“------- ~
I i
I }
*
■

А. ПОГДАНОб,
■ -r д - ----------------- щ mil il ■ mm

i iiiirmni-rnr—

"

12^

ФИЛОСОФИЯ
ЖИВОГО ОПЫТА.
ПОПУЛЯРНЫЕ ОЧЕРКИ.

Материализм, эмпириокритицизм,
л и а л е к іп и ч е с к и й м а гп ери а л и з м,
эмпириомонизм, наука будущего.

Іс41ъ

ГОСУДАРСТВЕ! 1HOF. ИЗДА1ЕЛЬСТЬО.
Москва —1920.

А. БОГДАНОВ.

ФИЛОСОФІЯ ЖИВОГО ОПЫТА.
ПОПУЛЯРНЫЕ ОЧЕРКИ.
Материализм, эмпириокритицизм, диалектический
материализм, эмпириомонизм, наука будущего.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО.

Москва. —1920.

Никем из книгопродавцев указанная
цена не может быть повышена.
*

на

книге

Государственное Издательство.

I осударсівенная типография (бывш. Т-ва И. Д. Сытина), Пятницкая, 71.
МОСКВА,—1920.

ВВЕДЕНИЕ.
I. Что такое философия? Кому и зачем она нужна?
Большинство людей думает, что философия—вещь очень
сложная, очень трудная и в обыденной, практической жизни
совершенно излишняя, своего рода умственная роскошь, до­
ступная немногим. Философа представляют человеком, ото­
рванным от действительности, который живет только своими
мыслями и книгами, почти не интересуется отношениями и
судьбою других людей, мало даже замечает окружающее,
весь поглощенный высокими думами о тайнах бытия и позна­
ния. Такой взгляд па философию и философов имеет, без
сомнения, свои вполпе достаточные причины; это, однако,
не мешает ему быть глубоко неверным не только вообще
предрассудком, но и весьма вредным. Его необходимо рас­
сеять, а для этого надо отчетливо понять действительное ме­
сто философии в человеческом труде и борьбе и мышлении.
Вот передо мною лежат две философские работы, обе
ио разным причинам еще не напечатанные, но это не ме­
шает им заключать серьезные и дельные мысли. Обе написаны
рабочими : одна принадлежит перу ткача, другая—токаря.
Не правда ли, такие авторы очень мало подходят к обычному
представлению о философе?.. Но, может быть, это чистая
случайность, редкое исключение? Посмотрим. Обе работы за­
нимаются вопросом о значении философии в жизни: одна-специально, другая—между прочим; обе дают'на него опре­
деленные ответы, в основе согласные между собою и хо­
рошо друг друга дополняющие. Познакомимся с этими
ответами.
Московский ткач Федор Калинин, объясняя происхо­
ждение преобладающего ложного понятия о философии, пи­
шет :
«Со времени своего зарождения и на протяжении всего
развития почти вплоть до наших дней систематическая фи­
лософия изучалась людьми, которые ничего общего с на­
родным трудом не имели. Свободные от труда, потребители
1 •

— 4 —

его продуктов, оии имели время и возможность упиться.
Само собой разумеется, что философия в их руках разви­
валась применительно к их же условиям жизни, и потому
между практикой и философией создалась такая же про­
пасть, какая создалась между людьми труда и людьми,
только потребляющими продукты»...
«Но,—указывает далее тот же автор,—на деле филосо­
фия имеется у каждого, и если большинство не видит этого,
так только потому, что смутно и узко понимает самый тер­
мин «философия».
«Люди не замечают, что каждый поступок в жизни, отно­
шение к тому или иному явлению пропускается ими через
призму своей философии, мы бы сказали, домашней филосо­
фии. Из усвоеішых обычаев, морали, правил, религии, наук,
которые приходилось изучать,—из всего этого слагается та
или иная форма мировоззрения, что в сущности и есть фи­
лософия. Но эта философия домашнего производства отли­
чается от научной тем, что все стихийно и незаметно во­
шедшее в нее из жизни проверялось отдельным индивидом
и этим же индивидом для себя приводилось в систему. На­
учная же философия, слагаясь из опыта, пережитого чело­
вечеством, коллективными силами проверяется и этими,же
силами приводится в систему. Ее преимущества должны
быть очевидны для всякого. В домашней, на ряду с истинами
времени, неизмеримо больше, чем в научной, припутывается
истин отживших, превратившихся в предрассудки, и по
своему строению она носит характер большой хаотичности.
После этого понятно, что домашняя философия в примене­
нии на практике ведет к частым ошибкам, к большей рас­
трате сил».
Автор поясняет свою точку зрения, сопоставляя две важ­
ных философских истины, из которых одна принадлежит к
области «домашней», обывательской философии, другая к
области научной. Первый пример—пословица «в единении
сила».
«Там, где люди имеют возможность действовать коллек­
тивно и вопреки такой возможности начинают работать
вразброд, достаточно применить формулу «в единении сила»,
чтобы видеть ошибочность их действий. Таким образом эта
простая, общеизвестная формула, по существу своему фи­
лософская, служит мерилом наших поступков, их критерием.
Прежде чем прийти к ней, человечество должно было столк­
нуться с огромным количеством опыта, который закрепило
йотом в пословицу»...
Теперь всякий 'усваивает эту идею как готовое выра­
жение народной мудрости, как нечто привычное и бесспор-

b

ное, не давая себе по большей части труда разбирать ее,
исследовать, критиковать, сопоставлять с другими истина­
ми,—словом, подвергать ее систематической обработке. Между
тем всякий чувствует, что ее применение на практике не
может быть безграничным и безусловным,—что есть пределы,
за которыми единение становится не силой, а слабостью,
что есть обстоятельства, при которых оно ни к чему хоро­
шему не приводит,—например, хотя бы союз лебедя, рака
и щуки, или собирание для какого-нибудь предприятия чрез­
мерного числа союзников, которые потом все предъявляют
притязание на общую добычу или продукт. Но для стихийно
воспринятой идеи не может быть точных, ясных рамок; и
каждый вынужден на свой личный глазомер, по своему соб­
ственному опыту,—словом, индивидуальна определять, до ка­
кой границы и в каких условиях он должен просто сле­
довать этой идее, где—подчинять ее иным расчетам, гдесовсем отказываться от нее.
А личный опыт всякого отдельного человека сравнительно
узок и беден; опираясь на него, легко впадают в ошибки,
иногда очень важные, даже роковые. Один, увлекаясь ве­
рой в силу единения, растрачивает свою и чужую энергию
на то, чтобы связывать воедино разношерстные и несовме­
стимые элементы, напр., в политике устраивать блок социа­
листов и либералов; другой, напротив, после нескольких
неудач становится настолько скептиком по отношению ко
всякому союзу неоднородных элементов, что нс допускает
объединения гам, где нет полного согласия в частностях,
и поддерживает в своей партии дробление на фракции во
имя теоретических оттенков и мелких практических расхо­
ждений. Тог и другой признает, что в единении—сила, но в
истолковании, в проверке, в ограничении этого правила
тот и другой не имеют иной опоры, кроме личного опыта,
иного критерия, кроме индивидуальной оценки: мудрость
веков, итоги переживаний длинного ряда поколений оказы­
ваются здесь не более, как составной частью обывательской,
домашней философии отдельных людей,—философии, обре­
ченной на неточность и неопределенность, на практическую
слабость.
Но вот перед нами научно-философская формула, поло­
жим—основная идея пролетарского социально-исторического
мировоззрения: «общественным бытием определяется обще­
ственное сознание», т.-е. мысли и стремления общественных
групп зависят от практической их роли в обществе. Эта
формула также охватывает огромную массу человеческого
опыта, еще более значительную, чем старая, многовековая
пословица. Соответственно огромно может быть и ее приме-

— 6 —

пение в жизни. «Она,—говорит наш автор,—дает нам воз­
можность все исследования направить на тот корень вещей,
к изменению которого должна іггти вся борьба, а именно—на
способ производства». Этим дается метод проверки нашей
позиции в столкновениях общественных сил. Умело поль­
зуясь пашей социально-исторической идеей, можно выяснить
происхождение и смысл наших собственных задач, идеалов,
усилий, а вместе с тем дать им объективную оценку. Если
вы поняли, для какого класса вы работаете, для того ли,
который несет с собою новые, более совершенные способы
организации труда, или для того, который отстаивает преж­
ние, отживающие, то вы знаете, есть ли будущее за ва­
шими идеалами, будут ли ваши стремления поддержаны и
усилены ходом исторического прогресса, или, наоборот;-, с
каждым шагом общества вперед результаты вашего труда
и борьбы будут разрушаться, развивающееся «бытие» "бу­
дет опровергать и подрывать ваше «сознание». Признавая
ту или иную «истину», вы не просто будете верить в нее,
а сможете исследовать, откуда она взялась, где ее прак­
тические корни, какие группы общества способны принять
ее, какие неизбежно отвергнут и с ожесточением будут про­
тив нео бороться. Вы не пойдете в собрание капиталистов
доказывать, что государство обязано поддерживать всех без­
работных, или на съезд объединенных дворян добиваться ре­
золюции в пользу всеобщего избирательного права, или к
зажиточным крестьянам проповедывать необходимость отмены
частной собственности и т. п., и т. п. Немыслимо даже
в общих чертах наметить все те бесчисленные и разнообраз­
ные случаи, когда закон зависимости сознания от обществен­
ного бытия способен дать нам полезное и надежное руко­
водство в жизни.
Но применения, истолкование, проверка этого закона под­
чинены так называемым научным требованиям, а отнюдь
не личному опыту и глазомеру. Предположим, кто-нибудь
начнет критиковать писателей и политических деятелей та­
ким образом: «Вот этот человек—капиталист, а значит все,
что он советует и делает, должно быть вредно для рабочего
класса; ибо" сознание определяется социальным бытием,
мысли и стремления людей—их положением в обществе».
Или еще кто-нибудь заявит: «Философией рабочим по со­
циальным условиям их жизни заниматься не приходится,
.работают над ней представители буржуазии,—значит, вся
философия буржуазна, а пролетарской нет и быть не мо­
жет». В подобных рассуждениях перед нами выступает не
научная, а обывательская точка зрения : человек не созна­
тельно усвоил формулу, не изучил се точного смысла, се

— 7 —

связи и соотношения с другими научными выводами, не
знает условий и рамок ее применимости, а взял со на веру
и заучил отрывочно, вне той системы знаний, к которой она
принадлежит. Пять раз он, может быть, воспользуется ею
удачно, а десять раз неудачно. Если даже опыт и научит
его потом относиться к ней более осторожно, то пока это
будет только его личный, ограниченный опыт; гарантия про­
тив дальнейших ошибок ничтожна. Серьезную и прочную
гарантию дает только «научное» отношение к самой фор­
муле и к тем фактам, которые с ее помощью стараются осве­
тить,—«научный» их анализ и проверка.
Что, по существу, означают все эти выражения? Очень
часто в привычных словах, над которыми мы совсем не ду­
маем, скрывается много важного, для нас самих неожидан­
ного. И немало найдется даже людей науки, довольно смутно
себе представляющих, что такое «научность», о которой они
заботятся и которою гордятся.
То, что было научно для одного времени, на каждом
шагу становится ненаучным для другого. Было время, когда
научно исследовать историю значило—точно и добросовестно
проверять по документам и свидетельским сообщениям, как
и когда происходили разные важные события, войны, пере­
селения, образование государств и т. под., а затем излагать
в действительном их порядке. Потом такое понимание исто­
рии оказалось весьма недостаточным и наивным, ненаучным ;
стали изучать развитие народных нравов, чувств и идей,
как научную сущность истории, а в крупных событиях стали
видеть лишь внешние проявления этой глубокой, внутрен­
ней жизни человечества. А теперь и такая точка зрения уже
ненаучна: выяснилось, что и нравы, и все мышление на­
родных масс имеют свою основу в способах производства,
в организации общественного труда ; научная история должна
выяснять, как на этой основе развивается вся жизнь наро­
дов, их обычаи, учреждения, идеи, а вместе с тем и важ­
ные культурные события. То же самое во всех других обла­
стях знания. Во времена алхимиков считалось вполне на­
учным искать способов превращения неблагородных метал­
лов в золото ; но уже в прошлом веке такая постановка во­
проса была признана химией за утопическую, ненаучную,
потому что золото оказалось химически неизменяемым эле­
ментом; а теперь она вновь делается научно-возможной, ибо
наметились новые способы действия на материю, при ко­
торых перестает быть невыполнимым изменение самих хи­
мических элементов. Вообще каждая эпоха имеет свою «на­
учность» и в этом иногда очень резко отличается от дру­
гих эпох.

— 8 —

Научная точка зрения, это—такая, которая соответствует
высшему" уровню своего времени, которая принимает во вни­
мание весь накопленный опыт в данной области знания.
А весь опыт принадлежит, конечно, не той или иной отдель­
ной личности, но всему обществу, или, если общество не
едино, раздроблено на классы, то наиболее прогрессивному
в этой области классовому коллективу. Образцом научности
считается «Капитал» Маркса; почему? В этой работе Маркс
использовал громадный материал, собранный до него уче­
ными и практиками, применил к его обработке наиболее со­
вершенные методы, которые были частью созданы, частью
подготовлены усилиями также многих и многих исследова­
телей, объединил и связал все это идеей, выражающей тен­
денцию всего развития современного общества. Словом, здесь
перед нами сознательная и планомерная проверка идей всем
наличным коллективным опытом, сознательная и плано­
мерная его систематизация коллектгівно-выработанными
приемами.
Итак, вот в чем состоит научность : в применении к идей­
ной работе всей социально достигнутой полноты знания и
уменья. То же относится, очевидно, и к научной философии.
Обывательская философия, та, которой довольствуется пока
огромное большинство людей, также черпает почти весь свой
материал из коллективного опыта ; но она его не охватывает
и не стремится охватить во всей той широте и глубине, какая
в данное время ему доступна, а ограничивается той его
случайной долей, которая оказалась в кругозоре того или
иного индивидуума. В этом именно смысле основа домашней
философии на самом деле индивидуальна, основа науч­
ной—коллективна.
В наше время многие не могут понять, что значит утвер­
ждение, что истина и наука имеют свой критерий, т.-е. ме­
рило и способ проверки/ в коллективном опыте, постоянно
приводится возражение, что если бы это было так, то при­
шлось бы устанавливать научную истину по большинству
голосов в обществе или ином коллективе. Возражение про­
истекает из обывательского представления о коллективном
опыте. Напр., когда Коперник пришел к выводу о вращении
земли вокруг солнца, то он был один против почти всех.
Но каждый из этих «всех» обладал лишь малою частью кол­
лективно добытого в астрономии опыта и потому легко до­
вольствовался обыденной мыслью о движении солнца во­
круг земли. Напротив, Коперник с наибольшей полнотой
охватил этот коллективный опыт и нашел в нем такие
факты, которые противоречили привычной точке зрения;
кроме наблюдений и данных, доступных огромному больший-

9 —

ству его современников, он изучил еще таблицы испанских
астрономов XIII века и, сознательно принимая в расчет их
указания, пришел к новому взгляду. Этому помогло еще
и то обстоятельство, что, живя в эпоху великих открытий и
развития новых методов во всех областях познания, он лучше
других современников овладел этими методами и сумел со­
вершеннее применить их к астрономии; следовательно, и
в приемах своей работы он стоял на' той наибольшей высоте,
какая была достигнута в ряду поколений коллективными
усилиями. А это все и означает’, что за Коперником был со­
циальный опыт того времени в его целом, а за сторонниками
прежних учений—только в обрывках. Большинство голосов,
если опросить все человечество, и сейчас, пожалуй, было бы
не за Коперника; но такое голосование вовсе не служило бы
мерой действительного общечеловеческого опыта, а только
мерой того, как распределены в массах его великие приобре­
тения, как еще отстали сотни миллионов людей от высших
ступеней, до каких довели познание в ряду тысячелетий
общие усилия человечества.
Научная философия тем более до сих пор является до­
стоянием только немногих; тем не менее она в действитель­
ности выражает общечеловеческий уровень культурного раз­
вития. Бессознательная, обывательская философия господ­
ствует над массами, но она соответствует лишь клочкам
и обрывкам выработанной общим трудом культуры, лишь
низшим и пройденным ступеням лестницы социального
развития.
«Роль научной философии в практической борьбе жизни, —
говорит наш автор,—похожа на роль полководца, взобрав­
шегося на высокую гору, с которой прекрасно видно распо­
ложение войск обеих армий, и цештй ряд путей, из кото­
рых можно выбирать наиболее удобный». Да, скажем мы,
и эта высокая гора образована всей гигантской суммой при­
обретений. сделанных человечеством в его коллективном
труде-опыте. Отдельному человеку тяжело и долго взби­
раться на самую вершину, но то, что с нее видно, надо
было бы знать каждому.
Если от научной философии взять только кусочки и
усвоить их, не приводя в систематическую связь с другими
частями социально-накопленного опыта, не контролируя раз­
личными социально-выработанными приемами, то получится
опять-таки плохая и ненадежная—«домашняя» философия.
Пример этого превращения мы уже привели : наивно-букваль­
ное понимание той идеи, что общественным бытием опреде­
ляется сознание людей. Смысл ее на деле относится не к
отдельно взятым личностям, а к социальным классам и

— 10 —

группам ; отдельные же люди нередко думают и чувствую!
иначе, чем свойственно их личному положению в обществе,
тот или иной пролетарий может обладать крестьянским со­
знанием, тот или иной буржуа—пролетарским, и это ни­
сколько не подрывает социально-философской Истины, откры­
той Марксом.
;
Далее, неправильно было бы представлять себе, что если
только создался определенный класс или группа со своим
особым положением среди производства, то немедленно в
нем возникает и получает преобладание такой именно строй
мыслей и чувств и стремлений, который вполне соответствует
этому положению в производстве,—напр., что у пролетариев
он с самого начала действительно и в точности пролетарский.
Если бы это было так, все рабочие были бы всегда убежден­
ными социалистами ; между тем и сейчас, после десятков
лет развития, таковых среди рабочего класса имеется скооее меньшинство, чем большинство. Закон Маркса выражает
только «тенденцию развития», т.-е. необходимое направле­
ние, по которому идет жизнь каждого общества, каждого
социального класса или группы. Рабочие вышли из кре­
стьян, из мещан, и довольно долго их образ мыслей, их
настроения и желания остаются еще такими же, как у
крестьян или мещан; долго держались, напр., мечты о соб­
ственной землице или о собственной мастерской. Но малопо-малу неизбежно вырабатывается иное, новое сознание,
приспособленное к роли нового класса в общественном труде
и распределении,—вырабатывается ценою многих усилий и,
порею, тяжелой борьбы.
Это развивающееся сознание класса заключает в себе и
особую философию. Она возникает сначала стихийно и бес­
системно, преобразуя по частям «домашнюю» философию про­
летариев,—затем расширяется, охватывает полнее и полнее
опыт всего класса и тогда оформливается, приобретает на­
учный характер. Она делается несравненно стройнее, богаче
содержанием, но также, разумеется, сложнее, требует больше
изучения,—не то, что философия домашняя, которой люди
у себя потому и не видят, что усваивают ее незаметно.
Многие полагают, что в своей научной стадии филосо­
фия принадлежит всецело философам-специалистам. Послу­
шаем, что говорит об этом другой наш автор, калужский
токарь Никифор Вилонов, почти юношей погибший от без­
временья.
«Обычно про философию у нас распространяются самые
нелепые слухи. Сущность их сводится к тому, что филосо­
фия-наука избранных, наука, в которую простым смертным

— 11 —

заглядывать не полагается. Эти слухи находят себе под­
тверждение в тех бесчисленных попытках, когда рабочие
брали в руки книги по философии и натыкались там на
такую терминологию, от которой глаза выкатывались на лоб.
Мне самому года два назад пришлось столкнуться с рабочимфилософом ; после краткого разговора я убедился, что ему
и простым рабочим не понять друг друга, что язык его—не
язык народа, а шифрованная депеша, ключ от которой в ру­
ках у немногих. Говорить о философии общепонятным язы­
ком/значит не знать хорошего тона и даже не знать фи­
лософии, соваться, по пословице, с суконным рылом в ка­
лачный ряд. И этот взгляд, к сожалению, сохраняется еще
у некоторых наших теоретиков. Так, Плеханов, в споре с
Богдановым, пишет: «так как, рассуждая с вами о фило­
софии, надо говорить популярно»..', и далее: «когда вам при­
дет охота перевести это на язык философии, то обратитесь
к Гегелю». Если этот совет еще может быть принят к руко­
водству Богдановым, который тогда сможет приобщиться к
сонму философов, то нам, рядовым рабочим, толковать о
философии совсем уже Не приходится. Да если бы даже
одному, другому из нас и удалось изучить философию, то
какой" из этого вышел бы толк для нашего общего дела?
Разве язык философов был бы понятен остальным товари­
щам? Приходится сделать одно из двух: или отбросить са­
мую философию, или же отдать право па философский язык
господам ученым, а самим изучать и излагать философию
на всем понятном языке».
И автор заключает. «Выбираем, конечно, последнее!»
■Действительно, цеховой язык специалистов—одно из
главных препятствий в изучении философии, одна из глав­
ных причин распространенного предрассудка, будто она своего рода профессиональная тайна, привилегия особого
сословия посвятивших себя ей жрецов. Буржуазный мир
вообще до крайних размеров развил специализацию и в
производстве и в познании,—такое разделение труда, кото­
рое суживает кругозор людей, ограничивая опыт каждого
одной узкой областью, и делает самих людей несходными,
чуждыми друг другу. Каждая отрасль производства, создает
свою особую" терминологию, будет ли это ткацкое или ме­
ханическое производство, математика или общественная
наука; когда механик говорит о шатунах и эксцентриках,
или математик об интегралах и вариациях, для большинства
их речь бывает непонятна. Философия, когда она тоже стала
специальностью, превзошла в этом отношении все другие
специальности. До чего она дошла мы приведем тому не­
давний и очень яркий пример.

— 12 —

Один выдающийся естествоиспытатель и в то же время
философ, Эрнст Мах, мыслитель очень самостоятельный и
глубокий, попытался излагать свои воззрения сравнительно
популярным, общепонятным языком. И что же? Философы
его просто-напросто не поняли, при чем, разумеется, от­
неслись к нему с величайшим пренебрежением. Но вскоре
после этого выступил другой философ, Рихард Авенариус,
который не только пользовался специальным «философским»
языком, но, не довольствуясь им, выработал еще новую, свою
собственную терминологию, так что по трудности изложения
превзошел всех предшественников и современников. По су­
ществу же он проводил воззрения, очень близкие к идеям
Маха, и, как человек добросовестный, многократно ссылался
на него в своей работе. Авенариуса специалисты тотчас же
признали выдающимся философом, а благодаря ему были
вынуждены совсем иначе смотреть и на Э. Маха: те же
взгляды, которых не хотели знать в его общедоступной фор­
мулировке, оказались серьезными и ценными в переводе на
ужасный язык Авенариуса.
Как видим, почтенные специалисты не только привыкли
говорить непонятно для простых смертных, но и сами поте­
ряли способность понимать обычную человеческую речь.
Но допустимо ли, имеет ли разумный смысл и самое
превращение философии в обособленную, замкнутую спе­
циальность, приводящее к таким оригинальным результа­
там? Это зависит от того, как ставится задача философии.
Кто видит в ней раскрытие абсолютных и вечных истин, су­
ществующих независимо от людей и от их опыта, для того
будет вполне естественно посвятить всю жизнь исключи­
тельно на поиски этих вечных истин, ничем иным не инте­
ресуясь и даже не замечая действительности. Но мы смо­
трим на дело иначе. Вог, папр., какого понятия о задаче
философии держится наш токарь-философ.
«Объединить опыт всех людей прошлых и настоящих по­
колений в строгую и стройную систему миропонимания—-вот
цель философии. Отсюда ясно, что материал для этой по­
стройки она должна брать у всех наук, изо всех отраслей
труда. Она должна взять от них конечные общие выводы
и сгруппировать в связное целое, в единую систему обобще­
ний. При таком определении философия становится на твер­
дую, реальную почву науки»...
Но очевидно, что такая философия совершенно несовме­
стима с узкой специализацией, что она составляет как раз
ее прямую противоположность. Ее поле оказывается так же
обширно, как сама жизнь, и в то же время она сливается
с жизнью.

- 13 —

'Гак мы понимаем философию. Не пустая, безжизненная
вечность, а живое, полное событий время дает ей душу.
Она—дочь труда и борьбы, с ними растет, с ними изме­
няется. Когда на арену истории приходит могучий класс,
на который история возлагает новые грандиозные задачи,
тогда должна возникнуть и новая философия. Ее необходимо
выковать для себя классу—носителю будущего, как драго­
ценное орудие общей его работы, его побед и завоеваний.
Несколько веков тому назад среди феодально-крепостни­
ческого общества Европы появилась буржуазия. Ей пред­
стояло перестроить культурный мир на новых началах: на­
живы, конкуренции, технического прогресса, свободной
эксплоатации. Но на каждом шагу буржуазия натыкалась
на стену суеверного, застойного мировоззрения старых со­
словий, слепой веры, покорности перед жрецами и мелкими
властителями—господами, рабского страха перед живыми и
мертвыми авторитетами. Чтобы разрушить эту стену и
чтобы внести порядок в свою строительскую работу, буржуа­
зия создала и применила свое новое мировоззрение с объеди­
нявшей его боевой философией. То была философия незави­
симой, гордой личности, которая борется за свои цели, под­
чиняется своей совести, отстаивает свое убеждение; для этой
философии свобода—естественное и прирожденное право,
уравнивающее всех людей; ей ненавистна слепая, рабская
вера, которой она противопоставляет преклонение перед чи­
стым знанием, служение чистой справедливости, чистой кра­
соте. Таково было философское орудие буржуазной пере­
стройки общества.
Но, пользуясь этим орудием энергично и победоносно,
буржуазия не пошімала еще его сущности, не понимала того,
что это именно—орудие в руках коллектива и потому не мо­
жет быть вечным. В эпоху своего роста и расцвета буржуа­
зия привыкла считать свою философскую истину абсолютной
и вечной. Теперь пришел другой класс, который к ны­
нешнему обществу относится так, как буржуазия относилась
к феодальному. Он привык управлять материальными ору­
диями в труде и сознает, что они сделаны его руками; для
него легче овладеть сущностью и тех духовных орудий, ко­
торые он вырабатывает. Как дерзко и оскорбительно должна
звучать для поклонников чистой, вечной истины такая, иапр.,
характеристика, данная тем же автором - рабочим :
«Философская истина, как и научная теория для нас
являются инструментами познания, точно так же, как на­
пильник есть инструмент слесарной работы. Относительность
истины, ее только временное существование не мешает ей
бытъ пригодной в познании. Если мы бросаем износившийся

— 14 —

нйПилок и заменяем его другим, лучшего качества, то это
значит, что мы считаем первый негодным для дальнейшей
работы, а отнюдь не для предыдущей, в которой он играл
полезную и необходимую роль. Инструмент износился,—зна­
чит, он вошел в работу, в мир опыта. Без предыдущего,
теперь плохого инструмента не было бы. и нынешнего, хо­
рошего. Прежде чем улучшать что-нибудь, надо иметь в
наличности то, что улучшается. Точно так же истина старая
*
негодная для нас, была в свое время истиной полезной и
помогла людям нюнятъ окружающий их мир. С расшире­
нием коллективного опыта явилась другая, лучшая, и за­
менила первую. Но эта лучшая могла явиться потому, что
была первая. В этом смысле нам понятно выражение: за­
блуждение рождает истину, ибо очень часто заблуждением
мы считаем то, что до нас для других было истиной. Имея
сталь и железо для топора, не станете его делать из камня;
но в каменном веке были только каменные топоры. Камен­
ный век был отцом бронзового, а бронзовый—железного. В
историческом развитии дело рождает дело,—в нем нот ни
абсолютной истины, ни абсолютного заблуждения, а есть
последовательное изменение и накопление опыта».
Взгляд на истину, как на особое орудие человеческой
деятельности, настолько верен и точен, что его следует про­
вести еще полнее. Нередко при наличности уже нового,
усовершенствованного орудия старого все-таки не бросают,
а продолжают употреблять для более простых или более
мелких операций. Напр., портной, если ему надо сделать
всего несколько стежков, не станет пускать в ход свою швей­
ную машину, а возьмет простую иглу. Точно так же истина,
уже устарелая, признанная заблуждением, очень часто про­
должает еще применяться в более мелких и простых случаях
жизни, для которых она по-прежнему практически Достаточна.
Так, если в давнишние времена все думали, что солнце
ходит вокруг земли, то мы теперь знаем, что эта идея оши­
бочна. и на деле земля сама движется вокруг своей осп и
вокруг солнца. Тем не менее на каждом шагу мы и говорим,
и думаем о движении солнца одинаково с нашими далекими
предками. Желая указать время, вы, наир., скажете: солнце
сейчас зайдет, а не скажете: земля в своем суточном вра­
щении сейчас достигнет такого положения, что солнечные
лучи не будут достигать нашего глаза, и притом не только
ваши слова, но и ваша мысль будет всецело соответствовать
«ошибочной» и «опровергнутой» точке зрения просто потому,
что она и легче, и удобнее, и вполне достаточна для вашей
практической цели в данный момент; а если бы вы взду­
мали постоянно придерживаться в своих выражениях или

— 15 —

хотя бы только в мыслях нынешней астрономической истины,
то вы только бесплодно утомляли бы свою голову.
Равным образом, когда вам приходится пить плохую воду,
вы заявляете : эта вода испортилась ; и наверное даже не
вспомните, что эта мысль,—будто вода может «портиться»,—
есть не более, как старинное заблуждение; а в действи­
тельности сама-то вода осталась, какой была, но в ней раз­
множились микробы, которые выделяют вредные и дурно
пахнущие вещества. Но отжившее «заблуждение» в данном
случае—«истина», потому что правильно намечает практи­
ческую задачу: вылить воду из графина, вымыть его и
палить свежей воды.
Такие истины-заблуждения занимают огромное место в
обычной жизни, будучи пригодны в большинстве случаев.
Но в иных и очень важных случаях их ложность обнару­
живается на опыте. Наир., если надо определить, откуда
взялось холерное заболевание, то идея о простой «порче
воды» была бы опасным заблуждением, и если требуется
точно найти но солнцу, звездам и хронометру положение
корабля среди моря, то надо отказаться от мысли о том,
что солнце «ходит по небу». Тут надо бросить старое орудие
и взять новое, лучшее.
Итак, философская истина, как и всякая иная,—орудие
для жизни. Она есть именно орудие общего руководства
человеческой практикой подобно тому, как компас и геогра­
фическая карта—орудия руководства в путешествиях. До­
вольствоваться обывательской, домашней философией это
все равно, что иметь плохой компас с грубым, приблизи­
тельным указанием стран света и устарелую географическую
карту. Большинство кой-как обходится с этим, но никогда
нельзя ручаться, что не наступит момент, когда истина
прошлого окажется гибельным заблуждением. И потому
научная философия нужна, полезна для всякого; она необ­
ходима, чтобы“ жить сознательно, чтобы знать, что делаешь
и куда идешь.
Опа необходима вдвойне для такого общественного класса,
которому предстоит разрешить новые, великие задачи, ко­
торый должен итти по новым, не испытанным другими пу­
тям. Тут уже. старые карты и плохие компасы, без всякого
сомнения, окажутся недостаточны и непригодны.

Подведем итог сказанному.
Каждый человек, хочет он этого или не хочет, имеет
свою философию. Она есть необходимое орудие руководства
в практике и в познании.

- IG —

Обывательская философия основана на частицах коллек­
тивного опыта, случайно усвоенных отдельной личностью,
и контролируется только узким индивидуальным опытом той
же личности. Научная философия основана на полноте кол­
лективного опыта и контролируется коллективно-выработан­
ными методами. Естественно, что первая несравненно менее
надежна, чем вторая, и ведет ко многим вредным ошибкам.
Научная философия не должна необходимо быть тяжело­
весной, туманной и непонятной по изложению. Этими чертами
характеризуется лишь цеховая философия современных спе­
циалистов. Но самая их специализация, со свойственным ей
сужением кругозора, ограничением опыта, противоречит за­
даче и смыслу научной философии.
Подобно всем другим продуктам и орудиям человеческой
активности, философия изменяется и совершенствуется. По­
этому философская истина одного времени неизбежно отли­
чается от философской истины другого. Никакой абсолютной
и вечной философской истины быть не может.
Так как основные жизненные задачи различных классов
различны, а всякое орудие должно соответствовать своей за­
даче, то философия одного класса не пригодна для другого.
В своем стремлении к победе и господству каждый класс
должен вырабатывать свою особую философию, — иначе его
борьба будет протекать без планомерного руководства в целом.
Философия класса есть высшая форма его коллективного
сознания.
I «

II. Что было до философии.
Если теперь, в эпоху цивилизации, у всякого имеется
своя философия, плохая или хорошая, то раньше это не
всегда было так. Мировоззрениям философским предшество­
вали религиозные. Но и они возникли далеко не в самом на­
чале истории человечества. Относительно первобытных людей
можно с .уверенностью сказать,—как это ни трудно для совре­
менного человека, себе представить, — что у них вообще не
было никакой системы познания, ни философского мировоз­
зрения, ни религиозного.
Система познания создается путем группировки понятий;
а понятия не могут мыслиться иначе, как при помощи слов,
которые их выражают. Орудием мышления служит речь даже
тогда, когда человек «думает про себя» : слова проходят тогда
в его сознании, только не произносятся вслух. У большин­
ства животных есть представления, т.-е. живые образы пред­
метов и явлений окружающей среды, но нет «мыслей», нет
«понятий», потому что нет слов, чтобы при ИХ ПОМОЩИ со­

— 17 —

бирать воедино, связывать, стройно организовать предста­
вления. Размышления, думы, это не что иное как внутрен­
няя, беззвучная речь,—«разговор, который сама с собою ве­
дет человеческая душа», по выражению древнего философа
Платона. Поэтому искать начала понятий следует там же,
где лежит начало человеческой речи. Где же имений? Во­
прос, сравнительно недавно, всего несколько десятков лет
тому назад разрешенный наукою.
Каким образом люди пришли к тому, что стали называть
разные вещи, действия, свойства определенными словами?
Предположим,—и было время, когда такое предположение
высказывалось серьезно,—что это произошло путем согла­
шения. люди «условились» называть собаку—собакой, чер­
ное—черным и т. д. Но каким же способом они сговорились
между собою об этом? Ясно, что гипотеза никуда не годится.
Историческая филология показала, что все богатство слов,
свойственное современным языкам культурных народов,
сотни тысяч и миллионы различных обозначений произошли
от очень немногих, нескольких десятков, а может быть, и
того меньше первоначальных слов, не склонявшихся и не
спрягавшихся «корней». Значит, весь вопрос в том, откуда
взялись эти первичные корни.
Немецкий ученый Нуаре разрешил задачу таким мето­
дом, который я опишу, потому что он может служить образ­
цом для исследования самых трудных социально-историче ­
ских вопросов не только далекого прошлого, как в данном
случае, но также и будущего.
Надо мысленно добраться до эпохи, лежащей за пределами
воспоминаний человечества. Для этого следует начать с
эпох, доступных еще истории, переходя по ним все дальше
и дальше назад, в глубину времен, и внимательно рассма­
тривать, как на. этом пути изменяются те явления, которые
мы исследуем, т.-е. формы речи. Мы получим, таким образом,
направления, в которых следует искать начала,речи.
Во-первых, оказывается, что по мере движения вниз чо
ступеням культуры человеческие «высказывания» прини­
мают все более непосредственный характер: они все менее
сложны и все менее основаны на предшествующем размы­
шлении, на «рефлексии»,—находятся в более живой и пря­
мой связи; с тем, что человек в данный момент переживает,—
как бы непроизвольно вырываются из его души. Они, сле­
довательно, приближаются к междометиям, т.-е. крикам,
выражающим непосредственные чувства, боли, радости,
страха, удивления, злобы и т. под.
Однако отсюда нельзя еще сделать вывода, что речь и
произошла именно из этих междометий : сейчас же вмешифияѵоофия »того опыта.

2

— 18 —

вается критика и показывает, насколько это мало вероятно.
Крики эмоций отличаются крайней устойчивостью на памяти
истории, самой слабой способностью к развитию: за не­
сколько тысячелетий боль неизменно вызывает звук «ай!»,
удивление—«о!», злоба—«ах!» и пр. Подобные крики имеются
у многих животных, но не повели к развитию у них речи,
хотя времени было сколько угодно. Одно найденное напра­
вление, очевидно, не исчерпывает дела.
С другой стороны, филология выясняет, что, спускаясь
в глубину прошлого, мы находим все большее преобладание
слов, выражающих человеческие действия. Первыми заметили
это, очень давно, индусские грамматики; для современной
науки это подтверждено массой данных настолько, что она
все корни современных языков считает «глагольными кор­
нями». Идя дальше по этому направлению, мы должны тем
более признать, что первичные слота могли означатъ только
действия. Такова другая линия, ведущая к началу речи.
Соединим обе линии : первичные корни были непосред­
ственно вырывающиеся звуки, связанные с человеческими дей­
ствиями. Но эти звуки должны быть обозначениямгі действий,
надо, чтобы все члены первобытного общества их «пони­
мали», т.-е., слыша определенный звук, представляли себе
определенное действие. Это получается само собою по отно­
шению к действиям, выполняемым совместно, коллективно.
Трудовые крики, которыми сопровождается общая работа,
зависят от характера работы, при одних актах труда одни,
при других другие, но в то же время всем членам коллек­
тива вполне знакомые. Примеры можно найти и теперь.
Европейские рабочие, когда им приходится сообща поднимать
тяжести, в момент коллективного усилия выкрикивают «гопп!»
или «гоп-ля!», матросы при поднимании якоря «го-гой!», ту­
нисские мостовщики при опускании своей тяжелой коло­
тушки на камни—«ай-а !» ; русские бурлаки на Волге, когда
приходилось дружным напряжением сил натягивать ка­
нат,—«ухх!» (отсюда слово «ухнуть», как оно применяется
в «Дубинушке»), и т. п. Все такие звуки, естественно,
еще не слота, а трудовые междометия; но, слыша какойнибуДь из них, человек «понимает» его значение, т.-е. ду­
мает об определенном акте общего труда. Так было и в
первобытном родовом обществе.
Трудовые междометия, в противоположность крикам эмо­
ций, не только могли, но неизбежно должны, были изменяться
и развиваться с прогрессом и усложнением производства.
Они организовывали производство: служили способом строй*) Первые примеры ваяты,-у К. Бюхера «Работали ритм».

19 —

ного объединения усилий, помогая установить ритм общих
действий, а затем—призывом, приглашением к необходи­
мой работе. В дальнейшем при помощи их сочетания один
человек мог сообщать другому план или последовательность
более сложных трудовых процессов: передача опыта между
членами общины, начало собственно «познания».
Непроизвольно и стихийно те же звуки вырывались у
человека при виде различных действий во внешней природе,
напоминающих человеческие действия. Если, наир., звук
«ахх» сопровождал акт нанесения удара, то он совершенно
естественно произносился и тогда, когда человек наблюдал
удар, наносимый животным или даже камнем, падающим
с обрыва. Так происходит то, что другой великий филолог,
Макс Мюллер, назвал «основной метафорой» : на процессы
природы ' переносятся обозначения, первоначально выражав­
шие только действия людей. Этим путем природа стала до­
ступна «описанию» и вообще «познанию».
На этой стадии развития весь мир был для человека
еще миром действий х); для вещей не было особых обозна­
чений. Они понадобились первоначально для вещей, наибо­
лее важных в производстве,—для орудий. В ту эпоху, когда
орудия были наиболее примитивны—камень, палка—и бра­
лись прямо из природы, они в сознании .людей не отграни­
чивались от тех действий, для которых применялись; напр.,
камень должен был обозначаться тем же звуком, что и акт
удара. До сих пор сохранились у некоторых племен Центр.
Африки следы такого способа выражения: названием топора
служит сочетание слов «нечто—рубить», оружия—«нечто!—
убивать», и т. под. Но когда производство орудий стало де­
лом более сложным и особенно когда оно начало обосо­
бляться как специальность особых работников, прежняя не­
определенность обозначения, смешение орудия с действием,
не могла уже сохраняться. Где каменный топор, пли копье
делают одни, а пользуются им другие, там неизбежно отли­
чать топор и копье от их применения. Тогда выделяются на­
звания орудий.
Затем при помощи «основной метафоры» в дальнейшем
развитии речи возникают названия всевозможных других
«вещей»; еще позже—имена самих людей, большей частью
взятые из названий животных и неодушевленных предме­
тов. Мир действий мало-по-малу превращается в мир ве­
щей; речь перестает быть безличною, в предложениях кроме
сказуемого появляется подлежащее.
<) Энгельс называл эту^фазу мышления «первобытной диалектикой».
2*

— 20 —

Все это современный человек лишь с величайшим тру­
ден может себе представить, а история не может помнить
того, что было до ее рождения. Но сравнительная филология
и наблюдения над отсталыми племенами дают всему этому
достаточно убедительные доказательства.
Очевидно, что пока речь и мышление не выходят за пре­
делы формирования первичных корней, выработки первых
названий для орудий труда, вообще созидания элементар­
ных слов-понятий, — никакого мировоззрения налицо еще
пет: оно предполагает систему, организованную связь эле­
ментов познания, постоянные соотношения между ними. Все
это развивается позже, на основе более сложной организа­
ции, чем первобытно-коммунистическая.
Всякое мировоззрение строится по определенному методу,
который и составляет его характеристику, его центральный
момент и главное отличие от других мировоззрений. Сущ­
ность итого метода обычно сводится к той или иной форме
причинной связи; ибо/—нам надо заранее иметь это в виду,—
на различных этапах общественного мышления причин­
ность явлений понимается людьми весьма различно.
Причинная связь не была выдумана людьми, как не была
выдумана ими способность речи, как не была выдумана орга­
низация общины. Люди не изобретали своих практических
отношений : сама жизнь, условия борьбы с природою ста­
вили их в ту или иную связь сотрудничества. Еще менее
могли они изобретать теоретические отношения фактов, та­
кие как отношение причины и следствия: они могли взять
их только готовыми и применять их к своему жизненному
опыту. Но если взять готовыми, то откуда именно?
Первый ответ, который обыкновенно и дается на этот
»опрос, такой: из самой природы. Но легко убедиться в его
ошибочности.
Природа непосредственно дает человеку смену одних явле­
ний -другими, их хронологическую последовательность, но
это не то же, что причинность. День постоянно следует
за ночью, весна постоянно следует за зимою, смерть за
жизнью,—и, однако, люди не определяли ночь, как след­
ствие дня, весну, как следствие зимы, и т. под. Причинная
связь всегда представлялась глубже и содержательнее, чем
простая хотя бы очень постоянная последовательность во
времени.
Связь причины и следствия человек первоначально на­
шел готовою в своей социальной среде, в трудовых отноше­
ниях родовой общины.
По мере того, как производство общины расширялось и
усложнялось, распределение работ между ее членами стано-

— 21 —

вилось все более трудной задачей. Оно уже не могло выпол­
няться всей общиною непосредственно и стихийно, как пре­
жде, а должно было мало-по-малу выделиться как спе­
циальность особого распорядителя, организатора; таковым
являлся большей частью старейший в роде, человек наиболь­
шего опыта. Он указывал другим, что они должны делать,
и они исполняли его указания. Это было целесообразно и не­
обходимо, так что в ряду веков такая форма сотрудничества
упрочивалась, закреплялась обычаем и приобретала вели­
чайшую устойчивость. Родовое общество стало «авторитар­
ным», т.-o. построенным на власти и подчинении. Патриарх
или вождь «повелевал», остальные поступали сообразно его
повелениям.
Так вырабатывалась постоянная, закономерная связь
между двумя актами трудового процесса—организаторским
и исполнительским. Выражение властной воли одного, по­
средством ли слова, или жеста, или личного примера, не­
уклонно влекло за собою, «вызывало» строго соответствующее
этой воле действие другого. Первое являлось причиной, вто­
рое—следствием. Между ними существовала не простая по­
следовательность во времени, но внутренняя, закономерная,
и в то же время всем понятная связь : настоящая социально- (
трудовая причинность. Опа давала сразу и предвиденье, и
понимание целого ряда важнейших фактов жизни. Органи­
затор знал, что такие-то акты с его стороны определят со­
бою такие-то действия подчиненных ему родичей; каждый
из них, в свою очередь, знал, что он сам и другие выполнят
указанные им функции. Без этого предвидения невозможна
была бы никакая планомерность работ в авторитарно по­
строенной общине, никакая координация сил в производ­
стве.
Примитивное мышление не различало действий, происхо­
дящих во внешней природе, от человеческих действий : те
и другие обозначались одними и теми же словами. Есте­
ственно, что оно не могло различать и характера их связи :
«основная метафора» охватила и понимание причинности,
распространила его на весь опыт, на все явления. Находя
постоянную связь между процессами природы, человек не­
избежно «объяснял» ее себе таким образом, что представлял
ее как соотношение между актом властной воли и актом
исполнения.
Солнце восходит, звери и птицы пробуждаются: появле­
ние солнца есть сигнал, приказание, проявление властной
воли, предписывающей животным проснуться. Поднимается
ветер,-листья шелестят: «дуновение ветра приказало де­

— 22 —

ревьям шелестеть листьями» 1). Трение сухих кусков де­
рева «вызывает» огонь: самое слово «вызывать» сохраняет
в себе напоминание о первоначальном смысле причинной
связи, о словесном воздействии организатора на подвласт­
ным ему лиц. И когда мышление, развиваясь, начинает
искать причины всего мирового процесса, оно принимает ее
непременно в виде повеления со стороны верховного, древней­
шего организатора, в виде авторитетного «да будет!».
Такова первичная, авторитарная форма причинности.
Поняв ее, нетрудно объяснить, почему те или иные найден­
ные наблюдением постоянные связи не могли уложиться в
'/ее рамки. Напр., день всегда влечет за собою ночь; но и
ночь влечет за собою день; а между тем авторитарная при­
чинность всегда односторонняя: если один может приказы­
вать другому, то этот другой уже отнюдь не может приказы­
вать первому. Или, положим, за жизнью всегда следует
смерть ; но принять, что жизнь «вызывает» смерть, т.-е. при­
казывает ей явиться, никак не возможно: это несовместимо
с понятием жизни.
Авторитарная причинность формирует первые настоя­
щие мировоззрения. Они отличаются характером анимисти­
ческим и религиозным.
Когда примитивное мышление приобрело авторитарную
схему причинной связи, то, чуждое всяких топкостей и вся­
кой критики, оно начинает оперировать ею повсюду как
универсальным шаблоном. Этот шаблон оно непроизвольно
применяет и там, где, находя какое-нибудь действие, чело­
веческое или нечеловеческое, не находит для него отдель­
ной причины в виде предшествующего реального акта. Так,
любой член группы, кроме трудовых действий, выполняемых
по приказанию старейшего, совершает множество поступ­
ков без всяких повелений извне, по собственной своей ини­
циативе. Но для создавшегося уже механизма мысли, ко­
торый стихийно обрабатывает опыт по одной модели, нет
действия без причины, поступка без организаторского акта:
лицо, которое действует, признается тогда своим собствен­
ным организатором, своим повелителем. Однако не надо за­
бывать, что примитивное мышление вполне конкретно и не­
способно к отвлеченным разграничениям ; оно не может укла­
дывать одно лицо одновременно в два понятия, как «повели­
теля» и «исполнителя»; для него два понятия—значит, два.
предмета. Таким образом, человек для пего удваивается :
как организатор или повелитель, он называется «душа», как
существо подвластное, исполнитель—«тело».
Эта фраза, взята. Нумалько из эстонской народной поэяы «Калеви-поэгл,

— 23 —

Так как в действительности то и другое представляет
лишь одного человека, то вполне понятно, что «душа» вна­
чале есть простое повторение «тела», со всеми его физиче­
скими и биологическими свойствами. Различия между ними
со стороны их «природы» развиваются лишь впоследствии.
Тем же способом удваиваются в авторитарном мышлении
животные, растения и все прочие вещи. Все они обнаружи­
вают иногда действия или изменения, для которых па том
уровне знаний особой видимой причины найти не удается,
и все получают поэтому собственные «души», являющиеся
точным повторением их «тел». Это—универсальный анимизі.,
мировоззрение, свойственное и до сих пор многим диким
племенам.
Ученые, не понимающие зависимости мышления от со­
циально-трудовых отношений, принуждены выдумывать
очень странные гипотезы, чтобы объяснить анимизм; наир.,
полагают, что он возник из сновидений. Как будто возможно
допустить, что в суровой борьбе первобытного человечества
за существование такие ничтожные и неустойчивые факты
опыта, как сновидения, определили собою развитие мышле­
ния на долгие тысячелетия, обусловили целую формацию
мировоззрений, от которой осталось много пережитков и в
нынешней цивилизации! Эти ученые не замечают, что отно­
шение «души» и «тела» есть всегда определенного типа отно­
шение сотрудничества, именно—авторитарное. Даже в со­
временном языке сохранилось отчасти воспоминание об основ­
ном смысле’ понятия «душа»: нередко этот термин можно
без малейшего изменения мысли просто переводить словами
«организующее начало», «организующий принцип» и т. под.
Напр., когда про человека говорят, что он «душа» какогонибудь общества, это означает, что он по преимуществу слу­
жит связью между членами общества и организует его дея­
тельность ; если утверждают, что «душа» науки есть ее ме­
тод, это понимается таким образом, что именно метод дает
науке единство и стройность, организует ее в целостную
систему.
Анимизм есть начало всех «дуалистических» мировоззре­
ний, т.-е. таких, которые в природе видят две сущности:
духовную и телесную, активно-организаторскую и иаесивноподчипенную. Расстояние от примитивно-грубых форм дуа­
лизма до новейших, утонченно-философских, разумеется,
огромное ; по всегда остается основная зависимость дуализма
в познании от авторитарных отношений в практике. И в
настоящее время его усиленно поддерживают остатки фео­
дальных классов—духовенство, аристократия,—защитники
авторитета в жизни, которые хотели бы вернуть общество к

— 24 —

тем временам, когда оно веб было организовано на властиподчинении, как это было еще при крепостном праве.
Но мы должны вернуться к древнейшему миропониманию.
Второй его особенностью является религиозный характер. Он
возник в результате своеобразного процесса, который можно
назвать «накоплением авторитета» и в основе которого лежит
общи иная традиц и я.
Пусть перед нами родовая община, организатор кото­
рой—патриарх—властно руководит всеми жизненными отно­
шениями остальных ее членов. Он, конечно, не в силах был
бы успешно делать это сложнейшее дело, если бы не опи­
рался на накопленный опыт предков и не пользовался в
массе случаев готовыми указаниями своих предшественни­
ков по организаторской функции. Ссылаясь на их волю,
выступая как исполнитель их заветов, он тем самым в гла­
зах всей общины ставит их авторитет над своим, как более
высокий и могущественный. Для каждого последующего
организатора предыдущий был руководителем и повелите­
лем; таким образом, в сознании общины восходящий ряд
предков-организаторов представляется, как цепь поднима­
ющихся один над другим авторитетов. Уходя в глубину
прошлого, фигуры их вырастают до гигантских, сверхчело­
веческих размеров : образы «героев» (у греков так называ­
лись полубоги), и далее—настоящих «богов». Культ пред­
ков-организаторов положил начало всем религиозным си­
стемам х).
Характерно, каким путем та же авторитарная традиция
породила верования о бессмертии души. У племен прими­
тивного авторитарного быта «бессмертны» обыкновенно лишь
души патриархов или вождей. Это вполне понятно и логично,
если «душа» есть название организаторской функции : предки
умерли, но их руководящая роль осталась, их властная воля
продолжает управлять жизнью, их приказаниям-заветам
все повинуются. И так как примитивное мышление всегда
конкретно, так как «дупіа» для него—не оторванная от орга­
низма функция, а живой образ, повторение «тела», то жизнь
предков-организаторов для него имеет все черты настоящей
<) Ле противоречит ли атому то, что иногда боги представляются в виде
животных или растений? Отнюдь нет, и многие племена, прямо признают свое
происхождение от какого-нибудь зверя, рыбы, дерева, при чем гордятся подоб­
ными предками. Эго так называемый «тотемизм». Вероятно, в основе таких фак­
тов лежит влияние языка: имя или прозвание далекого прародителя в устной
передаче от поколения к поколению понимается с течением времени буквально;
да и вообще, благодаря первоначальной неопределенности значения слов, в ро­
довых преданиях образы личностей и смысл событий глубоко меняются, при­
обретая фантастический мифический» характер.

— 25 —

реальности ; отнюдь нс нуждаясь в каких-либо доказатель­
ствах, она есть прямая очевидность опыта людей.
У некоторых племен бессмертие души принимается в та­
кой форме, что когда старый вождь умирает, душа его пере­
ходит к новому вождю
*
Если раскрыть действительное со­
держание понятия «душа», то здесь перед нами оказывается
'1 очное описание факта: вождь умер, организаторская функ­
ция переходит к его преемнику.
Тот же. культ предков, создавая авторитеты сверхчело­
веческой высоты, развивает до соответственной силы и глу­
бины те чувства, которые возникают из авторитарной связи
людей : покорность, преклонение, смирение, благоговение,
слепая вера и прочие специфически-религиозные эмоции.
Как бы ни изменялись и ни усложнялись эти эмоции на
дальнейших ступенях истории, основа их всегда остается
прежняя : самопринижение человека, перед стоящей над ним,
несоизмеримой с ним властной силою.
Правда, психиатрия отмечает особое родство таких чув­
ствований с половыми экстазами ; но, повидимому, родство
это относится к пассмвмо-ноловым экстазам, заключающим в
себе также в самой сильной степени элемент подчинения :
человек духовно «отдается» тому или иному фетишу, все­
цело уничтожая себя перед ним, отказываясь для него от
своей воли, как в иного рода экстазе он «отдает» себя и свою
волю сексуально овладевшему им существу. Словом, здесь
обнаруживается только огромная широта проявлений автори­
тарного чувства, проникающего и в сферу самых интимных
личных переживаний, придающего ей свою особенную
окраску. Оно и вполне понятно, если припомнить, что исто­
рия отношений между обоими полами, начиная с патриархальной эпохи, есть по преимуществу история семейного
рабства женщины ; и если в отдельных случаях женщине
удавалось сбросить его гнет с себя лично, то она делала это
почти всегда путем подчинения себѳ мужчины, пользовалась
силой его страстщ чтобы в свою очередь превратить его в
раба, — перемена ролей, не изменяющая авторитарного ха­
рактера связи.
Если религиозное мышление имеет в своей основе авто­
ритет и традицию, то оно естественно само затем стано­
вится опорой того и другого. Эти черты наблюдаются во
всех религиях на памяти истории, неотделимые одна от дру­
гой; они—сущность и дух религиозного миропонимания.
Между собою они связаны определенным необходимым со­
отношением, а именно, авторитет всегда тяготеет к охране
традиции, он всегда консервативен.

— 26 —

Причина лежит в самом его происхождении, в свойствах
авторитарного сотрудничества.
Организатор—центр той общины, которою он управляет,
но, разумеется, не равен этому коллективу, не может охва­
тывать своим личным сознанием всех условий и потребно­
стей его жизни во всей их полноте и в частностях, а по­
тому не мог бы выполнять! с успехом своей руководящей роли,
если бы не опирался на приемы и указания, выработанные
прошлым. Так как эти приемы создавались в ряду поко­
лений стихийно или полусознательно, то сам организатор
большей частью даже не знает причин их целесообразности,
но на опыте постоянно убеждается в их мудрости и привы­
кает относиться к ним с глубокой верою. Когда же сама
жизнь разрывает их рамки, то он оказывается в трудном
положении.
Пусть перед нами патриархальная группа, ведущая свое
производство при помощи орудий из полированного камня.
Труд ее распределен и .организован в равновесии с ее по­
требностями, властью старейшего, который действует на осно­
вании заветов своих предшественников и отчасти на осно­
вании навыков собственного опыта. Встреча с другим, куль­
турно выше стоящим племенем открывает перед общиной
возможность получать путем обмена бронзовые орудия, сбе­
регающие массу работы. Какие результаты отсюда полу­
чаются? Вся прежняя организация должна бытъ переделана.
Необходимо, во-первых, направить больше рабочих сил на
производство тех продуктов, которые охотно принимаются в
обмен производителями орудий,—настолько больше, чтобы
излишков этого производства хватило на приобретение всех
нужных орудий. Во-вторых, надо убавить рабочие силы в
других отраслях общего труда, потому что с новыми ору­
диями уменьшается в них сумма требуемой работы. В-третьих,
следует перераспределить работников, занимавшихся раньше
выделкою орудий из камня, между разными другими заня­
тиями. В-четвертых, изменить распределение всех продук­
тов между семьями общины, потому что производство в це­
лом расширилось благодаря повышению производительности
труда. В-пятых, установить, на какие условия можно итти
при обмене, на какие нельзя и т. д. Словом, перед нами
глубокая революция всех отношений общины. Кто должен
ее практически выполнить ? —Патриарх - организатор. Каким
образом?—Он должен все обдумать, все рассчитать, все ре­
шить. Тяжесть его труда возрастает в огромной степени.
Его мозг, еще в сущности примитивный и не искушенный
в сложных задачах, подвергается жестокому испытанию.

— 27

Цивилизованным людям нелегко себе представить, на­
сколько мучительно труден для неразвитого сознания про­
цесс «думанья», т.-е. мысленного анализу и комбинированья
разных условий. Наблюдатели жизни диких племен едино­
гласно утверждают, что дикарь почти1 всегда охотнее сде­
лает большую, но привычную для него физическую работу,
чтобы только избегнуть необходимости размышлять о более
легком способе достигнуть желательных результатов при не
вполне обычных для него обстоятельствах. У Джона Лёббока приводится трогательный рассказ одного африканского
путешественника о сцене торга между европейским торгов­
цем и общиной дикарей-скотоводов. Торговец давал по две
пачки табаку за каждую овцу, на что другая сторона охотно
согласилась. Торг тянулся долго, и торговец, чтобы ускорить
дело, вздумал дать вождю общины сразу четыре пачки та­
баку и взять две овцы, чтобы не отсчитывать за каждую
отдельно. Вождь сейчас же пришел в недоумение и стал
отказываться от сделки. Торговец пытался его убедить, что
такая мена совершенно настолько же выгодна, как преж­
няя; тот долго не мог понять, и стоял в нерешимости, при
чем лицо его выражало страшное напряжение мысли. На­
конец, он схватил четыре пачки табаку и поднос их к своим
глазам, при чем через одну их пару посмотрел на одну овцу,
и через другую пару—на другую. Этим гениальным спосо­
бом он вышел из затруднения, и сделка была заключена.
Но что если бы такому же дикарю пришлось произво­
дить все расчеты, связанные с реорганизацией налаженной
системы труда в его общине вследствие применения новых
орудий? Ясно, что это потребовало бы от него поистине
сверхчеловеческих и, может-быть, прямо гибельных для его
мозга усилий.
Наш пример,—переход от каменных орудий к бронзовым,—
конечно, слишком резкий и исключительный; на деле та­
кие преобразования происходили почти всегда лишь посте­
пенно в течение долгих периодов.-Но, очевидно, что любое,
хотя бы гораздо менее крупное изменение техники вле­
чет за собою необходимость известной перегруппировки сил
коллектива в целом ряде пунктов и вынуждает организа­
тора к непривычно большому труду мысли, к значительной
растрате его душевных сил. Понятно, что с его стороны вся­
кий такой прогресс наталкивается на серьезное внутреннее
сопротивление, которое преодолевается только суровым дей­
ствием экономической необходимости. В сфере же идейной
авторитет еще более консервативен, чем в практической, по­
тому что его иде’йная сила основана на прошлом, на тради­
ции, а значит, все новое угрожает его прочности и господству.

— 28 —

Итак, вот каковы были в основных чертах первоначально
создавшиеся мировоззрения: анимистические; построенные на
авторитете и традиции предков, консервативные по своей
тенденции; все это вместе охватывается понятием—«рели­
гиозное мышление».
В наше время религиозное мышление весьма еще рас­
пространено. II это не может быть иначе, потому что его
базис, авторитарная связь между людьми, в широких разме­
рах сохраняется еще в самом строении общества: власть и
подчинение цроникают собою всю государственную органи­
зацию с ее бюрократией, армией, духовенством' также и
организацию семьи с ее господством отца над детьми и же­
ною; также отчасти организацию капиталистических пред­
приятий с подчинением рабочего капиталисту и его высшим
наемным агентам. Подобные отношения воспитываю!’ в лю­
дях религиозную тенденцию. Но они—уже не единственная,
даже не главная форма сотрудничества в современном обще­
стве. Рядом существуют и развиваются иные, совершенно
несходные с ними : отношения независимых индивидуаль­
ных хозяйств, обменивающихся на рынке своими товарами,
во взаимной борьбе из-за цен и в конкуренции ; товарищеская
связь между объединенными в крупном производстве ра­
ботниками. Эти отношения порождают в людях естественно
также иные чувства, далекие от смирения и преклонения,
иные привычки мысли, далекие от стремления всюду в жизни
и в мире отыскивать властную волю, руководящую пассив­
ными вещами, словом, порождают чувства и мысли не­
религиозного характера. Поэтому религия даже для людей,
наиболее глубоко ей преданных, теперь объединяет лишь часть
их опыта, тогда как самые обширные его области не на­
ходятся в прямой связи с нею : техника труда, экономиче­
ские договоры и конфликты, вся наука и большая частъ
философии, нормы права и многое другое рассматриваются
как явления вовсе нерелигиозного порядка, которые невоз­
можно и смешать с религиозными. Не так это было в эпоху
первых мировоззрений, когда организация общества вся была
авторитарною. Тогда религиозный характер был свойствен
всему опыту людей, всем их настроениям и понятиям, рели­
гия охватывала одинаково технический процесс, экономику,
идеологию.
Это опять-таки нынешний человек с трудом может себе
представить, но так было и не могло быть иначе. Все
проявления жизни людей подчинялись заветам предков,заветам, которые были священны и составляли религию. Если
слово «religio», как некоторые полагают, означает «связь»,
то это-—связь поколений. Производство велось методами, уна-

— 29 —

следованными от далеких, одетых ореолом божественности
предков-организаторов; уклонение от этих методов было на­
рушением их священной воли, т.-е. грехом против них. Все
взаимоотношения людей регулировались обычаями, проис­
хождение которых было таким же «религиозным», традицией
далеких авторитетов прошлого. Их «откровением» были зна­
ния, в которых суммировался накопленный опыт людей. Ре­
лигиозное не отделялось от «мирского» или «обыденного»,
ибо даже самое обыденное определялось традицией, которая
была священна; зато и священное не было чем-либо мистически-метафизическим, а напротив, самой привычною вещью :
оно было конкретно и обыденно, как сама жизнь, с которой
оно всецело еще сливалось.
Некоторое понятие об этой универсальности могут дать
священные книги разных народов—великие памятники кол­
лективного творчества эпох авторитарного быта, древней­
шие из энциклопедий. Возьмем, напр., еврейские книги,
Пятикнижие и другие. В них дана и примитивная космоло­
гия, и легендарная история избранного народа, целая си­
стема морали и права, масса технических указаний на
разные случаи жизни вместе с правилами культа, ряд по­
литических доктрин и т. д.,—все это в качестве откровения,
т.-е. священных неизменно обязательных норм для прак­
тики и познания. Приведем несколько иллюстраций : '
В книге Левит, глава 11, перечисляются подробно и
точно животные, которых можно есть, и те, которых нельзя ;
так, из млекопитающих «чистыми», т.-е. съедобными, при­
знаются жвачные двухкопытные, из насекомых прыгающие
с длинными голенями, как саранча и кузнечик, и пр.; за­
прещается есть свинью, зайца, л
*ебедя,
ящериц и разных
других животных ; предписывается не только избегать па­
дали в пище, но остерегаться и прикосновения к ней—
важное гигиеническое правило. Все это—прямые повеления
Божества, которые оно дает, говоря о себе в первом лице.
В той же книге, глава 13—14,—медицинские правила об
изоляции прокаженных и о лечении проказы. Затем меры
против проказы одежды, т.-е., повидимому, се порчи ка­
кими-то микробами. Далее—о проказе на домах,—надо полалагать, просто сырость и плесень на стенах и т. под.
Второзаконие, глава 22. Правила о том, как разорять
птичьи гнезда, о постройке перил на крыше, о недопусти­
мости смешиванья семян при засевании виноградника; за­
прещение пахать на воле и осле вместе,—словом, ряд техни­
ческих указаний самого разнообразного содержания. Там
же—правило о ікисточках lia1 костюме. В главе 20-й—законы
о рекрутском наборе и военное право; в 23-й... 12—13—пра-

— 30 —

вило об устройстве отхожих мест при лагерях. В 25-й гла­
ва—правила о гирях для весов.
Первая книга Царств—история установления монархиче­
ской власти и необыкновенно суровая критика этой власти
(в главе 8-й) сторонником господства жрецов, Самуилом.
Песнь Песней—поэма, изображающая восторженное на­
строение новобрачного.
Столь же энциклопедичны священные книги индусов.
Так, в Риг-Веде вся 9-я книга посвящена опьяняющему на­
питку «Сома»; из различных ее гимнов можно извлечь пол­
ное техническое наставление о том, как его приготовлять.
Целый гимн посвящен состоянию опьянения от «Сомы»—
точное воспроизведение наивно хвастливой болтовни пья­
ного. В другом месте Вед есть песня врача, воспевающего
целебные травы и — прибыльность лекарского ремесла.
Наиболее систематическую часть индусской священной энци­
клопедии представляют «Веданги», «члены Вед»,—как бы
сметанные вместе руководства разных наук, нужных для
понимания основных священных книг—Вед. Там имеется фо­
нетика (учение о том, как произносятся буквы и слова); за­
коны стихосложения; грамматика; учение о происхождении
слов и их значениях ; астрономия ; законы обрядности.
Вообще же, надо заметить, религиозные энциклопедии
но отличаются логическим порядком, ибо священная тради­
ция кристаллизуется стихийно по мере своего накопления.
Резюмируем выводы этой главы.
До появления науки и философии можно различать две
фазы жизни человечества’: дорелигиозную, когда не суще­
ствовало никаких мировоззрений, никакой систематической
организации опыта, и авторитарную, когда создались анимистически-религиозные формы мышления, охватившие всю
жизнь людей.
В первой фазе зарождаются самые элементы мышления:
из трудовых криков, непроизвольных звуков, сопровожда­
ющих разные акты коллективной работы, развиваются сло­
ва-понятия, которые служат обозначением этих актов. За­
тем, обособившись от процесса труда, они усложняются
и совершенствуются сообразно практическим потребностям
жизни. С человеческих действий они переносятся на явления
природы (основная метафора); выделение производства ору­
дий в особую отрасль труда порождает особые обозначения
орудий, и затем вообще названия вещей—устойчивых пунк­
тов приложения активности, человеческой и стихийной.
Простейшие сочетания слов-понятий образуют технические

31 —

правила и описания фактов опыта — элементы собственно
«познания».
Во второй фазе развитие авторитарного сотрудничества
впервые даст людям определенную модель для систематиче­
ского мышления, схему постоянной связи, явлений. Вслед
за процессами труда, в которых акт организаторский необ­
ходимо влечет за собою акт исполнения, по той же схеме
люди представляют всякую устойчивую последовательность
фактов в природе и в себе самих; это—авторитарная форма
причинности, исторически-первый метод миропонимания.
Там, где наблюдаемые действия людей и вещей не имеют
отдельных видимых причин, авторитарное мышление при­
нимает за эти причины самих же людей и вещи, при чем
для этого их удваивает: взятые, как причина, т.-с. как
организаторское начало, они являются «душами»; как след­
ствие, т.-е. начало подчиненное, пассивное, они—«тела».
Так возникает всеобщий анимизм.
Авторитарные отношения людей неразрывно связаны с
консервативной тенденцией; при авторитарном быте вся
жизнь регулируется традицией, заветами предков-организа­
торов. Отсюда — культ предков. Авторитет далеких предков
возрастает с каждым поколением и доходит до степени
обожествления. Обожествленные предки рассматриваются как
организаторы всей практики людей, как источник всего по­
знания. Это уже—религия, первоначальный тип системати­
ческого мировоззрения.
Религиозное мышление охватывает Весь опыт людей, пока
авторитарная связь охватывает всю их общественно-трудовую
жизнь. В это бремя пет еще ни науки, ни философии ; вся­
кое знание, всякая мысль подчинены религиозной логике,
входят, как элементы; в религиозное мировоззрение.

ill. Вак философия вместе с наукой выделилась из
религии?
На ранних стадиях жизни человечества его развитие со­
вершается с величайшей медленностью, и нужны целые
тысячелетия для таких изменений, какие теперь протекают
за немногие годы. Новые приемы труда и познания выраба­
тываются так постепенно, что незаметно для людей входят
в их опыт и, Становятся нераздельною частью традиции, пере­
даваемой от отцов к детям как священные заветы. Целост­
ность религиозного мировоззрения ничем не нарушается.
Но каждый шаг прогресса облегчает дальнейшие шаги,
и мало-по-малу скорость развития возрастает. Она, наконец,

— 32 —

перестает быть неуловимой для каждого поколения в от­
дельности. Тогда- значение традиции становится уже не
столь безусловным и всеобъемлющим, как прежде, .а вместе
с тем и жизнь начинает не вполне умещаться в религиозных
рамках. Особенно сильное влияние в этом смысле оказывают
растущие меновые сношения между людьми.
Меновые сношения завязываются обыкновенно между об­
щинами. которые живут в различных природных условиях
и потому производят Неодинаковые продукты: прибрежные
рыболовы, степные кочевники-скотоводы, лесные охотники,
и т. д. Понятно, что они могут многому друг у друга на­
учиться и в области технических приемов, и в области по­
лезных знаний. Чем теснее делаются меновые связи, чем
более устойчиво мирными становятся формы обмена, тем
чаще различные заимствования друг у друга со всеми их
последствиями.
В раннюю патриархальную эпоху евреи не. знали метал­
лических орудий и пользовались каменными. Затем, придя
в соприкосновение с народом более высокой культуры, сумерийцами желтой расы в Месопотамии, они научились
применению металлов, которые выменивали на свои про­
дукты, главным образом, на скот. Очевидно, что полученные
путем обмена бронзовые и железные орудия были очень по­
лезны евреям, но в то же время не находились ни в какой
связи с их племенной'авторитарной традицией, т.-е. с их
религией ; точно так же и все знания, относящиеся к обра­
ботке металлов и техническим процессам, в которых глав­
ную роль играли металлические орудия, были весьма важны
для производства, но не имели религиозного характера, иоо
не были завещаны предками. Поэтому, иапр., как ни ши­
роко применялся железный нож н обыденной практике, но
в области культа, т.-е. общения с обожествленными пред­
ками для него не было места. Убивать жертвенных живот­
ных, назначенных для угощения этих властителей судьбы
народа, полагалось только каменным оружием; точно так же
и акт обрезания, знаменовавший вступление человека, в ре­
лигиозно-племенной союз, выполнялся каменным ножем. Эти
старинные инструменты были священны, хотя и весьма, не­
удобны; они сохранили свой религиозный характер или,
что то же, свою связь с авторитарной традицией ; тогда Как
Позднейшие, несравненно лучшие, оказались вне этой связи :
заветы чужих авторитетов не могли быть священны для
евреев.
То же самое наблюдается у всех народов: древняя от­
жившая техника сохраняется в области культа, как нечто
священное.

— 33 —

Так у многих племен, уже знакомых с более совершен­
ными способами добывания огня, налр., у индусов в эпоху
создания Вед, жертвенный огонь должен получаться непре­
менно путем трения кусков дерева: метод очень трудный,
йо «священный», т.-е. переданный от далеких предков. В
ваше время владетельные особы при коронации обязательно
одевается в меховые мантии, хотя бы было очень жарко:
костюм священный, ибо древние авторитеты ходили в зве­
риных шкурах, ив момент общения с ними надо сообразо­
ваться с их привычками. В эпоху оседлого быта в Пале­
стине, когда у евреев были уже дома, шатры оставались
священным видом жилища, обязательным в определенные
дни года («праздник кущей»): предки евреев при кочевом
быте жили в шатрах. Древние приспособления жизни от­
нюдь не «стали» религиозными объектами, когда на смену
им явились новые, а только остались таковыми, так как**
они перешли из тех времен, когда вся жизнь охватывалась
религией и производство не отличалось от культа1).
Возьмем еще пример йз областей знаний. У египтян ічч>мстрия и астрономия были священными пауками. Практи­
ческое. их значение было огромно: на них была построена
вся организация земледельческой Жизни Египта. Основу пло­
дородия страны составляли периодические разливы Нила,
явления стихийные, не только благодетельные, но и грозные.
Чтобы успешно справляться с ними, необходимы были, вопервых, точные расчеты времени, дослггавигиеея наблюде­
ниями над движением светил; во-вторых, грандиозные ра­
боты инженерного характера, — отведение излишка воды в
особые резервуары, устройство плотин, и т. п., для чего не­
обходимы были геометрические приемы измерения и соста­
вления планов; геометрия была важна также и просто как
«землемерие», в виду того, что разливы Нила стирали на
каждом шагу границы между земельными участками. Жре­
цы—наместники далеких предков И посредники в сношениях
с ними—хранили накопленные в ряду тысячелетий знания,
как религиозную тайну, как откровение богов. Но впослед­
ствии торговые энергичные греки сумели выведать эти
тайны и принести их к себе на родину. Могли ли они смо­
треть на приобретенные таким образом знания, как на нечто
*) В индусских священных книгах рассказывается, чю младшие боги при­
носили жертвы старшим богам, а старшие боги—самим себе. В религии Вед,
■ >к и в других религиях феодальной эпохи, ;кертва имеет характер оброка
•-ли дани, приносимой вассалами сюзерену. Но что, в таком случае, означает
* приносить жертвы самим себе? Этот вопрос, смущавший ученых, оказывается
очень простым, если иметь в виду, что культ есть не что иное, как остаток
древнего хозяйства: старшие боги «вели хозяйство всецело для себя самих»,
и больше ничего.
Фьгссофвя аиівьге ог.ѵта.

f

3

— 34 —

вполне однородное с другими частями своего тогда рели­
гиозного мировоззрения? Конечно, нет: египетские боже­
ства были им чужды и неинтересны, новые знания были
нужны грекам сами по себе, но никакого отношения к их
богам іг. овящеітой традиции н'е имели. а. следовательно,
были вне-религиозны.
Сохранились разные предания. связанные с одной тео­
ремой, практически весьма важной; теорема эта говорит,
что в прямоугольном Треугольнике квадрат длинной сто­
роны — гипотенузы — равен сумме квадратов двух более ко­
ротких сторон — катетов. Применения теоремы 1 могут быть
различные: и для определения величины участков земли,
и для измерения расстояний между пунктами, разделеннйми
каким-нибудь препятствием, и во многих других случаях.
У египетских жрецов эта формула выражалась соединением
символов трех главных богов : Озирис, бог Нила, означал
короткий катет, Изида, богиня земли —более длинный; Гор,
их сын, плодородие земли — гипотенузу. Полумифический
философ, грек Пифагор, согласно легенде похитил эту тайну,
у египтян, — она и называется с тех пор теоремой Пифагора.
Но что значили для грека.: Озирис, Изида. Гор? Он просто
отбросил их, и если даже принес гекатомбу (сто быков) богам
в благодарность за открытие, то, понятно,—греческим богам ;
а приписать нм теорему, выдать ее за их откровение было
никак уж невозможно. Она явилась греческому сознанию
только как «истина», и ничего больше.
Развитие производства и расширение связей между
людьми мало-по-малу настолько- подорвали стихийный кон­
серватизм общественной жизни, что и помимо заимствова­
ний со стороны прогресс, техники и знаний стал происходитъ
заметно для самих людей в виде, папр., разных «открытий»,
практических и познавательных, которые, возникают и усва­
иваются людьми уже на Памяти живущего поколения. Та­
кого рода «новшества» опять-таки"не могут войти в рели­
гиозную систему опыта, и даже обыкновеіто встречают со
стороны религиозного мышления серьезное противодействие:
старики, а особенно жрецы, наследники патриархов, храни­
тели традиция, борются против всего нового, не уклады­
вающегося в ее рамки, объявляют его «грехом» против’ богов :
«не тому учили нас деды» — их главный и на деле очень
сильный аргумент в этих случаях. Однако, практическая
выгода все чаще и чаще побеждает такие аргументы : какойнибудь улучшенный тип орудий или перемена в способах
запашки, посева и т. под. прививается вопреки всем уси­
лиям людей строгой веры, но разумеется как нечто вполнепостороннее, вполне чуждое этой вере.

