелинявшие и окрепшие рябчики начинают разбиваться на пары, причем в местах скоплений бывают
частые стычки самцов, азартно
ухаживающих за самками. Образовавшиеся пары обычно
уходят из рассыпающихся стаек
и держатся всю осень и зиму относительно тихо.

Портрет самца рябчика в анфас и профиль. Яковлево. 16 октября

В это время рябчиков подманивают с помощью пищика. Бывают
пищики на самца и на самку, обычно их делают из заячьей
или глухариной косточки с неполной перегородкой из воска

Самец рябчика бежит на голос рябушки. Москва. 1960-е

123

К концу октября дождливая и бурная погода нередко мешает рябчикам спокойно кормиться в оголенных кронах деревьев, сбросивших свою листву.
Часто случается, что погода принуждает рябчиков
большую часть дня укрываться от ледяного дождя
и ветра под густыми лапами елей и вылетать на кормежку только раз в сутки.

Самец рябчика в укрытии. Киселево. 27 октября 1938

Осенние листья на снегу. Выпал первый
снег, а непогода сорвала с берез
последние листья

124

В тихие солнечные дни, иногда сменяющие дождливые и ветреные, рябчики тоже находят пути к
скромному «лесному комфорту»: утром, едва солнце поднимется над лесом, они взлетают на крупные
деревья со светлой корой (березы, осины) и садятся на сучки у самого ствола, обязательно на освещенной его стороне. Светлая кора служит экраном,
и рябчик, притаившись около нее, улавливает тепло как прямых, так и отраженных лучей. «Солнечные ванны» после холодного утренника вызывают
у рябчика дремоту, и он долго обогревается, совсем
не торопясь лететь на кормежку.

Самец рябчика у ствола березы. Москва,
15 января 1941

125

Веточки и почки черники служат рябчикам постоянной, круглогодичной
пищей. Весной в их зобу находили обрезки побегов с раскрывшимися почками и бутонами цветов, позднее —
побеги в момент их полного цветения,
далее — с зелеными завязями, спелыми ягодами, а глубокой осенью — уже
окрепшие побеги, потерявшие листья,
но сохранившие единичные засохшие
ягоды. <…> Иногда позднеосенние
веточки составляли половину объема
содержимого зоба, а у рябчика, добытого 19 ноября 1930 года, оказалось
1429 кусков веточек черники.

Цветущая черника с южной, хорошо
прогреваемой опушки (ум.). 10 мая 1934

Помет рябчика с большой примесью черники (естественная величина. — Далее е. в.).
Киселево. 12 октября 1937

126

В зиму 1938/39 г. <…> декабрь и январь отличались малоснежьем, а с середины декабря
ударили сильные морозы. <…> К февралю в
ельниках не укрыло снегом чернику, и ее кустики сильно померзли. Следующим летом черника совсем не цвела, кустарнички успели дать
только новую поросль от корней.
В феврале 1939 года <…> рябчики держались
тех же мест, где жили в ноябре, но количество
их резко сократилось. Несомненно, что часть
их, не имея хороших укрытий в течение первой
морозной и бесснежной половины зимы, к этому времени погибла.

Новые побеги черники и ее ветви, засохшие
от морозов зимы 1938–1939 годов (ум.).
Киселево. 16 октября 1939

Плоды шиповника поедаются
осенью, чаще на вырубках и на
опушках наволоков — пойменных участков относительно крупных рек [где ежегодное весеннее
половодье обогащает почву].

Брусника в урожайный год (бор-беломошник,
граница сфагнового болота) (ум.). Киселево.
18 октября 1940

К началу сентября, когда основная часть урожая
черники будет истреблена множеством ее потребителей и поспеет брусника, выводки передвинутся в
брусничники, где останутся до появления постоянного снежного покрова.

Брусника в неурожайный год (брусничник
в сосново-березовом лесу на краю болота) (ум.).
Киселево. 24 октября 1932

Шиповник иглистый (ум.).
Елово-пихтовый лес
в окр. д. Киселево. 1 ноября 1935

127

Летом и поздней весной пальцы рябчика лишены
каких-либо гребенок

Гребенки полностью формируются к концу
октября, цевка в это время одевается зимним
оперением

128

Осенью гребенки начинают отрастать

В мае идет линька гребенок, роговые
стерженьки отваливаются

Рябчики, как и тетерева, глухари,
дикуши, птицы летом по своим привычкам наземные, на зиму делаются
формами древесными. Весь свой
корм они добывают на ветвях деревьев <…> по снегу ходят редко
и мало, хотя закапываются в него при
отдыхе и ночевках. Ноги этих видов
имеют сезонные изменения покровов <…>. Осенью по краям пальцев
у них начинают отрастать бахромки
или гребешки из небольших упругих
роговых стерженьков, которые достигают полного роста к концу сентября — половине октября (в средней
полосе страны), как раз к моменту,
когда эти птицы начинают кормиться
преимущественно на деревьях. Эти
гребешки несколько увеличивают
опорную поверхность пальцев и, возможно, отчасти облегчают движение
по снегу, но основная их функция
облегчить лазание по очень тонким
заиндевелым или оледенелым ветвям, что для крупных птиц дело далеко не легкое.
В начале мая гребенчатые каемки
пальцев рябчиков начинают линять
и постепенно отпадают, отрастая заново летом. К середине сентября они
достигают значительной величины,
а к началу холодного периода года —
полного развития.

Очень заметен переход рябчиков к поеданию листьев осины,
козьей ивы и отчасти ольхи, что происходит перед приближением листопада.

С установлением снежного покрова происходит еще более
резкий переход на зимний тип питания — рябчики начинают поедать сережки березы, ольхи (к югу от Костромской области — и орешника) и почки осины и других
деревьев.

Содержимое зоба рябчика до листопада: брусника, сережки березы,
осиновые листья (ум.). Яковлево. 9 сентября 1930

Содержимое зоба рябчика после листопада:
ольховые сережки и почки (ум.). Яковлево. 20 октября 1933

Помет рябчика при питании ольховыми сережками (е. в.).
Окр. д. Яковлево. 29 октября 1931

Сережки ольхи (ум.) (с дерева, растущего на берегу пруда
в условиях хорошего освещения)

129

Самец рябчика кормится
на березе (наброски)

Сережки березы — типичная зимняя пища рябчика (ум.). Салтыковка. Март 1933

Помет рябчика при питании березовыми
сережками (е. в.). Яковлево. 19 октября 1932

130

«Выскорь», или «выворотень», — одно из
немногих мест в тайге, где рябчики
могут найти мелкую гальку

Хмелелистная костяника,
представитель сибирской флоры.
Киселево. 7 октября 1932

По мере постепенного перехода от преобладающей нежной летней пищи к грубой и крепкой зимней
рябчики начинают чувствовать необходимость в заглатывании «гастролитов»: мелкой гальки, крупных
песчинок и так далее. Наибольший размер гальки из желудков рябчиков — 8 мм, но чаще попадались
кварцевые крупинки диаметром 1–2 мм.

Тетеревиные, как и другие птицы, лишены зубов, поэтому гастролиты необходимы для перетирания
и измельчения твердой грубой пищи.
В угодьях, где почва укрыта мощным листовым покровом, коврами мхов и густой травянистой растительностью, птицы собирают гальку чаще всего у «выскорей», где корни поваленных ветром деревьев
поднимают поверхностный слой почвы.
В желудке рябчиков гальки, песчинки и крепкие семена растений до некоторой степени заменяют друг
друга. Бросалось в глаза преобладающее поедание костромскими рябчиками ягод костяники хмелелистной, которая дает более сильные урожаи и дольше сохраняет ягоды и даже переносит зимовку под снегом. <…> Костянки этого вида крупнее, тверже и более бугорчаты, чем у обычной костяники; к концу
осени они часто наполняют желудок рябчиков, явно выполняя роль камешков и песчинок, которые редко
достаются птицам в таежных лесах, где почва укрыта мхами.

131

В конце октября и в ноябре бывают дни с отрицательной температурой, и, если при этом сухой снежный покров достигает
15–20 см, рябчики и тетерева начинают использовать его как
укрытие от холода и теплопотери. <…> При этом рябчикам
иногда приходится долго отыскивать микропонижения или
просветы между кочками, где снега накопилось больше, чем
на ровных местах. Здесь они закапываются, делая свои типичные «спальные норы», правда, более короткие и менее
глубокие, чем зимой.

В мелколесье при большом урожае рябины выпавший сырой
снег так загружает кроны молодых рябинок, что они склоняются верхушками к земле, а щитки зрелых плодов оказываются на уровне снежного покрова. Это освобождает рябчика
от необходимости передвигаться по тонким скользким веткам, склевывая рябину в кронах, гораздо легче и безопаснее,
бегая по снегу, отыскивать низко склонившиеся верхушки
и склевывать с них плоды при минимальной затрате усилий.
Большинство семян [рябины] перетирается в мускульном желудке [рябчика]. Участие его в рассеивании семян ничтожно
мало.

Рябинка, склонившаяся под весом кухты, и тропы рябчиков,
склевывавших ягоды с опустившихся донизу веток.
8 ноября 1969

132

Даже пятисантиметровый слой снега защищает от теплопотерь, а шея
рябчика — отличная измерительная линейка глубины, на которую он закопался.
Спальная нора длиной 2 м с 13 «окошечками» на его подснежном пути (своего рода
рекорд!). Поляна у реки в мелколесье с ельником. Слева — место посадки рябчика,
справа — место взлета, виден след крыла. Абрамцево. 1 февраля 1952

Северное слово «кухта», или снежная навесь на деревьях, родственно
общеизвестному «кофта». Снегопад как бы одевает деревья в кофты

Когда в лесу накопится достаточно высокий слой рыхлого снега, в котором
рябчики сильно «тонут», они перестают делать сколько-нибудь значимые
переходы. Более того, около их снежных спальных нор в большинстве
случаев следы совсем отсутствуют, так как рябчики, покормившись на
ольхе или березе, тут же падают с ветвей вниз в снег и, проникнув на
глубину 25–30 см, затаиваются в округлых камерах на сутки, а в непогоду
и на более длительный срок.

Спальная нора рябчика. От поверхности снега до дна 25 см.
Киселево. 31 января 1939

Снежные спальные норы защищают тетеревиных птиц от нападения пернатых хищников, но не от четвероногих. Для лис, куниц,
соболей и их родственников зима — лучшее время охоты на рябчиков и тетеревов.

Остатки от трапезы (по-охотничьему «утолоки»)
лисицы. Очины маховых перьев коротко отгрызены,
ни одной косточки на месте «утолоки» голодная лиса не оставила,
только одни перья. Софрино. 10 декабря 1944

133

Открытая лунка под ветвями елки. Софрино. 28 марта 1948

После оттепелей и появления наста поверхность снега уплотняется, что затрудняет рябчикам устройство снежных нор, но обеспечивает легкое передвижение. <…> Особенно
оживленная деятельность рябчиков на снежной поверхности возникает в конце зимы,
когда в солнечные и морозные мартовские дни начинают раскрываться шишки елей и
полетит множество их крылатых семян. Длительные перебежки по снегу для рябчиков
довольно опасны, так как привлекают внимание пернатых хищников. Серая пятнистая
окраска оперения хорошо маскирует рябчика, когда он садится на отдых в серые отмершие ветви ели, но она же на чистом, сверкающем снегу выглядит темной и делает
перебегающую парочку заметной издалека. Затвердевший наст, по которому рябчики
бегают с завидной быстротой, мешает им быстро «нырнуть» под защиту снега и делает
их легкой добычей ястреба.

134

Из остатков на пне, где пернатый хищник расправился
с рябчиком. Найдено лайкой. Яковлево. 11 ноября 1930

В марте, сопровождая в поисках еловых семян рябушку, самец уже начинает токовать,
чертит на снегу опущенными крыльями, а на остановках принимает красивые ритуальные
позы.

Реконструкция того, как рябчик оставляет следы
крыльями при токовании [насколько известно,
он при этом хохол не поднимает]

Следы рябчика-самца, «чертившего снег» крыльями. Киселево. 5 марта 1935

Ягоды майника, как и многие другие, прекрасно зимуют под снегом. «Косточки» у них мелкие, но такие же твердые, как у костяники. К весне рябчики постепенно теряют гастролиты
и остро нуждаются в их замене. Как только из-под снега покажутся перезимовавшие ягоды
майника, рябчики снова начинают ими питаться.
Наибольшее количество костянок майника, найденное в одном желудке, – 90; желудки,
содержащие по нескольку десятков семян, были весьма нередки.

Плоды майника двулистного осенью.
Яковлево. 20 ноября 1930;
перезимовавшие ягоды майника.
Киселево. 5 мая 1934

135

В конце апреля, при ранней весне, когда снег в лесу сойдет почти везде, бросается в глаза, что рябчики свои поиски семян охотнее ведут на сугробах, уцелевших в тени елей, где находить корм гораздо легче, чем на сырой захламленной земле.
В это время <…> это легкие, очень подвижные птицы, часто делающие
быстрые перелеты с участка на участок, торопливо обследующие лужайки,
изредка на ходу склевывающие зеленые листочки трав.

Самец рябчика в ответ на свист рыбушки
вскочил на пень и высматривает ее,
то поднимая, то распуская хохолок

Весенний помет рябчика при питании
первой зеленью. Бужаниново.
1 мая 1948

Последний сугроб
(набросок)

136

Гнезда рябчиков хорошо замаскированы и находятся рядом с большими кучами валежника,
комлями елей или в углублениях стенок полугнилых выкорчеванных стволов, по-местному
«выскорей». Птенцы вылупляются очень дружно, недолго обсыхают в гнезде и вскоре уходят за самкой на участок, где могут добывать
корм. В гнезде они оставляют пустые и совсем
не помятые скорлупки. Выводки предпочитают
захламленные места леса, участки с подростом
лиственных пород и небольшими травянистыми
полянками.

Первым делом у рябчат вырастают крылья,
и они начинают понемногу перелетать.
Таежники таких рябчиков называют
«поршки» (от слова «порхать»)

Недавно вылупившийся рябченок

Выводки у рябчиков очень большие,
но и смертность высока. В шарьинских
лесах рябчата часто становились жертвой
уральской неясыти

137

Самый крупный представитель тетеревиных – глухарь. Он получил свое название
из-за странной особенности: на току самец при исполнении последнего колена
своей весенней песни очень плохо слышит и видит. Это удивительное свойство
уникально, даже близкий родственник
нашего, сибирский каменный глухарь, во
время тока не глохнет. Песня глухаря состоит из «тэканья» и «точения». Пока глухарь «точит», охотник успевает сделать
три прыжка. Опрос, проведенный английским телеведущим Джеффри Босвеллом,
показал – для большинства русских орнитологов именно песня глухаря является
символом весны.

Тревожное, пасмурное небо…
Токующий глухарь на гари… Эта акварель
приобретает символический смысл, если
посмотреть на дату — «Москва, 1941».
А.Н.Ф. подарил ее зоологу Дмитрию
Михайловичу Вяжлинскому, командиру
его отряда Московской противовоздушной
обороны. Они вместе защищали родной
университет от вражеских зажигалок.
Вместе мечтали: «И на пожарище приходит
весна. И на нашей улице будет праздник»

138

Промысловики деревни Киселева признавались, что до 1914 года они не знали охоты на глухаря на току. Научил их
приехавший со стороны новый «полесный», то есть лесник, который первые
годы брал близ Киселева до 5 глухарей за одну зорю и до 50 петухов с одного тока. В 30-х годах тока были уже
более мелкие, до 10–12 слетающихся
самцов.

Глухарь, токующий на земле.
Когда рассветет, глухари, продолжая
токовать, слетают на землю. Там они
дерутся с соседями по току, ухаживают
за глухарками. Москва. Зима 1922/1923
(среди черновиков «Шести дней в лесах»)

Весенний помет
при питании на полянах молодой
зеленью (е.в.). Р. Нерль. 1 мая 1944

139

Глухарка. Киселево

Для глухаря характерен половой диморфизм — в среднем самцы
(3,9–4,3 кг, до 6,5) в два раза тяжелее, чем самки (1,7–2,0 кг).
140

Взрослый самец-токовик. Окр. ст. Пундуга. 13 мая 1939

141

Осенью при большом урожае ягод глухари и тетерева охотно вылетают на кормежку на клюквенные болота.

Клюква после засушливого лета: мелкая, сухая и сморщенная,
многие завязи погибли в самом начале роста (е. в.). Болото за
р. Суборевой, Киселево. 4 октября 1932

Клюквенное болото в окрестностях деревни Киселево. 2 ноября 1935

142

Зимняя пища глухаря почти полностью состоит из сосновой хвои
и верхушек побегов с почками и молодыми шишечками «озимью».
Дер. Шагоры Слободского р-на Кировской обл. 4 мая 1966

Верхушка небольшой сосны (лет 25–30)
объедена глухарем за зиму 1955–1956. Окр. ст. Пундуга,
Харовский р-н. Весна 1956

Зимний помет при питании сосновой хвоей (ум.).
Борок, ниж. теч. р. Мологи. 13 января 1946

143

Пашня под озимыми среди леса.
Не зря тетерева зовут еще
и «поляшом».
Опушки полей — одно из угодий,
по которому он заселяет
таежную зону

Третий вид Тетеревиных в Шарье – это сам тетерев.
В больших лесных массивах Приветлужья благоприятные для тетерева угодья <…>
тянулись сплошной полосой только по луговой части долины р. Ветлуги. Лесные
просеки и дороги, пересекшие приречную полосу сосновых лесов, стали путями расселения тетеревов в глубину приветлужских лесов. Окраины относительно большого
пахотного поля у деревни Яковлево были заселены тетеревами, проникшими сюда
по дорогам из прилуговых урочищ. <…> Другой островок, заселенный тетеревами,
в 1930 году находился в 15 км к северо-западу от Яковлево на окраине большого
сфагнового «чистого» болота. Здешний ток был только на самом болоте, причем косачи в период водополья токовали, сидя на отдельных кочках.
Ток тетеревов. Заволжье. 1921

144

Брови косача, состоящие из маленьких красных кожистых
сосочков, весной сильно разрастаются. 15 км к с.-в. от Загорска.
1 мая 1945

Типичная поза тетерева на току (рис. для лекций по биологии птиц)

Весной тетерева устраивают шумные токовища. Так А. Н. Формозов описывает ток тетеревов в повести «Шесть дней в лесах»:
Никогда ни раньше, ни позже Гриша не слышал ничего равного по глубине и силе тому торжествующему гимну весне, который пели тетерева в это апрельское молодое утро. Волны звуков,
ясных, выразительных, то радостно воркующих, то задорных, полных энергии и сил, то страстных и нежных, неслись с токовища. Порой бормотание совсем замирало, и в наступавшей тишине были слышны далекое заунывное кукование одинокой, рано прилетевшей кукушки и песни бесчисленных лесных жаворонков. Потом снова лилось и пенилось потоками, журчащими,
бурливыми. Тетеревиная стая, счастливо пережившая январские морозы, февральские вьюги и
гололедицы, каждый день подвергавшаяся нападениям ястребов и кое-как протянувшая зиму,
сейчас справляла свой весенний праздник, свой сказочный турнир на заветной поляне, передававшийся от поколения к поколению. «Чуфффуууу — чушшшшшууу», — услышали мальчики,
когда от тока их отделяла лишь узкая полоска молодого сосняка. В то время как при тихой погоде бормотание долетает на полтора-два километра, «чуфысканье», или «чуфыканье», — протяжное шипение — слышно всего на двести–триста шагов. <…>
«Чуфыскает». Рисунок из дневника. 19 апреля 1921

145

Косач на току. Это название самец тетерева получил из-за длинных, закрученных крайних перьев хвоста — «косиц»

Легкий туман всплывал над поляной, а на ее ковре из шапочек кукушкина льна, пепельно-серого оленьего ягеля и буро-красных пятен вереска в разнообразных причудливых и красивых позах токовали и резвились семь бархатно-черных косачей.
Ярко-белы были перевязки на их крыльях, кораллово-красными дужками набухли
брови. Из-за светлых берез и сосен, толпой выбегавших на середину сцены, слышались голоса еще нескольких птиц.
«Уу-уррруу-урруу-уррру...», — раздув шею и пригнувшись к земле, пробормотал
один. Игриво подпрыгнул, звучно хлопая крыльями, чуфыскнул и перелетел к важному косачу с приоткрытыми крыльями и веером распущенным хвостом, медленно
прохаживавшемуся и приседавшему на холмике. Снежно-белый подбой его круто
поставленного подхвостья ярко вспыхивал и зажигался оранжевым светом всякий
раз, как птица повертывалась спиною к солнцу. <…> Обладатель холмика вовсе не
хотел уступать своего места пришельцу — они остановились друг против друга.
Наклонились, надулись, как домашние петухи, подпрыгнули, встретились в воздухе,
громко хлопая крыльями, царапаясь ногами, нанося друг другу удары клювом. Изумительная схватка черных рыцарей с белыми повязками, которыми их пестренькие
дамы любовались, сидя на березе! В левом углу поляны сцепились еще два, третий
присоединился к первой паре — свалка завязалась на славу. Трещали, встречаясь,
крылья, и три птицы, свернувшись в крутящийся клубок, катались по поляне то в
ту, то в другую сторону. Было видно мелькание белых, черных пятен, летели перья
того и другого цвета; ломались, качались и роняли росу прошлогодние травинки,
задеваемые разбушевавшимися петухами. Солнце вставало над лесом, усмехалось
приветливо-ласково, лило свет и тепло. Расплавленным золотом заливало маленьких лесных жаворонков, гордых петухов-победителей и растрепанных, растерянных
побежденных.

