ШАМШАД АБДУЛЛАЕВ
ЛУИ АРАГОН
УИЛЬЯМ БЕРРОУЗ
БОРИС ВИАН
ИГОРЬ ВИШНЕВЕЦКИЙ
АНРИ ВОЛОХОНСКИЙ
ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ
ЕВГЕНИЯ ДЕБРЯНСКАЯ
ДЖЕЙМС ДЖОЙС
АЛЕКСАНДР ЗОРИЧ
АЛЕКСАНДР ИЛЬЯНЕН
ДЖОРДЖО ДЕ КИРИКО
МАРУСЯ КЛИМОВА
ЮЛЯ ЛИ
ПЬЕР ЛУИС
ЮКИО МИСИМА
ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА

■>
о
д

журна

411

™"

МИТИН ЖУРНАЛ

No 57

Санкт-Петербург 1999

МИТИН ЖУРНАЛ
Издается с января 1985 года

Главный редактор Дмитрий Борисович Волчек
Секретарь редакции — Ольга Абрамович
Автор логотипа журнала Александр Акимов
Обложка, макет и верстка — атд
водитель — пд

Доступ к сети INTERNET
предоставила компания

CITYLINE

INTERNET TECHNOLOGIES

телефоны в С-Петербурге — 3295548
3295549/fax — 2791060

Адрес редакции:
Россия 199406 Санкт-Петербург
Наличная ул., д. 37-1-13
Тел./факс (812) 352-47-54
e-mail: olia@mj.spb.ru
Наши WEB страницы:

http://www.geocities.com/SoHo/Lofts/2261
http://www.vavilon.ru/metatext/mitin.html

Содержание
ПОЭЗИЯ
Юлий ГУГОЛЕВ. Над мертвой яростью голов.......................................... 5
Ольга ГРЕБЕННИКОВА. Тень воина....................................................... 10
16
Сергей ЗАВЬЯЛОВ. Из цикла “Хоры"
Татьяна ЩЕРБИНА. К Аполлону
19
Анри ВОЛОХОНСКИЙ. Дух Пьянства...................................................... 24
Леонард ШВАРЦ. Книга J
переводы А. Уланова........................................................................... 26

проза
Евгения ДЕБРЯНСКАЯ. Учитесь плавать, Первая любовь,
Капитанская дочка. Послесловие Е. Головина...................
36
Юля ЛИ. Четыре двадцать..................................................................... 74
Маруся КЛИМОВА. Морские рассказы............................
112
Шамшад АБДУЛЛАЕВ. Другой юг, В долине........................................ 131
Александр ИЛЬЯНЕН. Дорога в У. Окончание................................... 139

из французской антологии
ЛУИ АРАГОН. Пизда Ирены
Перевод и предисловие М. Климовой и В. Кондратовича.. 180
Джорджо Де КИРИКО. Гебдомерос, отрывки из книзи.
Перевод и предисловие В. Кондратьева................................ 216
Борис ВИАН. Замороженные кантилены
Перевод В. Кислова и О. Волчек................................................. 235
Пьер ЛУИС. Дамский остров.
Перевод и предисловие М. Климовой и В. Кондратовича.. 245

изыскания
Александр ЗОРИЧ. Геральдика............................................................. 320
Р. С. МАКНЕФ. Сибарит меж теней.
Перевод и мескалинная доработка А. Керви......................... 409
Игорь ВИШНЕВЕЦКИЙ. Случай Генце................................................. 421
Валерий МЕРЛИН, Аркадий НЕДЕЛЬ,
Разговор филолога с философом о письме............................ 443

3

коллекция
Джеймс ДЖОЙС. Из Финнеганова Уэйка,

перевод А Волохонского, продолжение......................
УИЛЬЯМ С. БЕРРОУЗ. Интерзона.

(главы из книги). Перевод А Емельянова

452
462

Юкио МИСИМА. Газета. Цветы щавеля.
Философский дневник маньяка-убийцы.

Перевод Ю.Ковалениной..........................................................484
по чужим страницам
Александр ТИНЯКОВ. Стихотворения разных лет

498

Об авторах этого номера.................................................................

502

4

ЮЛИЙ ГУГОЛЕВ

Нал мертвой яростью голов,
сквозь паутинные слои
тобой усланный улов
в тенета движется твои.
Тобой расставленная сеть
сквозь толшу вол еше дымит.
Блестит Озириса живот,
и Сет не в силах посмотреть,
как безобразен рыболов
без плавников и чешуи.
Тобой угаданный улов
в тенета движется твои.

Но запечатаны уста.
Улитка замыкает слух.
Земля безвидна и пуста,
и тьма над бездною, и Дух...

И смерть двоится и рябит,
и воды гибельней огня,
и раскрывает Лабиринт
свои объятья для меня.
И словно дерзостный Тезей,
зажав в руках двойной топор,
забыв смятение теней,
вхожу в ячеистый узор.

Еше дымит сквозь толшу вод,
насквозь безумием прошит,
Дедалом свитый хоровод,
Гефестом выкованный шит.

Пускай неотвратим удар,
но, хитроумен и болтлив,

детей уводит Минотавр,
как рыбу уведет отлив,
когда, сорвавшись со скалы,
я погружусь в пучину снов,
где сокрушаются валы
над мертвой яростью голов.

ИЗ КНИГИ ЧЕТЫРЕХ НАСТАВЛЕНИЙ
Думай, что спишь, притворяйся, что умер,
имя скрывай, как скрываешь ладони
в стоне полночном, в улиточном шуме.
В шуме улиточном сомкнуты веки,
в солнечной слизи хрусталик бокала.
Ты не распробовал, ты с опахалом в руках.
Ах, как медлительна эта ходьба,
хоть бы и в поллень, но в сторону сумерек
движется лев, побеждая врага,
на гору взбирается, ишет дворец,
дерево видит в улиточном шуме.
Не просыпайся, пока не скажу.
В замочную скважину видимый лекарь
ходит по комнате, то к стеллажу,
то снова к двери, но где колокольчик,
где украшения белого цвета,
где же свеча и сосуды с зерном.
Лекарь разгневанный небо пытается таюшим рисом кормить.
Лекарь испуганных видит послов,
перстни зловещие, речи дурные:
если в дороге у лекаря вдруг
упряжь порвется, поклажа сгорит,
или услышит он крики убей —
убей, или увидит убийство,
если из дома навстречу ему
зерна несут, ломается утварь,
или дорогу пересекут
кошка, змея, обезьяна и выдра,
если без ветра гаснет огонь,
не просыпайся, пока не скажу.
6

Пусть тебе снится: едешь на юг,
золото ишешь, воюешь врага,
подати платишь, невесту берешь,
голый с ней рядом сидишь за столом,
голову бреешь, пьешь до озноба,
голого видишь — едет на юг,
падаешь в пропасть, на кладбише спишь,
голову голого видишь во сне.

Видишь во сне: из сердца растут
колючая пальма, розовый лотос,
на голове вырос куст с гнездом,
видишь во сне, невеста в красном
рядом с тобой, ты в украшениях красных
пляшешь на радость Хозяину.

2
Видишь во сне, тонешь в реке,
вязнешь в грязи, проглоченный рыбой,
входишь опять в материнское чрево,
чувствуешь, — слезла кожа с ноги.

Гаснет светильник, дым незаметней
прикосновения к волосам,
вот на алмазной твоей голове
проступают и вьются проборы,
вот вокруг глаз и на лбу проступает,
словно сосуды, рыдает луна.
Зренье твое разделимо ладонью.
Свет поглоти, расслабляя хрусталик.
Тьма и озноб по спине языка.
Вот ты расслабил хрусталик, и формы
ясность теряют, в звук погружаются,
вот ты расслабил улитку, и звук
стал неотчетливым, двинулся в запах.
Крылья расслаблены, запахи гаснут,
стынет язык, осязание тает.
Сила Земли погружается в Воду.
Взор беззаконный теряет свободу
передвиженья, тарашится конь.
Сила Воды погрузилась в Огонь.
Сила Огня погружается в Ветер.
7

Вянут углы, сохнут отверстия.
Ладонь приближается к сонному рту
Кролик дрожит меж сплетенных ресниц
Кончено, кончено, пусто, проснись
Ветер летит в пустоту.
★ ★★

Остается прожить тридцать дней
и в итоге отметить, что лето
оказалось настолько длинней,
что трескучий хлопок пистолета
меня будит почти у воды, —
погляди на колеблемый глянец.
Атлетические животы
отражаются, словно троянец
перепутал шиты.

Молчаливая жизнь под водой,
где едва дотянувшись до дна я
наливаю еше по одной
и лежу на боку, как Даная,

представляя, что можно вдвоем
к этим пальмам и соснам и пляжам
через искусственный водоем,
который условно пока назовем
калифорнийским пейзажем.
Это легче, чем вновь представлять
побережья тишайшую пену.
Это легче, чем переставлять
Пасадину через Пасадену,

чем пытаться, покуда не пьян,
посмотреть на, покуда он близко,
направляющегося в океан
господина из Сан-Франциско.

У него под лопаткой роса.
На ноге — варикозная вена.
На воде вслед за ним полоса,
исчезающая мгновенно

И пока он подходит сюда,
я смыкаю опухщие веки.
А над нами гулят небеса
и, достойные кисти Дейнеки,
воздухоплавательные суда.

* *

*

Андрею Туркину

Мы придем с тобой с работы,
мы уколемся и ляжем, —
превратимся в самолетик,
но — с горяшим фюзеляжем.
Самолет летит в болото,
фюзеляж в воде растает,
только, мнится нам, чего-то
в самоле ге не хватает.
Не чего-го, а кою-то,
нет кого-то почему-то:
в самолете нет пилота
по причине парашюта.
А пилот висит на нитях,
облака ногой лягает.
Правый глаз его не вытек,
левый глаз его мигает.
Он глядит вполоборота,
вилит многое, ну, скажем,
то, что мы, придя с работы,
обернулись фюзеляжем.
Он разглядывает пягна:
вот землина, вот волина.
Очень важно — аккуратно
приземлиться, приводниться.
Но пока еше не время,
свой черед не наступает,
и небесный наш возни на
вновь не попадает в стремя,
он над нами пролетает,
наподобие пилота, —
так полжизни пролетело,
слушая вполоборота,
что урчит болото тела.

9

ОЛЬГА ГРЕБЕННИКОВА
НЕПОДВИЖНОСТЬ

Солнце затянуто пленкой.
Оиепенение.
На противоположной стене
края мешковины, прикрученной
к слуховому окну,
непрестанно колеблются,
то и дело открывая чужое нутро.
Желчный пейзаж стерт
до мельчайшей летали. Голоса
дробятся по скатам ломов.
Вместо неба искаженная маска,
которой не хватает воздуха. С надеждой
вспоминаешь азиатский буран,
секущий песочную рябь
в глаза и легкие, словно
вся небесная рать скормлена друг другу
и обрушилась в жилую низину, здесь засвечен ее черный плавник.

Не замечать, не приближаться,
не слишком выдавать себя окружающим.
Я обучаюсь свободе, чтобы
не сойти с ума.
«... пиши мне, дорогой друг.»

1996

ТРЕТЬЯ СТРАЖА

Как ты помнишь, здесь и в лучшую осень
натура неизменна: слиток
высоких собак у невидимых шахт,
10

слепящая слякоть и жест,
защищающий горло.
Рядом, как и везде,
жизнь и вера неумолимы.
Дом твоей юности - полуразбитый
гнездовьем ласточек, мышами, пылью опилок.
Сухо и ветрен но.
Унылые точки грачей выступают, как оспа
на белых сваях. Здесь можно медлить.
Серп волны долго огибает
решетку древесных прутьев. Берег
мелкой реки - клочки полей,
два-три обрыва, в старой балке
желтеет сухой подсолнух, - бесшумно растет
из-под оборванных корней, и медленно
тяжелый косяк течения
сочится в пустое небо... Время
гусиной кожей ощерилось в этих полях.
При быстрой ходьбе, чтобы их пересечь
достаточно часа. Но четкость границ
никогда не вселяла уверенность.
Дважды меняя стезю полета
быстрая стая гаснет
в болотистых угодьях - за ними
объятое чуткостью безлюдье
холмистых широт, не препятствующих горизонту.
Остается рядом немногое:
друг, который непреклонен, и солнце ловушка, плод надвое разломленный,
между нами и серединой жизни.

1994

ОБРАТНАЯ ТЯГА

Место, откуда изгнан, притягивает.
Острые тени на обметанной зноем тропе,
ленивые окрики птиц.
Город в огне запустения. Лопнут плоды,
но не здесь будут сорваны, - подстерегает другое.
Котловины обезвоженной пах,
пыльные ниши дорог и пот,
11

маслом крепит эту землю.
Сюда мы стремились
подальше загнав одиночество
в райские дни, кула путь был заказан.
Медленно каждый из нас проверял
излюбленный очерк маршрута:
ишкомы, пятна яркой листвы.
Да и кто мог подумать...
Повсеместно затемно мир предваряет молитвой
новый утопленник - наемный конвой
холодных низовий. У дальних плогин
только тот защищен, кто в земле.

Здесь, как и прежде - полшага
из осененных бдительным ангелом лет.
Полная чаша, диск солнца и сон...
Сим побелите - не это ли
чаше влекло нас друг к лругу, в отместку
за нечто, переполнявщее после?
К вечеру время от времени эхо
проносится по кварталам, уларами
глубоко зарытого сердца. Крестовина
нагруженных рук, и
горная горлица, легче пепла,
прорезает темные кроны.
Все ближе предвестие.
Тень облаков неподвижна на плоских холмах.
1994

ПЛАВУЧИЙ МОСТ ГРЕЗ
«... к какой стороне
стремиться взором, не знаю...»
неизвестный японский автор X в.

С невиданным упорством
нам открывают тропу спасения.
Нал отмелями взблескивает луч,
12

бесследно, как стеклом, прорезывает воздух:
жабры красноперки, чешуя, обломанный хребет...
Единственное, что невозможно изменить
или уничтожить - это прошедщее.
Бесплотный alter ego, по ошибке
перешагнувший время.
Жалкая уступка за счет
посмертного блаженства.
Эпитафия на восковой табличке
воспоет его лары. Осталось
тихонько прокрасться за ограду,
где царство волчьей ягоды и страхов
младенческих река уносит.
Узкий берег одет бетоном.
Здесь бубен самой праматери
нам вспарывает вены.
Так вспархивает желтой горечавки
два лепестка. Так за моим плечом
неистребимы все те тропинки
до каменистых скал. Не песок шебень и галька служили
могилой для заржавелой баржи,
для маслянистой ее отрыжки.
Рыцарский приют.
Шиповник и дикая смородина хранили
нору отшельника между прибоем
и долгими туманами на склонах.
Сон, смешанный с отжатым соком
«куриной слепоты», в желто-горячей агонии
вскипающий над бухтой.
Пролог причастия, где тайна
и бытие друг к другу льнут, перерождаясь,
где доныне горчащий привкус
выстилает свой узкий лаз
вплоть до песчаных оазисов.
Не устоять в стремнине.
Здесь, в сердце иной прародины,
курок, взведенный над камышовым раем,
дает осечку. За нами
небесный молот
срывает последний незримый шлюз
нал океанической твердыней.

1997
13

ТЕНЬ ВОИНА
« Тигр, о тигр, светлогорящий,
в глубине полночной чащи...»

Весна, прицел эпидемии, достала его
упрямой строкой геометрии.
Расчет природы, пружина в ленивом
утомленном зрачке - едва ли не хлынет
белое олово с его благородных костей? оземь, пятная траву стремительной тенью животного.
Но мягкое пламя - ничто с возмущением солниа,
в каждом ничтожном стебле
изнуряет натруженный нюх размеренно страхом и ленью, и вновь безотказно.
Черные искры пробивают сон его глаз; в ложбине
стечение ветров не лжет его ноздрям.
...Некогда говорилось:
«Речет Господови». Я думаю,
это плотоядное, этот доисторический кентавр,
проглотивший осколок мировой тоски,
быть может единственное, что еше скорбит
и прячется. Быть может это
теплокровье яств вся жизнь сраженных,
багряшая хрящи его костей - горит
и прорастает к жизни: здесь и сейчас
расторгнуть память, слух, зрение
этого слуги породы. Посредством
верных мыши вновь рассекать и мерить
мелкий трепет мошкары, и стрекот,
сквозь зелень чуть различимый,
сумрачные удары в корнях, скрепленных почвой;
горизонт и прелесть ослабевшей жертвы
в растяжках паутины -- в укрыт ии
меж лиственниц сухих; время соития,
дрогнущее от кончика хвоста
до онемевшей струны, двоящей глотку, весь понятный мир точных миграций
и плодоносного грунта, исключающий оцепенение.
Здесь есть лишь один порог
и этот порог - не переходим.
Собака, хищник скорбит, и он бессилен.
Раз в году, там в дебрях,
14

не ближе, чем мы думаем,
ничто не смеет встать поперек его пути.
Он, растратчик родовой бдительности просчет Природы.
1993

ПРЕДДВЕРИЕ
Всепожирающий зной.
Божий агнеи
над городской наковальней.
Глянцевый шов дымится
в серой пыли.
Перст наказуюший прожигает мой лоб.
Обломок Чистилища, пушенный
с самых небес в ответ на молитвы испытание холодом, испытание огнем.
Медленно-медленно движься
раскаленная тень
от наружной сгены до окна,
от окна в жаркий слоистый подтек
на обоях - сажень расплавленной меди.
Мы умерли? Мы живем?
Приговоренные.
Вся империя жизненных сил выжжена
в тонкую леску - прообраз насилия.
Однообразный бессмысленный гул.
Когда это кончится? - через месяц.
Звучит, как через вечность - энергия пытки.
Удушающий вязкий клинок
вогнан по самую глотку
мертвого неба.
Коррида безмолвия.
Высоко за деревьями крылья стрижей
отражают вечернее солнце.
Линчевание впереди.

15

СЕРГЕИ ЗАВЬЯЛОВ
ХОРЫ
ПЕРВАЯ. ГЕЛОНСКАЯ ОДА

ГЕРАКЛ И ГИЛАС

I. АРХА
строфа

Изначально
неизрекаемое
пусть не пяится взмыть
мстяшей
за слугу Аполлона стаей
нал амфитеатром обыденной речи

антистрофа

Другое
выйдя в стремительном пароде
пусть заполнит
белую орхестру страницы
хоревтами в черных платах

2. МЕТАРХА
строфа

Т шетно
я не в силах их вывести
на этот жесткий помост
хоть чувство вскипает
пролог затянулся
амфитеатр в ожидании хора

антистрофа

Имени нет
боги молчат они немы немы их медные статуи
мраморные обломки их тел
с фронтона скены взирают
хор неподвижно застыл в ожидании выхода

16

3. КАТАТРОПА
строфа

По вот
подступила ката тропа
и я уже не могу удержаться

анастрофа

Вспомним
что написал один варвар:
трижлы блажен кто ввелет в песнь имя

4. ОМФАЛОС
строфа

О Геракл
во второй уже раз приношу тебе жертву
дарами
благовоннокудрой Мнемосины мне не взобраться
на гребни твоих деяний
но внизу
где так густы акании
где так не к добру
светлая прохлада ключа
я вижу тебя
мечущимся в поисках Гиласа

антистрофа

рычащим
ог отчаяния и боли
ломаюшим
священные стволы
крушащим скалы
а Гиласом
еше не остывшим
еше не закоченевшим в последней прохладе в благозвучных струях
отроковины-нимфы услаждают
свою недоразвившуюся красоту

5. МЕТАКАТАТРОПА
строфа

Но довольно
кощунственных сиен
метакататропа
трагична сама по себе
имя тает

антистрофа

высохли слезы восторга
и мы уже
ничего в ней не видим
кроме пальцев
перебирающих
глуховатые струны кифары

17

6. СФРАГИС
строфа

Неярок рисунок этой мелодии
не впечатляют мощью
сиены священных преланий выговариваемых
губами певиа

антистрофа

но есть некая мера
и в нервном
узоре ритма
и в скромных лоризмах
его словаря

7. ЭПИЛОГОС
эпол

Возблагодарим же Муз
за то что поочередно
восходят они на ложе певиа
возблагодарим и сильных
зовущих его на свои торжества
но более всего
возблагодарим тех
кто делится с ним своей скудной трапезой
во время ли
короткого отдыха
в полдневный зной у ключа
во время ли
ночлега
в горных деревнях у обочин
каменистых троп
ухолящих
на очередной перевал

18

ТАТЬЯНА ШЕРВИНА
**

*

Если все в прошлом, что остается делать,
как наряжаться в сари воспоминаний,
делить на отрезы безразмерную ткань тела
с зарубками по годкам — Паркиными колготками.
(Но теперь я думаю о мясистом ухвате Рока:
счет игры — в пользу мужского пола,
бледная трепонема, трихомонада и палка Коха!
"Сам дурак" — лихорадочный плач Эбола.)
Прошлое кончилось седьмого июля
тысяча девятьсот девяносто шестого года:
раскаленная лава внезапно застыла в пулю.
Жизнь после смерти рассказывать неохота.
До — оттенки, тенета, теньки и тенты,
до — светлячки, светелки, светила, свитки,
до — поражались фригидные, импотенты,
что бывает в жизни вот так — в избытке.
Ангел-хранитель, кажется мне, растерян,
от кого охранять клиента, что в прошлогодних
кринолинах зарылся глухой тетерей?
Что ни пой — вСе мотивы ему не годны.

апрель 97

* *

*

Я думала, дюны хоть зыбки, но мошны как стены,
а берег Атлантики — твердь или лаже твердыня,
и я хороша как невеста, пол кружевом пены,
набитая дюжиной ус три и и соком из дыни.

Портрет мой из гестов журнальных лучился улыбкой,
а небо глазам рисовалось с большой перспективой,
и ветер покачивал в пляжном шезлонге как в зыбке,
но вдруг меня словно хлестнуло по телу крапивой.

19

Очнулась в Москве, в мастерской по ремонту изделий
из вечной души, из материи юнкой и плавкой,
меня разобрали на части, до скальпа раздели,
внутри меня был винный погреб, табачная лавка,
соленый колодеп, который поил только жаждой
родства по любви — нам оно учтено по реестру
и в силу вступает в рожденья и в зрелости -- дважды,
а шансы в ремонте, хотя бы часов, неизвестны.
И вот, приютивши себя в самодельном приюте,
я думаю, оторвало что ли берег французский
с руками, что были моими и звались "объятье",
и рот залепляли мне трепетной плотью лангуста?

Теперь это черная дырка, дельфийский оракул,
который не может молчать — пустоты не приемлет,
раз нет настоящего, он совершает атаку
на обетованную в прошлом и в будущем землю.

январь 97

ЗАМКНУТЫЙ КРУГ
Какой же ты замкнутый, круг!
Ни дырки в тебе, как в заборе,
ты даже не скреплен из луг,
а просто бескраен, как море.
Тебя хоть в восьмерку свернуть —
дурной бесконечности знаком
и то не постичь твою суть.
Лишь звезды набив зодиаком
на голом твоем колесе,
возможно найтись по прописке,
проверив созвездия все.
Как все они могут быть близки,
но как далеки от меня,
кудрявые, лысые звезды!
Им даже не хватит огня
согреть меня осенью поздней,
им снега не хватит зимой,
весной — ручейков и тропинок,
в жару у них нет эскимо,

20

и врет гороскоп без запинок.
Есть формуле круга отпор:
движение пуше неволи —
бежать до тех сладостных пор,
что больше не чувствуешь боли.
Бежать от дождя, до угла,
без пели бежать, без оглялки,
а там где надежда легла —
там обруч, там мертвая хватка.
июль 98

МОДА
Остеохондроз сел на плечи,
и хандра бьет в нос как горчииа,
жизнь все время сердцу перечит,
ну а сердце жизни — бои гея.
Только мода правит ошибки,
вводит в своевременность чувства,
то отрадно, чтоб они зыбки
были, то чтоб в-рамках Прокруста.

апрель 96

К АПОЛЛОНУ
Мне правды интуиция не скажет:
Она пристрастна, ей глаза слепит,
автоответчик Бога — тоже лажа,
я оставляла тысячи молитв.
Речь прошлого я слышу внутривенно,
и ультразвуком колет мне в боку
всю ночь: дала обет молчанья Вена
и только лыко тычет мне в строку.
Ни время, ни места не изменили
мне памяти: проснуться как на взлет
лишь оттого, что по утрам — любили.
Теперь же сила воли мной встает.

21

Где только я забвенья не искала:
на родине летающих слонов,
в краю верблюдов, где растут нахалы
(арабский — "пальмы”). Вот в стране богов
об остров Аполлона греюсь робко —
мне здесь в подошву вставили мозоль.
Колосс Родосский, будь моей раскопкой,
я брызжу просьбой, как аэрозоль!
Чудесный Аполлоша, муз водитель,
стихом тебе любезнее заход,
так вот: пошли мне поворот событий
классический, тле клик — и повезет.

июль 97
*

*

*

Вопрос, когда сменю пластинку,
пора задать:
неутолимый голод пирку
уже пол стать.

Что я могу? До наводненья
наплакать пруд,
внедряя страсть к далекой тени
в ударный труд.

Но все в сиротской-то кручине
горчит слегка,
и это признак дурачины
издалека.

июль 97

НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ
Под Рождество пространство онемело,
задув мою свечу у изголовья.
Кто выбирает каменную стену,
а кто, как я — крючок для рыбной ловли.

22

Я в черную дыру свалилась с нашей
ухоженной, сияющей планеты,
тут пусго, но в глазах привычно пляшет
предмет, вернее, видимость предмета.

Кровать — явленье высщего порядка,
что жизнь лает и отбирает разом,
бывая дном. Бывая сочной грядкой.
Вот спряталась, накрывшись медным тазом.
Под Рождество гадают и желают,
но в черной дырке всей обратной мошью
песнь ангелов звучит охрипшим лаем.
Здесь край — где лишь проклятья и возможны.

декабрь 97

РОМАНС
Пью одна — без красных роз в бокале —
угром кофе, вечером вино.
Ты меня не бросил — но оставил,
ты, и ты, и ты — слились в одно
ваши песни о любви нетленной,
золотых горах невдалеке —
у меня в ушах весь снег Вселенной,
а в глазах темно, как в сундуке.
Я, выхолит, пики покоряла,
думая, что в связке шла гулять,
оглянулась — скалы, скалы, скалы
с пропастью по имени кровать.
Как стемнеет, я кино включаю,
ужинаю с ихними людьми.
Хэппи-энд там полается к чаю,
отдых фавна после кутерьмы.
Тут и я ложусь на край постели,
вслушиваясь в каждый шорох, звук:
то грачи от скуки улетели,
то за стенкой пукнул Чингачгук.

июль 98

23

АНРИ ВОЛОХОНСКИЙ
ДУХ ПЬЯНСТВА
ПУНИЧЕСКИЕ ЗНАКИ В СКАЗАНЬЯХ ЭЛЛИНОВ

где когда-то в прежние времена
правил бог по имени Кинор
там город Кинерет стоит
берег Кинерет около лежит
озеро Кинерет разливается
скрипкой соловьиной заливается
правил там царь бог Кинор
по имени Агенор
пригород того юрода назывался Бет-Найд
то есть Вифсаида или Сидон
этим-то Сидоном с незапамятных пор
правил царь бог Кинор
именем Агенор
а озеро Кинерет лежит у самых ног
царь гам правит по имени бог
Агенор
дочь Агенорова девицей слыла
можно сказать красавица была
девица была Европейской наружности
она в воздухе задом чертила окружности
Европою и звали ея
Ерев на Запад сама не своя
пастью Эреба Запад хватая
была она девушка такая
что Быка Альфа Тавра седлом седлая
говорила: смотрите совсем без седла я

но от Востока был ея бра!
следом ле юл шел плыл он за ней невпопад
Калмом его звали сирень Восточным
24

а дождь лил ио всем друбам волос i очным
женою же Калму служила Гармония
го есть Армония Ермония или Хермония
словом звуча от горы Хермон
как и от гор Тавр тог Бык был он
дшерь их Хашмал жаром Ашемал пылаемая
пламенем полыхаемая
пылом горяшая
огнем гудящая
молниеношенная
дигем недоношенная
сама смоль смола Семела сожженная
обнаженная
каких есть много жен на я
это огнем нолыхаемый жар
или это пламенем пылаемый пар
светящая в сердиевине видом горящая
Семеле смоляной как настоящая
Хашмал Ашемал свистящая

так произошел на свет тот кого зовут
Яу Яху Якх он здесь он тут
Иакх И ах Иево Ихвах
Вакх Уакх Vax Иовакх
их ах правнук Агенора
Калма внук
сын Семелы о ура
последний звук

25

ЛЕОНАРД ШВАРЦ

КНИГА Э
Дэвиду Розенбергу
Установленная
на перекрестках совпадения
Декларация,
отпечатанная
вперемешку

Голос К вкрадчивость )
в туманных языках, формах.

“Е1оп, притворшик,

но также конечное
лииом к лииу с бесконечным,

бесконечное, когда оно выворачивается, это та еше шутка*.
(Если тексты — перевранные источники,
нарезанные ломтиками случая,
все же они — отправные точки.)

"Вздох" плюнул в "глину"
Эти слова ироничны
С иронией — нет творца,
нет читателя, всегда есть самоидентичность.
Сады сладко блудят один с другим —

26

Ирония замороченных зоопарков, ирония
стойла, потом рассыпанная, основы

Несоответствующие после несоответствующего рукопожатия.
Ирония одалживает достоинство недозволенному хлебу -

Ирония сужает зрачок в ею скале
и ошушает "я думаю" посредством "я думаю" —
Ирония против роста Приролы
Под иронией нет идеи, которой позволено развернуться
Нет илей, но в иронии
Слушай, Паунд
Сила здесь не сложит в амбар прибыль от своего нажима.
У иронии есть резчик по атому, испачканный
продуктом его груда.
Адамова красная глина, тог первый одинокий источник.
Их неверное прочтение "дерева"
показывает, что "дерево" уже перестало быть корнем
После чего их мертвая форма стала немедленно видимой;
каждый врезал
свое тяжелое имя обратно в ствол.

Здесь свиток неопределенности,
Яхве
говорящий, чей контекст отредактирован

"несколько ведер воды,
связанные сложным родом фигового листа".
Так сознание сохраняет поюшим свой миметический каламбур
когда книги перевирают его

Внятно произносящие губы пораженного ангела, где бы он ни был

Аай мне выпить капли, падающие со стебля.

2/

ГНОСТИЧЕСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ
IV
Строки в предчувствии

1.
Плоть дам, где вторая жизнь воюет со своим терпеньем,
нечувствительная, но все же чувствующая,
Как ликование показывает свою мошь,
достигаемый без усилий пролог косы.
Многое, что чувствовалось, потеряно в пути,
Сгущено в выздоровлении, пот еряно снова,
Сама природа порисгости —
помешать свое же внутреннее не на место,
падать через свои же стороны.

Сырость, движущаяся тяжесть в окнах,
Переставляющая окна прежде моих глаз
Отнятая от целого
откуда музыка?
/Ложноножки амебы синонимов.
Ухо, живущее в молчании тела,
развивает точные пропорции слуха.
Это — открытие здесь второй жизни,
открытие, что соединяет трещины мира
не дольше препятствия.
Пространство меж двух времен дня
через какие огни
поток воды, несущейся к пределу
антиподов, чью плоть должен взломать,
не отпуская.
Как будто закончить этот туннель связанных вешей
значит подслушать общество желаний,
само неистовство которых —
язык искреннего отказа.

Мозг, вешь, не вешь.
Не человек, но
разорванный, плачущий, колеблемый ветром
над пределами речи,
единственный, как пробоина.
Пролив между моим зданием и следующим,

28

разрыв в человеческой архитектуре, пробоина наружу.
“Слушай,Г :
тело — это усилие перед целью,
собранность нервов, напрягщихся слушать.
Напряженное небо ночное: ученик одушевленного глаэа:
письмо, опускающееся в форме птицы.
Конверт за конвертом, в открытости слов.
Все адресовано кружению ощущений,
разум чувствует, что существует.

И все должно найти себя в утрате.

2.
Некрополи стоят на теле.
Те, кто остался, память предков
ни проверить, ни вызывать не могут.

Бессонный мир кожи. Холодная скала ночи.
Время жизни, нажавщее на курок в мгновенном палении,
сомнительное, несомненное,
опрокидывающееся в непроницаемость
вниз (вспоминая),
вниз (падая).

После — точка дня, исполненная темноты,
синяк в памяти, кровоточащий
рыцарственными профанациями.
Нет ничего, кроме случайного, здесь.
И только Ничто долго слушает то, что осталось случайно.
"Внутри языка философии
лежит язык археологии".
Археологии возможного
раздуваются в музыку
нового ликования.
Мнемозина среди ее журчаний.
Время жизни отражения, которое кто-то
мог здесь оставить, потеряно.

Открой дверь. Открой дверь
в крипту. Ты увидишь, кто ты есть
без своего тела.

29

3.
Открывающийся ко второй жизни здесь,
где солнце должно быть удержано
в могущественном распространении.
Солнечный свет затопляет юрод, идет по ступеням,
проникает в оконные стекла и переулки.
Но это — черный свет прогивосолниа,
и ничто здесь не видимо.
"Противосолние *;
это еще не освобождение.
Вначале все здесь могло быть воображенным снова,
приведено обратным ходом
от клетчатого каменного следа города
в слепящий свет противосолнна,
от фантазии к ясности
приведено назад в слепящую жизнь прогивосолниа.
Состояние до своего воплощения.
Первоначальный дом прежде любого покрова
светящейся эмульсии туманностей перед рожденьем
проницаемой фигуры воображаемой реальности.
Свет, который кажется тьмой, но который — свет.
Тело как почва, сейчас расцветающая, человек, чернозем
для размышленья и зренья без глаз

Когда Вспышка, что должна быть, приходит,
вещество перестает что-то делать, но переводил дух —
и вторая жизнь становится первой.
Взгляд — одно, свет — другое.
И свет не нуждается во взгляде
с тех пор как ничто, стоящее в свете,
не может быть схвачено светом.

Мир требует обьяснений, но сам необъясним.

4.
Мы — наше умирание — чтобы вслушиваться,
напрягающее лук-дугу-радугу в снах, как мы можем,
восторгающиеся вершинами,
шприц, введенный в руку,

30

чтобы убелить нас: осе
наши формы были только мясом.

Моя плоть — энергия фигуры,
тоннель связанных вешей,
что умоляет идти дальше.
Каждое ее отверстие можно представить
яшиком для гвоздей,
их ушки как места для иголок.
Здесь, сейчас с 1 их не внушает
превращений,
напоминающих стрелу или песню
к трепещущему дневному свету,
из которого это взошло,
но нисколько не вырастает,
египетские скульптуры, греческие скульптуры,
отсутствующие конечности некоторых из них,
неспособдные вызвать даже легчайшую дрожь
в области чувствующего,
что только что трепетало.
В натиске новых разрушений
неизмеримой тишины
это не может быть: это есть.
Яма и картина ямы.
И над этим — тело.
Здесь первый мир
проглатывает второй.
Знание смертноети
уступает силе более,
чем фантазии света.
Только яростными икс-лучами наши расплат
можно в возбуждении и сграхе
раздробить руку,
что зачумляет нас.

31

ПЕЙЗАЖ
Гермес, разбросанный штормом, прекращает свой зов,
Лежит, переломанный, в нащих тенях на дворе,
Как метеор, что разбивает

Незаметно укрытые одеялом голые холмы;
Мгла в воздушном луче
Легко прячет нового Гермеса.
Огненная тень, клочок дыма,
Что наполнил запахом воздух, словно горящие листы
Увиденный, говоривщий.
Флюоресцирующие паровые катки
Гудят на улицах, словно раскаты прибоя.

О ты, никогда не живщий,
Более сущность, чем жизнь,
Более пыль, чем письма.

Оклик ужасный, священная задержка дыхания;
Еше тянущаяся в замещающих клетках.
Закупоренный ангел, умерщий в бутылке,
Как оса

Как волк, воющий в тундре
Это рассеяние мелодий плоти,
Ждущих раму, чтобы стать цветными —
Блондинки-облака, собравщиеся, чтобы изменить форму —
Увиденный, говоривщий,
Имена, плывущие во тьму, мокрая рама окна.

32

ПРИЛИВ
Островки недоумения только решали погрузиться в море.

Глубины этих географических перископов должны вытеснить
Сухую интуииию глаза.
Но это те самые пятнышки земли, которые мы выбрали,
чтобы прильнуть к ним.
Бесплодные скалы облизаны волнами, и кажется
Потеряют бесплодие, если мы увидим эти волны как страсть.

Такая тайна огромнее, чем все, что мы можем надеяться
Разместить в мелочах нащих обстоятельств:
Берег дает дорогу равнине, даюшей дорогу
Горам, даюшим дорогу равнине и робкому берегу.
Так страсть держит нас в нащих селеньях, точно так же, как это
Намекает на свой источник в месте настолько жидком, словно стоишь
Вне всякого места, где ничего не держится, где
Все катится, ритуальное знание, к которому
Мы стремимся, мечущиеся в постелях данного языка.

Я хочу увидеть, откуда я пришел, но быть там, где я стою.
В следующем круге приходящего к осознанью
Мы можем уверять себя, что такой баланс возможен.
Вертящийся на простынях предчувствия,
Каждый вздох услышан, будто раздарен
Течению воздуха, подражанию настойчивости.

Подметенные ветром, очищенные волнами скалы,
Береговая линия, обстрелянная демонической силой
Океана, что окружает их, тайна
тех капель соли... и старик в желтом дождевике.
Ритуал познания укрепляет нас в определенном знании.
Изнутри течения крови перископы вытесняют
Интуиции радужных оболочек глаза, но это не знание,
Они — холодный пот, сыпь в идентичности,
предполагавшейся невозможной, но населенной больными облаками.
Старый человек в желтом дождевике выглядывает из дома.
33

Но потом он оборачивается к нам и пронзительно кричит,
указывая дорогу.
Его следующие слова заглушены уларом грома.

Дольше ты ждешь реагирующего на эти знаки,
Тяжелее будет сдерживать неназываемый ливень
эмоций, когда океан не сможет дольше быть противостоящим.
Эти островки так малы, что ты можешь перепрыгнуть
С одного на другой, и только если поскользнешься,
Будут посолены твои штаны, и твои туфли
Облизаны мелкой рыбешкой и выполоты с берега.
Следующее восприятие ослеплено вспышкой молнии,
и после строка утоплена в ударе грома.
И позже приходит ветер, всегда ветер,
Бьющий в окна обшей силой
Природы, которой ты еше никогда не позволял признавать
твое бытие.

Твое тело — повод к тому же самому.
Шторм — распространение моря.
Море — распространение материнства.
Это создается в напряжении, но не
Высшая точка: это сознание
Напряжения, что превосходит высшую точку.

Ярость шторма — пробел препятствия,
Где мы чертим фигуры, которые, как мы думаем,
Гарантируют наибольщий ущерб рушащимся волнам,
Словно создавая хрупкий плацдарм на их краю.

Море — это недоумение слов и фигур,
Что посягают на наш наиболее полный миг
Пустоты, и настаивают, что мы заполняем ее
И заполняемы, создаем и создаваемы,
Пока островок кажется центром кружения многолюдного.
Только равновесие недалеко от берега-будущего — распространение.

34

ФОРМА
Me посредственность разума,
хаос; выстроенный из камней;
фойе удивляющего сверкания.
И лимузин, оттягивающий от фамильярности.

Я принадлежал этому далекому парапету
и был его частью,
частью клетки огня на приборной доске лимузина.

Мгновение, движение,
нервы, не останавливающие риск,
чтобы привести в порядок хаос,
уже покидая удивление, что сверкает.

Перевод Александра Уланова

35

ЕВГЕНИЯ ДЕВРЯНСКЛЯ
УЧИТЕСЬ ПЛАВАТЬ
Меня разбудил телефонный звонок среди ночи. Незнакомый муж­
ской голос просто сказал: ’‘приходи" По дороге я заглянула в ма­
ленький цветочный магазин. Сказала, что иду на похороны. Моло­
денькая продавщица обрадовалась и подала красивый букет из шес­
ти желтых нераспустивщихся хризантем, по краю прикрытых ажур­
ным и зеленым: *Я его еще с вечера уложила, а как увидела, что класс­
но получилось, подумала, вот здорово, если кто умрет. Нет, денег не
надо. Это подарок. Да вы берите, не стесняйтесь, приходите еще,
если что", - она улыбалась и толкала мне в руку цветы.
Я разволновалась, уже подходя к дому Вот сейчас сразу налево,
первый подъезд. Сухой шелест лифта, восьмой этаж. Красная дверь,
глазок вылез, стеклышко выбито в нем. Я не то чтобы тебя мертвую
боялась увидеть, я себя боялась и враз устыдилась, вспомнив, что
после телефонного звонка долго сидела, не шелохнувшись, недоступ­
ная ни звуку, ни свету, ни голосам за перегородкой, а потом сорва­
лась, побежала в магазин, букет сжала так, что пальцы побелели в
судороге, вся в белом, плащ, чулки, туфли, белое лицо, волосы, вспом­
нила, трусы и те белые. Господи, сколько раз я себя в эту минуту
воочию представляла и собой любовалась. Я вся в черном, изыскан­
ном, неотразимом, серо-голубые глаза в тот момент становились не­
пременно черными, от слез ли, или черт знает от чего еще, черные
круги под ними, черное небо, черные цветы, черный дьявольский пар­
фюм.
Я рванула дверь подъезда. Лифт был где-то на верхних этажах.
Неприметная ветхая старушонка показалась в лестничном проеме,
прошаркала вниз, на площадке оглянулась, с жалостью, чуть ли не
заискивающе посмотрела на меня: “Невеста, жених-то взял, да и
сплыл, опоздала, девонька"
— Вы оттуда? — спросила я шепотом, так что и голос свой не
узнала, — много народу?
— Ой, милая, много, не протолкнешься.
— А когда выносить будут?
— Что выносить-то? Гроб что ли? Так его то вынесут, то занесут
обратно, все погода им не та, который день покою от них нет. А ты не
жди, милая, подымайся пешком, в лифте сейчас двое корячатся, гроб
36

на попа поставили и застряли. Крышку наперед забили, вот и не про­
ходит.
— А цветов много? — растерянно спросила я.
— Цветов-то? Не видела. Твои, пожалуй, первые будут. Красивые.
Всяк такие пожелал бы себе. Ну ладно, пошла я, да и ты иди, увидим­
ся еще.
Я постояла с минуту, прислушиваясь к невнятным голосам навер­
ху, и стала подниматься. Сердце бешено стучало, ноги едва слуша­
лись. Словно во сне я превозмогла четыре пролета и чуть не наступи­
ла на сидящую на ступеньках маленькую согбенную фигурку девоч­
ки, почти ребенка. Она, почувствовав мой взгляд, оторвала лицо от
ладошек. Глазки, малиновый распухщий ротик, словно кровоточащая
ранка, щечки — все это очаровательной свежестью смотрело на меня.
— Кругом так хорошо, — она повела заплаканным личиком по се­
рым грязным стенам, — в этом углу мы с ней обжимались. Каждый
раз, как встречались. Вообще-то мы во всех углах с ней обжимались,
— она замолчала.
— Т-а-а-к, — яс трудом овладела собой, — она тебе в матери
годилась!
— Я и обжималась с ней, как с матерью, с моей-то не очень пообжимаешься. Вы, к примеру, со своей много ли обжимались? Вот то-то
и оно. Так, стало быть, поймете меня! —она свернулась и тихо-тихо
засмеялась.
Я осторожно обошла ее стала подниматься выше. Окружить себя
идиотками, это она всегда умела, хорошо, что она умерла, очень хо­
рошо, куда весь этот сброд без нее? Нет, нет, только не ко мне, надо
сразу же, с первых же слов сказать решительное “нет", а лучше вооб­
ще ничего не говорить, не глядеть на них даже, просто положить цве­
ты и выйти...
На пятом этаже дорогу перегородил здоровый пьяный мужик:
— На похороны? Ну, слава Богу, проходите, гостем, желанным го­
стем будете, — шумел он, жестом приглашая в квартиру. — Горе-то
какое, горе, — приветливо улыбалась его жена, — проходите, прохо­
дите, я сейчас, — она юркнула в темный небольшой коридор, но че­
рез секунду появилась, неся на тарелке три граненых стопки водки:
— Ну, — она продолжала ласково улыбаться, — как говорится,
пусть земля ему будет пухом.
— Погоди, — мужик властно накрыл стопки ладонью, — не торо­
пись, мать, сначала за тебя, не позволю, чтоб сперва за меня, ты ж
все-таки женщина, — он смиренно посмотрел на нее, — и гостью
уважь, она тоже женщина. Можно и за нее сначала, но лучше по стар­
шинству. Так что, Мария, пусть земля пухом будет тебе.
Женщина неловко поклонилась и выпила. Я тоже было потянулась
к рюмке, но после мужниных слов оторопело посмотрела на обоих:
37

— То есть как это пухом?
Сморщенное на секунду в гримаске лицо женщины разгладилось
и заулыбалось вновь:
— Живем мы одни, деток Бог не дал, а возраст-то берет свое, того
и гляди не сегодня завтра сандалии кинем. Он ведь, идол-то мой, всю
грудь мне иссушил. Нет, тут важно подготовиться, чтоб комар носу не
подточил, насмотреться друг на друга, душу умастить слезами, на­
плакаться, людей принять по-человечески, а не как свиней, видели,
что на восьмом-то делается? Да вы пейте, пейте.
Я машинально взяла стопку:
— Пухом.
Женщина низко, почти в пояс поклонилась.
— И мне, наконец, — мужик налил еще и еще, пили, не закусывая.
Я стала оглядываться по сторонам, кому бы еще такого счастья
пожелать.
— Сделай милость, завтра приходи, авось будем живы. Завтра-то
наверняка еще, —они, поддерживая друг друга, попятились, притво­
ряя дверь.
Голова шла кругом от выпитого. Вверху хлопнула дверь лифта,
отчетливо послышались торопливые шаги и хриплый мужской голос:
— Все. Приехали. Отойди, отойди, кому говорят, мать твою.
“Это хорошо, что я уже пьяная, ах, зачем я в этом платье, сразу
заметят, и цветы бросятся в глаза, я как-то вдруг и будто впервые
осознала, что сейчас войду в квартиру, в которой тебя, живой, уже
нет, и много чужих людей, вся мебель сдвинута к стене, многие вещи
утеряны, растасканы", —тяжелые рыдания подступили к горлу.
— Да вы никак уже пьяны? О! Народец пошел, до гроба-то хоть
доползете? Еше три этажа, — передо мной выросла все та же ветхая
старушка, оттерла меня от двери и прильнула к ней сама, заковыря­
ла ключом, — нет, это никогда не закончится! Так-то жить мож-н-о-оо! Все на пьяную голову: и родят и мрут.
Я, держась за перила, стала подниматься дальше, вверх по сту­
пеням, ближе к голосам, положив для себя уж точно оставить цветы
и, не говоря ни слова, удалиться.
Разумеется, я не удалилась. В квартиру, как и говорила старуш­
ка, не так-то просто было попасть. Народ толпился уже на подступах
к этажу. Лица все были незнакомые. На меня никто не обратил внима­
ния. Все тянули головы кверху в сторону двери. Туда только что вта­
щили гроб. Я кое-как протиснулась следом.
Посреди комнаты на стуле стояла бритая наголо девица, затяну­
тая в щегольские лайковые штаны. Гроб поставили на стол, рядом с
ней. Он был заколочен. Чудно сознавать, что ты лежишь под крыш­
кой. Руки на груди сложены крестом. Интересно, в джинсах или нет?
Девица держала какие-то листки и готовилась к речи. Вокруг все
38

нервничали, переговаривались, курили. Цветов я и впрямь нигде не
увидела, как впрочем, не было приличествующих этому моменту по­
минальной водки и зашторенных черным зеркал.
Наконец девица обвела всех строгим испытующим взглядом:
— Товарищи, попрошу соблюдать тишину. Хочу напомнить, за­
чем мы сюда собрались. Товарищ Мухамедьяров, перестаньте кру­
титься, выпить вам никто сейчас не даст, так что садитесь и поверни­
тесь ко мне, то есть к усопшей. В задних рядах дайте отмашку, если
плохо слышно.
— Итак, — было в ее манере говорить что-то значительное, чему
не хотелось противиться, — ушла из жизни наша подруга, наш бое­
вой друг. Я буду говорить о ней в мужском роде. Мне так удобнее и к
тому же сейчас это не имеет принципиального значения, — она выра­
зительно посмотрела на гроб, — и вообще, что значит применитель­
но к сегодняшней геополитической ситуации уж совсем архаичное
деление на мужчин и женщин, вот вы, например, товарищ Мухамедь­
яров, вы уверены, что вполне соответствуете представлению Господа
о мужчинах? Не знаете? А я знаю. Не соответствуете.
•— Позвольте, — с опозданием заворочался Мухамедьяров.
— Не позволю, этак мы неизвестно куда зайдем?
— Да уж и так черт знает куда зашли, дальше некуда, — подал
голос мужчина с сильной лысиной, — ни пожрать толком, ни поспать,
сколько еще ждать?
Девица очень строго посмотрела на всех, сглотнула слюну и про­
должила:
— Да, наш боевой товарищ умер при странных и трагических об­
стоятельствах, на первый взгляд случайных. Но только на первый
взгляд. Я долго просматривала его бумаги и все, что осталось, и при­
шла к выводу, что к смерти он начал готовиться давно и основатель­
но. Я располагаю многими фактами. Скажите, кто из вас написал за­
вещание?
— Это что, допрос? Так я вам и сказала! — вперед вышла невысо­
кого роста очень ладная женщина лет 40, — по какому праву? я про­
тестую! Я во многих партиях состою, за меня есть кому заступиться.
— Ия протестую, почему водки не несут, — встрял, наконец, Му­
хамедьяров.
— Товарищи, дайте дослушать! Продолжайте, пожалуйста, инте­
ресно же. А за водкой давно гонцов послали, вот-вот вернутся, —
раздалось несколько раздраженных голосов из прихожей.
Девица секунду покопалась в бумагах и выдернула один листок.
— Вот, послушайте! Это отрывок из дневника усопшей. Запись
сделана в начале прошлого лета.
Она забегала глазами по листку.
— Вот!
39

•На восьмом этаже рассвет наступает около трех. Сначала без
солнца и облаков", —так-так-так, это не надо, ага! —"неверной по­
ступью, белое становится голубым, играет на губах Сен-Жермена", —
нет, это все не то —“вдали начинается истерическое небо, сон пре­
рван, розовые фламинго", — нет, опять не то, ах, здесь, наконец-то,
— “на последней, уже невыносимой ноте я просыпаюсь и долго чу­
дится, что это я и кричу. Но мои, глиной сомкнутые губы, молчат На­
конец, я понимаю — все, что происходит за окном, меня не касается.
Мой пьяный корабль сбился с курса".
— Ну, — девица оторвалась от написанного, — как вам это нра­
вится?
— Декаданс сплошной, правда, не без покушения на моду, "голу­
бой", "розовый" — это о лидерах, что ли? — бесцеремонно вступил в
разговор мой сосед, мужчина без возраста с отвисшим животом, —я
бы их всех передушил, — он с силой ударил кулаком по колену, —
суками у нас в зоне работали!
— Вы интересовались у соседей, — громко перебил его рассуди­
тельный с виду молодой человек, — во сколько у них наступает рас­
свет? Сдается мне, что наша “незабвенная" жила по Гринвичу.
— К черту все это. Где завещание? — опять вступила маленькая
женщина.
— Милочка моя, сядьте, — прикрикнула лысая девица, —до заве­
щания мы еще доберемся. Внимание! Сейчас я прочитаю другую за­
пись из дневника покойной, сделанную в то же время, что и первая,
— она опять побежала глазами по строчкам, на ходу пересказывая
прочитанное. — Вначале ничего примечательного — она куда-то едет,
в поезде встречается с женщиной и между ними происходит следую­
щий разговор, да, вот отсюда:
“— Да кто вы такая, черт возьми, что вам от меня надо?
— Что надо, что надо, будто сама не знаешь? хватит Ваньку ва­
лять, выдра ты желтая и морщинистая, все молодишься, треснуть
тебя, что ли как следует, глядишь, память и вернется? Все играешь?
Про ставки-то слышала? Почем сама ставишь нынче?
— Самой большой ставкой вчера еще была пизда, — я расхохота­
лась.
— Ах, ты сволочь! Все проиграла, все! Это хотя бы ты понима­
ешь?” — и так далее в том же духе, а вот еще:
“Хватаю телефонную трубку, но в ней поселились голоса незнако­
мых мне людей, попутчица моя вновь вернулась в купе и села рядом.
На этот раз в руках она держала серебряную ложечку:
— Сейчас мы посмотрим, умеете ли вы говорить.
Я отодвинула ее руку:
— Что это там, вдали, за река?
— Река-то? — она с удивлением глянула на меня, — известное
40

дело, Стикс!
— Стикс?! — закричала я, — кто просил ехать сюда? я не проси­
ла.
— Простое стечение обстоятельств, да что ты так заволновалась?
Многие и до тебя приезжали, — из складок платья она вынула китай­
ский потрепанный веер и скрылась за ним. Было слышно, что она с
кем-то там перешептывается, и кто-то с ней не соглашается. Фигурка
маленькой китаянки на плоских стиснутых палочках веера торопливо
зашевелила губами:
— Shit! You have по time! — и тут же сложилась в правильную
тонкую линию, кусочек ее чудесного платья нелепо торчал между паль­
цев моей попутчицы.
Вагон вдруг остановился. Река приблизилась. Совсем рядом, от­
давая смрадным и мутным, она несла свои воды. Река, как река. Ни­
чего особенного. Я решительно посмотрела на мою строгую даму. Она
расхохоталась и пробормотала что-то типа “ну и проблядушка ты,
кого хочешь соблазнишь. Разливай". Сладко потянулась и вышла".
— Это ложь, — не выдержала я, — она не могла такое написать.
Я знала покойную, как свои пять пальцев, это вы, вы сами написали,
а теперь забавляете нас, только зачем, зачем вы так? — слезы хлы­
нули, я и не пыталась их сдерживать.
— Театр, да и только, ну, девочки, вы даете! — засмеялся сосед с
отвисшим животом.
Девица пристально смотрела на меня, как будто впервые замети­
ла:
— Литературным даром, извините, не обладаю, зато владею дру­
гой профессией, о которой как-нибудь в другом месте, но вот насчет
пяти пальцев, позвольте вам не поверить. Я вижу вас в первый раз, в
то время как усопшая постоянно тыкала мне своими друзьями и на­
вязывала каждый день новые знакомства. А насчет писанины — зна­
ете, во сколько мне встали ее литературные откровения? Я не поле­
нилась и все подсчитала, — тут девица опять порылась в стопке и
вытащила очередную бумажку, исписанную столбиками цифр, —сум­
ма впечатляет любое, даже самое богатое воображение, не правда
ли? Надо сказать, что к своей “литературе” покойная относилась очень
серьезно и основательно обставляла ежедневные пошлейщие сюже­
ты. Выездных сессий, правда, было мало, все “творилось” здесь же,
около этого стола.
— Товарищи, кажется, мы отвлеклись, — она опять обращалась
ко всем, — приступаю к главному документу, так называемому заве­
щанию.
Но ей не дали договорить. Все вдруг зашумели, бурно обсуждая
прочитанное.
— Я знаю бабу, которая ехала с ней в поезде, — весело крикнул
41

молодой человек в дверях, — это Галька. Она держит ночную точку в
соседнем доме.
Галька говорила, что покойная часто к ней заходила и допытыва­
лась, что же было дальше, у ней словно память отшибло.
— Ну и что было дальше? Чем дело закончилось? — посыпалось
со всех сторон.
— Ничего особенного. Галька рассказывала, как поезд остановил­
ся, она полезла купаться и сплавала на тот берег реки и обратно, а
покойная просидела все это время около воды в какой-то простра­
ции, но потом призналась, что плавать не умеет. К вечеру все опять
сели в поезд и вернулись. Вот и все.
— Девушка, — яростно зашептал Мухамедьяров, — а кто вас при­
гласил сюда?
— Не знаю, — очень тихо ответила я, но он прочел по губам, по­
нял.
— А может, не сюда пригласили?
Я хотела ответить, но ведущая с раздражением повысила голос.
— Повторяю, покойная не была оригинальна и все украла у де
Сада. Прощание у заколоченного гроба, сжечь, пепел по ветру, чтоб и
следа не осталось. Но, товарищи мои дорогие, — она потрясла в воз­
духе листочком с цифрами, — это уже слишком' Мы не на театраль­
ных подмостках и не позволим ей, уже мертвой, втянуть нас в очеред­
ную авантюру! Мы должны пусть с опозданием, но извлечь хоть ка­
кую-то выгоду для себя! Я, товарищи, прости меня Господи, наруши­
ла ее безответственное завещание. С той его частью, где, чтоб и сле­
да не осталось, полностью согласна. Что же касается остального,
дам некоторые разъяснения.
Все заметно оживились.
— Во-первых, тело мы уже сожгли!
За этим последовала отвратительная сцена. Многие заплакали,
закричали, несколько человек в диком отчаянии бросились на пол.
— Да, сожгли поспешно, даже работники похоронного бюро уди­
вились, — девица посмотрела на меня и, как бы читая мои мысли,
подтвердила, что покойная была в джинсах, — когда я получила на
руки то, что осталось от нащего боевого товарища и сличила с содер­
жимым других урн, я была потрясена! Пепел был белого цвета и сколь­
зил между пальцев словно шелк. Страшно подумать, что было бы,
последуй мы обычной процедуре захоронения. Сумасшедшая догад­
ка осенила меня, и я тут же поехала, товарищ Мухамедьяров, не де­
лайте таких страшных глаз, я поехала домой и произвела химический
анализ. Товарищи! Да! Это был чистый кокаин!
— Надо же, — с разочарованием протянула маленькая женщина.
— Однако, какая непрозаическая реинкарнация! — мужчина с
животом мечтательно завел глаза под веки, — кто бы мог подумать?!
42

— А вот она подумала, обо всех нас подумала! — Мухамедьяров,
расталкивая всех на своем пути, ринулся к гробу, но девица грубо
осадила его.
— Ишь ты, какой прыткий! Сначала бодяжить будем, чтоб всем
досталось.
Гонцы уже прибыли.
К столу подошел кругленький человек, передал пакет с детской
присыпкой и крошечный плакатик с надписью “1 дорожка — 10 руб­
лей’, который девица тут же закрепила булавкой на груди.
— Цена низкая, — предупредила девица вопросы, — потому что
мы приравняли этот драгоценный подарок к гуманитарной помощи.
Итак, товарищи, начинаем!
Двое мужчин отставили девицу вместе со стулом к изголовью гро­
ба и принялись выкорчевывать гвозди из досок.
— А кто будет на раздаче? Я могу, у нас в зоне, — начал было ктото в первом ряду, но девица тут же крикнула. — У нас в зоне, у вас в
зоне, отставить лагерный жаргон! Интеллигентные вроде люди, а ве­
дете себя, как шушера уголовная! На раздаче буду я! И деньги соби­
рать тоже буду я! Вы что думаете? Покойная кому-то другому довери­
ла?
— Это неизвестно, в завещании об этом не говорится ни слова, —
сказала полная, очень близорукая женщина, с толстыми линзами в
очках.
Она ждала возражений, но девица даже бровью не повела.
Крышку, наконец, сняли. Я встала на цыпочки — внутри было пу­
сто. Девица наклонилась, вынула из нижнего угла кулечек с белым
порошком и подняла высоко над головой. Все поднялись, мужчины
обнажили головы. Наступила томительная тишина. Я стояла потря­
сенная и не могла оторвать глаз от кулька. Немой вопрос кружился и
едва не срывался с губ: “неужели это все, что осталось?”.
Девица, словно отвечая на него, громко заявила.
— Да, товарищи, это все, что осталось, —она задержала дыхание
и неожиданно подмигнула мне, —прошу соблюдать очередь, но сперва
женщины и дети.
К столу подошла заплаканная девочка, с которой я столкнулась
еще прежде в подъезде. Она ткнула свою головку к бритой голове
девицы и что-то яростно зашептала на ухо. Девица выпрямилась и
ответила: "не беспокойся, сексизма не допущу”. Девочка засмеялась
и приблизила к лицу тоненькую трубочку. Глубоко вдохнула, с удо­
вольствием закрыла глаза и почти в ту же секунду сползла вниз, боль­
ше я уже ее не видела. Следующей в очереди была полная близору­
кая дама.
Она вышла в центр комнаты, на ходу одергивая вдоль горячих
бедер зеленое шерстяное платье.
43

— В эту предвечную минуту я хочу сделать заявление! Мне не по­
нравились инсинуации какой-то Гальки, выпивохи и предательницы.
Я берусь утверждать, что она занимается очернительством. Все вы
знаете, что членам нашей организации вменяются в обязанность всего
два правила: не иметь настроения и уметь плавать! Вам также хоро­
шо известно, что наш покойный товарищ не только плавал прекрас­
но, но неоднократно и других на берег доставлял. Не хочу, чтобы прав­
да попиралась за так. Понимаю, вы торопитесь, поэтому стараюсь
быть краткой и не задерживать очередь. Товарищи! — она порылась
в нагрудном кармашке, достала аккуратно сложенные 10 рублей и
протянула девице, — не сочтите за дерзость, но я решила уклониться
от предложения вынюхать нащего покойного друга. Я не могу так сра­
зу подчиниться столь оригинальной манере прощания, я христианка,
и потом, мое имя, вмешайся в эту историю Интерпол, — она оборва­
ла, и вдруг, гордо вскинув голову, неожиданно закончила.
— Свою дозу я жертвую в пользу своих же товарищей!
— Невероятно! Ура! Ура! — все зааплодировали.
Следом подскочила маленькая женщина и, не сказав ни слова и
уже склонившись над своей порцией, неосторожно чихнула. Порошок
разлетелся в разные стороны. Она растерянно смотрела перед со­
бой. Все очень рассердились и жадно вдыхали поседевщий вдруг воз­
дух.
— Простилась, нечего сказать! — негодовал лысый.
Девица тем временем сделала еще две дорожки на ровной повер­
хности крышки.
Настала моя очередь. Еще за секунду до этого я твердо решила,
что не тронусь с места и не буду участвовать в этом шабаше. В жизни
не видела ничего подобного. Все внутри меня плакало, рвалось и
протестовало. Каково же было мое удивление, когда я послушно вста­
ла, как только взгляд бритоголовой девушки остановился на мне.
Словно в каком-то дурмане пересекла комнату и подошла к столу.
Только тут обнаружила, что по-прежнему сжимаю в руках цветы.
— Это мне? Дайте, спасибо. Мне давно никто не дарил, — она
взяла хризантемы и поднесла к лицу. Я стояла рядом и смотрела на
нее. Ноздри ее были белые от кокаина. Впервые я заметила женствен­
ность в ее чертах.
Нервные тонкие брови, влажные нарисованные глаза и проникно­
венный взгляд совсем не вязались с ее грубой и удалой хваткой.
— Вы и белье женское носите? — обратилась она ко мне, — ну,
чего же вы ждете?
Я склонилась над крышкой и вдохнула все, что полагалось. В то
же мгновение, сердце мое в который раз за сегодняшний день беше­
но застучало, и кровь прилила к горлу. Необходимо было сказать ка­
кие-то слова, но я слушала и слушала, как побежали внутри меня
44

животворящие и радостные силы. Я знала, что это ты, не мертвая, а
живая сиянием и богатством наполняешь меня. Я более не имела
представления, откуда я родом и чем занимаюсь. Имени у меня тоже
не было.
Оно пришло ко мне внезапно, издалека, из глубины души. Я вспом­
нила, что однажды, когда я была совсем маленькая, меня окликнул
на улице старьевщик. Они ходили в то время по нашему незначитель­
ному городку.
— Александр, — я не оглянулась, хотя знала, что он обращается
ко мне. Я добежала до угла и только тогда повернула голову. Но нико­
го уже не было.
Сейчас я услышала это имя второй раз. Твой голос внутри меня
звал — Александр! Я чувствовала, что дрожу. И опять, но уже наяву
— Александр, очнись!
Я с трудом различила рядом с плечом бритую голову, влажные
нарисованные глаза о чем-то просили и умоляли меня. Я смотрела,
но ничего не видела. Должно быть, прошло много времени в полном
молчании. Напряжение достигло невыносимого предела. Я готова была
уже отказаться от безнадежной попытки проникнуть в тайну прошло­
го.
И тут словно кто-то пнул меня прямо в сердце. Я вскочила на ноги
и огляделась. Очередь тянулась и тянулась к гробу. Деньги беспри­
зорной кучей валялись на полу. Моя спутница крепко держала меня
за руку и прижималась ко мне. Я чувствовала ее дыхание на щеке. Ее
упругое рельефное тело волновало меня. Я ответила сильным пожа­
тием. — Ты когда-нибудь слышала о древнеегипетском культе Озири­
са? О магическом слиянии мужского и женского, — заговорила я. —
О начале нового пути? — Она замолчала и продолжала тесниться ко
мне все сильнее и сильнее.
— Это ты? — я хотела видеть ее глаза, но не могла оторваться от
нее, — я никогда бы не узнала тебя, если бы не наш покойный друг.
— Да, он умел делать подарки, — она поцеловала меня в лоб, —
хорошо, что ты сегодня весь в белом и нарядном.
Неожиданно красная радуга зажглась над нашими головами, и
наши тела уже не принадлежали нам. Я видела, как они, соединяясь,
исчезают и тают с каждой купленной дозой. Через мгновение это было
уже одно тело.
Тонкое и прозрачное, как папиросная бумага.
Между тем наступили сумерки. Я глянула в окно, вечер был све­
жим и чистым. Солнце уже село. Узкая улочка, ведущая к дому, опус­
тела. Я потянулась к форточке, холодный ветер ворвался в комнату
и, играючи растрепал платье и волосы.
Мухамедьяров говорил прощальные слова.
— Что значит жизнь человека яркого и талантливого, но унижен­
45

ного отсутствием средств к продолжению веселья?! Да! С его артис­
тизмом трудно было сравниться. Да и надо ли? Вечный вопрос. Надо
— не надо, быть — не быть, добро — зло, черное — белое, бордовое,
темно-красное, вот смотрите.
Я оглянулась.
Он держал в руках початую бутылку портвейна.
— Кто на раздаче? Куда все подевались, сколько еще ждать?
Никто не ответил ему.
Вдруг привычные предметы подернулись дымкой, комната удли­
нилась и чуточку наклонилась влево. Диваны медленно поползли туда
же, увлекая за собой меня. Я, однако ж, удержавшись от падения,
присела на краешек. И мягкий розовый вагон нежно тронулся с мес­
та. Мелькнули знакомые башни, погас вдалеке последний огонек.