— 35 —

Так на ряду с религиозным опытом н знанием зарождается
иная практика и иная теория, которые опираются не на пре­
дания прошлого, а на свою прямую полезность или убеди­
тельность. Мировоззрение раскалывается на две части : релилиозную и «светскую». Сначала и та. и другая одинаково
имеют жизненно практический характер, различаясь лишь
своим отношением к авторитету и традиции. Но затем «свет­
ское» мышление, развиваясь гораздо быстрее, захватывает в
свою сферу все более значительную часть трудового опыта
и постепенно вытесняет религиозное мышление из всей те­
кущей трудовой практики, из всего познания обыденных ве­
щей. Наир., астрономия и в своей религиозной, и в поздней­
шей «светской» стадии давала людям способы определять
•точные направления в пространстве и распределять время;
то и другое необходимо для целесообразного применения
труда. Когда к зачаткам астрономии, переданным священной
традицией, присоединялось гораздо большее количество поз­
же добытых данных, то уже вся астрономия переставала' быть
религиозным знанием, приобретала характер собственно «на­
уки», в которую входили и те первоначальные сведения, по­
скольку они оставались еще пригодны: две различных астро­
номии не могли сохраняться рядом.
Обыкновенно этот переход в каждой области знания от
стадии теологической к стадии научной сопровождался борь­
бою, иногда очень суровою. Консервативные группы и классы
■общества, проникнутые авторитарными стремлениями, отста­
ивали традицию веры, прогрессивные выдвигали светски-на■ у иное знание. Известно, какую жестокую борьбу вел католи­
цизм против новой астрономии. Еще в середине прошлого
ветка в Папской Области во всех школах преподавалась астро­
номия геоцентрическая, т.-е. ставящая еемлю в центре все­
ленной ; система Коперника Не допускалась там, как ерети­
ческая, несогласная с Библией. Так было и в других сферах
человеческой мысли.
Развитие светского мышления шаг за шагом обособляло
остатки религиозных элементов жизни в отдельную специ­
альную область культа и веры. Пмеігно таким путем религия
отрывалась от житейской практики, в которой опа некогда;
царила безраздельно; именно таким путем она приобретала
ту не-земную, небесную окраску, которая свойственна ей на
позднейших ступенях культуры вплоть до нашего времени.
«Земная» сторона жизни, сфера материального производства
н возникающих нз него технических, а затем отвлеченно об­
общающих знаний, постепенно была отвоевана светским мы­
шлением, отлившимся в формы науки н философии.

— 36 —

Что касается этих форм, то они выработались и опре­
делились также лишь долгим процессом развитая. Объеди­
нение новых «светских» знаний, их систематизация делалась
тем более необходимой, чем больше их накоплялось: удер­
живать в памяти множество разрозненных сведений и пере­
давать их от поколения к поколению было бы все труднее
и труднее; работа познания на ранних ступенях культуры—
самая тяжелая, и в ней экономия сил была нужна больше,
тем где-либо. Прежний способ систематизации, тот, который
свойствен религиозным мировоззрениям, разумеется, уже нс
подходил:' он состоял в том, что известное количество зна­
ний и предписаний связывалось с какой-нибудь божествен­
ной Или священной личностью в качестве ее заветов и от­
кровений,—скреплялось и объединялось -вместе авторитетом
этой личности; светские же знания как раз тем и характе­
ризуются, что они — не заветы и не откровения, что они
чужды священным авторитетам.
Новый способ систематизации был подсказан самой
жизнью. Разделение труда в обществе развивалось дальше
и дальше, особенно под влиянием растущего обмена; тру­
довые специальности обособлялись, а с ними специализи­
ровался И человеческий опыт. Естественно, что знания груп­
пировались сообразно разделению труда и опыта': у земле­
дельцев скоплялись разные сведения о свойствах растений
и почвы, о способах обработки земли, и т. под. ; у кузнецов—
о рудах и металлах ; у Лекарей—о полезных и вредных тра­
вах, о течении болезней и проч. Науки технические до сих
пор делятся но таким же трудовым специальностям, напри­
мер, сельскохозяйственные, металлургия, медицина.
Внутри каждой зарождавшейся науки знания группиро­
вались в той связи, в какой они легче всего запоминались
и передавались ; это и есть «логическая» связь, которая со­
единяет однородные вещи и разделяет разнородные. Она,
конечно, играла уже известную роль и в религиозной си­
стематике, но там только подчиненную : на первом плане
в силу крайнего консерватизма авторитарной мысли стоял
тот порядок, в каком разные откровения сообщались их первоисто’шиками — авторитетами ; поэтому во многих священных
книгах древности можно встретить такие своеобразные со­
четания мыслей, относящихся к весьма далеким одна от дру­
гой областям жизни, как в цитированной нами 22-ой главе
Второзакония. В светских знаниях логический порядок гос­
подствует уже безраздельно, это —основная черта: научной
и философской систематики.
Впоследствии логическая связь идет дальше отдельных
трудовых специальностей. Благодаря общению между про-

— 37

изводителями различных отраслей однородные факты и вы­
воды собираются из их опыта воедино и образуют науки
широко обобщающего характера. Так знания о небесных све­
тилах Имели: значение, с одной стороны, для земледельцев,,
которым они помогали целесообразно определять время их
работ, с другой стороны—для кочевии ков скотоводов в боль­
ших равнинах, как средство точно находить направление
пути, и особенно для торговцев, путешествующих по морю
и по суше; далее —для лекарей, опять-таки в качестве спо­
соба точно устанавливать время собирания тех или иных
лечебных трав, и'т. под. Все наблюдения и сведения этих
столь несходных специалистов, относящиеся к небесным
светилам, в конце-концов слились в одну обобщающую на­
уку-астрономию, а она в своем дальнейшем развитии стала
в свою очередь особой специальностью. Аналогичным образом способы измерения линий, углов, площадей были необ­
ходимыми знаниями для сельских хозяев —в распределении
участков, особенно при общинном быте; для судей-админи­
страторов — при решении тяжб из-за земли; для архитек­
торов и инженеров — при составлении планов и расчетов
па. постройки; также и во многих других отраслях обще­
ственной жизни. Где бы ни накоплялся опыт, касавшийся
методов измерения, он заключал в себе много общего, н •
течением времени был объединен в другую самостоятельную
науку — геометрию.
Дальнейшее стремление объединять и связывать опыт
разных отраслей труда и мышления повело к образованию
стоящей над отдельными науками, обобщающей их отрасли философии.
Еще глубже обособилась научно-философская мысль от
религиозной благодаря тому, что развила под влиянием но­
вых общественных условий новое понимание причинной связи
явлений, глубоко отличающееся от первичной авторитарной
формы причинности.
Авторитарная причинность, это, как мы знаем, автори­
тарное сотрудничество, превращенное в модель для связи
явлений: причина, как властная сила, «вызывающая» след­
ствие; следствие, как нечто низшее, подчиненное причине.
Религиозные мировоззрения целиком построены на. такой
схеме; всеобщий анимизм — ее самое яркое и широкое при­
менение. Поэзия полна И теперь ее остатками; не вполне
исчезли они, как увидим, и в философии. Однако, еще при
авторитарном быте зародилось иное понимание причинности,
гораздо более отвлеченное. Начало его лежит в тех ясе ме­
новых отношениях, которые первыми дали толчек и к обо­
соблению не-религиозного, светского мышления вообще.

В обмене товаров и современное сознание находит много
таинственного, загадочного. Маркс гениально раскрыл эти
тайны в знаменитой главе «Капитала.» о меновом фетишизме
и показал, что все они возникают на основе власти над
людьми их собственных социальных отношений. Мы рассмо­
трим ту сторону дела, которую Маркс не мог исследовать в
экономической работе: как Из той же власти социальных от­
ношений над людьми приходит особая форма причинности—
отвлеченная «необходимость».
Когда, человек пришел на рынок со своим товаром, то.
разумеется, он употребляет все усилия, чтобы продать как
можно дороже, а затем купить то, что надо как можно де­
шевле. В этом своем стремлении он враждебно сталкивается
и борется с другими продавцами — покупателями, из кото­
рых каждый подобно ему самому направляет все усилия
к своей личной выгоде. Каков будет для каждого результат
усилий? Пусть Иван, как продавец, противостоит покупа­
телю Петру; первый и физически сильнее, и гораздо умнее.
и морально выше второго, наконец, даже экономически
превосходит его богатством. Значит ли это, что он непре­
менно выйдет победителем из борьбы и заключит сделку с
большей выгодой, чем его противник ? —Отнюдь еще нет.
Очень возможно, что все выйдет как раз наоборот. Вопрос
решит рыночная конъюнктура, т.-е. силы самого рынка. Если
конъюнктура окажется благоприятна для Петра, человека во
всех отношениях более слабого, то он и победит, выгода
сделки достанется ему; Ивам несмотря па все свое превос­
ходство потерпит поражение, понесет убытки и в худшем
случае - даже разорение. Независимо от воли обоих контр­
агентов, на рынке существует' определенная цена на товар,
и оба они вынуждены ей подчиняться. Такова экономиче­
ская необходимость.
На рынке экономическая необходимость стихийно и
властно определяет результаты действий человека- Но она
же обусловила и самые эти действия,—привела человека па
рынок. ' Он — товаропроизводитель — является самостоятель­
ным хозяином в своем хозяйстве, производит, что хочет и
как хочет. Но он необходимо должен или на рынок прода­
вать товар и покупать орудия, материалы, средства потребле­
ния, чтобы продолжать производство. Эта необходимость ле­
жит в общественном разделении труда, в том, что каждый
живет не своим личным, а общественным трудом и вне сотрудничества с другими жить не может, ибо не в силах
проігзводнть в своем хозяйство все нужное- для него. Его
самостоятельность всецело подчинена власти общественных
отношений, связывающих его с другими людьми; эта власть

— 39 —

и заставляет его выходить из рамок своего хозяйства, где
он делает, что хочет, и знает заранее результаты своих дей­
ствий,—толкает его на рынок, где он вынужден подчиняться
не им созданной конъюнктуре и не может знать заранее, ка­
ковы будут результаты его действий.
Итак,1 в меновых отношениях экономическая необходи­
мость, внешняя для человека и ему чуждая, определяет ц
его поступки, и объективные следствия этих поступков. В
чем она состоит, откуда происходит,—это для него остается
неизвестным, потому что он, находясь на рынке в борьбе с
другими товаропроизводителями, не может видеть того со­
трудничества, которое скрыто под этой борьбой: общество,
как трудовое целое, находится за пределами его мысли,—ей
доступны только отдельные частные хозяйства. Значит,
власть социальных отношений, которая над ним тяготеет,
не может- быть им понята как живая экономическая связь
людей и представляется ему как необходплюсть,—и только :
пустая голая отвлеченная необходимость, без всякого кон­
кретного социального содержания. Такой является для това­
ропроизводителя экономическая причинность.
Сравним ее с прежней авторитарной причинностью в
обществе. Если властитель—патриарх, царь, рабовладелец говорит своему подчиненному : «сделай мне платье», и тот
повинуется, то здесь простое соотношение: повеление—при­
чина., исполнение—следствие ; то и другое неразрывно свя­
заны в данной общественной организации,—причина прямо
и безусловно определяет свое следствие. Если же на рынке
Иван говорит Петру: «дай мне платье за полфунта серебра»,
и Петр это делает, то соотношение между7 фактами иное, іюраздо более сложное. Заявление Ивана и здесь—причина, дей­
ствие Петра—следствие, но в первом нет властности, во вто­
ром—подчиненности : и первое, и второе зависят от конъ­
юнктуры рынка. Иван предлагает за платье полфуита се­
ребра, а Петр берет их и дает платье потому, что такова,
цена, существующая в данный момент на рынке; оба оди­
наково ей подчиняются и оба одинаково находят ее готовой
независимо от своей воли. Если бы была иная цена,—Иван
был бы принужден предложить больше, или Петр был бы
принужден взять меньше. Но что значит—на рынке цепа
такая-то или иная? Это именно и есть необходимость для
покупателя за товар платитъ столько-то: экономическая не­
обходимость рынка . Ола определила собою как причину предложение со стороны Ивана, так и-следствие—продажу
товара Петром. Она стоит н над причиной, и над следствием,
она связывает их, как невидимая, но непреодолимая законо­
мерность ; ее нельзя отожествитъ с той или иной вещью, с

— 40 —

тем или иным явлением, нельзя сказать: «вот она.здесь»,
или «вот опа там»; она всюду скрывается за ними, но не
сливается с ними так, как власть организатора сливается с
его личностью; она есть отвлеченная необходимость, а не
конкретная связь сотрудничества в авторитарной общине.
Подобно старой форме причинности, новая из экономи­
ческой области переходит на все другие сферы опыта и как
готовая модель применяется к соотношениям, вещей и про­
цессов природы. К этому приводила та потребность в эко­
намин мышления, благодаря которой человек стремится
везде применять раз уже выработанные способы мышления.
Эти способы прежде всего даются людям их социальной
связью, которая и становится основною для понимания связи
всех явлений. Русский язык заключает в себе поразительное
по ясности признание такого закопа мысли: он обозначает
Природу, вселенную словом «мир», которое есть не что иное,
как название общины; оно и сейчас еще сохранило это
значение в крестьянской речи.
Сопоставим теперь применение старой и новой схемы
причинности к одним и тем же фактам опыта.
В «Илиаде» есть эпизод, изображающий наводнение.
Одна из рек Троянской области вышла из берегов, к боль­
шому ущербу для осаждавших Трою греков. Народное твор­
чество по схеме авторитарной связи представило событие
таким образом: бог реки (ее «душа») сочувствовал троянцам
и, рассердившись на Ахилла, направил воды против него.
Цепь причинности не восходит дальше речного властителя,
потому что других причин грекам не удалось заметить. Если
бы они их нашли, цепь была, бы'длиннее, йб в ту феодально­
родовую эпоху греческой жизни была бы построена все-таки
непременно по авторитарному способу. Напр., допустим, на­
воднение было вызвано ветром, дувшим со стороны моря и
нагнавшим морскую воду в устье реки. В таком случае кар­
тина, для наблюдателя грека или троянца получилась бы
такая : Бог ветра приказал ему дуть с моря на реку. Ветер
повелел воде течь вверх по роке и выйти из ее берегов. Вода
«вызвала» смерть тех греков, которых опа застала врасплох,
и смерть («Ѳаѵато;», божество пли дух смерти) «повелела»
их душам покинуть тела. Для представителя меновой эко­
номической систеіші события. Ио существу такие же, пред­
ставились бы в ином виде. Он сказал бы. ггго в силу есте­
ственной необходимости причина, которой он пока еще не
мог установить, породила, движение ветра против течения
реки. Это движение необходимым образом обусловило под­
нятие уровня воды, и вода, затопив людей, так же необхо­
димо причинила прекращение их жизни. И ветер, и года.

— 41 —

принимаются как нечто пассивно бездушное, неспособное не
только к собственной инициативе, но даже и к исполнению
чьей-либо воли, ибо, чтобы исполнять чужую волю, надо
ее раньше воспринятъ и понять, а это для мертвых стихий
невозможно. Что же касается потонувших людей, то и они
умерли не потому, что их души услышали властный призыв
«Талатоса», а тоже в силу роковой необходимости, высту­
пающей каждый раз, как вода затопляет тело.
Легко видеть, что между двумя схемами разница не
только в самом значении, которое дается здесь и там связи
событий; есть еще иная разница, очень важная, хотя и за­
висящая от первой. В авторитарном понимании связи цепь
причин всегда имеет определенное начало, дальше которого
восходить по ней не приходится: в нашем примере эта. «пер­
вая причина» есть властная воля духа ветров: он «велел»
ветрам дуть так, а не иначе, но почему велел.—об этом спра­
шивать уже нет надобности,—так захотел, и кончено; авто­
ритарный произвол не требует объяснений. Если дух ветров
сам—божество подчиненное, если он иногда действует по
приказанию высших богов, как в известном эпизоде «Эне­
иды», где он поднимает бурю на море, чтобы потопить тро­
янский флот по поручению царицы неба, Юноны, то и
тогда существо дела не меняется, только «первой причиной»
является произвол другого властителя. Как бы ни удлиня­
лась цепь авторитарных причин, опа неизбежно приводит
к начальному звену в образе какого-нибудь личного произ­
вола, творческого или разрушительного, но представляющего
безапелляционную власть. Так во всех развитых религиях
история мира начинается обязательно с творящей его перво­
причины, для которой искать дальнейших причин не только
бесполезно, но даже безумно. И такое ограничение при чин­
ной цепи вытекает из самого строения авторитарной орга­
низации, которая послужила для нее моделью. Там цепь
авторитетов может быть иногда довольно длинной ; напри­
мер, при феодализме от крестьянства --- главы своей семьи
до императора или папы идет много звеньев вассально-сю­
зеренной связи, но она необходимо заканчивается на какомнибудь высшем властителе, никому не подчиненном, объеди­
няющем всю социальную систему. Без такой центральной
личной воли немыслима авторитарная организация, а когда
по ее образу и подобию формируется человеческий опыт,
то без аналогичной первопричины немыслима ого стройная
система.
Но к отвлеченной причинности — необходимости — такое
ограничение не относится, потому что она возникла ив со­
вершенно друпгх социальных отношений. Меновые свя.зи

— 42

мш ут развертываться без конца, они не тяготеют ни к какому,
конечному звену, и скрытая в Них экономическая необхо­
димость никому нс подчиняется: опа не дает пункта оста­
новки для человеческой мысли, не приучает ее успокаи­
ваться в исканиях на каком-либо личном произволе.
И причина, и следствие здесь в равной мере подчинены
необходимости : если она вызвала за причиною следствие,
то она вызвала и самую причину вслед за другой, ей пред­
шествующей причиной, и точно так же эту другую—за тре­
тьей, л т. д., без конца. Безличная и равнодушная ко всем
причинам-следствиям, она развертывает их цепь неогра­
ниченно вверх и вниз, в прошлое и в будущее. С этой точки
.фения не может быть предела исследованию.
Ясно, это эта форма причинности несравненно прогрес­
сивнее, чем авторитарная, что она толкает познающую мысль
дальше и дальше, не давая отдыха, тогда как та, напротив,
останавливала ее при первой возмолшостй на какой-нибудь
высшей и потому «неисповедимой», неприкосновенной для
познания причине.
Так как научно-философское мышление зародилось и
развивалось на основе обмена и ускоренного технического
прогресса-, то понятно, что оно с самого начала стало прони­
каться более отвлеченным пониманием причинности; этой
тенденцией оно все больше и глубже обособлялось от мы­
шления религиозного, в котором нераздельно господствовала
старая форма причинной связи.
Однако, было бы ошибочно думать, что научно-философскоб Мышление тал сразу и освободилось из-под власти ста­
рой. схемы причинности. Отнюдь нет: между двумя типами
причинности в историческом развитии резкой границы не
было: один постепенно переходил в другой, через промежу­
точные смешанные формы. Так, например, древним грекам
самая «необходимость», которую они называли Мойрой («доля»,
судьба, ' рок), представлялась не просто голой безличной
«вязью событий, а суровым, непреодолимо сильным божеством
с неясными чертами. Наоборот, в деизме XVII — XIX века
авторитарная первопричина вселенной — божество, создавшее
природу с ее законами, настолько обезличено и лишено
всякой живой определенности очертаний, настолько отвле­
ченно и схематично, что его трудно уже отличить от голой
необходимости.
Для критики различных философских идей очень важно
узнавать остатки авторитарного мышления во всяких, часто
очень тонко замаскированных формах. Наиболее заметный и
и безошибочный признак, это—его стремление остановить
познание на какой-нибудь первой причине, уже пе подле-

— 43 —

жащсй исследованию. У Канта в «Критике чистого разума»
так называемые «антиномии» состоят в том, что с одинаковой
на вид убедительностью можно доказывать прямо противо­
положные точки зрения. Одна из антиномий сводится к тому,
что можно утверждать существование свободной воли, не за­
висящей от каких-либо причин, но также утверждать,, что
цепь причин непрерывно бесконечна и свободной воле в
ней нет места. Легко сразу догадаться, что первое из двух
положений основано на.авторитарном понимании причинной
связи, и при ближайшем анализе так оно и окажется. Рав­
ным образом авторитарного происхождения в другой анти­
номии тезис о том, что мир ограничен во времени, имел
свое начало и будет иметь конец (антитезис: мир вечен).
Нам еще не раз придется иметь дело с подобными схемами
в философии.
На протяжении целого ряда веков прогресс научно-фи­
лософского мышления шел через его внутреннюю к внешнюю
освободительную борьбу с пережитками авторитарной си­
стемы. Борьба не закончена и теперь.
Итак, религиозное мировоззрение охватывало весь опыт
людей, пока вся жизнь их лежала в рамках авторитарной
традиции.
Когда меновые связи различных племен и пародов, а
затем ускоренное развитие техники стали заметно для людей
расширять их опыт за пределы этой традиции, тогда на ряду
с религиозной системой омыта стала зарождаться впе-релпгиозная, Светская». В дальнейшем развитии эта последняя
приняла формы разных наук и философии.
Мало-по-малу светское мышление завоевало господство в
практически-обыденной жизни людей и стало считаться обла­
стью «знания» вообще, а религиозное оторвалось от системы
труда, приобрело «неземной» характер if сделалось специ­
альной областью «веры».
Расхождение этих двух областей усилилось благодаря
выработке повой формы причинности/В меновых отноше­
ниях людей над ними властвует экономическая необходи­
мость, определяющая как их действия, так и результаты
этих действий. Во образцу ее люди стали понимать связь
всяких явлений ; они стали принимать, что следствие не
просто «подчинено» причине, а что оба они равно подчинены
стоящей за ними и связывающей их необходимости. Эта
необходимость сама по себе не имеет никакого конкретного
содержания,—ойа сеть необходимость, и только. Такова от­
влеченная форма причинной связи, свойственная меновому
обществу.

— 44 —

Эта форма' причинности отличается от авторитарной и
тем, что не ставит никакого предела цепи причин-след­
ствий, тогда как та для всякого ряда причин стремился найти
•начало в какой-нибудь властной и свободной воле. Отвле­
ченная форма таким образом познавательно-прогрессивна,
авторитарная—консервативна по своей 'внутренней тенденции.
В научно-философском мышлении отвлеченная причин­
ность стала развиваться с самого начала, но даже и там
далеко не сразу получила преобладание над авторитарной
причинностью. В борьбе между той и другою познание
прошло через целый ряд переходных и смешанных форм,
которые не исчезли еще в настоящее время.

ГЛАВА I.

Что такое материализм.
Природою человек называет бесконечно развертывающееся
поле своего труда.— опыта.
Природа, труд — простые, всем знакомые понятия, не
правда ли? Да, но только для философии обыденной домаш­
ней, которая довольствуется привычным и не исследует его.
Когда произносится слово «труд», каждый представляет
себе усилия, направленные к какой-нибудь цели: работу
слесаря, крестьянина, сапожника, учителя и т. д. Дальше
таких отдельных частных видов труда- Мысль обывателя не
идет; вопрос о труде в целом не выступает в его ётонаиии.
Труд в целом, это—активность всего человечества в исто­
рической связи всех его поколений. Можно ли говорить о
цели этого труда? Казалось бы, нет: каждая конкретная
человеческая деятельность имеет свою цель, и все эти цели
различны: для рабочего иная, чем для крестьянина, для
сапожника иная, чем для учителя; тогда они так далеко
расходятся одна от другой, что как будто страто даже
сравнивать. И, однако, за всеми субъективными несходными
целями скрывается одна объективная задача, одно общее
направление труда.
Все виды труда сводятся к тому, что человек изменяет
соотношения каких-либо элементов природы : перемещает их,
устанавливает между ними новые взаимодействия и т. под.
Исследуя каждую конкретную работу, мы найдем в ней это
содержание, но никакого иного. Различны объекты и методы,
существо же дела остается одинаковым.
Далее. Человек изменяет соотношения элементов при­
роды так, чтобы они соответствовали его потребностям и

— 45 —

стремлениям, чтобы они служили его интересам. Другими
словами, он организует эти соотношения сообразно своей
воле к жизни и развитию. Следовательно, труд в целом орга-,
низует мир для человечества.
Гаков объективный смысл труда, существующий для кол­
лектива, но обычно еще ускользающий от сознания лично­
сти, от узкого дробного мышления современного индиви­
дуума. Чаще всего смысл этот выражают схемой авторитар­
ной связи: человечество подчиняет себе природу. Однако,
это — метафора, потому что подчинение предполагает не
только волю организаторскую, но также волю исполнитель­
скую, а по отношению, наир., к машине самое понятие
<воли» не подходит.
Труд есть усилие, т.-е. он непременно преодолевает ка­
кое-нибудь сопротивление, иначе это и не был бы труд.
Природа, как. объект всех усилий человечества, есть мир
сопротивлений или, что то же, царство материи.
Бесчисленные философы буржуазного общества рассу­
ждали о материи, нс видя того основного элементарного
факта, что «материя» соотносительна труду, что эти два по­
нятия связаны неразрывно и немыслимы одно без другого.
А между тем в этом так легко убедиться.
Посмотрите, что люди называли и называют «материаль­
ный», что —«не материальным»? Долгое время воздух счи­
тали нематериальным, потому что он при обычных условиях
не оказывает сопротивления человеческим движениям. Одно
из древнейших: доказательств его материальности был опыт
с завязанным надутым пузырем,—именно противодействие
такого пузыря давлению руки. АГы все привыкли называть
нематериальными тень, мирам:, оптические изображения,
получаемые от зеркал или в камере-обскуре, несомненно, с
такой же точки зрения 1). Представления, образы воспоми­
наний, призраки сна обычно признаются не-материальными.
потому что в них не находят сопротивлений, и т. под.
Если бы мы попали в такой мир, где все делалось бы
само собой по нашему желанию, без всякого усилия с нашей
стороны, то мы воспринимали бы его как не-материальный.
Для ясности полезно отметить, что идея- «материи» со­
относительна именно общественному труду, выражает со­
противление, на которое наталкивается активность отнюдь
не только индивидуальная, по социальная. Образы сна мо­
гут оказывать величайшее сопротивление моим личным уси*) Если мы могли чувствовать то очень слабое—около 4 миллиграммов ?
квадратный метр—давление, которое оказывают лучи сольца на тела, ими оси іцаемые, то свет солнца не -казался бы кам «те-матернальвым».

— 46 —

лиям в борьбе с ними. но доя коллектива они н'е предста­
вляют противодействия в ряду других противодействий, и
потому характеризуются, как нематериальные. Зубная боль
. может быть удалена из сознания только величайшим усилием
воли самого больного, но с этим сопротивлением он один,
имеет дело; материален же зуб с его нервом, на которые
может быть направлена активность и других людей, напр.,
дантиста. Вообще, материя есть общезначимое сопротивление
человеческим усилиям, объект коллективного труда *).
В физике материя характеризуется своей «инерцией»,
т.-е. своим сопротивлением действию силы. Но легко ви­
деть, что самое понятие «силы» есть результат основной
метафоры, перенос еящей в природу образ человеческого
усилия. Следовательно, научное понятие материи, если рас­
крыть его действительное содержание, вполне соответ­
ствует тому обще-философскому, которое мы изложили.
Но даже из философов XIX века один Маркс умел ясно
понять, что материя, это — объект производства, в чем и со­
стоит ее сущность. Потому Маркс и назвал «материализмом»
свое социально-философское учение, которое в производстве
находит основу и причину общественного развития.
Итак, организуя для себя мир, человечество сталкивается
с материальностью природы, т.-е. с ее сопротнвлеттем орга­
низующей активное™, пли труду. В этом универсальном
факте лежит начало одной из двух главных линий 'философ­
ской мысли, именно так называемой материалистической.
Чтобы бороться с материей, чтобы преодолевать сопро­
тивления природы, для этого труд должен обладать плано­
мерностью ; чтобы организовать мир, он сам нуждается в орга­
низованности. -Даже в простейших процессах производства; —
допустим, дело идет о том, -чтобы срубить большое дерево,—
необходимо соединение рабочих сил н руководство, основан­
ное на знании- Людям надо знать свойства дерева и орудий,
иметь обдуманный план, для всех обязательный в преде­
лах работы, и, конечно, находиться во взаимном общении,
приспособляющем действия каждого к действиям других.
Эти условия--знания, план, обязательность известных отно­
шений, общение путем речи, жестов и других символов —
*) Когда мы признаем материальной какую-нибудь отдаленную звезду, ко­
торая никогда, может быть, не станет полем человеческой работы, мы этим
просто выражаем убеждение, что в случае, если бы к этому объекту был при­
ложен труд, то оказалось бы налицо я сопротивление. Когда-то люди думали
так и о небесном своде, который они представляли себе полем деятельности
богов, т.-е. своих старших властных сотрудников. <Пе материальное», это соб­
ственно означает- то, что ни при каких мыслимых условиях не может стать
ейъеі.ТОМ труда,-

47

суть идеологические элементы, посредством которых органи­
зуется выполнение технической задачи.
Таким образом, над «техникой» возвышается «идеология ■
Но она отнюдь не представляет чего-либо более существен­
ного, чем самый труд, который ода организует. Мы уже ви­
дели, как прямо из него возникли ее первые зародыши—корни
человеческой речи, примитивные слова-понятия. В даль­
нейшем, правда, выделяется особая область идеологической
работы ; но это также труд—исследования, размышления,
выражения опыта в символах речи и искусства, выработки
норм и т. д. Сущность его состоит также' в целесообразном
усилил, он преодолевает сопротивления, только иные, чем
те, с которыми имеет дело основной, технический процесс.
Какие же именно сопротивления? Нередко очень большие :
мы уже видели, что работа обдумыванья, расчета и т. под.
для человека слабой культуры—самая тяжелая. Это -сопро­
тивления, лежащие в собственной природе социально-трудо­
вого существа. Представления, понятия не так-то легко под­
даются организующей их работе мысли; слова, и образы не
без противодействия укладываются в систему литературного
произведения, величины—'в схему математического вычисле­
ния и т. под. Физиологическая' психология доказала, что
«волевое внимание», т.-е. усилие, составляющее,основу всякой
идеологической работы, есть нервно-мускульный процесс,
как и обычный «физический» труд 1).
Так как сопротивление усилию—это и есть «материаль­
ность», то очевидно, что мышление., так называемая «духов­
ная сторона» человека, при известных условиях оказывается
само не лишено материального характера. Человек борется
с царством материи, но он и принадлежит к этому царств;. .
Человеческий «дух» является материей для того труда, ко­
торый на него направлен, который его изменяет, организует.
♦) В акте волевого внимания участвуют, с одной ^стороны, мышцы крове­
носных сосудов, управляющие распределением питания в разных частях мозг і
посредством большего или меньшего притока крови, с другой.?—самые различ­
ные произвольные мышцы, функция которых связана с предметами ' размышле­
ния. Например, когда человек обдумывает план какой-нибудь физической работы,
нервный ток идет от двигательных центров к тем самым мускулам, которые
должны будут сокращаться при этой работе, но ток слабый, недостаточный,
чтобы вызвать их заметные движения. Огвлече.чное мышление сопровождается
нервным токЛі к мускулам языка, рта, гортани, участвующим в процессе речи;
припоминание мелодии—нервным током к голосовым связкам, от сокращения и
напряжения которых зависят воспроизведение мелодий голосом, и т. п. Вообще
мысль о каком-нибудь действии есть уже его неполное, ослабленное воспроиз­
ведение в организме: в нервных центрах, в проводниках. ведущих к соответ етвеппым мускулам, а отчасти и в самых этих мускулах. Мысль, это — сокра­
щенное действие.

— 48 —

Философия зарождалась в ту эпоху, когда организовать
нашгло—властвовать. Естественно, что «идеи», т.-е. понятия
и нормы, которые, организуют человеческую природу, воспри­
нимались, как нечто высшее, господствующее над нею, а.
не как простое орудие труда, борющегося со стихиями. Отсюда
возникла вторая линия философского развития—идеалисти­
ческая.
Попробуем представить себе, в возможно упрощенном
и чистом виде, ту логику, тот общий путь мысли, который
приводил бы к материализму или к идеализму.
С первого взгляда дело очень просто. Пусть вся мысль
человека, все его внимание поглощены одной стороною
опыта, и во всем, что он познает, о чем он думает, он видит
только инертные сопротивления живой актпьпости труду
и мышлению. Тогда, он придет к выводу : «все есть материя».
Односторонность б другом направлении таким же способом
дает обобщение: «все есть идея» или «все есть дух». Но
будет ли это в действительности какая бы то ни была фило­
софия?
Задача философии состоит в том, чтобы стройно систе­
матизировать опыт, подвести ему итоги и выяснить его Связь.
Предположим, что какой-нибудь хозяин решил привести
в известность и в порядок свое имущество, а, чтобы лучше
выполнить дело, начинает с того, что половину вещей
выбрасывает за окно. Что сказали бы вы о таком хозяине?
Что он, очевидно, сощел с ума. С отдельным человеком это
может случиться. Но приписать подобный образ действий
философским течениям, развивавшимся в ряду веков, уси­
лиями многих и многих тысяч людей, было бы—не правда
ли?—по меньшей мере, странно...
Между тем именно так выходит в изображенных нами
наивных схемах. Видеть в мире только .материю, только
сопротивления, это значило бы просто отбрасывать все
остальное, а прежде всего—самый труд, ту живую актив­
ность, практическую и познавательную, объектом которой
шляется материя. Это было бы не только неправильно, а
просто немыслимо: всякое сопротивление предполагает то,
чему оно сопротивляется; и мир, в котором нет ничего,
кроме материи, в таком случае был бы не лучше, чем палка
всего об одном конце. Ясно, что действительная логика
материализма,—а также, разумеется, идеализма,-^не может
«водиться к голой неполноте и односторонности мышления,
хотя некоторые противники материализма, и понимают его
приблизительно в таком роде.
Однако чистый в последовательный материализм, на
самом деле, принимает, что «все есть материя», как и чистый,

49
законченный идеализм полагает, что «ьсс есть дух». Сле­
довательно, мы еще должны найти тот метод мысли, которым
она может естественно и законно получать подобные выводы,
окажутся они в конце концов истинными для на самих
или нет.
Пусть вы наблюдаете явления, которые принято пони­
мать, как нематериальные, наир., вашу собственную волю,
знакомую вам в качестве активности, а не в качестве сопро­
тивления. Приходит материалист,-скажем, греческий урилософ Демокрит,—и говорит вам : «а в суіцноети и ваша
*
воля
материальна»,- Вы удивляетесь ; он тогда поясняет вам,
что душа человека состоит из атомов особого вида—гладких,
круглых, весьма подвижных ; движения этих атомов произ­
водят все явления жизни, в том числе и волю. Если бы вы
стали возражать ему, что вы прекрасно знаете свою психику
и не находите там никаких атомов, он вам ответил бы, при­
мерно, так : «вы ошибаетесь, вам только кажется, что вы
знаете,—вы не видите того, что она есть на самом деле;
люди вообще не видят того, что скрыто в глубине явлений.
Вот вы видите меня, разговаривающего с вами; но если бы
вы даже изрезали меня па мельчайшие кусочки, вы не нашли
бы во мне моих мыслей, а значит ли это, что они там
*
не
существуют?» Прав или не прав Демокрит в своей гипотезе
о душевных атомах, но вы должны считаться с логикой его
мышления, которая принадлежит не ему одному, а в той или
иной мере всем людям эпох, вырабатывающих философские
мировоззрения.
Теория Демокрита есть своеобразное объяснение душевных
процессов. В чем смысл и сила этого объяснения? В том, что
на место воли, чувства, восприятий и проч. Демокрит подставил особый род материи, нечто совершенно не похожее
на эти явления, но, по мнению Демокрита, составляющее
их сущность; а знать сущность, значит попять явления,
принципиально объяснить их. Но разве можно в познании
вместо одного подставлять другое? Очевидно, да; иначе
Демокрит не стал бы так делать, или, ио крайней мере, никто
не стал бы его слушать и обсуждать его теорию. Философ
применил,—удачно или неудачно, это вопрос другой,- прием
законный с точки зрения других людей,—метод подстановки.
Итак, исследуем найденный метод. С формальной стороны,
он кажется довольно странен: взять изучаемый предмет
и заменить его чем-то другим, заявляя в то же время, что
он и есть это другое, так что раз оно будет изучено, том
самым данный предмет будет объяснен и понят. Однако мет^д
подстановки чрезвычайно широко распространен и в обыден<FEJ4<C<4J м; пяівого опыта

Д

— 50 —

ном, н в научном мышлении; он так привычен, что его боль­
шей частью даже нс замечают.
Вот, напр., вам говорят: «возьмите такую-то книгу; она
блестяще написана, полна. остроумия, в ней есть глубокие
мысли». Ни вы, ни ваш собеседник не обращаете Внимания
на то, что если в первом из двух предложений' говорится
о самой книге. то в следующих вместо нее подставлено нечто
совсем иное. Книга есть материальный комплекс, она со­
стоит из бумаги, тилоі’рафской краски, клея и г. под. Во
всем этом ни самым точным химическим анализом. ни при
помощи микроскопа, даже новейшего улыра-микроскопа,
вы не откроете ни остроумия, ни глубоких мыслей ; характериальный комплекс идейным или обратно, принимая, что
саннем и чтением книги; но вы спокойно замещаете ма/геесть колебание частиц тела»; это—теория, объясняющая тепэто—«то же самое».—В физике можно прочитать, «что теплота
есть колебание частиц тела»: это—теория, об'пеняющая теп­
ловые явления. Но всякий хорошо знает по опыту, что такое
теплота, и для всякого очевидно, что в ней пет ни малейшего
сходства с колебанием каких-нибудь частиц; тем не менее
тожество признается.
На каком же основании делаются подобные замещения"
На том, что они бывают познавательно-полезны. Заменяя ма­
териальную книгу идейными переживаниями, которые вызы­
вают ее чтением," можно предвидеть ее социальные резуль­
таты ; подставляя вместо неопределенных тепловых элемен­
тов колебания молекул тела, удается выяснить закономер­
ность тепловых процессов: и если бы атомная теория души,
предложенная Демокритом, была верна, то опа. помогла бы
научному, овладению психическими фактами, как помогает
ему нынешняя психо-физиология, подставляющая не круг­
лые атомы, а нервные к летай с ветвящимися отростками и
волокнами.
Но чтобы вполне понята метод подстановки и оценить
его значение, надо знать, откуда он взялся. Человечество не
выдумывает своих методов познания, оно получает нх из
жизни; это вполне оправдывается и на методе подстановки.
Он возник вместе с началом самой идеологии, когда общении
людей приняло форму речи.
В процессе речи люди взаимно «объясняют» друг другу
свои действия, чувства, ощущения и взаимно «понимают»
друг друга. Достигается это таким путем, что под произно­
симые слова подставляется определенный «смысл», опреде­
ленное содержание, которое с самими словами, как звуками
или комплексами движений голосовых мускулов,, не имеет
ничего общего, Что общего между словом «топор» и реальным

— 51

топором или éro живым образом в сознании? Таково- обычное
свойство «символов», среди которых слово—наиболее типич­
ный образец. Когда человеческой мысли удалось отличить
символ от его содержания, тогда «подстановка» оказалась
налнио 1).
В этой первичной подстановке слово, а затем и жест, и
всякий иной символ, рассматривается как «внешнее проявле­
ние», само ио себе не существенное, а смысл его—как нечто
«внутреннее», в нем скрытое и притом существенное, т.-е.
то, с чем именно и (надо практически считаться. Это различие,
в разных степенях и оттенках, всегда имеется и в других,
дальнейших, более сложных видах подстановки. Материально
книга может быть толстой или тонкой, напечатанной таким
иля иным шрифтом, это—только «внешность», вещь «не суще­
ственная», а. «сущность» книги состоит в ее содержании.
Точно так же «сущность» явлений теплоты состоит в движении
молекул, и надо исследовать эту «сущность», чтобы объяснить
ее наблюдаемые «проявления», как бы расшифровать их сим­
волику.
Развитие подстановки часто смешивают с развитием пред­
ставлений о «душе» или о «психике», о «сознании». Но яі
самом деле туг только один из частных случаев подстановки,
правда, очень важный и типичный, дающий особенно много
для ее понимания.
В первоначальном анимизме душа являлась простый по­
вторением человека, его наивным удвоением, как и душа
других предметов. Но она представлялась уже существеннее
тела, она была объяснением его действий, как их внутренняя
причина. Поэтому, по мерс того как мышление отделяло в
общении людей "выражающие символы от их содержания,
оно относило их внешнюю сторону—самые слова, жесты и
т. под.—к внешней, менее существенной стороне человека,
к его телу, а внутреннюю их сущность, образы вещей, чув*) Не надо думать, чтобы это было просто и легко. Для примитивного
конкретного мышления такое разграничение прямо невозможно ; для него слово
к смысл его нераздельны, постоянно сопровождают друг друга, и нет повода
задумываться над отвлеченным вопросом об их различии. Что поставило перед
людьми этот вопрос? Я не берусь ответить с уверенностью, но позволю себе
высказать одно предположение. Война и обмен приводили в соприкосновение
людей, говоривших на разных языках. Слыша незнакомую речь я наблюдая
действия чужих людей, человек видел, что их слова имеют смысл, одинаковый
с некоторыми словами его родного языка, т.-е., что одно и то нее содержание
может выражаться несходными символами: «отец», птпір, н т. под. Этим спосо­
бом и тот, и другой символ отделялись от своего содержания. К тому же людям
часто было практически важно, слушая незнакомые слова чужеземцев, дога­
дываться об их значении, другими словами, уже сознательно искать, что сле­
дует «подстазть» под эти слова.

4

— 52 —

едва, стремления—к его душе. Этим способом душа малопо-малу вся свелась к тому содержанию, которое выража­
лось символами в общении людей, и потеряла свои физиче­
ские черты, стала тем, что обозначают словом «психика». Про­
цесс шел постепенно, через долгий ряд переходных этанов.
Физический облик души тускнел, бледнел, становился все
воздушнее; одна за другой, у нее отнимались органические
функции, раньше ей принадлежавшие. Так, потребность в
пище долго приписывалась душе, очевидно, как весьма су­
щественная для организма и господствующая над другими
потребностями, а значит, связанная специально с органи­
заторским началом: «душа не больше ли пищи, а тело оде­
жды?» спрашивал религиозный мыслитель, евангелист. II еще
Декарт искал в человеке особого органа, который специально
связывал бы душу с телом ; он находил его в одном из отрост­
ков мозга—шишковидной железе, представляющей в действи­
тельности лишь невинный остаток третьего глаза наших да­
леких предков. Даже теперь понятия о душе гораздо более
разнообразны, и у большинства людей гораздо более материа­
листичны, чем это обыкновенно замечают.
Во всяком случае «душа» не создана подстановкой, а
только преобразована сю из физической вещи в чисто психи­
ческий комплекс ; при этом ее организаторская роль в жизни
перестала быть непосредственно понятной; возник трудный
вопрос, каким способом нематериальный властитель упра­
вляет материальным организмом. Вопрос этот вызвал целый
ряд различных объяснений, в большинстве сводившихся к
новым применениям все того же, ставшего привычным, ме­
тода. подстановки. Материализм древности, а также наиболее
последовательные системы материализма в новое время под­
ставляли под психические процессы такую или иную ато­
мистику. Путъ подстановки удлинялся и как бы заворачи­
вался назад: если за физическим телом скрывается или.
точнее, если при его посредстве выражается нематериальная
психика, то под нею, в свою очередь, скрывается или в ней
выражается движение особых, физических же атомов.
Это—иллюстрация того, каким образом материализм объединял и объяснял весь мир опыта концепцией «материи», не
выбрасывая тех явлений, которые к ней не подходят, а за­
меняя их путем подстановки материальными элементами.
Аналогично поступал идеализм, подставляя, напротив, под
материальные процессы элементы духовного, идеального быия. Здесь и там получалось познавательное единство миро­
воззрения.
Но все же способ, которым оно достигалось, весьма плохо
мирится с другими приемами мышления, которые выработаны

— 53 —

человечеством, с так называемыми законами логики. Основ­
ной из них не допускает, чтобы различное признавалось за
«одно и то же» ; а подстановка только тем и занимается, что
нарушает это, столь же простое, как и мудрое правило. Ска­
зать, что психическое материально, или что материя духовна,
значит отожествить вещи, заранее признанные различными.
Сказать про Эзопа--«этот мудрец был горбат», значит психи­
ческому комплексу дать физическую характеристику. Как
быть с подобными противоречиями? Осудить и отвергнуть
их бесполезно, ибо это не заставит человечество отказаться
от нужного и удобного метода. Делались и делаются разные
попытки примирить логику с подстановкой.
Самый обычный способ для этого, практикуемый и мно­
гими новейшими философами, состоит в том, чтобы переделать
подстановку на простое присоединение. Например, говорят
так: наблюдая жесты другого человека и слыша его речь,
мы к физическому комплексу — его телу мысленно присоо
дшіяем психические, переживания — ощущения, чувства,
волю ; таким образом тело и психика—две части одного целого,
называемого «человек», и нет никакого противоречия, если
мы этому целому даем сразу психические и физические ха­
рактеристики, они относятся к разным его частям или сто­
ронам. Но можно ли на самом деле таким путем выбраться
из затруднения ?
Между явлениями физическими и психическими различие
самое большое, какое мы вообще можем найти в пашем опыте :
самая их связь и закономерность совершенно несходны. Фи­
зические тела подчинены объективным законам; их взаимо­
отношения в пространстве и времени отличаются строгой
непрерывностью; психические процессы подчинены так на­
зываемой ассоциации, т.-е. изменчивому взаимному сцепле­
нию. То, что несовместимо физически', напр., вода и огонь,
жар и холод, жизнь и смерть, очень легко и тесно связывается
психически, ассоциативно. Теперь, какой смысл имеет слово
«присоединять», когда оно относится к таким разнородным
комбинациям, как физические и психические? Чем более
различно организованы какие-нибудь две системы, тем труд­
нее соединить их в одно целое, тем более нескладно будет
полученное из них сочетание. Если вы прочитаете фразу:
«на улице шел дождь и два студента», вы сразу почув­
ствуете, что это—нелепость ; а между тем дождь и студент,
как физические комплексы, гораздо более однородны, чем
тело и психика. Присоединить к мозгу ощущения ничуть
не легче и пе логичнее, чем к паровому молоту присоединить
юношеское легкомыслие или к линейному броненосцу—бла­
гочестивые размышления, Логического противоречия тут

— 54 —

нет, но от этого познавательная Иогодвоетъ таких груп­
пировок нисколько не уменьшается.
•Дикарь—анимист мог бы, не совершая нелепости, ^при­
соединятъ» в своем мышлении «душу» к «телу», потому что
для него и то н другое представлялось одинаково материаль­
ным. Для нас это невозможно, потому что они выступают
не в одном поле,1 а в двух разных полях нашего мышления.
И если мы будем внимательно наблюдать, как совершаются
в сознании процессы подстановки, то увидим, что при них
мы не присоединяем психическое к физическому или обратно,
а постоянно переходим от одного к другому. Когда мы пред­
ставляем себе человека, как тело в ряду других тел, мы бес­
сознательно стараемся подавить мысль об его психике, но
когда работа нашего сознания вызывает образ его психики, мы
столъ .же невольно стремимся удалять на этот момент вос­
поминание об его теле. Переходы от одного к другому проис­
ходят часто с огромной быстротой, иногда не один раз в
секунду; но каждый раз обнаруживается та или другая
устраняющая тенденция ; каждый раз мышление направляет
свое усилие к замещению« а не к соединению двух комплек­
сов. Следовательно, когда их признают за «одно и то же»,
то отнюдь не н том смысле, что они вместе образуют одно
целое, а в ином, гораздо менее безобидном для логики,
именно, что они тожественны, несмотря на явное свое раз­
личие.
Еще очевиднее антнлогичность, или, вернее, биологич­
ность подстановки на других ее случаях, менее запутан­
ных философами, чем их любимый вопрос о душе и теле.
Когда, физик говорит, что белый цвет есть соединение всех
цветов спектра, или что он «разлагается» на все цвета спектра,
то здесь перед нами также точно подстановка, принимающая
тожество белого луча, входящего в призму, н целого ряда
цветных лучей, выходящих из нее; но никто не скажет,
что тут к белому цвету «присоединяются» все другие, поюму что там, где он имеется, нет спектра, и наоборот. Когда
врач смотрит в микроскоп на каплю крови и находит опти­
ческий образ, совершенно на нее непохожий, в миллионы
раз болыііий, то он не задумывается сказать, что это—«та
самая капля», но отнюдь не скажет, что микроскоп к реаль­
ной капле «присоединил» новую, интересную картину, по­
тому что опять-таки нельзя представлять то и другое, как
существующее рядом, в одном поле опыта.
Что же из всего этого следует? Только то, что законы
логики не исчерпывают метол мышления и вообще не имеют
безусловного значения. Это—орудия для обработки опыта,
для его организации ; н одних случаях они очень ценны, в

— 55 —
других не торятся и должны быть заменены, иными, как
нож не годится там, где нужен плавильный горн. Всякий
метод, логический или внелогический, надо применять;
когда он полезен, и судити о ном по его результатам.
/ Итак, материализм,-а также идеализм,—достигает един­
ства опыта путем подстановки. Она одна позволяет получать
такие универсальные выводы, как: «все есть материя—в
том числе и дух» или «все есть дух — в том числе и ма­
терия». Если мы материалисты, это не помешает нам иссле­
довать духовные процессы, только подставляя на их место
движение круглых атомов или деятельность мозга и т. под. ;
если мы идеалисты, это не помешает нам мысленно привести
в порядок материю, подставляя вместо нее какую-нибудь
«объективацию идей» или просто «инобытие духа»... Одно
затруднение мы преодолели. Но еще не все обстоит благо­
получно.
Вспомним, что представляет по своему происхождению
матерня и что — идея. Матерня, это—сопротивление актив­
ности; идея—организующая-форма активности; то и другое
относится первоначально к активности именно человече­
ской, коллективно-трудовой. Переведем теперь соответствен­
ным образом универсальные формулы идеализма и мате­
риализма. «Вее есть сопротивление активности»; «все есть
организующая форма активности». Получается опять палка
об одном конце. Если все есть сопротивление, то и сама
активность, само усилие тоже не более как сопротивле­
ние; кому и чему-либо другой активности, т.-е. другому
сопротивлению, либо себе самой. Сопротивление сопроти­
влению! Формула не только странная, но явно безтолковая.
Ибо сопротивление соотностггельно усилию; раз принимается
первое—тем самым принимается н второе; сели мы рассматри­
ваем нечто, как сопротивление, противостоящее некоторому
усилию, то уж не можем это последнее, в то же самое время
рассматривать, как сопротивление. Конечно, мы нередко ви­
дим, напр., двух людей, энергично «сопротивляющихся» друг
другу. Но мы не можем: при этом сразу видеть в действиях того
и другого именно сопротивление ; когда мы становимся на
точку зрения усилий одного, то другой будет «объект» или
«материя» для этих усилий, и обратно; одновременно же
стать на две противоположные точки зрения нельзя, как.
нельзя одновременно сражаться в двух враждебных армиях,
иди жить на двух разных планетах ; это была бы не систе­
матизация опыта, а настоящая его дезорганизация.
С идеализмом результат должен быть, очевидно, не лучше
или даже еще хуже. «Все есть организующая форма»: то,
что организуется" ею, не может быть в тот же момент мыш-

— 56 —

.тения само организующей формою по отношению г; ней, а
неизбежно будет ее объектом, «матерней», Идея, организую­
щая только себя самое или две идеи, из которых каждая
«организует» другую, и ни одна между тем не оказывается
организуемой—совершенно немыслимые, никуда не годные,,
комбинации.
Однако нельзя же целым философским течениям припи­
сывать очевидно нелепые взгляда. Как выйти из затрудне­
ния? Обратимся к истинному материалисту или такому же
идеалисту. Если они пожелают с нами разговаривать—что
по нынешним временам бывает далеко не всегда,—то ответ
их будет решительный и определенный. «Все эти нелепости,—
с презрением скажут они,—принадлежат исключительно вам
и нисколько не касаются нас. Вы сами выдумали, будто ма­
терия есть сопротивление какой-то активности, а дух—орга­
низующая форма. В действительности ничего подобного нет;
материя есть материя, а дух есть дух, ■ и только. Если вы
этого не понимаете и добиваетесь объяснения тому, что ле­
жит в основе всех философских объяснений, то вы просто филоссфиг. не знаете, и не должны о ней рассуждать».
Замечу, что эта отповедь отнюдь не сочинена мною. У
нас. в России, существует несколько материалистов весьма
умеренного оттенка, образующих нечто в роде школы, с
Бельтовым во главе. Однажды я обратился—или, вернее,
несколько раз я обращался к ним с просьбой разъяснить,
что такое материя, которую они называют первоосновой всего
сущего. После долгих неудач я добился-таки отчета; и он
был именно таков, как сказано: материя есть материя и, бу­
дучи первоосновой, определениям не подлежит. Когда же я
высказал с'омпение, чтобы мыслящие люди могли удовлетво­
риться подобным разъяснением, в виду отсутствия в нем ка­
кого-либо смысла и содержания, то мои собеседники допол­
нили свой ответ целым рядом мало принятых в обществе эпи­
тетов, посвященных, однако, лишь моей скромной особе, а
не поставленному ею вопросу.
И все же беспристрастие заставляет нас признать, что
в мало утешительной на первый взгляд формуле «материя
есть материя, а дух есть дух» можно найти не то, чтобы
ответ, а замаскированное указание на путь, ведущий к раз­
решению интересного нам вопроса. Мы хотим знать, каким
образом матери#, которая соотносительна усилию, труду,
может для философа’ стать всем. так что и самый труд пре­
вращается в простое проявление той же материи : объект
активности охватывает и самую активность. Теперь же нам
говорят: «материя есть материя, п только!» Другими ело-

вамп : она ничему не соотносительна, она всецело сама не
се&е, она абсолютна, почему и не подлежит определению.
Развитие научного познания привело к тому выводу, что
в опыте ничего абсолютного нет и бытъ не может, что в нем
все относительно, все зависит от условий, все определяется
чем-нибудь иным. Поэтому самое понятие «абсолютного» на­
учная философия признает одним из так называемых фетишей
познания.
Слово «фетишизм» имеет много разных значений. Из
них первоначальное лежит в области религий : поклонение
неодушевленным предметам; затем во многих областях тео­
ретического и прикладного знания этим именем стали назы­
вать все случаи, когда извращается соотношение предметов
и притом так, что человек делается, в той или иной мере,
его рабом. Это соответствует, очевидно, и первоначальному
смыслу термина: почитание, положим, черного камня в Мекке
есть именно извращение роли человека по отношению к по­
добным объектам, связанное с порабощением мысли и чув­
ства людей. Но и всякое вообще преклонение, перед реаль­
ными ли предметами пли перед произведениями коллектив­
ной фантазии, напр., разными божествами, справедливо обо­
значается как фетишизм. Что касается познания, то здесь
фетишами являются понятия, которые изображают отношения
опыта в перевернутом виде и в то же время требуют отказа
от дальнейшего исследования.
Так, Маркс показал в «Капитале» фетишизм идеи меновой
стоимости, какой она выступает в головах товаропроизводи­
телей : им кажется, что эта стоимость присуща товарам са­
мим по себе, что она—их свойство, не зависящее от людей
и дающее товарам способность к обмену. Таким образом об­
мен, который есть на самом деле распределение кристал­
лизованного социального труда между членами . общества,
т.-е. отношение людей, представляется отношением товаров
вещей. При этом для объяснения процессов обмена дальнейша я
дорога закрывается: «стоимость есть стоимость, а товары
обмениваются в такой-то пропорции потому, что такова именно
их стоимость и ни по какой иной причине». Порабощенный
на практике меновыми отношениями, вынужденный подчи­
няться условиям той фактической стоимости товаров, ко­
торую он находит на. рынке, человек познавательно прекло­
няется перед вею, принимая свое понятие о ней за нечто
окончательное, безусловное, дальше чего итти нельзя.
Эрнст Мах, философ-естествоиспытатель, идя другим пу­
тем, показал, социально в области физики, фетишисти­
ческий, характер многих привычных в науке понятий, между
прочим и старого понятия шатерии. Но для нас методы Мака

— 58 —

недостаточны, ибо самого происхождения фетишизма они
раскрыть не в силах; и к тому же нам приходится иметь
дело с наиболее широким, философским понятием материи.
Итак, нам сказано, что «матерня есть материя», что она
сама по себе и ничем не определяется, что она—все сущее,
как полагают материалисты крайние, или—первооснова всего,
как думают материалисты умеренные. Наличность фетишизма
в этих формах уже ясна для пас: оба его элемента налицо.
Отношение активности и материи вполне извращено : актив­
ность оказывается внутренним свойством матерни, тогда как
на деле, мы знаем, материя есть внешнее сопротивление,
которое встречает активность ; понятие труда подчиняется
понятию матерни, тогда как реально материя подчиняется
труду. Дальнейшее исследование—что такое материя, где
лежит ее основа в опыте,—не только делается невозможным,
но прямо запрещается. Один наивный материалист недавно
писал, что спрашивать объяснения матерни также нелепо,
как спрашивать у теолога1 о причине его бога. Познаватель­
ное преклонение перед понятием матерки может, как ви­
дим, принимать и религиозную окраску.
Каким же способом произошла, такая «фетишизация» ма­
терии? Ответа надо искать там же, где лежит разгадка всех
идеологических тайн, в общественных отношениях людей,
для данного случая, очевидно, в их трудовых отношениях
к этой материн?
Напомним, что матерня есть не всякое, а только общезна­
чимое сопротивление человеческим усилиям. Индивидуаль­
ное для спящего — призраки его сновидения, для душевно­
больного—враг, являющийся ему в галлюцинации, могут
представлять очень большое сопротивление, но все-таки они
не материальны. С материей человек имеет дело, как член
коллектива, как участник общей для людей системы опыта.
Таким образом, если мы захотим основную связь нашего бытня\
представить в виде одного; простого предложения, то при-'
дется построить его так
субъект или подлежащее: коллектив, человечество;
сказуемое. : усилие, активность, труд;
объект или дополнение: материя.
Налр., .«человечество борется с матерней» или «общество
в процессе труда действует на материю» и т. под.
В этой схеме все нераздельно и неразрывно; если она
выражается в виде трех членов, то лишь потому, что таково
свойство нашей символики—речи, которая пе * позволяет в
одном слове воплотить весь смысл живого факта. Подлежащее
предложения обозначает характер активности (коллектив­
ная), дополнение указывает ее направление (на внешнюю

— 50 —

природу). Ясно, чт-о без того я другого, без определенного
характера, и направления мыслить ее нельзя.
Если бы человек жил в коллективе, сознавая себя всегда
его членом, то никакой фетишизм не мог бы проникнуть в
его понятно о матерни. Но в действительности было не гак.
Оно еще только начинало складываться в те эпохи, когда
люди жили организованными трудовыми общинами и не­
посредственно сознавали свою социальную связь. Внедрив­
шаяся в эти общины сила обмена затем разложила нх на
индивидуальные хозяйства. Трудовой коллектив формально
распался. Личность, выступая на рынке самостоятельно и в
экономической борьбе с другими данностями,..потеряла созна­
ние трудового единства общественной организаціи!. Хотя
объективно товаропроизводители образуют одну систему- со­
трудничества, и обмен товаров выражает разделение труда
между ними, но явные противоречия между их личными
интересами затемняют эту связь, делают ее недоступной нх
мышлению. Индивидуум отрывается от социального целого и
уже не вііднт его больше: он теперь сам по себе, частный
собственник своего имущества и своего личного опыта, осо­
бый маленький мир, противоставляющий себя другим людям
и всей вселенной, как отдельное, автономное «я». Практи­
ческая противоположность интересов между людьми превра­
щается в модель для мышления, создает привычку позна­
вательно обособлять человека от человека, а через то и от
системы труда, я от ее объекта—бесконе'іной природы.
.Что теперь стало с нашим предложением, определяющим
материю? Подлежащее разбилось на свои элементы и пере­
стало существовать для их сознания, как одно целое. Значит,
разбилось и сказуемое. Вместо системы социального труда,
индивидуалист воспринимает независимые действия отдель­
ных человеческих личностей. По материя соотносительна
именно социальной системе труда, а- нс индивидуальным
действиям. Значит, дополнение оторвалось от подлежащего
и сказуемого: матерня перестала пониматься, кал; сопротивле­
ние социальной активности. Итак, она осталась—сама по себе.
Каждый индивидуум в своем частном хозяйстве и в своем
личном опыте имеет дело лишь с бесконечно малой частью
царства материи. Но ведь он не на самом деле, а только
в своем сознании отделился от социального целого. Он остался
и в экономической связи; с другими людьми, выражающейся
обменом продуктов труда, н в связи опыта, воплощающейся
в речи, в познании. ' Следовательно, он знает о существо­
вании очень многих вещей, с которыми сам не сопри­
касается ни при каких обстоятельствах. Крестьянин, яс
выезжающий из своей деревни, знает о существовании го-

— «о
родов с каменными домами, фабрик с невиданными им
машинами, чужих стран с особыми зверями и растениями;
экономист имеет сведения о том, что есть бактерии, прпчиняющпие людям болезни, и что наблюдаются на небе туман­
ности, из которых должны образоваться новые миры. Но кре­
стьянин не прилагает своего труда к машинам фабрик и к
почве чужих стран ; экономист не тратит усилий на борьбу,
с бактериями или на отыскание и рассматривание туманно­
стей. А чужая активность, применяемая к этим объектам, не
лежит в поле зрения того и другого,, не занимает их внимания,
нс сопоставляется в их мысли с их собственной активностью,
как элементы единой системы усилий. Что получается? Объ­
екты вне связи с активностью, материя не соотносительная
труду, оторванная от него в индивидуалистическом сознании,
независимая от него, абсолютная.
Так мы добрались до решения загадки о фетишизме ма­
терии. Ясно, что раз материя приобрела «отрешенный» ха­
рактер (точный перевод слова «абсолютная»), раз опа отвле­
чена, «абстрагирована» от своего отношения к социально­
трудовому процессу, то никаким попыткам ее объяснения,
никаким исследованиям ее сущности, ее смысла л происхо­
ждения нет места ; «материя есть материя», на этом познание
должно остановиться. Понятно также и то, что, будучи все­
цело сама по себе, она, путем подстановки, может для фи­
лософа стать и всем, что к ней в его мышлении, без явной
для него нелепости, может быть сведена всякая реальность,
в том числе и сам человеческий труд. Этим путем становится
возможен полный и последовательный материализм, как фи­
лософское мировоззрение.
Такое мировоззрнеие, оторвавшее материю от активности
и поставившее последнюю в подчиненное положение, как
одно из проявлений материи, конечно, не может иметь ак­
тивного характера^ а неизбежно отличается созерцательной
окраской. Этот коренной недостаток материализма и был ука­
зан Марксом в его знаменитых одиннадцати критических при­
мечаниях к Фейербаху, заключающих бегло набросанную про­
грамму повой научной философии. Вог начало 1-го из этих
тезисов :
«Главный недостаток материализма, до Фенербаховского
включительно, состоял до сих пор в том, что он рассматри­
вал действительность, предметный, воспринимаемый внеш­
ними чувствами мир, лишь в форме объекта или в форме
созерцания, а нс в форме конкретной человеческой деятель­
ности, не в форме практики, не субъективно»... В тезисах
8-м, 9-м и Ю-м Маркс поясняет, что он говорит именно ообщественной деятельности людей, о социально-трудовой пра-

— 61

ктике. Тут же он мимоходом указал на связь старого матери­
ализма с гой индивидуалистической точкой зрения, которая
свойственна меновому обществу.
«Созерцательный материализм, т.-е. материализм, кото­
рый не смотрит на мир конкретных явлений, как на актив­
ность, возвышается лишь до созерцания отдельной личности
в «гражданском» обществе (т.-е. в буржуазном, индивидуа­
листическом обществе). >
Как видим, хотя исследование фетишизма материи не было
выполнено самим Марксом, но им был предусмотрен и на­
мечен путь к раскрытию этого фетишизма. Если до нас ис­
следование не было никем сделано, то в значительной мере
потому, ’по философская программа Маркса слишком опере­
дила его время и не была вполне понята даже его последо­
вателями.
Некоторым философам; конечно, нематериалистам, уда­
валось подметить соотносительность материи с активностью
но не удавалось попять, с какой именно. Так было, напр.,
с Аристотелем. У него материя, ohj, была соотносительна
форме», ейо;, под которою он подразумевал не оболочку и
не вид предметов, а формирующую активность: объект, ко­
торый уже оформлен определенным etèoc, может затем вновь
стать олть материей, для нового г;8о; кирпичи, т.-е. при­
нявшая известную форму глина, делается «материей» для
постройки дома и т. под. Современная речь еще употребляет
в этом смысле слово «материал», значение которого, впро­
чем, гораздо ужо, чем философское понятие материи. Но
нечего и говорить, что еЙо; Аристотеля есть лишь отвле­
ченная формирующая сила вообще, а не «конкретная чело­
веческая практика»: фетишизм остается, только наибольшая
доля его из «материи» перенесена в «форму».
Гораздо глубже и ближе к нашим воззрениям та критика
понятия материи, которая выполнена Махом в его «Меха­
нике». Механика имеет дело специально с количеством ма­
терии, которое она и называет «массой». Это определение —
«масса есть количество материи» — было дано Исааком Нью­
тоном. Мах показал, что оно бесплодно, ибо для механики,
как измеряющей, точной науки, «материя» ничуть не более
понятна, чем «масса»; и нет никакого способа прямо опре­
делять количество материи в телах, а приходится на деле
как раз измерять отношение ласе: значит, последнее ближе
к живому опыту И с научной точки зрения более понятно.
Мах сопоставляет разные способы измерять отношение масс
и приходит к выводу, что сущность их одна и та же: массы
определяются их противодсйст&иел, их сопротивлением той
механической активности, которая к ним прилагается. Если

— в -2 -

одна масса вдвое больше другой, то она окажет и вдвое боль­
шее сопротивление действию, наир., какой-нибудь иной
массы, т.-е. получит от этого действнд за секунду времени
вдвое меныпеё ускорение, если масса в десять раз меньше,
то они получит от того же действия ускорение в десять раз
больше и т. иод. Словом, понятие массы ничего иного в
себе не заключает, как сопротивление действию. Это и есть
истинный смысл «материи»' в механике.
Но дальше у Маха анализ фетишизма материи не ид-.т.
Мах, правда, имеет в виду, что понятие механического дей­
ствия или работы имеет в основе человеческое усилие; но
зависимости этого понятия от коллективной работы, от со­
циальной активности он не видит. Он—представитель совре­
менного ученого мира, пока еще не вышедшею из рамок
индивидуализма.
Мы могли бы теперь исследовать фетишизм «духа» или
«идей», чтобы выяснять, каким способом подобно материа­
листической подстановке оказалась возможна идеалистиче­
ская; при этом нам пришлось бы пройти путь, *віго.лне ана­
логичный .тому, каким мы шли в критике материи. Но фи­
лософский идеализм не входит в наш сюжет, и потому здесь
мы ограничимся самым беглым —в нескольких словах- -об­
зором пути.
Понятие, мысль, норма., вообще то, что философ называет
«идеей» и относит к области «духа», представляет, как мы
уже знаем, организующую форму для коллективной прак­
тики. Но в меновом обществе самая эта практика раздроблена;
ее единство недоступно мышлению личности, затемнено для
нее экономической" борьбою, заслонено частным хозяйством,
частными интересами. Социальная роль идей оказывается
вне поля зрения личности, и жизненный смысл идей для
нее в корне извращается.
Так человек изучает, в той или иной мере., разные науки ;
ио каким образом они управляют социальной активностью,
координируют, целесообразно связывают действия людей в
общественном масштабе, этого он на своей индивидуальной
практике видеть не может. Он не видит, напр., того, как
скромная арифметика регулирует все распределение кристал­
лизованного труда в обществе, организуя отношения това­
рообмена, который весь построен на арифметических сопоста­
влениях и расчетах, или как та же арифметика во всяком
частном хозяйстве дает опору для планомерного приспособле­
на суммы его работ к сумме его потребностей. Он не знает,
как высшая математика в строительном и механическом дело
и во всех отраслях крупного производства, где необходимы
точные заранее выработанные проекты, суверенно господ­

-— 68 —

ствует яад организацией труда при псюредстве скучных,
вычислений инженеров. Он не подозревает, как астрономия
путем соеданпого ею деления времени и постоянной проверки,
часов на обсерваториях управляет и распределением рабо­
чего времени во всех предприятиях и всеми общественно
выполняемыми действиями людей в самых различных обла­
стях жизни1).
В своем частном хозяйстве товаропроизводителю слу­
чается, конечна, применить на практике то или иное из
известных ему положеіпій науки, ту иля иную «истину»;
но наибольшая, огромная часть их остается вне его прак­
тики и потому кажется ему «чистой теорией».
Допустим, что сапожник интересуется геометрией ; воз­
можно, что некоторые выводы этой науки будут приняты
им к руководству в кройке кожи; и в приготовлении колодок;
но это будет казаться ему скорее счастливой случайностью,
чем указанием на самую сущность геометрии. Бесчисленные
применения геометрии в других сферах 'груда, ее организа­
торская роль в самом распределеіши поверхности земли, как
поля человеческой деятельности (землемерие, топография,
границы владений частных, государственные границы), ее
руководство всеми способами сообщения и транспорта,—все
это лежит если не за пределами опыта отдельной личности
в меновом обществе, то за пределами ее внимания. Внима­
ние нашего сапожника способно связывать,, стройно объеди­
нять его опыт в рамках его мастерской и домашнего хозяй­
ства ; за пределами того и другого оно теряет эту способ­
ность, ибо там начинается то, что мало известно и чуждо;
там конкуренция, противоречия, чужие люди, враждебные
интересы. Значит, геометрия, которая служит для коллектива
орудием, организующим в определенном отношении его
практику, должна представляться индивидууму как нечто
независимое от практики, как чистое или абсолютное зна­
ние, как истина «сама по себе».
По мнению фетишиста истина существовала бы как
истина, если бы даже не было человечества я никаких по­
знающих организмов. «Разве и после гибели всех миров
’) Часы—инструмент астрономический и по своему назначению и даясе по
устройству: движение стрелок есть подражание движению светил па небе. То.іько
при помощи часов возможен точно одновременный сбор рабочих на фабрику,
расписания поездов, все общественные собрания и т. д. Но при этом необхо­
димо, чтобы индивидуальные часы постоянно контролировались обществениоустановленным временем. Ог обсерваторий проверка часов идет к станциям
дорог, почтовым и публичным учреждениям, а оттуда к обывателям. Без этого
все часы давно показывали бы совсем разное время, и координация личных
действий в какое бы то ни было общее дело стела бы невозможна в ны.чеяшях
широких размерах.

— G4 —

квадрат гипотенузы не останется равен сумме квадратов ка­
тетов?» победоносно воскликнул один из моих противников.
Он упустил из виду, что эта теорема необходимо предпола­
гает измерение линий и углов установленными, точными
мерами, что не может быть измерения без измеряющих
и точной меры без ее выработки людьми, без коллективного
соглашения на том или ином ее образце.
Совершенно так же обстоит дело с нормами— моралью,
правом и т. иод. Индивидуалист, мысль которого связана
частной собственностью и личныйи интересами, не может
усвоить той высшей точки зрения, что эти нормы суть кол­
лективно созданные орудия для организации отношений, ме­
жду людьми в обществе. ІІндивидуазпйіт ищет источников
морали, права в обособленной личности, в своем «я», которое
он принимает как частного собственника своих переживаний.
Понятно, что на этом пути никакого объяснения норм не по­
лучается, и все сводится к гениальным формулам: «долг
есть долг и требует повиновения потому, что он есть долг»,
или: «право есть право», и т. д., как раньше у нас было:
«материя есть материя».
Характер фетишизма ясен: это все тот же фетишизм
отвлеченного или абсолютного. Идея, которая объективно есть
результат прошлой социальной активности и орудие даль­
нейшей, представляется как нечто независимое, отрешенное
от нее, а вместе с тем преграждается путь к ее действи­
тельному познанию. Соотносительность идеи с той практикой,
которую она организует, оказывается скрыта от мышления
людей.
Благодаря этому делается возможна неограниченная
идеалистическая подстановка, или философия идеализма.
«Все есть идея», это значит, что и живой труд, и его объ­
ект-материя признаются лишь проявлениями идеи; идея
«подставляется» под них, как их сущность.
Как видим, ни материализм ни идеализм не .могут счи­
таться в строгом смысле слова философией живого опыта:
тот и другой основаны на разрыве этого опыта, на фети­
шистическом отрыве «материя», с одной стороны, «идеи», с
другой, от той социально-трудовой активности, с которой
они соотносительны. Но материализм все-таки ближе к жи­
вому опыту: мир сопротивлений, царство материи, это вся
внешняя природа, на которую направлена и вся коллектив­
ная практика. Напротив, мир организующих форм, царство
идей может только отчасти охватывать эту практику, не­
полно и несовершенно ; идея — всегда продукт некоторого
отвлечения, т.-е. сокращения, схематизации опыта, удале­
ния от его -.кивой конкретности. «Легко уживаются рядом

— 65 —

идеи, но резко сталкиваются тела в пространстве», сказал
великий немецкий поэт. Вселенная в своей бесконечной
грозной стихийности, несомненно, гораздо более мир сопро­
тивляющихся труду и познанию материальных тел, чем «не­
материальных», легко уживающихся идей.
Подведем итоги выполненному в этой главе анализу.
Система опыта есть система труда; все се содержание
лежит в рамках коллективной практики человечества. Смысл
этой практики состоит в том, чтобы организовать природу
в человеческих интересах; таково направление социальной
активности, взятой в ее целом.
Труд есть усилие, усилие предполагает сопротивление.
Природа, как объект всех человеческих усилий, есть мир
сопротивлений или царство материи. Таким образом не может
быть активности без преодолеваемой ею материи, не может
мыслиться материн без направленной на нее активности: то
и другое соотносительно. В столкновении двух активностей
каждая из них является материей с точки зрения другой.
Так в бою Двух армий каждая рассматривает другую исклю­
чительно как материальное препятствие, которое надо пре­
одолеть.
Во всей этой характеристике подразумевается общезна­
чимое усилие, общезначимое сопротивление. Мир индиви­
дуального опыта, поскольку он недоступен коллективу и
его воздействию, признается «не-матѳриальным» : мир грёз,
сновидений, галлюцинаций и т. п.
В своей сложности, разнообразии, в частых столкновениях
своих элементов социально-трудовая активность нуждается
в организующих формах и вырабатывает их. Это—понятия,
мысли, нормы, все то, что называют «идеями» в широком
смысле слова: область «духа». Процесс их выработки проти­
вополагается непосредственному труду, имеющему дело с
внешней природой, как идеологический процесс техниче­
скому; но принципиальной разницы между ними нет; уси­
лия людей в их идеологической работе также имеют дело
с сопротивлениями, только с теми, 'которые лежат в собствен­
ной природе человека. Как объект этих усилий, сама трудо­
вая природа человека представляется «материальной» в том
смысле, в каком вообіце одна, активность выступает как ма­
терия по отношению к другой, воздействующей на нее.
В своем стремлении к монизму, к единству мировоззре­
ния, старая, до-марксовская философия шла двумя главными
путями : либо, сосредоточивая внимание на объекте коллек­
тивной практики, пыталась представить весь мир опыта как
Философия живого опыта.