146

След косача на току по свежему снегу.
Д. Семушанцы Слободского р-на Кировской обл.
30 апреля 1968

Тетеревята, как и птенцы других выводковых птиц, вылупляются
зрячими и уже готовыми к перемещениям вместе с матерью.
В первую очередь у них вырастают маховые перья.

Тетеревят этого возраста называют «поршки», от слова
«порхать». Умение перелетать жизненно важно для них.
Красные Баки, р. Ветлуга. 25 июня 1932

У тетеревенка-поршка на голове красуется
хохолок. Он выдает его родство с рябчиком.
Красные Баки. 25 июня 1932

147

В средней полосе России зимняя пища тетерева весьма однообразна — ее основу
составляют сережки березы.
[Зимой] cтаи тетеревов нередко насчитывают десятки птиц, а в очень богатых местах до
сотни и более. Такие группы довольно быстро уничтожают свой обычный зимний корм, и
им приходится перемещаться иногда на несколько километров. Для отдыха они предпочитают относительно небольшие поляны, вырубки, узкие полосы моховых болот, окруженные лесом, или очень разреженный лиственный лес с относительно высоким и рыхлым
снегом. Стая, прилетевшая на отдых, часто рассыпается по поляне; птицы зарываются в
снег на расстоянии от 5 до 20–50 м одна от другой. Многие, выбирая место, долго бегут по
снегу, оставляя длинные следы. Тетерева могут зарываться даже в несколько уплотненный ветрами снег, иногда покрытый сверху тонкой льдистой корочкой. Поднятые из таких
лунок, они вылетают с особым шумом, шорохом, звоном льдинок. На больших полянах, где
плотный снег заметно затрудняет устройство спальных нор, тетерева ловко зарываются
около едва видных верхушек молодых сосенок, погребенных в снежной толще. Среди
их ветвей снег разделен пустотами, по которым птица проникает на нужную ей глубину.

Зимний помет тетерева при питании
сережками березы. Р. Нерль. 1 мая 1944

Следы посадки тетерки на снег и дорожка 2,5 м
ко входу в снежную лунку и место вылета из-под снега.
Д. Борок на р. Мологе, Вологодская обл. 17 января 1946

148

Весенний помет периода токов.
Питание сережками осины, травой,
барашками ивы. Р. Нерль. 1 мая 1944

Осенний помет тетерева при питании
ягодами. С. Усолье ПереславоЗалесского р-на. 26 сентября 1947

У зимнего косача (по сравнению с весенним) площадь голой красной
брови минимальна. Д. Борок на р. Мологе, Вологодская обл.
14 января 1946

[В конце 30-х] по правому берегу Неи [киселевский] колхоз получил «прирезку» пахотных угодий в стороне от деревни. Здесь на
осенние дни на овсы стали вылетать по 15–30 тетеревов. Вблизи
дорог тетерева настолько привыкли к соседству людей, скота и
повозок, что однажды поздней осенью мне пришлось проехать на
санях под придорожной березой, совсем не спугнув кормившихся
на ней тетеревов.

Следы тетерки (4 м) и снежная нора, 90 см с одним «окошечком». Д. Борок
на р. Мологе. 20 января 1946

След косача,
слетевшего
с дерева на рыхлый
неглубокий снег.
Виден отпечаток
тупого крыла
и лировидного
хвоста. Д. Борок
на р. Мологе,
Вологодская обл.
16 января 1946

149

Исследования мелких млекопитающих не были главной задачей Формозова в шарьинских лесах. Но на местных жителей эти занятия производили
особое впечатление. Они, как пишет Иван Михайлович Олигер, «привыкли
к тому, что “городские” — странные люди: вроде охотники, но, кроме дичи,
ловят зачем-то мышей, да еще меряют их, взвешивают и “патро’шат”».
И.М. Олигер вспоминал, что как-то осенью 1937 года, встревоженный
новостями, которые приносили газеты, он спросил хозяина киселевской
«базы» Кузьму Петровича Зайцева о будущем приезде Формозова:
— Да приедет ли он нынче?
— Али не приедет? Чай, ему мышей патро’шить надо. Он все их изучатизучат, а изучить никак не может, — ответил Кузьма.
Квинтэссенция труда ученого в формулировке костромского крестьянина
так понравилась А.Н.Ф., что он повторял эту фразу много раз даже спустя
десятилетия.

Моховик (Boletus bovinus) для рыжей полевки —
«и стол, и дом». Д. Новинки, окр. Нижнего Новгорода.
Август 1929

Рыжие полевки выели ножку белого гриба.
Михнево. 17 сентября 1946

Обобщающая статья «Мелкие грызуны и насекомоядные Шарьинского района Костромской области в период 1930–1940 гг.» вышла уже после войны,
в 1948-м. А.Н.Ф. подарил этот оттиск Олигеру с надписью: «Дорогому Ване
Олигеру на память о шарьинском профессоре, который “все изучат-изучат,
а изучить никак не может” — ан все-таки изучил!»
Самым многочисленным грызуном в шарьинских лесах была рыжая лесная
полевка.
Как и белки, рыжие полевки охотно питаются грибами. А.Н.Ф. предполагал,
что они играют очень большую роль в рассеивании грибных спор.
150

Рыжие полевки забираются высоко на деревья,
проникают в дупла, в гнезда птиц и белок. Неоднократно случалось находить характерные мелкие
экскременты лесных полевок (вероятно, рыжих) в
гнездах дроздов и беличьих гайнах, расположенных на высоте 3–12 м от земли на сучковатых елях
и пихтах с шершавой корой. <…> Рыжие полевки
часто забираются вверх по стволу деревьев в поисках лишайников-бородачей Usnea и др., которые
поедаются ими зимой и запасаются впрок осенью.
Клочки лишайников они сматывают в компактные
клубочки, которые прячут в дупла или куски бересты, свернутые трубкой.

Запасание лишайников проявляется в полной
мере только в годы с высокой численностью полевок и при недостаточном урожае грибов. Иногда в
запасах лишайников могут попадаться маленькие
сухие грибы.
В редкие годы, при сухой, солнечной погоде шишки ели и сосны начинают раскрываться в сентябре — октябре, причем успевает вылететь только
часть семян, так как с наступлением дождей чешуи
снова плотно сжимаются. <…> Очень значительный вылет семян был в течение ряда дней октября 1933 г. . <…> Не удивительно, что именно за
зиму 1933–1934 гг. количество рыжих полевок не
уменьшилось, а возросло. <…> Это указывает на
вероятное зимнее размножение рыжей полевки.

Формозов был первый, кто связал резкие подъемы
численности грызунов с их зимним размножением. Полвека спустя выяснилось, что зимнее размножение — необходимый элемент четырехлетних циклов численности северных грызунов (см.
стр. 82)

На ели, на высоте 2 м рыжая полевка устроила запас из нескольких клубочков лишайникабородача. Киселево. 4 октября 1940

151

Второй по численности грызун — это красная полевка, сибирская
родственница рыжей.

Ранней осенью о наличии красной полевки легче всего узнать, осматривая ходы под замшелыми пнями и колодами в борах зеленомошниках
и брусничниках. Многочисленные ягоды черники и брусники, выеденные
в форме бочонка и затащенные под бурелом, служат несомненным указанием на обилие красных полевок.
Если рыжая в Приветлужье запасает лишаи, реже грибы, красная — ягоды
брусники, изредка грибы. <…>

Часть запаса красной полевки из 25 ягод, найденного под
пластиной бересты в бруснично-зеленомошном бору.
Киселево. Октябрь 1933 (сверху); выеденные ягоды брусники
из запаса под колодами в зеленомошно-черничниковом ельнике.
Яковлево. 10 сентября 1930
Красная полевка. Октябрь 1937

152

В шарьинских лесах Формозовым отмечены 4 землеройки из двух родов: обыкновенная кутора и обыкновенная, средняя и малая бурозубка. Еще
два вида могли там быть встречены, но редки и, вероятно, не попали в сборы А.Н.Ф. — это равнозубая и крошечная бурозубки.

Обыкновенная бурозубка Киселево. Октябрь 1937

Обыкновенная бурозубка пытается оторвать, что-то съестное
от крупного куска

Обыкновенная бурозубка чистится

Обыкновенная бурозубка расправляется с дождевым червем

153

При массовом высевании семян заметно увеличивается число следов
землероек, особенно малых бурозубок (Sorex minutus L.), снующих
под елями и соснами, где кормятся клесты и белки. Зверьки ищут
семена, потерянные ими, конкурируя в этом с гаичками и хохлатыми
синицами.

Малая бурозубка

154

Малая бурозубка отличается от обыкновенной
не только меньшими размерами, но и более длинным
(относительно общих размеров) хвостом

(экспедиция АН СССР в Монголию в 1926 году)

Долина озер, вид с Их-Богдо.
24 августа 1926

Поездка в Монголию в 1926 году стала для А.Н. Формозова самым интересным путешествием за всю его долгую экспедиционную жизнь. Это был
своего рода пик его зоологической карьеры, в котором удалось очень много сделать, в котором определились многие из его научных интересов на долгие годы вперед. Зоологический отряд экспедиции включал кроме Формозова энтомолога А.Н. Кириченко и известного орнитолога
А.Я. Тугаринова, препаратора В.В. Рогозина. Первоначально обстоятельства складывались не благоприятно, из-за дипломатических проволочек
экспедиция выехала поздно и очень торопилась, чтобы успеть вернуться в Россию до зимы. Маршрут составил более 2200 км, из них около 650
традиционным для экспедиций тех лет способом — на лошадях с вьючными верблюдами. В творческом плане поездка была очень плодотворной. Формозов опубликовал научно-популярную книгу «В Монголии» и солидную научную работу с описанием млекопитающих этой страны,
которая была зачтена как успешное аспирантское сочинение. Из этого путешествия Формозов привез обширнейшую серию рисунков, большая
часть которых никогда не публиковалась.
Среди них много изображений зверей и птиц Монголии, но есть немало и этнографических зарисовок, характеризующих быт кочевников начала
XX века. В качестве подписей и комментариев использованы отрывки из текстов книги «В Монголии», научной работы «Млекопитающие Северной Монголии по сборам экспедиции 1926 года» и записи из полевого дневника.
155

Экспедиция по Транссибирской магистрали добралась до Верхнеудинска (ныне Улан-Удэ),
оттуда путь лежал на колесном пароходике по реке Селенге до села Усть-Кяхта.

Формозов писал:
Помнится <…> осторожное бултыхание колес
парохода на извилистой быстрой Селенге.
Река дика и безлюдна. Табуны гусей-сухоносов с большеногими гусятами, спотыкаясь и
падая, убегают от берега в кусты; черный аист,
распуская широкие крылья, марширует по заливчику, выгоняет рыбу к мелководью. Четко
белеют его брюхо и хвост на фоне галечного
берега, алым пламенем горят лапы, клюв и
голое кольцо около глаз — последние лучи
солнца бьют сюда из-за холмов. А потом вечер, тихий вечер над рекой с дальним криком
птиц, дальними голосами лягушек. Синие утесы, нависшие над водоворотами, деревеньки,
костер, рыбаки с неводами, потухающие гребни гор — все это неописуемо хорошо. И кажется странной, некстати утерянной игрушкой, детским корабликом у дедовского кресла
притулившийся к обрыву пароход.

Округлая сопка над Селенгой и «обо» на ней. На Селенге по перекату стоят плетни для рыбной (?) ловли.
15 июня1926

Черный аист стережет; пугает; пугает и одновременно хватает. Селенга. 15 июня1926

156

16 июня. Переночевали на пристани в Усть-Кяхте. Рано утром на тройках поехали в Троицкосавск, от которого рукой подать до монгольской
границы. В Троицкосавске на 5 дней остановились в музее Приамурского отделения Русского географического общества. Принимал путешественников директор музея Петр Саввич Михно. В окрестностях Троицкосавска состоялось первое знакомство с монгольской фауной.
Склоны песчаных сопок, а особенно низины были
сплошь покрыты мелкими густыми и приземистыми кустами мелколистной караганы. Зелень ее очень свежа.
Кусты имели кудрявый вид и густо усыпаны цветами.
Подножия кустов скрывают бесчисленные норы даурской пищухи. В покинутых норах пищух весьма охотно
держатся забайкальские хомячки.

Забайкальский хомячок с набитыми защечными мешками.
В защечных мешках этого вида с равным успехом могут
оказаться и зерна (в основном злаков), и насекомые
(жуки и их личинки)
Семья сухоносов. Взрослые поднялись от приближающегося парохода на крутой берег,
а молодые карабкаются за ними.15 июня1926

157

Хотя в Урге экспедиция провела больше двух недель, с 25 июня по 9 июля, зарисовки и описание монгольской столицы скупы.

Верхняя часть храма Дэчингалавсум, главного храма Шар-Ордона, монастырской резиденции Богдо-Гэгэна и центрального монастырского комплекса в Урге.
Позднее был разрушен, сейчас примерно на этом месте дом правительства, 1-й корпус университета и типография (комментарий проф. Анны Цендиной)

158

Чугунный колокол на одном из углов ворот храма

Лама в своем одеянии

Только на четвертый день к вечеру плоский пыльный город, храмы, сотни флажков и бунчуков смыкаются у конца нашей дороги.
О, не так-то легко отыскать сравнения и эпитеты для этого удивительного города.

159

Гора Богдо-Ула, вид из Урги. 9 июля 1926

День выезда выдался дождливым.
[Но] дождь перестал, разорвались, поредели облака, оттого и заклубились дымом солнечные склоны пахучей, обсыхающей земли. Снежными клочьями
плывут облака мимо вершины Богдо-Ула — заповедной, почитаемой монголами горы, расчесывают седые свои гривы об острые зубцы леса, оставляют
белые тающие пряди по священным логам и ущельям. Не услышите выстрела, стука топора, не увидите дыма костра в этом лесу; здесь не косят сена,
не срывают цветов; еще много маралов, диких коз, кабанов и волков в этой роще, окруженной степными и бедными пастбищами. Сторожевые юрты
охраняют подножие горы, и не раз ламы-всадники угоняли обратно в лес оленей, выходивших за границу охраняемого пространства. К югу это последний
лес; дальше на полдень развернулись лишь безмерные просторы степей да пустынные равнины — гоби.

160

Околица Урги в день отъезда экспедиции. 9 июля 1926

Разъяснивает; свежий ветер дышит нам навстречу, сушит потемневшие тяжелые брезенты. Быстро уносится череда миль под бегущий говор колес, и скоро
Урга с ее гнутыми крышами храмов, магазинами, базарами, глиняными лачугами, с кибитками, в которые проведен телефон, караванами верблюдов
и автомобилями, с китайцами на велосипедах и пешими тибетскими странниками, с тысячами собак и коршунов, красочно-пестрая столица Монголии
остается далеко позади.

161

Журавль-красавка.
Аскания-Нова. 1923

Машина, ее шум и быстрота нимало не смущают журавлей-красавок. Подпустив автомобиль всего на пятнадцать–двадцать шагов, журавли делают
несколько крупных прыжков для разбега и вдруг, оттолкнувшись ногами, разом широко развертывают черно-сизые крылья и взмывают на воздух. Иной раз,
когда ветер мешает журавлям подняться, машина настигает их внезапно, как ураган, и они ошеломленно проносятся над головой пассажиров так низко,
что — у меня, по крайней мере, — всегда бывал в руках зуд ухватиться за их длинные ноги.
Мирная картина долины с нежно-серыми открытыми пятнами солончаков, с зарослями ириса и дэрса, с безбоязненно пасущимися семьями журавлей таила
в себе что-то особенно привлекательное. Но и сюда мы не преминули внести переполох.
Одна журавлиная семейка, степенно ловившая кузнечиков, привлекла почему-то внимание шофера. Миг — и автомобиль сворачивает с дороги, мягко
скачет через кочки, оттискивает четкий рубчатый след на пухлой почве солончака. В журавлиной семье переполох. Коротко, тревожно курлыкая, старики
начинают бежать к зарослям трав. Они пригибаются, клонятся, словно стремятся прикрыть собою едва поспевающих за ними птенцов. Машина быстро их
настигает, и вот, у нас на глазах, мгновенно исчезает один птенец, а следом за ним — другой. Среди мелкой травки теперь сереют лишь два небольших
округлых камешка, а дальше — клонящиеся к земле журавли спешат в узкую лощину, где, отбежав, поднимаются на крылья. Автомобиль останавливается
рядом с одним из «камешков».

162

Представляете ли вы себе эту пропахшую бензином и пылью
громаду и маленькое пушистое существо, около которого
чудовище «сделало стойку»? Журавленок лежит, растянувшись по земле, поджав несуразно большие лапы, распластав
шею и полуприкрыв глаза. Он неподвижен, как мертвый,
и машина могла бы, наверное, его переехать, а он бы не пошевельнулся. Я беру его в руки, журавленок все еще сохраняет
неподвижность, хотя слышно, как под нежным серым пушком за слабой и мягкой грудной клеткой тревожно колотится
сердце. На машине его встречают радостными и ласковыми
возгласами, а старики журавли в отчаянии, они кружат над
нами и поднимают горестные крики, после которых птенец
начинает биться, пуская в ход лапы и слабый, неокрепший
клюв. Ко второму журавленку тем временем отправляются
с фотографическим аппаратом. Он позирует ровно столько,
сколько нужно для снимка, и пускается бежать, едва только
щелкает затвор. Но я уже приготовил альбом, чтобы сделать набросок, и потому преследую его, грозно размахивая
карандашом.
Когда часто и подолгу имеешь дело с животными, то при
недостатке собеседников невольно начинаешь обращаться
к ним, как к людям. В поездках я часто ловил себя на разговорах с птицами или на перебранке со зверями. Конечно,
и тут, догнав журавленка, я обращаюсь к нему примерно
в таких выражениях: «Молодой человек, вы меня чрезвычайно обяжете, если приляжете всего только на минуту.
Мне необходим ваш портрет...» (Следует весьма понятное
движение руки.) Однако этот жест ему чем-то не нравится,
журавленок вдруг прекращает бег, распускает коротенькие
неоперенные подобия крыльев и неожиданно переходит
к нападению. С хриплым яростным криком он наскакивает
мне на ноги, ударяет клювом, бьет крылышками, подпрыгивает вверх; я укоризненно качаю головой и грожу ему
пальцем, с автомобиля слышится дружный смех. В это время
и первый журавленок уже добежал до стариков, неподалеку
опустившихся в заросли ириса, и они взволнованно кивают
над ним головой. Вскоре туда же следует и второй; машина
продолжает свой бег.

