/
Автор: Ольбрахт И.
Теги: советский союз история ссср воспоминания о ленине ленин общественная жизнь советская россия
Год: 1967
Текст
Страна
Советов
1920
года
Ольбрахт
Путешествие
за познанием
Иван Ольбрахт Путешествие за
познанием Страна Советов
1920 года
Перевод с чешского
О. Малевича
Издательство «Мысль»
Москва 1967
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
f V А N 0LBRACHT
CESTA
ZA POZNANÍM
v v
(Zeme Sovětu roku dvacátého)
Nakladatelství Svoboda
Praha 1952.
Предисловие
«Приветствую тебя, Советская Россия, страна победивше¬
го пролетариата, склоняюсь перед тобой, мать-Россия, ука¬
зующая путь нам и всему миру! Мы ожидали этой встре¬
чи всю свою долгую жизнь, о ней мечтали два поколения
моих предков». С таким взволнованным приветствием мыс¬
ленно обращался к Стране Советов чехословацкий писа¬
тель Иван Ольбрахт, книга которого предлагается вашему
вниманию.
Морозным мартовским утром 1920 г. вместе с двумя
спутниками он стоял на советской границе, прорвавшись
через окружавший тогда Советскую Россию враждебный
капиталистический мир. Ольбрахт захотел собственными
глазами увидеть удивительную страну, о которой велись
тогда ожесточенные споры и распространялись самые не¬
вероятные вымыслы. Отсюда, с советской границы, нача¬
лось его шестимесячное пребывание в нашей стране, каж¬
дый день которого являл какую-нибудь новую черту рож¬
дающегося социалистического общества. Его наблюдения
советской действительности, предназначенные в свое вре¬
мя для чехословацкой общественности, не утратили своей
ценности до сего времени. Они будут особенно интересны
для тех, кому не пришлось пережить бурные события
3
двадцатого года, а таких людей теперь подавляющее боль¬
шинство.
Но прежде чем остановиться на книге писателя, нам
хотелось бы коротко рассказать о нем самом и о том, в
какой обстановке возникла идея поездки в Страну Советов.
Имя писателя Ивана Ольбрахта (1882—1952) хорошо
знакомо значительному кругу советских читателей. У нас
широко известны такие его романы, как «Анна-лролетар-
ка» и «Никола Шугай, разбойник», в которых автор соз¬
дал яркие полотна жизни и социальной борьбы чешского
и словацкого народов и незабываемые образы простых сы¬
нов этих народов — революционеров и бунтарей.
Этот любимый в своей стране и за ее пределами мастер
слова, получивший двадцать лет тому назад почетное зва¬
ние народного деятеля искусств, принадлежал к славной
плеяде писателей, посвятивших жизнь и талант борьбе за
освобождение и счастье своего народа. В этой борьбе он
стоял в одном ряду с такими крупнейшими чехословацки¬
ми поэтами и писателями, как Станислав Костка Нейман,
Ярослав Гашек, Иржи Волькер, Мария Майерова, Ян По-
личан, Петр Илемницкий, Франьо Краль и др.
Переход многих талантливых деятелей культуры на
идейные позиции рабочего класса был весьма знамена¬
тельным явлением в общественном развитии буржуазной
республики, свидетельствовавшим о глубоком проникнове¬
нии социалистических идей в среду творческой интелли¬
генции. Немалую роль в этом процессе сыграло наличие
сильных демократических традиций в чешской и словац¬
4
кой литературе. Крупнейшие писатели-демократы конца
XIX и начала XX в.—Ян Неруда, Сватоплук Чех, Павел
Орсаг-Гвездослав являлись выразителями дум и чаяний
народных масс и принимали самое активное участие в ос¬
вободительном движении.
Огромное влияние на творчество чехословацких писа¬
телей и их идейные убеждения оказала Великая Октябрь¬
ская социалистическая революция, прозвучавшая набат¬
ным колоколом для угнетенных народов бывшей австро¬
венгерской империи, в составе которой находились тогда
чехи и словаки. Начавшийся под влиянием Октября бур¬
ный подъем национально-освободительного и рабочего дви¬
жения всколыхнул и творческую мысль. Характерным в
этом отношении является развитие творчества самого Ива¬
на Ольбрахта.
Родившись в промышленном районе северо-востока
Чехии в семье известного писателя-демократа Антала Ста¬
шека, Иван Ольбрахт (настоящее имя Камил Земан) с
детских лет был в гуще простого народа, знал его беды и
нужды. В юношеские годы во время учебы в гимназии, а
затем в Пражском университете он сблизился с социал-
демократами и принял участие в рабочем движении.
Вскоре Ольбрахт стал сотрудничать в социал-демокра¬
тической прессе. В 1909—1915 гг. он работал редактором
выходящей в Вене газеты «Дельницке листы» («Рабочая
газета»), выступая по актуальным вопросам политического
и экономического положения рабочего класса. Именно в
эти годы начинается творчество Ольбрахта как писателя,
характерным для данного периода является острая кри¬
тика буржуазной действительности с явным уклоном к
проповеди индивидуального бунтарства. Подобные настро¬
ения проявились уже в первых рассказах автора, сборник
которых под названием «О злых нелюдимах» вышел в
1913 г. Кажется странным, что, несмотря на близость к
социал-демократам, участие в рабочем движении, Ольб-
рахт не видит реальной общественной силы, способной ни¬
спровергнуть существующие буржуазные порядки. Прав¬
да, позже в романе «Удивительная дружба актера Есе¬
ния» автор пытается изобразить своих героев участниками
общественной борьбы, но понимает ее весьма своеобраз¬
но — как постоянную борьбу между абстрактными добром
и злом. Ограниченность мировоззрения Ольбрахта была от¬
ражением общей слабости тогдашнего мирового революци¬
онного движения, в котором основной тон задавала соци¬
ал-демократия, пораженная реформизмом. Реформисты
завели рабочее движение в идейный тупик. Они оказались
не способны не только спасти мир от империалистической
бойни, но и выработать позитивную программу социаль¬
ного и национального освобождения трудящихся.
Лишь начавшаяся в России социалистическая револю¬
ция показала угнетенным народам путь к социальной и на¬
циональной свободе. Работая редактором социал-демокра¬
тической газеты «Право лиду», Ольбрахт оказался прямым
участником развернувшегося революционного националь¬
но-освободительного движения чешского и словацкого на¬
родов, закончившегося в октябре 1918 г. первой победой —
образованием самостоятельного чехословацкого государст¬
ва. Но плодами многовековой борьбы народных масс вос¬
пользовалась чешская буржуазия, захватившая власть в
государстве. Поначалу власть буржуазии была непрочной.
Революционные события в Словакии увенчались победой.
Рабочий класс при поддержке Венгерской советской рес¬
публики создал в 1919 г. Словацкую советскую республику.
Но чешский пролетариат оказался не в состоянии последо¬
вать примеру своих словацких братьев, более того, он не
смог сорвать контрреволюционный поход буржуазной ар¬
мии против Республики Советов и Словакии.
Реформисты в социал-демократии, самой многочислен¬
ной и влиятельной партии Чехословакии, использовали
создание национального государства для распространения
в рабочем классе иллюзий о том, что республика идет по
пути «социализирующейся демократии», т. е. по пути к
социализму. Они пошли на соглашение с буржуазными
партиями и вошли в правительство. Как раз тогда, когда
Ольбрахт и его спутники собрались ехать в Советскую
Россию, во главе правительства так называемой красно¬
зеленой коалиции стоял социал-демократ Тусар. Участие
социал-демократов в правительстве прикрывало всевластие
буржуазии и деморализовывало пролетариат. Однако ско¬
ро массы стали убеждаться, что практические действия
правительства ничего общего не имеют с их интересами.
В стране началось падение промышленного и сельскохо¬
зяйственного производства. Рост безработицы, острая
нехватка продовольствия,- дороговизна усиливали револю¬
ционное брожение. В самой социал-демократии левые рево¬
люционные элементы выступили с острой критикой дей¬
ствий реформистского руководства и потребовали выхода
министров социал-демократов из правительства. .Когда ре¬
формисты отклонили это требование, левые созвали в де- '
кабре 1919 г. собственную конференцию. Конференция в
своем заявлении подчеркнула верность принципам мар¬
ксизма и поставила задачу добиться вступления партии
в Коммунистический Интернационал. Конференция приве¬
ла к оформлению «марксистской левицы» в качестве са¬
мостоятельной фракции Чехословацкой социал-демокра¬
тической партии.
Все подлинные марксисты Чехословакии хорошо пони¬
мали огромное значение опыта Советской России для тео¬
рии и практики борьбы за диктатуру пролетариата в сво¬
ей стране.
Чтобы узнать правду о Советской России, которую
буржуазная пресса обливала потоками грязи и клеветы,
и рассказать ее народу, а также, чтобы установить кон¬
такты с русскими коммунистами, революционное крыло
социал-демократической партии направило в Россию не¬
сколько групп своих членов. В одной из групп был и Иван
Ольбрахт. Вслед за Ольбрахтом в Советскую Россию при¬
ехал один из авторитетных деятелей чехословацкой социал-
демократии — Богумир Шмераль, он, как и Ольбрахт, уча¬
ствовал в работе Второго конгресса III Интернационала,
а после возвращения на родину также написал книгу о
Советской России.
8
Ольбрахт приехал в Советскую Россию в славное и од¬
новременно сложное для нее время. Красная Армия одер¬
жала блестящую победу над объединенными силами ин¬
тервентов и белогвардейцев. Молодая Советская республи¬
ка могла наконец приступить к мирному строительству.
Эта задача была поставлена на IX съезде РКП (б), который
состоялся во время пребывания Ольбрахта в Москве. Но
Страна Советов все еще находилась в тисках экономичес¬
кой и политической блокады. Разруха, недостаток продо¬
вольствия, топлива, одежды и обуви, парализованный
транспорт и средства связи — тяжелое наследие войны и
интервенции — отягчали повседневную жизнь советских
людей. Как наблюдательный писатель, Ольбрахт в своей
книге «Путешествие за познанием» объективно отобража¬
ет тогдашнюю сложную действительность. Но автор книги
отнюдь не подавлен материальными лишениями советских
людей и неустроенностью их повседневного быта. Его вни¬
мание сосредоточивается на решающих сторонах обста¬
новки в Стране Советов.
Оказавшись в самой гуще бурной общественной жизни,
участвуя в различных заседаниях и собраниях, беседуя со
многими советскими гражданами, Ольбрахт сумел увидеть
общество будущего, основанное на идеях социального ра¬
венства, свободы и справедливости. Он подчеркивает ги¬
гантскую созидательную деятельность советских людей,
их полную энтузиазма работу. Русские, пишет Ольбрахт
в книге, «возводят фундамент, на котором будет постро¬
ено нечто более грандиозное, чем все когда-либо существо¬
9
вавшее до сих пор». Ольбрахт отмечает высокую степень
сознания советского человека, его оправданную гордость
совершенным историческим подвигом. Применяя привхМ
контрастного сравнения, он противопоставляет миру но¬
вого человека его антипод — сборище прежних богачей,
бывших дворян и им подобных. Эти осколки прошлого все
еще живут мечтой о возвращении старых «золотых вре¬
мен», иллюзорными надеждами на появление нового Де¬
никина, новых Юденичей, балаховичей, колчаков и по¬
добных персонажей, выметенных революцией на свалку ис¬
тории. Ярко и убедительно Ольбрахт показывает глубину
морального падения и разложения буржуазных тунеядцев,
стремящихся даже и после революции жить в праздности,
прибегая к продаже остатков своего имущества.
Много интересного почерпнет современный читатель в
рассказе писателя о В. И. Ленине, с которым ему уда¬
лось встречаться и беседовать. Ольбрахт рисует в своей
книге образ Ленина крупными мазками, как «величайше¬
го в истории зодчего» нового государства рабочих и кре¬
стьян. Он подчеркивает строго аналитический и практиче¬
ский ленинский подход к решению всех государственных
вопросов, его тесную связь с народом и его простоту, лич¬
ное обаяние, высокую принципиальность и деловитость.
«Левин, — пишет Ольбрахт, — представляет собой выс¬
ший тип русского революционера. Труд. Неутомимая упор¬
ная работа. Отвага, но отвага продуманная, а не скоропа¬
лительная. Человек до ясновидения нацеленный на дейст¬
вие».
10
Ряд волнующих эпизодов, свидетелем которых был ав¬
тор книги, производят огромное впечатление на читате¬
ля. Среди них отметим эпизод встречи Владимира Ильи¬
ча Ленина со своим соратником по «Союзу борьбы за
освобождение рабочего класса» рабочим-революционером
Василием Андреевичем Ше лгу новым на Втором конгрес¬
се III Интернационала.
Во время пребывания Ольбрахта в нашей стране с ним
встречался и упомянутый выше видный деятель чехосло¬
вацкой социал-демократии и рабочего движения Б. Шме-
раль. Шмераль пишет об этих встречах с Ольбрахтом в своей
книге «Правда о Советской России», изданной на чеш¬
ском языке. Характерно, что у них много сходного в ха¬
рактеристике Ленина. Нам бы хотелось здесь познакомить
советского читателя с воспоминаниями Б. Шмераля, ко¬
торые перекликаются с ольбрахтовской характеристикой
В. И. Ленина. Рассказывая о выступлении В. И. Ленина
на IX съезде РКП (б), Б. Шмераль писал:
«Я понял впоследствии, что в Ленине именно ленин¬
ское то, что он ничем внешне не выделяющийся, не «вы¬
дающийся». Один из многих. Его можно было бы принять
как за городского ремесленника, так и за мелкого кресть¬
янина. Его речь такая же, как и внешность. Большинство
чешских товарищей, слушая его, было бы обмануто в сво¬
их ожиданиях чего-то необычного. Ничего театрального,
ничего патетического. Ни в одном предложении он не
усилил свой голос до такой степени, чтобы для этого ему
нужно было напрягаться. Слово за словом быстро льется
11
из него. Почти монотонно нанизываются предложение за
предложением. Особенно характерно для него, когда не¬
которую часть своей речи он говорит в самой спокойной,
самой скромной, самой простой, в самой неораторской
манере. Это именно часть, на которую он хочет обратить
особое внимание. Здесь звучность его речи еще больше
слабеет, тон понижается почти до фистулы, зато скорость
увеличена... Но простой, прямолинейный, острый, точный
ритм его руки является свидетельством абсолютного вла¬
дения им материалом речи. И головы делегатов, наполня¬
ющих зал, взгляды нескольких сот людей, устремленные
на него, выглядят еще более чем когда-либо неподвижны¬
ми, еще более каменными, еще более подобными барель¬
ефу, отлитому из металла. Это самое лучшее свидетельство,
что Ленин, который является не чем иным, как одним из
незаметных русских людей, не только полностью владеет
своими мыслями, но также и мыслями своего народа. Ибо
его мысли —это их мысли, его жизнь была их жизнью.
Он и они — одно»*.
Подобным образом характеризует речь Ленина и Ольб¬
рахт: «Его фразы спокойны, выразительны, все одинаково
* четки и ясны, ибо все, что он произносит, важно, не нужно
ничего особенно подчеркивать и нет ничего лишнего. Тако¬
вы же и его жесты: категорические, не допускающие сом¬
нений».
И Ольбрахт, и Шмераль отмечают характерную черту
ч
* Bohumir Smeral. Pravda о sovetovem Rusku. Praha, 1966, str.
70 — 71.
12
ленинских речей — связывать любую тему выступлений с
практическими задачами, стоящими перед страной.
Вместе с тем нельзя согласиться с некоторыми
субъективными суждениями Ольбрахта о деятельности
В. И. Ленина, которые порождены, очевидно, его недо¬
статочно глубокими знаниями истории большевистской
партии или ошибочной информацией, полученной от других.
Так, по его мнению, Ленин накануне революции 1905 г.
и после нее оказался почти в одиночестве. Известно, что
благодаря деятельности Ленина и его соратников больше¬
визм пустил глубокие корни в русском революционном
движении уже в период первой русской революции.
Не совсем точно описана Ольбрахтом и деятельность Ле¬
нина в предоктябрьские дни. Но все эти недочеты не ума¬
ляют большого значения образа Ленина, созданного и ос¬
тавленного нам Ольбрахтом.
Очень интересной является нарисованная автором кни¬
ги выразительная картина становления новой социалисти¬
ческой культуры, размаха народного образования в преж¬
де малограмотной России. Он не может не сопоставить
культурную политику Советской власти с политикой бур¬
жуазной Чехословацкой республики и неизбежно приходит
к печальному выводу, что в условиях капиталистического
строя невозможен подлинный размах народного просве¬
щения и подъем народной культуры, так как необходимые
для этого средства «поглощаются биржевыми спекулянта¬
ми зерном и поставщиками военных материалов». Выход,
по мнению Ольбрахта, в экспроприации буржуазии. Здесь
13
уже видно существенное отличие взглядов Ольбрахта-ре-
волюционера от его настроений прежних дореволюционных
лет, когда он не находил действенных методов преобразо¬
вания мира угнетения и зла. Он приходит к пониманию
необходимости пролетарской революции как единственно
возможного способа решения глубоких социальных конф¬
ликтов буржуазного общества и создания новой гуманисти¬
ческой культуры. Таким образом, поездка в Россию спо¬
собствовала формированию революционных взглядов Оль¬
брахта.
Характеризуя богатый духовный мир советского об¬
щества, Ольбрахт неоднократно подчеркивает, что этот мир
создается в органической связи с культурным наследием,
полученным от предшествующих поколений. Он убедитель¬
но показывает, какое новое звучание получили в это рево¬
люционное время даже пьесы Мольера, казалось бы ничего
общего не имеющие с русской революцией.
Ольбрахт внимательно приглядывается к советскому
театру, кино, изобразительному искусству и устанавлива¬
ет, что все виды искусства получают качественное обога¬
щение, соприкасаясь с революционной действительностью
и базируясь на классовом подходе к явлениям обществен¬
ной жизни. Неизмеримо расширились общественно-воспи¬
тательные функции искусства, «возрастает его роль в борь¬
бе за упрочение Советской власти. Вместе с тем Ольбрахт
отмечает большие возможности для индивидуального твор¬
чества каждого художника, писателя, музыканта и т. п.
Писатель рассказывает о заботливом, бережном отношении
14
Советского правительства и общественности к памятникам,
культурным ценностям. Непредубежденный наблюдатель
не мог не заметить широкого размаха восстановительных
работ в представляющих художественную и архитектур¬
ную ценность дворцах, церквах и других зданиях, несмот¬
ря на трудности послевоенной разрухи.
Яркие и правдивые очерки ОльбраХта о культурном раз¬
витии советского общества имели огромное значение для
разоблачения злонамеренных инсинуаций буржуазной про¬
паганды о гибели русской культуры, «вандализме больше¬
виков» и т. п.
Ольбрахт вместе с тем не упускает возможности пока¬
зать фальшь, тенденциозность и отвратительное торгашест¬
во, процветающие в буржуазной «культурной политике».
Раскрывая характер кинопродукции Голливуда, отупляю¬
щей и развращающей зрителя, наводнявшей его родину,
Ольбрахт с большим удовлетворением подчеркивает, что
Советская власть делает все возможное, чтобы с помощью
искусства привить широким массам гуманистические ре¬
волюционные идеи.
Так, сравнивая капиталистическую и советскую дейст¬
вительность, Ольбрахт приходит к логическому выводу о
том, что в Советской России на развалинах старого мира
формируется новая прекрасная жизнь; он уверен в окон¬
чательном торжестве этой новой жизни и ее будущем рас¬
цвете. Оптимистический вывод Ольбрахта противоположен
пессимистическим заключениям, сделанным крупнейшим
фантастом Гербертом Уэллсом, посетившим нашу страну
15
в том же 1920 г.: И. Ольбрахт увидел не Россию, погру¬
женную во мглу, а молодую Республику Советов в солнеч¬
ный день ранней весны.
Спустя полгода Ольбрахт вернулся в Чехословакию.
Пребывание в Советской России оставило глубокий след в
его жизни и, надо полагать, помогло окончательному фор¬
мированию его мировоззрения, становлению на путь со¬
циалистического реализма в литературном творчестве. От¬
вечая на анкету журнала «Огонек» в 1936 г., И. Ольбрахт
писал: Советский Союз является для меня «очень многим:
исполнением мечты, когда я в 1917 году как социал-демо¬
кратический журналист читал и переживал первые изве¬
стия о победоносной Октябрьской революции; познанием,
когда я в 1920 году как делегат еще не организованной
чешской Коммунистической партии отправился нелегаль¬
но в СССР, участвовал в заседаниях Второго конгресса
III Интернационала и шесть месяцев жил и работал в со¬
циалистической республике; ...новой надеждой, ибо так¬
тику СССР я считаю единственно правильной и верю, что
она поведет к созданию нового мира и к счастью также
моего народа»*.
Сразу же после возвращения писатель активно вклю¬
чился в политическую и идеологическую борьбу, часто вы¬
ступал с рассказами о своей поездке в Советскую Россию,
много писал о ней в газетах и журналах. Этой цели — по¬
знакомить возможно более широкие круги чехословацкой
* Цит. по предисловию к кн. «Иван Ольбрахт. Избранное».
Гослитиздат, 1956, стр. 8.
16
общественности с жизнью страны победившего пролетари¬
ата — служила и вышедшая в 1920 г. книга Ольбрахта
«Картины современной России», позже названная им «Пу¬
тешествие за познанием».
Вся деятельность Ольбрахта способствовала упрочению
симпатий чехословацкого народа к первому пролетарскому
государству. А это обстоятельство в свою очередь укреп¬
ляло влияние в народе революционных элементов социал -
демократии, которые в мае 1921 г. создали Коммунисти¬
ческую партию Чехословакии, ставшую одной из наиболее
массовых тогда компартий в мире. Ольбрахт принимал не¬
посредственное участие в развернувшихся острых клас¬
совых схватках чехословацкого пролетариата, долгое вре¬
мя он был редактором центрального органа КПЧ газеты
«Руде право»*
С политической деятельностью было органически свя¬
зано и дальнейшее литературное творчество Ольбрахта.
Вскоре после возвращения из Советской России не без
влияния советской художественной литературы он присту¬
пил к написанию социально-политического романа «Анна-
пролетарка», в котором отобразил революционные собы¬
тия 1920 г. Роман начал публиковаться в 1924 г. и сразу
выдвинул его автора в ряды крупных писателей своего на¬
рода. В романе выразительно описано могучее влияние
Октября на революционное движение в Чехословакии. Глав¬
ные герои книги проходят трудный путь развития. Анна,
прежде темная, покорная и политически невежественная
Ямщина, поднимается до понимания классовых целей
17
пролетариата и активно включается в революционную
борьбу.
В другом своем значительном произведении — «Нико¬
ла Шугай, разбойник» (1933) — Ольбрахт выразил веко¬
вую мечту угнетенного народа Закарпатья о социальной
справедливости и свободе, показал стремление его сынов
осуществить эту мечту.
В годы фашистской оккупации Ольбрахт своим пером
активно боролся против германизации чешского народа,
будил егС национальное самосознание и активно участво¬
вал в движении Сопротивления. После освобождения стра¬
ны и победы национально-демократической революции
Ольбрахт — один из организаторов преобразования куль¬
туры, созидания новой жизни. Особенно большое внима¬
ние в эти годы он уделяет воспитанию молодого поколе¬
ния.
Именно в этой роли воспитателя юношества я увидел
ого однажды весной 1951 г. на Малостранской площади в
Праге. Окруженный молодежью убеленный сединами ста¬
рец вдохновенно рассказывал о чудесном уголке чехосло¬
вацкой столицы, о тех событиях, которые развертывались
здесь в недалеком прошлом.
Литературное творчество, как и вся жизнь Ольбрахта,
являет собой пример благородного служения интересам тру¬
дящихся, делу победы социализма в своей стране, укреп¬
лению дружбы чехословацкого и советского народов.
А. Ледорезов
От автора
В 1920 году в Москве я написал три небольшие брошюры,
вошедшие в книгу, которая лежит перед вами. Это очерки
«Революционные улицы», «Второй дом Советов», «Влади¬
мир Ильич Ленин», «Княжна»* и открытое письмо «Пану
Ярославу Квапилу»**. Свои статьи я поочёредйо переслал
в Чехию через делегатов II съезда Советов, а также через
других товарищей, возвращавшихся на родину, и просил
тегда еще малоизвестного издателя Франтишека Борового,
чтобы он опубликовал их. В очерке о княжне я по понятным
причинам не назвал ее настоящей фамилии, а текст несколь¬
ко переработал. В остальном в этой книжке опубликованы
мои воспоминания о СССР лишь с незначительными из¬
менениями, так как они были написаны первоначально,
лишь с тем исключением, что не упоминаются имена лю¬
дей, которые позднее предали великую идею коммунизма.
Теперь, тридцать лет спустя, после долгих розысков я на¬
шел среди старых бумаг дневник, который вел во время
своей поездки в Страну Советов. Кроме того, в это издание
включены два небольших воспоминания о Владимире
Ильиче, напечатанные в брошюре «Они говорили с Лени¬
ным», и маленький рассказ об анекдоте, происшедшем со
мной на обратном пути домой.
* Очерк «Княжна» в данное издание не включен (прим. ред.).
** Квапил Ярослав (1868—1950) — чешский режиссер, драма¬
тург и поэт; в 1918—1921 гг. был шефом отдела искусств и куль¬
туры министерства школ и народного просвещения (прим. перев.).
19
Я был уверен, что на родине продолжу издание этих
брошюр. Дело в том, что они представляли собой первую
более или менее обширную информацию о Советской Рос¬
сии. Но мне так и не суждено было выполнить свое наме¬
рение. Я вернулся в Прагу осенью 1920 года, в самый раз¬
гар больших событий. Чешский пролетариат пришел в дви¬
жение. Единая тогда социал-демократическая партия была
накануне раскола. Мы жили с твердой надеждой на
скорое освобождение рабочего класса. На устах всех экс¬
плуатируемых были слова: Ленин! Ленин! Ленин! и Рос¬
сия! Россия! и Советы! и Коммунизм! Переполненные залы
собраний охватывал пламенный энтузиазм. В такой атмос¬
фере не было ни времени, ни охоты заниматься изданием
брошюр. События развертывались стремительно. 9 декабря
жандармерия и полиция заняли Народный дом. В Чехии,
Моравии и Словакии начались повальные аресты рабочих-
активистов, явно заранее подготовленные. По пражским
улицам сопровождаемые жандармами двигались ряды про¬
летариев со связанными руками, а тюрьмы были перепол¬
нены. Затем — процессы, процессы, процессы. Процессы
с приговорами, означающими заключение на многие ме¬
сяцы и даже годы. Чехословацкие обыватели были до¬
вольны и могли спать спокойно. Но первый могучий напор
чешского пролетариата на буржуазию не пропал даром.
Не были напрасны и его надежды. 14—17 мая 1921 года
была основана боевая рабочая партия, которая десятки
лет вела борьбу за социализм и довела ее до окончатель¬
ной победы. Мы тогда, разумеется, не могли даже предпо¬
ложить, что от первой крупной атаки до решающего сра¬
жения пройдет тридцать лет и что за это время нам пред¬
стоит пережить еще одну ужасную войну, когда на карту
будет поставлена судьба рабочего класса и нашего народа.
Осенью 1950 года товарищи из издательства «Свобода»
обратились ко мне с пожеланием, чтобы я заново отредак¬
20
тировал для своего «Собрания сочинений» репортажи двад¬
цатого года, но я отказался, и доводы мои представлялись
мне абсолютно убедительными: нет смысла издавать книгу
о вещах старых и спустя тридцать лет уже давно ставших
общеизвестными; мои брошюры были написаны для того,
чтобы чешский рабочий класс получил первую информа¬
цию, сейчас они не представляют ни исторической, ни
фактической ценности: с тех пор в Чехии и Словакии бы¬
ли изданы сотни добротных и исчерпывающих книг о со¬
ветском строе, ВКП(б), об учении Маркса, Ленина. Но
под давлением настойчивых просьб товарищей из «Свобо¬
ды» я перечитал свою книжку, которую тридцать лет
не держал в руках, и увидел, что при всей кажущейся
убедительности моих аргументов я забыл об одном —
книга эта еще может воздействовать на сегодняшнего чи¬
тателя. Дело в том, что, читая ее, я уяснил два важных
момента.
Что это за важные моменты?
1. Какой поразительный путь прошли мы с 1921 года.
2. Сколь многим мы обязаны Советскому Союзу.
С основания Коммунистической партии Чехословакии,
собственно, начинается современная чешская и словацкая
история, ее новая эпоха. Как оценит дату 17 мая 1921 года
будущий историк, я, разумеется, не знаю, но для меня этот
день — поворотный пункт современной чешской и словац¬
кой истории. Конечно, и я понимаю, сколь длительное ис¬
торическое развитие потребовалось, чтобы наш националь¬
ный пролетариат созрел для основания собственной пар¬
тии. Сколько понадобилось десятилетий упорных боев со
старым, ориентировавшимся на русских царей славяно¬
фильством, против которого боролся еще Гавличек*, сколь¬
* Гавличек-Боровский Карел (1821—1856) — выдающийся чеш¬
ский поэт-сатирик и публицист (прим. перев.).
21
ко сражепий с крамаржевскпм буржуазным австрофильст-
вом, с масариковоким и бенешовоким западничеством,
с социал-демократическим оппортунизмом и, главное,
скольких бесчисленных жертв стоила эта борьба рабочему
классу, прежде чем он пришел к 1921 году. И все-таки осно¬
вание КПЧ — начало великого похода, предвестие и залог
окончательной победы в феврале 1948 года! Это уже поход
к ясной, вполне определенной, заранее намеченной цели.
Наконец чешский и словацкий пролетариат тоже обрел
свободу. Капитализм и на нашей земле мертв, или по край¬
ней мере его обессилившие остатки доживают свой век.
Чешский и словацкий трудящийся человек свободен. Вме¬
сте с ним получил свободу и весь народ. Для него начи¬
нается новая эпоха. Все, что мы теперь сумеем сделать,
зависит уже только от нас.
Нет надобности повторять хорошо известную истину:
без победоносной русской революции 1917 года не было бы
л нашего февраля 1948 года и чешский и словацкий про¬
летариат еще долго оставался бы в подчинении у отечест¬
венной и международной буржуазии. Нет нужды еще раз
напоминать, что именно советские войска вырвали нашу
родину из когтей нацистов, освободили Прагу и преврати¬
ли кошмар, который ожидал ее, в радость и ликование.
Это основополагающие факты. Мы никогда не забудем о
них, они постоянно присутствуют в наших сердцах и мыс¬
лях, они пребудут с нами до конца жизни, и наша благо¬
дарность безгранична. Но когда я перечитывал «Картины
современной России», мне приходило в голову еще мно¬
гое иное. Я отчетливо понимал, что эта старо-новая книж¬
ка достигнет своей цели лишь в том случае, если поможет
современному поколению осознать, как выглядела Совет¬
ская Россия в 1920 году и какими были первые шаги Ком¬
мунистической партии Чехословакии.
Итак, чем мы обязаны советской революции? В госу¬
22
дарственном отношении почти всем. Переворотом в нашем
мышлении. Повышением жизненного уровня.
Вспомним только, что означали для обоих наших на¬
родов конфискация земли у помещиков и передача ее в ру¬
ки трудящихся; национализация промышленных предпри¬
ятий, которая исключила возможность дальнейшей экс¬
плуатации рабочего класса и накопления сверхприбылей,
в конечном счете ведущих к войне; переход банковского
капитала в руки государства; ликвидация крупного домо¬
владения; национализация и кооперирование торговли;
социальное обеспечение; право на отдых; прекращение вы¬
пуска оглупляющей буржуазной литературы; борьба про¬
тив суеверий, совершенно новая культурная ориентация
и т. д. Все это огромный, неоценимый дар Советской Рос¬
сии. Все это мы получили от нее — начиная с песенки,
которую мальчишки распевают на улице, и кончая пере¬
движными библиотеками, заводскими столовыми и обще¬
ственными прачечными. Все, чему в двадцатом году пора¬
жались мои глаза в Стране Советов и о чем у нас тогда еще
не имели ни малейшего понятия. Такие разительные обще¬
ственные перемены происходят один раз за долгие столе¬
тия и только при условии, что сознание большинства лю¬
дей к ним подготовлено. Но кто-то должен дать толчок для
такого небывалого переворота, кто-то должен начать рево¬
люцию. Й это сделал русский народ. Ему мы должны быть
благодарны за все. За его героизм, за его кровь и безмер¬
ные жертвы, за победу всего пролетариата, за новую эпоху
человеческой истории.
Все это я сознавал, читая старую книжку. И я был бы
счастлив, если бы это понял и сегодняшний читатель.
Сентябрь 1951 года
Иван Ольбрахт
Путевые заметки
Действительно, мы представляли все гораздо проще. Мы,
трое, отправившиеся в РСФСР после победоносной рус¬
ской революции. А если не проще, то уж во всяком случае
нам казалось, что все будет значительно быстрее. Были мы
одними из первых, кто нелегально ехал в Страну Советов.
Возможно, туда направлялись и другие, но мне об этом
было неизвестно.
Уже в конце восемнадцатого года, а еще больше в де¬
вятнадцатом из Страны Советов в Чехию по одному нача¬
ли возвращаться первые чешские коммунисты. То, о чем
говорили они на рабочих собраниях, буквально зажигало.
Они рассказывали о всеобщем поистине стихийном вооду¬
шевлении рабочих масс, о революционных симпатиях мел¬
ких крестьян и деревенской бедноты, борющейся за землю,
о страшных схватках, принесших в конце концов победу,
об экспроприации фабрик, заводов, рудников и банков, о
разгроме сил реакции и о предательском поведении чехо¬
словацкого легиону. И разумеется: Ленин! Ленин! Ленин!
Когда произносится это имя, все участники собрания вста¬
ют, глаза горят, рты раскрыты, и все скандируют его сно¬
ва и снова, точно не могут насытиться тем, как оно звучит.
Чешский пролетариат пришел в движение. Ему было
уже ясно, что мир за время войны изменился и настает
новый период человеческой истории. Период этот не может
затянуться. Так мы все тогда думали, и никто из нас не
предполагал, что на протяжении долгих лет — с двадца¬
24
того по сорок пятый год—произойдет еще много битв, и
притом тяжких битв, что почти вымрет целое поколение,
прежде чем чешский трудящийся человек добьется осво¬
бождения из-под гнета капитала. В самом деле, из боль¬
шой партии, какой мы были после основания КПЧ в
1921 году, до мая 4945 года не дожило и двадцати тысяч
членов, которым выпало великое счастье дождаться.
В числе первых борцов за русскую революцию в Чехо¬
словакию вернулся товарищ Ярослав Гандлирж, в прош¬
лом столяр, назначенный секретарем чехословацкой сек¬
ции III Интернационала. Я пришел к нему, и он принял
меня в Российскую коммунистическую партию (больше¬
виков)*. Но и то, что рассказывал Гандлирж, и то, что мы
слышали на собраниях от других товарищей, приехавших
из Страны Советов, — все это говорило нам слишком мало.
Разрозненные сведения, доходившие с разных концов ог¬
ромной России, не давали четкого представления о собы¬
тиях. Они свидетельствовали только об огромном револю¬
ционном энтузиазме, о сражениях с контрреволюционе¬
рами и юнкерами, с Юденичем, Деникиным, Врангелем,
Балаховичем, Махно л иностранными интервентами, о са¬
моотверженности в тылу и решимости в самую трудную
минуту выстоять, несмотря ни на что. А мы хотели знать
гораздо больше, хотели знать все. Не могла нас удовлет¬
ворить и весьма скромная литература, доступная тогда
чешскому читателю.
Чешские газеты, в первую очередь «Венков»**, раз¬
вернули против русской революции неслыханную клевет¬
* По-видимому, имеется в виду чехословацкая коммунистиче¬
ская группа (секция) при ЦК РКП (б).
В 1929 г. Я. Гандлирж был исключен из КПЧ за оппортунисти¬
ческую деятельность (прим. ред.).
** «Венков» («Деревня») — орган реакционной аграрной пар¬
тии (прим. перев.).
25
ническую кампанию. Они намеренно клеветали с самого
начала, с того момента, когда в Чехию стали проникать
первые сообщения. Впрочем, нужно отдать должное «Вен¬
кову» и его подголоску «Вечеру» — они первые осознали
опасность, когда остальной прессе еще казалось, что ка¬
кая-либо реальная угроза далеко. Чешдаая буржуазия уяс¬
нила ситуацию несколько позднее. Как только и она
поняла масштабы происходящего, ею овладел паниче¬
ский страх. Подавляющее большинство пролетариата стоя¬
ло твердо. Мелкая буржуазия, как всегда, колебалась. В то
время я опубликовал в журнале «Дельницка академия»*
статью, в которой говорил, что нужно как можно скорее
послать в Страну Советов наших товарищей, чтобы они
могли познакомиться с развитием революционных событий
на русской почве и доложить партии о своих впечатлениях.
Статья не встретила никакого отклика. В этом отчетливо
проявилось нежелание тогдашнего социал-демократичес¬
кого руководства занять по отношению к русской револю¬
ции ясную позицию. Поэтому мы втроем на собственный
страх и риск решили отправиться в Советскую Россию.
Как-то в период между кратким пребыванием у вла¬
сти правительства Крамаржа** и созданием кабинета Ту-
сара*** последний устроил большой приехМ. Собрались все
деятели социал-демократической партии. Не припомню
уже, когда была опубликована моя статья в «Делышцкой
* «Дельницка академия» («Рабочая академия») — чешский со¬
циал-демократический журнал (прим. пер ев.).
** Крамарж Карел (1860—1937) — лидер реакционной наци¬
онально-демократической партии; премьер чешского правительст¬
ва в ноябре 1918—июне 1919 г. (прим. перев.).
*** Тусар Властимил (1877—1924)—правый социал-демократ,
премьер чешского правительства в июле 1919—сентябре 1920 г.
(прим. перев.).
26
академии» — до приема или иосле него, но о нашем
намерении Тусар был информирован. Кто ему выдал нас,
не знаю. Но я не смог уклониться от разговора о задуман¬
ном нами путешествии. «Разумеется, наше правительство
в высшей степени заинтересовано узнать, что происходит
в России, — говорил Тусар, — сообщения, поступающие
оттуда, чрезвычайно отрывочны и противоречивы...» и т. д.
и т. п. Все кончилось предложением денег. Дескать, он
возьмет на себя субсидирование нашей трехчленной экс¬
педиции. Я отказался, понимая, что означало бы для ме¬
ня согласие информировать чехословацкое правительство:
тем самым я был бы вынужден косвенно поддерживать по¬
литическую линию доктора Крамаржа. После того как я от¬
казался от денег, Тусар попросил, чтобы я хотя бы сообщал
его канцелярии об увиденном по пути. Я не обещал ему ни¬
чего определенного, оправдываясь тем, что не знаю, буду
ли располагать временем и позволят ли мне обстоятельства.
Одним словом, говорил то, что в подобных случаях говорят
все. Тогда я и понятия не имел, какое значение приобретет
во время нашего путешествия это полуобещание. «Визы для
въезда в Советскую Россию, — продолжал Тусар, — я Вам
выдать не могу, потому что русские границы наглухо
закрыты». Но он обещал дать своему секретарю распоря¬
жение помочь мне при обмене чешской валюты на не¬
мецкую.
Итак, мы отправились в Страну Советов втроем. Яро¬
слав Салат, бывший гимназист, оторванный войной от
учебы и недавно вернувшийся в Чехословакию из русского
плена, страстный коммунист, член московского чехосло¬
вацкого совета, хорошо информированный о положении в
Москве, товарищ чрезвычайно вспыльчивый и в любой мо-^
мент готовый сцепиться с представителями буржуазии,
встречавшимися на нашем пути, и потому постоянно под¬
вергавший нас опасности разоблачения, человек хороший
27
и милый. Затем молодой доктор философии, характер весьма
проблематичный, но зато ровный, бывший анархист,
уверенный в том, что ему предстоит сыграть в жизни
особо выдающуюся роль; я не хочу называть его имени,
потому что в период последней войны он изменил социа¬
лизму и своему народу и стал безоговорочным сторонни¬
ком и прислужником нацизма; в протекторате его мечта
о карьере действительно осуществилась: он сыграл хоть
и короткую, но бесславную роль, а после революции
исчез неизвестно куда, и теперь о нем ни слуху ни духу.
И третий — я.
Из Праги я выезжал 31 января 1920 года. Как уже
сказано, мы представляли себе нашу поездку весьма наив¬
но, более того, по-детски наивно.
У нас не было даже денег на дорогу. Едва ли у всех
троих набралось хотя бы несколько тысяч крон; да и к
чему деньги, если через несколько дней мы будем в Стра¬
не Советов? Кроме того, я вез еще сокровище: один род¬
ственник подарил мне четыре золотые двадцатикронные
монеты, и я всерьез намеревался творить с ними чудеса.
Мы надеялись, что подкупим стражу или как-нибудь про¬
беремся через немецкую границу, через Литву с ее еще
не устоявшимися порядками как-нибудь проедем, а на со¬
ветской границе увидим русского солдата, скажем ему:
«Здравствуй, товарищ», распорем пояса брюк — и все бу¬
дет в порядке. Мы не имели ни малейшего представления,
какие пограничные отношения установились между госу¬
дарствами после войны, и не предполагали, что вынужде¬
ны будем ехать также через Эстонию и Латвию. Перед отъ¬
ездом мы посетили товарища Гандлиржа, он написал
на кусочках шелка чернильным карандашом удостовере¬
ния, адресованные Российской коммунистической партии
(большевиков), и с профессиональным знанием дела по¬
мог нам зашить документы сзади в пояс брюк. Мой пас¬
28
порт еще в течение нескольких дней был действителен, у
доктора имелось просроченное свидетельство какого-то го¬
сударственного учреждения, у Салата вообще не было ни¬
каких документов. Товарищ Салат должен был ждать ме¬
ня в Берлине, куда еще за несколько дней до него выехал
и доктор.
В Берлине на вокзале я нашел товарища Салата. Он
уже обзавелся паспортом — купил его у какого-то литов¬
ского жулика и носил новую фамилию Хомяк. Начались
первые путевые трудности. Мы знали только два берлин¬
ских адреса, где могли искать доктора.