5

— 66 —

«материю», либо, останавливаясь на властвующих над этой
практикой, организующих ее формах, стремилась попять все
бытие как «дух». Эти две философские тенденции развер­
тываются с наибольшей полнотой в материализме и в идеа­
лизме. Они, однако, отшодь не основаны на простом сокра­
щении опыта, на устранении той или иной его стороны из
поля мышления; напротив, они опираются на своеобразный
метод дополнения опыта, на подстановку.
Начало подстановки лежит в символике человеческого
общения. Под слова и жесты других людей, а затем под
различные символы искусства, письменные знаки и т. п.
человек подставляет как «содержание», ими выражаемое,
различные образы сознания, чувства, стремления, мысли,
нечто с этими выражающими формами совершенно не сход­
ное, но жизненно с ними связанное. Таким способом люди
«понимают» друг друга, взаимно «объясняют» смысл и соот­
ношения своих поступков и достигают в той или иной мере
предвиденья чужих действий, практически важного для
всех. В дальнейшем люди переносят этот привычный метод
на различные другие факты опыта., с целью точно так же
достигнуть их «объяснения», дающего «понимание» и пред­
виденье.
В своем развитии подстановка испытывает различные
усложнения и вариации. Но ее основа остается одна: тот
комплекс, который подлежит объяснению, рассматривается
как проявление или как выражение некоторого иного ком­
плекса, более или менее значительно несходного с первым,
подобно тому, как символ есть проявление или выражение
несходного с ним содержания. «Подставляемое» выбирается
таким образом, чтобы оно было более «понятно», более до­
ступное мысленному исследованию, чем «объясняемое». На
удачной подстановке основаны величайшие успехи познания,
в частности—все объяснительные научные теории.
Сущность материализма заключается в том, что он все
факты опыта считает проявлениями материи, т.-с. всюду под­
ставляет материю. Аналогичным образом идеализм всюду под­
ставляет «дух» или «идею».
Ни та ни другая подстановка пс были бы однако воз­
можны, если бы сознавалась соотносительность духа и ма­
терии с человеческой активностью, т.-е. неполный, несамо­
стоятельный характер самых понятий «духа» и «материи».
Этот характер ускользает от мышления людей в силу
абстрактного фетишизма, порождаемого организацией ме­
нового общества.
Причина абстрактного фешптизма лежит в социальном
дроблении, в формальной независимости частного хозяйства,

— 67 —

в рыночной конкуренции, вообще в экономической борьбе,
неразрывной с меновыми отношениями. Индивидуум, част­
ный собственник, оставаясь объективно членом коллектива,
субъективно от него отрывается и теряет понимание соци­
ально-трудового единства. Общественная 'активность в своем
целом перестает для него существовать, распыленная на
атомы активности индивидуальной. Но материя и дух соот­
носительны именно общественной активности, первая как ее
необходимый объект, второй — как ее организующая форма.
Таким образом, для мышления, воспитанного на обмене, для
мышления индивидуалистического материя и дух оказыва­
ются безотносительны или «абсолютны» ; они существуют для
него сами по себе. Этим устраняется возможность исследо­
вания реального их смысла, возможность принципиального
их объяснения. Но зато создается философская возможность
подставлять то или другое под все содержание опыта, под
всю коллективную практику.
Хотя материализм, как идеализм, основан на фетиши­
стической подстановке, по он ближе к трудовому мировоз­
зрению, к философии Живого опыта.

ГЛАВА II.
Материализм античного мира.
Родиной античной философии были малоазийскиѳ коло­
нии греков. Это не было случайностью. Мы знаем, что фи­
лософия обособилась от религиозного мировоззрения благо­
даря условиям, созданным силою меповых сношений и уско­
ренного технического прогресса; мы видели, как тем и другим
путем люди приобретали знания, Не имевшие для них тра­
диционного или, что То же, священного характера. Западная
часть Малой Азии с прилегающими островами были такой
областью, где весьма рано развились торговые связи с це­
лым рядом других стран, чем был подорван и консерватизм
способов производства.
Там пролегали древнейшие Торговые пути из культурных
стран Востока—Индии, Ирана, Финикии, Сирии—в южную
Европу; через Сирию и Палестину на суше, через Крит и
мелкие острова на море эта область была связана и с Егип­
том; туда же в незапамятную эпоху хлынули могучие коло­
низационные волны греческой нации, поэтическое отраже­
ние которых осталось в Илиаде Гомера ; там приходили в
соприкосновение различнейшие племена Европы, юго-запад­
ной Азии, северной Африки и через своих наиболее пред*
R

— 68 —

приимчнвых представителей, путешественников, торговцев,
обменивались своими разнообразными продуктами, а вместе
с тем и трудовым опытом. Там возникли древнейшие гре­
ческие торговые центры. Ионийский город Милет долго был
самым крупным из этих центров ; он же явился и колыбелью
греческой философии. Милетская «натуралистическая» школа
(VI века до Рожд. Хр.), главными представителями которой
были Фалес, Анаксимандр и Анаксимен, была началом раз­
вития античной философской мысли.
Заметим, что вначале, пока не произошло ясного обосо­
бления отдельных специальных наук, понятие «философии»
охватывало всю сумму внерелигиозных знаний ; в ней за­
ключались недостаточно оформленные для самостоятельного
существования зародыши всех наук; наивно-смелые обоб­
щения связывали этот материал в более или менее стройную
систему. Но она охватывала именно внерелигиозные знашія.
В нее не входили другие, по нашим понятиям тоже науч­
ные и практически важные знания, которые сохранялись
еще тогда в складках религиозной традиции. Такова была
особенно медицина, опыт которой, накопленный тысячеле­
тиями, долго еще хранился в жреческих коллегиях, как свя­
щенная тайна.
С точки зрения наших прежних выводов ничего стран­
ного в этом нет. В сферу научно-философской мысли должны
были войти те области опыта, которые шли вперед наиболее
быстро и не могли незаметно для людей уложиться в рамки
священного предания далеких праотцов. Медицина, имею­
щая дело с таким сложным объектом, как человеческий
организм, долго шла ощупью, долго не могла выработать
сколько-нибудь точных и определенных методов, поэтому
ее прогресс был медленным и не разрывал рамок традиции.
Впоследствии, когда и она сдвинулась с векового консерва­
тизма, в эпоху Гиппократа, великого врача, внесшего в нее
новые приемы и дух исследования, она, естественно, стала
переходитъ тоже в сферу научно-философской мысли, при
чем процесс этот потребовал опять-таки целых веков для
своего завершения.
Итак, для повой системы мышления основу должны были
дать те отрасли знания, которые развивались наиболее
быстро. Какие же в частности? Так как самое зарождение
«светского» познания было связано с обменом, то прежде
всего, понятно, те, которые находились в наиболее непо­
средственном отношении к тогдашней торговле, которые
резюмировали опыт, в Ней накоплявшийся, и служили орга­
низующими формами для ее практики. Это—география и
астрономия, руководящие людьми в торговых путешествиях ;

— 69 —

геометрия, как необходимый метод для той и другой, как
способ определять расстояния и направления ; " конечно,
также арифметика, методы счета, постоянно применяемые в
покупке-продаже ; элементарные физические данные, наир.,
относящиеся к весу тел : роль взвешивания в торговле оче­
видна; затем некоторый опыт в области атмосферных явле­
ний, столь важных для судьбы мореплавателя. К этому при­
соединялись обрывки опыта из всех отраслей производства,
истому что торговля в той или иной мере все их приводила
во взаимное соприкосновение На рынке, прямо ли через про­
изводителей, выносящих туда свои товары, или косвенно
через купцов, имеющих дело на местах с производителями.
Именно таков был материал, на который опиралась ми­
летская школа «исследования природы». Очень немногое со­
хранилось от нее в виде случайных отрывков, цитированных
позднейшими писателями, " и кратких указаний на общие
идеи вождей школы. Но и это немногое позволяет опреде­
лить, кроме характера знаний, собранных школою, также ее
философский метод — способы, которыми она пыталась све­
сти свой опыт в единстве мировоззрения.
Для «менового» происхождения школы характерен тот
факт, что ее древнейший руководитель, Фалес, происходил
из старинной купеческой семьи. Есть основания думать, что
в своих торговых путешествиях он посетил Египет. Там он
мог, между прочим, усвоить некоторые астрономические
знания, неизвестные грекам, знания, входившие в состав
религиозной традиции египетских жрецов. Сохранилось еще
предание, что Фалес предсказал солнечное затмение 585 года :
египетские жрецы могли научить его этому, ибо уже задолго
до того знали цикл затмений. Что же касается философ­
ской теории Фалеса, то она очень родственна материализму
и основана на своеобразной всеобщей подстановке.
В те времена понятие материи не было еще выработано
до своей общей, отвлеченной формы, и если Фалес уже стре­
мился представить мир по схеме «все есть материя», то он
не моі' не спросить себя — какая материя? Ответ Фалеса
был : все есть вода в ее различных превращениях и проявле­
ниях. Определенный вид материи—вода—был «йодставлен»
под все разнообразие фактов опыта; вода была объяснением
всего бытия. Такой оригинальный ответ на мировую загадку
имел, конечно, свои основания, которые отчасти возможно
уловить.
Огромное значение воды в экономии природы и груда
очевидно без пояснений. Все процессы жизни протекают при
необходимом участии воды, как и целый ряд грозных сти­
хийных явлений; судьбы сельского хозяйства, самой важной

— 70 —

отрасли производства, зависят от атмосферной влаги; да и
вообще по своему количеству вода — преобладающее тело на
земной поверхности. Все это должно было усиленно остана­
вливать внимание первых натуралистов-философов на фак­
тах опыта, относящихся к воде, на ее превращениях ; к тому
же это были жители крупного морского порта, получившие
воспитание среди купцов-мореплавателей, вероятно и сами
немало путешествовавшие по водным путям. А раз внимание
было направлено в эту сторону—применение метода подста­
новки здесь навязывалось больше, чем для каких-либо иных
объектов внешней природы.
В самом деле, вода в рамках обычных условий, испы­
тывает самые поразительные превращения; благодаря их об­
ратимости мы совершенно естественно и невольно признаем
ее За «одно и то же» в до крайности несходных ее видах.
Мы говорим, что снег, лед, пар, туман, облака,—все это
«вода» в разных ее «состояниях»,—самый способ выражения
заключает уже несомненную подстановку: признание тоже­
ства разнородных объектов и познавательное их замещение.
Вода признается «сущностью» пара, тумана, снега, льда.
Почему ей не быть «сущностью» всего остального? Юнре
мышление, стремясь облегчить и упростить свою тяжелую
работу, с величайшей охотой распространяет свои приемы и
выводы, с частных областей на весь опыт и из широкого
обобщения делает универсальное.
Была ли это поспешность, эта наивная смелость мысли
простым заблуждением? Отнюдь нет. Для нарождавшейся
научно-философской мысли было в высшей степени важно
организоваться в систему как можно быстрее. Иначе ее угро­
жало поглотить со всех сторон ее обступавшее, выкованное
'тысячелетиями, окаменело-прочное религиозное мышление.
Будь она полна самокритики, осторожной нерешительности,
мудрых колебаний, многое ли вообще она могла бы тогда
утверждать при бедности наличного опыта? II что она пред­
ставляла бы рядом с верою, которая твердо и определенно,
опираясь на откровения прошлого, утверждала все, без со­
мнений и ограничений, бралась руководитъ человеком на
всем его жизненном пути...
Анаксимандр, последователь Фалеса, не остановился про­
сто на его «водном» монизме, а сделал новый важный шаг
в развитии подстановки, а вместе с тем отвлеченной мысли
вообще. Вода, как частное, конкретное тело, не казалась ему
достаточным объяснением бытия, во всей его беспредельной
широте и разнообразии. Он полагал, что ap/rj — начало и
сущность всех вещей —не может быть иною, как апзіроѵ—
«бесконечное». Слово «оте'.роѵ», как можно думать, означало

— 71 —

у него не только бесконечность в смысле количества,, но
также неопределенность в смысле качества; такое значение
вполне возможно и филологически. Бесконечная, неопреде­
ленная материя представляла тот первичный хаос, из кото­
рого шаг за шагом обособились различные элементы нашего
мира. Прежде всего, по мнению Анаксимандра, из «апзіроѵ»
возникли тепло и холод; их соединение образовало воду,
которая, в свою очередь, согласно учению Фалеса, дала
начало всем другим вещам.
Тут перед нами уже не одна подстановка, а целая цепь
их. Вода попрежиему принимается ближайшим образом, как
сущность других вещей; но сущностью воды оказываются
тепло и холод, а еще глубже за ними скрывается бесконеч­
ное - неопределенное.
Анаксимен, живший во Второй половине VI века до Р.ожд.
Хр., вернулся к более конкретной подстановке, но признал
основою вещей не воду, а воздух. Повидимому он полагал,
что воздух как раз и обладает чертами того «аігз-роѵ», которое
Анаксимандр считал невозможным йшже определить. При
наивном, по па тогдашнем уровне знаний законном истол­
ковании таких явлений, как облака, дождь и т. п., мысль
о том, что и вода произошла из воздуха, не представляла
ничего странного; свойства воздуха казались чрезвычайно
неопределенными, его распространение в природе—бесконеч­
ным. Большого піага вперед тут во всяком случае не было.
Но если мы поставим рядом все три решения мировой
загадки, данные милетской школою —вода, бесконечное-неопределеппое, воздух,—то не бросается ли в глаза их живая
связь с практикой торговцев-мореплавателей? Ведь это —
основные характеристики вой естественной среды, с которой
они имеют дело, основные впечатлепия их трудовой жизнивпечатления морских путешествий.
Можно ли считать милетские доктрины материализмом?
Вопрос о названии, конечно, неважен; но их метод, несо­
мненно, материалистическая подстановка. Надо только по­
мнить, что сама материя у них далеко не то, что у поздней­
ших материалистов ; она еще не достигла той бездушной отвле­
ченности, той внутренней инертности, какая свойственна
материи атомистов.
У милетских мудрецов материя полна еще жизни и ак­
тивности. Без сомнения, уже и в их сознании она оторвана
от коллективной человеческой практики: фетишизм абсо­
лютного уже налицо, он рождается еще раньше философии
на почве меновых отношений. Но еще не исчезла оконча­
тельно древнейшая точка зреппя на природу — та «перво­
бытная диалектика», для которой природа есть мир действий.

— 72 —

Но исчезло также авторитарное понимание причинности, при
котором всякая причина должна быть сама по себе актив­
ною, в том числе и материя.
Для Фалеса и его учеников apxij, первоматерия, какая бы
она ни была, производит все разнообразие бытия в силу
присущего ей стремления, которое принимается как есте­
ственное свойство «архтр; оно всегда подразумевается в ней
и не нуждается ни в каких доказательствах. Apxzj — перво­
причина живая, инициативная, т.-е. почти вполне авторитар­
ная. Анаксимандр и называл ее «то ôaïov», божественной ре­
альностью, >религиозпый термин, придающий первопричине
организаторски-творческий характер.
Материализм подобного типа принято называть гилозоиз­
мом (от олт( — материя и
—живу).
Для создания материализма в более узком, обычном зна­
чении слова требовалась законченная выработка новой формы
причинности, той, которая связывает причины и следствия
безличной, абстрактной необходимостью, превращая их в
одинаково подчиненные этой темной силе_, одинаково пас­
сивные звенья цепи событий.
Так как относительно родоначальника материализма,
Левкиппа, не сохранилось сколько-нибудь достоверных дан­
ных, то мы перейдем прямо к ученью Демокрита, величай­
шего в древности представителя этой философской линии
(в конце У и начале IV века до Р. Хр.).
Демокрит происходил из города Абдеры во Фракии; это
была ионийская торговая колония, подобно Милету. Также
и в дальнейшем развитии античной философии роль колоний
была преобладающей. И это для нас вполне понятно. Там
новая для людей обстановка ослабляла прочность вековых
традиций, вынуждала изменять привычные технические ме­
тоды, приспособляя их к местным условиям производства,
знакомила поселенцев с чуждыми племенами, у которых
всегда возможно было чему-нибудь научиться: обстоятель­
ства, подрывавшие нераздельное прежде господство рели­
гиозного мышления, выдвигавшие рядом с ним научно-фи­
лософское. Быстрое торговое развитие колоний вело к уско­
ренной выработке меновой идеологии с ее отвлеченными фе­
тишизмом и причинностью-необходимостью, отражающими
власть над людьми их экономических отношений. Филосо­
фия Демократа была, может быть, наиболее совершенным
продуктом этого развития.
Для самого Демокрита материализм был подведением
итога его огромным по тому времени естественно-научным
знаниям; которые он собирая повсюду, где мог, в целом ряде
больших путешествий. Произведений, В которых он изложил

73

эти знания вместе со своими выводами, к сожалению, не
сохранилось; но полагают, что Аристотель, великий систе­
матик древности, значительной частью подавляющий учено­
сти своих трактатов обязан простому использованию работ
Демокрита. Далеко не все натуралисты древности, как и
нового времени приходили к материализму ; но несомненно,
что материализм исходил всегда из естествознания. С пашей
точки зрения эта тесная связь вполне понятна. Естествознаниѳ организует технический опыт людей, служит идеологией
Непосредственной борьбы с природою; а в этой непосред­
ственной борьбе человечество относится к природе, как к
объекту своей активности, к сопротивлению, к материи.
Связь материализма с технически-трудовым опытом дает
нам возможность объяснить происхождение атомистики.
Мы уже несколько раз видели, как методы мысли полу­
чаются из методов практики, являющихся своего рода мо­
делями для них. Здесь нам придется проследить еще один
из таких случаев.
Каковы основные приемы человеческого труда по отно­
шению к предметам природы? Этих приемов два: разделение
и соединение. То, что человек находит в природе соединен­
ным, он, сообразно своим потребностям, сначала разъединяет,
разлагает, дробит, вообще так или иначе разделяет своим
усилием, чтобы затем из полученных элементов создать новую
комбинацию, соединить их дальнейшими усилиями в жела­
тельный продукт. К этой схеме сводится вся техника. Ка­
менщик дробит скалу, чтобы из ее частей сложить мостовую
или стену ; земледелец отделяет молотьбой зерна от соломы,
разрывает почву сохою, чтобы затем соединитъ часть зерен
с элементами почвы; даже простое перемещение предметов,
их транспорт есть не что иное, как обособление их от дан­
ной среды для дальнейшего соединения с объектами другой
среды. Практический анализ и синтез—вот сущность вся­
кого труда, всякой вообще организующей деятельности.
Так организуют и людей. Напр., чтобы создать армию,
выделяют человеческие личности из их обычной обстановки
и обычных группировок, семейных, хозяйственных и т. п.,
затем соединяют во взводы, роты, батальоны и другие пла­
номерные комбинации.
Мышление — тоже организующая деятельность, из про­
изводства оно возникло, и теми же методами оперирует с
комплексами опыта. Это относится, конечно, не только к
материализму, и атомистика есть лишь частный случай мы­
сленного разложения мира на элементы и планомерного вос­
создания познавательной его картины путем их сочетания.
Чтобы дальше и глубже выяснить генезис атомистики, надо

— 74 —

рассмотреть особенности предложенного ею анализа природы.
Анаксагор, философ середины V века до Рожд. Хр., про­
извел также мысленное разложение мира на элементы и,
однако, не пришел к атомам. Для него деление тел на части
представляется возможным до бесконечности; между тем
«атомы» Левкиппа и Демокрита, как показывает самое на­
звание, никакому дальнейшему делению подлежать не мо­
гут (буквально аторіоѵ — неделимое). Затем, у Анаксагора
элементы разных тел различаются качественно, по виду,
цвету, вкусу и т. п., как самые эти тела': частицы воды
имеют ее свойства и несходны с частицами камня, дерева
воздуха; напротив, атомы Демокрита различаются только по
величине и форме, иных свойств они не имеют. Наконец,
по Анаксагору элементы заполняют все пространство сплошь ;
атомистика же признает существование пустого простран­
ства, в котором движутся атомы х).
Представления Анаксагора кажутся гораздо более близ­
кими к живой действительности. Конечно, трудовое разло­
жение предметов, их дробление на части обыкновенно не
удается вести дальше Известного предела; но стоит усовер­
шенствоваться орудиям и предел этот отодвигается дальше ;
никакой абсолютной, непреложной границы для разделяющей
активности на практике найти нельзя. Точно так же нельзя
найти таких, хотя бы очень маленьких тел, которые обла­
дали бы только величиной и формой, но никаких иных
свойств не имели бы. А существование пустого пространства
должно было стать по меньшей мере спорным с тех пор, как
на опыте выяснилась материальность воздуха.
Несмотря на все это, атомистика не только имела исто
рически гораздо больший успех, чем доктрина Анаксагора
о гомеомериях, но и оказала гораздо большее влияние на­
весь ход развития философской и даже собственно научной
мысли. Это влияние далеко не исчерпано еще в настоящее
время. Спрашивается, где лежит причина такой особенной
роли и судьбы этого учения?
Чтобы ответить на этот вопрос, мы выделим сначала
центральную, основную мысль атомистики. Такова идея о
неделимых элементах бытия, находящихся лишь во внешних
между собою отношениях. Остальное — простые выводы из
*) Элементы бытия у Анаксагора называются «гомеомериями» от слов öpotc?—
подобный, сходный, и pspoç—часть: группы взаимно-подобных частип.
■ Анаксагор не только не атомист, но и вообще не материалист. Соединение
элементов природы и вся мировая жизнь у него управляются особой разлитой
в природе -силою, которую он называет voùç, «разум»; организующее начало
бытия, мировая душа, одухотворяющая материя, из которой состоит п душа
человека.

— 75 —

нее. Признание абсолютно-пустого пространства между ато­
мами необходимо для -того, чтобы они могли действовать
друг на друга, оставаясь строго неделимыми и взаимно­
внешними. Если бы атомы заполняли все пространство, они
не способны были бы к движению. У Анаксагора частицы
материи движутся, сжимая друг друга; но сжимаемость воз­
можна только для сложных комплексов, которые состоят из
частей, взаимно изменяющих свое положение; атомы не со­
стоят из более мелких элементов, которые могли бы сбли­
жаться и отдаляться ; поэтому атомы несжимаемы и для дви­
жения нуждаются в пустом пространстве. Отрицание за ато­
мами таких чувственных свойств, как цвет или запах, за­
висело от того, что по тогдашним понятиям эти свойства
Предполагают сложность и делимость тел : греки думали,
что видеть предметы молено только благодаря маленьким
их материальным, хотя и неосязаемо-тонким изображениям,
которые от них отделяются и выбрасываются во все стороны,
при чем попадают в глаза людей и животных; запах тел
также считался—более правильно—их материальным исте­
чением. Словом, неделимость и полная непроницаемость
элементов, — вот принцип атомистики, которым объясняется
ряд производных ее черт и происхождение которого мы
должны, следовательно, объяснить.
Здесь перед нами опять бессознательное применение одной
из моделей мышления, которые человечество берет из их
общего источника — своих собственных социально-практиче­
ских отношений.
Если слово «атом» перевести с греческого языка на ла­
тинский, то получится буквально — «индивидуум» (недели­
мое). Меновое общество принято, вполне справедливо, назы­
вать индивидуалистическим. В нем личность товаропроиз­
водителя экономически противостоит другим личностям, как
обособленная единица, неделимая и находящаяся лишь во
внешних отношениях к остальным, ей подобным. Это—живая
социальная атомистика. Остановимся немного на ее особен­
ностях, на ее своеобразной логике прежде, чем выяснить ее
связь с атомистикой отвлеченно-философской.
Основное противоречие менового общества состоит в том, '
что общественное разделение труда, т.-е. объективное сотруд­
ничество коллектива облекается в форму экономической
борьбы индивидуумов. Одно из производных противоречий,
отсюда вытекающих, есть коренное искажение характера и
смысла человеческой речи, как способа общения людей. Мы
Знаем, что по существу она представляет орудие, посред­
ством которого люди объединяют и взаимно приспособляют
свои действия, вообще организуют свою социальную актив-

76 —

ноетъ. Рынок же делает речь орудием борьбы интересов.
Весь процесс «торговли» между покупателем и продавцом
есть своеобразный поединок, на ранних ступенях обмена
чрезвычайно длительный и упорный, иногда, переходивший
и в настоящую схватку с оружием в руках. Высшие формы
капитализма значительно смягчили и сократили эту словес­
ную борьбу, не иигеняя, однако, сущности дела. Чтобы живо
почувствовать, в каком -направлении воспитывали людей
меновые отношения с самого их начала, следует послушать,
как торгуются цыган с крестьянином из-за лошади, или как
ярославец-разносчик рекламирует перед деревенской публи­
кой свои товары. Преувеличить достоинства своего товара,
отклонить внимание другой стороны от его недостатков, вну­
шить ей ложное представление о состоянии цен на рынке,
выведать ее слабые пункты и т. д.—целая боевая тактика,
в которой целью высказываний является не взаимное пони­
мание людей, а нечто прямо ему противоположное.
Воспитание, которое дает людям рынок, оказывает свэе
действие далеко за его пределами, глубоко проникая во все
уголки жизни людей, полагая свою печать на все их обще­
ние. Прислушайтесь к самым обыденным разговорам мещан­
ского мира; почти в каждом вы найдете «торговые» эле­
менты — само - рекламирующей конкуренции, подкупающей
лести сознательного или полусознательного корыстного об­
мана. Люди доходят до торгового самообмана—пытаются
«продавать товар лицом» себе же самим, торгуются со своими
самосознанием и совестью. Ложь—полновластная царица бур­
жуазного общества, что было понятно и ярко обнаружено
многими поэтами.
Конечно, это не значит, чтобы истина исчезла с лица
земли; нельзя даже утверждать, что ложь количественно
преобладает над нею/Но исчезла уверенность в непосред­
ственном значении человеческих высказываний. Слушая чу­
жую речь, никто не может достоверно знать, в какой мере
она правдива или лжива, какие мысли и чувства в действи­
тельности за ней скрываются ; здесь подстановка оказы­
вается не только гипотезой, но слишком часто—гипотезой
ошибочной. Создается такая душевная изолированность, что
личности кажется, будто она абсолютно отделена от дру­
гих личностей, и каждое «я» огорожено непроницаемой сте­
ною, так что даже самая реальность чужого сознания —
только гипотеза, которую не без оснований можно и оспа­
ривать.
Человеческая личность этим путем стала мыслить себя
как «монаду»—-философский термин, означающий абсолютно
обособленную, в себе замкнутую единицу. Однако остано-

— 77 —

виться на такой точке зрения, вполне ограничиться и удо­
влетвориться ею было невозможно и для крайнего менового
индивидуализма; получалось противоречие с практикой.
Монада - личность отправлялась на рынок и, несмотря на
свою изолированность, вступала в общение с другими мона­
дами, притом весьма реальное, бесспорное в своей эконо­
мической очевидности. Сред шій товаропроизводитель никогда
не сомневался в действительности чужого сознания, потому
что сталкивался на деле с чужими интересами. Но философспециалист, идеолог товаропроизводителя, в тиши своей про­
фессиональной мастерской-кабинета, куда не доносится
шум рыночного общения, способен пойти дальше, полнее
выразить индивидуалистическую тенденцию, выработать на­
стоящий «солипсизм», или настоящую «монадологию» г).
Монадология послужит для нас промежуточным звеном,
ксторое поможет нам понять связь между практической
атомистикой общества и теоретической атомистикой мира.
Но в античной философии мы не знаем ясной и законченной
системы монадологии. Может быть, ей помешала там вы­
работаться сильно развитая политическая жизнь, слишком
явно построенная на живом общении людей-граждан, на их
объединении для тех или иных экономических выгод... Сами
философы древности были людьми практики и не замыка­
лись еще в своих кабинетах. Поэтому представителя мона­
дологии нам придется взять из другой эпохи, из нового вре­
мени, когда более глубокое развитие обмена породило, между
прочим, и более полную философскую специализацию. Та­
ковым был немецкий философ Лейбниц, писавший в конце
XVII и начало XVIII века.
Для Лейбница вселенная представляется совокупностью
монад, из которых каждая вполне индивидуальна по своему
жизненному содержанию и вполне обособлена от других.
Типом может служить человеческая монада. Сущность ее
заключается в некоторой духовной, идеальной силе—Лейб­
ниц—чистый идеалист,—силе, которая, проявляясь, образует,
как бы развертывает из себя всю жизнь монады. Монада «не
имеет окон», она «метафизически непроницаема», она не мо­
жет подвергаться воздействию других монад и не может
сама воздействовать на них. Все, что человек считает своими
внешними впечатлениями, равно как и его представления,
чувства, стремления,—вес это производится целиком той
*) Монадология допускает существование чу?:'.а психики, ио отрицает воз­
можность в нее заглянуть. Солипсизм (букв--ьпо значит: признание только себя
самого) из этой невозможности заглянуть делает вывод, что п самая реальность
чужого сознания, как утвер:/д-'-.'.ѵая б указательно, должна быть отвергнута.

— 78 —

силой, которая есть субстанция монады; все это—состояния
менады, возникающие из ее собственной деятельности; даже
тело монады есть результат тенденции к заполнению про­
странства, свойственной монаде—силе.
Но в то же время каждая монада есть микрокосм; она
отражает весь мир в своих переживаниях; она «предста­
вляет» в себе вселенную, а значит—и прочие монады. Каким
образом это возможно, раз опа от них замкнута, не имеет
никаких путей к общению с ними? Логически, тут надо
прийти к солипсизму: монада изолирована от остальных,
она ничего не может о них знать, они не существуют для
нее. Но Лейбниц избегает этой необходимой цепи выводов пу­
тем учения о «предустановленной гармонии» между монадами.
Все монады, по Лейбницу, созданы единой, центральной
монадой или Богом, которая есть бесконечная, чистая актив­
ность; она представляет вселенную во всей полноте и от­
четливости. Монады конечные суть низшие активности; бу­
дучи произведением и отражением монады верховной, они
представляют ту же вселенную, но с бесконечно меньшей
определенностью и ясностью. Таким образом, все монады за­
ключают в своих представлениях одно и то же содержание.
Различаются они только по степени отчетливости этого со­
держания и в этом отношении образуют грандиозную, не­
прерывную лестницу. Низшие ступени, это -«простые» мо­
нады, представления которых темны и смутны; такие мо­
нады образуют неорганическую природу. Выше стоят мо­
нады растительные, животные, затем человеческие,—ряд, в
котором раздельность и ясность представлений с каждой
ступенью возрастает.
Так как все конечные монады одновременно и парал­
лельно, хотя и с разной степенью отчетливости, разверты­
вают в своих представлениях одно и то же содержание мира,
то в каждый момент их переживания взаимно соответственны,
вполне соі'ласованы между собою. Наир., если два человека.,
Иван и Петр, встречаются и разговаривают, положим, как
покупатель и продавец па рынке, то по Лейбницу это надо
понимать так. В развитии душевной монады «Иван» насту­
пил такой момент, когда опа, развертывая свое внутреннее
содержание, представляет себя на рынке, и другую монаду
«Петр» в торговом общении с собою по поводу определен­
ного представляемого товара—лошади. Но в это же самое
время монада «Петр» соответственно представляет себя про­
дающею лошадь, и Ивана—предлагающего за нее пять зо­
лотых монет. Параллельно и монада—лошадь видит себя—
лишь с меньшей отчетливостью—как приведенную на ры­
нок и стоящую между двумя людьми, которые издают ка­

— 79 —

кие-то звуки. Наконец, низшие монады, из которых образо­
ваны золотые монеты, т.-е. монады частиц золота, «пред­
ставляют» с величайте fi смутностью и неопределенностью
нечто соответствующее тем же соотношениям. В результате,
хотя каждая монада живет исключительно в самой себе, но
дело происходит так, как если бы они находились в реаль­
ном общении : между ними предустановлена такая гармония
в ходе их саморазвития, что их абсолютно отдельно проте­
кающие представления неизменно согласованы изначальной
волею верховной монады.
Если бы какой-нибудь идеальный часовщик построил и
сразу пустил в ход множество абсолютно-точных часов, из
которых одни имели бы только часовую стрелку, другие —
также минутную, секундную, третьи показывали бы, кроме
того, дни месяца, фазы луны и т. п.,—то все эти «асы в
каждый данный момент указывали бы, с различной лишь
степенью определенности, одно и то же время. Таким сра­
внением поясняют обыкновенно идею «предустановленной
гармонии».
Нетрудно понять, насколько все построение бездоказа­
тельно, искусственно и бесплодно. Если все ощущения мо­
нады возникают всецело из ее собственной духовной актив­
ности, без малейшего воздействия других монад, то она ни­
когда не может убедиться в существовании этих другихесли бы их вовсе не было, или если бы они вдруг были
уничтожены волею верховного существа, то оставшаяся един­
ственная монада, все равно, продолжала бы 'свою цепь пере­
живаний, как будто бы мир попрежиему существовал и ни­
чего в нем не изменилось. Но для нас монадология интересна
совершенно с иной точки зрения.
На учении Лейбница легко видеть, каким способом схемы,
выработанные социальной практикой, отношениями людей,
философское мышление переносит, уже без всякой словесной
метафоры, на другие области бытия, на внешнюю природу
или «материю». Не может быть никакого сомнения, что образ­
цом «монады», ее первоначальным типом для философа был
человек, и притом индивидуалист, а следовательно,—член
менового общества. Но затем фигура человеческой монады
становится исходным пунктом пос-троения других монад : жи­
вотных, растительных, неорганических ; все они—вариации
одной и той же модели. Монада материального атома есть
сокращенная, упрощенная воображением философа челове­
ческая монада, с «темными и смутными представлениями»
вместо «раздельных и ясных», низшая ступень той же лест­
ницы. Понятие о мире опять оказывается расширением по­

— 80 —

нятия об обществе: из-под власти этого закона не может
уйти даже такой гениальный, притом обладающий такой
огромной способностью к искусственным построениям фи­
лософ, как Лейбниц.
Лейбниц—идеалист : он всюду, вплоть до самой грубой
материи, «подставляет» элементы духа или мышления. Ма­
териалисты, напротив, вплоть до самых тонких духовных
процессов, всюду делают подстановку материи. Но и тот и
другие—дети менового общества, которым самой жизнью на­
вязана схема гіндивидуализма. Если у Лейбница, благодаря
ей, получается монадология, то у материалистов должна по­
лучаться атомистика, как это и есть на самом деле.
Однако атомистика нс есть просто перевернутая монадо­
логия, хотя сам Лейбниц и называл иногда монады «фор­
мальными атомами». Из основного характера материи выте­
кают еще иные черты различия между тем и другим миро­
воззрением.
Прежде всего высшие монады, наир., человеческие, так
же неделимы, как самые низшие. Наоборот, материя есть
именно то, что живая активность разделяет и соединяет,
образуя из простого сложное. Поэтому для атомистики че­
ловек—отнюдь не атом, а сложное соединение простых ато­
мов. Там схема неделимости применяется сначала к мысля­
щим, духовным существам, а. затем уже распространяется
па элементы внешней природы; здесь она применяется к
элементам материи, а духовные существа оказываются слож­
ными, материально-делимыми комбинациями этих элементов.
Далее монада, будучи духовна, живет внутренней
жизнью и не нуждается ни в каких, даже внешних отно­
шениях к другим монадам. Материя же есть именно внешнее
сопротивление живой активности; поэтому атом нс живет
внутренней жизнью, но непременно находится во внешних
отношениях к другим атомам, т.-е. дает им и от них испы­
тывает толчки, удары, давления.
Но общее происхождение обоих систем обнаруживается
в идее абсолютной неделимости и обособленности элементов,
в применении схемы индивидуализма, здесь и там одинаково
бессознательном, ио также решительном и неуклонном.
Если бы у нас оставалось еще сомнение относительно
родства атомов с монадами, а стало быть, и с практическим
социальным индивидуализмом, то оно было бы устранено су­
ществованием переходных форм, связывающих безжизнен­
ные атомы с живыми индивидуумами.
Есть особая разновидность атомистики, признающая оду­
шевленность атомов, их способность к элементарному ощу­
щению. Представителей этой доктрины нам опять удается

— bi —
найти не в античном мире, а среди философов нового вре­
мени. Джиордано Бруно, раньше Лейбница' внесший в фи­
лософию понятие монады, в менее законченной, ио поэтично
красивой форме признавал атом физически соответствующей
монаде величиной—физической монадой. В середине XVIII
века, т.-е. через полтора века после Бруно, сторонниками
одушевленности атомов выступили Мопѳртюи и Робинэ, ко­
торые были атомистами в более строгом смысле слова: у
них уже атом, а не монада был основным понятием фило­
софии. Однако, и у них промежуточный характер взгля­
дов выражен еще настолько сильно, что материалиста Ро­
бинэ некоторые считали просто уклоняющимся сторонни­
ком монадологии Лейбница.
Заметим, что не надо вообще удивляться или считать
хронологической непоследовательностью, если некоторых
звеньев, необходимых нам для понимания античных систем,
мы не находим в известных нам остатках древней филосо­
фии. Стоит только вспомнить, какая малая доля классиче­
ской литературы до нас дошла: книгопечатанья не было в
древнем мире, а его манускрипты должны были пройти че­
рез стихийную цензуру тысячелетнего феодального варвар­
ства. Всего легче ііри таких условиях погибали, конечно,
как раз переходные формы, которые в, силу своей малой
определенности не могли оказать глубокого и резкого влия­
ния на умы, не могли создать прочных и стойких школ.
Греческую атомистику мы тоже знаем лишь в той вырабо­
танной, законченной, отчетливой форме, какую придали ей
Демокрит и Эпикур, но не имеем понятия о доктрине са­
мого основателя атомистики—Левкиппа, если только верно,
что он был ее основателем.
Учение об ощущающих атомах признает за каждым ато­
мом своего рода ' элементарную душу—какие-то минималь­
ные, неопределенные ощущения—и соединением этих эле­
ментарных душ объясняет сложную психику животных, в
том числе человека. Ясно, что такой атом есть настоящая
копия, хотя весьма уменьшенная и весьма упрощенная, чело­
веческого индивидуума с телом и душой, каким его пред­
ставляет обыденное сознание; а природа, состоящая из та­
ких атомов, обособленных, но при случае объединяющих свои
элементарные души в более сложные психические процессы,
равным образом повторяет картину индивидуалистического,
т.-е. менового общества-х).
О Самым крупным представителем згой теории был один из творцов Вели­
кой Энциклопедии — Дидро. Есть ее запоздалые сторонники, даже теперь, и у
нас в России, папр., Еельтов.
Философия живого опыта.

6

— 82 —

Атомизм Демокрита применил индивидуалистическую
схему в еще более отвлеченном виде, и потому нужен ряд
посредствующих звеньев, чтобы в его картине мира узнать
социальную модель мышления, по которой она построена.
Но зато, когда мы, наконец, выяснили эту модель, для нас
уже нет ничего загадочного в том особенном притягатель­
ном влиянии, которое оказывала доктрина Демокрита на са­
мые передовые умы древности, а еще более—нового времени.
Люди, наиболее полно и глубоко проникнутые жизненными
тенденциями развивавшегося менового общества, находили
в ней нечто неопределенно-знакомое и родное, какую-то
символику, возбуждавшую отзвуки в самых живых стру­
нах души. И другие важнейшие' черты системы укрепляли,
усиливали эту ее гармонию, 'точнее даже, ее прямое род­
ство с обыденными приемами менового мышления х).
Если атомы—элементы мира, то по каким законам они
связываются, объединяются в его целое? Здесь опять фило­
софия воспроизводит мотивы жизни. Над личностями в ме­
новой организации господствует экономическая необходи­
мость, которую они не могут понимать иначе, как отвле­
ченно. Над атомами в системе мира господствует естествен­
ная необходимость—двойник того же экономического рока,
причинная связь, сформированная по его образу и подобию.
Из всех особенностей демокритовского материализма это—
та, которая в наибольшей мере придает ему характер научно­
философской прогрессивности. Сделав элементы мира абсо­
лютно-безжизненными, Демокрит окончательно порвал с
авторитарной причинностью, которая принимает живую волю
и в причинах и в следствиях—активно-организаторскую, во
первых, пассивно-исполнительскую, во-вторых. Голая, аб­
страктная необходимость является фетишем с пашей точки
зрения, но и фетиши в свое время прогрессивны. Она осво­
бождала исследующую мысль от старого антропоморфизма
и не давала останавливаться и успокоиваться на вообра­
жаемых, по произволу действующих властных причинах. Она
развертывала цепь причинных связей в бесконечность и
Учение об одушевленности материи без атомистики было распространено
гораздо шире, притом не только в новой, но и в древней философии. Мы, впро­
чем, уже имели с ним дело: «гилозоизм» ионийской школы. В данный момент
для нас интересна только атомистическая форма гилозоизма: мы исследуем про­
исхождение атомистики.
*) Напомню, что общество античной эпохи было меновым в моих верхах,
там, где создавалась его философия; только рабы, стоявшие вне культуры, жили
но преимуществу в условиях натурально-хозяйственных. А повое вермя харак­
теризуется по всей липин стремительным развитием обмена, при переходе от
феодализма к капитализму.

— 83 —

тем открывала перспективу бесконечного познания. Именно
в этом пункте материализм резко сталкивался с религиоз­
ными мировоззрениями, разбивая их консервативную тенден­
цию. Потому он и был так долго душою естествознания,
притом в гораздо большей мере, чем это видели сами есте­
ствоиспытатели. Очень многие, вероятно, даже значитель­
ное большинство из них не считали себя материалистами по
общему мировоззрению, но в своих научных исследованиях
действовали так, как если бы они шли под знаменем ма­
териализма.
Итак, движения атомов, их взаимодействие, их сочета­
ния подчинены закону необходимости; это значит, что они
всегда имеют свою необходимую причину. Но какую же
именно? В одном случае она будет одна, в другом—другая ;
для философии же вопрос выступает в мировом масштабе :
можно ли найти необходимую общую причину для всего
движения атомов, взятого в целом? В попытках отыскать
такую причину лежит самый слабый пункт античного ма­
териализма. Демокрит, может быть, и не искал ее вовсе;
полагают, что он считал движение атомов, беспорядочное
и разнообразное, фактом изначальным. Но более популярное
понимание атомистики было не таково. Оно брало одну из
частных, знакомых всем в опыте причин движения, и при­
давало ей абсолютный характер. Эта причина—тяжесть или
вес тел. Происхождение мира на ее основе представляется в
таком виде.
Через бесконечное пустое пространство вселенной непре­
рывно падает бесчисленный рой атомов. Они различны по
величине и форме: есть такие, которые крупнее и которые
мельче; есть круглые, многоугольные, вытянутые, крючко­
ватые и т. д. Так как материя их по существу одна и та же,
то более крупные тяжелее мелких, и падают быстрее; они
их нагоняют, ударяются в них, цепляют их, изменяют их
путь и свой собственный. Возникают боковые и вращательные
движения, которые в свою очередь порождают новые столкно­
вения, новые сцепления и т. д. Пути и комбинации атомов
усложняются дальше и дальше. Так в бесконечном ряду
веков из них образуются самые разнообразные сочетания,
воспринимаемые нами, как формы тел. Из первичного падения
рождается механизм вселенной, миры создаются и вновь
разрушаются, неразрушимые атомы дают для них вечный
материал.
Из таких воззрений исходил в своей системе мира, но
несколько изменил их великий популяризатор атомистики
Эпикур из Самоса, живший веком позже Демокрита (341—
6

— 84 —

270 г. до Р. Хр.)- Его взгляды особенно интересны для нас
потому, что не будучи таким самостоятельно-творческим
умом/ как Демокрит, он, однако, создал большую школу;
значит, надо полагать, что он в большей мере был близок
к обыденным воззрениям и приемам мышления той эпохи.
Эпикур признавал падение атомов за первопричину дви­
жения во вселенной, т.-е. он, как, повидимому, и многие
другие атомисты, думал, что в пространстве вселенной есть
одно особое направление, сверху вниз по которому должны
двигаться все тела, имеющие вес.. Из этого видно, что для
древних греков пространство само по себе не было вполне
однородным по всем направлениям, каким оно является для
нас; понятие о «чистом» пли «геометрическом» пространстве
еще не было до конца выработано ; оно—результат очень дол­
гого' развития. Новейшие материалисты, в том числе даже
Энгельс, считают это «чистое» пространство абсолютно-реаль­
ным, не зависящим ни от какого человеческого опыта: они
забывают историю самого материализма J).
Эпикур, однако, отказался от мысли, что в пустом про­
странстве более крупные атомы должны падать быстрее дру­
гих; он усвоил себе ту точку зрения, что так как в пустом
пространстве нет никаких сопротивлений, то все тела должны
там падать с одной скоростью: идея правильная, как через
две тысячи лет было показано исследованиями физики. Но
при этом исчезло простое и удобное объяснение того, почему
атомы сталкиваются и сцепляются между собою: при равной
скорости они уже не могут нагонять друг друга. Тут Эпи­
кур вынужден был допустить какие-то случайные откло­
нения атомов от строгой прямой линии падения; как бы ни
были слабы вначале эти отклонения, за долгий период вре­
мени их накопляющаяся величина станет достаточна., чтобы
пути некоторых атомов пересеклись, и между ними произошли
встречи со взаимными толчками; а дальнейшее усложнение
понятно само собою.
Откуда все же взялись эти загадочные отклонения? Оче­
видно, что тут перед нами —элемент произвола, внесенный
в систему необходимости. Последователь Эпикура, римский
поэт Лукреций, в своей поэме «О природе вещей», излагая
этот пункт учения, прямо и ссылался, чтобы пояснить его,
ла произвольные движения людей и животных. Но ясно, что
*) Эпикур, по крайней мере, признавал пространство бесконечным, что для
нас также— его основное свойство. Другой великий философ, гораздо более
полно отражавший философские тенденции античного мира, Аристотель, считал
пространство ограниченны.«, вселенную — конечной: еще пример того, как оши.
бочно придавать абсолютный характер нашим представлениям о пространстве-

— 85 —

тут вся логика материализма оказалась извращена. Волю и
жизнь он стремился объяснить атомными движениями, и
вдруг для понимания этих движений вынужден обращаться
к аналогии с живыми существами. В чем дело? Где корень
явной нелогичности?
Он лежит в самом искании первопричины мирового про­
цесса. Будет ли она найдена здесь или там, она всегда—
первопричина, и мы знаем, что уже это одно указывает на
авторитарный прием мышления, ибо только авторитарная
цепь причинности может иметь свое первое звено. Как ни
мало с виду похожа тяжесть атоме в на творческую волю,
тем не менее на деле она играет роль такой воли—творит
миры; она заключает в себе скрытый произвол уже"потому,
что сама не имеет никакой причины. Как только мысль фи­
лософа стала на этот путь—ничего не стоит пойти немного
дальше и к скрытому" произволу вселенной прибавить не­
множко явного, к беспричинному падению атомов—беспри­
чинные отклонения от его прямого пути1.
Классической философии было особенно трудно по­
кончить с авторитарными методами мышления, потому что
под меновой оболочкой верхов классического общества скры­
валась авторитарная система рабства. Два познавательных
принципа смешивались, иногда порождая наивную, по на­
шим понятиям, нелогичность.
И все-таки материалисты древности искренно старались
подорвать старые приемы миропонимания, хотя невольно и
сбивались на них в отдельных случаях. Самая большая труд­
ность, на какую наталкивалась атомистика^ это было объ­
яснение целесообразности в природе. Всякий живой орга­
низм образует необыкновенно сложный комплекс целесооб­
разных приспособлений. Кто говорит о целях, тот невольно
подразумевает какую-то волю с ее мотивами. Если жизнь
формируется сообразно определенным целям, если каждый
орган каждого тела выполняет свою определенную задачу,
то естественно заключить, что все это—результат чьей-то
планомерной работы, раньше задуманной и обдуманной, а
затем выполненной. Долгое время это был самый сильный
аргумент против миропонимания, основанного на абстракт­
ной необходимости, за миропонимание, основанное на авто­
ритарной причинности, самое убедительное доказательство
существования личного властителя-творца вселенной. Древ­
ним материалистам не удалось самостоятельно и до конца
справиться с этой трудностью; по они сумели усвоить то
гениальное, хотя и очень приблизительное решение во­
проса, которое было предложено Эмпедоклом.

86 —

Эмпедокл из Агригента, греческого порта на берегу Си­
цилии, философ очень древний—он жил между 490—130 го­
дами до Р. Хр.—и замечательный во многих отношениях.
Ему принадлежит знаменитое учение о четырех «стихиях»—
элементах бытия, которыми он считал землю, воду, воздух
и огонь; учение это держалось и господствовало две ты­
сячи лет, вплоть до возникновения химии, как науки. Ори­
гинальна и глубока теория Эмпедокла о происхождении мира,
его развитии, гибели и возрождении.
По мнению Эмпедокла, стихии неизменны и вечны, но
сами но себе инертны и безжизненны. Мировая жизнь об­
условлена двумя борющимися во вселенной силами — «лю­
бовью» и «ненавистью». Первая вызывает сближение и сме­
шение элементов, вторая—их разъединение, рассеяние в про­
странстве. Любовь и ненависть понимаются при этом без­
лично и абстрактно, как чистые тенденции; на современном
языке философии можно было бы точнее передать мысль
Эмпедокла, назвавши их просто «притяжением» и «отталки­
ванием». Когда над стихиями всецело и нераздельно захва­
тывает господство любовь, тогда нет никакой жизни: все
смешивается и сливается в одну сплошную массу, в один
плотный шар. Когда полной победы достигает ненависть,
жизнь также невозможна: атомы всех стихий рассеиваются
в бесконечности. Промежуточные фазы между двумя край­
ними такие, когда обе силы действуют и взаимно ограни­
чивают друг друга, образуют мировой процесс, который идег
либо от полного единства к полной разрозненности, либо
обратно. В том и другом случае взаимодействием борющихся
сил образуются из атомов стихий различные формы вещей,
достаточно связные и достаточно обособленные для скольконибудь длительного существования.
Здесь именно лежит наиболее интересный для нас пункт
воззрений Эмпедокла. И любовь и ненависть у него дей­
ствуют вполне стихийно; следовательно, в образовании форм
нет никакого плана, никаких целей. Возникают самые разно­
образные комбинации в бесконечном числе. Но большинство
из них были непрочны, неустойчивы, нецелесообразны, и они
погибали; напр., когда случайно образовывались отдельные
органы без подходящих тел, или соединенные в неудачных
сочетаниях. Сохранялись только гармоничные, стройные,
целесообразные комбинации. Так, помимо всякого намерения
и сознательности природа вырабатывала формы, приспосо­
бленные для жизни.
Это—первый зародыш идеи об естественном подборе,—идеи,
которая составляет сущность дарвинизма и всей современ­
ной биологии, а в дальнейшем найдет себе, паверное, го­

— 87 —

раздо более широкое поле—в теории происхождения мате­
рии. Сила этой идеи заключается в устранении антропо­
морфизма из картины мирового развития, в замене личного
творящего произвола безличной необходимостью.
Историками философии высказываются сомнения, таков
ли был в точности смысл идеи Эмпедокла, подлинные же
его сочинения неизвестны. Во всяком случае, именно так
понимали его атомисты, которые взяли у него эту идею и
сделали из нее опору для своего мировоззрения,—Эпикур
и поэт Лукреций Кар, эпикуреец I века до Р. Хр., написав­
ший упомянутую нами натур-философскую поэму.
Принцип подбора играет такую важную роль в развитии
научпогпрогрессивной мысли, что нельзя обойти вопроса об
его социальном происхождении : схемы настолько общие и
настолько способные удовлетворять человеческий ум всегда
опираются на серьезную и широкую социально-практическую
основу. В данном случае анализ облегчается для пас одной
благоприятной исторической случайностью.
Дарвин ввел принцип подбора в биологию, придавши ему
несколько суженый характер : выживание более приспо­
собленных среди конкуренции за средства существования.
II сам Дарвин почти уловил общественный генезис этой
формулы; он не скрывал, что на ее выработку имела ре­
шающее влияние социально-экономическая схема Роберта
Мальтуса. А Мальтус применил к обществу идею борьбы за
существование во вполне определенном смысле: он идеали­
зировал капиталистическую рыночную конкуренцию, кото­
рую считал неизменным, от Бога установленным законом
жизни и развития. Победа экономически и технически силь­
нейших предприятий в борьбе рынка, гибель мелких капи­
талистов, выживание и усиление крупных—вот социально­
практический базис той познавательной схемы, которую Маль­
тус пытался использовать для теории общества, которую Дар­
вин перенес в очищенном и абстрактном виде на всю область
жизни, а Крукс потом хотел применить к развитию хими­
ческих элементов.
Но, как мы сказали, Дарвин, сводя идею подбора к борь­
бе-конкуренции, несколько сузил ее содержание. Конкурен­
ция—лишь частный случай, хотя бы и особенно важный для
биологии. Неприспособленные существа гибнут и помимо их
вытеснения более приспособленными ; напр., когда в Европе
наступал ледниковый период, многие виды животных и ра­
стений исчезли вовсе не потому, что другие виды были
сильнее, а просто потому, что не могли приспособиться к
холодному климату: их погубила низкая температура среды,
а не конкуренция. Самая общая формула подбора такова. :

— 88 —

разрушается то. что неприспособлено к своей среде, сохра­
няется же то, чіо приспособлено к ней. Приблизительно та­
ково было и понимание Эмпедокла. Что именно в его эпоху,
в его исторической обстановке могло породить эту схему?
Ответ не может быть дан с полной уверенностью. Однако,
в самых воззрениях Эмпедокла, насколько они известны,
есть указания, позволяющие дать по крайней мере вероят­
ное объяснение.
Что представляют те две силы, которыми в его системе
определяется организация вселенной? «Любовь» и «нена­
висть» первоначально действуют между людьми, сближая их
или разъединяя. Притом ни «любовь» у Эмпедокла пе имеет
сексуального оттенка,—опа стремится объединять все эле­
менты без различия,—ни «ненависть» (точнее перевести «раз­
дор») не обладает каким-либо узко-специальным характе­
ром,—она стремится все разделять, и только. Ясно, что в
основе обоих концепций лежат социальные силы связи и
борьбы между людьми, тот безличный инстинкт общения и
та индивидуалистическая тенденция, которыми определяется
форма общества меновой эпохи. Метод, бессознательно приме­
няемый Эмпедоклом все тот же, хорошо нам знакомый : схемы
отношений общественных переносятся на отношения все­
ленной, социальная практика берется за модель миропони­
мания. Это—социоморфизм, т.-е. представление о мире по
образу и подобию общественной среды.
Но если так, то очевидно, что и схема образования форм
силами любви п раздора, должна быть взята первоначально
с общественных комплексов, но, конечно, не с капиталисти­
ческих предприятий, как дарвиновская схема конкуренции
организмов.
В своих колониях греки сталкивались как торговцы пли
грабители, а чаше всего—то и другое вместе, с туземными
общинами и племенами гораздо более низкой, чем они куль­
туры. Примитивной родовой организации этих племен они
уже не понимали, так как сами давно из нее вышли. Всего
больше они интересовались «варварами», как легкой добы­
чей, источником рабской рабочей силы. Неприспособленность
варварских общин к военной и экономической борьбе с ко­
лониальными организациями греков бросалась в глаза ; пер­
вые таяли и исчезали перед вторыми в роде того, как за
последние века «дикари» тают и исчезают перед колониза­
торами-европейцами во всех краях земли. Из такой картины
могла возникнуть бессознательная символика Эмпедокла : при­
рода своими объединяющими и разлагающими силами тво­
рит разнообразные формы, но одни из них несовершенны и
нежизнеспособны в борьбе, как «руки без голов» — сравне-

— 89 —

ниѳ с точки зрения грека весьма подходящее к варварам,
которых они обращают в рабство, другие стройны и устой­
чивы ; первые гибнут, вторые остаются, и вселенная выигры­
вает от этого, как человечество выигрывает от вытеснения
варваров греками.
Таков наиболее вероятный путь зарождения идеи об есте­
ственном подборе. Несомненным же является при нашем
методе следующее: во-первых, идеи мирового масштаба не
«выдумываются» индивидуальным сознанием, а формируются
общественной практикой; во-вторых, учение Эмпедокла, кла­
дущее в основу мирового механизма социоморфные силы сим­
патии и раздора, неизбежно должно давать и социоморфную картину развития вселенной.
Мы проследили основные схемы и методы древнего ма­
териализма; для наших целей этого было бы достаточно.
Существовало, однако, философское течение, которое при­
нято считать весьма родственным материализму, если не про­
стой его разновидностью, и которое далеко не укладывается
в рамки его схем и методов. Это—сенсуализм, самым ярким
представителем которого был знаменитый софист Протагор,
родом из Абдеры, как и Демокрит, но несколько старший
по возрасту (480—410 гг. до Р. Хр.).
Чтобы установить действительное соотношение сенсуа­
лизма и материализма, нам надо вернуться к исходной точке
всех философских течений. Эта исходная точка есть со­
циально-человеческая активность, фетишистически познавае­
мая людьми^ в обществе, раздробленном силою обмена и
частной собственности. Мы видели, что благодаря фети­
шизму материя, которая есть не что иное, как сопротивле­
ние коллективно-трудовому усилию, приобрела в головах
людей самостоятельное, абсолютное существование и путем
подстановки стала основою материалистических мировоззре­
ний; тем же способом идея, т.-е. в действительности орга­
низующая-форма социальной активности, сделалась основой
идеалистических систем. Но если идея и материя оторва­
лись от активности, то, очевидно, и она оторвалась от них,
осталась «сама по себе», как нечто отрешенное или абсо­
лютное. В этом виде она стала центральным пунктом треть­
его типа мировоззрений, главные черты которого мы и по­
стараемся теперь установить.
Прежде всего ясно, что социально-человеческая актив­
ность в разрозненной общественной организации должна мыс­
литься не иначе, как в образе активностей чисто-индиви­
дуальных: тут схема индивидуализма находит самое пря­
мое и простое применение. Но при этом глубоко изменяются
объем и значение активности.

— 90 —

Б своем коллективном, общечеловеческом масштабе она.
соотносительна всей природе: она «изменяет мир», она его
организует для человечества. В масштабе индивидуальном
она далеко но такова: опа охватывает ничтожную часть при­
роды, организует ее неуловимо-малую долю. Она не сознает
себя живой частью коллективной практики, преобразующей
мир. Какой же вид она тогда принимает?
Будучи несоизмеримо-слаба по сравнению с миром’, ко­
торому опа противостоит, она становится к нему в созерца­
тельно «воспринимающее», т.-е. по преимуществу пассивное
отношение. Это звучит очень странно: активность, относя­
щаяся к своему объекту пассивно; но не более странно, чем
материя, существующая сама по себе, или другими словами,
сопротивление вне всякой зависимости и связи с тем, чему
оно «сопротивляется». Такие превращения—отличительная
особенность абстрактного фетишизма. Взятая в рамках индиви­
дуума, человеческая активность неопределенно обозначается
именем «психики» или «личных переживаний» или «личного
сознания»,—понятия, в которых ее действенный характер со­
вершенно стушевывается ; при этом, согласно принципу инди­
видуализма, она рассматривается, как нечто обособленное и
замкнутое, нечто отдельное от остального бытия.
Итак, здесь основою мировоззрений является совокупность
психических переживаний личности. Эти переживания рас­
сматриваются, как нечто наиболее знакомое человеку и даже
как единственная вещь, непосредственно ему знакомая: ка­
ждому в его опыте даны непосредственно только его инди­
видуальные переживания,—гласит первая формула таких
мировоззрений. Затем, исходя из нее, пытаются дать уни­
версальные картины бытия. Это достигается путем разных
подстановок.
Самый простой метод заключается в том, что для «объ­
яснения» мира в целом мыслитель подставляет на его место
свой индивидуальный психический опыт, и ничего больше.
Получаются формулы: «внешние предметы, в сущности, не
более как мои представления; другие люди—тоже лишь мои
представления ; весь мир—не более, как мое представление».
Это решение философской задачи дается солипсизмом.
Оно, однако, представляет редкий, даже исключительный
•случай. Как ни силен в меновом обществе индивидуализм,
люди практически вынуждены считаться друг с другом со­
вершенно иначе, чем со своими представлениями : заключать
меновые договоры, вступать в экономическую борьбу, стал­
киваться идейно, а иногда и физически и т. д. Во всех
подобных обстоятельствах подставлять вместо других людей
свои представления не только недостаточно, но весьма не-

— 91 —

выгодно, поч)и невозможно. Один из новейших философов,
Шуберт-Зольдерн, полагал, что солипсизм неопровержим в
теории, но не может быть удержан на практике. Это—ха­
рактерный пример отвлеченного фетишизма, который пред­
ставляет теорию мыслимой независимо от всякой практики,
существующей абсолютно в особом, логическом мире. Только
«абсолютный» теоретик, т.-е. человек, отрешенный от всякого
реального труда и борьбы, свойственных в полной мере и
меновому обществу, способен был бы притти к солипсизму;
всякое практическое дело, сталкивая его с другими людьми
и вещами, осязательно убеждая его в том, что они не укла­
дываются в связь и закономерность простых «представлений»,
не давало бы ему остановиться на таком их понимании ’).
Другая более широкая и менее наивная форма психи­
ческой подстановки есть панпсихизм. Для панпсихиста ис­
ходная точка та же: «непосредственно известна человеку
только его психика»; но он полагает, что другие люди и
вещи — отнюдь не одни его представления, а существуют
и сами по себе; при этом сами по себе они — психические
комплексы разных степеней сложности: человек — самая
сложная психика, различные животные—психики более про­
стые, растения—еще более простые, тела же неорганизован­
ные суть наиболее элементарные психические комбинации.
Из всех индивидуалистических мировоззрений панпси­
хизм, несомненно, наиболее стройное и логичное. Если не­
посредственно известно только психическое, то обо всем
известном косвенно, через умозаключения или подстановку,
мы можем, очевидно, судить исключительно по этому п ■ихическому, и ничего не-психического реально вообразить не
можем ; а если будем говорить о том, что существует не-психическая «материя», то это будет пустая фраза, для которой
в нашем живом опыте нет мыслимого содержания. Но при
всей своей логичности и последовательности панпсихизм —
очень редкое мировоззрение. Такова судьба индивидуализма,
что он никогда не может выдержать до конца своей логики.
() Мы сказали, что солипсизм есть особый род подстановки. Очень многие
философы, самых разных оттенков — есть в том числе п некоторые новейшие
материалисты— с этим совершенно не согласны. Полагая, что «нам непосред­
ственно дапы в опыте только паши представления», они отличие солипсизма
видят именно в том, что он всецело ограничивается этим «непосредственно дан­
ным», и пе делает под «свои» представления никакой подстановки. Эго опять
пример «философского» извращения действительности. Они забывают очень про­
стую вещь: раньше, чем они дофилософствовались до мысли, что «непосредственно
дапы только представления», они признавали, на практике и в мыслях, других
людей и предметы за действительные тела, и лишь после долгой выучки научи­
лись думать, что «даны» пе тела, а представления.

— 92 —

Слабость «панпсихической» подстановки заключается в
том, что она всю природу должна подчинить психической
закономерности, всю связь явлений сводить к законам пси­
хологии. Но паука не стоит на такой точке зрения, и сами
панпсихисты не пытаются обыкновенно провести ее в на­
учном познании. До сих пор человеческое предвиденье ни­
чего не смогло выиграть от применения психологических
методов к растениям, и особенно к минералам.
Большей частью философия, берущая исходным пунктом
индивидуальную психику, затем отклоняется от этой пози­
ции, и дополняет ее какой-нибудь другой подстановкой, в
духе материализма или идеализма. Один пример мы уже
видели: монадология Лейбница. Жизнь каждой монады есть
индивидуально-психический процесс большей или меньшей
сложности; весь мир существует для монады только в ее
представлениях. Но в основе цепи представлений монады
лежит идеальная или духовная сущность монады: психи­
ческая подстановка- подчиняется более глубокой, идеалисти­
ческой х).
В других случаях делается подстановка более или менее
материалистическая. Тогда получается сенсуализм в разных
его оттенках. Таково было и учение Протагора.
Исследуя психический опыт индивидуума, Протагор на­
шел, что его основу составляют ощущенияГиз которых обра­
зуются и все остальные психические факты—представления,
чувствования (эмоции) и проч. Откуда же происходят самые
ощущения ?
Для ощущения необходима наличность объекта, который
воспринимается, и субъекта, который воспринимает или ощуЦ Философы-ивдігвндуалисты всех оттенков постоянно смешивают мышление
с сознанием, идеи с представлениями, вообще идеологию с психологией. Такая
путаница происходит у них от того, что они не улавливают социальной природы
мышления, которое, как мы видели, возникло из трудового общения людей, и
служит организующей формой для их коллективного опыта. Для индивидуалиста
всякий опыт только индивидуален, и нет способа отличить в нем социальную
символику' мыслей — этой «внутренней речи» — от простых образов сознания,
ощущений или представлений. Образ того или иного человека в моей памяти
есть дело вполне индивидуальное; а понятие пли идея «человек» служит общим
символом для множества таких образов в моей, вашей, чьей угодно психике,
благодаря наличности этого понятия мы все можем взаимно сообщатъ, исправлять
дополнять, координировать паши представления о людях: идея соціально-органшует имеющиеся у нас образы или представления. Индивидуалист этого не
видит, и для него идея так же индивидуальна, как ощущение. У Лейбница
различие между идеей и представлением выражено, хотя бессознательно, тем
не менее, благодаря его гениальности, очень верно: идея, в виде силы — суб­
станции, у него есть общее организующее начало всех представлений данной мо­
нады; ив тоже время именно благодаря согласованности этой идеи-силы с дру­
гими идеями-силами представления монад взаимно согласуются, т.-е. в сущности—
«социально-организуются».

— 93 —

щает. Тот и другой для Протагора скорее материальны, но
самая материя у него нечто очень неопределенное, и по су­
ществу его взглядов не может быть определенно познана;
несомненно только то, что она находится в текучем состоя­
нии, в каком-то движении. Ощущение—результат взаимо­
действия субъекта и объекта, результат двойного движения,
протекающего между ними. Напр., из внешнего предмета
исходит некоторое оптическое или световое движение и
встречается с другим движением, исходящим из глаза, чув­
ствующего органа. Оба движения соединяются, взаимно вли­
яют одно на другое, и отсюда получаются изменения, опятьтаки двойного характера; в глазу возникает зрительное
восприятие предмета, а в самом предмете—оптический образ,
соответствующий этому восприятию.
Тут перед нами интересная особенность протагоровского
сенсуализма, которая отличает его от сенсуализма поздней­
шего, какой мы находим у Локка, Кондильяка и многих
умеренных материалистов. Именно, у Протагора субъект или
его воспринимающий орган играют гораздо более активную
роль: их активность не только подвергается действию со
стороны объекта, от чего происходит собственно ощущение,
но и сама воздействует на него, порождая; в нем .«ощущаемое».
Так, дерево само по себе неизвестно каково, и оптического
образа не имеет; но когда человек смотрит на него, то йе
только он получает зрительное ощущение, но и самое дерево
приобретает по отношению к нему зрительную форму, свой
оптический вид. То и другое находится в полном соответ­
ствии между собою, поэтому ощущение всегда истинно,
всегда правильно передает ощущаемое; но само ощущаемое
существует в предмете только в этот момент, и только для
данного субъекта ; предмет же сам по себе для человека; не­
доступен.
(
Это —переходная точка зрения, результат такого поло­
жения, когда тоерия еще недостаточно оторвалась от прак­
тики, недостаточно специализировалась, чтобы жить совсем
особой, самостоятельной жизнью. Человек практики всегда
был «наивным реалистом», т.-е. принимал, что предметы
именно таковы, какими он их видит, осязает, и вообще вос­
принимает. Фетишизм у него сводился к тому, что он считал
предмет существующим в таком виде совершенно независимо
от всякой человеческой практики. Он полагал, что предмет
сам пѳ себе, напр., «четырехугольный», «два аршина длины»,
«три пуда весом», и не понимал, что все эти .«свойства» ни­
как не могут принадлежать предмету «самому по себе»:
человечество, в своем трудовом опыте, целые тысячелетия

— 94

должно было вырабатывать методы сравнения и определения
форм, измерения, взвешиванья, чтобы стали возможны’«четы­
рехугольники», «аршины», «пуды» и т. под. : в самой природе,
в тех стихийных сопротивлениях, на которые наталкивается
трудовое усилие, ничего этого нет, и быть не может; все
это — результат преодолевающей эти сопротивления, изме­
няющей их, оформливающей, организующей деятельности
человечества. У фетишиста — кабинетного теоретика, в своей
узкой специальности почти не имеющего дела с сопротивле­
ниями материальных предметов, извращение развивается
дальше, чувство своей оторванности от них, чувство их «не­
зависимости» гораздо глубже : он считает, что они не только
существуют независимо от него, но что они, в этой незави­
симости, совсем недоступны для его сознания; доступна
только их «видимость», маски, которые они надевают перед
ним. А чувство своего индивидуального бессилия, своей
личной пассивности по отношению к внешнему миру под­
сказывает ему убеждение, что эта «видимость» — всецело ре­
зультат их действия на него, что он сам только «восприни­
мает» это действие.
Протагор шел к такой точке зрения, но еще не дошел до
нее, может быть, потому, что был не только теоретиком, но
также человеком жизни и борьбы. Чувство оторванности от
внешнего мира и пассивности по отношению к нему Прота­
гора не так сильны, и для него ощущение имеет еще пас­
сивно-активный характер : оно не только «испытывается» от
предмета, но и на него налагает, хотя бы только на момент,
свой отпечаток.
Отсюда получилось знаменитое основное положение Про­
тагора : «человек —мера всех вещей, существующих — в их
бытии, не существующих — в их небытии». Слово «человек»
здесь означает индивидуум, каждого человека, взятого в
отдельности, как особый мир опыта; и всю формулу следует
понять так: для всякого данного лица всякая данная вещь
существует именно такою, какой он ее в этот момент воспри­
нимает; она для него не существует, если он ее вовсе не
воспринимает.
Ощущение или восприятие зависит от цвух движений,
совершающихся между человеком и объектом. То движение,
которое исходит из ощущающих органов, у двух разных
людей может в одно и то же время оказаться различным,
тогда различны будут и их ощущения, и то «ощущаемое»,
которое благодаря каждому из двух движений нарождается
в объекте. Цри таких условиях оба человека выскажут от­
носительно предмета несогласные, пли даже противополож­
ные утверждения; тп не л ,ч»е, оба утверждения будут

— 95 —

верны, каждое для своего автора, разумеется. Таков смысл
другою из основных положений Протагора: противоречащие
друг другу суждения одинаково правильны.
Первое положение Протагора — человек есть мера вещей—
можно перевести еще так: все вещи соотносительны чело­
веку. Это формула чистого релятивизма (учения об относи­
тельности всего существующего). Второе приведенное поло­
жение может быть передано в следующем виде: нет истины
общеобязательной (или «общезначимой») для людей. Это
формула скептицизма (отрицания объективности в позна­
нии). На этих двух схемах были построены доктрины софи­
стов, а затем они имели огромное влияние на весь ход раз­
вития древней и повой философии. Сущность же их обоих
составляет индивидуалистическое понимание опыта людей;
а оно, в свою очередь, отражает практический индивидуализм,
развиваемый организацией менового общества.

Так как наша задача не в том, чтобы изучать историю
философии, а в том, чтобы выяснить ее основные методы
и их объективное происхождение, то мы не пойдем дальше
в рассмотрении древнего материализма.
Материализм зародился вместе с философией еще тогда,
когда не дифференцировались отдельные специальные на­
уки, и она сливалась; с ними, как бы заключала их в себе.
Наивный материализм — гилозоизм ионийской школы был
первой известной нам формой «светского» мировоззрения, в
противоположность религиозным, какие всецело господство­
вали до тех пор.
Самое возникновение вне-религиознего мышления было,
как мы знаем, результатом развития обмена и ускоренного
благодаря ему технического прогресса. Этому вполне со­
ответствует тот факт, что родиной материализма, как и во­
обще •философии, были торговые колонии греков, где вместе
с силою обмена необходимость приспособления к новым при­
родным условиям ускоряла технический прогресс, а рели­
гиозная традиция была сравнительно слабее, чем в самой
Элладе.
Милетский гилозоизм был по преимуществу философией
торговых мореплавателей, что и отразилось на его основных
схемах. Понятие «материи» тогда еще не достигло полной
отвлеченности, и материалистическая подстановка имела кон­
кретный характер : под все явления подставлялись те частные
виды материи, которые играли особенную роль в жизни об­
щественной группы, выдвинувшей первых’философов: вода,
воздух. Но уже замечается —у Анаксимандра— стремление

— 96 —

к более отвлеченному пониманию сущности бытия : его «бес­
конечное - неопределенное» представляет начало абстракт­
ных подстановок. Не была также вполне выработана отвле­
ченная схема причинности,—идея необходимости. Поэтому
у них материя - первопричина является активной, инициа­
тивной, как это соответствует авторитарному пониманию при­
чинности ; все разнообразные формы бытия первоматерия по, рождает в силу собственного живого стремления, которое
принимается, как ее природное свойство. Тут обнаруживается
историческая близость древнейшей философии с религиоз­
ными мировоззрениями. Отчасти же в этом действенном по­
нимании материи надо видеть, может быть, отголоски той
«первобытной диалектики», для которой природа была миром
действий.
Величайшим представителем материализма в собственном
смысле слова был Демокрит. 'Его воззрения опирались на
гораздо более богатый запас естественно-научных знаний;
понятие «материи» у него достигает высокой абстрактной вы­
работки и облекается в форму атомистики; схема причин­
ности-необходимости также развита до высокого совершен­
ства, Это —наиболее прогрессивный тип мировоззрений дня
менового общества, в котором нет зародышей нового кол­
лективизма.
Все главные черты матёриализма представляют бессозна­
тельное применение моделей, взятых из социальной прак­
тики.
Дак, в атомистике можно различать два момента. С’одной
стороны, она создает картину мира путем его мысленного
разложения на элементы и последующего мысленного объ­
единения этих элементов в стройное целое. Такой метод,
общий для всех познавательных систем, есть копия двух
основных приемов трудовой техники, и всякой вообще орга­
низующей деятельности — разделения наличных комплексов
па части и планомерного затем комбинирования их частей в
новую связь. С другейчСтЬропы, элементы в атомистике отли­
чаются неделимостью и чисто внешними отношениями между
собою. Это—применение к элементам схемы индивидуализма,
организационной формы менового общества. Схема в данном
случае сильно изменена, доведена до крайнего упрощения и
крайней абстрактности, ио легко может быть обнаружена при
помощи сравнения с другими, не-материалистическими ти­
пами атомистики, которые можно найти в новой философии.
Такова ' монадология Лейбница, берущая основным типом
«формального атома» человеческую личность в ее крайнем
индивидуалистическом противопоставлении другим лично-

— 97 —

стям и по ее образцу представляющая все другие элементы
мира ; такова затем «одушевленная атомистика» Робинэ, Дидро
и других, промежуточное звено между монадологией и чи­
стой механической атомистикой материализма.
Можно думать, что именно скрытая символика индиви­
дуализма обусловливала в разные времена особенную ири'влекательность философских идей атомистики для” передо­
вых умов развивавшегося менового общества. Наиболее же
на деле прогрессивной была другая черта материализма : све­
дение в атомистике связи всех событий мирового процесса
к абстрактной необходимости. Эта последняя имеет своей
социальной моделью экономическую необходимость меновой
системы, т.-е. господство над людьми их социальных отно­
шений.
Отвлеченная причинность-необходимость, несмотря на
заключающийся в ней фетишизм, была познавательно про­
грессивна потому, что, развертывая в бесконечность цель
причин-следствий, толкала исследующую мысль на постоян­
ное расширение и углубление работы, на безграничное иска­
ние; наоборот, старая авторитарная причинность имела тен­
денцию останавливать познание, успокаивать его на произ­
воле разных первопричин, общих и частных.
Надо заметить, что большинство древних материалистов
не выдерживали до конца принципа отвлеченной, бесконеч­
ной причинности и сбивались иногда на искание универсаль­
ных первопричин, при чем в результате вынуждались вно­
сить элементы причинности-произвола в свои построения.
Пример — эпикуровская гипотеза о происхождении мира из
падения атомов со случайными их отклонениями от прямой
линии. Строгая последовательность метода —вещь вообще
редкая в философских системах, в нс-материалистических
еще в большей мере. Строение самого общества до сих пер
не бывало достаточно однородным; а наличность в нем раз­
нородных отношений, дающих образцы для взаимно противо­
речащих приемов и схем мысли, всегда располагало систе­
матиков к бессознательному эклектизму.
Одним из важнейших моментов выработки мировоззрения,
вполне свободного от авторитарной причинности, было устра­
нение телеологии, точнее — объяснение реальной телеологии
жизни на основе пріЩинности-необходпмости. Принципом
такого объяснения служит естественный подбор форм. Идея
эта, научно оформленная лишь в XIX веке Дарвином, не
была чужда древнему материализму, который заимствовал
ее в примитивном, конечно, виде у Эмпедокла. Социомбрфпый характер схемы подбора в дарвинизме несомненен; та,«
Философия живого опыта.