Роальд Мухамедьяров — умер 5 декабря 1995 г. Политзэк, правозащит­
ник, “шестидесятник". Родился 21 ноября 1934 г. в Казани в семье интелли­
гентов. Окончил авиационный институт. В 1956 переехал в Москву, где по­
мимо инженерной работы занимался журналистикой. Задерживался и допра­
шивался в связи с “Хроникойтекущих событий". В 1979 был арестован. Посла
года в Лефортово и обвинения по ст. 70 УК РСФСР (антисоветская деятель­
ность и пропаганда) провел два года в Столбовой, где его пытались “выле­
чить*. В последующие годы, вплоть до перестройки, многократно изгонялся,
задерживался, выдворялся на время праздников. Его журналистские статьи
можно объединить под общим заглавием “Мои показания". С Р. Мухамедьяровым автор рассказа не смогла проститься—все адреса в оставшейся после
него записной книжке были зашифрованы. Я очень любила Р. Мухамедьярова.
Мы были большими друзьями. Е. Д.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Последние дни января принесли мало радости. Вот уже неделю,
по вечерам, едва добравшись до дома, я мечтал выспаться. Тяжелые
веки давили на глаза. Я падал на диван, в ту же секунду сон букваль­
но сковывал. Но часа через два пробуждался и уже не мог уснуть до
рассвета. Мерил шагами маленькое пространство от кухни до окна в
единственной комнате, глядел в безлунную черноту ночи, часами до
одури курил и, чтобы хоть как-то отвлечься, разговаривал вслух с
теми, кто давно забыл и бросил меня. В который раз играл сцены
46

расставаний, спорил, не соглашался, орал и прогонял мнимых собе­
седников, клянясь впредь не пускать. Но потом от скуки, или от тоски,
которая в последнее время разъедала сердце, с наступлением ночи
опять сидел с ними. Мне нравилось производить эффекты, было ра­
достно, что я никому и ничего не прощал.
И только утром, когда сквозь мутные подтеки стекла рисовались
острые очертания серого снега, и пианистка за стеной впопыхах пе­
ред работой брала первые аккорды, и я с трудом отличал явь от при­
зрачных силуэтов, сон во второй раз настигал меня. Я снова валился
на диван и спал без сновидений до полудня. С ужасом ждал вечера,
но все повторялось вновь.
Когда я пожаловался на бессонные и бестолковые ночи соседке
по этажу, женщине в возрасте, она помялась и по-доброму сказала,
что знает единственно верное средство, которым торгуют в каждой
палатке. Я решил последовать ее совету, тем более что увидел и оце­
нил неожиданную готовность помочь. Вечером того же дня мы напра­
вились за покупкой. Соседка, указав на большую бутылку портвейна,
сказала: с первого же стакана сбивает с ног, так что может и на завт­
ра хватит.
Я доверчиво сделал все, как она велела. Никакой закуски, нато­
щак. Темно-коричневая жидкость без помех протекла в желудок и там
остановилась. Я лег на диван, закрыл глаза и стал ждать. Когда их
открыл, было уже светло.
Я тут же вышел на улицу. В разгар прекрасного январского дня.
Неяркое солнышко не слепило, но грело. В воздухе как будто повеяло
весной. Деревья, еще вчера белесые от снега, оттаяли и чернели стро­
гой шеренгой вдоль забора. На лавочке в центре двора сидели ста­
рушки в разноцветных платочках. Дети чертили классики на просох­
шем асфальте и весело щебетали о чем-то своем. Я почувствовал
необычайный прилив сил, и радостный крик готов был сорваться с
губ. Голова была свежей и ясной. Посмотрев вверх, я увидел в окне
свою спасительницу. “Прав был Достоевский, тысячу раз прав! У нас
дураков нет! — подумал с удовольствием,— какое знание жизни не­
редко выказывают люди, невзрачные с виду, без сложной мысли на
лице”. Соседка махнула рукой в сторону палатки и построила из паль­
цев какую-то фигуру. Я не понял ее немого языка, но на всякий слу­
чай согласно замотал головой. Постояв еще минуту и, поглядев по
сторонам, бодро зашагал со двора. Тело требовало движений, а сер­
дце — нормального человеческого общения. Пройдя метров сто, я
круто повернул за угол...
...и вдруг оказался в самой гуще плотного людского потока, иду­
щего в обоих направлениях проезжей части. Чемоданы, огромные
баулы, кульки застревали и путались под ногами. Погода резко изме­
47

нилась. Сырой северный ветер хватал предметы, прижимал к стенам,
горбил человеческие фигуры и плевался ледяным дождем. Сирене­
вый вертикальный свет, льющийся откуда-то сверху, придавал карти­
не поистине инфернальный смысл. Я стоял, боясь пошевелиться.
— Ну, че встал, как вкопанный, мать твою? — передо мной вырос
высокий толстый парень, — идем внутрь, там тепло.
Широкая спина замаячила впереди. На ватных ногах я двинулся
следом и лихорадочно искал хоть какое-нибудь объяснение происхо­
дящему. В огромном мрачном помещении тысячным эхом гудели го­
лоса, бросилось в глаза золотом на красном мраморе: МОСКОВС­
КИЙ ВОКЗАЛ. Смятение и ужас пронзили меня, нечто подобное, вер­
но, чувствовали обреченные читать надпись на воротах ада. Как, ког­
да и каким образом я мог оказаться за тысячу километров от своего
дома?
— ...блядь, ты слышишь? — парень совал пачку денег, — сейчас
до Электросилы, а там два шага Благодатная, восьмой этаж. Запом­
нишь? В три здесь же, на этом месте. Питер-то знаешь? — Я мотнул
головой и пошел к выходу, пересек трамвайные пути, поймал машину.
В Питере я не был около десяти лет и не помнил его, сердцем не
помнил, поэтому недоуменно глядел на поплывщие мимо дома. Мок­
рые от жестокого дождя, придавленные низким свинцовым небом, они
клонились друг к другу словно продолжение моего собственного ужа­
са и мрака...
Через пятнадцать минут машина притормозила около длинного
кирпичного дома. Расплатившись, я сообразил — ни слова не помню
из того, что говорил парень. Растерянно смотрел на деньги и чувство­
вал: кости в опасной игре уже брошены, но исполнению чьей-то злой
воли, однако, не противился. Зашел в подъезд, нажал кнопку лифта.
Он заурчал, натянул тросы и с грохотом поехал вниз. В подъезде было
темно, холодно и пахло помоями...
В дверях квартиры, прислонившись к косяку головой и заслонив
рукой глаза, словно от беспощадного солнца, стояла женщина такой
ослепительной красоты, что я едва не лишился чувств. Длинные льня­
ные волосы, разбросанные по плечам, закрывали грудь и спускались
до бедер. Затянутая в джинсы из голубенькой дешевой ткани, повто­
ривщих рисунок ее красивых сильных ног, она вся засветилась на­
встречу
— Чуть не померла, блин, дожидаясь, принес? — и уставилась на
меня. Но что это были за глаза! Им бы отдыхать на предметах изящ­
ных, тонких и недоступных. Стало неловко за деньги, которые я все
еще держал на виду.
— Извините... — пробормотал, но она резко оборвала. —Хватит
придуриваться! Два часа где-то шлялся, все глаза просмотрела, —
втолкнула меня в прихожую и набросилась, щупая на разные лады,
48

сосредоточенно и молча Я не верил своим глазам. Так встречают
воинов их верные подруги и матери.
— Кто ты, мать или жена мне? — я все еще с трудом выговаривал
слова. Но она не слушала и продолжала рыскать. Я вспомнил бедно­
го Акакия Акакиевича: стала понятной и близкой его мечта о новом
платье. Наконец, нащупала и вытащила из кармана бутылку портвей­
на. Долго рассматривала на свет и вдруг нежно прижалась к ней ще­
кой.
— Свинья же ты. Стаканчик уже отпил, а то и больше, — щелкну­
ла выключателем, пропала в темноте, еще раз на секунду далеко­
далеко мелькнула в полоске света и наступила тишина.
Я подождал с минуту, обвыкся и осторожно двинулся вперед. Ко­
ридор был узкий, сплошь заставленный какими-то твердыми предме­
тами с острыми краями. То и дело тыкался лицом и коленями.
— Какого хера, — громкий женский голос заставил вздрогнуть, —
закрыто! Но тут же загремел замок, и распахнулась дверь. От неожи­
данности я едва устоял на ногах. На пороге стояла баба с лицом ис­
питым и некрасивым. Седые волосы, кое-как убранные под косынку,
по бокам выбились реденькими прядками, лицо, усеянное родинка­
ми, казалось черным. Это сразу бросилось в глаза, назойливо обра­
тило внимание.
— Явились, еб вашу мать, не запылились, принесли?
— Ну, ты даешь, — радостно ответил какой-то мужик, выросщий
невесть откуда, и победоносно поднял над головой пару бутылок пор­
твейна. Потом потянулся ко мне, оттопырил пальто, показал еще две,
— мы уж по стаканчику приняли, — и заржал, брызгаясь слюной.
— То-то и видно, — посторонилась, пропуская нас. В маленькой
прихожей, развернуться было негде, но она все терлась рядом, а по­
том. в диком раздражении, кинулась ко мне и с силой насела на паль­
то. Господи, который день не расстается с ним, клад что ли у тебя
там?
В большой светлой комнате, куда ринулся мой неожиданный зна­
комый, сидели еще двое мрачных мужчин. При виде нас они враз
оживились: заплескался по стаканам портвейн, разгладил их лица.
Задымили папиросками после первой, мирно ласково готовясь к бе­
седе.
Вот это да, я и на бабу уже смотрел другими глазами. Она мне
показалась даже красивой. Я пялился во все глаза. Она вдруг резко
сорвала косынку и рассыпала по плечам длинные белые волосы.
— Что это у тебя на лице? — не выдержал я
— Рехнулся совсем, сам йодом мазал, комары искусали, жарищато какая.
В распахнутое окно лезла черемуха, цветы пожухли и пожелтели,
49

словно прокуренные. Напротив, через дорогу на крупных тяжелых тум­
бах сидели гранитные львы. Выгнул спину Аничков. Народу на улице
было мало, да и те двигались кое-как, словно во сне.
— Слышь, — сосед толкнул меня локтем, — шеф приказал гото­
виться в Америку. Сказал на раз возьмем и сразу обратно....
Че возьмем-то?
Но тут в дверь постучали.
— Анечка, можно тебя на минутку, — в комнату робко протисну­
лась женщина лет 50 с забинтованной по локоть рукой и, увидев нас,
заулыбалась.
— Ну... Александр Александрович, — она обратилась ко мне, —
собственно, вы-то мне и нужны,— и затараторила дальше, —Анечка
говорила, что на днях в Америку уезжаете, так уж будьте добры не
откажите в просьбе, вот здесь на бумажке адресок, везде наши люди
есть, как без этого, зайдете к ним за посылочкой для меня, а? Там
немного, может, не затруднит, а? — протянула маленькую бумажку, —
здесь все написано, как доехать, что сказать...— она сложила руки и
умоляюще смотрела на меня. — Да что ты, Рита, в самом деле, ко­
нечно передаст и довезет все, — оборвала хозяйка, которая, надо
полагать, и была Анечкой, — дай мне, — она выхватила бумажку и
положила в разрез платья на груди, — может, выпьешь с нами?
— С удовольствием, — Рита потянулась к стакану и резво отпила
половину, — мой-то все еще валяется после вчерашнего и мне ничего
не дает, заныкал, сволочь. — Она опять посмотрела на меня. —Сча­
стливый вы человек, Александр Александрович, отдохнете, там и во­
дочка другая, и пивко, там все другое, приедете расскажите.
— Угу, — равнодушно бормочу уже в полудреме и, убаюканный
портвейном, опускаюсь на дно в просторной батисфере. Еще слы­
шатся голоса наверху и незнакомая мелодия навевает грусть, но я,
погружаясь все глубже и глубже, уже наблюдаю иной мир. Близ ил­
люминатора застывает огромная рыба с плавниками цвета морской
волны, какое-то время тонкими жесткими губами трется о стекло на­
против лица, но потом исчезает, иронически взмахнув хвостом из длин­
ных белых волос. Проплыв в темноте около часа, судно тихо стукну­
лось о дно. Я выглянул наружу: мягкий световой поток от корабля
уперся в белое неровное дно и храм неподалеку, откуда и звучала
(только сейчас это понял) божественная мелодия. При входе красо­
валась внушительных размеров статуя быка. Он низко наклонил го­
лову, рога стянуты широкой доской, излучавшей кроваво-красный свет.
Множество людей ровными рядами выплывали из узких горловин улиц,
пересекали площадь и устремлялись внутрь храма. Облаченные в
праздничные одежды, украшенные драгоценными камнями, они не­
сли старинные амулеты и талисманы. Я стоял потрясенный, уткнув­
шись лбом в стекло, прижимая к груди навигационные карты, и вдруг
50

узнал себя среди них. Маленькими скорыми шажками, преодолевая
лобное пространство, я несся навстречу музыке под руку с Аней.
На пороге храма она неожиданно притормозила.
Все, сил терпеть больше нет, — и, сдвинув ноги, поскакала в сто­
рону. Подоткнула за пояс юбку, изогнулась в талии и выпятила, слов­
но кобыла, далеко назад и вверх свой бэксайд. Собрав на лбу множе­
ство морщин, чертила сильной струей глубокий рисунок на белой
шероховатой земле. Я засмеялся. Вот стоит она, смелая, независи­
мая и гордая. Такая женщина не нуждается в мужчине, она вообще
ни в ком не нуждается. Я мечтал увековечить ее: в капризных ярких
красках поместить в школьные учебники по анатомии, гравировать
ее изображение на шахматных досках для чемпионов, в ее честь на­
зывать острова...
Она подошла ко мне, нетерпеливо провела рукой по лицу, больно
схватила за волосы сзади.
Ну же, кончай скорее, черт возьми, через три часа самолет...

— Мадам, ваш багаж? — пограничница строго смотрела на меня.
Я просто охуел.
— Вы мне?
— Кому ж еще? Деньги при себе есть?
— Откуда?
— А это что? — ловко спружинив ногами, она перегнулась через
барьер и выхватила у меня все ту же злополучную пачку.
— Ну что за люди? — скакнула ко мне, хватила что есть силы по
бокам и спине, юркнула рукой внутрь, под пальто и вытащила поча­
тую бутылку портвейна, —- Что? Допить не могла? Позоришься тут,
все приборы нам зашкалишь!
По другую сторону барьера происходила какая-то возня:
Демаркационная линия венчалась длинным узким столом, накры­
тым белой скатертью. Аккуратно расставленные пустые столовые
приборы перемежались пробирками с разноцветной жидкостью, ис­
точающей резкий неприятный запах, который чувствовался издале­
ка. Тетка в цветастом платье, из отъезжающих, раздувая щеки, при­
строилась к столу.
— Вы что, издеваетесь надо мной? Я вам что здесь? Нет, вы по­
смотрите, — пограничница рванула к ней, — вы зачем вдыхаете? Это
не спирт, — и оттолкнула ее к кучке людей, потерянно стоящих непо­
далеку.
— Твоя очередь, — она махнула мне, — только честно, сколько
выпила?
Я не на шутку встревожился. — Всего один стаканчик, вчера... и
один сегодня.
Она захохотала.
61

— Допустим. Дыши сюда, — и пригнула мою голову к стеклянной
трубочке.
Я выдохнул и, зажав в руке вилку, зашарил глазами по пустым
тарелкам. — Сойдет, — пограничница рассматривала на свет трубоч­
ку, в которой бурлила розоватая жидкость.
— Говорю же, только стаканчик... на посошок, — осмелел я и ог­
лянулся назад. Лица провожающих за запотевшим от дыхания стек­
лом светились нескрываемой завистью и злорадством. Среди них я
увидел Аньку. Она разговаривала с каким-то мужиком и, что есть силы,
размахивала руками. Ожесточенно, словно вколачивая гвозди, руби­
ла воздух и, единственная, не смотрела на меня. Я запрыгал на мес­
те, завертелся, что-то закричал ей, но она, подхватив незнакомца под
руку, направилась к выходу. Походка ее мне не понравилась — при­
падая, будто понарошку, на правую ногу, она сильно отбрасывала
бедро в сторону мужика.
В самолете, расположившись в кресле, я обнаружил, по соседству
пограничницу: широко разинув рот, и, зажав между колен бутылку с
портвейном, она спала сном праведника.
Я положил для себя ничему не удивляться, и когда, уже перед
посадкой, бортпроводница растолкала меня и объяснила, что все мои
знакомые сошли на Фолклендских островах, ангажированные во вре­
мя перекура в хвостовом отсеке какими-то дикими типами, я только
кисло улыбнулся в ответ.

В аэропорту JFK меня никто не встретил. Покрутившись немного,
я присел на лавку, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Обратно­
го билета не было, денег, я пошарил по карманам, тоже, курить нече­
го, весь багаж — маленький целлофановый пакетик, в котором лежал
русско-английский разговорник. *'Т-а-к. Говорить кое-как смогу, вот
только с кем? И о чем?” Я пристальнее оглядел публику. Все как один
были в полотняных по колено шортах и просторных ярких майках.
Стопроцентные улыбки. Кому они улыбаются? — я нахмурился. Над
самой головой на стене неожиданно зазвенел телефон. Мужчина в
зауженных по-женски шортах кинулся к нему, и, слушая кого-то на
другом конце, надолго остановил на мне взгляд, а потом, оторвав­
шись на секунду от разговора, осторожно спросил: “Аге you from
Russia? Аге you Alekzandra?” “За кого он, черт возьми, меня принима­
ет?" — я потянулся к трубке, но он вцепился в нее: "На съезд лесбияночек не желаете? У нащих глаза от зависти вылезут" (вольный пере­
вод). И отошел в сторонку, закурил тайно, пряча окурок в ладони. Я
схватил трубку: "Привет Шурочка! — веселый голос с одесским акцен­
том, — проспали, понимаешь. Доберешься один? Бери тачку и на 42ю, у тебя адрес есть, Ритка звонила, давай до встречи! Прихвати по
дороге что-нибудь". Я повесил трубку и посмотрел на американца.
52

— Так что там, насчет съезда? Лесбияночки, говоришь?
— Да, да, именно, — радостно откликнулся он, — подвезу куда
надо.
Выскочив из каменного мешка, машина понеслась на север по
великолепному шоссе вдоль огромных рекламных щитов. Солнце сто­
яло в зените, на небе ни облачка, притомивщиеся от зноя деревья, не
шелохнулись. Ничто не омрачало картины — окрестности великого
города такими мне и представлялись, роскошные лимузины, словно
"груженые шелком корабли", плыли рядом. Тонированные стекла не
пропускали посторонних глаз... Мы были одни в безбрежном море
металла, асфальта и испарений. Я увидел его — величественный стра­
стный злой каменный зверь восстал впереди.
— Может, сначала ко мне, отоспишься, вечером партия, завтра
выступление? Времени в обрез. Одеться надо бы, а то ты... не того,
извини, конечно... , — американец заговорил без акцента на чистей­
шем русском языке, —диссертацию защищал по Набокову, пришлось
выучиться.
— Это другое дело, — я оживился, — к тебе, так к тебе.
— Красивое у тебя имя, последнюю русскую царицу так звали,
Александра... а мужики-то у вас есть приличные? — он тряхнул длин­
ными белыми волосами, стянутыми на затылке тугой резинкой в хвост.
Я внимательно посмотрел на него. — Мужиками не интересуюсь...
другое дело — бабы... —Понятно, это я к слову... — он притормозил
около обшарпанного дома напротив автобусного терминала в центре
города, и я шагнул на американскую землю — в самое сердце ее, в
Нью-Йорк.
— Слушай, без стакана не разобраться. —. Сию минуту, — Стив
метнулся к бару и вернулся с двумя хрустальными стаканами темно­
бурой жидкости.
— У меня понимаешь, режим..., — пустился я в объяснения, но
он, не дослушав, опрокинул в себя содержимое и схватил ртсм воз­
дух.
— Как там? По стаканчику вечером?
— А сейчас что?
— В Москве утро, или ты уже перестроился?
— Не совсем, придется на первых порах и по-московски и по- ва­
шему жить... — я отхлебнул из стакана, да так и замер. Передо мной
стояла хорошенькая барышня и протягивала дорогой темно-синий
костюм.
— Это вам на завтра, вернете на следующее утро, —залопотала
она, Стив бросился переводить, по ходу рассказывая: из богатых,
немка, на тебя глаз положила.
— Точно, говорю тебе, — яростно зашептал он, — да 1ы в этом
53

костюме их всех на лопатки уложишь!...
— Дорогие подруги! — громко заговорила одетая с головы до ног
во все черное приземистая женщина лет 40, — Элизабет отстоит наши
интересы — она поклялась в этом. Элизабет, это так?
Худющая плоская тетка в немыслимых очках взяла микрофон.
— Я ваши деньги ни на что другое не потрачу, чистая правда. Вы­
играю — и после этого делайте со мной что хотите! Муниципальный
уровень — это только начало, но мы доберемся до президентского
кресла и тогда... я верну все до копейки, включая проценты... более
того...
— Вот видите, —черная выхватила у нее микрофон, — наши деньги
не пропадут, все равно что в сберегательном банке...
— В президентском кресле какие проценты нам назначите? — се­
рьезно заговорила немочка, прикрывая меня дорогим костюмом.
— Против сегодняшних одиннадцати, с первого же дня — двенад­
цать, — тощая замолчала. На секунду замолчали все, а потом, слов­
но по команде, полезли в сумочки.
Через пять минут на подносике в дверях образовалась большая
куча денег Тощая присела рядом и гладила на коленях каждую бу­
мажку.
Домой нас повезла немочка в какой-то маленькой европейской
машине, около подъезда протянула сквозь дверцу костюм, очарова­
тельно улыбнулась мне. А потом, склонив голову к рулю, сняла туф­
ли.
— Возьми их тоже, подойдут, — и, нажав на газ босыми ногами,
тихо, словно сомнамбулическая рыбка, уплыла к набережной Гудзо­
на. Туфли все еще пахли ее изнеженным душистым телом, как обе­
щание, как радостный сон.

Русские лесбиянки страдают, — так начал я свою патетическую
речь на следующий вечер в Карнеги Холл, куда нас со Стивом доста­
вил красивый черный лимузин, присланный ровно в 6.30 по местному
времени и вспугнувщий уличных торговцев наркотиками настойчивым
резким гудком, — помогите нам, у нас нет ничего, видите этот кос­
тюм? Он не мой, мне дала его добрая душа на один день, в чем я
окажусь завтра? А? — Я посмотрел с укором в притихщий зал. Улы­
бок, как ни бывало, — Отвечайте, в чем? — Стив толкнул меня в бок,
— русские лесбиянки тысячами замерзают на улицах, — без перехо­
да продолжил я, — вы знаете, какие у нас зимы? Лесбиянок навалом
и не чета вам, они рыщут по всей стране и мрут... как мухи, потому
что вы забыли их. Не верите? Поезжайте и убедитесь. Что вы молчи­
те? Нечего сказать? Знаю, всем помочь трудно, но одной-то, которая
перед вами, которая специально приехала рассказать вам, которая
сама... — я не договорил. Зал взорвался аплодисментами, он буше­
64

вал минут пять. На сцену выбежал негр, представился мэром (это же
надо! я не поверил ему), долго тряс руку. Со всех сторон полезли
лесбиянки, каждая норовила дотронуться хотя бы пальчиком. В кон­
це, подошла, передвигаясь с трудом, толстая и очень пожилая жен­
щина.
— Я самая знаменитая лесбиянка в мире, — медленно заговори­
ла она, потрясывая головой, — разрешите танец?
И не успел я оглянуться, как она ловко схватила меня и прижала к
огромному животу. Наверху заиграл оркестр, вспыхнули софиты и все
расступились. Она вела, больно ступая на ноги.
— 500 баксов наличными... выпьешь стакан залпом? — накра­
шенными губами прилипла к уху.
— Нет проблем.
— Считай, баксы у тебя в кармане, я такое только в кино видела!
— и ласково потерлась об меня носом, из которого торчали короткие
жесткие волосы.
На сцене черная лесбиянка кричала:
— ...Мандела точно не поможет, он слишком долго сидел в тюрь­
ме и насмотрелся там такого... у него представление о нас не в нашу
пользу... .
Но ее никто не слушал, все с завистью смотрели на меня и мою
пожилую спутницу.

"Что я ей скажу? Зачем согласился на встречу тотчас? Сразу пой­
мет, что ждал ее звонка?" —думал я, шагая вверх по 5 авеню в сторо­
ну Центрального Парка. Со всех сторон меня окружали фешенебель­
ные магазины: Valentino и Lagerfelp, Tiffani и Donna Karan, Christian
Dior и Revlon, Marco Polo и Guchi. Я отворачивался от манекенов в
богатых витринах — их магическое присутствие усиливало мою не­
уверенность. Что я знал о жизни обитателей этого квартала? Почти
ничего. Допустим, кожа у них белого цвета, магазины построены ими
и для них, ланч они проводят вместе в закрытых ресторанах. Но како­
ва их экзистенция, душат ли их кошмары, бегут ли они среди ночи,
спасаясь от себя, прыгают от радости и плачут ли как дети, зовут ли
Бога в свидетели, что говорят любимым? Кстати, о последних. Весь
день я старательно записывал за Стивом выражения, которыми мож­
но блеснуть в постели. Поэтому, когда позвонила немка, мне остава­
лось только сделать ручкой моему американскому дружку и рвануть
на встречу...
—Александра? Я только что посмотрела телевизор! Твоя речь была
очень nice! И Сильвия... ты с ней танцевала, правда она nice? — кри­
чала немка из кухни.
— Nice, — поддерживал я разговор, озираясь по сторонам. В ком­
нате было много цветов, они украшали все углы, топорщились на по55

доконике, свисали в красивых вазах с потолка, теснились в горшочках на полках вдоль стен, отражались в огромном, во весь рост, зер­
кале.
— Идем на балкон, — немка проплыла мимо с подносом,— мы
решили подарить тебе этот костюм, он nice, правда?
— Угу, — я проследовал за ней и вышел в благоухающий ухожен­
ный сад, раскинувщийся на крыше дома.
— Сильвия говорила в интервью, ты выиграла у нее 500 долла­
ров, правда? Это больщие деньги, ты положила их в банк?
— Дорогая, — мне осточертела ее болтовня, — ты принимала се­
годня ванную?
Немка обиженно поджала губки и ничего не ответила. Я смотрел
на ее ротик и думал, как дам ей пососать, чуть-чуть, самый кончик,
чтобы не обидеть. Я уже видел розовый язычок между зубок и зажму­
ренные от смущения рыжие реснички. Я сунул руку в карман, при­
хлопнул ладонью член, распаляясь все больше и больше.
— На, выпей, — нарушила она, наконец, молчание, — сама при­
готовила.
Горячий черный коктейль без помех проскочил в желудок и там
остановился. Как говорят в России: “куй железо, пока горячо", — вос­
кликнул я по-русски и притянул ее на колени.
Но она вырвалась, вскочила на ноги, поправила волосы...
— Я сама позову тебя, — и скрылась внутрь.
— Александра, — раздалось минут через пять, — иди же! — я
вошел в комнату, погруженную в абсолютную темноту, постоял не­
много, обвыкся и двинулся вправо, на голос, нащупал ручку двери,
повернул. Немка лежала в спальной, обнаженная, при слабом свете
маленькой лампочки. Я, как был в костюме, кинулся на нее, прижал
всем телом к кровати, на ходу рывками расстегивая брюки. Она заер­
зала подо мной, широко раздвинув ноги. Лицо такое близкое... розо­
вый язычок между зубок... зажмуренные рыжие реснички. Сейчас,
сейчас. Что сейчас? Я лихорадочно шарил рукой в паху, покрываясь
потом. Встал на колени и посмотрел — члена не было! — Ни хуя себе!
— подскочил к зеркалу — не было! Не было — ни-че-го! Я помертвел.
— Да вот же он! — немка нетерпеливо приподнялась на локте и
вытащила член из-под подушки, — правда, nice?
Я присел на краешек кровати, осторожно взял двумя пальцами то,
что она подала, поднес к лицу, понюхал, член был не мой... Она выр­
вала его и запихала между ног.
— Давай сверху, ну же, О! Му G-a-a-p!!! — заерзала с членом в
руках, а потом, вытянувшись в струну, закричала так, что я чуть не
слетел с кровати...
— Александра, — спокойно заговорила она через минуту, — ты
расстроилась? Я подарю тебе его. Очень полезно массировать мат­
56

ку, я каждый день массирую, хочешь, тебе помассирую?
Я отказался: —Тебе никто не нужен рядом?
— О чем ты? Времени нет, для тебя специально выкроила, а ты
ведешь себя как тургеневская барышня, собственно, я себе русских
такими.и представляла, ну пойдем.
Мы вышли на улицу.
— Гляди-ка, — обрадовалась она около Линкольн Центра, — Оне­
гина дают, ваш театр на гастролях, хочешь послушать? Хрустальный
горный тенор за стеной грустно пел: “..я лучше, кажется, был...". Я
покачал головой и поднял руку, чтобы поймать такси. Немка чмокну­
ла меня на прощание в щеку, сунула пластиковый пакетик — уже в
машине, я нащупал в нем уставщий мягкий член.
Едва я подъехал к дому, местная шлюха, что ошивалась здесь
ежедневно после 10, подошла ко мне.
— Стив ушел в Вольт, велел тебе туда же ехать.
Но я уже отпустил машину, к тому же в Вольте бесплатно поили
только по воскресеньям. Поэтому решил прогуляться. Вечер был ти­
хим и душным. Близилась полночь, район возле терминала только
пробуждался к действу. Зажглись красивые яркие буквы, предлагая
тысячу чувственных удовольствий. Ночные кинотеатры распахнули
двери для посетителей — сиди хоть до утра и дрочи на здоровье —
никто слова не скажет. Знакомая шлюшка и ее товарки забили место
между припаркованными на ночь автомашинами — глотали сперму
всего за пять долларов. Желающих хоть отбавляй! Что происходило
здесь днем? Ничего особенного — блоки кишели самым разнообраз­
ным людом, роскошные автомобили с диким ревом рвались на север
и юг, запад и восток, с грохотом открывались жалюзи простеньких
забегаловок, поглощая проголодавшуюся за ночь публику.
“Конечно, — думал я, — немка сильно подгадила мне. И что за
удовольствие дискредитировать бедных русских девушек? Сейчас
понесет по всей округе, пойди останови ее, с ее английским!".
Я удалялся от восьмой в сторону Парк Авеню, но, дойдя до Брод­
вея, передумал и повернул обратно, к дому.
— Ты дурак, что не пошел в Вольт, — заорал Стив издалека, —
там сегодня групповая дрочиловка была.
Он был смертельно пьян: держась одной рукой за угол дома, дру­
гой направлял мочу в воздушную решетку метро на тротуаре. Он так
уверенно схватился за свой член, что я, нащупав пластиковый паке­
тик в кармане брюк, искренне позавидовал ему. Я подошел и пригла­
дил его длинные светлые волосы, провел рукой по спине: под рубаш­
кой, заткнутая за ремень, торчала бутылка смирновской.
— Ну что, по стаканчику? — сделал большой глоток из горлышка,
беленькая спокойно проскочила в желудок и там остановилась...
57

— К-а-к-о-й, никогда такого не видела, — шлюшка присела на кор­
точки передо мной, расстегнула брюки, отбросила в сторону презер­
ватив и прильнула к члену, лизнула, а потом с силой захватила губа­
ми, сжала, задвигала ими. Я стоял между машин в окружении ее под­
руг и в восторге смотрел вниз, на член, выплывающий, словно крей­
сер, из ее огромного рта, утопающий в нем вновь и вновь.
— Ах! Что за жизнь! — завопил я, — смотрите, она сосет, а он не
падает, не падает!
Наконец, она остановилась и прижалась всем телом к моим коле­
ням. — Доллары спрячь, сама с радостью заплатила бы.
Стив все еще стоял, пошатываясь, напротив решетки. Я бросился
к нему и обнял, путаясь в светлых длинных волосах. Не выпуская
члена из рук, пристроился рядом и зажурчал в теплую черную трубу.

— Какой задел, какой задел на будущее, — орал Стив, потирая
ладони, — ты обеспечен на всю жизнь! Ну и Сильвия, нашла-таки
отпечатки немецких пальчиков на члене! Молодец! Сколько немка
пообещала тебе?
Мы спустились в метро.
— Сейчас узнаем.
Немка назначила встречу в Бруклине. Поезд вырвался из под зем­
ли и помчался по мосту, оставляя позади Манхэттен. Я увидел в окне
статую Свободы зеленого цвета, омываемую грязными водами Гудзона, и стеклянные билдинги Уолл Стрита — самую умышленную часть
города.
Она бросилась к нам, едва мы показались из подземки и начала
вопить. Вот как это выглядело в переводе Стива.
— Ах ты, засранка, сука, падла!
Стив решительно оборвал ее и направился в ближайщее кафе.
Мы заказали по стаканчику, немка без слов присоединилась к нам и,
приняв на грудь, внезапно успокоилась, а через несколько минут и
вовсе расплакалась.
— Ты же знаешь, я люблю тебя, — первый раз об этом слышал, —
увидела тогда в костюме, и подумала, дам ей пять тысяч кэшем и все
тут, пусть меня увольняют откуда хотят, и срать я хотела на Сильвию,
все равно она скоро умрет. Кто тогда будет главной лесбиянкой? —
она уставилась на меня, — ты, ты и будешь? — схватила салфетку и
промокнула реснички, — Но сейчас уезжай, награда сама найдет тебя,
попомни мои слова! Уезжай —я должна проверить свои чувства... и
тогда... хоть сто сильвий будет на пути, хоть весь Уолл Стрит встанет
на уши.. — она зарыдала в голос, — я взял у нее салфетку и еще раз
промокнул реснички.
— На посошок, — немка взметнула вверх полный стакан, мы еле
догнали ее на половине...
58

— Ничего, что на поезде? — поддерживая немку обеими руками,
извинялся Стив, — на самолет билеты проданы, может к лучшему —
отоспишься.
И полез целоваться.
На часах было 3.15. Поезд медленно тронулся с места, я запрыг­
нул в вагон.
— Слушай, — вдруг закричал Стив и, прислонив немку к тележке,
побежал рядом со мной, разметав длинные светлые волосы по ветру,
— а ты че приезжал-то?
Но я ничего не ответил. Да и что я мог сказать? Откуда я знал, что
за сила поднимает меня среди ночи, выгоняет на улицу и гонит даль­
ше сквозь череду дней, сумерек и рассветов. Что я ищу? И что не
нахожу? Куда плыву, не встречая никого? Что хочет душа моя? Что
ищет она и не находит?
Стив начал отставать, вот он со всего размаху остановился на краю
перрона и, пытаясь удержать равновесие, встал на цыпочки и вытя­
нул руки в сторону, будто птица. Еще мгновение и он воспарил ввысь.
Только я пристроился у окна, чтобы наблюдать американские,
португальские, испанские и прочие пейзажи, дверь в купе с шумом
отворилась — на пороге стояла пограничница. Она широко улыба­
лась мне, как старому знакомому.
— Давненько поджидаю, ты что, прячешься от меня? Ну, давай
раскошеливайся, ты мой должник — путь долгий впереди, всю жизнь
можно прожить, глядя друг на друга, — бесцеремонно залезла ко мне
в карман, вынула доллары и сунула внутрь мундира.
— Где ты их берешь?
— Деньги к деньгам, дорогая.
— Скажи уж честно — бутылка к бутылке, я, кстати, тогда всего
стаканчик и отпила, — она достала пол бутылки портвейна, — с нее,
как говорится, и начнем... вот стерва, чертовски приятно на желудок
ложится.
— Попробуй это, — я выдернул из-под ремня смирновку, — нужно
экспериментировать, как Ван Гог — красочка на красочку, глядишь —
в историю впишемся.
И пьянка понеслась...
Узкая походная койка едва вместила нас. Я всю мебель переста­
вила точно по меридиану. Какой на хуй, Глоба! Ты после этого каж­
дую ночь являться мне стал, стоишь вот здесь, — она ткнула паль­
цем в дверь, —шатаешься... и я знаю, там север.
Я целовал ее спелые губы, смотрел в глаза цвета асфальта, подо­
зревал в тысяче измен, орал и бил смертным боем, пока, наконец, она
не схватила меня как ребенка и не укачала в колыбели своего тела.
— Врешь, — заорала Анька, как только проснулась, вынула бу­
69

мажку из разреза платья на груди, —ты адрес даже не брал!
— Зачем адрес? Ритку в Америке все знают.
— Тебя, наверное, тоже?
— Да нет, я ж по делам ездил, на конференциях пропадал.
— Тебе хоть слово-то давали?
— Конечно.
— Ну, и на каком языке ты с ними говорил?
— Есть такой язык, им в каждой палатке торгуют!
— Быть того не может! Ну-ка покажи, что Ритке привез.
Я вынул из кармана пакет и протянул ей. Она, увидев член, обо­
млела и полезла опять за бумажкой сверять.
— Все точно, ну Ритка, дает! — примерилась пальцами, — А тыто, тоже хорош! Что о нас подумают? — Хуя приличного днем с огнем
не сыскать?!
— Че правду-то хоронить?
— Стой, а что это здесь? — она приблизила член к лицу,.
Я тоже склонился — на самом кончике мелким торопливым по­
черком на немецком языке было написано: "Самой, самой, заглавной
лесбиянке в мире".
— Это Ритка-то лесбиянка? Ой, держите меня, помираю, — Анька
упала ко мне на грудь и затряслась от хохота, икая и повизгивая на
поворотах. Я гладил длинные светлые волосы, стянутые на затылке
тугой резинкой в хвост, и от души смеялся вместе с ней.
Москва, октябрь 1998 г.

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ

— П-а-а-зволь, то есть как причем здесь любовь?.. А... Мы не
знакомы, Ухов, Пал Палыч, — мужчина приподнялся и сунул мне че­
рез стол мягкую ладонь, — включайтесь прямо отсюда. Видите ли,
мы заспорили о любви, то есть, если быть точным, я предложил вы­
пить за любовь, и вот этот молодой человек, —он кивнул на какогото хмыря, едва удерживающегося на стуле, — пытается увильнуть.
Пал Палыч был человек неопрятный и чрезвычайно юркий. На вид
около 50. Я много о нем слышал, но встречаться не доводилось. Знал,
что в молодости он что-то писал и одно время состоял в писательс­

60

ком союзе, но его оттуда выперли. С тех пор нигде не работал, но попрежнему слыл профессионалом. Всюду являлся с бутылочкой, не­
пременно подвыпивщий, и травил всех смешными историями, а иног­
да за полночь, внезапно растрогавшись, пьяно декламировал что-то
из своей юношеской лирики. Говорят, в такие минуты смотрелся чрез­
вычайно эффектно.
Сейчас Ухов возглавлял сидевщих за столом. Слева, на краешке
стула из последних сил, как я уже говорил, сидел не знакомый мне
парень, пьяный вдрызг. Он все время клонился в сторону. Рядом с
ним хозяин квартиры и мой лучщий друг Димка. По правую руку вос­
седала Галька, продавщица из соседнего магазина и ее муженек Жень­
ка с гитарой в руках. Я, приземлившись на табуретку, оказался на­
против Ухова.
— Давайте говорить начистоту... что такое любовь? — заговорил
он, разливая по стаканам беленькую, — это магия, это, милые вы
мои, м-е-т-а-ф-и-з-и-к-а, это что-то, что сидит в человеке, какое-то
инородное тело, если так можно выразиться. Уберите его, и что оста­
нется? Нет, скажите, что? А? Так я вам скажу что. Останется то, что
зовется нормальной повседневной жизнью, но, я вас спрашиваю, кому
такая жизнь на хрен нужна? Взять, к примеру, тебя, Галина Сергеев­
на.
Галька вздрогнула и толкнула под столом мужа. Тот на мгновение
оторвал взгляд от руки Ухова, что изящно колдовала над стаканами,
и недоуменно посмотрел на супругу.
— Да, что ты, в самом-то деле, Галина Сергеевна, без мужа и шагу
ступить не смеешь, — обозлился Пал Палыч,— ей-богу я тебя не по­
нимаю.
— Палыч, не наезжай, — вступился за жену Женька, — рассказы­
вай, но Гальку нетрожь.
— Господи, что за люди, — еще пуще озлился Пал Палыч, — все
не о том, Галину Сергеевну взял для примера.
— Себя для примера бери, — обиженно сказала Галька, — всегда
так, как бутылку без очереди, так лучше меня на свете нет, будто вок­
руг не люди маются, у всех горит...
— Друзья, — громко перебил Димка, — Палыч, можно тост? — и,
не дожидаясь, обратился ко мне, - ты не в курсе, у Палыча сынок
объявился, — Димка кивнул на пьяного парня, — как говорится дитя
любви, поэтому Палыча сегодня и несет, выпьем за память, которая
возвращает нас в счастливые мгновения... — он не докончил и опро­
кинул стаканчик.
Все зашевелились. Я заметил, что мертвецки пьяный парень и
впрямь напоминает Палыча. Таким Палыч был, думаю, лет тридцать
назад.
— Вот именно, — Ухов отер губы и зацепил огурчик с тарелки, —
61

это прекрасно, в конце жизни разыскать сына, передать ему свой опыт
и научить всему... все вспомнить, как мечту, как надрыв...
— Палыч, —Женька лениво тронул струны гитары и недоверчиво
спросил, — и ты все-все вспомнил?
— А как же? Разве такое забывается?
— Что такое-то?! — язвительно фыркнула Галька, — и когда это
ты сынка-то успел разыскать?
— Я сам его разыскал, —заплетаясь, вставил сынок.
— Это неважно, неважно, кто кого, — заторопился Палыч, — ва­
жен результат. Ты, Галина Сергеевна, слишком цинична для поэзии
жизни, она тебе не дается, как гранит. Раскрой сердце тайне, и тайна
сама шагнет внутрь него. С тайной жить слаще. А ты, — он шлепнул
сына по затылку, — не суйся, когда не спрашивают.
— Ну и какая твоя тайна? Опять не такая, как у всех. Между ног,
да поперек, — не унималась Галька.
Палыч, распаливщийся было не на шутку, заговорил неожиданно
тихо и спокойно.
— Летом семьдесят второго в Москве стояла удушающая жара,
помните? все плавилось и горело, на природу как на войну выезжали
целыми бригадами и, задыхаясь, боролись со стихией. Я тогда рабо­
тал и писал про это. В коридорах редакции... впрочем, там всегда, как
на войне. Кто кого. Так вот, в тот день, как обычно около часу, я вошел
в столовую. Горячий воздух, смешанный с печным жаром, дрожал и
придавал всему происходящему внутри некоторую призрачность. Рас­
кланиваясь по сторонам и отвечая на приветствия, я пристроился в
конец очереди. И тут вошла она, Любочка.
— Палыч, —сынок встрепенулся и посмотрел на отца, — Наташа,
Наталья Петровна...
— Молчи, без тебя знаю, — грубо отрезал Ухов, — но тут тайна,
друзья мои, в Любочке тайна, Любочка — это почти любовь. Я так ее
и звал потом. Любочка и все тут. Никаких Наташ, Мань, к чему они?
Наташке нравилось, когда я звал ее Любочкой. У меня потребность
всюду внести загадку и неопределенность. А тебе, — тут Палыч обра­
тился к сыну, — я не Палыч, а отец...
— Какой ты отец? — Галька наглела на глазах, — позавчера еще
не был отцом...
— Заткнись, — беззлобно бросил Женька и потянулся к бутылке,
— не обращай внимания, Палыч.
Ухов подождал немного и заговорил вновь.
— Она стояла за моей спиной. Очередь трогалась с места, Лю­
бочка делала шаг и нечаянно прижималась грудью ко мне. В те жар-,
кие дни женщины почти не одевались, так, кое-что по мелочам. Я
чувствовал ее сиськи и мечтал о бесконечности. Судьба свела нас в
убогой столовой, но в ту минуту, я боготворил и эту столовую, и шум,
62

и навязчивых краснощеких раздатчиц, которые мешкали и длили мое
счастье.
— А ты мои сиськи чувствовал? — Галька прижалась щекой к лок­
тю мужа.
— Она дала мне на первом этаже в маленькой комнатке охранни­
ка, — не останавливался Ухов, — на втором в кабинке туалета, на
третьем Любочка дрочила мне около подоконника. Я смотрел в окно,
в мир, который стал беспощадно красивый. В свободной руке она
держала сигарету и иногда, подавляя стон, сильно затягивалась. На
четвертом я сказал, что умру, если она изменит мне.
Палыч запил беленькую водой с клубничным вареньем и закурил.
— Разумеется, я не умер.
— Изменила-таки? — захохотала Галька, — так вам мужикам и
надо.
Лицо ее мужа при этих словах посуровело. К слову сказать, Галь­
ка путалась со всеми в округе. Каждый раз объясняла, мол, Женька
стал жертвой зеленого змея еще лет в тридцать, а потом, растягивая
слова, говорила всем одно и тоже: "Н-у-у, бутылочку-то ты сегодня
точно заслужил", и, подставляя на обозрение голый зад, лезла вниз,
под кровать Женька, конечно же, все знал и молчал, но под Новый
год пьяно признался мне: “Я бы давно ее бросил, но как она поет!
Представь, лежите постели с открытыми глазами, вдруг мелко затря­
сется и запоет: “Не уходи, еще не спето столько песен|". Уити после
этих слов? Как? Куда?"
— Наташка изменила мне на следующий же день, — Ухов посмот­
рел на сына, —твоя мать — стерва, она в душу мне плюнула, к-о-му? Мне.
— Стало быть, были причины, — не унималась Галька, — в по­
стели умничать нечего, а ты, небось, главное напоследок оставил,
если вообще добрался, басни рассказывать ты мастер.
Но Ухов не слушал и все обращался к сыну.
— Если бы ты знал это с самого рождения, то и от молока ее отка­
заться —- подвиг для будущего мужчины. О! Если бы она явилась мне
Великой блудницей, я боготворил бы ее. Нет, мелкая ее душонка не
готова для такого напряжения. Все на что ее хватило — на капитан­
шу.
Ухов схватился за щеку, как от сильней зубной боли, и, уже обра­
щался ко всем.
— Утром следующего дня я, как сумасшедщий, искал ее во всех
комнатах, друзья мои, — он с силой ударил кулаком по столу, — я
нашел ее на первом этаже в маленькой каморке охраны в обнимку С
этой странной женщиной, которая руководила безопасностью нашей
редакции...
— Губа — не дура, — с завистью шепнула Галька мужу, примери63

лась к рюмке и громко спросила, — а на второй этаж они не собира­
лись?
— Вот именно, — Ухов с удивлением посмотрел на нее,— именно
туда они и собирались. Капитанша, освободившись из Наташкиных
объятий, встала, застегнула китель и взяла со стола оружие: “Я обя­
зана сопроводить арестованную в туалет, выйдите, пожалуйста". "Она
арестованная? За что?" — я готовился к драке. “Отбывает положен­
ные ей пятнадцать суток", —сухо ответила капитанша, взяла Наташ­
ку за руку, щелкнула наручниками и протиснулась в дверь, а я за­
мельтешил рядом, хватая ртом воздух и не находя слов. В пролете
Наташка обернулась и спросила: “Правда, возбуждает?", но я не по­
нял ее... Обратно они не вернулись.
— Стало быть, выше четвертого поднялись, — задумчиво произ­
нес всегда скромный и сострадательный Димка, — не расстраивайся
Палыч, у меня, например, так всегда, как любовь, так трагедия...
Но я грубо осадил его, потому что хотел наблюдать Ухова.
— Женишок мой — бабеночка видная, — врезал по струнам Жень­
ка. Галька тут же подхватила.
— Наливает мне в рюмку тройной...
Нежная и горькая песня поплыла по комнате. Я слушал и думал:
человеку страстно, пуще жизни хочется иногда быть причастным к
красивому действу. Поэтому простые задушевные слова для нашей
компании звучали вожделенно и чуть ли не мистически. Комната в ту
же секунду погрузилась в общую сердечную маяту. Ухов с сыном, тя­
жело навалились грудью на стол и соединили плечи. Маленькая про­
стенькая рюмка из темного стекла в большой руке Палыча чуть дро­
жала и смотрелась набухшим девственным соском. Даже простова­
тому лицу моего друга Димки, сообщилась тонкая южная избиратель­
ность, и вероятными стали его трагедии, хотя никто из нас в них не
верил.
— Ну, вот, расплачьтесь еще! — загоготала Галька, лишь песня
закончилась, — слушайте, ходит тут ко мне одна из этих, не мужик не
баба, Женька пытался к ней подъехать, где там, ни в какую. Я ее
спрашиваю — а за бутылку? Нет, говорит, и за две не дам.
— Значит, за три согласится, — неожиданно ввязался сынок.
— А ты то откуда знаешь? — взъярился Ухов.
— За три точно даст, — твердо стоял на своем сынок.
— Нет, ты скажи мне, откуда знаешь?
— Че тут знать-то? Кто ж за три-то не даст?
— И то верно, — успокоился Ухов, — что ж получается, я проде­
шевил тогда?
— С тебя станется! Сегодня впервые потратился на сынка-то? —
Галька, хмельная веселая, незлобивая и задиристая, была душой
нашей компании. Весь вечер она сидела с'мужем и ластилась к нему,
64

словно мартовская кошка, но каждый знал, в конце она будто случай­
но окажется рядом с кем-нибудь из нас и обдаст горячим дыханием
обещающего пьяного тела.

Приблизительно в то же время УУов перебрался ко мне жить. Ве­
щей у него было немного — несколько исписанных листков бумаги.
По легкости, с какой он принял предложение зайти в гости, я понял,
постоянного жилья у него нет. Вот тогда то я и смог как следует его
разглядеть.
— Проснулись и, слава Богу, я мигом, — и убегал в магазин, и
возвращался, подолгу, тщательно, будто стирая из памяти прошед­
щий день, хлопотал возле стола, потом садился, закуривал папиросу
и только тогда доверчиво, словно ребенок, обращался ко мнё.
— Ну, как думаешь, задалась жизнь вчера? А сегодня задастся?
Как скажешь, так и будет.
Странно, но я, давно привыкщий жить один, уже через неделю и
представить себе не мог дня без Ухова. Мне нравилось в нем все: и
безграничная фантазия, и разносторонность, и не присущий никому
из моих знакомых, жадный интерес к чему-то параллельному жизни.
Часто он ставил меня в тупик.
— Если бы ты, к примеру, был Солженицыным и поселился на
даче у Ростроповичей, то дрючил бы Вишневскую или нет?
Я видел Вишневскую всего один раз, в кино. Она играла Екатерину
II, и я, помню, обалдел от ее царственности и внутреннего превосход­
ства. Такая женщина не под силу даже самому сильному из нас. Ну а в
случае с Солженицыным, рассуждал я, это могла быть с ее стороны и
снисходительность, и жалость, и путевка в заграничную жизнь.
— Конечно, дрючил бы, Вишневская — это ведь вся Россия.
— То-то и оно. Поэтому ты и не Солженицын.
— Это почему же?
— Потому что он ее не дрючил.
Я плохо представлял себе Солженицына, но каким бы он ни был,
отказаться от такой величественной женщины мог только идиот или
сумасшедщий. Я так прямо и говорил Ухову, но он только громко сме­
ялся в ответ. Или вдруг, оторвавшись от газеты, кричал из туалета.
— Слушай, никогда не покупай бультерьера. Сожрет. Это я на вся­
кий случай. Не хочу видеть в гробу вместо тебя костюм на обглодан­
ных косточках.
Я торопился пить. В эти дни мы много пили. До этого тоже много,
но сейчас особенно, словно куда-то спешили. Каждый вечер к нам
приходили Женька с Димкой. Галька, одарившая вниманием в ту пер­
вую встречу сынка Ухова, домой до сих пор не появилась. В магазине
сказали, что она ушла в отпуск. Вначале Женька даже обрадовался и
говорил, что с удовольствием отдыхает от семейной жизни. Но уже
66

через пару дней после первой рюмки стал чернеть лицом и приди­
раться к Ухову. Ухов разговор о загадочном исчезновении Гальки под­
держивал с большой охотой, предсказывая в связи с этим значитель­
ные осложнения нашей мужской жизни, зато о сыне вовсе не вспоми­
нал.
Однажды я проснулся среди ночи: Палыч сидел в кресле, глубоко
задумавшись. На коленях расположил листки бумаги и иногда, ото­
рвавшись глазами от окна, что-то быстро записывал. Я был потря­
сен. Никогда прежде я не видел никого из пишушей братии и не пред­
ставлял, насколько сексуально смотрелся писатель глазами сторон­
него наблюдателя. Не удивился, если бы Ухов, вместо того, чтобы в
перерывах глазеть в черное окно, принялся дрочить, а потом вновь
жадно кидаться в написанное. Под покровом ночи, крадучись, тайно,
словно в капище, творил он свое одиночество, и я не посмел оклик­
нуть его. Но страстное желание овладеть его тайной, какой бы тем­
ной и бессовестной она ни была, превратило мою жизнь в пытку. Что
его тайна постыдна, я не сомневался, иначе к чему весь этот анту­
раж! Проснуться так просто, после тяжелого вечера и изнурительных
поисков спиртного может только человек, у которого на душе темно.
Прервать свой сон ради пустяшной забавы, скажу я вам... для этого
надо быть Пушкиным. Но Палыч и отдаленно не напоминал знамени­
того поэта. И вдруг однажды я натолкнулся на один из его листков,
озаглавленных “КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА”.
— Слушай, Палыч — не выдержал я, когда мы остались одни —
тебе нравится Гринев?
— Петр Андреевич никчемный человек, — с места в карьер взял
Уков и, насел на меня лицом, — ну, что он значительного сделал?
Заячий тулупчик пожертвовал веселому разбойнику? Легко же делать
хорощие дела, особенно, — тут он сложил три пальца вместе и потер
перед моим носом, — если они ничего тебе не стоят, или... почти ни­
чего. С чего это ты вдруг заговорил о высокой литературе?
Пришлось признаться, что видел его ночью... Ухов громко и, как
мне показалось, деланно засмеялся.
Через несколько дней после этого разговора я завладел рукопи­
сью и спрятал в туалете. Вечером, как всегда пришли Димка и Жень­
ка, выпили и опять говорили про Гальку, по всем статьям она выходи­
ла сукой. Через часок я громко объявил, что иду по нужде. Натураль­
ным образом снял штаны, сел на унитаз и погрузился в чтение.
Титульный лист был оформлен со вкусом, в две чернильные краски.
На первых страницах сплошь шли цифры, произведенные, по всему было
видно, в разное время. Некоторые, написаны торопливо, другие выведе­
ны старательно и с нажимом. Рассматривая их, я подумал, что Ухов
зашифровал свой труд от посторонних, пока не натолкнулся на первую
запись:
66

133 Заново учусь есть. Сейчас вечер, а я подступаюсь к бутербро­
ду с 7 утра.