Семья журавлей-красавок спасается от опасности.
Журавленок затаился и обороняется (ниже)

163

Мы поднимаемся на обширные пологие склоны возвышенности,
на которых машина рокочет сосредоточенно и спокойно. Белокрылые, звонкоголосые монгольские жаворонки выпархивают
с обеих сторон дороги, отлетев немного, то садятся, то просто падают
в траву.
На пространстве, быть может, не в один десяток верст с обеих
сторон дороги низкотравная скудная степь вся изрыта, изъедена,
источена норами полевок Брандта. От лаза к лазу тянутся узкие
торные тропинки, и вся почва, пересеченная этими прямолинейными дорожками, разделена на множество многоугольников так,
что с высоты автомобиля кажется городом, сфотографированным
летчиком.
Мелкие желтовато-серые зверушки выглядывают из-за травы, умываются, чистятся, стоя на задних лапках, тащат к норам травинки
или спешат за кормом. Всюду мелькают их подвижные фигурки,
отовсюду слышится их тонкий и довольно звонкий свист. Солнце начинает клониться к западу, и все население колонии вышло
сейчас на вечернюю кормежку. Я вижу молодых, сидящих целыми
выводками, вижу престарелых или больных — белесо-пегих, еще
не успевших сменить зимний мех на летний. Они что есть сил спешат поскорее убраться с дороги, но лапки их плохо работают. Как
и всегда у колоний грызунов, здесь много канюков и орлов. Одни
летят к дальним скалам, унося зажатую в когтях добычу, другие
терпеливо стерегут, сидя на кочках и холмиках.

Полевки Брандта. Из всего множества полевок именно полевку
Брандта можно назвать миниатюрной копией сурков и сусликов:
они дневные, часто осматриваются, стоя на задних лапках,
и, завидев опасность, предупреждают собратьев звонкой,
как колокольчик, нескончаемой трелью. Горы Цаган-Адзирга.
10 сентября1926

164

Монгольские степи в июле к северу от Онгийн-Гол. Вид от переправы на отроги Хангая. 13 июля 1926.
Годовой пик осадков в Монголии приходится на июль. Это самый благодатный месяц в году, месяц стрижки овец, т. е. сбора пастушьего «урожая»

Под вечер опять начинаются легкие возвышенности, постепенно сменяющиеся травянистой долиной, и мы подходим к реке Онгийн-Гол, вдоль которой
рассыпаны стада и аилы. Онгийн-Гол разлился, <...> после дождей и снегов уровень воды быстро поднялся; мутный, бурлящий поток имеет вид внушительный и грозный. <...> Переправа возможна только вброд. Однако сделать это сегодня — нечего и думать. Белые стада юрт мелкими группами рассыпались
по зеленым и свежим лугам. Около юрт резвились чумазые ребятишки, хлопотали женщины в красных, как мак, халатах, в полдень и к вечеру приходили
шумные стада <...> а речные струи рокотали день и ночь, торопясь докатиться до Гоби, влиться в озеро Улан-Нур.

165

Саджа-Горы Каратау, Казахстан. 8 июня 1948

Наконец мы на правом, степном берегу. По нему ходит монголка-старуха, собирает аргал — побелевший, выветрившийся помет куланьих стад и давних верблюжьих караванов — и бросает его в заплечную корзину ловким движением специальной граблеобразной лопатки. Корзина ее почти полна;
по монгольским приметам, встретить на пути такую женщину — к удачной поездке.
Местами слегка зеленеют низинки, поросшие приземистым луком; кое-где виднеются дерновины дэрса. Из-за них дружной стайкой вылетают острокрылые, острохвостые саджи-бульдурюки. Чем дальше,
тем чаще встречаются стада этих птиц, над сожженными склонами проносятся уже не десятки, а стаи
по нескольку сотен особей.
Саджа, или копытка, как прозвали ее русские охотники за миниатюрную и плотную трехпалую лапку, напоминающую копытце, ростом немножко меньше голубя, с которым сходна и формой тела.
Ее оперение сверху глинистого цвета с красивым бурым рисунком, на зобе — узорный ошейник,
на брюшке — большое черное пятно. Она принадлежит к семейству рябков, родственному голубям,
но издавна приспособившемуся к жизни в пустынных, открытых местностях. Быстрокрылая, со стремительным и сильным полетом, саджа не боится гнездиться в местах, отдаленных десятком или более
километров от ближайшего водопоя. В простую ямку среди сухого песка и дресвы самка кладет тричетыре глинисто-бурых пятнистых яйца, по цвету таких же, как почва окружающей равнины.
«Копытца» саджи

166

Летящие саджи

Один из монгольских луков со светлосиреневыми цветами. 28 августа 1926

Днем солнце греет их чаще, чем мать, которая предпочитает вместе с другими членами стаи собирать
семена пустынного лука, черные и мелкие, как стеклянный бисер.
Птенцы выходят покрытые пухом и рано привыкают заботиться о себе. Осенью они начинают кочевать,
сбившись в тысячные стаи, а к весне, в некоторые исключительные годы, отличающиеся какими-то
неблагоприятными для них условиями, появляются далеко от границ своей родины. Эти-то налеты
и сделали саджу такой известной. Пустынная азиатская птица несчетными стадами летит иногда
на запад, достигая Ирландии и Фарерских островов, Архангельска на севере, Италии на юге.
Отдельные пары пытаются здесь гнездиться на песках и приморских дюнах, но вскоре вымирают
и выбиваются охотниками. <…>
С коротким, округлым криком вроде «пэк-трооо, пэк-трооо» саджи проносятся над нами и, снизившись, разом садятся на землю. Вы прекрасно видите, как опускалась стая в сорок или пятьдесят
саджей, но едва они коснулись земли, как птицы пропали. С большим трудом в бинокль можно
отыскать одну или двух, двигающихся быстрее других, но как только они остановятся, вы тотчас
же теряете их из вида. Окраска саджи — одна из поразительных степных или пустынных окрасок,
тонко гармонирующих с расцветкой сухого грунта и так распространенных у зверей, птиц, ящериц
и насекомых открытых мест, на которых иначе было бы трудно скрываться.

167

К вечеру 15 июля экспедиция добралась до Ламын-Гэгэна, крупного монастыря в южных отрогах Хангая. Он веками служил перевалочным
пунктом для паломников в Тибет, здесь формировались караваны перед тем, как пересечь Гоби. Двухколесная колея там заканчивалась.
Для продолжения маршрута экспедиции были необходимы верховые лошади и верблюды.

Обо на последнем перевале перед Улясутаем. 14 сентября 1926

Обо, субурганы — часовни и молитвенные изречения, выложенные на склоне горы из белых камней, близ Ламын-Гэгэна были особенно многочисленны <…>.
«Обо» имеют отношение к культу священных мест, почитаемых уголков. Начиная подъем на перевал, монгол берет у подножия горы камень и кладет
его, достигнув гребня, в добавление к куче, уже сложенной из приношений ранее проходивших путников. Кости, рога баранов, старая обувь, разрозненные
четки, куски ремня, обломки посуды — все годится в дар духу гор. В безлесных местностях считается особенно полезным украсить обо жердями или сучьями
лиственницы, на их ветви привязываются потом нитки, лоскутки одежды и пучки конского волоса, которыми завладевает горный ветер, треплет их и купает
в прозрачном воздухе высот. Нет ни одного хребта, ни одного перевала, на котором не нашлось бы обо, многие из последних даже нанесены на карты,
так как вместе с колодцами являются единственными прочными следами человека на пространствах, где подвижные дома кочуют и деревни не имеют
пристанища.

168

В камнях обо жили горные серо-седые полевки Alticola,
черноглазые, короткохвостые зверьки, с первого взгляда
больше напоминавшие хомячков, чем полевок. В жаркие
часы дня можно было видеть, как они с ловкостью ящериц бегают по трещинам отвесной скалы и, достигнув
какого-нибудь уступчика, начинают перебирать и шевелить там пучки сена, сложенного на просушку. Потом, то
исчезая в пустотах, то вдруг выныривая из камней совсем не в той стороне, где ее ждешь, полевка спускается
книзу за горными астрами, злаками и щавелями. Набрав
пучок травы, из-за листьев и цветов которого его черные
глазки блестят, как бусины, зверек пускается в обратный
путь к своим сушильням. Солнце жарко припекает скалы, уже к вечеру трава превращается в сено и с уступов
и других открытых мест переносится в глубокие щели
или в пазухи под плитами, куда не попадет вода и где
нет сырости, — так еще в июле готовит горная полевка
запасы на длинную голодную зиму.
Зверек этот тесно привязан к скалам, никогда не уходит
от них далеко и делает гнезда в недоступных щелях
и трещинах. Скалы разбросаны по лугам, населенным
сурками и джумбуранами [длиннохвостыми сусликами].
До сих пор я видел этих грызунов с автомобиля и теперь
рад часами наблюдать за мирной жизнью колоний.
В тени скал брошу тяжелый рюкзак, сверху положу ружье и лопату, сам усядусь с биноклем. Скалы разбросаны по лугам, населенным сурками и джумбуранами.

Монгольская серебристая полевка (Alticola semicanus).
Горы в окр. Улясутая. 21 сентября 1926

169

Выходы пород среди альпийских лугов Ламын-Гэгэна, стация монгольских серебристых полевок и бледной завирушки. 23 июля 1926.
Единственная пастель, привезенная из экспедиции

170

Бледная завирушка. Ламын-Гэгэн. 19 июля 1926

Гнездо бледной завирушки. Ламын-Гэгэн. 19 июля 1926

171

Субурган на перевале к западу от Ламын-Гэгэна. 23 июля 1926

172

Портрет
монгольского сурка.
Ламын-Гэгэн

Затихает мало-помалу тревожный свист, связанный с моим появлением; ближние сурки засели глубже в норах, решив испытать терпение подкарауливающего,
дальние принимаются за прерванные дела. Я вижу, как на широкие площадки перед норами выходят тяжелые сурчихи и, лежа на боку, предоставляют
солнцу золотить и греть желтоватую зимнюю шерсть. Они едва начали одеваться в летний мех, тогда как холостые самки уже перелиняли и стали сероватобурыми, должно быть, семейные дела задерживают линьку.
Около матерей, рассыпавшись по склону, щиплют травку дымно-серые, не по возрасту толстые сурчата, неторопливо ковыляют среди камней, оглядываются
и взмахивают хвостом, совсем как взрослые. В их движениях — все то же спокойствие и медлительность, неуклюжая грация домоседов, как у старых полупудовых сурков, чьи заплывшие маленькие глазки полны ленивой, безмятежной неги, чьи тяжелые животы при вынужденном бегстве трясутся жирными
складками и катятся по земле, едва уносимые слишком короткими лапами. Спешить, торопиться не в природе сурка. Пусть скачет тушканчик — любитель
изысканных луковиц, пусть суетится полевка, готовясь к трудной зиме, пусть рыщет лисица, жадная до свежей крови. Сурку довольно и травы, самой низкой,
приземистой, сильно пощипанной стадами, и нет нужды уходить далеко от норы. Ведь травы много, она еще зелена и не совсем выгорела; под бескрайним
небом — бескрайние пространства пастбищ. Припечет солнце, засохнут, пожелтеют склоны — сурок спокойно заляжет в спячку; сидячий медлительдомосед, он уже накопил запас жира на целую зиму.

173

Позы длиннохвостых сусликов — «джумбуранов», суслик с набитыми
защечными мешками (внизу). Ламын-Гэгэн. 18–19 июля 1926

Любопытно, что обычно смелый и совсем небоязливый джумбуран,
живя вместе с сурками, научается их осторожности и по первому
тревожному свисту тарбаганов поспешными прыжками бежит
к норе. Последняя иной раз уходит под камни всего сантиметрах
в двадцати–тридцати от устья сурочьей норы; джумбуран останавливается здесь и, вытянувшись во весь рост на задних лапках,
кажется рядом с сурком тоненьким и стройным, как ящерица около черепахи. Короткое «чэрэк» или «чрэк» эверсманнова суслика
примешивается тогда к сурочьему свисту и хрюканью.
Джумбураны, жившие внизу котловины, совсем не боялись людей,
играли, прыгая друг через друга, тащили в гнезда клочья шерсти
и куски кошмы, набивали защечные мешки семечками, делали все
свои несложные сусличьи дела около самых монгольских юрт. <…>

174

Джумбуран — дневной зверек, подвижной и шустрый. Ни у какого другого вида сусликов мне не приходилось замечать
столько черт, говорящих о близком родстве его с белкой. Легкий, скачущий бег джумбурана, движения, порывистые
и стремительные, изящная манера нести длинный пушистый хвост, да и весь облик напоминают о белке, перебегающей
лесную поляну.
Джумбуран любопытен и смел. Тарбаганы, сеноставки, полевки, песчанки — все скорее торопятся шмыгнуть в нору или
под камни, едва покажется автомобиль. Джумбуран бежит не спеша, оглядываясь, останавливаясь, задорно покрикивая.
Иной раз вы можете видеть этого смельчака, вставшего «столбиком» на задние лапки и комично скрестившего передние
на брюшке, всего в двух-трех шагах от мелькающих колес автомобиля. Его вытянутая настороженная фигурка, яркий
блеск его глаз, исполненных глубочайшего любопытства, заставят вас невольно рассмеяться. Зверек испугается лишь
тогда, когда машина промчится и пыль желтым пологом приникнет к цветам; он стремительно метнется в нору, коротко,
отрывисто цыкнет и тогда уже долго не появится.
Я видел не раз, как из ближайших к дороге нор джумбураны бесстрашно выглядывали наружу, должно быть, справляясь
о причинах содрогания почвы под стопудовой тяжестью автомобиля.

175

Сарлык (як), распряженный из двухколесной телеги. Уйдзин-ван. 15 июля 1926

Путники едут верхом на рогатых, лохматых сарлыках. Яки высунули длинные белесые языки, тяжело пыхтят, но идут обычной
красивой и легкой поступью. Ими правят монголки — женщины в голубых и красных халатах с причудливыми прическами в виде
изогнутых рогов и две девушки в желтых халатах с длинными черными косами. Они едут тихонько, покачиваясь в седлах, и сквозь
зубы насвистывают песни. Потом, когда я спускаюсь к дороге и начинаю раскапывать норы, появляется новый проезжий — пастух.
Он весело говорит что-то приветственное, слезает с коня и садится со мною рядом. Мои познания в монгольском языке к тому
времени ограничиваются десятком слов, из которых к тому же половина не годится для разговора, так как заключает названия
зверьков и птиц. Монгол тоже по-русски ни звука, а потому достает трубку из-за голенища, закуривает, весело щурит щелки глаз
и блестит зубами. Я показываю ему ловушки, даю бинокль, знаками поясняю, что охочусь за тарбаганами. Это его сразу заинтересовывает, он осматривается вокруг, потом, смеясь, встает на четвереньки, грозно двигает челюстями и делает вид, что щиплет
траву. Два-три жеста — все сказано: там, за бугорком, пасется старый сурок. Мы делаем попытку подкрасться к нему, но звери
напуганы и не подпускают на выстрел. Так, пробродив с полчаса, мы расходимся приятелями. Вскоре слышно, у субургана на перевале он начинает степную мелодию, звенящую и теплую, как июльский ветер, светлую и солнечную, как волнистые склоны гор.

176

Приятель монгол. (Поза типична. Монголы считают,
что земля отнимает силу, поэтому прямо сидеть на ней опасно.
Дабы не обессилить и не заболеть, они всегда садятся на
подвернутую ногу. — Н.Ф.)

Сурки-тарбаганы в окрестностях монастыря Ламын-Гэгэн

177

Девушка едет в гости. Ламын-Гэгэн. 20 июля 1926

Мне странно думать, что все эти люди — женщины на яках, встречные ламы
и пастухи, и маленький мальчонка, голый, смуглый, с кудрявой головой, еле
передвигавший ноги в отцовских тяжелых гутулах, но уже присматривавший за овцами, — что все они потомки когда-то грозных завоевателей.
25 июля караван был собран. Он состоял из 6 лошадей и 4 верблюдов. После полудня он вышел из Ламын-Гэгэна на юг в сторону Гобийского Алтая.
Вдоль реки Туин-Гол караван двигался к озеру Орог-Нур.

Маленький пастух

178

Маска «докшита» на вершине большой скалы над долиной Туин-Гола, около 60 верст от Ламын-Гэгэна. 27 июля 1926

27 июля заночевали рядом с высокой скалой у реки. В ее щелях гнездились дикие голуби, пестрые каменные дрозды, стрижи, ласточки, каменные
воробьи, горихвостки и завирушки. Скала оказалась почитаемой монголами: на вершине было обо, где среди камней лежал ветхий рог горного баранааргали, а у обрыва покой скалы и гнездившихся в ней птиц охраняла огромная глиняная голова злого божества, с сердитой гримасой искаженного гневом
лица, искривленным ртом, оскаленными зубами. К тому же левый глаз «докшита» был выбит и зиял темной щелью — эта деталь завершала зловещий
облик.

179

Полулунный выброс слепушонки. Р. Дзабхан. 9 сентября 1926

[28 июля] стоит назвать днем слепушонки. Накануне вечером мы
остановились на лужайке левого берега реки, в трех шагах от того
места, где растянулся извилистый ряд кучек земли, напоминавших
выбрасываемые из нор кротами. Только кротовая кучка имеет форму
шапки или усеченного конуса, а выброшенная слепушонкой похожа
на широкий полумесяц или миниатюрную дюну с пологим вогнутым
склоном и крутым выпуклым. Кучки лежали на мелкой свежей зелени, среди которой нор не оказалось: слепушонка живет под землей
и, выбросив грунт из галерей, сейчас же забивает использованное
отверстие. В полной темноте ходов, растянутых среди корней, проводит жизнь этот замечательный грызун. <…> Если сесть осторожно
у городка слепушонок, то удается иногда видеть, как из-под земли
вынырнет тупая усатая голова, пушистая, округлая и кажущаяся
лишенной самых необходимых атрибутов всякой звериной головы.
Но, приглядевшись, вы увидите, что среди бархатного меха из-за
унизанных песчинками и во все стороны торчащих усов смотрят
крошечные глазки, сверкающие не то веселым, не то злым блеском,
а на том месте, где должно быть ухо, имеется более светлый пучок
волос. Непомерно большие резцы, выставленные вперед и хорошо видные даже тогда, когда рот слепушонки закрыт, придают этой
странной голове сердитое, оскалившееся выражение. Но резцы эти
служат главным образом для разрыхления земли, да и сам зверек
такой пугливый и смирный, что не пытается пускать их в дело для
самозащиты. Вынырнувшая голова мелькнет в норе, и через секунду
оттуда начинает бить темный земляной фонтанчик, направляемый
то вправо, то влево, то прямо от входа. <...> Такие-то кучки, а их было
десятка четыре, тянулись по лужайке у палатки. Вечером я сровнял
их с землей, чтобы узнать на другой день, где работает неутомимый
землерой. В шесть часов утра середина линии была отмечена свежими бугорками земли. Я разбросал их и проделал отверстия в глубину
ходов, но, вернувшись через полчаса, опять нашел на их месте заново
выросшие холмики.