— 98 —

ее первообразом послужила капиталистическая конкурен­
ция. Для Эмпедокла же первообразом идеи подбора была,
вероятно, картина отношении варварских общин с грече­
скими колониями, в обмене и в военной борьбе : неприспо­
собленность и гибель первых, выживание и развитие вторых.
В родстве с материализмом находился древний сенсуа­
лизм, родоначальником которого считается софист Протагор.
По своей исходной точке он не принадлежит' ни к материа­
листической, ни к идеалистической линии мысли, а к той
третьей линии, которая за основу своих построений берет
индивидуальный психический опыт. Это — результат дробле­
ния коллективно-трудового опыта социальной борьбой рынка
и частной собственности. Общественная активность в ее
индивидуалистическом переодевании теряет даже свой дей­
ственный, миро-преобразующий характер, и опыт понимается
созерцательно, как сумма ощущений и представлений : они
признаются «первично-данными». В последовательном разви­
тии эта точка зрения приводит или к солипсизму, или к
панпсихизму— двум видам универсально-психической под­
становки, которые, однако, мало подходят к экономической
и технической практике менового общества. Сенсуализм до­
полняет ее неопределенно-материалистической подстановкой.
Он признает психический опыт результатом взаимодействия
между субъектом и объектом, по Протагору—двух встречных
движений, исходящих из того и другого. Так как эти дви­
жения индивидуально различны, то от одних и тех ясе пред­
метов разные люди могут получать несходные ощущения, и
высказывать противоречащие суждения, которые надо в та­
ком случае считать одинаково верными, каждое для ого
автора. Таким образом истина соотносительна индивидууму
(релятивизм); сам же объект лежит вне ощущений, и как
таковой познан быть не может, а равно не может быть о нем
«объективного», т.-е. общезначимого суждения (скептицизм).
В этой философии схема индивидуализма проводится са­
мым непосредственным образом : ее основное положение—ин­
дивидуалистическое понимание опыта. К такому пониманию
тяготеет и материализм, и всякое вообще мировоззрение,
проникнутое формами мышления, свойственными меновому
обществу; но сенсуализм отличается тем, что это понимание
опыта делает базисом всех построений. Именно потому сен­
суализм стал теорией наиболее резко-индиридуалистическогѳ
течения в античном мире, так называемой софистики. Во­
обще же все виды античного материализма имеют своей под­
кладкой индивидуалистическое развитие общества.

99 —

ГЛАВА III.

Материализм нового времени.
Между древним и новым расцветом материализма лежат
два тысячелетия.
Судьба классической культуры—беспримерно трагичный
эпизод истории человечества. Огромными усилиями в ряду
веков была создана эта культура; в некоторых областях
она достигла высоты, недосягаемой до нашего времени. А
затем она погибла в мучительном и долгом крушении вме­
сте со всей социальной организацией, которою была поро­
ждена.
Античное общество было в своих верхах меновым, п этому
соответствовал основной характер его культуры. Но оно не
было всецело индивидуалистическим, т.-е. закончено мено­
вым обществом; его строение было двойственным, его про­
изводственным базисом был рабский труд, и это было при­
чиной его упадка.
Всякое общество растет и развивается, пока оно увели­
чивает свою трудовую активность, свою силу в борьбе с
природой. Система рабства, дойдя до крайности, делает не­
возможным такое развитие силы : господствующий класс она
превращает в дряблых паразитов, класс подвластный—в ра­
бочий скот. Тогда производство начинает слабеть, техника
понижаться, общественные связи становятся менее прочными :
и если приходят враги,—они не встречают мощного сопро­
тивления. Но если бы германское феодальное варварство и
не нахлынуло на Римскую империю,—экономический упа­
док и культурное разложение только затянулись бы на бо­
лее долгий ряд веков.
К концу античного мира там были накоплены, эксплоатацией рабов и грабежом, огромные капиталы ; имелись также
миллионы «вольных как птица» пролетариев: два элемента,
из соединения которых в новое время получился промышлен­
ный капитализм с его стремительным экономическим и
культурным прогрессом. Почему же в Римской империи но
создалось ничего подобного? Именно потому, что система
рабства в корне подорвала техническое развитие, без кото­
рого невозможен промышленный капитализм.
Промышленному капитализму предшествовал торговый,
сущность которого заключается в том, что купеческий ка­
питал подчиняет себе мелкое производство, берет на себя
руководство трудом крестьян и ремесленников, организует
7*

— 100 —

массовой сбыт их продуктов на рынок. В древнем мире раз­
вилась значительная торговля, но не было торгового капи­
тализма. Там торговый капитал но мог организовать под
своей властью мелких производителей : не было ни скольконибудь жизнеспособного крестьянства, ни свободного, эко­
номически сильного ремесленного сословия, которые дали бы
пригодный материал для торгового капитализма ; там все это
было разорено и подавлено конкуренцией крупного рабо­
владельческого хозяйства, беспощадно выжимавшего своих
рабов — ростовщичеством, вечными войнами для добывания
свежих рабов па смену «потребленным». А без той подго­
товки, которую дает торговый капитализм, нет ни подходя­
щих организаторов для устройства промышленных предпри­
ятий, ни сколько-нибудь годных работников. Торговец, за­
нятый только приспособлением ко вкусам богатого и власт­
ного паразитического сословия, не мог стать инициативным
руководителем массового производства; а пролетариат не
находил иных рессурсов, кроме государственного и частного
паразитизма, которые вели его ко все большему вырожде­
нию, навсегда устраняя возможность вернуться к труду.
Итак, тело античного общества — его экономический
строй — обречено было на гибель, и умерло в свое время.
Казалось, что умерла и его душа—классическая культура.
Но прошла тысяча лет, и на деле обнаружилось, что эта
душа была бессмертна.
Между XII и XVI воками, в одних странах раньше, в
других позже, натурально хозяйственные отношения феода­
лизма стали разлагаться. Среди них формировалось' новое
меновое общество на более широкой и, главное, на более
здоровой основе, чем прежнее. Ему нужна была соответствен­
ная культура, чтобы нормально организовать его жизнь и
опыт. Должна ли была эта культура вся вырабатываться
вновь, с самого начала?
Если бы это было так, го пришлось бы признать, что
бесплодно для человечества существовал древний мир, что
гополезны были его мысль и творчество; а на зарождавшиеся
новые социальные силы падала бы гигантская тяжесть лиш­
ней работы и борьбы. Ибо никакому человеческому вообра­
жению не охватить той массы труда и усилий, какая тре­
буется для создания целой культуры.
Но так не случилось. От далекого прошлого дошли де
новых поколений прямыми и окольными путями обломки
и остатки классической древности : ее науки, искусства., фи­
лософии, права, морали. Это были готовые культурно-оргаИ'Изационные формы для вторично нарождавшегося менового

101

общества. Передовые умы с жадностью бросились на сокро­
вища, так долго скрытые в могиле античного мира. Нача­
лось его возрождение.
Древняя наука давала опору молодой мысли в ее иска­
ниях, в ее борьбе с внешней природой и со старым обще­
ством. Античная философия предлагала весьма совершенные
общие схемы для индивидуалистического сознания. Класси­
ческое искусство й мораль помогали выразить, оформить
индивидуалистические чувства и настроения. Римское пра­
во — идеальная система норм частной собственности — при­
нималось в одной стране за другою, пролагая дорогу власти
капитала.
>
f
И несмотря на все это, как медленно отступала отжи­
вающая феодально-жреческая организация, сколько пораже­
ний успела она нанести новым социальным силам, опутывая
их своими цепями, а порой беспощадно их истребляя! Сколько
раз реакция отбрасывала целые страны на столетия назад с
уже завоеванных, казалось, позиций! Испанию после корот­
кого расцвета инквизиция с феодальной бюрократией совсем
задушили в своих мертвых объятиях ; то- же сделали с Ита­
лией папство и войны мелких феодальных властителей ;
Германию тридцатилетняя война католицизма с реформацией
сразу из передовой страпы превратила в отсталую; немно­
гим меньше повредили Франции Варѳоломеевская ночь, а
йотом отмена Нантского эдикта. И какие потоки крови, ка­
кая растрата живых, лучших сил! «Религиозные» войны
двух культур опустошали огромные области, и никакая
статистика не сосчитает их жертв ; но и «мирная» инквизи­
ция в одной Испании, вразумляя «без пролития крови» за­
блуждающихся представителей нового духа времени, сожгла
340.000 человек, а косвенно загубила многие миллионы...
По этим фактам можно составить самое бледное понятие
о цепе, которой стоила человечеству современная, иядивидуалистичѳская культура. Во что же обошлась бы она, если
бы на первых, самых трудных ее этапах великий мертвец
классицизма не поднялся" на помощь своему юному потомку
против вампира средневековья, не вложил в еще слабые
руки оружия тысячелетиями выкованной культуры? Если
бы этого не было, нашим глазам не пришлось бы видеть
зари приближающегося начала настоящей истории челове­
чества, и иные, теперь давно разрешенные задачи стояли
бы перед нашим поколением.
Пусть в крови рабов и в грязи паразитизма захлебнулся
древний мир, — его позднее искупление было так же гран­
диозно, как трагична его гибель.

102 —

Античная культура не пассивно воспринималась новой
европейской мыслью. Только вначале увлечение найденной
в прошлом мудростью и красотой превращалось часто в не­
критическое преклонение и подражательность; но затем на
основе воспринятого началась энергичнейшая самостоятель­
ная работа. Новое жизненное содержание было громадно;
чтобы справиться с ним и стройно его организовать, надо
было развить дальше старые методы и дополнить их новыми,
падо было расширить и углубить старые схемы, приблизить
их к жизни. Почва, на которой стояли ученики, была во
многом не та, на какой завершились мысль и творчество их
далеких учителей.
|
Главное различие заключалось не в том, что в повой ин­
дивидуалистической системе не было рабовладельческой под­
кладки. Разпые формы крепостной эксплоатации, к которым
приходил феодализм под влиянием обостряющего жадность
обмена, иногда очень мало отличались от забытого рабства.
Но эти низшие, расслабляющие элементы жизни не занимали
в ней такого большого места, чтобы определить се движе­
ние в целом, чтобы помешать ее непрерывному и напряжен­
ному прогрессу. Новое общество было прежде всего техническиг прогрессивным. Оно расширяло свою производственную
систему —поле своего опыта; оно совершенствовало способы
труда и его организацию — источники методов и моделей
мышления.
То была эпоха великих открытий и изобретений. Между
тем как древний культурный мир в целом ряду веков оста­
вался ограничен одним и тем же «кругом земель», облега­
ющих Средиземное море, теперь торговый капитал, в поисках
золота, п прибыли, руками отважных мореплавателей, пре­
одолевал невиданные прежде расстояния, открывал и при­
соединял к своему царству одну за другой громадные и бо­
гатейшие страны. Вырабатывался тип кораблей, пригодных
для океана; для ориентировки в далеких плаваньях стал
применяться компас, а затем точные астрономические ин­
струменты. Борьба с грубыми физическими силами средне­
вековья нашла могучее оружие в порохе, борьба с его ду­
ховными силами—в писчей бумаге и книгопечатании. Воз­
никали новые производства, а в старых изменялись орудия
и группировка человеческих сил. Материальная энергия об­
щества возрастала и разливалась по новым путям, всюду
одерживая победы над природою; а конкуренция и жажда
накопления, постоянно усиливаясь, пе давали остановиться
и толкали к дальнейшим победам.
Дух практического искания был основным настроением
времени. Молодая наука широко и смело ставила свою за­

— 103 —

дачу: исследовать тайны природы, чтобы на деле овладеть
ею. И потому в возродившейся философии все определеннее
выступают на первый план вопросы метода познания. Таков
и новый материализм.
В древнем материализме, наоборот, преобладал вопрос
системы, т.-ѳ. стремление сразу дать законченную картину
мира и объяснение сущности вещей, чтобы достигнуть пол­
ного удовлетворения познавательной потребности. Особенно
заметно это в материализме Эпикура и Лукреция, для кото­
рых философия природы служила, главным образом, опорою
морального учения о том, как индивидуум может достигнутъ
счастья, понимаемого в смысле радостного, блаженного спо­
койствия. Это не была философия борьбы и порыва.' А новый
материализм был ею с самого начала, даже когда он является
с виду простым усвоением древнего. Сама жизнь вкладывала
в него боевой дух,—та резкая противоположность, в какой
он оказался к окружающему мраку и дикости все еще власт­
ных сил средневековья.
Мы рассматриваем не историю материализма, а его тен­
денции, его методы и схемы мышления. Поэтому мы оста­
вляем в стороне тех мыслителей и ученых, которые пролагали
ему дорогу, большей частью даже не будучи формально его
сторонниками. Мы переходим прямо к типическим для но­
вого материализма фигурам времен его расцвета в Англии
XVII, а затем во Франции XVIII века.
Фрэнсис Бэкон, английский деятель, философские про­
изведения которого появились в самом начале XVII века,
отличался глубоким и верным пониманием практической
ценности познания. Для него цель всей науки и филосо­
фии — завоевание человеком реальной власти над природою.
Точное и правильное знание, это—оружие, посредством ко­
торого должен быть завоеван мир, чтобы стать настоящим
«царством человека», по выражению Бэкона.
Такой взгляд на познание «чистые теоретики» находят
узким и мелким. Нельзя, — говорят они, — отдавать истину
в рабство практике; это унизит истину, но также повредит
самой практике. Мысль должна быть свободна в своих иска­
ниях от всякой заботы о том, где ее результаты Найдут по­
лезное применение: так открывались величайшие истины,
которые потом и на деле обнаруживали наибольшую силу.
Когда Ньютон изобретал Дифференциальное исчисление, на­
верное он пе думал о том, какую пользу извлекут из него
инженеры, строители и вся позднейшая промышленность.
А если бы он старался именно о том, чтобы найти истину
практически пригодную, то, конечно, не дошел бы до диф­
ференциального исчисления; весь его гений дал бы тогда,

— 104 —

самсе большее, несколько мелких, или хотя бы даже круп­
ных технических выводов, во' всяком случае, неизмеримо
малых по сравнению с тем, что он создал в стремлении к
чистому знанию. Подобные соображения, опираясь внешним
образом па некоторую психологическую правду, могут ка­
заться очень убедительными. В действительности они —
вредное недоразумение.
Психологическая правда сводится к тому, что если ищешь
истины, то надо на ней одной сосредоточить все внимание,
всю энергию мысли, не отвлекаясь в этот момент никакими
побочными соображениями о том, что такое истина, кото­
рой добиваются, откуда она объективно происходит, в раз­
решении каких практических задач должна помочь и т. под.
Но это относится вообще ко всякой напряженной и сложной
человеческой деятельности. Если рабочий-механик вытачи­
вает какую-нибудь тонкую часть машины, ему, конечно, в
этот момент не следует думать ни о полезности этой части
в машине, ни о полезности машины в производство, а только
о том, как достигнуть необходимой формы. 'Если хирург де­
лает трудную операцию, ему не надо думать ни о выгодах
этой операции для больного, а также для его собственной,
как хирурга, репутации, ни даже о научных результатах,
которые могут получиться от наблюдений, связанных с нею,
но единственно о способах успешно ее выполнить. Однако,
ни задачи токаря, пи задачи хирурга не становятся еще
от этого самодовлеющими, «чистыми» задачами; и ни тому,
ни другому не вредно знать, что он делает, Т;-е. иметь по­
нятие о тех потребностях, которые объективно удовлетво­
ряются его работой. То же следует сказать и о познании, как
способе удовлетворения практических потребностей общества.
Ньютон, без сомнения, искал только метода для опре­
деления взаимно-зависимых переменных величии. Но если
бы он имел в виду, что во всей своей трудовой технике че­
ловечество постоянно имеет дело с комплексами, перемен­
ными по своей величине и связанными разного рода вза­
имной зависимостью, если бы на этоц основании он был
убеждец, что метод, которого оп ищет, послужит могуще­
ственным средством планомерности и точного расчета в про­
изводстве,—неужели это помешало бы ему найти «флюксионное» счисление ? Скорее напротив, это возбудило бы еще
больше его творческий энтузиазм, увеличило бы энергию
работы и помешало бы поступить так, как он поступил:
довольно долго пользоваться единолично открытым методом,
ле публикуя ого во всеобщее сведение. Никогда и никем
не было доказано, чтобы работа совершалась лучше и успеш­
нее, ■ когда работник не понимает ее объективного смысла.

— 105 —

Без сомненья, жажда «чистой» истины, идеализм «чи­
стого» познания играли, а отчасти и теперь продолжают
играть важную роль в развитии науки и философии. Фе­
тишизм самодовлеющего знания был необходимым оружием
против фетишизма авторитарной традиции с ее стихийной
консервативностью. Но движущие силы творчества меняются
от эпохи к эпохе во всех областях. Стремление понять и
выразить волю божества не менее сильно возбуждало орга­
низующую активность мысли у Заратуштры, Моисея, Ма­
гомета, чем стремление овладеть чистой истиной—у Галилея,
Спинозы, Дарвина. Теперь со времени Маркса нарождается
новый тип теоретиков, для которых, может быть, еще более
сильным стимулом является сознание того, что своей на­
учной и философской работой они участвуют в великом кол­
лективном деле преобразования всего социального бытия.
Такие мыслители, как Бэкон, конечно, еще далеки от
подобной точки зрения и от подобных настроений. Понимая
знание, как практическую силу, они тем не менее вовсе еще
не выходят из рамок абстрактного фетишизма и природу
этой силы представляют себе извращенно. Для них практи­
ческая сила знания зависит от того, что оно «истинно», т.-е.
«соответствует вещам». Другими словами, она сводится к
отношению между вещами: духовными (идеи) и реальными
(объекты). А в действительности она выражает отношение
человеческого коллектива к вещам его опыта. Могущество
или ценность истины определяются тем, что опа есть кри­
сталлизованный социально - трудовой опыт; чем большая
сумма этого опыта в ней сконцентрирована и чем стройнее
сведена к единству, организована, тем больше практиче­
ская сила истины. Для материалиста, как и для идеалиста,
истина должна быть «найдена» или «открыта» людьми, как
нечто существующее независимо от них и временно от них
скрытое. Объективно же истина, как и всякое другое ору­
дие, вырабатывается, создается в борьбе человечества с
вещами природы. Фетишист всегда придает своей истине
абсолютный характер: отжившая идея для него—голое за­
блуждение, которому он противопоставляет безусловную пра­
вильность новой идеи. На деле, отжившая истина относится
к новой, ее заменяющей, как устарелое орудие к усовершен­
ствованному.
Поясним это сравнением. Каменный топор был полезен
и нужен нашим далеким предкам; он был для них практи­
ческой силой в борьбе за существование. Но если бы ны­
нешнее человечество заставить вернуться к каменным ин­
струментам, то девять десятых его вымерло бы в самое ко­
роткое время. Наивная география Геродота была удовлетво­

— 106 —

рительна для греков V' века до Р. Хр. ; но если бы мы по­
пробовали теперь руководиться ею, то наши путешествия
кончались бы весьма печально. Древнее орудие стало техни­
ческим «заблуждением» ; древняя истина стала теоретическим
негодным орудием. Так и сам абстрактный фетишизм, свой­
ственный меновому обществу, не есть просто и безусловно
заблуждение, но только — отживающая в нашу эпоху форма
мышления.
Бэкон понимал практический смысл познания настолько
полно и глубоко, насколько это допускается фетишизмом,
которому необходимо подчинены мыслители-индивидуали­
сты. Основная задача, которую он себе поставил, естественно
вытекала отсюда: найти пути к познанию правильному, т.-е.
такому, которое соответствовало бы вещам и давало бы власть
над ними. Главное содержание работ Бэкона и составляет
«искусство нахождения истины», т.-е. научная методология.
Единственным источником знания Бэкон признал опыт.,
а основным методом — индукцию, систематическую обработку
живого опыта, которая идет от частных фактов опыта к об­
общениям все более и более широким. Это было вполне ло­
гично: требуется найти знание, соответствующее действи­
тельности, к ней применимое, в ней и надо его искать;
а она, будучи конкретною, слагается из частных фактов.
В то же время это было самым решительным отрицанием
■тогда еще преобладавшей схоластики, для которой главным
способом исследования была дедукция, «выведение» из при­
знаваемых заранее общих истин. Схоластика выражала ту
стадию пробуждавшегося нового мышления, когда оно еще
не находило для себя самостоятельных опор в жизни, и под­
чинялось в своей работе авторитарной традиции : высшие
самые общие истины принимались, как уже данные в этой
традиции, а помимо нее считалось невозможным получить
другие, столь же важные и общие истины; значит, оста­
валось только из наличных истин выводить новые. Эмпи­
рическая методология, напротив, выражает ту фазу нового
сознания, когда оно, опираясь на материал жизни, приобре­
тенный вне традиции, в технике и в опыте, объявляет себя
самостоятельным в исканиях истины и способным раскрыть
тайны природы помимо мудрости прошлого. Понятно, что
материализм стоял па этой точке зрения, точнее—только бла­
годаря ей стал возможен. И Бэкон, его представитель в тео­
рии метода, был самым ожесточенным врагом схоластики ’).
<) Слово «схоластика» означает, собственно, школьное учение: она и препо­
давалась в тех университетах, которые возникли на границе средневековья и
нового времени. Основою схоластики были произведения Аристотеля, который

— 107 —

Обыденный опыт полон противоречий, к наблюдению при­
мешивается много иллюзий. Научный метод прежде всего
должен освободить познание от подобных элементов, иначе
индукция не могла бы привести к истине. Это—та идея
«чистого опыта», которая играет очень большую роль во всем
дальнейшем развитии философских идей; мы не раз еще
с нею встретимся в нашем изложении. Бэкон придал ей
форму учения об «идолах»—слово, которое можно перевести
и «фетиш» и «иллюзия»: смысл его так широк, что охва­
тывает оба эти оттенка. Классификация этих «идолов» у
Бэкона интересна тем, что в ней ясно выступает революцион­
ное настроение нового мышления против всего традиционно­
привычного строя идей.
«Idola tribus», идолы рода, т.-е. заблуждения, связанные
с общими условиями жизни рода человеческого: это, глав­
ным образом, антропоморфизм: и антропоцентризм, склонность
понимать явления природы по образцу человеческих свойств,
и склонность предполагать в природе заботу об интересах
людей, напр., когда с грозой и бурей в сознании наблюдатоля соединяется представление о гневе стихий, или когда
полагают, что разные вещи «созданы на потребу человека».
«Idola specus», идолы пещеры, на образном языке Бэкона
означают заблуждения, вытекающие из индивидуальной огра­
ниченности опыта: индивидуум .живет, замкнутый в себе,
как бы в пещере, и эта обособленность суживает, извращает
его восприятия; напр., для специалиста кажется важным,
существенным то, что имеет близкое отношение к его спе­
циальности, а то, что с пей не связано, представляется не
заслуживающим внимания и наблюдения; или, напр., че­
ловек нередко понимает ошибочно поступки других людей,
потому что судит по себе. «Idola fori», идолы рынка, ошибки,
порождаемые" общением людей : главным образом, ходячие
формулы и понятия, принимаемые без проверки. Наконец,
«Idola theatri», идолы театра, иллюзии, возникающие благо­
даря тому, как бы театральному, переодеванию, которому
подвергается действительность в руках историков и фило­
софов.
Классификация не очень совершенная; но очевидно, что
наибольшее место в ней занимают идолы привычки, автос огромной полнотой
глубиною разработал формальную логику, и специаль­
но—теорию дедукции посредством силлогизмов. Схоластика отнюдь пе была
сама продуктом религиозного мышления; напротив, стремясь из одних истин
вывести другие, она хотела таким путем получать то новое, чего не давала
прямо религиозная и ставшая для схоластики почти религиозной аристотелев­
ская традиция; более того, схоластика нередко сталкивалась со священными
авторитетами и лишь впоследствии стала их союзницей против высших мето­
дов познан.ія.

108 —

ритета, традиции; большинство религиозных представлений
должны оказаться среди «idola tribus» и «idola fori».
Что касается выяснения самого метода индукции, то
здесь в формулировках Бэкона сказывается довольно еще
сильно влияние той самой схоластики, с которою он боролся,
но па которой также в значительной мере воспитался. Чтобы
правильно оценить его понимание метода, мы сначала в
главных чертах обрисуем индукцию, как она представляется
нам теперь.
Как всякая вообще планомерная человеческая деятель­
ность, научное исследование сводится к процессу организа­
ции своего материала, т.-е. именно тех фактов опыта, с ко­
торыми оно имеет дело. Когда мы рассматривали развитие
причинности, а также происхождение некоторых, философ­
ских схем, мы видели, что человеческое мышление берет
модели для своей организующей работы с живой социаль­
ной практики. И для нас в этом нет ничего странного: люди
раньше сами организуются практически, чем научаются орга­
низовать свой опыт теоретически ; готовые приемы, создав­
шиеся в первой области, необходимо тяготеют над второю;
п в то же время, применяясь к ней, они колоссально сбе­
регают в ней затраты энергии но сравнению с тем, пока
лишь идеально мыслимым случаем, что люди выдумывали бы
сами, вполне заново свои способы познаіпія. То же относится
к таким методам исследования, как различные виды индук­
ции. Изучать весь путь их социально-трудового происхо­
ждения нам здесь не приходится. Но их характеристика
значительно облегчается и становится нагляднее, если мы
просто их сопоставим, не для объяснения, а только для по­
яснения, с обычными методами организации людей. Мы возь­
мем какой-нибудь общественный класс, являющийся вна­
чале несвязным и разрозненным, как несвязны и разроз­
ненны факты опыта при начале исследования, и посмотрим,
как совершается в том и другом случае переход к стройной
сплоченности.
Организоваться воедино способны вообще только эле­
менты сходные, заключающие в себе нечто общее. Так и
люди прежде всего группируются по сходству, по тем или
иным общим признакам. Напр., в профессиональные клубы
группируются по сходству профессий, в политические—по
сходству политических стремлений и склонностей. Но пока
все объединение не идет дальше такой общности, оно не­
определенно и расплывчато ; оно может связывать и элементы,
во многом разнородные, часто даже противоречивые; так
у рабочего класса этим путем получаются какие-нибудь
dose-Organisatioiien», не тесно связанные, не оформленные

109 —

организации, которые глубокого сплочения, мощного объ­
единения сил сами по себе не дают.
Подобным же способом—по сходству—объединяются пер­
воначально данные опыта: метод простого обобщения. На
нем основано ужо самое образование понятий, с их перво­
начальной неопределенностью значений. У первобытною ди­
каря вырывался один и тот же звук и тогда, когда он сам
копал землю своиьГ примитивным орудием, и тогда, когда
он видел зверя, роющего себе нору, и тогда, когда он на­
ходил естественную пещеру: все это «обобщалось» для него
одним словом—понятием, потому что во всем этом находи­
лось нечто сходное, вызывавшее с его стороны одну и ту же
голосовую реакцию. В дальнейшем тем же методом обра­
зуются более сложные обобщающие описания фактов, в ко­
торых выражается их обычная связь; напр., тысячи сход­
ных наблюдений группируются в формулы: днем светит
солнце, ночью звезды и луна; хищные звери боятся костров;
ірениѳ сухих веток вызывает огонь и т. под.
Такова первая ступень индукции. Она дает лишь неглу­
бокое объединение опыта, обобщения не строгие, не точные,
мало устойчивые. Нередко то, что было вначале связано
как сходное, потом оказывается весьма разнородным, и раз­
бивается на новые группировки. Напр., кит, щука, карака­
тица объединялись некогда общим попягиѳм «рыбы»; теперь
для науки это очень несходные существа. Гром относился
к числу тех звуков, которые получаются при столкновении
твердых тел: обобщение по сходству, которое впоследствии
пришлось прямо отбросить. Обыденное мышление полно та­
ких несовершеішых группировок; в огромном большинстве
они приблизительно . верны, т.-е. достаточно пригодны для
обычной практики. Они—необходимый материал для даль­
нейших ступеней индукции.

Если организация людей, развиваясь, вынуждается тес­
нее собирать свои силы для общего действия, то опа должна
оформиться, точнее определить свое общее содержание или
общие задачи. Это делается посредством подсчета ifли голо­
сования. Предположим, что профессиональный клуб в из­
вестный момент ходом вещей превращается в стачечную орга­
низацию. Тогда необходимо численно выяснить соотноше­
ние и направление сил в организации.' Линия большинства
пли принимается всеми, или ведет к отпадению меньшин­
ства, образующего особую организацию. В том и другом слу­
чае па место неопределенного человеческого комплекса ста­
новится один или несколько гораздо более определенных ;
является возможность и более стройных действий и расчета.

— no —
их результатов. Организация перестает расплываться и по­
лучает" резкие, хотя бы временные контуры.
В организации фактов опыта этому соответствует статистический метод—вторая ступень индукции. Он вносит в
картину опыта определенность и точность, являясь как бы
«голосованием» самих фактов. Он тяготеет к цифрам, но да­
леко не всегда воплощается в настоящих, точных цифрах.
Когда на место наивного обобщения «теля, лишенные опоры,
падают», выступает более строгое положение «тела, лишен­
ные опоры, в большинстве случаев падают»,—это уже есть
применение статистического метода. Такая бессознательная
и приблизительная статистика в развитии наук встречается
гораздо чаще сознательной и точной ; но «голосование фак­
тов» и здесь и там налицо. Однако, действительного и пол­
ного овладения фактами даже при настоящем их счисле­
нии достигнуть большей частью не удается. Подобно тому
как в человеческой организации на почве обстоятельств очень
частного и временного характера создается иногда большин­
ство, которое затем окажется ненадежным и непрочным, в
организации фактов опыта кажущееся их большинство мо­
жет явиться результатом случайного подбора наблюдений
или узких и преходящих условий, в которых они выполня­
лись. Напр., огромное большинство видимых фактов гово­
рит за неизменяемость животных и растительных видов, что
зависит всецело от кратковременности научных наблюдений :
те немногие тысячелетия, которые охватывает память чело­
вечества, слишком ничтожный промежуток в истории раз­
вития биологических форм.
Итак, необходим более высокий тип организации, такой,
который оставался бы жизнеспособным и стройным незави­
симо от изменяющихся частных и случайных условий. Если
дело идет об организации людей, это достигается тогда, когда
ее человеческие элементы объединены общей жизненной
тенденцией, далеко превосходящей по своей широте и глу­
бине все временные настроения и конъюнктуры. Такова,
напр., классовая тенденция к преобразованию всего обще­
ства, которая выражается в программе—максимум политиче­
ской партии, федерации профессиональных союзов, федера­
ции кооперативов. Несмотря на расхождения в практических
вопросах, на различия мнений и оттенков, коллектив не те­
ряет своей сплоченности, своего' единства действий; разно­
гласия подчиняются основной задаче, если в том или ином
случае она временно забывается, как бы маскируется пре­
ходящими частными тенденциями, то затем она вновь высту­
пает на первый план, преодолевает их своей непрерывностью
и устойчивостью: она—организующая сила коллектива, его

— Ill —

«душа» по старой терминологии. Чем больше эта сила го­
сподствует над отдельным живым элементом целого, тем
теснее этот элемент связан с целым, тем полнее живет его
жизнью, тем вернее отражает ее.
Теперь, если дело идет об элементах другого рода, о
данных опыта, то метод организации все-таки тот же самый.
Факіы группируются прочно и целесообразно, когда во всех
них удается найти одну обгцую тенденцию, и сделать ее
основою их связи. Так, падение различных тел с разной
скоростью, движение нагретого воздуха кверху, увлекающее
частицы дыма, криволинейные пути планет вокруг солнца,—
все это факты, первоначально разрозненные, ничем взаимно
не связанные в познании. Но Исаак Ньютон стройно объеди­
нил их, установив и точно выразив их общую тенденцию,
которую он назвал тяготением. Он показал, что она во всех
них одинаково имеется налицо, и если не одинаково в
них очевидна, то лишь потому, что маскируется побочными,
частными тенденциями, возникающими из специальных усло­
вий. Все падающие тела тяготеют к земле с одинаковой ско­
ростью, но, как объяснил еще Галилей, сопротивление воз­
духа в разной мере ослабляет эту скорость : сильнее для
легких тел, которые поэтому падают более медленно, слабее
для тяжелых, которые и падают быстрее. Нагретый воздух
падал бы с той же скоростью; но окружающий его холод­
ный воздух, будучи тяжелее, своим давлением не только
парализует эту скорость, а придает сверх того движение в
обратную сторону. Планеты непрерывно падают на солнце, и
луна на землю; но к этому падению присоединяется боко­
вая скорость; оба движения, сливаясь вместе, образуют кри­
вую линию, которая огибает центральное тело и "образует
замкнутую орбиту. Целый ряд фактов, на вид самых разно­
родных, оказываются одинаковыми в своей основе, понят­
ными, доступными предвиденью. Схема их общей тенденции,
найденная Ньютоном, есть их абстрактный закон; а метод,
к нему приводящий, называется абстрактным методом.
Слово «абстрактный» означает здесь вот что. Чтобы опре­
делить основную тенденцию ряда явлений, надо от них
«абстрагировать», т.-е. отвлечь, практически или мысленно
устранить из них все побочные тенденции, связанные с
частными, непостоянными условиями. Для этого необходимо
познавательно разложить явления, разделить их общие и
частные условия, «анализировать» их, вследствие чего ме­
тод носит также имя аналитического.
Каким способом выполняется абстрактный анализ? Са­
мый лучший и надежный путь, это точный эксперимент.
В нем все усложняющие побочные условия либо прямо устра-

112 —
пяются, либо так уравновешиваются, чтобы не оказывав
влияния на наблюдаемые факты. Напр., если мы убедились,
что на скорость падающих тел влияет сопротивление воз­
духа, то надо постараться в эксперименте удалить воздух из
пространства, где происходит падение. Так и поступают;
воздушным нососом выкачивают воздух из трубки, в кото­
рой затем кусок свинца и клочок бумаги падают одинаково
быстро.
В других случаях, однако, подобная постановка экспери­
мента не удается, или прямо невозможна, как бывает, по­
ложим, тогда, когда исследуют законы общественной жизни
людей. Тут исследование принуждено довольствоваться про­
стым наблюдением фактов, как их дает сама жизнь, и осно­
ванной на нем мысленной абстракцией.
Этим путем, на'йр., Маркс установил абстрактные законы
капитализма или, что то же самое, его тенденции развития.
Чистого капитализма не только нельзя искусственно вос­
произвести по желанию экономистов, но нельзя и наблю­
дать ни в одной стране мира : всюду оп смешан с остатками
предшествующих формаций, феодальной и мелко-буржуаз­
ной, а затем начинает осложняться и зародышами последую­
щей социальной системы. Допустим, что статистические
подсчеты указали нам па происходящую в большинстве
стран концентрацию капитала. Пока мы имеем только это,
мы еще но можем сказать, представляет ли такая концен­
трация настоящий закон развития, или опа—только резуль­
тат временных и частных условий. Но вот мы кроме того
находим, что концентрация эта совершается более энергично
и последовательно в тех странах, где остатки прошлых со­
циальных форм выражены слабее, что она идет более мед­
ленным и колеблющимся темпом там, где они особенно зна­
чительны. Мы продолжаем мысленно цепы фактов, и пере­
ходим к идеальному случаю, когда никакого осложняющего
смешения форм не было бы, а имелся бы налицо чистый
капитализм. Очевидно, тогда концентрация шла бы еще бы­
стрее и неуклоннее. Следовательно, она есть па самом деле
общая тенденция капитализма, выражает его абстрактный
чакон. Другими словами, где существует капитализм, там
надо принять и эту тенденцию; если ее не видно, значит,
она парализована и замаскирована какими-нибудь другими,
іолѳѳ частными тенденциями, зависящими от особых усло­
вий, что и надо выяснить дальнейшим исследованием'
Только абстрактным методом возможно определить за­
коны идеологической жизни—наиболее сложной группы явле­
ний. Так, наблюдая различные классы в разные эпохи, мы
констатируем, что религиозные и дуалистические черты за-

— из —
нимают в их мировоззрениях большее место в тех случаях,
когда в их практической организации преобладает автори­
тарная связь, меньшее,—когда она. оттесняется иными со­
циальными отношениями. Сопоставив достаточное число по­
добных наблюдений и убеждаясь, что всюду религиозный
дуализм выступает тем отчетливее, осложняется другими
идеологическими чертами тем меньше, чем меньше в са­
мой жизни авторитарное сотрудничество смешивается с дру­
гими, чуждыми ему элементами, мы получаем абстрактный
закон: идеология авторитарной связи есть религиозный дуа­
лизм. Другой пример применения того же метода в этой
области мы видели тогда, когда знакомились с теорией про­
исхождения речи Нуарэ.
\
Будем ли мы «абстрагировать» усложняющие условия на
деле, как. это удается при точном эксперименте, или же
только мысленно,—метод по существу остается один и тот
же. И в так называемых точных науках постоянно, прихо­
дится от одного из этих способов отвлечения переходить к
другому, и обратно. Эксперимент имеет то огромное пре­
имущество, что он обыкновенно позволгіёт не только уста­
новить тенденцию изучаемых фактов, но также измерить ее,
выразить абстрактный закон в цифрах, что лишь редко до
стигается при мысленном анализе сложных явлений.
Теперь мы можем возвратиться к Бэкону. Как понимал
он индукцию, которую признавал основным орудием чело
веческой мысли? На способе изложения у Бэкона, как мн
сказали!, весьма, заметно влияние схоластики. Эта старая
оболочка значительно затемняет его понятия о методе. Если
же мы ее отбросим, то окажется, что он, в сущности, дошел
до приблизительной формулировки абстрактного метода, ко­
торый представляет высшую ступень индукции.
Вот каким способом Бэкон' предлагает поступать для
отыскания «формальной причины» какого-нибудь ряда явле­
ний,—термин, означающий у него общую основу этих явле­
ний, их «природу». Надо сопоставить в одной 'таблице воз­
можно -большее число случаев, где наблюдается занимаю­
щая нас особенность, и в; другой таблице указать те случаи,
когда ее нет налицо. ■Затем, в третьей таблице следует
расположить разные случаи по ее степеням,—когда она об­
наруживается в большей мере, когда—в меньшей. Сравнивая
эти таблицы и исключая те условия, которые не оказыва­
ются в постоянной связи с Изучаемым явлением, мы найдем
его «формальную причину», " которая всегда присутствует
там, где оно есть, и притом в большей степени, где и оно
в большей, в меньшей—где и оно в меньшей. Очевидно,
что все это представляет, котя не очень ясную и полную,
Фйіос.фия ягавогі. опыта

8

— 114 —

формулировку того способа, которым вырабатываются «аб­
страктные законы» явлений. Нужна была истинная гениаль­
ность для такого понимания метода более трех веков тому
назад, когда естественные науки были еще в детстве, а со­
циальные в зародыше.
Правда, Бэкон недостаточно' представлял себе значение
для индукции точного эксперимента, который в это самое
время был положен в основу методологии Галилеем; и роль
математики, которая на всех ступенях индукции придает
определенность и строгость ее выводам, также ускользала
от Бэкона. Но тут уже сказывалась начинавшаяся специали­
зация знаний: при всей своей эициклопедишюй учености
Бэкон был довольно слабым физиком и вовсе не был мате­
матиком. Во всяком случае он с величайшей смелостью и
широтой намечал программу работы для самых различных,
тогда большей частью едва зарождавшихся областей позна­
ния. Один из историков философии по этому поводу насмеш­
ливо замечает, что если программу считать за выполнение,
то у Бэкона можно найти все современное нам естествознание.
Если принять подобную оценку—скорее несколько преуве­
личенную, — то пришлось бы приписать Бэкону поистине
пророческую гениальность.
Особенно замечательно у Бэкона стремление применить
к человеку и к обществу те же методы, что и в изучении
внешней природы : объективное исследование путем индук­
ции. В его эпоху это было еще предчувствием, которое
осуществил сколько-нибудь широко лишь XIX век.
Здесь ярко выступает материалистический дух методоло­
гии Бэкона. Чтобы изучать человека и общество теми же
способами, как мир материи, надо признавать их по суще­
ству принадлежащими к этому миру; и в ту эпоху, когда
понятия «материи» и «духа» еще не могут быть объяснены,
такая точка зрения достигается только материалистической
подстановкою.
Однако, у Бэкона, эта подстановка не имеет, того закон­
ченного, вполне отвлеченного характера, какой свойствен
типичному материализму; не бесконечная инертная материя,
«обладающая только формой и механическим движением, а
полная внутренней активности и конкретная, со всеми своими
чувственными чертами, не философски-обесцвеченная; и упрощеітая, а такая, какой опа является нам прямо в живом
опыте. Это мировоззрение родственно древнемѵ гилозоизму.
Между прочим, в объяснениях природы у Бэкона играют
большую роль разные «spiritua», духи: остаток средневеко­
вых и схоластических теорий. Тут они, конечно, призна­
ются материальными и не понимаются антропоморфно, по

— 115 —

образу человеческому ; но все же они действенны, а' не инерт­
ны, воплощение некоторой организующей активности, а не
ліеханической пассивности. Их принято приводить, как до­
казательство ненаучности взглядов Бэкона, как будто на­
учность XVI и XX века одна и та же. В этом пункте Бэкон
не стоял настолько впереди своего времени, 'как некоторые—
очень немногие — из его современников, вот и все, что
можно против него сказать, если не забывать о том, что
история господствует над истиной.
Следующую ступень в развитии нового материализма
представляет Гоббе (1588 — 1679 гг.). Всего три десятка
лет отделяют его от Бэкона; но то было время Галилея и
Кеплера, время невиданных успехов математического метода
в физике и астрономии. Они наложили глубокий отпеча­
ток на философию Гоббса и определили характер его мате­
риализма.
Для Гоббса математика, в сущности, поглощает все по­
знание : исследование вообще он сводит к определению след­
ствий через их причины, к раскрытию причин на основании
следствий посредством правильных заключений; заключать
же, по его мнению, значит считать или вычислять, и вся­
кий процесс такого рода может быть разложен на элементы
сложения и вычитания.
Разумеется, в разных приемах индуктивного исследова­
ния легко найти известные аналогии с математическим сло­
жением и вычитанием ; но аналогия далеко еще не тожество ;
взгляд Гоббса был преувеличением, хотя исторически по­
пятным, может быть, даже и полезным в те времена, когда
зарождалась новая техника, опирающаяся на точный коли­
чественный расчет: не даром именно XVII век принес вели­
чайшие перевороты в математике. Гоббс был философским
выразителем того устремления умов в сторону математики,
которое к последним годам его жизни породило величайшие
открытия Исаака Ньютона, и специально—«флюксионное»
(диференциальное) счисление.
XVI и XVII века были эпохою всесветного развития тор­
гового капитализма и развития мануфактур в наиболее пере­
довых странах Европы, особенно в Нидерландах и затем в
Англии. Торговый капитал, который перед тем в своих по­
исках за рынками дал толчок к величайшим географическим
открытиям, теперь энергично старался использовать их. Ради
выгодного сбыта товаров, а при случае—легкого грабежа,
корабли европейских торговцев и торговых компаний проре­
зывали все океаны в долгих и опасных плаваниях, а самая
наличность массового сбыта побуждала капиталистов малопо-малу организовать массовое производство: сначала путем
8*

— 116

кулаческого подчинения мелких производителей-кустарей,
ремсслешппеов, а в дальнейшем и путем устройства, круп­
ных промышленных предприятий—мануфактур. Отсюда воз­
никли новые практические потребности й новые познаватель­
ные задачи.
Одной из самых настоятельных была, потребность в трчном
расчете и выполнении. Для корабля, затерянного в необо­
зримом океане, среди тысяч опасностей, только самая точная
ориентировка может сколько-нибудь гарантировать своевре­
менное достижение цели и самую возможность возвращения.
Малейшая ошибка в направлениях или в расчете расстоя­
ний может отдать корабль во власть враждебных стихий и
погубить его вместе с людьми и товарами. Необходимое со­
вершенство ориентировки достигается только астрономиче­
скими методами. Среди однообразных водных пустынь нет
других опорных пунктов для опознания места и пути, кроме
небесных тел с их устойчивыми взаимоотношениями. Точные
угломерные инструменты, надежные таблицы, строгие вы­
числения—вот условия, без которых для человека немыслима
борьба с океаном; новая астрономия и новая математика
были насущными потребностями торгового капитализма в
мировом масштабе, они развивались параллельно с его прак- •
такой и на основе этой практики 1).
В производственной технике стремление к точности вы­
ступило несколько позже, исходя опять-таки из реальных
экономических мотивов, которых не было в прежнем, кустар­
ном и ремесленном производстве. Уже в домашней промыш­
ленности мелкие производители, подчиненные власти и
эксплоатации торгового капитала, приготовляют иногда,
каждый в отдельности, не целый продукт, а определенную
его часть ; руководитель же капиталист берет на долю своего
предприятия сборку частей и, разумеется, сбыт товара; так
было, налр., в производстве часов, огнестрельного оружия,
равных инструментов'. Ясно, что при массовой выделке ка­
ких-нибудь мелких и тонких частей, положим, таких, как
колесики и рычаги карманных часов, необходима огромная
точность выполнения, чтобы самая сборка в целое была воз*) Античная торговля, с ее по преимуществу прибрежным мореплаванием,
но нуждалась в таких точных приемах ориентировки, и древняя астрономия
не пошла дальше системы Птоломея, хотя некоторые пифагорейцы и додумывались до идеи вращения ввили вокруг солнца. Выводы Коперника—начало новой
асгрономил—были основаны па материале таблиц, составленных во второй поло­
вине XIII века несколькими десятками астрономов, по поручению кастильского
короля Альфонса Мудрого, чтобы облегчить и поощрить мореплавание. Древ­
ние птолемеевские таблицы, дошедшие до той эпохи через арабов, оказались
устарелыми и практически негодными.

— 117 —

можна; а для такого выполнения нужны, в свою очередь,
очень точные орудия.
В мануфактуре, благодаря техническому разделению тру­
да между работниками, не только те же условия часто име­
ются налицо, но почти всегда есть и другие, не менее силь­
ные мотивы к развитию точности орудий. Там работник мелкой
специальности сведен к роли машины, к механическому
выполнению какой-нибудь простой операции производства;
он вынужден тысячи, иногда десятки тысяч раз в течение
каждого рабочего дня повторять одни и те же механические
движения с помощью одного и того же инструмента'. Пред­
положим, что в этоминструменте'есть очень незначительная,
даже неуловимая для глаза погрешность — притупление в
каком-нибудь месте, легкая неправильность формы и т. п.
Если бы дело шло о работе ремесленника, который едино­
лично изготовляет целый продукт и потому вынужден по­
стоянно переходить от одного инструмента’ к другому и де­
лать каждым из них разнообразные движения, то такая по­
грешность не имела бы особого значения и, вероятно, оста­
лась бы незамеченной. Но когда, как в нашем примере, она
оказывает свое влияние многие тысячи раз под ряд, то она,
перестает быть маловажной и неощутительной; путем сум­
мированья массы ничтожно-малых воздействий получается
большая величина, с которой практика должна серьезно
считаться. А так как орудие абсолютно без недостатков не­
возможно, то выступает практическая задача: сделать вся­
кую неправильность в устройстве орудия, всякое уклонение
от его нормальной формы величиной бесконечно-малой, т.-е.
меньше всякой еще имеющей реальное значение величины,—
такая же задача, как и для орудий ориентировки в области
океанического транспорта.
Разрешение задачи возможно только путем Ьамого точ­
ного измерения, самого строгого геометрического построения
частей, самого тщательного расчета и вычисления. Так сама
жизнь направляла работу мысли к развитию методов мате­
матики, создавая почву и для целого ряда открытий в этой
области, и для философской односторонности Гоббса.
Любопытно, что из той же задачи возник и самый метод
новой математики : анализ бесконечно-малых. Он заключается
в том, что, изучая взаимную связь величин, мысленно сво­
дят изменения каждой из них к бесконечно-малой и для
этого предела находят уже точную зависимость изменений.
Таким образом, основная операция высшей алгебры, приво­
дящая изменение величины к пределу—к бесконечно-малой,
есть выполнение в мыслях того, к чему реально стремилась
техника: уменьшать беспредельно некоторую реальную раз-

— 118 —

ноетъ, именно неточность орудия, а с нею, конечно, неточ­
ность его функции, т.-е. отклонение того и другого от идеаль­
ной модели или нормы. Схема практического стремления и
здесь, в отвлеченно-идеализированном виде, стала схемою
познания. Античному миру, не имевшему ни океанического
транспорта, ни мануфактурного производства, чуждо было
стремление к «бесконечно-малым», т.-е. к бесконечной точно­
сти в живой его практике; оттого, несмотря на его гениаль­
нейшие математические умы, он не мог выработать весьма
■простых по существу приемов диференциального и инте­
грального счисления.
Но вернемся к Гоббсу. Как мы сказали, дух математики
господствовал всецело над его представлениями о природе.
Познать, по его мнению, возможно только то, что можно
геометрически построить и численно выразить, т.-е. тела и
их движения в пространстве: это и есть вся действитель­
ность. Сами по себе тела обладают только протяженностью
и формой. Это, однако, не атомизм: Гоббс признает беско­
нечную делимость тел и отрицает возможность абсолютно
пустого пространства х).
Откуда же берутся такие находимые нами в опыте
свойства тел, как их цвет, твердость или мягкость, теп­
лота или холод и т. под.? Все это—ощущения, вызываемые
в нас различными движениями тел, их частей и частиц,,
Но и ощущения тоже лишь движения частиц организма.
Таким образом получается весьма, однородная и вполне
материалистическая картина мира. Но самая материя со­
вершенно безжизненна и отвлеченна по сравнению с тем,
какой опа представлялась Бэкону. Она так опустошена ма­
тематической мыслью, что у ней ничего не осталось, кроме
пространственной формы да движения. Только позже, с
новыми успехами механики, в которой масса является необ­
ходимым элементом вычислений, философы причислили к
существенным свойствам материи также и массу.
Характерно то отношение, в которое философия Гоббса
становится к религии. Бэкон еще умел избегнуть всякого
формального столкновения с областью веры. У Гоббса оно
уже есть и замаскировано лишь грубо-прозрачной иронией.
Он выступает, как защитник государственной религии и
в своем политически-философском трактате «Левиафан» так
ее определяет':
«Страх перед невидимыми силами—все равно, является
ли понятие о них продуктом выдумки или традиции—ость
<) В этом он—ученик и последователь Декарта.

— 119 —

религия, когда это понятие признано государством, суеве­
рие—когда не признано» х).
Следующий важный этап нового материализма в Англии
представлен Локком (1632 — 1704 гг.). Он—сенсуалист, и
его учение подобно протагоровскому, есть прежде всего тео­
рия психического опыта. И для него, как для Бэкона и
Гоббса, вопросы метода стоят на первом плане, только в
другой области : он—родоначальник новой психологии.
Локк учил, что весь опыт и все познание развиваются
из ощущений, получаемых от внешпего мира, и «рефлексий»,
т.-е. процессов их внутренней переработки, мышления по
поводу них; таким образом «в разуме нет ничего такого,
чего не было бы раньше во внешних чувствах»,—точка зре­
ния, кбторая принималась уже и Гоббсом, но Локком была
разййт^щіаиболее полно и систематично.
! В своей главной работе, «Опыт о человеческом разуме»,
Локк, с одной стороны, ведет борьбу против старого идеали­
стического учения о врожденных идеях, лежащих в основе
психической жизни, с другой стороны— исследует способы,
которыми из материала чувственных восприятий образуется
вся система психики и познания.
Теория, согласно которой человек является на свет уже
обладая, хотя и в скрытом виде, некоторыми идеями, соста­
вляющими основу его последующей духовной жизни, ведет
свое начало от философии Платона *2*). По существу же это­
остаток авторитарной причинности в применении к сознанию
человека. В человеческой душе принимается ряд элементов
высших, властных, руководящих и ряд низших, пассивных,
подчиненных. Естественно, что и происхождение врожденных
идей объяснялось с религиозно-авторитарной точки зрения:
они вложены свыше ; по Декарту,4 первая и главная из них—
понятие божества. Следовательно, борьба
*
Локка против этой
*) Дальше ирония становится еще более злой: «Л когда эти силы в самом
деле таковы, как это признано, то религия—истинная». Таким образом выходит,
что истинная религия, раз только она перестанет признаваться государством, в
тот же момент превратится в суеверие; и если она принята в одном только
государстве, то опа там является истинной религией, во всех же других госу­
дарствах она одновременно с этим—суеверие.
2) Платон учил, чтр за миром воспринимаемой действительности, конкрет­
ных вещей и конкретных психических явлений скрывается иная истинная
действительность, мир идей, которые суть первообразны, чистые формы вещей
и явлений. Эги идеи представляют организующее начало всякого конкретного,
частного бытия: оно есть лишь их более или менее несовершенное исполне­
ние. Душа человека до его земпой жизни живет в мире идей, вообще при­
надлежит к нему по своей природе, знакома с ним изначально, и когда она,
пребывая среди чувственных предметов, составляет о них попятил, то опа, в
сущности, только «припоминает» образы идей, которым познаваемые предметы
подчинены в своем бытии.

— 120 —

доктрины была в то же время борьбой против крупных
пережитков старого типа мышления,—стремлением. распро­
странить схему новой причинности—необходимости—и на пси­
хический опыт.
Самым важным и сильным 'аргументом в пользу врожден­
ных идей было согласие некоторых религиозных и нрав­
ственных принципов у всех народов, живущих совершенно
отдельной одни от других жизнью и в самой различной
обстановке. Локк доказывал посредством данных, добытых
наблюдениями над детской психикой, и сообщений путеше­
ственников о разных племенах, что такого согласия вовсе
ног на самом деле : у некоторых народов считается величай­
шей добродетелью то, что другие считают преступлением,
напр.Дграбеж и убийство, а понятие о Боге, повсюду очень
различное, у иных племен просто отсутствует. Аргументация
такого рода была жестоким полемическим ударом не только
теории врожденных идей, но всему авторитарному' мировоз­
зрению.
Локк исследовал, каким путем идет развитие психиче­
ского опыта. Оно начинается с того, что при помощи внеш­
них чувств у человека накопляются простые ощущения и
представления : цветовые, звуковые, относящиеся к" твердости
и мягкости, к протяжению и т. д. Эти элементарные «идеи»
(таким термином, очевидно, неправильным, обозначает их
Локк) группируются однородные к однородным, и образуют
общие представления о разных свойствах; из них дальше
создаются болееЯкложные сочетания—идеи о «субстанциях»,
т.-е. о реальностях—о телах, о материи. Также и чувство­
вания, эмоции получаются путем сложного и разнообразного
соединения простейших ощущений и представлений.
Сочетания, группировки простых «идей» в сложные вы­
ражаются и объединяются словами; так возникают отвле­
ченные понятия, область собственно логики. Операции мыш­
ления совершаются над словами: орудием разума является
речь. При посредстве слов материал психики приводится в
порядок, но также возникают и многие ошибки, благодаря
изменчивости их значений : исследование разума есть прежде
всего исследование речи, языка: мысль, подтверждаемая
позднейшим развитием филологии, очень важная для фи­
лософии, которая постоянно запутывалась в словах, не заме­
чая их изменяющегося смысла, и приходила от этого часто
к произвольным выводам.
Так как сенсуализм весь основан на индивидуалисти­
ческом понимании опыта, то понятно, что социальный ха­
рактер мышления от Локка ускользает. Весь процесс обра­
зования понятий рассматривается таким образом, как будто

— 121 —

он целиком совершается в рамках отдельной психики. Это­
коренной, хотя и необходимый недостаток метода, свойствен­
ный философии, которая стоит па точке зрения индивиду­
ализма.
Материалистическая подстановка у Локка занимает до­
вольно крупное место, но имеет, как и обыкновенно бывает
у сенсуалистов, неопределенный, колеблющийся характер.
Он признает существование «субстанции», т.-е. реальностей,
независимых от психического опыта, «вещей в себе» по наи­
более обычной терминологии, однако, считает их лишь смутно
познаваемыми; сколько-нибудь достоверны для него мате­
риальные субстанции; субстанция душевная представляется
ему сомнительной и спорной, самый вопрос о пей—абсолютно
неразрешимым. Те свойства вещей, которые присущи им са­
мим по себе, независимо от человеческих ощущений, Локк
называет первичными; к ним он относит протяженность,
т.-е. форму, величину, положение в пространстве, движе­
ние,—и затем непроницаемость (solidity-плотность, массив­
ность). Другие свойства он называет вторичными и третич­
ными; они для него всецело субъективны, т.-ѳ. сводятся
к ощущениям, вызываемым воздействием вещей на нерв­
ный аппарат.
Если Локка еще можно без особенной неточности при­
числить к материалистам, то к Юму, более позднему пред­
ставителю английского сенсуализма (1711 — 1776 гг.), такое
обозначение применить уже весьма трудно. У него матери­
алистическая подстановка окончательно расплывается: все
свойства «вещей» оказываются субъективными, и самое.су­
ществование вещей—предметом веры, которая практически
нужна и полезна, но не имеет ничего общего с философским
знанием.
Подобно Локку, но глубже и полнее, Юм выполнил ана­
лиз индивидуально-психического опыта, к которому для
него сводился опыт вообще. Все, что люди привыкли счи­
тать падежно-реальным и несомненным—внешний мир, про­
странство, время—у пего оказывается лишь ассоциациями
субъективных ощущений и представлений, как различные
«вещи», или субъективной же их связью, как пространство
и время. Два пункта в исследованьи Юма интересны для па­
шей задачи: это критика человеческого «я» и объяснение
причинности.
В своем «трактате о человеческой природе» Юм насмеш­
ливо опровергает тех философов, которые полагают, будто
человек непосредственно сознает свое «я», как особую, не­
прерывную, самой себе тожественную реальность. Он кон­
статирует, что в опыте ничего подобного найти нельзя. «Что

122 —

касается меня,—говорит он,—каждый раз, как я глубоко
проникаю в так называемое свое «я», то я встречаю какиелибо частные представления, или ощущения тепла, холода,
света, мрака, любви, ненависти, удовольствия, страдания.
Но никогда я не могу уловпть своего «я» помимо какоголибо ощущения, и все, что я при этом наблюдаю, никогда
не бывает ничем иным, как ощущением». О непрерывности
не может быть и речи : во время, напр., крепкого сна всякое
«я» совсем исчезает. Юм издевается над метафизиками, ко­
торые усматривают в себе «простое и непрерывное я». «Я
лично,—говорит он,—уверен, что во мне ничего подобного
нет. Если исключить нескольких метафизиков, то смело
можно утверждать об остальных людях, что каждый из них
есть только пучок или соединение различных восприятий,
следующих одно за другим с непостижимой быстротою, в
постоянной смене и непрерывном движении».
Мы знаем, что для индивидуалиста центром его мышле­
ния. интересов, активности является .личное «я», собственник
всех его переживаний. Возникает вопрос: каким образом
Юм, мыслитель - индивидуалист, признающий только психи­
ческий, т.-е. индивидуальный опыт, мог дойти до разложе­
ния и разрушения этого священноію «я», до его признания
философской иллюзией, до его замены пучком восприятий?
Этот вопрос нам удобнее будет разобрать вместе с дру­
гим, па вид столь же загадочным, возникающим из юмовского анализа причинности.
Юм сводит причинную связь' к привычной последователь­
ности восприятий. Если в опыте человека много раз вслзд
за восприятием А следовало восприятие В, то между ними
создается привычная ассоциативная связь, в силу которой
и впредь, когда, встретится А, за Пим невольно ожидается
В ; эта привычка выражается) в том, что А называют причи­
ной, В—следствием. Никакой объективной необходимости в
этом соотношении нет: оно только привычное, и ничего
больше, и нет никаких безусловных гарантий того, что оно
впредь не нарушится. Практически, однако, это случается
достаточно редко, и предполагаемая по привычке связь
обладает достаточной вероятностью, так что ею в обыденном
опыте можно удовлетворяться. Представление же о том, что
А необходимо влечет за собою В, ничем не может быть до­
казано, и есть не более, как иллюзия.
Мы видели, что вместе с индивидуализмом менового об­
щества: развивается и завоевывает господство идея причин­
ности-необходимости, в которой первоначально отражается
власть общественных отношений над людьми. Здесь же перед
нами философ - индивидуалист, идеолог, во всяком случае,

— 123 —

менового общества, ведет, повидимому, борьбу против этой
идеи, подрывает ее познавательную достоверность. Как объ­
яснить себе такой парадокс?
Давид Юм был передовым и !во многих отношениях край­
ним представителем английской буржуазіи! своего времени.
В молодости он сам прошел школу коммерческого дела; в
зрелом возрасте он находился в близких отношениях с ве­
ликим экономистом Адамом Смитом, живым воплощением
духа промышленного капитала XVIII века.. Глубже и силь­
нее других Юм ощущал социальную атмосферу развивав­
шегося капитализма, и это своеобразно отразилось па его
взглядах. Суровая экономическая необходимость, властвую­
щая над людьми, была хорошо ему знакома ; он был юношей,
когда разразился во Франции грандиозный финансовый
кризис, связанный со спекуляциями его соотечественника
Джона Ло; до промышленных кризисов XIX века это был
наиболее яркий образец неустойчивости экономической судь­
бы людей в буржуазном обществе, их зависимости от не­
понятных и недоступных для их познания стихийных сил
рынка. Невозможность надежного предвиденья—вот урок, ко­
торый дают подобные катастрофы, приносящие гибель мно­
гих тысяч товаропроизводителей; а постоянные случайности
конкуренции, возвышающей одних, низвергающей других,
продолжают и в обычное время подтверждать его. Чье со­
знание особенно сильно поражается этой стороною капитали­
стической жизни, особенно останавливается па ней, у того
неизбежно возникает склонность к скептицизму. Так было
с Юмом.
Причинность—это постоянная связь явлений, которая слу­
жит людям для предвидения, фактов; и потому, когда обще­
ство бессознательно создает себе идею причинности по об­
разцу экономической необходимости, оно, конечно, не мо­
жет в схеме причинной связи удержать ту долю непредви­
денности, какая свойственна рыночному року—конъюнктуре.
Но индивидуальное творчество философа может оказаться
более односторонним, и более непосредственно перенести в
общую закономерность явлений то, что угнетает его в эконо­
мическом бытии: в идею причинности войдет тогда элемент
ненадежного, неожиданного, при чем, разумеется, и сама
причинность перестанет быть таковою. Это случилось с
Юмом, и привело его к скептическому выводу.
В обычной схем-6 скрытая за явлениями необходимость'
неуклонно и последовательно развертывает цепь причин —
следствий: если один раз она вслед за событием Л вызвала
событие Б, то и другой, и третий, и всякий раз, когда
повторится А, она повлечет за ним и Б. Для скептика

■— 124 —

необходимость, или, вернее, ход событии сохраняет тот же
непреодолимый, стихийно-роковой характер, но теряет ха­
рактер строго закономерный, дающий известную уверенность
в будущем, позволяющий заранее к нему приспособляться:
если за А несколько раз следовало В, то «по привычке» можно
ожидать, что и дальше так будет; но никакой гарантии нет,
может быть, придется и «отвыкать» от этой привычной связи.
Другими словами, нет достоверных расчетов; все они бо­
лее или менее подобны рыночной спекуляции, где, несмотря
ни на какую опытность и умелость, остается возможным не­
ожиданное крущение.
Естественно, что и само индивидуальное «я» при этом
уже не звучит гордо. Оно — вдвойне игрушка событий ; и
у скептика нет настроения приписывать ему простоту, не­
прерывность, самому себе равенство и тому подобные при­
вилегии, возвышающие это «я» над изменчивым ходом явле­
ний: скептик разлагает его на восприятия точно таким же
способом, как и весь этот ход явлений. Объясняется и
*другой
кажущийся парадокс юмовских взглядов. В нем нет ника­
кой измены индивидуализму: это видно из того, что при­
знается только психический, т.-е. индивидуальный опыт, и
в нем только субъективная связь ассоциаций ощущений и
представлений, т.-е. опять-таки связь, свойственная психи­
ческому индивидууму. Материалисты ведь тоже разлагали
личность, напр., на атомы; и мы знаем, что это было при­
менением . схемы, происходящей из самого же индивиду­
ализма.
Во всяком случае, скептицизм Юма не удовлетворяет
обычное буржуазное сознание; он не породил сколько-ни­
будь широкого идейного течения, сколько-нибудь значи­
тельной школы. Он больше толкал вперед буржуазно-фило­
софскую мысль, чем руководил ею. Кант, напр., сам призна­
вал, цто Юм имел на него огромное возбуждающее влияние.
По существу же, идеи Юма были родственны материализму
не столько по своему непосредственному содержанию, сколько
по своим результатам в идеологической борьбе той эпохи:
критика Юма содействовала разрушению многих остатков
феодально-религиозного миропонимания ; скептицизм шел
заодно с материализмом против отжившей слепой веры.
Разбирая английских материалистов и сенсуалистов, мы
постоянно подразумевали, что они—представители буржуаз­
ных отношений и мировоззрения. Относительно Юма это
никем не оспаривается; также и относительно Локка, с его
либеральными экономическими и политическими взглядами
(сторонник свободной торговли, конституционалист). Но по
поводу Гоббса и Бэкона, как и некоторых других англий­

— 125 —

ских материалистов XVII века, в нашей литературе выска­
зывалось и другое мнение. Именно, их пытались выставить
идеологами английской феодальной аристократии. Плеха­
нов, указывая на то, что в XVII и начале XVIII века мате­
риализм был вообще в моде среди английской аристократии,
предложил для объяснения этого факта такую теорию. В
английской освободительной борьбе и революции буржуазия
шла под религиозным знаменем пуританства, при чем до
крайности развила внешнее благочестие. Озлобленные про­
тив нее за понесенные поражения аристократы, в силу классо­
вого противоречия с нею, впали в анти-религиозное на­
строение, что привело их к материализму: он был просто
«реакцией» против ханжества буржуазии.
Это построение совершенно ошибочно. Ни один обще­
ственный класс не может из простой враждебности к другому
классу принять идеи, которые противоречат его интересам
и способу мышления. Между тем для феодальной аристо­
кратии, вся сила которой в авторитете и власти, тяготение
к религиозным формам сознания неизбежно, а материализм,
подрывающий веру и покорность, прямо невыгоден. Дей­
ствительно, феодальные элементы английского общества, и
шли в ту эпоху под знаменем католичества или «папизма»:
и, конечно, религиозность папистов стояла в достаточно рез­
ком противоречии с пуританством, чтобы удовлетворить клас­
совую враждебность феодалов к буржуазии: при всяком
удобном случае преследования за. веру с той и Другой сто­
роны доводились до крайней жестокости. Буржуазия в такой
степени привыкла смотреть на папистов, как на своих
исконных врагов, что под ее давлением английские конститу­
ционные короли еще до самого последнего времени обязаны
были принимать присягу противо-католического характера.
Однако, остаются факты, которые надо объяснить. Бэкон
был лордом и сторонником абсолютной монархии. Гоббс был
придворным, и его главное сочинение «Левиафан», представ­
ляющее систему политической философии, проводило док­
трину о неограниченной государственной власти. При дворе
Карла II занятия естествознанием составляли принадлеж­
ность хорошего тона; лорды, епископы, высшие магистраты
заводили лаборатории. Неверие не преследовалось, и мате­
риализм процветал, правда, большей частою, в характерном
соединении с деизмом г).
<) Схема, такая. Всемогущая первопричина породила материальный мир
вместе с его естественными законами. Всецело подчиняясь этим законам, он
затем и живет без вмешательства сверхматериальпых сил. Такую схему, в
сущности, принимали также Бэкон и Гоббс, несмотря на двусмысленное или
издевательское преклонение перед официальной религией.

— 126 —

Прежде всего надо указать, что неограниченная монар­
хия с самодержавной бюрократией — идеал Гоббса и Бэкона—
вовсе не есть учреждение феодальное. Напротив, она исто­
рически складывалась в борьбе с феодализмом и выражала
потребности менового общества именно в стадии торгового
капитализма. Феодальное дробление, с его крайним разно­
образием и неустойчивостью правовых отношений, невозмож­
ностью единой монетноД системы, бесчисленными поборами
сеньоров,/ переходившими то и дело в грабительство, веч­
ными их войнами, отсутствием сколько-нибудь сноспых пу­
тей сообщения и т. под., было самым тяжелым препятствием
к развитию товарообмена. Абсолютная монархия была устра­
нением этого препятствия, желанным выходом из феодаль­
ного междоусобия и путаницы ; оттого ее поддерживала и
мелкая буржуазия городов, и торговый капитал; в свою
очередь она покровительствовала через свою бюрократию
и торговле вообще, и капиталу специально. Это была первая
ступень буржуазной монархии.
Поэтому и учение Гоббса о неограниченной власти—от­
нюдь не феодально-аристократическое, а буржуазное, но
только не буржуазное вообще, а соответствующее опреде­
ленному моменту развития: тенденции всякого класса ме­
няются с каждым этапом его жизни, с его исторической
обстановкой. Гоббс и обосновывает свое учение на индивиду­
ализме или эгоизме людей, и отнюдь не на святости автори­
тета. Эгоизм правителей для пего — необходимое
*
средство
обуздать эгоизм всех прочих, иначе, по его мнению, люди
не дали бы жить друг другу. Это—идеолог бюрократии,
политически поддерживающий интересы торгового капитала.
Абсолютистское учение Гоббса, не было прогрессивным для
Англии, которая переходила уже к промышленному капи­
тализму, нуждавшемуся в конституционной буржуазной мо­
нархии ; но для континента, особенно для Франции, где жил
Гоббс, когда писал «Левиафана», оно подходило к духу,
времени.
Та часть аристократии, которая тогда увлекалась мате­
риализмом, была в действительности либо высшей бюрокра­
тией, либо крупной аграрной буржуазией. Как указал Эн­
гельс. большинство этих аристократов были даже по про­
исхождению довольно далеки от старых феодалов, которые
истребили друг друга в войнах Алой и Белой Розы. При­
вычки и стремления новых аристократов «были гораздо бо­
лее буржуазны, чем феодальны: они хорошо знали цену
деньгам, и быстро повысили свою ренту, вытеснив сотни
мелких арендаторов, и заменив их овцами». Интересы этих
торговцев шерстью были весьма тесно связаны с интересами

— 127 —

нарождавшихся текстильных мануфактур, и материализм их
был столь же типично-буржуазный, как и всякий иной.
К XVIII веку относится расцвет материализма во Фран­
ции, который был там предвестником великой революции.
Буржуазии, торговой и промышленной, становилось все тес­
нее под опекою крепостнически-полицейского государства,
покровительство которого раньше было для нее полезно.
Захватывая все полнее руководство экономической жизнью
страны, она не имела политической власти и не могла кон­
тролировать общего хода дел. А старое государство все
меньше могло справляться с растущими экономическими
потребностями страны, и превращалось в препятствие к ее
развитию. Оно разоряло крестьянство чрезмерными налогами,
вело дорого стоившие народу бессмысленные войны, ц, не
находя больше поддержки в буржуазии, все больше опи­
ралось на остатки феодальных сословий; дворянство и ду­
ховенство отстаивало их интересы в ущерб всему обществу.
Буржуазии необходимо было организоваться и организовать
народ на борьбу со старым порядком. Знамя, под которым
она собирала свои силы, были «просветительные идеи»;
сущность их заключалась в лозунгах индивидуализма; сво­
бода личности в экономической, гражданской, идейной дея­
тельности была целью борьбы. В области философии мате­
риализм и родственные ему доктрины знаменовали идейное
освобождение от предрассудков и суеверий прошлого, а по­
тому были могучим оружием пропаганды против власти
духовенства, святости монархического принципа и непри­
косновенности завещанных прошлым феодальных приви­
легий.
французский материализм складывался под сильнейшим
влиянием английского, заимствовал у него основные схемы
и методы. Он представлял широкое течение, со множе­
ством разнообразных оттенков, от гилозоизма до чистой меха­
нической атомистики, от этой последней до сенсуализма и
даже скептицизма. Мы поэтому не станем разбирать отдель­
ных представителей течения, а наметим общие его истори­
ческие особенности.
Первая, наиболее важная из них—его систематизаторский характер. Это естественно вытекало из самой социаль­
ной роли, которую пришлось играть материализму во Фран­
ции, из его просветительски-пропагандистской функции.
Надо было сплотить общественные -силы на новом' мировоз­
зрении, надо было в корне и в целом подорвать старое
мировоззрение, так как для решительной борьбы против фео­
дальных классов и склонившегося на их сторону государ­
ственного механизма, при невозможности создать достаточно

— 128 —

сильные политические организации, необходима была огром­
ная идей; ая организованность оппозиции ; значит, необходима
была' сіи тема, полное и стройное мировоззрение, которое
можно .было бы но всей линии противопоставить веками вы­
работанной авторитарной традиции.
В двух произведениях всего полнее выразилась и во­
плотилась эта организаторская тенденция: в «Великой энци­
клопедии» и в «Системе природы». Первая особенно важна:
это было коллективное произведение большой группы пере­
довых мыслителей эпохи, с Дидро и д’Аламбером, как ре­
дакторами работы, во главе; оно имело форму словаря, на­
зывалось «Энциклопедия или объяснительный "словарь наук,
искусств и промышленных занятий», охватывало 3’5 боль­
ших томов и издавалось в течение почти 30 лет (с 1752 по
1772 собственно энциклопедия, 28 томов, и затем до 1780 г.
7 томов дополнении и указателя). Энциклопедия была ко­
дексом буржуазной культуры, она давала ответы на все
живые вопросы эпохи, ответы, проникнутые глубоким един­
ством направления, освободительно-индивидуалистического.
Редакторами и главными сотрудниками ' были материа­
листы, и этому соответствовал дух научных и философских
статей энциклопедии. Однако, не говоря уже о неизбежных
смягчениях, так сказать «цензурного)? характера, принимав­
шихся под давлением внешних условий, в том числе капи­
талиста-издателя, построение в виде словаря вообще недоста­
точно и неудобно для целостного изложения собственно-фи­
лософской системы. В. этом отношении энциклопедию допол­
нила «Система природы», вышедшая нелегально под фаль­
шивым именем в 1770 г., произведение отчасти тоже коллек­
тивное. Главным ею автором был Гольбах, но участвовали
Дидро, Гримм, математик Лагранж и, вероятно, еще неко­
торые другие. Там дана и положительная систематизация
материализма, и беспощадная критика, религиозной точки
зрения, и важные4социально-политические выводы о суверен­
ности народов и праве их на революцию.
Колоссальный, даже внешний успех энциклопедии, а.
также и «Системы природы» ясно говорит о том, насколько
нужны были эти произведения для своей эпохи, как велика
была, их объективная организующая роль. Это была библия
буржуазно-освободительного движения.
Вторая особенность французского материализма была ре­
волюционная решительность анти-религиозных выводов. Ко­
нечно, это мировоззрение анти-религиозно по самой своей
сущности; однако, раньше материалисты в большинстве
случаев старались смягчить эту сторону своих взглядов
посредством какого-нибудь компромисса. Так, ни милетской

— 129 —

школе, ни 'Демокриту не пришлось, повидимому, столк­
нуться с религиозным фанатизмом своего времени,—надо
полагать, вследствие благоразумных оговорок, которыми они
окружали свое учение. Эпикур признавал богов, 'хотя и
утверждал, что они живут в промежутках миров и не инте­
ресуются человеческими делами; он советовал почитать бо­
гов только за их совершенство : очевидно, это был прикрытый
атеизм. Лукреций, правда, специально обрушился на рели­
гиозную веру за страх, насилие, и раздоры, которые она
порождает, но под прикрытием той же эцикуровской уловки,
и даже посвящение поэмы обратил к богине Венере. Англий­
ские материалисты частью искренно держались деизма, ча­
стью лицемерно, как Гоббс, прятались за преданность офи­
циальной религии, какова бы она ни была. Французский ма­
териалист первой половины XVII века, Гассенди, ухитрялся
быть правоверным католическим священником, популяризи­
руя и применяя к новому уровню знаний доктрины Эпикура.
Иначе ведут себя материалисты-просветители XVIII века.
Уже старейший из них, де-Ламеттри (1709—1751 гг.)
в своей «Естественной истории души» осторожно, а в своем
«Человек—машина» вызывающим тоном формулировал ате­
истические выводы из материализма. Дидро, д’Аламбер, Голь­
бах были открытыми проповедниками атеизма. И нельзя ска­
зать, чтобы это зависело от особенного радикализма их фи­
лософской точки зрения. В их учениях имеется такой скеп­
тический оттенок, который мог бы, при других условиях,
открыть дорогу вере. Так, «Система природы» признает сущ­
ность материи неизвестной, даже непознаваемой : известны
только порождаемые ею ощущения, результат ее воздействия
на органы чувств, а сама по себе она остается вне познания.
Тут, очевидно, гораздо легче, чем при строгой атомистике,
найти место для каких-нибудь религиозно-окрашенных аб­
стракций,, пристроив их в области «вещей в себе», которых
все равно с достоверностью познать нельзя ; так это и сделал
Кант при подобных обстоятельствах: непознаваемые «вещи
в себе» оказались у пего удобной ареною веры, и туда ему,
удалось, через посредство практического разума, ввести образ'
божества, бессмертие души, свободу воли. Раз допускается
нечто, принципиально недоступное опыту, тем самым допу­
скается нечто, доступное только вере ; и затем уже дело самой
веры ближе определить это нечто. Однако, «Система природы»
и большинство французских материалистов того времени
отвергали и в этом пункте решительно всякое религиозное
истолкование, чем отталкивали от себя крупных союзниковдеистов, таких более умеренных людей рассудка, как Вольтер
и таких людей чувства, как Руссо.
Философия живого опыта.