227 Сегодня заболело все: шея, уши, мозжечок, весь костный со­
став, колени, пальцы на руках и ногах, яйца и член, мышечная ткань
на ягодицах и там, где она еще осталась, горло и язык, кишечник и
поджелудочная. А эта мразь, С.А. говорит при встрече: “что то ты
неважно выглядишь, когда я тебя принимал на работу ты выглядел
лучше, нехорошо так нехорошо выглядеть на работе, может тебе де­
нег прибавить, да собственно не за что, пришла жалоба, что ты две
недели назад хулиганил в Луганске, репортаж сочинил в поезде, и все
наврал, хорощих людей назвал хладнокровными убийцами из-за того
только, что они не выкупили тебя из вытрезвителя, таким материал
пошел в печать, у меня неприятности, будь уверен у тебя они начнут­
ся с завтрашнего дня, поэтому о повышении не мечтай” Так всегда,
этот ублюдок, который ради карьеры не моргнув глазом пристрелил
бы собственных жену и детей, если бы они у него были, а наутро как
ни в чем ни бывало пошел бы на работу, этот мерзавец, которого об­
служивали три любовницы из репортажной группы, начинал всегда
издалека, выжидая улыбку на лице подчиненного, и, убедившись, что
тот окончательно развеселился, разом кончал с этой комедией. Сво­
лочь, что он знал о Луганске? Я болел, сильно болел, меня рвало по
утрам. Допустим, я ничтожество, но, Бог мой, с чем они ко мне шли?
Помню одного, с длинным шрамом на лице, только что отсидевщего
10 лет за убийство соседа. За что, спрашиваю? Смеется, —жена кра­
сивая у него была. — Ну и что, дождалась тебя? — Опять смеется, —
н-е-а, замуж вышла, опять ло-соседству живет... — меня аж затрясло,
— а ко мне зачем пришел? — на работу не берут, а я б поработал
сколько успел бы, ты напиши про это. А наутро ловит меня на улице
одна лет 17, говорит, — пойдем пивка выпьем, —я как раз туда шел,
— покупаем, идем в сквер, — ты голубой? — спрашивает, я хотел
ответить, но она втолкнула свой язык в мою глотку так, что я, как
говорится, ни вздохнуть, ни пернуть, ногу свою крепко так между моих
ног вонзила и все жмется, жмется. Я говорю, — снимай трусы, — она
юбку подняла, — с ночи без них, — только в жопу,— говорю,— чтоб
абортов от меня не делать, — ну и все такое прочее, а потом пьет
пиво, — я ж говорила, что голубой, — и пошла, больше ничего не
сказала, и я ничего не ответил ей. Или еще один, откуда-то из приго­
рода приехал, целую пачку денег вывалил на стол, — фальшивые
выдали, — говорит. Я потрогал, на свет посмотрел, все знаки на мес­
те, — почему, фальшивые? — спрашиваю, — а какие еще? где им
настоящих-то взять? — где-нибудь, да взяли, — отвечаю, — ну, иди
проверь, — выходим, прямиком в павильон, выпить, закусить, все
как положено, — никаких препятствий, — ну вот, а говоришь, фаль­
67

шивые, -— уже за столом поучительно ему, — а он как заорет, — не
учи меня жить, сам знаю, что настоящие, а выглядят, как фальши­
вые, поэтому и водку фальшивую дают, — тьфу, ты, — думаю, —
дурдом какой-то. Но парень полез на рожон. Он кричал, что все гов­
но, жизнь — говно, жена и дети — говно, работа — говно, деньги —
говно, водка — говно, и я — говно, потому что пью с ним, в то время
как его говенные родственнички ждут его, считая полным говном, он
клял всех, с кем пришлось делиться жизнью и стал похож на взбесив­
щееся животное. Струхнул я тогда, конечно, порядком, но продолжал
медленно потягивать водочку и сохранять внешнее спокойствие. Что
я мог сделать для него? Самое человечное — прикончить на месте.
Но потом, уже стоя на вокзале в ожидании поезда на Москву, я вдруг
ощутил неотвратимую тяжесть его правоты и осознал, что, в сущнос­
ти, он мирный парень. Мирные люди чаще всего и сходят с ума. Я
быстро вернулся в город и вдребезги разнес павильон с фальшивой
водкой.

555 Любка рассматривала меня, будто случайно уцелевщего пос­
ле артобстрела солдата. Я глядел на нее и прощал ей все, все, все.
Она сама расстегнула мой китель и ослабила ремень на военных брю­
ках, — небось, изголодался? А потом, жаркая такая, схватила меня,
сжала, повернула лицом к окну, —ты заслужил. О! (и совсем как Галь­
ка!) ну, бутылочку-то ты сегодня точно заслужил! Очнувшись, я долго
лежал с закрытыми глазами.
1260 Чудо и тайна. Моя тайна повела со мной настоящую бойню.
Она выкрутила мне руки и ноги, выбила все до единого зубы, лишила
ногтей и волос, кастрировала и стерилизовала, а ночами пила мою
жизнь.
На следующее утро, после разговора с шефом мне выдали под
расчет 21 рубль 42 копейки и постановление, что я лишаюсь всех
званий. "Ты абсолютный ноль, ничто, тебя больше нет — шеф, как
блоха, проскочил мимо, —всю ночь обсуждали твое дело и знаешь...
никто не вступился, вот так...". Пораженный чудовищной несправед­
ливостью, я некоторое время рвал и метал, но коллеги перешли со
мной на “вы" и рекомендовали "честь знать”. Я бежал домой по серо­
му пыльному асфальту, путаясь в полах длинного пальто, когда ря­
дом зазвонил телефон. —“Спишь? — веселый голос шефа, я глянул
на часы — около трех ночи, — завтра приходи за расчетом, — 21.42?
— спрашиваю, — Ну, считать-то вы умеете, — захохотал он, — и зна­
ешь, никто не заступился, никто, все подписались, а я, как все, — ах,
ты, сука, — заорал я, но на том конце уже повесили трубку. В полдень
пришли какие-то люди и выкинули меня из служебной квартиры. Уди­
вительно, но я до последней секунды сомневался в реальности про­
68

исходящего. И устраиваясь в тот вечер на ночлег в подвале ближай­
щего дома, мечтал об одном: к утру быть изъеденным канализацион­
ными крысами, чтобы проснуться в новом и бесполезном для чуда
качестве.

1630 Все в конце концов устроилось даже лучше, чем я ожидал.
Утром Галька, слезая с моего члена, сообщила, как бы между про­
чим, что два дня назад видела Любку с капитаншей и сыном,— Капи­
таншу папой звал, а "сам-то как на тебя пох-о-ж". — На кой хрен мне
сынок, Галина Сергеевна? Мне Любка нужна... — Что ты все заладил
Любка, Любка, это у тебя от водки, меня Любкой зови, ты свободный
человек, кого хочешь Любкой звать можешь, ты эту свободу, Паша,
выстрадал.

2222, 2223, 2224 У меня такое чувство, что этих дней не было.
Впрочем не было многих дней, но отсутствие именно этих я очень
долго и сильно переживал.
3461 На свадьбе Гальки гуляли три недели. Время от времени ее
муженек Женька выводил кого-нибудь на балкон и пытал, какая Галька
в постели, хороша ли, берет ли в рот, такие подробности хотел знать,
словно книгу собрался писать о ней.

3859 Резко притормозив на повороте, во двор вкатился милицейс­
кий воронок. Из него выскочили двое в форме и побежали к подъезду.
Я метнулся от окна и спрятался за толстыми, будто слоновьи ноги,
влажными трубами. Почти в ту же секунду по стене зашарил фонарик
и застучали сапоги — товарищ капитан, его голыми руками не
возьмешь... и потом, Лида, — мужской голос, звучал отечески и почеловечески участливо, — Что ты волнуешься? Будет она сюда бе­
гать!? Разве за мечтой бегают сюда? — Не о том ты, — заговорила
капитанша, и я узнал ее голос, — за мечтой куда угодно побежишь,
только вот нет ее, мечты-то, ты хорошо поискал, где-то же она долж­
на быть? — не здесь, точно тебе говорю — не здесь, да и что ты
можешь сделать? — Что могу? — закричала капитанша, — а вот это
видел? — зайчик от фонарика соскочил со стены к ней в руки, блесну­
ли наручники, — закую и... и... —она задохнулась, —“в Кейптаун, —
затуманилось перед глазами, — в приют волнующих дев", к Любочке,
что каждый вечер выплывает из залов фешенебельных ресторанов в
костюме гейши,— но капитанша неистово затопала ногами на месте и
уставилась в темноту — черта с два Кейптаун, обойдешься Матрос­
ской, рвань подзаборная, ты ведь у нас м-а-а-ряк. Они быстро проче­
канили по двору, — это я уже из окна глядел, — машина сорвалась с
места, и опять как в самом начале, приторомозила у поворота.
69

4561 Не знаю откуда эта кофточка взялась, я поймал ее краем
глаза среди страждущей средь бела дня очереди в пивную. Внутри
было жарко и мутно от дыхания и табачного дыма. Кружки ходили по
рукам, лили из горлышка зубровку вдогонку, немного, грамм по 50, но
с пивом забирало враз, все медленно кружились и плыли, я знал, что
где-то рядом со мной кружится и плывет эта кофточка, белоснежная
и прозрачная, старомодная по нынешним временам. Такая точно была
на Любке, и когда она, в тот единственный раз, около подоконника
стряхивала пепел с сигареты, то руку отставляла далеко в сторону,
чтобы не попортить ткань.
5777 Сегодня проснулся, а Любка рядом на краешке стула. Лицо
рукой прикрывает, словно стыдится меня, —ты, Паша, зачем дерешь­
ся? Клялся, что в жизни пальцем не тронешь, — ах, ты, Господи, — я
глаза протер, сидит, — что ж ты говоришь такое, как я мог? — лежи
уж, не вскакивай, удар-то я предупредила, давай лучше песню тебе
спою, и песня зазвучала: “не уходи, еще не спето столько песен..." Я
слушал и слезы цепляясь за щеки, катились вниз. — Что ж получает­
ся, Ухов, что Любка и поет и поит и дает тебе, хорошо устроился...
думаешь, и пизды у меня две, одна Любкина, другая моя? — Галька
гитару в сторону отставила и в сердцах плюнула на одеяло.
5818 — хули ты, — сильный удар сбил с ног, — падла вонючая, —
массивный тяжелый ботинок уперся в грудь и вдавил меня в землю.
Кровь тут же залила глаза и потекла в уши. Я из-зо всех сил забарах­
тался, словно наживленное на булавку насекомое, отражаясь в зрач­
ках долговязого исследователя. Каблук остановился напротив серд­
ца. Я наконец разлепил глаза. Брюки надо мной, раздуваемые вет­
ром, уходили далеко вверх, туда, где плясал сумасшедщий кадык.
Меня подхватили волны пьянящего восторга, я вдруг и впрямь уви­
дел себя моряком на забытом корабле, рвущегося к неизвестным бе­
регам под веселым пиратским флагом. Удар и мы на гребне, еще удар
— волна накрывает с головой. Я знаю, что берег близок и неотврати­
мо направляю нос корабля к нему. Мягкая рука обхватила голову, при­
жала к глубокому вырезу на груди, и я, широко раскинув руки, зака­
чался на усмиревщих утренних волнах. Выступивщее навстречу солн­
це сквозь золоченые волосы рваловь ко мне. — Ах, Паша, Паша, —
от сильной затяжки воспаленные щеки разом ушли внутрь, — Что ты
хотел доказать? Я тебе и без денег подала бы, а сейчас, ну что с
тобой делать? Ты хоть встать-то можешь? — и, спрятавшись в сига­
ретном дыму, с трудом подавила стон.
6012 — ты зачем тут, Паша? тебе не надо здесь быть, убьют нена­
роком, — в эти осенние дни Галька тусовалась среди восставщих в
70

центре Москвы,торговала водкой — водочку выпил, пулей закусил, —
подмигнул молоденький пьяный парень в военной форме с автома­
том на плече, принимая от Гальки дозу — нет, Паша, ты домой иди,
зачем тебе здесь? — она медсестра, Галь, вдруг ранят, я бы вынес
ее, — дурак, на, выпей лучше и уходи, без тебя есть кому выносить,
да и нет ее здесь, капитанша небось не отпустила.

6001 Иногда я думаю о себе в третьем лице, потому что я себе не
нравлюсь. Вот думаю, идет по улице мужчина, с идиотской улыбкой
на губах, он пьян или псих, зачем такие люди? Машины его не давят,
а сигналят и объезжают, ничего удивительного, потому что зацепить
его западло, все равно что в говно вступить. Я помню этого человека
с детства, когда мы играли в чику. Он хвастался, что станет блатным.
Он так красиво и радостно говорил об этом, что я загорался и, подра­
жая ему, таскал потихоньку у матери мелочь из карманов пальто.
6982 Скажите, на кой хрен мне такой сынок? У него Любкины гла­
за. Это что ж? Так и будет ее глазами за мной наблюдать?
7002 Капитанша постарела, выглядит рядом с Любкой матерью и
зя ручку держит, ну точь в точь мать и дочь, “ах, капитанская ты доч­
ка”, — хотел закричать и зарыдать навстречу, но сдержался, она смот­
рит оторопело и капитанша в кителе с седыми кудельками на плечах
сурово, — че пялишься? дай пройти, или двадцать лет не срок, опять
за свое? — что за срок? — спрашиваю, — я не мотал, меня никто не
ждал, — а у самого слезы вот-вот посыпятся, но опять сдержался —
ты что, Паша, на войне был? — это ее первые слова и огромными
глазами смотрит, смотрит, смотрит на меня, я зашатался — на войне
Люба, —а Танька, Галькина сменщица, из-за прилавка тоже смотрит
на нас, ошалела, — на войне, он и не возвращался еще, каждый день
воюет, вся очередь уставилась на нас, — я тебя во сне, Люба, каж­
дую ночь вспоминаю, — соврал я, — ну не каждую наверное? — она
растерялась, а капитанша зло так заерзала и ко мне — у 1 ебя внутри
горит? — Горит, — отвечаю, — и у нас горит, и у всех в очереди горит,
и у всей планеты горит...
Должно быть дрались давно, но я только сейчас услышал в ком­
нате страшный шум, грохот падающих стульев и громкий, все пере­
крывающий, голос Женьки.
— Говорю тебе, не хуй таких сыновей рожать!
Я вскочил с унитаза и бросился в комнату, на ходу застегивая брю­
ки.
— Женька, нет, нет, что ты, Женька, — заорал я, увидев, что Па­
лыч тяжело оседает вниз. Кровь быстро залила левую сторону ру­
башки, просочилась сквозь ткань и закапала на пол, —о, Господи, —
71

я оторвался наконец от двери и в последний момент подхватил его
под руки — Палыч, ничего, это ничего, держись, сейчас, — он повис
всей тяжестью тела на мне, на губах запузырилась кровь и лицо ста­
ло белым, как снег, — Палыч, Палыч, Димка, скорую, скорее, — орал
я без остановки, — какая на хуй скорая, кто поедет, здесь даже адре­
са нет, — Димка подскочил и пытался влить водки в рот Ухова, — это
поможет, поможет, вот увидишь, всегда помогала, — ни хуя не помо­
жет, — спокойно так из угла Женька. Я еще держал Палыча под руки,
когда понял что все закончилось. Осторожно опустив его на пол, по­
добрал разметавщиеся листки рукописи, сложил аккуратной стопкой
на стол и только тогда вновь подошел к нему. Он сидел, прислонив­
шись головой к стене, с откинутыми со лба мокрыми волосами и был
похож на уснувщего после боя командира батальона из какого-то во­
енного фильма. Я разорвал рубашку и оттер кровь. Грудь была в сса­
динах и подтеках, а напротив сердца темнело маленькое продолгова­
тое отверстие. Кровь уже перестала пульсировать и запеклась по кра­
ям темной жирной линией. Женька к тому времени тщательно вытер
бумагой нож и воткнул его в буханку хлеба, — вот так то лучше.

О ЖЕНЕ ДЕБРЯНСКОЙ
Она ступала босыми ногами по грязному, усыпанному бутылоч­
ными осколками, полу — говори после этого, что на пятках нет
глаз. В большом, пустом из-за капитального ремонта доме на Твер­
ской собирались бродячие молодые интеллигенты, дабы покурить
чего-нибудь поприличней и раскачиваться, сунув в уши эти черто­
вы музыкальные штуки. Худая, стройная, независимая, эмансипи­
рованное контральто вещало нечто успокоительное для окружаю­
щих беспокойных глаз.
Интересно, она реально свободна или резкие повороты головы,
хрипловато-интонированный голос, слегка безапелляционный, —
манера, возбужденная подобным окружением? Разве можно понять
в женщинах что-либо? “Непредсказуем их путь, как путь рыбы в
воде", Будда, разумеется, умел на кружевах водоворота направлять
челнок своего тела, зная навигацию. Так называемая женская муд­
рость. Интересно, почему о женской психологии написаны тысячи
книг, о мужской почти ничего? Нет, кажется есть одна, Дэвид Ризман “Миф о мужчине в Америке", даже резче сказано миф о самце.
Мужская психология входит в человеческую, вернее в безбрежно
общечеловеческую. Но разве в Америке есть мужчины? Мексиканцы

72

об этих особях говорят по cojones — и переводить-то неприлич­
но. Женя была в Америке, но потом рассказывала лишь о нравах
сорок второй улицы, где гуляют проститутки. Согласно сплет­
ням и разговорам, Женя, подобно одуванчику, раскинула свои жела­
ния по всей эмоциональной сфере. Такой Женя представляется
другим. А какого мнения Женя о себе, существо с волосами цвета
старинной меди, которое причесывается левой рукой и глядит из
зеркала? А какого мнения Женя о себе, когда смотрит одиноко в
темноту или когда в закрытых глазах начинается восход сомнам­
булической луны?
У меня с ней отношения хорощие и нежно-официальные, посколь­
ку я не вхожу ни объектом, ни субъектом в поле ее интересных
активностей. Женя — одна из редких знакомых, о которой я не знаю
ничего и никогда не пребывал наедине. Вероятно, побаиваюсь, ве­
роятно, Женя .напоминает строки готфрида бена:
“Раэль, узкие золотые часы на запястье, мозг агрессивен и пол
защищен”
Всякий испугается подобной дамы, кроме альпинистов женских
вершин, к числу которых я не принадлежу. Дистанцируюсь еще и по
другой причине: а что, если Женю, как большинство современных
людей, гонит во внешний мир неумолимая, порожденная персональ­
ной скукой, центробежная сила, что, если она, словно фотонега­
тив, проявляется лишь в питательной среде кайфа и, раздражен­
ная перспективой потерянного вечера, погружает в телефон на­
стойчивый голос. Есть ли у ней друзья? Внутренний голос говорит
нет, но этому чертову голосу нет большей радости, чем издевать­
ся над простодушными, — сказал Августин. Может, автомобиль
ее лучщий друг и ласковое похлопывание по багажнику, заменяет
напряженность платонической страсти? Или она, подобно многим
женщинам, держит в сумочке талисман, к примеру пестрый каму­
шек или доисторический зуб. Экзистенция Жени вызывает массу
вопросов. Одно ясно — мы очень разные: я выхожу из дома только с
помойным ведром, прогуливать пять километров до мусорного бака,
Женя, надо полагать, предпочитает шоппинг и премьеры. Да?
Женя. Волна женственности через эмансипированную нарочи­
тость. Вспомнил о Жене, когда пытался смотреть фильм какойто польки об отношениях Рембо и Верлена. Что эта дура понима­
ет в таких делах? Нет, Женю напомнили внезапные строки Рембо:
“Любовь надо изобрести заново” или “О наши кости, одетые новым
платьем любви”

Евгений Головин. Лето 9д

73

юля ли
ЧЕТЫРЕ ДВАДЦАТЬ
РОМАН-МУЛЬТИПЛИКАЦИЯ

1
Я не ела маленький квадратик "промокашки" с зеленой кляксой Я
не была оппонентом у тусовщика. Мало того, тусовщика тоже не было.
И дипломной работы "Карлос Кастанеда и русский самиздат" никто не
писал Да и то, что проглотил, причем с добавкой, ты, возможно, и не
было кислотой. Представь, зло были всего лишь чернила. Ты можешь
возразить, что реакция зрачков не врет. А также судорога, пробившая
твои ноги. Гигантский унитаз, готовый вместить не только малька,
выпорхнувщего из тонкого канала твоего тела, но и:., чего только он
бы не поглотил блеском фарфоровой голубизны. Конечно, ты остано­
вишь меня, не надо литературных игр, разных там пискарей, несуще­
ствующих существований и т.д.. А смех ? — скажешь ты, — этот при­
ступ напряжения живота, боязнь потерять контроль, наше осиное
жужжание, искривленное хохотом лицо, выпученные глаза, броски с
боку на бок, прижимание (или прижатие), тут ты меня поправишь,
голых, холодных ног к голой горячей груди. Мне трудно удивить тебя
описаниями. Я не пою песнь фаллосу, не описываю гениталии, вооб­
ще я терпеть не могу иностранные слова: разные любимые тобой
фекалии, биномы, суггестивные, паттерны, дефлорации, дефекации,
дефилировать и дефинировать. Я не знаю, как они пишутся. Изгоро­
ди удвоенных согласных, отрицающие приставки и выражающие пре­
зрение "ф" произвели на свет закрытые, закомплексованные, наду­
тые, напыщенные люди. Прости, я ничего не хочу сказать. Ну нет у
меня способности к иностранным языкам. Я обманываю учеников,
терпеливо, из года в год приходящих за знаниями. Я тебе говорила,
это работа над собой — прямо смотреть в лицо трудностям. Я и тебе
советую взять ученика. Учитель представляет не предмет, а силу. Я
имею в виду не физическую силу, конечно. Проблема с предметами
— это неумение быть с собой, растрата сил на жалость к себе. Я
собственно не о тебе, а о себе. Предмет не важен. Ты ведь сам гово­
ришь, это не знание. Чему мы можем научить — слепые люди, кото­
рые думают о салатах, блинах, недоедании, переедании. Люди стра­
дают. Забываются. Ищут удовольствий. Живут от события к событию.
74

А тут еще иностранный язык. Подумай, в Англии я не была, даже во
сне, и чему я учу — соленое, вареное, жареное, как будет треска,
селедка, омлет, заказ билетов. Ну скажи мне, какой заказ билетов на
другом языке. Другой язык — иная знаковая система, другой способ
передачи, накопления информации, неизвестные смысловые поля,
загадочные связи... — внешнее оформление ограниченного видения,
свойственного некоторой географической общности людей. Зачем
учиться еще одной относительной системе выражения? Не лучше ли
идти напрямую, без опосредованности запоминаемых насильно свя­
зей, закрепленных в языке, но каждый раз вызывающих стихийный
протест? Знаки, поля, звуковые потоки в воображаемом будущем о
воображаемом динэ с никогда не еденным супом из воловьего хвос­
та. А вялая речь застенчивой, глядящей вниз девочки о недожарен­
ном мясе? А как же настоящее? Жить настоящим в настоящем. Лон­
дон это все лишь чуть-чуть переместиться в пространстве. “Прости,
моя дорогая, но мы не успели сегодня почитать “Аэропорт". Время
прошло". Время закончилось. Несуществующая абстракция пришла
к концу. Не трать его, дорогая, на такую мучительную подготовку:
выражать не требующие искусства выражения вещи. Искусство не­
выразимого требует другой подготовки. Но ты пытаешься переска­
зать сцену захвата самолета и мне приходится прервать тебя, заде­
вая твое чувство собственной важности. Забыли, что “он", "она" осо­
бенные. Ну вспомните же "король и королева". Что на конце? Я не
говорю двусмысленностей. Это я о “ заказе билетов". Мы ведь с то­
бой понимаем, что ты съел билет.
Я огубливаю корень твоего мужского воплощения (это метафора)
— и телесная чувственность катапультирует нас в бестелесное.
Мы вернулись, когда на будильнике было четыре часа двадцать
минут. Рассвело.

2
— Мы можем умереть в любую минуту — говоришь ты. Я знаю и
помню об этом, но в ту минуту, когда ты произносишь эти важные
слова, я перестаю тебе верить. Я очень остро ощущаю ее Бренность
тяготит мне пятки, пока мы идем вместе, но пока ты не произносишь
"в любую минуту". В тебе есть что-то от моей бабушки. Она всегда
говорила во всех отношениях правильные тривиальные вещи: “Врать
— самое последнее дело", “Надо обязательно чистить зубы" или "Надо
есть суп". Суп я не ем, это была моя сокровенная мечта. Врать я
любила всегда. Теперь в тридцать лет я стараюсь не врать — ложь
делает человека слабым, но иногда язык как-то сам поворачивается.
Не из желания скрыть что-то или преукрасить, не из страха, а так,
чтобы вжиться в другую ситуацию. Например, я скажу тебе "Ты зна­
75

ешь, мне подкинули ребенка. С письмом. Знакомая. Сама уехала в
Израиль. Умоляла не заявлять в милицию, а вырастить. Грудной ре­
бенок. Девочка” Я уже вижу понимающий учительский кивок “Ты бе­
жишь от себя. Это наш ум. Да-да живешь воображением. Очень пло­
хо". “Кофе, пряники — все это ведь нельзя есть" — говоришь ты с
такой интонацией, что сразу не по себе. Безумен человек пьющий
черную воду и жующий продукцию из недоброкачественной муки и
жиров. "Смотри в корень" — уверенность наполняет воздух между
нами, и я чувствую, что именно теперь смотреть в корень я не могу.
Ты можешь наблюдать за моей упрямой человеческой натурой, кото­
рая хватается за любую возможность отстоять себя. “Вот оно Эго!"
Но я не спорю. Конечно глупо спорить. Я слушаю тембр твоего голо­
са, текучесть вибраций, циклическое возвращение к “ре". Мы оплета­
ем шагами дерево, выступивщее из кольца тугого окаймления кустов
и покидаем Марсово поле.

Я не анализирую его. Но, наблюдая, как он надевает брюки, акку­
ратно и быстро, я представляю его примерным пионером, прилеж­
ным маленьким мальчиком, который всегда старался делать так, как
его учат. Доверчиво и серьезно повторял обучающие движения стар­
щих. Когда он забивал косяк, он умудрялся держать руки под таким
правильным углом, что я видела перед собой классический самоучи­
тель с фотографиями его рук: поза №1 — вытягивание зубами гильзы
— Слегка прикусываем гильзу папиросы марки "Беломорканал", удер­
живая ее передними зубами и левой рукой, при этом медленно и плав­
но стягиваем папиросную бумагу с табаком вниз, так чтобы гильза не
выпала, но освободилось пространство между табаком и гильзой 1520 мм.
Последующие семь его поз также классически правильны.
Когда он входит в меня, он исполняет движения так, будто сверя­
ется с образцом.
Проснулся голодный кот. Слава Богу, жары уже нет.

3
Будины — большое, многочисленное племя, у них голубые глаза и
рыжие волосы. Они кочевники и питаются сосновыми шишками.
Мужья, однако, не могли выучиться языку их жен, в то время как
жены усвоили язык мужей.
Маки стригут волосы на голове, оставляя чубы:на макушке отра­
щивают волосы, а по сторонам сбривают до самой кожи. На войне
они носят кожу страусов.
Махлии отращивают себе на голове волосы сзади, а авсеи — спереди.
76

У гинданов все женщины носят множество кожаных колец на ло­
дыжке, количество которых зависит от того, сколько раз они совокуп­
лялись с мужчинами. Самая лучшая та из них, у которой больше все­
го колец.
Максии отращивают волосы на правой стороне головы и стригут
их на левой, а свое тело окрашивают суриком..
Я читаю Геродота во сне, открыв с середины. Темп чтения нарас­
тает. Книга тянется в отверстия глаз, как туалетная бумага, пролезаю­
щая в щель коробки. Голос, читающий мне книгу, обрывается, и я
просыпаюсь. Окна с трех сторон от кровати. Дождь едва пошевели­
вается, и слева через щель приоткрытой фрамуги доносится нето­
ропливый смех. На полукруглой площадке на крыше противополож­
ного дома, под тентом видны огоньки, вспыхивающие в руках. Огонь­
ки перемещаются по кругу. По-моему, это французы. Их пятеро, и бе­
лая собачонка елозит под столом. Визгливые всплески слышны и пря­
мо по курсу. Выглянув вниз, я различаю в полутьме арабов, владель­
цев кофе-шопа, сидящих в ряд, на стульях, выставленных в переул­
ке, спинками к железным жалюзям, исписанным графитти. Подыма­
ется дым. Воздух пузырится и закипает сразу со всех сторон рулада­
ми часовых механизмов. Рядом со мной на четырехспальной кровати
— длинная сонная сущность в красной футболке. Я вырываю из неги
сновидения треугольный, больщие голубо-серые, широкий-высокий,
длинные черно-кучерявые, поросщий, округло-дистрофический, пря­
мые длинно-несгибающиеся и прочие вариации общей формы, выле­
зающие из красной футболки. Привычное описание носа, глаз, волос,
ног не могут собрать внутреннюю противоречивость Фьючела в еди­
ный мешок узнаваемой человеческой формы. Мы долго протискива­
емся вниз по винтовой лестнице. И вдвигаемся в пространство Ам­
стердама. Мы с Фьючем как две тележки, медленно катимся, и влива­
емся в общее качение. Черные велосипеды, поющие мотики, самока­
ты, ролики, скэйты, катеры, баржи, трамваи, электрогитары, яхты,
суденышки, коробк'и, корабли, плывет и шуршит, и позвякивает, и
дымит, и перемещается. Фьючел хочет купить корабль, и выбирает
кофе-шоп на углу у моста. Темнокожий парень, болтавщий с прияте­
лем на улице, заходит с нами, и кладет на прилавок конторскую книгу
с образцами в полиэтиленовых пакетиках. Мы выбираем приемлемое
по цене, и на кругляке, как в привокзальном буфете, сворачиваем
корабль. На ратушной площади много кораблей. Двое — у причала, с
натянутыми на нос спальными мешками. Между плывущими — чело­
век с пакетиками. Мы отказываемся от пакетика. Но он настаивает.
“Птички, птички! -говорит он, — это любовь и мир. Покормите птичек!”
Но у нас есть свой мешочек, и мы отказываемся. Продавец настаивает:"У вас нет такого. Это другое. Это для птичек!"
"У нас все есть”— заверяют гудки нащих кораблей. “Тогда что же
77

вы не кормите?” — парень разворачивает кулечек и бросает что-то на
асфальт. Со всех сторон слетаются пестрые голуби. И ступить уже
некуда. Фьючел садится среди голубей и других Челов перед обна­
женным хайрастым японцем, заводящим гитару. Японец немного оде­
ревенел, запотел, поднял плечи, и, оттопыривая лопатки, лихорадоч­
но работал веслом. Вибрирующий гудок его был далеко впереди и
тащил всех со страшной силой. Мы неслись во весь опор, и, не разоб­
рав что к чему, наскочили на облако. Белые волокна все скрыли из
виду, и пока мы выбирались, ратушная площадь скрылась из виду
too. Еще не было пяти, но ночные клубы закончили работу, и на улицу
вышли обтянутые лысые бритые в серебряных комбинезонах, изыс­
канно вежливо-строго поддерживая друг друга за талию бежали на­
встречу, подхватили Фьючела.
Я была голодна и съела пиццу с молочным коктейлем.
Арабы напряженно провожали меня взглядами, но я не могла найти
дверь на винтовую лестницу и шестой раз невинно осматривала жа­
люзи, покрывающие дом сверху донизу. На них были толстые аршин­
ные красные округлые буквы, тонкие черные зигзаги-червяки, желтые
пятна. Двери не было. И я пошла на вокзал.
Тетка в туалете не разрешила чистить зубы и отключила воду в
умывальнике. По этому поводу я вернулась и нашла дверь в доме.
Над кроватью тоже оказалось окно. С четырех сторон шел жестяной
дождь. Но мне он больше не грозил, он шел на месте Динамичная
статика: внутри моего спящего тела размельчалась на структурные
элементы сырная пицца и молочно-фруктовый коктейль. Фьюч при­
шел через какое-то время в жестяном плаще Он лег, и скрипящая
оболочка не давала ему повернуться на бок. Вечером мы уехали в
Париж.

4
— Мне нельзя слушать музыку. Я всю жизнь наслаждался. Полу­
чал удовольствие. Улетал. Это еще слишком сильно во мне. Дон Хуан
правильно говорил, что в стихотворении только одна строчка рожде­
на духом, остальное ум. Музыки мало. За этот месяц я шесть раз
слушал “Щелкунчик". Одна мелодия есть. Да, один раз дух снизошел.
А остальное? Вот “Золушка" Россини. Жаль ты не смогла. А впрочем,
что я говорю! Я говорил тебе, что я благодарю Создателя, что лишен
талантов. У меня нет ничего того, за что можно уцепиться. Зачем я
ходил пять лет в Alma-Mater? Мне очень нравилось курить в коридо­
ре, пить каждые пять минут черный напиток. Я терял себя. Вот что я
делал. Потом я решил стать режиссером, потом музыкантом. Поду­
май сама, решил стать! Стать кем-то! Бедные дети, их с малолетства
78

учат забывать себя. Развивают честолюбие. Что такое жизнь? Ради
чего появляться на этой Земле еще раз? Череда настроений, радос­
ти, страдания, любви, ненависти. Сегодня я добр, улыбчив, а завтра
ко мне не подойди. Сегодня я тебя люблю, я готов отдать все — бана­
ны, арбуз, книги, рояль, а завтра меня раздражает твое молчание,
твои рассудительные слова, твой голос, вообще твое существование.
На груди должна быть табличка:"Не подходи! Сегодня я добр". Завт­
ра, возможно, я переверну ее, и ты прочитаешь: "Не подходи! Сегод­
ня я зол" Талантливый человек легко растворяется в своем предме­
те. Ему труднее освободиться. Исчезни с лица земли театры, музеи,
галереи, концертные залы, где художник, музыкант или актер может
показать себя, оставь его только с самим собой, без того, что люди
называют признанием, его страстям, гордыне, амбициям некуда бу­
дет деться.
Убери у любого работу, всевозможную деятельность, то есть все
то, внешнее, что отвлекает его от самого себя, у него начнутся невро­
зы. Он сойдет с ума. Я то знаю, как это трудно. Ум ищет привязок:
прием пищи, распорядок дня, прогулки. Ум говорит мне: у других есть
дети, жена, они стали тем-то и тем-то. Может, в этом и заключается
жизнь? Может, я опять ошибаюсь? Просветленный может делать все.
Его чистого, незамутненного сознания ничего не затемнит. Я не про­
светленный. Поэтому я постарался устранить все, что может служить
зацепкой: отдал инструмент, пластинки и т.д., никуда, ты знаешь, не
хожу, вино не пью. Главное для меня задача — наблюдать за мысля­
ми. Пусть приходят. Пусть приходят желания, эмоции, я просто на­
блюдаю. Знаешь, как интересно: раньше отдавался настроению. Ра­
довался — мир становился прекрасен, ощущение подъема, легкости,
все вчерашние печали забыты. Депрессия — мир блекнет, ничто не
занимает. Попробуй, стань наблюдателем. Пусть приходит радость,
печаль. Аты смотри! Когда я не буду вовлекаем во все приходящее...
Бог не дал мне талантов. И это здорово — такая возможность повер­
нуться внутрь. Только ради этого и стоит жить. Прости, я столько го­
ворю! Я только с тобой могу говорить, потому что ты меня благо­
склонно слушаешь.
Мы лежим на темно-синем ватном одеяле с крупными красными
цветами. Атласная поверхность дает стереоэффект. Я закрываю гла­
за. У меня много пар глаз, среди которых есть и пара закрытых. Одна
пара моих глаз входит в тебя. Наши тела теряют плотность. Плоть
расползается. Мы — устремленность воздуха. Я не чувствую прикос­
новений. Я не различаю, где ты.Дыхание прекращается. Язык — по­
бег баобаба, или бамбука, или волшебного боба. Он— царствующий
стержень. Я — легкое, шарообразное скопление потоков, которое пе­
ремещается по координатам тела к голове. Безграничная радость,
захватившая пространство головы, кажется физической. Радость ра­
79

стет, движется все выше и выше, вот-вот разорвет черепную коробку.
Она требует большую внутреннюю сущность, чем я. Мне не вместить
столько радости, она наполняет комнату, упирается плотной массой
в закрытое окно. Я не смогу сесть завтра в поезд, я не могу вместить­
ся в пределы имени-отчества-фамилии, привычного человеческого
облика. Я испугалась, что схожу с ума. Границы трансформации. За­
кон самосохранения сработал. “Не бойся. Смотри на то, что с тобой
происходит. Не вовлекайся”— смысл твоих слов не сразу доходит до
меня. Я пытаюсь сконцентрироваться на них. Я еще неизмеримо боль­
ше своего тел. Я хочу объяснить тебе, что не вовлекаться некому,
меня уже нет. Постепенно потоки становятся слабее. Я начинаю чув­
ствовать напор твоих пальцев. Нажатия, трения, давления, растира­
ние. Тела включились угловатым тупым прессом металлического цеха.
Долгий трудоемкий процесс. Да. Все в порядка. Я уже здесь. Я заме­
чаю цветы на одеяле. Похоже, проклюнулся рассвет. Желание выйти
на Фонтанку вскоре поникло под тяжестью мутных видений. Ты дер­
жишь мою конкретность за руку. Я возвращаюсь к твоей руке и удаля­
юсь в сон, как надувной шарик на ниточке: то тут, то там.

5
Молодой человек лукаво поглядывал, протягивая фото.
— Кто вам делал макияж?
— Сами, все сами.
Курчавая блондинка с узкими бедрами, немного раскосыми ястре­
биными глазами была неотразима мощью холодных булавочных зрач­
ков. Ее черноволосая подруга с орлиным носом, такая Анна Горенко
с Сент-Дени, одаривала смотрящих щедростью своей натуры.
— Очень удачный снимок. А что поделывает наш друг?
— Скучает. Капризничает. Жалуется. Творчество, говорит, никого
теперь не интересует. Всех интересует расписная попка. Знаешь, он
ведь пишет исследование по психолингвистике? На тему: как отража­
ется на речевой деятельности разные растительные стихии, грибы, и
сравниваете синтетиками. Замахнулся на поэзию двадцатого века и
доказал, что на уровне грамматики и синтаксиса мы обязаны тесному
общению творческой личности с силами природы. Вот так. На той
неделе мы устроили маленькие посиделки, он разобрал язык Введен­
ского и показал, что именно тот употреблял. И действительно, Алек­
сандр Иванович нюхал эфир.
— Алло, Олечка, здравствуй Ну как договоримся? Давай завтра в
половине первого. Приходи со своей простынкой.
— Гитточка готова. Давай я и тебе маникюрчик.
— Спасибо, в следующий раз, как-нибудь под Рождество. Отыгра­
80

ем, может, заплатят
— Да я тебе так, бесплатно.
— Сегодня не хочется. Гитта так хорошо по-русски!
— О, не то слово! Она учила русский по каторжным песням, от
которых был без ума их профессор в университете. Она мечтает ос­
таться здесь навсегда. Петербург ее страсть. В Дании, говорит, скука,
делать нечего. Она изучила все о петербургских юродивых. Вот Это
— она с костылем и песиком у Владимирского на Пасху. Гримировал
я, конечно. Ты видишь, что на ней надето? Зеленая кримпленовая
юбка семидесятых годов! На развале нашли.
— Жаль, не все иностранки такие. Я учу одну немецкую девушку.
Будущий режиссер. Спит — весь урок спит, зевает, чешется. Говорит,
ее искусали клопы, комары, мимо пробегали тараканы, и она. так ус­
тала, так устала — петь танцевать, русский язык, трудные звуки “с”,
"ш", "ли"-"лы". Но так любит Хармса. Удивительно, все немки очень
любят Хармса — смеются “Жил-был рыжий человек. У него не было..."
Все немки, изучающие русский язык, знают наизусть! Может быть,
они ограждают себя от потери разных частей тела, от невидимой жиз­
ни тонких субстанций. И повторяют, как мантру: “потом у него не ста­
ло..."
— Как жаль, что я ленив! Говорят, у меня изобразительный дар. Я
бы снял о китаянке. Училась у нас. Занималась русской народной
музыкой, вышла замуж за негра. Ее угостили нашими русскими гри­
бочками. Я ее спрашиваю:"Ну и как тебе?" “Такое ощущение, — гово­
рит, — что мечта всей жизни осуществилась. А лотом: осуществи­
лась, и что дальше?” И она стала писать романсы. Мы сняли мультик
по ее романсу под названием “Красное платье". Боюсь, сейчас уже не
вспомню. Кажется так:
Красное платье,
Грязная скатерть,
бронзовый куст.
Аюли летают над кромкою моря.
Море густое блестит.
Красное платье морем залито.
Красная грудь
в облаке мятом
видима чуть.

Аюли гуля юг
в облаке длинном
чинно и грустно.
За руки взялись,
81

в морс вступили
чинно и грустно.

Красное платье
в брызгах. [ 1есчинки
липнут к пололу.
За руки взявшись
облако двигаем
головами...

Дальше не помню. На роль я бы взял нашу девчонку — продавщи­
цу, простую, как две копейки. Косвенный ввод ее как китаянки. Ожи­
дание. Появляется некитаянка. И негр также. Негра я бы сделал вра­
чом: жареные пирожки, вьетнамские девушки (в юности), свой каби­
нет, клиентура. Но до конца не верит, что он реально — врач, с дип­
ломом, что удалось, и в свободное от работы время играет в доктора
— носит под бадлоном стетоскоп, спит на банкетке, в спальне — про­
жектор с ультрафиолетом, книги в акушерском чемоданчике... Поэзия
и кинематограф связаны едиными процессами просмотра, наложени­
ем кадров, мыслеобразов. Ну, да это старая телега — мультики. Да,
как тебе что я принес? Берется два литра молока, мед, полкило рас­
тений, варишь. Доводишь до объема бутылки пепси-колы. Вот и весь
рецепт.
— Да было очень своеобразно. Я даже что-то сочинил, но не за­
писал. Видел нащего друга в филармонии на "Леди Макбет” Введен­
ский, говорит, представлял, что все беды вызваны актом творения.
Творец вычленил зверей, человека, моря, горы, деревья из изначаль­
ного единства, и с тех пор все тоскуют. Гностики, говорит, так же счи­
тали. А я гностиков не читал. Только прояснить все это невозможно.
Адам дал имена земным тварям. Имя, таким образом, отделило одно
от другого: это то, а это — это. Наш друг стремится к "истинной реаль­
ности” А для меня, слово “истина”— пустой звук. Сколько этих ре­
альностей: две— человеческая и истинная, одна, миллионы? Расши­
ряй сознание, не расширяй — все внутри человека, и человек часть
всего. Часть никогда не объемлет целого, хотя, возможно, суть одна.
Главное, жить в гармонии с собой. Я бы завел у себя растение, но
надо ухаживать, живая сущность, вдруг погибнет?

6
Автобус въехал на станцию без пяти пять. Сонный автобус встре­
чали полицейские отдела по борьбе с наркотиками. Нас отвели в сто­
рону и спросили, есть ли у нас оружие, наркотики и паспорта. Мы еще
82

спали, и наши ротовые трубочки медленно выпускали длинные No,
Nothing, Certainly. Нам поверили, что мы из России, и у нас ничего нет.

7
У меня нет головы. Это факт. Знаешь, срезают у дыни или арбуза
верхушку, вот у меня такая голова. Нет верхней части. Сначала моя
голова напоминала яйцо из рекламы, не обработанное блендаметом.
Череп утончился и стал тонкой мембраной. Теперь головы нет. Вмес­
те с ней пропало чувство тяготения к земле, координации в простран­
стве. Мы усердно лечили мой вестибулярный аппарат красным вином
и сыром. Невидимое пространство временно окрашивалось, как в стек­
лянной колбе, но по мере испарения, голова исчезала. Зрак солнца
ничем не закрыть. Он уничтожает видимые ему части тела, поднима­
ет ртутные столбики внутри кровеносных сосудов. В метро взорвали
бомбу в пятнадцати минутах от нас. За нами следит профессор-негр
в очках с золотой оправой. И это не смешно.
Он уехал за нами из Амстердама. А может, и еще раньше. Впер­
вые мы увидели его сидящим за чашкой утреннего кофе, просматри­
вающего принесенные с собой книги. Никуда не торопился, курил себе
косячок, посверкивая перстнем, читал. Высокий, в костюме, трость у
стула. Теперь он проплывает мимо нас на теплоходике по Сене, когда
мы разрезаем сыр; проезжает в такси, когда Фью откатывает из кучи,
сваливаемой бульдозером, дыни; разговаривает со служащим в биб­
лиотеке центра Помпиду, когда я вслушиваюсь в интервью с Набоко­
вым, записанным на видеокассету, стараясь за громким французс­
ким переводом услышать английский. Профессора мы встречаем ежед­
невно. Он важен, неулыбчив, у него хорошая осанка и тонкие губы.
Черты лица европейские. Фьюдж предположил существование еще
одного меньшинства: трансрасов. Я знаю, Фьюдж сам бы в него всту­
пил. Он давно любит негров.
Вчера я шла из Роман-виля через Китайский район. Я глазела на
сухофрукты, разложенные на лотке. В окне едальни была выставле­
на большая сушеная рыба В отражении на стекле на меня смотрел
профессор. Одет он был в длинное национальное платье, я не знаю,
как оно называется. В руке — красный дипломат. Я подслеповата, и
не заметила бы его, если бы не рыба. У рыбы были невероятно синие
губы и плавники, как крылья стрекозы. Только простояв минут пять и
внимательно осмотрев рыбу, я увидела слева от нее голову Фьюджа,
сидящего спиной ко мне. Мы договорились встретиться через полто­
ра часа в парке на горе, а до этого бродить и подмечать, что можно
использовать в фильме. (Мы задумали любовный триллер с элемен­
тами мистики). Я не стала заходить, было бы не интересно Навстре­
83

чу шли негритянки в расшитых тесьмой и бисером платьях, с прямы­
ми спинами, победно улыбаясь, гордо подняв головы, занимая весь
тротуар, высокие, полнокровные. Мне захотелось написать тебе пись­
мо. На почте я купила открытку с репродукцией коллажа в коричнево­
синих тонах и названием “Пианист" Я выбрала ее потому, что она
была самая невинная из имевщихся в продаже. Я догадалась, что на
ней изображено, только когда наклеила марку на конверт.
Привет, прости, что заставляю тебя терять время. Мое тело
перемещается в пространстве. В Париже сорок градусов, опали
листья Но не красные, а коричневые. Тут взорвали бомбу, в китай­
ском квартале, в районе Сент-Дени все машут руками, не дают
себя снимать. Кто-то бросил булыжник с моста с явной целью под­
портить мои и так не блестящие мыслительные способности, но
не попал. Ехала в метро и прочитала в газете рассказ: Дело проис­
ходит в 60-х годах в Америке. Парень хочет подработать, участву­
ет в экспериментах с ЛСД. Во время сеансов у него один и тот же
вруб, что он древнее животное, у которого член вместо головы, а
на животе в два ряда восемь отверстий. Парень описывает свое
состояние так сильно, что сводит с ума врача, проводящего се­
анс. Врач теряет зрение, слух, обоняние, но его член приобретает
чувствительность к звуковым, световым, тепловым колебаниям,
чутко реагирует на окружающие вибрации ну и т.д.. Прости за
такое сумбурное послание. Когда приеду не знаю. А встретиться в
сновидении нам не суждено.
Я отправляю “Пианиста" на самолете.
<Ех§)

Фьюдж сидит на траве и рассматривает баночку. Он купил у ара­
бов жидкость, которая используется для ритуалов. Вводится под кожу
и окрашивает ее. Я боюсь, что его надинамили и всучили крем для
обуви или еще проще: птичьи экскременты. Но Фью уверяет, что при
нем испробовали, прямо из его баночки. По запаху, это что-то расти­
тельное. Пахнет размятыми листьями и гусеницами. Он даже раздо­
был машину: у моста Александра Невского проводили акцию “Защи­
тимся от СПИДа одноразовыми шприцами!" и раздавали машины, кому
надо. Мы покупаем вино и — куда несут ноги. Есть такой садик на­
против Сорбоны, с волчицей и с фонтанчиками. Но он четырехуголь­
ный, и в нем все время хочется есть. Мы сделали очень много пере­
мещений, хотели с горя пойти в Лувр, но его оцепила полиция. Посмурнело, посикал дождь (это я у Фью научилась). Всех людей унес­
ло. Крутятся пустые карусели и колеса на Елисейских полях. Мы рас­
положились под громадным кленом, а, может, это был каштан или
тополь, на железных креслах, совершили возлияние. Фьюдж хотел
попробовать жидкость. Подцепил кожу на плече и только было со­
84

брался вводить, как... короче, сзади подошел негр или араб, похожий
на профессора, но попроще, и стал объяснять по-английски, что так
нельзя делать. Что надо по-другому, не просто так в случайном мес­
те, и женщина не должна видеть и знать об этом. Фью спросил, мо­
жет ли тот рассказать ему. И негр этот сказал, что да, но не здесь. 0
маркете в “брюхе” купили мешок с багетами, Фью вынес банку кофе,
араб — персики и сладкий перец. В метро этот негр-араб проскочил
через двери, выпускающие выходящих, и постоял, удерживая желез­
ные створки в раскрытом виде, пока мы следовали его примеру.
По дороге он дал понять, что возьмет только Фью. Фью начал
уверять, щипая меня за локоть, что я, в общем, совершенно и не
женщина. Скорее даже наоборот. Но в то же время. Ему бы хотелось,
если это ритуал, чтобы “его друг был с ним". “Давно?" — понимающе
скосился араб. "Sugar!" — прикидывая осмотрел мои джинсы. "Дела­
ли в Америке?" "И тут все на месте!" — стукнул себя по груди.
Моей головы не было на месте. Я дышала животом и складывала
пальцы драконами. С бульвара свернули в пассаж. Запах благово­
ний, пищи и испражнений, спрессованный за день, выбил из меня
последние звенья телесного каркаса. Приземление было удачным
Бородатые мужики, по видимому, индусы, содержавщие керамичес­
кую лавку или склад, усадили меня на большой глиняный горшок,
повозились вокруг и разошлись. Темно. Безветренно. Я подтащила
горшок к выходу из пассажа впустить внутрь немного кислорода. В
витрине специализированного магазина напротив двигались парики.
Мой организм перерабатывал химические элементы.

8
Ты стоишь в маленьком зеленом садике. Полдень залит июньским
ослепительным солнцем. Светло-зеленая высокая трава скрывает
тропинку, идущую вокруг большой круглой клумбы. Длинношерстные
неподстриженные кусты сирени замыкают внешний круг, величиной с
цирковую арену. Замкнутое пространство до краев наполнено янтар­
ным светом. Ты идешь мне навстречу со светящейся улыбкой, у тебя
в руках дамская черная лайковая сумочка со старомодной застеж­
кой— рожками. “Посмотри, что я нашел" — говоришь ты. Ты рад. Тебе
хочется сделать мне подарок. Сумочка открыта. Ты достаешь велико­
лепную полированную черную черепаху и такую же блестящую кры­
су. По виду, они сделаны из тяжелого черного дерева, инкрустирован­
ного слоновой костью. Поставленные на траву, они притягивают к себе.
Ты хочешь, чтобы я скорее взяла их в руки и рассмотрела. Я беру
черепаху, вглядываюсь в гладкий панцирь. Каждая пластинка панци­

85

ря имеет свой ландшафт. “Посмотри, какая точная копия?” — ты про­
тягиваешь мне крысу. Интересно, из чего же сделан глаз? Я прибли­
жаю крысу к лицу. Может быть, рубин? Разворачиваю крысу другим
боком .— из-под полусгнившей, тонкой как лист бумаги, кожи на щее
проглядывает скелет. Глаза нет Казавшаяся деревянной поверхность
оказывается отвердевшей шерстью. Ты не видишь этого. “Это тебе!м—
ты буквально светишься изнутри от удовольствия. “У тебя нет бумаж­
ки?” “Зачем тебе?” “Я бы их завернула”.
Снег, рыхлый, как белый свежий хлеб. Я одета в генеральский мун­
дир с эполетами, орденская лента, аксельбант, высокие сапоги. Снег
достигает середины икры. Ступаю — снег еще выше, по колено. У
меня в руке дуэльный пистолет. Напротив стоит высокий плотный ге­
нерал с красными щеками. Я поднимаю пистолет — и убиваю генера­
ла. Ты подходишь и втыкаешь мне в петлицу розовый цветок.

9
Земля шатается. Над Литейным включили слишком яркий свет.
Приглушить бы немного. Асфальт то поднимается горбом к самому
моему носу, то втягивается, образуя бермудское углубление. Так. Ус­
покоиться! Неминуемый спуск в метро. Дать команду мозгу, если это
он. Но сначала надо дойти Гютолок слишком низко — на уровне ко­
леней. Ужас! Я боюсь этого пространства между небом и землей.
Подумай, — говорю я себе. — Небо — видимость. Там нет границ. Но
мой мозг наделяет границами и бесконечность вселенной. Книжный
лоток отвлекает меня. Я покупаю “Мудрость идиотов”— тонкую бро­
шюрку с суфийскими притчами и последующим комментарием Раджниша. Потными пальцами сжимаю мочку уха, пробираясь сквозь ту­
совку барахольщиков — алколоидов у собора, и вхожу в метро. Мысль
об ограниченности и коварстве подземного мира, параллельных тун­
нелях, в которых перемещаются набитые плотной человеческой мас­
сой железные цилиндрические формы, сидит слишком глубоко, что­
бы сразу избавиться от нее. Я смотрю на веселые лица детей, озабо­
ченных перевозом продуктов женщин Напряженный, растерянный
взгляд ступающей на эскалатор. Я читаю притчу, рассказанную Раджнишем. Неверующий висит над пропастью, держась за ветку. А вдруг
Бог есть ? — приходит ему в голову как последняя надежда. — Если
ты есть, помоги мне, и я обращу к тебе всю мою оставшуюся жизнь.
Он слышит голос с неба, отвечающий ему: Хорошо. Я спасу тебя.
Отпусти руки!
Ты стоишь по колено в воде. Отсутствие мышц. Поводишь плеча­
ми. Оголенный, освобожденный справа от зубов рот растягивается.
Ты узнал знакомые очертания. Ты уступаешь мне право охладиться
86

первой. Я выбираю ориентиром сосну, я не чувствую, что плыву. Ори­
ентиры сменяются, я все еще не чувствую прохладу. Я различаю твою
прямую фигуру, всматривающуюся позу. Я знаю, ты не разрешаешь
себе испугаться. Купаются собачки, брызгаются толстые тетки, бро­
саются грязью дети. Подставляя мокрую спину солнцу, переступая с
ноги на ногу, ты доказываешь преимущества воспитания детей в буд­
дийском монастыре. Знания о дхарме с младенчества, отсутствие
взращиваемого в школах духа соперничества, чувства собственной
валкости, гордыни, амбиций, достаточный, но минимальный прием
пищи, контроль мыслей, сила духа, глаза, обращенные внутрь. Хоро­
шо, что ты не можешь стать официальным проповедником. Ты фана­
тичен, ты воспитан идти напрямую к поставленной цели. Утопизм "ос­
вободить всех людей от страдания", твердая воля. Жаль, что я не
могу на самом деле подбросить тебе ребенка — маленькую, жизне­
радостную, бойкую, общительную, озорную фантазерку. Реальность
жизненной силы скорректировала бы твои построения. Мы идем, взяв­
шись за руки, к Удельной. Ты всматриваешься в младенцев, катящих­
ся навстречу в замысловатых колясках. Ты ищешь пустые, выпучен­
ные глаза, в которых пока еще нет отражения этого мира. Тебе кажет­
ся, что именно о них говорил Иисус.
"Я чувствую ограниченность кислоты. Она много дала, действи­
тельно. Я ведь очень умственный человек. Закрытый. Только теперь
я могу понять о чем говорили Будда с Христом. Любовь ко всему че­
ловечеству, чувство бесконеч— ной нежности ко всему миру Но как
сохранить это ощущение Его уже нет во мне. а ведь они пребывали в
этом блаженстве без всяких ’‘марочек'’"
Сок перезревщих слив капает из мешка. Ты держишь его, аккурат­
но отведя руку от других пассажиров. В туннеле прохладно. Твои бро­
ви подергиваются. Небольшой тик. Глаза часто Моргают Ты говоришь
и говоришь, отводя взгляд.

10
Все. Завтра я иду к врачу и расскажу ему все. Что меня сломило.
Почему я постоянно теряю свое очертание. Я часто не могу сказать,
кто я. Не в смысле идентификации с именем или положением во все­
ленной и прочее, а ну как бы это выразить... пропадает мой внут­
ренний голос, по отношению к которому имело место именование,
определение, указание — "я” Мои внешние границы (рост, объем)
изменчивы и неуловимы. Их не в состоянии отразить зеркальные по­
верхности. Реально, глядя изнутри, я занимаю огромное простран­
ство, я — кругла, неохватна. Но внутренний голос всегда был тем,
различимым, узнаваемым, что осознает себя узнаваемым и различи87

мым. До путешествия у меня был внутренний голос. Я могла бы при­

писать себе авторство “Ocean and Grass":

"Родственники умирали один за одним.
Их дети спешили сообщить об этом сразу же,
именно тогда, когда гармония цвета наполняла
только что пришедщий или вот-вот уходящий
сон. Час еще тот.
Тошнотворные
вибрации утробно-носового
"Когда это случилось?" защемляют
просторы сна, сплющивают
в щепкоподобную вертикаль,
ко торая закисает в сердце.
Я подсаживаюсь на голос.
Сопрано доносит суровую правду:
"Все люди... и т.д." банальный невроз,
полученный в детскосадовском возрасте..."
Выражаясь словами моего вольного перевода, щепка при мне. А
путешествие было предпринято, чтобы с ней расстаться. Я купила
билет. Мое тело плотно вписалось в борта верхней полки. И путь на­
чался. Но я не выдержала и вместо освобождения....как это объяс­
нить.... ну в общем я попала на язык как колобок. Круглое отверстие
в белесом беспредельном теле, нависающем над морем, просто про­
демонстрировало мне свой округлый, пылающий рот. Может быть,
OH'd sipped or sucked то, чем была я. Но, думаю, нет. Не думаю, знаю.
Никто ничего не сглотнул, не высосал, не выпил, не втянул в себя. Как
говорят, кое-что ушло в пятки.

11
Я сижу в кресле с открытым ртом. Рот не закрыть. Очевидно, что
мне свернули нижнюю челюсть. Делаю глубокий вдох. Пытаюсь успо­
коиться. Что-то типа “Ночного портье" и флейтистки из “Репетиции
оркестра": женщина не отрываясь смотрит мне в рот. Два ее пальца
нажимают под языком, полудлинные ногти вторгаются в губы. Круг­
лое стоматологическое зеркальце с силой упирается в плоть, ее лицо
близко к моему рту. Мне кажется, она сейчас вся проникнет ко мне в
рот. Ее глаза немного замутнены. Кончик языка чуть-чуть высунут,
как у спящей кошки. Вдруг она высовывает язык и поводит им из сто­
роны в сторону. Я очень напряжена. Я думаю, что у нее не все дома
или она лесбиянка. Как мне не везет с зубными врачами. "Вы не дае­
те мне ничего сделать!" — она раздражена “Откройте немного!",
88

‘Еще!’, “Не поворачивать!", "Не закрывать!"
У меня дрожат ноги, и платье прилипает к спине. Она руками втал­
кивает вату под губы, и под верхние и под нижние. Я теперь из сердца
Африки. Это обычный ритуал: протыкают губы, нос, вставляют плас­
тинки, чтобы губы напоминали раковину. Она, наверное, оттуда. Она
трет мне щеки, почти нежна. "Попробуйте закрыть! Что? Встала на
место?" “С вами этого никогда прежде не случалось?" "Вам никогда
не приходилось громко кричать?" "Как хорошо!" Может быть, она хо­
чет заставить меня кричать? Я еще должна заплатить ей! Она здесь
лечит первый раз и у нее ничего не получается. Я — первый пациент.
К ней никто не ходит. И не окупить аренду. Вот оно что. Ей от части
все равно. Она готова на все. У нее кроличье строение зубов, краше­
ные стриженые волосы, "под Петрушку", из-под халата видны белые с
рисунком лосины.
"Не откладывайте с приходом. Я даже не знаю, сколько там рабо­
ты. Проходимы ли каналы, и на сколько они проходимы". На секунду
она задумывается, наверное ей очень интересно, на сколько можно в
меня войти. Она уверена, что мне это тоже очень интересно.