Слепушонка за работой, рис. из кн. «Спутник следопыта»

180

Портрет первой слепушонки (увеличенный). Долина р. Туин-Гол в среднем течении. 28 июля 1926

Было время утреннего чая; я взял свой стакан, ружье и занял удобную для наблюдения позицию. На месте
проделанного хода уже бил земляной фонтанчик, но стрелять в него не имело смысла, так как даже
и в следующий за этим час или два, когда я семнадцать раз открывал ходы в лабиринт слепушонки и зверек
семнадцать раз забивал их, он все-таки ни разу не показался наружу. Под конец запасы ненужной земли
у слепушонки истощились, и, едва свежий ток воздуха извещал ее о появившейся бреши в постройке,
она начинала приносить обрезки листьев ириса, корни солодки, мелкие огрызки и материал из своих кладовых. Но я уже примирился с невозможностью захватить зверька во время рытья и решил применить другой
способ. Открыв главный горизонтальный ход, тянувшийся у некоторых нор не на один десяток метров,
я врыл в уровень с его дном глубокую жестяную банку и сверху, над ходом, прикрыл ее дерном. Через
полчаса банка была доверху наполнена землей и я освободил ее, а через следующие полчаса слепушонка
снова бегала через мою ловушку, не рискуя в нее свалиться. Видимо, и этот способ не годился: приходилось
признать себя побежденным этим небольшим подслеповатым и упрямым зверьком. <...>
Тогда я вооружился лопатой, и большая лужайка запестрела перекопанной землей, как огород. Казалось, была
вскрыта вся сложная система ходов от гнездовой камеры, выстланной сухими прикорневыми чешуями ириса,
от кладовых, наполненных кусочками корней, до второстепенных ходов, подводивших к зарослям ириса и солодки, где зверек доставал корм, но его самого не было видно. Только к вечеру, когда я бросил бесполезную
работу, присутствие слепушонки было обнаружено в одном боковом отнорке, забитом наглухо и потому оставшемся незамеченным. Слепушонка попала в клетку, и с нее сделаны те наброски, [которые перед вами].

181

Портреты первой слепушонки.
Долина р. Туин-Гол в среднем течении. 28 июля 1926

Это был плотный, мускулистый зверек с густой
бархатно-мягкой шерстью, рыжевато-желтой
по спине, почти белой на брюшке и бурой,
словно выпачканной в грязи, на мордочке,
почти куцый, с широкими лапами землекопа,
быстрый и ловкий в норе, неповоротливый
и неуклюжий в неволе.
На другой день я нашел такой легкий способ
ловить слепушонок, что уже к вечеру имел их
более десятка, но из всех, собранных за путешествие, мне дороже всего эта, стоившая целого дня работы.

182

Щебнистая пустыня с караганой (Cragana bungei). Нижнее течение Туин-Гола. 1 августа 1926

В средней части карты Азии, далеко на юг от западного конца Байкала, чуть посевернее того места, где вдоль охристой полосы гор косыми буквами изображено «Гобийский Алтай», притаилось синеватое пятнышко, и около надпись «Орог-Нур». <...> И можно ли знать, как выглядит на деле эта синяя крапинка,
спрятанная на карте меж коричневых разводов гор?.. Может быть, это мертвое озеро с белыми от соли берегами? Или горный водоем с водой необычайной
прозрачности? Как знать, — на карте ничего не сказано. Вы заглянете в книги, но и они скажут далеко не все, и вы отложите их в сторону, вздохнув о непонятном смысле необычных и странных географических имен. <...>
Нет! Ни карты, ни книги не могут передать поистине невыразимой обаятельности этих мест. Не штампованным стальным пером, не синими чернилами «Для
письма и копированья, фабрики Экватор», а, быть может, крылом орог-нурского лебедя, ароматными соками трав, желтой кровью ветреных закатов, кобальтом горной синевы нужно писать такие картины. Оттого и увлекает вдаль поглядеть на все своими глазами, оттого и бьется быстрее сердце, когда подходишь
к перевалу, откуда откроются новые, невиданные страны.

183

Западная оконечность озера Орог-Нур. Видны прибрежные дюны и восточная часть Их-Богдо
Утром третьего августа лил дождь, и мы, сдерживая нетерпение, пережидали его, так как знали, что Орог-Нур близко, и не позже, чем сегодня, мы разобьем лагерь на его берегу. <…> У озера всех ожидала длительная стоянка; за целую неделю до прихода чуть не каждая фраза начиналась словами:
«Когда мы придем к Орог-Нуру...», «Как только станем на Орог-Нуре...» <…> и скоро слова «Орог-Нур» стали синонимом земли обетованной. <…>
В том виде, в каком представилась нам эта местность, с ее свежей зеленью пастбищ, перерезанных узкими рукавами реки, с розовыми щебнистыми равнинами, с курчавыми группами кустарников, с узорными очертаниями камышовых зарослей, бугристых песков и солончаков, с тут и там сверкающими
зеркальными пятнами воды, — она была одним из самых привольных и пленительных уголков земли, какие кому-либо из нас случалось видеть. Но все это,
от золотистых дюн на западе и востоке, от рассыпанных пылинок стад и кочевок до величественной дымно-голубой стены Их-Богдо, к вершине которой
прильнули тучи, как белые парусники к молу, Их-Богдо с синими ущельями, жемчужными снегами и золотой пряжей обсохших русел ручьев — все это было
лишь прекрасной рамкой для несравненного озерного зеркала. До Орог-Нура было еще очень далеко. Он лежал, как длинный, широкий клинок из нежнозеленого сверкающего и прозрачного металла, брошенный среди шелка песков и зеленого бархата камышей. От него тянул ветер, ветер гор и пустыни,
безудержный степной кочевник, принесший пыль и ароматы, быть может, Алашаня и Цайдама, а то и самого Тибета...

184

Хомячок Роборовского. Озеро Орог-Нур. 7 августа 1926

Стоянка на Орог-Нуре дала возможность познакомиться с жизнью многих представителей монгольской фауны.
На больших песчаных дюнах северо-западного берега Орог-Нура, совершенно лишенных растительности, мы заметили многочисленные узкие
ленточки следов хомячка Роборовского. На слегка волнистой и как будто совершенно безжизненной поверхности дюн хомячки роют небольшие ямки, обследуют каждый камень и обломок корня в поисках насекомых. Этот хомячок питается здесь почти исключительно животной
пищей, и в его норах мы нашли семена растений в самом ограниченном числе, тогда как остатки насекомых были представлены бесчисленными надкрыльями жуков (главным образом чернотелок), уховерток и других. Сделанные из клочков верблюжьей шерсти, влажные, грязные и
необычайно смрадные гнезда были наполнены личинками мух, которые копошились среди остатков стола хомячков.

185

Монгольские песчанки жили в сыроватых буграх возле берега и таскали к своим норам
сочные солянки, складывая их в небольшие
стопочки у входа.

Монгольская песчанка, поза «столбиком», типичная для дневных грызунов. Окр. Улясутая.
19 сентября 1926

[Эти бугры] имеют странный и несколько
фантастический вид. Высотой до двух метров
и более, формой напоминая муравейники с
широким основанием, эти песчаные холмы
увенчаны сверху приземистыми кустами хармага. В теплые часы дня можно видеть, как
зверьки выбегают быстрыми скачками из
нор на лужайки, срезают растения и, утащив
их в тень колючих ветвей солянок, поедают
там, сидя на задних лапках. <…> Движения
этих зверьков очень быстры и ловки; они
легко скачут как на четырех, так и на двух,
только задних лапках, наподобие тушканчика; осматриваясь, встают столбиком и, высоко приподнимаясь, опираются на хвост.
<…> Жилые норы занимают большие бугры
(в 8–12 кв. м) и пронизывают их целым рядом галерей, расположенных иногда в дватри этажа.

Монгольская песчанка. Северо-восточный берег оз. Орог-Нур. 7 августа 1926

186

Нора монгольской песчанки.
Оз. Орог-Нур. 5 августа 1926

Монгольская песчанка — дневной грызун,
поэтому она часто, как и суслики,
встает «столбиком», чтобы осматриваться,
а глаза у нее сильно вынесены вверх над крышей
черепа, это позволяет увидеть опасность,
чуть высунувшись из норы. При быстрых
перемещениях, особенно сразу после старта,
монгольские песчанки могут прыгать
на задних лапах как тушканчики.
Окр. Улясутая. 17 сентября 1926

187

Слеток пустынного серого сорокопута (Lanius excubitor pallidirostris). Аральск. 12 июня 1947

Пустынные сорокопуты уже склоняются на ветках и, держа голову набок, приглядываются к пойманным зверькам: птицы, как и ежи, охотно меня
обворовывают. Стоит немножко опоздать — и пустынные сойки да сорокопуты оставят одни лапки и кровавые клочки шерсти. Я разгоняю моих пернатых конкурентов; стелющимся полетом улетают сорокопуты накалывать на колючки излюбленного куста мохнатых тарантулов и ящериц с оторванными
головами; пустынные сойки убегают быстрой, семенящей побежкой.

188

Наброски поз серого сорокопута, высматривающего добычу

Тарантул с оборванными лапами — запас пустынного серого
сорокопута. Оз. Орог-Нур. 9 августа 1926

189

Проходит час, закат тускнеет, летучие мыши ныряющим ломаным полетом спешат от гор к долине; у воды, в теплых струях воздуха, дрожащего
над разогретым илом, мириады зеленых безвредных комариков колышутся живыми прозрачными туманами, и ночь, наполненная певучим
звоном их крыльев, живет напряженной восторженной жизнью. Тушканчики открывают закрытые на день устья нор и скачут летящим, неслышным скоком; пустынные [ушастые] ежи, похрустывая песком, бегают
в поисках жуков, покинувших песчаные убежища.

Монгольский ушастый еж. Пески в устье р. Туин-Гол, оз. Орог-Нур.
12 августа 1926

190

Ежи этого вида близ Орог-Нура очень многочисленны как в бугристых песках с порослью [солянки] Nitraria schoberi, так и среди песков, закрепленных
дэрэсу. Несколько реже встречаются они на плотных, сцементированных, менее бугристых песках с солянками и дэрэсу ближе к берегу озера. По утрам на
песке можно видеть следы этого зверька, пересекающие по всем направлениям ложбины между буграми. Очень многочисленны ямки, вырытые в поисках
пищи, нередки и норы, по большей части пустующие. Последние обычно ведут под корни хармыка и, быть может, вырываются в поисках многочисленных
ящурок (Eremias sp). В одной норе я застал ежа, гревшимся на солнце у входа. В ловушках, поставленных на ночь, ежи постоянно съедали как насадку (хлеб,
сало), так и пойманных песчанок, хомячков; судя по следам, за зверьками ежи охотятся, раскапывая их норы. Молодые ежи, достигшие всего роста старых,
в первой половине августа уже бродили в одиночку.

191

Над Баг-Богдо всегда облака. 12 августа 1926

От Орог-Нура открывался вид на следующее к востоку звено в цепи Гобийского Алтая — хребет Баг-Богдо.
3 августа путешественники снялись с первой стоянки у Орог-Нура и, перейдя через Туин-Гол, двинулись
дальше вдоль озера.

192

Так выглядела несбывшаяся монгольская мечта Формозова — жирнохвостый карликовый тушканчик (Salpingotus
crassicauda) (е. в.). Рисунок выполнен им в начале 40-х годов для монографии его учителя С.И. Огнева

Я успеваю воспользоваться короткой остановкой у колодца,
чтобы дойти до ближайших дюн. <...> Дюны нестерпимо сверкают на солнце, мелкий сыпучий песок с сухим и звонким скрипом
мягко расступается под ногой. Ни травинки, ни ветки, ни кустика,
но жизнь есть: следы пересекают пески по всем направлениям,
и я узнаю среди них дорожки, оставленные хомячками Роборовского, ямки, вырытые пустынными ежами, и останавливаюсь над
мелкими, легкими отпечатками лапок тушканчика. Их мог оставить или крошечный Cardiocranius, или какой-нибудь Salpingotus,
но ни один из этих замечательных зверьков еще не был найден
так далеко к северу.

За этими скупыми строками целая драма. Мечтой Формозова было найти,
увидеть своими глазами карликовых тушканчиков: пятипалого кардиокраинуса или трехпалого сальпинготуса, подлинные зоологические сенсации тех лет. Но экспедиция уже опаздывала с возвращением в Россию
до начала монгольской зимы, и поэтому каждый участник имел право
объявить лишь одну дневку. Слишком призрачными и ненадежными показались Формозову шансы найти карликового тушканчика, и он не решился остановить караван экспедиции еще на день. Сейчас можно точно
сказать, что увиденные им тогда следы принадлежали жирнохвостому
карликовому тушканчику Salpingotus crassicauda, известному в то время
только по одному экземпляру.
193

Долина озер, вид с Их-Богдо. 24 августа 1926

Вечером следующего дня можно видеть наш караван поднимающимся вверх по северному склону Их-Богдо. <...> Уже давно на десятки
километров раздвинулись к северу дали, и прозрачно-светлый Орог-Нур раскинулся к востоку, видный от берега до берега; уже примешались к карагане в долинках густые и низкие кустики дикого миндаля, и ближайшие склоны оделись сравнительно пышной зеленью, а мы все
еще поднимаемся кверху. <...> По тенистым склонам сползают зеленые луга, на солнечных — сереют голые осыпи с пустынной караганой,
а над теми и другими высятся ржаво-красные стены и уступы, от которых тянутся к долинам узкие звериные тропы. Они проложены копытами
горных баранов — аргали и козлов, на день скрывающихся в скалах, ночью пасущихся по лугам. <...> Гребень, лежащий под этим утесом,
соединяется узкой перемычкой с широкой плоской вершиной, занятой тощими лугами и непрерывной полосой сурочьих городков.

194

Один из небольших
гребней на северном
склоне Их-Богдо.
24 августа 1926

У подножия скал лежит скелет аргали, задавленного обвалом или сброшенного
в пропасть противником. Толстые, круто извитые рога его близ основания сантиметров до двадцати в поперечнике и вместе с черепом весят много более пуда.
Я собираюсь уходить, когда ко мне подъезжает монгол-охотник за тарбаганами.
Слезает с коня, здоровается, протягивает табакерку с нюхательным табаком. <...>
Мы сидим над обрывом, свесив ноги в ущелье одного из величайших центральноазиатских хребтов, и грызем сладости, приехавшие издалека. Новенький маузер
и двустволка с крупповскими стволами лежат рядом с монгольской кремневкой,
длинноствольной, ржавой, с самодельным ложем и кривыми сошками, олицетворяя историю оружия на протяжении нескольких сотен лет.

Череп архара.
Северный склон
Их-Богдо.
23 августа 1926

195

Типичные позы круглоголовок-вертихвосток, самого массового вида рептилий в Монголии. Уддэ, Калаганский тракт. 3 июля 1926

24 августа экспедиция отправилась в обратный путь.
Из двух дорог — уже знакомой вдоль Туин-Гола, а затем поворачивающей на запад, и новой более короткой на северо-запад,
предпочли вторую, которой монголы пользовались только зимой,
так как летом на этом маршруте может не быть воды.

196

Идти приходилось, все время лавируя и намечая издали места, усыпанные
более мелким щебнем. <…> Мы выходим в Долину Озер, на дно той длинной впадины, которая, растянувшись у северного подножия Гобийского
Алтая, как аквамарины на нитку, собрала вереницу водоемов. В ней лежат
Орог-Нур, Цаган-Нур, Улан-Hyp и несколько более мелких озер. <…>
С камня, на котором грелась, соскочит круглоголовка и, задрав кверху пятнистый хвост, помчится извилистым ходом, сверкая красноватыми пятнами подмышек. Потом приляжет и мгновенно пропадет из глаз.

Монгольская саксаульная сойка.
Этот рисунок был выполнен
вскоре после экспедиции по
просьбе известного орнитолога
Елизаветы Владимировны
Козловой (1892–1975), вдовы
великого путешественника
П.К. Козлова. Он провисел на
стене в квартире Козловых
почти полвека, и только после
смерти Елизаветы Владимировны был возвращен в семью
автора ее ученицей

Первую ночь путешественникам пришлось провести без воды. Наутро Формозов записал:
Все молчаливы, Дорджи мрачен. Моя лошадь опять хромает, я иду теперь позади. Широкий проход воронкой уводит
к северу между скалами хребта Нарийн-Харын-Нуру, серыми, как могильные плиты. На них громко кричат клушицы,
им откликается сухое, сердитое эхо. Пустынная а стрекочет в карагане, ей — ничего, она может без воды...
Поднимается солнце, утренняя прохлада сменяется слабым теплым ветерком, потом неподвижным полуденным зноем.
Тихо, мертво — живое попряталось. Изредка вылетит с треском темно-серая кобылка — бриодема, расправит нижние
траурно-красные крылья, сделает несколько пируэтов в воздухе и, вдруг умолкнув, опустится на раскаленный гравий.

197

Только на следующий день к полудню Дорджи, монгол-проводник, издали увидел стадо овец, а стало
быть, стоянку, а значит, и колодец. 27 августа караван вышел к высохшему озеру.
У его берегов в песчаной и рыхлой почве расположена большая колония — городок больших песчанок.
Галереи, камеры, отнорки так густо пронизали почву,
что нога глубоко проваливается на каждом шагу и ступать нужно с большой осторожностью.
Черноглазые любопытные песчанки всюду выглядывают из нор, порывисто выскочив, хватают солянки и
тащат в подземные камеры. Ближние, вставши на задние лапки, посвистывают сипловато и низко: «пюй,
пюй, пюй, пюй, пюй...», покачиваясь при этом, как китайский болванчик на пружинке. Голос большой песчанки слаб и глух; кажется, что слышится он из-под
земли; трудно судить по нему, где находится подглядывающий зверек. Канюки подстерегают грызунов,
сидя на ближайших холмиках, у подножий которых —
лисьи норы. По следам ясно, что и лисицы поселились
здесь тоже из-за этой легкой добычи, в добавление к
которой они собирают ягоды хармага.
И мы и животные уже втянулись в переходы. <…>
Я пробую петь песни, еду с закрытыми глазами и пытаюсь спать по-монгольски, в седле, — ничто не может
наполнить однообразия этих часов. Джейраны уже
перестали развлекать; они появляются всегда одинаково: из-за кустиков караганы покажется золотистая
пылинка, смотришь — их уже несколько (повскакали
с лежек), столпились, построились шеренгой и волнистой цепочкой унеслись за черту горизонта... Сегодня
как вчера, и завтра как сегодня. И мало-помалу умирает нетерпеливость, азиатское степное спокойствие
вытесняет остатки европейской порывистости. Вскоре
все мы охвачены великим покоем равнин, солнечной
ленью неба. Покорно, как Дорджи, качаемся в седлах,
не гоним коней, лениво развьючиваем верблюдов,
лениво убираем палатку.

Большая песчанка.
Северный берег оз. Джаргалант, 27 августа 1926

198

Одно из развлечений тех дней:
«Тень вместо автопортрета. Рисовано в седле». 2 сентября 1926

Голубая сентябрьская Монголия. Обед у юрт. 4 сентября 1926

[4 сентября.] Воздух стал еще чище, хоть и не верилось, что возможно было сделать его более прозрачным, чем он был летом. Осень чувствуется в нежных
криках потерявшихся жаворонков, в золотистом шорохе уснувших злаков <…>.
Обед на ключе Делгер-булук. Облака бегут непрерывно к востоку, гонимые бешеным холодным удручающим ветром. Рисую набросок: огромное облачное
небо, простор долин и затерявшиеся ничтожные точки крошечных юрт...
Наступает время, когда монголы подпирают юрты кольями или перекидывают через них веревки из конского волоса, к которым привязаны тяжелые камни.
Они крепят якоря, как корабли перед штормом.