9

— 130 —

В чем причина атеистической резкости и непримиримости
французского материализма? Конечно, в его исторической
обстановке. Велась ожесточенная борьба против духовенства,
которое было главной опорою старого порядка. В атмосфере
этой борьбы исчезала склонность ко всяким компромиссам
с религиозной верою.
Третья особенность материализма XVIII века, свойствен­
ная, впрочем, всему французскому просветительному дви­
жению того времени, а отчасти еще раньше английским его
учителям, это—своеобразное понимание законов социальной
жизни. Оно заключалось в той мысли, что общественный
строй должен сообразоваться с законами человеческой при­
роды и что вследствие этого возможен определенный есте­
ственный порядок жижи людей в обществе. Просветители
представляли его себе в виде свободной индивидуалистической
организации, которая не стесняла бы человеческой личности
ни в ее экономической, ни в идейной деятельности, ни в ее
политическом самоопределении в виде либерального госу­
дарства, которое не вмешивалось бы в частную жизнь иначе,
как для необходимой охраны жизни, свободы и имущества
граждан, а политически точно отражало бы их интересы
путем представительного правления. Словом, «естественный
порядок» был не чем иным, как буржуазно-индивидуалисти ­
ческим строем, к которому Стремилось освободительное дви- '
жение эпохи. Полагали, что он должен привести людей к
счастью, общество—к процветанию, раз навсегда покончивши
с социальными бедствиями : каждый будет сознательно делать
лучшее для себя, в результате получится лучшее для всех.
Действительность эпохи не соответствовала идеалу; это
объяснялось незнанием и заблуждением. Люди в огромном
большинстве не имеют правильного понятия о законах чело­
веческой природы и, исходя из ложных идей, ошибочно
строят свои взаимные отношения, вносят массу ненужных
стеснений, сковывающих жизнь, и бесплодно растрачивают
ее силы. Выход из такого положения заключается в позна­
нии истины, в распространении верных идей, которые и
направят общество на путь естественного порядка, на путь
счастья и процветания.
Эти взгляды заключают в себе двойное извращение дей­
ствительности. С одной стороны, человеческая природа пред­
ставляется, как нечто абсолютное: она считается неизменной
и независимой от социального строя, а наоборот, способною
вполне определять его собою. На деле она им определяется,
и в -зависимости от него она исторически изменчива- : у перво­
бытного человека, бессознательного коммуниста, не знающего
никакой власти и неравенства, не такая, как у члена фео-

— 131 —
дальной общины, преданного авторитетам жреца и сеньора,
и не пикая, как у мелкого товаропроизводителя, члена ме­
нового общества; она есть природа социально-развивающаяся.
С другой стороны, неверно понимается роль идей в жизни;
принимается, что познание истины само по себе может стать'
силою, преобразующей общество. Между тем, хотя идеи
служат организующими формами социального бытия, но они
являются не извне, а рождаются из него же, как его про­
дукт; и потому они могут оформливать, организовать про­
исходящие уже его преобразования, но не могут сами по
себе их вызвать. Так, идея об естественном порядке в том
виде, как ее пропагандировали просветители, хотя и служила
для организации буржуазного индивидуализма, но прежде
всего
. „„ уже развивавшихся в обществе в
определенных его классах индивидуалистических отношений.
Почему таким образом фетишистически-извращенно пред-,
ставлялись и человеческая природа и сила идей—это мы,
в сущности, знаем на основании предыдущего. Индивиду­
алист, не сознающий своей связи с тем коллективом, эле­
ментом которого он фактически является, не может постиг­
нуть ни своей собственной социальной природы, ни социаль­
ной природы идей. Находя в себе и других людях индиви­
дуалистические стремления и потребности, результат исто­
рического, классового развития, он считает ігх свойствами
человека вообще, личности самой по себе; наблюдая реаль­
ную, организующую силу идей, выражение концентриро­
ванной в них общественно-трудовой и классовой жизни, он
приписывает эту силу истине самой по себе. Перед нами
все тот же фетишизм абсолютного.
Позднейший расцвет материализма, менее широкий ж
глубокий, относится к XIX веку: 50-е и 60-е годы в Гер­
мании. У нас в России он отразился очень ярко, начиная с
конца 50-х годов и кончая 70-ми, особенно в так называе­
мом «нигилистическом» движении. В эту эпоху материализм
явился философией естествознания, которое развивалось с
невиданной раньше силой и быстротой.
Техника машинного производства нашла себе научное
выражение в огромных успехах механики, физики, химии.
Но рядом с прогрессом орудий труда шел и прогресс в ме­
тодах поддержания, сохранения и восстановления рабочей
силы, воплощенной в организме человека; эта сторона тех­
ники выражалась в успехах физиологии, патологии. Разви­
валось также использование в производстве элементов жи­
вой природы, совершенствовалась постановка скотоводства,
земледелия, акклиматизации животных и растений и т. под.,
.что давало основу для стремительного движения во всех
9*

— 132 —

вообще областях биологии. Эти победы над природою пора­
жали сознание людей, останавливали их внимание: природа,
как мир сопротивлений, как царство материи, выступала
на первый план в мышлении тех, кто был всего теснее и
полнее связан с новой техникой, кто по преимуществу ру­
ководил сю. А таково было положение буржуазной интелли­
генции: инженеров, врачей, ученых специалистов и т. под.
Эти общественные группы и обнаружили сильное тяготение
к материализму. Изложение материалистической философии
связывалось обыкновенно с популяризацией естествознания.
Промежуточным звеном между материалистами XVIII и
XIX века можно считать физиолога Набаниса (1757—1808 гг.).
Он довел материалистическую подстановку до того, что при­
знавал психику «выделением мозга». Он имел большое влия­
ние на позднейших немецких представителей материализма,
особенно на физиолога Фогта 1).
Одновременно с Фогтом в том же направлении работал
другой ученый физиолог Молешотт. Философской же си­
стематизацией материализма занимался Бюхнер, главное про­
изведение которого «Материя п сила» имело огромный успех
и влияние не только в Германии, но, пожалуй, еще больше
в России. Ни особенной выработанностью, ни неуклонной
последовательностью идеи эти мыслители не отличались. У
них можно найти немало уклонений и в сторону сенсуализма
и даже дальше, к скептицизму. Так, Молешотт в своем
«Круговороте жизни» утверждает, что вещи не существуют
иначе, каы в своих отношениях к другим вещам, специально—
к чувствам наблюдателя. Это—релятивизм, несовместимый,
напр., со строгой атомистикой, для которой материальные
атомы существуют прежде всего сами по себе. У Бюхнера
встречаются указания на то, что познание не проникает в
сущность вещей и т. под. Впрочем, общий тон их произведе­
ний пе таков,—полон энергии, самоуверенности, презрения
г старым авторитетам.
В России «нигилизм» дал таких выдающихся популяри­
заторов, как Чернышевский и Писарев. Многие русские
ученые примыкали к материализму: стоит вспомнить хотя
бы только Сеченова, Тимирязева, Столетова.
Но материализм не остался навсегда философией есте­
ствознания, но остался и типичным мировоззрением наиболее
прогрессивной части буржуазии.
*) В то же время сам Кабашіс не был строгим и последовательным мате­
риалистом. Так, он был сторонником витализма, т.-с. признания специальной
силы, обусловливающей жизненные процессы, В общем, он склонялся к пав
теизму.

— 133 —

Новый материализм не был простым продолжением антич­
ного. Он, конечно, создался под его влиянием, но в иной
исторической обстановке, подчиняясь иным социальным по­
требностям. Отражая технический прогресс, нового времени,
его разнообразные победы над природою, непрерывный ряд
его открытий и изобретений, материализм приобрел преиму­
щественно методологический характер, усвоив от своих ан­
тичных учителей общую точку зрения, основные схемы, он
стрем илей применить все это к задачам дальнейшего иссле­
дования-, г/. !н
Бэкон чрезвычайно типичен в этом отношении. Он вполне
материалистически понимал цель познания, как завоевания
властичиад ; природою, и сделал отсюда тот вывод, что дей­
ствительное познание должно всецело исходить из действи­
тельного "'опыта. Единственно целесообразным методом он
считала индукцию, от наблюдения частных фактов восхо­
дящую к обобщениям, все более широким. Значение точ­
ного эксперимента для него не было ясно,—эту сторону
новых научных методов развил его современник Галилей.
Тем нс менее Бэкон дал правильную в основе характери­
стику той высшей ступени индукции, которую мы назы­
ваем абстрактно-аналитическим методом. Сущность этого по­
следнего заключается в том, что устанавливаются тенденции
подлежащих изучению фактов в связи с их условиями ; фор­
мулировка основной тенденции ряда явлений представляет
их абстрактный закон. Чтобы установить его, надо упро­
стить явления, устранить из них побочные, усложняющие
тенденции вместе с теми частными условиями, от которых
они зависят. В точном эксперименте это достигается реаль­
ным, техническим упрощением исследуемых процессов; там,
где эксперимент неприменим, его заменяет мысленное аб­
страгирование осложняющих элементов, основанное на на­
блюдении того, при каких условиях они выступают в боль­
шей степени, при каких в меньшей. Именно этот прием и
был обрисован в несколько схоластическом изложении Бэко­
ном, как способ отыскания «формальных причин».
Бэкон наметил широкую программу индуктивного иссле­
дования в: самых различных областях опыта, и между про­
чим считал возможным и необходимым применить те же
методы к познанию человека и общества.
Что йасается понимания материи у Бэкона, то она
является у него в своем конкретно-чувственном виде и не
безжизненно-инертною, а полной внутренней активности : по­
нимание, близкое к древнему гилозоизму.
Материализм Гоббса во многом отличается противополож­
ной односторонностью. Методология у пего вся сводится

— 134 —

к математике: к геометрическому построению и к вычисле­
нию. В этом выражался дух той эпохи, когда зарождалась
новая техника, опирающаяся на точное измерение и числен­
ный расчет. Условия торгового плаванья по океанам—с одной
стороны, условия мануфактурной работы—с другой, созда­
вали необходимость в точных инструментах и строгих, но
гибких способах вычисления. В эту сторону направлялись
усилия лучших умов, и Гоббс отражал такое настроение,
выдвинувшее целый ряд ученых математиков, физиков и
астрономов, и породившее ряд переворотов в науке. Стрем­
ление к точности дало основу и для самого метода высшей
математики—разложение величин на бесконечно-малые эле­
менты, примененное впервые Ньютоном и Лейбницем.
Материалистическая подстановка у Гоббса имеет отвле­
ченно-геометрический характер : тела сами по себе для него
обладают лишь протяженностью, формой, движением. Дру­
гие их чувственные свойства суть только ощущения, вызы­
ваемые в нас движением их частиц. Самые же ощущения
■также сводятся к движению частиц нашего тела. Мировоз­
зрение Гоббса настолько геометрично, что его тела или
частицы не обладают даже массой, как атомы Демокрита:
твердость, непроницаемость, вес для Гоббса только ощущения.
Гоббс был политическим писателем, защитником абсо­
лютной монархии с подчиненною ей государственной рели­
гией: точка зрения, соответствующая потребностям торго­
вого капитализма па ранних ступенях его развития. По
существу же эта философия была анти-религиозна и спо­
собствовала развитию атеизма.
Сенсуализм Локка был связан с развитием психологи­
ческого метода. Индивидуальный психический опыт был для
него единственно данным; однако, Локк дополнял его не­
определенно-материалистической подстановкой в виде смут­
но-познаваемых «субстанций». Собственными пли первичными
свойствами субстанций он признавал пространственную фор­
му, движение, массу; присоединение последнего свойства
было результатом огромного прогресса механики, и специ­
ально—ее систематизации Ньютоном. Все прочие свойства
субстанцій сводились к ощущениям.
В энергичной борьбе против учения о врожденных иде­
ях, Локк развивал ту точку зрения, что психика при своем
возникновении представляет «tabula rasa», как бы чистый
лист, на котором еще ничего не написано. Все содержание
психики приобретается через внешние чувства, и состав­
ляется из восприятий—с одной стороны, рефлексий, к шш
относящихся, т.-е. их отражений и мышления, их обрабаты­
вающего—с другой. Элементарные ощущения и представле­

— 135 —

ния группируются по сходству и образуют идеи об опреде­
ленных «свойствах», устойчивые сочетания «свойств» дают
«идеи о субстанциях» и т. под. Посредством словесных зна­
ков все такие соединения разных степеней сложности вы­
ражают^ и фиксируются в сознании в виде понятий. Над
словами производятся логические операции, так что для
правильного мышления должно постоянно учитываться из­
менчивое значение слов; исследование разума должно на­
чинаться с анализа речи.
Более полное и глубокое исследование психического
опыта было произведено Юмом, сенсуалистом более крайним,
тяготевшим более к скептицизму. По отношению к субстан­
циям вообще и материи в частности, Юм был «агностиком»,
т.-е. не допускал возможности познать их свойства, как ве­
щей в себе, и самое их существование признавал делом веры,
законной потому, что она практически, необходима. Скепти­
ческая тенденция Юма всего ярче сказалась в его разложе­
нии личного «я» на пучок ощущений, и причинной связи
па привычные ассоциации последовательности фактов. Резче
других мыслителей Юм отразил в своей философии жизнен­
ную неустойчивость буржуазного мира, присущий ему эле­
мент непредвиденности в социальных явлениях, подчинение
людей капризам экономического рока; этим объясняется и
его понимание причинности и критика метафизического пред­
ставления о человеческом «я».
Продолжением английского расцвета материализма в ХѴП
веке был французский расцвет XVIII века, неразрывно свя­
занный с просветительным предреволюционным движением.
Оригинальностью методов этот материализм не отличался,
по достиг беспримерной широты пропагандистского захвата.
Его наиболее существенная черта—это систематизаторский
характер, вытекавший из необходимост прочной и стройной
идейной организации прогрессивных сил и нашедший свое
воплощение в «Великой энциклопедии», а также в «Системе
природы». Другая типичная его особенность—резкая анти­
религиозность, результат обострения борьбы против духо­
венства и старых авторитетов. Социальное мировоззрение
просветительского материализма характеризовалось идеей
«естественного порядка», понимаемого, как свободный индиви­
дуалистический строй, и верой в его реализацию силой рас­
пространения идей ; первая основана на- абстрактно-фетиши­
стическом представлении человеческой природы, как абсо­
лютной, независимой от социального строя; вторая—на та­
ком же фетишизме в представлении жизненной роли и силы
идей.

136 —

Последний расцвет материализма имел место в 50-х, 60-х
годах XIX века в Германии, а также в странах, находив­
шихся под ее культурным влиянием. Основою этого идей­
ного движения были' успехи естествознания, обусловленные
в свою очередь быстрым и разносторонним техническим про­
грессом. С философской стороны и по глубине и по ориги­
нальности • оно далеко уступало материализму французских
просветителей. Это было идейное течение, главным образом,
среди той буржуазной интеллигенции, которая имела наи­
более тесное отношение к прогрессу техники и естествен­
ных наук.
ГЛАВА IV.

Эмпириокритицизм.
Развитие материалистической подстановки в античной и
в новой философии проходит три весьма сходные ступени.
В начале она имеет жизненно-конкретный характер; такова
она в милетской школе и у Бэкона. Затем она переходит в
безжизненную, абстрактную форму : древняя атомистика,
геометризм Гоббса. Наконец, она становится неопределенной,
расплывающейся; Протагор, Локк. В древней философии
дальше этого дело не пошло; в новой та же линия мысли
привела еще к иной, четвертой фазе, где подстановка пред­
ставляется совсем уничтоженной, на самом же деле суще­
ствует в скрытом виде. Эта фаза—новейший эмпиризм.
Мы видели, что в материализме последних веков на пер­
вый план выступают вопросы метода; по они, в свою очередь,
находятся в неразрывной связи с характером подстановки:
она сама есть основной метод, логически определяющий
другие, а в сущности, их резюмирующий, объединяющий.
Мы, напр., знаем, до какой степени абстрактно-геометриче­
ская подстановка у Гоббса сливается с его пониманием ме­
тодов познания. Вообще, если мыслитель желает видеть в
явлениіях «материальность», это значит, что он их хочет
изучать теми способами, которые применимы к «материи»,
т.-е. к природе внешней, побёждаемой человеческим тру­
дом; другими словами, он хочет познавать при помощи по­
ложительных научных методов, опирающихся на трудовую
технику, хотя бы он сам и не понимал этой связи.
Новейший эмпиризм усиленно развивает ту же тенденпдю научно-положительных методов познания, но стремится
освободить их от материалистической подстановки, которую
считает искажением опыта. Его точка зрения такова : для

— 137 —

познания нет иного материала, кроме данных опыта, и чем
ближе оно к ним держится, чем точнее описывает их налич­
ную связь, тем совершеннее достигает своей цели.
Итак, центральным здесь является понятие «опыта». Но
оно значительно отличается от того, какое мы нашли, напр.,
у сенсуалистов. Для современного эмпирика опыт отнюдь
не сводится всецело к индивидуальным ощущениям и пред­
ставлениям ; такое субъективное, чисто индивидуалистическое
понимание решительно отвергается, как извращение действи­
тельного опыта, каким он «непосредственно дан» познающему.
Что же именно следует признать «непосредственно-данным»?
II вещи и ощущения, лишь то и другое вместе образует си-|
стему опыта ; то и другое одинаково—материал для познания.
Возьмем, как типичную, ту характеристику опыта, из
которой исходит крупнейший систематик современного эм­
пиризма, Авенариус.
Раньше, чем философствовать,—утверждает Авенариус,—
человек уже имеет то, над чем он фіілософствует, ряд перво­
начальных данных, с которыми он и оперирует. Он находит
себя в определенной среде, состоящей из различных частей,
в числе которых имеются и другие люди и вещи; себя он
находит вместе со своими ощущениями, стремлениями, чув­
ствованьями и высказываниями, других людей—также с их
высказываниями. Высказывания эти он понимает, как отно­
сящиеся к разным частям той же среды; напр., когда «сочеловек» говорит — «солнце взошло», то человек принимает
это в том смысле, что одна часть среды—«солнце» оказалась
в определенной связи с другими частями—небом, по кото­
рому оно движется, и разными предметами, которые оно
освещает. Значит, среда у него общая с другими людьми,
иначе их высказывания не могли бы относиться к пей.
Таково с самого начала содержание опыта, согласно «первой
эмпириокритической аксиоме» Авенариуса; и таково пер­
вичное понятие человека о мире.
Что делается дальше с этим понятием? В процессе вы­
работки новых и новых мировоззрений оно изменяется, а.
именно, что-нибудь прибавляется или убавляется в его
составе. Так, материалистическое понятие о мире создается
таким путем, что ко всей психической стороне опыта при­
бавлены черта «материальности»,, свойственные «среде» или
физической стороне опыта. Наоборот, взгляд на мир, как
на совокупность «представлений», получился посредством
мысленного отнятия у той же «среды» ее физических или ма­
териальных свойств, и т. д.
Какова же задача познания по отношению к наличной
системе опыта? Ориентироваться в ней с возможно мень-

— 138 —

шим трудом, с возможно большей полнотой и точностью.
Такая ориентировка необходима для успешного достижения
всех практических целей. Познддие следует признавать
«истинным» именно постольку, поскольку оно дает практи­
чески пригодную ориентировку. В этом состоит практическая
его природа. И в то же время требуется — для успешности
применения, — чтобы оно было как можно проще, как можно
«экономнее» в смысле затрат энергии па его усвоение: оно
тем «истиннее», чем легче им овладеть. В этом заключается
экономическая природа познания, — выражение другого во­
ждя современного эмпиризма, физиолога и физика Эрнста
Маха ’).
-X
Каким же способом происходит познавательная ориен­
тировка? Посредством разложения системы опыта на со­
ставные ' части и выяснения их взаимной связи. Так дей­
ствует обыденное мышление, так действует и мышление на­
учное. Между тем и другим нет вообще иной разницы, как
та, что мышление научное охватывает опыт более широкий
и укладывает его в схемы более точные, практически болео
удобные, оно и развилось из обыденного мышления путем
его очищения от противоречий и «примыслив»—с одной сто­
роны, путем его систематизаций — с другой.
«Примыслы» обыденного познания — это всяческие иска­
жения опыта,, прибавляющие к нему то, чего в нем не дано:
продукты фантазии, напр., образы суеверия, — произвольные
гипотезы, и т. под.,— приблизительно то же, что «идолы»
Бэкона. Их надо неуклонно устранять, что должна сделать
критика опыта. От критики опыта' школа Авенариуса по­
лу ’іила~н свое название «эмпириокритической (эмпирияопыт).
Итак, познание должно взять мир опыта таким, каков
on есть в действительности, каким он дан людям в их на­
блюдениях, и каким выступает в их критически проверен­
ных высказываниях; познание должно разложить его на
простейшие части, на «элементы», и установитъ связь этих
элементов.
Среда или «физический опыт» заключает в себе различ­
ные тем. Если мі>Г станем ближе рассматривать какое-ни­
будь из этих тел, то найдем, что оно есть сложный «ком­
плекс», т.-е. соедішение, сплетение, определенных: свойств.
Напр., перед нами какое-нибудь дерево. Оно обладает из­
вестной пространственной формой, более или менее сложной,
различным цветом, запахом, твердостью в различных своих
*) В этом выражении слово «экономическая» употребляется, очевидно, не в
смысле политической экономии, а в смысле просто экономии.

— 139 —

частях, определенным тепловым состоянием; при известных
условиях, когда бывает ветер или буря, оно оказывается
источником звуков — шелеста, треска и т. д. Каждое из этих
свойств разлагается дальше, но до известного предела, за
которым наш анализ останавливается. Так, форма дерева
может быть разложена на минимальные пространственные
элементы, какие только нам удается еще отличать, его
цвет — на простейшие, элементы зеленого, коричневого, се­
рого и т. д. : далее, таким же образом следуют элементы
твердого, мягкого, теплого, холодного, звуковые элементытона и нроч. Никакого безусловного предела для анализа
указать нельзя: то, что казалось простейшим и неразложи­
мым на одном уровне познания, является сложным на более
высокой его ступени; напр., развитие акустики позволило
разложить разные «шумы» при помощи резонаторов на про­
стые, чистые тона, элементы пространственные весьма раз­
личны до и после изобретения микроскопа, и т. под. Но
во всякое данное время существует фактическая граница,
дальше которой человеческая способность различения не
идет на этой границе и лежат элементы опыта. Всякое тело
представляет комплекс таких элементов.
(
Теперь возьмем для анализа какую-нибудь часть психи­
ческого опыта: какое-нибудь восприятие, представление, по­
ложим, восприятие «дерева», того самого, о котором только
что шла речь. Дерево —тело, но его восприятие мною или
вами есть психический факт. Восприятие разлагается на
элементарные ощущения; какие же здесь окажутся ощуще­
ния? Пространственной формы, цвета, твердости и мягкости,
тепла и холода, запаха и т. д. Мы видим, ’гго это те же
самые элементы, какие мы нашли в физическом комплексе
«дерево». То, что является чувственным элементом среды в
одном случае, называется элементарным ощущением в дру­
гом. Значит ли это, что тело и восприятие тела одно и то
же? Отнюдь нет. Элементы тожественны, но связь их раз-(
лична.
Мы пришли к другой фазе исследования, к вопросу,
каким образом связаны между собою элементы в комплексах
физических и психических. Разницу уловить очень легко,
если мы примем в расчет свое собственное отношение к
исследуемым комплексам. Предположим, что вы поверну­
лись к дереву спиной. Что стало с вашим восприятием
дерева? Оно исчезло. А само дерево, физическое тело? Оно.
разумеется, не исчезло, а осталось на прежнем своем месте,
как всякий леіжо может убедиться, и как вы сами, даже
но оборачиваясь назад, можете узнать из высказываний дру­
гих людей, продолжающих видеть его. Равным образом

— 140 —

представление о дереве, психический остаток, восприятий,
сохраняющийся в памяти, может возникать, и затем вновь
уходить из сознания, между тем как с деревом —физическим
телом— ничего подобного в это время не происходит.
В чем же сущность различия? Дерево —тело изменяется
в том случае, если на него так или иначе влияют другие
физические комплексы, т.-е. в связи и соотношении с ними :
оно гнется, если дует сильный ветер, сохнет, если в воз­
духе и почве нет влаги, падает, если топор дровосека- пере­
рубит его ствол, оно исчезает, сменяясь грудой золы, если
его охватит огонь, и т. под. Восприятие же дерева изме­
няется и в иных условиях, которые лежат в нервном ап­
парате наблюдателя. Как только лучи, отражаемые поверх­
ностью дерева, перестают раздражать сетчатку — концевой
аппарат оптического нерва, — прекращается зрительное вос­
приятие. Если перерезать оптические нервы, оно исчезнет
навсегда. Если отравить нервную систему сантонином, все
зрительные восприятия преобразуются, пятимая желтые
тона. При сильном истощении нервной систімы представле­
ния могут приобретать яркость галлюцинации. При ее сла­
бом отравлении наркотическими ядами они также могут
стать яркими, как восприятия, при более сильном — исче­
зают в глубоком сне.
Итак, психические комплексы характеризуются их за­
висимостью от состояний нервной системы инивидуума,
физические — отсутствием такой зависимости. По мнению
Маха, комплекс «тело» и комплекс «восприятие» или «пред­
оставление» этого тела тожественны, за исключением харак­
тера их связи и соотношений в опыте. Одни и те же эле­
менты оПЪта, когда они берутся, как зависимые от нервного
аппарата, являются «ощущениями», когда же берутся в «не:йвисиімой» или объективной связи, в их соотношении с
элементами среды, то имеют физический характер. Словом,
«физическое» и «психическое» — только две формы связи
опыта, а. не два различных его содержания.
Тут мы видим коренное расхождение эмпириокритиков
с прежними сенсуалистами. Те признавали не две, а только
одну форму связи опыта, именно психическую, при чем,
конечно, не определяли ее, как зависимую от нервного ап­
парата, а принимали ее просто, как связь ассоциации ощу­
щений. Для них поэтому и все элементы опыта были только
«ощущениями» —термин чисто психологический. В русской
литературе некоторые сторонники материализма — Плеханов,
Ортодокс, Ильин— систематически приписывали эмпирио­
критикам ту же точку зрения, утверждая, что слова «эле-,
менты опыта» пе означают ничего иного, кроме ощущений.

— 141 —

Это—грубое непонимание, которое, правда, имеет свои при­
чины, и мы их _в дальнейшем выясним. Элементы у Маха
и эмпириокритиков, конечно, обладают чувственным харак­
тером, но у них чувственный мир и признается за настоя­
щую действительность, а отнюдь не за ощущения и пред­
ставления, порожденные в пас действием «вещей в себе».
Тела суть чувствешгые тела, и иных пет, поэтому таковы
и их элементы : дерево на самом деле обладает зеленым,
коричневым, серым цветом, твердостью, запахом и т. д.,
независимо от того, «ощущаем» мы это или нет; и только
когда индивидуум все это «ощущает», тогда те же элементы
для него становятся также «ощущениями».
,
Многих спутывает самое выражение «опыт», которое огром ­
ным большинством философов понималось до сих пор в
индивидуалистическом смысле: они считали, что «опыт» весь
лежит в рамках личного сознания, весь сводится к психи­
ческим переживаниям, к субъективным «представлениям».
Но именно это и отрицают эмпириокритики: они говорят,
что опыт охватывает и вещи и представления; он есть все.
с чем имеет дело познание; а познание объектом своим
имело вещи раньше даже, чем стало отличать от них пред­
ставления. Другой спутывающий многих термин, очень обыч­
ный у эмпириокритиков, это «переживания», когда он при­
меняется и к физическому опыту, к телам. «Переживания!
значит, ощущения, полагают наши отечественные материа­
листы. На самом деле —вовсе не значит. «Erlebniss» пере­
живание, выражает ровно столько же, сколько «Erfahrung»,
опыт. Тела суть переживания в том смысле, что человек
становится к ним в жизненное отношение, напр., познает
их, относит их к своей «среде», и т. под., т.-е. как раз в
том смысле, что они входят в его опыт, по более; но так как
они входят одновременно и в опыт других людей, то они
вовсе не его личные, психические переживания, не ощу­
щения или представления, а настоящие, реальные вещи.
Такое понимание опыта можно назвать реалистическим :
а если принять в расчет, что при этом опыт не присваи­
вается отдельной личности, то еще точнее будет термин «без­
лично-реалистическое». Оно представляет основную черту
эмпириокритицизма, и в то же время приблизительно соот­
ветствует' пониманию опыта наиболее обычному до сих пор,
тому, которое философы - специалисты называют «наивным
реализмом», и считают ие-философским.
Только философы-специалисты, и притом лишь в пре­
делах своей профессиональной работы, способны становиться
па ту точку зрения, что опыт —не более как личные ощу­
щения, мир — индивидуальное представление, и т. под. Де-

— 142 —

ловок практики, хотя бы самый крайний индивидуалист,
финимает вещи, как вещи, а не как психические факты, и
і изнает, что они именно таковы, как он их чувственно
.^принимает, а не тайна, скрытая где-то «в себе», под обо­
лочкой явлений. В жизненных отношениях к другим людям
и природе такую же точно позицию занимает и любой фило­
соф, потому что иначе не может : как бы ни была узка прак­
тика, но она имеет дело с реальными сопротивлениями, с
объективной, а не субъективной связью и закономерностью
среды. Целый ряд философских школ в теории сводит весь
опыт к ощущениям и представлениям : кантианцы, большин­
ство идеалистов, сенсуалисты, очень многие, близкие к сен­
суализму материалисты, и т. д. Вое они бывают вынуждены
к своеобразной «двойной бух гаттерии» : признанию уместным
и целесообразным на практике того «наивного реализма», ко­
торый они считают неправильным в теории. Это для них
возможно в силу того фетишизма, который истине припи­
сывает существование, независимое от практики. Но совре-1
мѳнная эмпирическая школа стремится уничтожить эту двой-І
ственность, возвратить философскую мысль к реализму, к I
живому опыту, от которого она оторвалась.
'
Однако, дело идет не о простом восстановлении прими­
тивного доверия ко всему чувственному материалу опыта.
Здесь признается необходимость критики. Многое, что наши
далекие предки считали самой подлинной и несомненной
реальностью, мы называем иллюзией, мифом, вымыслом и
т. под. В сновидениях и в галлюцинациях за' «теля, при­
нимают то, что затем оказывается лишенным физических
свойств. Однако, значит .ли это, что в самом опыте з ключается что-нибудь неверное, ложное? Нет, отвечает I ах и
^мцириокритики, опыт 'всегда есть опыт, и как таі.овой,
никаких заблуждений еще не представляет; дело только в
истолковании" в понимании связи опыта. То, что я вижу
во сне, есть тоже реальность, но но физическая, а психи­
ческая; дело критики обнаружить, какая связь элементов
имеется тут налицо, объективная или субъективная; за­
блуждается тот, кто образы сна. принимает за физические
комплексы, а не тот, кто вообще вйдит. сон. То же отно­
сится и ко всяким случайным или привычным иллюзиям,
и к традиционным верованиям. Мираж есть комплекс физи­
ческий, но только чисто оптического характера, подобно из­
ображениям, получаемым от зеркал и линз; если кто-: лбудь
примет его за ^чистую галлюцинацию, за результат бо. «веч­
ного состояния мозга, тот ошибется; но ошибется л тот,
кто с элементами -оормы и цвета., наблюдаемыми в мі раз»,
будет связывать в своем сознании элементы твердости,

143

вкуса, и т. п. Леший реален, как ироду кт народного
,
чеетва, как выражение эмоций, вызываемых в мало-куль­
турном человеке обстановкою леса, но не реален, как осо­
бый зоологический вид. Критика опыта ничего но должна
выбрасывать из его содержания, но все должна представить
в его действительной и точной связи.
Задача познания состоит, следовательно, в том, чтобы
правильно констатировать и без всякого искажения описать
связь данных элементов и комплексов, ничего не прибавляя
и не убавляя. Это задача чистого описания; она составляет
основу учения о методе, развиваемого Махом и эмпирио­
критиками.
Большинство ученых и мыслителей, исследуя факты,
стремятся к их объяснению. Это стремление рмнириокритики
считают ошибочным. Явления познаны,—говорят они,—
когда найдена, и точно указана их связь и зависимость ; этим
достигается «ясность» по отношению к ним, никакого иного
«объяснения» не требуется и не должно быть. Когда же люди
добиваются от познания чего-то иного и большего, то они
становятся на ложный путь, и неизбежно вносят в свои
построения элемент произвола, искажения действительных
данных опыта, и во всяком случае заі-ромождают познание
ненужными «примыслами», бесполезными гипотезами. При­
мером может служить идея, причинности, которую изучае­
мая школа подвергает самой решительной критике. Вог
сущность этой критики.
Люди привыкли думать, что отношение причины и след­
ствия понятнее всякого иного, что оно, поэтому, в наиболь­
шей мере «объясняет» факты. Но что такое причинная связь?
Если мы определим все условия, в которых' происходит каI кое-нибудь явление, то мы узнаем его зависимость от дру! гих явлений. Это, однако, отце не «причинность», а простое
I описание связи фактов. Когда мы говорим, что при трении
двух кусков дерева развивается трплота, мы констатируем
; бесспорную, многократно наблюдавшуюся последовательность
данных опыта. Но обыкновенно мы кроме того думаем,
.что трение «вызывает» или «причиняет» нагревание кусков
дерева. Ту! ужо имеется нечто иное’ прибавленное нами к
наличным фактам, а именно представление, заимствованное
совсем из другой области. Благодаря привычке, людям ка­
жется наиболее «попятной» та связь, которая существует
между а/стом воли и действием, которое из него возникает;
это, по мнению эмпириокритиков, и есть основа идеи при­
чинности. Когда одно явление .считают причиной другого,
то представляют себе дело так, что первое вызывает второе
по тому же типу, как наша воля вызывает какое-нибудь

144

двиг;?ние теля. В .действительности, этого соотношения Й₽т ;..
оно внесено в опыт нашим воображением, и должно быте
отвергнуто, подобно всякому другому антропоморфизму. Оста­
ваясь в рамках опыта и его чистого описания, надо отыски­
вать связь условий и обусловленного, но не понимать ее
в смысле «причинности».
Все виды связи в опыте могут быть сведены к одному
типу, именно — «функциональной зависимости». Ее схема та­
кова: если налицо имеется А, то происходит В. А может
обозначать ряд условий, В — то, что получается из этих
условий, т.-е. следует за ними; это «функциональное отно­
шение последовательности»; наир., за ударом двух тел сле­
дует их нагревание, это именно та зависимость, которую
обычно считают причинною. А и В могут быть строго одно­
временны, параллельны; напр., определенное состояние мозга
и тот психический процесс, который ему соответствует ; тогда
перед нами «функциональное отношение одновременности».
Все такие соотношения, раз они точно констатированы и
выраженія, должны считаться одинаково понятными и яс­
ными, ни в каком дальнейшем «объяснении» не нуждаются.
Напротив, желание «объяснять» их приводит только к тому,
что их осложняют и затемняют добавлениями, которых нет
в опыте, и которые сводятся к необоснованным предполо­
жениям или ошибочным аналогиям. Так, причинность —
ошибочная аналогия, антропоморфизм; «вещь в себе», ле­
жащая за пределами опыта, — необоснованное, бесплодное
предположение.
В критике причинности для нас интересно отметить со­
знание того, что она имеет своим началом и моделью практидеское живленное соотношение, хотя попытка; найти и
точно определить, какое именно, не вполне удачна.
Эмпириокритики ищут модель причинности в отдельном
индивидууме, на деле же, как мы видели, ее надо искать
в общественных отношениях. Связь между актом воли и
движением мускулов, как она представляется обыденному
сознанию, сама есть частный случай авторитарной причин
мости, именно, соотношения между душою и телом, ко­
торое есть авторитарное сотрудничество, и скопировано с
известной социальной формации. Очевидно, что анализ эмпи­
риокритиков и неточен, и неполон.
Устранением из системы опыта ложных аналогий и ги­
потез занимается специально критика «интроекции», выпол­
ненная Авенариусом. «Интроекция», т.-е. «вкладыванье
внутрь», есть тот способ, по которому обыденное сознание
воображает отношение души и тела: психика, со всеми

— 145 —

своими восприятиями, представлениями, волей и т. д., по­
мешается внутри тела; это, по мнению Авенариуса, основ­
ная ошибка, из котором развивается целый ряд извращений
опыта.
Когда мы наблюдаем высказыванья других людей, то
приписываем им соответственные ощущения, чувства, жела­
ния, что правильно/и необходимо, так как без этого мы не
могли бы ориентироваться в системе опыта, и специально
в наших взаимных отношениях. Но когда человеческая мысль
поместила указанные факты сознания внутри тела, то она
тем самым внесла в опыт то, чего в нем совершенно нет и
никогда lie было. Каким бы способом ни исследовать чело­
веческое тело, мы всегда найдем в нем органы, ткани, клетки,
но никогда никаких ощущений или представлений. Это не­
преложный факт. Физический мир, к которому принадлежит
тело человека, есть непрерывное целое; все его комплексы—
только физические; тут психическим нет места ; они ле­
жат в ином поле опыта, млн, что то же, в иной ого законо­
мерности. Таким образом интроекция — логическая ошибка,
смешение различной связи опыта. В своем развитии от
форм: примитивных, каков наивный анимизм, до весьма
сложных и утонченных, каков, напр., философский идеализм,
она. порождала множество иных заблуждений более частного
характера, усложняла и запутывала картину опыта. Борьба
с нею, прогрессивное устранение всех ее последствий—задача
научно-философской критики. В результате должно полу­
читься правильное, очищенное от «примыслив» понятие о
мире.
В общем картина мира здесь представляется такая:
Бесконечная, непрерывная ткань из элементов, образую­
щих различные комплексы в различной, изменяющейся взаим­
ной связи. Среди этой ткали выделяются комплексы более
связные и богатые содержанием —человеческие индивиду­
умы. Другие комплексы вступают с ними в разнообразные
соотношения, и каждая сеть подобных соотношений есть
индивидуальная система опыіа, центром которой служит
нервный аппарат индивидуума (система С по Авенариусу—
те отделы мозга, с которыми связано сознание). Развитие
всякой индивидуальной сети оны;а сводится к тому, что ее
центральный член приспособляется к ее целому, т.-е., к своей
‘ реде. Все другие комплексы этой сети, поскольку они бе­
рутся в их связи, независимой от центрального аппарата,
образуют физический опыт; поскольку берутся в зависимости
от этого аппарата, составляют опыт психический, «сознание».
Благодаря «высказываньям» индивидуумов, создается связь
между такими отдельными системами опыта, и у людей возФялисофия живого опыта.

10

— 146 —

пикает- общее понятие о мире, все их охватывающем и за­
ключающем в себе, как части в целом.
'
Исследуем теперь критически это мировоззрение вместе
с методами, на которые оно опирается.
По внешности, оно совершенно свободно от материалисти­
ческой подстановки, — не меньше, чем от идеалистической.
Оно враждебно подстановке вообще, кроме того необходимого
ее случая, когда дело идет о «высказываньях» живых орга­
низмов — криках, словах, жестах и т. под. Всякую иную
подстановку в философских и научных теориях оно счи­
тает ошибочной принципиально, потому что она всегда озна­
чает попытку объяснения тех или иных фактов, тогда как
в действительности полезно и нужно только их чистое опи­
сание. Напр., для точного познания нет надобности прини­
мать, что свет есть волнообразное движение эфира: доста­
точно констатировать, что к световым явлениям применимы
определенные математические формулы, сходные с теми, ко­
торые выведены были механикой для передачи колебаний
в упруго-твердых телах. Это дает нам практическую ориен­
тировку в световых явлениях, а больше ничего и не тре­
буется. Тем более бесполезно и ошибочно признавать, что
психические процессы суть движения частиц мозга, их хи­
мические электрические изменения и т. под. Все это—-бес­
плодные аналогии, прибавляемые к данным опыта, и не
дающие никакого реального познания, т.-е. никакой практически-целесообразной ориентировки в действительных фак­
тах.
Но вот одно из основных положений школы: псхические комплексы характеризуются их зависимостью от со­
стояний нервной системы. Если это положение верно, то в
нем заключается хорошая практическая ориентировка. Ка­
кая же именно? Такая, что для планомерного изменения пси­
хических комплексов надо соответственным образом воздей­
ствовать на состояния нервного аппарата, а что иритом это
единственный путь к цели : нельзя изменять зависимые факты
иначе, как изменяя то, от чего они зависят. Равным обра­
зом точное познание «ряда ^зависимого», или психического,
возможно только через посредство изучения «ряда незави­
симого» или нервно-физиологического. Именно на этой мысли
Авенариус построил всю свою «Критику чистого опыта».
Но чем отличается такая точка зрения от материалисти­
ческой подстановки? Легко убедиться, что только формой
выражения, не более.
В самом деле, когда материалист утверждает, что «сущ­
ность» психических фактов есть не что іпюе, как нервные
процессы, какой смысл вкладывается в эту формулу? Тот,

— 147 —

что в нервных процессах лежит разгадка тайн психики и
способа овладеть ею, что успешно познать ее можно только
при помощи подстановки явлений нервно-физиологических
под факты сознания. Эмпириркритик говорит и делает то же
самое, предлагая познавать ряд зависимый при посредстве
ряда 'независимого; он только избегаетТермина «сущность».
Термин, правда, Метафизически-псясиый, и отбросить его
следует ; однако, практически подстановка попрежнему оста­
ется в анализе опыта, остается в самом методе изучения
психики, а метод и есть «сущность» научных и философ­
ских теорий.
Притом —это материалистическая подстановка наиболее
чистого и определенного типа. Мы видели, что понятиеІі
материи стало расплываться у позднейших материалистов, ||
стало терять свой чувственный характер, превращаясь малопо-малу в смутную абстракцию. Эмпириокритики, отказав­
шись от слова, восстановили его смысл, который именно
таков: физические комплексы, какими они даны в опыте.
Итак, мы имеем полное основание рассматривать эмлирио-н
критицизм, как продолжение материализма. Новая школа
*
в своем методе' сохранила й усовершенствовала ту подста­
новку, на которую опиралась старая в своем «Объяснении)’
мира.
Но ведь повая школа отвергает даже самую мысль о
каком бы то ни было «объяснении»; опа желает только
описывать факты и их связь. Удается ли ей это на самом
деле, и вообще возможно ли это? Может ли обойтись без
«объяснения», основанного всегда, как мы знаем, на какойнибудь подстановке, сама точная наука?
Возьмем любой абстрактный закон, хотя бы тот же нью­
тоновский закон всемирного тяготения, и посмотрим, как
он применяется к фактам опыта. Он говорит, что всякие
два материальных тела- получают ускорение по направлению
одно к другому, при чем ускорение это зависит от их масс
и от расстояния между ними. Когда закон прилагается к
телам, свободно падающим и достаточно тяжелым, то его
можно признать «описанием» фактов, по крайней мере, при­
близительно верным. Но вот, напр., каким образом подчи­
няются тому же закону облака: те капельки воды, Ііз ко­
торых они состоят, и которые так малы, что в отдельности
невидимы для глаза, падают без всякого ускорения, с очень
малой равномерной скоростью, измеряемой сантиметрами в
минуту. При чем же тут закон, указывающий на ускорения"?
Наука признает, что он остается в силе, и капельки дей­
ствительно получают ускорение к центру земли, но сопроти­
вление сначала уменьшает, а затем, начиная с известного
ю*

— 148 —

момента, отнимает целиком это ускорение. Можно ли ска­
зать, что такая схема «описывает» факта опыта? Конечно,
нет: в опыте, в его непосредственно-данных фактах, ника­
кого ускорения здесь нет, и никто никогда не увидит; оно
подставлено под наличное движение, как скрытая тенденция :
в результате — явление объяснено, а не просто описано.
Еще меньше похожа на описание та же схема Ньютона
в применении к небесным телам. Тут она принимает такой
вид: земля и планеты постоянно падают на солнце, а оно
на них, нисколько не приближаясь в общем друг к другу.
Понятие «падения», как и понятие «ускорения» взяты, разу­
меется, из живого опыта, и заключают в себе идею о реаль­
ном приближении одного тела к другому; значит, если они
применяются там, где его нет, то нарушается логический
закон тожества; «падение происходит без падения, ускоре­
ние без ускорения». А мы уже видели раньше, что логиче­
ские принципы нарушаются именно там, где выполняется
подстановка для объяснения фактов, при простом же опи­
сании, конечно, не нарушаются.
В данном случае движение планеты разлагается па два:
одно направленное прямо к центру солнца, другое— боко­
вое. Принимается, что вместе или «в сумме» они образуют
косвенное, криволинейное движение планеты по орбите. По
ясно, что с логической точки зрения две разных прямых
линии суть две разных прямых, а пе одна, кривая, и если
допускается, что это —одно и то же, то подстановка оче­
видна. И на такой именно подстановке «слагающей» п
«разлагающей» движения основана вся научная механика.
То же самое относится решительно ко всякому абстракт­
ному закону, и, следовательно, ко всякой развитой науке :
объяснение^ а не описание — высшая задача науки.
Сторонники чистого описания пытаются устранить под­
становку, придавая абстрактным научным схемам вид условно­
описательный; напр.: «движение планет вокруг солнца про­
исходит так, как если бы планеты выполняли сразу два
независимых одно от другого движения, одноприближаю­
щее их к центру солнца и другое — перпендикулярное к
этой линии». Но это лишь схоластическая уловка, не из­
меняющая фактов; никаких «как если бы» в опыте нет, а
есть одни реальные явления; и раз нельзя найти ни реаль­
ного падения планеты на солнце, ни ее движения по вполне
перпендикулярной к нему боковой линии, то «описывать»
то и другое невозможно,
*
а возможно только ввести их в
познание, как объяснительную подстановку.
В такой же мере является мнимым отрицание причин­
ности у Маха и эмпириокритиков. Их опровержение! отно-

— 149 —

* ося только к одной из исторически-возникавших форм
іричинной связи—к авторитарной форме, да и то, как мы
видим, понятой не вполне точно; причинность же во всем
ее историческом развитии, далеко еще и теперь 'не завер­
шенном, оно не захватывает. Более того: на деле они при­
знают ее в определенном, притом не наиболее совершенном
для нашей эпохи понимании. Они только обозначают ее
другим именем.
Они полагают, что «функциональная связь условий и
обусловленного» принципиально отличается от причинной
связи, и не идет далее простого описания фактов, оставаясь
свободной от всякого фетишизма. По их мнению, когда мы
констатируем, что при наличности условий, напр., пороха и
искры, наступает обусловленное — взрыв, то мы отнюдь не
выходим из рамок того, что дано в опыте, ничего к нему
Не прибавляем; на место фетишистического вопроса «по­
чему?» мы ставим строго научный вопрос «как происходят
■факты ?» — и научно отвечаем на него.
Но уже эта последняя формулировка показывает, что
тут дело идет в значительной степени о словах. И вопрос
«почему?» и вопрос «как?» можно с одинаковым удобством
поставить при каком угодно понимании связи явлений. Если
мы будем говорить не об одном, а об обоих связанных фак­
тах, илй о целой цепи условий и следствий, то подходящий
вопрос будет «как?» Как произошло событие? Имелся по­
рох, с Ним пришла в соприкосновение искра, последовал
ряд быстрых химических реакций. Если наш интерес сосре­
доточен на самом взрыве, то мы спросим : почему он произо­
шел? и даже будучи эмпириокритиками, ответим: потому,
что соединились вместе оба его условия—порох и искра.
Можно было бы, следовательно, скорее настаивать на но­
вом понимании причинности, очищенном от фетишизма. Но
и это было бы преувеличением.
Эмпирио критики признают связь условий и обусловлен­
ного однозначагцей, — выражение одного из их крупнейших
представителей — Петцольдта. Оно означает, что при опреде­
ленных условиях следствие бывает вполне определенное, и
не может быть иным. Но не то ли же самое мы выразим в
других, более привычных словах, если скажем, что условия
необходимо влекут за собою свое следствие? А это будет
схема при чинности-необходимости.
Возьмем ту же связь обусловленности в мировом мас­
штабе. Получается вот что. Одни события следуют за дру­
гими, вполне ими определяясь ; и мировой процесс не может
быть иным, чем он есть: он необходимо таков, каким мы
его наблюдаем. Знакомая картина: универсальная нэобхо-

150 —

димость развертывает цепь явлений, последовательно выдвигая условия, а за ними их следствия, а за ними следствия
этих следствий, и так далее без начала и без конца. Оче­
видно, что функциональная связь обусловленности есть
именно абстрактная причинность, .лишь в смягченной фор­
мулировке.
II легко убедиться, что, несмотря на это смягчение, к
опыту здесь прибавлено нечто такое, чего в нем нет. Поня­
тие «.однозначащая зависимость» включает в себе уверенность
в непреложном 'характере связи, в том, что раз имеются
условия, то уж неизбежно наступит и обусловленное. Но
в опыте, если держаться строго того, что нам «дано», мы
не найдем никаких гарантий для подобной уверенности,
особенно, если примем во внимание, что вполне точного
повторения всех условий в нем никогда не бывает. Юм в
этом случае ближе к «чистому описанию» связи условий и
следствий, полагая, что она только привычная, основанная
на некотором числе приблизительных повторений. Убежде­
ние в непреложно-закономерном ходе явлений — основная
характеристика причинности-необходимости—есть несомнен­
ная прибавка к тому, что «непосредственно дано» в опыте.
Итак, вопреки искренним стремлениям школы устранить
из познания всякое объяснение фактов и отбросить идею
причинности, ни то, пи другое не выполняется на деле, да!
и не может быть выполнено на' современной стадии развития
научной мысли.
Идея чистого описания оказывается, прежде всего, уто­
пией. В утопии этой существенно то, что она выражает пас­
сивное, «созерцательное», сказал бы Маркс, отношение к
опыту. Познание организует опыт, а чистое, описание хочет
рабски подчиняться ему, только отражать его. Организовать
какой бы то ни было материал в стройное целое нельзя гак,
.чтобы не измеігять его в той или иной мере, это относится
и к опыту. Познание должно целесообразно преобразовывать
и дополнять его; иначе оно им никогда не овладело бы.
Истина — отнюдь не простая копия фактов, не мелочно-точ­
ный портрет их, а орудие для господства, над ними. Оттого,
напр., закон тяготения может быть великой истиной, хотя
в природе, наверное, не происходит’ ни одного движения,
вполне соответствующего схеме Ньютона; точно также ни
одна из 'химических формул не является чистой копией
никакой реально происходящей химической реакции, вообще
ни одна абстракция познания — никакой конкретной дей­
ствительности.
Чтобы не было неясности, надо обратить внимание на
своеобразную двойственность эмпириокритицизма в его взгля­

— 151 —

дах на опыт и познание. В познании он относится к опыту
пассивно и созерцательно; но в то же время практическую
роль познания для жизни он признает и энергично под­
черкивает. Он рассматривает познание, как практическое
приспособление, как орудие для трудовых целей, и правильно
полагает, что истинность познания сводится к его практи­
ческой пригодности. Так, Мах неоднократно указывает, что
познание даже и произошло из трудовых потребностей, «из
техники», прямо говорит он в одном месте. Но все это ка­
сается применении познания, а не его методов. Познание
должно служить человеческой активности, но не должно само
активно оперировать со своим материалом, не должно изме­
нять его, а только ограничиваться его описанием, «реги­
страцией», «классификацией», как писал марксист Дицген,
стоявший в этом вопросе на' одной точке зрения со шкалою
Маха. Задача исследования для них — «ориентировка» в си­
стеме опыта, т.-е. выяснение того, что где находится, что
с чем связано.
В действительности же научная мысль есть организатор,
который связывает очень часто такие вещи и факты, которые
первоначально были как нельзя более разделены в опыте.
Наир., самыб отдаленные от нас в пространстве туманности,
и самое отдаленное от нас во времени возникновение солнеч­
ной системы теории происхождения миров Канта-Лапласа
объединила в одну гениальную картину; а для ее подтвер­
ждения сблизила кольца Сатурна с кольцами, порученными
в эксперименте Плато над вращением жидкости в условиях,
устраняющих ее вес. Если бы это было «описание» или «ре­
гистрация», то Худшего порядка в выполнении подобной
работы нельзя было бы и представить.
Правда, подобные построения отнюдь не отвергаются со­
временным эмпиризмом. Он допускает, их в качестве так
Называемых «эвристических конструкций»; это означает —
построения, которые служат для того, чтобы находить связи
опыта. Так, теория возникновения солнц и планет из туман­
ностей есть построение, посредством которого удобно пред­
ставить связь различных форм небесных тел, их движений
и изменений. Но тогда получается неизбежно одно из двух.
Либо наша «конструкция» все-таки есть настоящее, истин­
ное, так сказать, полноправное познание, и так как она от­
нюдь нс есть просто описание астрономических форм и
процессов, то она должна быть признана их объяснением,
как и полагали сами творцы теории. Тогда законна и под­
становка, ибо на ней основана теория: под наличные в
опыте формы небесных тел и их отношения подставляются
долгие процессы развития, с гораздо более сложным и бо­

— 152 —

гатым содержанием, со множеством стадий, чрезвычайно не
похожих на непосредственно наблюдаемое состояние тех илпиных светил. Либо все построение — только фикция, мни­
мое, не настоящее познание, подстановка, и тогда остается,
но как подчиненное орудие для собственно «описания», ко­
торое принимает при этом новую форму, примерно, следую­
щую: «солнце, земля и планеты представляют,, такие соотно­
шения, как если бы они образовались из планетной туман­
ности, которая возникла бы таким-то путем, пришла бы в
такое-то вращение, подверглась бы таким-то преобразованиям,
распалась бы на такие-то части, и т. д., и т. д.» Словом—
систематическое «описание» того, чего, якобы, вовсе и не
было, странная каррикатура па великую теорию.
Принцип чистого описания имеет в виду экономию мыш­
ления: надо устранить из познания все «лишнее», чтобы
с наименьшей затратой сил охватить опыт. По экономия,
бывает различная, и наилучшая — вовсе не та, которая со­
стоит в простом сокращении затрат. Человечество в своем
историческом развитии постоянно увеличивало сумму своего
труда, своих усилий, и все это более чем окупалось резуль­
татами. Победа над природой достигается не мелочным сбере­
жением энергии, а наиболее полным производительным ее
использованием. Познание не отличается в этом от других
областей человеческого труда; оно — творчество и борьба,
а не регистрация. ,
Та же созерцательно-пассивная позиция обнаруживается
в самом понимании опыта, в его общей схеме, которую
Авенариус называет понятием о мире. Содержание опыта
«дапо» познающему, человек «находит» различные части
этого содержания, ему остается «принимать» их так, как
они «даны». Тут, очевидно, задача и не может выступить
в ином виде, как «ориентировка», описание.
Вспомним, что говорит «первая эмпприокритігческая
аксиома» Авенариуса. Первоначально человек находит себя в
определенной среде, состоящей из различных частей; в числе
их находятся со-человеки с их высказываниями, которые оп
понимает, как относящиеся к частям среды. Действительно
ли можно считать такое понятие о мире «первоначальным»?
История культуры с несомненностью свидетельствует о том.
насколько жизненно-неверна эта характеристика.
Человек находит себя и со-человеков... Эта формулировка
предполагает уже выработанным, во-первых, понятие «я» в
противоположении ко всем другим людям, во-вторых, поня­
тие «человек» в том нейтральном, отвлеченно-безразличном
его смысле, в каком оно может быть отнесено ко всякому
существу с человеческим образом и подобием, будет пн это

— 153 —

рвдич или иноплеменник, сотрудник или враг. Но нредполагатъ все это у первобытного человека в высшей степени
неправильно. Он еще вовсе не выделяет себя, как самостоя­
тельную жизненную единицу, как особое «я», из той тесной
родовой группы, к которой принадлежит. Он «первоначально
находит» именно эту группу, кровно-сплоченную коммуну,
и не просто «в определенной среде», а в отчаянной, изнури­
тельной борьбе со средою. Группа живет, как единый орга­
низм, и членам ее так же мало приходит в голову отделять
себя от ее целого, в качестве познающего индивидуума, как
отделять в подобном же смысле голову пли руку от тела.
Если же встречаются другие, чужие люди, то в силу край­
ней напряженности борьбы за существование и узости родо­
вых связей, они «принимаются» не как безобидные «со-чело­
веки», а как враги, как опасные, сильные звери, от которых
нельзя ждать пощады. И если понятия первоначально воз­
никают на чисто-практической основе, — а это несомненно
так, и признается самими эмпириокритиками,—то совер­
шенно немыслимо на этой стадии объединение родичей и
врагов в общем понятии «со-человеков» ; иначе первобытного
человека надо из типа зрологически-стихийного превратить
в тип благодушно-философски настроенного наблюдателя, с
достаточно развитым индивидуалистическим мышлением.
Не лучше, а если возможно, то еще хуже обстоит дело
с «высказываниями», относящимися к определенным частям
среды. Мы уже видели, в связи с вопросом о происхожде­
нии речи, что первые сколько-нибудь определенные выска­
зыванья относились не к частям среды, а к совместным тру­
довым действиям группы, и (были не индивидуальны, а
коллективны. Можно указать, конечно, на то, что самые
эти действия были направлены на известные части среды;
это совершенно верно; но отсюда следует именно тот вывод,
что роль, приписанную ' в аксиоме «высказываньям», надо
приписать как раз трудовым действиям : именно в процессе
труда выступала для людей прежде всего общность их
среды; и лишь значительно позже она нашла себе отраже­
ние также в их высказываньях. Притом разграничение ча­
стей среды, отдельных ее «вещей» развивается еще позже.
Следовательно, примитивное понятие о мире представ­
лено Авенариусом и его школою фактически неверно, в чрез­
вычайно модернизированном виде. Более правильная схема
была бы такова;
Начиная познавать, человек находит мир, как стихий­
ный комплекс действий, распадающийся в свою очередь на
два комплекса: один соответствует той тесно сплоченной
родовой группе, к которой человек принадлежит, и из ко­

— 154 —

торой он ни практически, ни мысленно еще себя не выде­
ляет, сливаясь с нею, как ее органическая часть; другой
комплекс —это вся остальная природа, принимаемая, как
совокупность враждебных сил, с которыми группа борется
за' свое существование. С первым из этих двух комплексов
действий связаны, вернее, в нем начинают выделяться раз­
личные высказыванья —крики, соответствующие разным
актам труда.
Наконец, эту Ьхему не вполне точно и называть при­
митивным понятием о мире: у первобытного человека «по­
нятия» имеются об отдельных действиях, но не о мире- в
целом. Следует говорить о примитивном отношении к миру,
которое только в нашей современной формулировке превра­
щается в «понятие».
Очевидно, самое построение первоначального понятия о
мире основано было у эмпириокритиков на ложной мысли,
будто чисто логическими операциями возможно установитъ
содержание этого понятия. На деле выяснить его способно
только социально-историческое исследование, а не логика
и философское размышление, которые без содействия исто­
рии дадут вместо примитивного понятия лишь в упрощен­
ном виде то понятие, какое имелось готовым у бамого фи­
лософа *).
Остается теперь рассмотреть, насколько удачен выпол­
ненный эмпириокритиками общий анализ опыта —его раз­
ложение на элементы и понимание различий физического и
психического ряда явлений.
Разложение опыта на элементы в существенных чертах
заимствовано эмпириокритиками у сенсуалистов, ближайшим
образом у Юма, но с тем коренным различием, что для
тех все элементы были «ощущениями» и весь опыт индиви­
дуально-психическим, тогда как здесь ощущения и психика
составляют только одну область или сторону опыта, «среда»
или «физическое» — другую сторону; элементы же в обоих
одинаковы. Этим мир опыта одновременно и раздваивается,
и приводится к некоторому единству. Последнее, т.-е. едиіство элементов, представляет большой шаг вперед по срав­
нению со старой философией, которая постоянно склонялась
к той мысли, что «телесное» и «духовное» различны ио са­
мому своему материалу.
Однако, в «элементах» легко заметать одну особенность,
которая не соответствует общему характеру нашего опыта.
<) Вея эта критика «мирового понятия» касается специально школы Авена­
риуса. Мах, осторожный фи.тософ-естесівоиснытатель, не вдается ня г какиеѵм<$3ренші ио данному вопросу.

— 155 —

Он есть прежде всего движение, поток явлений ; а элементы
«красного», «зеленого», «твердого», «холодного» и т. под. 6тличаются какой-то неподвижностью, статичностью; из них
можно составить картину, богатую и сложную, но сами по
себе они чужды изменения, а без него опыт немыслим. Зна­
чит, если взять их в этом виде, то они просто даже недо­
статочны для выражения действительности.
Предположим, что вы смотрите на мерцающую звезду.
Несколько раз в секунду для вас элементы цвета сменяются
один другим : красный зеленым, потом синим, опять зеле­
ным, опять красным. Эмпириокритик описывает это таким
образом: различные элементы цвета поочередно то вступают
в связь вашего зрительного поля,, то выходят из его связи.
Но в таком случае здесь прішимаются не одни элементы,
а' ’еще !какая-то активность, которая то связывает одни из
них! с 'другими, то разрывает эти связи. Если эта активность
не принадлежит самим элементам, то она—новый «элемент-»,
и притом самый важный, управляющий размещением и
взаимоотношениями других, — нечто в роде анаксагоровского
»об; «разума», управляющего связью частиц мира, гомеомерий. Если же она присуща самим элементам, то они далеко
не так просты, как это выражается их обозначением: они
уже тогда но «красное», «синее», «твердое» и т. д., а все
это плюс своеобразное притяжение и отталкиванье с другими
элементами.
Итак, если в опыте все течет, все изменяется, то его
элементы должны быть не «статическими», а «динамическими»,
не чувственно-созерцательного характера, а чувственно-ак­
тивного. У Маха и эмпириокритиков тут сказывается общий
недостаток всей философской линии, к которой их школа
примыкает, недостаток старого материализма, отмеченный
Марксом: пассивная точка зрения в понимании мира. «Эле­
менты», конечно, не атомы; но, подобно атомам, они в дан­
ном их виде представляют слишком мертвый материал,
чтобы из них можно было образовать живую ткань опыта.
Надо глубоко переделать это понятие, чтобы оно стало вполне
пригодным для своей цели ; каким образом переделать, мы
увидим в дальнейшем.
Теперь, если «физическое» и «психическое» представляют
только два различных типа связи элементов, то философия,
которая по существу своему есть стремление сводить весь
опыт к единству, неизбежно должна поставить вопрос: как
совместить или «связать» эти два типа связи? Науке по­
стоянно приходится в разных своих областях решать по­
добные вопросы. Напр., животные,и растения суть разные
типы строения организмов, и в свою очередь подразделяются

— 156

еще па целый рад типов; биология ставит задачу выяснить,
где лежит их единство, и разрешает ее учением об общем
проиохождениѵ жизненных форм: различия оказываются ре­
зультатом развития по одним и тем же законам, из одного
и того же начала. Различные силы природы обнаруживают
несходные закономерности; физика сводит их к монизму,
подчиняя все их более общей связи —/превращений энергии,
она же опять-таки, повидимому, найдет свое объяснение в
намечающемся уже для современной науки довольно ясно,
единстве происхождения форм энергии. Естественно ожи­
дать, что научная философия, обнаружив два типа строения
в системе опыта, пойдет такими же путями, и постарается
либо подчинить оба типа иному, универсальному, либо, про­
никая еще глубже, найти общее начало, из которого они
развились. Так ли поступают современные эмпирики?
Мы видели, что нет. Правда, они признают и физическое,
и психическое формами «функциональной
*
зависимости», но
это не есть объединение двух типов; функциональная за­
висимость означает не больше, чем связь вообще, и вопрос
нисколько не меняется от того, которое название мы пред­
почтем.
Но здесь является на сцену принцип чистого описания;
опираясь на него, предлагают отвергнуть и упразднить са­
мый вопрос, как неправильно поставленный. Дело, Ведь,
только в том, чтобы констатировать и точно описать [те
связи, какие мы находим в опыте, а не в том, чтобы «объ­
яснить» их и свести к какому-то единству. Налицо имеются
две связи; мы это устанавливаем и выясняем, какова именно
та и другая; больше ничего достигнуть нельзя, да и не
требуется: действительная ясность получилась, искать чегото дальше—значит просто впадать в метафизику и фетишизм,
в бесплодные попытки выйти за пределы того, что дано
в опыте. И вновь перед нами обрисовывается бесжизненная
сухость идеи чистого описания, и скрытая в ней пассивная
тенденция. Если бы биология стояла в прошлом веке на такой точке зрения, у нас/не было бы теории происхожде­
ния видов: достаточно было бы констатировать и точно опи­
сать, какие «даны в опылю» формы органической жизни,
а искать объяснений, почему они таковы, и каковы причины
замечаемых между ними сходств и различий, было бы за­
дачей не-научной, вопросом, поставленным неправильно.
Принцип «чистого описания» или «экономии мышления»
имеет, несомненно, свою,—но вполне ограниченную,—отно­
сительную цепу. Когда в пауку или философию вносятся
такие идеи, которых нельзя вообще проверить на опыте,
нельзя применить ни в какой практике, тогда законно и

— 157 —

правильно напомнить, что в познании не должно быть ни­
чего лишнего, как в любом орудии не должно быть лиш­
них частей. Ио когда пытаются сделать из этого тот вывод,
/что познание должно быть только точной копией опыта., то
ошибка получается такая же, как если бы потребовали,
чтобы орудие было только копией того материала, который
им обрабатывается; ограничение задач познания было бы
совершенно незаконное. Впрочем, если припомнить взгляды
эмпириокритиков на «эвристические конструкции», то ста­
нет ясно, что и с их точки зрения допустимо стремление
представить два рода связи опыта, как объединенные, напр.,
общим происхождением, или более широкой и глубокой
третьей закономерностью. Однако, возможность такой эври­
стической конструкции заранее отвергается.
Между тем, то «описание» двух зависимостей опыта, ко­
торое эмпириокритиками дается, при ближайшем исслсдованьи оказывается вовсе пе таким полным и точным, чтобы
на нем обязательно было остановиться.
В самом деле, «физическое» определяется, как взаимоот­
ношение элементов, не зависящее от состояния той или иной
нервной системы. Но можно ли считать точным, что физи­
ческий опыт не зависит вообще ни от каких нервных си­
стем? При внимательном рассмотрении легко убедиться, что
это не так. В нашем физическом опыте огромное место за­
нимают зрительные, цветовые — пространственные элементы
и комплексы. Слепой от рождения пе знает цветов и зритель­
ного пространства, но он должен верить другим людям, что
все это существует, и что лишь для него и ему подобных:
физический опыт неполон. Но ведь если бы все люди и
животные были слепы от рождения, в чьем опыте существо­
вал бы тогда зрительный мир? Очевидно, ни в чьем. Физи­
ческий опыт был бы иной, состоял бы из меньшей и го­
раздо меньшей суммы элементов. Значит, его состав зависит,
конечно, не от той или иной индивидуальной нервной си­
стемы, по от совокупности всех нервно-чувственных аппа­
ратов х). Для животных, различающих невидимые нашими
глазами цвета, физические тела имеют иной цветовой харак­
тер; так, некоторые предметы для пас только черные, для
муравьев могут быть какого-то «ультра-фиолетового» цвета,
потому что муравьи непосредственно отличают ультра-фио­
летовые лучи ; тела для: нас темные, для некоторых ночных
') Строже выражаясь, от совокупности всех чувствтно-двигатеынъа anna
ратов. Одноклеточный организм хотя и не обладает нервной системой, но
является таким чувственно-двигательным аппаратом, и для него, нееоишішго,
одни элементы среды отличаются от других, хотя иначе и песревненно слабее,
чем для нас.

— 158 —

животных, яаир., сов, летучих мышей, являются светящи­
мися в мраке, если верно, что их глаза, видят тепловые,
ультра - красные лучи с длинной волною. То же относится
к элементам твердости, тепла, к тонам, запахам и всем продим.
Итак, физическая связь опыта «описана» эмпириокрити­
ками недостаточно >и не вполне правильно. А связь психи­
ческая ?
Она определяется у них, как «функциональная зависи­
мость от нервной системы» (по Маху), или специально от
«системы С», т.-е. высших центров головпого мозга (по Аве­
нариусу). И, конечно, это совершенно верно, что каждый
психический комплекс, каждый «факт сознания» функцио­
нально зависит от нервной системы, другими словами—со­
ответствует определенным процессам, протекающим, в рей,
возникает и развивается в строгой связи с ее изменениями.
Во все-таки характеристика, неудовлетворительна, потому
что она может быть с полным правом применена не к одним
только психическим явлениям.
В самом деле, благодаря жизненному единству организма
все его части находятся во взаимной зависимости: его ткани
и органы связаны определенными соотношениями, которые
изучаются физиологией и патологией. Следовательно, лю­
бая тканъ, любой орган — комплексы физические, не пси­
хические — состоят тоже в функциональной связи с нерв­
ным аппаратом, т.-е. подходят под вышеприведенное опре­
деление «психического». Сокращения мускулов, выделения
желез происходят соответственно исходящим из мозга про­
цессам иннервации; в нервных болезнях параллельно с
определенным вырождением или нарушением функции нерв­
ных клеток происходят определенные же изменения других
элементов тела. Ясно, что эта связь иная, чем та. которая
существует между психикой и нервными процессами. Но
как раз с точки зрения эмпириокритиков разграничения
провести нельзя, ибо для них «функциональная зависи­
мость» — понятие самое общее, одинаково охватывающее все
случаи связи фактов; и именно в таком, самом общем смысле,
она у них берется для характеристики психического опыта.
Правда, они часто подчеркивают, что психические ком­
плексы «выступают в другом поле», чем физические; но
это ничего не прибавляет к основному определению, потому
что «другое поле» и есть не что иное, как система других
связей, тот же самый психический опыт, который надо ха­
рактеризовать.
Очевидно, функциональная зависимость психики от нерв­
ной системы и функциональная зависимость от нее }>азных

— 159 —

органов тела различаются тем, что в первом случае связь
имеет характер подстановки, а во втором его не имеет. Но
признать подстановку особым типом связи значит признать
ее особым методом познания; а она есть именно метод объ­
яснения, тго не описания. Следовательно, и здесь вражда к
«объяснению» оказывается помехой для правильного и ясного
«описания»'психической связи опыта.
Действительно, физиологическая психология 'объясняет
факты сознания через соответственные изменения в нервной
системе. Так, если врач нашел у больного галлюцинации,
он старается понять, откуда они произошли. Допустим, что
ряд других данных его исследования указывают на сильное
истощение головного мозга.1 Для врача это может послужить
основой понимания психической болезни, и дать руководя­
щую нить в борьбе с нею': он направляет усилия к тому,
чтобы повысить питание мозга. II теоретически, и затем
практически он на место одного факта—галлюцинаций под­
ставил другой — истощение нервных центров, и таким пу­
тем получает способ овладеть стихийностью больного орга­
низма. В другом каком-нибудь случае объяснение галлюци­
наций будет иное, иной и метод лечения.
Заметим, что и в этом примере, и вообще всюду, где
идет дело о психике и нервной системе, выполняется ле
одна, а две подстановки. Сначала врач под слова и жесты
больного, под известное выражение лица его подставил пси­
хический комплекс «галлюцинация»; потом под этот психи­
ческий комплекс он подставляет нервно-физиологичѳскийсостояние мозга. Вторая подстановка — результат долгого
прогресса науки. В дальнейшем ее развитии выступает и
третья: физиологическое «истощение» объясняется химиче­
ски, как недостаток, положим, в притоке кислорода и при­
ходе фосфора из крови; затем может последовать четвертая
ит. д., при чем нельзя заранее указать конца. Такова
цепь объяснения, проникающего глубже и глубже в мир
опыта.
Подводя итоги нашей критике современного эмпиризма,
мы можем сказать, что в одних пунктах он представляет)
прогресс по сравнению со старым материализмом и сенсуа­
лизмом, в других лишь словесно от них отличается, иногда
не к своей выгоде, а в общем продолжает их философскую^
линию. Его главные ошибки проистекают все из той же
созерцательно-пассивной точки зрения на познавательные
задачи, которая свойственна всей этой линии.
Во всяком случае, школа современного эмпиризма Обла­
дает теперь широким, и пока еще растущим влиянием в

— 160 —

самых различных областях научно-философской мысли; с
нам следует со вниманием отнестись к тем корням, которые
эта шкода имеет в современном обществе, а ее доктрины-1
в ого жизненной практике.
Во всей своей аргументации представители школы по­
стоянно опираются на естествознание; многие из них самивидныѳ естествоиспытатели той или иной специальности,
физики, физиологии, биологии и т. п. Как прежде филосо­
фией естествознания был по преимуществу материализм, так
теперь это место занял эмпириокритицизм" и близкие к нему
учения. Но сами естественные науки — выражение современ­
ной .техники, обобщение всех ее методов и ее богатого
опыта. Следовательно, именно в технике и связанных <•
нею социальных группах надо искать основ изучаемой
школы.
XIX век был эпохой грандиозных технических перево­
ротов, сущность которых сводится к развитию машинного
производства во все более крупных предприятиях. Капи­
талисты-предприниматели вводили эту новую технику, но
сами вс,о,более отрывались от нее: сначала они должны были
сосредоточиваться на коммерческой стороне дела, предостав­
ляя техническую наемным агентам; а потом и коммерческую
стали мало-по-малу передавать служащим-специалистам, сводя
свою функцию к получению доходов и накоплению капи­
тала. В большинстве случаев капиталист не имеет теперь
надобности даже знать, какие машины применяются в пред­
приятии, которым он владеет или пайщиком которого явля­
ется; часто он и в самом деле не знает этого. Рабочий
пролетариат своими руками осуществляет новую технику,
но по управляет, не руководит ею, и познавательно не’ охва­
тывает ее во всей полноте и широте: каждый работник знает
свое дело, и на практике приобретает некоторое общее по­
нятно о методах машинного производства, по не владеет еще
ими научно. Реально-руководящая, организаторская роль в
производстве принадлежит особой социальной группе, за­
нимающей промежуточное положение между двумя клас­
сами— технической интеллигенций, ученым мастерам и инже­
нерам-специалистам. Они, носители научного знания, но
отношению к предпринимателям являются наемными служа­
щими, по отношению к рабочим — авторитетными распоря­
дителями ; их расчетами и указаниями направляется весь
ход производства в предприятии, все распределение и при­
менение в нем труда.
Их работа почти всецело интеллектуальная, с одно
*:
стороны, вычисления, выработка технических планов при
помощи точных формул науки, с другой стороны, надзор

— lei —
и контроль за выполнением. В наиболее значительных и
передовых предприятиях организуются особые лаборатории,
с обширным штатом ученых специалистов, которые всецело
заняты научной работой по усовершенствованию производ­
ства: там планомерно комбинируются новые модели инстру­
ментов и машин, изобретаются новые приемы их выделки,
в химической и красильной промышленности, там откры­
ваются новые составы, новые краски и т. под. Все эта де­
лается на основе строгого разделения труда, при чем руко­
водители намечают лишь самый общий план, одни их по­
мощники разрабатывают детали, другие делают проверочны©
испытания, третьи вычисляют стоимость и коммерческие
результаты новых приспособлений... Каждый новый шаг
технического прогресса перестает быть делом индивидуаль­
ным и более или менее случайным, каким он обычно являлся
в прежние времена.
Рядом с этим создаются крупно-капиталистические пред­
приятия, которые преследуют собственно-научные цели : раз­
ные «институты», обсерватории, лаборатории. Большей частью
устраивают их государство, общественные учреждения, уче­
ные общества, но иногда и частные лица. Предприятия эти
отличаются от промышленных тем, что не ставят своей за­
дачей непосредственного извлечения прибыли; но вся их
организация совершенно та же : система наемного труда,
разделение функций ; во главе ученые руководители—ди­
ректора, профессора, академики, затем целый штат ассистен­
тов, лаборантов; рабочие, механики для машин и инстру­
ментов, мелкие служащие, наконец, чернорабочие. Совмест­
ная, планомерно распределенная работа всей этой армии с
наибольшей быстротой и производительностью даст новые
«научные продукты», позволяя разрешать такие задачи, кото­
рый прежний одиночка-естествоиспытатель не решился бы
даже и поставить со своими ограниченными силами и сред­
ствами. Живой пример — недавнее открытие Эрлиха. Можно
ли себе представить, чтобы отдельный исследователь в своем
кабинете успел за несколько лет получить 606 различных,
в значительной части новых химических составов, и все
их терапевтически испытать на животных? Только слож­
ная и могущественная организация современного крупно­
научного предприятия заключает в себе такие возможности,
порождает такие успехи с такой заранее рассчитанной не­
обходимостью.
По аналогичному типу построены современные медицин­
ские учреждения — клиники, лечебницы общественные и ча­
стные ; они еще больше приближаются к промышленным
предприятиям, часто имеют вполне коммерческий характер.
Фваософйя

швеого

опыта, j

11

— 162 —

Благодаря своему разделению труда и лучшим техническим
средствам, они быстро вытесняют индивидуальную практику
и подчиняют себе все большее количество врачей, так что
в передовых странах врачи-одипочки мало-по-малу стано­
вятся исключением.
Итак, капитализм и научно-организованное производство
преобразовали социально-трудовое прложение технической
интеллигенции. В зависимости от этого, у нее должны были
развиться новые черты мышления, которые и отразились
наиболее полно в; ее философии. Естественно и понятно, что
ее философы вышли, главным образом, из той интеллигенции,
которая работает в специально-научных предприятиях, из
ученых теоретиков-естествоиспытателей, как Мах, Петцольд,
Дюгем. Если Авенариус и был профессиональным филосо­
фом, то значительную часть своей жизни он посвятил на
изучение тех же естественных паук, притом с энциклопе­
дической широтою. Именно поэтому он законченнее других
выразил идейные тенденции всего течения, и в пашем кри­
тическом разборе занял главное место. Вообще же современ­
ный эмпиризм представляет множество частных, мелких от­
тенков, которыми нам нет надобности заниматься. Теоретик
интеллигент, будучи индивидуалистом, всегда и бессозна­
тельно, и сознательно стремится к оригинальности; отсюда
большое различие формулировок, но схемы мышления оста­
ются приблизительно одни и те же.
Таково, прежде всего, то понимание опыта, которое мы
назвали «безлично-реалистическим» : опыт охватывает и вещи,
и ощущения, не сводится к личным переживаниям, но за­
ключает в себе общую для людей физическую среду, в ко­
торой протекает их внешняя деятельность. Сенсуалисты и
Многие материалисты понимали опыт иначе, считали его
всецело совокупностью личных ощущений и представлений ;
эта индивидуалистическая концепция возможна и есте­
ственна для людей кабинета, одиночек в своей работе, каковы
были интеллигенты старых времен. Нынешний ученый или
инженер не может уже стоять на такой точке зрения: труд
его протекает В определенной технической организации, где
он и его сотрудники, равные или подчиненные, имеют дело
с общими орудиями и материалами, т.-е. с одними и теми
же объектами среды, находятся практически в одной и той
системе опыта; рассматривать все это, как свои личные
ощущения, слишком трудно; приходится брать сотрудников
и среду так, как они есть, реалистически. Здесь, как и в
других случаях, практика вырабатывает привычки позна­
ния, дает модель, по которой строится картина опыта в
целом.