Утром мы с товарищем Салатом поехали по первому
адресу, миновали центр Берлина, и, чем больше удалялись
от него, проезжая по богатым кварталам вилл и особня¬
ков, тем меньше у нас оставалось надежды, что в этих ме¬
стах мы встретимся с тем, кого ищем. Разыскали наконец
фешенебельную виллу, где на мраморной табличке значи¬
лось имя, указанное в нашем адресе. Это был какой-то
высокопоставленный чиновник, фамилии и титула которо¬
го я уже не помню.
Мы вошли в незапертую решетчатую калитку сада и
нажали на звонок квартиры государственного советника.
Открыла нам (собственно, лишь приотворила дверь) эле¬
гантная буржуазная дама, очевидно, сама хозяйка. Мы
представились и спросили, дома ли Гиза, Фанни или
Джеймс. Это был пароль.
Она неприветливо посмотрела на нас и строго сказала:
— Такие здесь не проживают и никогда не проживали.
Дверь захлопнулась.
Мы позвонили снова. С минутными интервалами три
или четыре раза подряд. Несомненно, звонки раздавались
по всей вилле.
Дама вновь сердито приоткрыла дверь.
29
— Господин министерский советник дома? — спросили
мы прежде, чем она успела на нас закричать.
— Господин министерский советник умер в прошлом
году.
И дверь опять захлопнулась.
Но мы решили, что не уйдем. Нажимаем на кнопку
звонка и не отпускаем. Ждем.
Поняв, что мы не оставим ее в покое, дама уже вгкрай-
нем раздражении открыла снова.
— У вас есть дети?
— Нет! — выкрикнула она и резко захлопнула дверь.
Носле новых звонков нам наконец открыл молодой че¬
ловек. С ним уже можно было говорить. Мы сказали, кто
мы и откуда.
— Адрес у нас правильный, объясняли мы, не можем
же мы уехать из Берлина ни с чем.—Он выслушал нас
серьезно и спокойно.
Потом взглянул на наши лица и сказал:
— Тут либо ошибка, либо неслыханное легкомыслие.
Если бы вы пришли неделей раньше, вас бы арестовали.
Может быть, он говорил правду, может, нет. Но для
немецкого пролетариата наступили тогда трудные време¬
на. Аресты были повседневным явлением. Нам не остава¬
лось ничего иного, как капитулировать.
На следующий день мы с Салатом отправились на по¬
иски другой явки — по городской железной дороге с раз¬
битыми табличками и грязными вокзалами в запущен¬
ные кварталы с облупившимися домами, через город, ко¬
торый я знавал таким чистым и приличным. Мы видели
жалкие остатки былой воинской славы, потрепанные
ветрами флажки, разорванные бумажные фонарики, линя¬
лые гирлянды и плакаты, а на вокзалах множество «Will
kommen»*, адресованных возвращающимся солдатам.
* «Добро пожаловать» (нем.).
30
Приехали в пролетарский квартал Нового Кёльна. Нашли
обшарпанный жилой дом и оказались в большой, почти
совсем пустой кухне на третьем этаже.
Нас встретила усталая, очень истощенная женщина.
— Нет, такого человека я не знаю, — ответила она
на наш вопрос.
— И ваш муж тоже не знает?
— Наверное, нет, а то бы и я знала. Муж на работе
и вернется только к вечеру.
Мы разговорились. Как выяснилось, она была коммуни¬
сткой. Рассказали ей, кто мы такие и куда едем. Отноше¬
ние ее к нам сразу переменилось. Она заговорила о поло¬
жении в Германии, о дороговизне и голоде, о волнениях
рабочих, о сопротивлении пролетариата политике Эберта
и Носке. Предложила нам стулья, а сама осталась стоять.
Расспрашивала, как в Чехословакии, и не отпускала нас.
Словно бы чего-то ждала.
Вдруг открылась дверь соседней комнаты или, может
быть, просто каморки, и на пороге показался доктор. Он
был совершенно серьезен, и его светлая бородка, за кото¬
рой он так заботливо ухаживал, сияла. Зачем он ждал
так долго, когда мог слышать нас и сразу'узнать по голо¬
сам? Но уж такой он был человек.
Как мы ни отказывались, хозяйка не отпустила нас,
пока не заставила выпить по кружечке суррогатного ко¬
фе. На тарелочке с отбитым краем она подала распущен¬
ный в воде сахарин.
Доктор собрал свой чемоданчик, мы поблагодарили хо¬
зяйку и сердечно попрощались с ней.
После обеда мы посетили литовского консула. Чи¬
стенький, розовевький, он походил на состоятельного куп¬
чика, счастливого тем, что может изображать дипломата
и проявлять свою власть. Судя по улыбке, мы не бы¬
ли ему несимпатичны. Разговорились. Он спросил, что
31
делается у нас, мы расспрашивали его о Литве, разумеет¬
ся, затронули и польско-литовский конфликт, в сущность
которого он старался нас посвятить, и лицо его при этом
сразу стало серьезным. Но мы получили от него и еще
одну весьма важную информацию: о невыносимом положе¬
нии чешских пленных в Латвии. Против ожидания с пас¬
портами в Литву он не чинил нам никаких препятствий.
Даже не заметил, что у Салата фальшивые документы.
В тот же день мы разыскали чехословацкого посла в
Берлине доктора Кёрнера, утомленного господина, как
говорят перегруженного работой и недооцененного респу¬
бликой, но чрезвычайно уверенного в своей значительно¬
сти. Это был исключительно визит вежливости, большого
значения мы ему не придавали. Посол мало что сообщил
нам и, будучи слишком занят самим собой, лишь немного
посетовал на трудности. Мы обмолвились про чешских
пленных в Латвии, о судьбе, которых узнали от литов¬
ского консула. Кёрнера это не слишком занимало. По его
мнению, больше нам смог бы рассказать о них датский по¬
сол Клаус. Мы учтиво откланялись. В конце концов поче¬
му бы нам не сходить и к господину датскому послу?
И вот три загадочные личности с фальшивыми доку¬
ментами отправились к датскому послу. Он объяснил нам,
как обстоит дело с этими пленными. Наша информация
верна. В Латвии, в лагерях военнопленных, умирает мас¬
са чехов, там свирепствуют ужасная нужда и голод. Дат¬
ское правительство еще в период существования Австро-
Венгрии приняло их под свою защиту, но теперь латвий¬
ские власти ничего не желают признавать, чешскому
правительству следовало бы договориться по этому вопро¬
су с датским.
Я позвонил доктору Кёрневу по телефону, сообщил
ему, что мы навестили посла Клауса, передал содержание
нашей беседы и спросил:
32
— Должен ли я сам сообщить все чехословацко¬
му правительству или Вы возьмете эту обязанность на
себя?
— Что Вы, по телефону об этом не может быть и ре¬
чи! Консул Клаус должен послать хотя бы вербальную
ноту.
Не знаю, что в конце концов сделал этот чехословац¬
кий бюрократ. Пусть в Латвии ежедневно умирают чеш¬
ские военнопленные, но для него самым важным остава¬
лась чиновничья бумажка.
На следующий день мы навестили хозяина, у которого
остановился Салат, рабочего. Там мы познакомились с
двумя литовскими спартаковцами. Они трезво смотрят на
ситуацию в Германии, Литве и во всей Европе и рассужда¬
ют правильно и разумно. В Литве тоже приближается ре¬
волюция. Они готовы к ней, имеют кое-какое оружие и
полны решимости сражаться дома и здесь, в Германии,
до последнего. Интеллигентные дельные парни. Мы оцени¬
ваем положение так же, как они. И разумеется, не пред¬
полагаем (и, думаю, они тоже), что нам придется ждать
еще двадцать пять лет и что жизнь наша пройдет в боях
и труде. Молодые товарищи предостерегают нас относи¬
тельно поездки в их столицу Ковно. Город кишит всевоз¬
можнейшими шпионами, нужно следить за каждым своим
словом... Будем руководствоваться их советом.
Немного осмотревшись в Берлине, мы сели в поезд и
поехали на восток.
Поначалу в вагоне много говорилось об экономических
проблемах: о войне, нехватках и нужде, высоких ценах
на-продукты и невозможности достать их, о торговле.
Мы были в гуще побежденной нации, переживающей го¬
речь поражения, но ожидающей изменения ситуации и
все еще верящей, что скоро, очень скоро все будет ина¬
че. В разговорах коммерсантов несколько раз слышались
2-6745
33
наавания Райхенберг и Брюкс*, произносимые с нена¬
вистью к чешским грабителям, присвоившим край, испо-
кон веков принадлежавший немцам. Так разговор быстро
перешел с вопросов экономических на политические. Что¬
бы выразить общее настроение в нашем купе, не могу по¬
добрать более подходящего определения, как очень стран¬
ное буржуазно-социал-демократически-монархическое, но,
к нашему удивлению, раздавались также голоса, хотя и не
симпатизирующие России и отнюдь не прокоммунистичес¬
кие, однако высказывающиеся примерно в том смысле,
что русские, мол, еще покажут Антанте, где раки зимуют.
Короче говоря, полное смятение в мыслях.
— Вот только немного оправимся, и бесстыжие фран¬
цузы, поляки и чехи узнают почем фунт лиха!
Но при всех симпатиях к России смертельно ненави¬
дят своих собственных социалистов, особенно «спартаков¬
ский сброд».
— Ведь мы бы, вне всякого сомнения, выиграли вой¬
ну, если бы соцаны (die Sozi) не всадили нам нож
в спину.
«Нож в спину» было тогда выражением весьма попу¬
лярным.
— Нет, мы не побеждены и даже не сломлены. А нем¬
цы в отторгнутых областях? Просто стыдно за них. Разве
ж это немцы? Стыд и позор! Договариваются с врагами!
Но мы и с ними сведем счеты!
— Император вернется!
Это как раз время публикации «списков обвиняемых»,
занятия территорий, перешедших по Парижскому миру
к полякам и чехам, и немецкие газеты полны возмущения
по поводу требования о выдаче императора Вильгельма и
прочих поджигателей войны.
* Немецкие названия городов Либерец и Мост (прим. перев.).
34
— Император вернется! Мы его не выдадим! — Это
кричит какая-то истеричная мещанка. Но отклик на ее
возглас ничтожен. Разве император тоже не предал?
Возбуждение в поезде нарастает с приближением к стан¬
ции Дюршау. Там начинается узкая полоса польской тер¬
ритории. Тогда через север Германии тянулся так назы¬
ваемый польский коридор, рассекавший страну на две ча¬
сти и отделявший ее так называемые Западные области от
Восточной Пруссии. Коридор был не широк, но террито¬
рия его составляла 7442 км2, и жило на ней 416 500 чело¬
век.
В начале этого коридора, на станции Дюршау, вагоны
заперли, так что" никто не мог из них выйти. В поезд во¬
шли элегантные польские солдаты в конфедератках и стали
проверять паспорта. Настроение, в поезде резко переме¬
нилось. Люди умолкли, взгляды, ставшие сосредоточенны¬
ми, извергали ненависть и презрение. Пассажиры смотре¬
ли не на людей в форме, а куда-то сквозь них. Паспорта
были приготовлены заранее, протянув их солдатам, сра¬
зу же отдергивали руки, точно бумага жгла. Поляки!
Грязные, презренные поляки, само имя которых в свое
время было бранным словом. Да как они смеют посягать
на «их землю» и расхаживать по их вагонам! Побежден¬
ная страна еще не свыклась со своим положением. Поль¬
ские солдаты, просматривая наши документы, украдкой
приветливо нам улыбнулись. Хмурое молчание длилось
еще минуту после того, как мы миновали коридор. Один
из пассажиров махнул рукой, словно давая понять:
«Не будем об этом говорить! Мы им еще за все отпла¬
тим!»
Переночевали в Инстербурге. А потом отправились
дальше, к границе. В солнечный зимний день мы проез¬
жали мимо замерзших прудов и по большей части вновь
отстроенных деревень с белыми каменными стенами и
2* 35
черепичными крышами. Этой равниной с болотами и пе¬
релесками; прошла война.
Утром мы доехали до пограничной станции Эйдткунен.
Она была довольно сильно разрушена, многие дома стояли
без крыш, и еще сейчас, спустя пять лет после бомбарди¬
ровки, от обуглившихся балок несло гарью.
До сих пор все шло гладко. Но в Эйдткунене удача из¬
менила нам. Возникло, казалось бы, непреодолимое пре¬
пятствие. На вокзале перерыли все наши вещи, отобра¬
ли у нас чехословацкие и литовские документы и ушли с
ними в какую-то канцелярию. Вскоре с нашими бумагами
вернулись.
— Нет! Ехать в Литву вы не можете. Вам разрешен,
правда, въезд в Германию, но отнюдь не выезд из нее.
Вот те на!
— Что же нам делать?
— Вернуться в Прагу.
Мы бегали по канцеляриям. Всюду нам повторяли то
же самое.
Тогда мы пошли к начальнику станции. Тот по крайней
мере говорил с нами не только односложными фразами.
Мы объяснили ему, что речь идет о путешествии с целями
чисто научными и главным образом медицинскими. Он
нас слушал, качал головой и смог дать только один совет.
— Я ничего не могу для вас сделать. Вам нужно ехать
назад в Гумбинен и просить аудиенции у земского прези¬
дента Восточной Пруссии. Но боюсь вас обнадеживать.
Итак, мы отправились в не слишком отдаленный Гум¬
бинен.
Нашли правительственное здание, нас впустили, раз¬
решили пройти в канцелярию. Чиновник, ведавший ею,
через минуту вернулся и сообщил, что господин прези¬
дент занят, но просит передать, чтобы мы подождали: ско¬
ро он нас примет.
36
Нас провели в большой зал, где восседал один-един-
ственный чиновник. Он взглянул на наши документы,
вернул их нам и с холодной (вежливостью сказал:
— Я бы вас в Литву не пустил.
Надежд оставалось мало... Возвращаться в Прагу?
Подавленные, мы сели на стулья у дверей в соседний зал.
Там проходило какое-то большое совещание. Видимо, засе¬
дали правительственные чиновники этой части страны.
Мы могли расслышать далеко не все, потому что оратор,
вероятно председатель собрания, говорил спиной к две¬
рям, за которыми мы сидели, но то, что доходило до на¬
шего слуха, когда он повышал голос, свидетельствовало
о важности обсуждаемого вопроса, пока для нас не совсем
понятного:
— Вернуться к прошлому!
— Дальше так жить нельзя!
— Немецкому народу предоставляется случай, кото¬
рый еще не так скоро повторится, а возможно, не пред¬
ставится вновь еще очень долгое время.
Таков был тон речи председателя.
В чем была суть дела, мы узнали значительно позже.
Здесь готовился путч Каппа*.
Собрание кончилось, и в зале стало тихо. Мы спроси¬
ли одинокого чиновника, не может ли господин президент
наконец принять нас. Чиновник удалился куда-то и вер¬
нулся с ответом, что господин президент уже уехал и про¬
сил передать нам, чтобы мы посетили его на квартире за¬
втра утром. Завтра воскресенье.
Под вечер мы прогуливались по берегам Немана и
внимательно изучали его. Лед на реке еще не начинал
таять. Если завтрашняя аудиенция не завершится благо¬
* Неудавшийся контрреволюционный переворот в Германии
с целью восстановления монархии (прим. ред.).
37
получно, мы перейдем через Неман где угодно и что бы
там ни случилось. Лед достаточно прочен.
Вечером мы сидели в какой-то доисторической немец¬
кой пивной с обстановкой, стилизованной под старину, ка¬
фельным камином и оловянными тарелками по стенам.
Планы, которые мы обсуждали, сулили нам немало при¬
ключений. Что мы будем делать, когда господин президент
выставит нас из Восточной Пруссии или распознает, что
у нас фальшивые паспорта? Не пошлет ли он нас по эта¬
пу в Прагу? Идти к нему или не идти? И почему он при¬
глашает к себе домой в воскресенье неизвестных иностран¬
цев? Вроде бы это не говорит о каких-нибудь дурных на¬
мерениях. Все-таки мы решили отправиться к президенту.
На худой конец у нас по-прежнему остается в запасе Не¬
ман и путешествие по снегам и сугробам Литвы.
На следующий день мы пошли к президенту. Он огля¬
дел нас с весьма добродушной улыбкой и ошарашил чрез¬
вычайно странным вопросом, да еще произнесенным по-
чешски:
— Как поживают нусельские девчата?
Я имею некоторое подозрение, что наш воскресный ви¬
зит был подстроен, в частности, и для того, чтобы здесь,
в Восточной Пруссии, он удивил нас своим вопросом.
И это ему, безусловно, удалось. Он долго смеялся.
Прага — тема неисчерпаемая. Он усадил нас, и мы раз¬
говорились о Праге. Господин президент был явно в хоро¬
шем настроении. Он учился в Праге, изъяснялся на лома¬
ном чешском языке, вскоре, впрочем, перешел на немец¬
кий, знал каждый пражский уголок, включая окрестности,
вспомнил даже названия' нескольких пражских тракти¬
ров л, разумеется, «Шипкапасс» тоже. Ему было приятно
мысленно вернуться в годы своей молодости. Мы проси¬
дели у него довольно долго и очень мило провели время.
Потом он, не утруждая себя изучением документов, под¬
38
твердил их, дал нам разрешение на выезд из Германии и
на пару секунд задержался над бумагой, выданной нам ли¬
товским консулам в Берлине.
— Ну конечно, — сказал он. — Эти господа еще не на¬
учились администрировать. Даже дату не поставили.
Улыбаясь друг другу, простились мы с господином
президентом. Такого результата аудиенции мы не ожида¬
ли и были более чем довольны. Странствовать по льду Не¬
мана и снегам Литвы не придется.
Итак, опять на вокзал и вновь в Эйдткунен. Путь сво¬
боден!
Затем через границу в Вирбален*. Там живет весьма
любезный литовец — начальник станции, с которым мы
болтаем по-немецки. Он возвращает нам документы, в
том числе и разрешение на провов литературы, разумеет¬
ся, ввиду исключительных обстоятельств, самой безобид¬
ной.
Очевидно, он весьма лестного мнения о нас.
— Большевистской пропаганды вы, надеюсь, не ве¬
зете?
И он весело смеется.
Мы тоже смеемся и показываем ему лежащие в наших
чемоданах сверху номера «Таймс» и «Берлинер Тагблатт».
Что нас ждет в Литве, Латвии, Эстонии и РСФСР —
цели нашего пути?
Нужно признаться, наше путешествие в Страну Сове¬
тов выглядело весьма странно. Сверх ожидания странно.
И надо добавить, не по нашей вине. Ну, скажем, хотя бы
частично не по нашей виней
* Вирбален — немецкое название Вирбалиса (прим. перев.).
39
Когда на литовской границе проводник провел нас в
отдельное купе второго класса, к нам был подсажен еще
один неизвестный господин. Еще подъезжая к вокзалу в
Вирбалене, мы видели, как он прохаживался по перрону
в сопровождении человека в высокой белой меховой шап¬
ке. У нас не оставалось сомнений относительно того, кто
наш спутник, и, памятуя советы литовских товарищей, «
мы заранее условились, как себя с ним вести. Очевидно,
мы были первыми гражданами Чехословацкой республи¬
ки, которые пересекли литовскую границу. Теперь нуж¬
но держать ухо востро. Незнакомый пассажир через мину¬
ту заговорил с нами на превосходном немецком языке.
— Господа чехи?
Он узнал это по нашей речи. Мы взаимно представи¬
лись. Этот господин был архитектором, так по крайней
мере он сказал нам.
— Вы едете в Литву или через Литву?
Ну, мы, разумеется, начали врать. Прямолинейный,
честный товарищ Салат не умел делать это так хорошо,
как мы, умники-интеллигенты. И мы говорили то же, что
уже столько раз повторяли за время этой поездки. Мис¬
сия у нас-де совершенно неофициальная. Мы едем в Лит¬
ву, чтобы получить представление о ее экономическом,
культурном и медицинском состоянии и положении стра¬
ны после войны. С некоторой робостью мь! намекнули так¬
же, что, если это будет возможно, нам хотелось бы ви¬
деть и два других окраинных европейских государства, то
есть Латвию и Эстонию.
Беседа развивалась непринужденно, мы были уже до¬
статочно информированы литовским консулом в Берлине
и литовскими товарищами, так что знали о маленьком ли¬
товском государстве хотя бы ^главное. Литва находилась
тогда в состоянии военного конфликта с Польшей из-за
того, кому достанется исторический город Вильно, в сущ-
40
ности небольшой и экономически не слишком значитель¬
ный. На всей литовской территории в то время вообще
было только два промышленных предприятия: кирпичный
завод и маленькая фабрика. У нас тогда тоже был свой
спор с Польшей из-за Тешинского края. И тоже шла
борьба. Однако в Силезии были затронуты уже не только
национальные, но и экономические интересы — там рас¬
положен угольный бассейн. Мы вели разговор с литовцем
преимущественно обиняками. Ведь не могли же мы объ¬
яснить ему, что наша цель — Москва, а вовсе не Каунас
(то есть Ковно). Дело немного портил товарищ Салат, ко¬
торый не уставал расспрашивать нашего спутника о Сове¬
тах, Советах, Советах. Но господина архитектора интере¬
совали только поляки, поляки, поляки.
На вокзале в Ковно стояли длинные очереди у касс.
Город лежал под снегом. Был зимний морозный вечер.
Мы увидели первых русских извозчиков в барашковых
шапках и синих армяках, первых мохнатых лошадок, за¬
пряженных с помощью дуги в низкие сани.
Простившись с нашим информатором, мы отправились
искать квартиру в заснеженном, полуразбитом, топтанном
сотнями тысяч солдатских кованых сапог послевоенном
городе. Найти здесь пристанище было нелегко. Литовец
в барашковой шапке и валенках погрузил наши три че¬
моданчика на санки, которые толкал перед собой, и мы
пустились странствовать в мелкой снежной пороше от до¬
ма к дому.
Ковно — одна длинная улица с маленькими домами,
среди которых лишь у нескольких более презентабельный
вид. В старом городе — деревянные тротуары, узкие, сов¬
сем короткие поперечные улочки с поваленными заборами
и торчащими посередине огромными покосившимися во¬
ротами, давно переставшими служить своему назначению.
Висят литовские, польские и еврейские вывески (последние
41
с фамилиями на литовский лад — Вайнштайнас или Голь-
бергас). По стенам всюду видны плакаты с национальным
флагом и эмблемой страны — рыцарем на коне.
Кажется, город излучает счастье только что обретен¬
ной свободы, с наслаждением вдыхает февральский кисло¬
род и не может вдоволь надышаться. Но мы уже достаточ¬
но искушены: литовскому пролетариату еще предстоит уз¬
нать, что нет большой разницы, сосет ли его кровь русский
царский капитал или же литовский, польский, еврейский...
Было тут и еще одно неприятное обстоятельство. В городе
находилось множество иностранных миссий, натравливав¬
ших друг на друга три окраинных государства — Литву,
Латвию и Эстонию — или, когда это заблагорассудится,
создававших из них дипломатические альянсы. Все, что
еще оставалось в стране, они скупали, посылали за грани¬
цу и, разумеется, наживались на этом. Периферийные госу¬
дарства платили за свое освобождение точно так же, как
платили мы.
Мы идем со своим провожатым за санками по Ковно;
он говорит по-русски и кое о чем информирует нас, меж¬
ду прочим и об этих миссиях, которые страшно ругает.
Рассказывает, что город сейчас переполнен и что найти
ночлег будет непросто.
Но все-таки мы его нашли. Это была одна из самых
отвратительных ночевок за всю мою жизнь. В неслыхан¬
но грязной комнатенке, нетопленой и неметеной, где не
было иной мебели, кроме перевернутого ящичка с огарком
свечи и двух шатких скрипучих кроватей без матрацев,
лишь с какой-то грязной мешковиной на железных сет¬
ках. Мы бросили жребий, кто с кем и на какой из кро¬
ватей будет спать. Узкие .коридоры не были освещены,'
и в них стояло невероятное зловоние, а к открытой
уборной, двери которой вообще не запирались, нужно бы¬
ло пробираться не через холмы, а прямо через горы
42
испражнений. Грязь и настоящий очаг заразы. Но все же
я не раскаивался.
Когда я с огарком в руках искал уединенное местечко,
то наткнулся на освещенную дверь и за занавеской увидел
почти ветхозаветную сценку. Какой контраст! У стола с
серебряными подсвечниками, застланного белой ска¬
тертью, за праздничным ужином собралось еврейское се¬
мейство из шести человек; бородатый патриарх с покры¬
той головой, в обрядовом облачении на плечах, воздев ру-
кц, торжественным псалмом начинает молитву. Кругом
все чисто, прибрано, праздничные одежды украшены дра¬
гоценностями. Не знаю, что это был за праздник (я смог
бы определить это лип1ь после своего путешествия по под-
карпатской Руси), но он зачаровал меня. €£акая отрешен¬
ность от самой грязной трущобы мира, какое погружение
в мистику, какая вера во всевышнего, какой экстаз! Раз¬
ве может что-нибудь случиться с ними в этом зачумленном
доме, если их охраняет Адонайя? То был первый восточ¬
ный еврей, которого я увидел. И эту сцену я не мог за¬
быть. Кажется, еще тогда возникло у меня желание при¬
глядеться поближе к отверженному народу, живущему
в центре Европы*.
Итак, мы достали из чемоданов и натянули на себя
все, что было можно, и тщетно пытались уснуть.
Утром, готовые лучше спать хоть в сугробах, мы выб¬
рались со своими чемоданчиками на улицу, чтобы никогда"
больше не ступать на порог этого притона.
Видим, навстречу идет какой-то человек. Заметив нас,
он торопливо направляет к нам свои шаги.
Кто это?
* Речь идет о книге И. Ольбрахта «Голет в долине» (1937),
посвященной изображению жизни закарпатских евреев (прим.
перев.).
Неизвестный подходит и учтиво сообщает, что нам
приготовлено более приличное помещение.
Что это значит? Неужели над нами еще простерта
покровительственная длань нашего спутника по вагону?
Мы послушно следуем за своим провожатым и по дороге
заводим беседу.
— Господам известно, что сегодня днем состоится па¬
рад литовской армии?
Нет, честно говоря, это не было нам известно.
— Вчера в поезде господа задали вопрос, не может ли
их принять министр иностранных дел.
Нет, такого вопроса мы никогда не задавали.
— Господин министр будет рад принять вас сегодня
днем.
Ксдонатка в отеле, куда он доставил нас, была чудес¬
ная, уютная, мы стали приводить в порядок свои измятые
костюмы и массировать конечности, натертые о железные
прутья кровати. Военный парад? После минутных дебатов
мы решили: нет, не пойдем. Приглашение было заман¬
чивым, чрезвычайно заманчивым, в первый момент мы да¬
же не знали, как поступить, но мы все-таки иностранцы,
и наше присутствие на параде могло бы возбудить подо¬
зрения в шпионаже.
После обеда направляемся к министру иностранных
дел Зауниусу. Весьма серьезный господин. Он явно был
уже информирован о. вчерашнем разговоре в поезде,
а также о беседе с литовским консулом в Берлине. Не¬
которое время прощупываем друг друга. Больше он нас,
чем мы его. И опять старая история:
— Миссия у нас совершенно неофициальная и т. д.
и т. п.
Мы беседовали почти час. Господин министр обещал,
что литовцы с удовольствием покажут нам все, что мы
пожелаем, против нашей поездки в дружественные пери¬
44
ферийные государства Латвию и Эстонию едва ли возник¬
нут какие-либо возражения, и въезд туда нам, безуслов¬
но, будет разрешен. Но о поляках ни слова. Господин
министр иностранных дел Зауниус, как видно, хорошо вы¬
школенный дипломат. Поскольку мы не испытывали осо¬
бого желания осматривать какую-либо литовскую фабрич¬
ку или кирпичный заводишко, то попросили, чтобы гос¬
подин министр был так любезен и велел показать нам
какое-либо село. Мы, мол, хотим познакомиться и с по¬
ложением в литовской деревне. Он пообещал выполнить
нашу просьбу.
Нужно сознаться, что во время разговора с ним мы
чувствовали себя как во сне. Ведь мы нелегально едем
в Страну Советов! С фальшивыми документами и без ка¬
ких бы то ни было рекомендаций! Как будет складывать¬
ся наше дальнейшее путешествие? Кое-какие деньги у
нас еще есть, но их не так много, а в качестве посланцев
чехословацкого государства нам не удастся путешество¬
вать нелегально. Ведь, кажется, сегодняшний утренний
парад был организован специально для нас.
Так называемую объективную статью о Литве я напи¬
сал на своем дурном немецком языке, исходя из инфор¬
мации, полученной от литовского консула в Берлине, вче¬
рашнего соседа по вагону и министра Зауниуса, и в тот
же вечер передал статью на цензуру в литовское мини¬
стерство иностранных дел с просьбой, если возможно, пе¬
реслать мое сообщение в канцелярию чехословацкого
премьера Властимила Тусара. Только сев за эту статью, я
понял до конца значение того полуобещания, которое дал
перед отъездом Тусару, просившему писать ему обо всем,
что мы увидим по дороге. Мы заверяли всех и каждого,
что наша миссия совершенно неофициальна, с этой фра¬
зы мы начинали почти все свои беседы и при этом чистосер¬
дечно считали, что говорим правду. Но, учитывая слож¬
45
ность нашего положения, мы все же в глубине души чувст¬
вовали, что бесстыдно ^жем и сами тайно желаем, чтобы
нашим заверениям никто но придавал значения. А мое
послание Тусару было уже на добрую половину, а то и пол¬
ностью мошенничеством. Я мог бы послать его простой
п'очтой и предоставить чиновникам возможность самим
открыть и прочесть его. Но я передал свое письмо мини¬
стерству с явным намерением произвести впечатление
официальности. Очевидно, немного виноват в этом и ли¬
товский консул в Берлине, с которым мы также говори¬
ли о поляках и у которого было достаточно времени, что¬
бы известить о нас свое правительство.
Но самое поразительное ожидало нас на следующее ут¬
ро. Служитель отеля принес нам номер «Летувы» (то есть
«Литвы»), официального органа литовского правитель¬
ства. Передовая озаглавлена «Чехи и мы». На той же
странице была другая статья, занимавшая две колонки,
точного названия которой я уже не помню, кажется, «Че¬
хословацкая делегация в Литве». И служащий отеля все
это охотно нам перевел... Увы! В «Летуве» намеки были
совсем уже недвусмысленными. Чехи и литовцы — есте¬
ственные союзники! Получалось так, будто мы приехали
договориться о военном союзе. Да, наша ситуация выгля¬
дела весьма гротескно. Уж не превратится ли наша по¬
ездка по периферийным государствам в приятно-неприят¬
ную прогулку. По крайней мере в тот момент у нас сло¬
жилось такое впечатление.
В Ковно длительное время стоял немецкий гарнизон, и
после него осталось кафе-люкс. В вечернее время оно бы¬
ло переполнено живущим в Ковно польским населением,
мужчинами и женщинами. Мы вошли туда. Через мину¬
ту от всех столиков взоры обратились к нам. Ковно — ма¬
ленький городок. Поляки узнали нас. Все они читали
«Летуву». И теперь пронзали нас взглядами, как отрав¬
46
ленными кинжалами. Хоть бы эти взгляды бросали в нас
изчза одного столика! А то из-за всех! И ведь мы не были
ни в чем повинны!
Под вечер к нам пришли два литовских чиновника,
которых звали Струога и Шальчинс, с обоими мы уже ра¬
нее познакомились в литовском агентстве печати. Между
прочим, позже я встретился соСтруогойвМоскве, но что
он там делал, не знаю, и он мне этого не сказал. Они пред¬
ложили отвезти нас на сельскую свадьбу. Решив в нашем
новом положении ни от кого ничего не принимать даром,
мы купили несколько коробок сластей и на паре саней
поехали по заснеженному, пустынному, голому, бездорож¬
ному и безлюдному краю. Через большие промежутки
времени то тут, то там встречались разрушенные и сож¬
женные постройки. Снег, один только снег, и на целые
версты кругом ни единой точки, на которой мог бы оста¬
новиться глаз. Вдруг справа послышалось несколько ре¬
вольверных выстрелов. Звон бубенчиков далеко разносился
в чистом морозном воздухе. Очевидно, мы съехали с дороги.
Поворачиваем в направлении выстрелов, слышных все
более явственно и указывающих нам направление. Мы то¬
же стреляем. В конце концов добираемся до какого-то
здания. Но деревни там не было. Лишь одинокая построй¬
ка из обгорелых бревен и досок. Снаружи нас ожидало
около пятнадцати деревенских жителей и детей, которые
во что бы то ни стало хотели поцелорать нам руки, впе¬
реди стоял старичок и играл на скрипочке. Нас привет¬
ствовали. _
Мы вошли в дом. Одно большое, кое-как залатанное
помещение, посередине длинный, сбитый из свежеструган-
ных досок, красиво и чисто накрытый стол, несколько та¬
буреток и лавок, под потолком висит маленькая керосино¬
вая лампа. Дед играет длц нас. Комната полна народу, па¬
ры еще стоят друг возле друга, очевидно, здесь танцевали.
47
Женщины постарше имеют изможденный вид, но мужни¬
ны статные, усатые, с прямыми взглядами.
Вскоре уже танцуем вместе со всеми. Мы, трое чехов,
довольно-таки топорно. Литовских танцев мы не знаем.
Это смесь чего-то напоминающего шотландский танец и
фигур из кадрили и беседы, во время которых притопты¬
вают, хлопают в ладоши и грозят кому-то пальцем. Разу¬
меется, пляшем и с Катариной, рослой сельской красави¬
цей в национальном костюме, со свадебной короной на го¬
лове. Мы все трое разом в нее влюбились, хотя она не
понимает по-нашему ни слова и мы ее тоже не понимаем.
Но улыбка и взгляды — это тоже слова.
Потом садимся к столу. Встал один из чиновников,
кажется, это был Струога, коротко сказал что-то по-ли¬
товски, познакомил нас, объяснил, кто мы такие; мы его
не понимали и только по засиявшим, расширившимся
глазам участников свадьбы могли догадаться, какую ра¬
дость он доставил им своим сообщением. Это была един¬
ственная неприятная минута: но разве мы виноваты, что
возбуждаем несбыточные надежды? Потом хозяйка стала
подавать кушанья. Мы ели вареного оленя, намазывая
его деревенским маслом, копченое мясо, сыр, черный и
белый хлеб, медовый пряник в форме сердца и запивали
еду самогонкой с медом. Самогон — страшный напиток!
После ужина много говорилось о политике. Мужчины
набрались смелости. Каждый хотел разговаривать толь¬
ко с нами, чехами.
Переведите! Переведите! Переведите!
Струога и Шальчинс в общих чертах пытались это
сделать.
Ненависть литовцев к полякам лютая. Поляки, поля¬
ки, Вильно, Пилсудский, Желиговский и снова Вильно и
поляки. По Сен-жерменскому договору второй крупнейший
литовский город Вильно должен был отойти к Литве, и
48
литовцы готовились превратить его вместо Ковно в сто¬
лицу. Но тем временем в Литву вторгся польский маршал
Желиговский и вопреки всем международным договорам
захватил Вильно.
— Окажите чехам, что мы будем стрелять в поляков
из-за каждого куста!
Среди гостей сидит молодой еврей, еще мальчик. В за¬
пальчивости он готов перекричать всех.
— Все до одного пойдем против поляков! Скажите им
это! Переведите им!
И дрожит от возбуждения. Нам переводят и его слова.
— Мы любим всякого, кто с нами заодно, и нам без¬
различно, еврей он или христианин.
Это уже говорит Струога.
В ликовании литовской свадьбы, в сбившейся вокруг
нас кучке людей, в гомоне мужских голосов, старающихся
перекричать друг друга, все международные проблемы
выглядят удивительно просто. Каждый пытается пождть
нам руку.
— Да, так оно и будет. Чехи нападут на Польшу с
юго-востока, мы ринемся с севера, и от польской заносчи¬
вости следа не останется! Да здравствует Вильно, наш
Вильно!
За все это, бог нам свидетель, мы не несем никакой от¬
ветственности. В том числе и за поцелуи, которыми
мы обменялись со Струогой и Шальчинсом. Нужно при¬
знаться, самогон с медом — в самом деле страшный на¬
питок.
После политических дебатов началось хоровое пение.
Мы спели несколько чешских рабочих песен, мудро ис¬
ключив «Красное знамя» (переведенное с польского), а
когда наш репертуар был исчерпан, а литовцы еще хоте¬
ли слушать, Салат исполнил сверх программы «Раз¬
любезную Барушку». Боюсь, что она вызвала наибольший
49
энтузиазм. Потом свои красивые песни пели литовцы.
Слов мы, правда, не понимали, а переводить было не¬
когда, но текст одной, которая нам больше всего пон¬
равилась, я попросил все-таки перевести. Она называ¬
лась «Жни, моя долюшка, до края полюшка».
А затем все снова танцевали. И пляски становились все
более буйными.
Под утро мы сели в пару саней, старичок со скрипоч¬
кой и наши новые друзья с лучинами вышли нас прово¬
дить, и вот уже мы ^мчимся без дорог морозной, звездной,
искристой ночью в Ковно. Вслед нам еще долго раздаются
выстрелы из револьверов.
На другой день мы отсыпались.
В Ковно мы провели четыре дня. К сожалению, адре¬
сами местных коммунистов, полученными от берлинских
товарищей, нам воспользоваться не удалось. Хотя мы уже
самостоятельно ориентировались в городе и однажды ве¬
чером отправились на поиски, но в двух квартирах нам
заявили, что такой тут не проживает, а в третью не впу¬
стили.
На четвертый день без всяких затруднений выехали в
Латвию. В пустом купе мы были одни. Никакого «прово¬
жатого» к нам не посадили. Нужда в этом отпала. В Лат¬
вии о нас уже были информированы.
На станции Мажейки мы пересели в вагон с разбитыми
окнами и после леденящей ночи приехали в Ригу только
к утру. Так что прежде всего выспались.
Учитывая опыт, приобретенный в Ковно, мы хотели
еще до того, как посетим какое-либо официальное лицо,
встретиться с местными коммунистами и отправились на
поиски. Получилось точно так же, как в Ковно. По имею¬
50
щимся у нас адресам мы не нашли никого. Спустя несколь¬
ко дней мы поняли почему. В Латвии свирепствовал
антикоммунистический террор. И террор чрезвычайно
жестокий.
На следующий день мы посетили редакцию «Социал-
демократа», чтобы получить информацию о политическом
положении в Латвии. Побывали также в агентстве печати.
Оба раза нам пришлось давать интервью. Они были напе¬
чатаны потом в социал-демократической и аграрной газе¬
тах. Страшно сбивчивые и перепутанные. Читая их, мы
хватались за головы. Мы спросили также о лагере чешских
военнопленных в Латвии, печальные сведения о котором
нам сообщили литовский и датский консулы в Берлине.
Никто ничего не желал о нем знать. Нам почудилась в от¬
ветах латышей растерянность. Ладно, по-видимому, нам
ничего не скажут. Что ж, спросим в другом месте. Но за¬
то нам поведали весьма удивительную новость: в Риге есть
чехословацкое представительство. Чехословацкое предста¬
вительство в Риге? Найдем и убедимся собственными гла-
# зами.
С легким испугом, который уже в первую минуту зна¬
комства выдала неуверенность голосов, нас встретили там
два человека: некий бородач из Карловых Вар й еще какой-
то пан Едличка. Оба не знали ни слова по-чешски. Канце¬
лярия их была обставлена весьма элегантно, на стенах
множество батальных картинок и какие-то альпийские пей¬
зажи. Наболтали они нам кучу всяческих вещей, с пято¬
го на десятое, мол, хотя по-чешски они говорить не умеют,
но к чехам и немцам относятся с равным благоволением,
поддерживают их, посылают в Чехословакию, но, когда мы
спросили* кто дает им на это средства, они начали нести
что-то невнятное о «фондах». Это явно был националисти¬
ческий немецкий вербовочный пункт (о чем мы сообщили
в Прагу).
51
Мы были приглашены на заседание парламента, побы¬
вали в гостях у старого социал-демократического лидера
Калнинча и, поскольку цветов в феврале еще не бывает,
по-прежнему придерживались своего принципа подноше¬
ний сладостями. Получили также приглашение из мини¬
стерства торговли, где нас осаждали местные коммерсан¬
ты, желающие наладить связи с Чехословацкой республи¬
кой, и мы с тщательностью, от которой никому никогда не
будет никакого проку, записывали адреса фирм, жажду¬
щих торговать, главном образом старым железом, по всей
очевидности, в Латвии после войны его было хоть отбав¬
ляй. Салат, заверив нас, что будет крайне осторожен, про¬
чел в социал-демократическом клубе лекцию о Чехослова¬
кии. Мы полюбовались еще широкой Двиной, которая бы¬
ло вскрылась, потом вновь замерла и теперь, ощетинясь
торчащими вверх остриями льдин, терялась во мгле
на севере.
Рига, красивый старый город, примечательный средне¬
вековой ратушей и ганзейским домом в стиле северного Ре¬
нессанса, с высоким, ступенчатым фронтоном, до сих пор%
еще носит на себе следы войны. Квартал возле железнодо¬
рожного моста разрушен. На площади стоит пятиэтажный
дом без передней стены, так что видна лестница, часть ко¬
торой висит неизвестно на чем. Город подвергли губитель¬
ному обстрелу латышские бароны.
О лагере чешских пленных мы ничего не узнали и от
социал-демократов.
Таким было наше знакомство с Ригой.
Выехали мы рано утром 19 февраля. Поезд изрядно
пострадал. Нас посадили в бывший немецкий вагон чет¬
вертого класса, разделенный перегородкой на два отделе-
52
ния. В нашем отделении первого класса топилась железная
печка-времянка, в отделении второго класса ее не было.
Этим они и различались. Выбитые окна были заколочены
досками, а деревянная перегородка между отделениями за¬
канчивалась проходом, который был закрыт с помощью
веревки и березового полена. Мы проезжали по лесистой
местности, мимо лугов, лежащих под талым снегом, ба¬
ронских замков и деревень с наскоро чинившимися кры¬
шами.
В столицу Эстонии — Ревель (Таллин) мы приехали
следующей ночью. Город был переполнен иностранцами.
В скором времени ожидались мирные переговоры между
Эстонией и Советской Россией, так как оба государства
все еще находились в состоянии войны.
У вокзала бородатый эстонец в ушанке грузит наш ба¬
гаж на сани с поручнями и пускается в путь, толкая их
перед собой. Мы путешествуем с ним по городу. Места для
нас нет нище. Мы видим это по табличкам с перечнем
жильцов, вывешенным в вестибюлях отелей. Нам удалось
найти только одну незанятую комнату, но придурковатый
коридорный — типичный Смердяков из «Братьев Карама¬
зовых» Достоевского — сказал нам, что хозяин ее еще при¬
дет. Больше он с нами и разговаривать не пожелал. Не¬
смотря на все старания Салата, который хорошо говорит
по-русски, из него нельзя было выжать ни слова: Смердя¬
ков стоял перед нами и молчал.