12
Канал. Что это за канал? Мойка. Начало или конец? Тут можно
сесть. Мы хотели воду. Никто не мешает, и туалет рядом, если что. Ты
боишься. Не веришь. Наблюдаешь — где я. Здесь или там? Я хожу,
говорю — следовательно, продукт чист. Зрак, голос — и ты не мо­
жешь отказаться. Но не веришь. Тебе свойственна измена' быть смеш­
ным (а если это просто промокащка?). Ты, прости за ярлыки, расчет­
лив и труслив. Смогу ли проследить за тобой (если я не вру)? Ты
съел. Река не успокаивает тебя, и мы делаем круги по Михайловско­
му саду. Тревога прет из твоих глаз. Лечь, затемнить комнату, убрать
свет!
Мы перешагиваем Фонтанку. Я — толстый опухщий старичок. Я
пухну, кожа лопается, и пока мы пересекаем Шереметьевский и пере­
ступаем с ноги на ногу под подтекшей надписью “Бог хранит всех",
мое тело разлагается Но как только атомы разбежались, я спотыка­
юсь, и продолжаю путь высокой девицей, похожей одновременно на
лошадь и рыбу. Хотя все это время я слежу за тобой. Мы вбегаем в
прихожую, и ты бросаешься в ванную.
"Началось",— говоришь ты и спешишь лечь на диван. Я продол­
жаю следить за тобой, иду на кухню, отрезаю лимон и ставлю тебя
перед фактом, что съела еще. У меня много пар глаз. Одна пара смот­
рит в тарелку с гречневой кашей, которая стоит в глубоком прошлом,
другая следит за родственниками, третья за тобой, четвертая — эак89

рыта, но все равно видит, что происходит в действительности: она
фиксирует состояние сознания и отслеживает проникновение в сущ­
ность других. Я вижу сны своей дочери и слышу какими словами по­
носит эту жизнь ее отец. Я вхожу в раж. Уже не остановиться: я ста­
новлюсь сущностью, на которую направляется мое внимание, встре­
ваю в ее импульсивный ток Голос за моей головой произносит что-то
очень важное, много раз. Я думаю, что это господь Бог Но потом
осознаю, что говорю я, только другим тембром, на других частотах.
Но все равно, я наблюдаю за тобой. Я становлюсь тобой. Ты плута­
ешь в мире неживых форм: пространство графиков, труб, переходов,
он бездушен и невыносим ограниченной конкретностью своей сути.
Это ты закрыл глаза и потерялся внутри своего тела. Кто-то открыва­
ет входную дверь и громыхает по общему коридору. Моя мысль, что
это воры взламывают соседскую дверь, смешит тебя. Тебе хочется
уличить меня в трусости, и застенки пластмассового мира уходят от­
куда и пришли. Глаза открыты: трехмерность комнаты сложилась как
книжка-гармошка: ее можно перелистнуть. Но что останется? Вне­
шний мир зависит от состояния психики или сознания. Я понимаю,
почему так просто выйти в окно. Сознание первично, это очевидно, и
не требует доказательств. Я раздвигаю занавески сориентироваться
во времени: влажная приземистость, не то беловатость, не то серо­
ватость. Штукатурка одноэтажных флигелей, красные крыши дворца,
синхронные чайки, неспособные взбить вязкое кислородное тесто
двора, и ни одного владельца собаки. Скорее всего, промежуток: ни
ночь, ни утро. Между выдохом и вдохом. Без десяти два. Но больше
похоже на утро. Да. Смотрю на часы не с той стороны.

Еще темно. Кот лапой сдвигает на полу своего пластмассового
собрата со стрелками на брюхе. В голове бегут поезда слов, прибли­
жаются и удаляются.
Я прислушиваюсь или, скорее, присматриваюсь к ним. Длинный
состав разноцветных переживаний появляется вновь и вновь, меняя
локомотив и очередность вагонов:
Ты обнимаешь тело или снег.
Поверхность прикасание пронзает,
И тает очевидность бытия.

Десятки глаз расставлены поймать
Смысл ускользающий
Уловку размягченья.
90

Гы здесь. Я наблюдаю за тобой.
По "ЗДЕСЬ" забыла что же означает.

Сыпучие детали интерьера
Сачок рассудка еле еле держит,
Пока от смеха все не рассыпает.

Позволить смеху сотрясать желудок.
Визжать, вдвоем сгибаясь
от уларов его взрывной волны
Среди иве точкой красных одеяла.
Ты комнату листаешь как журнал.
Я проникаю в зданиЯ сер де и.
Ночные мотыльки толпЯтсЯ у окна и шелестЯт.
И это беспокой г.

Войти в тебя. И выйдя из себя
Вдвоем покинуть переходы формы.
Оставить двойственность на долю тел и слов.
Ты здесь. Я наблюдаю за гобой.
Но "здесь" забыла что же означает.

Десятки глаз расставлены поймать
Смысл ускользающий.
Уловку размягченья.
Ты комнату листаешь как журнал.
Я проникаю в здания сердеи.
Ночные мотыльки толпятся у стекла. И шелестят.
И это беспокоит.
Ты обнимаешь тело или снег.
Поверхность прикасания пронзает.
И тает очевидность бытия.

Позволить смеху со т ря с а г ь желудок.
Визжать. Вдвоем сгибаясь.
Среди цветочков красных одеяла.
Войти в гебя. И выйдя из себя
Вдвоем покинуть переходы формы.
91

Оставить двойственность на долю слов и тел.

Сыпучие детали интерьера
Сачок рассудка еле-еле держит.
Пока от смеха все не рассыпает.
Десятки глаз расставлены поймать
Смысл ускользающий
Уловки размягченья.

И тает очевидность бытия. И т. д.

Железная дорога работала до семи. Машинист бросил состав, не
доставив часть вагонов по назначению, и скрылся из вида.

14
Когда появились две фигуры с головами, обмотанными арабски­
ми платками, я и забыла, чего это я там сижу. Белки немного желто­
ватые. Глаза тяжело удерживающие внутренний баланс. "Скорей, ско­
рей? За углом", — араб втолкнул нас в такси, взглянув нежно на Фью.
"Ты в порядке, душка-диу?п— растянул кремовые гуттаперчевые губы,
глядя на меня как на растение далекой страны.
Утром я увидела Фьюча. Он вспух и стал кирпичного цвета. Через
неделю он смог ходить. А когда он смог сидеть, мы уехали из Парижа.
Машина, по договору через бюро автостопа, уходила во ФранкфуртМайн, в полдень. Плоская француженка лет двадцати потребовала
предъявить документы, проверила сумки миноискателем, взяла деньги
вперед и тонким слабым голосом представила нащих "попутчиков".
Мы удивились множественному числу, так как у парадной стоял ма­
логабаритный "рено” Толстая девица, оканчивающая Сорбону, "уг­
лубляющая свои знания по теоретической лингвистике, полученные в
двух других университетах (в Иерусалиме и еще одном) ", сидела с
другой стороны отФьюджа. Я не могла уступить ему кислород. Сдер­
живаясь из последних сил, он прижимал колени к животу, обливаясь
потом под арабским платком. "Сгорел?" поинтересовалась толстая
девица по -английски. “Аллергия на солнце", — ответила я. "Толстая
корова!" — высвобождая свой правый бок, Фью навалился на меня.
Так, сиамскими близнецами, мы пересекли границу по частной доро­
ге, миновав автобан, на котором заворачивали всех черных, иност­

92

ранцев и т.д., отлавливая бомбиста. Толстая девица, проворковала
все десять часов с везущей нас селедкой на каком-то французском
диалекте. Когда мы выползли из машины во Франкфурте, теоретиклингвист с нескрываемой брезгливостью распрощалась на русском,
обозначая языковую иерархию и демонстрируя принцип дополнитель­
ной дистрибуции при дву— или полиязычии.
Фьючел решил поработать в Берлине. В нем появилось что-то не
от мира сего. Кожа приобрела темный оттенок. Но не негритянский, а
непонятно оранжеватый. Когда он сидит, облокотясь на широко от­
ставленный локоть, глядя исподлобья, саркастически улыбаясь, то
походит на наместника римской колонии. Во Франкфурте мы зашли в
полицию и в фотоавтомате сделали отличные цветные картинки. Я
сняла на камеру Фью делающим ласточку у небоскреба, сидящим на
броневике с водометом, летящим над тротуаром, рисующим треуголь­
ники и трубочки, играющим на басовой самодельной "палке", объяв­
ляющим, что "время курить гашиш". Через пару дней фильм и буклет,
отпечатанный на принтере в химчистке, были готовы. Мы приехали в
Берлин, и остановились недалеко от парка Виктория у русскоговорящего пианиста эмигранта. Он работает в ночных клубах для мужчин,
и поэтому взял псевдоним Михайло Ломоносов. У него мания пресле­
дования и непроходящая депрессия. По пути к его дому, мы должны
были сообщать о нашем приближении двойным прозвоном, затем дать
два долгих и шесть синкопированных звонков в дверь, сказать детс­
кий пароль: "В Багдаде все спокойно" (такой у него прикол). Дверь,
несмотря на наше глубинное сомнение, все же открылась. Голый,
мокрый хозяин, бритый наголо, с большой синеватой, сияющей голо­
вой высунулся из темноты. Ломоносова раздражали звуки и свет, по­
этому шторы не раздвигались ни днем, ни ночью. Он зажег вдалеке
маленький огонек: елочную лампочку, вделанную в зажигалку. Попро­
сил подождать на раскладных стульчиках в прихожей, сам сел на пол
в комнате, так чтобы мы могли его видеть, включил автоответчик и
прослушал поздравления с днем рождения. Мы хотели было отпра­
виться за бутылкой, но ему "влом было искать рюмки”, не из чего
пить и есть, а пить из горла ему "неудобняк”, и день рождения слу­
чился пять дней назад (“ чернуха перла"). От бака с водой шла сла­
бая вонь: он “экономил" В мойке, на столе, на полу, короче, везде,
где только можно было поставить, даже в душе, располагалась гряз­
ная посуда. Ломоносов был брезглив и не мог мыть. Видеокамера
подействовала на него крайне возбуждающе. Он умолял снять его.
Он позировал, мы по очереди снимали, он разглядывал себя в глазок
просмотра.
Я заснула на полу, положив голову на ногу Фью. Во сне я чувство­
вала на себе взгляд, но мне было все равно. Когда я проснулась,
Ломоносов сидел на пачках с книгами, сделав сидение из альбома
93

Клее и толстого тома Блаватской, которые принесли его родственни­
ки за вынужденный ночлег. Он не спал, он смотрел, как это делали
мы. “А, проснулась? Могла бы закрыться. Я не могу уснуть. Не могу,
когда люди в другой комнате. Измена. Я попросил бы тебя закрывать­
ся Ведь я хожу. Меня раздражает. И ты лежишь не двигаясь, как труп
Не дышишь. У меня измена. Может, ты умерла за ночь. Ты шевелись
как-нибудь. Ты, наверное, есть хочешь. Вот чай купил с мятой. Не
брезгуешь, стакан один, я пил? Хочу заснуть. Боюсь закрыть глаза. А
вдруг я умру? Когда закрою. Не проснусь? Такое бывало? Может, ты
читала где-нибудь, как уснуть? Ты так отрубаешься во сне. Я поду­
мал, ты могла читать. Ты дышишь или нет. Ты проваливаешься? Тело
сновидения, ты думаешь, есть? Я пробовал концентрироваться на
руках. Крыша едет”.
Я слушаю Ломоносова, но плохо понимаю. Лицо его расплывчато.
Мое тело глубоко на дне, под толщей воды. Вдох подымает меня на­
верх под потолок. Выдох — устремляет в глубокий сон. Ответить не­
реально. Путь из глубины далек. От твердых форм осталась грудь,
ее удерживает бетонная плита. Вдох и выдох уходят еще глубже — за
пределы тела. Вообще слово не рождается само собой. Понятия не
формируются. Чтобы выразить свою мысль, надо поднапречься. Я
не размышляю, а сосредотачиваюсь на предмете как на световом
пятне, и он приближается сам, обнажается, все становится ясно —
наводится резкость. Вероятнее всего, мое сознание — сознание “низ­
щих форм" жизни — водорослей, растений. Дерево мне близко и по­
нятно: оно подчиняется всеобщему дыханию, вбирает и отдает. Оно
не бежит и не говорит, не суетится попусту, не тратит силы, и не взды­
хает, как мало сил осталось. Движение по вертикали, быстрота про­
цессов выдает энергетическую мощь. Воздух, земля, огонь и вода вза­
имодействуют в нем. Жизненная сила копится в круговых оболочках
ствола. Растительная энергия толкает, раздвигает материи, выпихи­
вает ростки. Ему не знакомо брызгание лишним вроде возни живот­
ных и детей. Если бы желудь был моей головой!
Я стала пластмассой. В меня ничего не входит, и ничего не выхо­
дит. Я стала обесточенным замкнутым пространством. Процессы во
мне замедлились как в камне. Но вместо плотной, сохраняющей струк­
туры — редкие петли волокон.
“Может окно приоткрыть? Я не открываю. Пыль летит Душняк на
улице. Солнце парит"— Ломоносов пододвигает штору грифом гита­
ры, который служит именно для этой цели. Солнце в зените. Пыль
зависает в луче, кишит, разлетается, когда Ломоносов поднимает с
пола мою одежду. “Фьючел оформляет паспорта Марокко. Сосед ис­
кал как раз такого. Наверху живет, сам из Марокко. Грек, Сапер, сценэффекты устраивал, наелся пийотов и уплыл на надувном матрасе,
когда они были во Франции. И никаких сведений"
94

В стакане закипает вода. Ломоносов бросает два пакетика и на­
блюдает, как я пью. "Все. Уходи. Я устал. И приходи не раньше один­
надцати. А лучше, съезди куда-нибудь.Фьюдж, наверное, сегодня же
улетит. Люди напрягают. Крыша едет".
Переходя улицу, я сталкиваюсь с велосипедистом. Это меня не­
много собирает. Неужели отлегло? —думаю я и тут же падаю, всту­
пив обоими ногами в проволочное кольцо. Это меня еще более со­
бирает. Я вбегаю в парк и бросаюсь на траву. Тело катается под
деревом, источая из пор горячую жидкость, ноги вторгаются в зем­
лю. Нет глаз, нет ушей, нет языка, нет твердого. Вокруг океан, и мяг­
кие сущности едва касаются живота, медленные движения сквозь
толщу воды, бедра— медузы, желеобразный мозг, песок спины, во­
доросли шеи. Внезапно все это становится стеклом и разбивается
от удара ноги.

15
— У нас в городе существует только одна улица — Невский про­
спект. Темнота. Только проспект и темнота — такой бутерброд. А все
людишки вроде креветочной вермишели И этот сэндвич — внутри
большой банки, пятилитровой. Кто-то поворачивает банку, потряхи­
вает, чтобы не очень расползались. То подогреет, то охладит, то за­
темнит, то вестибулярный аппарат потренирует, то солнышко вклю­
чит киловатта на два.
— Ты просто депрессуешь Я знаю, что ты начнешь сердиться, но
кто кому снится: снится ли Чжоу, что он бабочка, или бабочке снится,
что она — Чжоу? Разве может мир быть так беден: мир пожирающих
сущностей. Все друг друга едят. Может, мы в мире голодных духов?
— "... Жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей
головы..." Многих прошибало на одинаковые врубы: и Вернадского, и
Циолковского, и Заболоцкого, и вот тебя. Может, сами врубились, а
может, из тех же книг, что и ты. Тогда перевели с английского разных
популяризаторов, у храма буддийского Хармс прогуливался, монах
— к нему чай ходил пить. Ты не возражаешь, время есть прогуляться
в ту сторону? Я тут работку одну делаю, наш друг подбросил: какой
текст не принимается читателем, отторгается, ну противно человеку
читать. Заполнишь анкетку?
— Боюсь, ты опять рассердишься, но ты теряешь время. Сначала
нужно решить главный вопрос. И все другие отпадут. Ну развлекайся,
только, время-то уходит. В любую минуту нас может не стать. А меня
уволь.
— Я понимаю. Но это денежный вопрос.
95

— Но все эти анкеты — все это профанация. Никто на них честно
не отвечает
— Я договариваюсь со знакомыми Это быстро. Может быть здесь
на скамейке? Только пиши разборчиво, компьютерная обработка.

“ 1.1. Пол: М
1.2. Возраст: 40
1.3. Образование: В
1.4. Род занятий: НИКАКОГО
1.5. Что для вас самое ценное в жизни? НЕ МОГУ ОТВЕТИТЬ
1.6. Есть ли у вас цель в жизни? НЕТ
1.7. Какие области знаний вас интересуют? НИКАКИЕ
1.8. Считаете ли вы себя творческим человеком? МНЕ НЕ ВЕДО­
МО ЧТО ЕСТЬ ТВОРЧЕСТВО
1.9. Допускаете ли вы влияние на вашу жизнь случайного НЕТ
1.10. Что для вас является местом покоя? ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ
1.11. Может ли, по вашему, человек изменить свое сознание (вос­
приятие мира) ВОЗМОЖНО
1.12. Каким образом? ПОНИМАНИЕМ"

— Тут целая портянка. Это бред. Я не буду ничего заполнять.
“1.169. Что вы считаете одушевленным (подчеркните): комар,
мышь, гром, собака, река, ветер, дерево, камень, тучи, медведи, сер­
дце, сосна, змей, птицы, медузы, роза, лес ТЕРМИН (ОДУЩЕВЛ.) НЕ
ПОНЯТЕН
1.170. Подчеркните высказывания, с которыми вы согласны:
1.171. Слово помогает понять друг друга.
1.172. Словом не выразишь самое главное.
L173. В слове заключена великая сила.
1.174. Познание мира без слов невозможно.
1.175. Без слов было бы гораздо лучше.
1.176. Слова мешают человеку увидеть мир таким, каков он есть
на самом деле.
1.177. Общение без слов опасно.
1.178. Можно познать мир и без слов.
1.179. Общение без слов мне больше нравится.
1.1710. Без слов не было бы мира. Существование началось со
слова.
1.1711. Пока не названо словом, для человека не существует
1.1712. Слова мешают понимать друг друга.
1.180. Подчеркните, высказывания, с которыми вы согласны.
Самое главное, что:
1.18.1. жизнь коротка, её надо прожить весело.
96

1.18.2. реализовать себя, сделать как можно больше из того, что
можешь.
1.18 3 оставить после себя имя
1.18 4. познать самого себя.
1.18 5 познать, в чем корень страданий, избавиться от страданий
самому и помочь освободится другим.
1.18.6. достичь внутренней свободы.
1 18.7 чтобы была дружная семья, дети.
1 18.8. просто жить,ни о чем не думать.
1.18.9. верить в себя.
1.18.10. верить в Бога.
1.18.11. узнать другие миры.
1.10.12. иметь много друзей.
1.18.13. любить жизнь.
1.18.14. любить всех.
1.18.15. жить согласно заповедям.
1.18.16. жить по совести.
1.18.17 узнать сущность мира.
1.18.18. чтобы меня любили.
1.18.19. жить в свое удовольствие.
1.18.20. ощущать себя частью Вселенной.
1.18.21. жить сегодняшним днем.
1.18 22. заниматься любимым делом и при этом не бедствовать.
1.18.23. думать о хорошем, веселом.
1.18.24. думать о смерти.
1.18.25. жить так, чтобы было что вспомнить.
1.18 26. жить долго.
1.18.27. осознавать каждое своё действие.
1.18.28. не бояться смерти.
1.18.29. чтобы ничто не мешало заниматься тем, чем хочется.
1.18.30. научиться использовать все ресурсы, данные человеку.
1.18
31. просто жить и не забивать себе ничем голову.
1 18 32. понять, почему человек создан таким.
1.18.33. жить в достатке.
1.18.34. чтобы не было войны.
1.18.35. узнать,как устроен мир.
1.18.36. чтобы не было скучно.
1.18.37 чтобы было,что поесть.
1.18.38. избавиться от страстей и желаний.
1.18.39. достичь душевного покоя.
1.18.40. чтобы вдохновение никогда не покидало.
1 18.41. чтобы быть здоровым
1.18.42. чтобы посещала страсть или сильные переживания.
1.18 43. понять загадку рождения и смерти.
1.18.44. хорошо отдыхать. “
97

— Всё, больше читать это я не могу.
— Ну, а про текст ответишь?
— Какой текст?
Я смотрю, как ты перемещаешься со строки на строку, и лицо твое
кричит, что я не получу от тебя ничего.
"...может изредка пройдет
время бедное как ночь
или сонная умрет
во своей постели дочь
и прийлсг толпа родных
станет громко завывать
умерла она — исчезла
в рай пузатая залезла
Боже Боже пожалей
Боже правый на скале
но ответил Бог игран
и вошла левина в рай
гам вертелись вкось и вкривь
числа ломы и моря
в несущественном открыв
существующее зря
там томился в клетке Бог
без очей без рук без ног../
Жанр ты определяешь как ’’поэзия (глупая, пустословие)", напро­
тив темы, идеи, содержания ставишь знак вопроса.
Потенциальный читатель — понятия не имеешь.
Ты рисуешь жирные плюсы в графах: "я не понимаю, для чего оно
написано", "я не понимаю мысль автора", ”я не понимаю, каково ли­
рическое переживание героя", "я не понимаю, какова тема", "я не по­
нимаю содержание", "я не понимаю идею", “я не испытываю никаких
чувств, когда читаю текст”, “мне не близка идея", "Я не понимаю, что
побудило автора к написанию".
Ты считаешь, что текст "носит игровой характер” Из эмоциональ­
но-экспрессивных характеристик выбираешь "ернический"
Ты протестуешь. Ответы определяют твое состояние как очень
важное. Пусть будет анкета не о неприятии текста тобой, а о твоем
состоянии ума.
Мы возвращаемся на трамвае. Достаточно темно, но мне хочется
просмотреть ответы. Для школьников текст “банальный", "трагичес­
кий", "пессимистический", “выражает грусть, печаль, тоску" и не явля­
ется “высокой поэзией".
Для каждого третьего филолога "бессмысленный", "остроумный",
"юмористический".
Для двадцати процентов детей пятнадцати лет — "смешной" и
98

"страшный"
Для швейцарца, изучающего русский — "смешной", “остроумный",
“шутливый", “комический", “иронический", “патетический”, “выражает
страх"
Этот парень из Цюриха единственный из 60 опрошенных находит,
что автор “похож на него" Он представляет его себе настоящим по­
этом, человеком нерационального философского склада, с большим
жизненным опытом, оптимистом, психически здоровым, умным, ве­
рующим.
Трамвай въезжает на мост, оставляя справа летящих над Петро­
павловской парашютистов. Мне не оторваться от листков девушки —
филологини 23 лет, расположившей по степени значимости для себя,
под нулевым номером бога, первым человека, вторым — отца, дерь­
мо последним, после будды; перед буддой — планеты и светила. Она
представляет себе автора графоманом, без большого жизненного
опыта. Он психически здоров, не пьет, ничего такого не употребляет,
склада рационального, но ненаучного, инфантильный, пессимист, на
нее не похожий.
Следующей лежит анкета филолога почтенного возраста, занима­
ющегося культурологией: перед нами настоящий поэт, умный, хоро­
шо образованный, интеллигентный, философского склада.
Для домохозяйки, 32 лет, назвавшей себя "киской-рыбкой", автор
— безбожник,инфантильный, неинтеллигентный, оптимист, пьющий.
Трамвай уже на финишной кривой на Конюшенной, но я успеваю про­
честь, что двенадцать музыкантов в возрасте от 25 до 40 не сомнева­
ются, что написавщий этот текст употребляет наркотики.
Все это время, что мы едем (не уточнив друг у друга, куда), ты
молчишь. Конечно, тебе свое время дороже. Мы синхронно выходим,
стоим, поджидая другой трамвай, садимся на разные ряды. Я опять
развязываю папку. Из восьми филологов, поставивщих плюсы в гра­
фе “текст выражает религиозные чувства", трое отметили, что автор
— верующий, пятеро — атеист. Так, что пишешь об авторе ты? Ты не
ленишься и отступив порядочно места вбок напротив всех восемнад­
цати предлагаемых определений ставишь “не знаю".
Трамвай везет не туда. Пересев в троллейбус, я заглядываю в ан­
кеты технических работников. На вопрос “кем вы себя считаете" во­
семь тринадцатых (то есть восемь из тринадцати) написали “челове­
ком" Это была не военная хитрость, а случайность, что через девять
страниц после этого вопроса следовала просьба дать свои ассоциа­
ции на ключевые слова стихотворения, в том числе, на слово "чело­
век" Проезжая по Загородному,я выписываю в блокнотик ассоциации
технарей: “индивидуальность", "звучит гордо"(бывщий математик 69
лет), кинофильм “Человек из ресторанай(он же), “движущаяся бука­
шечка", "личность", "одушевленный предмет, но все люди делятся на
99

категории”, "поддержка", "жизнь", "амфибия", "скульптуры Родена:
Каменный век, Мыслитель" (инженер, журналист в свободное время).
Я возвращаюсь к школьникам. Среди них меньше "человеков", зато
есть “полу-Ангел" и Мефистофель (я не вру, наверное, такой роман­
тический возраст). У "полу Ангела" человек ассоциируется с "анато­
мическим телом" Ее одноклассник — “Мефистофель (666)", указав­
щий, что его творческая энергия реализуется в "биологии и управле­
нии людьми", уверен, что человек — "вершина совершенства" (ей богу,
не придумала).
Владимирская площадь. Нам через три. "Разумный, но легкомыс­
ленный", "червяк, герой, тело, дух, глина, кровь, чувства”, "личность
развитая", "дуб", "образ взрослого", "животное", "дерево, ручей, цве­
ток", "небо" — пролистываю ответы филологов. Конечно, у тебя в ан­
кете задание на ассоциации пропущено.
Я отмечаю кружочком, что для всех, принявщих участие в иссле­
довании, существует иерархия предметов и понятий. "Дерьмо" не по­
дымалось выше семнадцатого места из имеющихся двадцати шести.
Лишь жена музыканта "по важности для себя" расположила его деся­
тым после гор (под номером первым), дерева, леса, ночи, растения,
бога, светил и будды. Ты надписал над каждым словом цифру 100.
Все. Переехали улицу Некрасова. Просачиваясь на улицу, я вижу
перед собой капюшон с опушкой, французский берет и гордый нос
русского воеводы. Ты держишь перед собой рюкзак. Определенно, ты
напоминаешь сейчас Сатурна, несущего мертвого старца.
— Ты давно читал Вагинова? Свистонов у него, помнишь описа­
ние, с желтыми глазами на выкате, голым туловом до пояса, трех или
четырехпалыми руками, знаешь кто? Мне тут в голову пришло Муд­
рый Силен. Силен — это вроде сатира. Помнишь, у Вергилия был
мудрый силен, мифы рассказывал.
— Мне это мало интересно. Я развлекался всю свою жизнь. Це­
лыми днями лежал на диване с книжкой и бутербродом. Почему ты не
хочешь представить Смерть за своей спиной. Вот критерий правиль­
ного действия. Я хотел сказать тебе. Не знаю, удобно ли сейчас...
Я не слышу, что ты говоришь, потому что длинная белая машина
резко вырывается вперед, не дождавшись сигнала светофора. С меня
слетает шляпа. И, как водится, я ее ловлю, а она ловит что-то другое,
ей одной видимое.

16
Я жду у "Чернышевской" уже 15 минут. Вот он выходит, замечает
меня, но не торопится, смотрит со стороны: "В ней есть нечто, не
100

позволяющее уловить ее сущность. Она все время ускользает. Вне­
шностью она напоминает Надежду Константиновну в роли шпиона.
Моральная устойчивость выражена. Хотя взгляд вызывает подозре­
ние. Глаза то выпучиваются и почти выходят из орбит, то веки напо­
ловину скрывают широкие расслабленные зрачки. Иногда веко одно­
го глаза совсем прикрывается, чего, видимо, она сама не замечает, и
книга продолжает читаться сквозь щель другого. Она почти не морга­
ет, застывщие глаза, направленные в собеседника, непонятно что
видят.
...Коса трясется ровно по хребту совсем верблюд, глаза верблюжьи,
шея так гордо голову воздвигла
и замерла. Что хочешь говори — недвижна.
Лишь плавные покачивания, рык
тихий, соболезнующий... — Достаточно верное описание. Часто
ее взгляд имеет такую отрешенность, что кажется очевидным ее ис­
точник. Она не улыбается и не смеется, но уж если смех овладевает
ею, то результат неприятный. Смех буквально пробивает ее. Рот ска­
лится. Глаза вываливаются, увлажняются. Трясут беззвучные судо­
роги. Явное неконтролируемое безумство обнажает зубы. Ей все вре­
мя что-то всучают на улице: то корм для кошек, то шоколадки, то
презервативы. К ней подходят и говорят, говоря, говорят как в иде­
альное ухо.
Я выхожу из метро. Она не видит меня. Я боюсь ошибиться. Я
плохо разбираюсь в людях. Я боюсь, что ее отрешенность —только
фантазия, навеянная, возможно, нашими разговорами. Ее молчание...Отсутствие мыслей надо отличать от обычной лености ума. Мне
кажется, она зажата: неприступное лицо, подчеркнутая суровость.
Готовность отразить нападение, защита, так свойственная невроти­
кам. Мне кажется, я прав. Я не вполне верю"
Но это моя фантазия. Может быть, ты ни о чем не думаешь. Ты
вежливо улыбаешься, снимаешь рюкзак и достаешь два яблока.
— Я купил нам по яблоку. Возьми! Не сейчас, так потом съешь. Я
хотел спросить тебя, чувствовала ли ты привязанность, когда мы были
вместе. Я побежал к самолету. Потом эта твоя неугомонная бабушка.
Крепкого ей здоровья! Я не должен сожалеть, что пожилому человеку
не сидится дома и среди ночи она мчится к тебе. Или в семь утра
привозит два помидора. А если я сожалею, то трачу силы. Понима­
ешь, это все привязанность. Нам будет интереснее вместе, если мы
будем внутренне свободны. Вот представь, что я исчез. И у тебя внут­
ри не поднялось бы никакого сожаления — не было бы никакой поте­
ри энергии. Какая тебе разница — существую я или нет. Главное не
вступать ни в какие отношения.

101

17
Я не могу ответить. Я не чувствую никакой привязанности. Мне
кажется, ты не совсем готов к ответу. Любители Фройда наверняка
заинтересовались бы нами. В детстве я терпеть не могла кукол: реа­
лизм тела, фальшивый оптимизм лица, застывшая пустота выраже­
ния, урчащий звук наклоняемой пластмассы. Больше всего мне не
нравилось тело. Сознавая всю тяжесть того, что я делаю, я тайком
пыталась оторвать кукле голову, руки и ноги, чтобы был повод ее по­
скорее выкинуть Мало того, я совершила акт вандализма: я замаза­
ла куклам попу пластилином. Я любила медведей: мягкость и плот­
ность, постоянная печаль выпуклых черных кружков.
Мой отец (единственный ближайщий родственник) решил пошу­
тить. Он очень любил туристические поездки загород. Первая поезд­
ка в лес раз и навсегда решила для меня проблему нежной привязан­
ности. Мы долго ехали в лес с его знакомыми. С грунтовой дороги
разошлись. Лес сосновый, высокий, с меховым сухим подпушником
затаился в полумраке. Вторая половина осеннего облачного безвет­
ренного дня
Я вхожу в лес, делаю шагов десять и оборачиваюсь. Никого нет
Папа исчез. Я зову. Никто не откликается. Туг он выглядывает из-за
дерева и', передразнив мое жалкое вяканье, говорит удивленно: “Папа?
Разве я твой папа? А кто тебе сказал, что я твой пала? Какой я тебе
папа? “
Мир разрушился. Лес занял собой все представляемые горизонты
мысли. Я поняла, что это правда. Особенно поразило меня слово
“разве”. Мне действительно об этом никто не говорил. И я не знаю,
как на самом деле. Я, наверное, ошиблась. Это не тот мужчина. Я,
вероятно, забыла. Устойчивость восприятия поплыла. Ужас от того,
что я забыла что-то самое важное, основополагающее о себе и жила
в ложной реальности до сих пор, выпятил “настоящее" мое положе­
ние. Как будто сменилась резкость аппарата, показывающего изоб­
ражение моей жизни. В спокойную ясность ворвался желтый туман,
принесщий полное смятение в мой трехлетний ум, а сменившая ту­
ман резкая яркость затмила все прежнее восприятие. Голые деревья,
коричнево-рыжеватый мох, минимализм света и красок, незнакомый
дядька заведщий меня в лес. Мне не на кого положиться, не на что
надеяться.
Я оплакала всех родственников, которых потеряла в тот день. Ничто
не могло меня утешить и убедить, что сказанное всего лишь шутка.
Отец с тех пор для меня не существовал. Это был первый урок внут­
ренней свободы "невступания в отношения". Лес дал мне силу.
Для тебя существовал свой “лес", через.который ты бежал, не под­
нимая головы, наращивая темп. Ты маскировался, с быстротой ме­
102

няя позы для того, чтобы выжить. Ты боялся “лица на затылке”, если
так можно выразиться— превращений улыбки в оскал. Ты боялся быть
поглощенным в момент потери контроля.
Теперь страх ушел. Ты спокойно открываешься на зоа моих рук.
Ты больше не окаменеваешь, ожидая окончания перемещений моих
пальцев.
Мне не хочется отвечать на твой вопрос.
— Пойдем на набережную. Замерзнем — так свернем.

18
Не доезжая (по указателю) пять километров до города Вернигеро­
де, машина свернула в лес к ресторану "Три сестры" Профессор по­
мог мне выйти, и, поддерживая под локоток, подвел к столику под
тентом с голубой чайкой, расположенному на открытом воздухе. Нам
принесли по суповой чашке с кофе и яблочному пирогу, величиной с
локоть, под взбитыми сливками. Профессор подозвал официанта и
купил несколько открыток и марки. Он говорил по-английски с какойто немыслимой интонацией, вроде корейской, так что я поняла после
нескольких объяснений только то, что он везет меня на гору, и это то,
что мне сейчас нужно. Он проходил в парке. Позой ссыхающегося
корня я напомнила ему его прабабушку, которую после родог сожрал
изнутри Тот, который забирается туда, где вход не охраняется. Он
прыгнул мне на спину “вправить замок". Я не удивилась профессору.
Удивиться некому Внутренняя “сущность" распылилась, и "меня” отде­
лить от "не меня" можно только “на глаз" по внешним очертаниям. Я
забыла, кто я. Собственно, я этого никогда и не знала. Ощущение
привычной стержневой наполненности от глаз до пупка — в общем и
все, что я бы назвала мною. Включившись, нечего было выяснять.
Удерживать тело на поворотах, ловить кислород, рассматривать ухо
профессора, средневековые немецкие дома, прижатые друг к другу.
Предметы занимали пространство, свое автономное место. Профес­
сор заехал подкрепиться в “Приют охотника", где-то в лесу, в горах.
Блестящая яичница, зеленый лук, минеральная вода, подогретое вино
имели цвет и запах, но не хотелось соприкасаться с ними. Потом не
хотелось глотать, подымать руки, расщеплять материю, раскачивать
жидкость. И эти пенообразные сливки, возможно, их интересно раз­
мазать, копнуть, дунуть. Я затерялась в желтизне пирога. Мир внутри
или снаружи? Это вопрос тех, у кого есть границы. Человеку нравит­
ся сравнивать. Это ему не надоедает: огурец с фаллосом, круги в
блюдце в годовыми кольцами деревьев, ухо с зародышем, количе­
ство нот в октаве с количеством цветов радуги, дней недели. Сравни­
вать, совмещать, сличать — я торчала от этого в детстве. Теперь не
103

хочется. Ты говорил, человек -это сущность в оболочке личности К
личности ты относишься как к мешку, в котором спрятана истина
Достигщих, ничего не волнует, они не защищаются, у них нет приходя­
щих, сменяющихся оболочек. Ты воспринимал меня всегда разной и
внушал, что я теряю свое время, что надо идти к собственной сущно­
сти. Ты рассуждал о женской природе, суть которой в продолжении
рода. За всеми поступками видел их причину. “Надо относиться к
людям как малым детям, понимать, что стоит за их радостями, счас­
тьями, гневом, слезами",— звучит твой голос.
Ты стоишь большой, с неподвижным лицом, объясняешь страда­
ния людей, относишься к ним как к малым детям, жалеешь животных
(“они не виноваты, что их привели в дом”), радуешься, что у тебя нет
детей, говоришь с собакой понимающе проникновенно, и отстранен­
но-холодно “не вступая в отношения” — с родственниками, с понима­
ющей улыбкой — с незнакомыми.
“Ты не знаешь реальной жизни!”— горячусь я. “И это ты называ­
ешь реальной жизнью? Мы живем с тобой в разных реальностях. Ре­
альность, в которой живешь ты, меня не интересует, а тебя наобо­
рот”.— ты — победитель. Слова льются свободно, и четко выражает­
ся мысль: “слова только вносят путаницу, они ничего не могут выра­
зить!"
Мне хочется сказать тебе, что душа беспола: нет души мужской и
женской. “А ты знаешь, что такое душа? — вступаешь ты, — нет ника­
кой души! Убери чувства, убери мысли -что останется?"
Я знаю, кого ты мне пересказываешь. Мне хочется видеть твои
глаза, но я не могу их вспомнить. Я помню руки — они живые и вос­
приимчивые. Мистер Стюард (так подписывает открытку профессор)
принимается за пирог. Он предложил воспользоваться ручкой и от­
крыткой. Я пишу тебе на изображении крепости:
“Я не помню твоих глаз. Меня нет. Кофе горяч. Длинное, тон­
кое ухо. Белые мягкие сливки. Все не так. Ты не дышишь. Ты зак­
рыт. Боишься. Тебе хорошо в мире идей. Свобода — в сердце. Мне
в кайф — деревья. Еду к деревьям. “Три сестры". Юг Гэрмании".

19
Среди немецкого леса стоит почта. Профессор просит карту бли­
жайщего города и его окрестностей, развернув, поводит головой, от­
дает за нее целых сорок марок. “Воду любишь? Плавать? Погружать­
ся? Нырять? Умеешь? Под водой умеешь? Вот вода. А вот мы. Я тут
был в Военной базе ГДР". "Служили в ГДР?” — все ясно, думаю я.
“Нет. Сейчас — заповедник. Мы въедем с запада. Оставим машину и
поищем место"
104

Немецкий лес пуст. Малину никто не ест. По краю дорожек каждые
метров семьсот растут столбы с домиками из прутьев. Некоторые столбяные дома имеют двери. Но есть и без дверей, типа нор. Нельзя
разобрать, есть там кто-нибудь или нет. Мы следуем по синим точ­
кам, которыми на карте изображены тропинки. Озеро налито в камен­
ную ступню. На высоком крутом берегу в выемке внутренней стороны
ступни профессор обнаружил огороженный здоровенными елками
холмик. Его не видно с дорожки. И свернув направо после тупика,
можно подкатить машину к полянке, спрятанной в кустах орешника,
замаскировать защитным чехлом. Машина легко скатывается в нуж­
ном направлении. Одновременно с изменением положения машины
относительно уровня озера, резко изменяется положение солнца и
температура воздуха. Стюарт прислоняет к сосне фонарь, достает из
багажника пластмассовые плошки, коробки, пластмассовые стаканы
и бутылки. В коробках скрывался чеснок, отварной рис, перец, поми­
доры, зелень, рыба, фасоль, сыр, орехи и финики. Он просит меня
поискать две веточки. Искать не приходиться: несколько тоненьких
палочек лежат рядом со мной. Стюард отсыпает из каждой коробочки
в большую синюю миску, перемешивает палочками, накрывает мате­
рией и закапывает миску в мох. Озеро далеко внизу. Его ртутный блеск
в конце соснового коридора вызывающ. “Купаться! Сейчас купаться!"
— поет профессор баритоном. “О, нет, очень холодно. Пожалуйста,
купайтесь один. Я постою на берегу!" — меня потряхивает в легком
сарафанчике. “У меня есть для тебя “хорошая cap" и одеяло. Купать­
ся будешь ты! Я буду стоять на берегу и отгонять медведей, если так
случится, что они прийдут".— Стюард надевает на меня вязанную
круглую шапочку с красными, желтыми, зелеными кругами и черными
косичками, в стиле Боба Марли, набрасывает на плечи зеленый с
оранжевыми квадратами плед, выключает фонарь, и мы спускаемся
к воде, пробираясь через высокую траву, доходящую до груди. Я не
слышу, что говорит профессор, указывая на другую сторону озера,
из-за гула шмелей и цикад. Каменный берег переходит в узкую косу
из плотной глины, серой, желтой и темно-коричневой. Из-за тройного
окаймления озеро похоже на нарисованную гору.
Дно хорошо видно даже на самой глубине, как в бассейне. На нем
нет никакой растительности. Оно — светло-желтое, ровное по всей
глубине. Я снимаю сандали и пробую пальцами воду, захожу по щи­
колотку. Ступня скользит. Пологость входа на самом деле только ви­
димость. Наверное, сумеречный свет так преломляется в воде. Я па­
даю как есть в сарафане, в шапочке, съезжаю на спине под воду по
крутому глиняному берегу. Ни камней, ни коряг, ухватиться не за что.
Дно подымается мутным осадком, как гуща горохового супа. Меня
пробивает безвольная расслабленность, я оседаю, оседаю, вниз, вниз.
Наверху— темный студень, вокруг— глинистая масса. Дна нет. Его и
106

не может быть. На месте живота образовывается дыра. Через нее
фланирует вода. Дыра расширяется вниз — растворяются бедра. Ноги
и руки утончаются в ниточки. Вода вымывает грудь. Голова размягча­
ется, она уже такое же студенистое вещество, как то, что наверху.
Все, что остается — это пузырь с глазами и частью лба. Я перестаю
погружаться или опускаюсь теперь очень медленно. Это мое простран­
ство, мне ничего не угрожает. И времени нет

20
— Завтра 24-ое. Нет. Завтра 23-ье. А, может быть, сегодня 23-ье?
Так, вчера, нет в понедельник было 19-ое. Или 18-ое? Все вспомни­
ла: было девятнадцатое. Сегодня четверг. Значит так: это будет де­
вятнадцатое, двадцатое, двадцать первое, двадцать второе..., я по­
чти уверена. Мне сегодня снился ссн, ну как всегда.
— И что же сегодня?
— Ты не слушаешь.
— Можно мне поесть?
— Ну и ешь себе.
— Ну давай, рассказывай. Ну что приснилось-то?
— Я была на космической станции. Жаль, некому сны продавать.
Такой бред снится. Ну вот, запускали космический аппарат. Я присут­
ствовала. Вернее, не аппарат, а девушку запускали в космос на мото­
цикле. Она разбегается, вскакивает на мотоцикл, ее подхватывает
канат и втягивает наверх в космический аппарат. Потом я уже на стан­
ции. Человек объясняет, где что находится. Выходит к нам навстречу
мой отец. Совершенно безэмоционален. Оказывается, он в космосе
уже несколько раз, и моя мать прилетала к нему на Новый год. И
молчали, представляешь? Потом люди появляются, ребята, спраши­
вают, что я с собой привезла. Оказывается, я привезла большущую
папку с кучей своих бумажек, какИе-то листочки. Короче, мои работы,
в общем, дурость какую-то. А им очень хочется узнать, что написано,
то есть, с каким грузом я приехала. В смысле, что во мне ценного. Но
они не показывают вида. Заранее Мейя уважают. Но потом, отойдя по
коридору, вижу краем глаза, что они подходят и заглядывают в папку.
Их полные торжественного ожидания лица тускнеют и разочарованно
вытягиваются. Вот такой сон. Вроде сна лейтенанта. Я еще во сне
думала, что царство мертвых. Потом думаю, кто там мертв? Отец
вроде жив, и я, вроде, жива.

106

21
Узкая улица с невысокими постройками. То ли старые заводские
корпуса, то пи уцелевщие флигели окраины Желтые выцветщие, ско­
рее смытые дождями, съеденные сыростью стены. Я помню: идти во
двор, скрытый толстой каменной стеной. Приземистая парадная с
козырьком, деревянные широкие ступени Дверь на втором этаже от­
крыта. Узкий потный коридор до пояса в синей масляной краске, со
следами от календарей и картинок из журнала “Крокодил” Алюмини­
евый круглый таз на столе, покрытом старой клеенкой в снежинку,от­
ражает сухонький кругляк света. Между окон на “вечной стоянке" авось­
ка с чем-то неопределенным, бутылка из-под водки р подсолнечным
маслом, три яйца в селедочной жестянке и пестрый кот со смуглым
носом. Женщина в халате выходит навстречу с чайником в руке. Она
смотрит на меня тяжелым взглядом. Здесь ли он? — спрашиваю я.
Голос у меня не очень уверенный. “Что вы шатаетесь здесь, падлы!"
— слышу я в ответ,— Нет его! Проваливай, блядь! С такими, как ты, у
него больше нет никаких дел!"
Сталинский дом с колоннами. Магазин дамской одежды в первом
этаже. Шумный перекресток. Рядом под арку. Вереница проходных
дворов. Я знаю, он здесь. Будка с милиционером. Куда я ? Простите,
я давно не была. Тут не жилой дом? “Дом идет под гостиницу отдела
внешних связей. Все жильцы выехали" — милиционеру нравится его
работа в отделе внешних связей— он подчеркнуто вежлив. Совсем
все? Мне во втором дворе последний этаж? Там мои вещи. Нет не
вещи — учебники. Милиционер уже не смотрит на меня, он улыбает­
ся девушкам в униформе с визитками на груди — возрастной ценз,
приятная внешность, владение языком, длинные ноги, узкие бедра,
озабоченно -уверенные лица.
Треугольная площадка. Две двери забиты поперечными досками.
Я дергаю твою дверь. Бумажка повисает на дермантине: “опечатано"
Я чувствую, что ты прийдешь. Слева от двери письменный стол, кан­
целярский стул, тахта, окно. Уже холодно. Фрамуга открыта, запах
олифы. По голой безоконной стене дома напротив ползет ведро с крас­
кой. Колодец удерживает полумрак. Я ложусь на тахту, закрываюсь
свитером и вижу сон, что ты совершил что-то ужасное, что ты вер­
нешься, потому что тебе все надоело, и тебя убьет добросовестный
милиционер без всякого сопротивления. Тебе будет все равно, и я
буду только мешать. Я просыпаюсь от влажности воздуха, совсем
стемнело. Дурная мутная сонность. Ты стоишь в проеме двери и за­
жигалкой освещаешь стул. Наверное, ты ищешь свитер Ты не ви­
дишь меня. “Он на мне" — говорю я. “Ты одна?" — в голосе нет ни
капли удивления — “я убил мента". “И за это, выродок, заплатишь!"—раздается с площадки. "Прогнивщие наркотские мозги! Готов’”
107

Первое сентября. Я иду в магазин на углу Марата и Стремянной.
На стеклянном прилавке убираю в мешок бумажные пакеты с кефи­
ром, сметану, творог и вяло смотрю по сторонам. Пока я копаюсь,
считая мелочь, в кондитерском отделе набегает очередь. Я встаю в
очередь и вглядываюсь в ценники. И тут мой глаз ловит форму паль­
цев, принимающих с железной вилки слойки. Знакомое запястье околь­
цовано кожаным рукавом. Ты чувствуешь взгляд, но тебе все равно.
Твои глаза не напрягаясь соскальзывают по толпе, минуя меня. Ты
упаковываешь булки в рюкзак и выходишь из магазина.

22
Подобное размытое состояние киселя я помню из младенчества:
лежу себе на спине в коляске, полный дофенизм, и все, что рядом со
мной произносится, все, что движется, не имеет ко мне никакого от­
ношения.
Меня берут на руки, дают бутылку с соской, а мне лень сосать ее,
в голове и в груди подымается тошнота от навязчивой достачи внеш­
него мира. Мне хочется назад в сумеречную тишину,и чтобы никто
меня не трогал.
Вот и сейчас вода баламутиться, тихое единое пространство на
месте моего бывщего живота и спины приводится в движение. Оно
очень неприятно колышется как при приземлении самолета, толчка­
ми. За "приземлением" следует, напротив, "взлет": жидкая "я" налива­
юсь массой, тяжелею в сотни и тысячи раз, будто возвращаюсь из
космоса. Меня толкают, бьют, выбивают, как циновку. Материал, из
которого сделана моя голова, скребут, ковыряют, раздирают, проле­
зают, вливают — и это отколупанное называется ртом.
Я несусь по спирали вниз к ярчайшему свету. Пузырь, в котором в
уютнейшей тишине пребывали глаза, лопается, и жуханье взрывной
волны накрывает как перевернувшаяся лодка. Звук опредмечивает
меня окончательно. Я — гигантское лохнесское чудовище, я — рыбакит, я — больше озера.
Навязчивый упорядоченный звук! Его отодвинуть, отдалить. Я де­
лаю усилие, но он не отдаляется, а все настойчивее и напряженнее
стучится: open, open, open eyes your eyes! В звуках угроза, наконец
ярость, гнев. Что-то надо делать! Но что? Что делать? Что? Я очень
медленно соображаю. Я вспоминаю направление, где находится то,
что называется "глаза". Но даже не предпринимаю попытки вспом­
нить, что это —- "глаза". Ухватываюсь за слово "открыть”. Как открыть
то, что итак открыто?
Я очень стараюсь сделать то, что от меня хотят. Как маленький
ребенок, который выбирает зеленое кольцо от пирамидки, тянется к
108

нему, сжимает в кулаке. Ему говорят "Дай мне колечко!" или предла­
гают надеть на пластмассовую палку, но младенца клинит, он очень
потрудился, и теперь со всей силы бьет кольцом об пол. Процессы во
мне растягиваются. Наконец, я открываю глаза: я — маленькая, очень
маленькая, величиной с ухо.
Передо мной коричневые яблоки, они отдаляются. Я фиксирую:
на меня смотрят глаза, бурая радужная оболочка, красные белки.
Слева — металлический шелест. Там хлюпает большая фольга. Фун­
кции звукоизвлечения еще не проснулись. Меня спрашивают — я от­
вечаю, задают опять этот же вопрос, снова его повторяют— я повто­
ряю ответ, но меня бьют по щекам и повторяют, повторяют навязчи­
вый вопрос.
Профессор вливает в меня кактусовую водку, завязывает в ногах и
на груди плед, на подобии кулька, взваливает на спину. Из меня начи­
нает бить фонтан. Профессор выжидает, и когда фонтанирование
заканчивается, кладет меня на землю и втаскивает головой вперед
на гору, на полянку, где мы оставили машину. Он поит меня водкой,
растирает ноги, спину и плечи. Приносит ветки и устраивает вроде
гнездовья. Переносит меня туда, заваливает сверху листьями, потом
лапником.
Я ощущаю себя ушной раковиной величиной с младенца. Веки
закрыты, но глаза щупают очертания крон деревьев. Кроны образуют
неровный круг. Я думаю о том, как я беспомощна по сравнению с
деревьям, которые знают корнями и порами и ночью стоят на том же
месте, что и днем. Профессор крутит палочкой в стакане. Я пью. Я
становлюсь очень большим ухом, может быть даже больше леса.
Каждое растение дышит в меня, и я откликаюсь на его зов дыханием.

23
Глупая женщина! Если бы она не лезла со своей чрезмерной ус­
лужливостью. Мы едва не покинули этот свет из-за ее суеты. Она не
видит очевидного. Ей внушило, я понимаю, коммунистическое про­
шлое, впитавщее христианскую мораль: отдать себя всю без остатка
служению. Я редко захожу. В оскверненных римских постройках, со­
единенных гигантскими арками, в стиле Дали, запах разлагающегося
белка, кишат мошки, фанера не пропускает на лестницу свет, зеленая
брежневская краска заросла черным грибом, сгинули пионеры, уби­
равщие трижды в год территорию.
У нее был день энтузиазма и подъема сил. Мы вышли из дома, и
направились через жидкий садик. Двое мужчин в форме поинтересо­
вались, не видели ли мы молодого человека с темными волосами. В
коричневой куртке. Мы не видели, и они пошли к Неве, пересекая
109

садик по диагонали. Не успели мы продолжить прерванный разговор,
как заметили стремительно идущего парня, темноволосого, с азарт­
ными глазами, одетого в кожу, обутого в спортивные тапки разного
размера и фасона. “Вот он! — закричала моя бабка,— вот он этот
парень! Молодой человек! О Вас только что спрашивали! Только что
генерал и капитан искали! Здесь, здесь молодой человек!" — она раз­
горячилась, засуетилась, глупо улыбаясь, замахала руками, призы­
вая скрывщихся за сиренью мужчин. Парень остановился. “Что ж
бывает и у таких", — снисходительно сказала мне бабушка, имея в
виду обувь. Пока она кричала генералу, мой живот инстинктивно сжал­
ся. Тело ощутило верную угрозу. На вдохе размер угрозы стал ужаса­
ющ. Я бросилась на землю одновременно с выстрелом.
Конец этой жизни? Внимание тела достигает предельной концент­
рации и зондирует будущее, где-то в пространстве лба и кожи. Воз­
можность временной дистанции еще есть, но вероятность предела
тоже есть. Твердость. Не допустить мысли. Задержать дыхание. Стать
незаметной для вибраций планет
Бабка стоит, выставив ногу. Маска доброжелательности зависла
над летним платьем, белым в черный горох. Ей не грозит. Весь этот
дедик разыгран не для нее.
Мы садимся на автобус. Молча едем подальше, куда-то в Веселый
поселок Удар о встречный долгобойщик “Совавтотранса", который с
большой амплитудой выставился на повороте, сбросил наш экарус с
резиновой гармошечной талией с проезжей части. Стекла крякнули
на асфальте.
Бабушка сжимает губы. “Сегодня надо сидеть дома. Поехали ко
мне. — неуверенно говорю я, — сейчас никого нет Я покажу тебе мой
фильм” “В другой раз"— тихо, как больному детяте отвечает бабуш­
ка. “Но у тебя сегодня нет дел. Ты видишь, какой сегодня день" — мне
хочется уютно посидеть в кресле, с чайком, рискнуть показать бабке
фильм. “Что за фильм?" —вежливо выдавливает она. “Я сняла. Лю­
бовный фильм Никто еще не видел. Может, ты посмотришь" Бабуш­
ка идет, но молчит.
Мы заходим с Литейного в Ахматовский садик, выходим в боль­
шой двор. Под нашими окнами дети играют в футбол большим ста­
рым красным сандалем. Сандаль этот мне что-то напоминает. Мы
входим в общий коридор Из-под нашей двери истекает дым. “Боже, у
тебя горит!"— бабушка напряглась. Дверь не поддается. Бывает, со­
скакивает собачка, и вылезает второй замочный штырь. Бабушкина
пилка для ногтей не помогает, складные ножницы коротки, штопор не
влезает, ключ от ее квартиры гнется. Из коридорного хлама вытаски­
ваю за железную ногу велосипедное сидение, вращаю в щели, раз­
драконивая гнилую древесину Сосед выходит в туалет, и с ломошью
110

ножа открывает замок.
"Мы не горим. Кто-то, наверное зашел в гости”—понимаю я, вдох­
нув тягучий дым. Бабушка бежит в комнату открывать окна. Из кухни
доносится пуканье Гинзбура. Фьюдж сидит в кресле, мотает головой
и смотрит чуть отогнув занавеску, на улицу. "Привет, — говорит он, не
оборачиваясь,— тсс, смотри, малый не промах. Минут двадцать пол­
зет". По тонкой газовой трубе, образующей арку-перемычку между
домами, к нашему окну лезет мужик средних лет, в брезентовой курт­
ке. "Вор". — авторитетно заявляет Фьюдж. — "Хорошо в Питере! По­
мылся под горячей водой. Никаких тебе счетчиков. Гречи наварил.
Чаю попил. Пыхнул. Еще и бесплатное кино. Это тебе — марочки". —
протягивает солдатский треугольник.
"Простите, я не помню ваше имя-отчество", — всматриваясь во
Фью, спрашивает бабушка. "Да я и сам не помню" "Это — Фьючел, он
прилетел из Марокко. Мы снимали с ним фильм", — объясняю я. “Ну
я пойду. Не буду мешать’.— Бабушка комплексует й захлопывает
дверь, сжатая, честная, строгая, трудолюбивая и самоотверженная.
Фью показывает темный твердый шарик, радуется ему как малое дитя:
"Ну что попробуем?"
Передо мной сидит Марс. Он держит меч. И смотрит в глаза. Это
был только вызов — приходит мне в голову. А сейчас... Я не успеваю
собраться. Удар слишком силен. Затылок тяжелеет, свет слепит мозг,
и я несусь в бесконечном полете.

111

МАРУСЯ КЛИМОВА
ИЗ ЦИКЛА

"МОРСКИЕ РАССКАЗЫ"

От

АВТОРА

В детстве я слышала множество рассказов от огпца, от
брата, которые были моряками, от их друзей и знакомых. В
этих рассказах не было ничего романтического, ничего хотя
бы отдаленно напоминающего Жене, Конрада, Лотреамона,
не говоря уже о Житкове или Конецком...
Речи моряков и восприятие мира были жесткими и даже
жестокими, как само море, точнее было бы сказать, как сама
Природа и Человеческая Жизнь, олицетворением которой так
часто является море. Вот из этого внутреннего противо­
речия между моей тайной романтической любовью к морю и
внешним обликом и речью близких мне людей, которые, веро­
ятно, сами себя довольно плохо осознавали и были подавле­
ны навязанными извне цитатами и клише, и родились эти
рассказы.
В них нет ничего обидного для моряков, это никоим обра­
зом не сатира, просто я старалась сохранить стихию сво­
бодной человеческой речи, максимально свободной и далекой
от обыденного сознания рядового обывателя, ибо источник
этой свободы таится в так и оставшейся недоступной для
меня дали моря, в которой теряются корабли моего дет­
ства, когда я стояла на причале, провожая в море своего отца
или брата.

112

МАРТЫШКА
Когда я плавал на “Красножопске", дневальной у нас была Танька
Суслова, ее все звали “Мартышкой". Она была очень похожа на мар­
тышку, вылитая — рожа плоская, нос задран так, что одни ноздри
видны, и рот от уха до уха. Но она давала просто всем, никому отказа
не было и поэтому ее все даже по-своему любили, радовались, что у
нас такая дневальная. Конечно, надо сказать, что дневальная она
была никудышняя — у нее везде была такая грязь жуткая, столы она
не убирала, пол не мыла, за нее это делал вахтенный матрос, капи­
тан ему приказывал, потому что воображал, что Мартышка спит только
с ним, а вахтенному это не так уж нравилось, но, с другой стороны в
этом были и свои положительные стороны, потому что вахтенный был
такой же мужик, как и все остальные и свою порцию получал тоже.
Мне эта Мартышка была, конечно, не нужна, я вообще боялся,
что она может меня наградить чем-то вроде сифака, да и не очень
было приятно видеть, как в кают-компании сидит человек пять мужи­
ков и среди них в табачном дыму пьяная Мартышка хихикает, а зубы
у нее изо рта торчат в разные стороны — это в довершение картины.
К тому же, я не хотел, чтобы меня потом списали, обвинив в том, что
у меня низкий моральный облик, у нас же такие подонки вокруг, про­
сто ужас, так и глядят, как бы тебя сожрать.
Помню, однажды пришли мы в родной порт, на разгрузке людей не
хватает, а я в кают-компании наблюдаю все ту же картину — Мартыш­
ка и человек шесть из команды, и’они там смотрят такую ужасную
порнуху по видику, как пять мужиков и среди них негр одну девку пердолят, и так показано, как член изнутри во влагалище входит и выхо­
дит. Не знаю, как они это сняли, но картина впечатляющая, я даже
сам загляделся на этот процесс. А тут в каюту заходит тальманщица,
и стала мне чего-то там говорить, а этим деятелям хоть бы хны —
ржут, как кони. Мне просто неудобно стало, смотрю на Мартышку — а
ей это абсолютно по хую.
Сперва, еще до “Красножопска” я про эту Мартышку не знал, и,
услышав однажды, как пьяный чудачок рассказывает: "Я Мартышке
трусы на голову натяну и оприходую ее, и мне все равно..." — даже
подумал, что он говорит про настоящую обезьяну, ведь они тогда из
Африки пришли, но потом, когда сам с ней столкнулся, то все понял.
И, что самое удивительное, один раз эта Мартышка вышла в рейс
беременная, буквально на сносях. Я не знаю, кто ее выпускал в рейс,
обычно баб в таком состоянии в рейс не пускают, она, похоже, долж­
на была родить со дня на день, а она вместо этого вышла в рейс. И
главное — ничего в ее поведении не изменилось — она так же напи­
валась и сношалась со всеми желающими. Ей ничуть не мешало ее
113

положение, а матросам тоже было все равно, кого иметь, их-то уж
меньше всего заботила судьба ее ожидаемого чада. Полы она уже
вообще перестала мыть, днем валялась у себя в каюте, а вечером
пила с командой. Похоже, что ее работа в этом и заключалась —
обслуживать команду именно в этом плане. Ну и конечно, однажды
утром, когда мы были в открытом море, она не смогла встать и почув­
ствовала сильные боли в низу живота. Доктор осмотрел ее и сказал,
что у нее начинаются роды. Нам ничего не оставалось делать, как
послать запрос в ближайщий порт и отправить ее туда. Не устраивать
же на судне филиал родильного дома. Хорошо хоть она не успела
разродиться и мне вместе сдокторишкой не пришлось изображать из
себя акушера и санитарку и утирать ей пот со лба, а потом возиться с
ее ублюдком. Думаю, что она все же родила, но в более подходящих
для этого процесса условиях. А государство должно было платить за
безответственное поведение Мартышки и тех, кто выпустил ее в рейс,
в валюте. С тех пор я про Мартышку ничего не слышал.