163 —

Особенную роль школа Авенариуса, отводит «высказы­
ваниям». Посредством них люди понимают друг друга и
убеждаются в реальности среды: каждый видит, что вы­
сказыванья других относятся к тем же самым предметам,
частям среды, с которыми и ои имеет дело, что, следова­
тельно, он сам и его со-человеки находятся в одной среде.
Таким образом, на высказываниях держится все понимание
системы опыта. Это опять-таки черта, взятая из жизнен­
ной практики технической интеллигенции. Свою организа­
торскую функцию в производстве инженер или ученый вы­
полняют всецело при помощи высказываний, словесных ука­
заний, которые относятся к разным «частям среды»: инстру­
ментам, материалам и т. под. Путем высказываний для них
осуществляется связь их трудового опыта; а их идеологфилософ переносит эту точку зрения на весь мир опыта,
признавая, что его единство для людей реализуется в вы­
сказываниях.
Для работника связь трудового опыта ощущается всего
глубже и непосредственнее в тех действиях, которые он
выполняет совместно с другими работниками, оперируя над
одним материалом и одними орудиями; слова, знаки, ми­
мика для пего не создают эту связь, а выражают и орга­
низуют ее; в его мировоззрении роль высказываний должна,
стало- быть, сказаться не основной, а производною. Так
именно смотрит пролетарская философия на всю идеологию,
элементами которой являются высказывания.
Далее, в целом ряде особенностей современного эмпи­
ризма мы отметили его созерцательный взгляд на познание:
и в том, что опыт рассматривается, как нечто «данное», и
в том, что он разлагается на чувственные «элементы» не­
активного характера, и в том, что познавательные задачи
сводятся к «ориентировке», к «описанию данного». Мы так­
же видели, что этот оттенок совмещается с признанием все­
цело практической функции познания в жизни: познание
понимается как приспособление, «истинность» его сводится
к его пригодности для руководства практикой. Все это —
следствие фактических условий работы специалиста - тех­
ника пли естествоиспытателя. Наука руководит им во всей
его трудовой деятельности, служит основным ее орудием.
Но эта деятельность почти всецело «интеллектуальная», не
сталкивается непосредственно с сопротивлениями природы,
как физический труд работника, не изменяет природу сама
по себе, а только через посредство чужих усилий, резуль­
таты которых наблюдаются и контролируются: отсюда со­
зерцательный характер мышления.
11*

164 —

Принцип «экономии мышления» не менее понятен, если
принять во внимание одну важнейшую особенность совре­
менного развития науки. Параллельно со стремительным про­
грессом производства и трудового опыта, в каждой научной
специальности происходит колоссальное накопление мате­
риала и чрезвычайное усложнение методов. Чтобы скольконибудь изучить ту или иную область науки, требуется
огромная затрата времени и сил, а затем немалые даль­
нейшие их затраты, чтобы не отставать от постоянно иду­
щего прогресса в данной специальности. Между тем, жи­
зненный успех интеллигента-специалиста зависит от полного
обладания своей отраслью науки, для какого при умерен­
ных способностях нуцща иногда целая жизнь упорной ра­
боты. Естественно стремление экономизировать силы в по­
знании, устранять из него все лишнее, все усложняющее.
Естественно также и то, что экономия эта приобретает тот
узкий характер, который мы отметили : забота чрезмерно
сосредоточивается на уменьшении затрат энергии, так ска­
зать, на сокращении расхода, тогда как упускается из виду,
что при известных условиях от повышения расхода зависит
гораздо большая успешность усилий: отсюда эти лозунги
«чистого описания», «чистого опыта», враждебность к «ги­
потезам», к «объяснениям» и т. под.
Интеллигент-специалист продает па рынке свою рабо­
чую силу, конкурируя с другими такими же интеллиген­
тами и торгуясь с капиталистами. Поэтому главное место в
его жизни занимают меновые отношения, а в зависимости
от них складываются индивидуалистические формы мышле­
ния, с их абстрактным фетишизмом. Мы это и видели,
наир., когда рассматривали понимание причинности совре­
менных эмпириков: они отрицают ее вообще — на словах, но
на деле принимают схему причинности-необходимости, свой­
ственную меновому обществу.
Самая мысль о «чистом опыте», в который человек ничего
от себя не привносит, есть также фетишистическая абстрак­
ция. Сущность опыта заключается в труде.; опыт возни­
кает там, где человеческое усилие преодолевает стихий­
ное сопротивление природы ; он есть соотношение челове­
ческой активности с природою, но активности • не личной,
а коллективной, которая недоступна сознанию индивиду­
алиста. Поэтому «чистый опыт», без всякого «привнесения»,
так же невозможен, как сопротивленце без того усилия, ко­
торому оно соотносительно. Такой фетиш был, как мы знаем,
создан первоначально под именем «материи», которая су­
ществует «сама по себе», или «абсолютно». «Чистый опыт»—

— 165 —

фетиш того же порядка, как ни отличается от первого по
формулировке.
Меновая связь — не единственная форма сотрудничества,
привычная для интеллигента-специалиста. На фабрике или
в лаборатории он — организатор труда, распорядитель, ко­
торый приказывает, и которому подчиняются; обыкновенно
он также и подчиненный других, выше стоящих органи;
заторов. Это сотрудничество авторитарное; хотя оно и по­
ставлено здесь в рамки рабочего дня и договоров о найме,
но сущность его остается налицо. В зависимости от него
должны развиваться и авторитарные схемы познания, — то­
же, разумеется, в ограниченных рамках. Такова схема ду­
ализма духовноію и телесного бытия.
Мы легко можем узнать эту схему в учении о двух
типдх связи опыта, физическом и психическом, принци­
пиально различных, несводимых к единству. Дуализм со­
стоит именно в несводимости двух типов; она резко раз­
граничивает физический и психический опыт, превращая
их в два мира, между которыми нет перехода, нет проме­
жуточных звеньев и непрерывности развития, несмотря на
одинаковые элементы. Смягчена только форма дуализма:
там, где старая философия признавала две «субстанции»,
две сущности, новая говорит о двух связях или закономер­
ностях, т.-е. различие выражено методологически. Это за­
висит' от всего характера современного эмпиризма: для него
философские вопросы представляются прежде всего как во­
просы метода.
Мы видели такую тенденцию уже в новом материализме,
начиная с Бэкона. Эмпиризм нашего времени продолжил
ее далее. Это — наиболее прогрессивная его сторона, смяг­
чающая в целом ряде случаев его ошибки и противоречия.
Современный эмпиризм есть высшая достигнутая ступень
созерцательной философии опыта.
Современный эмпиризм стремится быть исключительно
философией опыта', и притом чистого опыта, критически
проверенного, освобожденного от всяких прибавлений, вы­
мыслов, искажений. Научной опоры для себя он ищет в
методах новейшего естествознания. Социальную же основу
этой философии образуют условия трудовой жизни интел­
лигентно-технического персонала крупных промышленных и
научных предприятий.
Прежний эмпиризм отличался индивидуально-психологи­
ческим пониманием опыта, как у Локка и Юма: опыт сво­
дился к ощущениям и представлениям. Нынешний—-харак­
теризуется пониманием безлично-реалистическим : опыт охва­
тывает и вещи, и ощущения, комплексы физические и ней-

— 166 —

хические. Эта перемена точки зрения зависит от изменения
.в типе работы интеллигента-специалиста: раньше он мог
вести свое дело индивидуально, в пределах кабинета, или
кустарной лаборатории ; теперь его деятельность протекает
в широкой и сложной организации сотрудничества, где она
приспособляется к общей для всех сотрудников обстановке,
включающей совокупность материалов и орудий. Эти усло­
вия трудового опыта не имеют ни узко-личного, пи психо­
логического характера, а потому среди них мышление не
привыкает сводить опыт к личным ощущениям, но научается
брать его вне зависимости от того или иного индивидуума,
как нечто само по себе реальное.
Эмпириокритики — школа Авенариуса'—связывают это по­
нятие опыта, с наличностью в нем человеческих высказы­
ваний. Каждый понимает высказыванья других людей, как
относящиеся к тем же самым предметам, которые он сам
•находит в своей среде, так что эта среда, физический мир,
дана для него и его со-человеков, как одна и та же. Такая
специальная роль высказываний в системе опыта соответ­
ствует их особенной функции в трудовой практике совре­
менного инженера или врача или естествоиспытателя: по­
средством высказываний они, как организаторы труда на
фабрике, в лечебнице, в лаборатории, вступают в связь со
своими сотрудниками, ведут свое руководство общим делом,
т.-е. практически осуществляют единство трудовой системы.
Задача и смысл познания для современных эмпириков
состоит в приспособлении человека к его среде: познание
бывает истинно постольку, поскольку оно достигает этой
цели; таким образом истина всецело соотносительна живой
практике, и необходимо изменяется вместе с нею.
Познавательное приспособление к среде есть не что иное,
как ориентировка в системе опыта; чем меньше затрата, сил
на эту ориентировку, чем «экономнее» она. при прочих рав­
ных условиях выполняется, тем она совершеннее. Из этой
мысли вытекает методологический принцип чистого описа­
ния. Для успешной ориентировки достаточно ясно конста­
тировать и точно определить наличные связи в системе
опыта, ничего пе убавляя и не прибавляя к их описанию.
Всякие попытки дать что-нибудь иное и большее ошибочны,—
они противоречат принципу экономии мышления. Ошибочно,
поэтому, стремление «объяснять» действительность: оно на
деле ведет только к рму, что в познание вводятся бесплод­
ные гипотезы и ложные аналогии, картина опыта искажается
ненужными усложнениями.
На этом основании отвергается не только материалисти­
ческая подстановка, и вообще идея «субстанции» во всех

— 167 —

ее видах, но также и принцип причинности. Всякая связь
опыта может быть выражена, как функциональная зависи­
мость одних его данных от других; специально же та связь,
которая принимается обыкновенно за причинность, сводится
исключительно к функциональному соотношению условий и
обусловленного. Идея причинности не более как ложная ги­
потеза, представляющая связь фактов опыта по образцу той,
которая существует для обыденного сознания между актом
воли и соответственным движением нашего тела, — одни из
остатков антропоморфизма.
В науке есть много схем, которые никак не могут быть
признаны простым описанием фактов, и которые всегда
считались их объяснением ; сюда относится большинство
научных теорий. Такие схемы допускаются в качестве «эври­
стических конструкций», которые применяются временно, как
вспомогательный прием для отыскания и определения свя­
зей опыта.
;
И в понимании опыта, как совокупности «данных», и в
сведении познавательной деятельности к ориентировке, и в
принципе чистого описания обнаруживается созерцательная,
пассивная тенденция в отношении к опыту. В ней отражается
характер работы ученого организатора специалиста: это ра­
бота по преимуществу размышления, наблюдения, контроля,
не сталкивающаяся непосредственно с сопротивлениями при­
роды, с которыми имеет дело физическая активность работ­
ников исполнителей. А «экономический» принцип в том его
узком, ограничительном смысле, в каком он здесь приме­
няется, порожден современным развитием научных специаль­
ностей, чрезмерным нагромождением в них материала и
усложнением их методов, благодаря чему овладевать ими
приходится ценою подавляющей массы труда и времени.
В действительности научное познание активно, а но
пассивно по отношению к опыту, постоянно выходит за пре­
делы описания ; объяснительные подстановки — его необхо­
димый прием, которому оно обязано наибольшими успехами.
«Объяснение» и специально «причинность» отвергаются лишь
словесно: первое реально господствует во всех эвристиче­
ских конструкциях: вторая принимается под названием
«функциональной зависимости условий и обусловленного»,
которая признается «однозначащей», т.-е. в сущности — не­
обходимой связью (схема, причинности необходимости, вы­
работанная на социальной основе меновых отношений).
Анализ опыта у современных эмпириков приводит к его
разложению на чувственные элементы, одинаковые для фи­
зических тел и для психических образов. Тело й его вос­
приятие или представление о нем принимаются тожествен-

— 168 —

ними по элементам, из которых состоят, и различными только
по их связи. Связь физического опыта есть «независимая»
или объективная закономерность; психический опыт харак­
теризуется зависимостью от нервной системы индивидуума.
Эти два типа соотношений между элементами несводимы ни
один к другому, пи оба вместе к какому-либо третьему:
связь опыта принципиально дуалистическая.
Чувственные элементы опыта, у Маха и эмпириокритиков
отличаются статическим характером: цвета, тона, простран­
ственные, температурные элементы и т. д. Между тем живой
опыт всецело динамичен: это непрерывный поток событий,
цепь изменений; свести его содержание к элементам стати­
ческим нельзя; анализ, к ним приводящий, недостаточен и
неточен.
Характеристика физического и психического опыта рав­
ным образом не вполне правильна. Физический опыт нс на­
ходится в зависимости от индивидуальной нервной системы,
но его зависимость от всех существующих чувствительно­
двигательных аппаратов несомненна. От индивидуальной же
нервной системы находится в функциональной зависимости
не только психический опыт, но также целый ряд жизнен­
ных процессов в других органах и тканях организма.
Признание психического опыта, зависимым от нервной
системы есть скрытая, замаскированная форма материалисти­
ческой подстановки, если рассматривать эту подстановку
вообще как метод познания, чем она всегда и была, в действи­
тельности.
Дуализм психического и физического опыта есть остаток
авторитарного разграничения духовной и телесной природы,
сохраняющийся на. почве авторитарной, организаторской
функции интеллигента-специалиста, в производстве.
В общем, современный эмпиризм есть философское отра­
жение жизненных условий группы, промежуточной между
двумя главными классами капиталистического общества, —
группы во многом еще прогрессивной, но _уже не наиболее
прогрессивной. Это —высшая ступень созерцательной фило­
софии опыта.

ГЛАВА V.
Диалектический материализм.
Слово «диалектика» применялось в очень различных зна­
чениях и оттенках. Первоначальный же смысл его связан
с понятием «разговора»: греческое „ôiaskeyEoOa1.“ разговари­
вать, спорить, откуда также довольно обычные выражения—
диалог, диалект. Диалектика, собственно, искусство спора;

169 —

это значение, в числе других, сохранилось и теперь. Каким
образом совершился переход от него к философскому поня­
тию? Чтобы выяснить это, надо прежде всего представить
явление «спора» в его жизненном, социально-практическом
смысле.
Предположим, что вы и ваш сотрудник должны выпол­
нить какое-нибудь общее дело; ио, благодаря различию ва­
ших натур или вашего опыта, вы неодинаково смотрите на
способ достигнуть цели. Если бы вы оба приступили к делу,
каждый по-своему, получилась бы работа неорганизованная,
и ничего бы не вышло. Но вы сначала сговариваетесь, всту­
паете в. диалог.
Первый акт вашего диалога состоит в том, что каждый
излагает свое мнение, и противоречие, которое до этого мо­
мента оставалось скрытым, теперь обнаруживается : один ду­
мает так, другой иначе. Затем--второй акт—каждый из
вас начинает возражать другому, отстаивая свою мысль и
стараясь подорвать, разрушить противостоящую чужую. В
подкрепление своей мысли вы привлекаете тот1 материал
опыта, на который она у вас опирается, с которым органи­
чески связана; аналогично поступает и ваш собеседник:
ваше противоречие развертывается, развивается. Если бы
весь ваш опыт был совершенно несходен, никакой общей
почвы не было бы, и противоречие дошло бы до полной
безысходности. Но обыкновенно это не так: вы члены одной
системы сотрудничества, что означает и одну систему опыта ;
жизненный материал у вас в достаточной мере общий, и
доказательства одного имеют силу для другого. Благодаря
этому, когда противоречие достигло наибольшей полноты и
ясности, происходит поворот в ходе процесса, начинается
третий акт: усилия направляются все в большей мере про­
тив самого противоречия, и оно шаг за шагом преодоле­
вается. Либо один из двух собеседников приходит к отказу
от своего мнения, и усваивает мнение другого, либо из ком­
бинаций привлеченного к спору материала возникает новое
решение вопроса, которое принимается обоими собеседниками.
Так или иначе, два сотрудника пришли к согласию; с этого
момента, руководствуясь общим для них планом, они могут
организованно выполнять свое дело.
Как видим, здесь диалектика есть не что иное, как орга­
низационный процесс, идущий путем противоречий, или, что
то же,—пупіем борьбы разных тенденций.
Аналогичную картину представляет всякое размышление,
всякое обдумывание, которое, говоря словами Платона, есть
тоже «разговор души с самой собою по поводу каких-либо
предметов». Здесь в рамках одного сознания выступают рас­

— 170 —

ходящиеся между собою возможные взгляды на дело, каждый
влечет за собою всю сумму опыта, которой он соответствует,
и на которую, следовательно, опирается; затем, как и в,
предыдущем случае, происходит поворот к преодолешію,
примирению развившегося противоречия, двойственность и
неопределенность, вносившие в сознание дезорганизацию,
устраняются, и оно приходит к более высокой, чем прежде,
организованности.
Самый обычный и жизненно-важный для менового обще­
ства диалектический процесс, это тот, который протекает ме­
жду продавцом и покупателем в акте товаро-обмена ; начи­
наясь с противопоставления двух цен, предлагаемых раз­
ными сторонами, он заканчивается объединением на цене, по
которой обмен и выполняется.
Итак, попятие диалектики относится первоначально к
определенным социальным явлениям, идеологически-организационпого характера. Но, согласно закону «социоморфизма»,
па который мы столько раз уже наталкивались, схема диа­
лектики, создавшаяся в одной области социального опыта,
может применяться и за ее пределами к другим областям
явлений, социальных и вне-социальных. На деле она оказы­
вается чрезвычайно гибкой и удобной, так что допускает
очень широкое применение. Возьмем несколько примеров.
Два племени живут обособленной одно от другого жизнью ;
затем исторические условия приводят их в соприкосновение.
Чуждые друг другу, две организации вступают во враждеб­
ные отношения, начинается борьба, которая, развиваясь, за­
вершается в конце концов миром. Либо одна сторона под­
чиняется другой, либо они обе, познакохмившись ближе ме­
жду собою и взаимно научившись ценить силы противника,
переходят к дружественным экономическим сношениям и
политическому союзу. В том и другом случае получаются
организованные отношения на месте прежнего жизненного
противоречия и путем его развития.
Организм человека подвергается вредному влиянию—на­
шествию болезнетворных микробов, быстро размножающихся
в нем. Организм начинает борьбу против них и выделяемых
ими ядов; борьба эта протекает в виде «болезни» и сопрово­
ждается сначала возрастающим нарушением жизненного
равновесия, затем постепенным его восстановлением. Ми­
кробы погибают' или переходят в форму относительно - без­
вредной культуры. Результат таков, что жизненная система
оказывается организованной уже несколько иначе, чем до
болезни, как это показывают, напр., факты «иммунитета»,
т.-е. повышенной силы сопротивления тому виду микробов,

171 —

которым была вызвана болезнь. Очевидно, что и здесь легко
представить весь процесс по диалектической схеме.
Но и всякие вообще явления жизни легко укладываются
в нее. Борьба за существование, для животных и растений
одинаково, совершается путем затрат и усвоения энергии,
двух противоположных тенденций, принимающих разнообраз­
ные .формы и своими взаимоотношениями определяющих ход
жизни. Уже этого достаточно, чтобы в самом общем виде
изобразить жизнь, как процесс диалектический, т.-е. „орга­
низационный, идущий на основе борьбы противоположностей.
Далее, можно распространить ту же точку зрения на
остальную «мертвую» природу. Для этого все, что мы на­
ходим в ней устойчивого, более или менее постоянного,
наир., всевозможные тела с их наблюдаемой формою, надо
понять, как продукт равновесия противоположно-направлен­
ных тенденций. Так, водопад сохраняет одно и то же строе­
ние, хотя вода в нем непрерывно уходит вниз и приходит
сверху по течению. Кристалл, образовавшийся в растворе
соли, постоянно теряет свои частицы, которые уходят в
окружающую жидкость, и приобретает новые частицы, ко­
торые осаждаются на него оттуда. В каждой вещи, в каждом
явлении можно найти или, вернее, можно подставить два
подобных движения, два потока изменений, направленных
во взаимно противоположные стороны.
Впрочем, это еще не дает нам диалектики в полном и
точном ее смысле. По ее основному определению, получен­
ному анализом ее происхождения из социального бытия, она
есть процесс организационный ; обычно же только к живой
природе относят понятие «организации», а остальную при­
роду называют «не-организованной», «не-органической». Оче­
видно, что для применения схемы диалектики в ее истинном
значении надо изменить это разграничение, отнять у него тот
безусловный характер, который придается ему обыденным
мышлением: надо признать «мертвую» природу лишь ниже
и слабее организованной, чем область жизни, но все же
сколько-нибудь организованной. Надо считать всякую устой­
чивость, всякое определенцое равновесие в телах, не обла­
дающих свойствами жизни, выражением некоторой низшей
ступени организации. Тогда можно говорить о диалектиче­
ских процессах и по отношению к этой сфере нашего опыта.
Исторически, понятие диалектики философией вырабаты­
валось весьма постепенно, и является почти таким же древ­
ним, как сама, философия. Его зародыши заметны уже в
милетской школе, у загадочно-глубокого мыслителя Анакси­
мандра. Его «бесконечное-пеопределенное» в скрытом виде
заключает в себе противоположности, «холода» и «тепла», ко-

— 172 —

торне, выделившись из этой хаотической перво-материи,
образовали своим соединением воду, основу всех других ве­
щей. Она, следовательно, оказывается диалектическим про­
дуктом двух враждебных сил; при посредстве их борьбы
неорганизованное начало вселенной, cmtpov, переходит в
начало организованное, воду.
Творцом настоящего диалектического мировоззрения
был Гераклит Темный, живший приблизительно между
540—470 гг. до P. X., родом из Ефеса, наиболее крупной
после Милета торговой колонии греков в Малой Азии. К
несчастью, от произведений этого гениального философа оста­
лись только незначительные обрывки ; между тем его идеи
с трудом укладывались в термины еще недостаточно в те
времена выработанного философского языка, так что пони­
мали их плохо, и указания па них у позднейших писателей
крайне ненадежны. Поэтому о взглядах Гераклита прихо­
дится говорить только в самых общих чертах.
Гераклит был, прежде всего, продолжателем гилозоизма
милетской школы. Подобно Фалесу и Анаксимену, он ре­
шал загадку бытия путем материалистической подстановки,
но в радикально преобразованном виде. Он принимал огонь
в качестве dpv.^ начала и сущности вещей. Огонь в наив­
ных наблюдениях натуралистов того времени представлялся
как одна из чувственных вещей, но такая, которая в то же
время есть живое движение: оп сам непрерывно изменяется
и изменяет все, на что он действует. У Фалеса и его после­
дователей <z?7.Tj обладает внутренней активностью, но еще
не есть сама активность, у Гераклита же опа именно такова.
Оп отрицает всякую статику, всякую неподвижность, вся­
кую неизменную основу явлений: «все течет» — универсаль­
ная формула его философии.
Однако, мы видели различные устойчивые вещи вокруг
нас? Это — иллюзия, ошибка чувственного восприятия, отве­
чает Гераклит. В мировом потоке, в вечном горении, вещи
только возникают и разрушаются. Если нам что-нибудь ка­
жется постоянным, то это — результат временного равновесия
противоположных движений.
Из всех процессов природы огонь с наибольшей силою
вызывает мысль о борьбе, о жестоком взаимном уничтожении
враждебных друг другу элементов. Именно в виде борьбы
или вражды, полецо;, Гераклит представлял все бытие, все
развитие мцра. В этой борьбе противоположностей каждая
вещь необходимо переходит в свою противоположность.
То же относится ко вселенной как целому. По одним и
тем же путям она проходит циклически два. движения, ни­
сходящее и восходящее. Первое ведет к превращению миро-

— 173 —

вого огня в мнимо-устойчивые стихии — воздух, воду, землю;
второе к их обратному разрешению .в огонь. Так мир в тече­
ние определенных периодов возникает из огня, исчезает в
нем, и возрождается вновь, чтобы вновь погибнуть.
Что же остается в этом космическом потоке? Только
одно : закономерность его изменений, последовательность воз­
никновения и разрушения. Остается — говоря языком позд­
нейшей философии — лишь сама диалектика.
Огонь, по Гераклиту, есть не только начало природы;
он также сущность души ; частица первичного мирового
огня, заключенная в человеческом теле, есть его
Хоѵос,
разум, организующая сила жизни. Поэтому она и может вос­
принимать внешний мир, с которым она единосущна.
Историки философии полагают, что учение Гераклита об
огне, как источнике жизни вселенной, сложилось под влия­
нием восточно-арийских религий, с их культом огня. Это
очень вероятно. Лет за сто до Гераклита в восточном Иране
появился великий религиозный прообразователь Заратуштра
(Зороастр), который придал древней народной вере тамошних
племен, исконных огнепоклонников, чрезвычайно совершен­
ную форму и глубоко-философский характер. Его доктрины
по своей отвлеченности стоят на границе религиозных и фило­
софских мировоззрений; а по своей гениальности они спо­
собны были оказать сильное воздействие па такого серьез­
ного мыслителя, как Гераклит.
Притом же в учении Заратуштры намечаются некото­
рые элементы диалектики, хотя и в дуалистической форме,
которую Гераклит, человек иной социальной формации, дол­
жен был отбросить. Именно, Заратуштра представлял миро­
вую жизнь, как постоянную борьбу двух начал, доброго ц
злого, Ахура-Мазда и Ангра-Майнию (Ормузд и Ариман в
обычной искаженной передаче). Первый есть воплощение
организующей, творческой силы человеческого труда, вто­
рой— воплощение враждебной ему стихийной природы. В
космогонии Заратуштры два мировых начала при творении
природы пребывали еще совместно, и лишь потом раздели­
лись для борьбы, завершением которой должно явиться по­
вое их объединение: схема опять почти диалектическая.
Ясно, насколько такая религия могла подготовить путь
мысли для Гераклита; а он, наверное, был знаком с нею,
потому что в его эпоху мало-азийские колонии греков были
даже политически подчинены персам — последователям За­
ратуштры *).
<) Религии огня сложились до феодализма, при патриархально-родовом
быте, и в них господствует дух труда, а не дух эксплуатации, проникающий
собою религии феодального типа. В древне-иранских верованиях ярко обнару-

— 174 —

Учение Гераклита имело большое влияние на последую­
щих философов, и элементы диалектики можно найти во
всех их доктринах, даже на вид ей наиболее враждебных.
Но диалектическое мировоззрение, как система, не распро­
странилось в античном мире, и даже не создало философской
школы ; Гераклита не понимали, и популяризаторов для него
не нашлось. Развитие древнего общества, благодаря его
рабовладельческой организации, с течением времени замедля­
лось, а затем пришло к остановке и к деградации. Диалек­
тика, философское воплощение реального развития путем
противоречий, не имела прочной опоры в тогдашней действи­
тельное™ 1).
Сам Гераклит — загадочная личность в своей историче­
ской обстановке^ Он был аристократом и реакционером, вра­
гом «демоса», подшімавшегося тогда в Эфесе, как и в дру­
гих городах Греции. Странная фигура для носителя таких
революционных философских идей! Тем более, что в его
эпоху существовала уже элеатская школа, выразительница
консервативных идей аристократии, школа, занимавшая диаметральпо-противоположную ему позицию. Ксенофан, Пар­
менид учили, что никакого движения в действительное™
нот, что единое и всеобщее бытае неподвижно, неизменно,
а все, что людьми воспринимается как изменение, только
видимость, обман чувств. Такая точка зрепия гораздо более
понятна и естественна для сторонников неподвижности в
общественной жизни, как ші трудно укладывается в голове
людей, недостатошю проникнутых авторитарной статич­
ностью мысли.
Гераклита изображают как пессимиста. В его философии
мировое движение, действительно, лишено характера прогрес­
сивности, оно идет в вечном кругу, и диалектика Гераклита
тіе является теорией развития в собственном смысле этого
слова. Очень вероятно, что Гераклит, как и элеаты, тяго­
тел душой к устойчивому и неизменному. Но ему пришлось
живается хозяйственный характер; почитание труда—основа их морали. Цен­
тральным пунктом трудового хозяйства мелкой родовой группы, а затем семьи
был, конечно, огонь домашнего очага, особенно в суровом климате тех более
северных стран, из которых пришли арийские племена в Мидии и Персии, да
и тех восточных плоскогорий Ирана, где они прежде всего обосновались. Та­
ково происхождение культа огня.
Арийцы древней Индии, близкие родственники иранцев, были, повидимому,
первоначально тоже огнепоклонниками; древнейшие индусские боги многими
учеными рассматриваются, как разные «ипостаси», т.-е. представленные в раз­
ных лицах отдельные стороны и свойства, одного бога—Агни, Огня.
*) И слово «диалектика» тогда не получило своего позднейшего значения.
Оно сохраняло свой буквальный смысл: искусство спора и доказательства, как
оно преподавалось, например, софистами.

— 175 —

жить в торговой колонии, в эпоху быстрого еѳ развития,
экономического и политического, в эпоху крушения старых,
близких его сердцу натурально-хозяйственных и феодаль­
ных форм жизни. Перемены, происходившие вокруг, может
быть, именно потому поразили его сознание и решающим
образом повлияли на его философскую мысль, что ’очень
болезненно им воспринимались. Но раз придя к печальному
для него выводу, что «все течет», все изменяется, Гераклит
с величайшей честностью и последовательностью мысли сде­
лал этот вывод основою своего мировоззрения, не отыски­
вая фальшивых утешений в признании текучей действитель­
ности иллюзий. Но тем более он должен был остаться оди' ночкою в своей среде.
После Гераклита диалектическая схема встречается, с
разными вариациями, иногда в замаскированном виде, у
большинства мыслителей древности и нового времени. Но
диалектических мировоззрений, в которых эта схема является
всеобъемлющей, надо искать лишь в позднейшую эпоху, в
философии немецких классиков-идеалистов, Фихте, Шеллинга,
и особенно Гегеля.
Учение Фихте есть метафизика, в основе которой лежит
индивидуализм. По образу индивидуального «я» Фихте пред­
ставляет себе мігровое бытие. Как идеалист, он сущностью
этого бытия считает мышление, логическое развитие поня­
тий, формулирующее, по его мнению, всю действительность.
Первичным понятием оп признает всеобщее или абсолютное
«я», которое есть не что иное, как все-созидающая воля,
чистая вечная активность.
Начало мирового процесса заключается в том, что это
всеобщее «я» стремится сознать самого себя. Но активность
не может сознать себя, пока она не встречает сопротивления,
которое ей пришлось бы преодолевать; без наличного со­
противления она есть только стихийный, смутный инстинкт,
бессознательное стремление к деятельности, а не сама дея­
тельность. А так как ничего, кроме всеобщего «я», пока еще
нет, то оно само и должно создать или найти-в себе сопро­
тивление себе самому. Это сопротивление называется «не-я»,
или объект, вещи, материя, физическая природа. Так полу­
чается формула: «я устанавливает пе-я», т.-е. изначальная
воля обособляет от себя мир, чтобы иметь поле для своей
деятельности, посредством которой эта воля и приходит к
самосознанию.
Таким образом изначальное, всеобщее «я» распалось; от
него отделилось «не-я», и значит, само «я» с этого момента
оказалось уже пе всем, а только частью, ограниченной ве­
личиною: его ограничивает «не-я», сопротивление, материя.

— 176 —

Каждый человеческий индивидуум, взятый в своей среде,
есть ограниченное «я», находящееся в борьбе с соответствен­
ным «не-я», с внешними объектами. По мере того как «я»
их преодолевает, оно достигает самосознания, т.-е. по мере
того, как человеческая деятельность овладевает миром, она
становится все более разумной. Разумность же воли есть
ее нравственный характер. Поэтому результатом успешной
борьбы «я» и «не-я» должен явиться, в конце концов,
идеально - нравственный миропорядок, состоящий в полной
гармонии между человеком, как нравственно-активным суще­
ством, и природою, как объектом или ареной его практики.
Произвольность построения не нуждается в особых до­
казательствах. Даже логически оно не выдерживает кри­
тики. «Я» есть понятие об индивидууме, сложившееся в че­
ловеческой практике, и означает личность в противополо­
жении другим личностям, 'Как особый центр интересов и
стремлений. Следовательно, то всеобщее «я», которое у Фихте
существует до всякого бытия и никакому другому «я» не
противостоит, есть просто немыслимое понятие, применение
слова «я» к тому, к чему оно вовсе не относится. Но для пас
интересно иное, а именно применение диалектической схемы.
Здесь она выступает в более развитом виде, чем у Гераклита.
В самом деле, борьба «я» и «не-я» у Фихте есть процесс,
во-первых, прогрессивный, ведущий вселенную вперед: вовторых, явно организационный, приводящий ее к высшей
форме организации — нравственному миропорядку. В основе
скрыта правильная мысль: человечество, в борьбе с при­
родой, организует ее для себя и организуется само во все
более совершенную систему жизни. Но на эту мысль надеты
две оболочки, две схемы, ее затемняющих : одна индивидуа­
листическая, произвольно применяющая ко вселенной по­
нятие «я», другая — идеалистическая, подставляющая под
борьбу реальных сил логические процессы, под трудовые
усилия и стихийные сопротивления—творчество мышления.
В «Философии природы» Шеллинга схема диалектики
господствует но только в целом, но и в частностях, там она
систематически употребляется, как метод построения.
Исходный пункт и здесь универсальное, творческое «я»,
которое воплощается в природе, являясь как «объективная
система разума». Стремясь к самосознанию, объективный
разум принимает различные формы, от простейших до самых
сложных, от неорганической материи, через свет, электри­
чество, затем химическое сродство, вплоть до живого орга­
низма, — ряд ступеней совершенства.. Образование этих форм
определяется взаимодействием противоположностей; так, ма­
терия есть результат равновесия сил притяжения и отгадки-

177 —

ваиия, — теория, заимствованная у Канта. Чтобы дать пол­
ную картину мира, Шеллинг частью пользуется современ­
ными ему научными доктринами, частью дополняет их своими
гипотезами, в большинстве весьма произвольными. Повсюду
он старается представлять явления по схеме полярности, со­
четания противоположных элементов, таких, как положи­
тельное и отрицательное электричество, магнетизм южного и
северного полюса, и т. под. В этом сказывается влияние
тогдашнего развития физики, — то было время крупных от­
крытий в области учений об электричестве и магнетизме,
где схема полярности играет главную іюль.
Таковы же те приемы, которые Шеллинг применял в
других частях свбей системы: в учении о «субъективном!
разуме», т.-е. собственно о духовном развитии, которое у пего
идет от деятельности нравственной к познавательной, а .за­
тем к эстетической, к жизни искусства, как самой выспіей,—
и в учении о тожестве природы и духа. «Тожество» состоит
в том, что и природа и дух признаются проявлениями «абсо­
лютного», которое представляется в виде совершенного без­
различия, где слиты все противоположности. Основная про­
тивоположность — это отношение «реального» и «идеального» ;
из нее возникает все разнообразие бытия. В каждом явлении
смешаны реальность с идеальностью, но в разных пропор­
циях; в жизни природы преобладает количественно первая,
в жизни духа — вторая; вселенная—это бесконечный и не­
прерывный ряд, охватывающий все возможные сочетания
■обоих элементов; в своем же целом она заключает полное
равенство того и другого, как магнит, с различными отноше­
ниями северного и южного магнетизма во всех его точках,
заключает равные суммы их обоих.
В этих смуглых, произвольных формулах скрывается
стремление понять вселенную, как цепь развития, как про­
цесс перехода от меньшей организованности к большей. Но
статика и консерватизм еще тяготели над мышлением, и сама
наука еще не находила способов объяснить происхождение
разных форм в природе. Поэтому и у Шеллинга ряд проявле­
ний «Абсолютного» не является историческим, — внешне
формы не происходят из низших по закопу причинности.
Все они возникают прямо из «Абсолютного», все оп'и парал­
лельны между собою, и связаны как части единого боже­
ственного организма — вселенной, целесообразно и эстети­
чески дополняя друг друга. Это —как бы застывшая диа­
лектика. Борьба противоположностей и всевозможные их со­
четания происходят не в живой истории мира, а за ее пре­
делами, вне всякого времени и пространства, в «Абсолют­
ном», стремящемся к самосознанию.
Фиаоебфия

жиесго

опита.

12

— 178 —

В учении Гегеля завершается классическая философия
немецкого идеализма, и диалектика не только применяется,
но специально исследуется и формулируется, как всеобщий
метод.
Основу системы Гегеля составляет мысль, что мировой
процесс есть не .что иное, как саморазвитие духа, или что
то же, абсолютной .идеи, или, еще иначе, — божества. Дея­
тельность духа есть мышление, оно совершается путем по­
нятий. Весь смысл истории мира заключается в том, что
дух шаг за шагом раскрывает свое содержание, переходя
от одного понятия к другому, и достигая все болое совер­
шенного самопознания.
«Понятие» у Гегеля означает не то, что мы обыкновенно
подразумеваем под этим термином, а нечто гораздо боль­
шее, — не просто символ известного ряда явлений, а самую
совокупность этих явлений, действительность, которую сим­
вол охватывает, наир., понятие «религии» для пего то же,
что сами религии, со всем их содержанием и во всем их раз­
витии. Эта крайне странная для нас терминология объ­
ясняется идеалистической подстановкою : «понятие» подста­
вляется взамен данной суммы явлений, как ее сущность,
как нечто познавательно с ней тожественное. Таким образом
жизнь вселенной по существу своему есть смена, понятий
в мышлении мирового духа.
Метод, по которому происходит это развитие понятий,
есть именно диалектический, к нему сводится «логика» ми­
рового процесса. Гегель исследует' эту логику, и находит
ее законы, выражаемые в определенных схемах. Рассмотрим
основную из них, так называемую «триаду».
Каждое понятие, как только оно определяется, оформливается, тотчас обнаруживает в своем содержании коренное
противоречие, которое, раскрываясь, превращает это поня­
тие в его противоположность. Напр., первое, самое общее
понятие мировой логики есть «бытие»; оно кажется с пер­
вого взгляда простым, чуждым всякой двойственности и
противоречий. Но как только оно мыслится в чйстом, за­
копченном виде, так начинается в нем своеобразное движе­
ние, которое ведет к его разложению. Чистое бытПе, это
значит — бытие, в котором пет ничего иного, кроме бытия,—
никаких свойств или конкретных признаков. Но где нет ни­
каких свойств и признаков, там пет никакого содержания,
•г.-е. нет вообще ничего; следовательно, налицо имеется не­
что противоположное бытию — «не-бытие». Чистое бытие ло­
гически перешло в не-бытие. потому что в нем было скрыто
диалектическое противоречие: чтобы вообще быть, надо быть

чем-нибудь; а чтобы обладать только бытием, и ничем
больше, нельзя быть чем бы то пи было конкретным.
Перейдя от «тезиса», первоначального понятия, к «анти­
тезису», его противоположности, мышление пришло в про­
тиворечие с самим собою, 1і конечно, не может остановиться
на нем, а ищет выхода в дальнейшем движении. Выход со­
стоит в создании нового, высшего понятия —«синтезиса»,
которое объединяет и гармонически сливает содержание обоих
предыдущих, устраняя тем самым их противоречие. В нашем
примере такой синтез есть «становление», понятие о пере­
ходе чего-нибудь во что-нибудь иное. «Становление» заклю­
чает в себе и «бытие», и «не-бытие», непосредственно связан­
ные в каждом моменте процесса: то, что есть, в то же время
перестает быть, сменяясь иным. Триада закончена, «идея»
сделала определенный шаг в своем развитии. Дальше до­
стигнутая ступень становится началом такого же диалекти­
ческого движения,—а на самом деле такого же произволь­
ного мысленного построения, — новая триада, и т. д. 1). Та­
ков метод идеалистической диалектики.
Если вселенная есть развитие мировой идеи, то понятно,
что этот идеалистический метод должен быть применим ко
всем ее явлениям, — и Гегель применяет его в своей системе
для каждой области познания с удивительным остроумием
и последовательностью. Так, наир., путь развития природы
идет от «тезиса» — материи, которая сама по себе инертіпа,
к «антитезису» — Невесомым силам, как свет, теплота, элек­
тричество, представляющим разные формы движения, но еще
безжизненные и неспособные к самостоятельному, устойчи­
вому существованию, «синтезом» же является организм, со­
вмещающий в себе материальность и самостоятельное суще­
ствование с живым движением, и т. под.
Обладая огромными энциклопедическими знаниями, Ге­
гель сумел построить действительно универсальную, все­
объемлющую систему, в которой необыкновенно стройно пред­
ставлена картина мирового процесса с одной точки зрения
и при помощи одного и того же метода. Невозможно в не­
многих словах дать понятие об ее широте, выдержанности и
эстетической цельности ; да это и не входит в нашу задачу.
Но историческая роль и судьба философии Гегеля могут
научить пас очень многому.
Философия Гегеля не только создала школу, самую круп­
ную и замечательную в XIX веке, но и оказана огромное
влияние на все научное и философское развитие эпохи, —
*) Иногда пролежу годных стадий до синтеза бывает не о дна, а две,
схема аолучнется не трехчленная, а четырехчленная.

12*

и

— 180 —
притом, главным образом, оживляющее, благотворное влия­
ние. Из этой школы вышли такие мыслители, как Фейербах,
Лассаль, Маркс; более косвенно, она предрасположила умы
к принятию эволюционных идей во всех отраслях науки. У
нас в России на гегелиансіве воспитались все лучшие пу­
блицисты 30-х—40-х годов: Белинский, Герцен, Бакунин,
и другие; через посредство Фейербаха от гегелианства шел
впоследствии также Чернышевский. Тяжелая, запутанно из­
ложенная доктрина с необыкновенной силой овладевала
умами, и толкала их вперед гораздо дальше, чем способен
был пойти сам ее автор, умеренный немецкий профессор,
почтенный прусский чиновник. Между тем, каковы были
основы гегелианства?
Исходный пункт — идеалистическая подстановка, пони­
мание мирового процесса, как саморазвития духа в поня­
тиях, — несомненно, ложный. Метод — диалектика понятий—
в высшей степени произвольный, не поддающийся точной
научной формулировке, по существу же—наивный сощюлорфизм. Не ясно ли, что, напр., триада есть просто типи­
ческая схема спора, где один собеседник выставляет одно
положение, другой — другое, противоречащее первому, а в
результате диалога вырабатывается новое, оба их приігіімающеѳ в расчет я устраняющее односторонности? Иначе, раз­
умеется, не может и быть, раз под все реальные процессы
подставляется мышление, мы, ведь, знаем, что оно есть «речь»
«минус звук», или «разговор души с самой собою», и понятно,
что оно в своем движении воспроизводит ход живой, со­
циально - протекающей речи. Ноі также очевидно, что бес­
численные события природы и истории имеют с «разговором.)
и «размышлением» слишком мало общего, чтобы их можно
было без натяжек и искажений обрабатывать по этой модели.
В чем же была сила гегелианства?
В том, что оно было самой полной и стройной системой
познания для той эпохи. Надо помнить, что познание — это
организация опыта. Как бы ни были, по нашим понятиям,
несовершенны точка зрения и метод Гегеля, по он сорга­
низовал при помощи их колоссальный материал, при чем
благодаря выдержанности его приемов, симметрии в изло­
жении, глубине обработки, получилось такое целое, которое
/;ля изучающих давало наибольшее богатство содержания с
относительно наименьшими усилиями. Как пи трудна, была
философия Гегеля, по ее содержательность и цельность пере­
вешивала жесткость и сухость ее формы, Создавая возмож­
ность полнее овладевать накопленным опытом человечества.
Не случайно под тяжелыми схемами у Гегеля часто можно
найти глубокие и верные объяснения разных фактов и явле­

— 181 —

ний культуры, особенно—развития искусства; не случайно
также в других случаях Марксу достаточно было перевер­
нуть мысль Гегеля, чтобы иметь правильное понимание
предмета: материал уже объединенный и связный гораздо
более пригоден для дальнейшей организующей деятельности,
.чем разрозненно-хаотичный. Система Гегеля была истиной
своего времени; пусть ее общие схемы теперь разрушены,
но многое из ее содержания уцелело ш до сих пор, а в свое
время наилучшими были также ее формы.
Некоторые, писатели пытались отделить диалектику Ге­
геля от его идеалистической системы, признавая ‘первую, но
отвергая вторую. Это — ошибочное разграничение. Диалек­
тика Гегеля была идеалистической, и не могла быть иною:
моделью для нее послужили процессы обсуждения и раз­
мышления, принадлежащие к сфере идеологии.
Когда мы рассматривали материализм и родственные ему
мировоззрения, то для нас выяснился их по преимуществу
созерцательный характер, обусловленный их социальной осно­
вою: рни вырабатывались классами и группами, которые не
выполняют в производстве непосредственно-трудовой роли,
не сталкиваются прямо с сопротивлениями внешней природы.
Теперь перед нами прошло несколько диалектических систем.
.Что им в большей мере свойствен активный оттенок, это
очевидно с первого взгляда. Но можно ли признать их на­
стоящей философией активности? Действительно ли устра­
нено в них то пассивное отношение к миру, которое пред­
ставляет недостаток других систем?
Вот Гераклит, принимающий сущностью мира движение,
не находящий во вселенной ничего иного, кроме вечных пре­
вращений изначально-деятельного, божественного огня. Но
в каком отношении к этому потоку бытия стоит сама его
философия? Маркс определил разницу созерцательного и
активного мировоззрения в таких словах: «прежние фило­
софы только различным образом истолковывали мир, теперь
же дело идет о том, чтобы изменять его». — Дает ли система
Гераклита что-либо иное, кроме истолкования мира? Нет,
она констатирует движение вселенной, опа объясняет его
образной подстановкой огня, но и только. Она не заключает
в себе никакой тенденции к тому, чтобы «изменить^ мир, т.-е.
определенно и планомерно воздействовать на течение вещей.
Из нее пе вытекает никакой программы активного преобра­
зования мира человечеством.
В ряду тысячелетий человечество ведет борьбу с вра­
ждебными ему стихиями. Мир—поле этой войны. Если фило­
софия сводится к описанию и объяснению мира, то она для
борьбы с природою то же, что карта театра войны для

— 182 —

действующей армии : опа даст полезную и необходимую ори­
ентировку, но не более того. Философия активное™ должна
дать не только это, но весь план кампании, программу за­
воевания стихий трудящимся человечеством. План кампании
может быть удачным лишь в том случае, когда он опирается
на точные карты, и вообще на полное знание местных усло­
вий. Так и философия активности необходимо исходит из
описания и объяснения мира: но это «истолкование» мира
в ней отличается тем, что из него само собой вытекают
направление и методы практического прогресса. Тогда перед
вами на самом деле такая философия, которая «изменяет
мир».
Учение Гераклита есть лишь созерцание мировой актив­
ности, но не мировая программа человеческой практики.
Но, может быть, диалектический идеализм немецких клас­
сиков удовлетворяет тем требованиям, которые Маркс предъ­
явил к философии? Если мир истолковывается, как само­
развитие творческого «Я» или абсолютного духа, то но есть
ли это настоящая теория прогресса вселенной, и не ука­
зывает ли опа пути и методы для человеческой активности,
исследуя ту универсальную, божественную активность, про­
явлением которой она признает и самого человека? Но —
как понимал немецкий идеализм самую активность?
В первом из И примечаний к Фейербаху Марке писал:
«... в противоположность материализму, идеализм развивал
принцип деятельности,—но только абстрактно, потому что
идеализм по самой своей природе пе знает реальной, чувст­
венной деятельности, как таковой»... Почему,именно он не
знает ее? Потому что опа скрывается от пего за идеалисти­
ческой подстановкой. Он видит сущность ее в мышлении,
так что мировая практика имеет для него теоретический
характер. Но завоевание мира человечеством в своей основе
пе теоретический процесс, хотя теория служит его могуще­
ственным орудием, — как война не есть изучение местности
и обсуждение плана действий, хотя то и другое необходимые
средства для йен. Когда вместо живой активности труда
подставлена отвлеченная активность мышления, то нельзя
получить философии, действительно изменяющей мир. В
плане кампании основным и первичным элементом расчета
должна являться реальная боевая сила солдата, а не на­
учно-стратегическая сила полководца ; иначе это будет лншь
военное умозрение. Идеализм был умозрительной доктри­
ной — и потому не мог быть философией конкретной деятельности.
Никакое мировоззрение не способно решить этой задачи,
раз только оно проникнуто духом іпгдивлдуалнзма.. Дм
*
в

— 183 —

том, 'что конкретная человеческая деятельность по существу
не индивидуальна, а социальна. Только перед коллективом
может ставиться цель — преобразовывать мир; индивидуум
для ное несоизмеримо мал. Поэтому когда одно «я» противо­
полагает себя вселенной, как бесконечному «не-я», — а именно
таков исходный пункт немецкого идеализма, — то оно мо­
жет стать к мировому процессу либо в созерцательное от­
ношение, либо в умозрителыю-актйвло'е, т.-е. лишь мшімодеятельное отношение; последнее мы и видим в идеалисти­
ческой диалектике.
Следовательно, требовалось вывести диалектику за пре­
делы индивидуализма. Для буржуазного мышления это было
невозможно,—оно насквозь индивидуалистично. Новое миро­
понимание должно было найти опору в опыте нового класса.
Переход совершился не сразу. Промежуточным этапом яви­
лась философия Людвига Фейербаха, в 30-х — 40-х годах
проіплого века.
Фейербах был сначала гегелианцем, и даже остался им
в том отношении, что сохранил способ развития мысли в
диалектических схемах. Но он был человеком горячего чув­
ства, и не мог примириться с отвлеченной сухостью гегелианства. Он решил возвратить философию с холодных
вэршин саморазвивающейся идеи к непосредственной, чув­
ственно-конкретной жизни, взять реальное человеческое су­
щество за основу и центр своих построений, сделать фило­
софию «антропологией», самосознанием человека.
«Старая философия, — говорит Фейербах в «Основах фи­
лософии будущего»,—исходила из положения: я есмь от­
влеченное, только мыслящее существо ; тело не принадлежи т
■к моги сущности; новая начинает с положения: я есмь
действительной, чувственное существо; мое тело относится
к моей сущности ; более того — оно в своем целом и есть мое
«я», эта самая сущность. Это, конечно, материалистическая
точка зрения. И Фейербах был, в общем, материалистом.
Но оригинальность его взглядов заключается в том, что он
понимал человека не как обособленного индивидуума, не как
независимее «я», хотя бы и телесное: он заметил и глубоко
почувствоіал жизненную неполноту отдельной, изолирован­
ной личности, и с большой силой указал на тот факт, что
только силою общения создается разумное, мыслящее су­
щество.
«...Лишь при взгляде одного человека на другого за­
жигается све' разума»,—говорит он,—«...Только через обще­
ние людей, тчлько путем беседы одного человека с другим
возникают идее. Не в одиночку, а вдвоем с другим дости­
гает .человек іопятий и вообще разума. Два человека не­

— 184 —

обходимы для создания человека—духовного, как и физи­
ческого»... Мы ужо знаем, что это и верная, и все же в
формулировке Фейербаха далеко еще неполная, незакон­
ченная мысль. Если из «беседы», из речи зародилось мы­
шление, то сама речь произошла из общей работы, и не
два человека, а трудовой коллектив был -источником раз­
вития духовной жизни. Но все же это было огромным ша­
гом вперед по сравнению со старыми, наивно-шідивидуалистическими доктринами, для которых познающий субъект
был каким-то вечным Робинзоном на островке своего опыта
среди океана вселенной.
То. что связывает человека с человеком и вызывает об­
щение между ними, это, по мнению Фейербаха, есть чувство,
а именно любовь; и притом не социальный истннкт, раз­
вивающийся в коллективном труде, а обыкновенная личная
любовь, напр., между мужчиной и женщиной или между
двумя друзьями. Это—индивидуальное чувство, а не социаль­
ная связь. Значит, настоящего отрицания индивидуализма
у Фейербаха еще нет; ои только стоит па пути к такому
отрицанию.
Дело в том, что он—идейный представитель мелкой бур­
жуазии, класса чрезвычайно раздробленного, проникнутого
духом частной собственности, а следовательно по природе
своей инидивидуалиетичного. Но в ту эпоху мелкая буржу­
азия, разоряемая с одной стороны силою капитала, с другой
стороны—отжившим государственным строем, в лучшей
своей части была настроена революционно, и искала новых
условий жизни. Бессилие отдельной личности среди сти­
хийных сил общества чувствовалось очень болезненно; ла
этой почве возникали стремления, находившиеся в проти­
воречии с индивидуализмом: в экономической области они
воплощались в неопределенных, полу-социалистических уто­
пиях ; в философии они нашли себе наиболее яркое выра­
жение в идеях Фейербаха. Но естественно и понятно что
мелко-буржуазное сознание не могло при этом выйти з* пре­
делы своих обычных методов и опыта : как зарождавшиеся
в нем утопии не были действительным социализмом, так и
философские искания были далеки от коллективистической
точки зрения на мир. Признавая изолированную лічность
неполным существом, Фейербах дополняет ее не больше
того, чем это делала в самой жизни семья. Семья-посл ед­
кий осколок древних родовых коллективов среди менового
общества—очевидно, и послужила, может быть, помимо со­
знания самого философа, основой и моделью д;я его по­
строений. Когда он говорит, что «два человека Необходимы
для создания человека, духовного, как и физического», что

— 185 —

«человек с человеком—-единство «я» и «ты»—есть Бог
*«,
то
он вполне выдает тайну своей мысли. Два человека и лю­
бовь между ними —это" исходная точка философии Фейер­
баха, но также моногамической семьи. Тут объясняется та
ролъ, которую он отводит чувству, когда, напр., объявляет
любовь доказательством существования предмета вне нашего
сознания. «Нет,—говорит он,—никакого другого доказатель­
ства бытия, кроме любви и ощущения вообще; только то и
существует, чье бытие дает тебе радость, и чье небытие
вызывает страдание». Такое настроение веет у него повсюду,
и облекает в поэтичную форму самые отвлеченные вопросы. I
«Мы ощущаем,—пишет он,—не только дерево и камни,
не только мясо и кости ; мы ощущаем также чувства, корда
пожимаем руки чувствующего существа или прикасаемся к
его губам; мы воспринимаем слухом не только шум воды
и шуршание листьев, но также задушевный голос любви
и мудрости ; мы видим не только зеркальные поверхности
и (цветовые образы, нашему зрению доступны и взгляды
тіеловека. Следовательно, предметом чувств является не одно
внешнее, но и внутреннее, не одно тело, но и дух. не
только вещи, но и наше «я». В индивидуалистическом об­
ществе только семья сохраняет еще (даже и она не всегда,
конечно) ту степень близости между людьми, при которой
людям может казаться, что они воспринимают чужие мысли
и чувства.
Религия.—главный предмет исследования Фейербаха. Свое
собственное, по существу анти-религиозное мировоззрение
он облекает в религиозную оболочку. Раскрытъ социальный
смысл и происхождение религии он, разумеется, не мог,
так как общественно-трудовое единство осталось вне его поля
зрения. Однако, он понимал, что в индивидууме искать ос­
нову религии невозможно. И опять он занял промежуточную
позицию. Религия, по его мнению, выражает родовые тен­
денции человечества, «родовую сущность человека» по его
терминологии. В религии человек мыслит и чувствует бес­
конечное ; это означает, как говорит Фейербах "в «Сущности
христианства»,—что способность мышления, способность чув­
ства бесконечны, разумеется, не в отдельном, частном про­
явлении, іа в родовой сущности человека. Божество (есть
образное представление о ней, которое фантазия отделила от
самого человека, и поместила вне его, над ним.—Посред­
ством таких отвлеченностей нельзя объяснить религию в ее
живой конкретности.
Маркс по этому поводу замечает (в примечаниях G-м и
7-м): «Фейербах сводит сущность религии к суіцности че­
ловека. Но эта последняя не есть какая-то абстракция, на-

— 186 —

годящаяся внутри отдельного индивидуума. В своей дей­
ствительности она есть совокупность общественных отноше­
ний... Фейербах не видит, что «религиозное чувство» само
является общественным продуктом, и что абстрактный инди­
видуум, которого он анализирует, на деле принадлежит к
определенной общественной формации».
Сам Маркс и был тем мыслителем, который впервые
сумел понять и исследовать социальную сущность чело­
века'. Для него исходным пунктом был не индивидуум, и
не мелкий, отживающий обломок родовых коллективов—мо­
ногамная семья, а новый, нарождающийся трудовой коллек­
тив—рабочий класс.
Фейербах был материалист и диалектик, но он не соз­
дал материалистической диалектики. 'Его материализм оста­
вался на созерцательной точке зрения, его диалектика от­
носилась только к развитию идей, а не самой действитель­
ности. Маркс у него многому научился, но и радикально
преобразовал основы его мировоззрения,—гораздо радикаль­
нее, чем сам Фейербах преобразовал старую философию.
Хотя Маркс и называл свою доктрину «материализмом», но
ее центральное понятие по «материя», а практика, актив­
ность, живой труд.
В первой сцене знаменитой трагедии Гёте доктор Фауст
ищет принципа жизни. В раскрытой библии оп читает: «В
начале было Слово». Властное Слово есть лозунг автори­
тарного, религиозного мировоззрения. Фауст отвергает его,
и приходит к выводу: «В начале была Мысль». Это лозунг
идеализма. Фауст и им не удовлетворяется. Окончательное
решение, которое он принимает, таково: «В начале было
Дело». Этот лозунг впервые последовательно и систематично
был проведен философией Маркса.
«Надо понять действительность, как практику»,—учил
Маркс. Но что такое человеческая практика? Прежде всего,
это борьба со стихийностью природы, процесс ее подчине­
ния человеку, т.-е. производство. Оно ведется не индивиду­
альными, а коллективными силами, и потому практическая
природа человека есть природа социальная. В ней и надо
искать объяснений для всего развития человечества, для
форм его жизни и мысли.
Условия и способы производства заставляют людей ста­
новиться в определенные отношения между собою: простое
сотрудничество, разделение труда, обмен и т. д. Эти' отно­
шения—«экономические»—образуют строение общества, его
основную организацию. На пей" вырастают и, следовательно,
ею определяются «идеологические надстройки»—формы нолитццеские, правовые, мораль, искусству, наука, философия.

— 187 —

Производство с его экономической организацией Mapije йазывает «общественным бытием», всю систему идеологии —
«общественным сознанием».
Производство не есть неподвижное «бытие» в смысле ста­
рой метафизики; оно есть борьба, процесс, настоящее «ста­
новление». Своими трудовыми усилиями общество изменяет
внешнюю природу, окружающую среду ; но, находясь в свою
очередь в зависимости от нее, изменяет и свою собственную
природу. Оно увеличивает энергию своего труда, совершен­
ствует его способы, вообще—развивает' свои «производитель­
ные силы», а вместе с тем неизбежно развиваются и про­
изводственные отношения, вся «экономика» общества. Новые
отношения производства требуют и новой идеологической
надстройки. Но она возникает не сразу, и тем более не сразу,
приобретает господство, которое в течение некоторою пе­
риода продолжает еще принадлежать старым идеологическим
формам. Таким образом между экономикой и идеологией
общества развивается противоречие, которое стесняет и за­
держивает прогресс производительных сил. Усиливаясь, оно
переходит в реальную борьбу социальных сил и завершается
революцией. Прежняя надстройка разрушается и гибвег;
на смену ей получают господство новые формы, политиче­
ские, правовые, идейные, которые находятся в соответствии
с достигнутым уровнем производительных сил и ст;хх>яи.ем
общества. Противоречие устранено, задержка экономического
прогресса отпадает; общество вступает опять в стадию «орга­
нического развития», пока оно не приведет к новому рас­
хождению базиса и надстройки, к новому накоплению про­
тиворечий, к революционному кризису.
Что касается общественных сил, в борьбе которых, под­
готовляются и выполняются такие перевороты, то эта силы
являются в виде общественных классов. Занимая различное
положение в производстве, люди в зависимости от этого
обладают различными интересами и усваивают различный
склад мышления; таким образом происходит их группи­
ровка в социальные классы. Класс господствующий неиз­
бежно стремится удержать и закрепить свое іюсподство ;
средством для этого служат соответственные формы идео­
логии, следовательно, он их отстаивает и борется за них,
когда они уже находятся в противоречии с производсхвепными отношениями и задерживают прогресс общества; та­
кова была роль феодалов духовных и светских, когда на­
рождались капиталистические буржуазные отношения, та­
кова в наше время ролъ буржуазии. Напротив, классы, за­
интересованные, по своему положению, в развитии производ­
ства, неизбежно вырабатывают новую, прогрессивную ждео-

— 188 —

легию, и борются за ее господство, которое означает также
их собственное преобладание в обществе; это делала буржу­
азия в эпоху своей освободительной борьбы против феодаль­
ных классов; это делает в настоящее время пролетариат.
Так силою антагонизма классов движется история.
Научная философия, как одна из форм идеологии, пред­
ставляет орудие борьбы прогрессивных классов. Она должна
выяснять законы и направление общественного развития, и
тем самым придавать планомерность борьбе за высшие социальные формы и усиливать активность классов-носителей
будущего. Она, следовательно, есть классовая философия,
для нашей эпохи, именно, пролетарская.
Мы видим, что это, действительно, активное мировоз­
зрение. Метод, которым оно построено. Маркс называл ма­
териалистической диалектикой, в противоположность иде­
алистический диалектике Гегеля. II тот и другой определяли
диалектику, как развитие, через противоречия ; но для Ге­
геля дело идет о противоречиях внутреннего движения по­
нятий, о борьбе разных сторон самоопределяющейся идеи;
для Маркса же—о противоречиях реальной жизни, о борьбе
реальных сил. Борьба человечества с природою, борьба клас­
сов внутри общества—вот диалектические моменты истории
в понимании Маркса,—процессы не логические, а «материаль­
ные», по его неточному выражению. Основным и постоянным
двигателем истории, надо заметить, является только первый
из этих двух ; второй—производный и временный : борьбы 1
классов не было в первобытпо-родовом обществе, опа воз­
никла и прогрессивно развивалась в дальнейших обще­
ственных формациях, но необходимо будет устранена, вместе
с самими классами, в обществе социалистическом.
Во всяком случае, новая диалектика сохранила многие
.черты старой, особенно—схему «триады». Все построения
«Капитала» проникнуты сю; главное из них резюмирует ход
развития общества в целом. «Тезисом» является связь про­
изводителей со средствами труда на основе мелкого произ­
водства; «антитезисом»—экспроприация производителей с
переходом к производству крупному при капитализме; «син­
тезом» — экспроприация экспроприаторов, восстановление
связи производителей со средствами производства путем
перехода этих последних в руки всего общества, социали­
стическая организация. Развитие обмена и капитализма раз­
лагается также в целый ряд аналогичных трехчленный схем,
и т. под.
К переходам одного члена «триады» в другой приме­
няется одна из схем «Логики» Гегеля—превращение коли­
чества в качество (и обратно). В борьбе двух сил постепенно

— 189 —

меняется их количественное соотношение, напр., сила класса
прогрессивного возрастает, сила консервативного уменьшает­
ся; но до известного момента—пока перевес, хотя бы не­
большой, остается на стороне второй из них, общество «ка­
чественно» представляется все тем же, напр., капиталисти­
ческим. Но как только перевес склонился на другую сто­
рону—физиономия общества качественно меняется : в нем
получает господство другой класс, а с пим—другие отно­
шения, другие формы идеологии, вообще—новая" организа­
ция. Это—эпоха переворота, резкого скачка в ходе раз­
вития.
Пользуясь вашими методами, мы с самого начала опре­
делили диалектику так : организационный процесс, идущий
путем борьбы противоположных тенденций. Совпадает ли
это с пониманием Маркса? Очевидно, не совсем: там дело
идет о развитии, а не об организационном процессе. А что
означает слово «развитие»?
Это—термин сравнительно неопределенный; обычно он
применяется в смысле усиления, усложнения каких-нибудь
комплексов, реальных или отвлеченных; напр., говорят о
развитии организма, развитии машин, развитии болезни, раз­
витии противоречий. В первом и отчасти во .втором примере
есть налицо элемент возрастания организованности, в двух
остальных его пет. Иногда то же самое слово выражает просто
непрерывный ряд изменений, вытекающих одно из другого,
напр., когда различают развитие «прогрессивное»■ и «регрес­
сивное»: если мы скажем, что во второй половине жизни
организма его «развитие» становится регрессивным, то ясно,
что тут в этот термин мы не вкладываем даже оттенка Пи­
ления или усложнения процесса жизни, о котором вдет
речь; а имеем в виду его изменения вообще.
Таким образом основное понятие диалектики у Маркса,
как и у Гегеля, не достигло полной ясности и закончен­
ности; а благодаря этому самое применение диалектиче­
ского метода делается неточным и расплывчатым, в его
схемах примешивается произвол, и не только границы ди­
алектики остаются неопределенными, но иногда самый смысл
ее сильно извращается.
Выяснению и защите материалистической диалектики
посвящено несколько глав большой полемической работы
ирбтив Дюринга, написанной Энгельсом и, несомненно, про­
редактированной Марксом. Проследим главные мысли этих
глав —о диалектических противоречиях, об отрицании от­
рицания, о переходе количественных изменений в каче­
ственные.

— 190 —

«Кока мы рассматриваем вещи в спокойном и безжиз­
ненном состоянии, каждую в отдельности, одну за другою,—
так говорит Энгельс,—мы не наталкиваемся в них ни на
какие противоречия... Но совершенно иное получается тогда,
когда мы берем вещи в их движении, в их изменениях, в
их жизни, в их взаимодействии : тогда мы тотчас попадаем
в область противоречий. Само движение уже есть противо­
речие. Даже простое механическое перемещение может осу­
ществляться только таким способом, что тело в один и тот
же момент Находится в одном месте—и в другом, что оно
и находится и одновременно не находится в данном месте.
Движение представляет не что иное, как непрерывную по­
становку этого противоречия и в то же время его непре­
рывное разрешение... Мы видели, что и жизнь состоит прежде
всего в' том, что данное существо в каждое мгновение
является том же самым — и иным. Следовательно, жизнь
есть противоречие, присущее определенным вещам и про­
цессам, постоянно в них возникающее и разрешающееся;
как только это противоречие исчезает, прекращается и сама
жизнь, наступает смерть»...
Под реальным противоречием можно понимать только
одпо: борьбу реальных сил, двух противоположно направлен ных активностей. Об этом ли говорит Энгельс? Очевидно,
нет. Для механического движения он видит противоречие
в том, что тело и находится и не находится в данном!
месте, как указывал элеат Зенон, который этим хотел до­
казать реальную невозможность и призрачность движения.
На деле Энгельс, как и Зенон, обнаружил только противо­
речие двух понятий, применяемых к движению, понятий
«находиться» и «не находиться» там-то,—а не противоречие
реальных сил или тенденций. А противоречие двух понятий
есть только идеальное, только в мышлении существующее
противоречие, сводить к нему физический факт—движение—
значит переходить на точку зрения идеализма, возвращаться
к диалектике Гегеля, вместо того чтобы создавать матери­
алистическую диалектику.
При этом, если точно исследовать дело, то мы убедимся,
что понятие «находиться» применено к движущемуся телу
неправильно. Надо помнитъ, что понятия происходят из
опыта и относятся к опыту, а не живут сами по себе. Когда
мы говорим, что «тело находится в определенном месте», то
какие факты опыта мы этим выражаем? Либо такой слу­
чай, что мы не можем констатировать для данного тела
никакого перемещения, либо даже могли бы. но переме­
щение не представляется нам существенным, не привле­
кает нашего внимания. Второе значение слова самое обыч­

— 191

ное. Если, йапр., утверждают, что папа «находится» в Риме4
то этим вовсе не хотят сказать, что он неподвижен^ а только
отмечают ограниченность его перемещений и возможность
найти его в известных пространственных рамках. Тут по­
нятие «находиться» не дает повода ни к какому диалекти­
ческому противоречию : папа мог бы усиленно перемещаться
по своей комнате, ио своему дворцу или хотя бы по всему
Риму, и все-таки нельзя было бы говорить, что он и на­
ходится в Риме, и не находится там, — «находится» и
только.
Но элеаты и за ними Энгельс взял и слово не ві этом
значении, а в таком, когда оно выражает отсутствие дви­
жения, неподвижность : тело «находится» в определенном
месте, и нигде больше : никакого перемещения нет или,
вернее, не удается заметить. Но взятое в этом смысле, слово
«находиться» явно неприменимо к движущемуся телу, ибо
соответствует вовсе не тем фактам опыта, которые обозна­
чаются термином «движение»; тогда надо сказать так: тело
не находится в каком-либо определенном месте, а пере­
мещается. Противоречия опять нет. Чтобы получить его,
надо употребить одно и то же слово сначала в первом рас­
смотренном нами значении, потом во втором. Но разве диа­
лектика заключается в пренебрежении к точному смыслу
понятий ?
Вполне аналогичное недоразумение получилось у Эн­
гельса с противоречием, заключающимся. в жизненном про­
цессе: там слова «быть тем же самым» взяты один раз в
обыденном, приблизительном значении, другой раз в мета­
физическом, абсолютном; и противоречие порождено этой
разницей двух понятий, выражаемых одним символом.
Для идеалиста вполне естественно объяснять движение
противоречием или борьбою идей «нахождения» и «ненахождения в определенном месте». Для реалиста это недо­
пустимо. Следует ли отсюда сделать вывод, что движение
нельзя рассматривать, как процесс диалектический? Отнюдь
нет. Но его диалектика, не там, где по гегелианскому методу
нашел ее Энгельс.
Сам Энгельс упомянул, что противоречие выступает па
сцену там, где вещи берутся «в их-взаимодействии». Дей­
ствительно, только там имеется реальное столкновение сил,
реальная встреча противоположностей. И как раз этого нет
в диалектике движения, как ее изображает Энгельс: ни о
каком взаимодействии движущегося тела с другими он не
говорит. А как только оно принимается в расчет, обнару­
живается и «противоречие», но не только понятий, а физи­
ческих сил.