Три часа ходили (мы по городу со своим провожатым,
толкавшим санки. Промерзли до костей и, можно сказать,
были на грани отчаяния. Ночью ударил трескучий мороз.
Наконец вернулись к гостинице, в которой оставался
свободный номер. Смердяков еще или уже не спал. В таб¬
личке по-прежнему было пустое место. Сонные главки ко¬
ридорного тупо смотрели на нас, и он стоял как дуб. Я вы¬
тащил из одного кармана какие-то эстонские деньги, не
53
помню уже сколько, но по нашим возможностям довольно
солидную сумму, а из другого револьвер и крикнул:
— Больше мы не можем, выбирай любое!
Револьвера он не испугался, деньги спокойно сгреб и
без единого слова отвел нас в хороший, чистый трехмест¬
ный номер. Что будет с господином, который должен прий¬
ти, нас уже мало беспокоило. «Господин» не пришел и на
следующий день. Коридорный, как нам показалось, остал¬
ся доволен чаевыми.
Утром мы отправились к председателю национального
собрания Рею, к которому у нас было рекомендательное
письмо из Риги. Продолжаем сочинять свою историю о на¬
учной миссии, не скрывая и того, что мы не прочь, если
представится возможность, повидать Страну Советов, по¬
скольку известия оттуда поступают самые противоречи¬
вые и нам хотелось бы убедиться во всем собственными
глазами, чтобы доложить потом товарищам в Чехослова¬
кии.
Тот как-то болезненно улыбнулся:
— У нас в отношении большевиков опыт довольно пе¬
чальный. Препятствовать вам не буду. Впрочем, сегодня
в Ревель приехала русская делегация, вы сможете сами
с ней договориться.
Сегодня? Сегодня!
Какая радость! Какое счастье! Сердце готово выпрыг¬
нуть из грудной клетки. Неужели близится конец нашего
путешествия?
Председатель национального собрания Рей еще минуту
проговорил с нами. Но мы были как на иголках и речь его.
слушали одним ухом. Когда же он нас наконец отпустит?
Нам хотелось лететь. В буквальном смысле этого слова.
И вот долгожданный момент настал: Рей распрощался с
нами.
Мы побежали разыскивать русскую делегацию.
54
%
Да, Рей нас отпустил, но не впустил эстонский часовой,
патрулировавший перед входом в здание, где находилась
русская миссия. Хорошо хоть согласился передать прив¬
ратнику заранее приготовленное нами письмо. Через ми¬
нуту тот пришел с ответом, что советская миссия еще не
приступила к выполнению своих обязанностей и нас при¬
глашают только на понедельник.
Мы были разочарованы. И все же переждать воскре- >
сенье — дело еще не такое страшное! Мы бегло осмотрели
город, обсудили свое неутешительное финансовое положе¬
ние; цемного поспорили о том, не стоит ли вообще пере¬
стать есть, но столь радикальное предложение было отвер¬
гнуто, и дебаты окончились компромиссом. На хорошо
снабжаемом ревельском базаре мы купили каких-то ми¬
ног и копченой рыбы, а затем пошли в отель обедать на
обрывке газеты.
После обеда глядим в окно и видим: перед отелем ос¬
танавливаются сани с полицейским чиновником. Мы нем¬
ного струхнули. Может, за нами? Не пожаловался ли
Смердяков, что я угрожал ему револьвером? Неприятный
сюрприз, к тому же на самой границе Советской России!
И правда, на лестнице слышны шаги. Они приближаются
к нашей двери. Весьма энергичный стук. Входит полицей¬
ский чиновник. Значит, плохи наши дела?
Нет, не так уж плохи. Офицер вытягивается "по стой¬
ке смирно и докладывает, что, согласно указанию прави¬
тельства, позволил себе приготовить для нас более подхо¬
дящее помещение. Мы не успели даже испугаться как
следует. Итак, Литва повторяется?
Полиция довезла нас на санях до района загородных
вилл. Сани остановились перед весьма элегантным домом
или, скорее, большой деревянной виллой.
Необычайно большая комната, еще сохраняющая запах
новизпы, вдоль стен панели из пихты, три постели.
55
Мы поблагодарили господина чиновника.
Ну и ну, из огня да в полымя!
Еще недавно мы рассуждали, есть нам или поститься.
Теперь, увы, мы можем есть сколько влезет — все равно
заплатить за эту комнату мы не в состоянии. Что будет,
когда придет горничная со счетом? Можно ли надеяться
на помощь русской миссии? Бог знает, чем еще там все
кончится? Но главное: русские в Ревеле. Они прибыли в
Эстонию для переговоров о мире.
Это воскресенье мы кое-как пережйли и в понедель¬
ник с утра снова побежали к русским товарищам. Видимо,
за нами даже никто не следил.
В русской миссии наше письмо, очевидно, уже прочли:
нас приняли тотчас же. Когда мы вспарывали пояса, в ко¬
торых были зашиты написанные на кусках шелка удо¬
стоверения от товарища Гандлиржа — мы счастливо про¬
несли их через четыре государства — и взаимно помогали
ДРУГ другу (выглядели мы, вероятно, весьма комично),
оба присутствовавших при этой процедуре товарища хохо¬
тали. Глава миссии мельком глянул на наши документы.
Он не знал нас, но, казалось, верил нам. Пообещал, что
запросит Москву и, если ответ будет положительным, не
станет возражать против нашего переезда через границу.
— А получить подтверждение того, что товарищ Салат
в годы революции учился в русской средней школе и поз¬
же работал по заданию Коминтерна в Чехии и что вы
чешский писатель, если это действительно тай, будет не¬
трудно. В Москве на Садово-Кудринской есть Чешский со¬
вет. Мы запросим их, известно ли им что-либо о вас.
В конце концов кого-то из вас должны знать чешские
пленные, которых в Советской России еще достаточно
много.
Второй член миссии во время разговора улыбался, ку¬
рил папиросу и приговаривал: «Так, так» и «Хорошо».
56
Затем мы весьма робко подошли к вопросу, как долго
это выяснение может продолжаться.
— Не знаю, — коротко ответил глава миссии и больше
к этому'вопросу не возвращался.
Пришлось нам в конце концов сказать ему всю правду,
признаться, что мы без малого пять недель в пути и не
уверены, хватит ли нам денег, чтобы заплатить за комна¬
ты в эмигрантской вилле. Он снова громко рассмеялся.
— Ну, не нервничайте! Если все будет в порядке,
деньги подучите.
— Не могли бы вы по крайней мере сказать нам,
сколько времени это продлится!
Он опять рассмеялся:
— Не знаю.
Мы простились с ним.
Примерно с неделю мы ждали в красивой вилле, пе¬
реполненной моложавыми офицериками-контрреволюцио-
нерами.
Они пьянствовали целые ночи напролет и во что бы то
ни стало хотели попасть к нам в Чехословакию. Мы при¬
нимал® журналистов, желавших получить сообщения из
средней* Европы, писали в Чехословакию статьи, которые
просматривались эстонским правительством. Нас пригла¬
шали в семьи социал-демократов, и мы осторожно с ними
дискутировали. И снова, как и раньше, мы встретились с
таким аргументом:
— Господи, и Антанта вам это разрешает?
Например, земельную реформу! Вы отнимаете у поме¬
щиков землю \и отдаете ее крестьянам! Не слишком ли
радикально вы действуете?
Эстонская социал-демократия была, как видно, еще
реакционнее нашей.
Посетили нас также два чеха, заклятые контрреволюци¬
онеры. Один из них, авантюрист высокого пошиба, разжало¬
57
ванный австрийский обер-лейтенант, во время недавних
боев был финансовым советником батьки Балаховича,
убийцы, опустошавшего балтийские государства и се¬
верную Россию. Другой—эстонский чиновник, у которого
советское правительство отобрало в Петрограде фабрику.
Этот инженер горько плакался об утрате своей квартиры
из восемнадцати прекрасных комнат, но готов был при¬
мириться со всем, если бы хоть мог увезти с собой лю¬
бимые картины — «Ольдржиха и Божену» и «Магистра
Яна Гуса перед собором в Констанце».
Мы осматриваем город, уходим далеко к замерзшему
морю, выясняем, что эстонские национальные цвета
чрезвычайно характерны, потому что замерзшее побе¬
режье — белое, море за ним — черное, а небо над ним—
лавуряо-голубое. И по-прежнему ждем.
Ждем, ждем, ждем. Разрешение на въезд в Страну
Советов не приходит. Горничная со счетом за комнату,
к счастью, тоже.
Однажды поздно вечером кто-то стучит в нашу дверь.
Войдя в комнату, нежданный посетитель останавли¬
вается и говорит с чуть приметной улыбкой:. ^
— Товарищи, я принес вам разрешение товарища Чи¬
черина на въезд в Советскую Россию.
• — Mantis agathon! Приветствуем тебя, посланец ра¬
дости!
Мы все трое вскочили. Глаза у нас загорелись. Мы об¬
няли гонца счастливой вести. Наконец! И деньги, чтобы
мы могли расплатиться за комнату, он тоже принес.
В ту ночь мы почти не спали. Всех мук ожидания как
не бывало. Конец лжи и притворству. Мы опять свобод¬
ные люди, ибо Российская Советская Федеративная Со¬
циалистическая Республика простерла над нами свою
охраняющую руку. И это «Российская Советская Феде¬
ративная Социалистическая Республика» мы произносим
58
г
вслух и как бы заглавными буквами. Мы строим планы.
Но излишнего любопытства к своему будущему не прояв¬
ляем: ведь ничего, кроме радости, нас и не может ожидать.
На следующее утро идем к министру иностранных дел
Бирку, улыбчивому дипломату, с которым мы тоже уже зна¬
комы. Незадолго до этого он передал нам через председа¬
теля парламента Реяг что, если русские разрешат нам
въезд в Советскую Россию, он со своей стороны чинить
препятствий не будет. Теперь, к нашему удивлению, он
говорит иное. Наши чешские документы — как ни стран¬
но — его вполне удовлетворяют. Но по чисто принципи¬
альным соображениям он не может признать разрешение
господина министра Чичерина: русские представлены
здесь лишь торговой миссией, и, если бы он выполнил их
просьбу, это было бы ео ipso* равнозначно признанию их
дипломатических прав и явилось бы юридическим преце¬
дентом. И точка! Полемизировать с ним или даже упра¬
шивать его было бы бесполезно и глупо. Конец всем на¬
шим надеждам? Ну, нет, этого мы не допустим. Русские
здесь! Если легальный путь нам закрыт, остается неле¬
гальный!
Спешим в русскую миссию. Жалуемся главе ее на то,
что произошло с нами несколько минут назад.
— Ах так? Ну, хорошо! Уладим.
Советский делегат — человек весьма энергичный, ма¬
неры у него иные, чем у эстонской буржуазии. С довода¬
ми министра Бирка он не полемизировал. О чем он гово¬
рил с ним по телефону, мы, впрочем, не слышали. Но по¬
становка вопроса, как мы узнали, была такова.
— Если вы не пустите чехословаков, я не пущу эстон¬
скую мирную делегацию.
Дело в том, что одновременно с нами в Москву для
* Тем самым (лат.).
59
заключения мирного договора должна была ехать- эстон¬
ская делегация.
На другой же день председатель парламента Рей пере¬
дал нам приглашение навестить его. Как-то странно по¬
глядывая на нас, он сказал, что завтра мы можем прийти
в^ министерство иностранных дел и получить разрешение
на выезд в Советскую Россию.
Так! Дело сделано. Последнее препятствие отпало.
В тот же день или, может быть, на следующий в эс¬
тонских газетах появилось сообщениетуфициального агент¬
ства ЭСТИ примерно такого содержания: «Паспортов на
въезд в Россию ожидает в Эстонии также и чехословац¬
кая миссия, состоящая из таких-то и таких-то лиц. Отъезд
эстонской делегации в Россию задерживается. Между Пра¬
гой и Парижем начались переговоры по торговым вопро¬
сам?!.. Очевидно, это взаимосвязано! И кто, собственно,
эти чехи и с какими тайными умыслами послало их чеш¬
ское правительство?»
На другой день в министерстве иностранных дел нас
принял уже не улыбчивый дипломат господин Бирк, а
лишь его секретарь. Он был молчалив, учтиво холоден,
но разрешение на выезд в Россию выдал.
Потом мы еще запаслись разрешениями на превышаю¬
щий установленные нормы вывоз продовольственных про¬
дуктов и на проезд по железной дороге — и прощай, Эс¬
тония!
Да, в Эстонии мы еще видели военный парад. Но тут
не совсем ясно, был ли он организован ради нас или ради
русских. Заметим, кстати, что у эстонцев есть три неболь¬
ших танка.
Мы выехали в субботу в десять часов вечера. Едем в
особом вагоне, где находимся только мы, чехи, эстонская
60
мирная делегация и сопровождающие нас телеграфист
русской миссии курьер Скурка и один русский товарищ.
Скурка — беглый сын раввина, потом рабочий, изгой всех
частей света, необычайно подвижный, революционер каж¬
дой своей жилкой. Повсюду ему чудится шпионаж, и, ког¬
да мы заговариваем с эстонской делегацией, он не спу¬
скает с нас настороженного взгляда. Эстонцы не знают,
что им о нас думать, и держатся немного чопорно. За вре¬
мя долгого пути, который нас ожидал, невозможно все
время молчать или говорить лишь друг с другом и рус¬
скими, но вскоре обе стороны — и мы и они — свыкаются
с неприятной ситуацией и дружно рассыпают по проходу
и сиденьям нафталин из мешочков, ибо мы проезжаем по
местности, зараженной тифом. И хотя нас, едущих с За¬
пада, одолевает сильное сомнение в том, что нафталин
достаточно действенное средство против тифа, мы из со¬
лидарности обсыпаемся тоже. В воскресенье утром подъ¬
езжаем к Нарве.
Широкая река Нарова уже начинает таять. Район вок¬
руг вокзала сильно разрушен артиллерийским обстрелом,
его буквально сровняли с землей. На вокзале мы обедаем.
После полудня часть пути проезжаем еще по железной
дороге в одном вагоне, прицепленном прямо к паровозу,
и у деревни Комаровки останавливаемся в поле. Там нас
ожидает шестнадцать пар небольших деревенских саней,
в которых мы размещаемся по двое, не считая кучера, а
то и по одному, перекладываем на сани свои жалкие по¬
житки и едем по нивам и лугам без дорог, по насту, кото¬
рый и не лед и не снег, не грязь и не вода, а все это
вместе. Я еду в санях с товарищем Салатом, нас тащит
старенькая белесая кобйленка с облезшей шерстью, а ве¬
зет нас пятнадцатилетний русский паренек. Комаровка—
чисто русское селение, но эстонцы надеются, что по мир¬
ному договору она перейдет к ним.
61
Наш кучер — первый, кто хвалит большевиков. Он не¬
грамотный, в школу никогда не ходил, но классовый ин¬
стинкт научил его основам борьбы с господами за лучшую
человеческую долю, и он даже о/ каким-то восторгом, вы¬
деляя каждое слово, произносит заключительную фразу
Коммунистического Манифеста: «Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!» После долгого лицемерия и стольких по¬
лемик с социал-демократами нам приятно и радостно слу¬
шать его.
— Большевики давали хлеб и корм для скота, эстон¬
цы только берут.
В начало разговора с ним мы думали, что он хвалит
большевиков только потому, что мы едем с эстонской де¬
легацией и он полагает, будто и мы принадлежим к ней.
Но скоро мы убедились, что это не так. Этот пятнадцати¬
летний ребенок уже носил на плече винтовку и служил в
Красной гвардии. И мы узнаем о диком разгуле банд
Юденича, теперь уже разбитых наголову, распавшихся и
вымирающих от сыпняка в лагерях военнопленных и дере¬
венских бараках. Тиф свирепствует повсюду.
— У вас тоже тиф? — спрашиваем мы паренька.
— Тоже.
— И люди умирают?
— Бывает, что и умирают.
— Много?
— Хватает.
— Сколько примерно?
— Вчера шестнадцать.
Ужасно! Даже дети свыклись со смертью. Как спокой¬
но этот мальчик говорит о ней!
Мы едем по деревне. Из изб выбегают женщины, машут
нам, и одна из них громко кричит:
— Передавайте привет большевикам!
Отвечаем ей:
62
— Передадим! Передадим!
Около двух часов мы едем до Дубровки. Она разбита.
На дороге торчит из талого снега невзорвавшаяся грана¬
та. Единственный каменный домишко в деревне, очевид¬
но какое-то правление, лежит в развалинах; плиты, из
которых он был сложен, разбросаны вокруг. Избы разру¬
шены артобстрелом, сломанная посередине крыша, как
умирающее животное с перебитым хребтом, лежит на
земле, и под ней живут люди. Мы ожидаем в деревенской
избе с открытой печью, в которой горят большие березо¬
вые поленья, вдоль стен топчаны для нескольких солдат.
Под вечер за нами приезжают шестнадцать пар других
саней со свежими лошадьми, и мы отправляемся дальше.
Я сижу на этот раз один на передке маленьких саней,
конь у меня хороший, и есть время витать мыслью в про¬
шлом, а от него перенестись к дням грядущим. Распутица,
русское северное таяние все усиливается, и кони шлепа¬
ют по размякшему снегу.
И вдруг! В минуту, когда я менее всего этого ожидал!
Мы въезжаем в открытые ворота, сделанные в заграж¬
дении из колючей проволоки.
Перед нами стоят два красноармейца в длинных пе¬
сочно-серых шинелях, с винтовками на плече. -И красный
командир.
Удивительно! Точно так, как вижу теперь, я представ¬
лял себе все это на родине, перескакивая силой фантазии
через Литву, Латвию и Эстонию прямо к русской границе:
и этот снег, и грубые шинели, и граненые штыки винто¬
вок, и то же «Здравствуйте!»* Это приветствие я произно¬
шу вслух, ибо от неожиданности, от счастливого удивле¬
ния иного не могу припомнить. Сначала надо глубоко
вздохнуть и набрать в легкие свежего воздуха.
* Слово написано по-русски (прим. перев.).
63
Да, я приветствую вас, товарищи, раз уж не могу рас¬
целовать! Приветствую тебя, Советская Россия, страна по¬
бедившего пролетариата, склоняюсь перед тобой, мать-
Роосия, указующая путь нам и всему миру! Мы ожидали
этой встречи всю свою долгую жизнь, о ней мечтали два
поколения моих предков. Будущие поколения станут за¬
видовать нам. Прекраснейшая идея мировой истории, меч¬
та миллионов превратилась в реальность. Я приветствую
вас, трех воинов, героически боровшихся и за нашу сво¬
боду. Вы стоите тут перед нами и глядите на нас своими
голубыми глазами так спокойно, будто вам неведомо, что
вы совершили.
Командир ожидает следующих саней. Он, очевидно,
уже информирован, что едет эстонская мирная делегация.
Мы тоже ждем.
Просмотр документов закончен в одну минуту. Мы са¬
лютуем, командир тоже.
Едем дальше, я снова первый, все дальше, дальше по
русской земле. Я вдыхаю свежесть русского воздуха. Он
иной, чем затхлый воздух Европы. Эстония и Запад скры¬
ваются позади с каждым ударом копыт. Едем среди лесов
и пасек, дорога хорошая, слегка подмерзшая. Быстро тем¬
неет. За нашей спиной опускается красное солнце.
Уже ночью у Ямбурга переезжаем Лугу. Дорога преот-
вратная, широкая река тает, лед уже не лед, конь шлепает
по воде, доходящей до самого днища саней, но иначе нельзя,
потому что мосты, ведущие к Ямбургу, разрушены. Город
в полной темноте, мы видим лишь изуродованные снаряда¬
ми казармы, по мертвым улицам едем на вокзал, где мер¬
цает несколько окошек. Поезд уже стоит на путях. При
свечках переносим в него свои вещи. На вокзале нас ожи¬
дает большевистский комиссар, мы знакомимся, идем в
бедный домик, куда он приглашает нас разделить с ним
непритязательный ужин. Я впервые ем русский черный
64
хлеб, эстонцы брезгливо воротят посы от надтреснутых
чайных чашек и жестяных ложечек. Потом идем в вагон
спать и просыпаемся только после полудня.
В понедельник 3 марта мы пересаживаемся в курь¬
ерский поезд и отправляемся в путь. С русским телегра¬
фистом, нашим проводником от самого Ревеля, мы крепко
подружились. Эстонцы уже знают все.
Около полуночи подъезжаем к Петрограду.
Революционные улицы
Москва. Середина марта. Легкий морозец. На крышах
домов и в парках сверкает ослепительно белый снег, ули¬
цы упрятаны под полуметровым слоем грязного снежно¬
ледяного покрова. В голубом весеннем небе уже светит
солнце, лаская нас своими лучами.
«Петроград и Москва — мертвые города»,— читали мы
в европейских газетах. Но оживленное движение, шум,
краски —- все это плохо гармонирует с представлением о
трупах, а гудки автомобилей слишком энергичная погре¬
бальная музыка. И все-таки вы сразу поймете, почему их
называют мертвыми. Нет витрин, определяющих вид евро¬
пейских больших городов. И следа не осталось от привыч¬
ного великолепия ювелирных магазинов, исчезли меха,
шелк, фарфор и стекло. Там, где в заманчивом изобилии
громоздились ветчина и банки консервов, фрукты и сыры,
зияет пустота. Когда-то перед окнами таких витрин оста¬
навливались розоволицые господа, а маленькие оборван¬
ные мальчуганы, глотая слюнки, прижимались к витри¬
нам носишками, затуманивая своим дыханием стекло.
Этого изобилия еще нет. Но оно будет. Не будет только го¬
лодных детей и холеных господ. Лишь изредка можно
3—G745
65
увидеть магазин с запыленной витриной и в ней детские
игрушки, никому не нужные чугунные гномики для укра¬
шения садов, гипсовые фигуры, бамбуковые туалетные
столики н наборы принадлежностей для маникюра. Это
здесь осталось, и, если вы хотите купить подобный товар
за цену, от которой у вас закружится голова, пожалуйста!
На главной улице букинистический магазин, цветочная
лавка и конфекцион, в витрине которого на латунном шесте
висит одна-единственная дамская шляпа, отвратительно
крикливая, словно предназначенная для циркачки. Исчез¬
ли писанные золотом по черному стеклу вывески, остались
лишь надписи, находящиеся высоко на стенах или кры¬
шах домов, но буквы их, будто тяжело раненные, лежат
на боку или вовсе отвалились.
Зато живы иные вывески. Красные и белые, сверкаю¬
щие свежей краской, ликующие, смеющиеся в лучах мар¬
товского солнца. Всюду, куда ни глянешь: на стенах и
крышах жилых домов, гостиниц, особняков, дворцов —
красные и белые, живые и ясные, новые и веселые. Посре¬
ди венка из колосьев изображен серп и молот и лента с
надписями: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и
«Российская Социалистическая Федеративная Советская
Республика», слова, которые мы столько раз повторяли во
время нашего пребывания на последнем этапе пути — в
Ревеле. Эти буквы надо запомнить навечно, ибо в них
завтрашний день мира. А под этим гербом надписи: «Пер¬
вый дом Советов», «Издательство рабочих, крестьянских
и солдатских депутатов», «Продовольственное отделение
Московского Совета рабочих и крестьянских представите¬
лей», «Хлебный отдел», «Галантерейный склад № 8
Московского Совета», «Центр пёчати», «Книжный склад
Центрального комитета Российской коммунистической
партии». Красно-белые вывески всюду. А что это там за
длинная надпись? На дворце с небольшим парком перед
66
фронтоном? Затаи дыхание, европеец, здесь пахнет кро¬
вью. Ты не ошибаешься, это действительно она! Чрезвы¬
чайка. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе
с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и злоупотреб¬
лениями служебной властью. Она неумолима и все же аб¬
солютно необходима для уничтожения реакции и завер¬
шения победы. Это о ней во время своего утреннего кофе
читают европейские буржуа столько страшных вещей, и
волосы у них от ужаса встают дыбом. Перед ее воротами
замерли два красноармейца, у их ног винтовки с длинны¬
ми гранеными штыками, на которые они накалывают про¬
пуска, подаваемые вереницами людей, входящих в здание
и выходящих из него. Штыки уже на три четверти скры¬
ты листками.
В бывшей крупнейшей московской гостинице «Метро¬
поль» теперь находится Второй дом Советов. Дворянское
собрание, в погребах которого помимо огромных запасов
вина во время обыска были обнаружены десятки ящиков
с игральными картами, переименовано в Дом профсоюзов.
Во дворце клуба московских купцов Советская власть раз¬
местила Рабочий университет имени Свердлова, а в Де¬
нежном переулке, в частном особняке, где некогда жило
лишь четыре человека, там, где в июле 1918 г. эсеры, меч¬
тавшие после заключения Брест-Литовского мира спро¬
воцировать продолжение войны, бросили под ноги немец¬
кому послу барону Мирбаху бомбу, сейчас размещены
органы III Интернационала.
И повсюду тут бьется пульс главных артерий жизни и
вливает кровь и тепло в жилы фабрик, заводов, строек, в
квартиры и улицы. Организм работает еще в темпе, не¬
сколько ускоренном революцией, но горячка с каждой не¬
делей спадает. Нет, Москва не умерла, и Петроград не
умер. Только центр жизни переместился. Жизнь покину¬
ла биржи и банки, магазины и кофейни, покинула
3* 67
рестораны, винные погребки, клубы и ночные кабаре. Евро¬
пейские журналисты привыкли искать ее именно там. Но
там они уже • никоща ее не найдут. Золотые вывески
банков исчезли, а пробитые пулями стекла роскошных ка¬
фетериев давно не мыты.
На московских улицах оживленное движение. По ним
ездит множество деревенских саней, в которые запряже¬
ны лошадки, а на санях сидят крестьяне в треухах и ту¬
лупах; вы видите длинные вереницы подвод, везущих
мешки, бочки и бидоны, туши овец, а больше всего «дро¬
ва, дрова, дрова», как гласит лозунг дня и как кричат со
всех перекрестков пестрые плакаты, ибо от этих березо¬
вых и сосновых поленьев зависит работа предприятий.
Между упряжками с тротуара на тротуар пробираются
люди, спешащие на работу, товарищи в фартуках из меш¬
ковины или в зимних пальто с каракулевыми воротника¬
ми; здесь каждый одевается соответственно своей работе,
но только это уже не означает, что тот, с фартуком из меш¬
ковины, — бедный, а этот, с каракулем на воротнике, —
богатой. Улица полна людей. Не изнуренных голодом
призраков, как мы читали в газетах Запада, а совершенно
здоровых мужчин и женщин. И все они товарищи. В Стра¬
не Советов обращение «господин» произносится лишь ше¬
потом, иной раз услышишь «гражданин», но в большинстве
случаев — «товарищ», сложные титулы и звания отпали,
нет теперь «милостивых государей», «ваших превосхо¬
дительств», советников различных степеней и категорий,
господ судей, директоров, домохозяек, докторов, инжене¬
ров; дворника тоже называют товарищем, точно так же,
как Ленина, маленького мальчишку, солдата. На москов¬
ских улицах люди хорошо одеты; людей в тряпье, с
синими от холода губами я не встречал. Некоторые жен¬
щины одеты изящно, со вкусом, в меховых шапочках и
шубках, а когда они проходят мимо растаявшей лужи,
68
вы видите, что они питают слабость к красивым туфель¬
кам, как'всегда было в капиталистических государствах
и, очевидно, будет в государстве социалистическом. На yf-
лах улиц дожидаются седоков бородатые извозчики в си¬
них подпоясанных кушаком поддевках, и их косматые
лошаденки выдыхают облака пара. Вот прошел по троту¬
ару командир в богато украшенной вишневой черкеске,
сверкнул на мартовском солнце своей мужественной кра¬
сотой, и ярко-красное пятно его фигуры на миг сделало
окружающую толпу серой и бесцветной. По грязному
льду улицы некий господин мрачно тянет за веревку сан¬
ки с мешком скудных припасов.
Это бывший буржуй, его вы почти всегда узнаете:
пальто на нем все еще богаче, чем на остальных, за три
года он не сносил его, но оно и грязнее, чем у остальных,
и обувь испачкана больше; к услугам господина нет те¬
перь ни лакея, ни полового, а сам он вычистить ботинки
не умеет. А вот у той сударыни горничные забыли за¬
шить огромную дыру под мышкой роскошной шубки, и,
поскольку им не захотелось раздобывать еще и шнурки
для ее ботинок, она всунула туда веревочку от какой-то
коробки. На тротуаре остановился младший командир
Красной Армии, трижды перекрестился и через улицу
глубоко кланяется расписным вратам храма. Ник^о не об¬
ращает на него внимания, это его личное дело. Да, попы
тут еще тоже существуют, вот идут в длинных рясах двое
длинноволосых, а в церквах с золотыми куполами по-преж¬
нему совершаются службы, но государству теперь нет до
этого никакого дела, и если кто хочет ходить в цер¬
ковь, должен сам вносить лепту на ее содержание. На па¬
перти сидит... нищий. Одет он вполне сносно... и все-
таки? Я готов был увидеть в Москве голод, дороговизну,
готов был увидеть полотна Рубенса, используемые камен¬
щиками в качестве фартуков, как об этом писали наши
09
газеты (удивительная нелепость!), но увидеть нищего не
ожидал.
— Кто просит милостыню в Советской России? —?
спросил я у знакомой коммунистки.
— Люди, которым не нравится в домах для престаре¬
лых, кто еще не знает, куда обратиться в нужде, и, нако¬
нец, те, для кого нищенство превратилось в ремесло, без
которого им скучно.
— Кто же подает им милостыню?
— И я тоже, — улыбнулась она.
А другой товарищ сказал мне:
— До революции в Москве были тысячи нищих. Теперь
вы встретите их лишь изредка. Прежде мы не терпели
этого, теперь глядим на нищенствующих сквозь пальцы:
снабжение еще не так хорошо налажено, чтобы мы могли
спокойно заявить, что у нас никому не приходится голо¬
дать. Вот приведем все дома для престарелых в образцо¬
вый порядок, и этот вопрос будет решен в полдня.
Да, их были тысячи! Я сам вспоминаю. Когда мне бы¬
ло шестнадцать лет, я впервые побывал в России. Там
жил брат моего отца. Мы посетили и Киев, и там в одно
солнечное июльское воскресенье я наблюдал такую сце¬
ну: от дверей храма тянулись два предлинных ряда ко¬
ленопреклоненных и сидящих нищих. Убогих и оборван¬
ных. Они ожидали конца богослужения. В проходе меж¬
ду ними расхаживал мальчик лет шести, дворянское ди¬
тя. Рядом с ним шел лакей с корзинкой на руке, а следом
мамаша в шелковом платье, с кружевным зонтиком над
головой. В корзине лакея были рогалики, мальчик брал их,
отламывал куски, только куски, и раздавал направо и на-
лево_нищим. Как собакам! Те брали и тут же совали их в
рот. На лице лакея застыла серьезная мина, а мамаша
умиротворенно улыбалась. Полюбуйтесь,- мол, учу сыночка
оказывать благодеяния. А мне хотелось стрелять.
70
По московским улицам ездят автомобили, гудят, фыр-
'кают и пыхтят. На углу Театральной площади и Охотного
ряда — импровизированный базар. Там стоят женщины с
бидонами молока, мужчины с небольшими корзинками
овощей или картофеля, какой-то парень громко предлага¬
ет сливочное масло, а другой положил перед собой на зем¬
лю мешочек с махоркой — самым дешевым русским куре-
. вом, мелко нарубленным табачным стеблем, с виду напо¬
минающим конопляное семя. Есть тут и закутанные в
платки женщины с несколькими лепешками, с маленькой
коробочкой сластей, с дощечкой, на которой разложены
пять кусков сахару, тут же на печурках жарятся котлеты
из конины.
— Интересуетесь ценами, товарищ? Ну-ка, спросите
у крестьянки, которая стоит на углу возле котелка и лож¬
кой набирает покупателям по горстке яблочного повидла!
— Сколько это стоит?
— Сто десять рублей, — отвечает она. Конечно, не
поняла моего вопроса. Очевидно, мой русский язык небе¬
зупречен. Но неважно, можно опросить ее соседку.
— Сколько стоит этот коробок спичек?
— Восемьдесят рублей.
Ого! Значит, и та, первая, тоже поняла, о чем я ее
спрашивал.
Попытаемся еще разок:
— Сколько стоит этот кусочек сахару?
— Тридцать рублей, товарищ!
Довольно. Больше не опрашивайте. У вас все еще ка¬
питалистическое зрение, вы до сих пор не понимаете при¬
чин, существа системы и можете упасть в обморок. Здесь
это называют мелкой спекуляцией. Обиралы, оказали
бы у нас. Еще год назад никто таз этих людей не осмелил¬
ся бы выйти на улицу. Чрезвычайка была тогда неумоли¬
ма, мелких спекулянтов сажали под арест, а крупных рас¬
71
стреливали; еще и теперь иной раз Чрезвычайная комиссия
устраивает облаву и арестовывает весь базар. Но на-«*
завтра спекулянты снова на том же месте, и соленый огу¬
рец стоит еще на несколько рублей дороже, поскольку
торговцы хотят вознаградить себя за вчерашний урон.
Как у нас. Но с этим пока приходится мириться. Только
здесь конец спекуляции будет положен значительно рань¬
ше, чем у нас, в Европе с ней справятся еще не так ско¬
ро. Я твердо в этом уверен.
В русских деревнях продовольствие есть. В Сибири,
говорят, гниет хлеб, но нет поездов, которые могли бы пе¬
реправить эти запасы в Москву; из тридцати тысяч рус¬
ских паровозов после мировой и гражданской войн оста¬
лось едва шесть тысяч годных к эксплуатации, да и тем
хватало дела на фронтах. Как только восстановят транс¬
порт, продукты в городах появятся в достаточном количе¬
стве и никому в голову не придет покупать иначе, чем по
твердым советским ценам. Паровозный парк ремонтирует¬
ся днем и ночью, а Советская Россия организовать труд
умеет. Количество курсирующих поездов из месяца в ме¬
сяц растет. Спекулянтам, этим мелким мародерам голода,
недолго осталось наживаться.
«Железнодорожник! — взывает плакат, на котором на¬
рисован железнодорожный служащий. — В твоих руках
судьба транспорта. Чем больше будет исправных парово¬
зов и вагонов, тем скорее исчезнет голод!»
Мартовская улица живет полнокровной жизнью. Вот
громыхает по улице грузовик с красноармейцами. Его ко¬
леса попадают в выбоину на льду, полную воды, и широ¬
ко вокруг разбрасывают грязные брызги. В конце проспек¬
та появляется отряд с винтовками на плечах, песочно-се¬
рые ряды вместо походного марша поют «Красное знамя»
(наш «Руды прапор»). Мимо нас шумно, со смехом пробе¬
жал табунок детей, розовощеких и упитанных, каких не
72
увидишь в Западной Европе. По тротуару прошли две мо¬
лодые женщины в черных кожаных тужурках, на головах
будоновки, у пояса револьверы, а на груди алые звезды,—
это красноармейки. Таких кожаных курток теперь много.
«Подарочек английского короля», — говорят москвичи.
Только сделан он не от избытка любви: эти тужурки вме¬
сте со множеством иных полезных вещей оставили коро¬
левские ландскнехты, удирая из Мурманска.
На мартовской улице весело. Решительно весело. Де¬
сятки раз спрашиваю себя, не бурлит ли эта радость толь¬
ко во мне самом и не переношу ли я ее на все, что вижу,
но десятки раз отвечаю себе: нет, безусловно, нет. Ра¬
достно это молодое солнце, искрящийся снег на крышах,
красно-белые плакаты, озорные карикатуры в витринах
советских издательств, веселы движения пешеходов, шум
детей, лица встречных. Да, они тоже иные, чем у нас. Они
изменились. Не всегда они были такими. Словно бы с них
спала тягостная забота, словно бы они искупались в ко¬
лодце с живой водой. Они свежи, ясны, полны надежды
на будущее, в них чувствуется сознательная уверенность.
И это у всех? Нет. Только теперь припоминаю, что у гос¬
подина, который вез по улице санки, брови были насуп¬
лены, а движения двух попов производили какое-то стран¬
ное впечатление, точно они делали их по принуждению,
казалось, в волочащиеся по панели одежды обряжены
отнюдь не монашеские телеса, длинные волосы выгляде¬
ли трагикомически. И на лицах центр жизни переме¬
стился.
Перекрестки облеплены плакатами. Вот висит еже¬
дневный листок РОСТА (Российского Телеграфного Агент¬
ства), которое помещает в своих выпусках важнейшие
телеграммы дня и бесплатно информирует население о те¬
кущих событиях; у выпуска подзаголовок «Стенная газе¬
та». Другие плакаты извещают об открытии общеобразо¬
73
нательных курсов, о лекциях для молодежи, о митингах,
о публичных диспутах на всевозможные темы, здесь же
помещен приказ московского военного комиссариата о
военном обучении коммунистов.
Но есть тут и надписи такого рода:
Больше воров и пройдох
бойся вшей, клопов и блох!
Это осталось с прошлой недели, которая была объяв¬
лена санитарной: каждому жителю Москвы вменялось в
обязанность привести свою квартиру 'в образцовый поря¬
док. По домам ходили комиссии, за грязь накладывали
строгие взыскания, а если неряхой оказывался член пар¬
тии, даже жесткие. Быть в России коммунистом отнюдь
не привилегия. Членство в партии подразумевает беспре¬
кословное подчинение дисциплине. Сейчас расчищают ули¬
цы, следующая неделя, как сообщают газеты, будет бан¬
ной. Каждый получит возможность даром вымыться в ба¬
не, каждому будет выдано по куску драгоценного теперь
мыла. Уже печатаются плакаты со следующим текстом:
Он: Полюби, красотка, Ваню,
разговЬры коротки.
Она: Ты сходил бы прежде в баню
Да заштопал бы портки.
А пока в течение семи дней производится уборка
улиц. Москва готовится достойно встретить приближаю¬
щуюся весну. На крышах домов стоят люди и сбрасывают
снег, на улицах трудятся дворники. Злополучные ев¬
ропейские глаза! При слове «дворник» они не способны
представить ничего иного, кроме сгорбленного старца или
инвалида в синем фартуке, который тащится по улице,
вяло волоча за собой ноги, и размахивает метлой единст¬
венно для того, чтобы на него не кричали. Революционные
дворники выглядят совсем не так. Это статные, хорошо
одетые мужчины и женщины, некоторые в дорогих шубах
74
4
и галошах, женщины в кокетливых шапочках и фетровых
ботиках. Одни стучат стальными ломами, откалывая кус¬
ки грязного льда и очищая тротуары до самой мостовой,
другие сгребают лед на край тротуара, чтобы его растопило
солнце. Во время уборки им весело. Ведь работа эта не на
весь печальный остаток жизни, а всего на несколько часов.
Они должны привести в порядок лишь тот или иной участок
улицы. Еще в прошлом году Москву убирала буржуазия.
У пролетариата слишком много других забот: на фронтах,
куда он взамен себя не мог послать никого другого; в ты¬
лу, охваченном контрреволюцией; на фабриках, где при¬
ходилось преодолевать саботаж чиновников, при восстанов¬
лении разрушенного транспорта. И вот уборка улиц выпа¬
ла на долю домохозяев, адвокатов, директоров банков и
купцов, которые ничем не были заняты. Чего не сделает
революция! Они шли и подметали. И ничего не случилось.
Все было совсем не так ужасно, как об этом толковали в
Европе, и проводилось в рамках мобилизации. Мобилизо¬
ванные рабочие шли на фронт, где предатели были не
нужны, а «милостивые господа» получали вместо ружей
метлы. Возможно, этим «мужественным» особам послед¬
нее было даже приятнее. В этом году им уже весело. Хоти¬
те верьте, хотите нет: они привыкли. Может быть, они
даже стали более сознательными и поняли, что подметание
улиц — труд по крайней мере столь же почетный и важ¬
ный, как взимание квартирной платы или биржевые ма¬
хинации. В этом году на улице все здоровое население от
шестнадцати до пятидесяти шести лет. Люди заняты не
только генеральной весенней уборкой, но мобилизованы
на всю зиму. Советское правительство ввело для выполне¬
ния общественных работ трудовую повинность, каждому
приходится работать примерно один раз в неделю. Граж¬
данам вручалось предписание, согласно которому такой-то
и такой-то дом должен был очистить такой-то и такой-то
75
участок — больший или меньший — в зависимости от чис¬
ла жильцов. В каждом здании есть свой домовый комитет,
избираемый жильцами, и позаботиться об остальном —
его дело. Кирку, лопату или метлу в руки, господин не
господин — и марш на улицу! То, чем в европейских го¬
родах заняты хилые старики, под силу каждому. Если
кто справится раньше, тем лучше для него, кто тянет во¬
лынку пусть сам на себя пеняет. За отработанный день
выплачивается 50 рублей и фунт хлеба. Надзор строгий,
там, где работают коммунисты,—вдвойне строгий: их труд
должен быть образцовым. На уборку улиц посылают так¬
же в качестве исправительной меры, и вчэтом году сбрасы¬
вали снег арестованные Чрезвычайкой спекулянты. Да и
к чему зря держать людей в тюрьме и даром кормить их
хлебом, которого не хватает даже для тех, кто предан рево¬
люции.
Революционная трудовая повинность распространяется
не только на уборку улиц, но и на многие другие работы.
«Дров, дров, дров!» — требовали в эту зиму Москва и ос¬
тальные большие русские города. Транспорт разрушен, об
угле, нефти и думать не приходится, а сто тысяч вагонов
торфа, которые за прошлый год удалось добыть на Ша¬
турских разработках и, главное, доставить за сто двадцать
верст, московские фабрики поглотили очень быстро. По¬
ложение в самом деле было критическое, но революция
сумела использовать каждую пару рабочих рук и сделала
в смысле организации то, на что никто раньше не был
способен. Все в лес! Люди, на которых выпала месячная
трудовая повинность, в шесть часов утра, то есть в четыре,
потому что русские перевели часовые стрелки на два ча¬
са вперед, а летом даже в три приходили на сборные
пункты, и их отправляли рубить, пилить, возить лес. На
пути из Петрограда в Москву мы видели много березовых
рощ, вырубленных с краю, и не знали, чем это вызвано.