ЧУДАЧОК
Этот случилось, когда я плавал четвертым. Мы шли тогда в Атлан­
тику, рейс долгий и нудный. И у нас в команде один чудачок, матро­
сик, стал вести себя как-то странно. Он ходил и все сам с собой раз­
говаривал, причем он был трезвый, никто, чтобы он пил, не видел.
Ходил он по судну, ходил и себя по башке ключами постукивал, это,
кажется, были ключи от его личной квартиры. Мы стали к нему при­
сматриваться и видим — дело тухлое, что-то с ним не то. Кроме того,
он и по ночам так же гулял, никто не видел, чтобы он спал. Он все
свои обязанности забросил, только ходил и что-то бормотал. Я по­
просил докторишку, чтобы тот за ним понаблюдал, тот к нему при­
смотрелся и говорит: "Кажется, у него психическое расстройство. Его
нужно срочно отправлять на берег. А пока постарайтесь его отловить
и запереть в каюте, чтобы он чего не наделал"
Никто особенно не хотел с ним связываться, ну там, скручивать
его или еще там что, он же и так был здоровый, а сумасшедщие, гово­
рят, вообще обладают дикой силой, он запросто мог кого-нибудь за­
душить. Ну я подготовил одну каюту, задраил там иллюминатор на­
глухо, чтобы он не смог его открыть, все опасные предметы оттуда
убрал и решил его в эту каюту зазвать. Плохо еще было то, что он не
сразу на голос реагировал. Зовешь его: “Коля! Коля!" — никакой реак­
ции. Так раз десять надо было его позвать, чтобы он услышал, при­
чем кричать громко я боялся, чтобы его не возбуждать, он и так вздра­
114

гивал от каждого шороха, а вот моего голоса, когда я его звал, не
слышал. Странный чудачок.
Вообще, у моряков часто крыша едет, уж очень работа тяжелая.
За границей, например, вообще считают, что, если ты проплавал пят­
надцать лет, тоты психически ненормален и тебя нужно лечить. Этотто чудачок плавал всего только восемь лет, но видно, для него и это
оказалось не по силам. Ну все же мне удалось заманить его в ту
каюту, уж не помню, под каким предлогом, но он туда зашел. А как
только он там оказался, я сам вышел, а дверь за собой закрыл, и у
двери поставил матросика, чтобы тот его охранял. Не помню почему,
но дверь у той каюты не запиралась, ключа, что ли, не было или
замок был сломан, но только морячок должен был там стоять и ни на
секунду не отлучаться. И я пошел стоять ходовую вахту. Отстоял, и
перед тем, как лечь спать, надо, думаю, проведать моего психа. При­
хожу и вижу такую картину —дверь в каюту нараспашку, никого ни в
каюте, ни у каюты не наблюдается. Я сперва испугался и думаю: "А
вдруг он моего матросика задушил, а труп под койку запихал?” Но тут
вижу, идет мой матросик, довольный такой. Увидел меня и открытую
дверь каюты и расстроился. А я ему говорю: “Где же вы это, товарищ
вахтенный, прохлаждаетесь и почему оставили доверенный вам
объект?* А он отвечает, что видел в замочную скважину, как тот при­
корнул на койке и думал, что он заснул и решил пойти чайку попить.
Ну а тот, видно, сразу же убежал, потому что матросик, по его сло­
вам, отсутствовал не дольше пятнадцати минут.
Я, конечно, отправился искать беглеца. Там смотрю —там — ниг­
де нет, поднялся на палубу, — смотрю, а он гуляет по надстройке. Я
ему: “Коля! Коля! Иди сюда!" А он стоит в свете луны, волосы взъеро­
шены, руку поднял, что-то крикнул и сиганул за борт в кильватерную
струю. Ну все! Я дал сигнал мастеру, пароход остановили. Мы осуще­
ствили разворот по методу капитана Тимченко, пока то да се, искали
его два часа, мастер ужасно матерился — ведь все на него, ему же
отвечать — но никого не нашли. Видно, он сразу на дно камнем по­
шел. Помню, мы долго составляли отчет об этом происшествии и ка­
питану как-то удалось отмазаться. Ну а тот, к счастью, был не женат,
так что даже пенсию вдове пароходству выплачивать не пришлось.

115

цинизм
Когда я еще учился в системе, у нас на курсе был нацмен один,
грузин, по фамилии Челидзе. Он учился неплохо, и поэтому часто
ходил в город, его всегда отпускали. А жил он в общаге, потому что он
был не ленинградец, а приехал из знойного города Тбилиси. Но в об­
щаге он ночевал не часто, потому что у него в городе была баба, с
которой он познакомился где-то, не то в магазине, не то в троллейбу­
се. Почти у всех нащих бойцов были бабы, к которым они ходили но­
чевать, в первую очередь это относилось, естественно, к иногород­
ним. Некоторые сразу искали себе баб с таким прицелом, чтобы по­
том получить прописку и работу в Ленинграде, и не возвращаться к
себе в глубинку.
И этот чудачок, Челидзе, тоже, наверное, на это рассчитывал, но
точно я не знаю. Только мне известно, Что он удовлетворял с этой
бабой свои самые насущные потребности. И эта баба была гораздо
старше его, у нее уже была дочка пионерского возраста, лет то ли
двенадцати то ли тринадцати. Он часто ходил к этой бабе, в основ­
ном, когда дочка была в школе, чаще всего по субботам, потому что в
субботу школа работает, а у Челидзе была увольнительная. Иногда
он оставался у нее на ночь, потому что у этой бабы была отдельная
квартира и он мог позволить себе спать с ней в одной комнате, а
дочка спала в другой и не знала, чем ее мама занимается с этим
волосатым дядей. Ну может, она отчасти и догадывалась, но ничего
не говорила, или ее это не так уж волновало, к тому же Челидзе иног­
да приносил ей конфетки или шоколадки. И все шло прекрасно до
одного из ряда вон выходящего случая. Однажды курсант Челидзе
явился на свидание с этой бабой в стельку пьяный. Перед этим он
был на свадьбе у одного бойца из нашей роты и там основательно
набрался. Он пришел к своей бабе, а та, естественно был очень рада.
Ну, они там соотвественно повалялись, а потом, после любовного акта
курсант Челидзе отправился в душ. Он вымылся и вышел оттуда в
халате, а под халатом он был голый. Сверху халат распахивался на
волосатой груди, а снизу торчали волосатые ноги. А в это время из
школы пришла дочка.
То ли их раньше отпустили, то ли там в школе заболела учителка
— неизвестно, только она пришла раньше обычного времени. И ее
мамаша тоже отправилась в душ, оставив свою дочку один на один с
этим жутким грузином. Но довольно скоро ей пришлось выскочить из
душа, потому что сквозь шум воды она услышала, как ее дочка зао­
рала, а курсант, в свою очередь, заорал на нее. Баба выскочила из
ванной полуголая, и дочка бросилась к ней и стала говорить, что этот
дядя показал ей свою штуку. Курсант Челидзе стал оправдываться и
116

говорить, что он всего-навсего показал палец, чтобы рассмешить
малышку, но мамаша была баба тертая и не поверила ни одному его
слову. Когда он увидел, что она хочет вызвать милицию, он схватил
кухонный нож и стал ей угрожать, но это еще больше ее раззадорило
и разозлило. Короче, он поспешно оделся и свалил оттуда. Но этим
дело не кончилось, потому что баба всерьез завелась и решила этого
так не оставлять. Вскоре к нам в училище пришла телега из ментов­
ки, где курсант Челидзе обвинялся в совершении развратных действий
в отношении несовершеннолетней. Курсанту Челидзе удалось угово­
рить эту бабу забрать заявление и не доводить дело до суда, скорее
всего, он заплатил ей бабки, но в училище сигнал уже Поступил и с
ним стали разбираться. Устроили общее собрание и наш начальник
выступил и сказал: "Курсант Челидзе утверждает, что он показал де­
вочке палец. А девочка утверждает, что курсант Челидзе показал ей
член".
Он учился уже на пятом курсе, но его все равно отчислили “за
цинизм". Так и не стал курсант Челидзе капитаном, и не суждено ему
было, значит, бороздить голубые просторы. Уехал обратно к себе В
Грузию, и там, наверное, вволю с девочками развлекается, и никто
ему не мешает.

КРАЙНИЙ ЦИНИЗМ
Со мной в системе учился еще один чудачок, наш питерский. Па­
паша его был какой-то шишкодав, и учился он не очень, но все равно
экзамены сдавал довольно хорошо, потому что преподаватели зна­
ли, что у него папаша не простой. И этот боец к четвертому курсу так
распустился, что даже занятия стал пропускать, а если и приходил,
то пьяный. Это всем надоело, но никто ему ничего не говорил — боя­
лись его папашу. Хотя отчасти преподавателям было и наплевать —
всем уже зараннее было ясно, что на судне он, скорее всего, будет
замполитом, а они обычно ничего не делают. У этого бойца было очень
много самых разных баб — он их менял раз в неделю, а бабы к нему
так и липли, потому что капуста у него была, и он их поил. Но тут
появилась у него какая-то тетя Утя, которая работала туалетчицей в
пивном баре “Очко", что на Грибанале. Этой тете Уте лет было хоро­
шо за сорок, и она была довольно страшная, но зато она всегда бес­
платно наливала ему пивка, когда он к ней заглядывал. А он уже до
того опустился, что ему это казалось самым важным, что он пива
может на халяву выпить. И еще, кажется, она давала ему деньги. То
ли его папаша к тому времени перестал снабжать его бабками, пото­
117

му что ему уже надоели фокусы сынка, то ли ему и тех бабок каза­
лось мало, только он все время ходил к этой тете Уте. И он вместо
занятий шел к открытию этого пивного бара и кирял там с этой тетей
Утей. Иногда он накачивался только пивом, иногда приносил с собой
шкалик, но это все уже кануло в историю и проверено быть не может.
А только один раз он пришел к этой тете Уте ужасно пьяный, про­
сто в хлам. Она ему еще и пива налила, а он, конечно, не отказался и
к тому же разбил пивную кружку. А потом ему захотелось в туалет. А
туалет был занят, там была только одна кабина, и она-то как раз и
оказалась занята, а писсуар не работал, он был закрыт сверху какойто фанерой. И он не стал мочиться там на пол, чтобы не прибавлять
работы своей тете Уте, а как приличный человек вышел на улицу и
стал искать укромное место. Атам место людное, Невский недалеко,
и он, хоть и был пьяный, нс понимал, что нельзя раскрыть клапан и
встать мочиться прямо на тротуаре. Поэтому он зашел в подворотню,
а там был жилой дом, такой типичный питерский двор-колодец. И он
встал в уголок и стал мочиться на стенку. При этом он, естественно,
не смотрел, куда льется его струя. Атам внизу оказалось оконце, за
которым находилось подвальное помещение. И в этом подвальном
помещении, оказывается, была квартира, где жило целое семейство.
И они как раз в этот момент сидели и ужинали у приоткрытого оконца,
не знаю уж, зачем им понадобилось это оконце открывать, потому
что оно было на уровне асфальта, и оттуда ничего, кроме пыли и
миазмов, проникнуть не могло Но может им там в этом подвале и это
казалось свежим воздухом. И вот оказалось, что боец мочится прямо
на их кухонную клеенку, на стол. Они сидели и ужинали, и там были
несовершеннолетние дети, и вдруг откуда-то сверху течет струя мочи,
а боец, который непосредственно является ее причиной, стоит, пока­
чиваясь, и даже этого не замечает. Они, конечно, заорали на него, он
посмотрел вниз, увидел все это, и вместо того, чтобы извиниться,
послал их матом и пошел со двора на улицу. А они тут же побежали
вызывать милицию. А он, когда вышел на улицу, из-за всей этой сума­
тохи забыл застегнуть клапан и так и вышел с болтающимся из шта­
нов концом. Там его и забрали в милицейский рафик.
А к нам в училище прислали сигнал, что курсант такой-то задер­
жан в пьяном виде, и описано все его поведение. У нас сделали со­
брание, осудили его и, несмотря на влиятельного папу, бойца отчис­
лили за "крайний цинизм” Так и наступил конец его карьере морепла­
вателя.

118

новый кок
Кок — человек очень важный на судне, потому что от него во мно­
гом зависит настроение команды. Если он приготовит какое-нибудь
дерьмо, то у людей весь день плохое настроение, а если накормит
команду хорошо, то все весь день веселые и бодрые. Поэтому я лич­
но очень внимательно относился к этому вопросу. Наш старый кок,
которого мы все уже давно знали и к которому привыкли, внезапно
решил попытать счастья в чужих краях, погнался, так сказать, за длин­
ным рублем, короче, пошел плавать “под флаг”. И вот остались мы
без кока, а нам скоро в рейс идти, и время уже поджимает, так что
особенно не повыбираешь. Наш старпом забегал, засуетился, ему в
кадрах предлагали каких-то там коков, но он все хотел найти получ­
ше, чтобы отличиться и чтобы его капитан похвалил. А время идет, и
до выхода в рейс остается все меньше дней. И буквально за день до
выхода в море, когда мы уже решили, что быть нам без кока, прибега­
ет старпом, очень возбужденный, и кричит: “Нашел, нашел! Прекрас­
ный кок, вы меня за него благодарить будете!" Капитан его похвалил,
но как-то формально, как будто ему наплевать и на кока, и на все
остальное, а я сразу подумал, что что-то тут не то, уж лучше бы мы в
кадры обратились, а то брать неизвестно кого — потом хлопот не
оберешься. Но я ничего на сказал, поскольку старпом его уж так рас­
хваливал. да мне и не хотелось человеку настроение портить — пусть
погордится. Привел он. кока — парня лет тридцати с небольшим, на
вид приличного. Он сказал, что раньше работал в каком-то гам рес­
торане, что готовить умеет все и делает это профессионально. Так
все вроде бы с виду было прекрасно и замечательно, но у меня поче­
му-то было нехорощее предчувствие, я совершенно не доверял этому
коку и в рейсе ожидал от него больщих неприятностей.

Ну так вот, вышли мы в рейс. Первые дни все было хорошо, утром
мы приходили в кают-компанию — а там уже столы накрыты и зсе так
красиво и аппетитно нарезано и подано, что только радуйся! Нс обед
он готовил нам разные экзотические блюда, такого я раньше даже и
не пробовал, й все действительно было вкусно. Все наши чудачки
нарадоваться не могли на такого кока и только и делали, что его хва­
лили, и старпому капитан уже не раз выносил благодарность. Такая
лафа продолжалась примерно неделю, а потом мы стали замечать,
что каш кок частенько навеселе, и выхлоп от него соответствующий.
У нас же на судне все как пауки в банке, один за другим сечет, и все
друг про друга знают каждую подробность, даже кто сколько раз в
гальюн сходил и кто в какое время онанизмом занимается. Ну и про
этого кока все тоже сразу заметили, что он, как мы в рейс вышли,
119

начал квасить потихоньку. То. что он с собой взял солидный запас
спирта, никого особо не взволновало — у нас все так делали, кроме
меня, конечно, потому что мне это не нужно, я и так неплохо живу. А
так все на судне выпивали, иначе никак нельзя, и многие из-за этого
всегда были в хорошем настроении и веселые. Как например наш
боцман — у него всегда в бутылочке из-под минералки был налит
спирт, разведенный водичкой, и он пил его из чашечки, а ножик был
замаскирован под пилочку, и он этой пилочкой так аккуратно напили­
вал себе кубики лука и им закусывал, и у него в каюте всегда был
такой выхлоп — зайдешь, и сразу выскочить на свежий воздух хочет­
ся, потому что, кроме всего прочего, лук способствует обильному га­
зообразованию в кишечнике. Ну а кок — не знаю, способствовала ли
выпивка подъему его творческой энергии, или просто он не мог обхо­
диться без спиртного, но во всяком случае у него начался классичес­
кий запой. Готовить он стал все хуже и хуже, к тому же часто опазды­
вал, и когда мы приходили на обед или там на завтрак, он, пошатыва­
ясь, еще продолжал возиться на кухне, а буфетчица накрывала на
стол и про себя тихо материлась. И вот однажды - а мы тогда шли в
Тихом Океане — на ужин нам подали только спитой чай и какие-то
черствые бутерброды с засохшим сыром. Все стали орать, и требо­
вать кока, а буфетчица вышла и с такой ухмылочкой сообщает, что он
валяется у себя в каюте и не может встать. Ну поорали и разошлись
— кто на вахту, кто кто в радиорубку, кто порнуху по видику смотреть,
а кто просто спать. Но эта ночь выдалась беспокойной и выспаться
нам не пришлось, потому что примерно часа в два ночи кок, как при­
видение вышел из своей каюты и пошел по коридору, он заходил в
каждую каюту, а далеко не все наши чудачки на ночь закрывались на
ключ, многие двери были открыты и он просто поворачивал ручку и
заходил. А в каюте он тихими шагами подходил к тумбочке и начинал
шарить там в надежде найти спиртное, и все, что находил, забирал
себе, включая и одеколон. Могу сказать сразу, что в основном ему
достался одеколон, так как спирт все хранили в потайных местах, что­
бы никто не нашел, потому что у нас много было таких чудачков, кото­
рые не прочь были выпить на халяву. И он с богатой добычей буты­
лок одеколона различных марок направился к себе в каюту и заперся
там, и до утра пировал в полном одиночестве. А наутро все, есте­
ственно, в предвкушении завтрака, спустились в кают-компанию, но
не нашли там ничего кроме пустых столов, засыпанных крошками.
Тут наши чудачки пришли в ярость и стали крыть кока матом, да к
тому же еще многие обнаружили пропажу одеколона, а кто-то видел,
как кок в тельнике и в трусах заходил в каюту старпома, и сперва об
этом прилюдно не сказал, потому что решил — мало ли что, может
они друг друга любят, но когда старпом сообщил, что у него пропал
дорогой французский одеколон, то ему тут же доложили, что видели,
120

как кок ночью открывал дверь его каюты. Сразу же отправились в
каюту кока, но он лежал на койке в бессознательном состоянии, а на
полу валялись склянки из-под одеколона, штук двадцать, и все пус­
тые, а на тумбочке возле кровати стоял наполовину опорожненный
флакон французского одеколона с пульверизатором. Я так понял, что
он его не выпил, потому что уж очень долго было прыскать себе в рот
этот одеколон, а может, он по вкусу оказался хуже, чем другие. Стар­
пом, конечно, забрал эти остатки, потому что это была его бутылка,
он страшно матерился, ведь одеколон стоил ему двадцать баксов.
Кока тут же решили протрезвить, обед-то кто-то должен готовить. Взя­
ли его за руки, за ноги, стащили с койки и прямо в одежде перенесли
в ванную, под холодный душ, потом дали ему нашатырного спирта,
докторишка сказал, что это самое лучщее средство, и он весь мок­
рый, вращая безумными глазами, пришел в себя. Дали ему крепкого
кофе, ну в общем, возились, как с вовиком. И через час он уже стоял
у себя в камбузе и что-то там шустрил, все у него кипело, пар валил
чуть ли не из ушей, он чувствовал свою вину и стремился ее загла­
дить. И когда мы пришли на обед, то снова почувствовали подъем
настроения — все столы были накрыты идеально, в тарелках налит
какой-то там борщ со сметанкой, и даже бумажные цветочки он в ва­
зочки напихал и посредине стола поставил. Только мы уселись за стол
и взяли ложки, как вдруг прибегает старпом и кричит: "Ребята, ребя-’
та, не ешьте это!" Все ничего не понимая уставились на него и сразу:
“В чем дело? Почему? Что случилось?" А старпом опять: “Не ешьте,
ни в коем случае! Я час назад видил, как его в камбузе возле котлов
чистило!" Я сперва не понял, а потом, когда увидел, как дневальная
выносит полведра его блевотины, которую предварительно в камбузе
на совок собирала, до меня дошло, что значит “чистило". Ну конечно,
аппетит у всех сразу пропал, все жутко разозлились, и кое-кто хотел
коку морду бить. По-моему, так морду бить нужно было старпому,
потому что это благодаря ему у нас появился такой замечательный
кок. Но на старпома наезжать боялись, и в основном все тянули на
кока. Ну особенно с ним церемониться не стали, связались по рации,
в ближайшем порту вручили ему билет на самолет и — прощай доро­
гой! А вместо него прибыл нормальный кок, который конечно, тоже
выпивал, но все же на одеколон никогда не переходил и у котлов ни
разу не блевал, во всяком случае такого за ним не замечали.

121

РАЗЛИЧНОЕ ПОНИМАНИЕ
СЛОВ И ПОСТУПКОВ
Удивляют меня некоторые наши чудачки — они претендуют на то,
что живут, просто так, как дети природы, так сказать, и все хотят весе­
литься и радоваться. Все им до феми, вроде бы, во всяком случае
они так изображают, такую можно сказать, детскую непосредствен­
ность. И вот если им скажешь, что, мол, вы то-то и то-то не сделали,
палубу не выдраили, гальюн не вымыли, на ходовую вахту опоздали
— они так ручкой машут, как будто муху занудную от себя отгоняют —
мол, не капайте нам на мозги. А когда им скажешь, что так не положе­
но, то они отвечают: "А на то, что положено, еще кой-что положено!"
— и весь разговор, завершается, так сказать, диким хихиканьем. И
вот, странная вещь — им не платят зарплату уже полгода, и они поче­
му-то начинают возмущаться, и апеллировать к законам и грозятся
подать в суд, то есть уже ощущают себя полноправными членами
общества, которых ущемили в их основных правах. И они начинают
ходить в разные инстанции и стучать там кулаком по столу, и даже
приходят ко мне и вопят: "Когда же нам отдадут то, что нам положе­
но’" А я им объясняю, что на что положено, и предлагаю им так же
веселиться и продолжать радоваться жизни и пребывать в своей ми­
лой детской непосредственности. А то неувязочка получается — с
одной стороны живут как дети, а с другой — качают права, как взрос­
лые. Никакой логики и последовательности в поступках!
Вот плавал я недавно с одним капитаном, по фамилии Захаров,
он был вообще-то ничего, не такой жуткий, как другие , с кем мне
приходилось иметь дело, но свои странности у него были. Тогда к нам
поступила работать новая буфетчица, молодая и симпатичная, звали
ее Светка. И капитан, естественно, стал домогаться ее склонности,
но она ни в какую не соглашалась. А он хотел склонить ее к сожи­
тельству, как это обычно принято на судах. Но она не хотела, или
просто цену себе набивала, что конечно, более вероятно. И он решил
ее явно не принуждать, а осуществить на нее, так сказать, технику
мягкого давления. И он стал требовать, чтобы она ходила только в
коротких юбках, и запрещал ей носить брюки и длинные платья, и все
время, при ее появлении, говорил: “Ах, что за ножки! Какие прекрас­
ные ножки!” Он таким образом хотел ее возбудить и достичь того,
чтобы она сама прибежала к нему в постель. Но время шло, и ничего
не менялось, и он стал постепенно нервничать и подозревать ее в
связи то со старпомом, то с третьим, он сам не знал, с кем она может
спать, но он был уверен, что она обязательно с кем-то сожительству­
122

ет, ведь иначе просто не могло быть! Правда, никаких фактов, под­
тверждающих данную гипотез/ у него не было, но он просто чувство­
вал, что что-то тут не то! И вот по ночам он стал ходить в каюты, он
ходил и к старпому, и к третьему, и к радистам, и к боцману, и специ­
альным ключом открывал дверь и шарил по тумбочкам в поисках ре­
зиновых изделий, что могло послужить уликами и дать толчок для
дальнейщего расследования Некоторые просыпались и увидев ря­
дом с собой в темноте бесформенную фигуру пугались, но потом все
выяснилось и встало на свои места. Буфетчица, как оказалось, не
жила ни с одним из членов команды, у нее в каюте был спрятан рези­
новый член с моторчиком, который она периодически использовала,
и приводила в действие, и поэтому она была всегда в хорошем на­
строении и никто ей был не нужен.
А этот Захаров окончательно спятил и решил: если она ему не
дает, то пусть хотя бы даст кому-то другому, а он посмотрит И он както там договорился с боцманом и еще с одним палубным матросом, и
они однажды ночью пришли к ней в каюту, и совершили, так сказать,
групповое болтование, а капитан смотрел в щелку и радовался.

Как когда мы учились в системе, нам читал лекции один такой про­
фессор, вот он приходил и начинал нам рассказывать, а у нас на
занятиях только полгруппы, да и те спят, и он нам рассказывает про
групповое болтование, а один наш чудачок поднимает голову и гово­
рит: "За групповое больше дают", а профессор под конец лекции го­
ворит: “Вот в вашей группе интеллектуальный уровень гораздо выше,
чем во второй: там почему-то очень долго смеялись над словом “болт”".
Ну что ему на это ответишь? Мы просто по-разному понимаем слова,
вот и все.

123

ШЛМШЛД ЛВДУЛЛЛЕВ
другой

юг

Читая стихи в форме розы, и ты повернул голову (или я): лошадь,
камень, сай среди темных тенетных трав, тот же вид. Я листал этот
болонский сборник, подаренный мне год назад Себастьяном, — на
снимке он с девушкой в кафе "Сирокко", улыбаются, загорелые, и меж­
ду ними за столом священник нагнулся над рыбой и хлебом, тусклая
тонзура парирует лучистый воздух, вне судеб. Что-то мешало в нем
долго смотреть в его лицо, двойное самоубийство родителей, римский
люд, письма, до Ферганы столько-то километров, твои улицы в тенис­
той пыли, etc. Я ставлю чайник на газовую плиту, раннее утро на новом
месте, распахнутые двери обширных глинобитных комнат, ор кишлач­
ных женщин отскакивает сквозь земное тепло от низких дувалов, орды
ос над слоем сплюснутых угольев. Я покинул холостяцкую каморку и
перебрался сюда, в старый район, в купленный моей тетей большой
дом, куда она переселится с мужем и сыновьями спустя месяц. Пре­
жние хозяева оставили нам кое-что из мебели, ковер, захватанное крес­
ло, стулья и прочее и еще горстку чистой рванины в балконном углу. Я
остался один, чтобы написать заказанный мне сценарий. Сквозняк стру­
ит в помещение запах подметаемой земли, пока мокрой, и свет поло­
щется на стеклах, то есть, неужели ты ничего не почувствуешь, как у
Марио Луци, — поток Арно дарит нам ласку, в которую мы уже не ве­
рим, и дремлющие во тьме страхи возвращаются ко мне, ребенок про­
тив ярких волн и теней традиции: надо сказать по-другому как есть,
неправильно как есть и совладать с искушением затасканных мук.
Здесь, на окраине, я вижу за окном обломок стены, заступ, клочья бу­
маг, битый кирпич — они заставляют меня грезить, сильнее, сильнее,
пшеничные колосья плывут вниз по мутной реке, человек включает
вентилятор в гостинице южного городка, долина. Это можно снимать
хоть сейчас, что угодно и где угодно. Жаркий день с липкими стакана­
ми И жужжанием мух. Поворот камеры от неподвижности к солнцу —
из тысяч душевных колебаний и правдоподобий выбираешь один слу­
чай, именно этот. Мой первый фильм, документальный, о местном пей­
заже, просто я знал, как завершить его — холм, затем кто-то (при­
ятель? незнакомец?) стоит перед стеной, сложенной из красных плит,
в августовском огне, а справа медленно вращается под стрекот кино­
проектора зацветщее озеро в аувальской глуши, куда я часто езжу на

124

велосипеде через весь город. Над следующей лентой я работал иначе:
нашел трех мужчин (невзрачные лица отупевщих от презрения друг к
другу провинциалов), каждый с невыразимо плоской и флегматичной
внешностью и заставил их говорить среди примет убогой атмосферы с
предельной прямотой обо всем, сегодня, теперь, ты не задавал вопро­
сов. Один говорил шесть минут, другой двадцать семь, последний че­
тырнадцать, скука и поэтический идеализм, —герой рассказывал, что
его били старщие братья и уличные друзья в детстве, что по-настоя­
щему он радовался, когда надел майку в хипповых пятнах и вельвето­
вую куртку, короткую до талии, в то время как я вижу — серебристая
пуповина ползет по комнате, кошка точит когти о кресло без чехла, на
заднем плане бабочка блеснула, как шлифованная монета, и слышен
треск мечущихся за кадром сухих крылышек. Потом я мечтал поста­
вить фильм о писателях-самоубийцах, тексты и ландшафт, тексты и
ландшафт, вот и все, — начал с Павезе, собирал о нем материалы в
Турине, где, кстати, и познакомился с итальянцем испанского проис­
хождения, Себастьяном, который в то время, окончив Римский уни­
верситет, читал лекции по европейскому романтизму в католическом
лицее, но позже его перевели в Болонью. Моя поездка провалилась, и
я вернулся домой. Затея оказалась и впрямь безумной, хотя — что
может быт проще этой дурманящей тяжести в любом воздухе с любой
фигурой? Исток повторяющихся историй, переносишься в чужие гре­
зы: черноволосый бритт, гость в индийской семье; другой человек зре­
лых лет совершает путешествие из сохского кишлака в Каркассон, и
то, что проносится в его глазах, следует показать, не объясняя, —
сплошной массив меняющихся быстро селений, температуры, пусты­
ни, предметов, птиц, наречий и зданий, от золистой кожи голубоглазых
риштанцев1 до средневековых крепостей и Средиземноморья; некто
лежит головой на север, но лицо его повернуто к святыне, твой двой­
ник. Меня спрашивали, почему вы снимаете мрачные фильмы, — ско­
рее бесстрастные и мглистые, не сбивающая столку нейтральная дик­
ция, которая тоже киногенична, а что нравится вам, послушание и трус­
ливый классицизм ващих сородичей? Сразу, вслед за этим, я выделяю
обычную сцену: солнечная лава, бушующая с полудня между небом и
людскими стугмями, — небритые юноши пересекают лоснящуюся, как
ужиное тело, чекшуринскую дорогу и на ходу пьют из горлышка пиво,
весной, летом, они плетутся к безводному бассейну, чье дно запачка­
но слизистыми мазками раздавленных насекомых, — судя по потным,
глухим жестам и смачности искупленных прежде них реплик, они зани­
мают среднюю ступень в блатной иерархии: вовсе не пролог, но кусок
обыденных, встречающихся всюду химер. Старщий из них, усатый, как
трефовый валет, наглый и без прочных чувств, шагает, ухмыляясь, к
обитателям недр земли, к двухголовым червям и хищным жукам, к вони
и безмолвию и думает о целке из соседнего квартала, одетой в платье
128

с люрексом, шелковое тряпье с желтыми блестками разметано по ас­
фальту, машина мчится к небосклону, подальше от жертвы — такой же
кадр я видел в странном греческом фильме, и над ними, над продува­
емой террасой сквозь ветреную высь прокладывает русло большое
облако, но дверной створ и сучья лишь едва колеблются в сверкаю­
щую минуту, внизу Камера плавно панорамирует их, ибо, о чем “исто­
рия”: в иссякшем зное, по вечерам, я представляю ее с особой четкос­
тью — молодая, мраморно-жилистая рука в табачном сумраке свисает
с кровати, пока он лежит, открыв глаза, тот, кого ночью терзали вью­
щиеся кругом истома и декаданс; я блуждаю, незримый, в домах, где
за воскресным чаепитием поминают его. Что, умер? Какой ужас Из
дома в дом Застенчивые юноши, замкнутые и хрупкие, становятся к
сорока годам грубее и глубже, к пятидесяти кончают с собой. Он лю­
бил бродить после дождя в цыганском поселке, и ветер выбивал верб­
ные ветки из луж — отсюда съемочный аппарат начинает скользить по
веренице вкрадчивых и длинных фрагментов, но Себастьян увещева­
ет меня в письме: ты твердишь — никаких акцентов, никаких маккиавелистских штучек, ты сетуешь, что в твоем мире предпочитают либо в
дряхлой, выдохшейся форме выражать неустойчивые сущности, кото­
рые соответствуют новейшему инструментарию, либо флиртуют с тай­
ной, ну и что? Себастьян просыпается в постели с брюнеткой и в при­
брежной гостинице, и залитые зарей редкие рыбаки поют о сладост­
ном море (между тем я слушаю мазангское нытье худосочных нолишек2 у ворот), однако они продолжают охать и причитать, какой ужас,
умер, совсем еще мальчик, да нет, ему давно перевалило за сорок,
разве — солнце сзади и сад, тянущийся полукружьем. Такой задумчи­
вый, такой молчаливый, и никакого вреда, бросьте, по-вашему, само­
убийца лучше всех, и вообще он был романтическим дебилом. Тем
временем безымянный лежал в изнуряющем покое, дышал очень тихо,
будто не спал, а думал в темноте, теребя мизинцем капиллярный шов
алой курпачи3, — он помнил, что в окне улица вдавалась в глубь окра­
ин меж червленых плакатов и моста, похожего на серую самокрутку, он
донимал себя словами вместо цифр, чтобы уснуть под сводчатой ме­
белью: кремень, эстуарий, дамоклов меч, муссон, кампьелло, снег.
Наутро, в субботу, он гулял в пыльном парке, где встретил знакомую,
работавшую санитаркой в больнице, — она стояла, скрестив пальцы
на поясе плиссированной юбки, и кончики ее рыжих закинутых за спи­
ну волос тряслись между лопаток. Я дроблю на семнадцать монтаж­
ных отрывков этот эпизод, шестнадцать снятых общим планом и одна
длящаяся долю секунды деталь: он гляди на ее зеленые косые глаза
под мохнатыми сросшимися бровями, и ему чудится биение морских
волн здесь, в долине (закадровый голос не упускает случая повторить
— здесь, в долине) Звонок (чайные хлопья прилипли к стенке стыну­
щего стакана, и ты закрытыми глазами, как всегда, выслеживаешь кар­
126

тину во внутренней стороне век — лодка в устье реки против заходя­
щего солнца или ладонь, покрашенная хной), он поднимает трубку, за
телефонной будкой, наверно, льет дождь, северный город, и герой спра­
шивает себя, где мое место? или, буквы пестрят в черновике, — суще­
ствует ли край, где я вправе забыть о том, что никогда не случится?
Его раздражало все: от дряблых афиш старых кинотеатров до манеры
ходить пригородных жителей с золотыми зубами, но гости беседуют на
застекленном айване, траур и всходы, хотя кое-кто встает, перемеща­
ется в столовую, хлопает дверью, и занавеска вздрагивает, как кот.
Себастьян пишет: я перевел для тебя несколько страниц из "Диалогов
с Леуко” и "Дзибальдоне” — под вечер он спешит мимо аркад, мимо
палаццо дель Подеста в библиотеку Высшей технической школы с то­
миком Винченце Кардарелли в правой руке, в то время как я иду вдоль
Ватного завода и пустырей в Беш-Болу, где царит изумительная инер­
тность, словно деревья и дома, скамейки и собаки застыли не сами по
себе, но от ослепительного сезона в середине года. Кладбищенский
дувал около ветхих водокачек и запасных путей, глиняный храм, под­
нятый с земли на уровень женского роста. В окнах отражаются окна
других домов. Я пишу Себастьяну: все мои усилия уходят на то, чтобы
вырваться из здешних пут, а не открывать неведомые территории, как
я бы хотел, — мне легче понять Хочанга Алахияри, его хаос против
террора, или Омара Кавура, не желающих впредь обслуживать выдроченные до бытовых действий восточные императивы, мне легче
понять их, чем некоторых европейцев, ищущих иные тропы к оболган­
ным сегодня корням. Кто-то печется о стиле, естественном для режис­
серов пятидесятых годов, кто-то дает интервью, умирающий фильммейкер, последние слова "такие дела, старик”, и оба события перепле­
таются в тебе, теряя тогнас блеск прежних различий. Себастьян отве­
чает, я в шестьдесят первый раз прочитал стихотворение Целана о
румынских буйволах и до сих пор не понимаю, в чем его очарование.
Парковый сторож в расстегнутой до пупка потной рубашке месит нога­
ми кровельную глину, и низко летят горляшки, вспарывая ноготками
сыпучие угли под покрытой коричневой копотью кухонной балкой. Вверх
по бетонному каналу к ребристым холмам ползет пустая повозка. Чтото выпало из почтового ящика на песочный пол — приглашение (розо­
вая бумажка), посетите нас в день свадьбы, бледно-имбирный шрифт
на весь экран, и крупно сияет твое имя, июль, толпа танцует а пасмур­
ном зное. Флэш-бек, нет, не надо. Кем он был, кто он, легчик, нумиз­
мат, любовник, крестьянин? Ни в чем нельзя быть уверенным, обык­
новенная алчность действующих лиц и сюжетов, предпочитающих про­
топтанную канву к целому, а не просто струящийся свет, не замедлен­
ные пируэты повторяющихся событий. Однажды они собрались в за­
городном доме, школьные друзья, постаревщие, линялые и лысые, попрежнему петушились, античный жест, хохот, хлопали друг друга по
127

животам — Хабиб, лунатик, еще вчера с младшим братом зарезал ско­
тину в саду, и туша висела на тутовой ветке, как задушенный в постели
и завернутый в белый мешок престолонаследник. Гап4 был в разгаре.
Найди мне вдову или незамужнюю, клянчил Искендер, жена умерла,
сорок два года, сын и дочь, — мы тебе найдем, кричат хором за сто­
лом, но зачем ты бросил банду, ведь ты стучал в барабан в сто раз
лучше Митча Митчелла, — ну и как в Италии, докапывался Амбал и
буравил меня глазастым хмелем, выискивал родословную, что ли, бо­
жественно, братан, не врешь, именно так, бесподобно, теперь не страш­
но сдохнуть, и синие стрекозы тыкались о сгустки бараньей сукровицы
в колком клевере. Неужели мир меняют люди без мира, которых поче­
му-то не жалует забвение, спросил тебя Асиё, пьяный вдрызг, не ры­
пайся, сказал он Амбалу, пытавшемуся ввернуть слово, — с понтом
умный, да? Твои фильмы, о чем они, мы не врубаемся, лучше сними
нас, устроим ферганские оргии, и вдруг мы сжались, будто шофер пе­
реключил скорость в гоночной машине, — люстра звенит, слышишь,
завтра сообщат, сколько баллов, когда-нибудь так тряхнет, что мы очу­
тимся, заживо погребенные, в котловине, — бежевое сукно, спрятан­
ное в дубовом шкафу, фарфоровая посуда, фолиант “Придворной по­
эзии в Кокандском ханстве", дамский велосипед, мухи и титры, засоря­
ющие пленку, твоя последняя статья “Анна: Аккерман", твой шерстя­
ной пиджак в одночасье пойдут прахом, но покамест долинная земля
убаюкивает нас, и магнитофон мурлычет песню Прокол Харум о лон­
донском сувенире. После плова тот же Хабиб отвез меня в центр при­
тихщего города на мотоцикле, и снизу стремительного кадра вспыхи­
вает надпись — они мчались в солнцезащитных кепках сквозь дымку
толщиной в два пальца в неизвестный рай, хотя у праведников и пре­
ступников одинаково мало славы Божьей. Я проснулся, терпкий вет­
родуй прошипел в зашторенном зале, словно внутри, в моем сердце,
раскрылся сетчатый парашют. Перламутровая заря освещала типично
колониальный городок, виноградный лист, зацепившись за бельевую
веревку, раскачивался, как крошечный голый канатоходец. Ты пнул
бумажный ком, он покатился вдоль пурпурного плинтуса, и Стэнли
Метьюз (хроника) забивает Арсеналу победный гол, поздняя осень,
пятьдесят четвертый год, когда я родился в ноябрьской тьме. Прежде
чем коснуться вен, ты глядишь на отпечаток тела под собой — рельеф
твоей лежащей фигуры неуловимо ужался и стал заурядной вмятиной
в мохнатом одеяле наподобие полумесяца или лопнувщего нимба. Рука
немедля немеет, невод, из которого выкинули обратно в близкие волны
весь улов. Туман отступил. У него закружилась голова, потому что зер­
кало над раковиной, в которое он смотрелся на открытой четырехароч-,
ной веранде с резными ступеньками, дернулось от порыва ветра, млеч­
ный путь, густая цепь личных аналогий и недомолвок. За телеграфны­
ми проводами сомкнулись облака, чьи тени тронули беленые деревья и
128

налет сажи в щелях стен спальни, после чего появляется она, благоухая
дорогими духами, дороже твоей пишущей машинки и мусульманских
свадеб. Эти молодые женщины, по слухам, в силах спугнуть пустыню и
невозмутимых факиров, однако наяву они принадлежат низкорослым,
свирепым, откормленным жлобам, напоминающим фиксатых мясников
где-нибудь в Мешхеде Впрочем, они беседуют с другой девушкой (сани­
тарка? Невеста?) в больнице о скоплении соли в почках — о, как плохо,
соглашается она, ведь соль — это проклятие, думает он, такой-то пса­
лом Давида: я превращу ваши земли в солончаки. Ничего, кроме извеч­
ных угроз, ни шевельнуть пальцем, ни выпить воды, ни пустить в ход
улыбку — беда все равно настигнет нынешних язычников, поклоняю­
щихся тополиным богам, поющему дрозду, футболу, политическим но­
востям, — местный житель с голубым подносом на голове замер в кон­
це квартала, и его, ее велюровое платье хрустит, колыхаясь на летнем
ветру, — неизменная сельская статуэтка у края отполированной солн­
цем городской площади, у входа в уличный грот. Как-то раз он заступил­
ся за нее в парке — так что космос рухнул тут же в один резкий, налитый
кровью взгляд и кулак, и куда-то делся простор, деливщий с пестрой
публикой ничейный воздух до горизонта, до отдаленной снашивающей­
ся дороги с рейсовым автобусом и шофером в кожаной шляпе, перед
которым колдовали Венера в лобовом стекле и валлийская музыка по
радио. Спустя некоторое время камера, как затертый картон или стен­
ная запекшаяся перегородка, затмевает подвальную трещину, лицо,
искромсанное оконной решеткой, —“они" плывут в бескорыстном мозгу
вечером и днем, и, кажется, Ревнитель редко оспаривает твой взор. Но
безликие больные заняты едой, столовая — скрежет стульев, звон ло­
жек, смех, спор, чавканье, вздохи. Мускулистый повар шлепает на ку­
хонный стол мертвую курицу, берет нож, и брюнет, чей профиль посвер­
кивает даже издали, дергает указательный палец, предвкушая с наслаж­
дением еду; кто-то комкает салфетку, трет потную шею, лоб; кто-то пьет
молоко, кто-то ест жареную рыбу, и повар подзывает собаку (она выра­
стает из желчной духоты на дверном пороге) — “фию, фию, фию" —
кидает куриную голову и лапки, а врач между тем направляется к себе, в
кабинет белый халат то блеснет на освещенном коридорном участке,
то потухнет в темноте, с каждым разом уменьшаясь, покуда не стано­
вится маленьким, словно кубик сахара, который падает в дымящийся
чай, в стакан. Почему ваши друзья, спросила она, почему они всегда
вежливые и робкие? —- потому что не существует иной идеальной фор­
мы отчуждения, кроме... На шифере, на шпалерных досках лежали пе­
рья южных горлиц. Кстати, вскоре девушка улетела (канал, пустырь, без­
людье, и внезапно человек со стороны проник в твою жизнь, изменил
ее и пропал) — самолет, ревущий почти вне себя, выходит из фокуса, но
в тихом помещении цокает газовый счетчик, расплыематость в лилово­
бурой гамме, — некоторые естественней монтировать, чем описывать
129

словами. Мои друзья? Влажные огоньки в топкой памяти, с которыми я
проделал путь в Ахсыкет и все такое, по страницам тогдашней Ферганы,
игра темного и светлого, детали, доходящие до натурализма, и общее
ирреальное настроение. Затем сгущаются сумерки, как снег, совершен­
но нормальные сумерки, и финишной лентой натянут небосклон над
гладкой поверхностью красного гранита в сургучном июльском удушье.
У меня короткое читательское дыхание, пишет Себастьян, Ахсыкет раз­
рушен в начале 13 века, мужчин скорее всего вывезли в центральные
города Мавераннахра, а женщин и детей утолили в Сырдарье, и я не
выдерживаю длинную прозу, по новым данным город подвергся допол­
нительному разрушению монголами, посылаю последний номер “Альфабеты”, посвященный поэзии Дино Кампаны, расцвет 9-13 века, насе­
ление 35-40 тысяч. Там зияют мусорные колодцы, и в глаза бросается
мелкая чешуя древних блюд, вверх и вниз, где возвышалась цитадель и
стоял арк, — сейчас гниют поля и валяются подпорченные дождем и
зноем куски керамических чашек, по четырем углам черным ангобом
нанесены поблекщие знаки. В сторонке тебя манит коленчатый шурф,
твоя рука натыкается на горло громадного хума и ломкую драгоценность:
чирок'-’. Чересчур четкие, гигантские, атавистические вьюнки опутали
отечную, потрескавшуюся почву. Пыльный ветер шуршит на вершине
раскаленного холма, как истлевшая книга каменного века. За правым
виском вибрируют дальние кишлаки, и откуда-то доносится собачий
лай, который усиливается до опасной близости, — вот-вот из-за оврага
на вас кинется животное, но вместо него выскакивают дети, устремля­
ются к холму, к настоящему каньону, в чьем сердце протекает ручей,
заросщий водорослями. Немного иронии, и все потеряно. Что сказать,
он приезжал к тебе дважды, Себастьян, и никаких впечатлений, кроме
сохранивщегося на пленке базарского улья: среди торговых борозд и
клокочущей массы голов угадываются крашеные веревки, цветная уп­
ряжь, пирамиды плотно расшитых тюбетеек, деревянные люльки с на­
бором постельных принадлежностей — в людской лавине, поглотившей,
словно левиафан, обезумевшую камеру, в наслоении крупных и спелых
товаров, истаивающих быстро ранним вечером, когда карбидная луна
восходит против закатных облаков над смутным строем шелестящих
шелковиц. И вновь он пишет, крошево бесцветных слов, преображен­
ных в мягкий и мутный эфир: в то утро в окрестностях Маргелана мне
пригрезилась одна женщина, которую я любил, она умерла при родах,
— нужно иметь львиное сердце, чтобы излучать спокойствие, усталую
учтивость впавщих в отчаяние, сдавщихся, неискушенных в зыбких слож­
ностях бездействующих эгоистов, и любая добрая мораль (завидую тем,
для кого не составляет труда пребывать в ней) укрепляет мой песси­
мизм, и ты читаешь его письмо, время от времени поднимая голову и
наблюдая, как желтеют набухщие концы фитильных кустов. Иногда я
тоже встречаю старых знакомых в толпе, что и говорить, в очах тыщу
130

лет назад искрились воскресные дни и девушки с портретами Бич Бойз
или Мангоджери на майках, и затрепанные лица теперь твердят белее
вшивых, полых тыквенных плодов, мана бу гузал улим6 Потом она спро­
сила (санитарка), в чем твое кредо. Я ответил что-то заумное насчет
того, что люблю этот стиль жизни, но сам не следую ему, понимаешь.
Она подмигнула и сказала, могло быть и хуже. Вог именно. “Продол­
женное настоящее", свет. Они взобрались на холм, за спиной сохло се­
ление, как плевок или импринтинг. Идущая под уклон дорога осталась
между археологических меток, в пепельной степи, но махаллинские пла­
кальщицы по-прежнему поминали его на айване7 . Женщины открыли
настежь окна в парадной комнате, чистая посуда покоилась на метал­
лической мойке. В спальне, из которой вынесли его тело, по ковру были
разбросаны туфельный шнур, джинсы с бечевочным гульфиком, сни­
мок Хендрикса, колючка-оберег, медные монеты, карта Италии, и ты
повернул голову, тот же вид, небо твоих вечных окраин.

В ДОЛИНЕ
Отец, брат, первый гость, еще брат, второй гость, они завтракали на
длинной веранде семикомнатного дома. Круглый куст дрожал в садовом
тупике между полевых глин, и пламя поздней весны особенно усилива­
лось на окраине, где он, третий сын, шел по старому кварталу, напевая
Brown sugar и заглядывая через открытые настежь входные двери на за­
пущенные дворики начала века: хауз, угол шершавого крыльца, дувальный ковш, собака. Слой запыленного воздуха шуршал под подошвой, слов­
но взывая к тюркской нежности его простого имени, Кимсан8, полоска тени
за городом. Наверху застыли серые огоньки шиферных борозд. Он задер­
жался перед крайним окном на последней улице. Там, за ставней, в бес­
хозной прохладе, в недрах большой комнаты мерцало в песочной полу­
мгле пианино. Донесся лай, сеттер, лай, это был греческий район, в кото­
ром с пятидесятых годов жили известные в городке близнецы, Леонид и
Костас, пока не переехали в Никосию. Странно, как сочетание музыкаль­
ного инструмента с воспоминанием о греках сложилось в магию повода,
в импульс к путешествиям; например, несколько дневных муравьев на
обеденном столе, увиденных мной вчера, и тут же блеснувщие в моем
мозгу абсурдные слова “морская могила” вплелись в какой-то счастли­
вый шифр, дающий доступ обжигающей свободе, — в общем, думал он,
я был у истоков мира и в то же время в столовой, где собрались гости с
бутылками пива и копченой рыбой, и все радовались собственным голо­
сам, энергии мужского шума, наделяющей блаженством самый ничтож­
ный эпизод. Вы предупреждали, аналогичное тянет аналогичное, но сей­
131

час он поднял глаза — все эти фокусы, сказал он солнцу, кому они нужны.
Потом началось опять, Сесто-Календе, Витербо, Фьезопе, Комо, Луино,
Солиго. Сульчис, Алессандрия, Кано, Кальяри, комбинации мест явля­
лись допотопной кожурой безличного счастья, рождающего реальные
подобия, и он шагнул мимо стрельчатых битых черепков и раковистых
камней к повороту около закрытой пекарни и канатного барьера (типично
ферганский сгиб сельской дороги — обязательное па вокруг обычного
дувала, обрывающегося полем, грудой мусора по краю клеверного учас­
тка или пустырем) к стенному пологу впереди, который обдал ему лицо
белизной берега. Наконец, думал первый брат, и мысленно прочесывал
над стаканом остывщего чая квадратный сад вглубь до гниющей урючины и обратно к столу и верандному ганчу, столько лет нудных разборок,
он крикнул ей, в твоем влагалище моя могильная яма, наконец, думал он,
ясность всюду и никаких обязательств, то есть ты сдался и своим безве­
рием царишь в легкой блеклости дней: бассейн, конь, бумажный змей,
духи нерожденных вонзают в спину спящего угольные копья. Она позво­
нила ему два дня назад, когда пел муэдзин, и сказала, что у нее был
выкидыш, — он сидел на камышовом стуле и в течение минуты чувство­
вал себя раздавленным некой дурной силой между мечетью и маткой.
Хозяин дома посмотрел на него, кроткий скользящий взгляд и чашка го­
рячего молока в руке, — они встретились вновь, отец и сын, спустя тыся­
челетия в одноэтажном родовом гнезде среди узких долинных рек в пят­
ничное утро. Да, заметил гость, водийда хам иклим чатак9. Спрессован­
ная под бетоном обильная пыль, меджнунтол и небо, через дуговидные
дворы и перекрестный мост на базар идут сутулые подростки, засунув
руки в карманы брюк, через одну и ту же убогую низину, одну и ту же
тусклую епитимью усталого мавераннахра, думает второй брат и огляды­
вается внутри себя на прошлое, в их возрасте, в шестнадцать, он листает
книгу Фрая “Наследие Ирана", и солнечный свет крадется с настенной
набойки на пол, на красный сундук, моим белуджам, бахтиярам, осети­
нам и курдам. В кухне на газовой плите сгущается в темно-желтую пену
гранатовый отвар. Я просыпаюсь, говорит он, завтракаю и снова ложусь
на кровать, с наслаждением закрываю глаза, словно оставляя снаружи
сухой простор летнего отпуска, сплю утром и ночью, днем и даже на зака­
те. Примите холодный душ, советует гость. Он отвечает вряд ли поможет.
Отвратительней всего — полезные дела, пишет он, второй брат, другу
детства, теперь атташе в Тунисе, как ты можешь ладить с людьми и дей­
ствовать каждую минуту, апатия, апатия, анонимность и апатия, в этом
состоянии, мне кажется, полно поэзии. Нет, судя по всему, он сходит с
ума, думает его друг, шагая мимо ворот Баб эль-джад ит, живет в дыре и
сходит с ума, погружаясь на дно пахнущей нефтью бурой долины, кото­
рую мне было чудовищно трудно покинуть, гипноз-удушье земли, цепи
человеческих отношений, всегда между тремя женщинами, реальной, во­
ображаемой, реальной, но в ответном письме он спрашивает — снима­
132

ешь ли ты фильмы? Я всегда слышу гул нашей беседы после кинотеатра
возле военной больницы в ранней юности о Трилогии Опу, мальчик, бен­
гальская чашка и поезд. По диагонали тунисской открытки, посланной
им, тянутся улья розовых глинобитных отелей вдоль курортных деревьев
(Франсуа Азиз, фотограф, Le grand sud, остров Джерба). Три дурака, го­
ворит отец и проводит ладонью по скатерти на закраине ветшающего
стола в каплях росы, три бездельника, равнодушные к жизни, к людям,
надо же, они росли в моем доме, никакой профессии, кроме идиотской
мизантропии и вечной возвышенной болтовни, младщий даже пытался в
марте наложить на себя руки, повеситься, какой стыд, —слава Богу, мать
не дожила до такого позора. Первый гость медленно поворачивается к
старику и переводит взгляд на стеклянную дверь, блещущую посреди уже
раскаленной террасы, в то время как средний сын произносит про себя:
кипарис. Жить в каморке и в любой час ощущать свободу, поселиться в
пустом бараке и быть впервые счастливым, но разве, думает он, мое сер­
дце не сжималось от жалости к ним — трясущийся перед едой кадык,
улыбка сквозь ужас усталости, незнакомый человек в купейном вагоне,
внезапно теряющий рассудок, но сохраняющий волю вести мягкий и не­
спешный разговор с попутчиком. Немного погодя он обращается к отцу—
но призрачный порядок... Не надо, прерывает старик и слышит собствен­
ное ворчание, спивающееся с воркованием коричневых горных птиц на
чердачной раме Скорее успокоиться, думает первый брат, глядя на об­
лака, на скатерть, на фаланги отцовских пальцев, на пруд, на извиваю­
щийся в небе аувальский холм, и вдруг испытывает радость, что в силах
еще насвистывать наркотически тихую музыку, например, Wild horses, —
мутные сапоги, чья кожа имитирует змеиную шкуру, алый шарф то ли
певца, то ли барабанщика в конце короткого концерта и джагтеровский
перстень. Время затаилось здесь Но также — в запахе зноя, в глашатае
свадеб с лицом доброго кретина, запомнивщего только имена брачую­
щихся и поутру летящего на велосипеде мимо урюковой рощи и морга, в
ежедневных словах бака ке, хоп, худо хаки, наша чекма10. Мне наплевать,
произносит вслух средний брат (неужели кто-то третий следит за ними в
будущем), где жить, —- ведь я везде веду себя одинаково, просыпаюсь,
пью крепкий красный чай или кофе пложусь спать, сочная, струящаяся в
сердце немощь, безразличие, освобождающее меня от поступков для виду,
ст послушания и страха. Но гость повторяет, холодный душ, принимайте
холодный душ, поможет непременно, тем более этим летом, обещающим
невыносимое пекло. Дорогой Юс, пишет он другу, сидя в кресле напротив
полированного трюмо, чей краешек отражает в зале родительского дома
ламповые украшения и люстру в форме факела, дорогой Юс, вот уже
месяц каждой ночью мне снится труп нащего соседа на кукурузном поле,
горбатого старьевщика, мне снится, что он лежит ничком под мохнатой и
колкой короной из бледных зерен, — картина, оставляющая на целый
день в моей голове ледяной осадок панической паузы, будто мне позарез
133

нужна явь: грохот машин, первый засос на девичьей щее, солоноватый
жар весенней смолы. Тот отвечает, я брожу по клиновидной тени порто­
вых построек вдоль Габесского залива и думаю о чем-нибудь безумном,
как в Фергане, когда мы мечтали пойти на “Обстоятельство” незабвенно­
го Ольми, и не было ничего важнее (в моем окне вдалеке арабы ведут
верблюдов по пляжу, скрывая или стирая тонкое море, и на ум приходит
почему- то Бедиль в подстрочном переводе твоего янгичекского приятеля,
— суфиев лучше давать прозой). Гость окунает ломоть лепешки в каймак
и спрашивает старщего брата, сидящего спиной к стеклянной двери, —
откуда ты знаешь эту мелодию? Что? В саду скулит овчарка за инжирны­
ми кустами, куда он сволок вчера домашний хлам, порыжевщие газеты,
рваные циновки, белесые внутренности сгнивщего дивана. В этот час в
детстве он ходил с Костасом на кладбищенскую поляну, где они среди
чертополохов стреляли из новых безголосых ружей, из платановых палок
в египетских горляшек (вещая птица в пшеничном оперенье, вмерзшая в
льдистое взгорье на исходе зимы, сложенные крылья, словно сжавщие
ее тельце в февральский вечер). А я, наблюдающий за ними в будущем,
читаю кимсановский дневник, изредка поднимая глаза на заоконный вид,
на противоположную сторону близкой улицы, вдоль которой возвышает­
ся череда бетонных столбов: существует ли другой юг, а не этот, лишен­
ный хотя бы слабых встрясок? белый средиземноморский городок, сон­
ный солнечный порт? Остается благодарить воздух за ниспосланные нам
скуку и столбняк, умеряющих личные претензии и причуды, быть безлич­
ным в задыхающейся долине. В пыльном квартале. Не делать ничего,
думает второй брат, самое трудное в расцвете лет, настоящий риск в на­
шей рутине, в бесформии. Бог мой, вздыхает старик, один из них вроде
бы всерьез метил в науку, и мы с женой надеялись, что он добьется мно­
гого — таблички для царских надписей, арийский простор, ахемениды,
Оке. Майский свет озаряет высокоствольное дерево, не трогая садовый
ров и холмы в затенении на заднем плане. К поперечной доске виноград­
ной шпалеры за балконом прибита боксерская груша среди шершавых
лоз, напоминающая черный полумесяц. Итак, искренность ведет к поте­
рянности, потерянность к одиночеству, одиночество к лени, покамест мер­
твый продавец тряпья на кукурузном поле не превратится в онирическое
воплощение моей никчемности, думает он, проснувшись как-то раз, от­
крывая и закрывая глаза, — письменный стол в кабинете, по ковру полза­
ет паук, комнатный цветгок двоится в полумраке наподобие рогатой му­
мии, шаги на пальцах от устья к истоку по диванной думке, по изголовью
дощатой кровати мимо атрофированных сёл и больщих керамических чаш
на тощих уличных дувалах. Чуть позже сын смотрит на отца. Приемник
трещит на подоконнике длинной веранды, но тем не менее слышны бор­
мотания участников радиобесед: плавающие в озере девушки, согласно
режиссерскому замыслу, похозе, символизируют рай? Если хотите... впро­
чем, вполне возможно, что речь идет о выживании или о забвении; прав­
134