— 192 —

/

Тело всегда движется в какой-нибудь среде, т.-е. в про­
странственном соотношении с другими телами. Эта среда
оказывает ему сопротивление, противодействующее механи­
ческой энергии перемещения; сопротивление может быть
значительное или ничтожное,—в световом эфире оно очень
близко к нулю, в воздухе заметно уже при обычных усло­
виях, в воде очень велико, в твердых телах огромно,—но
оно существует, и оно в той или иной мере постепенно уни­
чтожает силу движения. Пока эта сила превышает его, дви­
жение продолжается; в известный момент наступает равно­
весие, и тело останавливается; бывают.случаи, когда сопро­
тивление, быстро возрастая, в свою очередь получает' перевес,
и движение тела сменяется обратным, напр., случай «отра­
жения» при ударе упругих тел. Здесь есть налицо не только
«противоречия» или, вернее, противодействия, — термин го­
раздо более подходящий для материалистической диа­
лектики,—здесь есть и переход количественных изменений
в Качественные : уменьшение скорости приводит к смене дви­
жения покоем или обратным перемещением.
Та же действительная «диалектика движения» применяет­
ся в механике каждый раз, как покой тела представляют в
виде суммы двух равных и противоположных скоростей, вза­
имно уничтожающих друг друга, и т. под.
Надо еще прибавить, что голое движение, о котором го­
ворит Энгельс, даже не упоминая о среде, в которой оно
происходит, лишено всякого организационного характера. На­
против, движение, взятое в связи с сопротивлением среды,
тяготеет к устойчивом у равновесию, которое есть особый,
низший тип организованности, свойственный так называемой
«мертвой» природе ; значит, в этом виде движение может при­
ниматься в качестве процесса организационного.
Вполне аналогично разобранному и то недоразумение, в
которое Энгельс впадает по поводу диалектики жизни. Жизнь,
на самом деле, диалектична,—но не в том смысле, что орга­
низм противоречит самому себе, будучи одновременно' и «тем
же», и «не тем же». Нет, суть заключается в ином: организм
борется со своей средою; он непрерывно отдает ей свою
энергию, которую затрачивает, и непрерывно же усваивает
ее энергию; он остается «тем же», поскольку два этих про­
цесса; приблизительно уравновешиваются, делается иным, «не
тем же», поскольку один из них преобладает вад другим.
Вот еще пример из приведенных Энгельсом: «Высшая
математика в числе своих основных положений заключает
то противоречие, что прямая и кривая линия при известных
условиях тождественны». Действительно, аналитическая гео­
метрия рассматривает прямую, как частный случай кривых

— 193 —

линий («кривая бесконечно-малой кривизны»), и разлагает
кривые на бесконечно-малые элементы, из которых каждый
в частности принимает за отрезок прямой. В голове изучаю­
щего эти абстракции могут с непривычки вызвать очень
сильное «противоречие»; но никакого реального противоречия
тут нет. В реальном опыте вовсе и нет ни прямых, ни
кривых линий, о каких говорит геометрия, т.-е., имеющих
только длину, по никакой ширины и толщины. В опыте
есть брусья, проволоки, рельсы, чернильные черты на бу­
маге,—все физические тела, которые в вычислениях заменя­
ются отвлеченными символами «линий», потому что в данный
момент исследователя не интересует их ширина, толщина и
другие свойства; а интересует лишь их длина. Рельс обла­
дает не только кривизной, но даже вообще неправильной
формой, -как легко убедиться при помощи микроскопа; однако,
если кривизна и неправильность формы не так велики,
чтобы вредить нормальному движению поезда, рельс обо­
значается вполне законно, как «прямой». Противоречие в двух
обозначениях рельса, как прямого, и как обладающего малой
кривизной, сводится к двойному употреблению слова, в при­
близительном и в абсолютном смысле, как это было и в
предыдущих примерах. И опять-таки, высшая математика
диалектична, но иначе и глубже чем полагает Энгельс.
Все величины суть отвлеченные символы реальных ве­
щей или процессов. Но основная роль в аналитической алгебре
и геометрии принадлежит бесконенно-малым величинам. Что
выражает этот символ? Уменьшение переменной величины
до такой степени, чтобы она становилась меньше любой дан­
ной величины. Но если переменная величина означает какойнибудь реальный процесс, напр., движение тела, как вели­
чину его скорости, то каким способом она может быть до­
ведена до бесконечно-малой? Очевидно, для этого надо,
чтобы данному движению противодействовало другое, на­
правленное в обратную сторону, и притом возвращающее в
своей энергии до тех пор, пока оно не уничтожит всю ско­
рость первого движения. Значит, бесконечно-малая есть сим­
вол борьбы двух сил, из которых одна уничтожает другую.
Предел же бесконечно-малых есть нуль, т.-е. отсутствие вся­
кой величины, символ полного уничтожения обеих сил,
полного равновесия. Количественное изменение здесь пере­
ходит в качественное, величина в отсутствие величины, дви­
жение в покой.
Упустив из виду этот живой, реальный смысл диалек­
тики, Энгельс и Маркс потеряли также возможность объ­
яснить переход количества в качество. Между тем после
нашего исследования (Объяснение оказывается очень Простым.
Философия живого опыта.

13

— 194 —

Если тот или иной процесс—движение тела, жизнь орга­
низма, развитие общества—определяется борьбою двух про­
тивоположных сил, то пока преобладает количественно одна
из них, хотя бы немного,—процесс идет в ее сторону, под­
чиняется ее направлению. Как только другая сила, возрастая,
наконец, сравняется с нею, тотчас меняется весь характер
процесса, tero «качество» : либо он прекращается, либо, с даль­
нейшим, хотя бы ничтожным увеличением второй силы, при­
нимает обратное прежнему направление; в обоих случаях
наши чувства сообщают, что перед нами нечто «качественно»
иное, чем прежде.
Любимый пример на эту тему у Энгельса—кипение воды.
Если нагревать при обычных условиях воду, то пока ее
температура возрастает, положим, от 0° Цельсия до 99°, даже
99,9°, вода остается в спокойном состоянии. Как только до­
стигнуто 100°, она приходит в бурное движение и начинает
быстро превращаться в газообразное тело—пар, с совершенно
иными свойствами, чем вода—жидкость. Если это—диалек­
тический процесс, то в чем его сущность? Ответ на это дается
механической теорией теплоты. Вода при всякой температуре
испаряется, ^г.-ѳ. переходит в газ; но освобождению пара
препятствует давление воздуха. Происходит встреча двух
сил: давление пара направлено из жидкости наружу, воз­
духа—снаружи на жидкость. Ниже 100° С. давление пара
меньше атмосферного и не может преодолеть его, так что
пар лишь понемногу уходит с поверхности воды, примеши­
ваясь к окружающему воздуху. Но с повышением темпера­
туры давление пара возрастает, и при 100° оно равно атмо­
сферному, а следовательно уничтожает его противодействие.
Тогда и происходит освобождение пара—одна из революций
в состоянии воды.
Что дело тут идет именно о борьбе двух реальных сил,
это подтверждается весьма простыми экспериментами. На­
греем воду градусов до 70 и поставим ее под колокол воз­
душного насоса. После недолгого выкачивания воздуха вода
вдруг закипит. Почему? Потому что, удаляя частъ воздуха,
мы уменьшаем его давление, т.-е. одну из двух борющихся
сил ; другая сила, которая была меньшею, этим способом
уравнивается с нею, и «переход количества в качество»,
кипение совершается не при 100° а при 70°.
Ряд недоразумений получается у Энгельса также с «три­
адой» развития. Согласно учению Гегеля, в развитии понятия
«антитезис», вторая стадия, представляет отрицание первой
(напр. «не-бы гие»—отрицание «бытия», «количество»—отрица­
ние «качества», и т. п.); третья же стадия,, «синтезис», есть
отрицание отрицания, т.-е. вновь положительное понятие,

— 195 —

которое должно быть сходно по форме с тезисом, но выше
и богаче по содержанию (напр., «становление» родственно
«бытию», но более содержательно и более совершенно). Все
это Энгельс принимает по отношению к реальным процессам,
даже не стараясь объяснить, почему именно такова связь
разных ступеней развития. Вот какие иллюстрации дает он
для этого «закона».
«Возьмем ячменное зерно. Миллиарды подобных зерен
подвергаются размалыванью, печенью, брожению для при­
готовления пива, и таким образом погибают. Но если такое
же ячмеішое зерно найдет нормальные для него условия,
попадет на подходящую почву, то под влиянием тепла и
влаги в нем происходит иное, ему свойственное изменение:
оно прорастает. При этом зерно гибнет, как таковое; оно
отрицается; на его место возникает из пего растение, отри­
цание зерна. Но каков нормальный ход жизни растения ? Оно
растет, цветет, оплодотворяется и производит наконец снова
зерна; а '.как только они созрели, колос отмирает—в свою
очередь отрицается. Это отрицание отрицания дает нам в
результате опять ячменное зерно, но уже не одно, а двад­
цать или тридцать». Далее Энгельс поясняет, что кроме
такого количественного возрастания, тут возможен и качест­
венный прогресс: в ряду жизненных "циклов растения раз­
виваются, переходя к более приспособленным, более совер­
шенным формам.
Другой пример : общинная собственность на землю сущест­
вовала первоначально у всех культурных народов. Затем
опа становится стеснением для экономического развития,
тогда на смену ей развивается ее отрицание—частная собст­
венность. В' нашу эпоху она в свою очередь становится за­
держкой для развития производства; в результате история
должна прийти к общественной собствешіости на землю :
отрицание отрицания. По форме эта стадия подобна первой,
но >шире, выше и прогрессивнее, ибо опирается па все
технические приобретения прошлого.
Пример из математики. Берем какую-нибудь величину,
положим, 2 (Энгельс берет в алгебраическом виде, а). Ее
отрицание будет минус 2, число отрицательное. Чтобы по­
лучить отрицание отрицания, помножим минус два на минус
два. Получается плюс 4, число положительное, как и «те­
зис», 2, но представляющее уже вторую степень двух, два­
жды два.
Последний пример всего яснее показывает, насколько
неточно и произвольно применяется у Энгельса термин «от­
рицание». В пределах одной триады второе отрицание со­
вершенно несходно с первым по своему методу : один раз
13*

196 —

величина отрицается посредством перемены знака, другой
раз—посредством возведения в квадрат. К тому же, если ка­
кую-нибудь величину множат на нее самое, то, хотя она и
отрицательная, эту операцию можно с неменьшим правом
назвать и усиленным ее утверждением. Вообще, игра не­
определенными, постоянно изменяющимися понятиями в этом
случае очевидна, и к материалистической диалектике она на
.доле не имеет отношения.
Сам Энгельс признает множественность значений термина
«диалектическое отрицание». Он так говорит об этом : «Вся­
кий род вещей, равно как и всякий род представлений,
понятий имеет свой особенный способ отрицания, ведущего
к развитию. В счислении бесконечно-малых процесс отри­
цания выполняется не так, как в получении положительных
степеней из отрицательных корней. Это подлежит изучению,
как и все прочее. Недостаточно знать, что ячменное зерно
и анализ бесконечно-малых подлежат закону развития через
отрицание, чтобы с успехом возделывать ячмень или диф­
ференцировать и интегрировать»... Но является вопрос,—при­
годен ли и нужен ли тогда этот термин со столь изменчи­
вым содержанием?
Понятие «отрицания» заимствовано из области речи и
мышления. «Отрицать» значит говорить или думать нечто
противоположное тому, что кем-нибудь утверждается. Есте­
ственно, что диалектика Гегеля могла быть построена на
«отрицаниях»: в ней дело идет всецело о мышлении, о по­
нятиях, которые идеализм подставляет под живую действи­
тельность. Но если не делать такой подстановки, если под­
ставлять, как Маркс и Энгельс, силы материальные, можно
ли тогда говорить об утверждениях и отрицаниях? Благо­
душная схема разговора, где два мнения собеседников сна­
чала взаимно отрицаются, а потом как-нибудь примиряются,
подходит ли к суровой борьбе стихийных, бездушных сил
вселенной? Объясняет ли что-нибудь такая схема, делает
ли понятнее факты? Очевидно, нет. Это социоморфизм на­
ивный, и потому научно-нецелесообразный.
Зерно. состоит из зародышевых клеток растения и пи­
тательного материала, заключенных в твердую оболочку.
Когда зерно проростает, то зародышевые клетки размножа­
ются, питательный материал потребляется ими, входит в их
состав в измененной форме, и только оболочка лопается и
распадается. Значит ли это, что зерно «отрицается» или
«гибнет»? Клетки растения суть размножившиеся клетки
зерна ; какое же это «отрицание» зерна ? Очевидно, что
гегелианский термин ничего не прибавляет к тому, что бо­
таника выяснила относительно развития растений, а папро-

— 197 —

тив, без надобности усложняет дело и своей неопределен­
ностью может только вредить точному изучению.
Но Энгельс в «отрицании отрицания» находит закономер­
ность, которая, повидимому, действительно должна быть при­
знана важною: именно, та, что третья стадия диалектиче­
ского процесса формально сходна с первою, как, напр., общѳественная собственность сходна с общинною, плод ячменного
колоса—с семенем, из которого-: он вырос и т. под. Закономер­
ность, правда, очень неопределенная, не поддающаяся точ­
ному выражению, потому что сходство третьей стадии с пер­
вою во всех случаях различного рода; но все же, раз она
есть, она заслуживает внимания, и особенно — объяснения.
В диалектике Гегеля она достаточно объясняется тем, что
для нашего мышления отрицание отрицания есть утвержде­
ние, и потому триада, начавшись с какого-нибудь утвержде­
ния, должна вернуться через два отрицания к новому утвер­
ждению. Но для материалистической диалектики этого явно
недостаточно, хотя Энгельс, по существу, и остановился на
этом.
Припомним снова наше первоначальное определение диа­
лектики: организационный процесс, идущий путем борьбы
противоположных сил. Если этот процесс имеет какое-нибудь
начало, то ясно, что до его начала—еще не было борьбы
двух противоположных сил, в нем участвующих, и суще­
ствовало в этом отношении какое-то равновесие. 'Если процесс
где-нибудь заканчивается, то, несомненно, что борьбы данных
двух сил тогда уже нет, и наступило по отношению к ним
какое-то новое равновесие. Вот вам и вся триада: от равно­
весия через нарушающую его борьбу двух сил к новому
равновесию. Применим эту точку зрения к разным конкрет­
ным примерам.
Зерно представляет наиболее устойчивую, наиболее уравновешеішую форму, в какой может существовать растение.
Зерно иногда лежит долгие годы, почти не изменяясь в
своем строении. Рассказывают, что некоторые из зерен, най­
денных внутри гробниц древних фараонов, еще способны
были к проростанию. Химические воздействия почвы явля­
ются причиной, выводящей зерно из этого устойчивого равно­
весия. Тогда и начинается борьба зародыша за существова­
ние против окружающей среды. Клетки зародыша усваивают
из нее гораздо больше энергии, чем в нее затрачивают, а
благодаря этому растут, размножаются, специализируются,
образуют сложную систему листочков, корней и стебля: ста­
дия быстрой и напряженной жизни. Но рано или поздно,
перевес в борьбе должен перейти на сторону стихийных сил
внешней среды, и тогда растению предстоит одно из двух:

— 198 —

либо безвозвратно погибнуть, либо вернуться к устойчивому
равновесию в виде зерна, для которого борьба сводится на
ничтожный минимум. Благодаря естественному подбору, жи­
зненные процессы выработались в циклическую форму, соот­
ветствующую годовым циклам природы. Часть клеток расте­
ния образует уравновешенные сочетания прежнего типа, т.-е.
зерна, и только эта часть переживает такие резко-разруши­
тельные изменения среды, какие приносят осень и зума.
Если смотреть на растение как на колонию размножаю­
щихся живых клеток, то никаких «отрицаний» мы не уви­
дим, а увидим непрерывную борьбу этих клеток со средою;
периодическое повторение благоприятных времен года вы­
зывает периодическое усиление наступательной борьбы со
стороны клеток, а периодическое наступление условий не­
благоприятных порождает аналогичный переход к ослабле­
нию борьбы, так сказать—-уклонению от нее.
В данном случае диалектика все же, несомненно, имеется
налицо: жизнь есть по существу процесс организационный
и основана на борьбе. Но посмотрите, как легко применять
«триаду» с ее «отрицаниями» и там, где никакой диалектики
в действительности нет. Возьмите любой периодический про­
цесс природы и сопоставьте две сходных его стадии, а то,
что между ними и отличается от них, назовите «отрицанием» ;
напр., вчерашний день,—его отрицание, ночь,—сегодняшний
день ; полнолуние—новолуние—новое полнолуние ; подъем
маятника—его падение—новый подъем и т. д., без конца.
Ясно, до какой степени бесплодна, излишня и произвольна
сама по себе эта схема.
Другой пример Энгельса : общинный быт—частная соб­
ственность—коммунизм. В первоначальной общине имеется
тесное сплочение, вытекающее из полного господства в ней
социального инстинкта. Частная собственность возникает
тогда, когда против социального инстинкта начинают борьбу
индивидуалистические тенденции (борьба
и ,Дріс“,
любви и раздора, по Эмпедоклу). Коммунизм означает за­
вершение этой борьбы, победу углубившейся и расширен­
ной социальной связи. Очевидно, что триада получилась не
вследствие «отрицаний», а вследствие сделанного нами вы­
бора моментов для сопоставления: мы взяли фазу равнове­
сия до борьбы определенных двух сил, и фазу равновесия
по ее завершении. Формальное сходство «тезиса» и «синте­
зиса» получается неизбежно, как результат этого способа
сопоставления.
То же самое применимо ко всякой другой триаде, кроме
тех, которые составлены насильственным образом, в роде при­
мера с возведением в квадрат отрицательных величин.

— 199 —

Реальная диалектика не нуждается в схемах Гегеля, а глав­
ное—может объяснить их.
Маркс называл свое мировоззрение диалектическим ма­
териализмом. Между тем, он сам отметил, что во все вре­
мена материализм—до фейербаховского включительно—был
философией созерцательного типа, а не активного, как уче­
ние самого Маркса. (Если так, то спрашивается, в каком
смысле и почему применил он старый термин, вкладывая
в него до такой степени новое содержание.
Основа мировоззрения Маркса заключается, как мы ви­
дели. в его социально-философской теории : развитие обще­
ства определяется его производственной жизнью. Специально
к этой теории относится название «материализм», которым она
противополагается всем старым идеалистическим теориям
общества, принимавшим, что развитие общества определяется
его идейной жизнью. Такую точку зрения разделяли и ста­
рые материалисты, в этом вопросе бессознательно переходив­
шие к идеализму.
Производство обозначается обычно, как «материальная»
сторона жизни общества. Но этого не следует понимать в
том смысле, что оно есть процесс всецело материальный по
своему содержанию. Сам Маркс определял его, как созна­
тельно-целесообразную деятельность людей; и конечно, роль
сознания в производстве огромна. Поэтому, когда производ­
ство признается базисом социального развития, то перед нами
отнюдь не простое применение того философского принципа,
который говорит, что материя—сущность всех вещей. Слов»
«материализм» имеет здесь другое, условное значение; оно
должно выражать, главным образом, противоположность со­
циальному идеализму, отрицание первичности идей в обще­
ственной жизни, а не сведение этой жизни к голому меха­
низму материи.
В философских работах Энгельса неоднократно высказы­
вается сочувствие материализму вообще, или, вернее, мате­
риалистическому методу в познании природы. (Есть даже
отдельные фразы в роде такой, что «единство мира состоит
в его материальности» ; это можно понять в смысле всеобщей
материалистической подстановки. Но старый материализм ви­
дел в материи окончательное решение вопроса о сущности
вещей и абсолютное понятие, которое само по себе не подле­
жит развитию. Диалектика же, напротив, не допускает ни­
какой абсолютной истины и, следовательно, должна подчи­
нить себе понятие материи, отнять у него абсолютное значе­
ние. Энгельс в одном месте своей брошюры о Фейербахе за­
мечает, что материализм должен изменять свой вид с ка­

— 200 —

ждым новым крупным открытием в естествознании ; а в книге
Против Дюринга, он пишет:
« . . . . насколько смешно было бы приписывать нашим
современным взглядам какое бы то ни было абсолютное зна­
чение, это видно уже из того факта, что вся история чело­
вечества до нынешней эпохи лежит в рамках периода вре­
мени между двумя практическими открытиями : превраще­
ния механического движения в теплоту и превращения те­
плоты в механическое движение» (т.-е. от начала добывания
огня трением кусков дерева до паровых машин).
Следовательно, и тут расхождение со старым материализ­
мом коренное. В конечном выводе, если мы сравним два
мировоззрения, из которых одно созерцательно относится к
вещам и претендует на познание абсолютной их сущности,
другое в своей основе активно и отрицает познание абсолют­
ной сущности,—то для нас станет ясно, что обозначать их
одним названием «материализм» —есть недоразумение. Это не­
правильно почти в такой же мере, как называть религией,
положим, мировоззрение Фейербаха. В истории мысли не­
редко встречается такое сохранение прежнего термина там,
где все его содержание радикально уже изменено.
Очень близко по воззрениям к Мареку и Энгельсу стоит
немецкий философ рабочий, Иосиф Дицген. В области со­
циально-исторической теории он был их учеником, к ма­
териалистической диалектике пришел независимо от них.
Главную же особешіость его взглядов составляет попытка
соединить диалектику с пантеизмом Бенедикта Спинозы, са­
мого глубокого мыслителя XVI века,—с его идеей монисти­
ческого бытия вселенной.
Спиноза учил, что существует только одна, всеобъемлю­
щая реальность—природа, которую он называл также Богом,
но не придавая этому слову авторитарно-религиозного зна­
чения. Весь материальный мир или «протяженное», и весь
духовный мир или «мышление» представляют только две раз­
ных стороны этой реальности, два ее «атрибута», т.-ѳ. бук­
вально—«свойства». В действительности атрибутов у нее бес­
конечное множество, но только эти два нам известны. Каждая
конкретная вещь и каждая идея суть частные проявления
того или другого атрибута, их «модусы» (буквально «образы»
или «способы», т.-е. именно способы выражения или вопло­
щения). Все модусы,—вещи и идеи,—вытекают из бесконеч­
ной субстанции, или природы, или Бога, как частные след­
ствия из универсальной причины; всякий из них есть ее
ограниченное отражение; все они связаны необходимой
связью. Так как атрибуты принадлежат к одной реальности,
то они развертываются параллельно: с одной стороны необ-

— 201 —

ходимая связь протяженных вещей, с другой стороны—не­
обходимая связь мыслимых идей ; каждой вещи соответствует
ее идея; идеи простых вещей такие же простые, идеи слож­
ных—сложные. Человеческая душа есть не что иное, как
идея человеческого тела.
По существу Бог или природа у Спинозы есть та всеоб­
щая необходимость, которая скрыта за всеми явлениями, ко­
торая все их порождает и связывает, или, другими словами,
их причинность, как она понимается в меновом обществе.
Спиноза был самым гениальным выразителем этой второй сту­
пени развития причинности, для которой моделью, как мы
знаем, послужила экономическая необходимость рынка ; пред­
ставитель самой торговой нации—еврейской, живший, к тому
же, в самой торговой тогда стране—Голландии, он с несра­
вненной для своего времени глубиной овладел возникавшими
формами менового мышления и применил их для постройки
целостного мировоззрения.
Дицген взял у Спинозы идею универсальной единой ре­
альности, все собою определяющей и все в себе заключающей ;
эту реальность он называет то природой, то просто бытием,
то вселенной («Universum»), то бесконечным. Для него она
тоже—снова и предпосылка всех явлений, их единая сущ­
ность, которая в каждом из них частично выражается и отра­
жается. Даже доказательство этой мысли у него более или
менее совпадает с ее доказательством у Спинозы: человек
мыслит' бесконечность,—значит он принадлежит к бесконеч­
ному бытию, значит его мысль и он сам—часть этого бытия,
его проявление.
Но учения об «атрибутах» Дицген не принимает. Мате­
риальность и духовность, по его мнению, существуют в явле­
ниях вместе и нераздельно, не как их параллельные стороны,
а как бы в смешанном виде, «материя не так уж материальна,
как это обыкновенно думают, а дух не столь всецело духо­
вен». Здесь Дицген сходится с Шеллингом, для которого
тоже реальное с идеальным имеются одновременно во всех
явлениях, образуя бесконечную градацию соотношений того
и другого элемента. Но Дицген, в общем, тяготеет к мате­
риализму; материя играет у него преобладающую роль в
картине мира, и иногда он даже всеобщее бытие характери­
зует, как материальное.
Монизм «бытия» у Дицгена абстрактно-бессодержателен,
как и монизм «субстанций» у Спинозы. Однако, при всей
своей недостаточности, он выражает чрезвычайно прогрессив­
ную тенденцию; потребность в строго целостном, чуждом
всякого дуализма и эклектизма миропонимании, а вместе с
тем—убеждение в его возможности.

— 202 —

В вопросе о методах познания Дицген близок к эмпирио­
критикам. Для него познание сводится к «регистрации» явле­
ний и их «классификации»,—т.-е., к их чистому описали».
Здесь он отклоняется от Маркса в сторону созерцательного
отношения к опыту. Но надо заметить, что в те времена,
когда впервые выдвигалась идея чистого описания, она при­
менялась, главным образом, как оружие против метафизиче­
ских построений, и в этом смысле была прогрессивна.
Работы Дицгена представляют важный этап в истории
философии. Он интересен не только потому, что будучи пер­
вым философом работам в XIX веке сумел частью самостоя­
тельно прийти к самым передовым для эпохи идеям, частью
раньше других попять и усвоить результаты величайшего
научно-философского переворота, выполненного Марксом.
Дицген замечателен еще потому, что первый, еще решитель­
нее Маркса, высказал мысль о неизбежности выработки осо­
бых, пролетариатски-классовых форм познания «специальной
пролетарской логики», как он выразился.
Иное, очень своеобразное положение занимает группа рус­
ских писателей, признающих себя решительными сторонни­
ками диалектического материализма и даже хранителями его
традиций: Плеханов, Ортодокс, Ильин и некоторые другие.
В двух существенных пунктах они радикально разошлись с
учением Маркса и возвратились к материализму ХѴШ века;
это, с одной стороны, понимание материи, как «вещи в себе»,
с другой стороны—представление об абсолютной истине.
«В противоположность «духу»,—говорит один из этих авто­
ров, И. Бельтов,—«материей» называют то, что действуя на
наши органы чувств, вызывает в нас те или другие ощуще­
ния. Что же именно действует на наши органы чувств?
На этот вопрос я, вместе с Кантом, отвечаю: вегци в себе.
Стало-быть, материя есть не что иное, как совокупность ве­
щей в себе, поскольку эти вещи являются источником на­
ших ощущений.
Другой из этих авторов, Ортодокс пишет:
«Материя есть материя, она первоначальный факт, исход­
ный пункт внешнего и внутреннего опыта... Естественно,
что ее нельзя определять другой причиной, лежащей вне
ее самой,—а отсюда следует, что материя познается посред­
ством ее действия на нас».
Как видим, здесь человек с его сознанием выступает как
пассивный продукт внешней материи. Это именно то созер­
цательное отношение к действительности, которое харак­
терно для всего старого материализма, и против которого
восставал Маркс. Материя есть объект человеческой дея­
тельности; а здесь наоборот, человек рассматривается все­

— 20} —

цело, как объект действий материи. Это—прямая противопо­
ложность социально-исторической теории Маркса., где исход­
ным пунктом служит производство, труд, человеческая актив­
ность.
Если, при всем том, указанные авторы признают и со­
циальную философию Маркса, то это объясняется крайней
незаконченностью их воззрений. Они не пытаются установить
внутреіпіюю связь своих обще-философских взглядов с обще­
ственно-историческими, а довольствуются внешней связью,—
обозначением тех и других посредством одного и того же
слова «материализм», которое, однако, имеет здесь два со­
вершенно различных смысла *).
Само собой разумеется, что если материя есть абсолют­
ная и не подлежащая определению основа всякого опыта,
то идея «материи» лежит вне всякой диалектики, предста­
вляет безусловную и вечную истину. В связи с этим допу­
скается существование также других безусловных и вечных
истин, к которым причисляется историческое учение Маркса,
некоторые из его экономических теорий и т. под. Между тем,
для исторического материализма «вечные истины» просто не­
возможны, так как вся идеология, значит и все познание с
его формулами, зависят от изменяющейся и развивающейся
практики производства. Притом очевидно, что утверждение
о «вечности» той или иной истины не может быть проверено,
пока расширение опыта не покажет ее недостаточности ; зна­
чит, признание этой «вечности» предполагает простую веру,
основанную, как всегда, па каких-нибудь авторитетах, уста­
навливающих, какие в частности истины вечны, какие —
нет.
Тут перед нами очевидный разрыв не только с диалекти­
кой, но и с современным научным мышлением вообще, ко­
торое требует неограниченной критики и отвергает все абсо­
лютное в познании.
*) Насколько у этих авторов но существу иной склад мышления, чем у
основателей диалектического материализма, видно из того, какое место зани­
мает у тех и других отвлеченный вопрос о «вещи в себе». Маркс и Энгельс им
не интересовались, или вернее, ег» отвергали. Энгельс в одном из своих пре­
дисловий, а также в брошюре о Фейербахе говорит, что о «вещах в себе»
естественно было толковать во времена Канта, когда свойства большинства ве­
щей были слишком мало известны; теперь же, благодаря огромному прогрессу
техники и естественных наук, прежние «вещи в себе» стали «вещами для пас»,
потому что люди научились ими пользоваться и воспроизводить их,—діже столь
загадочные прежде органические соединения. Напротив, у Бельтова, Ортодокса
и других вопрос о «вещах в себе» является основным и занимает, поистине,
подавляющее место в их произведениях; почти только его они и разрабатывали,
той неизбежной бесплодностью, которая вытекает из его устарелого характере;

— 204 —

Разбирая Фейербаха, мы видели, что признание материа­
лизма с одной стороны, диалектики—с другой еще не обра­
зует диалектического материализма. Когда же то и другое
принимается в таком виде, что между ними получается про­
тиворечие, то не только нет налицо диалектического мате­
риализма, а нет также и вообще определенного мировоз­
зрения.
Что касается настоящего диалектического материализма,
то его главный недостаток заключается в том, что он не
выяснил и не объяснил самой диалектики. Но если бы он
сделал это, он перестал бы быть самим собою, и перешел бы
в иную форму миропонимания.
В самом деле, диалектика есть организационный процесс,
идущий путем борьбы противоположностей. Как только мы
это констатировали, становится ясно, что диалектика вовсе
не есть нечто универсальное, что она не может стать всеоб­
щим методом познания. Она—частный случай организацион­
ных процессов, которые могут итти также иными путями.
Мы, напр., не имеем никаких оснований предполагать, чтобы
первичное объединение размножающихся клеток в колонии,
послужившее началом развития многоклеточных организмов,
получилось в результате борьбы между этими клетками, или
что родовое сотрудничество первобытной группы возникло
таким путем : тут способ организации был, несомненно, иной,
чем при образовании нынешних великих наций путем войн
и завоеваний, или крупных предприятий путем экономиче­
ской конкуренции. Научный метод обобщения, как способ
организаций фактов опыта, равным образом не сводится к
диалектике и т. под. Элементы диалектики можно найти
почти повсюду, но ими не исчерпывается жизнь и движение.
Философия должна, следовательно, поставить свою за­
дачу в более общей и более широкой форме: исследовать
связь мирового процесса с точки зрения всех возможных
путей и способов организации. Такова основная мысль эмпи­
риомонизма.
Диалектическая точка зрения на мир является почти столь
же древней, как сама философия,—в известном смысле даже
еще древнее, потому что ее зародышевая форма имеется уже
в дуалистической религии огнепоклонников Ирана. Из гре­
ческих философов Анаксимандр первый, у которого мировое
понятие обладает диалектическим характером : его „ànstÇov“,
бесконечная и неопределенная сущность вещей заключает
в необособленном виде все противоположности бытия. Пер­
вое же вполне диалектическое мировоззрение было формули­
ровано Гераклитом Эфесским.

— 205 —

Гераклит представляет вселенную, как вечный поток из­
менений, протекающих в виде борьбы противоположностей;
все, что кажется нам устойчивым в этом потоке, есть ре­
зультат временного равновесия противоположных процессов.
Сущность же всех изменений, основу мирового потока обра­
зует огонь, переходящий путем сгущения в воздух, воду,
твердые тела, и потом вновь возрождающийся путем их раз­
рушения. Жизнь вселенной, следовательно, циклична; это
бесконечный ряд повторений. Идея развития, прогресса, была
чужда Гераклиту. Понимание мира у него созерцательное,
.а не активное.
Подчиненную, но всегда более или менее крупную роль,
играет диалектика в системах последующих античных и но­
вейших философов. Мировоззрения же всецело диалектиче­
ские выступают вновь лишь с немецкими идеалистами-клас­
сиками, Фихте, Шеллингом, Гегелем.
Во всей этой группе доктрин господствует диалектика
идеалистическая, диалектика понятий: мировая активность,
представляемая, как мышление. Ее исходным пунктом у
Фихте является' первичное, абсолютное «я», которое создает
«нѳ-я» или внешнюю природу, как поле для своей деятель­
ности, стремящейся к самосознанию; задача же деятельно­
сти состоит, в свою очередь, в преодолении «не-я», в его
подчинении борющемуся «я». У Шеллинга исходный пункт—
Абсолютное, которое заключает в себе все полярные противо­
положности; основная из них—объективный и субъективный
разум, реальное и идеальное; выделяясь из Абсолютного во
всевозможных комбинациях, они образуют лестницу явлений
вселенной, от материн, в которой почти всецело преобладает
реальное или объективное, до эстетического разума—высшей
■формы, где господствует идеальное или субъективное. Сово­
купность всех этих сочетаний образует организм вселенной.
Идеи развития форм во времени по закону причинности здесь
нет.
Гегель не только дал диалектическую систему, изобразив
мировой процесс как саморазвитие духа в понятиях, — но
также систематизировал самую диалектику, исследовал и
оформил ее как универсальный метод. Его «Логика» есть уче­
ние о законах развития понятий; ее схемы определяют по­
строение всей системы его философии, самой грандиозной
и наиболее глубоко продуманной идеалистической картины
мирового развития.
Философия Гегеля создала величайшую школу XIX века
и дала огромный толчок движению мысли в ту эпоху. Но
над ней, как и над предшествующими доктринами, тяготеет
.дух индивидуализма с одной стороны, идеалистическая под­

— 206 —

становка—с другой. Благодаря этим двум чертам, и она еще
не могла стать истинной философией активного отношения
к миру : не индивидуум, а коллектив изменяет природу, и
не мышление, а труд есть полная, реальная активность.
Вышедший из гегелианства Людвиг Фейербах отверг
идеалистическую подстановку и перешел к материализму, не
отказываясь от диалектики ; но кроме того, он пытался по­
кончить с индивидуализмом прежней философии. Он кон­
статировал, что человек, как существо духовное, возникает
в общении, что индивидуум, взятый изолированно, не мог
бы прийти к мышлению. Но общение Фейербах принимал
не как сотрудничество, а как любовь в ее индивидуальных
проявлениях, как беседу и созерцание двух индивидуумов
и т. под. Он был идеологом революционной мелкой буржуа­
зии, а моделью его построений послужила, идеализирован­
ная моногамная семья. Его учение не было философией актив­
ности, хотя бы даже представляемой абстрактно, как у клас­
сиков-идеалистов. Но он подготовил путь для диалектиче­
ского материализма Маркса.
Маркс рассматривает действительность с точки зрения
социальной практики в ее прямой, непосредственной форме,
т.-е. в форме производства. Технические условия производ­
ства, и взаимоотношения, возникающие в нем между людьми,
образуют «общественное бытие» или «материальную» сторону
жизни ; ею определяется «духовная сторона или «обществен­
ное сознание»—идеологическая надстройка над системой про­
изводства. Технический прогресс общества .обусловливает
экономический, а в совокупности они рано или поздно по­
рождают необходимость в смене идеологической надстройки ;
такая смена происходит обыкновенно в виде революционного
кризиса, завершающего эпоху борьбы определенных обще­
ственных классов. Классы—это социальные группировки лю­
дей па основе их положения в производстве, положения, от
которого зависят их интересы, стремления, способы мышле­
ния. Каждый класс отстаивает условия и средства своего
преобладания в обществе; идеология класса имеет для него
именно такое значение. Поэтому победа нового класса озна­
чает и переход к господству новой идеологии, низвергающей
прежнюю.
Производство, борьба общества с природою, есть основ­
ная диалектическая сила социального развития, классовая
борьба—производная, свойственная обществу, не организован­
ному в его целом, особенно капиталистическому.
Понимание диалектики у Маркса и Энгельса то же, что
у Гегеля—«развитие путем противоречий»,—с той разницей,
что дело идет о противоречиях сил, а пе только понятий.

— 207 —

Принимаются также некоторые основные схемы «Логики» Ге­
геля, особенно схема триады и превращения количества в
качество, без попыток объяснить внутренний смысл этих
схем, происхождение выражаемой ими закономерности. От­
сюда ряд недоразумений в самом применении диалектиче­
ского метода.
Действительный генезис диалектики таков: моделью для
нее послужил идеологический процесс обсуждения, которое
возникает из встречи взаимно противоречащих мнений, а
завершается устранением противоречия, его «примирением»
на основе выводов самого спора,—новым шагом в организа­
ции опыта обоих сторон. Когда эта модель применяется за
пределами идеологии, т.-е. речи, мышления и норм, то она
должна, очевидно, принять такой вид : организационный про­
цесс, идущий через борьбу противоположностей. Для орга­
низованной, живой природы такая форма диалектики подхо­
дит без ограничений; для природы «неорганической» она
имеет значение лишь в том случае, если считать эту при­
роду областью низших типов и ступеней организации, а не
областью простой неорганизованности. Такая точка зрения,
повидимому, вполне целесообразна, позволяет установить все­
общую непрерывность в мировом процессе и тем облегчает
его познавательную систематизацию. Специально, типом орга­
низованности, свойственным не-живой природе, следует счи­
тать устойчивое равновесие, как результат диалектического
сеѳдинепия противоположных друг другу изменений; это
общая схема всех материальных «вещей» и всех циклическизамкнутых процессов, повторно проходящих одни и те ясе
стадии.
Что касается логики отрицаний, образующих триады, то
она вполне подходит лишь к идеалистической диалектике
понятий, но не к реальной диалектике вселенной. Примени­
мость «триады» к многим реальным явлениям есть резуль­
тат способа сопоставлять их, избираемого познающим: когда
внимание фиксирует момент до начала борьбы двух противо­
положных сил и момент по ее завершении, то неизбежно
получается формальное сходство между этими двумя фазами
равновесия, а промежуточный период борьбы может быть
произвольно обозначен, как фаза отрицания.
Превращение количества в качество есть прямое след­
ствие борьбы двух сил : преобладание одной придает всему
процессу определенный характер и направление, определен­
ное «качество» ; как только другая сила сравняется с первою,
этому «качеству» приходит конец, оно уничтожается или
сменяется новым, просто иным или противоположным.

— 208 —

Все такие объяснения возможны лишь тогда, когда по­
нято организационное содержание диалектики. Основатели
диалектического материализма не достигли этого, их после­
дователи вообще не пошли дальше их. Только Дицген об­
наружил философскую самостоятельность мысли. Он, вопервых, с большой энергией выдвинул требование монизма
в мировоззрении, для чего воспользовался идеей Спинозы об
едином, всеобщем бытии, связав эту идею с реалистической
диалектикой; во-вторых, решительнее Маркса и Энгельса
выдвинул мысль о зависимости форм познадия от социаль­
ного бытия,—именно, признал, что мышление происходит
из трудовоі’о процесса, и что новый трудовой класс—проле­
тариат— должен выработать для себя новую логику, т.-е. са­
мые основы мышления.
У других сторонников диалектического материализма об­
наружилось, наоборот, стремление возвратиться к старому,
«созерцательному» материализму, механически соединяя с
ним диалектику и социальную теорию Маркса.
Принципиальный шаг вперед от диалектических миро­
воззрений состоит в том, что сама диалектика исследована
и объяснена. При этом раскрывается также ее историческая
ограниченность, необходимость перехода к более широкой
и общей точке зрения : организационные процессы в природе
совершаются не только через борьбу противоположностей,
но также иными путями; диалектика, следовательно, есть
частный случай, и ее схема не может стать универсальным
методом. Вытекающую отсюда новую точку зрения формули­
рует эмпириомонизм.

ГЛАВА VI.
Эмпириомонизм.
А. Трудовая причинность.

Каждый новый класс, выступающий на арену истории,
лишь ценою долгих усилий и борьбы вырабатывает свою
культуру, свое особенное миропонимание. Диалектический
материализм был первой попыткой выразить и оформить
точку зрения рабочего класса на жизнь и мир. Мы сидели,
насколько сильно еще сказывается в этой попытке идейное
влияние старых, господствующих классов, их методов и по­
нятий. Полной самостоятельности повое миропонимание мо­
жет достигнуть только тогда, когда сложилась и отчетливо
выяснилась новая форма причинной связи, ему свойствен­
ная,—потому что именно причинность является основным

’

— 209 —

принципом, организующим началом системы мышления. Все
религиозные мировоззрения стоят на одной почве потому,
что построены на одной и той же—авторитарной схеме при­
чинной связи ; все абстрактно-философские—потому, что в
них господствует и их проникает принцип необходимости,
естественной необходимости—в реализме, логической—в идеа­
лизме. Пролетарское сознание не удовлетворяется ни теми,
ни другими; оно раскрывает их фетишизм и отвергает его.
Но почему? Потому что в жизни пролетариата развиваются
и получают преобладание уже инне практические отноше­
ния, не те, которыми порождены прежние схемы причинно­
сти, прежние методы мышления. Иная практика порождает
иную логику. Исследуем ее.
Пролетариат есть класс трудовой, непосредственно произ­
водительный. В его работе ему противостоят сопротивления
внешней природы, которые он своими усилиями постоянно
преодолевает. Сознавать себя, как особый класс, он начинает
в эпоху машинного производства, которое объединяет уси­
лия людей в широко-коллективном масштабе и побеждает
грандиознейшие сопротивления стихийных сил. Отсюда, актив­
ное отношение к миру, отсюда лозунг: «изменять мир». Ло­
гика такого мышления по существу не может быть иной,
как практической ; она и есть”выражение тех самых способов,
которыми современное производство «изменяет мир».
В чем же заключаются эти способы? В систематическом
и планомерном превращении сил, или, научнее и точнее—
превращении энергии. Такова сущность машинной техники.
Химическое сродство угля и кислорода воздуха переходит
в теплоту пламени, эта теплота—в давление пара, оно в свою
очередь—в движение поршня, это последнее—в движение ма­
хового колеса, ременных приводов, станков; движение стан­
ков—в различные изменения рабочего материала, дающие в
результате определенный продукт. В других случаях тяжесть
падающей воды переходит во вращение колеса динамо-ма­
шины, это вращение—в электрический ток, который затем
порождает энергию механического движения, света, химиче­
ских сил и т. д. Такими способами силы природы делаются
силами трудового коллектива; каждая из них может стать
для него техническим источником всякой другой, сообразно
поставленным для труда задачам. Как источники производи­
тельной энергии, все они могут заменять и замещать друг
друга; так, в большинстве стран крупная индустрия раз­
вивается за счет извлекаемого из земли каменного угля; но
некоторые страны, где его не удается добывать, пользуются
взамен его силою течения рек, горными потоками, водопа­
дами и т. под.; напр., в северной Италии на этом «белом
Философия живого опыта.

14

— 210 —

угле» держится и растет обширная электро-техническая про­
мышленность.
Итак, практика машинного производства заключает в себе
новую точку зрения. Эта точка зрения стремится стать, и
действительно становится универсальной. В ряду превраща­
ющихся форм энергии находит свое место и трудовая актив­
ность человека. Усилие работника—одно из звеньев цепи
производства; оно порождает другие звенья, оно способно
замещать их и само замещаться ими. Иногда порча машины
заставляет работника временно выполнять то, что обычно
делалось ею; но еще чаще она заменяет и вытесняет его
рабочую силу. А что касается тех стихийных сил, которые
не вошли еще в цепь производства, то возникшая из техни­
ческого прогресса точнак наука- обнаруживает их однород­
ность или тожество с теми, которые уже вошли в нее. Зна­
чит, всякое явление, всякий процесс природы есть возмож­
ный для трудового коллектива источник получения каких
угодно других процессов. В этом состоит практическая связь
явлений, практическое единство природы.
Перед нами новая модель причинности. Если А есть при­
чина, В—следствие, то это значит, что А переходит в В
таким же образом, как технически энергия каменного угля
или текущей воды переходит в работу машин,—вообще, как
одна сила, применяемая в производстве, превращается в
другую.
Далее. Для того, чтобы технически, целесообразно при­
менять какие-либо силы, коллектив должен найти их в при­
роде, должен почерпнуть их из доступных ему источников;
он только эксплоатирует их в своем труде, но отнюдь не
создает. Равным образом, сталкиваясь со враждебными, не­
благоприятно для него направленными силами стихий, он
только парализует их, противопоставляя нм другие, нахо­
дящиеся в его распоряжении,—но отнюдь не просто их
уничтожает. Но с точки зрения повой причинности между
теми и другими нет существенной разницы;—те силы, кото­
рые в данное время враждебны, впоследствии могут быть
целесообразно использованы; то, что относится к одним, от­
носится и к другим. Следовательно, в практике коллектива,
энергия не создается и не уничтожается, а только меняет
свои <{юрмы. Отсюда еще одна черта новой причинной связи:
причина равна следствию ; если А переходит в В, то А и
равно В. Если каждое явление берется, как технический
источник каких угодно иных явлений, то из него возможно
почерпнуть лишь столько энергии, сколько в нем заклю­
чается.—никогда не больше того: использовать всю его энср-

211

гшо целиком —это идеальный предел технического совер­
шенства і).
Итак, вот элементы технической трудовой причинности.
Следствие получается из причины, как в производстве прак­
тический результат получается из затраченной на него энер­
гии. Следствие исчерпывает причину или, что то же, след­
ствие равно ей,—как в производстве практические резуль­
таты, полезные и бесполезные или вредные, взятые вместе,
исчерпывают затраченную в нем энергию.
Но есть ли это то же самое, чему, учит физика под име­
нем «закона сохранения энергии»? Приходится ответить—и
да, и нет. Закон сохранения энергии, действительно, является
началом новой причинности; но в нынешней пауке он по­
нимается отвлеченно-фетишистически, и в таком виде не мо­
жет стать универсальной формой мышления.
Закон этот возник на почве машинного ігроизводства,
которое развивалось в Европе с копца XVIII и начала
XIX века. Первоначально он был формулирован как прин­
цип термодинамики, науки о тепловой энергии, а в сущно­
сти о самых общих, абстрактных законах действия паровых
машин. Вырабатывали его специалисты техники и науки:
военный инженер Карно, врач Майер, заводчик Джауль, уче­
ные физики Гельмгольц, Клаузиус и другие. Это не были
представители нового класса, которому нужна повал схема
причинной связи, а люди, воспитанные в старом, индивидуа­
листическом мышлении, с его отвлеченным фетишизмом. Со­
ответственную форму должен был получитъ в их сознания
принцип сохранения энергии.
Существует, собственно, не одно, а несколько различных
пониманий этого закона среди современных ученых и фи­
лософов; по все они заключаются между двумя крайними
взглядами. Согласно одному из них, энергия есть основа
и сущность явлений, которая должна занять в новом научном
мировоззрении место, отводимое материи старым материализ­
мом; согласно другому она—только чистый символ в чело­
веческом мышлении, условію применяемый для обозначения
<) Но только идеальный предел. Часть энергии неизбежно тратится на так
называемые «вредные сопротивления», например, трение частей машины. Со­
гласно закопу «энтропии», каждое превращение энергии сопровождается пере­
ходом некоторой ее части в теплоту, которая затем рассеивается в простран­
стве, так что сумма тепловой энергии постоянно возрастает за счет других
форм, а рассеявшаяся в пространстве теплота обыкновенно не может быть
использована, по крайней мере, в машинах. Впрочем, так как теплота — одно
из условий жизни, то ее возрастание через энтропию не должно еще рассматри­
ваться как абсолютная потеря энергии для интересов общества: отчасти найдет
себе в будущем применение также н эта доля работы стихийных спл, теперь
бесполезная или вредная.
14*

— 212 —

связи явлений. Обе эта крайности, однако, имеют много об­
щего; обе одинаково далеки от правильной точки зрения,
обе отклоняются от нее или, вернее, не достигают ее по
одной и той же причине.
Если энергия составляет основу всех вещей и явлений,
то она существует в природе совершенно независимо от
человечества и его трудовой деятельности. Если энергия—
только символ, то опа существует в нечеловеческом мышле­
нии независимо от природы, как мира сопротивлений, с ко­
торыми борется общество в своем труде. В обоих случаях
она понимается оторванно от какой-нибудь из двух сторон
одной, объективно нераздельной действительности; в обоих
случаях она приобретает абсолютный характер, именно,
либо как абсолютная реальная вещь, либо как абсолютная
идеальная. Между тем она на самом деле есть не что иное,
как практическое отношение общества к природе.
Видеть в процессах природы «энергию», это значит смо­
треть на них, с точки зрения возможной трудовой их эксплоатации человечеством. Признавать, что такое-то явление,
1 напр., морской прилив или кусок каменного угля, заклю­
чает в себе такую-то сумму энергии—значит полагать, что
если удастся полностью овладеть этим явлением и успешно
использовать его в трудовых целях, то оно может послужить
для того, чтобы за его счет преодолеть такую-то, опреде­
ленную сумму стихийных сопротивлений природы. Прин­
цип энергии—это идеал власти общества над природою. Но
для индивидуалистической мысли, которой чуждо представлешгеі о трудовом коллективе, недоступен этот живой смысл
активного принципа познания. Он закутан от нее фетишиз­
мом отвлеченности, который состоит в отрыве понятий от
социальной практики, их порождающей.
Только тогда, когда человечество в своей трудовой тех­
нике достигло того, чтобы систематически и планомерно де­
лать одни явления источником для получения других в
своих производственных целях, только тогда могла выра­
ботаться в нуа ко идея о превращениях энергии в природе.
Это—бессознательное повторение той «основной метафоры»,
которую мы видели в самом начале развития мысли : к при­
роде применяются понятия, по своему первоначальному зна­
чению относящиеся к человеческой деятельности.
Мы уже говорили, что познание на своей высшей сту­
пени есть не только описание и объяснение мирового про­
цесса, но также программа мирового развития, —не только
карта театра войны человечества со стихиями, но также
и план кампании против них. Теперь мы видим, что в идее
трудовой причинности заключается действительно программа

— 213 —

и план завоевания мира : овладевать шаг за шагом явлениями
и вещами так, чтобы из одних целесообразно получать дру­
гие и посредством одних преодолевать другие.
Окинем теперь общим взглядом историю причинной связи
в человеческом мышлении.
Первая стадия: недифферецированная родовая группа,
почти без разделения труда. Мировоззрения вообще нет, от­
сутствует и идея причинной связи. Есть только стихийно
сложившаяся в опыте тысячелетий привычка—за одними
действиями в рамой группе и в природе ожидать опреде­
ленных других действий, напр., за ударом камня—-падения
врага, за восходом солнца—пробуждения птиц и животных,
за трением кусков дерева—их возгорания, и т. под. Есть
непосредственное трудовое отношение к миру, но нет ника­
кого истолкования происходящих событий.
Вторая стадия: авторитарная община, сначала патриар­
хального, потом феодального типа; все более глубокое раз­
деление труда исполнительного и организаторского. Возни­
кают религиозные мировоззрения па основе зарождающейся
причинной связи. Ее образцом служит отношение органи­
заторского властного и исполнительного подчиненного дей­
ствия: причина вызывает следствие, как приказание вызы­
вает исполнение; причта господствует над следствием как
нечто более сильное, более активное, более важное над
более слабым, пассивным, менее существенным, вообще как
высшее над низшим. Причина принципиально больше след­
ствия.
Третья стадия : меновое, индивидуалистическое обще­
ство. Неорганизованное, анархичное разделение труда, между
обособленными частными хозяйствами. Господство над людьми
экономической необходимости, определяющей, помимо их
личных желаний и склотпщстей, как их действия во вза­
имных отношениях, так и результаты этих действий. Миро­
воззрения философские, отвлеченные. Причинная связь пред­
ставляется по образцу экономической необходимости: скры­
тая за явлениями естестветая необходимость порождает и
причины, и их следствия; следствие необходимо наступает
вслед за причиной,—в этом вся их зависимость. Следствие
может и качественно, и количественно отличаться от при­
чины. быть насколько угодно иным, чем она, быть больше
или меньше ее.
Четвертая стадия : образование нового трудового коллек­
тива, сначала в виде организующегося на труде и борьбе,
рабочего класса, затем в виде социалистического общества.
Организованное товарищеское сотрудничество, на основе ко­
торого ведется борьба против власти экономических отноше­

— 214 —

ний над людьми, а затем эта власть окончательно преодоле­
вается. Неограниченно возрастающее господство людей над
природою при помощи методов машинного производства. При­
чинная связь совпадает с этими методами: причина—техни­
ческий источник следствия, та энергия, зг счет которой он<»
получается; причина и следствие равны между собою. Мироотношение социально-активное, в котором истолкование все­
ленной сливается с ее завоеванием.
В современном мышлении, обыденном и научном, пре­
обладает третья стадия: отвлеченная причинность—необхо­
димость. Сохраняются и кое-какие остатки авторитарной при­
чинности, напр., обычное представление о душе, как о
причине движений тела, о свободной воле п т. под. Разви­
вается трудовая причинность, но лишь медленно и с тру­
дом сбрасывая старые фетишистические оболочки.
Диалектический материализм еще не пришел к этой выс­
шей схеме причинности,—но он уже стоял на пути к ней.
ибо в основу миропонимания он положил производство, со­
циально-трудовую деятельность людей, и в побежденных,
покоренных силах природы видел производительные силы
общества.
В настоящее же время дело идет' о том, чтобы сознательно
и неуклонно пользуясь идеей трудовой причинности, по­
средством пес построить целостное, ясное, научное миро­
понимание.
В. Элементы опыта.

Мы рассматриваем действительность пли мир опыта, как
человеческую коллективную практику во всем ее живом
содержании, во всей сумме усилий и"сопротивлений, обра­
зующих это содержание. Задача познания состоит в том,
чтобы целесообразно организовать опыт. Всякое организацион­
ное дело выполняется не иначе, как путем сочетания опре­
деленных элементов. Следовательно, надо иметь перед со­
бой элементы опыта; а они вовсе не «даны» нам готовыми,
их надо выделить и обособить в непрерывном потоке опыта.
Мы видели, какой анализ элементов опыта предложен
эмпириокритиками ; он вдвойне для нас недостаточен: их
«элементы» лишены текучего характера и не являются ак­
тивно-практическими. Нам приходится произвести разложе­
ние опыта иначе и заново, применяя нагну точку зрения.
В этом смысле вопрос об элементах и был исследован впер­
вые сколько-нибудь обстоятельно тем покойным философомрабочим, Н. Вилоновым, о котором упоминалось в самом
начале этой книги. Я изложу в общих чертах относящиеся

— 215 —

сюда выводы его еще не напечатанной работы, дополнив
их некоторыми пояснениями.
Вилонов подходит к своей задаче при помощи истори­
ческого метрда. Он спрашивает, как и почему в мышлении
людей обособлялись определенные части их опыта: и тотчас
обнаруживается, что с самого начала элементы опыта были
по существу трудовыми, выделялись именно в практике лю­
дей и на основе потребностей этой практики.
Действительно, первое, что люди стали познавательно
отличать, т.-е. принимать в качестве элементов опыта, это
были их собственные, совместно выполняемые действия : та­
ково было, как мы знаем, содержание первых слов понятий,
которые развились из трудовых криков. Посредством основ­
ной метафоры, те же слова-понятия послужили для выде­
ления разных действий, происходящих в природе и имею­
щих жизненное значение для общества, полезных или вред­
ных. Значит, первоначальные элементы опыта имели все­
цело активный, социально-практический характер.
Затем выработались понятия о вещах, опять-таки пре­
жде всего как об орудиях и материалах, вообще—^объектах
производства, т.-е. полезных или вредных сопротивлениях
трудовой деятельности. По-прежнему потребностями прак­
тики определялось обособление того или иного элемента.
Если, напр., отмечалось, получало особое имя, запомина­
лось то или иное животное, растение, минерал, то именно
в том случае, когда они были нужны в процессе труда или
когда представляли препятствие, опасность, вред,—когда
требовали приложения к ним тех или иных усилий. Если
таким же образом в число установленных элементов опыта
попадала какая-нибудь звезда, планета, то лишь тогда,
когда она оказывалась пригодною для трудовой ориентировки,
и т. под.
Одни и те же вещи выступают в различных отношениях
к труду, допускают, напр., различные применения. Дерево
употребляется и для постройки жилищ, и для отопления,
иногда и как источник питательных плодов, или даже хотя
бы столь необходимой в жаркое время тени. Благодаря
этому, в дальнейшем развитии начинают различаться «свой­
ства» вещей : дерево как строительный материал есть нечто
«твердое», как материал отопления—нечто «горючее»; затем
оно может бытъ «плодоносное», «тенистое», и т. д. Вещи
разлагаются таким образом на более простые элементы - -«свой­
ства».
По мере того, как трудовая жизнь расширяется и услож­
няется, как человеческая активность глубже и по все более
разнообразным направлениям проникает в природу.—растут

— 216 —

и умножаются элементы опыта, действия, вещи, свойства;
их возрастающее содержание разлагается дальше, анализи­
руется сообразно новым потребностям, образуя новые эле­
менты, меньшие по объему, более простые. Каждый эле­
мент выражает ту пли иную сумму человеческих усилий,
вложенных в мир опыта,—он есть продукт этих усилий, а
следовательно—«кристалл труда»; так определяет его наш
автор, пользуясь марксовским выражением, относящимся ко
всем продуктам производства.
Элементы опыта—это как-бы кирпичи, из которых стро­
ится мировоззрение. Обыкновенный кирпич есть не что иное,
как некоторое количество глины, выделанное и обработан­
ное трудом; глина—это «материя», это—сопротивление ; кир­
пичей ее делает усилие людей, направленное на это сопро­
тивление. Как вся действительность сводится к сумме уси­
лий и сопротивлений, так и кирпич—определенная часть
ее—есть кристаллизованное сочетание социально-трудового
усилия и природного сопротивления. То же вполне приме­
нимо и ко всякому элементу опыта. Кирпич сам является
таким элементом, пока его пе разложили дальше, не обосо­
били его составных частей и свойств. Но чтобы это сделать—
каждый раз необходимо новое усилие, которым преодоле­
вается повое сопротивление.
Допустим, что вы нашли в кирпиче, как его «элемент»,
красный цвет. По мнению эмпириокритиков, этот «элемент»
нам прямо «дан» вместе с кирпичом. Но на деле не то.
Чтобы красный цвет стал элементом опыта, его надо отде­
лить, отвлечь от того целого, к которому он принадлежит.
Эта операция, давно выполненная другими и повторенная
миллиарды раз, теперь стала настолько привычной, что для
нас Незаметно усилие, которого она стоит. Ее орудием слу­
жит особый символ,—в данном случае, слово «красный». Но
символ должен был выработаться, в силу реальных потреб­
ностей труда, и ценою общественной энергии, бессознательно
затраченной в творчестве речи. И всякое новое применение
символа есть опять затрата энергии, хотя бы очень малая,
но несомненная. Даже когда слово только «мыслится», то в
сокращенном, незаконченном виде выступают тс же самые
мускульные усилия, которые образуют в своей полной форме
акт произнесения слова. Вообще, элемент «красное»—продукт
прежней и новой работы, как тот кирпич, в котором этот
элемент обнаруживается. И как бы далеко ни шло разло­
жение опыта на меньшие и меньшие элементы, вплоть до
бесконечно-малых,—каждый из них все-таки будет и кри­
сталлизованным усилием и побежденным сопротивлением,—
каждый будет сохранять коллективно-трудовой характер.

— 217 —

Вы видите, что это—применение к опыту социально-эко­
номического принципа трудовой стоимости. Элемент опыта—
продукт общественной работы, воплощенной в познании ; он
создается на основе общественной потребности в разграни­
чении разнообразных условий и частей этой работы, в чем
и состоит, как сказал бы Маркс, его «потребительная цен­
ность»; выделяется же он и оформливается путем затраты
социально-трудовой энергии,—в этом его «трудовая стои­
мость».
Работа, посредством которой оформливаются элементы
опыта, прежде всего так называемая «физическая», затем—
«мысленная». Так, чтобы получить элемент «кирпич», надо
было его сначала физически сделать, затем обозначить сло­
весным символом ; чтобы найти в воде элемент «водород»,
надо было технически выполнить разложение воды, затем
выразить его формулой; чтобы открыть в организме эле­
менты «клетки», пришлось применить микроскопическую
технику, и т. д. Даже если элемент образован посредством
только умственных операций,—напр., какой-нибудь «атом»
или «монада»,—то и тогда эти операции своей моделью имеют
технически-трудовые процессы,—в данном случае процессы
раскалывания, дробления, размельчения х).
Но,—скажет читатель,—что же вы называете элементами?
И действия, и вещи, и свойства; и кирпич, и красный цвет,
и водород, и клетка; наконец, даже атом и монада,—все это
так разнообразно и разнокалиберпо, что кажется странным,
все это одинаково признавать элементами опыта. Между
тем, такова единственно правильная точка зрения па дело:
опыт анализируется самым различным образом, в его содер­
жании выделяются те или иные части, смотря по историче­
ской ступени развития, и смотря по задачам, для которых
выполняется анализ. В те времена, когда мышление успело
обособить только немногие трудовые действия людей, эти
Р Как видим, для обособления каждого элемента опыта необходимо во
всяком случае применение слова или иного знака или формулы, вообще—сим­
вола. Символ есть орудие социального общения, так что благодаря ему выде­
ленный элемент приобретает общезначимость, входит в опыт коллектива, закре­
пляется в нем и сохраняется, как часть настоящего опыта. Эго значение
символов замечательно отразилось в некоторых оборотах древнейших языков.
'Гак, в начале вавилонской книги о сотворении мира, послужившей первообра­
зом еврейской книги Бытия, говорится: «Когда вверху небо не имело названия,
а внизу не оыло земли, была только первобытная Бездна и Темный Хаос. ...Тогда
не было огороженных полей. Боги пе являлись в мир... они не м.ие.ш имен»
(Цитирую по Рагозиной, «История Халдеи»). — Тут «не имело названия», «ие
имели имен» означает—не существовали в опыте, не были выделены в нем, как
нечто особое, объективно-данное. Рядом с этим не случайно выступает мысль
об «огороженных полях», т -е. о труде, реально, физически обособляющем и
отграничивающем части природы.

— 218 —

действия и были единственными наличными элементами
опыта. По мере того, как в мир опыта вкладывалось больше
и больше труда, возрастала сумма элементов, и в настоящее
время количество их громадно. Но мышление оперирует с
теми или иными из них, в зависимости от технических и
познавательных целей ; каждый из производственных и на­
учных методов дает особое разделение своего материала на
элементы. В машинной технике элементы трудового про­
цесса иные, чем в мануфактурной или ремесленной; в гео­
метрии иные, чем в механике, в химии. В политической эко­
номии элементами являются хозяйства, люди, их интересы,
потребности ; в анатомии человека—органы и ткани, в ги­
стологии —клетки, в физиологии—функции органов и кле­
ток, и т. под. Для материалистов, под весь опыт подста­
влявших атомы материи, его элементами и были эта атомы;
для идеалистов—элементарные идеи, для сенсуалистов —
элементарные ощущения. Даже для однородных задач эле­
менты приходиться брать часто в очень различном виде и
масштабе. Наш автор очень удачно поясняет это примером,
относящимся к элементам длины при измерениях :
«В чертежном деле мы за единицу принимаем милли­
метр, и ошибка ла одну десятую его уже имеет важное
значение. При межевании земли обмер ведется саженью или
соткой: расстояние от земли до планет измеряется миллио­
нами верст, а при измерении между-звездпого пространства
за единицу принимается световой год, т.-е. расстояние, ко­
торое пробегает в год луч света».—Другими словами, в
первом случае элемент длины, ее наименьшая доля, с ка­
кой считается познание, будет меньше десятой миллиметра,
а в последнем—больше тысячи миллионов километров.
Само собой разумеется, что возможен также более пра­
вильный, т.-е. более целесообразный выбор элементов опы­
та,—и менее правильный. Так, разложение мира на атомы
может оказаться менее удовлетворительным чем разложение
на чувственные элементы у Маха и эмпириокритиков; но
и это последнее, как мы раньше выясняли, весьма недо­
статочно для мировоззрения активного, социально-трудового.
Было бы величайшей наивностью придавать тому или иному
делению опыта окончательное, абсолютаое значение. Наше
время дает тому самые живые доказательства. Долгое время
элементы химии считались неизменными и неразложимыми.
Теперь этот взгляд уже опровергнут.
Трудовое понимание элементов опыта гарантирует от
подобных ошибок. Для него элементы 'Всецело соотноси­
тельны поставленной задаче, практической или познаватель­
ной. Это—кристаллы социальной активности, образуемые в

— 219 —

потоке труда—опыта, как материал для планомерной груп­
пировки сообразно потребностям того коллектива, который
является носителем или субъектом опыта.
С. Объективность.

Исследуем теперь те способы, по которым происходит
группировка элементов в систему опыта.
Тут прежде всего мы сталкиваемся с различием физи­
ческих и психических явлений. Эмпириокритики весьма
правильно указали, что суть этого различия не в элемен­
тах, которые могут быть и здесь и там одинаковые, а в
характере их связи, в способе их сочетания. Но эмпирио­
критики не съумели дать точного и удовлетворительного
выяснения связи элементов в том и другом случае. Мы же
легко это сделаем, как только взглянем на вопрос с точки
зрения живой практики человеческого общества.
В самом деле, посмотрите, чем практически отличается
топор—-физическое тело от «топора»—психического комп­
лекса, т.-е. восприятия или представления о нем. Топортело служит для того, чтобы рубить им дерево; а топорпредставление? Вы скажете, конечно, что он не годится для
этого, и будете по существу правы, но этим еще не все
будет сказано. Во сне человеку случается с большим усер­
дием рубить дерево топором, и однако его орудие в таком
случае будет не физическим телом, а психическим образом.
Вы возразите, что топор-сновидение вовсе не есть орудие,
ибо спящему только кажется, что он работает, а в действи­
тельности ничего подобного нет. Но тут вы попадете в область
философских споров. Философы скептической или критиче­
ской школы объяснят вам, что в опыте вообще ист ничего,
кроме представлений или «видимости»,—а следовательно и
наяву вам «даны» только представления о топоре и о вашей
работе с его помощью, «действительность» же того и дру­
гого скрыта от вас. Если так, то вам опять не отличить то­
пора-тела от топора психического образа. И вам никогда
не выбраться из затруднений и схоластических тонкостей,
пока вы будете держаться в рамках личного, индивидуаль­
ного опыта, в рамках обособленного познающего «я», не­
изменного героя старых теорий познания.
Даже тот факт, что топор-сновидение исчезает, когда
вы проснетесь, ничего существенно не меняет. Во-первых, и
реальный топор от вас могли унести; во-вторых, психиатрия
знает такие устойчивые, систематические галлюцинации,
когда призраки воображения не исчезают при всякой пе­
ремене состояния больного, а вполне выдержанно играют свою

— 220 —

роль,—приходят и уходят, как настоящие люди, при чем
и зрение, и слух, и осязание совместно участвуют в галлю­
цинации, не оставляя больному никакой возможности конт­
роля. Если считать субъектом познания отдельное «я», то
нет никаких принципиальных препятствий к тому, чтобы
признать весь мир сложной и развитой всесторонне-систематизированной галлюцинацией подобного типа.
Но топор-тело годится, как орудие, не только для вас:
им может работать и всякий другой человек ; напротив, то­
пор ваших сновидений существует ;шшь для вас одного;
никто другой не может взять его в руки. Первый и для
вас и для других людей, с которыми вы имеете общение,
находится в один и тот же момент времени, в одном и том
же пункте пространства, состоит из тех же частей, обла­
дает теми же свойствами, вообще представляет те же эле­
менты1 в одинаковой связи : относящийся к нему опыт людей
социально-согласован или, что то же самое, социально-органи­
зован. II нельзя сказать, чтобы топор-тело был тожественным
для всех людей : для дровосека, постоянно имеющего с ним
дело, он обладает большей суммою свойств, чем для порт­
ного, который почти никогда не работает им; для ученого,
знающего физику и химию, он заключает большую сумму
и более разнообразных элементов, чем для человека необра­
зованного. Но все-таки между опытом этих лиц по отноше­
нию к данному топору существует соответствие и нет про­
тиворечий; на-лицо достаточная согласованность, чтобы счи­
тать, что для всего коллектива топор-тело «один и тот же».
Это опыт обще-значимый или объективный : философские
термины, вызывавшие всегда, массу недоразумений, потому
что их точный смысл не мог быть понят, пока исследование
не стало на социальную точку зрения. Теперь же этот скры­
тый смысл ясен для нас: объективность физического опыта
есть его социальная орган из ованпость.
Что касается «топора», как. психического комплекса, т.-е.
восприятия, представления, сновидения, галлюцинации, ил­
люзии и т. под., то он не объективен. Мое восприятие то­
пора возникает независимо от опыта других людей и вне
соответствия с тем, имеется ли у них в этот момент подоб­
ное восприятие, или нет; я могу смотреть на данное тело
в то время, когда никто другой его не видит, и отвернуться
как раз тогда, когда они обратят на него внимание. Образ
воспоминания выступает также в связи моей памяти без от­
ношения к тому, всплывает ли он и в каком виде всплывает
в памяти других людей.
Иллюзию или галлюцинацию больной, если у него есть
сомнение, проверяет при помощи социальной " связи : он

— 221 —

обращается к другим людям, чтобы выяснять, согласуются
ли эти образы с их опытом, т.-е. обладают ли «социальной
значимостью», принадлежат ли к социально-организованному
опыту. «Так ли это в действительности?—спрашивает он,
и этой постановкой вопроса обнаруживает истинный смысл
понятия «действительность», которое здесь совпадает с по­
нятием «физического опыта». Если другие люди скажут ему :
«да, мы видим и слышим то же, что и ты»,—т.-е., если
его опыт и их опыт согласован, социально-организован,—
то он имеет дело с реальными предметами, объективными
или физическими явлениями. Если они, напротив, конста­
тируют, что для них не существует то, о чем он их спра­
шивает, то выясняется, что" его опыт в данном случае только
«субъективный», только психический — иллюзия или галлю­
цинация.
Надо заметить, что и психический или субъективный
опыт отнюдь не лишен организованности. Представления,
образы воспоминаний, даже грезы во сне и галлюцинации
в случаях болезни, проходят в сознании с известной связью
и закономерностью, при чем одни из них влекут за собой
другие, другие влекут еще иные и т. д. Это так называе­
мая «ассоциативная связь», охватывающая и организующая
психику личности. Но она и ограничивается данной лич­
ностью, не выходит из рамок жизни индивидуума. Значит,
перед нами опыт индивидуально-организованный. Таково
истинное значение «психического» или «субъективного».
Надо помнить, что термины «социально-организованный»,
«индивидуально-организованный» означают именно способ
организации, так что далеко не тожественны с понятиями
«социальный опыт», «индивидуальный опыт», выражающими
принадлежность опыта коллективу или личности, а не спо­
собы организации. Поясним это парою примеров.
Какой-нибудь астроном открывает новую комету, вычи­
сляет ее положение в пространстве, путь, размеры, опреде­
ляет форму, состав и т. д.,—но еще не успел опубликовать
всего этого, так что никто, кроме него, кометы не видал
и не знает о ней. Она, следовательно, принадлежит пока
только к его индивидуальному, а не социальному опыту.
Но она найдена, определена, измерена, исследована научными
методами, которые человечеством коллективно выработаны
для того, чтобы организовать свой опыт. Значит она уже
вошла в опыт социально-организованный, заняла свое место
в ряду явлений объективных, физических. Это практически
обнаруживается в том факте, что и каждый другой наблю­
датель найдет комету именно там и такою, как первый, ко­
торый ее открыл.

— 222 —
Для широких кругов отсталого русского крестьянства
леший и домовые представляют живую действительность,
принимаются как явления физического мира—человекоподоб­
ные существа особенного вида и со специальными свойст­
вами, одаренные хвостом, рогами, значительной силой и
т. д. Если бы на свете не было иных общественных групп,
кроме отсталого крестьянства, то лешие и домовые обладали
бы еще теперь «объективностью», относились бы к опыту
социально-согласованному. Но человечество заключает в
себе также иные, более прогрессивные классы; оно коллек­
тивно накопило, в форме науки, иной, более богатый и
стройнее связанный опыт, который стоит в противоречии
с представлениями о леших и домовых, отвергает их ре­
альность, признает их продуктами народной фантазии. Та­
ким образом для современного человечества в его целом
это опыт отнюдь не социально-организованный, ибо он не
согласуется у разных классов и групп. Это, однако, опыт
еще и теперь социально-групповой. А когда кому-нибудь
из пас. напр., в сновидениях встречается подобное фанта­
стическое существо, мы характеризуем его, как чисто-пси­
хический факт, как результат воспомігнаний детства, выз­
ванных ассоциацией представлений, словом—как опыт орга­
низованный лишь индивидуально.
С пашей точки зрения легко понять, каким образом в
истории мысли объективность иногда бывала на стороне
одного человека, вопреки всему остальному человечеству.
Так, во времена Коперника объективная астрономическая
действительность существовала для него одного, а сотни
миллионов людей заблуждались относительно нее. Дело в
том, что один Коперник охватил накопленный к тому вре­
мени астрономический опыт в его целом и сумел стройно
организовать его такими методами, которые соответствовали
уровню, достигнутому тогда коллективной работою чело­
вечества; другие люди обладали этим опытом лишь по ча­
стям и в обрывках, так что у них оп оставался не орга­
низованным во всей полноте, а только отчасти.
Отсюда, между прочим, ясно, до какой степени мало
поняли учение о социальной организации опыта те критики,
которые полагали, что опо предлагает решать вопрос об
объективности по большинству голосов. Дело в том, что
большинство и организованность не только не одно и то же,
но до сірс пор всего чаще оказывались даже на противо­
положных сторонах.
Надо заметить, что вообще учение, по существу очень
простое и необходимо вытекающее из социально-трудового
взгляда па познание, за десяток лет с тех пор, как опо было

— 223 —
мною формулировано, вызвало по-истине невероятные не­
доразумения в головах целого ряда критиков, и непонима­
ние столь же глубокое, как то, которого удостаивались
обыкновенно только самые важные и замечательные науч­
ные теории. Начать с того, что всю честь создания новых
взглядов приписали исключительно мне; это было неспра­
ведливо, ибо основная мысль их была мимоходом, но вполне
решительно высказана Марксом.
Маркс первый понял, что объективность имеет не абсо­
лютное, а социально-практическое значение. В первый раз
он указал на это в тех примечаниях к Фейербаху, о кото­
рых мы неоднократно упоминали : там он предлагает пони­
мать действительность, «Wirklichkeit», объективный мир, как
человеческую практику и притом социальную. Во второй раз,
и уже с полной определенностью, он говорит об этом в
«Капитале», там где раскрывает и объясняет товарный фе­
тишизм, свойственный меновому • обществу. Это, как мы уже
знаем, такой способ мышления, который представляет от­
ношения людей, разделение труда между ними, в виде от­
ношений между вещами-товарами, а именно их «стоимо­
стей», т.-е. способности к обмену. И вот, разоблачив этот
фетишизм, Маркс прибавляет:
«Это—общественно-значимые, следовательно—объективные
формы мышления для данного, историчѳски-определенного
способа производства, именно—товарного» *). Но, поясняет
он дальше, весь фетишизм рассеивается, как только мы
станем на точку зрения других способов производства; он
подразумевает древнюю общинную организацию труда и
будущую социалистическую. Таким образом то, что объ­
ективно при одних социальных условиях, при других пе­
рестает быть объективным, т.-е. общественно-необходимым и
общественно-пригодным : оба эти оттенка заключаются в
марксовской «социальной значимости» (gesellschaftlich-gültig).
Любопытно, что теперь именно писатели, заявляющие себя
самыми ярыми сторонниками Маркса, с особенным негодова­
нием относятся к социальной теории объективности. Приведу
наиболее обычные возражения. Вот что пишет Г. Плехаяов:
«Теперь в самом деле есть не мало людей, категори­
чески высказывающихся в том смысле, что ни чертей во­
обще, ни домовых, в частности, не существует. Теперь вся
эта «нечисть» лишена признака, «общезначимости». Но была
эпоха—и притом чрезвычайно продолжительная эпоха, —
когда, признак этот принадлежал ей во всей полноте, и
когда никому не приходило в голову отрицать «объектив’) «Капитал», том I, глава 1. Русский перевод Базарова и Степанова, стр. 42.