199

Монгольская пищуха затаилась,
внизу — зверек кормится

Монгольская пищуха, или пищуха Прайса, как ее называли во времена
путешествия Формозова, на своем наблюдательном посту. 5 сентября 1926

Четвертого сентября мы проходили по местности, обильно усыпанной останцами.
Множество сеноставок Прайса [или монгольских пищух] жило в пустотах и щелях
скал, везде под плитами и в пещерах лежали большие запасы прекрасно засушенного сена. В нем были астрагалы, полыни, злаки, астры и много других, срезанных
острыми резцами зверьков и засохших с цветами и колосьями. Я привез это сено
в Москву, чтобы ботаники определили растения, используемые грызунами. Работа
эта была выполнена, а сено лежит до сих пор у меня. В его запахе, свежем, горьковатом и сладком, ароматы цветов слились и сплелись в одно целое с томительной сухостью ветра и неувядающим светом солнца. В нем — клубок воспоминаний
о кочевках по просторной земле, о ружье, укрытом от дичи качающимися перед
глазами травинками. Многое то, чего даже и не ждешь, воскресает в памяти, едва
вдохнешь воздух степи и пустыни, так чудесно сохранившийся в сухих лепестках
и свертке китайской бумаги.
Портрет монгольской пищухи

200

Монгольская пищуха у входа в укрытие.
На переднем плане затаившийся зверек. 5 сентября 1926

Редкая поза монгольской пищухи, 3 сентября 1926. Зверек, широко раскинув лапы,
принимал солнечную ванну и вдруг неожиданно насторожился. — Н.Ф.

Сеноставки этой местности не только сушили сено. Они грелись
на солнце, подновляли к зиме норы, глубже уводя их под скалы,
и делали еще одно дело, за которое, будь я монгол, я счел бы
их ламаистками. Куски щебня, верблюжий аргал, кости и обломки ветвей караганы они складывали близ нор в конические кучи
до четверти метра высотой, чрезвычайно напоминающие миниатюрные обо. Местами эти кучи кольцом окружали подножия скал,
местами были рассеяны отдельными группами. Это не были просто камни, выброшенные при рытье нор, — нет, сеноставки их
специально собирали и сносили в кучки, так что участки вокруг
нор оказывались очищенными от щебня. Я пробовал разрывать
эти «обо» — под ними ничего не оказывалось. Мне думается, они
служат для защиты нор от воды или ветра.
Монгольская пищуха в спокойной позе

201

[Пятого сентября] мы пришли к реке Дзабхан, синей
и такой прозрачной, что все камни дна были видны
от берега до берега. <…> В кустарниках стрекочут
сороки, чирикают полевые воробьи, кочуют ремезы,
покинув висячие пушистые гнезда; пролетные пеночки и горихвостки скликаются в стаи своим нежным «уинь-уинь». <…> Сюда прилетают на водопой
саджи, степные канюки и орлы; спускаются с гор
птицы, гнездящиеся среди скал. Речная долина —
как караван-сарай: здесь, кроме хозяев, всегда есть
и путники.

Молодая даурская пищуха, или сеноставка. Окр. г. Троицкосавска. 20 июня 1926

Листья ириса, срезанные даурской пищухой, рядом помет пищухи «как 2 или 3 номер
дроби» (А. Ф.). Р. Дзабхан. 8 сентября 1926

202

Осень пришла и на Дзабхан: даурские сеноставки кончают «покосы» — с каждым
днем близ их нор выше и выше становятся стожки листьев ириса. Они собирают
запасы, которые никто, кроме них самих, не употребляет в пищу. Ведь листьями
ириса, а не сеном монголы набивают мешки верблюжьих седел, чтобы голодные
животные не растащили их на стоянках.
А известно, какой у верблюда вкус. Таким образом, собирая ирис, сеноставки
обеспечивают стога от покушений монгольских стад и антилоп. Конечно, здесь
дело не в предусмотрительности пищух, а в том, что природа различно распределила склонности и вкусы травоядных: одни любят ядовитые и острые растения, другие — сухую зелень злаков, третьи — рыхлые листья болотных растений,
четвертые — корни и клубни.

Взрослая даурская пищуха.
Долина Туин-Гола в нижнем течении. 2 августа 1926

Даурская пищуха
несет листья ириса к стожку

Стожок даурской пищухи, состоящий из листьев ириса.
Р. Дзабхан. 8 сентября 1926

203

Два зимних монгольских пейзажа. Температура –17° С. Яки и коровы на заснеженных пастбищах

15 сентября экспедиция прибыла в городок Улясутай в западном Хангае. Караван был расформирован. Путешественники простились с Хун Юченом и Дорджи. 22 сентября, запаковав собранные коллекции, экспедиция выехала на север к Хубсугулу.
Ветер бросает колючками, осыпает морозными стрелами; стынут ноги, немеет щека, некуда спрятать лицо и ружье, от которого иззябли
руки. В белом, слепящем, крутящемся, несущемся время от времени справа или слева сумраке показываются смутные тени покосившихся
голых лиственниц, высокие сизые скалы и опять пропадают, едва налетит новый вихрь, новая белая стая. Машина идет тяжело, снег глубок,
а под ним луговая предательская почва. <…>
Тут из мути и мглы вдруг выныривает что-то небольшое и черное. Это лохматый монгольский пес; он, робея, идет нам навстречу, останавливается и, слегка взвыв, пускается вскачь обратно. <…> Утопая в снегу, замирая от ужаса, пес ведет нас по верному пути. <…> Перед
нами показывается смутный контур юрты. <…>

204

Войлочная пола двери откидывается, и растрепанная голова
смотрит на машину, жмуря глаза от густо лепящего снега. <…>
Навстречу выскакивает монгол, на ходу надевая полушубок, <…>
он кричит нам радостно и приветливо: «Сайн, сайн байна уу!»
<…> Кажется, не прошло еще и минуты, а хозяйка уже приносит
дров, и дым начинает валить столбом в верхний широкий продух, над которым густо мелькают снежинки. В юрте темно <…>
Против дверей, как везде, — божница, грубовато раскрашенный,
потертый при перекочевках ящик; на нем статуэтки бурханов
и иконы, писанные красками на дабе; перед ними медные чашечки — цугц — с приношениями: водой, маслом, сыром и творогом. Правее божницы — войлочные тюфяки постели без одеял;
у постели в ногах этажерка с деревянной посудой — низкими
китайскими чашечками, кувшинами-домбами, широким плоским
блюдом и корытом для мяса, ковшом с длинной ручкой, прутяным черпаком, метелочкой для вытирания котла и дощатой крышкой для него же; все это старое, темное, лоснящееся. Влево от
двери на высокой деревянной подставке — кожаные мешки
с маслом и другими молочными продуктами, какие-то ремни
и веревки.
Деревянное стремя (в 1970-е годы таких уже не
было); игла для подшивания подков из соломы на
случай гололеда; путы, которыми стреножат
лошадей, из веревок из конского волоса

У входа в юрту сложен запас аргала

Походная люлька для кочевки с ребенком

205

Прутяной черпак (своего рода степной
дуршлаг) в 1970-е уже не встречался

Тингша — буддийские музыкальные тарелки (?);
Стрела для спортивной стрельбы. (Соревнования в трех видах спорта: скачках, стрельбе из
лука и борьбе, составляют основу монгольского
народного праздника Надым)

Деревянный ковш с длинной
ручкой (в 1970-е деревянной
кухонной посуды в юртах
уже не было)
Кое-где вдоль по стенам расставлены высокие, узкие ящики с домашним скарбом. Наконец, посредине
самое главное — очаг: железный таган и на нем черный чугунный котел, который лижет пламя, разогревая
для нас чай. Красные отсветы пляшут по стенам: то заиграют на рисунке тологой-полты, серебряной шапочки, шубным клеем приклеенной к волосам нашей хозяйки, то выхватят из темноты лица двух ребятишек
с косичками, жмущихся к матери, или осветят третьего, греющегося на полу под шубой, накинутой на голое
тело.

206

Кованые ножницы для стрижки
овец оставались типичным
бытовым предметом и полвека
спустя, в 1970-е годы

Высокие кувшины «домбо» в 1970–1980-х годах были
медными с коваными латунными ободками

Заплечная прутяная корзина для сбора аргала,
основного топлива в степи

Молоток из основания рога марала

«Граблеобразная» лопата для
сбора аргала с рукояткой длиной
в вытянутую руку. Деревянные
плоские «лезвия» связаны между
собой ремешками. В русском языке
только два слова «аргал» и «кизяк»
обозначают этот жизненно важный
степной продукт, а в монгольском
их несколько десятков, отражающих
вид копытного — «производителя»,
сезон «производства» и, главное,
теплотворность

207

Северо-западная часть Хубсугула. Видны белые вершины Мунку-Сардыка.
30 сентября 1926

Южный берег озера Хубсугул. Сентябрь 1926

Взяв несколько подъемов и спусков, подъезжаем к монастырю Джалхандзын-Хурэ
и, наскоро пообедав, трогаемся дальше. Опять перевалы, луга и степные долины,
теперь уже бесснежные и теплые.

27 сентября экспедиция добралась до поселка Хатгал на южному берегу
Хубсугула.
За лесами на северо-западе холодно сверкнули снегами острые вершины Восточных
Саян, и вот уже в долине между деревьями показалось лазоревое и синее; лазоревей,
синей и чище, чем старинные мусульманские изразцы. Узкий залив цвета южного моря
врезался между парчовыми склонами северных гор, у подножия которых рассыпались
домики и виднеется фактория Сибгосторга — целый городок со складами, лабазами
и пристанью. Пароходик стоит около берега, в белых шлюпках возвращаются из школы ребятишки.

208

Даурская галка на заснеженном заборе фактории при
монастыре Джалхандзын-Хурэ

Первый русский поселок — Монды, Восточный Саян, СССР
Слабосильный, по частям привезенный из-за гор пароходик через ветреный синий Хубсугул доставляет нас от южного берега до пристани Ханх
на северном. Дальше на тройках мы переходим границу, а потом от Монд, первого русского поселка, спускаемся вниз по ущелью над зеленым пенным
Иркутом.

209

(экспедиция АН СССР на Дальний Восток в 1928 году)

Одна из самых нарядных дальневосточных птиц —
желтогорлая овсянка. Даже по-латыни она зовется
Emberiza elegans, что значит «овсянка элегантная»

210

Летом 1928 года А.Н. Формозов был включен в один из отрядов
Амурской экспедиции Академии наук в качестве специалиста по
млекопитающим. Это была его уже вторая академическая экспедиция. Первая — Монгольская — дала обильный урожай публикаций: научно-популярную книгу «В Монголии», фундаментальную сводку о зверях этой страны и несколько статей в ведущих
иностранных и отечественных журналах. Вторая же, Амурская,
в творчестве Формозова почти не оставила следов. При жизни
автора были опубликованы лишь два научно-популярных очерка: «Путевые заметки (из окна поезда Москва — Владивосток)»
и «Страна гималайского медведя, амурского тигра и непальской
куницы» в журнале «Юный натуралист». Глава «На Нижнем Амуре»
из книги «Записки натуралиста» осталась в набросках, ее реконструкцию подготовил и опубликовал в сборнике «Среди природы»
старший сын Александра Николаевича, археолог А.А. Формозов.
В письмах Александр Николаевич назвал поездку на Дальний
Восток «вторым университетом за экспедиционный счет». Его спутником был замечательный, тогда еще очень молодой орнитолог
Леонид Михайлович Шульпин (1905–1942). Для Шульпина это был
уже третий завершающий сезон на Дальнем Востоке. Это было
и удачей, и трудностью для Формозова. С одной стороны, благодаря общению с Леней, как Формозов звал Шульпина, ему удалось
быстро освоить абсолютно новую для него фауну птиц, приведенные в дневнике оригинальные словесные расшифровки птичьих
голосов (например, ширококрылая кукушка — «по-берешь —
по-берешь, по-берешь», все повышая тон; малая кукушка — «пощечинку дам»), скорее всего, принадлежат Шульпину. Но с другой — Леонид был заинтересован в том, чтобы добрать материал
по тем районам, где еще не был, объехать за один сезон как можно больше — это мешало привычной для такого натуралиста, как
Формозов, вдумчивой стационарной работе. Расстались Формозов
и Шульпин близкими друзьями, их сближали и сходные научные
интересы, и любовь к природе, и общее чувство юмора. Безвременная гибель командира минометной роты Л.М. Шульпина в марте
1942 года на Ленинградском фронте была огромной потерей для
нашей науки. К 35 годам он был автором и первого учебника по
орнитологии, и первой монографии по птицам Дальнего Востока.

Дальний Восток — заманчивая страна синих сопок с непролазной маньчжурской
тайгой, плодородных равнин, бурных речек, летних проливных дождей и холодной малоснежной зимы. Я был здесь давно, в 1928 году, но никогда не забуду эти
огромные тенистые деревья, буйные кустарники, цепкие лианы и могучие травы,
на которых неделями висит, не просыхая, роса или дождевые капли. Утренний
туман, наполненный запахами ландышей, лиственниц и кедров, памятен мне, как
и чудесный птичий хор с тысячью голосов. Их слушаешь на рассвете, словно сладкую музыку во сне, и боишься, проснувшись, оборвать. Мошки, комары и слепни
десятка пород ели нас — меня и орнитолога Шульпина — в несколько смен, круглые сутки. Ни дым костра, ни комариные сетки не помогали против этих живых
облаков, и мы мазались дегтем каждые десять минут, от утренней зари до заката
солнца. Укладываясь спать на влажные постели в нашей тесной палатке под пихтами, мы выдергивали из кожи ежедневную порцию клещей и аккуратно топили
их в расплавленном стеарине свечки. Часто свечка делалась сверху совсем черной: за день в каждого впивалось десять–пятнадцать клещей. Но что такое мошки,
клещи и неизменный деготь для зоолога, если, выйдя утром из палатки, он видит,
как примятые ландыши расправляются на свежем следе черного гималайского
медведя, слышит нежные строфы кобальтовой синей мухоловки, щебет черноватых
с золотисто-желтой грудкой и надхвостьем желтоспинных мухоловок, а высоко над
своей головой замечает траурно-синих широкоротов.
План путешествия

Когда китаец устанет, он снимает рогульку
и подпирает палкой — она стоит, и ее легко снова надеть

Китаец, который несет мой багаж с вокзала. Китаец называется здесь — «ходя» или «логул(и)ка», потому что
на спине у него рогулька для укладки вещей, когда работы
нет, на ней удобно сидеть

2 июня 1928. Экспедиция выехала из Москвы 14-го, а 31 мая была во Владивостоке.
Первое впечатление от Владивостока неблагополучное: туман, дождь, слякоть, как
в Питере осенью. Приехал ночью в воскресенье. Китайские кули кинулись в драку
из-за моего багажа, их утихомиривал агент такими зуботычинами, что я за них вступился. «Ходя» понес мой багаж в гостиницу, навалив на себя весь тот воз, который
мы везли на извозчике. У кули («ходи», «рогульки») на спине особая рогулька для
груза. На улицах темь, грязь, ходят стадами проститутки, бредут оборванные китайцы, есть и пьяные гуляки.

211

2–5 июня. Первая наша остановка была на
хуторе братьев Худяковых. Пятьдесят лет
тому назад в глухую тайгу переселился томский мужик со своими шестью сыновьями.
Непрерывной борьбой и трудом была вся
их жизнь. Сначала боролись с мокрым,
могучим лесом, который лез со всех сторон,
с тиграми, которые хватали людей, с горными волками, которые резали овец, с дикими
кошками, которые таскали кур и ложились
отдыхать тут же в первой стоящей на дворе телеге. Потом — комары, наводнения,
придирки урядников, исправников, губернаторов, наконец — полчища хунхузов.
До сих пор стоят на хуторе на двух его
концах высокие башни, господствующие
над местностью, с бойницами, глядящими
во все стороны. Впрочем, хунхузов до этих
башен не допускали. Смелые братья через
корейцев узнавали о приближении банд
и, сделав засаду, разбивали их, далеко не
допустив до хутора. У одного брата нет
руки — самодельная граната разорвалась
прежде, чем он успел ее бросить, у другого — старшего Павла — на черепе страшные шрамы, руки прокушены в четырех
местах, а на ноге нет пальцев. Огромный
тигр, которому он разбил пулей челюсть,
измял охотника оставшимися зубами. Из
прокушенной ноги кровь натекла в сапог,
и нога Павла, лежавшего в тайге зимой три
дня, замерзла, пальцы пришлось отнять. Теперь этот богатырь — гроза тигров, оленей,
кабанов и соболей — ударился в мистику
и давно не охотится. Зато у него лучший изо
всех существующих питомник пятнистых
оленей. <...>
Входит бородатый Павел в лес (200 десятин его окружены невысокой колючей
проволокой) и начинает кричать: «Федька, Федька, Федька... Манька… Манька…
Панташка…» (это его любимцы).
Пятнистые олени — любимцы Павла Худякова

212

И, как в сказке, изо всех холмов, из-за зеленых дубков и липок поднимаются серые тени, тянутся влажные носы, большие настороженные уши, и вот уже вереницами спешат изящнейшие звери (их 200 штук!).
Он кормит их из рук горохом, ломает для них ветки
со свежей зеленью. Мы тоже со всех сторон окружены стадом. И не только давно прирученные олени
ведут себя так. Случайно заскакивающие через изгородь дикие олени через полгода становятся доверчивей всех других. Они только плотней и статней,
чем те, которые давно живут в загородке. У семьи
Худяковых много изобретений: моторы, изобретенные и усовершенствованные ими, изготовляются на
заводах Японии и Швеции. В их саду растут ими же
выведенные и приспособленные к местному климату сорта яблони и других плодовых деревьев.
На поле их колхоза работает трактор. Река Суйфун
против хутора выправлена и сокращена каналами —
не перечислишь того, что успели сделать эти люди
за свою жизнь.

Пятнистые олени едят даже ядовитую
чемерицу. Хутор Худяковых. 3 июня 1928

Молодой пятнистый олень в питомнике Худяковых

Липка, сломанная и ощипанная пятнистыми оленями.
Питомник Худяковых. 4 июня 1928

213

Залив Владимира, вид с борта парохода «Казак Хабаров»

13 июня. С борта парохода «Казак Хабаров». Залив Владимира пошире и доступен со стороны моря — прибой рявкает, как у Кильдинской
бухты в хороший ветер. Домики вытянулись вдоль пляжа, они почти все белые, вроде украинских. Ребятишки с визгом забегают в воду
и вытаскивают что-то перед носом у наваливающейся на берег волны, летают бакланы, а в общем, очень скучно. Может быть, выйдем отсюда
вечером, а может, наутро. Наверно, опять укачает.
14 июня. Весь день почти стоим в бухте Владимира, пережидаем погоду. Над морем туман, но он не смеет прорваться в ворота бухты, хотя и
лежит от них так близко, что ясно видна тень на нем от скал ворот. Издали туман над морем, как белый кудрявый мох. Он тянется кверху, но
в бухте день ясный, волны докатываются сюда слабо. К вечеру окрестные зеленые шапки гор меняют очертания и оттенки, ветер становится
береговым, мало-помалу улегается волна.

214

Мыс Брикнера, бухта Тетюхе при тихой погоде. (Бухта Тетюхе — ныне бухта Рудная и пос. Рудная пристань. — Н.Ф.)

15 июня. Вчера под вечер ветер изменился: дует с берега, волны улеглись. Выехали в ночь, сейчас подъезжаем к Тетюхе. Утром туман поднимается. Над
морем им срезаны все верхушки береговых утесов. Бухта Тетюхе очень открыта, в нее закатывается широкая волна.
При высадке была сильная волна. Кунгас (плоскодонная китайская лодка с обрубленной кормой и носом, галанят на ней двое, у каждого по веслу) швыряло
то вверх, то вниз почти на сажень и прыгать, а особенно сгружать с борта багаж, было очень трудно. Когда пошли к берегу, китайцы (галанившие) проворонили и дали кунгас бортом волне — весь гребень рухнул в лодку, меня вымочило от пояса до пят. Но кунгас очень стоек, и его потопить нелегко. Подошли
к берегу. Здесь волна тише, выгружаемся прямо на вал из Laminar’ий.