да ли, что необходимо проделать сложнейщий путь по кругу, чтобы вер­
нуться к невинности, как советовал, кажется, Клейст? не знаю... В летней
кухне канарейка щелкает в клетке над умывальником, одноглазый самец,
— справа за потухшей порченой печью в затхлой нише, как матричные
фигурки, лежат бесцветные куски давних замазок. Ты читаешь дневник:
виды Италии, ясноокий миланец зимой любуется из окна сельской пано­
рамой заснеженной Ломбардии, в то время как этажом выше кто-то под­
нес гостиничное зеркало к губам черноволосой девушки и спустя секунду
прислонил его к стене — так что в нем сейчас отражаются потолочная
тень в углублении скрестивщихся стен и две горничные с медными закол­
ками, без шелеста прибирающие в январскую субботу мглистый и про­
хладный номер, из которого только что вынесли тело, — меня пробужда­
ют именно подобные сцены, пишет Кимсан, отнюдь не ослепительные,
отнюдь не в романском духе с магнолией и морем, сцены, помогающие
мне открыть дверь в лирическое беззаконие, где в худшем случае придет­
ся вдыхать флюиды всегда запаздывающей кульминации. Женщины, ду­
мает старщий брат, омут, однажды маска спадет, и всплывет ведьмин
стухщий лик, убежать в страну стран, Альберт-холл, но музыка и там гор­
чит, Англия, не моя Англия — голова, будто по виску стучат наперстком.
Первый удар ножом наносят женщине по языку. Она плакала мне вслед,
и слезы сзади сулили короткое завещание, клочок линованой бумаги на
дне пустой вазы, куда ни кинешь взор, думает он, — скоты, обременен­
ные любовью. Он ладонью провел от затылка до бровей две мгссажные
линии, будто очертил ореол, утишающий боль. Он глядел на бездетный
сад, затем опустил глаза на свои засаленные сандалии, и внутри него
(эльфичное сияние в мозжечке) опять ожили те детали предыдущей кар­
тины, что забылись первыми: перечная ветка, глиняная скамья, отблеск
осиного гнезда на занозистой нижней деревяшке трехногой тахты. В поло­
вине девятого утра мужчины сидели, вбирая уже полной грудью солнеч­
ную свежесть, которая, казалось, оттягивала, как положено идиллии, не­
кую летнюю драму Что с ними будет, когда я умру ворчит старик, угрю­
мые и наивные, превратятся в отбросы улиц. Средний сын закрыл на
четыре секунды глаза: над автобусной остановкой пролетает сокол. Он
открыл глаза, и второй гость, что молчал с рассвета более двух часов,
отодвинул к нему сахарницу, но молодой хозяин повернулся к отцу, слов­
но прекословил этому жесту, — все будет хорошо. В другом конце города
зыбкая над палевым предместьем велосипедная пара пересекла май­
дан, залитый солнцем, и потащила за собой весь юг. Все будет хорошо,
повторил он, силясь удержать старика в электризующей тени последнего
мая. Он был заранее расстроен безмолвной (как если б купился на тиши­
ну) и приторной обстановкой, своим отвратительным даром опережать
события, когда воображаешь мертвыми живых, кляня случайный пово­
рот головы или обыденную фразу над валким столом, вызвавщих наглое
и непоправимое видение, — ты целуешь родного человека в стылый и
135

желтый лоб в низком и подметенном зале среди плакальщиц в твердых и
лакированных калошах в июльский день. Или иное, думает он, тут ничего
не осталось, кроме существования, но какая связь с предками? — ника­
кой. Затем, после чая, он ляжет в спальне на кровать, отец, и для него
наши глаза как свершившаяся профанация. Ты просто кипел в юности,
пишет ему Юс, и мы жили с четырнадцати до восемнадцати лет в состоя­
нии непрерывных озарений. Твоя страсть к фильмам, к иранской исто­
рии, твой культ странных сдержанных слов, за которыми, ты верил, от­
крывались плодотворные иллюзии и свет. Мы идеализировали нашу мес­
тность, чтобы вырваться из нее. Что сохранилось? Отвращение к себе и
неприязнь к тому, что есть. Но Тякша, но Шура-сай, но комья двухокон­
ных лачуг между холмами, как сморщенные тюбетейки с потертыми узо­
рами миндальных орехов после обрезания, и дети, бегущие по вечерам
за хлопковозом в ничьих, разящих дымом октябрьских лучах в сумерках
года. На самом деле, пишет он, даже мне ты кажешься теперь тедхьюзовским персонажем, чья голова катится по рельсу с ненужным запасом зна­
ний. Пошли они все, думает средний сын, жить впроголодь, иногда наве­
щать отца, ни друзей, ни новых чар, ни работы, ни поездок с целью изме­
ниться или затеряться в толпе, зато замечаешь бесполезные подробнос­
ти, двое или трое типов в кожаных шляпах, топчущие мраморный прах
парковых фонтанов, лиловые окурки на обветренной доске и дымчатый
тонус, окутавщий речную мельницу позади шелковиц, перильных штыков
и теннисного корта, но обычно всем телом чувствуешь, что за увиденным
ничего нет, кроме силы, требующей признать, что за увиденным ничего
нет. Здесь, пишет Юс, навалом дождевальных установок, хотя в каждом
районе тунисцы поливают из кишки цементную дорожку, и без того мок­
рую, перед магазином или торговыми рядами. Завтра я пойду гулять в
парк Бельведер, потом — бродить по старым сефардским улицам. Груст­
но, что меня вечно сопровождают другие люди, чужие и скользкие, дела­
ющие мое время унизительно скудным и вертким. Вряд ли я когда-нибудь
пойму, каким образом попал сюда и почему ношусь до сих пор с этой
личиной, ухитряясь играть угодную многим роль, как чахлый Нарцисс,
падкий на земные блага, с темпераментом тягучего реестра или нечисто­
го на руку невзрачного коллекционера, невзирая на то, что меня раздра­
жают все, кто цепляется за жизнь и не сдается. Это письмо почтальон
занес на минувшей неделе, вечером. Ладони отца покоятся на скатерти,
выстиранной в среду ночью. В его черепе бесформенное существо обли­
вается кровью, ибо видит то, что видно, пока второй сын предвкушает
сны, но прежде чем лечь, он послушает музыку памяти Петра Дземского,
погибщего в автомобильной катастрофе, ударник, самые длинные воло­
сы в Польше. На кровельной перекладине кричат скворцы, скловно ки­
тайские лодочники. Первый брат вновь впивается глазами в сад, не зная,
что этот домашний пейзаж напоминаете действительности картину одно­
го художника, ныне забытого, от которого вся Европа стояла на ушах в
136

семидесятые годы. Глиняная скамья, деревья, осиное гнездо, как обрыв­
ки большой природы, оставщиеся за кадром в навязчивой истории о пер­
вородном грехе, — он наблюдает за ними и вместе с тем перебирает мыс­
ленно едкую осыпь, осклизлый осадок путаных впечатлений, пережитых
им в прошедщий месяц, дробит и дублирует свою мрачную негу, несколь­
ко семейных эпизодов, как бы затрудняя их восприятие, чтобы длить до
полудня кружение въедливых воспоминаний. Ему было приятно время от
времени бросать редкие мужские реплики в накаливающийся воздух, где,
к счастью, даже не угадывались эфемерные отзвуки восточных эвфемиз­
мов, тогда как среднему брату хотелось включить маг в дальнем помеще­
нии, в комнатном тепле среди надверных занавесок и атласных одеял на
сундуке, и послушать Немана, которому не дали скиснуть два века нор­
вид овской тоски, но воспитание велело сыну сидеть возле отца и вежли­
во вторить вялым голосам гостей. Самые легкие листья, зеленые и льди­
стые до кончиков, сбивчиво трепетали сквозь зной, словно обменивались
жестами, и щекотали на расстоянии своей пока что влажной аурой затыл­
ки жующих мужчин, а те озирались, как в кафе. Ты пишешь, пишет Юс (и
каждое письмо в километре от волн Средиземного моря — обол за остат­
ки обыденных чувств), что боготворишь бездействие, мстишь миру на­
стырных выгод прижимистым оцепенением, отыгрываешься в одиноче­
стве ленью и снотворным, хотя (без обид, ладно) ты... В глубине дома, в
душной столовой, на чьих клейких стенах бледнел отсвет окрестной пус­
тоты, десять или двадцать липучек свисали с ламповых проводов и наво­
дили на мысль о гирлянде утренних удавленников. На открытом воздухе
майской мутью питалась отцовская земля, поросшая сорняком и пепель­
ной крапивой. Намасленный солнцем урюковый плод сушился на доща­
тых плитах, скрещенных под кирпичным подмостком рядом с летней кух­
ней. В правой части сада поверх плотных чешуек чекшуринского дувала
время текло гуще и глуше, чем в других местах, — на центральной улице,
на чертовом колесе, на мазаре, в сайской воде, отведенной осенью в рых­
лое русло, на арчовом холме в мертвый час, на веранде, где неустанно
бубнило с пифийской спесью радио, и так далее. Долина уменьшилась
до обнесенного полукружьем саманной стеной дуговидного двора, двор
до темного дерева, дерево до перечного гороха, сверкающего каплей чер­
ной стали на скрюченной ветке, — в принципе мир на миг обрел оконча­
тельный образ в круглом зерне зреющего перца и, мелькнув в человечес­
ком зрении, вновь рассеялся в своих бессчетных обличиях. Удрать, уле­
теть отсюда, пишет Кимсан, и сдохнуть где-нибудь в тибуртинской боль­
нице или в пожухшем подвале уютного подворья между карминных стен
веристской эпохи. Я читаю его дневник и смотрю в окно: двадцатилетняя
падчерица моего дяди смахивает мусор полынным веником в кровянис­
тый безводный арык на площадке подле ворот, и над согнутой девушкой
волокна вчерашней пыли безвредно колышутся в солнечном блеске и
медленно вращаются почасовой стрелке; в начале маленькой махалли,
137

вдоль дороги, пиная шишковатый предмет, плетется пожилой оборвыш,
1 , поддерживающий годами священный огонь
местный агасфер и девона11
глинобитной чайханы около городского канала, что высох за давностью
лет, и под его глазами полыхают налитые пламенем слезные мешки; вос­
ток стоит слева, и поэтому широкий луч вдали, перечеркнув прямой, как
коридор, пейзаж, быстро утолщает бирюзовую поверхность плоских ма­
занок за поясом поля, и тени тутовников по арычному склону покрыты
плетением споровых трав; автобус, один и синий, скользит в том же рит­
ме, что и облако в его заднем стекле. Думаю, пишет Кимсан, эту уверен­
ность, эти мимолетные свидетельства рая мне посылает не ферганская
глушь, но смутный прообраз итальянских селений в ней, и вот более пят­
надцати лет я тщусь туда забрести, вернуть себе край, в котором таятся
клочья моих желаний жить, — изогнутые решетки, площадь перед глаза­
ми, соединяющая каменные в трепещущих буграх и золотистых щелях
береговые дома, пишет он, море за колокольней, крестьянки в черных
наголовьях, идущие мимо виноградной плантации на рынок или в цер­
ковь. Отец допивает горячее молоко, завтрак окончен, и с южных нагорий
на веранду через овал облезлых арок накатывает палящий полуденный
сплин. Мы поднимаем глаза: бетонные столбы на переднем плане заса­
сывают нас или сбивают столку в любую погоду покоем клавишных чле­
нений, будто зримое запуталось в превратностях времени, и пыльные
тенты одноэтажных зданий хлопают на знойном ветру над пустыми окна­
ми без белых штор.
Фергана, 1998.

1 Сох и Р и план — селение и городок в Ферганской области.
2 Таджикские цыганки.
3 Стеганое одеяло (уэб.).
4 Гап — вечеринка, разговор (уэб.).
5 Чирок — глиняный светильник (уэб.).
• Вот она, прекрасная смерть (уэб.).
7 Веранда (уэб.).
в Кто ты (уэб.)
8 даже в долине портится климат (уэб.)
10 поди сюда, ладно, ради бога, не кури анашу (уэб.).
11 юродивый (уэб.).

138

АЛЕКСАНДР ИЛМНЕН
дорога

в у.
Окончание. Начало в МЖ № 56.

Восхищение. Интерьер, пейзаж и две фигуры. С того раза все ви­
дится мне непристойное предложение. Диван, прихожая, оголенная
спина, пальцы на ней, у копчика. У самого конца спины. Перечитыва­
ние Достоевского. В гостях у Ларисы. В ее комнате во дворе на Не­
вском. Женщина, говорящая о себе так: у меня растут тестикулы, я
Распутин. Антон на диване, я на стуле, Елена на полу, в трансе. Сце­
на: я иду за печеньем, чаем, роль слуги, сцена из фильма Слуга с
Д.Богартом. Слова Вадима об Антоне. Что это за монстр был с Вами?
Он танцевал, изображая тибетских чудовищ, демонов страсти. При­
шла дочь Серафима, медсестра из гнезда кукушки. Поздний звонок
доктору, договорились встретиться в субботу, пойти к экстрасенсу.
После сеанса мы вышли во двор, где небо и деревья. Свежий воздух.
Восторг. Хотелось прыгать. Шли по Невскому к Гостиному двору. Ди­
кие волосы на ветру, светлые, крашеные. В прошлом она жена ма­
фии. Болезнь мнимая и настоящая. Шли трое по Невскому бай-найт.
Переход. Мастер перформансов. Девушка, вечно жена. Миф с голо­
сом и волосами. Непристойное предложение, делириум последних
дней. Ксения Блаженная, вчерашний день, церковь в честь иконы
Владимирской Божьей матери, та икона. В кафе Борей встретил Митю
словно миф. Выставка Ольги Калягиной, художницы. Митя написал
на листке свои новые стихи. Его красные брюки, легкое доказатель­
ство безумия, состояние, в котором он всегда. Красные штаны с дыр­
ками. Митин манифесте перманентном безумии. Девушка за стойкой
по имени Лена. Вышел из кафе после митиных признаний. Он персо­
наж. Мой бывщий. Школа новой тени продолжает быть. Персонаж,
гуляющий сам по себе. Мой герой.
Апокалипсис последних дней. Первые дни. Двор, выход из двор­
ницкой от Ларисы, после сеанса. На стульях, полу и кушетке. Буддис­
тский новый год, красная свеча. Праздник в доме дружбы, реализа­
ция мечты. Маниловская мечта, осуществленная в виде названия. Каза
дон Кихота тут же. На Фонтанке двадцать один. Вчера редкое солнце.
Свет в городе. Мимо театра. Моя слабость, мое падение, поток света.
Я не спал с м. Боже мой, какой Египет, тьма и мрак признания Алек­
139

сандрия на этих берегах. Скажу Оле, что Вы хотите спать со мной.
Чернота египетской ночи, город святого П., гранит метро. Невозмож­
ность ночи, маниловский мост, беседка. Его черные волосы, больная
голова, грация артиста, губы. Умершая любовница из поэзии. Понять
непристойность предложения, ночь, потом теплый свет. Лампадка у
старых икон. Какой книжный ужас, спать со мной в одной кровати?
Спать словно плыть. Что то сочинять. Поэзия.
***

Дно вчерашнего дня, лекция, прогулка Румянцевский скверик с
орлом. Французский профессор читает лекцию о прагматизме, аутиз­
ме, правах человека. Исследователи вдоль и поперек. Тотальное экс­
периментирование. Переводчик и лектор, смесь слов, путаница поня­
тий, последовательный перевод. Мои иллюзии, мои о Боже. Прогулка
после сортира университета по воздуху, над Невой, в огнях. Агорофория после лабиринтов университета. Александрийская колонна, столп,
кони над площадью. Проблема человека как птицы, большой, малень­
кой. Грудь, дыхание, крылья. Плавники, конечности, все в движении,
адаптация к земным, неземным условиям. Скафандр, мастерство
женских рук. Спускаемся в глубины, поднимаемся. Самый низ чело­
веческого, самый верх. Ничто не чуждое для человека, птицы, рыбы,
цветка, бабочки, камня. Орущий рот, поющий. Гибель, рождение в
крике, потом сон младенца. Отдых от забот. Возрождение из пепла,
после потопа и огня. А пока. После вокзала, лабиринта улиц, лиц,
спуск к экстрасенсу, постановка оперы Мастер и Маргарита. Теория и
практика борьбы за выживание. Биологический процесс, Африка, пыль
да туман, Азия, другие континенты и острова. Писатели гор. Восхож­
дение на пик. Ледники, Альпы, Гималаи. Лучше гор только горы. Вок­
зал, линии стальные, паутина проводов, слух и зрение, слова. Хабер­
мас. Пропасти земли, корабли, пророки. Стихотворение о больщих
морских птицах, которые следуют за кораблями в бурях. Страницы
Сибири, ежедневная жизнь, массовое сознание, сумерки, музыка, снег,
жестокость романса. Туалет в университете, неожиданно свежий воз­
дух потом, после слов и понятий. Нева вся белая как траур. Сибирь
целительства, Европа, ж. Мон кю, сказала бы Зази. Метро. Суевер­
ные приметы, Пушкин, снег, чувства души. Сеанс у Ларисы-целитель­
ницы.
Свиньи, собаки, игра в бисер. Glassperlenspiel. Страхи, сомнения,
орнамент на ткани. Точка безумия, совесть, тотальный эксперимент.
Красные маки художницы, её любовник, черный обелиск, Триумфаль­
ная арка, тени в раю, Drei kameraden, Zeitzu lebenzeitzu sterben, взгляд
из окна, Arc de triomphe, метро, театр с француженкой Мирей, Schatten
in paradis, der Schwarze Obelisk, Nacht in Lissabon, Im West nichts Neues.
140

Армия, соломинка спасения, кружка для подаяния, буддистский
идеал, пение, зал для лекций. Корабль. Ни танцую, ни пою. Ни тэ ни
пэ. Брежу, маршрут, рыхлый снег, небо, лед. Не б. а гуляю. Лебуркин с
девушкой у У. Спрашиваю: это Ева, твоя дочь? Ответ, не дочь, Ната­
ша. Обида в голосе. Пригласил Ларису читать стихи двадцать седь­
мого февраля. Щебет февральских птиц. Манифест безумия. Отказ
от ума, дар, снег. Москва церквей, колоколов, изобретение истории,
этики, антропологии. Манифест, вышитый руками, музей Севера в
бывшей церкви на Марата, баня, концертный зал, контр-реформация.
Волны, крепость заднего ума. Лестница барокко, витая в небо. Б. не
велит отказываться. Бастион, цитадель, Сент-Экзюпери на самолете,
море, гибель военного летчика. Снег, десятое февраля, новый стиль.
Башня ума, фильм Параджанова, океан сердца. Ветер, музыка, зак­
рытые глаза.

Апокалипсис дней, дно, университет французского профессора,
вечерний свет за окном, вечер словно откровение, прогулка. Картины
на Неве, компьютер голов, коллективный разум, провода, борьба с
произволом чувств. Поле битвы городской житель. Эмоции, аффекты
осаждают, настоящий Измаил. Продолжение крестьянина без паспорта
другими средствами, тетрадь Гойи, уголь, карандаш. Белый снег. За­
жигают огни как в кинопоэзии. Интерпретация цифр, птиц, фактов.
Автобус номер (?). Письмо от Хосе с предложением переводить рус­
скую поэзию, в т.ч. современную. Далай-лама. Апокалипсис состоя­
ний, человек в стихии, на пересечении стихий. Стихийные состояния.
Укрытия, убежища, жилища. Теория и практика защиты. Роман по
фильму. Первые и последние числа. Печати тайны. Снег кружится
над университетом. Второй день со дня смерти поэта, даты. Воскре­
шение на третий день. Переписывание заново, уроки чистого письма.
Тетради записей. Невский двор, у Ларисы-целительницы, под свода­
ми: буфет, рога лося, шкура. Доктор в кресле, рядом кот, Антон, Еле­
на, пироги, египетская девушка, дочь целительницы. Настоящий
фильм. Полуподвал имени северного Ветра. Лица, столы. Чай с п.
Человек по имени Арсен, другой молодой без имени. Столик в углу
как в русской чайной.
Внушение, аутосуггестия. Фильм-балет, старый театр, видеопоэ­
зия. Теория и практика нового романа. Нет границ бумаги, куда плыть?
Китайские переводы, танцы, опера о слезном даре. Серафима, дочь
целительницы, говорит о необходимости сменить имидж, купить гал­
стук, брюки, может быть, за пятнадцать тысяч, новый свитер. Научить­
ся смотреть по-новому, не прятать и не щурить глаза. Она взяла в
руки расческу и причесывала меня. Та девушка с крашеными волоса­
141

ми Ночь нежна тоже причесывала меня. Коты, углы, диваны. Закоул­
ки человека, двором до двери целительницы.
Ветер, половое влечение, аппетит. Мой ученик, недоразумение, как
можно спать со мной, как можно пить, читать? Аполлинер, сортир
университета, коридор, монгольская кафедра, изображение золотых
Б. Служение муз, суета, опять воспоминание об арке, погибшем сол­
дате. Его имя. Где вокзал?
Язык, который крутится: кинолента. Буддистский колокольчик, что­
бы отгонять дурные мысли. Стальные рельсы уносят вдаль, прибли­
жают Воздушные пути. Боязнь боя, болезнь. Цыгане, Арзамас. Меж­
ду двух снегов. Непристойное предложение. Вадим. Его сон, волосы,
стена плеча.
* **

Священная болезнь, мученики, день святого В. Все влюбленные.
Отрицание, сомнение. Дух, богатство, раздаривание бедным. Пиджак
(фрак, сюртук, смокинг), подаренный мне Серафимой. Вечер в ка­
морке под сводами у целительницы. Бордосская тетрадь художника.
Здесь родина, одежда, путешествие по городу. Мнимые ученицы, мое
падение на самое дно. Самое, завиток, вычурность, очевидное при­
украшение, для понта. Просто дно. Как будто есть самое. Как будто
нет. Спуск в скафандре. Кроме черного фрака, белые носки. Фрак как
точка опоры в тотальном эксперименте. Аутизм, консенсус, и. И илй
или. Вопрос. Прагматизм романтиков, их сценарий. И не танцую, и не
пою, а что? Спускаюсь в скафандре, поднимаюсь. Лицо в иллюмина­
торе. Вода, воздух, в стихиях спуск и подъем. Как в армии. Под зем­
лю, под воду, в огонь. Романтизм гор. Синее, нежное. Где начало, где
конец? Теоретическая риторика. Практика с Фаустом, малиновой книж­
кой. Цветущее дерево. Долг перед Альпами, эдельвейсами, железны­
ми дорогами, полями Франции, перелетом по воздуху как по волнам,
ковёр-самолет. Там где был дух в бутылке цветок. Афористичность
бутылок грустна. Они как птицы-метафоры. Воображение бутылки
пустой из романса. Моя бутылка выброшена на помойку. Купленная в
аэропорту, выпитая, выброшена. Воскрешенная в третий день по п. А
цветок? Мистический цветок духа.
Аутотренинг, аутизм, аура. Случай и верность, точность. Сны. Умал­
чивание о главном, стремление к этой башне молчания. Исихазм. А
пока не получается, пишется кустом. Горящее, говорящее. Воздух,
падение для тренировок, полет. Ныряние в струи. В воздушных пото­
ках. Создание тканей из шелка, из воздуха, воды. Девушки и пение..
Ловкость их пальцев, ступней ног. Игра в бисер. Анимизм, тотемы,
третье лицо как в индейской грамматике. Гнездо кукушки. Путь в Удель­
ную, версия письма, дорога. Где тот бывщий суворовец. Тот летний.
142

Маленькая гейша, лестницы, закат над крышами.
Продолжение другими средствами. Имя, губы, волосы. Голоетело
как правда. Предпосылка к истине, одна из ступеней. Точнее. Чистота
и нежность. За ней может быть грубость, или раздражительность, от
голода, нелюбви. Цветы угасли, погребены под снегом. Китайский тра­
ур зимы. Слезы императора. Сухие ветки, камыши городских пусты­
рей. Немыслимая неизъяснимая красота в воображении того, что
может быть в созерцании оставленного. Слезы из ващих глаз, ваше
величество, пение соловья. Драгоценность камней, самоцветов. Ма­
гия слез. Отказ от мнимых богатств. Теория и практика. Опять о цве­
тущем дереве весной, не нашей, дальней. Но все же нашей. Цвету­
щее для всех. Трепет притворный и настоящий. Свое-чужое, один шаг,
нейтральная полоса. Выход с француженкой Мирей на св. воздух после
душного и наполненного дыханием людей как шар перед полетом.
Воля случая, роза ветров. Падение в снег. Наивное, цветочки ожида­
ния. Его мятеж после долгого терпения, дух устал бороться, нет, то­
миться без борьбы. Душный театр. Болтаться без воздуха. А он мя­
тежный хочет. Теория и практика желаний. Множественное и един­
ственное число. Уровень ожидания. Расчеты, то что клубится внутри
тебя как в огромном кино. Шар, готовый для жилья. Впусти кого нибудь как самого себя. Вчерашнее кино, музыка к нему Олега Каравайчука. Поздновато её привели? Нет, как всегда в самое время.

Как в Дублине можно встретить Лебуркина, учителя русского язы­
ка и литературы, или Колю-куколку, Колю с Миллионной. Коля меня
встретил у кафе на Конюшенной, у входа, гдё я замечтался, глядя
кому-то вслед. Он спросил меня, почему не захожу, где пропадаю. Я
ответил, что был в Финляндии. Этого оправдания было достаточно.
Он сказал, что идет за порошком, что у него живет сейчас мальчик.
Красивый, но больной. (Как раньше девушки, молодые, чахоточные с
румянцем). У него сифилис. Я сказал, что зайду посмотреть. Минут
через тридцать-сорок договорились встретиться у Коли на Миллион
ной. Пока зайду в мое кафе рядом с аркой, проходной двор на Мойку.
Кафе что таверна в порту. Бандиты, бомжи, порядочно одетые дамы,
влюбленные. Уютное кафе. Нет, впрочем, ни бандитов, ни бомжей, ни
дам, а народ литературы, а точнее русского киноромана, в поиске
консенсуса. Продолжение тотального эксперимента, письмо и съем­
ка. Шел я после лекции французского профессора, в нежный час су­
мерек. У Коли на Миллионной был еще Ваня-шофер, родом из при­
балтийской или какой-то там дальней деревни, которому пообещали
место шофера при строительной части, там и комнату. Будет возить
солдат в баню. Проснулся румяный черноволосый эфеб с телом гимна­
143

ста, в колиной рубашке. Манон Леско была юна и больна. Он рабо­
тает в голубой Устрице, кафе-голубятне, гардеробщиком. Его там
рее хватают, сказал Коля. Родом из Выборга. В коридоре Коля по­
казал направление в кожную больницу на Восстания. Диагноз полатински: луис Коля переводит на русский. Ваня что то комменти­
рует Андрюша просыпается. Подают чай, едят кашу. Угощают меня,
я вежливо отказываюсь, сыт, только что из кафе, не хочу смеши­
вать чай-кофе, еду домой. Книги на столе. Воспоминания Щепкиной-Кулерник. Марлен Дитрих. Ю. Мисима. Confession d'un masque.
Книга на немецком не понятно о чем. Голос Шульженко о Гаване,
голубке. Андрюша говорит, что не отдается. Коля его хочет. А. не
согласен. Он похож на итальянского парня из кино. Юный гарде­
робщик. Яма Куприна. Армия любви. Слова профессора о судьбе,
которая не судьба.
Судьба юного гардеробщика, старомодная болезнь, американс­
кая (испанская), французская. Судьба или путешествие болезни как
плода, картофеля на корабле. Картофельные бунты. Родина болез­
ни. История. Знакомства с новыми русскими, он их в иномарках. Эв­
фемизм. Открытый текст. Легенда о детдоме. Номер четырнадцать.
(Неверие и оставление надежд. Стихи Верлена о надежде. Читал вче­
ра, когда вернулся с Миллионной). Шел по Марсову полю, по аллее в
сторону Гостинки. Ночь и свобода: французский лозунг. Чего-то не
хватает, может быть братства. Б.-равенства. Всюду шаманизм. В тех
или других формах. Особенно в других. Обучение полетам в любую
погоду, железные предметы, свечи, танцы, мех, кожа, св. болезнь с
припадками в разной стадии. Лечение болезнью.
Провалы в черноту, полеты над бездной, огни. Гардероб в Устри­
це, подавание одежд, обещание быть увезенным в Москву, знаком­
ство с известным режиссером. Жалобы, дикие песни, Россия, Санкт
Петербург, гардероб. Бессознательное, сны офицера-переводчика.
Страшный мир. Девушка из сумасшедщего дома, медсестра Серафи­
ма, дочь арапа и русской. Вадим, уроки французского с ним.

В гостях у Лены-художницы. Красные маки. В дальней комнате
лежит больной хозяин, неделю назад умерла жена, он вернулся на
прежнюю квартиру, Лена снимает в ней мастерскую. Рядом с ним ху­
дожница М.Бошару. В большой комнате дети, Дин и Клим. Мы с Сере­
жей пришли с мороза. Ждем Лену на кухне. Вышел и хозяин, морской
офицер в прошлом и настоящем, в халате, исхудавщий, не спавщий и
не евщий. Говорим об Африке, французах, русских офицерах.
Проводил Сережу до п. Остался. Золотая пыль. Exercices de style.
Сегодня вечером день рождения Глюкли. После университета пойду

144

посмотреть. Дележ Сережи. Он как Польша. Французский язык и мы.
Француженка Мирей. Сад камней, башни, рвы. Поэзия прогулок и раз­
говоров. Лишние слова Выражение «без лишних слов». Слова, исто­
рии. Названия. Жак Превер. Перо, топор, воздух. Другие стихии. Поэт
и офицер, г. Пушкин, казарма гусарского полка, морское училище.
Прошлое настоящее. Лежу и слушаю звон. Белые колготки. В туалете
рядом с зеркалом вырезка из журнала, пока сушил руки, прочитал о
женском б. смерти, о снайперах, бывщих биатлонистках из Курлян­
дии, Лифляндии, Эстляндии. Стреляли в нащих в Чечне. Пароксизм
страсти.
Поздно вечером возвращались с Сережей домой улицей Достоев­
ского. Церковь, метро. Читали Есенина. Стояли на остановке. Ели и
спали. Перед сном не читали Идиота.
Мои волосы, исправленные Леной на портрете. Фрак. Потеря
кошелька на Театральной п. Потеря ключа на седьмой Линии по
дороге в У. Возвращался и искал. Глаза скользили по льду. Фран­
цузский профессор говорил о греках, императиве творчества. Со­
вершенство. Деление греков на свободных и остальных. Слова,
сказанные Мариной Б. о Блоке. Её желание поехать в Африку, жить,
работать. Разукрашивать ткани, создавать интерьеры. Муж-инже­
нер, сестра в правительстве. Название кино. Болезнь от нащих сне­
гов, как в Африке сонная, со светобоязнью, как у актрис. Словно
плот или корабль, плывет крыша. Едет. Стремится в струях. Су­
масшедщий корабль. Рембо. Ожидание Вадима, путешествие на
летящей крыше. Сон-явь детства, на восьмой советской, плывут
дома в окне. Засыпаю.
Песня о цирке, кино. Клоуны Феллини. Шапито метро. Светлые
поезда. Маяковка, Гостинка. Названия родные, как в Москве. Пречис­
тенка, Остоженка, Якиманка.
Васильевский остров. Страна снегов и переулков, идем к уни­
верситету. Первый завтрак, легкий, с другом. Услуживаю (прислу­
живаю) как гейша в доме свиданий. Даю денег. Разве гейши дают
деньги? Гейши могут давать и брать. Такой неписаный закон. Чте­
ние у Ларисы из дневников Чайковского, обратная сторона музыки.
Хозяйки как фон Мекк не оказалось дома, чтобы согреться, лег под
одеяло, сняв только бабочку, сломав при этом черную металличес­
кую штучку, был слегка раздосадован от собственной неловкости и
с таким чувством продолжал читать. Мое утешение (Вася Сапель­
ников). Милый Вася. Дал (сумма марок). Снова: дал столько-то
денег. Человеческий писатель. Человечный. Гроссбух, эти дневни­
ки. Переводчик сна. Две-три случайных фразы про театр. Тоска
русских девушек по Москве, если бы ее не было, то стоило бы вы­
думать, эту тоску.

145

***

Рок, фатальность, влечение ко сну. У Димы вечеринка, посвящен­
ная дню влюбленных. За круглым столом, как в Декамероне во время
чумы. Покупка бабочки в Гостином д., черной, корейской (страна Ут­
ренней прохлады) к моему черному фраку. Истратил деньги ученицы,
пятнадцать тысяч за урок с девушкой Машей. Добавил своих, полови­
ну. С бабочкой в кармане поехал в метро Остановка Технологический
и., димина квартира. Шел мимо цветов, купил шоколад для Вали. Сна
не приехала. Зато приехало много гостей. Неизвестные девушки, моло­
дой человек с девушкой, оказалось потом с молодой ж., его женой, с
трубкой, тот, что рассказывал про английский публичный дом в Сохо.
Дым. Лебуркин стал рассказывать свои истории. Оля. Про юношу из
тайги, охотника по имени Рысев. Намерение ехать жить с ним в тайгу.
Знакомство в санатории на острове Кунашир, куда приехала с дедуш­
кой-полковником на отдых-лечение. Она ученица выпускного класса.
Их шалаш, наколка на плече солдата. Дедушка, узнав об этой истории,
увез ее. Плыли по морю, она проплакала трое суток на полке.
Лебуркин, студент пединститута в Тирасполе, наглый, молодой,
несколько копеек в кармане. Поездка в автобусе с девушкой-румын­
кой. Потом Дора Шварцман показывает как в фильме свои секреты.
Потом московская женщина на жесткой постели, кричит ночью, он
скидывает её на пол. Потом другая. Темные аллеи. Потом крыша,
пожарники, его снимают при помощи лестницы.
Рассказ о художнике, который прыгает на девушку, заподозренную
в измене, она погибает. Падение от ревности. Любовь заставляет па­
дать, залезать на крышу. Приходиться вызывать пожарных, чтобы
снимали с крыши. Кошки, голуби, город внизу. Человек с черным ре­
вольвером в парадной.
Сахарница летит в висок. Ножи и вилки на кухонном столе. Икона
в прихожей. Римский офицер на коне.
Вадим помогает мне завязать бабочку. Его пальцы, моя шея, зер­
кало. Мой рассказ об Ане. Театральная площадь, набережная Мойки
у Новой Голландии, рядом с домом Ларисы, недалеко от места гибе­
ли старца. Я встретил Аню на вокзале после репетиций. Истории в
троллейбусе. Белые ночи. Ест мороженое. Невозможно рассказать
все эпизоды. Фильм Б.
Приходит Глюкля, знакомая незнакомая девушка с другом юности
мятежной, скульптором с бородкой. Две девушки слушали мой рас­
сказ до конца, т.е. до того самого места, когда не стало хватать сил
рассказывать. Мой сбивчивый и путаный рассказ. Когда я сам уже
начал видеть картины и понимать. У Ани день рождения. Это завтра.
Пока Лебуркин ходит и мешает рассказывать. Он уволился из школы
и будет жить на содержании любимой жены. Как в Африке.
146

Глаза Вадима, его волосы, девушка рядом с ним, незнакомка, во­
лонтерка, белые колготки, женский б. смерти. Верность чеченской пули.
Девушка из Кандимэна, уборщица -официантка. Стихотворение М.Ю Л.
о гяуре. Память детства. Где кровь чеченская текла. Оля, утончен­
ность гейш, руки нежные, чуть влажные от воздуха или воды. Фея в
прихожей мне говорит о дуэли. Дуализм дуэли. Чехов, Куприн, Лер­
монтов. Девушек так и тянет вверх и вниз. Закон девушек. Ради строчки,
мелодии д. готова на все. Спросить у Вадима, что, по его мнению,
главное. Что он имел в виду, говоря о главном.
***

Персонаж, его траектории. Героиня. Идиот и Настасья Ф. Вчераш­
нее кино, а как сегодняшнее, кинороман пар экс. После дня св. Ва­
лентина, дня влюбленных с надувными шарами. Собор, его отраже­
ние в витрине цветов, ларьки с розами и орхидеями, как будто идешь
мимо к музею из метро. Визит к гран-даме О.С., пожарная часть теат­
ра на месте Семеновского плаца, смерть Достоевского, воскресенье.
Чудо на Семеновском п. Театр юного зрителя. Памятник Грибоедову,
дипломату и человеку, п. Переписывание И ф. под другим названием.
Коридор театра, золотой слон из Крошки Цахеса, бутафория театра.
Греческий город (церковь вся в цветах, купола и небо), Содом и Го­
морра, небесные бури, огонь, вода, земля будто кинороман. Небес­
ная вода, целый океан воздуха, все стихии смешались. Цветы земли.
Музей Достоевского, темный зал, дети, подростки, я, иностранцы, я.
Мы. Защитная реакция школьниц и школьников, смех. Третий ряд,
первое место, с краю, как у Художника последнего дня П. Переписы­
вание Содома и Гоморры, вернее путешествия из Содома а Г. Памяти
философа Соловьева. Чтение книги, подаренной Ратмиром в Махач­
кале. Открытие философа в воздухе.
Месть индейцев Америки, кровь просит мщения. Пощада. Киноро­
ман о последнем выстреле из пощады, из любви, дикой жалости.
Встреча с Леной-писательницей в бироновых конюшнях, Мойка две­
надцать, в зале с люстрой, на последней квартире. Как в Греции. Про­
гулка до и после. Потоп и мы. Мы и потоп. После музея киноромана
пошел пообедать в Зеленый крест в честь дня рождения донны Анны.
Пицца Филлини, чай из ромашки, веселые высокие стульчики, музы­
ка, киномузей жизни. Официантки, посетители, посетительницы. Име­
на на передниках барышень-прислужниц: Оля, Катя. Их жюли. С те­
лефонами и свисающими ногами, неслышными голосами, будто они
рыбы или цветы, птицы. Вася и Коля.
Перед тем, как поехать на Театральную площадь отмечаю анин
день рождения в кафе на Владимирском. Путь к Ларисе, преступле­
ние и наказание, послесловие к венскому доктору, его кушетки. Филь­
147

МЫ Пазолини, дневники Николая второго, Михаила К. Дорога в У. Меч­
та быть режиссером Сон девушки С. революция. Равноправие ко­
ров. Ум, честь и совесть. Как на той фотографии. Своды комнаты на
Невском, подаренный фрак, черная бабочка Иду на Театральную.
Путь с англичанками и чичероне, внук Достоевского, правнук. Пере­
сечение пути. Чужие персонажи словно свои собственные. Одна се­
мья. Каторга, благая Весть.
Потеря темно-синего кошелька страсти. Отдых по пути домой.

Письмо в праздник Встречи, двадцать первое. Но не п., а пятница.
И февраль. До праздника армии остается несколько дней. А там и
день Икс. День Иф. День Аи. Золотое как небо. Воздух пьяный как.
Ежедневность жизни. Молитва Отче наш. Пропуски, полеты, спус­
ки. Злоба дня. Скафандр, сшитый невидимыми руками, невидимый,
из легчайщих и крепчайщих материалов Я оставляю тебе это небо,
эти облака. Щедрость полная. Ритор, умирающий по дороге после
пира у мецената. Петроний, п. Сатирикона Петроний-Феллини. Речь.
Добывание слов, картин, Третья сигнальная. Спуск и подъем в стихи­
ях. Перевод. Эврика. Рот человека, крик на берегу моря. Его внутрен­
ние органы и внешние одно. Воспоминание о том дне, вернее вечере
дня рождения. Разговор в отсутствии. Продолжение делириума пере­
водчика, кровь присутствующая, защита, коды. Люди с живой кро­
вью, гибель на войне. Женщины с умными и безумными очами, цве­
ты, опиум из полей тел. Возведение каждый день. Строительство.
Стена. Название книги. Фамилия и имя автора, Жан-Поль Сартр на
Васильевском острове, барохолка у бывщего кинотеатра Балтика,
стена плача. Путь в У. По скользкой дороге. Речь о Блоке в доме его
рождения. Французский профессор, стена длиннее Китайской, выше
и шире. Вторжение кочевников с востока. Гунны. Памяти Кафки. Же­
лания, действительность. Сгьезд в Арзамас год назад.
Возвращение. Ясность долгого пути. Возвращение в те же воды,
невозможное. Скизофрения (французское произношение), скифы-мы,
Склифософский. Скорая помощь, название словно иконы, Москва.
Человек как целое число, его делимость на дроби. Болезнь века. Де­
лимое и множимое. Искусственный и естественный интеллект. Разум,
лудизм. Продолжение.
И финн. Развитие тем. Февраль, включить компьютер и. Это через
год. А пока. Речь о Блоке около двенадцати часов в п. университете,
в четверг. Мой город, река подо льдом и я. Поэзия запахов, средневе­
ковый Париж, изобретение духов. Родина парфюмерии. Кёльнская
вода. Кёльнише вассер. Немецкая книга. Волосы девушек, не знав­
щих любви. Волосы знавщих. Их сила, блеск красота.
148

Небо открывается как радость. Огромное, свет струится потока­
ми. Падает на нас Речь об аффектах. Ренан. Двухсотлетие (трехсот­
летие) смерти Спинозы. Мрамор Русского музея. Зеленый пиджак
французского профессора. Сократ, мрамор Русского музея.
Заснеженное поле. Кафка романов и санатория. Поле К., холод­
ный воздух, тепло университета. Глянец, матовость. Город, равнины,
бумага Сибири.
* **

Яхонтов читает Есенина. День защитника Отечества. После филь­
ма в музее рядом с рынком на углу Кузнечного и Достоевского ул. С
Валентиной с распущенными волосами. Девятый ряд, не помню ка­
кое место. Потом собор на площади, напротив дом, где в детстве жила
Валя. Кафе Бедные люди, на углу Графского и Владимирского пр.
Столик в углу напротив стойки. Ждем. Приходят Цапля, Вадим. Дима,
Сергей. Напротив театра, на противоположной стороне. Погода грус­
тная, пасмурная. Внутри веселье. Вы любите уличное пенье, спра­
шивает герой. Когда на улице такая погода. Осенняя или весенняя.
Наша. В кафе музыка. Мне дарят старую открытку. Танго. Разговари­
ваем. вспоминаем о вчерашнем разговоре там, за столиком, в глуби­
не. Искусственные цветы. Нарратология. Руморология. Зооморфизм.
Открытие, которое сделала Валя вечером этого дня. Пока сидим и
вспоминаем, перебираем старое. Хорошо. Муж Яны, она сама. Дума­
ем идти кЛене-художнице, там хозяин капитан, как Лариса в Матвее­
вом переулке, хозяйка.
Мы выходим из Бедных людей. В сторону Лены К. Рассказ в эпоху
постмодерна. Фрагментарность, витрины, взрывы, отражения. Патафизика, зооморфизм. Любовь к цветам, минералам. Язык неживых
вещей.
Лены нет дома. Идем дальше. Мечта Вадима и Оли уплыть на
рыбацком теплоходе, работать на рыбозаводе за деньги. Мимо теат­
ра, где был Семеновский плац. Тихо кланяемся как китайцы. Там на
Гороховой дом Распутина. Дальше дом Обломова. Ларьки с ватруш­
ками, сдобными булками, медовыми пирожными. Покупаем, едим из
рук друг друга, идем дальше. Метро, вокзал, дальний шум воспоми­
наний. Будто по берегу моря идем. Голод Вадима утолен. Китайская
стена от набегов кочевников. Её строительство бессмысленно. Золо­
то скафандра.
Заходим в магазин, покупаем еду. Сок, ветчина, окорок. Коньяк
Дербент в соседнем магазине, три звездочки как на золотых погонах.
Валя вырывается, хочет лететь птицей. Митин дом, внезапная темно­
та, после подворотни, на лестнице. Поднимаемся. В диминой кварти­
ре. Раздеваемся. Идем на кухню с девушками готовить угощение.
149

Девушки-артистки. Их жизнь-кино. Поют и рассказывают, готовят. Про­
буем с ними ветчину, окорок, хлеб. Сквозь стекло тихого безумия. За
столом со всеми. Неузнанный Есенин читает свои стихи. День защит­
ника отечества. Яхонтов, Качалов читают. Я надеваю медали и зна­
чок. Ромб моего военного Университета. Мои военные у. Песни на
идиш. Грустные, прекрасные. Бахиана Вишневской (Ростропович). В.
Лобас. Оля и ее признание в любви к скандалу. Желание скандала,
буйства. Нарастание исступленного сентиментализма. Ее влечение к
запредельному. Не умею выразить состояние девушек, которые уже
готовы ко всему. Желание выйти за пределы тела, границ.
Дима читает Пруста. Лирический герой, мальчик, переживания о
Жильбертине. Темная передняя, прощаемся, уходим. Вниз по лест­
нице. Клинский проспект.

Пост фестум, манифест о богатырях-не-нас, не таких как мы. Ка­
ких? У Глюкли день рождения, после У, прогулки по набережной, све­
жий, умеренно морозный и торжественный воздух. Бодрость, Нева,
солнце, прорубь, по мосту в сторону площади. Она огромна, испыта­
ние на агорофилию, тест. Везде мнятся врачи, зима сезон здоровья.
Огромный как сугроб санаторий, вырастает горой воздуха. Мираж,
памяти писателей санатория. Смерть в Венеции, жизнь в Петербурге,
сон. Просыпаемся после лекции и дышим здоровым воздухом. Львы,
Нева, зимние птицы сказок Андерсена. Северная сказка. Мимо чугун­
ных решеток, которых уже не замечаешь, идешь в кафе, через другой
мост, уже через Мойку, тем же двором, дом шестнадцать. День рож­
дения Ани. Наше кафе-кондитерская, лозунги. Ельцин наш п. Изоб­
ражение верблюда, реклама индейского табака. Надписи на стене как
в Библии. Св. Писание и священное предание.
Книги, разговоры, перформансы. Период св. Болезни (здоровья),
снега, знаков. Символическая ритурнель, закрой глаза, свиньи, соба­
ки, овечьи головы, жемчуг, аметист, другие камни. Янтарь. Продолже­
ние кино, роман, отдельные строчки вырываются из ритма, пишутся
на чистом лице. Сон Вадима. Валентина пришла, а Мирей нет. Смех,
грусть, письмо как цветы и бабочки на шелке, человеческие органы,
то что внутри и снаружи. Вреден для меня. Увы их дым. Но: Валенти­
на, Вадим и мы.
Строительство Китайской стены от нападений с юга. Кафка. На
доме надпись Верблюд по-английски. Эпоха надписей и лозунгов.
Заламывание рук, слова, сказанные как продолжение сна, поиск вет­
ра, семена, буря.
Несказанные слова, спрятанные, выбор слов, свобода. Валенти­
на в кресле. Рядом писатель Вадим на диване в добровольном из­
150

гнании Гордый, благородный. Вадим, Вадим, почто оставил мя? Ос­
тавление. Как пустырь французского и итальянского кино. Оставьте
меня, фраза из фильма. Руки и глаза, все тело приручает. Но особен­
но слова и глаза. В чужом доме среди лилий, ирисов и воображаемых
гиацинтов. Как мы оказались среди вина и дыма. Поиск Вадима.
Мытищи, дорога к тому дому утром. Сон. Речка, утки, будто Сред­
невековый Китай. Слова из песни. Дорога: сон, песня. Цветущие де­
ревья. Долг перед Мытищами. Я не посмел нарушить той тишины вок­
руг дома, будто перед музыкой. Турецкая крепость. Симфония вой­
ны. Описать дорогу и прогулку, холодный трамвай, ожидание рядом с
собором на крови. Отдых по пути. Тронулись. С Богом. Мимо марсова
поля, вдали замок. Кинороман. К. Путь на день рождения в метели,
будто заблудился. Сердце, ум, лестница в небо. Слова словно с кры­
ши. Библия слов на стене и на крыше памяти. Одни лозунги сменяют
другие. Наша страна-голова, дом советов, с царем и без царя-в-голове: эпохи штурма и натиска, между революций, внутреннее человека
и внешние события. Клюква, сок для киноромана с вечности болот.
Боевые слоны, подводные лодки, космические корабли, дирижабли,
гаубицы, мортиры, самурайские доспехи и мечи. Музей оружия, вос­
кресенье, прогулка с детьми.
Вадим, дым отечества. Пароксизм любви к миру. Пацифизм как
название недуга. Распыление ядов, цветы дня рождения. Девушка,
улыбающаяся сквозь слезы. Сестра милосердия, поле битвы. Накло­
няется и что то шепчет раненому.
***

Перескакивание с одного на другое. Полет птицы с ветки на ветку,
перелет в чаще. Лес, полный очарования от слов и веток в небе. От
полноты в самом себе, небо. Пересказ фильма, точнее эпизода из
Сатирикона. Пир у мецената, вино, дым, дебош в, роскошь, румяны,
подведенные глаза. Собаки в коридоре, бульдоги, Валя рядом с со­
бакой. Как Ева Браун, рядом с вешалкой, полной одежды как корни
под землей.
Хамдамов. Анн Карамазоф, его фильм с Жанн Моро.
В зеленом пиджаке французский профессор как кюре из деревни.
Проповедь свободы. Академия, деньги, снег. Рынок, цветы и фрукты.
Дискурс голов, ног, рук. Внутренние и внешние органы чувств. Антен­
ны, провода. Вчерашний звонок Бурдина. Освобождение поэзии.
Завтра праздник Сретения. Смысл встречи с большой буквы.
Сквозь дым и шелк. Спуск. Ожидание на дорогах с другими, словно в
семье вольной и новой. Пароксизм и парадокс страсти. Имена и кни­
ги. Дно дорог, их начало и конец. Все насыщается и кормится вокза­
лом, все начинается и все. Бой часов на башне. Слух и зрение. Про­
151

поведь о страсти. Дада французов. Шелка Глюкли. Романтизм лар.
Выбор между двух. Тема, дело. Душистое а.с. или папского замка
изогнутая бутылка вина на столе у Бернара в Аври сюр Матран. Тео­
рия и практика выбора. Цифры, голос Эдит Пиаф в офисе академии,
чай с Мариной.
Свобода, выбор и ответственность. Строительство человека. Вос­
ток есть в. Самолет над снегами. Поездка в метро в университет. Лед.
Лица, книги, бумага снега. Из папируса прибрежных тростников, их
шелест, крик уток, пение египетских деревень, бумага из риса. Книга о
кругах, которую мечтаю прочесть. Книга мечта о поднимании, но сна­
чала опускании. Одно-другое. Книга- китайская стена для защиты от
набегов с юга. Иллюзия защиты. После получения денег в кассе. Ра­
дость от нескольких цифр на бумажках. Т.н. денежные знаки. Семи­
отика денег. Голая со змеей и чашей. Зима. Кассирша как у Хармса в
окне. Пассионарный идеализм. Хождение за три моря. Тверской ку­
пец Никитин. Дно, по которому вы скользите ногами. Черный сюртук,
бабочка, брюки. Волнение от голоса Вадима. Я спросил у Валентины:
жестокий юноша? Она ответила: о да. Вадим вошел в мои сны. Его
высокая стройная фигура. Строительство моста и павильона в пар­
ке. Но обрушивается цунами. Настоящий тайфун. Все безжалостно
гибнет в смерче. Павильон кино. После потопа. Невский восемьдесят
шесть во дворе, рядом с Паризианой. Миф о красивом юноше с те­
лом газели.
Бурдин, он же Виктор Окладский.
Булгаков.
Бердяев.
***

Слово, безумие, Вадим. Гостиный двор. Свидание не то чтобы тай­
ное, но и не очень явное, на виду у всех. Люди стоят и ждут у закры­
тых дверей. Люди идут. Аня из Гатчины. Приезжай, говорю, поздно
вечером, как нибудь. И поезд вдаль умчало. Двери закрылись. В сле­
дующем году.
А пока баня на углу Стремянной и Марата, пять дробь семь. Афи­
ши кино. Американское, французское, русское. Бассейн, маленький
как прорубь, после парной. Небо открывается. Там, где была цер­
ковь. Вчера была баня на Достоевского. С юношей, которого встре­
тил на МВ. Лицо как в оспе после угрей, страшное и притягивающее,
лицо жабы с изумрудными глазами или греческого божества, закол­
дованного персонажа французских сказок. Плечи, покрытые синими
пятнами, лиловыми, розовыми. Гнойники. Его берет, желтая куртка,
белые брюки, легенда. Подбирает бычки на лестнице и курит. Это в
следующем году, в феврале.
152

Завтра день армии, а пока двадцать второе февраля, суббота.
Детерминизм или свобода. Выбор и ответственность. Строительство
личности. Разрушенная церковь. Баня, метро, концертный зал. Му­
зей. Трюм русского кабака. Корабль плывет. И. С Антоном спускаем­
ся в дым. Пьяные голоса. Тайна исповеди. Желание сказать откро­
венное. Ожидающие глаза, уши, рот. Язык и внутренности. Горло пе­
вицы. Письмо Вадиму о странности чувства. Лариса после пожара
рассказывает нам об Антоне. Его сифилис, его неумеренные аппети­
ты, бросается на нимфеток, ищет их везде. Вадим слушает стайным
наслаждением и любопытством. Нюансы интереса. Черный потолок.
У Ларисы все спокойно. Числа и чувства, св. болезнь, все сгорает.
Все чертежи и расчеты, на их месте другие, правильные, без ошибок.
Строительство моста и беседок продолжается. Офицеры и джентль­
мены, название романа, кино. Ивлин Во, если не ошибаюсь. О стран­
ностях, Вадим. Взгляды сквозь дым и огонь. Отечество, цветы на дне
рождения. Юноша с телом газели читает мне про разукрашенные
шатры, птицу в клетке. Встанут лапами на грудь. Африка, стада и
стаи в прериях. Антилопы, жирафы. Грация девушек в этом теле. Моя
досада: неуступчивость. Тем лучше, тем выше стены крепости. Опять
турецкое, Измаил.
Гумилев. Трава, река, опасность Свобода Вадима, его сны. Это
небо, если можешь возьми. Отказ от дара. Младенческое, неразум­
ное, девушки умнее. Моя крепость там, сзади. Куда можно отступать.
Но думать об отступлении нельзя. Наступление лучшая оборона. Уроки
военного: Мои университеты. Его руки, касание ног под столом на дне
рождения. Моя обида, соленые брызги, волны, ночное небо. Возвра­
щение домой. Как в романсе. Запретный плод чувств, имя, победы.
Знамена в соборе, ветхие от времени трофеи. Турецкое, шведское.
Цветущее и прекрасное, Крым весной. Куст миндаля, море золо­
тое, серебряное от слов. Горькое и сладкое. Две стороны одного.
Шоколадные обертки. Исступление с заламыванием пальцев, рук,
касанье платья из шелка. Просьба ни о чем. Обо всем. Длинное пись­
мо, кроткое и сбивчивое дыханье. Так нельзя. Научиться сначала
дышать. Тихая радость, звук фанфар. Моё и чужое: не разобрать где,
все смешалось в дыму. Здоровье и другое, дым отечества, цветущие
травы в Кижах Мытищи. Архангельск, география страны. Махачкала.
Мы географию учили не по. Географический атлас. Св. писание. Пас­
тернак. Расписание самолетов и поездов. Куст, голос.

Бесконечность текста как в воздухе знаки, шаги и звуки. Между
двух снегов день рождения, свой-чужой, система опознавания на са­
молете. Опознавательная система с кодами и шифрами. Хитроумная.
163

Упоминание о фильме Сирано де Бержерак. Кажется это было вчера
вечером. Вот на тех подушках. Еще по дороге по льду. Да, вспомнил.
Вчерашний спектакль. Снега почти нет, а если и есть, то черный и
серый. Мальчик Клим сказал, какие вы скучные. Волосы В. как будто
она сестра милосердия. У художницы на кухне на бывшей квартире
на Марата. Пока она еще настоящая. Ее картину Поле маков купили.
Было радостно отмечать. Красные маки. Звонок из прихожей. При­
несли письмо из М. В трюме, как будто в трюме корабля в ТЮЗе.
Театр юных с пожилыми актрисами, усталыми актерами. Спектакль
Элеонора закончился, идем к Лене через тьму, завораживающую, сред­
невековый лес почти, в сказках фей. Ночь и свобода, поле маков.
Художница, артистка, любительница фильма Кабаре Лицо как у того
мальчика. Роза на столе, подарок Сереже, жиголо на час. Вериги над
столом, шар из бумаги.
Сам театр в пожарной части у Оливии Семеновны. Трубы и непо­
нятные приспособления, очевидно для тушения п. Бывшая балерина
и гран-дама служат пожарницами, на всякий случай, наблюдательни­
цами на каланче. Сложность театра, все эти переходы как в королев­
ском дворце. Пьем кофе, потом кока-колу, после спектакля. Прием в
пожарной части. Приход тайных врагов. Сам справлюсь, сказал бы
Вольтер. Французы сами с усами. Пантеон дружбы, театр. Вражда
открытая, поле боя, сестры милосердия. Театральное перемирие,
время спектакля, смерть актрисы в американской гостинице.
Через неделю после полурокового дня рождения Глюкли. Тайный
и явный театр, вчера, сегодня. Завтра. Грязные лужи, солнце светит
тайно. Свет дня после вчерашнего вечера и ночи. Целое поле маков.
Оно цветет, хотя картину увезли Остается свет. Антон Викторович,
монстр и маньяк, причуды доктора, который напуган соседями, оде­
вает каску, берет саперную лопатку и ждет между дверей землетрясе­
ния. Рассказ Ларисы. Памятник Александру Грибоедову на площади.
Рядом дом Распутина на Вознесенском. На другом конце дом Обло­
мова. Проспект заканчиваемся ЧК, музеем Дзержинского, недалеко от
дома балерин. История улицы.
Идем , спускаемся в магазин за земляничной настойкой, едим по
дороге мороженое, ночное небо над нами. Такой бой, свистящие пули,
вой самолетов, письма с фронта. Картина Галактионова. Письмо с
фронта. От солдат.
Ангелы на желтом здании с флагштоком. Фанфары ангелов. Ан­
гел с крестом на александрийском столпе. Запутанность в ветках и
проводах. Оптический обман. Арка с божеством войны на колеснице
коней. Неправильная форма раковины, жемчуг внутри, португальс­
кое слово. Скифы, их курганы, греческие гребенки, тиары, кольца.
Закуска и угощение в том фильме. Воздух влажный и волнительный.
Рождество этого года. Леонид Греческое имя. Царь Спарты. Город
154

Архангельск на Белом море.
Юноши с повадками и походкой гейш, гетер. Туалет: зеркала, от­
ражения, их плен. Мускулы Вадима, его чуть смуглое тело, Маугли,
Тарзан. Анн. Умирание от любви, жизнь. Этажи, спуск и подъем в
лифте. Метро, испанская поэзия. Миндаль цветет.

*¥*
После лекции об Альфреде Жарри, убуистике, прогулка по тем­
ным переулкам, Невскому проспекту, прощание на углу Невского и
Владимирского п. С Валей идем до Владимирской п., прощаемся и с
ней на переходе. Я спускаюсь в метро. Панно, знакомое с детства.
Золотое изобилие, плоды и фрукты. Помона, статуя из стихотворения
Бодлера. Паяцы Странное чувство после этой лекции во французс­
ком институте: Светлое чувство после этой лекции, мельканье раз­
ных перьев. День защитника и день рождения, театр об актрисе, при­
мадонне Элеоноре Д. Вечер у художницы, поле красных маков. Чуд­
ной вечер. На следующий день на Театральной площади день рожде­
ния. Репетиция встречи и прощания, архетип. Сначала узкое и тес­
ное, потом широкое, веселое, куда-то летящее.
Миг свободы, дождь и ветер, свежесть. Куски (обломки) грязного
льда, черный и серый снег, шкура медведя или волка из зоопарка,
наши имена и этот мех. А пока солнце сегодня в семнадцать часов в
пушкинской церкви, дом один. Нерукотворный спас, Вселенская па­
нихида. Двадцать восьмое февраля, п. Завтра суббота, первое мар­
та. Такие странные даты. На первый взгляд обычные.
Все мысли и страхи, их фрагменты, осколки отчего-то очень боль­
шого, огромного, куски упавщего метеорита. Дерево, стихия друидов.
Все сомнения, обиды, страхи. Бумажки со словами. На ветках. Как
будто чуждо человеческое нам. Как будто нет. Дух, бездна. Как лек­
тор, говорящий всему да. И этому да. И тому дал. Да. Да. Да. Нет,
наконец. Принимаю и приветствую. Если слова не идут, то жестом.
Наклоном головы, плеча, пальцев рук, ног, их шевеленьем. Поворо­
том спины. Огромное количество нюансов смысла, движения тел.
Движения не обманывают, слова Мерса Кунингама.
Порнографические подарки адмиральши, делимся с Колей час­
тью. Благая часть. А он ее со всеми разделил. Как в поэзии. Колякуколка на Миллионной.
Жизнь ежедневна. Апокалипсис, начало и конец. Бесконечное раз­
нообразие концов, а все один.
Храм Спаса на Крови в темноте, золото куполов, душа и маски.
Солнечное и светлое потом, в этот день пятницы. Тяжелое, мрачное
как мираж ушло. Прощание, что за слово право. Как мать героя в
киноромане зарекается не прощаться, зут же произносит слово. Адьо.
155

Прощай Настасья. Цветы мне говорят. Среди зимы те гвоздики адми­
ральши. Эти три дня, перевернувщие. Что перевернули, какой ход
вещей, поживем-упидим. Потенциальное, виртуальное. Гвозди в сте­
не где висела одежда. Песня «Девушка из таверны», которая полюби­
лась Вадиму. Песня о гвозде. Булавки. Театральные костюмы. Техни­
ка современного искусства. Пространство и время, которое нет вре­
мени и сил осмыслить, остается проживать, мысль, переходящая в
слово. Нет досуга. Есть досуг. Дикое и ласкающее слово. Досуг. Золо­
то досуга. Музейное и частное, жизнь. Исследование, возвращение
после прогулки домой. Закаливание на вершине, остановки в пути,
ожидание чего-то, пресловутые сто шагов Наполнение смыслом пус­
того, ожидающего смысла.
Лед ломается, но не сейчас, а позже. Как обещано в книге. Весна
священная. А пока переход через Альпы. Книга Суворова, наука по­
беждать. Мозаика, знакомая с детства, даже две мозаики на стенах
музея Суворова.