— 224 -

ность» домового. Но что из этого следует? Неужели то, что
домовому свойственно было объективное существование?
Рассуждал с помощью Вашего «высшего критерия объек­
тивности», необходимо сказать, что—да». («От обороны к
нападению», стр. 77—78).
«По ясному и неоспоримому смыслу Вашей теории объ­
ективности, мы на вопрос о существовании домового должны
ответить так : было время, когда домовому свойственно было
объективное существование, а потом этот «дедушка») (так
еще недавно его называли наши крестьяне) лишился объектищюго бытия, и теперь существует' только для замо­
скворецких купчих и для других особ, имеющих смешное
обыкновение высказываться в том же, как и они, смысле»
(там же, стр. 79).
Как видим, вся аргументация сводится к тому, что «объ­
ективное бытие» принимается в абсолютном значении: ле­
ший и домовой либо абсолютно существовали в эпоху наших
предков, либо абсолютно не существовали,—при чем сам
критик, гордый своим свободомыслием, признает последнее.
Между тем когда-то сям он, популяризируя диалектику,
писал, что она отвергает старую заповедь, но которой по­
лагается говорить только «да—да» или «нет—нет», что для
нее «да» и «нет» существуют одновременно в действитель­
ности. Если древние Плехановы приписывали духам стихий
абсолютное бытие, а нынешние—такое же не-бытие, то между
теми и другими все-же остается очень важная общая черта :
не-диалектичное, доисторическое мышление. Но тем, кто
рассматривает действительность, как социальную практику,
дело представляется иначе.
Для (наших далеких предков темный лес был полон
грозных тайн. Там окружали человека загадочные звуки,
смутные, колеблющиеся образы, бесчисленные страхи и
опасности. Дикие, насмешливые крики и фосфорические
глаза Ночных птиц, холодные огоньки болот, странные,
причудливые сочетания света и теней в листве, порожда­
ющие тысячи иллюзий, непонятный тогда факт кругового
пути заблудившегося человека, который все время думает,
что идет прямо, постоянная возможность нападения хищ­
ных зверей, которые подкрадываются в полумраке,—все это
вместе образовывало сложный комплекс жизненной непри­
способленности, тревоги и недоверия к окружающей среде.
Мышление тех времен было конкретным и авторитарным,
оно не могло связать и объединить этот комплекс иначе,
как/ в живом образе стихийного существа, властителя лесов.
Он был формой для богатого и реального жизненного содер­
жания, формой общественно-необходимой и общественно-пря-

— 225 —

годной, т.-е. объективной. Существовал ли он?—вопрос на­
ивный, если требовать на него абсолютного ответа—да или
нет. Он существовал, как живая сумма природных условий
леса и неразрывных с ними человеческих настроений; суще­
ствовал, как неустранимый из народного сознания образ
политеистического, «многобожного» мировоззрения. Он суще­
ствовал социально-практически, как все существует для
нас,—лишь относительно, а не абсолютно.
Леший но существует для Г. Плеханова. С этим можно
поздравить почтенного критика. Но, во-первых, есть ли ка­
кая-нибудь гарантия против того, чтобы многое, признавае­
мое им за непреложно-объективные факты, не оказалось для
будущих поколений столь же мало объективным, как для
нашего поколения—стихийные духи прошлого? II во-вто­
рых, заметил ли означенный мыслитель, кем собственно были
истреблены и уничтожены все лешие и прочая «нечисть»?
Отнюдь не абсолютными «ортодоксами» старых времен, а
еретиками,—не Плехановыми, а их противниками. Тс «орто­
доксы» защищали леших, долго, бешено, страстно; и наши
предки - еретики тяжело испытали на себе силу отживаю­
щей объективности. А теперь Плехановы изменили своим
старым лешим, а «абсолютно» их отрицают; но для чего?
для того, чтобы защищать современных леіпгіх—абсолютную
истину, абсолютную объективность, абсолютную материю
и т. д.
Возьмем другое, также часто повторяемое возражение.
Тот же автор пишет:
«Но мы уже знаем от Вас, г. А. Богданов, что «вообще
физический мир, это социально-согласованный, социальногармонизованный, словом—социально-организованный опыт».
Поэтому выходит, что существование людей предшество­
вало существованию нашей планеты-: сначала были люди;
люди начали «высказываться», социально-о^ганизуя свой
опыт; благодаря этому счастливому обстоятельству, возник
^физический мир вообще и в частности наша планета. Это,
'конечно, тоже «развитие», но только развитие наоборот, вер­
нее сказать—развитие навыворотъ («От обороны к нападе­
нию», стр. 80).
Плеханов не верит в то, что земля возникла в резуль­
тате человеческих разговоров, как не верит и в сущест­
вование леших. Это еще раз делает честь его проницатель­
ности. Но я думаю, что если бы кто-нибудь утверждал
что-либо подобное тому, что он, повторяя, впрочем, двухтрех других критиков, приписывает мне, то уважающий
себя писатель не мог бы вступать в полемику по этому
поводу. Значит, либо возражение совершенно ненужно,
Философия живого опыта.

15

— 226 —

либо оно основано на неверном изложении противника. На
самом деле, оно и сводится к грубому искажению понятия
«физический опыт».
Характерно вот что. Тот же самый критик перевел
(правда, очень нехорошо перевел, как было выяснено в
печати) Па русский язык знаменитые примечания Маркса
к Фейербаху. Там Маркс предлагает рассматривать дейст­
вительность, как человеческую практику. Не странно ли,
что переводчик не сделал тогда же своего возражения ?
Ведь очевидно, что он мог бы сказать : земля, солнце, Си­
риус принадлежат к действительности; если надо рассма­
тривать ее как человеческую практику, то очевидно, что
сначала должны были явиться люди, они занялись прак­
тикой; «благодаря этому счастливому обстоятельству», воз­
никли земля, солнце и пр. Аргументация была бы столь же
неотразима, и опасное лжеучение было бы пресечено в кор­
не, каковым в данном случае, несомненно, надо признать
Маркса. В чем же настоящая, а не извращенная суть дела?
Физический опыт, это опыт чей-нибудь, а именно—всего
человечества в его развитии. Это—мир строгой, устано­
вленной, выработанной закономерности, определенных, точных
соотношений, тот благоустроенный мир, где действуют все
теоремы геометрии, все формулы механики, астрономии, фи­
зики и т. д. Можно ли принять этот мир, эту систему
опыта независимой от человечества? можно ли сказать, что
она существовала раньше его?
Мы уже видели, что теоремы геометрии, законы при­
роды, это.продукты и орудия коллективной работы; принимая
их, мы тем самым принимаем и человечество с его дея­
тельностью. Когда Г. Плеханов убеждает пас, что «наша
планета» существовала раньше человечества, он, конечно,
подразумевает землю вместе с ее определенным положе­
нием в солнечной системе, с ее подчинением законам инер­
ции, тяготения и пр. Но что значит, если говорят, что
земля подчиняется и всегда подчинялась, положим, закону
тяготения? По этому закону, тяготение тел пропорцио­
нально их массам и обратно пропорционально квадрату рас­
стояний. Ясно, что действие закона предполагает измерение
масс и расстояний, притом устойчивыми, точными мерами,
которые вырабатываются соглашением людей,—предполагает
алгебраические операций умножения, возведения в квадрат,
деления, которые выполняются, понятно, людьми. Отбросьте
«социальную практику» измерений, установления единиц
меры, вычислений іГ пр.,—от закона тяготения ничего не
остается. Поэтому, если говорят, что он действовал до чело­

227 —

вечества, то это не то же самое, что независимо от чело­
вечества.
Перед нами просто условное перенесение нашей деятель­
ности за ее исторические пределы: если бы миллионы лет
тому назад существовало человечество, и если бы оно поль­
зовалось такими, как мы, методами измерения и счисления,
то оно могло бы овладеть астрономическими явлениями при
помощи такого-то закона.
Еслт яге мы совсем отвлечемся от человечества с его
приемами труда и познания, то перед нами тогда нет физи­
ческого опыта, пет мира закономерных явлений, — остается
одна стихийность вселенной, не знающая законов, ибо она
не измеряет, но вычисляет, не обобщает. Чтобы понять ее,
овладеть ею, мы должны вновь представить человечество, ко­
торое борется с пей и познает ее, изменяет ее и организует
своими усилиями : тогда мы вновь получаем физический
опыт, с его объективной, т.-е. социально-выработанной и
социально пригодной закономерностью.
D. Социоморфизм.

Каким же образом вырабатывается объективная законо­
мерность, или, что то же, социальная организация опыта.?
Первым шагом в развитии зародышей мышления к их
систематизации была основная метафора, которая предста­
вляла явления внешней природы по образцу человеческих
действий. Это был первичный социоморфизм, открывший до­
рогу к бесконечному расширению поля мысли, организую­
щей опыт.
Причинная связь — самый общий метод такой органи­
зации. На всех трех ее ступенях, рассмотренных нами, она
имеет своей основой практическую связь общественно-трудо­
вого процесса. На этом универсальном социоморфизме по­
строены все мировоззрения, от наивно-религиозных до научно­
социалистических .
Затем, на целом ряде научных и философских схем мы
видим, как мышление берет свои приемы из той же обще­
ственной практики. Напр., перед нами многократно и в раз­
ных видах выступала схема индивидуализма, характеризую­
щая отношения менового хозяйства ; мы нашли ее в монадо­
логии, в атомистике, в сенсуализме, солипсизме, панпси­
хизме, в учении Фихте, и т. д. Моделью для принципа есте­
ственного подбора послужил экономический факт конкурен­
ции, для диалектики— идеологический процесс обсуждения.
Примеров можно было бы привести сколько угодно. Вопрос
заключается только в том, насколько общим является этот
15*

— 228 —

«закон социоморфизма», — всегда ли и повсюду подчинена
ему организация опыта?
Вопрос решается легко, если мы вспомним о происхо­
ждении человеческого мышления. Первоначальные слова
понятия, его зародышевые элементы, обособились от трудо­
вых действий, непроизвольную часть которых они прежде
составляли—трудовые крики, вырывающиеся при физиче­
ских усилиях. Затем все время мышление развивалось, как
продукт растущей социально-трудовой практики, соответ­
ственно ее потребностям. Следовательно, раньше имеются
действия людей, в определенной связи и зависимости, поро­
ждаемой самым ходом их жизненной борьбы с природою, —
а затем возникают мысли, сокращенные образы этих действий :
практическая организация трудовых усилий предшествует
мысленной организации элементов опыта и производит ее.
Если так, то откуда могут взяться способы организации опыта,
как не из наличных уже способов организации действий?
Очевидно, больше неоткуда, иначе это было бы выдумывание
само из себя, творчество из ничего.
Таким образом методы социально - практические дают
основу для познавательных. Эту роль играют одинаково и
методы техники, т.-е. те способы, которыми общество орга­
низует для себя внешнюю природу, и экономические, отноше­
ния, т.-е., способы, которыми оно само организуется в своем,
труде; те и другие одинаково обусловливаются непосред­
ственными потребностями социальной жизни, те и другие,
мышление находит готовыми в социальном опыте. Напр.,
авторитарная причинность имеет своим началом производ­
ственно-экономическое отношение организаторской — испол­
нительской функции, тогда как высшая ступень причин­
ности, коллективистически-трудовая, происходит из техни­
ческих отношений машинного производства.
Само собою разумеется, что во всех этих случаях дело
не сводится к голому перенесению методов из практической
области в познавательную. Применяемые к иному материалу
способы организации неизбежно сами подвергаются разным
изменениям: упрощению, усложнению, комбинированию и
т. под. ; эта вариации часто так значительны, что лишь после
долгого и тщательного анализа удается обнаружить скрытую
под ними первоначальную модель. Так, мы видели, насколько
упрощена и сокращена схема индивидуализма в атомистике:
в социальной жизни ее элементами являются сложные, жи­
вые, деятельные комплексы — личности; в атомистической
доктрине их отражение представляют простейшие, безжизнен­
ные, пассивно-движущиеся атомы материи. В других слу­
чаях изменения не так глубоки, и образец легче узнается в

— 229 —

его копии,—напр., отношение «дути» и «тела» в анимизме
гораздо ближе к реальной связи организатора-исполнителя ;
форма сотрудничества почти прямо перенесена в познание,—
только в обобщенном и углубленном виде, так что на орга­
низаторской стороне остается вся активность, на исполнитель­
ской — чистая пассивность.
Итак, социоморфизм есть необходиішй и всеобщий закон
•организации опыта. Его можно формулировать следующим
образом :
мышление берет свои формы, в конечном счете, из со­
циальной практики;—цли иначе:
связь элементов опыта в познании своей основою ujfieem
соотношения элементов общественной активности в трудо­
вом процессе.
Е. Подстановка.

Философия стремится выработать стройную и целостную
систему опыта, где царствовал бы один метод и одна тен­
денция, где не было бы разрывов и противоречий. Но мате­
риал, над которым она работает, представляет огромные
трудности и сопротивления: элементы отличаются крайней
разнородностью, их сочетания нередко в высшей степени
противоречивы: «психика» и «материя», «свободная» воля и
«железная необходимость» явлений, ограниченность познания
и бесконечность бытия, как связать, объединить, прими­
рить все это?
Активная природа познания всего ярче обнаруживается
в тех приемах, посредством которых оно преодолевает эти
расхождения и противоречия.
Оно изменяет и заменяет наличные элементы и комби­
нации. Все такие приемы образуют частые случаи одного
универсально-широкого метода—уже знакомой нам подста­
новки.
Напомним ее происхождение. Начало подстановки сли­
вается с началом речи к мышления; исходный пункт се —
связь между высказыванием» и его «содержанием», т.-е.
прежде всего между словом и тем действием, которое им обо­
значалось. Под «символы» подставляется нечто с ними обык­
новенно весьма несходное, но им «соответствующее», т.-е.
связанное с ними строго определенным и постоянным обра­
зом. /Это соотношение становится схемою для организации
фактов: под одни явления подставляются другие, так что
первые превращаются как бы в символы вторых, — и затем
вместо первых исследуются, группируются, вообще, органи­
зуются вторые. Напр., в кинетической теории газов давле­
ние, объем, температура изучаемых тел мысленно заме-

— 230 -

пяются механическим движением твердых, чрезвычайно-ма­
лых частиц-молекул газа; это движение можно последовать
при помощи раньше выработанных методов механики; а
через полученные таким путем выводы удается овладеть и
свойствами газов, потому что «подставляемое» под них свя­
зано с ними постоянной, определенной связью, и можно по
одной из этих двух сторон делать точные заключения о дру­
гой, или обратно.
На подстановке основаны все житейские, научные и фило­
софские объяснения. Чтобы отчетливее представить сущность
и смысл этого метода, мы ближе рассмотрим один-два типич­
ных .случая развивающейся и углубляющейся научной под­
становки.
Солнце мы наблюдаем, обыкновенно, в виде блестящего
желтоватого круга на голубом поле. Это — чисто зритель­
ный образ; и если уже дикари считают солнце твердым те­
лом, то это бессознательная подстановка элементов твердости,
воспринимаемых осязанием, под элементы цвета и формы
воспринимаемые зрением.
Весьма рано, повидимому, еще до зарождения научной
астрономии, люди стали догадываться, что солнце — не пло­
ский круг, каким кажется глазу, а шар. Если в опыте дан
круг без теней, а его признают шаром, это — конечно, не
что иное, как новая подстановка, изменяющая наблюдаемый
комплекс и заменяющая его иным, новым.
Но все же и в первом, и во втором случае подстановка!
держится так близко к непосредственному опыту, что ее
можно без чрезмерной натяжки признавать за простое «до­
полнение» данного факта, за «присоединение» к наличным
элементам еще других, превращающее только видимый круг
в мысленно-осязаемый шар. Но когда выступает па сцену
точная астрономическая теория, сущность метода обнаружи­
вается гораздо резче и определеннее.
Для современной науки солнце есть сферическая масса
газообразных и жидких тел, занимающая прост])аііство в
1 миллоп 300 тысяч километров в диаметре. Очевидно, что
здесь непосредственный опыт и астрономическая подстановка.,
с ним связанная, прямо несоизмеримы, и сводить дело к про­
стому дополнению живого образа новыми элементами было
бы смешно: это все равно, что к одной печатной букве «при­
соединять» библиотеку в миллион томов или к конфетной
картин ке — Лу врежу ю галлерею.
Солнце, каким его принимает астрономия, не может быть
воспринято человеком ни в каком индивидуальном впеча­
тлении, іпі в каком индивидуальном комплексе впечатле­
ний; более того, охватить его не в силах никакое, хотя бы

— 231

самое активное и пылкое воображение. Тем не менее, в астро­
номическом опыте оно является именно таким, а нс иным.
Это — один из примеров крайней недостаточности индиви­
дуалистического понимания опыта, его глубокого несо/гветствия с научным познанием. Может возникнуть вопрос, как
могла вообще создаться столь чудовищная и столь сверх­
индивидуальная п одстановка.
Путь к ней проложила подстановка техническая, осно­
ванная в данном случае на зрительных инструментах. Уже
труба Галилея увеличивала оптический образ более чем в
тысячу раз: ее «линейное» увеличение было 32, значит, уве­
личение поверхности, 32 X 32, было 1024; а между тем, кроме
количественного изменения, получалось еще более важное
качественное; папр., Венера из простой звезды с неопреде­
ленным очертанием превращалась в ясный серп, сходный с
серпом луны; солнце из чистого диска становилось диском
с пятнами, и т. под. Нынешние большие телескопы увеличи­
вают' изображения в миллионы раз (линейно во 1.000—2.000
раз, и даже несколько больше). Вычисление величин на­
блюдаемых тел продолжает дальше эту тенденцию, не счи­
таясь с индивидуальной ограниченностью восприятий и во­
ображения.
Техническая подстановка с особенной убедительностью
обнаруживает пам социальное происхождение физического
опыта. Вы видите простым глазом не очень яркую звезду
без мерцания е неопределенно-тусклым оттенком : планета
Сатурн. В телескопе перед вами выступает поражающе-стран­
ная, загадочная картина: светлый шар с полосами и пят­
нами, окруженный тремя или четырьмя плоскими кольцами
и несколькими постоянно сопутствующими звездочками. Вы­
считаете, что видите «то же самое», что и в первом случае,
а именно планету Сатурн. Однако, почему вы уверены в
этом? Если бы вместо телескопа вам подставили калейдоскоп,
вы увидели бы еще более оригинальные вещи; по это Вовсе
пе была бы «планета Сатурн». В чем у вас гарантия, что
телескоп дает истинное изображение предмета? В том, что
он устроен определенным образом, определенными техни­
ческими методами, что его стекла расположены так-то, вы­
литы в такой-то форме и отшлифованы по таким-то способам,
все это в зависимости от выработанных оптических и геоме­
трических посгроеішй, вычислений, расчетов. Словом, вся
гарантия «объективности» наблюдаемых вами при помощи
телескопа явлений заключается в той сумме планомерно-при­
мененного труда других людей, которая социально кристал­
лизовалась в этом инструменте; стоит этой гарантии нару­
шиться,— папр., если часть труда употреблена нецелее-)-

— 232 —

образно, в шлифовке, есть неточность, в вычислении поверх­
ностей ошибка, в оправе сделан выгиб, и т. под., — нару­
шается и объективность, вы видите то, чего нет; необходимо
новое применение труда, чтобы либо устранить искаженно
действительности, починив инструмент, либо из «неверных»
изображений извлечь истину путем вычисления поправок.
Но вернемся к рассмотрению той подстановки, которая
связана с физическим комплексом «солнце». Благодаря спек­
троскопу, установлен химический состав, если не солнца в
целом, то, по крайней мере, ого атмосферы. При разложении
светового луча призмою, темные линии в получающемся цве­
товом спектре показывают, через какие газы прошел этот
луч, прежде чем достиг спектроскопа. Таким способом иод
астрономический образ солнца подставляются уже химиче­
ские тела, элементы материи с определенными свойствами.
Для современной химии элементами являются атомы, раз­
личающиеся своим относительным весом, и в зависимости
от него — своим сродством и другими особенностями. Атоми­
стическая подстановка на место каждой наименьшей доступ­
ной еще нашим чувствам частицы вещества ставит неизме­
римо большое число свободно размещенных и движущихся
в пространстве почти бесконечно-малых атомов. Согласно вы­
числениям, основанным на механической теории теплоты,
средний размер атома — около одной сто-миллионной санти­
метра в диаметре, тогда как для нашего глаза ужо сотая
сантиметра, при обычных условиях, почти неразличимая ве­
личина. Теперь, если вы попробуете представить себе ко­
личество таких атомов в гигантской массе- солнца — получится
число, которое совершенно бесполезно называть, настолько
оно несоизмеримо с пределами нашего воображения. Все эти
атомы представляются в стремительном, изменчивом и разно­
образном движении, в сложных, запутанных взаимоотноше­
ниях. Вот что сделала подстановка из простого, устойчивого,
всем знакомого чувственного комплекса «солнце».
Но она идет дальше. Для нынешних теорий строения
материи каждый атом — целый мир еще меньших элементов,
еще более стремительных и хаотичных движений. Он заклю­
чает в себе от тысячи до ста тысяч, и даже больше, электро­
нов— «атомов электричества» — находящих внутри его та­
кой же простор, как планеты в пространстве солнечной си­
стемы: несмотря на огромное число электронов, объем, ими
заполненный, в десятки миллиардов раз меньше незаполнен­
ной части объема. Они мчатся со скоростями в десятки тысяч
раз большими, чем скорость пушечного ядра, сталкиваясь
и меняя линию пути несчетное множество раз в секунду.

— 233 —

Это — бурный океан сил и напряжений, целое царстве сти­
хийной борьбы активностей, заключенное в бесконечно-малом.
Мн сказали, что электрон есть атом электричества. Но
что такое электричество? Оно но представляет особого типа
чувственных восприятий, как свет, или теплота, или звук,
для которых существуют особые, отдельные органы чувств.
Электричество наблюдается в самых различных формах, по
ни в какой из них специально. Наир., электрическая искра
не есть, собственно, «электричество», а вызванный электри­
ческой энергией комплекс действий тепловых, световых, зву­
ковых, механических, даже химических. Слово «электриче­
ство» выражает именно связь и зависимость целого ряда по­
добных чувственных явлений. Когда говорят, что такое-то
тело «обладает электрическим зарядом», это означает по что
иное, как возможность известными способами сделать это
тело техническим источником явлений искры или притяже­
нии« и отталкивания или химических реакций или намагни­
чиванья и т. под. Электрон есть наименьшая реальная ве­
личина такого заряда; т.-е., чтобы конкретно попять «элек­
трон», надо подставить техническую возможность всех этих
явлений, в соответственно - малых размерах. Рассматривая
солнце как исполинский поток сгруппированных в атомы
электронов, мы должны, следовательно, выполнить еще эту
подстановку, до сих пор — последнюю для выбранного нами
примера.
і
Возьмем теперь другую иллюстрацию. Луч света; — ком­
плекс, сравнительно, несложный, очень правильный, с весьма
устойчивой закономерностью, которая была установлена еще
весьма давно; а именно: прямолинейный путь, сила, убы­
вающая пропорционально квадрату расстояния, отражение,
подобное отражению упругих тел при ударе, и пр. Можно
сказать, что это комплекс, для нас, в нашем опыте довольно
высоко организованный, элементы которого прочно и стройно
связаны между собою. Зато и сделать с ним, в этом ого виде,
можно сравнительно немного. Чтобы овладеть им полнее,
использовать его в своих целях совершеннее, научная мысль
вынуждена была объяснить его, прибегнуть к подстановке.
Исаак Ньютон представлял свет, как поток особых ато­
мов, выбрасываемых во все стороны светящимся 'голом, и
вызывающих своими ударами о сетчатку глаза ощущение
света. И здесь, как в предыдущем случае, комплекс из не­
большого числа устойчиво объединенных элементов был за­
менен комплексом более богатым элементами, но меноѳ связ­
ным, Этого, однако, оказалось недостаточно: достигалось
объяснение некоторых, но не всех оптических явлений. Гюй-

— 234 —

гене, Френель, Юнг, выработали иную, несравненно более
сложную подстановку в виде теории волн светового эфира.
По этой теории сущность света составляют колебания
эфирной среды, волнообразно распространяющиеся из каждой,
светящейся точки. При этом каждая колеблющаяся частица
эфира в свою очередь становится источником таких же волн,
идущих от нее во все стороны, так что процесс бесконечно
усложняется: по мере того, как свет из первоначального
центра идет дальше и дальше, каждая точка вселенной ста­
новится источником таких же, лишь все более слабых дви­
жений, превращается в производный световой центр. Перво­
начальные и производные волны соединяются, сталкиваются,
частью усиливают, частью уничтожают друг друга; свето­
вой луч это линия, по которой различные колебания соеди­
няются так, что усиливают друг друга. Под световой луч—
явление простое и геометрически-правильпое—подставляется
стихийная борьба бесконечного числа иных, более слож­
ных и мепеее правильных движений. Но таким путем
было достигнуто гораздо более глубокое понимание свето­
вых процессов, боргее полное их подчинение трудовым це­
лям человечества: удалось объяснить факта интерференции,
при которой сложение света со светом может давать в резуль­
тате темноту, диффракции, при которой луч света огибает'
темное тело, поляризации, своеобразно изменяющей свойства
лучей, и т. под. В результате более точного знания получи­
лось немало практических применений, не только в науч­
ной технике — в устройстве оптических инструментов, в
методах минералогии с кристаллографией, затем в фотог])афи.и, и пр., — но также в технике чисто промышленной, как
напр., применение поляризационных аппаратов в сахарном
и разных химических производствах для исследования ра­
створов.
1
В настоящее время получает господство электромагнит­
ная теория света Максуэлля—Герца. В пей подстановка иная,
притом еще более сложная и менее определенная ; вместо
простых механических колебаний частиц эфирной среды при­
нимаются волнообразные .изменения электрических и магнит­
ных ее свойств. Это сводится к подстановке различных ком­
плексов, зрительных, тепловых, механических, химических,,
в виде которых воспринимается электрическая энергия. Та
же бесконечность минимальных, сплетающихся движений,
но каждое из них представляет гораздо большую сумму бо­
лее разнообразных элементов.
Так развертывается процесс подстановки, проникая
дальше и дальше в глубину явлений. Мы видим, что на
место комплексов более Простах, более определенных и

— 235 —

устойчивых, он ставит все более сложные, более богатые
элементами, по менее определенные, менее связные от мень­
шего и более организованного содержания к большему, но
менее организованному. Чем объясняется такое направление?
Можно ли считать его типичным и постоянным'?
Вопросы эти легко разрешать, если мы станом на тру­
довую точку зрения и будем рассматривать знание, как
продукт усилий, как результат борьбы с природой. Тогда
нам станет ясно, что производство знания, как и проивводство всяких других продуктов, может совершаться тем
успешнее, чем богаче материал, с которым приходится иметь
дело, и чем меньше сопротивления он оказывает его обра­
ботке. Применим эти выводы к методу подстановки, и нам
станет понятно, что он вообще стремится заменять меньшее
содержание большим, допускающим более комбинаций для
познания, так что материал для обработки будет’ богаче,—
и в то же время заменять комплексы более прочные, более
стройно организованные — менее устойчивыми, менее орга­
низованными, при чем сопротивление для обрабатывающей
деятельности мышления будет меньше.
Так, в нашем последнем примере, луч света ость явле­
ние настолько само по себе определенное, настолько прочно
организовавшееся в нашем опыте, что взяв его таким, как
оно есть в пашей обычной, чувственной действительности,
мы мало что можем с ним сделать. Мы, конечно, «опишем»
его и «констатируем» его прямолинейный путь, и другие
свойства; но никогда в этих рамках мы по сумеем пред­
усмотреть и попять того факта, что при известных условиях
свет в соединении со светом дает темноту. Это будет- для
нас непостижимым и голым противоречием, ибо тот устой­
чиво-закономерный комплекс, каким нам представляется сам
по себе луч света, неспособен изменяться от простого соче­
тания с другим лучом, ни том более уничтожиться вместо
с ним. Вывести из противоречия может только целесообраз­
ная подстановка, которая заменит материал бедный комби­
нациями и лишенный гибкости иным, более богатым и пла­
стичным. Таким материалом и являются волнообразные дви­
жения; они дают несравненно более разнообразные сочета­
ния, с самыми различными результатами. Две одинаковых
волны, соединяясь, могут и усиливать, и ослаблять друг
друга, смотря по тому, насколько они совпадают; они со­
вершенно уничтожаются обе, если подъем одной волны
вполне сливается с понижением другой, и обратно. Благо­
даря этому, если мы замещаем световые явления волнообраз­
ными процессами, то получаем и такой случай-, когда свет
ослабляется пли уничтожается светом же; задача рошена.

— 286 —

создается учение об интерференции со многими важными и
практичоски-полезтями выводами.
Аналогичным образом от известной всем прямолиней­
ности лучей нет никакого прямого пути к установленному
позже факту некоторого их загибания около краев непро­
зрачных тел. Другое дело — волны с их разливающимся в
пространстве движением : относительно них и на опыте можно
наблюдать, и теоретически нетрудно представить явление
обхода, огибания препятствий, тем более значительного, чем
больше длина волн. Здесь опять меньшая устойчивость и
определенность, более расплывающийся характер подста­
вляемого содержания оказывается выгодным для познания.
Но следует ли принять найденную тенденцию за постоян­
ное и безусловное правило подстановки? Та же трудовая
точка зрения выясняет, что нет: это только общее правило
и общая тенденция; по в отдельных случаях успешность
усилий может зависеть от иных условий. Напр., пусть надо
исследовать явления с весьма богатым и мало устойчивым
содержанием, по для которого просто еще не выработаны
подходящие методы. Тогда нередко приходится подставлять
содержание более бедное и более организовашюе, но спо­
собы обработки которого нам лучше знакомы.
Так, при нынешнем состоянии психиатрии, понимание
душевных болезней и отыскание приемов борьбы с ними
лишь в слабой степени достигается выяснением психики
больного, его ощущений, представлений, эмоций, волевых
мотивов, хотя все это образует и чрезвычайно сложные
комплексы, допускающие массу комбинаций, и притом не
прочло организованные, мало консервативные. Мы еще не
умеем уверенно и целесообразно оперировать с ними, а по­
тому должны искать опоры в такой подстановке, где мате­
риал поддается уже изученным и привычным для нас спо­
собам познавательной организации. Для этого служат физио­
логические процессы мозга. Врач констатировал, напр., ма­
ниакальное возбуждение с его бурным потоком образов, чув­
ствований, импульсов. Он принимает, что в основе всего этого
лежит гиперемия мозга (чрезмерный приток крови). Без со­
мнения, гиперемия мозга представляет и меньший, и менее
гибкий материал для познания, чем психическая картина
маний,—но цмѳет зато одно неоцененное преимущество:
врач ее лучше понимает и знает, что с ней делать. Этим
пока и решается вопрос о целесообразной подстановке. —
Но когда и собственно психологические методы выйдут из
своего отсталого состояния, приобретут надлежащую точ­
ность и определенность, тогда врач не будет останавливаться
на мысли о гиперемии мозга: анализ психических комплек­

— 237 —

сов сознания и подсознания поведет к гораздо более ясному
пониманию болезни, гораздо более решительной и планомер­
ной борьбе с нею. Тогда окажется выгодной обратная, более
типичная подстановка,— более сложных и менее определен­
ных переживаний психики под физиологическую жизнь мозга.
Мы признали, что новое миропонимание должно бытъ по­
строено на основе социально-трудовой причинности, которая
всякий процесс природы рассматривает как технический
источник других процессов для коллектива в его практике
и мышлении. В то же время мы нашли, что стройная и це­
лостная организация опыта может быть достигнута лишь
путем подстановки. Не означает ли это, что два различных
метода должны применяться для одной цели?
В действительности, именно теперь эти два метода, сво­
дятся к одному: новая форма причинной связи становится
основой и объяснением подстановки. Это легко видеть па
простом их сопоставлении.
Начнем с научно-технической подстановки. Оптика го­
ворит, что белый луч есть сумма цветных лучей спектра,
на которые он может быть разлажен призмою, и из которых
вновь может быть получен собирательным стеклом или во­
гнутым зеркалом. Эта подстановка есіъ в то же время самый
несомненный случай новой причинности : белый луч в прак­
тике человечества оказывается техническим источником цвет­
ных лучей, или обратно; это —одна и та же сумма энергии,
меняющая свой вид. Но такое же соотношение нетрудно уста­
новить и для теоретической подстановки, напр., для колеба­
тельной теории света.
В самой оптике вы одинаково часто встретите два раз­
личных выражения этой теории : «свет есть волнообразное
движение в эфире», и — «световые явления вызываются,
обусловливаются волнообразными движениями в эфире». Пер­
вое выражение соответствует подстановке, второе — причин­
ности, между тем объективный смысл обоих одинаковый.
Световые явления существуют в непосредственном опыте
людей, — и весьма непохожи на те колебания частиц эфира
или его электрических и магнитных состояний, которые под­
ставляются теорией. Колебания эти существуют за пределами
непосредственного опыта, ибо их никто не видел и, вероятно,
не увидит, — существуют в опыте косвенном, продолженном,
но также вполне объективно ; т.-е., они обладают общезначи­
мостью, о чем свидетельствует живая практика, на них осно­
ванная, научное предвиденье и целесообразные расчеты,
опирающиеся на них. Если так, то всего проще и всего есте­
ственнее принять, что волны эфира являются причиной ИЛИ
источником световых процессов таким же образом, как со­

— 238 —

единенные вместе цветные лучи —источником белого луча;
другими словами, что это одна и та же сумма энергии «в
двух разных видах. Тогда все затруднения подстановки
исчезают, се логическая противоречивость, а именно при­
знание тожества разнородных вещей, находит свое разреше­
ние: волны эфира, протекающие в области продолженного,
косвенного опыта, превращаются в сфере прямого, непосред­
ственного опыта в световые процессы, — переходят в них,
как вообще энергия, меняющая формы.
Физиология органов чувств и приводит именно к такому
выводу. Опа учит, что волны эфира являются причиной
зрительных впечатлений получаемых организмом. Зритель­
ные же впечатления или восприятия — это зрительные эле­
менты в субъективной или психической связи, т.-е. орга­
низованные индивидуально, как их только и может органи­
зовать отдельное существо, человек или животное. Челове­
чество же в своем труде и общении, обмениваясь восприя­
тиями, взаимно их контролируя и таким способом социально
их организуя, вырабатывает свой объективный зрительный
мир, физический опыт в цветах и видимых глазом «формах ;
это и есть сумма, световых физических явлений. Следова­
тельно, надо принять, что если зрительные элементы имеют
причиной волны эфира, то и все световые процессы, которые
состоят из этих элементов в объективной связи, также суть
следствия колебаний эфира, т.-е. превращенная форма их
энергии в практике человечества. Подстановка свелась к
причинности *).
(
Самый важный случай подстановки, над которым по­
стоянно бьется современная философия, эго отношение мозга
и сознания. Мозг есть физический, объективный комплекс
в ряду других физических тел; с тех пор, как известна его
роль в организме, под него научно подставляют процессы
сознания, психический опыт личности. Возможно ли здесь
установить ту же связь причины — следствия? Философыиндивидуалисты страшно запутали этот вопрос и сделали
его совершенно метафизическим. Между тем и это вопрос
наилучшего способа связывать факты; ои оказывается про­
стым и легко разрешимым, если мы сравним этот менее вы*) Эго относится, конечно, по ко всякой подстановке, а только к тем
объяснительным се формам, которые вырабатываются наукою. Различные виды
обыденной подстановки сюда не подходят,—например, когда под слова собесед­
ника мы подставляем переживания, объективные и субъективные, пли под ма­
териальную оболочку книги—совокупность идей, в ней выраженных. Подста­
новка зарождалась независимо от причинности, и только в новейшую эпоху,
когда происходит сближение разных методов, опа может быть связана о при­
чинностью, может быть ей подчинена.

— 239 —

жненпый случай подстановки с другими, напр., с объяспителыгііми теориями физики — с той же теорией света, уче­
нием об атомном и внутри-атомном строении материи, меха­
нической теорией теплоты, и тому под. Сходство метода при
сравнении окажется полным. '
В самом деле, ,и там и здесь явление, под которое вы­
полняется подстановка, лежщг в области непосредственного,
прямого опыта, а то, что подставляется, — в области /опыта
косвенного, продолженного. Мозг человека, так или иначе,
доступов восприятию других людей, как доступен свет, ма­
терия, теплота; напротив, психика человека восприятию
других людей недоступна, как недоступны эфирные волны,
атомы и их внутренняя жизнь, тепловые колебания частиц,
и проч. И Здесь, и там [подставляемое характеризуется не­
сравненно большим богатством содержания по сравнению с
тем, что им замещается, но также меньшей устойчивостью
и определенностью, низшей ступенью организованности :
мозг — измеримое, точно органическое тело, изменяющееся
в строгой физической, химической, биологической законо­
мерности, тогда как процессы сознания не имеют точных
границ и протекают в прихотливой связи ассоциаций. Оче­
видно, нет никаких препятствий к тому, чтобы применить
ко всем этим случаям одинаковый способ понимания. Что
тогда получается?
Если свет есть волнообразное колебание эфира в той пре­
вращенной форме, в какой оно воспринимается нашими чув­
ствами, если материя представляет комплекс электрических
процессов, и в равным образом превращенном виде, то мозг
с его физиологической жизнью оказывается тою же психи­
кой в том превращенном виде, как она воспринимается
людьми в их физическом опыте. С точки зрения причинной
связи — это одна и та же сумма энергии в двух ее фазах,
принадлежащих к разным областям опыта.
Такая идея кажется с первого взгляда странной, благо­
даря обывательской привычке, укрепленной еще прежними
философами,—привычке целой пропастью разделять «пси­
хику» и «материю», как вощи абсолютно разнородные, совер­
шенно несоизмеримые. Но мы уже видели, что в действи­
тельности столь абсолютного различия нет, и что даже эле­
менты опыта в обоих «мирах» одци и те же, только в разной
•связи. Если тот невообразимо быстрый поток атомных и
внутри-атомных движений, который составляет основу ма­
терий, выступает в нашем обычном опыте, как устойчивое
«вещество», то почему живой поток психических процессов
по мот' бы выступать в этом же entire, как организованная
ткань «мозга»?

— 240 —

При этом устраняется и га непереходимая граница, ко­
торую старые мировоззрения создавали между «мертвой» или
неорганической и «живой» или организованной природою,
считая первую абсолютно безжизненной, чуждую всякой
организации. В сущности, этот обыденный взгляд противо­
речит технической очевидности : жизнь постоянно поддержи­
вается за счет материалов неорганической природы:, мертвое
вещество, усваиваясь организмами, реально оказывается спо­
собным к жизни. Теперь же мы видим, что и теоретически —
способ понимания, способ объяснения здесь и там один и
тог же. Чтобы понять и предусмотреть проявления актив­
ности других людей и животных, шт под их тела подста­
вляем текучую психику большей или меньшей сложности.
Чтобы разгадать тайны мертвой природы и предвидеть ее
стихийные изменения, мы под ее вещества и силы подста­
вляем иные процессы, гигантской сложности, но низшей
организованности. Это единство метода и есть познаватель­
ное единство бытия.
F. Картина мира.

Всеобщая подстановка впервые позволяет выработать
стройную, непрерывно-целостную картину мира, « свободную
от познавательных скачков и противоречий.
Вселенная представляется нам, как бесконечный поток,
организующейся активности. Эфир электрических и свето­
вых волн является, вероятно, той первичной мировой сре­
дою, из которой кристаллизовалась материя с ее силами, а
затем и жизнь. Эту первооснову вселенной -Падо понимать,
как хаотическую массу элементов, бесконечно-малой оргаиизовашюсти. Оттого эфир не оказывает почти никакого,
вернее, оказывает бесконечно - малое сопротивление всяким
движениям, которые в нем совершаются : Оттого он пассивно
подчиняется им, перенося их на беспредельные пространства.
Ибо организованность выражается, прежде всего, в сопроти­
влении воздействиям.
Неорганическая материя с ее .впутри-атомной и между­
атомной энергией представляет более высокую ступень. Здесь
организация элементов имеется ужо налицо, но в примитив­
ных, низших формах. Они обладают большей или меньшей
устойчивостью, обнаруживают сопротивление внешним воз­
действиям, не более. В них незаметно тенденции завоевать
окружающую среду, усваивать ее материал и прогрессиро­
вать за счет него. Разрушаемые внешними силами, они не
восстановляюгся собственной активностью, как это наблю­
дается в живых организмах. Какой-нибудь алмаз или кусок

— 241 —

платины способен сохраняться десятки, сотни тысяч лет, но>
только сохраняться: он не вырастет, не размножится.
Впрочем, и эти черты отсутствуют не абсолютно. Их
удается найти при известных условиях у кристаллов, по
крайней мере, в зародышевом виде, — так что и в этом от­
ношении переход к царству жизни не представляет скачка,
не нарушает последовательности.
Жизнь есть высший тип явлений вселенной, тип завоева­
тельно-прогрессивный. Она в свою очередь представляет ряд
различных ступеней организации, от простейшей клетки,’
микроскопической или даже за-микроскоиической модеры,'
до человеческого организма, колонии, образованной из многих
триллионов гораздо более сложных дифференцированных
клеток. Здесь перед нами лестница развития психических
комплексов, от примитивных ассоциаций ощущений, свой­
ственных каким-нибудь амебам, до сложнейшего психиче­
ского опыта людей, разные ступени индивидуальной органи­
зации элементов.
Высшим пределом лестницы является для нас человече­
ский коллектив, в наше время уже многомиллионная система,
составленная из индивидуумов. В труде и познании выра­
батывает человечество свою «действительность», свой объек­
тивный опыт с его строгой закономерностью, с его стройной
организацией. Практика великого социального организма есть
не что иное, как миростроительство, по выражению покой­
ного рабочего-философа, о котором я не раз говорил. Этот
построенный и дальше строящийся мир, область побежден­
ных работой и мыслью стихий, царство социально-органи­
зованных элементов вселенной, есть наиболее грандиозное и
совершенное, какое мы знаем, воплощение жизни в природе.
Такова наша картина мира. : непрерывный ряд форм орга­
низации элементов, форм, развивающихся в борьбе и взаимо­
действии, без начала в прошлом, без копца в будущем.
Эмпириомонизм есть социально-трудовое миропонимание.
В этом его сущность и его единство, отсюда вытекают все
его отличительные особенности.
1. Новая форма причинной связи — социально-техниче­
ская. На основе машинного производства с его многообраз­
ными превращениями сил складывается такая точка зрения,
согласно которой всякое данное явление представляет для.
коллектива в его практике технический источник других
явлений. Это соотношение становится типом и моделью связи
причин с их следствиями. Причина и следствие — одна и
та же сумма энергии в двух последовательных фазах; они
равны и принадлежат к одному непрерывному процессу в
труде или опыте коллектива.
Философия живого опыта.

16

— -42 —

2. Новое понимание элементов опыта, чувственно-трудо­
вое. Они—продукт социального усилия, в работе или в мы­
шленьи ; они обособляются в зависимости от практических
потребностей, развиваются и накопляются; с ростом и усложне­
нием системы труда. Как опыт в целом, так и каждый его
элемент есть одновременно стихийное сопротивление и целе­
сообразная активность, чувственный материал в кристалле
труда.
3. Устранение отвлеченного фетишизма из философских
понятий объективности и субъективности. Объективным в
опыте , и мышленьи является социально-согласованное или,
что то же, социально-организованное. Таким образом физиче­
ский опыт, который объективен, есть опыт социально-организованный ; напротив, опыт психический, с его субъектив­
ным характером, есть лишь организованный индивидуально.
Это разные ступени организации опыта, между которыми су­
ществует непрерывность переходов.
4. Учение о социоморфизме мышления. Основу для мето­
дов познавательных дают методы практические. Источником
и моделью для связи понятий в познании служит связь эле­
ментов техники в производстве и экономическая связь между
людьми. Этот факт обычно маскируется разными формами
фетишизма, а также теми вариациями, комбинированием,
усложнением, упрощением, которым подвергаются практи­
ческие соотношения, преобразуясь в схемы познания. Но при
достаточном анализе социально-трудовой генезис этих схем
всегда может быть обнаружен.
5. Теория всеобщей подстановки. Схема подстановки про­
изошла из отношения между высказываниями с одной сто­
роны, и их содержанием с другой, между символами и тем.
что символизируется. Метод подстановки применяется неогра­
ниченно широко, но до сих пор не сознательно и бессистемно.
В науке общая тенденция подстановки, ясно выступающая в
разных объяснительных теориях, направлена к замене мень­
шего и более организованного материала опыта более бога­
тым и слабее организованным, т.-е. дающим большую сумму
комбинаций и легче поддающимся обработке. В своей науч­
ной форме подстановка должна быть сведена к социально­
трудовой причинности ; так, если под световые процессы под­
ставляются волны эфира, то свет надо рассматривать, как
следствие этих волн,—как превращенную форму их энергии
в нашем непосредственном опыте.
6. Такое же соотношение следует установить между
физиологическими процессами мозга и подставляемыми под
них психическими явлениями : та сумма энергии, которая в
опыте косвенном, продолженном является психикой, в н?-

— 243 —

посредственном физическом опыте превращается для других
людей в физиологические изменения мозга. Тогда создается
непрерывность подстановки по всей линии опыта, приводя­
щая к монистической картине мира.
7. Эта картина представляет нам вселенную, как непре­
рывную цепь развития форм, переходящих путем борьбы и
взаимодействия от низших ступеней организованности к выс­
шим. Идеальным началом этой мировой цепи прогресса была
бы полная неорганизованность, чистый хаос элементов все­
ленной, которого, однако, реально мыслить невозможно. Выс­
шая до сих пор достигнутая ступень — человеческий кол­
лектив с его объективно-закономерной организацией опыта,
которую он вырабатываеФ в своем труде — миростроительстве.

3 Л К л Ю Ч Е И И Е.
Наука будущего.
Всякая организация таковой является именно постольку,
поскольку она. едина и целостна. Это для нее необходимое
условие жизнеспособности. Оно относится и к познанию, раз
мы признали, что познание представляет организацию опыта.
Поэтому познание всегда тяготеет к единству, к монизму.
Способы же, которыми осуществлялась монистическая тен­
денция, были различны в истории человечества.
Первыми были, как мк знаем, религиозные мировоззре­
ния. Они возникли и получили господство в эпоху еще сла­
бого разделения труда в обществе,—благодаря этому, пе за­
ключали в себе сколько-нибудь значительной специализа­
ции, отличались простотой и цельностью. Весь материал
опыта группировался вокруг цепи авторитетов, как их за­
веты или откровения; методы были недиферепцировалы и
по существу сводились к авторитарной причинности ; един­
ство построения достигалось в развитых религиях путем
централизации авторитета в образе верховного божества.
В меновой социальной системе широкое, все более углуб­
ляющееся разделение труда имеет своим результатом дробле­
ние общественного опыта и специализацию знаний. Науки
технические прямо соответствуют разным отраслям производ­
ства, наир., агрономия—земледелию, разные отрасли техно­
логии, прикладной механики—разным областям индустрии.
Науки «абстрактные» — математические, естественные, со­
циальные—применяются, правда, каждая во многих отра­
слях одновременно, математика, напр., во всех; астрономия,
16*

— 244 -

поскольку она дает разделение времени и ориентировку в.
пространстве — тоже во всех; зоология — в рыбной ловле,
охоте, скотоводстве, также в земледелии, поскольку прихо­
дится изучать вред?іых и полезных для пего животных, и
т. под. Но каждая из этих общих наук сама зато становится
особой специальностью, вырабатывает свою особую технику,
свои особые методы, и резко отграничивается от других на­
учных, а тем более от технических специальностей. В наше
время именно здесь и выступает самый законченный тип спе­
циалиста, человека с узким, односторонним опытом, рутин­
ными методами, полным непониманием природы и жизни в
целом.
Специализация—необходимый этап в развитии труда и
познания. Благодаря ей, в каждой сфере опыта может на­
копляться все возрастающее количество материала, а методы
достигают немыслимого раньше совершенства и тонкости.
Суживая поле работы для отдельного человека, она позво­
ляет гораздо лучше и полнее овладеть этим полем. Но, как
всякое жизненное приспособление, она. заключает в себе и
элемента неприспособленности. Ее недостатки обнаружива­
ются все резче с ее развитием, и уже в наше время стано­
вится очевидной необходимость преодолеть ее, при чем на­
мечаются также и пути к этому преодолению.
Специализация стоит в противоречии с тенденцией к
единству познания. Она разрывает опыт на части, из кото­
рых каждая организуется самостоятельно. В результате по­
лучаются два отрицательных явления огромной важности,
характерные для современной пауки : чрезмерное нагроможде­
ние материала и разнородность приемов познания.
Накопление материала в каждой специальной пауке те­
перь так велико, что овладеть ею можно только ценою дол­
гих лет изучения,, иногда же для этого мало бывает, при
обычных способностях, целой человеческой жизди. Чрезвы­
чайно редко случается, чтобы один ученый смог работать в
двух-трех специальностях; чаще всего они всецело замы­
каются, каждый в своей отрасли, а вне ее становятся самыми
неприспособленными, самыми ограниченными людьми.
Эта замкнутость и ограниченность поддерживает, закре­
пляет, усиливает расхождение научных методов. Всякая спе­
циальность вырабатывает при своем обособлении от дру­
гих свои отдельные методы,—иначе она и не могла бы обо­
собиться; в дальнейшем же она и развивает их односто­
ронне, все более удаляясь от приемов и точек зрения, раз­
виваемых другими отраслями. Это выгодно для непрерывного
совершенствования в мелочах, но очень сильно затрудняет
всякий прогресс в основах, в принципах данной науки.

— 245 —

Создается крайний консерватизм специальности или лфилистерство специальности», по выражению Маха, профессио­
нальная тупость, в силу которой величайшие открытия по­
следних веков наибольшее сопротивление встречали обыкно­
венно со стороны официальных представителей той же от­
расли знания. Примеров можно было бы привести сколько
угодно. Стоит только вспомнить, с каким презрительным
равнодушием отнеслись ученые физики к гениальной идее
Роберта Майера—закону сохранения энергии, когда эта идея
■была впервые им формулирована; или какую ожесточенную
борьбу пришлось вынести в прошлом веке принципу развития
животных и растительных форм. Затем, когда открытое, на­
конец, усваивалось массою специалистов, они, конечно, с
успехом его применяли дальше и совершенствовали его част­
ности, нисколько не изменяя своему принципиальному кон­
серватизму, который они и проявляют вновь при следующем
перевороте в науке.
Если мы посмотрим ближе, как происходили и в чем
заключались эти перевороты, то увидим, что обыкновенно
это было именно нарушение границ специальности : какойнибудь прием, метод, точка зрения, уже раньше применяв­
шиеся в одной отрасли науки или производства, переноси­
лись в другую, и вызывали ее преобразование. Так, закон
сохранения энергии представлял точку зрения неразрушимо­
сти существующего, задолго введенную в химии Лавуазье,
а в философии знакомую уже древним, но только в 40-х го­
дах прошлого века примененную к явлениям и силам, из­
учаемыми физикой. А Лавуазье пришел к закону вечности
материи благодаря тому, что впервые систематически стал
пользоваться при химических исследованиях методом точ­
ного взвешивания, который давно был обычным в физике,
но и физикой был заимствован из техники горного дела и
ювелирной торговли, где так важно строгое определение
удельного веса горных пород, металлов и сплавов. Биоло­
гию Дарвин реформировал тем, что внесі в нее принцип борьбы
за существование, который взял из экономического учения
Мальтуса. Маркс для социальных наук применил диалек­
тику, метод раньше только философский. Величайшие успехи
физиологии были результатом физических и химических ме­
тодов, а современная психология в такой же мере опирается
на методы физиологические.
Все это ясно говорит нам и о возможности, и даже о не­
обходимости сближения, объединения разных научных ме­
тодов. а тем самым—преодоления специализации. Но пока
опа еще господствует, единство науки невозможно, социаль­
ный опыт остается раздробленным, неорганизованным в своем

— 246 —

целом. Из такого положения вещей и возникает потребность
в философии.
Философия есть не что иное, как именно стремление
съорганизовать во-едино опыт, раздробленный и разрозненный
силою специализации. В этом смысл и значение философии,
в этом ее историческая необходимость. Но в этом также ко­
ренное противоречие всякой философии, своеобразный, не­
разлучный с нею трагизм.
Социальный опыт раздроблен реально в самой челове­
ческой практике. Возможно ли философским построением
объединить, связать то, что разъединила действительность?
Объективно достигнуть этого невозможно; задача станет объ­
ективно выполнимой только тогда, когда изменится действи­
тельность, когда практика перестанет быть разорванной и
разрозненной, когда специализацию преодолеет сама жизнь.
Никакой силою мысли нельзя собрать и съорганизовать в жи­
вое целое куски разрезанного тела. Философия не может тво­
рить чудес,—а между тем разрешение поставленной перед
нею задачи с ее наличными средствами было бы именно
чудом.
Значит ли это, что философия бесплодна и бессильна?
Отнюдь нет. Она не может решить своей задачи в целом, по­
тому что общество и его оцыт неорганизованы в целом.
Но меновое общество все же не есть абсолютно-анархичная
система, и разделение труда не означает распадения со­
циального целого на совершенно отдельные единицы. Спе­
циализация преобладает над противоположной тенденцией,
борьба между хозяйствами и группами преобладает над их
связью,—но общение существует, специальности разграни­
чены не настолько, чтобы не иметь соприкосновения между
собою, коллективная организация опыта создается. Если бы
этого не было, то не могло бы быть и речи об обществе,—са­
мое это слово потеряло бы смысл.
Возьмем, напр., ремесленный строй конца Средних Ве­
ков с его чрезвычайно типичной и резкой специализацией.
Каждое ремесло было организовано отдельно и независимо
от других, слово «цех» до сих пор служит синонимом спе­
циальности. Однако, не случайно же цехи поддерживали
друг друга в борьбе со старыми аристократическими гиль­
диями — торговым патрициатом, не случайно получили
весьма сходное внутреннее строение, не случайно развивали
приблизительно одинаковые нравы. Практическая общность
интересов и опыта, очевидно, имелась. И действительно, как
ни разнообразна техника различных ремесленных отраслей,
все-такц немало сходного и в ее постоянно ручных прие­
мах, и в простоте орудий, и в мелких размерах произвол-

— 247 —

ства, и в целом ряде вытекающих отсюда отношений ме­
жду производителями. Эта общность находит себе выраже­
ние в сходных приемах мышления, верованьях, политиче­
ских взглядах, и т. под.
Историческая жизнь менового общества шла диалек­
тично, в настоящем значении этого термина : дробление
общественного человека и его собирание происходили рядом,
представляя две борющихся тенденции. Сначала господ­
ствует первая, подавляя вторую настолько, что совершенно
ее маскирует, делает незаметной для обыденного, неточ­
ного наблюдения. Затем усиливается вторая, мало-по-малу
оттесняя первую; и недалеко уже время полного поворота
в их взаимном соотношении.
Философия, следовательно, может в такой мере орга­
низовать обще-социальный опыт, в какой он реально свя­
зывается и объединяется самой жизнью. В этих пределах
объединяющие схемы философии будут объективны, за
этими пределами они неизбежно произвольны, имеют зна­
чение лишь для отдельных групп или школ, иногда даже
только личностей. Напр., во всей новой философии, до не­
мецкого классического идеализма включительно, опреде­
ленно проходит индивидуалистическая точка зрения,—цент­
ром активности, субъектом познания и нравственного долга
принимается отдельная человеческая единица. Это — для
тех эпох и для развивающейся буржуазно-капиталистической
системы объективное обобщение философии; оно и прини­
мается всеми, в жизни и в теории, как нечто само собой
разумеющееся. Напротив, какое-нибудь учение о монадах
или атомистика, или теория «вещей в себе», или принцип
творческого «я», которое «полагает не-я», все это относится
к области спорного и ненадежного, все это попытки индиви­
дуальные или, в лучшем случае, групповые, неспособные
охватить и организовать общественный опыт в его целом,
неспособные приобрести силу объективности, продукта
ограниченного опыта, которые только их творцам с последо­
вателями кажутся универсальной истиной. Но, как и вся­
кие организационные попытки, хотя частично достигающие
цели, это—материал для дальнейшей объединяющей работы.
Наиболее печальная судьба постигает философию и
философствующих тогда, когда сила специализации прямо
овладевает ими и создает тип цехового философа, «фили­
стера своей специальности». Это—сплошное противоречие,
один из самых нелепых результатов дробления человека.
Философия существует именно для того, чтобы организовать
в одно целое разрозненные части опыта, восстановлять ту
связь, которая нарушена разделением труда с порождаемой

248 —

им профессиональной узостью,—и вот она сама становится
такой же оторванной частью, особой отраслью в разделении
труда, со своей собственной—и еще какой!—профессиональ­
ной узостью. Получается человек кабинета и библиотеки,
который, конечно, и может организовать только то, что у
него есть, а именно, опыт своего кабинета и своей библио­
теки, бесконечно-малую и самую неважную долю того гигант­
ского материала, с которым должна иметь дело настоящая
философия. Прочитывается сто или тысяча философских
книг, взятых вне той действительности, которая их поро­
дила, вне их интересов, усилий, социальной борьбы, кото­
рые в них отразились,—консервированные холодные трупы
пережитого другими людьми опыта ; эти трупы анатомиру­
ются, схоластически исследуются, режутся в мелкие куски,
при чем верхом мудрости признается наилучшее расщеп­
ление волоска на четыре части ; потом из обрывков и обрез­
ков сшивается новая книга, которая, естественно, также
обладает всеми свойствами трупов, кроме одного : того, что
они были когда-то живыми телами. Такова философия истин­
ных специалистов, которых большинство, особенно на ка­
федрах университетов. С философией, как социально- исто­
рическим явлением, как общественной формой мировоззре­
ния, они не имеют ничего общего, кроме терминологии.
Еще у Фейербаха они вызвали саркастическое замечание,
что первый признак настоящего философа—это не быть
профессором философии.
Что касается великих мастеров философии, то они были
обыкновенно энциклопедистами знаний своего времени, а
многие из них, кроме того, людьми практической жизни и
борьбы. Понятно, что такие люди могли пытаться, если не
с полным объективным урпехом, то с пользою для развития
мысли человечества, организовать его опыт .в целом. Но
чем дальше шла специализация со своим нагромождением
материала и расхождением методов, тем труднее становилось
для отдельной личности, какой бы гениальной она ни была,
энциклопедически овладевать знаниями своего времени. Фи­
лософия. не как занятие цеховых специалистов, а как дей­
ствительное обобщение социального опыта, сделалась бы.
в конце-концов, прямо невозможной, если бы новые силы
жизни нс принесли поворота в развитии.
Исходный пункт этого поворота лежит в трудовой прак­
тике, а именно : в машинном производстве.
Машинное производство возникло из мануфактуры, ко­
торая довела до крайности специализацию труда. Мануфак­
тура разбила работу па такие мелкие, такие элементарные
операции, что работники их выполняющие, свелись к роли

— 249 —
-живых машин. Зато этим и была подготовлена передача
дробных частей работы настоящим, мертвым машинам,—ибо
для выполнения ряда простых движений построить машину
уже тіе Трудно. Но когда это было сделано, то оказалось,
что специализация с людей переходит на машины.
Работа при машинах сближает разные виды труда, и
притом тем полнее и глубже, чем дальше идет развитие
техники. Как бы ни были различны производимые продукты,
в содержании трудового опыта производителей тут много
общего. Одинаково основное отношение к машине, сходен
преобладающий характер усилий, какие требуются от работ­
ника : управление машиною, контролъ над ее движениями,
вмешательство по мере надобности, следовательно, внима­
ние, обсуждение, соображение. Физические же воздействия
на машину, которые наиболее различны, представляют лишь
менее значительную долю в общей сумме трудовых пережи­
ваний, и притом долю, которая все уменьшается по мере со­
вершенствованья машин, их приближения и перехода і.
типу автоматических механизмов, всецело снимающих с ра­
ботника собственно механическую сторону его функций.
На низших ступенях машинного производства остается
еще весьма резким различие между исполнительским тру­
дом простого рабочего и организаторским трудом ученого
специалиста - инженера. По мере усложнения и совершен­
ствования машин это различие уменьшается. Уже авто­
матические механизмы требуют от рабочего такой интел­
лектуальной подготовки, которая далеко выходит за пре­
делы чисто-практических навыков. Рабочий должен понимать
механизм, с которым имеет дело, не только в тех частностях,
которые, так сказать, соприкасаются с его руками, но также
в общем и целом. Технический расчет, основанный на зна­
нии, если и не строго оформленном научном, то все ясе до­
статочно точном, занимает все более важное место в его
деятельности, и тогда, когда он просто управляет всей слож­
ной совокупностью движений машины, и особенно тогда,
когда небольшие нарушения, довольно частые в ходе по­
добных машин, требуют от него сознательно-инициативного,
планомерного, быстрого вмешательства.
Еще на более высокую ступень должно поднять работ­
ника распространение механизмов не только автоматических,
но и автоматически-регулирующихся. Этот тип машин, по­
видимому, будет составлять основу техники коллективизма;
теперь же он лишь намечается : при многих машинах, на­
чиная с паровых, • применяются регуляторы, механически
контролирующие ту или другую из их функций, и в случае
нарушений их исправляющие. Когда же такой метод дости­

— 250 —

гнет полного развития и господства, когда главным занятием
рабочего при машине будец наблюдение и сопоставление дан­
ных, сообщаемых аппаратами контрольными и регистрирую­
щими, общий надзор и управление аппаратами регулирую­
щими, все это, очевидно, уже при помощи соответственных
научных знаний,—то всякая качественная разница между
рабочим и инженером исчезнет, останется одна количествен­
ная разница в подготовке и опытности. Трудовой тип све­
дется, таким образом, к единству, самое глубокое из расхо­
ждений, порождаемых на практике специализацией, будет
устранено, разделение труда'перестанет быть дроблением че­
ловека!, а явится простым разделением усилий, направленных
на различные объекты, но по существу однородных.
Познание, выражая и отражая практику, следует за ее
прогрессом. Сближение специальностей происходит и здесь,
перенесение методов из одних отраслей в другие, отмеченное
нами, подготовляет выработку общих, объединяющих приемов
познания. Отрасли, прежде весьма далекие одна от другой,
сливаются вместе, как напр., в физике—учение о свете и
учение об электричестве ; а в недалеком будущем с ними
соединится, повидимому, так же тесно, учение о материи во­
обще ; да и сейчас уже, в сущности, вся физика и химия
образуют лишь отделы общей энергетики; психология нахо­
дится" на пути к слиянию' с физиологией, и т. под. Но все
это сближение происходит помимо всякого планомерного стре­
мления к нему ; оно не ставится, как задача научного раз­
вития. и встречает постоянно—пассивное, а очень нередко- даже активное сопротивление массы ученых специалистов.
И они по существу не могут поставить этой задачи, не
только в силу привычки к профессионально-цеховой замк­
нутости, но даже в силу реальных своих интересов: специ­
ализация связана для них с привилегированным положением,
она затрудняет доступ в их среду для народней массы, умень­
шает конкуренцию, поддерживает на высоком уровне их
заработки.
Напротив, рабочий класс, который на практике идет к
преодолению специализации, может и должен поставитъ ту
же задачу для научного познания : это для пего насущный
жизненный интерес, условие культурного подъема на выс­
шую ступень и возможности стать действительным хозяином
общественной жизни, без опеки цеховой интеллигенции.
Это — одна из важнейших потребностей той новой, пролетар­
ской культуры, которая теперь зарождается и намечается.
В каком же виде должно выработаться единство позна­
вательных методов, разрывающее рамки специальностей и
дающее целостную, гармонически-стройную организацию об-

— 251

щественного опыта? Наша точка зрения позволяет сделать
об этом определенное и достоверное предсказание.
Мы видели, что прогресс машинного производства при­
дает деятельности работника все более полно и ярко выра­
женный организаторский характер. Этому вполне соответ­
ствует исторические задачи класса в его целом : организа­
ционные задачи беспримерной широты и сложности. Пх раз­
решение не может быть случайным или стихийным, — но
неизбежно только планомерным и научным. А это предпола­
гает объединение всего организационного опыта человече­
ства в особую общую науку об организации. Такая наука
по самому существу своему должна оказаться универсальной.
В самом деле, вся человеческая активность имеет один
характер: это процессы организации. Техническая деятель­
ность организует элементы внешней природы в обществе;
познавательная и художественная — социальный опыт лю­
дей. Даже работа разрушительная представляет не что иное,
как борьбу разных организационных форм или тенденций.
Так, мы уже заметили, что война есть организационный
диалектический процесс, в котором каждая сторона относится
к другой так, как обыкновенно — к враждебным силам внеш­
ней природы, т.-е. стремится подчинить или парализовать
применением своей энергии, следовательно, вообще тоже1—
организовать окружающую среду в своих интересах. Даже
деятельность преступника имеет вполне аналогичный смысл—
с его точки 'зрения, не говоря уже о той, формально преступ­
ной работе, которая заключается в борьбе за новые, высшие
формы общественной Жизни против старых, отживающих.
Но и стихийная жизнь вселенной есть не что иное, как
борьба и развитие разных -цшов и ступеней организации.
В этом человеческая активность не отличается от активности
мировой, из которой она кристаллизовалась, за счет которой
она непрерывно растет. Наука о методах организации должна,
таким образом, охватить и те способы, которыми природа вы­
рабатывает и совершенствует свои формы организации. Ми­
ровая методология-—вот сущность этой науки будущего.
Каждая из нынешних наук, технических и абстрактных,
представляет частичную организацию опыта, в пределах той
или иной области. Ясно, что с возникновением общей науки
о методах организации все они окажутся ей подчинены : их
специальные методы будут частными приложениями общих
ее выводов. Это будет действительное преодоление научной
специализации. Разделение отраслей в познании, как и в
практике, останется, но оно не будет означать их оторван­
ности одна от другой, их обособленного развития, их по­
стоянного расхождения: между ними будет живая, все более

тесная связь, непрерывный обмен приемами, непрерывное
взаимодействие точек зрения, под руководством науки уни­
версально-широкой, но не гипотетической, не спорной и ко­
леблющейся, какова философия, а точной и вполне эмпири­
ческой науки.
В этом отношении, она будет прямой противоположностью
философии, которая гораздо менее эмпирична, чем все част­
ные науки. Философия необходима теперь в силу разрыва
разных областей опыта ; но сама этого разрыва она устранить
не в состоянии; а потому, не имея своей специальной сферы
опыта, она не может в то же время непосредственно опираться
на живой опыт всех отдельных областей, потому что они не
составляют одного целого, а разделены пробелами и прова­
лами, иногда образующими непроходимые щюпасти для спе­
циализированного мышления. Напротив, новая всеобщая
наука будет иметь свою опытную основу, столь же широ­
кую, как вся практика и познание, вместе взятые : она
должна будет наблюдать и стройно систематизировать все
те способы и приемы организации, которые фактически при­
меняются, в обществе, в жизни, в природе. Закономерности,
которые при этом будут найдены и установлены, будут да­
вать универсальное руководство для овладения любой сово­
купностью сил природы, любой совокупностью данных опыта.
Начиная от самого примитивного космического сочетания
элементов до художественного творчества, этой, повидимому,
до сих пор высшей и наименее разгаданной формы орга­
низующей деятельности, все будет тогда освещено, выяснено
и гармонически связано выводами оформленного организа­
ционного опыта целого человечества.
Но возможна, ли такая наука?—-спросит читатель. Воз­
можно ли обобщение, сведение к единству таких, казалось
бы, разнообразных методов, какими оперирует природа в
своем стихийном созидании форм движения и жизни, чело­
век в своем многообразном труде и мышлении?
Принципиальный ответ очень прост. История ставит за­
дачу,— а до сих пор человечество разрешало все задачи,
которые она ему ставила. Оно непрерывно организует для
себя самые чуждые, самые враждебные силы вселенной, —
оно сумеет организовать для себя в своем познании также
самые способы организации. Никогда и никем не было дока­
зано, чтобы в мире, в опыте, в человеческой деятельности
существовало что-нибудь, по существу недоступное органи­
зующим усилиям. Сколько таких усилий, сколько трудовой
энергии понадобится для решения задачи, достаточно ли
ее накопило человечество, чтобы с успехом приняться за

— 253 —

решение, — только в этом может быть вопрос и сомнение ;
но это мы узнаем только на деле.
Но кроме того, уже теперь есть много конкретных дан­
ных, которые убедительно говорят о возможности и необхо­
димости всеобщей организационной науки. Это имеенно те
случаи, когда природа или человек, или они оба одновре­
менно применяют одни и те же способы в создании совер­
шенно независимых друг от друга форм и комбинаций, иногда
принадлежащих к самым различным областям бытия. Можно
указать факты поистине поражающих и, несомненно, не
случайных такого рода совпадений.
Напр., высшие животные и растения произошли от одно­
клеточных общих предков, не обладавших половой раздель­
ностью и вообще половым размножением, если не считать
«копуляции» — слияния пары начавших вырождаться кле­
ток, после долгого ряда их поколений, получающихся про­
стым делением на-двое. Таким образом, половая раздельность,
этот гениальный способ выработки новых сочетаний жизнен­
ных свойств, развилась параллельно и независимо в двух
царствах природы. Если же сравнивать органы половогоразмножения, то мы найдем изумительное архитектурное
сходство их строения в таких двух наиболее удаленных одна,
от другой ветвях жизни, как высшие млекопитающие и
высшие цветковые растения. Это сходство, бросающееся в
глаза всякому, кто изучал анатомию цветов, простирается
даже на целый ряд деталей...
Такой же глубокий параллелизм строения существует
между зерном растений и яйцом, напр., птиц. И там, и здесь
имеется зародыш, окруженный питательными слоями, а за­
тем защитительной оболочкой ; только вместо животных бел­
ков яйца зерно заключает белки растительные, а вместо
жиров желтка — физиологически им аналогичные крахмали­
стые вещества ; и притом расположение питательных слоев
в зерне приблизительно обратное тому, что в яйце.
Еще более поразительно совпадение в устройстве глаза
у головоногих моллюсков — восьминогов, каракатиц, и пр.,—
с высшими позвоночными. Глаз необыкновенно сложный, из
массы разнообразных частей состоящий аппарат для орга­
низации зрительных элементов цвета и формы. Общие предки
моллюсков и позвоночных, несомненно, не имели глаз, а
имели, самое большее, пигментные пятнышки для задержи­
ванья лучистой энергии. Между тем устройство наших глаз
и глаз какого-нибудь спрута до мелких деталей почти тожде­
ственное; только опять налицо здесь и там обратное распо­
ложение слоев сетчатки, которым как бы специально под­

— 254 —

черкивается историческая независимость выработки обоих
аппаратов.
Отдаленные общие предки людей и муравьев, можно с
уверенностью утверждать, не были животными социальными,
и, конечно, никакими зародышами ни техники скотоводства,
ни техники земледелия, ни рабовладельческих учреждений
они не обладали. Между тем у муравьев разных видов наблю­
дается, с одной стороны, разведение травяных тлей, выде­
ляющих сладкий сок, вполне подобное разведению молоч­
ного скота людьми, а также культивирование питательных
грибков, аналогичное земледелию; с другой стороны, раб­
ство в формах, близко напоминающих военно-рабовладельче­
скую систему древней Спарты. Насколько еще поверхностно
наше знание жизни социальных насекомых, — а между т5м
открыты уже такие крупные организационные совпадения,
и много еще других.
Жизнь человеческих обществ, развивавшихся самостоя­
тельно друг от друга, представляет еще несравненно больше
совпадений, в общем — один и тот же исторический путь
развития экономической связи. Так, переход от примитив­
ного коммунизма к патриархату, от патриархата к феода­
лизму, совершался на разных материках помимо всякого
взаимного перенимания форм.
Сопоставим, наконец, область жизни с так называемой
неорганической или мертвой природой. Одна и та же схема.—
ритм волн — бесконечно повторяется здесь и там в самых
разнородных процессах. Мы найдем ее и в движениях моря,
и в явлениях звука, и в лучистой энергии света, электри­
чества, и в астрономической смене отношений планет к их
центральному светилу ; но также в колебаниях пульса, ды­
хания животных, даже в психических изменениях внима­
ния ; та же схема господствует и й хорошо организованной
работе, и в художественном творчестве — как музыкальный
и стихотворный ритм, и т. д., без конца: элементы, наиболее
несходные, какие мы знаем, несоизмеримые количественно и
качественно, группируются по одному типу.
Все эти, и бесчисленные другие подобные факты было
бы наивно и ненаучно считать случайными аналогиями :
теория вероятностей, безусловно не допускает этого. Един­
ственный возможный вывод таков:
Возможно установить общие методы и закономерности,
по которым самые различные элементы вселенной органи­
зуются в комплексы.
Это положение дает основу для той великой новой науки,
которая придет па смену философии, чтобы разрешить не­
посильные для нее задачи, -—новой науки, с помощью ко­

— 255 —
торой человечество сможет планомерно организовать по всей
линии свои творческие силы, свою жизнь...
Та же наука впервые создаст настоящие мировые фор­
мулы,— не абсолютную мировую формулу, о какой мечтал
Лаплас, не формулу, которая охватывала бы вселенную во
всей сложности, но и сама была бы сложна, как вселенная,—
а иные, практические формулы: те, которые дадут возмож­
ность планомерно овладеть какой угодно совокупностью дан­
ных элементов мирового процесса.
Философия доживает последние дни. Эмпириомонизм —
уже не вполне философия, а переходная форма, потому что
он знает, куда идет, и кому должен будет уступитъ место.
Начало всеобщей новой науку будет положено в ближайшие
годы 1), ее расцвет возникает из той гигантской, лихорадоч­
ной организационной работы, которая создаст новое обще­
ство и завершит мучительный пролог истории человечества.
Это время не так далеко...

*) Это было написано в 1911 г. Теперь имеются первые попытки из­
ложения основ организационной науки, мои j аботы: „Тектология“, ч. 11913 г., ч. 11—1918 г.; ..Очерки организационной науки“ в журн. „Прелет.
Культура“, 1919—20 гг., №№ 7—14. Есть также отдельные статьи и бро­
шюры авторов, работающие в том же направлении.

«

ОГЛ А ВЛ И H II IL
ВВЕДЕНИЕ.
'
Стр.
I. Что такое философия? Кому и за^м он;; нужна............................... 3
И. Что было до е илосоп ли.................................................................................1(5
111. Как философия вместе с наукой выделилась из религии? .... 31

дЧто та ос

ГЛАВА 1.
аериі іізу. ............ . . .

ГЛАВА И.
Материала м антично о мир1. .......................

... .4!

67

ГЛАВА Ill.
Материализм нового времени............... ............................................................. 99
ГЛ А В \ IV.
Эмнііриокритицизч.............................................. ... .......................................... 136-

Г.'ІІВА V.
Диалоктиче кит м «тер;;а.іи;м....................... ■............................................. .ICS

Эмпириомонизм. Л.
B.
C.
1J.
E.
F.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Наука будущего .

ГЛ А В А VI.
Трудовая причини« сть..........................................
208
Элементы опыта..........................................
. . 214
Объективность................
219
Социоморфизм..........................................................
227
Подстановка......................................................
229
Карт -на мира . .
.
240

................... ..................................................... 2 ‘3

Цена 50 р
Никем из книгопродадцеа указанная аа книге
Uidâ не может быть повышена.
*иис/в
Госу9арс<.~л

МзОат >,тглао.

ГОСV ДАРСТВЕН НОЕ И ЗД АТЕА ЬС Т В О.
1920 г.