215

По узкоколейке Формозов и Шульпин доехали до рудника (сейчас город Дальногорск) и через неделю,
22 июня, вместе с проводником
пошли в верховья Иолдзыхе, притока Имана.

Прошли перевал, где бурундуки выскакивали через каждые 2 сажени
(одного, загнанного на пень собакой, я успел нарисовать), и мокрые
до нитки (от грозы и кустов) начали
спускаться к верховьям Имана. Пихтач здесь совершенно неописуемый:
все ветви от малой до великой одеты
прядями и нитями седого лишая до
метра длиной. Отягощенные каплями дождя, серые космы висели вниз,
спускались гирляндами. Деревья
были вроде каких-то седых канделябров, весь лес словно в дыму или
в каком-то сказочном инее. Вот-то
декорация для предпоследней картины Китежа.

Бурундук с набитыми защечными мешками. Перевал
в верховьях р. Иолдзыхе, восточный склон Сихотэ-Алиня.
24 июня 1928

Другой бурундук там же с пустыми защечными
мешками

216

Лишайник, уснея длиннейшая,
превращает любой лес в сказочный

27 июня. Тайга, западный склон хр. СихотэАлиня, верховья р. Имана. Пишу … в страшной глуши, в пихтаче, в таежном буреломе. Мы здесь уже четвертый день, вдвоем
с Шульпиным в синем майхане. Майхан
стоит под огромными пихтами, сбоку от
нас — ярко-зеленая лужайка, через нее
бежит ручей-громотун. Я на него сердит:
плохо слышно птиц из-за неумолчной его
воркотни, а ночью он говорит человечьими
голосами и кажется, что время хвататься
за винтовку: черт их знает, какие могут
идти люди.

Формозов называет палатку
по-монгольски «майхан», потому что
именно с ней он путешествовал в Монголии.
Со старых пихт на палатку дождем
сыпались клопы-подкорники из рода Aradus,
которых Формозов исправно собирал
для своего друга по монгольской экспедиции
Кириченко. Оказалось, что это
редчайший вид, известный по одному
или двум экземплярам

217

К западу на триста верст до самой железной дороги — сплошное лесное море. Утром глянешь со склона, мурашки бегут по
коже — такое пространство одето лесами: синеватой пихтой и
кедром корейским с длинной хвоей, и елью, и веселой березой.
В падях и распадках поднимается туман, и кажется, что текут по
лесам лохматые реки молочного цвета, застывает в низинах туман озерами. Сыро, влажно, прохладно, и тишина, тишина...
Только ручей-громотун. Весна здесь запаздывает — ландыш еще
цветет вовсю, и когда мы шли сюда во время грозы, то местами
(на восточном склоне Сихотэ-Алиня) голова могла разболеться
от насыщенности воздуха запахом этого цветка.
Фауна здесь интересная, только зверьки ловятся плохо (на
100 ловушек 3–4 шт., очень уж они здесь сыты!). Говорят, что
здесь много медведей и оленей. Наверное, это так, но мы много стреляем, и, конечно, весь крупный зверь из нашего района
ушел. В банку попались 2 крупные землеройки (следы линьки,
вернее, зимнего меха на спине!) и 1 мелкая землеройка. У последней хвост тоньше и волосистее, мордочка острее, перехват
между ней и капсулой мозговой — очень резок.

Эту землеройку долгое время относили
к дальневосточному подвиду малой бурозубки.
Пока в конце 60-х — в начале 80-х годов несколько
ученых независимо не пришли к выводу, что это
отдельный вид — тонконосая бурозубка (е. в.)

218

Забирать нас наш проводник Ониська пришел
вовремя, утром 29 июня. Я опять был в палатке,
и ухо, привыкшее к лесным шумам, издали уловило мягкое топанье лошади по пухлым лесным
кочкам. На перевале — высокое разнотравие,
дуб, орешник, липа, а ниже по склону «вакханалия» пород — масса орляка и других папоротников, земляника и т. д. Под перевалом участок
глухой тайги с изобилием кедра. Здесь Ониська
видел 2 летяг. За перевалом повстречали следы
изюбрей (оленей), козули и очень свежие следы нескольких медведей. Примятые широкими
стопами «кослапого» ландыши и другая лесная
трава еле-еле начинали приподниматься. Колоды, пни и муравейники везде здесь разворочены
медведем.

Так был отмечен перевал через Сихотэ-Алинь,
из долины Тетюхе в бассейн Имана

219

Скалы у бухты Тетюхе. Гнездовье очкового чистика и баклана

Очковый чистик с рыбешкой для молодых

220

Стáрик

Очковый чистик получил свое название из-за
белых кругов вокруг глаз

4 июля. Бухта Тетюхе. Здесь море, пахнет водорослями
и камни кругом усыпаны черной мелкой Litorin’ой, но…
это другое море и берега другие, чужой сероголовый и
толстый чистик покачивается вдали на волнах, но все
равно оно мне напоминает Кильдин…
Чистик пропал, теперь на его месте плавает баклан и кажет из-за волн мокрую лоснящуюся голову, маленькую
на длинной шее. Он похож на небольшого плезиозавра.
Из морских птиц — ста’рик, очковый чистик, бакланы.
Чаек почти нет. Видели всего одну. Между тем рыбы
здесь масса. В саженях в 100 от бухты играет сельдь —
в бухте на значительном пространстве над свинцовой
водой прыгающая рыба вспыхивает серебряными искрами. Сейчас идет сема, превкусная рыба! Рыбаки
здешние считают ее лучшей из рыб побережья.
Мыс, ограничивающий с юга бухту Тетюхе

221

Бухта голуба и спокойна. Пароход «Эривань»
стоит в ней, но он пойдет во Владивосток, что нас
мало устраивает. По расписанию завтра должен
быть «Си шан», который повезет нас далеко на
север в Советскую (быв. Императорскую) Гавань.
Но не знаем, отвезет ли и где высадит...
Пароход, который должен был везти нас на север, предполагал выйти из Владивостока 3.VII,
но даже и 6.VII не было телеграммы о его выходе. Значит, в Тетюхе он пришел бы числа 8, да
до Совгавани (бывшая Императорская Гавань)
ходу дней 8–10 (смотря по погоде) + на обратный путь до Владивостока еще дней 12, всего
набегает почти с месяц. И это для двух недель
работы! Решили плюнуть на морские разъезды
особенно потому, что посадка и высадка здесь
страшно трудны, а расписание не соблюдается.
В общем, мы круто изменили план, и мы едим
сейчас во Владивосток на «Эривани». Выезжаем после наступлением темноты.
Решили ехать. С помощью милейшего Mr. Томаса
(заведующий базой рудника на бухте [рудник
был в концессии у английской фирмы]) получили вагонетку — перевезли багаж на пристань,
с которой грузят уголь. Остановились у самой
лебедки, так как в других частях рельсовый путь
занят работающими на выгрузке вагонетками.
С лязгом и грохотом крутится подвижная лебедка, поднимая из баржи огромную железную
бадью с полутонной угля. Мостки высоки, баржа
низка. С трудом погрузили на нее вещи. Через
некоторое время катер ведет порожнюю баржу
к пароходу.
Пароход высок — от ватерлинии до борта сажень 5, трапа нет, спущена лишь веревочная
лестница. Карабкаюсь по ней наверх для переговоров с капитаном, а над головой опять
с грохотом носится стрела лебедки и бадья
с углем на туго натянутых тросах. Сыплется
уголь, вопят, как в аду, лебедчики и грузчикикитайцы, под ногами побулькивает изумрудная
морская глубь…

Пароход «Эривань» на рейде в бухте Тетюхе

Пассажир лезет на борт (из письма)

222

Лебедка за работой
при подъеме грузов
на пароход «Эривань»

Кран поднимает
грузы и одновременно ребенка
(набросок из письма)

Вещи вздергивают лебедкой на сетке, а вместе с ними и ребятишек, которых матери не хотят бросить и едут вместе с ними.
Жутко смотреть, как на тоненьких тросах механическая рука
быстро несет их над пучиной. Мелкие вещи (а их у нас много)
взять в сетку было нельзя — я вытаскивал их на веревке.
У одного шульпинского ящика — с дробью, патронами и
фотопластинками — лопнул во время вытаскивания ремень,
и ящик камнем полетел на дно. Когда кончили погрузку, то
были, как негры, от угольной пыли и совершенно измучены.
Хорошо еще, что был полнейший штиль. Зато каюта оказалась
с покрытыми пружинными койками с никелированной блестящей решеткой. Вскоре подняли якорь и пошли.
Вечером в Ленинском уголке слушал по радио приговор по
Шахтинскому делу, сенсационное сообщение об ограблении
хунхузами почтового поезда на кит.-вост. ж. д. и концерт из
Владивостока. Тревожные гудки парохода и телеграфные писки врывались иногда странным диссонансом.

223

12 июля. Хабаровск. Опять четырежды переворочали весь свой
багаж — это 30–40 пудов-то; дьявольски надоели эти переезды.
Скорей бы где-нибудь осесть и работать. Сейчас живу на Дальстазре [Дальневосточная станция защиты растений]. Хабаровск
по сравнению с Владивостоком — дикое захолустье. Он стоит
над Амуром, внизу пристань, дальше широкий речной простор.
Кое-что напоминает мне здесь Нижний.
Из разговоров с возчиком казаком узнал, что в старину была
здесь распространена охота на ходовую козу [сибирскую косулю]. Осенью она шла с сопок в низины и к югу (по первому снегу), весной возвращалась на север. Причиной миграций считает
глубокие снега. Незначительная часть коз зимовала. Сейчас этот
ход мало заметен. За белкой из Хабаровска приходится ходить
верст за 100, прежде белковали рядом.
16 июля. В комнате Дальстазры живут два бурундука. Зверек
очень интересный и быстрый. Хвост его гораздо пышнее, совсем беличий, а не такой сосулькой, как рисуют его обычно.
Самчик несколько крупнее самки. Он все время к ней пристает.

224

Хватает передними лапами за талию, сам прижимается подбородком к ее затылку. Играют они очень комично. В легкости движения,
проворстве и ловкости, умении лазить они не уступают белке. Наблюдал работу бурундука над орешками корейского кедра. Орехи
очень тверды, и с некоторыми из них бурундук трудится минут 5–8.
Держит он его обычно за концы длинной оси между лапами
и довольно быстро поворачивает. При этом слышен громкий скрежещущий и скребущий звук. При наличии орешков сибирского
кедра бурундук корейского не берет. Сибирский кедровый орех
он раскалывает почти мгновенно, но не всегда, в частности, самка
почему-то довольно долго возится и с этим. Бурундуки отбирают
один у другого изо рта орехи. Вчера один долго грыз кедровые
орешки и, должно быть, в нос ему попали «опилки» скорлупы,
ну и чихал же он! Из крыжовника выедает середину; стручки
гороха ловко вскрывает и вынимает горошины, позднее охотно
выгрызает внутри сладкую часть самого стручка.
В ненастную погоду бурундуки были скучны и почти все время
спали, в другие дни они чередовали еду с беготней и сном по нескольку раз в день.

225

Амур у села Софийского

18 июля. На пароходе «Ильич» вниз по Амуру. Амур широк и полноводен, сейчас из-за дождей вода прибыла,
он мутен, вода его грязно-желтого цвета.
20 июля. Под вечер высадились в с. Софийском. Высаживались только мы, пароход бросил якорь, быстро спустили
шлюпку, быстро погрузили вещи, и вот мы уже на хрящеватом берегу, рядом с грудой нашего багажа. По широкой
зеленой, с лесной травой, улице я иду в школу; пароход дает поворот и уходит вниз по реке. Опять мы оторваны
от мира. За селом округлые лесистые сопки, на которых светлые лиственные вершины спорят за преобладание
с хвойными, выше все же берут верх ель с пихтой.

226

Софийское

Достаю у бабки-сторожихи ключ от школы, но лошади все на работе, ровно как и люди, — сенокос!, и единственная кобылица, которую мы успеваем заметить во дворе, оказывается «поцарапанной» медведем. На лопатках у нее глубокие (более 1 см) до вершка
или полутора длиной раны (сверху вниз); на крестце тоже какие-то следы. Она, должно быть, вступилась за жеребенка — тот рано
утром прибежал домой и стал под окном, следом за ним через некоторое время приплелась и кобылица. Ничего не подозревая, он
сосет ее сейчас, во время перевязки, которую делает фельдшер. Жеребец, должно быть, тоже принимал участие в сражениях, и у него
оказался поцарапанным круп. По сему случаю таскали вещи на себе. В сумерках спускаемся к реке — подышать воздухом, — здесь
он прохладный с богатыми запахами леса.

227

19 июля. Наутро отправились в тайгу, в медвежьи владения. Михайлы Ивановичи натоптали
везде тропы, разворочали пни, перевернули
камни в поисках муравьев и личинок, а в одном месте нашел пихту, основательно исцарапанную когтями медведя. Внизу и вверху кора
ободрана когтями передних лап. На дереве
заплывшие прежние царапины, недавние незажившие царапины и совершенно свежие, из
последних прозрачными каплями вниз стекает
смола. В переводе на русский эта метка значит:
«Это место мое! Незаконно вторгшиеся, полюбуйтесь, какие у меня когти…» Я слышал лишь
раз, как один ворочал в стороне камни, да на
Шульпина у вершины сопки другой рявкнул несколько раз с перепуга. Если их бояться, то работать здесь совсем нельзя. Конечно, в одном
стволе ружья все время лежит разрывная пуля,
а два других патрона хранятся особо в наружном кармане для моментального доставания
в случае надобности.
Говорят, что здесь в низовьях Амура, после
гражданской войны, попробовав падали и человечины, медведи стали более опасны. Но тот
(или те), что держатся у Софийского, судя по
следам, совершенно травоядны. Помет — расплывшаяся куча темно-бурого цвета из растительных остатков. На бревнышках, лежащих
на высоте 3/4 аршина над тропой, — следы
когтей, среди папоротников и высоких зонтичных и злаков на полянах медведь намял целые
тропы, колоды и пни разворочены так, что обнажилась красная гнилая древесина.
Верхняя метка на пихте на высоте 180–215 см.
Отмечена «х» на рисунке справа

Медвежий след на поваленной ольхе.
Село Софийское

228

Расположение
меток на пихте

Енотовидная собака — типична
для дальневосточной фауны. У этого коротконогого
и небыстрого зверя есть удивительная особенность
поведения — при неожиданном появлении крупного хищника
или человека енотовидная собака притворяется мертвой

«Енотовидной» эту представительницу
семейства Собачьих назвали из-за черной маски на морде,
напоминающей окраску североамериканских енотов.
На Дальнем Востоке ее для удобства зовут «еноткой»,
или просто «енотом»

229

26 июля 1928. Путешественники спустились по Амуру в село
Мариинское. Там была надежда найти проводника для поездки
по озеру Кизи, откуда можно попасть в залив Де-Кастри, перейдя всего 20 верст через тайгу по хорошей тропе.
Сейчас пишу на реке Амуре в тупоносой, тупозадой лодке, трое
туземцев-ольчей (ольчи — одно из племен гольдов) увозят нас вниз
к селу Мариинскому. Везут нас старик, местный туземный учитель,
и пара: ольча Чукго с женой. Ее зовут «Санькой», как это ни странно,
туземного имени у нее нет, то есть она из числа насильно крещеных
миссионерами. Чукго — пожилой человек в синей рубахе, черных
штанах, туземных сапогах. На голове повязка из грязной тряпки,
из-под нее свисает на спину косичка и выбиваются на уши пряди
выцветших волос. Санька очень молода, ей, пожалуй, 20; она маленького роста, лицо совершенно круглое и такое скуластое, просто
диву даешься. Нос очень маленький, прямой, глаза — прямые черточки, нижняя губа слегка выпячена вперед, наверное, от привычки
держать во рту неразлучную трубку, вроде монгольской только покороче. «Наш постоянно кури, ваш — кури нету», — говорит она.
У нее огромные черные косы с отливом красной меди и очаровательная улыбка, от которой глаза совершенно исчезают и на бронзовой тарелке лица сверкают под трубкой только зубы. Одета она в
новый синий халат-рубаху с красными краями и рукавами до локтя
черно-белыми, в ушах — серебряные кольца, на руках браслеты, на
ногах небольшие остроносые «калоши» и какие-то обмотки. Гребет
она рядом с мужем, впереди сидит учитель, я правлю рулем.
Гилячка Асюшкá Унакá. С. Мариинское. 14 августа 1928

Из Софийского одновременно с нами выехал гиляцкий свадебный кортеж:
две лодки, на одной из которых устроен был род палатки. Снаружи на палатке лежали новые одежды, вычурные плетеные корзинки и другие вещи,
должно быть, приданое. В палатке лежала невеста — девчонка лет 15–17
в ярко-синем халате с красным кантом понизу и множеством медных побрякушек. Была в числе провожающих одна шаманка — старуха в красном
платке, и женщина в туземной берестяной шляпе.

Госа — фигурка утки на носу гиляцкой лодки.
Стойбище Хованда близ Мариинского на Амуре. 27 июля 1928

230

Гиляцкая лодка. Орнамент кормы
с внутренней стороны

Гилячка у лодки

Гиляцкая лодка. Орнамент носовой части с
внутренней стороны.
С. Мариинское. 15 августа 1928

Набросок, как нанайцы гребут
попеременно то правым, то левым веслом

231

«Сево» — «злые духи». Слева «masy» (болезни), в центре Хальдъями,
внизу «яхрр» (на нем ездит Хальдъями). Дед Одино: «Сево не бог, его черт.
Сево делай — черта гоняй».
27 июля. Мариинское. Утром идем в сельсовет насчет лодки, проводника и т.п.; потом после неудачи в селе (все на сенокосе!) уходим искать
человека и лодку к гилякам в стойбище. Лезем через болото с клюквой
и голубикой, купаемся в Амуре, потом добираемся до поселка с амбарами на столбах, словно постройки свайного века, со множеством всюду
развешанных сетей, лежащих на земле собачьих нарт и самих собак,
полузарывшихся в прохладный песок.

232

Лапа медведя вешается над колыбелью ребенка. (Амулет, охраняющий
от несчастий)

Входим в первое жилище — там масса народу, шаманка шаманит, сшибает с ног запах словно в гнезде зимородка. …Торгуемся
и рядимся в каждой избе, в третьей по счету сговариваемся наконец со стариком Владимиром-Одино, это как раз дед той девочки,
которая очаровала Шульпина. Обратно нас отвозит молодой гиляк на лодке, у которой на вычурном носу имеется изображение
лебедя.