***
Телефон отключен , слова из песни, черная кассета. Около один­
надцати часов Прошлое тянется как в сказке фей шлейфом или ман­
тией. Лицедей или царь. АИ, золотое будто небо, тиара, хмельное.
Ласки твои. В гостях у Коли на Миллионной. Его книги, трусы из уз­
бекского шелка, желто-красные, зеленые полоски, трусы-тюбетейка,
типа шорт. День, пост фестум, круги по воде. Шоколадные обертки
разлетелись как птицы по домам сердец. Только этот путь. Донроманский. Ониоманский. Те дни в тумане, городской романс. Идем по
льду, в сумерках, потом в подворотне, во дворах, огни в зимнем тума­
не. Адмиральша приносит цветы, на кухне беседует с Сережей, пока
я раздаривал письма и шоколадные обертки с текстами из кинорома­
на. Текст это по-гречески ткань. Песня о покоренных вершинах, об
альпинистке, альпийских сливок кувшине, розах в машине, Гималаи в
кино. Риск, черно-белый журнал. Рисунки Хамдамова.
Коридор-кухня буквой Г, стол, гвоздики адмиральши. Настроение
прощального ужина. Да и нет.
Ужин праздничный без претензий с выпусканием цветных птиц. Их
голоса и перья. Мое имение, лес. Рядом кладбище, м.б. моряков, сол­
дат, мотив французской поэзии. Соленые брызги, ветер. Гости расхо­
дились. Одежда оставлена. Т.е. хотел написать надежда. Хотел ска­
зать. Звонок писателя Ласкина из Пушкина. Пьеса, сценарий, Гольдо­
ни и Гоцци. Раковина в подарок. Шепот тайн моря. Усталая актриса
играла в пьесе де Кьяро. Последняя ночь в американском городе.
Носились по барьеру как цирковые лошади. Её два платья, белое и
черное Мой сон на Театральной площади. Прорубь Распутина, точ­
156

нее, сад, куда он выбежал полуубитый, роковые пули летели со свис­
том вслед. Юсуповский дворец, любительский театр, потом позже
потоп. Какие то разноцветные птицы, а внутри у них голоса. Их посла­
ние.
Приступ страха как в дурной бесконечности. Контр-реформация,
кинороман барокко. Выше и выше по лестнице. Ад мажорам глориам
деум. Без положительных интенций, но выпуская разных птиц. Мань­
еризм, переодевание в бархатные темно-синие как ночь брюки при
лунном свете на море, где дрожат огни. Черный фрак. День защитни­
ка Отечества позади и впереди, в снегах. И этот день Р. На Театраль­
ной площади, бёдсдей-пати. Чтение стихов Е., выпускание разноцвет­
ных птиц, голоса как в душах людей, мост между сердцами. Переоде­
вание как в опере. Все сцена, экран, огромный амфитеатр. Мечты
детства о театре одежд, тайна, переодевания.
Узкая страсть к шоколаду, любовь девочек к цветным оберткам.
Гейша.
Потом был вокзал, фигуры на шахматной доске страсти, Индия
воображения, кино, храмы с фигурами, слова, оброненные уборщи­
цей в фуфайке, немолодой женщиной с усталым лицом. Зеркало пе­
ред входом, где взымается плата за вход. Рубль пятьдесят, по-ново­
му. В круглом окне вентиляции красные огни, реклама американской
воды, синие блики. Естественная нужда людей. Они становятся, са­
дятся. Мечта Руссо о природном человеке, естественном, настоящем.
И тут же искусство. Сцена, снимается кино. Кинороман кентавра.
К. Киноромана. Борьба с людьми. Отравленная одежда.

Опять Нотр Дам де Пари в весеннем воздухе. Ожидание. А пока
после дня рождения на Театральной площади. Письмо лежит нерас­
печатанное на столике у телефона. Потоп потом. А пока воспомина­
ния о дне АИ. Золотое как небо, хмельное. Между Новой Голландией,
театром, музеем Блока, его последней квартирой. Воздух. Пока шли с
Валентиной к той квартире киноромана. Шли как по возду;<у. Заходи­
ли к художнице сонных маков. Покупали провизию в магазинах. Она
призналась в трамвае, что надо держаться на расстоянии как незна­
комке. Что вчера, когда мы сидели после театра у Лены на кухне, она
становилась полной, собой, наконец. После таких признаний пора
выходить. Идем вдоль канала. У Ларисы уже Оля и Вадим в узкой
прихожей на букву Эль, liberté. Холодильник, буфет, все начинаетдвигаться. Селедка чистится, в холодильник ставится водка. Немного
картошки варится. Адмиральша звонит, чтобы не садились без нее.
Свадебная. Ждем. Приходит Елена-х., Клим, Сережа. Моя Елена-пи­
сательница появляется в барской шубе как певец, поэт. Приносит вино
1S7

и мне зайчика из шоколада. Передо мной буклет геев Берлина, пода­
рок адмиральши. Принесла целый пакет и сказала не показывать, а
потом посмотреть самому. Порноброшюры, буклеты, советские пре­
зервативы, не годные для употребления, просроченные. Её цветы
Я был рад цветам как певица. Сидели за столом на проходе. Очень
тесный день рождения, очень узкий. Не хватало стульев, места, все
теснились. Еды было только-только. Ларисин дом. Прощание с Теат­
ральной площадью, день рождения, как тогда в день поминок. Иван
Васильевич, кот, мальчик Клим.
Потом был бал шоколадных оберток с письмом на другой сторо­
не, страницы киноромана. Раздача писем, открыток. Момент радос­
ти, доннромания после стяжательства (накопления). Единственность
экземпляров. Шоколадные обертки разлетелись птицами романа Шелк.
Алессандро Баррико. Руки и глаза, появление солнца. Пост фестум.
Забыл сказать о переодевании в оленькины брюки, темно-синие
бархатные. Моя одежда в этот случайный день: фрак, подаренный
Серафимой, носки Вадима, футболка Майкла, анин белый бодлон,
платок из Турции, который дала Лариса на этот вечер. Чтение строк
из писем и текстов киноромана. После гостей мыл посуду, а Лариса
пол. Мне постелила как в горячке после всего. Утром перебирал пись­
ма. В окне два зажженных окна, край башни дома, небо. Мой жар,
продолжение бреда трех. дней. Дно. Утром возвращение в дом Ушел
попив лишь воды. Чтобы легче идти по грязи, слякоти, разводам. Воз­
дух полный предчувствий. Вода канала у театра, лед и грязь. Вот из
чего все возникает. Исступленный сентиментализм. Разлетающиеся
листки киноромана., строительство собора. Неужели это постмодерн.
Театральная площадь после театра, кинороман в музее в день за­
щитника Отечества, кафе БЛ, дорога до Димы Голынко, отмечание
дня. Торжества в сомнительной влажной и полной предчувствий и
тревог атмосфере. Подарок Вадима и Оли. Голубенькие запонки как
глаза из романса, синие. Раковина для нашептывания тайн. Торже­
ство, втиснутое в узкое пространство кухни прихожей на латинскую
букву Эль. Помните, в фильме по Чехову выносят гроб по узкой лест­
нице. Негде разойтись. Сон тревожный, потом сор, откуда все рожда­
ется. Свобода. Стыд, лед и вода растаявщего снега.

Сияние дня как в Сибири, бумага. Вечер субботний, первое марта.
День рождения Сережи Спирихина в Северном ветре.
Его утонченный силуэт, благородство от жизненных перепетий.
Словно Моцарт. Сбивчивая и путаная речь, за ней правда, как за по­
током Слезы на глазах. В ответ на моё сообщение, что одно из его
писем подарено как котенок в надежные руки, не проданное мной, в
158

тепло. Его рассказы о быте. Дворник на Пушкинской. Он мел против
ветра Сторожит детский сад на юге. Встречает меня на Фонтанке,
мой погон оторван. Ташкент, Пушкинская, галерея воспоминаний,
музей. Ника, ее лебеди, кот, розовые скалы.
Зеленый плащ, сапоги, тюбетейка. Наивная дурочка, кавычки, в
галерее Бабушка. Светлость.
Слезы Спирихина как утешение, дар, добрая весть. Его клетчатый
пиджак с розовой подкладкой, честность и легкость в прорехе. Розы
из сада сквозь прутья. Его лоб, волосы, руки. Своды Борея. Дым,
пар. Мир, меч.
Воскресенье, урок немецкого. Потом дым отечества, вокзал. По­
здний вечер, ночь почти. Немой как в Тамани, его гнев, сильные руки.
Надо увернуться. Слова царя Бориса: отпустите юродивого. Уборщи­
цы, посетители, черная собака. Все в зеркалах. Народная опера.
Завет Декарта: отупляйтесь. Новая тупость. Теория штурма и на­
тиска. Романтизм: мечта быть ближе животным, равноправие коров,
вот лозунг на крышу. Перформансы, акции, хеппенинги. Отупляйтесь.
Рациональный бред. Русская идея. Витрины ночного клуба Голливуд.
Бабилон. Но не как в Москве, потому что здесь Север и столица прошлого-будущего.
Флягин, соратник Спирихина, один из новых «тупых». Его быт в
Северном ветре, в углу. Его фигура художника. Его блистательные
прозрачные банки в Мраморном дворце. Меч мечты, не мир. Худож­
ник и дворник. Так он представился в день знакомства. Спящая фигу­
ра проснулась, Сережа понял, се художник.
Кто-то обвел спящего художника мелом как в церкви в Вии.Сере­
жу поразила еще эта тень. Сходство человека со своим абрисом.
Феноменальное. Влюбленность в Флягина. Тяжесть прошлого быта и
невесомость в настоящем. Невменяемость, одно из ключевых слов.
Искомое состояние, сатори. Без слов.
Лишь поток речи. Прозрачность тары, пунктиры мысли, цель. Как
в РЛС кругового обзора. Желтый луч, зеленые штрихи, антенны в небе,
в поле.
Бабушка, Куйбышевская больница. Угасающий поэте марте. Фото­
графия нас с алжирцами на берегу русской реки, памятник Чкалову.
Новая тень и новая тупость, две школы сошлись своими путями,
перекресток стихий, Северный ветер. Стихии сметают все как в том
сентиментальном кино.
Ум улетает.Что остается? Новое: тупость и тень.
Ум это замок, крепость, мой дом англичан. Тупость, шерсть, теп­
ло. Темно.
Летающий меч американцев аки рыба в океане.
Передний и задний как в Науке побеждать. Авангард, основные
силы, арьергард. Французы и немцы, поляки, татары и шведы. И мы.
169

Лед на окнах с внутренней стороны. Напоминание об этом рус­
ском сезоне пар экселлянс. Париж, дом, окруженный парком. Роза
Родена.
Метание меча, бисер, мы и мир.

Художница Ника, её выставка. Наивная дурочка, название самой
себя. Вверх по лестнице, за решетку, где была мастерская Игоря Жур­
кова. В стотретьей галерее показывали фильм в эстетике Хамдамова. Режиссер Евгений по прозвищу Дебил, Владимир Сорокин играет
роль врага в белой папахе. Снег. Двор. Действие происходит в Берли­
не. История Штирлица. Маслов объясняет мне по ходу дела в темном
коридорчике на проходе Красивый художник. Вернулся с Кузнецо­
вым из Амстердама.
Шел под аркой к вокзалу, через Пушкинскую улицу. Этот проход
еще не закрыли. Он стоит черной фотографией, негативом, памятник
поэту. Валя ждет покупателей из магазина п. вещей в платке и пальто.
Поднимаемся наверх. Оля. Вадим. Их маленькая комната чулан, двад­
цать первая галерея. Разговор с наивной дурочкой в кавычках Никой.
Суть искусства здесь в зеленых сапогах, плаще, крашеных волосах,
розовых скалах, белых чайках, неграх, кафе. Она танцует целый день
почти, к вечеру только устает. Рыжие стриженые волосы, крашеные
под клоуна в соломенный цвет, глаза подведены красным, зеленая
брошка. Все в ней от художницы. Автопортрет на ткани. Бабочки, лиса.
Она рассказывает о своем быте. Сторожит чужие огороды. Огород
это чужая мастерская. Жила у музыкантов в их крохотной комнате
между репетиций. Музыка, сор. Всякие окурки, объедки, остатки в ста­
канах. Волчий, лисий аппетит художниц. Сами легкие стрекозы, ба­
бочки, кошечки, собачки, крыски.
Раздавал письма, фотографии, записки. Строки, между ними го­
лоса птиц, женщин (миф), всё на обертках от шоколада. Акция, хеп­
пенинг, перформанс. Сладкое, а потом остался один голос. Он ваш,
мой, наш. Один на всех как в зрительном зале, арене, комнате с на­
ушниками, греческом театре тысячу с лишним лет назад, в концерт­
ной зале, в доме радио, в студий, на корабле. У госпожи Ани в готи­
ческом зале на Фонтанке, в беседке дружбы, в особняке. Пили авока­
до, угощались пирожными Мадлен. До этого ходил в институт восто­
коведения на Неве с письмом от М.Б. с Кипра, который просит фото­
графии с редких музейных экспонатов (коллекция Петровского, кон­
сула в Кажгаре, Эрмитаж). Биггэйм. Запад есть Запад. Возвращался
солнечным днем через Михайловский сад, мимо розового туалета,
черных деревьев. Дно тех лет. Нежелание и невозможность вступить
снова в те волны.
160

Индийский магазин рядом с домом дружбы. Предчувствие весны.
Спускаемся в золотом скафандре. Становимся невесомым и подни­
маемся. Кладбище, сторожка, туалет М. вокзала. Снег на набереж­
ной сегодня. Детские голоса как в сказке фей. Переписывание сна.
Мытье головы утром. Церемония завтрака. Картинки с выставки, зад­
ний план, фон, видеоартв ретроспективе. Кавычки: наивная дурочка.
Наверное таким должно быть искусство. Институт бывщих жен, веч­
ных м. Снова мальчик и снова. Между мужей и жен. Бывщих, настоя­
щих. Итальянское кино по роману Моравиа. Кинороман. Вечность
мужей и жен как болот, этот быт. Придумать, создать, потом полю­
бить. Потом как в потопе, когда несет мимо берегов, бывшесть му­
жей. Бывшесть и вечность. Настоящесть. Собор легких как во Влади­
мире сооружений, над бытом.
***

Невесомость и непререкаемость авторов, их авторитет и авторс­
кие права, суверенность, свобода выбора в пути. Их путь. Тела как
рукописи с легкими руками (ладонями), воспаленными веками. Гла­
за, вчерашние звонки. Их снег, моя душа, голова, мое внутреннее со­
стояние, лед или воск. Воздух, вода. Одна из стихий на выбор. Про­
гулка с Антоном, монстром и маньяком вдоль Невы. В воде утки, ки­
тайский спектакль, льдина как бы прозрачная, на ней эти птицы. Свет
в стороне порта, на западе. Сияние. Ваше сиятельство. Те, кто писал,
их аристократизм, титулы и звания, прикрытие от рождения, от лени.
Благородство вырождения. Дегенеративность. Тонкая, почти прозрач­
ная кожа, вены, речь. То бурная, то совершенно другая. Маркиз де,
барон фон. Родословная П., поэма.
Граф Т. Марсель П. Потом это все бытие духа. Дуновенье ветерка,
порывы ветра, бури, урагана. Сеятели ветра, пожинатели бурь. Тиши­
на, покой после всего. Кафе Бедные люди. Воспоминание о том угле,
Графский переулок. Вчерашний чай после ходьбы под мартовским
дождем на Сенной, по каналам и вдоль рек, улиц, проспектов. Пеше­
ход, человек гуляющий. Чай в особняке Нарышкиных-Шуваловых,
двадцать один, Фонтанка, дом дружбы, литературное кафе, как Ро­
тонда, Флора, мраморные статуи, лестницы, кафе Дон Кихот, его каза,
первый этаж. Прием у госпожи Анны Крутиковой. Ее чай, клубничное
варенье. Вежливость круглого лица, серьезность выражения, мягкость.
Друг, передняя, после утреннего чая, тяжелый запах снизу, откры­
тая форточка, мартовский воздух, уже не зимний, еще не весенний.
Вчера в особняках на Неве, Фонтанке, в Гривцовом переулке. Ле­
стница, портреты исследователей Средней Азии, Памира и Туркеста­
на. Игра в биг гэйм. Бисер и классики. Офицеры-географы, князья. К.
Кропоткин, его портрет рядом с другими. Певцов, Г.-Гржимайло, Прже­
161

вальский, Роборовский, Громбчевский, Снесарев.
Письмо от Саши Яковлева из Воронежа, полное нежности. Огром­
ный конверт лежал на телефонном столе в прихожей. Письмо от бан­
кира с Кипра, родственника Майкла. Михаил Басханов, новый князь,
игрок, интенция благодетельности, барин-меценат, любитель музыки.
Сочинение концерта с фотографиями коллекции консула Петровско­
го, будды, статуэтки, дороги Катманду.
Настроение: мартовское солнце в окне. Звонок Сережи. Его тело,
волосы, тельняшка. Четвертое марта. Вчерашние звезды на ночном
небе, лицо смотрит в небо. Что это? Московский вокзал. Служитель­
ницы нижнего и верхнего туалетов (словно парки Петергофа). Соби­
рают с посетителей деньги. Детям до семи лет и инвалидам бесплат­
но, милиции само собой. Народ оперный, зеркала заставляют быть
как на сцене. Нужда людей, запах и дым. Народная опера. Очарован­
ная даль вокзала.
Анархист с бородой и черным флагом на Невском, Петр, его газе­
та Новый путь. Антон, городской сатир. Вестибюль Национальной
библиотеки. Народники на Невском проспекте. Черная Екатерина,
черная ограда, март. Суворов. Дым тусовок. Тунгуски, туески. Синие
и белые трусики, плавки.
Все снято. Тело друга, звезды. Одевание одежд с утра, магазин.
Внутренние вопли, лес, поле. Освещенные солнцем, сошел снег и все
обнажилось.
* **

Век географических закрытий. Великие путешественники и их вер­
блюды, памятник в Александровском саду у военно-морского учили­
ща. Большая игра. Восточный Туркестан, на пути к Индии Биг гэйм.
Утро в марте. По просьбе господина Басханова с Кипра буду соби­
рать материалы для его докторской диссертации. Футуризм. Ежед­
невный кропотливый труд, настоящая экспедиция, путь в горах, пред­
горьях, по пустыне. Мечты путешественников. Вьючные животные,
казаки, туземное население. Сны путешественников, комары, жажда.
Усталость, свет и звезды.
Окно. Пустынная набережная без снега. Вчерашние звонки. Химе­
ры и пение утренних птиц. Невменяемость, мнимая и подлинная.
Ментальность и летальность. Способность к полету. Летательные
приспособления. Химическая война, биологическая, п. оружие. То­
тальность войны и мира. Болезни: от венерической до шаманской.
Исступление. Война и мир языков. Все смешалось как большой кино­
роман. Аффект и атараксия. День рождения. Топография, рекогнос­
цировка военных географов Англичане чинят препятствие Р. Кип­
линг, роман Ким, кино.
162

Генеральный штаб, любовь к географии. Чистота тотального экс­
перимента. Биг гэйм и карта мира. Роза ветров.
Аутизм. Взоры, обращенные на вершины гор, Тибет, извилистые
дороги Катманду. То, что так притягивает путешественников войны и
мира.
Недосягаемость Тибета для тех, кто слишком хочет. Закрытие пу­
тей. Если бы не было англичан, их стоило выдумать. Вольтер. Бред и
вершины чистого ума, снег на горных вершинах.
Спектакль провинциального театра по Кандиду. Фильм по Киплингу
о человеке, который мечтал стать королем. Золотой шлем Александ­
ра. Тибетские ламы. Мост над пропастью. Дорога в Удельную Тибет
далекий и близкий. Рукой подать для посвященных. Невменяемость
и ношение одежд. Пассионарность и высокая мода.
Шаман и Венера.
Побриться, почистить зубы, завершение утреннего туалета путе­
шественников/Вода далеких колодцев, горных речек, ручьев. Письма
путешественников, звонки издалека.
Клуб Грибоедов, улица Воронежская два-а, в бункере. В пустыне
путешественников. Чтение поэта Д.Г. в этом найт-клабе-бункере. Он
вернулся из Индии, читает стихи, все сидят как на Юге в темноте,
духоте. Миф о возвращении на родину путешественника, французс­
кий фильм об этом. Роман Альберто Моравиа.
Шум воды, горная река, приготовление нехитрого завтрака, по-походному. Мечты и мысли о театре, кино. Воспоминание о том, как тол­
пились и шли люди на спектакль. Свобода выбора. Перекресток рус­
ских картин, пейзажей. Корабль Александр Грибоедов идет по курсу,
по каналу к озеру. Экологический бред. Остановка в шлюзах, в па­
мять о всех заключенных, в каюте видишь лишь сырые стены казема­
тов, это шлюз, невольная мнемотехника, репетиция воспоминаний.
То, о чем снимается фантастическое кино в Голливуде. В далекой и
близкой Америке. Призрак оперы, по роману Гастона Леру. Не знаю.
Упражнение читателей как репетиция. Открытия путешественников
неожиданны для них самих.

И жучки и паучки. Утро, ванна Магазин, свежий воздух. Слова,
снова после сна Кровь комара на простыне. Словно у невесты. Ут­
ренний двор Мы идем в зеленом бушлате с растрепанными волоса­
ми. Волосы наши нечесаны после подъема, связь со всем: наши ан­
тенны Невесомость и недосягаемость, несвязность. Невразумитель­
ность. Еще близкое к невменяемости состояние, очередное просвет­
ление как северное сияние. Южная тьма. Радуга в тот день над Нов­
городом, мы слоим и смотрим на мосту. Состояние далекое и очень
163

близкое. Путь из варягов в греки и обратно.
Потом потоп, все залито лунным или солнечным сиянием, лучи
как воды. Ткань, песни, просто игра. Покаянный романс Э.Пиаф о
том, что ничего не жалею. Слушаю, в который раз как гимн, на протя­
жении многих лет. Все начинается с нуля. С тебя. Нулевой уровень
письма по Барту.
Его одежда, душа и мысли словно наши собственные. Лицо, воло­
сы, тело. Будетлянство настоящее без футуризма. Здесь и сейчас.
Невинность. Словно презумпция. Благодарность за возможность
резонерствовать как дышать между двумя озарениями. Дискурс о не­
вменяемости меня, других, третьих. Левитация от легкости, бренность
оставлена стихиям. Восторг души, похлебка из чечевицы подарена го­
лодным здесь и сейчас. Балаганчик веселый, грусть клоуна. Песни
Вертинского и Э.Пиаф. Гробница Наполеона у инвалидов, в их соборе
под куполом золотым. Пение В. в исполнении польки, и луч сиял на
белом плече. И белое платье пело романс Вертинского, как марш фюнебр заупокойную молитву. Похороны Романа Гари в Париже.
Роза ветров, национальная библиотека, обдуваемая ветрами. Даже
галерея в подвале на Литейном, крохотное кафе рядом с секс-шопом,
называется Северный ветер. Чувство вины все же чувство, мысль о
датском королевстве, замке на берегу моря, муки совести и волны
памяти, ветер и море.
Спуск сквозь дым в тот трюм. Чувства и аффекты. На перекрест­
ках речи. Этот город и паучки, тараканы, крысы. Выставка рептилий
на вокзале и Сенной площади.
Конечно же телевизор и рассказ красивого и молодого о Ж. Преве­
ре и платьях Дайаны Росс.
Высшая точка невменяемости, карты Генерального штаба, секре­
ты, государство, частная жизнь, одежда. Вчерашний звонок из Швей­
царии от Шарлотты.
Наш воздух после Альп. Князь Мышкин возвращается в Петер­
бург. Настасья Филипповна сможет уехать в Швейцарию. Фильм Вай­
ды с японскими актерами. Репетиция романа. Писатель К. Божьи ко­
ровки, сам человек с его камнями, флорой и фауной. Царство и лице­
действо.
Господин Михаил Басманов позвонил с острова К. и спросил, куда
послать деньги. Мы ответили, что нет номера нащего счета. Какой Вы
счастливый. Да, наверное, мы сами этого не до конца понимаем, был
ответ.
Парадный подъезд Национальной библиотеки, монумент: статуя
вице-губернатора С.-Щедрина. История одного города. Чтение пре­
дисловия к французскому изданию на теплоходе Александр Грибое­
дов во время летнего круиза. Географическое общество. Распутин и
Мата Хари.
164

Не П., а другой. Одиннадцатое марта, после фрагмента о Пикас­
со. Такой же П только с русскою одеждой, думой, душой. Дураки и
дороги не выходят из головы, пока без кавычек. Холодная и больная,
поэт пишет о неволе. Его жалоба словно турецкая. Теплая и здоровая
это свобода. А пока перевод с финского, зимавесна.
Блок, Тюремный переулок, один из бывщих, с журналисткой Све­
той, Иван Васильевич, сосед, водка, огурец. Немного в чай, пожалуй­
ста. После писателя Попова. Постбеседа: руморология в коридорекухне. Школа злословия, Россия, новая Голландия, Блок, Барахтина.
Комод, корейцы-постояльцы, госпожа хозяйка комнат.
Куст той встречи, фатальность Невского проспекта, провинциаль­
ность, мир, смещение оси. Калуга, Циолковский, Греция, офисы, по­
лисы. Космонавты-исследователи, экспедиция за золотым руном.
Пржевальский, его верблюд, камень-памятник рядом с площадью, где
Царь, змея, конь. Санкт-Петербург, фонтан, старушка Алена Иванов­
на, сестра, Илья Ильич, Распутин. Гороховая улица ведет к театру
юных зрителей, бывшему Семеновскому п.
Прогулка по парку после Манежа. Как вчера. Игорь Журкоф, рус­
ский американец, вернувщийся, мечтающий поселиться в Финляндии
в монастыре. Экологический проект. Бред, засыпание снегами. Водя­
ные знаки, женские деньги, мужские имена. Пленительность плео­
назмов, такой мой организм. Полезность Севера. Полюсы абсолюта.
Обломовская девушка, ее вечная книга в руках, мысли блуждают вез­
де, далеко. Учение об эмоциях, девушка и ветер. Бумага, металл де­
нег, книга. Кропотливое исследование, князь Кропоткин, архивы.
Март, полулетаргическое, берлога сна. Медведи-мы. Правда о нас.
Звонок из Швейцарии, от госпожи Ш., нащего друга.
Дума об армии спасения, ее наследство. Свобода, нектар (амбро­
зий). Князь К., опять о нем дума. Слова Уайльда о нем. Князь М. как
живой. Памятник Русалочке в Дании. Без головы. Нашествие варва­
ров на страну викингов. Из греков, обратно. Теория и практика пути.
Дремота, солнца пока невидно, вороны, воробьи, набережная. Тума­
на нет. Офицер-переводчик, бывщее, табель о рангах. Его и наши сне­
га. Сдал восемь молочных бутылок в обмен на кефир.
Сквозь вязкую и густую летаргию, сезонное обострение основного
недуга. Хроническое значит связанное с временем.
Художник, целующий Вам руку, тогда на Пушкинской, в полутьме.
С девушками обсуждаем статью о премии. Крестные сестры, папы,
отцы. После дня затмения. Ранняя весна не за горами. Этюд о ран­
нем и скором. Длительность ожидания, кайф. Мучение по чужому п.
Настоящее, правда, страстная влюбленность в миф о кусте. Карта
страны. Предчувствие парохода Александр Грибоедов. Поэт-памят­
165

ник-дипломат на бывшей площади полка Куст его несгораемого тела.
Стихотворение В. о хитрых глазах.

И не кончаются о. Объятья поэзии длятся, они обруч для девочек.
Шар для девочки на ш. Вчера: интерьерный театр, поэзоконцерт. Али­
шер, П. Барскова, А. Скидан. Куклы, маски, белый тюль. Свеча, за
столом поэты, мы в зале публика. Черный потолок. Черные чулки,
принесенные мне Олей, подарок от Ларисы. Оболочка поэзии. Обла­
ко с дождем и градом, на город и огород. Лес Арзамаса, лес и ланды­
ши Петербурга. Интерьерный театр. Моя прогулка по городу после
болезни. Забегание вперед, заторможенное состояние. Между двух.
Тела, огни, снега. Данность третьего в снах, вслух, в. Их голоса, одеж­
да, куклы, маски, гипнотическое состояние. Человек включается и
выключается, на собственном берегу, под говор волн. Отравленная
фотография, подарок на дне рождения. Роман на шоколадных оберт­
ках, птицы вылетают из клеток, птицы в небе, день рождения. Путь на
Театральную площадь пешком от Сенной. Они читали длинно и дол­
го, все голоса смешались с куклами в этом театре. Черный потолок,
белый тюль, освежающие салфетки Хадикова. Лестница, Невский
проспект, воздух ночного города. День затмения закончился театром.
Голоса за масками.
У Ларисы на Театральной п., беседа в коридоре-кухне. Катино пе­
ченье, ее голубая и белая розетка для конфитюра из яблок. Катенькино печенье из Удельной. Вти, пили как в стихотворении В. Белая
бумага цвета снега, рисовой пудры. Часы, голубой ободок, внутри
написано Слава. Колокольчик-звоночек. Пишущая машинка как на
железной дороге дает сигнал. Сережа, его белые джинсы, почти ве­
люровые, потом потрогаешь, сказал. Место встречи в интерьерном
театре, в инженерном замке. Бал. Маскарад. Черные стулья, привет­
ливые лица как в прекрасной Пленнице. Уговаривал Сережу приехать
в прощенное воскресенье, т.е. вчера. Не захотел. Хитрые карие глаза.
Моя усталость. Тот другой в соседнем зале, спутник Оли. Ваши чер­
ные очки от солнца, ваши закрытые, полуоткрытые глаза, слушаете
стихи, думаете о своем. Триумфальная арка, кинороман. Другая сто­
рона поражения. Отдыха нет на войне. Черчиль купается в своей ван­
не. Лежит на диване Произносит речь.
Театр военных действий Невский проспект. Боевые слоны. Театр
ожидания. Неуважительная к занятиям Лариса сделала нам компли­
мент. Оленькины брюки Подарок Ларисы. Публика-шакалы, друг, до­
говор о свидании После вашей болезни, перед днем затмения. Вой и
лай публики, пуна Воображаемые ущелья, отроги гор, тьма Невско­
го. Катакомбы Парижа, его тайные воды.
166

Слово, произнесенное Ларисой: тупик. Солнце, зелень герани, зо­
лото занавески.
***

День отдыха от забот, крепость болезни, лед и пламень вокруг стен,
провода: черные, стальные, разные. Вчерашняя выставка, сегодняш­
нее солнце. Дни ангелов. Их пение. Льдины, река. Ваш преподобный
Ангел Больщие и маленькие буквы. Хоровод муз. Цитата французс­
кой поэзии Кокто. Вчера в Северном ветре. Дым, рассказ Сережи С. о
пожаре, огне, тихой и громкой стихии. Он и Инга пьют из-за угла. Три
шкуры на теле, спортивные штаны, в руках мольберт, спасение из
огня. В русском кафе под кирпичными сводами. Рассказ об огне. Сце­
на из Бесов. Угощение яблоками из п. мешочка. Я пришел туда после
шума выставки, было пустынно и светло. Потом шум, рассказ об огне.
Вот зачем тревожусь. Думы сквозь дым об огне. День нащего Ангела,
восьмое марта. Цветы и события ушедщие. Цветы рук. Звонки как в
буддистской пагоде, кумирне, в часовне, колокольчики романса, пес­
ни. Ветер с моря, океана, с родных полей, лесов, равнин. Вечер, сол­
нце, звонки. Ветер и коммуникации.
Лариса предлагает уйти с ней в монастырь. Вчерашний звонок
после спектакля Путаны в театре комедии Театр Романа.
Наш гардероб. Кавалергард девица. Думаю написать ей письмо в
Москву. Ее пуля, нож, сталь как в романе К. Наш скафандр. Красные
и черные провода. Спутанность. Звонки и звоночки. По ком звонят.
Кинороман. Прощай оружие. У девушек в цвету за стенами монасты­
ря. Тихая обитель. Девушки, их цвет. Наш март. День Ангела.
Нулевая отметка письма. Ролан Барт. Искусство в себе. Люди и их
борьба с живыми существами. Секс. Продолжение рода. Извлечение
удовольствия в борьбе. Все что летает, плаваете знаменитом стихот­
ворении. Солнце русской поэзии.
Слух и голос, связь с внутренними органами. Все без исключения.
Волосы. Тотальный эксперимент. Аутизм. Прагматизм. Разговор ночью
с гран-дамой о сущности пессимизма. Утешение как в часовне или под
сводами собора. Собор петербургской Божьей матери. Мистическая
церковь. Все вместе взятые, особенно разрушенные и сохранивщиеся.
Город святого Петра, его ключи. Корабли. Рыбы. Золотой кораблик.
Александровский садик, моряки. Прогулка до почтамта. Ни дня без думы
об эсхатологии. Ожидание конца. Итальянская новелла эпохи Возрож­
дения. Дно дня. Окружение друзьями, овраг, черно-белое кино Шлен­
дорфа по роману Юрсенар Выстрел из пощады.
Сережа Спирихин, удивительный художник. Невменяемость. Зо­
лотой ангел на шпиле в стихии. Фиолетовый шарик, какой то саквояж.
Его волосы, очертания тела, рисунок. Желание Глюкли излечиться,
167

прикоснувшись к кусту головы. Куст это все что говорит в огне, не
тонет, не сгорает Рукопись тела, собрание текстов, одежды, желание
спрятать, копить. Ониомания — доннромания.
Желание раздарить, все отдать. Быть легким, невменяемым.

Письмо на кресле, в кресле, на стуле. Пение. Письмо на сцене,
ногами, руками. Внутреннее пение, сибирское, алтайское. Лекция в
университете, в доме, где родился поэт. Рядом с домом, где родился
п. В зеленом корпусе. Письмо герцога де Л. Выбор между двух стуль­
ев, кресел. Двух голосов выбор. Он говорил, он звал. Выбор между
двух денег. Двух, трех тел. Конечно, третье, не данное, по латыни. Как
элемент, стихия по-русски. Третье выбирает вас. Шапка шамана, мех,
кожа. Железо из космоса. Косынка. Волосы, бубен, машинка для пись­
ма. Архаическое и сверхсовременное. Императив постмодерна, все
что остается. Фрагмент, черновик, до и после взрыва. На краях кино,
от какой то центробежной силы. Вихри, кружение, колесо.
Выставка денег, книга о деньгах, виденная в метро, красочный
альбом. Ониомания, обратная сторона страсти. Художник Флягин.
Встреча с госпожей Б. в национальной Библиотеке. Смех в буфе­
те. Родина милая. Объятья поэзии по Бретону. Пока они длятся. Пока
это понятие времени. Длиться это континуум. Они это их объятья.
Четыре вида исступления по Гершензону. Наш читатель в Иеруса­
лиме при крике петухов. Пение п. Нас представила ему госпожа Оля в
кафе Северный ветер. Беседа за маленьким столиком, здесь же гос­
пожа Б. и писатель-путешественник Дмитрий Анатольевич Григорь­
ев. Красные руки-снегири в.
Тема санатория, дневник п. Швейцарские горы, прибытие в Петер­
бург на поезде, знакомство с купцом Р. Портрет Настасьи Филиппов­
ны. Японский фильм, польский режиссер. Самозванец на Москве. Путь
в обществе, в так называемом социуме. Петр Первый и его гражданс­
кий пафос. П. можешь ты быть. Императив Некрасова (бюст китайс­
кий на кладбище): обязанность быть гражданином. Гражданское об­
щество, свободы. П., Московский вокзал, железная дорога. Сенная
площадь. Модальность глаголов. Императивы после Шекспира, Кан­
та. Можешь быть, обязан. Можешь не быть, сон о лестнице.
Ветер и флюгер на городской крыше. Гоголь, записки сумасшедщего
, календарь. Книжка, купленная за десять франков на Монмартре.
Расширение пространства, роза ветров, поиск по карте.
Пока прикроватный коврик, малиновый плюш. Шкура игрушечного
медведя. Призрак оперной роскоши. Малиновая книга Мюссе со стан­
сами к Малибран. Фильм-опера. Разбивание вдребезги иллюзий, рас­
сеивание. Опускание на дно. Соленые капли на губах. Магистры игр.
168

Блеск бисера. Опускание на дно ныряльщиц за перлами, их перла­
мутр. Разбрасывание жемчужин как в игре. Бестиарий страсти. Глаза
собак и поросят, ждут чтобы наброситься. Девушки-ныряльщицы на
дно. Московский вокзал. Кто посылает их? Роман о крысах. Чистота и
нечистоты животных. Служительницы и посетители туалета, кино.
Милиционеры, это не Франция. Виды исступлений, ныряние, блеск
волн. Солнце, сосны, небо. Индустриализация искусства. Вийон, Виан.
Пена дней.

Чтение стихов о смехе весной пока С. спит.
Потом проветривание. Встаете на табурет как на шар девочка.
Открываете форточку. Он говорит: торосы как в Сибири, на реке за
моим окном. На моей реке будто в Сибири. Еще сон не прошел, сижу
на кровати, думаю думу.
Читаю стих про смех по весне. Радуюсь, что нашел это стихотво­
рение. Лучи солнца Сибирью, кавычки. Снега, бумага, ссылка в Арза­
мас. Маленькая с. мадам де Сталь. Противоестественная роскошь,
быть как сталь. Вы путешествовали небесной тучкой небесного цвета
без родины и изгнания. Нет у вас. Есть у вас.
Вадим, произносить это горькое имя для губ, шоколад черный,
пористый, высщего сорта. Слава в красивой коробке. Это сладкое.
Сочинение письма турку. Недействительное желаемое. Обсуждали с
С. его пальто.
Получение письма от Саши из Воронежа. Письмо — стихи на двух
страницах. Сережа читал вчера вслух. Жду денег с Кипра, звонков
нет. Тетя Тамара дала денег на хлеб, булку. Еще купил бублик. Проти­
воестественность желаний, их единственное число, их множествен­
ность. Грамматика желаний, целая парадигма. Вглубь и вширь, в ночь.
Вы истекаете будто зверь. Откровение. Сладость течь, радость. Река
как в Сибири, бумага, взгляд за окно. Ранняя весна, смех И., строка
поэзии. Бред, озарение. Фильм.
Апокалипсис, его числа, середина пути, где она? Поиск пути на
дороге, поиск поиска, тавтология, риторика, фигуры письма и речи.
Начало и конец. По-немецки это также хвост. И по-французски тоже
есть значение хвост.
Ваш язык, губы, его конец. Тянитесь к концу, волосы касаются
живота, губы раскрываются. Так снимают документальное кино в оран­
жерее. В живой природе. Чувствуете, вот конец. Хвосты, концы, чле­
ны предложения. Женское раскрывается как цветок, мужское. Бота­
ника, естествознание.
Вы течете как река, зверь. Волнуетесь. Море, океан, ветер. Майка,
подаренная А. Просыпаетесь, тело друга на другой постели, на дива­
169

не. Суздаль, монастыри по одну и другую сторону оврага, через ров.
Сияние, цветение сирени, звон. Неизжитость и неестественность, ис­
кусство. Изучение изуверов, их костров. Место под звездой. Звонок
Лены, художницы. Веласкес-Налбандян-Серов. Ее голос. Слушает в
коридоре. Я не могу сосредоточиться. Шелка, меха, бархат брюк По­
дарок госпожи Барахтиной. Мой серый жилет, серая рубашка с круг­
лыми пуговицами, шейный индийский платок. Фотографии похожи на
шелк или мех, атрибуты шаманизма. Сибирь, деревья с тряпочками,
предметы из металла метеоритов. Бубен, плачь, песнь. Зелье и отра­
ва надушенной фотографии. Травы, корешки, заговоры. Фотография
цветная как трава, не выцветшая. На, владей на счастье.
Книга, поиск одной единственной строки. Свобода, когда вас вы­
бирают два Вадима. Между двух имен. Баллада о снеге и дамах бы­
лых времен. Письма и фотографии. Я весь в крови от ващих роз. Строч­
ка письма. Освобождение от привязанностей. Б. идеал. Более креп­
кая привязанность. Связь . Бред резонерства, спекуляции на эмоци­
ях, воспитание роз. Разбивание клумбы, грядки с нарциссами, лили­
ями, левкоями. Ночь с другим другом, желание имени. Восток и За­
пад. Ночь с тучами, луной и ветром. Звезды.
Закрой глаза и ты весь в золотом сне, музыка и аромат.
***

Мальчик, миф, муж. Миф о мальчике-муже. М.-муж, паж. Пятница,
письмо. Мифологии, первобытное общество, замаскированное под
наше. Снова, слова о снеге. Встреча в Б. с госпожей Барахтиной. Она
пишет статью о романах и премиях. До этого в галерее С. ветер встреча
с художницей Леной, случайно среди б. на выставке фотографий.
Время, вибрации, чудесное. Встреча с Олегом, нашим с Лукрецией
фотографом. Приглашал меня в Нору и предлагал поехать в Англию.
Нора и Англия.
Русско-английское соперничество в Восточном Туркестане. Сред­
няя Азия, крыша мира. Рерих Роза, куст, его и наши иконы. Снесарев,
русский востоковед и путешественник, офицер Генерального Штаба.
Его фундаментальный труд о театре военных действий. Рекогносци­
ровка в Индии, на Памире, в Афганистане. Петровский, консул в Каш­
гаре. Биг гэйм. Английский писатель К. Маугли, мультфильм, Ким.
Стихотворение о войне в А. Об отдыхе на войне. Война и мир. Фран­
цузский фильм о дорогах в Катманду. Индийские крестьяне, касты,
брахманы. Деление сообщества на страты по видам исступлений.
Пароксизм страсти и тихое течение. Короткий и тесный миг ночью.
Название самолета, телевизор. Полет через бездну дней в кожа­
ном шлеме, песня.
Офицерская улица, музей Б. Поручик И. и стадии шаманской бо­
170

лезни. Венерическая и шаманская. Страна болезни, театр военных
действий. Крыши Петербурга, мир, воображаемые Гималаи. Дно. Как
сказал бы Журкоф, вернувщийся артист, это уже религия. Перевал,
проводники, тропы.
Тринадцатая ступень страсти. Писатель и читатель, ониомания и
доннромания Одно-другое. Необходимость третьего. Неданность.
Поиск.
В бане все равны, голы как соколы. Распутин. Перья, шелк и мех.
Голубое, синее, белое. Разное: полихромность мифа и мы. Полулетаргическое состояние и полет, может быть идеальное во сне. Боль­
шое может быть. Виртуальность. Высщий пилотаж. Нестеров. Сти­
хотворение об ангелах в небе, Аполлинер. Один как офицер, другой
как кок. Звонок Мишеля из Нанта, приглашение нас в прекрасную Ф.
Снега и ранняя весна. Коровы речи, священные как Индия. Фигуры
культа. Речи рек, кисель, мед.
Вчера шли под мелким дождичком в меховой шапке М. кожаное
пальто как полет против ветра. Весь в ночных огнях. Следы от поце­
луев.
Мевр, дорога в Индию Александра. Весна на задворках огорода,
первая зелень, туркменские коровы. Офицеры и переводчики, без и,
через дефис, сосланные туда по чужой и по нашей вине. Как мы стра­
шились этого места, как боялись, отказывались. Сцена в Москве у
парадного подъезда. Наши негреческие полковники, темно-зеленые.
Другая сторона медали.
Культ страха и дикости. Япония, Китай. Цветущие вишни. Мечта
госпожи Б. о харакири. Невозможное, ведь она не самурай. Досада от
этого. Лечь под блестящий нож хирурга, воображаемого японца. Цве­
та наивности и романтизма как шелк кимоно.
Профессиональный и. Творческая наивность, ремесло, профес­
сия, призвание. Городские цветы, сады и парки. История болезни.
Целый том дум, дорога, настоящая шапка. Фильм о Модильяни, Мон­
парнасе девятнадцать. Жерар Филипп, Ану Эме, Лили Пальмер. Лино
Вентура. Белая И. Как горячка.

Проблески в понедельник Как Ю.Цезарь за все хватаюсь, войны и
афоризмы. Галльская война, золото латыни. Встреча с мэтром в Биб­
лиотеке Купчина. Его лекция об амбициях в библиотеке А. Прокофье­
ва. Словно в амфитеатре, нобелевская речь. О себе как о крестьяни­
не из Мшинской Пастораль в подлунном свете, подсолнечном. В мире
над, под. Стремление вниз, тяга непреодолимая вверх. Статья о Хво­
стове и Хлебникове перед лекцией. До лекции встреча с Антоном в
библиотеке Письма Врубеля, воспоминания. Книга Сосноры, стихи о
вороне, музыканте, домах в очках. Атмосфера портретов, икон-кален­
171

дарей, чая с ананасом и шампанским. Вернее, чай был в Бедных лю­
дях, куда я зашел по пути в библиотеку. Из библиотеки мы вышли с
молодой сеньорой, дамой университета, преподавательницей п. язы­
ка, с мужем-в-изгнании в Париже. Скучает без мужа-и-денег. Антон
идет на урок к девушке. Горький. Детство. В людях. Мои университе­
ты. Французский профессор будет читать лекцию о Мишо. Путеше­
ствие в Купчино. Цветы как в оранжерее, ананас, шампанское. Воз­
вращались после бала библиотеки в трамвае, светлом метро. В суб­
боту писал письмо, шел на урок немецкого, отпускал письмо в ящик.
Шел дальше. Продолжение рук и ног другими способами. Продолже­
ние.
Великий п., понедельник. Великий и., Розанов-Достоевский, фильмбалет. У Коли с Миллионной книга на немецком языке бордового цве­
та. Его шофер без машины. Просто шофер. Неизменные шелковые
шорты. Их веселый восточный цвет заменяет чувство юмора. Его зна­
комство по переписке. Письмо ему, приложение фотографии. За Мар­
совым полем как за Театральным. Вдали замок, светящееся здание.
Как за три моря к Коле с Миллионной. Его худое лицо, ноги, кривые
линии.
Письмо сквозь сон, еще не проснулся как следует. Мораль сна.
Переписка. Безмятежные движения. Абсурдность и краски русского
бунта, клюквенный сок, очень густой, следы на снегу, телевизор. Обы­
денность. Раскрась серые будни. Реклама метро. Розовое, голубое,
синее. Шоколад Гейша.
Ветры, сосны. В прошлом году завод. Сметана, блины, баня. Рус­
ские буквы, дорога. Сон о трамваях. После встречи с писателем в
библиотеке. Польза бесполезности, доказательство теоремы, любовь
к геометрии, Коля с ногами на диване, волосами, глубокая морщина
как шрам. Чтение стихов и книг, отсутствие амбиций. Шофер по име­
ни Марина. Рассказ о милиции. Быстрая походка в черном пальто,
шелковые рубашки, ненормированная лексика.
В мире, где политическая экономия, в пароксизме противополож­
ных систем, переход периодов, учебник п. режимов, достижение чи­
нов и денег. Освобождение п. Разнообразие людей. Кланы, тысяча
человек, кажется. Скрытые амбиции. Коля с Миллионной, его комна­
та, заслуженная работой дворником в Эрмитаже. Его биография, цвет
шорт, позы театра и кино, старые пластинки. Город Баку: место рож­
дения. Политика и поэтика встреч. Система коммуникаций, спутнико­
вая связь. Девушка и компьютер. Птицы, звери, орнамент войны.
Прогулка. Путь сквозь ветры: корабль, лодка под парусом, по вет­
ру. Еда и пение. Жить, чтобы жить. Голубой халат, кальсоны, тюбе­
тейка. Опора на воздушные струи в пути. Дым и дом отечества. Тартарен из Тараскона. Охота на львов в Африке.

172

Звонки это колокольцы у реки, такие цветы, медные на берегу мо­
рей и океанов, у пагод. Морские дали, безбрежность. Будийская тишь
да гладь. Отключение от проводов, тщетная предосторожность. При­
вычка свыше. Формулы счастья. Свобода воли, перевод с греческого
и латинского. Переводчик-кочегар в театре, оператор котельной на
топчане с козлиными ногами под шкурой.
Бег, роман Б. Мнимость и подлинность звонков. Особенной вчера
от Сережи.
Округлость шара на почтовой рекламе. Города Швеции и России.
Стокгольм, Архангельск, Петербург. Привет тому кто понимает. При­
вет как в письме. Привет тебе привет.
Лекция в университете о поэте Мишо. Его увлечение чтением на­
учных монографий по ботанике, точным наукам, естествознанию. Все
волновало его ум. Ботаника, психиатрия, военная наука. Живопись.
Его бабочки, прямые и косые линии словно на шелке. Прогулка до
университета это настоящее. Дворы, решетки, памятники из соли. Дом
поэта, деда-ботаника Б. Он родился здесь в просторной казенной как
страна квартире. Потом квартира в казарме на берегу Невки напро­
тив корпусов заводов, труб. Казарма отчима, его квартира, его гимна­
зия Введенская. Маленький Б. Потом квартира на Офицерской, на
Пряжке. Тихо кланяемся про себя, не останавливаясь часто ч не сни­
мая шапки. Из окна университета свет. Француз смотрит за окно, о
чем он думает? До начала лекции в буфете-коридоре, пьем из белого
пластмассового стаканчика, едим с белой бумажной и круглой таре­
лочки. Пышки, обсыпанные пудрой, с удивительной пустотой в виде
круга. За окном сияние наподобие северного. Краткость и красота,
длительность зимы. Кропотливость изучения, все важно, то, что ка­
жется главным и мнится второстепенным. Потом как свет все стано­
вится понятным. Очевидность и пронизывающая ясность. Бессмерт­
ное ума. Безумие. Сам человек.
Боевые слоны, розовые как зефир. Сладкие слоны, сильные. Пос­
ле университета и звонков. Снег, снежок, белая метелица.
Маршрут прогулки. Узор и чугун тех дверей. Бывшесть Генераль­
ного штаба. Русско-английское соперничество в Средней Азии, Афга­
нистане, Индии. Диссертация о Восточном Туркестане. Звонок с Кип­
ра, список книг. Наши африканские прогулки, ледники Памира, рас­
сказ о чистоте той воды.
Летчики летят сквозь летаргию. Белый свет и цвет. Воспаление
глаз от солнца и предчувствия весны. Свет над снегами. Набухание и
произрастание из черноты. Святость стихии. Остаток дум бросить
зерном в эту появляющуюся землю, то, что зимовало под снегом бу­
дет колоситься. Путь зерна, надпись на памятнике. Чрезмерность
173

добра, категорический императив доктора Сада. Сад для русских это
вечно цветущее и обещающее множество п.
Санитары леса: лисицы, львы, собаки, свиньи, волки, птицы. Ком­
ментарий к городской книге. Искусство кама-сутры, искусственность,
всё и все остальные. Репертуар поз. На животе, на спине, шестьдесят
девять.
Фигуры культа, камень, дерево. Ветер над крышами. Скорость
протекания мыслей, искусственность интеллекта, работа мысли, служ­
ба Б. и мамоне, невозможность. Беспокойство по поводу и без, мни­
мость и подлинность состояний, ветры навевают, музыка, лунный и
солнечный календарь, дни затмений, бурь. Выражение непосильного
и безграничного.

Чистота чистой ментальности. Эксперимент это опыт в научном
смысле, аппарат, терминология. До-военное, доведенное до бессмыс­
лицы. Лица: студенты и студентки в университетах по разную сторону
рек. Иду. Прогулка мимо цветов Василеостровской. География горо­
да, киоски, узкая дорога жизни, лед. Седьмая линия, шестая, акаде­
мический переулок, булыжник двора и сада академии. Третья линия,
пер. Шевченко, Румянцевский обелиск. Сфинксы из Фив в стороне.
Солнце на западе у залива, за верфями. Меншиковский дворец, огра­
да и будки с солдатами. Зеленый университет. Узкая дверь, ступени,
зеркала. Объявление о лекции писателя Лимонова в другом месте, в
педагогическом У., бывшем Сиротском доме, николаевском, воспита­
тельном. Бюст Бецкова. По дороге в педагогический У. Вдоль по на­
бережной, где утки в стальной и сверкающей воде. Тот Китай, дороги
в К. Пешком перехожу мост. Через Александровский сад, мимо колон­
ны в ветках и проводах, по Гороховой. Мои мысли, когда прохожу мимо
бюстов. Адмиралтейство, его сквер, фонтан. В самом начале знаме­
нитой улицы музей-квартира ЧК, в самом конце, где на плацу памят­
ник бессмертному, дом Распутина, между ними дом Обломова. Автор
комедии и убитый в Персии дипломат сидит в кресле в камне. Мысли­
тель, его сарказм, Московский университет.
В кафе на Б. Морской. Компания из института истории искусств.
Дима с Аней, красные розы на клеенке, малиновые шторы. Критик Т.
пьет пиво будто немец. Розы под стеклом как в б. саду
Кофе с лимоном, колечко (название л.). Диме и Ане читаю стихот­
ворение, которое у меня в кармане. В конверте. Милый, пишу тебе из
ночлежки. Здесь полмира: мордва, якуты, мертвецы, эвенки. У Димы
голубой и синий галстук, такого же цвета блистательная жилетка, на­
верное как у куртизанок из парчи, бледно-голубой джемпер. Доброе
приятное лицо, красота жестов. Волосы и глаза его спутницы, кулон
174

из железа (жести). Мне пора идти на встречу с п. в университете. Двор,
бюст Бецкова, номера корпусов. Речь писателя в переполненном зале,
небольшом, набитом студентами до отказа. Писатель: вчера, сегод­
ня, завтра. Рассказывает о домах культуры, Донатыч в лагере, о доч­
ке Шемякина Доре, парижско-французской квартире, о пляже в Гре­
ции, насквозь продуваемом острове, где дочка с бывшими зелеными
волосами рисовала портреты за деньги. Глаза, голоса слушающих
Лимонова в воспитательном доме, сиротском институте. Председа­
тель. Писатель Эдички. Дневник удачника. Письмо это переписыва­
ние. Пение конца с началом.

Филипп Жакоттэ, французский поэт, уроженец Лозанны, деревуш­
ки в окрестностях, любовь к воздуху, цветущим сливам, персикам,
прозрачным садам в сиянии, птицам ночью, переводчик Музиля, его
писем в журнале, человека без достоинств.
Профессор Матье, его же лекция о Мишо. Приходит Антон из жен­
ской гимназии, через некоторое время ухожу я, Савва с бородой, ок­
руглый учитель, Володя-музыкант, импровизатор-пианист, бывщий муж
Беловой Иры. Их любовь к философии прогулок. У меня рандеву в
семь. С кем встреча? Не скажу. Пауза. С моим учителем. Педагоги­
ческая поэма. Красные, желтые, зеленые огни. Переход улицы как
поля жизни. Брод бреда. Не зная, не лезь в воду. Б. переводчика.
Огни ночи, снег марта. Это и есть п. поэма. Знак дорожного движе­
ния. Переход слепых. Картина Б. Ручей, канава. Водяные знаки тек­
стов. Университет. Иду вдоль набережной. Каждый день с утра стра­
хи, гадания, варианты как в п. больнице. Повсюду полеты над гнез­
дом. Сон Сережи, фрагменты, которые он мне пересказывает утром
за чайной церемонией. Он идет по тонкому льду, обгоняет человека,
желая спастись. Сзади слышит как трещит лед, хрустит. Он еле успе­
вает добраться до берега. Фрагмент номер два. Он в незнакомом доме
с человеком лет тридцати. Стук в дверь. Там их несколько этих две­
рей, легких и ненадежных из картона. Он просит своего спутника не
открывать. За дверью старик с ножом, или бритвою. Старик одет в
бело-красную рубашку. Внезапно рука старика исчезает за спиной.
Блестит лезвие, старик режет сережиного друга.
Третий фрагмент, ссора со мной из за пустяка. Во время прогулки
я отказываюсь идти пешком. Он сердится, я ухожу. Потом оборачива­
юсь, делаю два шага назад. Он сердится, я окончательно ухожу.
Часы тикают из за афишки Эдит Сёдергран, она снова появилась.
Прячет бомбу замедленного действия с часовым механизмом. Мементо. Часовой терроризм. Экстатические состояния во время прогулок.
По седьмой линии мимо рынка напротив. Трактир. Окно на втором
17в

этаже. Света говорила, что там публичный дом. В одном из этих кафе
на втором этаже. П. дом. Мажорная сила вслед за минорной. Как му­
зыкальные лесоны или салоны. Кладбище, лес, соловей. Универси­
тет поэзии. Орел над Румянцевыми победами. Сами победы, обелиск
с шаром и орлом. Тоска по ученику, разоблачение этой мороки. Сквер,
на том берегу голубой дом голландского посланника. Мысль о Вади­
ме. Великий п. Слова покаянной молитвы отца пустынника. Ефим
Сирин, Александр Пушкин, Бизе, Щедрин, Бах, Вивальди, Шемякин,
Растрелли, постмодерн. Стиль сам человек. Встречаю по дороге в
университет персонаж ранней багатели. Былое и думы. Мартовская
свежесть. Иду налегке слушать педагогическую риторику.
Рассказ Ларисы. Рассказываю ей о встрече с писателем Лимоно­
вым. С Сережей идем после встречи к Лене-художнице на Марата.
Дети, блины, веселая комната. Опять вспоминается лес Арзамаса,
Федоровна, все наше общество. Миша, Андрюша, алжирцы. Пронзи­
тельный минор, белая тетрадь, форс м. Падение, лес, свет. Наши
потемки городские. Идем от Казариной к метро. Огни освещают нам
дорогу как маяки.
***

Мои больные герани, мой белый день. Моя б. бумага.
Черный и серый снег после пожара, уголь и пепел. Рукопись бума­
ги. Шорохи, шаги, голоса. Публичная библиотека, буфет, выход в те­
атре. После чтения. «Дар» Набокова за столом с цветком, за зеленым
сукном. Иду смотреть канадское кино про фотографа и его жену, пу­
тешествие по провинции. Открытие Канады. Прошлый век. Вспомню
только Арзамас, дорогу на Нижний, деревню Криуши, речку Сережу,
наш лес, дом, медпункт на окраине почти в лесу, где сосны, красный
салон Федоровны.
Тот свет в окне, те сосны, зима и весна, переходный сезон как воз­
раст. Как в Альпах переход через ущелье. Суворов, чудо-богатыри.
Переводчики, алжирцы, персонал базы.
На столе, на конверте, на книге сказок А. Рядом с швейцарским
ножом два календарика. Бронетранспортеры в снегу, осенью. Св. япон­
ская гора на гравюрах. Память о тех. Сентиментализм в пост-модерне. Дикая жалость к оставленной. Поэзия календарей и спрятанных
часов за приемник и афишу с поэтессой. Отключенность телефона,
забыл подключить. Выпал белый снег как раньше. Идеализация про­
шлого, реставрация или возведение собора по памяти. Не в поисках
утраченного. Не делая шагов назад, а лишь имея желание пятиться
как рак. Или машина, задний ход. Таков и ты п. Прогулки по городу.
Пассажир среди других п. Сказал бы Ван Гог. Написал бы письмо
брату Диалогическая, монологическая речь изгнания. Полифония
176

среди сосен. Та столовая в стеклянном зале, балкон. Учебник языка,
та арабская речь, алжирский вариант языка, французская, русская.
Вязь высказывания, терпение воздуха, название ткани в музее г Ряза­
ни. То что вышивали женщины. Город, газеты и журналы пассажиров.
Владимирский проспект, мимо витрин, кафе Ник, пивной паб, парикма­
херская, Зеленый крест — оазис в экологической пустыне, Фарфор,
Бедные люди, угол Графского переулка. Бегемоты, крокодилы, пира­
ньи. Переход улицы. В киоске на углу Б. Московской ватрушек с изю­
мом нет. Вхожу в любимое метро, станция Владимирская, где с дет­
ства знакомое мозаичное панно. Изобилие. Время, которое течет и про­
никает во все щели. Время это четыре стихии, пятая. Подмена одного
другим. Время, пространство, не решенная проблема. Путаница поня­
тий. Больные герани. Часы, минуты, секунды. Пятница, халат и тюбе­
тейка. Смех за стеной. Вчера в темном зале кино про фотографа, его
жену, Канада как Арзамас. Амбиции, сказал бы Виктор Александро­
вич. Ежедневность тикающим механизмом. Кладбище, снег, ограда.
Рабочие ремонтируют церковь. Опыт воспоминаний.