76
Оказывается, лес шел на топливо для паровозов. Люди вы¬
скакивали из вагонов, разбирали пилы и топоры, приго¬
товленные в тендере, и через несколько часов можно было
ехать дальше. Революция действует быстро. В Москве
сотни и сотни деревянных строений. Раз это необходимо —
пусть деревянные дома исчезнут! Кирпичный завод раз¬
берет этот дом, пекарня — другой, и на жару от растащен¬
ных балок будет обжигаться кирпич и выпекаться хлеб.
Остались одни голые фундаменты, в пригородах вы их
видите немало. Но Москва вместе с тем и строится. В Ев¬
ропе не могут строить ни частные лица, ни муниципалите¬
ты, ни государства, потому что цена кирпича возрастает
с каждым днем и подскочила до головокружительных
цифр. Но какое значение имеет, сколько будет стоить
кирпич сегодня или завтра в стране, цде деньги должны
быть уничтожены и вознаграждением за труд служит
хлеб, одежда и жилье? Строительство электростанции для
Москвы обошлось уже в 160 миллионов рублей и обойдет¬
ся еще дороже, ибо строится одно из крупнейших пред¬
приятий в Европе.
«Работать! Работать! Работать!» — выкрикивают ули¬
цы, требует весь город, мертвый только для незрячих. Мил¬
лионы рук лихорадочно трудятся на восстановление того,
что уничтожили империалистическая и гражданская вой¬
ны, на закладке фундамента будущего, которое поднима¬
ется неизмеримо выше всего, что было в прошлом. Моск¬
ва живет. Россия живет.
На площади профсоюзных организаций*, бывшей Ско-
* Автор допускает ошибку. По-видимому, имеется в виду
Советская площадь, на которой был установлен Обелиск Свободы
с текстом первой Советской Конституции. Статья 18 (раздел II)
гласит: «Российская Социалистическая Федеративная Советская
Республика признает труд обязанностью всех граждан Республи¬
ки и провозглашает лозунг: «Не трудящийся, да не ест!»» (прим.
ред.).
77
белевской, стоит памятник революции. Обелиск. Эту
форму, твердую, строгую, острую, устремленную ввысь,
революция избрала своим символом.
А на обелиске надпись:
«Кто не работает, тот не ест!»
Республика осуществляет этот лозунг на практике.
* ^ *
*
Весна ворвалась в Москву неожиданно, в начале ап¬
реля, как раз перед пасхой. Солнце растопило снежные
сугробы вдоль тротуаров, по улицам заструились потоки
воды, Москва-река, хрустя осколка!ми, уносила льдины,
не прошло и четырех дней, как тротуары были чисты и
сухи. На пасху, когда в течение двух дней с золотых ку¬
полов «сорока сороков» московских церквей, как гласит
присловье, вызванивали басовитые голоса больших колоко¬
лов, сопровождая высокую мелодию малых, весна уже
полностью вступила в свои права. Город был залит солн¬
цем, и улицы полны празднично одетыми людьми. Еще
одна чистейшая выдумка, что, мол, Россия донашивает
последнюю рубаху. Трудящиеся женщины с той поры, как
их платья не портятся от плесени в подвалах, научились
одеваться с большим вкусом, а пролетарским детишкам,
которым больше не приходится валяться в грязных углах
двориков, идут их белые пальтишки ничуть не меньше,
чем детям банкиров.
— Сегодня чудесно. Не хочешь ли взглянуть на Су¬
харевку, товарищ?
Да, Сухаревку тоже необходимо видеггь.
Это большой рынок возле Сухаревской башни, внуши¬
тельной ренессансной постройки из красного кирпича. По
обе ее стороны— ряд зданий, поставленных тесно друг
возле друга и составляющих одно целое, нечто похожее на
куб. Здесь то же, что мы видели на углу Театральной пло¬
78
щади и Охотного ряда, но в увеличенном масштабе. Про¬
дается все, что только можно продать. Помимо припавших
друг к другу лавочек тут множество импровизированных
ларьков с овощами, мясом, молочными продуктами, бель¬
ем, мылом и большим выбором духов; здесь стоят люди с
кувшинами молока и о плетеными корзинами у ног, другие
держат свой товар в руках, на земле разложены целые ку¬
чи старой мебели, есть тут и длинные ряды с антикварны¬
ми книгами. На Сухаревке вы купите все — от бриллиан¬
тового колье и роскошной кровати до веника и поношен¬
ных домашних туфель.
Здесь как на настоящей ярмарке: там из граммофона
доносится революционная песенка популярного поэта Де¬
мьяна Бедного, в другом месте вытягивают «судьбу», иг¬
рают гармонисты, белобородый китайский иллюзионист
собрал вокруг себя толпу зевак и показывает незамысло¬
ватые фокусы. Нищих нет; в городе, правда, можно их
встретить, но лишь изредка. Толчея, шум и гам. Это Су¬
харевка. Постоянный московский рынок.
Мы уже месяц, как в России, наши капиталистические
глаза пригляделись, наш западный мозг кое-что понял, и
теперь можно расспросить о ценах. Они таковы: фунт
картофеля, то есть четыреста граммов, стоит 125—150 руб¬
лей в зависимости от качества, фунт хлеба — 280 рублей,
блин из черной муки — 350, лепешка— 160. Тонкий лом¬
тик конской колбасы, которую тут же поджаривает в под¬
солнечном масле на сковороде мужчина в белом перед¬
нике, продается за 100 рублей, яйцо — за 200, большая се¬
ледка — за 800, маленькая — за 200, телятина — за 800.
За фунт масла просят 2000 рублей, за фунт творогу —
650, кружка молока, примерно треть литра, стоит 190
рублей. Молоко в Москве — продукт довольно редкий. Из
общественных запасов его выдают школьникам, больным
и семьям с маленькими детьми. Никто иной претендовать
79
на получение его не может. Но на Сухаревке молока сколь¬
ко хочешь. Торговцы наливают молоко в кружки, покупа¬
тели пьют, а остаток выплескивают, что отнюдь не свиде¬
тельствует о голоде. За фунт пшена запрашивают 370 руб¬
лей, за фунт лука — 250, кусочек сахару, месяц назад
стоивший 30 рублей, подскочил в цене до 60. Фунт сти¬
рального мыла можно купить за 400 рублей, кусок туалет¬
ного — за 600, маленькую катушку ниток — &а 500, пузы¬
рек чернил — за 75, удочку —- за 30, пуговицу от рубаш¬
ки—за 25, за метлу, то есть за несколько березовых прутьев,
перевязанных гибкой веткой, просят 100 рублей. Рубаш¬
ка стоит 2—4 тысячи рублей, женские чулки — 6 тысяч,
поношенные высокие сапоги — 16 тысяч, л паренек, кото¬
рый сидит на земле возле старого никелированного са¬
мовара, услышав ваш вопрос, посмотрит на вас голубыми
глазами и с поразительным хладнокровием ответит, что
продает свой самовар за 22 тысячи рублей. Еще недавно в
Москве на эти деньги можно было приобрести дом. Но бы¬
ло бы весьма неумно смотреть на рубль старыми глазами,
призывать на помощь биржу, валюту и пересчитывать все
на европейские цены. Впрочем, это прекрасно поняли то¬
варищи -мальчишки, которые, распродав свои запасы папи¬
рос и махорки, толпятся вокруг примитивного диаскопа
и за 30 рублей любуются «Царицей Анной и ее шутейными
потехами», тем «как выглядел Распутин», «балом у сатра¬
па» или «итальянскими видами», мальчишки, которые по¬
купают себе за 100 рублей конфету и стреляют друг в
друга из стеклянных трубочек клюквой, ягодой, похожей
на нашу красную смородину. И они правы: клюквина ос¬
танется клюквиной, стоит ли каждая полтинник, насыпят
ли тебе за копейку полный карман.
О Сухаревке русский коммунист говорит с большой не¬
охотой. Считает ее болячкой на теле Москвы. И все же
Сухаревку терпят. С помощью спекулянтов в город достав¬
80
ляются продукты, которые иным путем туда бы не попа¬
ли. Сейчас время, когда нельзя пренебрегать ни одним пу¬
дом продовольствия. Если цены столь высоки, то уже стоит
с ручной тележкой или заплечным мешком отправить¬
ся в деревню, раздобыть провизии сколько сможешь уне¬
сти, выиграть перед железнодорожным вагоном яростное
сражение, силой (втиснуться в переполненный поезд, су¬
нуть мешок между коленями, другой бросить наверх, на
полку, — и айда в Москву! Туго набитый карман ведь тоже
вещь неплохая! Однако доходы спекулянтов не вечны.
Сейчас кажется, будто Чрезвычайка исключила из своей
программы борьбу с мелкой спекуляцией, но как только
удастся наладить подвоз, отряды чекистов снова выйдут
из своих зданий, разметут Сухаревку, нагонят страху и
наведут порядок, несмотря на то, что смертная казнь в
России отменена.
Десятитысячные цены предназначены не для рабочих.
Трудящийся человек показывается здесь лишь изредка, а
в среде коммунистов считается позорным покупать что-
либо на Сухаревке. Трудящиеся —- будь то заводские рабо¬
чие, служащие или школьники — регулярно получают
обед и ужин в чистых столовых, помимо того для себя и
членов семей — продуктовые сухие пайки. Через свои ор¬
ганизации они получают и так называемые карточки на
предметы широкого потребления, и ордера на одежду.
Сейчас всего этого еще немного, но жить все же можно, а
количество выдаваемых таким путем товаров растет с
каждой неделей. Все, что покупает рабочий человек, он
приобретает довольно дешево. За фунт хлеба, который на
Сухаревке стоит 280 рублей, он платит 1 рубль 80 копеек,
а рубашка, за которую на Сухаревке запросят 2—4 тысячи,
на складах белья Совета рабочих и крестьянских депута¬
тов стоит от 75 до 240 рублей. Мы живем в стране, где
радужная бумажка, носящая название «деньги», имеет цену
81
лишь в руках того, кто вдобавок к ней имеет еще и удосто¬
верение, в котором значится, что его владелец — человек
трудящийся. Плата за труд в этот переходный период все
еще выдается деньгами, но они уже утратили многое из
своего прежнего ореола, и недалека пора, когда их можно
будет увидеть лишь в музеях и посетители станут уди¬
вляться тому, что вот эти бумажки и металлические кру¬
жочки были в свое время самой святой вещью на свете,
ради которой люди вели войны, душили друг друга, зани¬
мались проституцией и кончали жизнь самоубийством.
Сухаревка не только помогает снабжению Москвы. Ее
роль более существенна. Она предназначена также для
тех, чей мозг не способен постигнуть, что старые времена •
миновали безвозвратно. Для тех, кто до сих пор упрямо не
хочет трудиться (из лени, безразличия, гордости или тщет¬
ной надежды, что все каким-то чудом перевернется и при¬
дет новый Деникин, Юденич, Балахович, Колчак или Гай¬
да, раз уж прежние, сметенные молодой силой нового мира,
были развеяны как пух). Они думают как-то протянуть до
той поры со своими капиталами и кое-как перебиться. По¬
сле того как был установлен имущественный максимум, у
богачей конфисковали много денег, а во время неожидан¬
ных домашних обысков — множество золота и бриллиан¬
тов. Но значительные ценности им еще удалось скрыть.
Что может статься с человеком, если у него припрятан
миллион?! Миллион в 1917 году, когда в России за два
рубля можно было купить барана, а за пятерку любого чи¬
новника?! Пускай хоть весь мир перевернется, какое нам
до того дело? Но проходили месяцы. Юденич и Деникин
были достаточно близко, чтобы поддерживать надежды, но,
увы, слишком далеко, чтобы их осуществить. А между тем
цена баранины поднялась до тысячи рублей, старые чи¬
новники исчезли, а новые знали, что за взятку им грозит
лишь одно наказание: расстрел!
82
У тех мелких буржуа, которые были недостаточно из¬
воротливы, слишком трусливы или слишком порядочны,
а.то и просто не догадывались, что можно просуществовать
спекуляцией, капиталы понемногу подходили к концу.
Они не выдерживали и отправлялись подыскивать работу.
И получали ее, каждый по своим способностям, превра¬
щаясь из деклассированных элементов в трудящихся. Те-
. перь они работают, вносят свой вклад в общественное про¬
изводство, а это единственный и главный критерий. Круп¬
ная буржуазия все еще покупает килограмм хлеба за
700 рублей, килограмм мяса за две—две с половиной
тысячи, килограмм масла за 5 тысяч и, если сносит одеж¬
ду, приобретает за 80 тысяч новую. Долго ли еще?
Вот там вы видите тех, кто уже недолго сможет еже¬
месячно тратить по 200 тысяч. Они стоят у правого крыла
Сухаревской башни — два длинных ряда — и ждут поку¬
пателей. Это бывшие благородные дамы и девицы. На ли¬
цах их нет ни купеческой учтивости, ни хитрого самодо¬
вольства. Они равнодушны, а глаза их холодны. Через ру¬
ки этих женщин переброшены новые шелковые платья,
кружевные панталоны и рубашки, чулки, перчатки, вуали;
молча держат они гребешки, лорнеты, театральнее бинок¬
ли. А если вы замедлите шаг и какой-либо из них почудит¬
ся в вас настоящий покупатель, она посмотрит направо и
налево, нет ли тут кого-нибудь нежелательного, оунет руку
в карман и вынет бриллиантовый перстень. Трудно пове¬
рить, но они привыкли стоять на Сухаревке и торговать
бриллиантами, в которых еще три года назад ходили на
балы к губернатору. Есть ли среди них достойные состра¬
дания? Безусловно. Революция сильна. Сильна и жесто¬
ка. Как буря, которая сметает на пути все прогнившее и
трухлявое и насыщает воздух озоном. А они не способны
понять это. Не поймут никогда. Умрут, но свет истины
так и не озарит их сознания. И, даже умирая, они будут
83
думать о том, какая ужасная несправедливость была про¬
явлена к ним, когда у них отняли деньги, выжатые их от¬
цами и мужьями из крестьян и рабочих, когда их прину¬
ждали мести улицы — выполнять работу, которая испокон
веков предназначалась для бедных и необразованных, а
не для них.
В другом месте Сухаревской площади—завалы всякой
мебели. Всевозможные кровати, среди них одни никели¬
рованные с роскошными балдахинами, другие орехового
дерева, резные, обеденные столы, столики из барских по¬
коев и дамских будуаров, кожаные и плюшевые кресла,
различные безвкусные оттоманки, софы, диваны, шкафы,
зеркала, умывальники, этажерки, подсвечники, самовары.
Да, тут совершается аукцион. Генеральная распродажа.
Словно чье-то имущество пошло с молотка. Так Сухарев¬
ка помогает Советской республике избавляться от послед¬
них остатков праздной буржуазии. Невидимый насос вы¬
тягивает из тайников и карманов рубли, и они ежедневно
текут сюда сотнями тысяч и миллионами. А Сухаревка,
эта хитрая баба-ростовщица, выманивает у азартного игро¬
ка последние драгоценности, последнее добро. Нет, кри¬
чит она банкроту, еще нет необходимости работать, вот
придет новый Деникин или Врангель, и все можно будет
возместить с лихвой! Но только никто не приходит. Бро-,
шенные своими предводителями на произвол судьбы, ос¬
колки армии Юденича интернированы в эстонских дерев¬
нях, где вымирают от сыпного тифа и, очевидно, погибнут
все до последнего; Колчак мертв; для войск Деникина,
окруженных под Херсоном, англичане, взывая к гуман¬
ным чувствам Советской власти, просят милости; а чехо¬
словаки, те заносчивые шестьдесят тысяч, которые восста¬
новили против нас русский народ, в прошлом так симпати¬
зировавший нам, застряли где-то в восточной Азии,
проданные чешской буржуазией, преданные и обманутые,
84
из алавных легионов на родину вернутся лишь жалкие ос¬
татки живых и огромные списки мертвых. Никто больше
не придет. Напрасны все ожидания. Сухаревка сожрет по¬
следнюю припрятанную банкноту, последнюю драгоцен¬
ность и последнюю кушетку. А что такое буржуазия без
денег, бриллиантовых сережек и плюшевых диванов?
Во время недавних праздников явился к народным ко¬
миссарам Сытин и поздравил их с успехом. Сытин! Круп¬
нейший издатель России и прежде один из богатейших ее
людей. Он сказал:
— У меня еще хватит средств, чтобы безбедно просу¬
ществовать до самой смерти. Но я не могу жить без ра¬
боты. Если у вас найдется для меня какая-нибудь, дайте
мне ее! Вы растоптали нас так беспощадно, что мы уже
не сознаем меры своего унижения. И если бы вы приказали,
чтобы каждый, у кого было больше 20 тысяч рублей годо¬
вого дохода, ползал на четвереньках, мы бы так и передви¬
гались по тротуарам. А наши жены даже нашли бы это
современным и интересным.
Разумеется, Сытин работу получил. Он специалист, и
его жалованье будет выше, чем у многих других. Буржу¬
азия, пройдя крестным путем бешеной ненависти, ужаса,
животного страха, сознания своего бессилия, безнравст¬
венности, напрасных упований, в течение двух лет сме¬
нявших друг друга, достигла той стадии, когда она готова
работать уже не ради своего кармана, а для блага всех и
своего собственного.
По дороге из Праги в Москву мы, как уже говорилось,
задержались в Ревеле. И там мне попались на глаза ста¬
рые номера антисоветской немецкой газеты, вышедшие в
декабре 1919 года. Какой-то сбежавший из России бур¬
жуй — он подписался NN—поместил там шесть любопыт¬
ных статей под заголовком «В стране террора». Он пи¬
сал.; «Большевики, создали огромную государственную
85
машину и бесьма искусно управляют ею. Их организа¬
торский талант, к сожалению, не оспорим». И жаловал¬
ся: «Когда разразилась революционная гроза, дворян¬
ство, интеллигенция и зажиточные средние слои про¬
демонстрировали свою полную несостоятельность и
невероятную бесхребетность. Представители этих со¬
циальных групп, за самыми незначительными исключени¬
ями, попрятались в норы и предоставили событиям
развиваться своим чередом. Они позволили вырвать
из своих рук власть, а после того, как это свершилось,
проявили поразительную способность .к приспособле¬
нию. Коща катастрофа разразилась и на голову буржу¬
азии обрушились громы и молнии, в них проснулся
инстинкт самозащиты, но это был всего-навсего звериный
инстинкт самосохранения особи, отдельной личности,
именно этот бешеный инстинкт самосохранения медленно,
но верно уничтожил в них все унаследованные и приобре¬
тенные, заученные и ставшие привычными понятия о
нравственности, праве, традициях и законности... А тут по¬
шли обыски... Их психологические последствия были так
же велики, как и материальные: буржуазия в глазах всех
и в своих собственных была унижена, втоптана в грязь,
поругана и покорена... Между тем росла дороговизна...
Некогда имущие слои, неспособные ограничивать свои по¬
требности, считали необходимым найти иные источники
дохода и обнаружили их. Наступила дикая, безумная по¬
гоня за чистоганом, в которой изобретательность участни¬
ков граничила с фантастикой. Аристократы и сановники,
которые в прежние времена сочли бы унизительным для
себя всякое торгашество, помещики, банковские служа¬
щие, светские дамы, актеры, врачи, адвокаты, офицеры и
ученые — все ринулись в водоворот спекуляции... Уже не
существует никаких нравственных границ, никаких угры¬
зений совести, нет нужды что-либо приукрашивать и мас¬
86
кировать. Спекуляция в глазах общества легализована.
Большевики могут спать спокойно. Интеллигенция страны,
деморализованная и обессиленная, духовно и физически
разрушенная, уже не способна собственными силами и по
собственной инициативе поднять восстание. Это можно
сказать с полной уверенностью...»
Писал статью реакционер, но по крайней мере умный.
В его строчках есть и частичное объяснение роли Сухарев¬
ки. Посреди огромной социалистической России буржуа¬
зия устроила детскую площадку, где еще играет своими
деньгами. Тешатся этой игрой кулаки. И старые, и вновь
появившиеся. Во всяком случае те, что живут поблизости
от больших городов, так же, как и у нас, набивают матра¬
цы банкнотами и покупают своим женам золотые цепочки.
В этот переходный революционный период платят спеку¬
лятивные цены за предметы жизненной необходимости и
незначительные остатки кустарей, ремесленников, моди¬
сток, прачек, извозчиков, портных, сапожников, которых
еще не удалось сорганизовать в большие кооперативы или
которые еще не выразили желания трудиться в них и пред¬
почитают подхалтуривать у буржуазии, получать за рабо¬
ту неслыханные деньги и за такие же неслыханные деньги
покупать на рынке. Но это лишь остатки. Прославленные
средневековые цехи вымирают, ремесло уже давно пере¬
стало быть «золотым дном», и слава его угасает. Когда у
ремесленников кончатся последние запасы и Советская
власть сочтет нужным занять их умелые руки и средневе¬
ковые головы более целесообразно, им не дадут сырья с
государственных складов, и цехи умрут естественной смер¬
тью, последняя искорка их славы угаснет. Рабочий загля¬
дывает на Сухаревку редко. Но если он хочет за такие
безбожные деньги улучшить свое питание, если ему не
нравится чайник, выданный с общественного склада, и он
желает приобрести другой или если его интересует редкая
87
книга из частной библиотеки, продающаяся здесь, никто
ему не возбраняет прийти сюда. Коммунист к Сухаревке
и близко не подойдет. Он считал бы это для себя позором.
И если пайковый запас кофе кончится у него днем раньше,
а в деревне не найдется никого, кто бы мог прислать ему
кое-каких продуктов в Москву без оплаты порто, с кото¬
рым в России не знакомы, то он разведет кофейную гущу
еще одной порцией кипятку. Можно обойтись и так.
Он знает, что все это лишь временное явление. И нехватка
продуктов, и Сухаревка.
Но напрашивается вопрос: не создает ли Советская
республика, мирясь со спекулятивной торговлей, новую
буржуазию, едва ликвидировав старую? В РСФСР знают
об этой опасности, но не боятся ее и готовы ее встретить.
Революция еще не завершена. Сменилось оружие, но клас¬
совая борьба не прекратилась, диктатура пролетариата
по-прежнему несокрушима. Здесь нет классово разнород¬
ного «демократического» парламента, который бы болтал,
торговался, выкручивался, примирял, занимался интри¬
гами и который скомпрометировал бы, свел к компромис¬
сам и утопил в болоте революцию. Как поступит диктату¬
ра пролетариата с классом новых богачей, я не знаю.
Однако не вызывает сомнения, что она его не потерпит.
Возможно, после того как снабжение будет налажено — а
ждать этого недолго, — в совершенно иных условиях, чем
в современной России, где мировая война, гражданская
война и блокада вызвали разруху, будет издан еще один
декрет, определяющий, tfro сколько может иметь денег.
Напечатают новые денежные знаки, известная сумма бу¬
дет подлежать обмену, а старые деньги объявят недейст¬
вительными. Потом построят большие печи, как это од¬
нажды уже было после падения Керенского, рядом с ними
навалят кучи ни на что не годных бумажек и начнут швы¬
рять их в огонь. Как тогда, пять ночей и дней будут го¬
88
реть и превращаться в пепел деньги — этот бог, символ
счастья и судьбы XIX века. Была выкорчевана старая,
могущественная, самоуверенная, глубоко укоренившаяся
буржуазия; будет выкорчевана и эта, однолетняя, едва ус¬
певшая выпустить корневище и еще не привыкшая к сво¬
ему богатству, не осознавшая собственной классовой при¬
надлежности. И если во время домашнего обыска кто-ни¬
будь утаил бриллиантовое ожерелье, пускай себе вынимает
его каждый вечер перед сном из тайника и любуется им;
и, если кому-то удастся сохранить какую-то часть своих
денег, бог с ним: все равно постепенно он их израсходует,
своим потомкам не передаст. Ведь можно не опасаться,
что эти деньги породят сверхприбыли и лавинообразный
рост богатства. Цель революции — не искать с фонарем
последнего на свете буржуа, а уничтожить старый и по¬
строить новый общественный порядок.
В сиянии весеннего дня белеет Сухаревка, переливает¬
ся волнами мерцающих красок. Одинокий островок ста¬
рого мира. Пожирательница богатств, принуждающая
к труду.
«Кто не работает, тот не ест».
Второй дом Советов
Мы живем вдвоем в большом номере с тремя окнами в од¬
ну сторону; сомневаюсь, чтобы в Праге было много столь
просторных комнат. Здание, в котором мы живем, занима¬
ет целый квартал на Театральной площади, в нем семьсот
номеров, и называется оно Второй дом Советов. Два с
половиной года назад оно еще носило название «Метро¬
поль» и было самой большой и современной московской
гостиницей.
89
В кровавые дни конца октября 1917 года это здание
являлось крайней точкой, которой еще владели юнкера,
захватившие Кремль, было их правым флангом. В «Метро-
поле» кроме обычного буржуазного общества тогда жило
немало офицеров (русских и из других стран Антанты),
жил там тогда и профессор Масарик, в отеле было много
оружия. Когда рабочие, получив известие, что контррево¬
люционеры заняли Кремль, вышли из заводских и фабрич¬
ных ворот на улицы, из окон и с крыши отеля по ним от¬
крыли стрельбу. Завязался бой, и несколько дней гостини¬
цу осаждали. Пролетариату удалось занять Малый театр,
находящийся на противоположной стороне улицы, напро¬
тив северной части «Метрополя», и между двумя здания¬
ми началась перестрелка. Стены Малого театра вокруг
окон до сих пор еще все в красных отметинах, — это пули
пробили штукатурку и оставили на кирпиче крупные сле¬
ды. В конце концов большевики подкатили орудие и стали
стрелять по «Метрополю» шрапнелью. Но сейчас все уже
восстановлено, и только на ребре нашего дымохода виден
небольшой полукруг обнаженных кирпичей. Сюда попал
снаряд. Но кое-какие напоминания об этих днях все-гаки
сохранились. В большом зеркале, украшающем вестибюль,
зияют два звездчатых отверстия, а одно из окон нашей
комнаты аккуратно прострелено винтовочной пулей.
Незадолго до Октябрьской революции «Метрополь» ку¬
пил за пятьдесят миллионов рублей один русский саха¬
розаводчик. Когда отель осаждали, он спрятался вместе с
прочими несражающимися обитателями дома в подваль¬
ные помещения и при каждом попадании снаряда причи¬
тал: «Еще пятьдесят тысяч долой!» Он оценивал свой урон
слишком скромно. Тысячи шрапнелей по гостинице так и
не выпустили. И даже если бы он всякий раз произносил со
вздохом: «Еще пятьсот тысяч долой», все равно оценил бы
каждый из этих орудийных выстрелов чересчур дешево.
90
Ведь для новоиспеченного хозяина гостиницы дело кончи¬
лось хуже, чем если бы ему оставили голый фундамент.
После революции «Метрополь» был национализирован.
Национализация — слово, звучащее вполне респекта¬
бельно. Но представьте себе, что в ваш дом врываются
вооруженные люди, и среди них вы узнаете бывшего по¬
денщика со своего сахарного завода.
— Николай Алексеевич или Сергей Варфоломеевич,—
обращается он к вам,—эта гостиница, за которую вы две
недели назад заплатили пятьдесят миллионов, больше вам
не принадлежит. Коли вам негде приклонить свою раз¬
несчастную голову, можете остаться здесь, каждому члену
вашей семьи будет отведено по отдельной комнате, если
же вы намерены жить в ином месте, будьте добры очистить
помещение!
Такая национализация еще вчера называлась грабе¬
жом, а пример сей столь нагляден, что на нем можно бы¬
ло бы обучать школьников. Но мы, прекрасно зная, что это
происходило «с ведома, хотя и против воли» Николая
Алексеевича или Сергея Варфоломеевича, сидим в его
плюшевых креслах, моемся в его фарфоровом умывальнике
и спим под стегаными одеялами, которые по человечес¬
кому и божескому праву принадлежат ему, тем самым со¬
участвуя в грабеже, что карается законом, согласно пара¬
графу такому-то и такому-то. То есть так можно было бы
рассуждать вчера. Сегодня грабителем был бы сочтен быв¬
ший хозяин гостиницы, если бы он с вооруженными людь¬
ми ворвался в нашу комнату и захотел нас оттуда выста¬
вить. Просто-напросто изменились правовые отношения.
Дело в том, что «человеческий и божеский порядок» от¬
нюдь не представляет собой нечто постоянное и неизмен¬
ное. Придет время, и людям будет трудно понять, что
когда-то один человек занимал семьсот помещений в «Мет¬
рополе», владел домами в Петрограде и Москве, да еще
несколькими вйллами в Крыму, а другой столь же или да¬
же более полезный член общества с семьей из десяти чело¬
век ютился между тем в тесном подвале.
Подобные грабежи, конфискации, национализации, из¬
менения правопорядка, перемещения собственности, экс¬
проприации или как вам будет угодно это назвать — в
зависимости от того, какие слова изобретали для обозначе¬
ния одного и того же процесса различные эпохи, — случа¬
лись в человеческой истории нередко, да и в истории нашей
страны тоже неоднократно. Подобный грабеж учинили
гуситы по отношению к богатствам католической церкви,
подобное изъятие собственности совершил император Фер¬
динанд II по отношению к имуществу чешских бунтовщи¬
ков, подобного изменения правового состояния добились на¬
ши крестьяне в 1848 году по отношению к чешскому дво¬
рянству, подобное перемещение собственности осуществля¬
ют в законных рамках, только несколько более сложным
путем, все банки, подобная система присвоения уже в те¬
чение целого столетия является составной частью капита¬
листического строя, подобным лихоимством все шесть лет
войны занимались наши спекулянты, которые экспропри¬
ировали у нас последнюю рубаху, а если бы наша кожа
имела для них какую-либо ценность, то конфисковали бы и
ее. За два с половиной года русский царод уже привык к
процессу национализации. Нам, приезжающим сюда с ев¬
ропейскими глазами, все это еще в новинку. Но дайте
срок — и наша буржуазия тоже привыкнет, ибо и ей'не
избежать той же участи.
Можете не сомневаться, что семья графов Дейм за дол¬
гие столетия так же привыкла считать своей собственно¬
стью земельный участок, который обрабатывал мой дед, по
крайней мере так же, как бывший сахарозаводчик за две
недели гостиницу «Метрополь». Однажды моему прадеду¬
шке не понравилось, что есенский граф приказал срубить
92
на его земле черешню, и он стал роптать. Граф позвал его
в свой замок, изволил лично принять, пожаловал несколь¬
кими щелчками своего благородного указательного паль¬
ца по лбу и сказал:
— Видишь ли, если бы черешня выросла у тебя вот
тут и то она была бы моей!
Сегодня в Станове от пана Дейма не осталось ни слуху
ни духу, все давно забыли, что он вообще когда-то суще¬
ствовал и что в 1848 году мой дедушка экспроприировал у
него лачугу, половина которой и теперь принадлежит мне.
Долго ли еще она будет мне принадлежать? До тех пор,
пока не установится какой-либо более разумный строй, чем
тот, который позволяет мне претендовать на это. А когда
такой строй восторжествует, кого будет интересовать, что
я любил эту усадьбу в горах со скудными полями, на кото¬
рых никогда в жизни не работал, и что я привык называть
половину ее «своей»? Есенский пан Дейм тоже любил
«овое» владение. С московским Вторым домом Советов дело
обстоит не так сложно. Уже никто не знает, что когда-то
он носил название «Метрополь» и обошелся в пятьдесят
миллионов какому-то сахарозаводчику, привыкшему счи¬
тать постель, на которой мы сейчас спим, «своей». А мы не¬
обычайно удивились бы, если б однажды в Чехии получили
от неизвестного человека счет за проживание в номере 565.
Во Втором доме Советов живут главным образом совет¬
ские служащие, а поскольку за углом находится Нарком-
индел — так коротко именуется Народный комиссариат
иностранных дел, то есть министерство иностранных дел,
здесь обитают многие его работники, начиная с народного
комиссара товарища Чичерина и кончая самой скромной
машинисткой или курьером Скуркой, совершающим поезд¬
ки между Москвой и Ревелем. Мы все одинаково едим, оди¬
наково живем (за большую комнату, впрочем, платят не¬
сколько дороже, наша стоит восемь рублей в сутки), у всех
93
есть электрическое освещение и телефон, все бы одина¬
ково пользовались ваннами, если бы хватало дров для подо¬
грева воды; в танцевальном зале внизу устраиваются оди¬
наково доступные всем лекции и концерты. Мы все рав¬
ны: я — товарищ, ты — товарищ. Или, как говорил Гавли-
чек, живший в эпоху панов: «Я — пан, ты — пан!»
Около одиннадцати часов, т. е. по солнечному времени
в восемь, приоткрываются двери и раздается голос: «Мож¬
но?» Это пришли две работницы убирать номер. На пасху
они два дня не являлись, во время народных праздников
тоже не приходили, в эти дни#никто не работает, и нет
причин, чтобы именно они составляли исключение. Выне¬
сите-ка, товарищи, ведро сами, постелите постели и прине¬
сите воды, — это все детские игрушки. Одежду тут вам
никто не вычистит. А кто ленится вычистить ее сам и хо¬
чет, чтобы его принимали за опустившегося буржуя, может
ходить грязный. Когда мы спали тут первую ночь, то об¬
наружили сосуд, назначение которого у человека из циви¬
лизованной страны не вызывает сомнений. Но на следу¬
ющий день, вернувшись откуда-то, нашли свой номер уже
убранным, а на столе записку: «Сосуд мы убрали, но про¬
сим вас, товарищи, в другой раз этого не делать, напротив
есть уборная. Это не входит в наши обязанности. Уборщи¬
цы». Мы устыдились до глубины души. Взаимоотношения
между горничной и теми, кого она обслуживает, совсем
иные, чем в буржуазных семьях на Западе. Прислуга еще
существует. И в частном услужении тоже — в семьях, где
оба, муж и жена, работают. Правда, есть чистые и здоро¬
вые детские сады (я сам видел несколько), но их еще не
хватает. А за детьми кто-то должен присматривать. Одна¬
ко прислуга — полноправный, исполненный сознания соб¬
ственного достоинства член общества, в социальном отно¬
шении находящийся на том же уровне, что и наниматель,
-и примерно так же оплачиваемый. Наши уборщицы, ми¬
94
лые и приветливые, подшучивают, что мы долго спим, когда
на их «Можно?» мы отвечаем, что еще нельзя, и шутя об¬
рызгивают водой наши носовые платки, которые мы сушим
на бечевке между окнами. Они, конечно, приняли бы по¬
дарок, если бы видели, что его преподносят с товарище¬
ской искренностью, точно так же, как сами с удовольст¬
вием подарили бы что-нибудь, но, безусловно, с негодо¬
ванием отвергли бы барскую спесь, называемую чаевыми.
С двух до шести подают обед. В кассе Дома Советов
вы покупаете себе на полмесяца вперед обеденные талоны
по восемнадцать рублей каждый и по десять рублей тало¬
ны на ужин. Там же оплачивается и все остальное: жилье,
продукты, которые вы получаете, белье. Прачечная нахо¬
дится в том же доме, точно так же, как парикмахер, полу¬
чающий месячное жалованье. Едят за столами, застланны¬
ми белыми скатертями, в роскошном зале, обитом шелком,
с хрустальными люстрами, позолоченными подсвечника¬
ми и плюшевыми креслами. Сидим все вместе — рабочие
и крестьяне, приехавшие из европейских и азиатских де¬
ревень на заседание съезда Советов или профсоюзов, сол¬
даты, студенты, работники Наркоминдела, персонал Вто¬
рого дома Советов, весьма элегантная молодая женщина
(хотелось бы даже сказать барышня) с вуалью и сапфиро¬
выми сережками рядом с товарищем в фартуке, который
метет тротуары и сжигает на дворе мусор, вынесенный из
наших комнат. У двери сидит судомойка и в лохани с го¬
рячей водой моет серебряные обеденные приборы, отдава¬
емые ей теми, кто выходит из столовой. Обед такой:
четверть фунта отличного черного хлеба, тарелка супу,
обычно овощного, рыбного или с пшенной крупой ( суп раз¬
ливается из больших серебряных мисок), ежедневно кусок
мяса (говядины, баранины, свинины) или порция жареной
рыбы какой-то крупной пресноводной разновидности, воз¬
можно осетра; к мясу дают капусту, пшенную кашу,
95
чечевицу ли картопгку. Можно также сходить на кух¬
ню и взять еду в номер. Во время обеда все делается чисто,
быстро и просто. Спиртных напитков нет. На ужин, кото¬
рый подается между восемью и десятью часами, бывает
чечевица, картофельное пюре, манная или пшенная каша с
маслом, сахаром или клюквенным соком. Ужины не слиш¬
ком обильны, но этого двухразового питания вполне хвати¬
ло бы для прожиточного минимума. Кроме того, со скла¬
да Второго дома Советов выдают по полтора фунта хлеба
на день, немного хорошего суррогатного кофе или редкого
теперь чая, небольшое количество муки, пшена, постного
масла, сахара, соли, иногда селедку или сухари, кусок кол¬
басы, сыра, табак, свечи, все в небольшом, но достаточ¬
ном количестве. Более щедрые выдачи бывают лишь пе¬
ред праздниками, когда повар не работает и тот, кто ни¬
куда не приглашен, должен приготовить себе обед сам.
Во Втором доме Советов кроме большой кухни есть
еще малая, с плитой на сорок конфорок, и там почти це¬
лый день варят. У каждой плиты есть места, где слишком
сильный жар, и места, где вообще не греет. Неудивитель¬
но, что среди двух дюжин хозяек, выстроившихся в ряд и
колдующих над двумя дюжинами кастрюль, порой слы¬
шится укоризненное: «Послушайте, товарищ!» или «Но
позвольте все-таки, товарищ!» И не всегда в самом лю¬
безном тоне; впрочем, во всем остальном мире было бы
так же.
За месячный паек я плачу примерно сто пятьдесят руб¬
лей, за полкомнаты — сто двадцать, за обеды и ужины —
восемьсот сорок, то есть тысячу сто десять рублей ежеме¬
сячно. Средняя зарплата московского рабочего составля¬
ет пять тысяч рублей. Так, как я, живет большинство
трудящихся. Я знаю три общежития типа Дома Советов, ви¬
дел, как питаются студенты университета, обедал на двух
московских фабриках, знаю, как готовят для членов пра¬
96
вительства в Кремле, прежде чем я начал столоваться в
«Метрополе», мне выдавали паек, какой получают рабочие,
питающиеся дома. Всюду примерно одинаково. Так же
живет ц товарищ Ленин. На фабриках мясо бывает не еже¬
дневно, но еда сытнее и хлебный паек больше. Как в Мо¬
скве, питаются во всех крупных центрах страны; в дерев¬
не, до тех пор пока она не была разграблена Деникиным,
жилось лучше. Правда, избытка и тут не было, но о голоде
может говорить лишь глупый или скорее злобствующий
европейский журналист, а о нехватках лишь русский чело¬
век, вспоминающий условия мирного времени. Средний
уровень здесь выше, чем в Чехии, он неизмеримо более
высок, чем в Германии и периферийных государствах, а с
венским уровнем его и вовсе нельзя сравнивать. В тече¬
ние двух месяцев, которые я здесь прожил, мне всего впол¬
не доставало, и я не купил продуктов по спекулятивным
ценам ни на копейку. И вообще не покупал на рынке ни¬
чего, кроме мелочей. Однажды у меня кончилось курево,
и я за сто рублей приобрел десяток паршивых папирос, в
другой раз мне не захотелось идти в соответствующее уч¬
реждение за ордером на стакан, и я раздобыл за двести
рублей примитивную деревянную миску для чая и еще за
пятьдесят рублей — деревянную ложку к ней. И если я
привез с собой из Ревеля кусок солонины и немного чаю,
то зато на дне шкафа у меня выросла целая горка куль¬
ков муки и пшена. Выйди я на Сухаревку, получил бы
за эти запасы несколько тысяч.
Рабочие ругают снабжение. И порядком-таки ругают,
причем умеют достаточно резко высказать свое недоволь¬
ство прямо в глаза народным комиссарам. Но когда они
собираются на заседаниях Советов или профсоюзных орга¬
низаций, где обладают не только возможностью, но и вла¬
стью изменить положение вещей, то видят, что до тех пор,
пока не будет налажена работа транспорта, ничего луч¬
4—6745
97
шего сделать нельзя. А если и поворчат, то просто так,
больше для того, чтобы отвести душу. Они знают, что ни
одно правительство не умело бы лучше организовать
снабжение, чем их собственное, и что любой иной обще¬
ственный порядок постарался бы обеспечить благосостоя¬
ние единицам, а у большинства отобрать последнее. Рабо¬
чие и крестьяне по горло насмотрелить на это в областях,
которые на протяжении двух с половиной лет находи¬
лись под властью контрреволюционных войск и в которых
был установлен старый режим. Вот одна из главных при¬
чин, почему русский народ так предан советскому прави¬
тельству, никогда не даст его в обиду и защитит от лю¬
бых врагов.
Недавно произошел такой случай.
Вместе с рабочими в поезде ехал какой-то служащий
Совнархоза (по новой революционной терминологии это
сокращенное название Совета Народного Хозяйства—выс¬
шего экономического органа). То был один из тех, кого
только Сухаревка заставила работать на Советскую власть
и кого товарищ Ленин называл «редисками», поскольку
они красны лишь снаружи, а внутри, все еще остались бе¬
лыми. Рабочие ругали снабжение, и он вместе с ними.
Но, служа в Совнархозе, он знал подробности, рассказы¬
вал о них, и рабочие ругались еще хлестче. А когда злость
их достигла особого накала, этот человек сказал:
— Вот видите, какова ваша Советская власть, которой
вы так добивались!
Но слова его мгновенно изменили всю обстановку.
— А, мать твою так! Вот оно что! Вот ты что за пти¬
ца! Ну, нет, братишка, такой фокус не пройдет. Совет¬
ская власть делает ошибки, но это наша власть, по¬
нятно? Они стали советоваться, не вышвырнуть ли «ре¬
диску» из окна. Но потом передали его в руки ближайшей
Чрезвычайки.
Владимир Ильич Ленин
Впервые* я увидел его 16 марта, вскоре после моего при¬
езда в Страну Советов, в московском Большом театре. Там
происходило траурное заседание, посвященное годовщине
со дня смерти Якова Михайловича Свердлова, одного иа
вождей русской революции и основателей первого госу¬
дарства Советов рабочих депутатов.