Ребенок в гиляцкой люльке,
набросок из письма
Свайные постройки гиляков, стойбище Хованда

Собачьи нарты — «тучи́»
стоят поломанные и без дела.
Стойбище Хованда. «Юкола нет —
собак нету, плохо стоим»

233

Закуплены продукты, перепаковываем вещи, на лодке нам предстоит проехать вдоль озера более 70 верст, оказывается, можно заехать
в речку, где до моря будет всего 8 верст. Там станем лагерем, судя
по расспросам, места эти удобные в смысле коллектирования зверья.
Одино обещает взять сетки и в изобилии снабжать нас рыбой.
Одино — занятный старик, спокойный, тихий и бывалый. Говорят, что
в старые добрые годы в оморочке (лодочка на одного) он ходил
на Сахалин, а к югу морем — до залива Ольги! Охотник был хороший,
но сейчас ослабли глаза. Трубка, кажется, приросла к его языку: он ее
совсем не вынимает. У него, как у всех гиляцких стариков, длинная,
но жидкая бородка и волосы до плеч, немножко напоминает святого.
28 июля мы выехали утром в узкой, низкой гиляцкой лодке — Шульпин, я и старик Одино Дечурл — «наш Дэрсу» в возрасте 74 лет. На
стойбище Хованда, из которого этот старик, пробыли с час, дед сидел
у очага. Пил прощальный чай и курил трубку, тем временем женщины упаковывали лодку, погрузили в нее скудное снаряжение деда,
в том числе три «брезента», сшитых из длинных лент бересты и свернутых в трубку. Мы лазили по низким, с плоскими крышами избам,
смотрели истуканчиков из дерева, младенцев, забинтованных в лодкообразные, стоймя висящие люльки. Часть люльки сделана корытцем,
а под корытцем привязана берестяная коробка. При нас одна мать
отвязала эту коробочку и выплеснула натекшее в нее прямо на земляной пол. Грязно, дымно, висят сети, ружья, пачки выделанных рыбьих
кож (из них шьют целые костюмы), пахнет юколой и тухлой рыбой.
Одино (Владимир) Дечурл закусывает сухарем с амурьим жиром.
Оз. Кизи. 13 августа 1928

Сеть Одино на озере Кизи

234

Одино (набросок)

Солнце сильно жгло сверху, а лучи, отраженные от воды, оказывались совершенно излишним добавлением к этому. Я вскоре почувствовал, что уши мои обожжены, а шея горит, как от припарки. Интенсивность
солнечного света на Нижнем Амуре очень высока. Не этим ли нужно объяснить, почему рыболовы Дальнего Востока носят очень широкие шляпы, хорошо защищающие голову и от прямых солнечных лучей, и от
отраженных. Под берестяной шляпой-зонтиком не только голова и шея, но и все плечи Одино были в тени.
Он греб медленно, левым и правым веслом поочередно, по способу, излюбленному у нанайцев. На длинной
и узкой лодке, которая мало виляет от таких переменных гребков, работа этим способом легче, чем обычным.
Все же старик уставал. Мелкие капельки пота стекали из-под шляпы по его косе и темной морщинистой
шее. Мы часто сменяли его, сажая на отдых к рулевому веслу.
Следующие дни двигались все время против сильнейшего ветра, сменяясь на веслах. Тайга подошла к берегам, темная, северная, комариная. Белоплечие орланы сидели на гигантских сухих лиственницах, вдали
гоготали гуси, кричала гагара. Потом пошли болота с клюквой, низенькой угнетенной лиственницей, голубикой и милой морошкой.
Добрались до дальнего конца озера и вошли в устье р. Табы. Все берега здесь покрыты высокими кочками
с гигантскими злаками, мокро, болотисто: долго не могли найти места для палатки. Потом вырубили топорами кочки, сгрузили все из лодки и поехали за дровами. Мы рубили жерди, рогульки, палки для пологов,
постелей и т. д.; Одино спиливал огромную сухую лиственницу, и скоро его берестяная шляпа клонилась
над поверженным деревом. Налетела гроза, мигом нас простегала до нитки, пока ехали — налетела вторая,
пока ставили — расплескалась третья. Все мокро — и кочки, гигантская трава, палатка, мы сами. С трудом
разводим костер, пытаемся сушиться, налетает новый дождь, ложимся спать «по-сырому». Одино ставит
себе берестяной вигвам, но всю ночь его едят комары, он охает, стонет и наутро встает весь опухший. Его
любимая присказка: «Ой, моска, моска!! Сто его делай!»

Затеска

«Туйкса» — берестяной вигвам деда Одино. Рядом сушатся ставные сазаньи сетки. Оз. Кизи, р. Таба. Август 1928

235

Одино проверяет сети

По утрам он привозит улов. Я спрашиваю его о добыче. Он отвечает обычно так: «Как не поймал, поймал однако».
Кого поймал? «Однако амур поймал». А сколько амур? «Однако два». А еще чего? «Однако сазан поймал, верхогляд
поймал… рыба есть, рыба в озере много…» Надо сказать, что каждая из этих рыб фунтов по 15 весом! И жирна словно поросенок. Я ем с дедом сазана по-гиляцки — сырого с луком, перцем и солью; до того он кормил нас юколой из
сига, и я могу засвидетельствовать, что все это отличные вещи.

Вешала для кетовой юколы.
Устье реки Табы, оз. Кизи.
10 августа 1928

236

Одино на тропе

4 августа. Направились к морю и бухте Табан. Прыгаем, проваливаемся в ямы, спотыкаемся на кочках, подо мной рушится гнилое
березовое бревно, и я слетаю в яму, а комары и мошка жрут нас
почем зря. Кроме того, жарко. Под мешком — все мокро, в кармане
отсыревают спички. Смотрю за дедом, который идет впереди. Изпод берестовой шляпы на выцветшую старую куртку свешивается
жидкая косичка, за поясом сзади топор, сбоку огниво и ножик,
в руках посох. Деду 74 года, но он еще легко перепрыгивает через
буреломины и выкорабкивается из ям. Идет медленно: он уже не
один десяток лет не был в этих местах, что-то бормочет, ищет глазами по стволам зарубки и засечки. Дорога эта стара (быть может,
древняя, как мир), на гигантских лиственницах давние удары топоров, что у первых русских были выменяны за столько соболей,
сколько пролезало в дыру топора, уже успели затянуться смолой,
скрыться под набухшими краями раненой коры. Другие засечки высохли и сереют едва, третьи совсем новы — кора стесанная топором красна, ее края как губы, щепчущие — дорога здесь.

Белоплечий орлан на сухой лиственнице. Оз. Кизи

237

Флагообразные лиственницы на склоне бухты Таба, Татарский пролив. 5 августа 1928

Часа три понадобилось на то, чтобы добраться до волока — того места, откуда с реки лодки тащат по сухому до моря. Здесь не тропа — а целый «проспект». Веками, видимо, выбивалась эта дорога ногами гиляков, одетых в торбаса из нерпичьей и рыбьей кожи,
ногами гольдов в обуви из лосины.
Обычно пустынную бухту Таба мы находим оживленной: стоят палатки и хибарки Экспедиции изысканий портов Тихого океана из Владивостока. Нас встречают хоть и очень недоверчиво (по причине бандитского вида), но довольно радушно. Поют чаем с вареньем, кормят
обедом, ужином, здесь мы и ночуем. Но вечер проводим над морем. Берега отвесны, обрывисты, все в лесной, еле проходимой чаще.
Над бухтой стоят лиственницы удивительной флажной формы — так изменил их ветер, вечно дующий с моря. А под утесами белый
прибой кипит пеной и рычит камнями, перемалывая в кусочки ленты ламинарий. Черные уточки-каменушки с белым пятнышком позади
глаза швыряются на волнах вверх-вниз, кораллово-лапый очковый чистик несет рыбку в трещину к птенцу. По-кильдинскому смеются,
завывают, стонут чайки, проносясь вровень с тайгой. С вершины утесов (от медвежьих троп) далеко видно волнистое вымершее море;
легкий, но вечный туман, то сплетаясь в потоки, то разрываясь на клочья, то сливаясь в тучи, тянется к нам, к берегу. Видно, как туман,
словно что-то живое, переползает через щетинистые лесом горы, как сминается при этом белый, пухлый живот у облака.

238

Берингов баклан с небольшого птичьего базара (скала над аркой).
Татарский пролив. 5 августа 1928

Угнетенная морскими ветрами ель. Берег бухты Таба.
4 августа 1928

239

6 августа Формозов и Шульпин вернулись в лагерь экспедиции на озеро Кизи. Это были последние дни на Сихотэ-Алине.

Таежная избушка лесопромышленников на реке Таба. 9 августа 1928

Сихотэ-Алинь, 1928

В покинутой лесной избушке на месте очага
густо выросли поганки. Оз. Кизи. 6 августа 1928.
(Бумага и карандаш в руках Формозова заменяли
ему фотоаппарат. Он видел что-то интересное
и тут же зарисовывал, так же как сейчас
молодой человек щелкает своим смартфоном.
Когда ему мог пригодиться этот рисунок?
Да никогда. —Н.Ф.)

240

11 августа. Обратный путь. Немного грустно, как всегда, ворошить постель,
выдергивать колья давно насиженного лагеря. Из-за гор с моря идут серые
парусники туч. Паруса их рвутся в клочья о ребра гор и вершины леса. Серо,
синевато, прохладно и тихо. Желна кричит прощальное — трююю-трююю,
на кого-то покрикивает кедровка.
Дождь идет час, два, три. Вымокнув до нитки, высаживаемся за одним мыском, против которого лежит островок. Мокрые, ставим мокрую палатку, над
скользким галичником, разжигаем костер из сырых ветвей. Подъезжает лодка с двумя гиляками. У одного редковолосое лицо монаха, у другого — какого-то неандертальца. Драные халаты заплатаны рыбьей кожей. Как выясняется из расспросов, они едут искать лодку. Через деда уже после узнаем:
они вчера убили двух лосей (бычки прошлого года), переплывавших озеро,
и хотят везти мясо в Мариинск. В Мариинске стороной узнали (14/VIII)
«они... приехал... водку пьют… мясо мяснику продал по 7 руб. пуд...»
Едва кончается дождь, они уезжают. Один гребет, другой чертовски ловко
отталкивается шестом (рисунок). Дед их угощал сазаном и тухлым амурьим
жиром, они ему дали вареной лосятины.

Два гиляка (набросок из дневника)

13 августа. В ночь ветер переменился на СЗ, который с силой
задувает нам навстречу. Идем с трудом под берегом. К обеду
добираемся до Хованды. Здесь дед сгружается и садится в своей
избе за чай; мы едем дальше с молодым парнем.

Берег у гиляцкого становища Хованда.
Подписи: сеть — нэмдэ, вешало для
сушки — холдю

241

14 августа. К вечеру после возращения в Мариинск по
небу пошли грозы, кругом заполыхали зарницы. Амур
посинел и надулся, за рекой на лугах стога и зароды
стояли «по колено» в воде. Связав лодки по две и по
три в ряд, с нечеловеческим трудом крестьяне перевозили сено на горный берег… Зловеще-красива была
великолепная наша земля.

19 августа начали подниматься на пароходе «Ильич»
к Хабаровску.

Устройство гиляцкого свайного амбара — такту. Становище Удан близ Мариинска

Стога сена залиты водой. Летнее половодье на Амуре. 28 августа 1928

242

До этого пароходы по Амуру не шли, так как занимались спасением затопленных селений в районе Благовещенска и верховий Амура; затем часть их вынуждена заниматься тем же в нижнем течении реки. Мало
того — железная дорога к северо-западу от Хабаровска была размыта на громадном протяжении, и движение на ней, как говорят, остановлено на один месяц.
Амур — огромный, набухший, желтый весь в волнах и пене. Несет пни, ветви, деревья; луга залиты.
В ненастные темные ночи пароход блуждает по этому
морю и утром, порой, оказывается сидящим на мели
среди кустиков. Висят низкие облака, срезая вершины лесистых сопок, мокрые леса темны; кое-где в них
запылали желтые молодые березняки. Чувствуется
осень!

Плывет сено! Потоп в Мариинске (набросок)

Летнее наводнение на Амуре. Вид из Мариинска. 18 августа 1928

243

Этот незаконченный
рисунок Игнатьевской
церкви, скорее всего,
предназначался хозяину
дома, где останавливался
Формозов, священнику
Макарию Гавриловичу
Московченко. Возможно,
он получил другую,
завершенную копию

24 августа в Хабаровске Формозов и Шульпин расстались. Короткая трехчасовая пересадка на
пароход «Чичерин». 29-го Формозов в Благовещенске. 2 сентября он переехал из Благовещенска в село Игнатьевку. Выбор был сделан случайно: «поехал, куда глаза глядят, вернее, куда
согласились повезти». Остановился он в семье местного священника.

Автор под дождем (набросок
в письме). 10 сентября 1928

244

Хозяева украинцы по происхождению и очень симпатичные простые люди; запаивают меня молоком,
закармливают сметаной, медом и прочими сельскими вещами, которые я так люблю. Сейчас ночь, на
небе — млечный путь и яркие падающие звезды. Село затихает, только вдали тренькает еще балалайка, горланят парни и встявкивают собаки. Семья священника, у которой я снял комнату, уже спит,
только шепчутся две девушки — дочери попа, у них вскоре спектакль, и они полны волнений.
Сыпет дождик, а ветер холодный, осенний. Черны стога, покосились суслоны и бабки, мутны лужи,
молчаливы пролетные северные коньки. И горизонт — мутный, дождливый, прижавшийся низко,
куда ни глянь — за Амур ли, узкую стальную полоску, на север ли, на косогоры, желтеющие не убранными овсами. А я люблю такую погоду еще с гимназических времен. Здесь так сейчас похоже на
косогористый мой родной нижегородский край, что стоит мне выйти за околицу, как я во власти
воспоминаний.

Если внешне и обстановка, и общение были весьма знакомы, в отношении фауны эти места оказались удивительны.
Места здесь зверинистей и интересней, чем прежние. Здешний суслик — или новый вид, или якутский, что зоогеографически сногсшибательно; оказался здесь же еще степняк — даурский хомячок — что-то
очень темный, возможно, тоже subspecies nova, и даже полевая мышь
что-то очень подозрительной окраски.
Поймал еще колонка (…это зверь, родственный норке, крупный рыже-желтый «хорек», «на лице» черная маска, а губы белые. Гибкий, ловкий, прямо — золотая змея).

Полевые воробьи на плетне в Игнатьевке.
15 сентября 1928

Колонок, самец. Село Игнатьевка.
Сентябрь 1928

245

Большой погоныш. С. Игнатьевка. Сентябрь 1928

Сегодня на болоте, где я ловил крупную водяную полевку, попалась в мышеловку большая птичка: из водяных
курочек, какой-то вид, мне не знакомый. (Должно быть,
большой погоныш.) Она такая прелестная, большеногая
с трогательными недоумевающими карими глазами.

Набросок в письме

246

По собранным Формозовым в Игнатьевке экземплярам его учитель Сергей Иванович
Огнёв описал новый подвид длиннохвостого суслика, которого назвал в честь своего
учителя Михаила Александровича Мензбира, так в истории одной находки объединились
имена научного «внука», научного «отца» и «деда». Амурский подвид отличается очень
крупными размерами.
Этот суслик предпочитает сравнительно крупные склоны падей, ориентированные на
юго-восток, вообще места возвышенные и имеющие сток. Излюбленная почва — песок,
песок с гравием, глина, суглинок. Так как травостой высок и густ, то легко видеть у этого
суслика тропинки, что незаметно у других видов. Нора очень велика — «выброс» словно у барсука. На зиму ход забивается и бросается — это явствует из нахождения куч
у забитых нор и наличия выходов без земли перед ними. Кучки недостаточны для обзора, вылезают на тыквы, на суслоны. Очень осторожны сравнительно с другими видами.
Голос — чвэть, чвить, сосем не свистящее, а, скорее, шипящее или хрюкающее.
Испуганный — издает ворчание вроде чвэ-чвэ-чви... Пойманный ложится на спину,
стараясь царапаться когтями, зубов в ход не пускает и кричит негромко и скрипуче
ээээ-эээ... В дождливую, серую, ненастную погоду не выходит совсем. Наоборот,
в дни ясные и солнечные появляются дружно все суслики и очень рано с утра.
Время залегания в спячку (20/IX еще бегают многие, хотя по ночам перепадает
иней) — вероятно, не раньше начала, а скорее, даже середины октября.
В защечных мешках был обнаружен неспелый овес (много), зерна пшеницы, колос
сорного злака; лапка зеленого кузнечика; зеленые коробочки диких растений и
мелкие семена.
У нор обширные плешины, выеденные в пшенице, говорят, и в овсе бывают тоже. За
пшеницей путешествуют издалека, даже переходят из одних нор в другие. На бахче
огурцы поедены на 95% (и в молодом, и в старом возрасте), арбузы на 100%, тыквы
на 30–50%. Первые два загнивают и погибают, тыквы лучше справляются с ранами.
В помете нередко хитиновые остатки насекомых, у входа в нору также попадаются
остатки крупных жуков.

Амурский длиннохвостый суслик Urocitellus undulatus
menzbieri (Ognev, 1937)

Зрелый огурец погрызен сусликом, искавшим семена.
Игнатьевка. 8 сентября 1928

Рис. 66. Арбуз, поеденный амурским сусликом. Игнатьевка,
8 сентября 1928

Амурский суслик
на снопах (суслоне)
пшеницы.
Игнатьевка.
16 сентября 1928

Тыква, поеденная длиннохвостым сусликом.
Игнатьевка. 14 сентября 1928

Источники цитат и сведений
Олигер И. М. 1999. С А. Н. Формозовым в природе. // Бюлл. МОИП. Т. 104. вып. 4. С. 36–44. — далее [О., 1999, c. N].
Формозов А. А. 2006. Александр Николаевич
Формозов. Жизнь русского натуралиста. М.: КМК,
208 с. — далее [Ф.А.А., 2006, c. N].
Формозов А. Н. 1929а. Остров Кильдин и его фауна. // Тр. По лесному опытному делу. Центр. лесная опытная станция, в. 4, с. 3–35. — далее [Ф.,
1929а, c. N].
Формозов А. Н. 1929б. Млекопитающие Северной
Монголии по сборам экспедиции 1926 года. //
Предварительный отчет зоологической экспедиции в Северную Монголию за 1926 год. Л.: Изд-во
АН СССР. С. 1–144. — далее [Ф., 1929б, c. N].
Формозов А. Н. 1930. Гага и промысел гагачьего
пуха. М.: Всекоохотсоюз. 60 с. — далее [Ф., 1930,
c. N].
Формозов А. Н. Очерк фауны наземных позвоночных Горьковского края. // Природа Горьковского
и Кировского краев. Горьковское изд-во, 1935,
с. 135–182. — далее [Ф., 1935, c. N].
Формозов А. Н. Мелкие грызуны и насекомоядные
Шарьинского района Костромской области в период 1930–1940 гг. // Фауна и экология грызунов.
Вып 3. 1948, с. 3–110. — далее [Ф., 1948, c. N].
Формозов А. Н. Звери, птицы и их взаимосвязи со
средой обитания. М.: Наука, 1976. 310 с. — далее
[Ф., 1976, c. N].
Формозов А. Н. 1997. Среди природы. Новосибирск: ИНФОЛИО-пресс, 255 с. — далее [Ф., 1997,
c. N].
Формозов А. Н. 2006. Спутник следопыта. М.: URSS,
366 с. — далее [Ф., 2006, c. N].
Сокращения: Д — дневник А.Н.Ф.;
П — письмо;
письма А.Н. Формозовой к Л.Н. Формозовой
приводятся без указания отправителя и адресата
(если у письма другой отправитель или адресат, их
имена указываются).
Предисловие
С. 3. Как бывает — Ф.А.А., 2006, с. 207.
С. 7. Рассказ об этой — Ф.А.А., 2006, с. 83–84.
С. 8. Пароход, который — П. от 7 июля 1928.

248

С. 9. в комариной сетке — Ф., 1997, с. 220.
С. 11. И вот наконец — О., 1999, c. 38.
С. 11. Большинство городских — О., 1999,
c. 38–39.
С. 11. Ой, вспомнила — рассказ Галины Лукичевой
(Шориной), уроженки с. Яковлево из дневника Н. Формозова, 16 июля 2000.
С. 12. совмещать научную — Смирин. В. М. 1975.
А. Н. Формозов – натуралист-художник. //
Бюлл. МОИП, отд. биол., Т. 80. Вып. 1, с. 30.
Мурман, 1927
С. 14. Старое поморское слово «губа»... — Ф.,
1997, с. 230.
С. 21. ...«высокий черный остров...» — Воспоминания Л. Н. Формозовой, рукопись. Архив Н.А. Формозова.
С. 21. ...«Остров этот гористый...» — «Лоция
Мурманского берега», цит. по: Ф., 1929а, с. 5.
С. 21. К юго-западной оконечности... — Ф.,
1929а, с. 7.
С. 22. ... «Остров необычайный...» — П. Анне
Андреевне Промптовой от 3 августа 1927.
С. 22. ... «Южный берег...» — Ф., 1929а, с. 7.
С. 23. ... «Восточный берег...» — Ф., 1929а, с. 7.
С. 24. Почти всюду... — Ф., 1929а, с. 7.
С. 24. Поэтому водяные птицы... — Ф., 1929а,
с. 7.
С. 24. На большом камне... — Ф., 1929а, с. 19.
С. 25. «Резко врезалась...» — Воспоминания
Л. Н. Ф.
С. 26. ... «Мы перетащились...» — Воспоминания Л. Н. Ф.
С. 27. В 1927 году на острове... — Ф., 1929а, с. 29.
С. 27. В большом количестве скопляются... —
Ф., 1929а, с. 18–19.
С. 29. По словам старожилов... — Ф., 1929а, с. 4.
С. 29. ...Морошки на острове... — Ф., 1929а, с. 14.
С. 33. Остров богат... — Ф., 1929а, с. 30.
С. 33. На морском зверином промысле... — Ф.,
1929а, с. 30.
С. 34. На крутых склонах... — Ф., 1929а, с. 14.
С. 35. Одна только карликовая березка... — Ф.,
1929а, с. 14.
С. 39. ...«плавунчики стали...» — Ф., 1929а,
с. 18.
С. 39. ...взрослый самец... — Ф., 1929а, с. 21.