Этого впечатления я не забуду никогда. Театр, один из
крупнейших в Европе, весь в золоте и пурпуре. Балконы
и ложи выступают золотыми полукольцами на красном
фоне обивки и шелковых занавесей. Расположенная про¬
тив сцены просторная царская ложа с балдахином, зани¬
мающая в высоту три яруса, тоже сплошь золото и пурпур.
Все заполнено рабочими. Они пришли в кожанках и полу¬
шубках, в фуражках, красноармейских шлемах и высоких
белых папахах, в шерстяных платках, меховых девичьих
шапочках и косынках, пришли как в собственный дом, про¬
сто и сердечно, заняли все до единого места в партере и
пурпурно-золотых ярусах, включая царскую ложу, рассе¬
лись на стульях в глубине открытой сцены, задник которой
представляет собой какой-то синевато-серый готический
дворец, украшенный колоннами. Между ними натянуто
широкое кумачовое полотнище с надписью: «Пролетарии
всех стран, соединяйтесь!» А несколько ниже висит обрам¬
ленный хвоей портрет Свердлова.
Впереди, за покрытым красной материей длинным сто¬
лом, занимающим всю сцену, вожди революции, руководи¬
тели Коммунистической партии, те, кто заложили фунда¬
мент истории новой эры.
Незадолго до открытия заседания на сцену из боковой
кулисы выходит Ленин. Небольшой, широкоплечий, с тем¬
но-русой рыжеватой бородкой, лысиной ц невысоким, но
4* 09
очень крутым лбом, устремленным вперед и словно гото¬
вым протаранить все, что только встанет на пути. Влади¬
миру Ильичу через несколько дней исполнится пятьдесят.
Его встречают аплодисментами. Не слишком шумными,
скорее дружескими, чем восторженными. Ленин садится
на один из свободных стульев за столом президиума третий
или четвертый от края — место совершенно неприметное.
Да и почему оно должно чем-то выделяться? Ведь он здесь
среди товарищей, с которыми уже двадцать пять лет рабо¬
тает вместе, которых хорошо знает и которые так же хоро¬
шо знают его.
Председатель открывает собрание краткой речью. Ленин
смотрит на часы, проводит ладонью по лысине, затем тро¬
гает рукой полные губы, оборачивается к кому-то сзади и
что-то говорит. Я гляжу на этого могущественнейшего в
мире человека. Все его портреты ^неудачны. Они придают
прищуренным глазам Ленина какое-то демоническое или
саркастическое выражение, которое отсутствует в его лице,
и не говорят, 4it) у него светлые волосы. От уголков глаз
Ильича веером расходятся морщинки.
Товарищ Ленин! Не больше, но и не меньше. Человек,
которого эпоха вывела из чердачных каморок и музейных
библиотек эмиграции и поставила в центр событий миро¬
вой истории. Он, которого из недр своих подняла на плечи
окровавленная масса людей, чтобы в его ясных, твердых,
как удар колокола, словах выразить свой нестройный крик,
чтобы из хаоса разрозненных помыслов он смог выковать
идею, чтобы он руководил ими, сплотил их и вместе с ни¬
ми завоевал мир.
И вот^он встает и выходит на авансцену. Одет Ленин,
как рабочий с какого-нибудь чистого производства: застег¬
нутый коричневый пиджак, порыжевшие, собравшиеся в
складки брюки. Он берет слово и весь как-то становится
тверже, Голос у цего сильный и звучный, но несколько
100
приглушенный. Так бывает у людей, которые слишком ча¬
сто напрягают голосовые связки, выступая на митингах.
Но возможно также, что это последствия ранения в лег¬
кие, которое нанесла ему в позапрошлом году на заводе
Михельсона эсерка Каплан.
Ленин говорит о покойном Свердлове. Его фразы уве¬
ренны, выразительны, все одинаково четки и ясны, ибо
все, что он произносит, важно, не нужно ничего особенно
подчеркивать, и нет ничего лишнего. Таковы же и его же¬
сты, категорические, не допускающие сомнений. Сжатые
кулаки в такт речи медленно поднимаются й медленно
опускаются; несколько плавных, широких движений ука¬
зательным пальцем; решительный взмах руки — страсть,
выкристаллизовавшаяся в закон. Ее выгранила тюрьма,
она отвердела в изгнании, была отточена под висели¬
цей брата и под виселицей друзей, закалилась в кровавых
кострах контрреволюции.
Но только ли о Свердлове говорит Ленин?
Да, имя этого замечательного человека оратор называ¬
ет несколько раз; вот и теперь Владимир Ильич вспомина¬
ет о том, каким блестящим организатором был Яков Ми¬
хайлович. Но, произнося эту фразу, Ленин тут же перехо¬
дит к вопросу о значении организации и дисциплины.
Только они могут привести русский пролетариат к победе.
Без организации и дисциплины, без их постоянного укреп¬
ления невозможно завершить строительство Советского
государства и обеспечить победу рабочего класса во всем
мире.
Ведь кем был Свердлов, соратник и друг Ленина? Де¬
тищем эпохи, одним из многих, точно таким Же, как и
сам Ленин. Солдат революции, он был рожден ею и ей
Принадлежал*
Оратор рассказывает, что с людьми, которых Яков Ми¬
хайлович умел так хорошо подбирать ц расставлять по ме¬
IM
стам, он знакомился не в салонах и не на банкетах, как
это принято на Западе, а в тюрьмах и на этапах, в Сибири
и в эмиграции. А подобное упоминание необходимо лишь
для того, чтобы подчеркнуть различие между Россией с ее
старыми революционными традициями и остальной Евро¬
пой, поскольку вообще необходимо сказать о Западе, о по¬
литике Антанты, исполненной ненависти к пролетарской
революции, об агентах буржуазии в среде европейских
лжесоциалистов, о попытке переворота в Германии, о сооб¬
щениях, полученных в этой связи сегодня вечером совет¬
ским правительством, о надеждах и реальных возможно¬
стях немецкой корниловщины. Ленин живет только на¬
стоящим и будущим. Революция для него все, только к ней
прикованы его мысли, только о ней он говорит, только ее
духом он живет. *
Кто он — наш Владимир Ильич Ленин? Зодчий!! Те¬
перь это для меня ясно. Достаточно взглянуть на его кру¬
той, устремленный вперед выпуклый лоб, на жесты, кото¬
рыми он приказывает: так, так и так! Величайший зодчий,
какого знала история. Я безуспешно ищу историческую
аналогию и нахожу образ, лишь отдаленно похожий на не¬
го, в Павле из Тарса, святом Павле, который с той же
обращенной в незьТблемый закон страстью, с той же стро¬
гой последовательностью гениального строителя созидал
царство, где властителем должен был стать не он, а мерт¬
вый из Назарета. Иисус —вот правда и жизнь. Сегодня,
две тысячи лет спустя, правда и жизнь — это Карл Маркс.
Ленин не знал его лично, как не знал своего учителя и
Павел. Может быть, поэтому или также и поэтому, не от¬
влекаемые воспоминаниями и не выводимые из равнове¬
сия чувством к человеку, они могли полностью отдаться
его идее. Карл Маркс для Ленина — архитектор. Карл
Маркс! Его портрет висит в жилище каждого русского
коммуниста, его бюст можно найти в любом общественном
102
здании Страны Советов. С его лозунгом: «Пролетарии всех
стран, соединяйтесь!» — вы здесь встретитесь всюду, куда
ни обратите взгляд: на плакатах, в газетах, над заголов¬
ком всякого отпечатанного в типографии листка бумаги, на
эмблемах и лентах, на каждом рубле, который попадет вам
в руки. Вот тот человек, в чьей увенчанной львиной гри¬
вой голове родился титанический план перестройки мира.
«Философы лишь различным образом объясняли мир, но
дело заключается в том, чтобы изменить его», — сказал он
однажды. Помимо прочего он написал «Капитал» и «Ком¬
мунистический манифест», основополагающие труды тео¬
рии социализма. Владимир Ильич знает их в совершенст¬
ве, и я уверен, что «Коммунистический манифест» он пом¬
нит наизусть. Эти произведения для него более чем метод
и программа: это астрономическая карта, по которой зара¬
нее можно надежно установить время восхода и захода
солнца, расположение звезд; это химический ряд, матема¬
тическая таблица, точный план, на основании которого
вычисляется глубина будущих фундаментов, максималь¬
ная нагрузка и прочность столбов, выбирается материал
и определяется необходимое количество рабочих. У велико¬
го архитектора было много последователей и почитателей,
немало толкователей и критиков. Достаточно было и тех,
кто с уважением говорил о его учении, которое можно, мол,
принять с известными оговорками, о его идеале, которого
хотя никогда и не удастся достигнуть, но к которому по
крайней мере нужно стремиться. Находились и такие, что
ограничивались его именем на вывесках своих лавочек.
Но кто был полон решимости строить его город? Кучка
людей с взлохмаченными волосами, несколько нервными
жестами и глазами, устремленными только в будущее, лю¬
дей, прошедших через тюрьмы России, Сибири и эмигра¬
цию, проведших годы в мансардах пролетарских кварталов
европейских «метрополей», людей из другого мира, кото¬
-J03
рых буржуазия считала преступниками, умалишенными,
в лучшем случае заслуживающими сожаления маньяками.
Стоило одному из них где-либо обосноваться, как он тот¬
час вынимал план задуманного Марксом города, склонял¬
ся над его основными штрихами и погружался в мечты и
размышления. А если им удавалось сойтись где-нибудь
группой, они говорили, рассуждали, спорили, становились
друзьями или смертельными врагами во имя этого плана
и, что бы ни происходило на свете, следили за всем с на¬
стороженным вниманием, стремясь обнаружить, способст¬
вует или мешает это их будущему творению. Проходили
годы, менялась политическая ситуация, таких людей бы¬
вало больше и бывало меньше, а иногда их вовсе на¬
считывались единицы, но Владимир Ильич Ульянов с ран¬
ней молодости был среди них всегда. Ульянов — пролета¬
рий и вечный изгнанник. Его революционный псевдо¬
ним — Ленин.
В эту минуту он обращается к русским революционным
массам со сцены пурпурно-золотого Большого театра в
Москве.
Ленин представляет собой высший тип русского рево¬
люционера. Труд. Неутомимая, упорная работа. Отвага, но
отвага продуманная, а не скоропалительная. Человек, до
ясновидения нацеленный на действие. По крови он рус¬
ский. Его отец, выходец из мужицкого рода, был в Повол¬
жье инспектором народных училищ. Его мать была до¬
черью помещика*, и между нею и Владимиром Ильич ем до
самой ее смерти в 1913 году** были нежнейшие взаимо¬
отношения. В Симбирске, где родился Ульянов, он по¬
* Отец В. И. Ленина, Илья Николаевич Ульянов, родом не
бедных мещан. Мать, Мария Александровна, дочь врача, вы¬
росла в деревне (прим. ред.).
** Мария Александровна Ульянова умерла 12 (25) июня
1916 г. (прим. ред.).
104
сещал гимназию. Там он был первым учеником, и старые
школьные характеристики, которые теперь извлечены на
свет, говорят о ранней зрелости ума, о его вдумчивости,
о том, что он никогда не играл и любил уединяться.
Еще в гимназии он познакомился с революционными
идеями. Его старший брат Александр был одним из вожа¬
ков революционной террористической организации «На¬
родная воля», которая в 1887 году готовила покушение на
жизнь царя Александра III. В том же году — Владимиру
тогда исполнилось семнадцать лет — царь приказал пове¬
сить Александра Ильича. Брату мученика был открыт до¬
ступ в кружки «Народной воли», и там молодой гимназист
услышал лекцию о Карле Марксе. Он раздобыл и прочел
первый том «Капитала». Но и после этого у него еще оста¬
вались сомнения, и потому он стал разыскивать другие
труды Маркса. Однако ему сказали, что марксистские кни¬
ги чрезвычайно редки. Например, во всей России есть всего
лишь один экземпляр «Анти-Дюринга», обладатель кото¬
рого — некий петербургский профессор. Молодой Ульянов
приехал в Петербург, и профессор одолжил ему книгу.
Прочтя ее, юноша окончательно стал сторонником мар¬
ксизма. В том же 1887 году он поступил на юридический
факультет Казанского университета, поскольку столичные
университеты для брата казненного были недоступны. Но
уже в первом семестре за участие в тайной студенческой
сходке в здании университета был исключен, и сдавать
экзамены ему разрешили лишь через четыре года.
В 1891 году он приехал в Петербург, и с этого времени
можно шаг за шагом проследить его жизнь по записям
охранки, русской тайной полиции. Молодой Ульянов ищет
людей, на которых он мог бы опереться. Ему ясно, кто оп¬
ределит будущее мира, — это пролетарии. Только они с
их здоровым инстинктом и свежей мыслью, не отягченной
напластованиями предрассудков, способны понять велико¬
103
го зодчего, лишь они способны стать исполнителями его
воли, ибо у них нет иных интересов, чем интересы миллио¬
нов трудящихся, счастье и будущность которых поставле¬
ны на карту. Ленин разыскивает единомышленников.
И находит их в квартирах петербургских окраин. С рабо¬
чим Бабушкиным, расстрелянным в 1905 году*, и рабо¬
чим Шелгуновым он создает первые подпольные кружки
рабочих и студентов и основывает «Союз борьбы за осво¬
бождение рабочего класса». Ульянов печатает на гектогра¬
фе листовки, пишет свою первую нелегальную брошюру,
руководит стачками петербургских рабочих и, преследуе¬
мый полицией, скрывается в семьях своих друзей-рабочих.
В 1895 году он бежит за границу**.
Кем был Ленин в своей повседневной жизни? Револю¬
ционером! И никем иным. Это чисто русское понятие, не¬
известное на Западе. В Европе рабочих вождей тоже не¬
редко сажали в тюрьмы, но это происходило лишь перио¬
дически, все они имели определенную профессию ц посто¬
янную работу, к которой каждый раз снова возвращались,
и ситуация в конце концов изменялась настолько, что они
как депутаты и министры обрели право. парламентской
неприкосновенности. Здесь, в России, они были только ре¬
волюционерами, вечными изгнанниками. Их жизнь — это
непрерывная подпольная работа, собрания в запертых
квартирах с пикетами у дверей, переводы из тюрьмы в
тюрьму и вызовы на допросы, тайное распространение ли¬
тературы и редактирование ее в подпольных типографиях,
неустанные преследования и вечное ощущение опасности.
* И. В. Бабушкин был расстрелян 31 января 1906 г. (прим,
ред.).
♦♦Неточность: В. И. Ленин был за границей (в Женеве и Па¬
рилке) в апреле — августе 1895 г. в качестве представителя пе¬
тербургских социал-демократов. В начале сентября Ленин вернул¬
ся в Россию (прим. ред.).
106
Тюрьмы, Сибирь, изгнание, выбитые кулаками казаков зу¬
бы, мышцы, обнаженные ударами нагаек, перебитые при¬
кладами кости, а в конце очень часто виселица или три
пули в голову и три в грудь.
Сколько их погибло публично на эшафотах и незримо
в четырех тюремных стенах! И все-таки они продолжали
работу. Потому что знали: их путь единственно верный.
И если не для них самих, то для будущих поколений.
«Что вы делаете? — сказал им как-то венский социал-
демократ Виктор Адлер, глядя на них сквозь очки своими
добрыми глазами. — Ведь так вы из тюрьмы никогда не
выберетесь и пролетариату пользы не принесете!» Старый
Виктор Адлер был неправ. Неправы были и он, и Каут¬
ский, и Вандервельде, и Брантинг, и даже Плеханов, учи¬
тель Ленина, ибо все они уходили корнями в давно минув¬
шую пору своей молодости, а настоящего касались лишь
кронами, и никто из них внутренне не пережил июля
1914 года. Права была лишь горстка русских, скитавшихся
по Европе. Они срослись с эпохой, слились с ней кровью,
нервами и мозгом, были ее духовным воплощением и в
своих предчувствиях далеко опередили ее. Не было бури,
которая не сотрясла бы и их сердца, не было идеи, кото¬
рая не нашла бы отражения в их головах. Они походили
на пчел, которые чувствуют грозу раньше, чем на небе
покажется первая туча. В январе 1912 года они собрались
в Праге. Заседания затягивались до утра, а из помещения
в пражском партийном доме, предоставленного им, по но¬
чам доносился гул жаркого спора, выкрики и плач. Чеш¬
ские социал-демократы снисходительно улыбались, пожи¬
мали плечами. Сами они в это время вели переговоры с
правительством Штюргка о новом законодательстве для
государственных служащих! Но Ленин не унывал. «Не
хныкать ц не терять голову!» — говорил он твердо. Вла¬
димир Ильич чувствовал себя уверенно и ни разу не изве¬
107
дал колебаний. Он знал, к чему стремится и что принесет
завтрашний день. Теперь, когда многое свершилось, его
способность исторического предвидения поражает. Име¬
ются свидетельства того, как он на годы вперед предска¬
зывал ход событий, так что большевики шутили: «Голосуй
с Лениным — никогда не ошибешься!» Друзья Ленина
приписывают это качество, с одной стороны, верности его
марксистского метода, с другой — интуиции. Но что го¬
ворит нам пустое слово «интуиция»? Мы видели немало
людей, которым интуиция в конце концов изменяла.
Из своего первого изгнания Ленин вскоре вернулся.
Снова Петербург и подполье. Писал статьи для нелегаль¬
ного «Рабочего дела», агитировал, организовывал.
В 1896 году* за руководство стачками он был на несколь¬
ко месяцев посажен в тюрьму, а затем сослан на три года
в Восточную Сибирь с запрещением появляться в Красно¬
ярске или Иркутске. В том же приговоре отмечалось, что
по отбытии срока наказания он не имеет права жить ни в
одном из столичных или университетских городов, ни в
каком-либо из промышленных центров. Но сослать Лени¬
на в Сибирь практически означало распространить пропа¬
ганду марксизма и на Азию. Жил он в Казачинском**,где
написал свою первую большую книгу «Развитие капита¬
лизма в России» и «Задачи русских социал-демократов»,
поддерживал оживленную переписку с сибирскими това¬
рищами и знакомил их с учением Маркса. Деревня в Ени¬
сейской губерний стала средоточием социалистической
пропаганды, привлекая к себе внимание рабочих. В 1900
году, отбыв свой срок в Сибири, Владимир Ильич уехал
за границу.
* В. И. Ленин был арестован в ночь с 8 на 9 декабря 1895 г.
и пробыл в тюрьме более 14 месяцев (прим. ред.). %
** Правильно — Шушенском (прим. перев.).
108
За годы эмиграции, которая, если не считать нелегаль¬
ных поездок в Россию, продолжалась до самой революции,
Ленин вырастает в одну из крупнейших фигур мировой
истории. Он жил в Женеве, Цюрихе, Берне, Париже,
в Коуккалле (Финляндия), Кракове, но его можно было
увидеть и в Англии, Германии, Чехии, особенно часто в
Стокгольме, куда он приезжал даже в пору самой горя¬
чей работы, чтобы встретиться с матерью. Ленин в высшей
степени скромен, он не курит, не пьет крепких спиртных
напитков (хотя никогда не возводил это в принцип и мо¬
жет иной раз выпить кружку пива), личные потребности
его минимальны. И все же средств, которые были у него
за границей, подчас не хватало и на самое скромное сущест¬
вование. «Жил он как нищий, хворал, не ел досыта», —
пишет о Ленине его тогдашний друг. Незадолго до револю¬
ции жил он в Цюрихе на чердаке, в комнате, снимаемой у
сапожника, и обедал за 75 сантимов в небольшой пролетар¬
ской корчме «Айнхайт», где рядом с ним нередко сижи¬
вали и некоторые чешские социал-демократы из рабочих.
Иногда он вел в эмиграции образ жизни ученого, с голо¬
вой ушедшего в книги. На два года он заперся в публич¬
ные библиотеки, где просиживал по пятнадцать часов еже¬
дневно. Не было сколько-нибудь значительной книжки из
области социальных наук, которую бы он не держал в ру¬
ках, он знает каждую строку Маркса, Энгельса, Чернышев¬
ского и когда угодно может их цитировать на память.
В тишине и уединении библиотек он завершал создание
своего великого плана. Здесь все становилось ясным и при¬
обретало четкие очертания. Но это были не только годы
учения, это также годы жарких боев или того и другого
вместе.
Ленин полон решимости сражаться за свою идею.
И это диктовалось необходимостью. Сражаться не с бур¬
жуазией, представительницей старого мира, отношение к
109
которой было и так совершенно очевидным, а с дилетан¬
тами в архитектуре, горе-каменщиками, взбалмошными
недоучками, которые хотели бы подпереть обветшалую
постройку, подремонтировать и залатать ее или, наоборот,
броситься на нее с кирками в неловких руках и заранее
развратить будущих строителей. По отношению к людям с
подобными отсталыми взглядами Владимир Ильич не знает
пощады. Бьет их прямо по голове. Первый этап борьбы
с ними "был завершен еще до эмиграции. В пору молодо¬
сти Ленина партией «прогрессивной» русской интеллиген¬
ции были так называемые народники, утверждавшие, что
Россия избежит капитализма, что здесь для него нет под¬
ходящей почвы и новое государство нужно строить прямо
на старом фундаменте. Против них нацелена книга «Раз¬
витие капитализма в России», написанная в Сибири. Но
одновременно нужно воевать и на другом фронте. Появля¬
ются экономисты. Они утверждают, что политическая
борьба не входит в задачу пролетариата, трудящемуся че¬
ловеку до нее нет дела, а посему все силы нужно сосредо¬
точить на борьбе экономической, борьбе за повышение
жизненного уровня и заработка. Против экономистов, ко¬
торые нашли в рабочей среде немало приверженцев, Ле¬
нин издает брошюру «Задачи русских социал-демократов»
и бок о бок с Плехановым громит их и на поле журнали¬
стики. Еще не завершена эта борьба, как выступают ле¬
гальные марксисты во главе со Струве, некогда личным
другом Ленина и его союзником в полемике с народника¬
ми. Но стоило Струве, провозгласившему себя социал-
демократом, выпустить направленную против народников
книгу «Критические заметки», как* Ленин сразу понял, что
этот профессор со своим лозунгом: «Нужно идти на вы¬
учку к капитализму!» — хочет использовать пролетариат
лишь для того, чтобы низвергнуть ветхую надстройку ца¬
ризма, и легальный марксизм только отвлекает революци¬
110
онную энергию рабочего класса. «Вы — буржуазный идео¬
лог, — заявляет Ленин в своей безжалостной критике, —
вы совершенно наверняка перейдете на сторону буржуа*
зии и порвете с рабочим классом»*. Это было предсказа¬
нием будущей судьбы Струве. И он сам, и остальные вож¬
ди легального марксизма стоят сейчас в авангарде контр¬
революционной буржуазии. В первый год изгнания Ленин
вместе с Плехановым, Аксельродом, Мартовым и Потре-
совым основывает в Женеве «Искру». В ней он напада¬
ет, к изумлению всех близоруких, и на социалистов-рево-
люционеров, которые, казалось бы, должны были стать его
лучшими союзниками. «Вы, господа эсеры, представляете
мелкую буржуазию и ничего более! Вы революционные
авантюристы, романтики, фантазеры!» Нет, никто из этих
людей ле может стать соратником Ленина, ему лишь пред¬
стоит их найти, даже если бы пришлось искать каждого
поодиночке, как в тот раз на петроградских окраинах вме¬
сте с Бабушкиным. Его друг рассказывает, что еще в на¬
чале войны Ленин «радовался как ребенок, когда мог со¬
общить, что в Цюрихе ему удалось вовлечь в организа¬
цию левых социал-демократов семь новых молодых проле¬
тариев и, возможно, удастся вовлечь восьмого».
В том же 1901 году на страницах «Искры» Ленин раз¬
вил и свою позитивную программу. Он пишет статью «Что
делать?»**, явившуюся наброском одноименной книги.
* Ольбрахт, как правило, не цитирует, а вольно пересказыва¬
ет В. И. Ленина (прим. ред.),
** По-видимому, имеется в виду статья В. И. Ленина «С чего
начать?», опубликованная в четвертом номере «Искры». В этой
статье Ленин изложил конкретный план построения в России ре¬
волюционной партии рабочего класса, развитый позже в книге
«Что делать?» (прим, ред.).
111
Эта книга стала «Капиталом» будущего большевизма. В
ней уже заключены программа и тактика революции. Ле¬
нин видит, что долгая эпоха мирного развития капитализ¬
ма и спокойной деятельности II Интернационала с его
парламентаризмом и профсоюзами воспитала вождей, для
которых Маркс стал не более чем лозунгом и символом.
Эти вожди давно уже не помышляют о замене власти бур¬
жуазии властью рабочего класса, слишком охотно заклю¬
чают компромиссы с представителями имущих классов, и
лучшие силы пролетариата, которые могли быть исполь¬
зованы в настоящей борьбе, растрачиваются на парламент¬
скую болтовню. Ленин четко и безоговорочно сформулиро¬
вал требование вооруженного пролетарского восстания. Он
разрабатывает тактику революции. В своей основе она
здесь та же, что и в знаменитых тезисах 1917 года. Ле¬
нин дополнил своего учителя. Если за семьдесят лет до
этого Карл Маркс гениальной рукой смог набросать углем
лишь общие контуры архитектурной конструкции, Ленин
острым пером чертит уже детально продуманный план. Это
план объединения рабочих и крестьян, план власти Со¬
ветов, конкретного инструмента диктатуры пролетариата.
Ленин провозглашает тут начало новой эпохи мирового
пролетарского движения. Какое имеет значение, что на¬
ступление ее видят лишь одиночки? «Мы окружены со
всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти
под их огнем. Мы соединились по свободно принятому ре¬
шению именно для того, чтобы бороться с врагами и не
оступаться в соседнее болото, обитатели которого с самого
начала порицали нас за то, что мы выделились в
особую группу и выбрали путь борьбы, а не путь при¬
мирения».
И тогда уже было ясно, что рано или поздно он должен
разойтись и с Плехановым. Это случилось спустя четыре
года, казалось бы, из-за второстепенного вопроса — из-за
112
формулировки параграфа, определявшего, кто может и кто
не может быть членом социал-демократической партии.
«Из-за такого пустяка раскол в русской партии?»*—смея¬
лись на Западе. Но речь шла о чистоте организации, о за¬
щите ее от проникновения мелкобуржуазной идеологии,
а это был принципиальный вопрос диктатуры пролетариа¬
та, ничуть не менее важный, чем спор между Горой и
Жирондой (то есть левыми и правыми) в период француз¬
ской революции. Фактически это означало основание боль¬
шевистской партии. «Раскол, так раскол!» — сказал Ле¬
нин и разошелся с Плехановым, Аксельродом, Потресо-
вым, вышел из редакции «Искры» и не поддался даже на
уговоры Бебеля, который хотел избежать раскола. На него
махнули рукой, поставили на нем крест, и старик Плеха¬
нов оказал: «Ленин спел свою песенку». Владимир
Ильич остался один. «Раскольник», «сектант», «догматик»,
«нетерпимый».
Наступает 1905 год. Поп Гапон собирает вокруг себя
огромные толпы простого люда, и со святыми образами они
идут к царскому дворцу, чтобы просить царя об избавле¬
нии от нищеты и голода. Самодержец не принял депута¬
цию рабочих и ответил так, как государи отвечают на овсе
народные движения: он выслал против безоружных людей
войска и казаков. Раздались ружейные залпы, засверкали
казачьи клинки, полилась кровь. Мостовая перед дворцом
покрылась трупами. Ленин, не медля ни минуты, спешит
из-за границы на родину и через Швецию и Финляндию
тайно приезжает в Петербург. Он встает во главе рево¬
люционного движения, организует рабочие боевые группы,
пропагандирует большевизм и в нелегальных газетах «Но-
* Причины раскола в РСДРП изложены неточно (См. «Исто¬
рия Коммунистической партии Советского Союза» в шести томах,
т. I, гл, 6. М., 1964 г.) (прим. ред.).
113
вал жизнь»* и «Свобода»** призывает пролетариат к во¬
оруженному восстанию. Владимир Ильич агитирует в
Москве. В Таммерфорсе (Финляндия) он руководит конфе¬
ренцией большевистской партии. Но революционный подъ¬
ем, несмотря на все старания коммунистов, остановился
на полпути. Все дальнейшие их усилия были задушены.
Ленин вынужден снова уехать за границу.
В 1906 году его можно было увидеть на Стокгольмском
съезде, в 1907 году на Лондонском, в том же году он пере¬
езжает в Финляндию, откуда поддерживает связь с роди¬
ной. Но за границей ему уже не сидится. Он чувствует, что
в России назревают большие события, от которых нельзя
быть вдалеке, что быстро приближается время осуществле¬
ния его плана. Грядущие события притягивают его. Он
вновь возвращается в Россию, чтобы продолжать там свою
работу. Но охранка, напав на его след, переворачивает
вверх дном всю Москву. Ленин снова уезжает на чужбину.
На этот раз всему «здравомыслящему» миру кажется, что
его дело навсегда и неотвратимо проиграно. Столыпинская
реакция праздновала победу^ кучки большевиков таяли,
социал-демократическая партия, смирившись с положени¬
ем, по уши увязла в компромиссах. Что тут способны сде¬
лать подпольная газета «Пролетарий» и маленький журнал
«Социал-демократ», которые издает «неисправимый сек¬
* «Новая жизнь» — первая легальная большевистская газета;
выходила ежедневно с 27 октября (9 ноября) по 3 (16) декабря
1905 г. Нелегально вышел только последний 28-й номер газеты, в
котором была опубликована статья В. И. Ленина «Социализм и
религия» (прим, перев.).
** Автор допускает ошибку. Нелегальной большевистской га¬
зеты «Свобода», в которой бы публиковались статьи Ленина, в
1905 г. не издавалось. Под названием «Свобода» в 1901 — 1903 гг.
издавался журнал группы «социалистов-революционеров», воз¬
главляемой Л. Надеждиным (Е. О. Зеленским). В этом журнале
Ленин ничего не печатал (прим. перев.).
114
тант»? Какое значение может иметь в этой безнадежной
ситуации его книга «Критические заметки об одной реак¬
ционной философии»*, где он выступает против членов
партии, отклоняющихся от марксистской идеологии? Оста¬
ется лишь пожать плечами! И парижский сатирический
журнал меньшевистской эмигрантской интеллигенции на¬
значает премию тому, кто, кроме Ленина и его двух товари¬
щей, найдет хотя бы еще одного большевика. Но Ленин
спокоен. Он более чем уверен в правоте своего дела. Рево¬
люция девятьсот пятого года была уже не простой прогул¬
кой рабочих по улицам, а первым вооруженным восстани¬
ем, к которому Ленин столько лет призывал. Реакции уго¬
тована гибель, а нынешнее затишье лишь связующее
звено между двумя революцияаш.
В 1911 году Ленин издает первую подлинно пролетар¬
скую газету «Звезда»**. В 1912 году он на конференции в
Праге. Там опять объявилась кучка большевиков и поста¬
новила, что необходимо попытаться прорвать ряды контр¬
революции. Ленин уезжает в Краков, чтобы оттуда руково¬
дить осуществлением этого плана. Несколько раньше в Пе¬
тербурге начинает выходить газета «Правда», которая с
первого номера призывает к вооруженному восстанию.
Газету запрещают, члены редакции арестованы, но «Прав¬
да» продолжает печататься подпольно. Ленин через
границу редактирует ее, и Краков становится центром рево¬
люционеров, которые приезжают из России посоветовать¬
ся с Ильичем. Работа ведется лихорадочно. Ситуация бла¬
гоприятная. С 1911 года***, ознаменованного неожидан¬
ным подъемом русской промышленности, рабочий класс,
* Подзаголовок книги Ленина «Материализм и эмпириокри¬
тицизм» (1909) (прим. ред.),
** Первый номер «Звезды» вышел 16 (29) декабря 1910 г.
(прим. ред.).
*** Правильно — с 1910 г. (прим. ред).
115
приведенный в замешательство неудачей пятого года,
вновь приходит в движение. Ширится волна стачек, во
всех концах империи загораются огни и огоньки, проле¬
тариат опять устраивает сходки, опять активизируется.
В t913 году* происходит кровопролитие на сибирской ре¬
ке Лене. В начале 1914 года кажется, что события назре¬
ли. Во время визита французского президента Пуанкаре в
Петербурге возводятся баррикады. Сражаются и в Баку.
В июле 1914 года в Сараеве убиты наследник австрий¬
ского престола Фердинанд д’Эсте и его жена, а через не¬
сколько дней вспыхнула война**. Она застигла Ленина в
пограничной галицийской деревне. Он был арестован авст¬
рийскими властями, доставлен в Вену*** и четырнадцать
дней находился в заключении. Только после вмешательст¬
ва социал-демократического лидера Виктора Адлера ему
разрешили уехать в Швейцарию. Ленину ясно, что озна¬
чает мировой пожар для недавно созданной партии боль¬
шевиков. Еще за семь лет до этого на Штутгартском кон¬
грессе после долгих дебатов и смягчающих поправок была
принята резолюция Ленина и Розы Люксембург, согласно
которой в случае войны партия обязана начать революцию.
Подобное же решение принял Базельский конгресс. Те¬
перь пришло, время перейти от слов к делу! Но революция
осталась на бумаге штутгартской и базельской резолю¬
ций. Ни одна рука не шевельнулась. Немецкая социал-де¬
мократия совершила предательство и в огромном боль¬
шинстве выступила в поддержку императора Вильгельма.
Ленин не хотел этому верить. Считал, что номер берлин¬
ского «Vorwarts», в котором он прочел это сообщение,
* Правильно — 4 (17) апреля 1912 г. (прим, ред.).
** Наследник австро-венгерского престола был убит 15 (28)
июня; спустя месяц Австро-Венгрия начала военные действия
против Сербии (прим. ред.).
*** Неточно (прим. ред.).
116
подделан немецким правительством, но когда пришло
подтверждение, сказал просто и определенно: «Второй
Интернационал мертв». Мировая война стала реально¬
стью. Европа была охвачена пламенем.
Но война имеет и свои выгоды. Миллионы пролетари¬
ев, разбросанных вчера по фабрикам, мастерским, поме¬
стьям и деревенским лачугам, теперь были собраны вме¬
сте и получили оружие. Настал момент, когда они могли
разрушить дряхлую тюрьму, взять свою судьбу в собствен¬
ные руки и построить новый мир. В этом духе издает Ле¬
нин в Швейцарии газету «Социал-демократ» и журнал
«Большевик»*, во имя этого призывает вместе с крайней
левой на Циммервальдской конференции к превращению
войны империалистической в войну гражданскую. Требо¬
вание, которым он приводит в смятение не только бур¬
жуазию, по и социалистических политиков и профсоюзных
боссов.
В феврале 1917 года был свергнут царь. Уже в марте**
Ленин в России. «Он проехал через Германию в запломби¬
рованном вагоне!» —неистовствовала печать Антанты. Де¬
ло в том, что правительство Керенского*** в качестве од¬
ного из своих первых шагов разрешило всем политическим
эмигрантам вернуться на родину. Однако эта амнистия не
распространялась на большевиков. Керенский позаботился,
чтобы Антанта не пропустила опасных революционеров.
Тогда коммунисты обратились к немецкому правительст¬
ву с просьбой, чтобы оно разрешило ям проехать по тер¬
ритории Германии, и обещали, что взамен постараются
содействовать тому, чтобы некоторых немецких пленных
* Правильно — «Коммунист» (прим. ред.).
** Ленин приехал в Россию 3 апреля 1917 г. (прим. ред.),
*** Неточность: Керенский в тот период занимал во Времен¬
ном правительстве пост министра юстиции (прим. ред.).
117
отпустили на родину* Хотя правительство Вильгельма не
дало себя обмануть этим обещанием, но, веря в способ¬
ность пограничных столбов возвращать идеи туда, откуда
они пришли, оно решило, что было бы даже хорошо, если
бы большевикам удалось вызвать в России социальную ре¬
волюцию. И пропустило их. Вагон вовсе не запломби¬
ровали. Его только охраняли солдаты, потому что Ленин и
его друзья обязались не выходить на немецкую террито¬
рию: там они Вильгельму были не нужны.
Ленин приезжает в Россию. Момент, о котором он всю
жизнь мечтал, стремительно приближался. Владимир
Ильич целиком отдается лихорадочной работе. Падение
романовской колокольни, по его мнению, только первый
небольшой шаг вперед; теперь очередь за рабочими, ко¬
торые своими молотами должны разрушить до основания
всю насквозь прогнившую постройку! События разверты¬
ваются со скоростью несущегося на всех парах локомоти¬
ва (Ленин очень любил сравнивать с ним революцию).
В июле происходят кровавые столкновения в Петрограде.
Центральный Комитет большевистской партии обсуждает
вопрос о целесообразности захвата власти. «Нет! Еще не
время,— говорит Ленин. — Армия продолжает верить Ке¬
ренскому и разобьет питерских рабочих». Армия действи¬
тельно подавляет волнения, и Ленин вынужден исчезнуть
из Петрограда. Пока полиция лихорадочно ищет его по го¬
роду, Владимир Ильич скрывается в 'шалаше на одной из
пригородных станций Петрограда и пишет книгу «Госу¬
дарство и революция». Однажды он здесь чуть не сгорел.
По соседству возник пожар, к месту происшествия сбежа¬
лись люди, а Ленин не решался выбраться из своего тай¬
ника. Позже он нелегально живет в семье рабочего в ок¬
рестностях Петрограда. Затем уезжает в Финляндию.
Это было время наибольшего разгула буржуазных стра¬
стей. Вожди рабочих подвергались арестам, пролетарские
118
организации разгонялись, в Москве устраивались контр¬
революционно-шовинистические демонстрации и погромы.
Однако после июльских дней обстановка быстро меняется.
Рабочий класс горит нетерпением. Он хочет, чтобы его ве¬
ли на баррикады. Но начинается корниловщина. Бывшие
царские генералы наступают на Петроград. Крупная бур¬
жуазия призывает немцев ввести свои войска в страну и '
спасти ее от социалистической опасности; мелкая .буржуа¬
зия, которая одинаково боится и царя и немцев, находится
в полной растерянности. В корниловс-ком заговоре заме¬
шан и Керенский. Корниловщина оказалась высшей точ¬
кой подъема антирабочей агитации.
Долгожданный момент настал. «Сейчас или никогда!
Немедленно берите власть в свои руки, иначе будет позд¬
но!» — обращается Ленин из Финляндии к рабочим Петро¬
града. А Центральному Комитету большевистской партии
он пишет: «Всю работу сосредоточьте на заводах! Куйте
железо, пока горячо! Окружите Александринку, разгони¬
те весь этот контрреволюционный сброд и захватите
власть!» В Александрийском театре заседало Демократи¬
ческое совещание.
Тем не менее Центральный Комитет колеблется и бо¬
ится принять решение. Ему кажется, что меньшевики и
эсеры еще слишком сильны.^ А медлить нельзя! Дорога
каждая минута. Ленин садится в поезд и едет в Петро¬
град. Его можно видеть всюду. Он произносит большие ре¬
чи на массовых митингах, до изнеможения работает в ЦК
партии, в редакции, в революционном штабе. Каждый день
он ночует у разных товарищей, порой не спит вовсе. Хо¬
дит переодетый и носит парик. Керенский издает приказ
о его немедленном аресте. Но Керенский упустил время.
Рабочий класс «штурмует небо» и захватывает власть в
свои руки. Возможно, что через месяц упустили бы вре¬
мя пролетариат и Ленин.
119
И вот Владимир Ильич выступает со сцены московско¬
го Большого театра.
Он напоминает массам о необходимости организации
труда, и его спокойные выразительные слова, его категори¬
ческие жесты говорят: так, так и так! Речь его убеди¬
тельна; ничто ей так не чуждо, как лесть; это язык эле¬
ментарнейших истин и опыта. Он не терпит фразерства.
Революции не оставляют не проверенной ни одной «фра¬
зы», и в этом одна из самых прекрасных их особенностей...
И массы слушают Ленина. Кажется, что перед тобой
огромный бронзовый барельеф застывших в неподвижно¬
сти голов и бюстов. Тысячи взглядов, устремленных из
партеров, балконов и лож, скрещиваются в одной точке,
и эта точка —рот Ильича. На губах у всех застыла одина¬
ковая улыбка, тихая, едва «заметная, пежная улыбка вели¬
кой любви. Ведь Ленин — плоть от плоти и кровь от кро¬
ви этих масс, и уста его ни разу не произнесли слова, ко¬
торое одновременно не было бы их словом. Он прекрасней¬
шее подтверждение их силы.
«Ильич» — называют они его просто. «За выздоровле¬
ние доброго человека Владимира Ильича!» — с этими сло¬
вами после покушения Розы Каплан бедная набожная
женщина поставила за него свечу в православной церк¬
ви. «Отец наш и освободитель!» —приветствовала его деле¬
гация воз!вращавшихся с фронта мужиков. Но Ленин
рассмеялся своим искренним, идущим от сердца и таким
человеческим смехом: «Я вас освободил? Да ведь вы же
только что с фронта!»
Владимир ИлыЛ выступает в пурпурно-золотом теат¬
ре, и его жесты говорят: так, так и так! Да, это зодчий! Он
весь в этих движениях! Он строит новый город по плану
столь смелому, что в осуществление его никто не верил,
и строит его не в пустыне, а на грудах развалин,, где все
перемешалось и спеклось, все превратилось в путаницу и
120
хаос. «Сначала одно, потом-другое, затем третье!» Сейчас
расчищается пространство для фундамента, и, если в эту
минуту кто-нибудь заговорит о куполах и сводах, гони¬
те его прочь! И если кто-либо станет надоедать вам сво¬
ими сомнениями относительно прочности будущих устоев,
дайте ему хорошенького пинка, нам некоща терять на него
время. А если некто вознамерится вредить нашей работе,
повесьте его на траверзе, торчащем из руин. Все во имя
нашего дела, ибо мы строим новый мир! Владимир Ильич
никогда не говорит «я», всегда «мы», то есть «мы, комму¬
нисты». Таковы его зодческие жесты. Если он пишет что-
либо, то называет написанное тезисами. Фразы, вышедшие
из-под его пера, так же просты, как произнесенные вслух.
Они полны фактов, цифр, выводов и вытекают из пря¬
мых потребностей цела: во-первых, во-вторых, в-третьих...
Когда историки спустя десятилетия будут изучать истоки
русской революции, когда живые сейчас понятия «класс»,
«пролетариат», «капитализм», «диктатура», «власть рабо¬
чих и крестьянских Советов» станут стершимися клише,
слог Ленина, возможно, будет казаться слишком строгим.
Но в нем заключена огненная страстность, поразительная
сила деяния, и мы, современники, чувствуем, как каждая
фраза полыхает пламенем.
Прежде всего убедить большинство народа в правиль¬
ности наших методов! Потом захватить политическую
власть! Затем приступить к строительству нового! Это
главные этапы плана. И Владимир Ильич со своими еди¬
номышленниками осуществляет его. Он одновременно ве¬
ликий теоретик и практик. Прочной основой практики дол¬
жна быть теория, а теория имеет ценность постольку, по¬
скольку ею можно руководствоваться в практической ра¬
боте. «Да, вы были бы правы, — говорит он кабинетным
марксистам, когда они недовольны тем или другим и
вносят более принципиальные и радикальные проекты, —
121
вы были бы правы, если бы жили на луне. Но мы живем
на земле и в России». А когда они поднимают слишком
большой шум, он садится, пишет книгу «Детская болезнь
«левизны» в коммунизме» и безжалостно пропесочивает
своих друзей и помощников. Строить на бумаге нельзя.
Строить нужно на реальной, материальной почве, которую
мы обязаны исследовать и знать. В то время, когда Ленин
считал необходимым заключить Брест-Литовский мир, ис¬
полнительные комитеты выступили против окончания вой¬
ны с Германией, и центральные органы были этим очень
обеспокоены. Но Ленин сказал; «Вы пойдете на войну с
исполкомами? Нет, с мужиками и фабричными рабочими!
Поезжайте на фронт и увидите, какое там настроение! По¬
чему люди бегут с фронта, если они хотят сражаться?»
Теперь Ленин строит. А в то время как он стоит над
фундаментом, заложенным посреди человеческого мура¬
вейника, вокруг строительной площадки стреляют из пу¬
леметов, на границах ее растет гора трупов, потоки крови
стекаются в озера, а внутри кольца действуют чрезвычай¬
ные суды, и люди умирают от голода и эпидемий. Ленин
все это может лишь принимать во внимание и поступать
соответственным образом. Но заниматься подробностями
он не может. Защита безопасности входит в план, она бы¬
ла заранее предусмотрена, и каждый из его соратников
и сам он постоянно должны держать у ноги винтовку.
Организация и дисциплина — решающие условия успеха.
Без них нельзя завершить ни одного великого начинания.
Бывало ли, чтобы кто-нибудь из рабочих отказывался
выполнять свои обязанности? «Я предам вас суду партии.
Мы вас расстреляем. Приказываю вам продолжать свою
работу и не мешать моей». Эти слова он сказал команду¬
ющему петроградским гарнизоном, собравшемуся сложить
полномочия в самый опасный момент октябрьских дней,
когда Петроград был окружен врагом.
122
Теперь партия поручила ему воздать честь памяти
Свердлова.
И он выполняет это задание. Это был один из лучших
и надежнейших строителей в то время, когда мы осущест¬
вляли такой-то и такой-то пункт созидательного плана. Он
оказал партии неоценимые услуги, о которых рабочий
класс будет помнить, и еще сегодня он может служить нам
примером. Но сейчас мы продвинулись значительно даль¬
ше, и нужно говорить о совсем других вещах. И Ленин
говорит о замыслах Антанты, об английских и американ¬
ских капиталистах, о буржуазии Запада, о событиях в Гер¬
мании. «Никто из наших врагов не знает, чего он хочет.
Мы — знаем», — говорит он.
И это так. Владимир Ильич знает, чего он хочет, всег¬
да знал, и в этом — огромная сила его и коммунизма.
Значительная часть работы, требующей нечеловеческого
напряжения, уже сделана. Первые два этапа — привлече¬
ние на свою сторону большинства и завоевание политиче¬
ской власти — уже пройдены и отошли в область истории;
последний этап на три четверти завершен. Недалеко
то время, когда в золотой полдень засверкает на земле
новый город, законченный и прочный. И то, что будет
построено, никто уже не сможет разрушить. Никто на
свете!
Владимир Ильич кончил свою речь и уходит *со сце¬
ны. Взоры всех любовно провожают его до кулис.
„ И оцепеневшая во время его выступления толпа снова
охвачена прибоем повседневной жизни. Зрительный зал
волнуется и приходит в движение.
Выступают другие ораторы, они тоже говорят о покой¬
ном. Якове Михайловиче Свердлове. Потом место для ор¬
кестра заполняют музыканты, очевидно те же, которые иг¬
рали здесь три года назад штабным офицерам, статским
генералам и богатым купцам. Начинается концерт.
123
Исполняют «Девятую симфонию»,произведения Римского-
Корсакова и Чайковского.
Концерт оканчивается пением «Интернационала». Все
встают, шапки, и папахи, которые до сих пор оставались
на головах, сняты, и в московском Большом театре, в пур-
йурно-золотом театре с пятью ярусами и просторной цар¬
ской ложей, тысячеголовая толпа рабочих, крестьян и сол¬
дат единым могучим хором подхватывают строфы «Ин¬
тернационала».
Это есть наш последний
И решительный бой..:
Западноевропейский пролетариат пока еще поет: «Это
будет последний и решительный бой». Всего три года на¬
зад и здесь так пели.
Бще два небольших
воспоминания о Ленине
За время своего девятимесячного пребывания в Стране
Советов я несколько раз видел и слышал товарища Ле¬
нина.
Второй конгресс III Интернационала, на котором мне
посчастливилось присутствовать, открылся в Москве. За¬
тем он продолжал свою работу в Петрограде. От этого кон¬
гресса у меня сохранилось одно дорогое воспоминание —
о Ленине, великом деятеле, навсегда оставшемся простым
и человечным.
Когда члены Исполнительного комитета партии заня¬
ли свои места в президиуме, на сцену вышел и товарищ
Ленин. Он обвел взглядом огромный зал собрания, потом
124
почему-то вдруг опустился в партер и направился вверх
по проходу амфитеатра. Все оборачивались й не сводили
с него глаз. Где-то в задних рядах сидел старый друг Ле¬
нина, ослепший питерский рабочий и революционер Шел-
гунов. Это один из самых старых друзей Владимира Ильи¬
ча, оставшихся еще в живых. Он работал вместе 6- Лени¬
ным в подпольных кружках, принимал участие в боль¬
шинстве проводившихся тогда политических кампаний,
распространял листовки, был в 1895 году в числе первых
членов «Союза борьбы», а когда ib 1900 году под редакци¬
ей Ленина начала выходить «Искра», Шелгунов, работав¬
ший в ту пору на электростанции близ Баку, стал ревно¬
стным распространителем газеты. Он принял участие в
Октябрьской революции, но дождался ее уже слепым.
Когда Ленин подходил к его креслу, ослепшего боль¬
шевика предупредили об этом. Шелгунов встал, сделал
два шага навстречу Владимиру Ильичу, и оба борца креп¬
ко расцеловались.
Вот и все. Мне кажется, что они не сказали друг дру¬
гу ни слова. И все же их встреча была прекрасна своей
яркой человечностью. Потом Ленин вернулся на Сцену,
и вскоре заседание началось.
О Владимире Ильиче у меня осталось еще одно внешне
незначительное, но приятное личное воспоминание.
Я написал пространную статью о положении в Чехо¬
словакии для большого сборника III Интернационала, из¬
дававшегося на нескольких языках. По-моему, это было
первое обстоятельное сообщение с моей родины. Статья,
написанная по поручению Чешского совета*, помещавше¬
гося на Кудринской улице, очевидно, была направлена
* В Москве, на Садово-Кудринской улице, в первые годы
Советской власти помещался Чехословацкий национальный совет,
организованны# прр Царцоадате иностранных дел (прим. пер ев.),
125
в ЦК партии. Я об этом, впрочем, ничего не знал. Позд¬
нее до меня дошло, что ее читал Ленин. Я был очень удив¬
лен, найдя свою статью целиком напечатанной в сборнике
Интернационала. Так Ленин узнал о моем существовании.
В конце весны из Чехословакии прибыла делегация
чешских коммунистов, возглавлявшаяся товарищем Шме-
ралем. Вскоре он был приглашен к Ленину. В книге Шме-
раля «Правда о Советской России» под датой — пятница,
21 мая — имеется только следующая запись: «Сегодня ве¬
чером был у. Ленина на его квартире в Кремле». И ни сло¬
ва больше, хотя остальные главы этой книги весьма об¬
стоятельны. О чем Ленин разговаривал с товарищем Шме-
ралем, так и осталось неизвестным. Но об одной подроб¬
ности Шмералю все-таки пришлось рассказать мне.
— Как нравится вашему товарищу в Советской Рос¬
сии? — опросил Ленин. — Жалуется он на что-нибудь?
— Ну, он, разумеется, восхищен Страной Советов, —
отвечал Шмераль.
Но потом, вспомнив о чем-то, добавил:
— Только никак не может достать спичек.
Ленин улыбнулся шутке, опустил руку в карман и вы¬
нул спичечный коробок:
— Вот ему от меня.
Ленинский коробок, конечно уже пустой, я хранил не¬
которое время в ящике своего письменного стола. В ту по¬
ру в Москве действительно была большая нехватка спи¬
чек, и нам с пятого этажа Второго дома Советов приходи¬
лось спускаться вниз, где на кухне всегда бурлила горя¬
чая вода, и прикуривать свои папиросы-самокрутки от
пламени плиты.
Коробок. Мертвый деревянный предмет. Но все же это
подарок Ленина. И он был мне очень дорог. Позднее, пе¬
ред самым отъездом из Москвы, я его уничтожил. Теперь,
по правде говоря, не время ддя сецтцментоя.
126
Пан Ярослав Квапил*
Вы прислали мне в Москву письмо, в котором выражае¬
те радость по поводу моего благополучного прибытия в
Россию, высказываете надежду, что я буду беспристраст¬
ным наблюдателем и постараюсь увидеть, «как там се¬
годня обстоят дела во всех сферах искусства и культуры,
каким образом осуществляется приобщение масс к искус¬
ству и как при атом обеспечивается необходимое уваже¬
ние к творческой индивидуальности», и заверяете меня,
что «все полезное» из моего рассказа о России Вы «охот¬
но постараетесь применить в культурной политике на¬
шей республики».
С большим удовольствием расскажу Вам все, что
знаю, только очень боюсь, что Вы ровным счетом ничего
из этого не сможете использовать в Чехословацкой демо¬
кратической республике.
Когда я получил Ваше письмо, я уже знал о Совет¬
ской республике много, а Вы из газеты «Народни листы»
и прочей чешской периодики не могли знать о ней ниче¬
го или узнали еще менее, чем ничего, и потому не Ваша
вина, что Ваше послание напомнило мне письмо старосты
из горной дерепушки, насчитывающей пятьдесят дворов,
своему односельчанину, служащему поваром ще-то в
Нью-Йорке:
«Милый Йозеф! Присматривайся ко всему, что там
делается нового, чтобы потом завести это и у нас». Разу¬
меется, повар Йозеф будет писать о вещах, которые при¬
влекли его внимание: о подземной и надземной электри¬
ческих дорогах, о небоскребах, отелях, великолепных кух¬
нях, кинематографах, бегах и боксерских матчах, а пан
* См. примечание на стр. 19.
127
староста из всего перечисленного самое большее сможет
организовать на храмовый праздник любительское состя¬
зание боксеров и сказать потом, что, как только у. него по¬
явятся время и средства, он и в остальном поднимет свою
сельскую общину до нью-йоркского уровня.
Скажу только следующее: советский Комиссариат
народного просвещения затратил в 1919 году на свои
нужды 17 211 651 944 рубля (длинная цифра, не правда
ли?), а за первое полугодие 1920 года — уже более 100
миллиардов рублей. Как я слышал, бюджетные ассигно¬
вания на вторую половину 1920 года будут в несколько
раз больше. И это лишь часть денег, которые в России
расходуются на просвещение и культуру, поскольку ор¬
ганизационная перестройка не везде доведена до конца и
в работе учреждений по сей день немало параллелизма.
Так, значительную часть функций Комиссариата народ¬
ного просвещения до сих пор осуществляют профсоюзные
организации, которые через сеть библиотек, клубов
и т. д. добираются из центра до самой отдаленной про¬
винциальной фабрички. Учебный отдел Красной Армии
работает в войсках. И обе эти организации, то есть проф¬
союзы и так называемое ГУВУЗ, имеют собственные,
почти неограниченные средства, не включенные в упомя¬
нутые выше сто миллиардов.
Как Вы, пан Ярослав Квапил, собираетесь поставить
это дело в «нашей республике»? Хотя я уверен, что и у
«нас» государство .будет когда-нибудь иметь достаточно
средств на культуру и народное образование, но в демо¬
кратической республике, а тем более в политически пора¬
бощенной, экономически эксплуатируемой колонии Антан¬
ты, какой мы стали за последние два года, из этого ни¬
чего не получится. Сначала нужно выгнать всех крупных
помещиков из их имений и замков и, невзирая на крик
о грабеже священной собственности, сделать'их поместья
128
всенародным достоянием; нужно национализировать
банки, не обращая внимания на то, что пан Прейсс*
и пан Рашин** начнут бить в набат и вопить о
подрыве основ чешской национальной экономики; нуж¬
но превратить в государственную собственность все руд¬
ники и заводы независимо от того, находятся ли их
акции в руках отечественных или чужеземных живодеров,
и пуоцдй себе чешские капиталисты бесятся до изнемо¬
жения, а империалисты Антанты грозят войной л бойко¬
том, интригуют и подстрекают до тех пор, пока собствен¬
ный пролетариат не заткнет им глотку; то же самое не¬
обходимо сделать со всеми финансовыми институтами и
торговлей, со складами, дворцами, доходными домами,
виллами, частными галереями и неиспользующим-ися биб¬
лиотеками. И не только это. Придется взять по отдель¬
ности каждого разбогатевшего в годы войны дельца и спе¬
кулянта за горло (если дело пойдет по-хорошему, то в
переносном смысле, а нет — так и в прямом) и трясти
его до тех пор, пока из него не высыплется последняя за¬
прятанная тысячедолларовая бумажка или золотая двад¬
цатикроновая монета; придется в час ночи ворваться в
спальню каждой разбогатевшей владелицы мя^ой, каж¬
дой лавочницы или содержательницы публичного дома и
обшаривать ночные столики, белье и складки занавесей
(если дело пойдет по-хорошему, то в переносном смысле,
а нет — так и в прямом) до тех лор, пока не отыщется
последний украденный ими бриллиант. Или Вы уже забы¬
ли об опустошенных квартирах мелких чиновников, о
пустых жилищах рабочих, которым во время войны тоже
* Прейсс Ярослав (1870—1945) — крупнейший чешский бан¬
кир (прим. перев.).
** Рашин Алоис (1867—1923)—чехословацкий министр финан¬
сов (прим. перев.).
5—6745 129
нужно было что-то есть, а втридорога продающаяся про¬
визия была только у спекулянтов; забыли о вереницах
плачущих женщин, пешком направлявшихся в. деревцю,
где кулаки требовали за кошелку картошки перстень или
детскую перинку, а за несколько горстей мучной пыли,
выметенной из мукомольни, последнюю хорошую рубаху,
или, может, Вы считаете нажитое таким образом богатст¬
во тоже священным? Когда и мы наберемся решимости
экспроприировать награбленное имущество, тогда и в
«нашей» республике будет достаточно средств на культуру.
Но только Вы, пан Ярослав Квапил, никогда не ре¬
шитесь на меры столь болезненные, неприятные и даже
неэстетичные! И все же иначе дело никак не пойдет!
И все же это должно свершиться! Было бы прекрасно, если
бы люди добровольно и полюбовно отказывались от сво¬
их привилегий и богатств. Но сего можно ожидать лишь
от отдельных людей доброй воли, и еще никто не изобрел
средства, как принудить к зтому и остальных без мораль¬
ного и реального насилия со стороны неполноправных и
бедных. А сделать это необходимо и в интересах культу¬
ры!1 Что демократическим путем тут ничего не добьешься,
доказал йэлее чем столетний опыт Америки, пятиде-
сятилетчЖ — Франции, двухлетний — Чехословакии,
в чем и Вы, .пан Ярослав Квапил, несомненно, убеди¬
лись.
Когда я разговаривал с Вами вскоре после октября
1918 года*, Вы былй исполнены надежд на будущее и
планов культурных преобразований. Вы весьма влиятель¬
ный человек в министерстве просвещения, начальник от¬
дела или нечто в этом роде, так скажите же мне: осу¬
ществили ли Вы хоть одно из своих намерений? Нет! По¬
* 28 октября 1918 г. была провозглашена Чехословацкая рес¬
публика (прим. перев.)л
13Q
чему же нет? Пан министр финансов не дал Вам на это
денег, не так ли?! В демократической республике нет
средств на культуру. Всю экономию там поглощают бир¬
жевики, спекулянты зерном и военные поставщики. Вы
этого не знали? Пан министр финансов ничего не даст
Вам и в будущем, и Вы ничего не получите, пока и у
нас дело не дойдет до тех же самых болезненных* непри¬
ятных и неэстетичных мер. Только Вы, как мне кажется,
скорее отбросите всякое искусство, культуру, необходимое
уважение к творческой индивидуальности и все осталь¬
ные столь же красивые вещи, о которых Вы пишете мне
в своем письме, чем допустите это. А я — нет.
Впрочем, хотя это, как я уже сказал, и не имеет прак¬
тического значения, но то, что мне известно, я расскажу
Вам. О народном образовании, о котором Вы спрашиваете,
о постановке школьного дела, об уникальном учебном
заведении, носящем название Рабочий университет, я на¬
пишу отдельную статью, которую Вы, если заинтересуе¬
тесь ею, сможете прочесть позднее. Вы спрашиваете, что
делается во всех областях искусства. Большую часть
своей жизни Вы посвятили театру. Поэтому начну, пожа¬
луй, с нескольких слов о театре.
Прошу Вас, не верьте сказкам наших журналистов,
будто «Дёшний театр пребывает в запустении и упадке.
Не верьте и тому, что первый трагик получает тут столь¬
ко же, сколько билетер — и потому каждый хочет быть
билетером и никто — трагиком. Все московские театры
работают, все ежедневно переполнены, и билеты нужно
доставать задолго до спектакля. Художественный театр
так же великолепен, как прежде (это те знаменитые мо¬
сквичи, которыми несколько лет назад восхищалась и
Прага); в голос знаменитого Шаляпина влюблены все
барышни (теперь к ним обращаются — «товарищ») точ¬
но так же, как три года назад; постановки «Пиковой
5* 131
дамы» Чайковского и «Садко» Римского-Корсакова.в Боль¬
шом театре надолго останутся недостижимыми образца¬
ми, а московский балет (Вы ведь внаете, как любят рус¬
ские балет) ничего не утратил ' от прежней славы и
блеска. На оперетту и кабаре тоже никто не покушался, к
своему сожалению, я обнаружил в программе «Графа
Люксембургского» Легара. Так что и за судьбу- такого
рода искусства не приходится опасаться. Закрыли только
самые пошлые и вульгарные кафе-шантаны, которых
прфкде было в Москве великое множество. Не сомневаюсь,
что по крайней мере в этом негативном мероприятии
Вы с удовольствием пошли бы по стопам русской ре¬
волюции, но и такой малости Вам не позволят, поскольку
шантаны приносят «нашей республике» доход и все про¬
чее должно отступить на второй план.
Что ставят в московских театрах? Разыскиваю старый
театральный вестник с 26 апреля по 2 мая (он издается
всегда на неделю) и выписываю для Вас программу на
27 апреля.
Большой театр: опера Бородина «Князь Игорь»;
Малый театр: Бомарше «Свадьба Фигаро»; Малый опер¬
ный: опера Рубинштейна «Демон»; Художественный
театр (те самые прославленные москвичи): драма Че¬
хова «Дядя Ваня»; Студия Художественного театра:
пьеса Андреева «Младость»; Театр Габима: трагедия
Пинского «Вечный жид»; Камерный театр: пантомима
Деманда «Покрывало Пьеретты»; Театр Корша: трагедия
Мережковского «Царевич Алексей»; Театр К. Незлобина:
«Иудушка», драма по роману Салтыкова-Щедрина «Гос¬
пода Головлевы»; Народный дом имени рабочего Петра
Алексеева: комедия Мольера «Проделки Скапена»; Воль¬
ный театр: мелодрама Джакометти «Гражданская смерть»;
Никитский театр: оперетта «Гейша»; Театр «•Летучая
мышь*; закрытый вечер актеров: кроме того, тут
132
названы еще представления двух цирков. Пожалуй, фран¬
цузскую декадентщину, которую, помнится, ставили и в
пражском Национальном театре и которая именует-
ся «Покрывало Пьеретты», здесь не следовало бы иг¬
рать, революции это подходит как корове седло, но в
целом репертуар очень хороший, не. правда ли?
Вы не найдете тут ни одной заведомо низкопробной
вещи.
Это тоже одно из преимуществ Советской власти.
В шести пражских театрах Вы не увидели бы такой про¬
граммы даже раз в год. Пан Шморанц* должен в первую
очередь угодить своей буржуазной публике; средства Ви¬
ноградского магистрата никак не назовешь неисчерпаемы¬
ми**; пани Швандава*** хочет иметь доход; «Урания» и
«Виноградская опера» тоже вынуждены давать «кассо¬
вые представления», которые привлекают публику, ина¬
че актеры умерли бы с голоду. Но мы опять-таки упер¬
лись в вопрос о деньгах. Как Вы видите из печатного
репертуара московских театров, здесь главным образом от¬
дают предпочтение реалистической драме, в которой рус¬
ские достигли таких вершин. Очевидно, для Вас также
небезынтересно, что здесь ставят даже пьесу контррево¬
люционера Мережковского, бежавшего к полякам. Вспом¬
ните, что делалось во время войны с Д'Аннунцио в Вене,
с Вагнером в Париже или несколько лет назад с Геббелем
у нас? По всей вероятности, именно это Вы и понимали
* Шморанц Густав (1858—1930) — директор пражского Нацио¬
нального театра (прим. перев.).
** На средства магистрата Королевских Виноград, считавших¬
ся тогда самостоятельным городом, существовал городской театр
на Виноградах, имевший драматическую и оперную труппы (прим.
перев.).
*** Владелица пражского театра Шванды (ныне Реалистический
театр имени Зденека Неедлы) (прим. перев.).
133
под «необходимым уважением к творческой индивидуаль¬
ности»? Возможно, Вам недостает здесь революционных
пьес. И мне тоже. Но мы с Вами оба знаем, что драмати¬
ческим искусством нельзя командовать и, может быть,
пройдут еще десятилетия, прежде чем появится подлин¬
ный драматический гений этой великой эпохи человече¬
ской истории. Но революционная драматургия уже суще¬
ствует, и на сельских и малых городских сценах уже
ставятся новые пьесы. Спрос на новую драматическую
литературу велик, условия для ее создания прекрасные,
нет недостатка и в энтузиазме, так что многие отважно
берутся за перо. Я прочел несколько таких пьес, в боль¬
шинстве своем они тенденциозны и пока не возвыша¬
ются над средним уровнем. Интересна лишь «Мистерия-
буфф» Владимира Маяковского, комедия в стихах, сим¬
волически изображающая пролетарскую революцию. Пьеса
новаторская по стилю, идее и сценическому воплоще¬
нию. Когда-нибудь — понимаете, когда-нибудь уже после
той самой неприятной, но необходимой операции —
можно будет показать ее и у нас. Нынешняя буржуаз¬
ная публика ее не приняла бы, а на малой рабочей
сцене эту вещь не поставишь. Только что изданную исто¬
рическую пьесу А. В. Луначарского «Оливер Кромвель»
я тоже везу домой, и, если у меня в Ревеле не отберет
книгу Антанта-освободительница, в Штеттине — товарищ
Эберт, а в Подмоклях — любимая родина, Вы сможете
ее прочесть. Пока что избытка по-настоящему хорошей
революционной драматической литературы тут еще нет,
но Вы бы не поверили, как революционно в эту эпоху и в
этой обстановке может воздействовать старая литература.
Что таков Максим Горький — само собой разумеется,
ведь в нем — зарождающаяся пролетарская револю¬
ция со всеми ее элементами, с самым дном нищеты, с бун¬
тарством, с разложением буржуазного общества и зре¬
134
лым самосознанием рабочего класса. Что таковы Тол¬
стой, Чехов, Андреев тоже понятно, ведь это вчерашний
день России, который лишь политически отошел в не¬
возвратное прошлое, но и Шекспир и Мольер здесь сов¬
сем иные, чем виденные нами в Европе.
Скажите, что общего у Мольера с революцией? Я ви¬
дел в Москве «Скупого». Наверное, Вы помните сцену,
где жених дочери Гарпагона прячет его деньги и старый
скупец в отчаянии мечется по сцене, оплакивая свои про-
йавшие золотые, помните, как в припадке безумия он
вскакивает, таращит глаза на публику, тычет пальцем в
ярусы: «Ты, ты их у меня украл», — стонет и молит: —
«Верните мне мои золотые! Верните мне мои золотые!»
Это сцена, где комедия на миг превращается в трагедию,
зрителю становится жаль старого ростовщика, и по спи¬
не пробегает холодок. Актер Малого театра исполнял эту
сцену почти так же хорошо, как покойный Мошна*, и уже
с первых его слов я предвкушал собственное удивление
над силой общечеловеческого эгоизма и корыстолюбия.
А московская публика? Эта великолепная несентимен¬
тальная революционная публика, заполнившая царскую
и дворянские ложи, партер и ярусы? Гарпагон оплаки¬
вает свои деньги? Публика рассмеялась самым искренним
смехом, какой я когда-либо слышал. «Верните мне мои
золотые?» — «Ни копейки, старый фараон! Много бы сей¬
час таких нашлось! Много вас бегает по Москве, тех, кто
еще вчера выжимал из нас кровь и пот щ превращал их
в золотые, а сегодня, когда мы отняли нажитые чужим
трудом богатства, заламывает руки, хнычет и молит..,
ох, ох, ох не сосчитаешь, милок, сколько их! Так что
же, все им вернуть?» Театр сотрясается от смеха. Ведь за
♦Мошна Индржих (1837—1911) — выдающийся чешский ак¬
тер (прим. перев.).
135
гарпагоновы золотые были приобретены все те прекрас¬
ные вещи, которые теперь принадлежат нам, ведь это на¬
ши золотые, ты, негодяй, выжал их из нас, а теперь мы
за эти золотые сидим в Малом театре, куда раньше ходили
только цари да богачи. Лопни со злости, старый сквалы¬
га! И меня, приготовившегося увидеть такое изображе¬
ние общечеловеческого порока, от которого мурашки про¬
бегут по коже, что-то заставило перегнуться в поясе и
смеяться так, как я ужо много лет не смеялся.
Таково здесь драматическое искусство, к какому мы
привыкли издавна. Но коллективный дух русской рево¬
люции нашел выражение также в новом театральном ис¬
кусстве. На свободных естественных площадках разы¬
грываются представления, носителями идей и действия в
которых являются уже не индивидуумы, а маосы. Это не¬
что более грандиозное, чем тот тип театрального спектакля,
который на Западе создал Рейнгардт, и нечто совсем
иное, чем наши представления на лоне природы. Одна
такая пьеса называется «К мировой коммуне», и я видел
ее изумительной июльской ночью в Петрограде перед от¬
крытием Второго конгресса III Интернационала. Хочу
описать Вам это зрелище. Представьте себе открытое про¬
странство шириной шагов в шестьсот на Васильевском
острове между Большой и Малой Невой и двумя мостами.
Раньше оно называлось Биржевой площадью, теперь пе¬
реименовано в Площадь театров. Там стоит бывшая бир¬
жа, огромное белое здание, построенное в стиле греческо¬
го храма, фронтон его украшен десятью дорическими
колоннами, к которым во всю ширину здания ведет лест¬
ница ступеней в двадцать. Между двумя центральными
колоннами поставили помост с монументальным троном
(ему отведена особая роль в представлении). В несколь¬
ких сотнях шагов от биржи стоит деревянная трибуна
для делегатов конгресса. На Площади театров сгрудилось
136
около четверти миллиона людей. Час ночи, т. е. десять
часов вечера по солнечному времени, только что наступи¬
ли сумерки, знаменитая петроградская белая ночь, а ско¬
ро уже снова взойдет солнце. Слева из-за широкой глади
Невы мерцает золотой купол Исаакиевского собора, за на¬
шей спиной сотни тысяч раз преданная проклятью Пет¬
ропавловская крепость. И над всем широкий, необъятный
свод вечернего неба.
Раздался пушечный выстрел. На фасад биржи—гре¬
ческого храма — упал слепящий луч прожектора. С обе¬
их сторон колоннады выезжают глашатаи на белых конях
и звуками фанфар возвещают о начале представления.
Откуда-то слышится пение горнов. Невидимый оркестр
не смолкает уже до конца представления. Из-за колонн
появляются короли и усаживаются на троне. За ними
в великолепных парадных мундирах придворные, банков¬
ский и промышленный капитал во фраках (никаких кари¬
катур) , блестящие господа и дамы — все они располага¬
ются у ног своих владык. Строевым шагом проходят ше¬
ренги солдат и полиции, окружая избранное общество
неприступным кордоном. Вот внизу, под лестницей, за¬
бренчали цепи. С обеих сторон площади из вечернего по¬
лумрака к белым ступеням приближаются длинные вере¬
ницы рабочих, темных мужчин с молотами и женщин с
мотыгами на плечах и выстраиваются рядами на нижних
ступенях. Начинается повседневный труд. Согбенные те¬
ла, руки вздымаются вверх. Молоты звенят металлически¬
ми ударами, точно бьют в медь колоколов. Минутами слы¬
шится бряцанье цепей. Те, наверху, ярко освещенные, тан¬
цуют «Венский вальс» Штрауса. Образуется треугольник,
в основании которого труд. На вершине — роскошь. Но
вдруг в одной из групп внизу что-то заволновалось. Над
черной массой возникает белое полотнище с заголовком
«Коммунистический манифест»: «Пролетариям нечего
137
терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир!»,
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Однако на при¬
зыв никто не откликается, и плакат напрасно путешест¬
вует по рядам рабочих. Его подхватывает лишь горстка
французов. Они вклиниваются с ним в толпу, но толпа
рассеивается, тает, и наверху остается лишь вершина
треугольника, окруженная войском. А кучка коммунаров
внизу продолжаем стоять. В центре ее появляется красное
знамя. Коммунары атакуют лестницу. Первые ряды па¬
дают под выстрелами солдат, но атакующие устремляются
через них вперед. Буржуазия и короли бегут. Черная
группа оказывается на острие треугольника и сбрасыва¬
ет трон. Наступает эпоха Парижской Коммуны. Весело
звучит «Карманьола», и коммунары танцуют под красным
знаменем. Буржуазия исчезла со сцены, но не капиту¬
лировала. Из одного угла колоннады вниз по ступеням
обегает полукругом цепочка французских, из другого уг¬
ла — прусских солдат, они соединяются и неожиданной
атакой пытаются овладеть вершиной. Наверху строят бар¬
рикады. С обеих сторон стреляют. Силы неравны, и Ком¬
муна терпит поражение. В центре лестницы последняя
группка связанных черных коммунаров скошена ружей¬
ным залпом. Но красное знамя укрыто и сохранено для
будущего. Вот под лестницей вспыхнули два костра, и
два облака черного смолистого дыма поднимаются вверх,
огромные тучи дыма обволакивают сцепу темной вуалью,
сквозь которую лишь смутно видны белые фигуры женщин,
оплакивающих мертвых. Рыдает траурный марш Шо¬
пена...
Не стану рисовать подробности. Вы, пан Квапил, ста¬
рый театральный деятель и понимаете, о чем идет речь.
Перечислю лишь основные вехи развития действия. Реак¬
ция победила. Ярко освещенные вновь сидят на тронах,
а темные внизу сгибаются под еще более тяжким бреме¬
138
нем. Основан II Интернационал, и шеренга пухлых гос¬
под (они несколько карикатурны) с желтым флагом, ог¬
ромными связками большущих книг и пачками газет са¬
дится на лестницу и погружается в чтение, образуя новую
преграду между правящими и угнетенными. А наверху
уже начинает создаваться новое европейское равновесие
сил, появляются флаги Антанты и центральных держав,
звучат гимны, в том числе и наш разлюбезный, блажен¬
ной памяти «Сохрани нам, господи!»*. Напряженность
между флагами и гимнами возрастает, приближается
мировая война. Происходят первые столкновения. На
свободном пространстве перед сценой дважды рдну-
лись друг против друга и промчались на полном скаку
сквозь строй противника отряды казаков и прусских
улан со вскинутыми наперевес копьями. Внизу растут
толпы пролетариев, вздымаются кулаки, слышатся проте¬
стующие выкрики. Опять появляется красное знамя Па¬
рижской Коммуны, плывет над толпой, и кучка рабочих
несет его наверх вождям II Интернационала. Но те слиш¬
ком заняты своими газетами. Кучка рабочих расстреля¬
на полицией, знамя сломано и брошено на землю. На пле¬
чи черной толпы внизу вскарабкивается человек с новым ,
знаменем и бросает в негодующую массу людей мятежные
слова. Раздается выстрел, и человек (мы узнаем в нем Жо¬
реса) падает. Буржуазия грозит врагу смертью и прослав¬
ляет войну. Лидеры II Интернационала минуту колеблют¬
ся, затем каждый из них берет национальный флажок и
направляется агитировать среди пролетариата. Жандармы
разгоняют рабочих в обе стороны. Война неистовствует.
Толпы плачущих женщин. Длинные вереницы уходящих
на фронт солдат. Носилки с первыми ранеными. Кучки
инвалидов. И вот начало революции. Под оглушительную
♦ Гимн австро-венгерской монархии (прим. перев.).
139
винтовочную пальбу через площадь молнией проносятся
грузовики с матросами, над головами которых реют крас¬
ные флаги. Пролетариат опрокидывает царский трон. При¬
нимается за строительство нового мира. Потом контрре-^
волюция, возглавляемая юнкерами. Окончательное из¬
гнание буржуазии. Раздается вопль буржуазии всего мира,
высокий, протяжный, словно бы вырвавшийся из сотен
корабельных сирен. Советская власть занята созидатель¬
ным трудом, а старый мир тем временем рушится. На
берегах Невы пылают пожары, раздаются взрывы, огром¬
ные столбы дыма затягивают реку. Когда дым рассеивает¬
ся, вспыхивает светящаяся надпись: «Да здравствует
III Интернационал!» Все кончается апофеозом. Из выся¬
щихся над Площадью театров могучих мраморных коловгн,
украшенных корабельными рострами и прославлявших не¬
когда торговлю, рвется к небу яркое пламя. Над Невой
рассыпается фейерверк, и тысячи красных звезд, госу¬
дарственных знаков РСФСР, загораются над толпами зри¬
телей. Торжественно звучит «Интернационал». Четверть
миллиона зрителей и актеры на сцене стали единой мас¬
сой, среди которой дефилируют победоносные советские
войска. Четыре часа утра (по солнечному времени час
ночи), уже светает.
— Не хотите ли Вы, пан Ярослав Квадшл, применить этот
опыт «в культурной политике нашей республики»? Я не
говорю о его грандиозности и великолепии и не утверж¬
даю также, что «К мировой коммуне» — чудо искусства,
но я имею в виду дух этого зрелища. Чешская буржуазия
убила бы Вас. И Вы, конечно, представляете себе, сколько
цветовых пятен, сколько форм и групп можно гармонич¬
но расположить на большой плоскости белой лестницы,
какого эффекта можно добиться здесь с помощью све¬
та, которым Вы, будучи режиссером Национального
театра, так любили играть, какое впечатление произ¬
140
водят три тысячи вздернутых к небу рук и выкрик из
четырех тысяч глоток. Такой режиссерской радости Вы у
нас не дождетесь. Самое большее, на что нас хватит, —
это «Шаги»*. В спектакле, описанном мною, участвуют
четыре тысячи актеров, не считая войск, которых значи¬
тельно больше. Постановка осуществлена совместными
усилиями ряда мастеров сцены, музыкантов и художни¬
ков. Может быть, Вы усматриваете в этом посягательство
на «необходимое уважение к творческой индивидуально¬
сти»? Я — ни в малейшей степени. Каждый из этих худож¬
ников может творить сам для себя, как ему угодно, в
коллективе он должен подчиниться интересам общего де¬
ла и единому плану.
Но коллективный дух художественно проявляется и в
меньших масштабах. Энергично и со значительным успе¬
хом культивируется не только хоровое пение, но и хоро¬
вая декламация. Это уже нечто новое. Отдаленно это на¬
поминает античный хор, средневековые религиозные пес¬
нопения или современную ораторию. * Представьте себе
хор из мужчин и женщин, в котором голоса распределе¬
ны как при пении «а капелла», возьмите хотя бы «Ма-
рычку Магдонову» Безруча** — и сразу же все поймете.
Великолепно оттачивая каждое слово и каждую строку,
с большой музыкальностью хор декламирует в унисон.
Затем читают лишь несколько мужских голосов или вся
* «Шаги» — пьеса Ярослава Науманна, в которой символиче¬
ски отображено значение буржуазного спортивного сокольского
движения в борьбе чехов против Австро-Венгрии; представление,
в котором участвовали легионеры, состоялось на лоне природы
в пражском пригородном парке «Шарка» в сентябре .1919 г.
(прим. перев.).
** «Марычка Магдонова» — известное стихотворение чешского
революционно-демократического поэта Петра Безруча (подлинное
имя и фамилия — Владимир Вашек) (1867—1958) (прим. перев.).
141
групод баритонов. Идет жандарм, и солирующий низкий
бас сопровождает его шаги. Говорит Марычка. Голос ее
звучит щемящим, грустным альтом. Работают рудокопы,
и произносимые мужскими голосами слова падают, как
удары киркой об уголь, а еврейская корчма вдруг загал¬
дит и загорланит. «Остравица!»* — ворвется в звучание
хора резкое сопрано, так что у вас волосы зашевелятся.
«Остравица!»—подхватит хор рыдающих женских голо¬
сов. Марычка тихо спросит, как ей быть, вздохнет не¬
сколькими альтами, заплачет и захлебнется последним
отчаянным криком: «Остравица!..»
Такая хоровая декламация — замечательная вещь, пан
Квапил, тут даже не нужно было бы просить средств у
министра финансов или разрешения у французских и аме¬
риканских банкиров, но я думаю, что не от Вас зависит,
привьется ли у нас это «общественно полезное начина¬
ние», а если привьется, то без всякого вмешательства
со стороны министра просвещения, нужно будет просто
рассказать о нем рабочим хоровым и драматическим круж¬
кам.
Театрами здесь ведает театральный отдел Наркомпро-
са (это сокращенное название Народного комиссариата
просвещения), и они пользуются широкой художествен¬
ной автономией. Как раз сейчас организубтся Народная
театральная библиотека, выработан проект создания Теат¬
рального университета, основана актерская академия
«Институт живого слова», ряд специальных актерских
школ, устраиваются циклы общедоступных лекций о
театре, издаются журналы «Временник», «Вестник театра»,
«Игра» и другие. Актеры считаются специалистами, и на
них не распространяется общая заработная шкала, со¬
* Остравица •=: река, в которую бросилась Марычка Магдоно-
ва (прим. перев,).
142
гласно которой оплачивается труд работников молота, сер¬
па или пера, то есть им платят больше, чем всем осталь¬
ным. Это Вы и имели в виду, говоря о «необходимом ува¬
жении к творческой индивидуальности»? В марте, когда
я этим интересовался, Шаляпин, например, кроме обыч¬
ного рабочего лайка и, следовательно, возможности поку¬
пать все необходимое по советским ценам, т. е. очень де¬
шево, получал в месяц десять тысяч рублей, больше, чем
народный комиссар просвещения Луначарский или Пред¬
седатель Совета Народных Комиссаров Ленин, что было
бы в конечном счете понятно, но также больше и чем ра¬
бочий, занятый тяжелым или опасным для жизни тру¬
дом, что уже не является столь само собой разумеющим¬
ся в пролетарском государстве. Причем Шаляпин получал
это жалованье за десять выступлений в месяц. Петь в
других местах ему, так же как чешским певцам в Праге,
никто не запрещает, и каждое такое (выступление оплачи¬
вается особо. Так что европейским россказням об актерах
и билетерах Вы не верьте! С Республикой Советов арти¬
сты давно смирились. Хотя и они сначала были перепу¬
ганы и бежали к Деникину, Колчаку и другим врагам
России, но не потому, что им кто-нибудь чинил обиды, а
потому, что им тоже казалось, будто рушится мир, а с
ним и вся культура. Времена эти давно миновали. Акте¬
ры и певцы теперь гораздо охотнее выступают перед чут¬
кой, свежей и благодарной публикой, чем перед пресы¬
щенным чиновничеством и буржуазией. Ведь Вы знаете,
как страстно они любят аплодисменты.
Интересует ли Вас также и советская кинематография?
Включаете ли Вы и ее в «области искусства», о которых
спрашиваете меня? Думаю, что да. Ведь и сами Вы когда-
то написали и поставили кинокомедию. Итак, поговорим
о кинематографии. В чехословацком министерстве просве¬
щения Вы создали особое кинематографическое отделение.
143
Делает ли оно вообще что-нибудь? Хотя я не сомневаюсь,
что чиновники, служащие у Вас, не получают своего
жалованья даром, что за год они испишут немало бума¬
ги и изображают, будто заняты бог весть каким нужным
и важным для народного образования делом, но я весьма
недоверчиво отношусь к положительным результатам их
работы по той простой причине, что никогда их не видел.
Впрочем, это не совсем Ваша вина. Дело в следующем: в
Америке существует концерн, обладающий большим ка¬
питалом и сложнейшими техническими средствами, он на¬
ладил массовое производство фильмов, заполонив мир тех¬
нически совершенной и дешевой продукцией. Какая-либо
конкуренция с ним, в том числе самая незначитель¬
ная— чешская, заранее исключена. Что американцев ин¬
тересует прибыль, и только прибыль, и что всякие сен-
тименты вроде «народного просвещения» им абсолютно
чужды, не вызывает сомнения. Поэтому они производят
плохие фильмы, которые опираются на самые низкие че¬
ловеческие инстинкты, полны лжи и сентиментальности,
но зато пользуются спросом. Однако голливудский капи¬
талист — это не деревенский лавочник, не желающий ни¬
чего видеть дальше кончика своего носа. Он понимает,
что мало обобрать заказчика в данный момент. Лучшую
службу своему карману он сослужит, если будет поддер¬
живать миропорядок, позволяющий ему обогащаться.