С. 40. ...Наконец я видел и песцов... — П. от
29 августа 1927.
С. 43. Сегодня воскресенье... — П. от 4 сентября
1927.
С. 44. Вчера поехали ловить... — П. от 9 сентября 1927.
С. 46. Весь день смотрел на пролив... — П. от
9 сентября 1927.
С. 47. Один рыбак рассказывал... — Д. за 10 июля
1929.
С. 47. Обычно же моевка... — Ф., 1929а, с. 19.
Мурман, 1929
С. 52. «Мурман! Серо-голубой...» — Ф., 1997, с. 227.
С. 54. На Хибинах белеют — Ф., 1997, с. 228–229.
С. 55. Свежая тесовая избушка — П. от 2 июня
1929.
С. 56. Полярной весной ночная жизнь — Ф., 1997,
с. 229.
С. 57. Ночной птичий хор — Ф., 1997 с. 230.
С. 58. Здесь также пахнет — П. от 7 июня 1929.
С. 58. Уже со дня моего приезда — П. от 12 июня
1929.
С. 59. 14 июня Пароход «Сосновец» — П. от
14 июня 1929.
С. 60. И вот Харловка... — Ф., 1997, с. 231–232.
С. 62. Все это пространство — П. от 19 июня
1929.
С. 51. 18 июня. Ясный тихий денек – Ф., 1997,
с. 233–234
С. 61. Пишу <…> c острова Харлова — П. от
19 июня 1929.
С. 62. Моевки сидят — П. от 19 июня 1929.
С. 65. При первом осмотре — Ф., 1997, с. 234–235.
С. 66. У каждой кайры — Ф., 1997, с. 235–236.
С. 68. Снизу стены ущелья — Ф., 1997, с. 235.
С. 68. Птичий базар — Ф., 1997, с. 236.
С. 70. Самец [или гагун] — Ф., 1930, с. 12–13,
в тексте А.Н.Ф. приведена неточная цитата
из книги Langille J. H. 1892. Our birds in
their haunts: a popular treatise on the birds
of eastern North America. NewYork; «Уже с
осени» — там же, с. 16.
С. 72. «Гага сидит» — Ф., 1930, с. 20.
С. 72. «Самка несколько мельче» — Ф., 1930, с. 13.
С. 72. «Чем ближе» — Ф., 1930, с. 31.
С. 73. «Гагачата в первом» — Ф., 1930, с. 13.

С. 73. «Вышедшие из яиц гагачата» и рис. — Ф.,
1930, с. 22.
С. 73. «Некоторые выводки» — Ф., 1930, с. 23.
С. 74. «над Леонтьевским базаром» — Д. за
26 июня 1929 года.
С. 78. Рябина — в щели — Д. за 30 июня 1929
и Бреслина И.П. Флора и растительность
Семи островов и прилегающего побережья
восточного Мурмана // Труды Кандалакшского государственного заповедника.
Вып. 7. Ботанические исследования —
Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1969, с. 259–382.
С. 79. «Сегодня дует Вест» — П. от 12 сентября
1927.
С. 81. «Становище Харловка» — П. от 19 июня
1929.
С. 81. Оленей держат — Д. за 5 июля 1929.
С. 82. «Сейгод [1929] полосатая мышь» — Д. за
5 июля 1929.
С. 82. «Еще в 1924 году» — Elton C. S. 1924 Periodic fluctuations in the number of animals:
their causes and effects. // Brit. J. of Experimental Biology. V. 2. P. 119.
Шарья
С. 83. Там за рекой — Ф., 1997 с. 15.
С. 83. бросить все и идти — Формозов А. Н.
1924. Шесть дней в лесах. Петроград: Синяя
птица, с. 15.
С. 84. «Недавно караулил» — П. от 14 сентября
1930.
С. 87. Клесты полностью зависят — Ф., 1976,
c. 103.
С. 87. Клюв клестов — Ф., 1976, с. 103.
С. 87. Эта птица, на первый — Ф., 1976, с. 110.
С. 87. На дорожках и тропах — Ф., 1976, с. 97.
С. 88. Если белка — Ф., 2006, с. 69–70.
С. 91. Колебания урожаев… Особенно успешным — Ф., 1935, c. 154.
С. 92. Шишки пихты — Формозов А. Н., Наумов Н. П.,
Кирис И. Д. Экология белки. М.-Л.: Всес.
кооп. об. изд-во, 1934, с. 12.
С. 93. Однако постоянный корм — Ф., 2006, с. 74.
С. 93. Под Москвой — Ф., 1976, с. 25.
С. 93. В годы, бедные — Ф., 2006, с. 349.
С. 95. Начиная с конца — Ф., 2006, с. 73–74.

С. 98. В ноябрьские хмурые — Ф., 1935, c. 138.
С. 98. С войны Санушко — запись рассказа Валентина Ал. Зайцева из дневника Н. Формозова, Поназырево, 17 июля 2000.
С. 99. Он ударяет клювом — там же, с. 104
С. 100. Дятел слетает — Ф., 2006, с. 149–150.
С. 104. Кора, обитая — Ф., 2006, с. 150.
С. 106. В отличие от белки — Ф., 1935, c. 154–155.
С. 108. Ягод высыпало — П. конец июля 1930.
С. 109. Одни бросают мякоть — Ф., 1976, c. 8–9.
С. 110. Щуры держатся — Ф., 1976, c. 33.
С. 111. Снегири, подобно — Ф., 1976, c. 33
С. 113. Совсем иные — Ф., 1976, c. 34.
С. 114. Дрозды начинают — Ф., 1976, c. 34.
С. 114. После кормежки дрозды — Ф., 1976, c. 34–35.
С. 115. Осенью пока — Ф., 1976, c. 36.
С. 116. Совсем не такой — Ф., 1997, с. 63.
С. 117. Летом лось охотно — Ф., 1976, c. 39;
данные по Московской обл. принадлежат
Л.Г. Динесману «Влияние диких млекопитающих на формирование древостоев», 1961.
С. 122. Для устройства жёрдок — Ф., 1976, c. 183.
С. 122. Охотники д. Киселево — Ф., 1976, c. 183.
С. 122. Дело в том, — Ф., 1976, c. 185.
С. 123. С середины августа — Ф., 1976, c. 196
С. 124. К концу октября — Ф., 1976, c. 187.
С. 125. В тихие солнечные дни — Ф., 1976, c. 188.
С. 126. Веточки и почки черники — Ф., 1976,
c. 189–190.
С. 126. В зиму 1938/39 г. — Ф., 1976, c. 206.
С. 127. К началу сентября — Ф., 1976, c. 195–
196.
С. 127. Плоды шиповника — Ф., 1976, c. 196.
С. 128. Рябчики, как и тетерева — Формозов А. Н.
1946. Снежный покров в жизни млекопитающих и птиц СССР. Изд-во МОИП, с. 40–41.
С. 128. В начале мая — Ф., 1976, c. 193.
С. 129. Очень заметен — Ф., 1976, c. 196.
С. 131. «По мере» и «В угодьях» — Ф., 1976, c.
197.
С. 131. В желудке рябчиков — Ф., 1976, c. 197.
С. 131. Бросалось в глаза — Ф., 1976, c. 179.
С. 132. В конце октября — Ф., 1976, c. 187–188.
С. 132. В мелколесье — Ф., 1976, c. 188–189.
С. 132. Большинство семян — Ф., 1976, c. 41.
С. 133. Когда в лесу — Ф., 1976, c. 189.
С. 134. После оттепелей — Ф., 1976, c. 189.

С. 134.
С. 134.
С. 135.
С. 135.

С. 136.
С. 137.
С. 139.
С. 144.
С. 145.
С. 146.
С. 148.

С. 149.
С. 150.
С. 151.
С. 151.
С. 152.
С. 152.
С. 154.

Особенно оживленная — Ф., 1976, c. 190.
Длительные перебежки — Ф., 1976, c. 191.
В марте, — Ф., 1976, c. 190.
Наибольшее количество — Формозов
А. Н. 1934. Материалы к биологии рябчика
(Tetrastes bonasia volgensis But) по наблюдениям на севере Горьковского края. //
Бюлл. МОИП. Т. 43, вып. 1, с. 10.
В конце апреля — Ф., 1976, c. 190.
Гнезда рябчиков — на основе Ф., 1976,
c. 194–195.
Промысловики деревни — Ф., 1976, c. 186.
В больших лесных — Ф., 1976 с. 213.
Никогда ни — Ф., 1997 с. 42.
Легкий туман — Ф., 1997 с. 42–43.
cтаи тетеревов — Формозов А.Н. 1990.
Снежный покров в жизни млекопитающих
и птиц. М.: Изд-во МГУ, 287 с., с. 185–186.
по правому берегу — Ф., 1976 с. 214.
Да приедет ли — Олигер И. М. 2005. Славная восьмерка. Чебоксары, с. 44.
Забираются высоко на деревья — Ф., 1948,
c. 17.
Клочки лишайников — Ф., 1935, c. 152.
Ранней осенью — Ф., 1948, c. 35.
рыжая в Приветлужье — Ф., 1948, c. 36.
При массовом высевании — Ф., 1976, c. 115.

Монголия
С. 156. Помнится <…> осторожное — Ф., 1997
с. 129.
С. 157. Склоны песчаных сопок — Д. за 16 июня
1926.
С. 159. Только на четвертый — Ф., 1997, с. 130.
С. 160. дождь перестал — Ф., 1997, с. 131.
С. 162. Машина, ее шум — Ф., 1997, с. 135.
С. 162. Одна журавлиная — Ф., 1997, с. 136.
С. 163. Представляете ли вы — Ф., 1997, с. 136.
С. 164. Мы поднимаемся — Ф., 1997, с. 139.
С. 164. На пространстве — Ф., 1997, с. 143.
С. 165. Под вечер опять — Ф., 1997, с. 145.
С. 166. Наконец мы на правом — Ф., 1997, с. 147.
С. 166. Местами слегка зеленеют — Ф., 1997, с. 149.
С. 167. Днем солнце греет— Ф., 1997, с. 149.
С. 167. С коротким, округлым криком — Ф., 1997,
с. 150.
С. 168. Обо, субурганы — Ф., 1997, с. 152.

249

С. 168. «Обо» имеют отношение — Ф., 1997,
с. 151–152.
С. 169. В камнях — Ф., 1997 с. 152.
С. 173. Затихает мало-помалу — Ф., 1997, с. 152.
С. 174. Любопытно, что обычно — Ф., 1997, с. 154.
С. 175. Джумбуран — дневной зверек — Ф., 1997,
с. 134.
С. 176. Путники едут верхом — Ф., 1997, с. 155.
С. 179. стоит назвать днем — Ф., 1997, с. 162–163.
С. 181. Было время — Ф., 1997, с. 163.
С. 182. Это был — Ф., 1997, с. 163–164.
С. 183. В средней части — Ф., 1997, с. 165–166.
С. 184. Утром третьего — Ф., 1997, с. 166.
С. 185. На больших песчаных — Ф., 1929б, с. 56.
С. 186. Монгольские песчанки жили — Ф., 1997,
с. 170.
С. 186. имеют странный вид — Ф., 1997, с. 170.
С. 186. В теплые часы — Ф., 1929б, с. 34, 35, 34.
С. 188. Пустынные сорокопуты — Ф., 1997, с. 171.
С. 190. Проходит час — Ф., 1997, с. 172.
С. 191. Ежи этого вида — Ф., 1929б, с. 5.
С. 193. Я успеваю — Ф., 1997, с. 173–174.
С. 194. Вечером следующего дня — Ф., 1997, с. 174.
С. 194. По тенистым склонам — Ф., 1997, с. 175.
С. 195. У подножия скал — Ф., 1997, с. 175.
С. 195. Я собираюсь уходить — Ф., 1997, с. 176.
С. 196. Идти приходилось — Ф., 1997, с. 179.
С. 197. Все молчаливы — Ф., 1997, с. 181.
С. 198. У его берегов — Ф., 1997, с. 183.
С. 198. И мы и животные — Ф., 1997, с. 184.
С. 199. Воздух стал еще чище — Ф., 1997, с. 187.
С. 199. Обед на ключе — Д. за 4 сентября 1926.
С. 199. Наступает время, когда — Ф., 1997, с. 187.
С. 200. Четвертого сентября — Ф., 1997, с. 187–188.
С. 202. мы пришли к реке — Ф., 1997, с. 188.
С. 203. Осень пришла — Ф., 1997, с. 189.
С. 204. Ветер бросает — Ф., 1997, с. 196.
С. 204. Тут из мути и мглы — Ф., 1997, с. 196–197.
С. 208. Взяв несколько подъемов — Ф., 1997,
с. 199.
С. 208. За лесами на северо-западе — Ф., 1997, с. 201.
С. 209. Слабосильный, по частям привезенный —
Ф., 1997, с. 201.
Приморье и Амур
С. 211. Дальний Восток — Ф., 1997, с. 217.
С. 211. Первое впечатление — П. от 2 июня 1928.

С. 211. Китаец, который несет — П. Сергею
Промптову, племяннику Л.Н.Ф., от 12 июня
1928.
С. 211. Когда китаец устанет — П. Сергею
Промптову, племяннику Л.Н.Ф., от 12 июня
1928.
С. 212. Первая наша остановка — П. от 10 июня
1928.
С. 214. Залив Владимира пошире — П. от
14–15 июня 1928.
С. 215. Вчера под вечер — П. от 14–15 июня 1928.
С. 215. При высадке была сильная волна — П. от
5 июля 1928.
С. 216. Прошли перевал, где бурундуки — П. от
27 июня 1928.
С. 217. 27 июня. Тайга, западный склон— П. от
27 июня 1928.
С. 218. К западу на триста верст — П. от
27–29 июня 1928.
С. 218. Фауна здесь интересная — П. от
27–29 июня 1928.
С. 218. В банку попались — Д. за 28 июня 1928.
С. 219. Забирать нас наш проводник — П. от
27–29 июня 1928.
С. 219. На перевале — Д. за 28 июня 1928.
С. 219. За перевалом повстречали — П. от
27–29 июня 1928.
С. 221. Здесь море, пахнет — П. от 4 июля 1928.
С. 221. Чистик пропал — П. от 4 июля 1928.
С. 221. Из морских птиц — старик — Д. за
4–6 июля 1928.
С. 222. Бухта голуба и спокойна. — П. от 4 июля
1928.
С. 222. Пароход, который должен — П. от 7 июля
1928.
С. 222. Решили ехать. — П. от 7 июля 1928.
С. 223. Вещи вздергивают лебедкой — П. от
7 июля 1928.
С. 224. Опять четырежды переворочали — П. от
15 июля 1928.
С. 224. Из разговоров с возчиком — Д. за
12–17 июля 1928.
С. 224. В комнате Дальстазры — Д. за
12–17 июля 1928.
С. 225. Бурундуки отбирают — П. от 15 июля 1928.
С. 224. Из крыжовника выедает — Д. за
12–17 июля 1928.

С. 224. В ненастную погоду— Д. за 12–17 июля
1928.
С. 226. Амур широк и полноводен— Д. за 18 июля
1928.
С. 226. 20 июля. Под вечер высадились — Д. за
20 июля 1928.
С. 226. За селом округлые — Д. за 20 июля 1928.
С. 227. Достаю у бабки-сторожихи — Д. за
20 июля 1928.
С. 228. 21 июля. Наутро — П. от 26 июля 1928.
С. 228. нашел пихту — Д. за 23 июля 1928.
С. 228. В переводе — П. от 26 июля 1928.
С. 228. Говорят, что здесь — Д. за 21 июля 1928.
С. 230. можно попасть в залив — П. от 26 июля
1928.
С. 230. Сейчас пишу на реке — П. от 26 июля 1928.
С. 230. Везут нас старик, — П. от 26 июля 1928.
С. 232. Утром идем в сельсовет — П. от 27 июля
1928.
С. 232. Входим в первое жилище — П. от 27 июля
1928.
С. 234. Закуплены продукты, — П. от 27 июля 1928.
С. 235. Солнце сильно жгло — Ф., 1997 с. 222–223.
С. 235. Следующие дни двигались, — П. от 20 августа 1928.
С. 235. Добрались до дальнего конца — П. от
20 августа 1928.
С. 237. 4 августа. Направились к морю — Д. за
4 августа 1928.
С. 238. Часа три понадобилось — П. 20 августа
1928.
С. 241. 11 августа. Обратный путь. — Д. за
11 августа 1928.
С. 241. 13 августа. В ночь ветер — Д. за 13 августа 1928.
С. 242. 14 августа. К вечеру после возвращения —
Д. за 14 августа 1928, П. от 20 августа 1928.
С. 242. Пароходы по Амуру — П. от 20 августа 1928.
С. 244. поехал, куда глаза глядят — П. от 6 сентября 1928.
С. 244. Сыпет дождик, — П. от 10 сентября 1928.
С. 245. Места здесь зверинистей — П. от 6 сентября 1928.
С. 245. Поймал еще колонка, — П. от 10 сентября
1928.
С. 247. Этот суслик предпочитает — Д. за 1928,
запись в конце без даты.

Предисловие ........................................................................................................................
Мурман ............................................................................................................................. 13
Мурман, 1927 ................................................................................................................. 14
Мурман, 1929 ................................................................................................................. 52
Шарья, 1930–1940 .............................................................................................................. 83
Монголия ........................................................................................................................ 155
Приморье и Амур ............................................................................................................. 210
Источники цитат и сведений .............................................................................................. 248

Формозов Александр Николаевич
ОТ МУРМАНА ДО АМУРА. ПУТЕШЕСТВИЯ ХУДОЖНИКА-АНИМАЛИСТА
Рисунки: А.Н. Формозов
Составитель, автор предисловия, комментариев: Н. А. Формозов
Для оформления обложки использованы акварель и рисунок А.Н. Формозова 1926 г.
Дизайн обложки Ани Формозовой
Выпускающий редактор: О.М. Шапаева
Корректор: Н.Н. Сергеева
Компьютерная верстка: Е.В. Иванова
Подписано в печать 30.10.2018. Формат 100х70/12. Печать офсетная. Усл. печ. л. 8.
Тираж 1500 экз. Заказ №9366
Издательство «Даръ». Тел. +7 (926) 363-1030. E-mail: darizdat@gmail.com; www.pravkniga.ru
Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография» Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская обл., г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
E-mail: sales@chpd.ru; www.chpd.ru. Тел. +7 (499) 270-7359
По вопросам приобретения книг по издательским ценам обращайтесь:
101000 Москва, Лучников пер., д. 4, стр. 1
Тел.: +7 (926) 363-1030, +7 (925) 475-8273
E-mail: darizdat@gmail.com
Интернет-магазин: www.pravkniga.ru
192029 Санкт-Петербург, просп. Обуховской Обороны, д. 105
Тел.: +7 (812) 365-4139