Вот почему во всех фильмах превозносятся благородство,
человеколюбие и гуманность американских фабрикантов
и их очаровательных дочурок — последние почти всегда
выбирают себе в мужья бедных интеллигентных инжене¬
ров — и прославляются сыщики, в которых так нуждают¬
ся американские миллионеры. Но владелец кинокомпании
смотрит еще дальше. Он учитывает и политические фак¬
торы. Интересы промышленных трестов резко сталкива¬
ются с японской конкуренцией, не исключено, что рано
144
или поздно американский капитализм вступит и в воен¬
ный конфликт с Японией. И вот пражские зрители в пос¬
леднее время ежедневно должны смотреть кинофильмы, в
которых главным действующим лицом является японец,
неиэменно играющий отвратительную роль тайного от¬
равителя, профессионального убийцы, искусного жулика
или в лучшем случае гнусного интригана. Уже сейчас Ев¬
ропу стараются восстановить против желтой расы и неза¬
метно прививают публике ненависть к ней. Мир должен
быть американизирован. Почему Вы не положите предел
этому оглуплению и развращению зрителя и, если Вы
влиятельное лицо в министерстве просвещения и в поли¬
тическом отношении убежденный национальный демократ,
почему не замените этот мусор фильмами просветитель¬
ными, национальными и демократическими? Потому что
не можете. На деньги, вырученные от проката американ¬
ских фильмов, оплачиваются крупные убытки, которые
приносят чешские кинокартины. И только поэтому мы
время от времени видим в кино какую-нибудь чешскую
ленту, которая не может не быть плохой, кое-как отсня¬
той, небрежно сыгранной и, разумеется, дешевой, чтобы
убыток не составил слишком большой суммы. В Совет¬
ской России сделали иначе. Отняли кино от наживающих¬
ся на нем предпринимателей, взяли его в свои руки и,
говоря по-русски, попросту плюют на прибыль, плюют
на деньги и плюют на Америку. И в этом Вы не можете
последовать их примеру, так как живете в капиталисти¬
ческом государстве, а Ваши слова о том, что «все полез¬
ное», о чем Вы узнаете из моего рассказа о России, Вы
«охотно постараетесь применить в культурной политике
нашей республики», были хотя и достаточно самонадеян¬
ны, но чересчур опрометчивы.
Что за фильмы тут показывают? Прежде всего ника¬
ких похождений сыщиков, никаких кровавых историй с
145
убийствами, никаких идиллий о человеколюбивых банки¬
рах и их благородных дочурках, никаких картин о пре¬
ступных ялодчиках. Преобладает русская реалистическая
драма. По пьесе Андреева поставлен фильм с прекрас¬
ными снимками аимнего русского города, один из луч¬
ших, какие я здесь видел. В город, где находится мона¬
стырь с чудотворной иконой Спасителя и который стал
благодаря этому местом религиозных паломничеств, к
трактирщику, разбогатевшему на человеческом суеверии,
возвращается из-за границы сын, революционер Савва.
Он мучительно переносит гнет темной силы, нависшей над
родным городом и семьей, ненавидит тех, кто ради свое¬
корыстия обманывает народ, и решает уничтожить чудо¬
творную икону. К осуществлению своего плана он при¬
влекает одного из монахов. У Саввы есть сестра, экзаль¬
тированная религиозная девушка, которая любит своего
брата, но любит также традицию монастыря, храма и свя¬
той иконы. Она узнает о готовящемся террористическом
акте в тот момент, когда монах принимает из рук Саввы
адскую машину, ей удается уговорить монаха покаяться
во всем перед настоятелем монастыря. Так и случилось.
Духовенство, сначала потрясенное, придумывает затем
коварный план. В назначенное время взрыв действительно
происходит, но перед этим монахи убирают чудотворную
икону, а потом вешают ее, нетронутую, над обломками
разрушенного алтаря. Произошло чудо! Звонят колоко¬
ла, со всех сторон сбегается народ и падает ниц на землю.
Савва стоит посреди заснеженной площади, и его радость
после взрыва переходит в изумление. Народ узнает в нем
злоумышленника. «Отныне да будет имя твое Сабба!» —
восклицает юродивый отарец-па'ломник и первым бьет
Савву. Народ убивает его... Или я расскажу Вам о филь¬
ме, который называется «Отец и сын». Отец — рабочий,
служит в белой, контрреволюционной армии, сын—у крас-
146
нык. Молодой коммунист попадает в плен, заключен под
стражу и наутро должен быть казнен. При смене карау¬
ла часовым у его дверей случайно оказывается отец. Он
узнает сына, возмущается его изменой и в гневе хочет
убить его собственной рукой. Что ж, пускай убивает,
революционер смерти не боится, но пусть отец сначала
позволит ему кое-что сказать. Не внять такой просьбе, разу¬
меется, нельзя. И молодой пролетарий спрашивает: «Пом¬
нишь?» Перед глазами старого солдата белой армии воз¬
никают картины: он работает на фабрике, а его дочь слу¬
жит у фабриканта. Тот соблазняет ее. Хозяин предлагает
отцу деньги, но рабочий рвет их и бросает ему под ноги.
Отец лишается места. Начинаются бесконечные поиски
работы, долгое ожидание у фабричных ворот, которые на¬
всегда закрыты для него, а это значит, что ему приходит¬
ся испить чашу горечи своего класса до дна, познать ни¬
щету и унижение. Вместе с безработным отцом страдает
и опускается вся семья. Все, что имело какую-либо цен¬
ность, уже продано. Кабак и водка — последнее прибе¬
жище. А выбраться из этой ямы ох как трудно! «Пом¬
нишь?» — спрашивает пленный большевик своего стража.
И тот начинает вспоминать. Близится утро, и оба бегут,
чтобы пробраться к частям Красной Армии: отец и сын.
Итак, пан Квапил, как Вы видите, это фильмы тенден¬
циозные. В. первой драме тенденция в известной степени
направлена против эсеров, ибо в России именно социали¬
сты-революционеры были сторонниками индивидуального
террора, который независимо от того, чем кончится тер¬
рористический акт, приводит к неудаче. Во второй — тен¬
денция коммунистическая, утверждающая силу убеждения,
которое не может не возыметь действия. Но в обоих филь¬
мах тенденция естественная, ненавязчивая, подсказанная
эпохой и классовой борьбой, иная, чем в американских
боевиках и большинстве патриотических драм периода
147
водны, которые из-за своей натянутости и неискренности
не имеют ничего Гобщего с искусством. Таких сценариев в
России сейчас пишется много и писалось бы еще больше,
если бы хватало кинопленки и других необходимых мате¬
риалов. Нездоровой недооценки кинематографа, распрост¬
раненной среди наших писателей, здесь нет, работой для
кино никто не пренебрегает, сценарии пишет или по
крайней мере задумывает и народный комиссар Луначар¬
ский. Не считаете ли Вы, пан Квапил, что усовершенство¬
ванное и поднятое на уровень высокого искусства кино —■
это театр будущего? Ведь Вы знаете: все зависит от при¬
вычки. И мы видим публику, которая уже воспитанна
настолько, что в ее восприятии художественную иллюзию
не нарушает ни черно-белая фотография, ни слово, кото¬
рое должно быть спроецировано на полотно в виде над¬
писи, точно так же, как зрителю старого театра не ме¬
шали занавес, кулисы и личное знакомство с актером.
Но здесь не ограничиваются тем, что пишут новые
кинодрамы. Заново перечитывается старая и новая рус¬
ская литература, и все, что есть революционного, проле¬
тарского, воспитательно ценного или хотя бы народного,
выбирается и перерабатывается для кино. Это тоже про¬
паганда литературы, поскольку многие из тех, кто видел
фильмы, захотят потом прочесть и книгу. Я видел кино¬
драму «Пунин и Бабурин», созданную по повести Турге¬
нева. Автор кончает арестом молодого революционера и
ссылкой его в Сибирь, но сценарист позволил себе поэ¬
тическое вольное отступление, длящееся всего несколько
секунд и, кстати, производящее большое впечатление. Он
оставил своего героя в Сибири до самой старости и доба¬
вил только одну сценку, где старик узнает о победоносной
Октябрьской революции 1917 года. Он встает и в то вре¬
мя, как по лицу его текут слезы, благословляет ее... То же
самое, пан Квапил, мы сделаем когда-нибудь — Вы сами
148
понимаете когда — с «Лешетинскпм кузнецом»*. Хотяле-
шетинский кузнец чуточку реакционер (сопротивляться
промышленному прогрессу и защищать маленькую кузню
от притязаний завода — дело заранее обреченное), но в
то же время он бунтарь — а это всегда достойно симпа¬
тий и-уважения, — человек, готовый во имя идеи по¬
жертвовать жизнью. Его популярность среди простых
чешских людей заслуженна. Первая часть нашей будущей
кинодрамы кончится тем, чем кончает Сватоплук Чех:
смертью кузнеца, исполненного радостной веры в то,
что своим упорством он защитил родную халупу и дерев¬
ню. Разумеется, это заблуждение, ведь коль скоро леше-
тинская речка текла по достаточно крутому уклону, а в
деревне была дешевая рабочая сила, то через несколько
недель после трагической смерти кузнеца туда явился
бы тот же самый или другой фабрикант и построил бы но¬
вую фабрику, которая в конечном счете одержала бы верх
над кузней. Здесь начинается вторая часть нашей драмы.
В нашем фильме придет тот же самый капиталист, это по¬
действует на зрителя сильнее. Строится большой завод,
кузня стерта с поверхности земли. Люди уже работают
на заводе. Хозяин его скупил все земли и крестьянские
лачуги, организовал потребительский кооператив, открыл
собственный трактир, привязал людей прочными путами
к своему предприятию и сосет из них кровь, превращая
ее в золото. Все принадлежит ему: земля, по которой ты
ходишь, хлеб, который ешь, вода, которой умываешься,
комната, в которой спишь, воздух, которым дышишь. Без
его разрешения пальцем нельзя шевельнуть. Он органи¬
зует немецкую школу и заставляет сельчан под страхом
* «Лёшетинский кузнец» (1883)—поэма выдающегося чеш¬
ского поэта-демократа Сватоплука Чеха (1846—1908) (прим.
перев.)
149
голодной смерти посылать в нее своих детей. В деревне
установлен жандармский пост, который в зародыше по¬
давляет всякую попытку сопротивления и организации,
заводские чиновники совращают девушек-работниц, сви¬
репствует туберкулез, дети умирают от рахита. Лидунка
и ее муж — она вышла за своего возлюбленного — тоже
пролетаризируются, и если гнут спину не на лешетин-
ском заводе, то на какой-нибудь другой фабрике. А капи¬
талы хозяина растут, и вместе с ними разрастается до
гигантских размеров его предприятие. Повсюду бетон и
шлак; где стояла «старая кузня под яблоней», уже ник¬
то не знает. Завод теперь называется «Wotan Loschteiner
Aktiengesellschaft»* (хотя тот факт, что финансирует его
в первую очередь Живностенский банк и что на акциях на¬
живаются пан Ярослав Прейсс, доктор Рашин и другие чеш¬
ские патриоты, в фильме не найдет отражения, но в этом
можно быть более чем уверенным). Так завершается наш
второй акт. К сожалению, мы знаем только начало и ко¬
нец третьего. Знаем, что муж Лидунки был послан на
фронт во время мировой войны, добровольно сдался в
плен, в России сражался в составе легионерских частей,
пока они вели честную революционную борьбу, а после
того, как их руководство предало интересы нации и
человечества, вступил в Красную Армию, а в Лешетин
вернулся убежденным революционером, и на его плечи лег¬
ла главная тяжесть всего события, что произошло позд¬
нее. Как развертывались эти события в деревне и, разу¬
меется, во всей остальной Чехии, до сих пор не ясно, и
середину последней части Драмы пока приходится опу¬
стить. Зато вполне определенно нам известен конец: фаб¬
рикант бросает свой завод и виллу, спасаясь бегством. Он
бежит весьма поспешно, бежит пешком, а не на паре бе¬
* «Лешетинское акционерное общество Вотан» (нем.).
150
лых коней, запряженных в коляску. Огромные ликующие
толпы с красными знаменами текут к заводу, наполня¬
ют его дворы, поют «Интернационал» и «Песню труда»,
груша рабочих парней взбирается на крыщу и под вос¬
торженные крики разбрасывает на все четыре стороны
золотые буквы «Wotan Loschteiner Aktiengesellschaft»
и вместо них водружает красное знамя с белыми буква¬
ми — ЧСФСР. Заключительную сцену кинодрамы предо¬
ставим на усмотрение будущего писателя. Если он
окажется реалистом, который любит правдивые и трога¬
тельные финалы, то приведет толпы рабочих во главе с
героиней, ее мужем и их детьми на кладбище к могиле
лешетинского кузнеца, позволит усеять ее красной гвозди¬
кой, а старых рабочих, которые еще знавали кузнеца, за¬
ставит смахнуть рукавом набежавшую слезу. Если же
писатель будет настроен мистически, то в последней сце¬
не над заводом и толпами победившего пролетариата воз¬
никнет огромная фигура лешетинского кузнеца, который
погрозит вслед убегающему убийце кувалдой и благосло¬
вит народ, стоящий внизу, «...$а ira»*, пан Квапил.
Но пора вернуться из будущего к советскому кинема¬
тографу. Кроме художественных задач он имеет назна¬
чение и чисто агитационное. Я расскажу Вам об одном
фильме, ставшем сенсацией. Вы знаете о русских мона¬
стырях и мистическом складе русской души. И то и дру¬
гое стало основой хорошо организованного и широко по¬
ставленного торга.
В России, вероятно, не было монастыря, в котором
не хранились бы еще и теперь «мощи», то есть чудотвор¬
ные останки какого-нибудь святого. Почитание их изве¬
стно и католичеству: в алтаре каждого костела замуро¬
вана какая-нибудь кость, обрывок одежды или щепка от
* Так будет (франц.).
151
кресла, но в рационалистической атмосфере Запада из
этих священных предметов выветрились последние атомы
чудодейственной силы. Даже прославленные реликвии
итальянских храмов превращаются в музейные экспона¬
ты — последние свидетельства гигантской спекуляции,
возникшей некогда на основе человеческого стремления к
сверхъестественному. Не так в России. Здесь «мощи» еще
живут. Причем это не какие-то ребра, щепки или части
одежды, а сами святые целиком. Лежат они в роскошных
гробах, доступные зрению и осязанию верующих. На го¬
ловах у них красуются позолоченные .венки, лица скрыты
тонкой кисеей, под которой легко угадываются длинные
бороды, а тела облачены в парчовые ризы и расшитые
золотом покрывала. Из своей пышной упаковки святой
высовывает только руку в белой перчатке да кончики ног
в белых чулках, башмаках или сандалиях. Целуя его ко¬
нечности и возлагая ему на грудь денежные жертвопри¬
ношения — для монахов это в конце концов самое глав¬
ное, — верующие могут убедиться, что мускулы святого
в течение девяти или десяти столетий сохранили свою
упругость и твердость, а те, у кого окажется хоть немного
воображения, смогут даже почувствовать в его руке или
ноге тепло жизни либо слабое движение в знак того, что
их молитва услышана. В день, когда к святому бывает
открыт доступ для поклонения, у его изголовья стоит
молчаливый, погруженный в молитвы инок, который на-
божно потупляет взор, чтобы лучше видеть, кладет ли
паломник на грудь святого деньги или, наоборот, крадет
то, что там уже лежало, и не совершает ли он каких-либо
кощунственных манипуляций. И действительно, нашлись
рационалисты, которые, благоговейно прикладываясь к
руке покойного, одновременно втыкали в его тело булав¬
ки, но и они ровным счетом ничего не выяснили. К числу
наиболее популярных в России принадлежали мощи
152
святого Тихона , в монастыре «первого разряда» близ го¬
рода Задонска Воронежской губернии, в районе, населен¬
ном донскими казаками.
Святой Тихон Задонский исцелял, помогал, утешал,
ниспосылал дожди и урожаи. Слава его касалась звезд,
и после кремлевских икон он был самым богатым свя¬
тым во всей православной Руси. Его-то и выбрали боль¬
шевики в качестве жертвы задуманного ими святотат¬
ства.
27 января 1919 года в монастырь «первого разряда»
прибыла вооруженная комиссия Чрезвычайки, то есть
особого революционного суда, и потребовала от архи¬
мандрита предъявить останки святого для экспертизы.
Архимандрит и другие поспешно созванные отцы-монахи
были крайне возмущены такой дерзостью. Подлинность
и Нетленность мощей были еще в 1861 году освидетельст¬
вованы и подтверждены петербургским митрополитом
Исидором, воронежским архиепископом Иосифом и ины¬
ми церковными сановниками. Удостоверяющие это прото¬
колы архимандрит готов показать комиссии, но останки
он не даст вскрывать ни под каким видом, да и не имеет
на то без разрешения архиерея права. Однако Чрезвычай¬
ная комиссия, которая в свое время не убоялась значи¬
тельно больших авторитетов, причем живых, не имела
ни малейшей охоты пускаться в церковно-канцелярские
препирательства с архимандритами, архиереями, архиепи¬
скопами и митрополитами. Члены ее подошли к саркофа¬
гу, с дружным «раз, два взяли» подняли его и вынесли в
заснеженный монастырский сад. Они созвали толпы веру¬
ющих. Потом привели архимандрита и других отцов-мо-
нахов и, что хуже всего, пригласили кинорепортеров.
И вот облачение святого Тихона было снято. Первым делом
долой золотой венец! Затем кисею с лица! Под ней нашли
большой сверток бинтов. Пока эти бинты разматывали,
153
выяснилось, что всего их семь и что все они очень длин¬
ные. За ними последовал ком ваты. Когда его развернули,
внутри оказалась половина трухлявого человеческого че¬
репа. Отделили от святого руку и увидели, что это про¬
сто-напросто белая перчатка, набитая ватой и одетая на
обклеенную телесного цвета картоном плечевую кость.
Под монашеской сандалией, которую так истово целовали
верующие, был найден белый чулок, а в нем женская ту¬
фелька из мягкой кожи, затем опять телесного цвета кар¬
тон в форме голени, снова вата и, наконец, обломок бер¬
цовой кости. На месте груди покойника под кучей тряпок,
бинтов, веревочек лежала железная доска. И больше во
всем гробу, кроме нескольких косточек, ничего не обнару¬
жилось. Святой Тихон, очевидно, .был сильно реконструи¬
рован. А кинорепортеры снимали все это кадр за кадром.
Бедные монахи! Сперва они пытались изобразить на сво¬
их лицах негодование великомучеников. Вскоре, однако,
оно сменилось выражением сильнейшей растерянности,
затем строптивого упрямства и, наконец, полного равно¬
душия: процедура разоблачения «святого» несколько затя¬
нулась, а долго насиловать свое лицо невозможно. И вот
весь кинотеатр громКо смеется над скучными лицами мо¬
нахов. Фильм о Тихоне Задонском взбудоражил русскую
провинцию: на кинопредставления под открытым небом
собиралось до пятнадцати тысяч зрителей. Власть Сове¬
тов экспроприирует у народа его предрассудки. Если най¬
дутся желающие н в дальнейшем совершать паломниче¬
ства к «мощам», целовать сандалии с дамскими туфелька¬
ми внутри и класть деньги на парчовые покрывала,
никто им препятствовать не будет, но нужно было однаж¬
ды показать, как в действительности обстоит дело со
всеми этими святЪгми останками...
Большевики — великие аналитики: они препарируют
даже святых.
154
Что киносъемочной камерой запечатлеваются такие
повседневные дела, как субботники, спортивные выступ¬
ления заводской молодежи, праздники или новые техни¬
ческие сооружения, работа на фабриках, события за лини¬
ей фронта, само собой разумеется, точно так же, как и то,
что кино широко используется в школах. Но с его помо¬
щью воспитывают и взрослых. Об агрономических позна¬
ниях русского мужика говорить не приходится. Русский
мужик еще от своего деда усвоил, что раз в году надо
сунуть в торбу кусок хлеба, выехать в поле и поскрести
немного землицу «сохой» (то есть примитивным плугом),
чтобы она приняла семя, а потом надо приехать туда еще
раз и скосить хлеб. Всегда так было, всегда будет, а в
остальном — «как бог пошлет». Теперь советские кинопе¬
редвижки разъезжают по деревням и показывают кресть¬
янам, что навоз годится не только на то, чтобы его жгли
за гумном или засыпали им колдобины на дорогах, что
свиньи, если им не приходится искать пропитание под де¬
ревенскими заборами, могут толстеть, что выгодней са¬
жать картошку не на плоском поле, а окученными ряда¬
ми, что привитое дерево дает лучшие плоды, чем дикое,
и что фруктовые деревья сажаются вот так, а привива¬
ются таким вот образом и еще много других полезных
вещей. Больших практических результатов пока что та¬
кие киносеансы еще не приносят, русского мужика сто¬
летиями приучали к недоверчивости и консервативности.
Но кинематограф помогает работе агрономов и воспиты¬
вает крестьян, готовит их к решению предстоящих задач.
Ибо перестройка сельского хозяйства еще далеко не за¬
вершена, хотя ее образцовое осуществление уже вопрос
времени, и притом недалекого.
Но довольно уже о кино!
Вы, конечно, хотите узнать что-нибудь и об изобрази¬
тельном искусстве.
155
. . Так вот»-прежде всего, не верьте тому, , что .л Стране
Советов варварски обращаются с памятниками .искусства
и что на петроградских новостройках можно видеть ка¬
менщиков, . подпоясанных вместо, фартуков полотнами. Ру¬
бенса.. Орган Наркомцроса «Отдел охраны памятников
художественной старины» выполняет свои обязанности
лучше, чем все.учреждения царского правительства. Му-
зеи содержатся в порядке, ежегодно им отпускается столь¬
ко денег,, сколько они не видывали за все время своего
существования. Кремлевские коллекции и сокровища
других царских дворцов в целости и сохранности, иконы
висят на своих местах, в храмах и монастырях. Советская
власть проводит большие восстановительные работы,
церкви, представляющие собой особую историческую
и художественную ценность, взяты под государствен¬
ную охрану, чтобы их художественными драгоценно¬
стями не могли распоряжаться по своему усмотрению
случайно назначенные попы и пономари. Был издан за¬
прет на вывоз исторических ценностей за границу, боль¬
шие частные собрания и галереи национализированы, и
только благодаря этому почти в последний момент была
сохранена для России проданная за границу «Мадонна»
Ботичелли. В центре и в провинции возникло много му¬
зеев, организуются передвижные выставки, устроены
уличные витрины, в которых выставляются различные
предметы искусства.
В отдаленных русских поместьях кое-что было унич¬
тожено. Побили немало фарфора, мужики делили между
собой зеркала, растаскивались библиотеки,, но ужасов, о
которых у нас писали, все же не было. Что касается биб¬
лиотек, то и они погибли не из-за какого-то особого
варварства большевиков, а, употребляя марксистскую
терминологию, в силу экономических причин. Дело в том,
что тогда настала великая нужда в бумаге и мужикам не
156
из чего было крутить цигарки. И .вот,.когда .через, много
недель после петроградских и московских событий; веетъ
о.революции доползла, до. сибирских деревень, .когда.из
уездных городишек до мужиков, дошли неясные, получен¬
ные из третьих и пятых рук призывы к национализации
поместий или когда крестьяне сами решили изгнать гос¬
под, то они не только разнесли по бревнышку хлева* не
только размонтировали локомобили (кому колесо, кому
труба), но и разделили между собой господские библиоте¬
ки. Впрочем, большей частью это были книги, «черт зна¬
ет, какими буквами печатанные», их не могли прочитать
даже грамотные. В Москве об этом узнали тоже примерно
через месяц, и, когда в провинцию послали людей, чтобы
они сберегли то, что еще можно сберечь, библиотеки бы¬
ли уже скурены. Мужикам веленевая бумага нравилась,
говорят, курить ее было приятнее, чем купеческую оберточ¬
ную. Но это случилось лишь кое-где, и я твердо надеюсь,
что Вы не сочтете ответственным за это коммунизм.
Или, может быть, Вы принципиально не согласны с
экспроприацией и национализацией частных библиотек,
коллекций и галерей? Нужно Вам, однако, заранее ска¬
зать, что это не означает, будто трудящийся человек не
имеет права завести библиотеку или повесить на стену
красивую картинку. Я хотел бы замолвить словечко за
национализацию. Вы, конечно, осматривали некоторые
чешские замки, видели, какие прекрасные книжные соб¬
рания пропадают там впустую, и знаете, насколько тяже¬
ло в деревне достать нужную книгу и как трудно это
даже в библиотеках университета или Национального му¬
зея. И не кажется ли Вам, что хорошая картина была
бы более на месте в общедоступной галерее, где она дос¬
тавляла бы радость тысячам людей, где на нее смотрели
бы молодые художники и ученики школ, чем в безвкус¬
ной великолепной вилле, где вокруг нее равнодушно или
157
с изредка проявляющимся интересом ходят „богатые сно¬
бы, даже если детки пана фабриканта не изберут ее
в качестве мишени для упражнений в стрельбе из своих
духовых пистолетов? Вам известно, как была растащена
коллекция Ланна*, а также и то, сколько прекрасных
статуй в стиле барокко, сколько произведений художест¬
венной резьбы выветривается в личных владениях чеш¬
ского дворянства. И Вы знаете, сколько лавочников,
мельников, скототорговцев, содержателей ночных баров
и тому подобных людей разбогатели во время войны и
после нее. Все они теперь покупают картины. С одной
стороны, это признак хорошего тона, с другой — выгод¬
ное помещение капитала. В их собственности находится
множество вещей старых и новейших мастеров, эскизов
Алеша**, а возможно и Манеса***, картин Славичека****,
Упрки*****, Маржака******. Как думаете, что произойдет,
когда такой разбогатевший мясник явится ночью домой в
пьяном виде и разрежет на куски портреты работы Пур-
кине*******? Или когда наследница мельника, воспи¬
танная в монастыре, бросит в лечь набросок Алеша, по¬
* Ценнейшая художественная коллекция чешского пред¬
принимателя в области строительства Войтеха Ланна (1836—1909)
после его смерти была продана с аукциона, значительная часть
ее попала за границу (прим. перев.).
** Алеш Микулаш (1852—1913) — чешский художник-реа¬
лист (прим. перев.).
*** Манес Йозеф (1820—1871) — основоположник чешской
национальной школы в живописи (прим. перев.).
**** Славичек Антонин (1870—1910) — чешский художник-
импрессионист (прим. перев.).
***** Упрка Йожа (1861 — 1940) — видный словацкий худож¬
ник (прим. перев.).
****** Одаржак Юлиус (1835—1899) — выдающийся чешский
художник-пейзажист (прим. перев.).
******* Пуркине Карел (1834—1868) — чешский художник, ма¬
стер реалистического портрета (прим. перев.).
158
скольку он оскорбляет ее целомудрие, или чем-то нару¬
шает порядок, или просто потому, что у него сломалась
рама? Они имеют на это право, я никто не может при¬
влечь их к ответственности. Что римский патриций мог
безнаказанно убить своего раба, нам теперь трудно по¬
нять, но то, что богатый трактирщик может уничтожить
свою частную собственность, мы явно считаем в порядке
вещей. Впрочем, какого бы Вы, пан Квапил, ни придер¬
живались взгляда в «культурной политике нашей респуб¬
лики», это абсолютно ничего не изменит, ибо Вы не мо¬
жете последовать «общественно полезному» русскому
примеру и не посмеете даже словом обмолвиться об экс¬
проприации художественных ценностей, принадлежа¬
щих частным лицам. Ведь в противном случае чехосло¬
вацкие и международные спекулянты и двух недель не
оставили бы Вас на Вашем месте.
Теперь мастера изобразительного искусства имеют
здесь большие возможности для проявления своей твор¬
ческой индивидуальности, чем в старые времена. Как
скульпторы, так и художники. Ста1вигися множество па¬
мятников. На Театральной площади в Москве был зало¬
жен памятник Карлу Марксу, который дорабатывается в
мастерской скульптора Алешина; перед Зимним дворцом
в Петрограде будет стоять памятник Карлу Либкнехту и
Розе Люксембург. Об обелиске революции на Площади
Советов, созданном архитектором Осиповым и скульпто¬
ром Андреевым, я уже упоминал. Но это только часть
того, что делается и подготавливается. По предложению
Ленина Совет Народных Комиссаров утвердил проект со¬
оружения около пятидесяти памятников деятелям миро¬
вого революционного движения и искусства. Я назову
Вам несколько имен из этого списка, и Вы по ним смо¬
жете судить о том, насколько в Советской России прояв¬
ляется необходимое уважение к «творчески»* индивиду¬
159
альностям». Среди революционеров тут упомянуты Спар¬
так, Гракх, Брут, Дантон, Марат, Робеспьер, Бабеф, Га¬
рибальди, Стенька Разин, Герцен, Бакунин (несмотря на
то что, как Вы знаете, в России ведут упорную борьбу
с анархистами, а с Махно сражаются и силой оружия),
Желябов, Перовская, Плеханов (а Вам известно, как
яростно боролись с ним перед революцией большевики,
и особенно Ленин), Бебель, Жорес и т. д. и т. п. Из пи¬
сателей назову Байрона, Гюго, Гейне, Золя, Ибсена (пи¬
сателя чисто буржуазного), Некрасова, Достоевского
(врага социализма), Верхарна. Из художников — Рублева,
Сезанна, Менье. Из музыкантов — Бетховена, Рим¬
ского-Корсакова и Шопена, из актеров — Мочалова. Па¬
мятники частично уже готовы, над другими еще идет ра¬
бота, памятник Робеспьеру был даже взорван контррево¬
люционерами. И еще нечто новое внесла революция.
В разных местах Москвы на стенах домов возникли барель¬
ефы размерами со средней величины картину, символизи¬
рующие пролетарское революционное движение, рево¬
люцию или представляющие выдающихся пролетарских
вождей. В них преобладают футуризм и примитивизм. На
Малом театре, против моего окна, вмурована в стену при¬
митивистская каменная доска с головой Кропоткина и с
цитатой из него. А ведь старик Кропоткин, живущий в
небольшой вилле под Москвой, вовсе не приверженец
большевиков и их диктатуры.
Среди произведений художников преобладают плакат
и карикатура. Плакат, первое приветствие революции,
темпераментно выкрикнет вам свое «Здравствуй!»* уже на
первой станции, как только вы вступите на русскую
звмлю, и не оставит вас в течение всего времени вашего
пребывания в России. Плакат — термометр революции.
* Слово написано по-русски (прим. перев.).
160
Если температура и пульс нормальные, плакат произно¬
сит мудрые, успокоительные слова. Но одно неправильное
биение пульса—и плакат уже сигнализирует о нем своим
пылающим красным цветом. Жар поднимается, и плакат
загорается кровью и огнем, а во время кризиса пронзи¬
тельно зовет на помощь, бьет тревогу. Кровь его приобре¬
тает самый яркий пурпурный оттенок, он весь полыхает
пламенем. Кризис преодолен — и плакат смеется красным
смехом. Жар спал. Алая краока плаката бледнеет, и он
смеется весело и радостно.
Начало марта, когда я вступил на землю Республики
Советов, вновь было порой созидания. Колчак разбит и
пущен в расход, разбойничьи банды Юденича рассеяны,
а для остатков армии Деникина Антанта просит милости.
Плакаты ликовали. Радовались победе над Колчаком,
Юденичем и Деникиным, выметенным огромной проле¬
тарской метлой с русской территории: смеялись в двой¬
ном изображении над этими бело-сине-красными пташка¬
ми, поющими на веточке свою утреннюю лесенку, пока
пролетарский кулак не схватил певуний за горло, так
что они только раскрыли свои клювики и испуганно вы¬
пучили глазки. Они хохотали над пузатой франко-англо¬
американской троицей, издевательски обращались к ней
с призывом: «Капиталисты всех стран, соединяйтесь!»
Они рисовали толпы рабочих и крестьян, с ликующими
криками проходящих мимо Дворца труда и провозглаша¬
ющих славу власти Советов.
Наконец-то кончились мировая и гражданская войны
и наступила эра мирного строительства. Заводы начина¬
ли работать, все здоровые люди выезжали в лес на за¬
готовку дров, и плакаты поучали, какая это важная
вещь — поленья, которые двое рабочих бросают в раска¬
ленный горн. А когда заводские топки были хоть на бли¬
жайшие несколько дней обеспечены, рабочие двинулись
6—6745
161
к*вокзалам ремонтировать паровозы, и на плакатах поя¬
вились вагоны, склады с различными припасами, желез¬
нодорожники. Плакаты объясняли, что от исправности па¬
ровозов и регулярности железнодорожного сообщения
зависит снабжение городов, изгнание такого чудовища,
как голод. Армия, созданная во время войн, была не рас¬
пущена, а превращена в трудовую армию, чинила желез¬
нодорожные пути и шоссе, построила с помощью граж¬
данского населения мост через Каму на два месяца раньше,
чем было предусмотрено, л среднюю Россию слова
можно было снабжать солью и зерном. РСФСР восстанав¬
ливала силы, и плакаты как зеркало отражали этот про¬
цесс. Все грамотное население было мобилизовано, чтобы
учить людей чтению и письму и в течение трех месяцев
ликвидировать неграмотность. И плакат с изображением
рабочего, светящего дуговой лампой на кучу старого же¬
леза, взывал со стен: «Просвещение — оружие в руках
пролетариата против гнета капитала!» Однако обнаружи¬
лись дезертиры из трудовой армии, и плакат, до той поры
довольный и спокойный, вдруг распаляется: «Глупец,
погляди кому ты служишь!», топает на дезертира нога¬
ми л показывает толстого буржуя, приветствующего не¬
ожиданного союзника и с улыбкой пожимающего ему
руку. Но это была лишь кратковременная тревога. Приш¬
ла весна и таяние, нужно было очищать улицы от снега,
объявляется неделя домовой уборки, банная неделя, и
плакаты, на этот раз небольшие, почти домашние и без
особых претензий на искусство, поучают о болезнях, вре¬
де мух л прочих насекомых, о важности гигиены, об оз¬
доровляющей силе солнца л чистоте воздуха. Прибли¬
жается праздник 1 Мая, который пролетариат впервые
в отличие от прошлых десятилетий отметит не прекраще¬
нием работы л не революционной борьбой, а созидатель¬
ным трудом. Это уже не подневольная работа на классо¬
162
вого врага, а свободный и радостный труд для самого себя,
своих детей и своей родины, которую только теперь обрел
пролетариат. Готовится целое наводнение плакатов с ло¬
зунгом: «Труд свободного человека — это праздник». Кар¬
тина дышит счастьем. Ведь после пяти с половиной лет
неразберихи и борьбы рабочий класс достиг наконец же¬
ланной цели. Все готовятся 1 Мая выйти на улицы и
взяться за дело, которого кругом непочатый край. Уже
шутят. «В этом году мы не будем портить дорогую
обувь», — смеется верхняя половина разделенного на две
части плаката, изображая ряд мужских и женских ног
на острых камнях. «Нынче мы исправим московскую
мостовую», — сообщает его нижняя половина, на которой
нарисовано множество людей, склонившихся над торца¬
ми мостовой. И лишь там, где плакаты говорили о конт¬
расте между созидающей Россией и злобствующей Ев¬
ропой, их речь становилась суровой. Но радость строи¬
телей продолжалась недолго.
В самом конце апреля поляки предприняли наступ¬
ление, захватили Бердичев и приближались к Киеву. Ка¬
питалисты всех стран и вправду соединились и погна¬
ли польский народ на войну против социалистической,
республики. России нельзя было позволить спокойно тру¬
диться. Стены города заговорили хриплым от гнева голо¬
сом. На них появилась голова польского шляхтича, напо¬
минающая морду бешеного животного, у которого из
пасти течет слюна. «Последний пес Антанты!» — стояло
под ним. Еще одна война! Значит, снова отложить мастерки
каменщиков и молоты, покинуть стройки, станки, кан¬
целярии и взяться за оружие?! Но это уже последний
пес!! Однако .он оказался значительно опаснее, чем пред¬
ставлялось на первый взгляд, и глубоко вгрызся в •тело
России. Киев пал, связь с одесской и украинской житни¬
цей была прервана, на юге начал шевелиться Врангель
163
и угрожал соединиться с поляками. Опасность была ве¬
лика. Плакаты зардели огнем и кровью. «Все на
фронт!»—кричали они и били в набат. «Рабочий, берись
за оружие! Хочешь возвращения прошлого?» — и плакат
показывает с одной стороны кабак, с другой — тюрьму.
«Смерть польским панам! Смерть польским панам! Смерть
польским панам!» Это кричат перекрестки, это на каждой
бумажке, которую ты берешь в руки, это краской написа¬
но на деревянных заборах, на каждом свободном куске
стены. «Долой шляхту! Да здравствует Польша, свобод¬
ная от помещичьего ига! Ты записался добровольцем?»—
обращается к вам с плаката красноармеец и тычет вам
пальцем прямо в лицо. «Чем ты помогаешь фронту?»—спра¬
шивает другое изображение. «Оружием? работой? пропа¬
гандой?» Все способные держать оружие в руках и здо¬
ровые идут на фронт. Мужчины, женщины. Заводы и
канцелярии пустеют. Смерть польским панам! А если ре¬
волюция провозглашает «смерть!» — это не пустое сло¬
во. Польские генералы после первого разбега останови¬
лись, заколебались и теперь удирают. Оставили Киев,
взорвали мост через Днепр, бомбардируют, отступая, го¬
род, казнят толпы схваченных рабочих. Большой крас¬
но-черно-белый плакат показывает все это русскому на¬
роду, и на нем — огонь, кровь и ужас. «Проклятье и
смерть наемникам!» Польские паны впопыхах отступают.
Армия пролетариата преследует их до самых пределов
Польского королевства, и уже Варшаве грозит опас¬
ность.
Шляхтич, последний цепной пес международного ка¬
питала, загнан в свое логово и обезврежен. Последний
ли? Неужели, действительно, можно вернуться к полез¬
ному труду? Нет! На юге скалит зубы еще один. Мос¬
ковские улицы вновь огласил крик гнева. Из груды гнию¬
щих трупов, которую представляют враги России, под¬
164
нимается жалкий последыш Врангель и протягивает
длинную костлявую руку к донскому угольному, бассей¬
ну, и на эту руку огромным мечом замахивается красно¬
армеец: «Врангель еще жив. Добей его без пощады!» Это
революционный плакат конца июля, поры конгресса, ког¬
да в потоках крови и огня рождается новое изображение,
ясное, исполненное достоинства, приветствующее на пяти
европейских языках делегатов Второго конгресса III Ин¬
тернационала.
Я посылаю, п&н Квапил, домой ряд русских плака¬
тов и прошу пана Борового сделать репродукции с них.
Политическая полиция пана Швеглы* организована, как
я полагаю, ’ настолько плохо, что посылка дойдет по на¬
значению в целости и сохранности. Моя коллекция, ко¬
нечно, не может быть названа образцовой и даже более
или менее полной, достать в Москве плакат так же труд¬
но, как книгу, поэтому посылаю, что мне после долгих
поисков удалось раздобыть. Помимо прочего Вас без¬
условно заинтересует и тот факт, что Вы обнаружите в
посылке известный плакат Купки** «Золотой идол», ко¬
торый в Советской России получил широкое распростра¬
нение.
Карикатура хорошо чувствует себя на революционной
почве. Особенно буйно расцветает она в пору или толь¬
ко в минуты, когда политический барометр показывает
«ясно». Но она оптимистична и полна надежд даже в са¬
* Швегла Антонин (1875—1933) — чешский буржуазный по¬
литический деятель, неоднократный министр и премьер-министр
чешского правительства, в период написания книги был минист¬
ром внутренних дел в правительстве Тусара (прим, перев,).
** Купка Франтишек (1871—1957) —• чешский график-кари¬
катурист. Карикатура «Золотой идол» из цикла «Деньги» (1903) ча¬
сто воспроизводилась в социал-демократической цечати. (прим.
перев.).
165
мое суровое ненастье. Она фигурирует на плакатах, ввйт-
ринах, в сменяющихся время от времени циклах «Окон
РОСТА» и отличается гораздо большей смелостью, чем
чешская карикатура, так что при взгляде на нее у наше¬
го мелкого буржуа не раз бы дух захватило. Наша кари¬
катура выросла в тепличной атмосфере упорядоченного
мещанского быта, в период национальной революций и
войны. Она не могла развиться из опасений перед цен¬
зурой, а после того, как мы получили национальную не¬
зависимость, примкнула к правящим классам и стала
реакционной. Единственное, на что она способна, это изо¬
бражать нестриженых социалистов и большевиков в вы¬
соких шапках. Но и тут она не оригинальна. В Чехии
испокон веков никто таких шапок не видел, но поскольку
их носят мюнхенские рабочие и поскольку их изобража¬
ют так «Fliegende» и «Lustige Blatter»*', то и наша
красно-белая карикатура заимствует эту «шутку» у не¬
мецких художников. Реакционная карикатура —■ вещь
препечальнейшая. Несколько капелек крови возле носа,
лицо, опухшее от пощечин, — это уже верх сатирического
заострения, над который может смеяться читатель наших
юмористических журналов. Революционная карикатура?!
Ох, пан Квапил, она возможна только во время революции
и только в России. Ёрюхо толстого генерала проткнуто
штыком; помещик, удирающий под ударами навозных
вил; буржуй, стоящий на четвереньках и закусивший
зубами уздечку, а верхом на нем пролетарий — это са¬
мые обыденные шуточки здешней карикатуры. Я посы¬
лаю домой несколько случайных образчиков. Так что
пусть Вам не вздумается заводить в нашей республике
русскую революционную карикатуру: Вы бы только на¬
- * «Летучки», «Веселые листка» {нем,) — немецкие юмористи¬
ческие журналы (прим. перев.)<
166 ^
драено напугали наших мелких буржуа и имели бы кучу
неприятностей.
В России сейчас много рисуют на полотне и культиви¬
руют, правда в несколько иных формах, старое искусство
росписи хоругвий. Знамена л плакаты, которые носят во
время рабочих демонстраций, — это уже не просто пест¬
рый кусок материи, прикрепленный к древку, как приня¬
то у нас. Это целые полотнища, которые несут несколь¬
ко человек. А на них нарисованы сцены, символизиру¬
ющие революцию, портреты большевистских вождей,
здесь находят применение и орнамент, и декоративный
шрифт. Во время общенародных празднеств дома увеши¬
вают красными полотнищами, спускающимися с крыши
до самой земли, и на них тоже подобные мотивы и надпи¬
си. Это выглядит весьма пестро и эффектно.
Как возникала так называемая вагонная живопись,
мы видели во время войны и у себя. На вагоне для транс¬
портировки скота — здесь его называют «теплушкой»*,—
в котором везли на фронт солдат, какой-нибудь патрио¬
тически настроенный шутник рисовал мелом виселицу, а
на ней чучело, и подписывал «Король Петр»**. На стенах
вагонов писали: «Да здравствует Прага!», «До свиданья»,
«Serbien muss jsterbien»***, «Jeder Schuss — ein Russ,
jeder Stoss — ein Franzos, jeder Tritt — ein Britt!»****,
«Fur Kaiser und Vaterland!»*****, а вокруг надписи обво¬
дилась мелом примитивная рамочка. Так это началось.
• Слово написано по-русски (прим. перев.).
** Сербский король Петр Карагеоргиевич (1844—1921), глав¬
нокомандующий сербской армией в первую мировую войну (прим.
перев.).
*** Игра слов. Буквально: сербы должны умереть! (нем.).
**** Каждый выстрел — русский, каждый удар француз,
каждый шаг — англичанин! (нем.).
***** За императора и отечество! (нем.).
167
Потом солдаты за линией фронта окунали, рисунки
и надписи множились и совершенствовались, то тут
то там объявлялся маляр или дипломированный ху¬
дожник, который тоже принимал участие в коллектив¬
ной работе, чучела становились более или менее удач¬
ными карикатурами, орнаменты и буквы примитивной
рамочки приобретали декоративность. Чехословацкие
легионеры, месяцами находившиеся в поездах и уже
отчаявшиеся когда-либо расстаться со своими вагона»-
ми, довели эту технику до определенного совершенст¬
ва и профессионально решали проблему рисунка на плос¬
кости, прерываемой окнами и дверями. Власть Советов
превратила вагонную живопись в настоящее искусство.
Как я вычитал из газет, привезенных в Москву чеш¬
скими делегатами, товарищ Шмераль уже писал об аги¬
тационных поездах, и потому я ограничусь лишь основ¬
ными фактами. Таких поездов в России пока что пять.
В каждом по шестнадцать длинных вагонов большей ча¬
стью без окон, как в кинопоездах или товарных соста¬
вах; в некоторых вагонах окна расположены так, чтобы
предоставить художнику возможно больше места. Это на¬
стоящая художественная выставка. Жанровые карикату¬
ры, символические изображения, национальный орнамент
и агитационные надписи. Ни одного кусочка поверхности
длинного поезда не остается не з ариюов а иным, и выглядит
он необычайно живописно. Когда отправлялись первые
три поезда («Поезд Ленина», «Поезд Октябрьской рево¬
люции» и «Поезд Свердлова»), было проявлено «необхо¬
димое уважение к творческой индивидуальности», и
художники получили право рисовать на тридцати двух ва¬
гонах что хотели. За плоскость с орнаментальным оформ¬
лением они получали 9 тысяч рублей, за изображение
фигуральное — 20 тысяч, причем в продолжение всего
времени, пока они работали, их даром кормили, и это в
168
ту пору, когда средний месячный заработок рабочего со¬
ставлял около 5 тысяч рублей. Заказ давался не одиноч¬
кам, а коллективу, который отвечал за выполнение. Но
при формировании двух недавно созданных поездов
то есть «Красного Востока» и «Красного казака», полити¬
ческое руководство само определяло, что должно быть на¬
рисовано, так как оба этих агитационных поезда имеют
особые задания. «Красный Восток» проводит работу сре¬
ди магометанского населения Туркестана и Сибири, и его
художественное оформление необходимо было приспосо¬
бить к местным взглядам, традициям и вкусам. «Крас¬
ный казак» выехал в начале апреля в свою первую поезд¬
ку на Кубань и Дон, чтобы агитировать казаков, чьи зем¬
ли были недавно отвоеваны у Деникина. Казак! Какая
благодарная тема для художника, даже когда она «про¬
диктована» свыше. Это солнце, пестрые краски, казацкий
орнамент, казачья деревня, золотая жатва, группы каза¬
чек, кавалькады всадников, это Стенька Разин. Вы знаете,
кто такой был Стенька Разин? Это русский Яяопшк* второй
половины семнадцатого столетия**, Яношик русских мас¬
штабов. Между Самарой и Ставрополем, у Жигулевских
гор, выступает из Волги утес, здесь думал грозный ата¬
ман свои разбойничьи думы, отсюда он отправлялся на
челнах в наезды против дворянских усадеб. Стенька Ра¬
зин, казненный в семидесятых годах семнадцатого века
на площади перед Кремлем, тоже имеет прямое отноше¬
ние к истории современной революции. О нем поется нес¬
колько народных песен, минорно-нежных и прекрасных.
Содержание одной из них' таково: из-за острова на про¬
* Яношик Юро (1688^1713)—предводитель словацких кресть-
ян-повстанцев (прим. перев,).
** В оригинале ошибочно указано восемнадцатого (прим.
перев.).
169
стор реки выплывают челны. На носу стоит Стенька Ра¬
зин, обнявшись с персидской княжной, справляет свою
свадьбу. Ню" за спиной ропщут казаки: «Нас на бабу про¬
менял, только ночь с ней провозжался, сам наутро бабой
стал». Атаман услыхал насмешку. Глаза его налились
кровью. Поднял он высоко персиянку, и по окрестным бе¬
регам раздался его голос:
Волга, Волга, мать родная,
Волга, русская река,
Не видала ты подарка
От донского казака!
И бросил атаман красавицу княжну далеко в быстрые
волны.
«Что вы, черти, приуныли? Эй, ты, Филька, черт, пля¬
ши! Грянем, братцы, удалую на помин ее души», — крик¬
нул он своим казакам.
На всей поверхности одного из вагонов «Красного ка¬
зака» нарисован его портрет. Крупная фигура Стеньки
возвышается в центре челна, летящего по волнам синей
Волги, а вокруг него — казаки в красных рубахах.* Над
картиной надпись: «Казак, вспомни слова Стеньки Ра¬
зина: «Я пришел бить только бояр да богачей, а с бед¬
ным и простым готов, как брат, всем поделиться». Не¬
сложный революционный лозунг! Но это лозунг всякой
революции, ее символ и возмездие, ведь и сейчас в ос¬
новном не делается ничего иного, чем то, что полтораста
лет назад*, задолго до Маркса, Энгельса, Кропоткина и
Ленина, провозгласил и на русской Земле проводил в
жизнь крестьянский мятежник Стенька Разин. Теперь
портрет и слова Разина отправляются агитировать среди
его земляков, донских казаков.
* Правильно — 250 лет назад (прим. перев.).
170
Так в Советской России осуществляется агитация ис¬
кусством. Это одновременно и популяризация искусства,
а также и ответ на Ваш вопрос, пан Квапил, «каким обра¬
зом осуществляется приобщение масс к искусству». По¬
слушайте, это странные слова, это ваше «приобщение
масс к искусству». Будто открываешь какой-то давным-
давно устаревший демократический словарь. Поверьте, я
сначала даже не понял, что вы под этим подразумеваете.
Ведь здесь и мой образ мышления несколько изменился,
и потому мне пришлось вспоминать, как это делается,
чтобы массы не были приобщены к искусству. Но вскоре
я вспомнил. «Ага!—сказал я себе.—Для этого картины
Алеша и Майеса запираются в салонах, а полотна
старых мастеров — в пустых залах панских замков и мона¬
стырских трапезных, чтобы никто не мог их увидать. Для
этого статуи эпохи барокко прячут в дворянских парках,
железные ворота которых закрыты на семь замков, для
этого «Железный век» Родена заточают в зале заседаний
пражской ратуши, чтобы он не оскорблял ничьих нрав¬
ственных чувств, кроме целомудрия жен господ городских
советников. Для этого устанавливается такая высокая
входная Плата в театры и на концерты, что народу они
недоступны; особо оговаривается одежда, в которой надо
сюда являться, или эта одежда превращена в обычай,
чтобы на концерты, лекции и в театры не захотелось хо¬
дить всякому, кто не имеет черной пары или платья с
подобающим декольте. Для этого книги продаются так
дорого, что их может купить лишь человек состоятель¬
ный». Видите ли, пан Квапил, всех этих противоестест¬
венных вещей в России уже не существует, и таким об¬
разом обеспечено «приобщение масс к искусству». Но мы
говорили о «Красном, казаке». На одной из стен агитпо¬
езда нарисована картина, состоящая из двух частей. Пер¬
вая ее половина на вопрос: «Что давала вам старая
171
власть?» тенденциозно заостренным реалистическим изо¬
бражением отвечает: водку и тюрьму. «Советская
власть дает трудящимся книги, журналы, знание и бес¬
платное обучение», — провозглашает словом и рисунком
другая половина картины, на которой пропагандист раз¬
дает с трибуны литературу толпе казаков. И это не пу¬
стая фраза, это доказывает сам поезд. В нем есть вагон,
где для организаций приготовлены пакеты с целыми биб¬
лиотечками беллетристического, социалистического и хо¬
зяйственно-экономического содержания, и киоск, в кото¬
ром могут купить книги частные лица. В агитпоездах
имеется радиотелеграф, редакция и типография, где печа¬
тается газета с самыми последними новостями. Там ес;гь
специально оборудованный киновагон, иногда же в со¬
ставе агитбригады ездит еще и театральная труппа. В по¬
ездах всегда есть пианино, а зачастую и целый оркестр,
имеется там и запас граммофонов, которые раздаются ор¬
ганизациям. На пластинках помимо речей политического
содержания записаны симфонические и вокальные кон¬
церты, народные песни и революционные куплеты попу¬
лярного сатирика Демьяна Бедного. Итак, картинная га¬
лерея, библиотека, читальня, театр, кинематограф и кон¬
цертный зал вместе.
Все эти пять поездов — кроме них работают еще три
речных парохода, и весной, до нападения шляхетской
Польши, шла речь о создании морского агитпарохода и
агитаэролланов — добираются до самых отдаленных угол¬
ков России, останавливаются у деревень, куда вооб¬
ще редко попадает, и то лишь случайно, даже какой-ни¬
будь старый номер газеты, у сел, которые еще никогда
не видели электрического света и знают о театре, кине¬
матографе л граммофоне только по рассказам солдат,
вернувшихся с войны. О том, что приедет «Красный ка¬
зак», было сообщено за несколько дней до его прибытия,
и весть эта уже разнеслась по всему краю. Проселками
к железной дороге потянулись толпы мужчин, женщин,
детей, стариков, чтобы взглянуть на новоявленное чудо.
Наконец поезд останавливается. Люди минуту стоят по¬
раженные, не решаясь подойти ближе. Потом находятся
отдельные смельчаки. Пример заразителен. Но люди
лишь медленно и недоверчиво собираются возле поезда
кучками и молчат. Потом группки возле вагонов густеют,
и вот уже целая взволнованная толпа окружает их. Ка¬
заки не могут наглядеться на такое изобразительное бо¬
гатство. Постепенно они приглядываются и начинают по¬
нимать. Видят картину уличного боя на баррикадах Пет¬
рограда, кавалькаду конных казаков, свою деревню с кры¬
шами из дранки, залитыми солнцем. Начинают понимать
и карикатуры, какой-то грамотей осмелел и читает вслух
надписи: «Ты мети, метла, весь панский мусор выметай,
наш народ очистит свой родимый край». Огромная метла
в руке рабочего сметает генералов, попов, помещиков, по¬
лицейских, купцов — всех, кто мучил и обирал народ.
Зрители узнают убегающего Деникина, Колчака и Юде¬
нича, смотрят, как барыни в лаковых сапожках и с мо¬
ноклями метут улицы и какие у них при этом кислые ми¬
ны. Видят подгоняемого крестьянскими вилами помещи¬
ка. Глядят, узнают, улыбаются. И начинают смеяться...
Ах, Стенька Разин!.. И правда, он!.. «Я пришел бить только
бояр да богачей!..» Тем временем устраиваются трибуны
для ораторов, раздаются тысячи экземпляров газет, от¬
печатанных в поезде, открывается книжный киоск, слы¬
шится музыка, подготавливаются автомобили, которые
развезут на сорок верст вокруг литературу, ораторов и
граммофоны. Снаружи возникает импровизированный ми¬
тинг, а молодежь между тем уводят в киновагон: там де¬
монстрируются детские фильмы, хроникальные кадры,
показывающие детские съезды, жизнь детских колоний,
473
манифестации пролетарской молодежи, сцены, полные
жизни, свежести и воодушевления. И содержание филь¬
мов и надписи призывают: «Вступай в наши ряды, рабо¬
чая молодежь, парни и девчата!.. На смену, дети, помо¬
гайте уставшим отцам... Рабочая молодежь всего мира,
соединяйся!» А когда вечер окутает темнотой железнодо¬
рожное полотно л окрестности, разрисованные стены ва¬
гонов освещаются электрическими прожекторами и кино
выносится под открытое небо. Оно учит наглядными кар¬
тинами и сопровождающими их лекциями, как обрабаты¬
вать землю и как на ней вести хозяйство, воспроизводит
эпизоды революционной жизни, агитирует «Тихоном За¬
донским», показывает «Отца и сына» и «Савву». Его де¬
монстрируют тысячам зрителей. Знаете ли Вы, пан Ква¬
пил, какой-либо более действенный способ приобщения
масс к искусству, чем эта художественно-политическая
ярмарка?.. Но и этому примеру Вы не сможете последо¬
вать в Чехословакии, не правда ли?
Популяризация искусства осуществляется в первую
очередь через книги. Спрос на них велик, жажда знаний
огромная. Я бы никогда не мог себе представить такую
ненасытную потребность в чтении, если бы в течение не¬
скольких месяцев не наблюдал ее здесь собственными гла¬
зами, иногда с восхищением, иногда с меланхолическим
изумлением перед тем, сколько книг проглатывают моло¬
дые люди, какие они поглощают горы бумаги, стоящие
столько-здоровья, молодости, невозвратимых летних ночей
и способные дать взамен так мало. Пролетариат как бы
хочет разом наверстать все, чего он был лишен столети¬
ями. Неграмотный, которого только что научили читать,
словно бы не может насытиться этими черными, прежде
загадочными для него значками. Все молодые пролетарии
хотят ускоренно получить школьное образование, которо¬
го им не дали раньше. Учеба и Рабочий университет —
174
вот идеал каждого из них. Мнимая необразованность
представляется им тягчайшим бременем. Неграмотную
страну большевики наводнили бумагой. Книжные изда¬
ния в десять тысяч экземпляров не удерживаются на
складе и трех дней. Знаний, знаний! В послевоенном ре¬
волюционном хаосе этот голод по книге местами прини¬
мал даже комические формы. Однажды в книжный мага¬
зин пришел представитель какой-то организации, огля¬
дел стеллажи снизу до потолка, расставил руки и сказал:
«Дайте мне отсюда вот посюда!» А на улице уже ждала
приготовленная подвода.
Книжный рынок регулируется сверху. Печатает толь¬
ко государство. Это оказалось возможным благодаря то¬
му, что в первые же дни Октябрьской революции были
национализированы все крупные типографии и склады
бумаги. Печатается очень много. У меня нет под рукой
точных данных, но думаю, что в Советской России даже
соотносительно с количеством населения печатается
больше, чем в любой другой стране. Но вот небольшой
конкретный пример, чтобы у Вас сложилось более ясное
представление: Петроградский Совет с марта 1918 года
по январь 1919 издал пятнадцать миллионов книг и
брошюр, пять миллионов плакатов и тридцать миллионов
экземпляров газет. Один только Совет и за десять меся¬
цев! Но всего этого еще мало, ротационные машины и за¬
пасы бумаги не могут удовлетворить спроса, и, пока не¬
хватка не будет удовлетворена, книги временно прода¬
ются только организациям, то есть профсоюзным, по¬
литическим, воинским, заводским, сельским читальням,
школам, учреждениям и пролеткультам. Частному лицу
купить книгу почти невозможно, и даже иностранцу, ин¬
формировать которого входит в интересы самой Советской
власти, нужно множество бумажек со множеством печа¬
тей, пока его допустят в книжный склад, где книг, кото¬
175
рые он ищет, по большей части уже нет. Если книги из¬
дает пролетарское государство, это означает, что издатели
никогда уже не смогут обирать покупателей и авторов
и что книги дешевы. Новое издание Маркса стоит, напри¬
мер, сто рублей, но если оно случайно появляется на Су¬
харевке, то за него запрашивают 12—14 тысяч рублей и
уступают за 10 тысяч. Вы спросите, каким образом кни¬
га, изданная государством, попала на Сухаревку? Чрез¬
вычайка тоже этим интересуется, но обычно ей ничего
не удается выяснить. Очевидно, книгу кто-то где-то ук¬
рал или приобрел мошенническим образом (воры тут то¬
же еще существуют, думаю, Вы этому не удивитесь). Если
книги издает пролетарское государство, то есть если
вопрос о том, принять или не принять рукопись, решают
только работники искусства, это означает, что исчезли все
кровавые бульварные романы, все книжки про сыщиков
и героев дальнего Запада и что созданы предпосылки для
того, чтобы в будущем издавались только художественно
ценные книги. В Чехословацкой демократической респу¬
блике это, разумеется, тоже нельзя осуществить, и союз
чешскйх издателей отбил бы у Вас всякую охоту посягать
на их право наживаться на плохих книгах, плохо пере¬
веденных плохо оплачиваемыми авторами.
В России сейчас кроме новой литературы издаются
русские классики и художественные произведения ино¬
странных авторов. Из русских классиков-беллетристов —
Пушкин, Толстой, Тургенев, Лермонтов, Достоевский, Ус¬
пенский, Крылов, Салтыков-Щедрин и другие. Новые из¬
дания выходят тиражом в пятьдесят—сто тысяч экземп¬
ляров, ц томик Чехова стоит 1 рубль 50 копеек. Сейчас на
черном рынке одна ягода черешни и та стоит дороже. На
книжных складах этих книг уже давно нет. Почему я
выделил имена Толстого и Достоевского, Вы, очевидно,
поняли. Во главе редакции, издающей книги иностранных
176
авторов, был поставлен Максим Горький. Вам, наверное,
будет интересно узнать, что среди книг, распространяе¬
мых Советской властью в деревне, я обнаружил также пе¬
ревод «Пооглавцев! Алоиса Ирасека*. Удивительны пу¬
ти искусства! Старый пан безусловно далек от больше¬
визма, и все же весьма правдоподобно, что пример Яна
Козины Сладкого помогал русским крестьянам изгнать
какого-нибудь помещика из его владений, а то и совер¬
шить нечто еще более ужасное. В русской деревне кое-
где делались вещи весьма неэстетичные.
Вас интересует организация культурной деятельности?
Она довольно сложна, но возможно мне удастся объяс¬
нить Вам ее в нескольких словах, чтобы это письмо не
приобрело невиданных размеров. Русская социалистиче¬
ская республика покоится на четырех столпах: на системе
Советов, являющихся, собственно, органами государствен¬
ной власти, на Коммунистической партии, которая своими
щупальцами проникает во все учреждения и осущест¬
вляет таким образом диктатуру пролетариата, на профсо¬
юзных организациях, которые регулируют хозяйствен¬
ную жизнь, и на армии. Каждая из этих организаций име¬
ет собственные культурно-просветительные отделы. Об
армии я говорить не буду. Это в конце концов вещь вре¬
менная, но и там ведется работа, доказательством чего явля¬
ется тот факт, что военный отдел Центрального испол¬
нительного комитета в течение одного 1918—1919 года
(более поздних данных у меня нет под рукой) издал сто
двадцать четыре публикации тиражом в двенадцать мил¬
лионов экземпляров. Перед густой сетью культурных уч¬
реждений стоят в России сложные задачи. В первую оче¬
* Ирасек Алоис (1851—1930) — видный чешский писатель,
автор исторических романов; в романе «Псоглавцы» (1886) он
описывает борьбу чешских крестьян во главе с Яном Козиной
Сладким против немецкого помещика-феодала (прим. перев.).
177
редь необходимо создать, восстановить или реформиро¬
вать школьное обучение и ликвидировать неграмотность.
Борьба против неграмотности, на которую были мобилизо¬
ваны все, кто имел образование и мог учить других чи¬
тать и писать, началась еще весной прошлого года и, не¬
смотря на нехватку бумаги, карандашей и книг — писа¬
ли углем на печках, читали старые газеты, — уже дала
неплохие результаты. Но так хорошо начатое дело прер¬
вала война с польской шляхтой. Теперь борьба с неграмот¬
ностью возобновляется на более совершенной организа¬
ционной основе. Как раз сейчас проходят губернские,
уездные и волостные съезды учителей, которым предстоит
взять руководство этим делом в свои руки и довести
его до конца. В конце сентября, после завершения поле¬
вых работ, во всех деревнях и заводах будет введено обя¬
зательное обучение чтению, письму и счету в сочетании
с популярными курсами социализма и экономики.
Но это лишь часть задач, которые решает русская
культурно-просветительная сеть. В ее ведении находятся
библиотеки, созданные из книг, отобранных у буржуазии,
музеи, которые возникли не только в бывших барских особ¬
няках, богатых памятниками искусства, но и на фабри¬
ках и заводах, причем число их все увеличивается. На
нее возложена забота о театрах, концертах и лекциях.
Идеалом считается, чтобы каждое крупное предприятие и
каждое село имели свой собственный народный дом,, мно¬
го их уже построено, немало строится, и фундаменты
большого количества таких домов были заложены во время
последнего первомайского субботника. В одном месте
здесь будет сосредоточено все, что связано с культу¬
рой сельской общины или завода; тут всегда есть боль¬
шой концертный зал со сценой, являющийся одновремен¬
но и аудиторией для лекций, а зачастую и картинной
галереей. Это будущее место средоточия произведений
178
художников и скульпторов. Если вы явитесь сюда в каче¬
стве гостя, вас приветственно встретит хор певцов в со¬
провождении рабочего самодеятельного оркестра. И если
вы станете рукоплескать, вам поклонится со сцены во¬
лосатый долговязый дядя. О нем русские товарищи ска¬
жут вам, что это бывший регент, который, поскольку
служить в церкви теперь занятие малоприбыльное, от¬
казался от своей прежней должности и стал учителем му¬
зыки и пения в народном доме. Когда дело касается хле¬
ба насущного, даже церковные служители бывают спо¬
собны на революционное развитие. Правда, этот бывший
православный регент тянет «Марсельезу» так, словно
отпевает покойника, но бог с ним, свой продовольственный
паек он заслужил. Работы у него хватает. Интерес к пе¬
нию и музыке большой; кроме того, он учит пролетарских
детей игре на рояле (уже никто не знает, кому он рань¬
ше принадлежал). Предпочтение отдается наиболее ода^-
ренным, а среди них опять-таки детям самых бедных ро¬
дителей. Что в народном доме есть библиотека и читаль¬
ня, разумеется само собой.
Впрочем, ошибочно было бы полагать, что народные
дома созданы по одному шаблону. Случается, что при рас¬
копках рабочие находят предметы, дающие основание для
организации небольшого палеонтологического или архе¬
ологического музея; другой край интересен минералоги¬
ческими богатствами; в этом округе живет старый про¬
фессор-астроном, который у группы рабочей молодежи
сумел возбудить интерес к звездному небу, и возникает аст¬
рономический кружок с маленькой обсерваторией. Таких
особенностей, учитывая тягу рабочей молодежи к знанию,
очень много, повсюду опошление, повсюду инициатива сни¬
зу, повсюду ее неограниченная поддержка, материаль¬
ная и моральная. При Домах культуры часто создаются
кружки живописи и ваяния, которые ведут профессио¬
179
нальные художники или скульпторы, и способный паре¬
нек или девушка порой оставляет токарный станок,
иголку или ткацкий челнок и отправляется в город, в '
художественную школу. Точно так же наиболее талантли¬
вые участники театральной самодеятельности поступают
в актерские школы, а музыканты и певцы—в музыкальные
училища. Таково здесь, пан Квапил, уважение уже не
столько к творческим индивидуальностям, сколько к
творческим дарованиям. Если где-либо вы не нашли на¬
родного дома, это еще не означает, что тут нет актерской,
художественной или иной «студии» — так их здесь на¬
зывают. Просто эти студии не сосредоточены в одном
месте, а существуют каждая самостоятельно. С приобще¬
нием масс к искусству вы встретитесь тут повсюду, куда
ни глянете. Искусство насаждается в школах — от дет¬
ского приюта до университета. В последнее время приоб¬
рели популярность так называемые митинги-концерты.
По окончании политических собраний организуются кон¬
церты, на которых выступают симфонические оркестры,
певческие хоры, певцы-солисты, виртуозы игры на скрип¬
ке и фортепьяно, часто лучшие русские артисты. И не
думайте, что задача этих концертов — заставить публику
заодно выслушивать и агитационные выступления. При
современном пристрастии русского народа к утомитель¬
ным политическим речам — пристрастии для западного
человека просто непонятном — я бы скорее сказал, что
тут происходит обратное.
Однако популяризация искусства идет еще дальше.
Она распространяется и на тюрьмы. Когда-нибудь в мир¬
ное время тюрьмы во всех социалистических государст¬
вах будут совсем иными, чем в наших демократических
государствах. А в Советской России такие тюрьмы созда¬
ются уже теперь, в период войны, революции и постоянной
внутренней опасности. Они станут институтом, в котором
180
товарищ заключенный, человек трудящийся и никогда
не лишенный надежды на освобождение, будет отличать¬
ся от остальных граждан только частичным или полным
ограничением свободы. И в тюрьмах есть библиотеки,
устраиваются лекции, действуют художественно-изобра¬
зительные, актерские и музыкальные студии. Прекрасной
летней ночью я сидел в тульском лагере среди заключен¬
ных, а среди них были и опасные преступники, и люди,
злоупотребляющие служебной властью, и пленные офице¬
ры польской армии, и контрреволюционеры, и все мы слу¬
шали хороший концерт тюремной капеллы и смотрели
пьесу Островского «Без вины виноватые». Большинство
ролей исполняли заключенные, но вместе с ними играло
несколько ведущих актеров губернского театра. Нас раз¬
местили на десятках длинных скамеек, расположенных
рядами, а те, кому не хватало места, толпились вокруг
нас или неподалеку, разговаривали с людьми, которые
пришли их навестить. Тюремный лагерь — это обширное
пространство со множеством домиков побольше и помень¬
ше, но всегда чистых и содержащихся в порядке. В них
живут заключенные. Во многих домах я нашел библиотеч¬
ки, видел двух скульпторов, работавших над большими
бюстами, встретил одного художника и поговорил с обра¬
зованным контрреволюционером. На открытом воздухе
группа киргизов жарила у большого костра бараньи голо¬
вы. И все это не была какая-нибудь «потемкинская де¬
ревня», потому что я только накануне приехал в Тулу и
о разрешении посетить тюремный лагерь попросил всего
за несколько часов до того, как явился туда. По оконча¬
нии пьесы Островского на сцену вышел начальник ла¬
геря и обратился к собравшимся актерам-заключенным с
речью. С речью пламенной, страстной, сопровождаемой
угрожающими жестами. Закончилась она следующими
словами: «Советская власть беспощадна и строга к пре-
181
студникам. А все вы тяжко. провинились перед родиной
и народом. Но Советская власть умеет и прощать. Сегод:
ня вы отличились. Поэтому я отпускаю всех, кто участ¬
вовал в спектакле. Только горе вам, если вы снова про¬
винитесь перед родиной и вернетесь сюда еще раз. Горе
вам! Тогда уже для вас не будет спасенья». У начальника
лагеря горели глаза. И воздух той летней ночи, каза¬
лось, был напоен новой жизнью.
Вот как в варварской России обстоит дело с «приоб¬
щением масс к искусству», пан Квапил. В конце своего
письма хочу вернуться к Вашему вопросу о необходимом
уважении к творческой индивидуальности. Не знаю,
что и когда Вы читали в «Народних листах», «Вечере»
или «28 октября»* и какие сомнения Вас одолевают.
Возможно, Вы вообразили, будто за спиной каждого дея¬
теля искусств стоит большевистский комиссар с нагай¬
кой и предписывает ему, что и как он должен творить.
В таком случае Вы ошибаетесь. Хотя действительно сей¬
час, в период войны, революции, нехватки бумаги, не из¬
даются откровенно контрреволюционные книги, но в том,
что печатается острая критика не только советского пра¬
вительства, но и самой революции, Вы можете убедиться
по чешскому переводу «Несвоевременных мыслей» Мак¬
сима Горького. Деятели искусства объединены в профсо¬
юзные организации точно так же, как все прочие трудя¬
щиеся. Эти организации работников искусства имеют
такую же большую автономию и принимают такое же уча¬
стие в управлении государством, как любой другой проф¬
союз. Они решают все вопросы, касающиеся искусства, им
поручаются все общественные работы, идет ли речь о
памятнике, плакате, праздничном оформлении улиц или о
чем-либо ином, и уже их дело, как они распорядятся
* «28 октября» — чешский буржуазный общественно-политиче¬
ский журнал (прим. перев.).
182
этим заказом внутри своей организации. От них также
исходит всякая инициатива, которую затем администра¬
тивными мерами проводит в жизнь отделение изобрази¬
тельных искусств при Наркомпросе, ибо в социалистиче¬
ском государстве прекраснее всего то, что инициатива ис¬
ходит не из центра, а снизу. Очевидно, Вы понимаете,
что при внешнем единстве внутри все время бурлит
жизнь, ведутся споры и полемические сражения. Но я
бы не удивился, если бы кто-то пожал по этому поводу
плечами. Это отвечало бы мелкобуржуазной психологии
Европы, которая еще вчера была убеждена, что Советская
Россия — это ад, а сегодня уже возмущается тем, что
это не райские кущи, где скульпторы и художники, пре¬
вратившиеся в. бесполых ангелов, под аккомпанемент арф
славят новый рай. Творческие индивидуальности всегда
сталкиваются друг с другом, куда бы Вы ни поглядели.
Спорных вопросов много. Вы можете увидеть их в любом
художественном и культурном журнале, и подчас эти дис¬
куссии носят глубоко принципиальный характер. Пробле¬
ма пролетарского искусства все еще остается актуальной,
и художественная общественность разделена на два рез¬
ко противоположных направления. Представителем од¬
ного является товарищ Луначарский, который считает
необходимым знакомить пролетариат с историей искусст¬
ва и в этом духе выступает печатно, а также в школах
и на своих лекциях в Рабочем университете. Выразитель
взглядов другого направления — Керженцев, который до¬
казывает, что новое искусство может возникнуть лишь в
том случае, если будет прервана его связь с искусством
прошлого, и оно начнет создаваться совершенно автоном¬
но, пусть даже из самых примитивных истоков. Но я ду¬
маю, что эти вопросы решит сам рабочий класс, и нет
сомнения в том, каким образом: художественную индиви¬
дуальность здесь никто не насилует.
183
Или, может быть, Вы боитесь однообразия? Взгляните
на кутногорскую Святую Барбору*, построенную тоже
коллективом, взгляните на Малу Страну**, единство в ее
застройке ни в коей мере не стало насилием над творче¬
ской индивидуальностью Динценгофера***, а потом сде¬
лайте выбор между ними и демократической неразберихой
современной Праги. Ясно, что изобразительное искусст¬
во будет более единым, если достаточное единство про¬
явится в обществе, и столь же самоочевидно, что всегда
найдутся слабые художники, стремящиеся угодить моде,
неспособные идти в ногу с общим развитием искусства
и даже впереди него. Но опасность художественной зависи¬
мости будет при наличии контроля меньше, чем теперь,
когда художник экономически зависит от вкуса богатых
адвокатов и банковских директоров.
Однако вернемся к Советской России, где эта гряду*
щая жизнь искусства начинает выкристаллизовываться.
Я расскажу Вам, насколько глубоко уважение Советской
власти к творческой индивидуальности. Вновь создавае¬
мые образцовые школы (в будущем такими же должны
стать все) насчитывают не более двадцати пяти — трид¬
цати учеников с примерно одинаковыми физическими и
духовными данными. Дети приблизительно одного возра¬
ста некоторое время воспитываются вместе и находятся
под медицинским, психологическим и психотехническим
наблюдением. Когда же педагоги и врачи достаточно изу¬
чат их особенности, детей объединяют в новые группы по
двадцать пять — тридцать человек, чтобы ото лучше все¬
го соответствовало" индивидуальным склонностям и запро¬
* Готический храм в г. Кутна Гора в Чехии, выдающийся па¬
мятник средневековой архитектуры (прим. перев.).
** Мала Страна—старый район Праги (прим. перев.).
*** Динценгофер Килиан Игнац (1689—1751) — выдающийся
чешский архитектор (прим. перев.).
184
сам маленьких товарищей. Малоспособные дети соединя¬
ются вместе, дети особо талантливые также, отдельно
учатся дети с преступными наклонностями и т. д. и т. п.,
и к каждой такой группе прикреплен специалист-педа¬
гог, который знает, как обращаться с данной категорией
воспитанников. У детей при этом вовсе не создается впе¬
чатление, что одна школа хуже другой, они вообще не
зпают, почему ходят именно в эту, а не в другую шко¬
лу. И совершенно особые школы созданы для детей ху¬
дожественно одаренных. Талантливая молодежь готовит¬
ся к творческой деятельности уже с того возраста, когда
впервые проявляются художественные склонности.
О пользе таких художественных школ можно спорить, и
здесь о них не мало дискутируют, но одно бесспорно: они
свидетельствуют не просто о необходимом уважении к
творческой индивидуальности, но и о чрезвычайном ува¬
жении.
Это мой ответ на Ваше письмо, пая Ярослав Квапил.
Поскольку я полагал, что Ваше послание было продик¬
товано искренним интересом к Советской России и не оз¬
начало лишь: «Вернись, блудный сын, и, если будешь хо¬
рошо себя вести, можешь получить место в министерст¬
ве». А потому я также убежден: Вы не сердитесь на меня
за то, что я отвечаю Вам публично. Новой жизнью, ко¬
торая возникла и развивается в России, кроме Вас инте¬
ресуются еще и другие.
Москва, август 1920 г.
С приветом И. О.
Небольшое приключение
по дороге домой
Из Страны Советов мы ехали с транспортом военноплен¬
ных через Эстонию. Неподалеку от границы находятся
две прославленные крепости. В резком изгибе широкой
тающей Наровы, в месте, где ее течение особенно стре¬
мительно, стоят на скалах друг против друга, разделен¬
ные лишь руслом реки, бывшая шведская Нарва и рус¬
ский Ивангород. Стоят друг против друга, как два зве¬
ря с наклоненными головами. Нарва выше, с высокой
башней, раздавшейся вширь. Ивангород с толстыми сте¬
нами, образующими квадрат между десятью башнями,
стоит, широко расставив ноги, как бык.
Дело в том, что после полугодового пребывания в Со¬
ветской России я возвращался домой один, морем, с фаль¬
шивыми документами, очевидно, умершего в русском
плену венского капрала Франца Герабека. Меня инфор¬
мировали, что на эстонской границе из страха перед
большевиками устраиваются строгие осмотры, л потому
я несколько недель растил себе бороду. Моя жена, Хеле¬
на Малиржова*, приехавшая следом за мной в Москву,
отправилась другим путем, через Вайда Губу, в Норве¬
гию. В норвежском Варде ее арестовали, хотя и ненадолго,
и в Прагу она вернулась позднее меня. Несчастные фран¬
цузские товарищи, которые на барже переправлялись
морем в Норвегию, по дороге погибли.
Я ехал из России с большим транспортом пленных,
среди которых нашел добрых товарищей, тоже ехавших
* Малиржова Хелена (1877—1940) — чешская писательница-
коммунистка (прим. перев.).
186
в Чехословакию для иартийной работы. На границе Эсто¬
нии нас высадили из поезда и повели в Ивангород, полу¬
разрушенную крепость с просторными дворами.
Что мы тут будем делать и зачемлаЮсюда ведут»-мы
поняли довольно скоро. На одном из дворов были постав¬
лены сдвинутые в ряд Столы, за которыми восседали не¬
знакомые мужчины. Перед ними лежали какие-то бума¬
ги. Некоторые из этих чиновников, видимо, были эстон¬
цы. Я украдкой посмотрел, не знаком ли с кем-нибудь из
них, но не узнал никого. Пленных ставили лицом к ним,
они должны былй: так минуту постоять, и чиновники
внимательно их разглядывали. Очевидно, это была про¬
филактическая мера, предпринятая для того, чтобы боль¬
шевистский яд не завезли в Европу. Но кажется, все
старания были тщетны. Во всяком* случае несколько че¬
хов туда легко пропустили.
Осмотр многих сотен людей — вещь не простая и по¬
тому, когда нас одну группу за другой * наконец повели
в соседний двор, было уже довольно темно. На широкой
площадке стоял огромный цирковой балаган, а рядом с
ним — полевая кухня. Вероятно, здесь мы переночуем.
Когда все мы, пленные, собрались вместе, к нам подошел
какой-то человек и заорал:
— Zuerst die Reichdeutschen! (то есть в первую оче¬
редь имперские немцы).
Немцев было множество. Их подвели к кухне и стали
наливать им в котелки какую-то полужидкую собачью
болтушку, в которой плавали кусочки турнепса и кар¬
тошки.
Через большой промежуток времени тот же человек
заорал снова:
— Dann Deutsch—Oesterreicher! (то есть теперь авст¬
рийские немцы).
Тем временем совсем стемнело. Человек кричит:
187
— Dann die Ungaren! (то есть деперь венгры).
И наконец:
— Die Tschechen und die iibrigen! (то есть чехи и ос¬
тальные) .
Но мы этого уже не стали ожидать. Ясно было, что за
турнепсом и болтушкой нам пришлось бы стоять еще
несколько часов. Мы влезли в цирковой балаган, пока
там еще было место, и «чехи и остальные!» слышали че¬
рез брезент, уже засыпая.
На следующее утро мы плыли без завтрака (еду да¬
дут на корабле) на множестве понтонов* по Нарове к мо¬
рю. Мы, чехи, добрались до ожидающего в море судна
первыми. С палубы раздался голос:
— Die Tschechen zuerst! (то есть сначала чехи).
Я по натуре оптимист, и, когда мы влезали по трапу
наверх, сказал товарищам:
— Есть все-таки на свете справедливость! В еде по¬
следние, зато здесь первые.
Нас увели в трюм. Не сказать, чтобы там было ахти
как уютно, рядами стояли трехъярусные нары, на которые
мы должны были взбираться по лесенкам. И тут мы бы¬
стро постигли все благородство оказанного нам предпоч¬
тения. Дело в том, что немецкие военные корабли раз¬
делены на три отсека. Если корабль торпедирован и один
отсек уничтожен, два других удержат судно на воде.
В этот первый отсек нас и поместили. Тогда еще в море
плавали мины, и, если бы, не дай бог, с кораблем что-ни¬
будь случилось, мы бы первыми взлетели на воздух. Но
ровным счетом ничего не произошло. Это и есть то не¬
большое воспоминание, которое осталось в моей памяти.
Затем плавание до Свинемюнде, пересадка на поезд
и возвращение в Чехию. В Либерце на вокзале я выпры¬
гиваю из замедляющего ход поезда и быстро вскакиваю
в другой, отправляющийся в Прагу. Либерец был каран¬
тинной станцией, и я хотел избежать длительного пре¬
бывания там.
А затем декабрь двадцатого года, долгие бол л рабо¬
та, работа, работа. Я л думать позабыл о продолжений
своих очерков. И только по просьбе издательства «Свобо¬
да» возвращаюсь к ним.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
От автора 19
Путевые заметки 24
Революционные улицы 65
Второй дом Советов 89
Владимир Ильич Ленин 99
Еще два небольших воспоминания о Ленине 124
Пан Ярослав Квапил 127
Небольшое приключение по дороге домой 186
Ольбрахт, Иван
ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА ПОЗНАНИЕМ (Страна Советов
1920 года). Пер. с чешского О. Малевича. М., «Мысль», 1967.
190 с.
9(С)2'
Редактор Ю. В. Мочалова
Младший редактор О. П. Мельникова
Оформление художника С. А. Лифатова
Художественный редактор Д. А. Аникеев
Технический редактор В. А. Кудрявцева
Корректор В. М. Кузнецова
Сдано в набор 15 декабря 1966 г. Подписано в печать
24 апреля 1967 г. Формат бумаги 70х108!/а2, № 2. Бу¬
мажных листов 3. Печатных листов 8,4. Учетно-нзда-
тельских листов 8,04. Тираж 25 ООО экз.
Цена 31 коп. Заказ № 6745,
Темплан 1967 г. — № 77
Издательство «Мысль*.
Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Тип. изд-ва «Волжская коммуна», г. Куйбышев,
Сызранская, 201.
В издательстве „Мысль“
выходят в 1967 году
■ готовятся к изданию
следующие книги по истории СССР:
1. ИСТОРИЯ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА
Иванова Л. В. У истоков советской исторической нау¬
ки (формирование кадров историков-марксистов. 1917—
1930). 12 л. 82 коп.
«История Красного Сормова. 1849—1965 гг.» Колл, авто¬
ров. 40 л. 2 р. 60 к.
«История национально-государственного строительства в
СССР (1917—1937 гг.)» Колл, авторов. 35 л. 2 р. 13 к.
Плотников И. ' Героическое подполье (1918—1920).
18 л. 1 р. 30 к.
Соловьев О. Ф. Великий Октябрь и его противники
(О союзе Антанты и внутренних врагов революции в интер¬
венции и гражданской войне. Октябрь 1917 г. — июль
1918 г.). 23 л. 1 р. 48 к.
Спирин Л. Классы и партии в гражданской войне в
России (1918—1920 гг.). 22 л. 1 р. 40 к.
«Страна свершений и открытий». Колл, авторов. 40 л.
4 р. 50 к.
Т р у к а н Г. А. Октябрь в Центральной России. 20 л.
1 р. 30 к.
Народный писатель Иван Оль*
брахт, один из основателей Комму¬
нистической партии Чехословакии,
приехал в Советскую страну в мар¬
те 1920 г. Более полугода прожил
Ольбрахт в Москве. Талантливый,
наблюдательный художник слова,
искренний друг советских людей, он
увидел не «Россию во мгле», а мо¬
лодое рабочс-крестьянское государ¬
ство, где «миллионы рук интенсив¬
но работают над восстановлением
того, что уничтожили мироваи и
гражданская войны, возводят фун¬
дамент, на котором будет построе¬
но нечто более грандиозное, чем
когда-либо существовавшее до сих
пор».
Репортажи Ольбрахта о России
1920 г. впервые переведены на рус¬
ский язык.