Ангелы смерти и разрушения, их крылья над белым снегом. Март,
мама. Звонок Ларисы с черными волосами. Б. платье белого снежно­
го цвета. Яблоневый цвет, цвет лепестков цветущего сада. Табуиро­
ванные воспоминания. Татуировки на память на теле моряков, пре­
ступников. Вчерашняя проповедь прогулки. Где они, птицы? Больщие
и маленькие. Эти розовые фламинго и все остальные в небе, воде и
огне. Вчерашняя выставка. Молдавский художник Гица Изман. Душа
алкоголика, камень, крылья, цветной известняк. Пост модерн, гале­
рея Зеркало. Лена, ее птица. Кагор, причастие в Великий п. До этого
длинная сумасшедшая прогулка. Цифры заставляют кружить. Книга
за десять франков. Записки сумасшедщего. Киоск Монмартра. Какого
то декабря.
Желание быть счастливым, разрушение, бросание в огонь, про­
сто так из озорства, забавы. Хитрость, изворотливость, желание того,
чего нет, во что бы то ни стало. Нет. Не так. Пещерная психология,
первобытные страхи, Леви Брюль. Негры, индейцы, исследователи
космогоний. Дурацкое королевство на берегу зеленого моря в шторм.
Фильмы Бергмана. Церковь на площади, окруженная оградой из ство­
лов турецких пушек. Образы святых. Полумрак, моменты покоя. Свя­
той доктор, св. Ксения, св. Александр. Все святые.
Выход на соборную площадь будто во сне. Барокко Петербурга,
церковь в другом конце улицы. Св. Пантелеймон, великомученик. Ти­

177

хая улица с цифрами. Иду по ней на выставку. Кагор. Любовники,
соперники. Птица над водой зеленого и белого, пена волн. Моя ху­
дожница, не соперница, а я ее соперник. Наш нерушимый союз над
волнами, в воздухе, идеальное построение. Подземелье Северного
ветра, красные кирпичи. Лены волнение, идет встречать Клима-сына
из школы. Сережа провожает ее, договариваемся за спиной. Блины с
капустой.
Городской романс встреч и разлук, воображаемые цыгане, пья­
ный воздух Розы под стеклом, клеенка того кафе на Морской. Митя
пишет мне новое стихотворение. Иду гулять, до вокзала. Мимо не
спускаясь и не поднимаясь по немногим ступеням Мимо дома де­
сять, через дворы на улицу Марата. Красные фонари, но не то что
они значат, а ремонт дома искусств. Метро, библиотека. Встреча с
писательницей. Набоков, Дар, Елена. Идем с ней по Невскому до
Маяковской. Завтра договорились идти к писателю и издателю из дома
девять по Литейному. Вчера звонок от Ани, заметка в журнале Новый
мы, про нас, лошадь переезжает чиновника. Мармеладов на канале.
Как будто вас ударило бревно — оглобля и вы лежите в киносне.
***

Понедельник Великого п., число седьмицы. Бумага закончилась.
Иду переводить. Полет и крылья. Цвета в сферах полета. В том числе
перелет через красное (воображаемое), сизое, пепельное, то что ос­
тается от огня. На картинах. В сердцах, над головами. В полуподвале
Северного ветра, иллюзия укрытия, или воображения открытости вет­
рам. Перформанс со свиной головой. Скоморошество с речами в чаду.
Отравление сладким пирожным, у Маши, пирожки: вся атмосфе­
ра, простыни и прорубь в отрицании. Сушеный гербарий. Без разве­
вающихся простыней, надушенных травой ни проруби.
Черная речка, память о поэте. Дно дуэли, потом после трех дней,
чудо В. Падение ниже и ни;;е. Машина квартира, кастрюля с пирож­
ками. Северный ветер, свиная голова варится в котле, дым. Сок из
мандаринов, стекающий с ног. Салат с голого тела мученика, молодо­
го и голого. Дым без огня. Девочка с фиолетовым шаром, падчерица
Журкова, мечтающего о монастыре, дальней обители чистых нег. Спа­
сение через воздух. Сережа Архангельский дал денег. Шелест. Сама­
ритянское имя: Шелест.
Валентина, ее женские волосы, спасение для других. Легкость и
грусть женских волос. Лимон цвета лимонов, золотой мед, чай крас­
ного золота. Золото и блестит, все. Утро переводчика-офицера армии
спасения. Спасись сам сначала, заповедь Гиппократа. Вчера полу­
чил гонорар. Полдня сидели на мансарде над городом и вслушива­
лись в речь, переводили отрывки. Постмодерн. Над крышами города
178

святого П. Пластинка словно граммофона, патефона. Идеализация
прошлого, площади, библиотеки. Здание Росси, улица с театром и
домом Мэтра на улице Зайчика Розы
Чай как в мемуарах. Сухари с маковым зернышком. Мак: красное
и черное.
Поле страши, перевод. Гонорар. Чай с коньяком. Встреча с Леной
писательницей Комнатный цветок библиотеки. Зеленый цветок, та­
кого же цвета сукно, книга Дар. Вечер из голубого переходит в синий.
Долгое мучение, через красное, розовое и голубое. Деревья чернеют
как в городском романсе. Антиромане. Монография о времени, забы­
тая обложка книги, вдруг вспомнилась сейчас, название по-немецки.
Антипоэзия, те. её высшая точка, другое качество. Вода становится
льдом, синим, голубым, бесцветным, дождем, снегом. Бытие воды,
поэзия как воздух.
Снег на свету в луче или в тьме. Театральное зданье желтое как
золото, лимон, газета бульвара. С греческим божеством на колесни­
це. Необыкновенная легкость мыслей. Иногда. Тяжесть и запутан­
ность. Смятение чувств. Описанное Спинозой. Речь Ренана.
Убитая Лена маньяком, сатиром. Непротивление злу насилием.
Мамона и непротивление её насилием. Получение гонорара. Эсхато­
логия. Ожидание конца как на вокзале. Огромность ожидания. Архи­
тектор, строивщий вокзалы и огромный собор. Восстановление огром­
ности в Москве. Больше чем вокзал Арзамас, собор на площади.
Рядом церковь. Чуть ниже рынок. Сквер с Лениным. Все на холме,
времена будто античные. Будтость: виртуальная реальность. Мода
на слова, какой-то ветер. Русские сезоны, обязательно в П. Экспорт
балета, нащих сезонов. Сон разума, рождающий маньяков и монст­
ров. Феллини. Кира Муратова. А. Сокуров.

179

LOUIS ARAGON

в CON D IRENE »

1928

ЛУИ ЛРЛГОН
ПИЗДА ИРЕНЫ
Перевод с французского Маруси Климовой
и Вячеслава Кондратовича

От переводчиков

Луи Арагон (1897-1982) — коммунист, французский поэт, муж
Эльзы Триоле. До встречи с Эльзой Триоле в 1928 году Арагон был
связан с сюрреалистами. Андре Тирион, автор книги “Революцио­
неры без Революции", настаивает, что сюрреалисты старались
“любить один раз и на всю жизнь", хотя и поощряли проституцию и
сами пользовались ее услугами. Но это можно объяснить роман­
тизмом и тем, что среди сюрреалистов не было женщин. Рассмат­
ривая обычные жизненные явления с неожиданной стороны, они пы­
тались разбудить дремлющие инстинкты и тем самым спровоци­
ровать работу ума. Они считали материалистическое общество
поверхностным и искаженным, утратившим истинный смысл. Сюр­
реалисты выступали против общепринятых взглядов и ценностей,
и были в этом смысле революционерами. Их книги издавались под­
польно, без имен авторов, так как между 1918 и 1938 годами обще­
ство старательно оберегали от “откровений, посягающих на раз­
рушение морали". Андре Мальро — будущий министр культуры —
написал предисловие к “Любовнику леди Чаттерли", оправдывая пуб­
ликацию тем, что “эротизм тоже является своего рода ценностью".
Об этой книге Луи-Фердинанд Селин потом пренебрежительно ска­
зал: “Жалкий хуишко, растянутый на 400 страниц!"
На улице Шато, где часто собирались сюрреалисты (а главной
кабинет, где заседал “отец" Бретон, находился на улице Фонтен),
Арагон часами читал вслух “Одиннадцать тысяч палок" Аполлине­
180

ра, которая сегодня уже стала классикой, а тогда продавалась изпод полы. Книги такого рода издавались минимальными тиражами
(около 100 экземпляров), продавались в специальных магазинах, выс­
тавленные не на прилавках, а под ними. Стоили они очень дорого,
поэтому купить их могли лишь немногие, к тому же широкая публи­
ка ничего о них не знала, так как их выход в сеет нигде не комменти­
ровался. Сюрреалистов объединяли бедность и ненависть к буржуа­
зии и ее вкусам. Хотя Арагон, в отличие от Бретона, одевался а-ля
денди и любил светские вечеринки и ночные клубы.
Среди архивов леди Нэнси Кунар были найдены рукописные стра­
ницы “Пизды Ирены” Арагона. Можно сказать, что это не удиви­
тельно, так как она сама была издателем. Но ее роман с Араго­
ном, начавщийся в конце 1925 года, наводит на мысль, что Нэнси
могла иметь прямое отношение к этому “лучшему, красивейшему
тексту, затрагивающему эротизм” (как охарактеризовал его Аль­
бер Камю). Возможно, этот текст посвящен именно ей. Английс­
кая аристократка Нэнси Кунар (сохранились ее фотографии, сде­
ланные Маном Реем и Сесилем Битоном, где она запечатлена со
своей знаменитой коллекцией браслетов слоновой кости, доходя­
щих ей до локтей) происходила из известной семьи, ее филадель­
фийский предок, получивщий титул от королевы Виктории, был
основателем линии пароходов Кунар. Как вспоминает Андре Тири­
он, ее часто видели пьяной, она была драчлива и сама порой появ­
лялась со следами побоев на лице. В 20-е годы она оказалась в Па­
риже, где открыла небольшое издательство “Hour Press”. Она пер­
вой издала Беккета, “Cantos” Эзры Паунда (с которым состояла в
дружеской переписке), Арагона. Она увлекалась джазом, который
пришел во Францию из Америки, и завела себе черного любовника.
Что это значило в 20-е годы для английской аристократки — се­
годня уже трудно представить.
Когда Арагон познакомился с Нэнси, ему было 28 лет, а ей — на
год больше. Он был красив, его яркие голубые глаза притягивали
женщин. Не удивительно, что Нэнси тоже увлеклась Арагоном. А
после короткого и бурного романа несчастный Арагон ушел к Эль­
зе Триоле, о которой отец сюрреализма Бретон говорил: “Это —
прямая противоположность женщины” Недаром Триоле смогла при­
ручить Арагона, диктовала ему свою волю и управляла им, как ма­
рионеткой. Возможно, именно поэтому Арагон даже в 1968 году
отказался от авторства “Пизды Ирены”, хотя его союз с Эльзой
расценивался многими как “коммерческий фонд” (Жюльен Гоак). И
не удивительно, что после ее смерти Арагон оказался во власти
чар юношей. В журнале “Сюрреалистическая революция” печатали
известный тогда и конфискованный цензурой текст “Свобода или
любовь”, манифесты в защиту “техники любви”, реабилитации де
Сада. Первая книга Арагона называлась “Либертинство”, хотя не
181

имела ничезо общего с де Садом. ‘Пизда Ирены” остается в неко­
тором смысле портретом юности автора. Это — дошедшая до
нащих дней часть “Защиты бесконечности0— одного из самых про­
тиворечивых произведений Арагона.
Жан-Жак Повер хотел переиздать “Пизду ИреньГ под действи­
тельным именем автора еще в 196в году, и Арагон, к которому он
обратился за разрешением, отвечал ему исключительно в третьем
лице: “...автор отказывается... автор запрещает... для автора
невозможно...* тем самым как бы подчеркивая еще раз свою непри­
частность к созданию этого текста. А жаль. Конечно, дальней­
щие политические (и эстетические!) пристрастия одного из “со­
здателей социалистического реализма” почти полностью засло­
нили этот, пожалуй, самый интересный “сюрреалистический” пе­
риод его творчества Читая повесть, невольно ловишь себя на
мысли, что Арагон, подобно его знаменитому русскому другу и учи­
телю, был когда-то настоящим поэтом, но впоследствии “себя
смирил, становясь на горло собственной песне”.

182

Не будите меня, Христом Богом молю скоты не будите меня, осто­
рожнее я могу укусить я уже почти вышел из себя. Снова этот ужас­
ный день снова подлость неуверенность злоба. Мне хочется вновь
раствориться в темном море довольно вспышек молний что означа­
ют эти постоянные грозы вы хотите заставить меня греметь как гром
вместо ушей у меня куски жести при каждом вздохе в моей груди взры­
вается метан а шахтеры убегают в подземные галереи тоски все взле­
тает на воздух на воздух и прекрасно прекрасно. Но это же не день а
динамит. В мои веки вонзаются шпаги в мое горло впиваются пальцы
о мою кожу трется гравий пробуждения Не выталкивайте меня из
сферы снов я вцепился в нее когтями моя плоть приросла к ночной
темноте ночь у меня во рту моя кровь отказывается течь. Я сплю о
Господи сплю.
Сволочи я сейчас закричу я уже кричу сволочи дети ебаных в рот
устриц молитесь своему доброму Боженьке ублюдки сортирная вонь
спущенные петли на чулках у шлюх жабы лакеи гнойные скользкие
вонючие черви оставьте меня в покое бляди торчащие из-под мышек
волосы стриженые вшивые лобки крысиный жир помои грязные по­
мои отбросы отвяжитесь от меня а не то я вас уничтожу я вас по
стенке размажу я вам яйца оторву я вам нос откушу я вас я вас в
порошок сотру.
Смерть смерть они же меня сейчас разбудят они уже будят меня.
Ко мне ветры бури циклоны. Ониксовая глубь зеркал тьма зрачков
траур грязь фотографии тараканы преступления эбен бетель афри­
канские сфинксы с человеческими лицами святоши ко мне кровь ка­
ракатиц отработанная смазка жевательный табак гнилые зубы нордвесты чума ко мне грязь и меланхолия густая смола паранойя страх
ко мне как только исчезнут свистящие сумерки как только начнется
зарница пожаров в угольных городах и торфяниках вонючие испаре­
ния железных дорог в каменных городах все эти декорации безлун­
ных ночей все что рассыпается перед глазами на пятна на мух на
искры на мелькание смерти на вопли на отчаянные плевки сока ака­
ции корни цикория ярость гниющие трупы магия мускат тюлени и кол­
лоидные колодцы без дна. Ко мне темнота.
Желчные жопы блевотина бляди бляди свиньи суки индийские рабы
похлебка из говна и мочи кровавые плевки менструации отрыжка ис­
пражнения каракатиц клейкие сопли слюни вы вы гной липкая спер­
ма гнусная сукровица нарывы дырявые мочевые пузыри дряблые
прелые обвисщие пизды чесночная вонь.
Если вы любили хоть раз в жизни не будите меня если вы любили!
183

Мои дела шли настолько плохо, что я впал почти в полную нище­
ту, неотвязные мысли об одной ужасной истории, которую мне хоте­
лось поскорее забыть, давили на меня еще сильнее, чем нищета, и
вынудили принять приглашение моих родителей, живщих в провин­
ции. Однако, приехав в городок С... со своими навязчивыми идеями,
я не нашел того отдыха, что ожидал. Я не создан для семейной жиз­
ни. Я старался свести ее к минимуму. Меня видели лишь за едой.
Остальное время я проводил в прогулках и еще чаще - в мечтах, рас­
положившись в своей комнате, подальше от окна, которое выходило
на унылую безлюдную улицу, окруженную серыми домами, так на­
глядно демонстрировавшими всю угрюмость восточной французской
провинции. Город рано ложился спать и рано вставал, как будто спе­
циально для того, чтобы будить меня стуком ставень, потому что
можно было дойти до перекрестка и не встретить на дороге ни одного
человека, кроме холуйского вида прилизанных ординарцев, ведущих
под уздцы лошадей артиллерийских офицеров. Три или четыре кафе
открывались только к одиннадцати часам и тогда вам под ноги под
предлогом мытья полов могли выплеснуть ушаты грязной воды, сле­
дом, в сопровождении торопливых извинений, летел песок и оседал у
вас на деснах. Эти заведения были крайне убогими, с такими проси-,
женными стульями, что воспользоваться ими можно было только в
самом крайнем случае, с невероятно грязными столами и воистину
гнетущим трауром зеркал, которые мухи сделали похожими на гряз­
ные ногти мальчишек Самое привлекательное из этих романтичных
мест находилось на ободранной площади, недалеко от военного квар­
тала, в этом заведении был красный бархат и зеркала в резных рам­
ках. Кроме того, там тебя сразу же оглушал грохот бильярда, оттого,
что, благодаря неудачной акустике в зале, эхо вторило каждому уда­
ру кия по шарам. Посетив пару раз этот райский уголок, я уже знал
всех постоянных посетителей в лицо, пять или шесть человек, трое из
которых - офицеры со своими подружками в качестве десерта. Гро­
мовой голос сразу же обрушил на меня всю подноготную частной жизни
города С... Появление нового слушателя оживило разговор на целых
три дня. Я узнал, что жена профессора Унтеля весьма распущенная
особа. Ходили сплетни и о жене часовщика, но точно ничего известно
не было. А вот в окне у почтовой служащей видели кое-кого, кого мог­
ли назвать даже по имени, об этом знали уже все. Больше я в это
кафе не ходил.
В течение некоторого времени меня занимали деревня и лес. По­
том я почувствовал к ним ужасное отвращение и заперся у себя в
комнате. Поразительно долго тянувщееся время, невыносимая пунк­
туальность трапез, чтение книг из домашней библиотеки и, особенно,
навязчивые воспоминания быстро вызвали во мне желание бежать
184

из этих Богом забытых мест Но как? Я снова натыкался на завладев­
щий моим сознанием образ, от которого тщетно пытался избавиться.
В сущности, мне не в чем было упрекнуть эту женщину, кроме того,
что она меня не любила. Даже если ей самой казалось, что это не
так. Она была так невероятно похожа на жемчужину Внешне. Она
вся светилась, совсем как жемчужина. Чтобы избавиться от этого
наваждения, я пытался переключиться на других женщин. Я снова
начал выходить, смотреть по сторонам. И ни черта. Французская про­
винция. Уродство француженок. Убожество их тел и волос. Дерьмо.
Ну да ладно.

Этот проклятый член - настоящее исчадие ада. Сперва он почти
незаметен. Его не чувствуешь. Потом, со временем, он тяжелеет. Под­
нимается, твердеет. Лично меня от этого тошнит. Не обязательно, но
приблизительно после завтрака такая... такое недомогание, нужно
куда-то идти. Однако у меня довольно умеренный темперамент Нор­
мальный. Без излишеств Я не способен на любовные подвиги. Сде­
лав это один раз, мне не всегда хочется повторить. Часто у меня и
встает с трудом. Но я плохо переношу длительное воздержание. Мо­
жет быть, все дело в кровообращении. Но пока это меня просто раз­
рушает. Невозможно больше ни о чем думать. Действительно, в С...
остается только дрочить. Мечтая о том, что находится между ног.
Подружки офицеров скучают, пока их яйценосцы заняты учениями.
Можно было бы предложить выпить и потрепаться. Это бы немного
просветило меня в отношении гарнизона. Но я уже сыт по горло де­
шевыми интригами, липовыми добродетелями и имитацией сопротив­
ления. Нет, больше я не выдержу. Лучше уж дрочить. Легко сказать,
может, для вас это и выход из положения. Но не для меня. Ну, я тере­
бил немного, потом, так как в этой проклятой комнате не хватало воз­
духа, я высовывался из окна и осматривал улицу. Увы, пробуждению
любовного вдохновения вовсе не способствовал поднимающийся с
мостовой пошлый кухонный запах, столь характерный для нашей ге­
роической Лотарингии. Напрасно я смотрел на себя в зеркало, в фас,
в полоборота, в профиль. Водил рукой по яйцам. Сжимал себе член
до слез. Я ничего не мог с собой поделать. Я не мог справиться с
этими нелепым налившимся кровью отростком. Мне было стыдно. Я
злился на самого себя. Запихивал себе в штаны мокрые носовые плат­
ки. Регулярно в часы трапезы меня заставали в неприличном поло­
жении и, чтобы спуститься к столу, не оскорбляя семейного целомуд­
рия, мне приходилось демонстрировать целый каскад гимнастичес­
ких упражнений.
Как-то сон слегка облегчил мое затянувщееся перевозбуждение:
шесть одетых только до пояса женщин окружили меня, когда я привя­
зывал поддерживающие леса строящегося дома веревки к кольцу, к
185

которому уже была привязана лошадь. Они окружили меня, согнув­
шись и обвив друг друга за талию руками так, чтобы левой рукой
можно было щупать бутон соседки, а языками лизать задницы тех,
что согнулись. Во сне все это двигалось и казалось очень естествен­
ным. Женщины терлись о меня своими вздувшимися вульвами. А я,
одетый в тонкие полотняные подштанники, чувствовал, что достигаю
сказочных размеров. Находившаяся там же старуха в шляпе, укра­
шенной множеством магических медальонов, схватила ртом мой член,
и я проснулся в страшном волнении. В таком положении любой выг­
лядел бы глупо. К тому же, в простынях не очень-то удобно, волосы
липнут к телу и пока еще соберешься пойти помыться. Передышка
длилась всего двадцать четыре часа. Если, конечно, не считать гнус­
ного ощущения напрасной траты времени, отвращения и многого дру­
гого. Через три дня снова сон. Купаясь в собственном дерьме, я ре­
шил отправиться в бордель.
Семейные шутки по поводу этого достопочтенного заведения по­
могли мне найги улицу, где оно находилось. Я легко обнаружил его в
самом бедном рабочем квартале города, где городские власти не слиш­
ком следили за порядком, так как там жили не буржуа. Это был пус­
тынный квартал. Мужчины и женщины днем работали на фабриках.
На извилистой улице я заметил дом с двумя зарешеченными окнами
и толстой обитой гвоздями дверью в конце длинной серой стены. Если
бы не красный фонарь, можно было бы подумать, что это тюрьма.
Время было раннее, после завтрака. Здоровенная баба, помощница
хозяйки, извинилась, что может показать мне только трех девок: две
были заняты, а две еще спали. Кожа девок излучала тошнотворный
запах жратвы. Грустный месяц август, приправленный луком. Тоска.
Самая жирная из трех кокетливо помахивала шарфом и напоминала
огромный трясущийся кусок говна. Светловато-блевотного оттенка.
Свои короткие ручки она забыла вымыть после завтрака. Должно быть,
она любила пожрать. У второй был, что называется, мечтательный
вид, так как ее огромная челюсть отвисала вниз. Крохотные башмач­
ки на ее огромных ногах горничной были ей явно малы. Судя по все­
му. у нее были мозоли. Я выбрал третью. Если бы не обесцвеченные
волосы из-за неумелого использования ею перекиси водорода. Не­
большая головка, напоминающая помесь кошки с крысой, возвыша­
лась над длинным, плохо ухоженным телом, у которого должен был
быть привкус фосфата. Это не оставило меня равнодушным. В конце
концов, вот уже два часа я был, как натянутая тетива. Несмотря на
мой скелетообразный вид она назвала меня своим толстячком и сра­
зу же очень мило обслюнявила мне рот. Остальные дамы снова во­
зобновили свои занятия, одна вязала крючком, другая читала «Жизнь
Гинемера» Анри Бордо. Мы поднялись наверх. Без сомнения, моя
186

подружка очень скучала, читать она не любила, а В/Язать крючком не
умела. Значив, я сделал правильный выбор. Она одновременно про­
демонстрировала мне китайские вазы оранжевого и золотого цвета с
огромными искусственными ирисами и торчащей железной проволо­
кой и свои груди, которые кокетливо сжала рукой, хотя они и без того
были тесно прижаты друг к другу. Ее лоно красиво оттенялось воло­
сиками, сохранившими свой естественный цвет. Правда, половые губы
были немного длинноваты и отвисали. Для такого вытянутого тела ее
плечи были излишне округлы, на щее же намечалась жирная, под­
черкнутая кремом, складка. В постели она вдруг стала похожей на
кучу макарон. Ей было скучно и хотелось пофантазировать. Она иг­
риво показала мне свою задницу. Выгнулась. И, пританцовывая, ска­
зала: ну как, поросенок, ты меня хочешь, и т.д. Но все это было на­
прасно. Я уже ничего не замечал, даже пушечный выстрел не смог бы
заставить опуститься мой член. Она заявила, что хочет приступить к
делу и вцепилась в меня, когда я раздевался и стоял со спущенными
штанами и в башмаках. Откинувшись на кровать, она, как животное,
не имеющее ничего общего с ней самой, приблизила ко мне свой рот
и мне бросился в глаза отдававщий из-за дешевой пломбы голубиз­
ной зуб. Не успел ее язык коснуться члена, который она держала в
своей руке, как сперма брызнула ей в глаза. Я почти ничего не чув­
ствовал. Пожалуй, даже во сне все было поинтересней.

Она была немного смущена. Придется снова спускаться вниз, чтото говорить. Она мыла лицо в бидэ. Из соседней комнаты слышался
шум. «А там неплохо развлекаются», - сказал я просто так, чтобы
прервать молчание. Моя подружка воспламенилась, как фейерверк,
который взлетает вверх по первой же команде небес. Она снова сжа­
ла свои груди, ей следовало бы просто сшить их вместе, и знаком
приказала мне следовать за собой. Она подвела меня к двери, загля­
нула в замочную скважину и пояснила: «Ее считают нимфоманкой.
Она без этого не может жить и обслуживает троих за раз, взгляни».
Действительно, на кровати можно было разглядеть лежащего на спи­
не раздетого артиллериста, который теребил толстую сисястую девку
со складками на боках и признаками базедовой болезни на щее. У
нее были выпученные глаза и маленький, словно прорезанный брит­
вой ротик. Она вертелась, как бешеная. Два других клиента, солда­
фоны с низкими лбами и свиными глазками спокойно дрочили с ту­
пым видом, сидя напротив на стульях в ожидании своей очереди. «Ты
понимаешь, она так это любит, что каждый из них платит ей меньше
установленной таксы, но так как они поднимаются сразу втроем, то
все равно получается больше. Это им всем выгодно. Чего не скажешь
о нас. Но она на хорошем счету у мадам. Она ведь еще сосет жен­
щин, так что сам понимаешь. И надо сказать, что она готова зани­
187

маться этим без перерыва. Это даже неприятно. Когда у нее никого
нет, она возбуждает себя сама. Это не женщина, а настоящий вулкан.
Стулья, на которых она сидела, можно сразу узнать по пятнам на
них И даже за столом, мой мальчик. Я сначала сидела рядом с ней,
но вынуждена была пересесть, у меня кусок в горле застревал.» В
комнате один из сидящих военных начал проявлять признаки нетер­
пения. Его свиная рожа покрылась испариной, наподобие той, что
явственно проступила на округлых ягодицах нимфоманки, у которой,
как я успел заметить, были светло-голубые подвязки. Мужчина встал
и гремя своими сапогами, подошел к кровати, где рычал его товарищ,
который, видимо был так ошеломлен, что нравится шлюхе, что от этого
забыл даже двигаться. Впрочем, она сучила ногами за двоих. Кроме
этого я заметил, что на камине стояла такая же китайская ваза, но
вместо ириса в ней были лунники, и еще нечто необычное, чего я
раньше никогда не встречал: на стене висел календарь Галерей Нан­
си, показывающий месяц и число.
Нетерпеливый толкнул бьющуюся в конвульсиях женщину. «Да кон­
чай же, я больше не могу», та начала сильнее двигать задом. Нако­
нец он вмешался, и я увидел, как он с невероятной точностью и быс­
тротой, граничащей с чудом и, вероятно, обусловленной прекрасной
пиротехнической подготовкой в казармах С... прыгнул на перину, даже
не задев женщину и не сдвинув ее с члена партнера, на котором та
прочно сидела, одним махом ввел свой член между ягодиц бабищи и
радостно заулыбалссся, возможно оттого, что тот проник в дырку сразу
же, в то время как сам он немного соскользнул назад, и очутился
сидящим у изножия кровати вытянув ноги вдоль первого оккупанта и
упершись сапогами в его подмышки. Тот заорал и все трио закача­
лось, а это ангельское существо задергалось, сидя на двух членах,
получая свою обычную порцию бодрящей гимнастики. Третий чурбан
продолжал поддерживать себя в форме неторопливыми и беззабот­
ными движениями рук. НимсЬоманка позвала и его: «Кис-кис, милень­
кий, залезай на кровать. Нет, передо мной. Да. Встань так, согни не­
много колени. Ты такой высокий.» И она принялась его сосать. Ком­
позиция была завершена. Я отвернулся. «Ну так что, — сказала де­
вица, щекоча меня, — подобные штучки тебя не возбуждают?» По
правде говоря, совсем нет. Я поднял свои штаны. Какая ужасная тос­
ка всегда сопутствует осуществлению эротических мечтаний! Я вспом­
нил уличных собак, которые собираются в стаю для того, чтобы было
удобнее спариться... А это собаки в сапогах, вот и все. К тому же, они
всегда подчиняются одному и тому же архитектурному шаблону. Сто­
ит им выстроить пирамиду из своих тел, как их воображение переста­
ет работать. Все, как могут, стараются внести свой посильный вклад,
и под конец многочисленные потные и испачканные спермой марио188

метки рассыпаются и валятся друг на друга. Как уродливый воздуш­
ный шар. Трудно поверить, что какое-то время подобные штучки были
широко распространены в свете. Но тогда хоть это делалось гораздо
артистичнее. Высшим шиком считалось умение построить собор. Го­
ворят даже, что как-то вечером известные в обществе люди устроили
у себя в частном особняке полное подобие Шартрского собора, не
забыв при этом ни одной детали свода’ Правда, для того, чтобы кон­
чить в ожидании завершающего камня, им все время приходилось
менять арки.

Моей подружке не хотелось спускаться в салон. Этому ребенку
нравились комнаты, она находила их более респектабельными. А ей
запрещали ожидать здесь клиентов, говоря, что в порядочных домах
так не принято. «В сущности, я тебя понимаю, я тоже не люблю по­
добные фокусы, но если бы ты видел другую комнату?» Она вдруг
замолчала. «Нет, нет, я не могу тебе ее показать. Такой обходитель­
ный мужчина (он выбрал меня целых два раза), а потом, его репута­
ция!» Я перестал одеваться, последние слова меня заинтересовали.
Она заставила меня поклясться, что я только проездом в С..., и лицо
этой персоны мне неизвестно, потом потащила меня ко второй двери
налево, где за умело отогнутыми обоями скрытый глазок служил для
удовлетворения естественного любопытства, в то время как посети­
тель, полагаясь на надежность гобеленов, абсолютно ни о чем не
догадывался. Сперва я заметил женщину, показавшуюся мне бесспор­
но самой красивой в этом не слишком приличном заведении. Это была
смуглянка с очень маленькими грудками и длинными, как сигары, со­
сками. У нее были очень широкие бедра и совершенно круглые ягоди­
цы. Черные чулки красиво облегали ее тонкие и нервные ноги. Она
играла маленькими красными тапочками, без конца снимая и наде­
вая их, и смотрела, как раздевается ее клиент. Это был приземистый,
начинающий лысеть мужчина. Вот он обернулся. На его лице веером
росла светлая борода. Господи, да это же мэр города, однажды вече­
ром я видел его у моих родителей. «Очень порядочный человек, —
объяснила мне моя напарница, — не может же он все время ездить в
Париж, ты же понимаешь. Ну он и приходит сюда, но это строго кон­
фиденциально. Он не может себе позволить содержать женщину.
Кроме того, что это очень дорого, за него бы больше не голосовали.
Да, его положению не позавидуешь.» Тем временем мэр. как знамя,
раскладывал на кровати сложенную пеленку. Я удивился. «Ты сам
увидишь. У него есть маленькая странность. Когда он кончает, он ис­
пражняется, о, нет, не много, самую малость. Это происходит непро­
извольно. Всего лишь маленькая жиденькая какашечка... Совсем как
у ребеночка. Ты увидишь.» Ну нет, я ничего не увижу, я встал и поки­
нул наблюдательный пункт. Наверху мне недвусмысленно намекну­
189

ли, что мной недовольны, и я это отлично понял. Деньги скользнули в
башмак, а я на улицу.
Эта небольшая экскурсия ничего не изменила: я спал спокойно
всего одну ночь. На следующий день все началось сначала. Но вмес­
те с тем одна мысль о том, чтобы вернуться в притон, вызывала у
меня непреодолимое отвращение. К тому же, у меня не было ни ма­
лейщего желания заниматься эксгибиционизмом перед соседями,
наблюдающими за мной через замочные скважины или потайные око­
шечки. Сны возобновились. Это меня отнюдь не забавляло. Несколь­
ко семейных сцен окончательно испортили мне настроение. Произош­
ла небольшая размолвка из-за пропавшей вилки, в которой я занял
сторону горничной. Увы, горничная была старая и уродливая, и от
нее плохо пахло.

Стремление к выражению своих мыслей вполне естественно. Каж­
дый самовыражается по-своему. Лично я не могу думать без того,
чтобы не писать, можно сказать, что письмо - это мой метод думать.
В то время, когда я не пишу, у меня мелькают лишь обрывки мыслей,
что-то вроде карикатур на меня самого, только отдаленно напомина­
ющие о том, чем я на самом деле являюсь. Другие находят для себя
совсем иные способы. И поэтому я всегда завидовал тем, для кого
способом самовыражения является секс. Чудесный язык. Но совер­
шенно мне чуждый.
Что бы я ни думал об ограниченности эротического опыта, о неиз­
бежном и однообразном повторении элементарного акта, который с
успехом можно было бы заменить любым другим примитивным дей­
ствием, я испытываю самое глубокое уважение к тем, кому эта огра­
ниченность кажется самой свободой. Они являются подлинными хо­
зяевами физического мира, превосходными интерпретаторами мета­
физического смысла классических произведений, в которых для меня,
рядового зрителя, находят источник всей существующей морали. Пусть
тот, у кого во время блуда никогда не возникала мысль о смерти, оп­
ровергнет меня. Все, что несчастным личностям, вроде меня, пред­
ставляется безнадежно жалким, имеет для других, и я это прекрасно
осознаю, чудесную метафорическую ценность, подобную той, кото­
рую для меня имеют лишь слова. Можно даже сказать, что слова
облегчают мне мои страдания. Возможно, я просто не восприимчив к
этой необычной и непостижимой поэзии. И я ее постигаю. В этом при­
чина бесцветности моих ощущений, и хуже того - моей жизни. Эро­
тизм, это слово часто навевало на меня самые безотрадные мысли..
Может быть, я кажусь гордецом. Неважно В тот период, о котором я
рассказываю, я подолгу в одиночестве просиживал в своей комнате,
глядя на унылые обои в цветочек и размышляя об эротизме и его
190

значимости для меня. Эрогическое влечение - это худщее из зеркал.
То, как отражается в нем твоя сущность, заставляет содрогнуться. Уж
лучше бы я действительно был каким-нибудь самым обычным мань­
яком, как бы мне этого хотелось. Это желание красноречиво свиде­
тельствует о моем глубоком стремлении к истине. Я не особенно люб­
лю думать о сексуальных похождениях, в то же время мне трудно
поверить, что все мои приключения уже в прошлом. Газеты периоди­
чески преподносят нам всевозможные достаточно обрывочные сооб­
щения то о самых обычных преступлениях на почве ревности, то о
поразительных эксцессах и неподражаемых отклонениях, которые
погружают меня в бездны сожаления и мечты. Тут-то я и могу оце­
нить свои возможности и отнюдь не испытываю чувства гордости со­
бой. Во мне нет ничего сверхъестественного, этот факт всегда вызы­
вал у меня жгучее сожаление. Волшебство наслаждения, может быть,
является самым необычным из всех, если учесть все то чудесно ма­
териальное, что оно содержит. И какое прекрасное завершение: спер­
ма, подобная снегам на вершинах.
Мне нравится... на этих словах я спотыкаюсь. Мне не нравится,
что все время повторяется одно и то же Мне не хотелось бы впуты­
вать ту. которая вряд ли думает об этом в настоящий момент и кото­
рая была для меня, как я теперь понимаю, чем-то гораздо большим,
чем мне хотелось бы думать. Это к Вам я обращаюсь, моя дорогая,
моя дражайшая подруга, к Вам, чье имя не может быть здесь упомя­
нуто, и которая, оказавшись среди подобных размышлений, была бы
столь поражена, что я осмеливаюсь лишь намекнугь на Ваше суще­
ствование и странные отношения, которые, вероятно, каким-то обра­
зом навсегда связали Вас с некой частью моего существа. Я постара­
юсь, чтобы все это попалось Вам на глаза Я не принесу Вам этого
сам, хотя так было бы проще для меня. Нет, я знаю, как луцше сде­
лать. Кто-нибудь другой случайно покажет Вам это, и Вы прочтете.
Вы прочтете это в одиночестве. И сперва, возможно, даже подумаете,
что я обращаюсь к другой. В самом деле, но к кому? Узнаете ли Вы
тон, который я утратил с тех пор, как перестал общаться с Вами, с тех
пор, как перестал с Вами говорить. Не узнать саму себя, этого вполне
можно от Вас ожидать. А между тем, если я напомню Вам, какой це­
ной мне пришлось заплатить за то особое отчуждение, которое я по­
лучил вместо обычной в подобных случаях, хотя бы небольшой бла­
госклонности, если я напомню Вам, как жаждал я тогда этой благо­
склонности, гораздо сильнее, чем все то, чего я ожидал от Вас потом,
а от Вас я мог ждать потом чего угодно, в том числе самого ужасного,
я напомню Вам место, где это произошло, хотя для всех это не имело
никакого значения, шум, соседи, пошлый оркестр, золото колонн, не­
тронутые стаканы перед нами и мое терпеливое ожидание, как тогда
191

Вы осмелитесь, хотя я по-прежнему не решаюсь произнести Ваше
имя, оно ускользает от меня, как ветер, который ложится к Вашим
ногам, как тогда Вы осмелитесь не узнать себя? Это из-за Вас я по­
гряз в этих бесконечных материальных хлопотах. Вы касались свои­
ми прохладными руками моего лба. Даже оставаясь один, я ощущал
Ваше присутствие. Вы возвращались. Странно, но мне казалось, что
Вы вдруг умерли; когда приносили почту, меня одолевали ужасные
предчувствия, которые не позволяли мне спуститься вниз к Вашему
призрачному образу. Понимая, что слова всегда лгут, я не пытался
заставить Вас верить рассказам о Вашем образе, и тому, что я Вас
видел. Нет. Если бы я Вас видел! Иногда я отчаянно пытался разгля­
деть Вас, закрывая, а потом, наоборот, широко раскрывая глаза, в
темноте комнаты, но внезапно Вы там появились. Ваша походка. Ваше
платье. Казалось, что Вы выбирали для своего появления именно
тот момент, когда я писал, сидя за своим узким столом лицом к стене.
А комната со всеми ее укромными уголками и голубоватой поверхно­
стью ковра полностью принадлежала Вам. Я знал, что вы бесшумно
ходите взад-вперед за моей спиной. Иногда Вы приближались ко мне.
Мое сердце начинало усиленно биться. Я знал, что, стоит мне обер­
нуться, как Вы исчезнете. Я не оборачивался. Я продолжал писать.
Постепенно Вы становились смелее. Я ощущал Ваше дыхание. И не
оборачивался.

Странные безмолвные свидания! Нам даже не нужно было их на­
значать. Мне бы хотелось уверить Вас, что я бы не смог этого сде­
лать. Если бы тогда меня попросили уехать из этой проклятой про­
винциальной дыры... я должен признаться, что я бы уехал, я бы поки­
нул Вас. Но никому, и конечно же не Вам, не Вам понять, чего бы мне
это стоило. Бесконечными полутемными вечерами Вы снова являлись,
но уже изменившись. Вы больше не были той дневной подругой, той
ускользающей женщиной, которая молча возвращает потревоженные
предметы на свое привычное место. Вы стали более грустной, более
отдаленной. Никогда еще Вы не приближались ко мне в сумерках. А я
и не мечтал о том, чтобы попросить Вас об этом.
Однако однажды вечером я устал сильнее, чем обычно, и Вы не
пришли. Как смущает меня необходимость так грубо, в обычных тер­
минах, обозначающих перемещения людей, описывать все, происхо­
дящее между нами. Приходить... Конечно, имеется в виду именно это.
Я знаю, что Вы не приходили, что Вы никогда не приходили. И, тем не
менее, иногда Вы здесь были, а иногда Вас здесь не было. Прихо­
дить? Постепенно удается очистить смысл самых банальных слов..
Внезапно Ваш бесплотный образ слегка замутняется так, как если бы
его вдруг окутало какой-то пеленой. Все это происходит из-за нео­
бычного эффекта, производимого Вашими глазами, которые запечат­
192

лелись не в моей памяти, но в комнате, реальной комнате с ее стуль­
ями, кроватью, стенами, потолком и моим чемоданом. Ваши глаза
безмерны. Я уже сейчас не помню, хотя иногда по-прежнему встре­
чаю Вас, какого цвета Ваши глаза. Да. я забыл Ваши глаза до такой
степени, что, даже когда я снова их вижу, я остаюсь абсолютно рав­
нодушным. Равнодушным... о нет, эти слова выражают уже не лю­
бовь, а смерть любви. Ваши глаза этим вечером бледно-голубоватого
цвета, и в одном из них отражалась комната, в которой меня не было.
Итак, я писал. Казалось, на меня давит какой-то адский камень. Я
знал, что это могла быть только мысль, а я уже говорил, что писать это мой единственный способ думать. Я писал. Я всегда завидовал
этим свободным людям, эротоманам. Они никогда не пишут. Я же ис­
пытывал что-то вроде одержимости, и лишь время могло по-настоя­
щему ее рассеять. Нищета и ужасное страдание. Я мог рассчитывать
получить небольшую сумму только к концу лета. Надо было как-то
продержаться до этого времени, физически и интеллектуально. И я
писал. Я смотрел на то, что у меня получалось, как путешественник
из окна вагона равнодушно смотрит на бесконечный унылый пейзаж,
в котором все повторяется, меняется, и в конце концов сливается в
одну развернутую складную открытку. Он уверен, что это один из са­
мых тоскливых пейзажей на свете. Не сомневался в этом и я, а, тем
не менее, не отводил глаз от бумаги, на которой разворачивалась
воображаемая реальность. Сильное волнение снова вернуло меня к
постепенно обретающим определенные очертания образам. Сквозь
медленно рассеивающийся туман моим навязчивым идеям все яв­
ственней противостояло лицо, лицо нереальное, и, может быть, не
слишком прекрасное, но черпавщее в этом противостоянии опреде­
ленную магическую силу. Частички вселенной группировались вокруг
него. Нелепое нагромождение. Я перенесся в эпоху, где впервые воз­
двиг для себя подобные декорации, поместив туда несколько призра­
ков, большая часть из которых так и не обрела плоти. Очутившись
там, я нисколько не изменился. То же одиночество, тоска, неопреде­
ленность, тяжелые испытания судьбы и еще многое такое, от чего
мне хотелось бы избавиться. Я уже ощущал бесстыдное воздействие
плоти, даже в тех своих занятиях, которые всегда считал наиболее
возвышенными. И все же мне хотелось каким-то образом опереться
на эту глупую и навязчивую галлюцинацию в своих воображаемых
интригах, ибо я чувствовал отвращение ко всему этому дерьму, убо­
жеству чувств и гнусной пакостной жизни. Неважно, что с тех пор про­
шло уже два или три года. Мне уже успело надоесть все, что вдохнов­
ляло меня еще неделю назад. Деревня. Деревня, несмотря на ранние
в этом году солнечные дни, была слишком слабым утешением. Со­
зерцание круговорота воды в холодной реке, купание, долгое лежа­
193

ние на спине в высокой траве в ожидании вечера, первые мухи, нако­
нец, вечер с его фиолетовым ароматом. Голова не может постоянно
оставаться пустой Вдоль протянувщихся по небольшим безликим
долинам дорог, по которым я ходил, попадались кабачки, где можно
было выпить. Официантки в них не слишком общительны. А олеогра­
фические календари утомляют. Поэтому на скупо отмеренном кусоч­
ке бумаги в клеточку я предавался игре своего воображения. Меня
увлекали собственные фразы Они были достаточно больщие, чтобы
можно было спрятать в их складках сразу несколько имен, которые
поначалу ничего не будили в сознании, но потом, вернувшись уже в
более отчетливом виде, заставляли проснуться. Именно тогда у из­
возчика, которого все звали Добряк Даниэль, я познакомился с Ире­
ной. Она возникла в раковине времени совершенно внезапно. Непро­
извольная завязка могла бы иметь продолжение. Но эта женщина
разрушала все. Она надолго завладела моими мыслями.
В С... , перечитывая все, что было написано под влиянием этого
события, я снова начинал об этом думать и снова оказывался во вла­
сти, но на сей раз уже нового, призрака. И этот последний, пройдя
через годы забвения, обрел свои особые очертания. Он был именно
тем, что мне меньше всего хотелось бы видеть, чьего взгляда я избе­
гал вечерами, стараясь не замечать опасного сходства в очертаниях
тех силуэтов, которые попадались мне навстречу, когда я прогули­
вался по городу. Он был далек от идеала. Почему же я не изменил
его?

Кухонные рабочие переглянулись. Сильный ветер с темного и без­
донного моря, с моря, переполненного обнаженными утопленниками,
сильный ветер с резким шумом, напоминающим шум рифов в марсе­
лях, надул перкалевую занавеску. Дорога враждебно обращала к нам
свое гневное лицо пыли. Таинственная ночь неожиданно сковала всю
страну от соленых холмов до топи болот, где блуждает, как известно,
метановый огонь, который, — и я в этом убежден - является неприка­
янной душой погребенных в болотах, или, чтобы не раздражать об­
щественное мнение и тех, кто считает, что навеки стряхнул с себя
предрассудки, пусть это будет просто необъяснимое самовозгорание
метана в торфяниках, и здесь нет ничего такого, отчего следовало бы
приходить в волнение, даже ночью, даже таинственной ночью, кото­
рая внезапно к четырем часам охватывает все - от голубых рощиц до
сырых ущелий, а в это время какой-то человек, возможно, извозчик,
возвращается с вокзала под первыми крупными каплями дождя че­
рез заросли дрожащих трав, сопровождаемый паническим страхом
насекомых. Занавеска, ты вздымаешься, как грудь, при вздохе. Это
так похоже, так похоже на приближение любви. Когда надвигающая­
194

ся гроза в темном наряде туч играет своими могучими борцовскими
плечами, когда она нависает над скудной местностью, где болезнь
таится в каждом доме, который служанки заливают водой, сбросив с
себя сабо и подталкивая босыми ногами щетку на конце швабры, ког­
да под мышками у всех проступает пот, а праздные женщины остав­
ляют работу и предаются расслабленному созерцанию (напевая для
вида и неизвестно зачем распахивая рубашку на мокрой груди), воо­
руженных вилами или сапками деревенских мальчишек, наблюдая за
тяжелыми и тусклыми, как бильярдные шары, глазами и стесненны­
ми телами этих юных мужчин, которые, казалось, под воздействием
испарений наэлектризованной весны собираются сбросить с себя
одежду, а надувшаяся изо всех сил перкалевая занавеска, вобрав в
себя всю мощь атмосферы, снова опадает с хлопаньем и звонким
щелчком. Считается, что при приближении урагана следует закры­
вать двери и окна. Надо стараться избегать сквозняков: они притяги­
вают молнию, которая поражает смертельным разрядом согрешив­
щих девушек, рассекая их свинцовым огнем, подобным горящему
взгляду, каким ты, Ирена, прожигаешь слуг и плохо выбритых куче­
ров, преследуемых навязчивыми воспоминаниями о городских жен­
щинах, которые, стоя за ставнями в одних сорочках, улыбаются, слу­
шая гнусавые звуки граммофона. Ирена, нужно стараться избегать
прикосновения разгоряченных губ к оконному стеклу, когда через двор
проходят эти простолюдины, которые будят в тебе желание. Возмож­
но, подобие поцелуя сильнее сквозняков притягивает к твоим приот­
крытым губам огненный язык грозы. Ирена приглаживает волосы и
представляет себе, как ее поражает молния. Она рассеянно слуша­
ет, как в зале со смехом говорят о незнакомце, который в непогоду
направился к северу, где сплошные непроходимые трясины. От влаж­
ного пола пахнет мылом и смолой. Скотину загоняют в хлев, над до­
рогами витает шерсть от прошедщих стад. Жеребцы в конюшнях бе­
шено требуют ласки, в которой им отказали. Шумные собаки толкутся
вокруг навеса у дверей. Разбитый параличом старик знаками показы­
вает, что он хочет что-то сказать. Его отталкивают. Ему хочется что-то
сказать, что-то сказать,ему страшно хочется что-то сказать. Но всех
больше занимают козы, чем он. Он всем надоел. Он не говорит уже
много лет. Ему хочется поговорить. У него течет слюна Он уставился
на покрасневшую Ирену. Напевая, входит сын фермера, Гастон, кото­
рый проходит на востоке военную службу. Все поворачиваются к от­
крытому шкафу, где уложено белье К ногам путешественников при­
липла желтая земля с холмов. Старик показывает пальцем на Ирену.
Что нужно этому старому идиоту? Что еще за глупости у него в голо­
ве? Все парни направляются через гостиную в кухню. Пьер, Жозеф,
Прюдан... от них пахнет мокрыми волосами, они шутят, толкаются и
хлопают друг друга по животам. Гастон хватает Прюдана за яйца Они
сцепляются. Поскальзываются на обмылке хозяйственного мыла,
195

слышна ругань. Да, что бы вы сами сказали, оказавшись в болоте.
Божья Девка, точнее Пресвятая Ебародица Гастон, не слишком смей­
тесь над этими богохульствами. Сифилис уже близок, еще пятнад­
цать дней и он даст о себе знать, он притаился в крови и готовится
нарисовать причудливые красные цветы на его коже с бледными кра­
пинками язв на изгибах его нервов. Если только его не спасет чудо.
Он уже (и самым распространенным в Нанси способом) подхватил
болезнь, которая однажды сделает его похожим на старика, хрипя­
щего в своем кресле, однако пока он пехотинец, вопреки всему жду­
щий исцеления в неуютной грязной комнате от красных пастилок пер­
манганата, подогреваемых на маленькой плитке. Суровый взгляд его
матери, проходящей с грудой тарелок в руках, выводит отпускника из
себя. Он плюет на землю и кричит: «Хуятерь Божья’* Имя Создателя
заглушается раскатом грома и взрывом смеха святотатцев. Дождь с
силой барабанит по стеклам. В глазах деда Ирена замечает новую
вспышку и затыкает уши. Чего она боится? Проклятья или наказания
небес? Она опирается о ларь, линии узоров которого продолжают
линии ее тела.
«Я потерял счет годам. Первое время я еще следил за рукой, от­
рывавшей листки календаря. Понедельник или вторник-я перестал
что-либо понимать в этих человеческих условностях. Все дни каза­
лись мне такими похожими. Само же число было для моих слабею­
щих глаз чем-то вроде знакомой мелодии. Это растущее на стене чис­
ло никогда не имело того смысла, который я ему придавал. Каждый
месяц я смутно надеялся, что, в конце концов, я снова научусь счи­
тать, хотя бы на пальцах. И что же произошло потом? Может быть,
оттого, что мое кресло немного сдвинулось, границы моего зрения
совсем сузились? Я больше не видел календаря, дни и ночи смеша­
лись. Я мог различать только времена года и окончательно потерял
счет годам.
Мне было двадцать пять лет, когда я оказался навсегда прикован­
ным к креслу. Ребенок моей дочери уже достиг половой зрелости. Зна­
чит, сейчас мне уже за шестьдесят, а этот пыл все не ослабевает, он
тлеет во мне вопреки моей неподвижности. В начале, когда я еще
надеялся на будущее выздоровление, хотя мне и приходилось рань­
ше самому видеть слабоумных и разбитых параличом, я совершал
нечеловеческие усилия, чтобы, хотя бы взглядом, дать понять моей
жене, когда она меня касалась, что я все еще мужчина. Она говори­
ла, с надеждой положив руку мне на плечо: «Он волнуется, он очень
волнуется» и только я один с беспощадной ясностью осознавал, что,
в конце концов, умру от кровоизлияния. Стараясь успокоить меня и
давая мне советы, она часами оставалась рядом, совсем рядом со
мной, не замечая, — я никогда не мог до конца этого понять, — не
замечая в моих расширенных от напряжения зрачках кровавого сме­
196

шения ненависти и желания. В полном молчании и неподвижности я
пытался выразить вращением своих глаз возбуждение. Из них изли­
вался целый поток образов, кружащихся между миром и мною. Тела,
тела, тела людей вокруг меня, мои скованные руки срывали с вас
одежды, одежды, облегавщие ваши проклятые формы, срывали вме­
сте с вашей кожей, с кожей, вводящей в искушение, оставляя на ее
белизне и роговых оболочках моих глаз разящие красные следы сам­
ца, умерщего без покаяния гордой и возвышенной смертью, которой
безмолвно жаждала вся моя потрясенная плоть, неспособная сми­
риться с отсутствием наслаждений, не доступных телу самца, чьи руки
лишены возможности что-либо делать, в то время как между застыв­
щих неподвижно ног смехотворно торчит огромный источник небес­
ной благодати, который по-прежнему можно сосать, дрочить, запихи­
вать в дырку, этот готовый проткнуть стены член. В одно прекрасное
утро моя сердобольная супруга решила еще читать, несмотря на то,
что мои глаза ясно говорили о диких мучительных желаниях, одоле­
вавщих меня, молитвы святых мучеников. Иногда она сажала к моим
ногам мою дочь и ко всем прочим проклятым страстям, терзавшим
меня, присоединялся инцест. «Помни всегда своего отца, моя Викто­
рия, и то, как терпеливо я сносила это несчастье, — шептала добрая
мать, — как я ухаживала за ним, как я его любила. Больные уже од­
ной ногой в раю. Они причастны вечному покою, где в небесной лазу­
ри царит Всеблагой Господь. Грешные мысли постепенно покидают
их. Они не умирают внезапно, сразу же отлетая к ангелам: благодать
нисходит на них, как морской прилив. Виктория, моя дорогая, вгля­
дись повнимательней в глаза своего отца и ты заметишь в них отда­
ленное сияние голубых небес.» И Виктория поднимала ко мне свои
глаза, смущенные глаза невинного ребенка. Я-читал в них рождаю­
щуюся тайну, подобную тайне огромного леса, в котором под листвой
дышат первые фиалки. Потом с незамутненных век моего ребенка
мои глаза соскальзывали на ее перламутровую кожу, при этом я на
мгновение задерживал взгляд на губах. Пятно на них свидетельство­
вало о выпитых тайком чернилах. Из-под рубашки выглядывала не­
жная впадинка под узким затылком. Две ловкие ручки иногда случай­
но касались моих колен.

Нет, я никак не мог понять, замечает ли что-нибудь моя жена.
Иногда между нами пробегало, и я мог бы в этом поклясться, нечто
вроде дрожи, которая не была только воспоминанием. Но эго сразу
же проходило. Может быть, мне казалось? И я приписывал ей соб­
ственную лихорадку. Она была само олицетворенное достоинство,
всегда приходя одетой во все черное, потому что это наилучшим об­
разом соответствовало ее положению. Ах, как меня бесил этот преж­
девременный траур! Мне хотелось одеть ее как акробатку, раздеть
197

догола, накрасить, оставив на ней лишь черные чулки. А она читала
свою молитву и изредка целовала меня в лоб. Чудовище! Но иногда,
когда она приводила ко мне малышку, мне казалось, что я ловлю на
ее лице что-то вроде молчаливого соучастия, и тогда я не знал, что и
думать. Хотя отцовское чувство тоже иногда просыпалось во мне и я
силился улыбнуться Виктории. Да нет, все это был бред: моя жена
говорила таким знакомым мне холодным голосом. Она рассказывала
мне новости. Привычная беспощадная жалость. Однажды в полдень
она пришла ко мне, чтобы дать воды. Августовская духота наполняла
комнату. Неделями не было ни малейщего сквозняка. Во дворе ощи­
пывали цыпленка. На меня внезапно обрушился настоящий шквал.
Незримый ураган между нащих сблизивщихся лиц. Я с болью ощутил
зрелую, готовую уже пойти на убыль, красоту своей недоступной суп­
руги. Чудесная зернистая слегка влажная кожа, пряный запах, ужас­
ная жара. Она не дотронулась до меня, но на мгновение застыла.
Правильно ли я понял? Кажется, уходя, она закрыла глаза и вся на­
пряглась, не проронив ни слова. Мне показалось. Показалось. Она
хотела это скрыть, отвернувшись от меня. Наверное, это была просто
внезапная грусть, грусть моя или ее. Скорее, ее.
А тем временем Виктория подрастала. Ее глаза старались избе­
гать моих. Украдкой она бегала за мальчиками. Сперва она от меня
не пряталась В моем присутствии она листала иллюстрированные
книжки, и я видел, как добрую четверть часа она рассматривала чемто портрет с усиками. Однажды она сидела здесь, напротив окна. Она
шила, и ее отвлекло какое-то происшествие на улице. Она сидела,
застыв с иголкой в руке и приоткрыв рот. Я видел ее пухлую руку. Ее
грудь вздрагивала в дневном свете. Я чувствовал, как под шотландс­
ким корсажем эта едва сформировавшаяся невинная детская грудь
все твердеет и твердеет Ее шея напряглась, а губы дрожали. Потом
рука снова яростно взялась за дело. Виктория даже не подняла голо­
вы, когда со двора вошел слуга с толстым наивным лицом, и, застеги­
вая ширинку, прошел через гостиную. Когда за моей спиной хлопнула
дверь кухни, глаза Виктории оторвались от шитья и медленно устави­
лись в глубь комнаты, но по дороге наткнулись на мои. С того самого
дня моя дочь меня возненавидела.

«Эти плохо угасщие желания, разгоравщиеся от любого пустяка,
оживляли не только Викторию и ее мать. Были еще и служанки, одно
присутствие которых, подобно вспахивающему землю плугу, перево­
рачивало во мне все. Только новенькие побаивались меня. Привык­
нув, они переставали обращать на меня внимание. Когда я был помо­
ложе, многие пугались, замечая во мне эту застывшую силу. Они ста­
рались не сталкиваться со мной взглядом. Или пугливо уходили, хи­
198

хикая. Один, один раз... Только одна обратила внимание на то, что со
мной происходит. Это была высокая медлительная девица с больши­
ми неторопливыми рукаМи. Прачка. Когда в зале никого не было, она
молча вставала передо мной. С мрачным видом. И стояла так до­
вольно долго. Потом она расставляла ноги. И так она делала по дватри раза в день Она окидывала комнату быстрым взглядом и по­
правляла рукой свою прическу. За те шесть месяцев, что она провела
на ферме, она не коснулась даже моего рукава. Однажды утром во
время жатвы, когда все были в поле, она, как обычно, зашла и вста­
ла передо мной. Но на сей раз что-то ее занимало. Она замотала
головой, как бы говоря «нет» и отгоняя тайное предположение. Вне­
запно она задрала юбку и показала мне лобок. Красивый светло-шатеновый пухленький передок, на ней были серые хлопчатобумажные
чулки на веревочках. Юбка упала, и со словами: «Мне нужно посмот­
реть, куда я поставила молоко», она вышла из комнаты. Через три
дня она покинула ферму, ей пришло какое-то письмо.

Каждую весну я наблюдал за горячкой, которая охватывала дере­
венскую молодежь. Девочки и мальчики совсем меня не стеснялись.
Я знал все их связи, все их измены, их пороки. Из своего угла я на­
блюдал, как сходятся и расходятся пары, а иногда целые трио, ог­
ромные семьи. Они не стеснялись обниматься в моем присутствии:
«Старик. Он все равно ничего не расскажет, он не может ничего ска­
зать», а находились даже такие, кому мое присутствие нравилось.
Нравилось. Во всяком случае, несколько лет подряд отец Гастона,
фермер, забавляясь с разными женщинами, делал это так, чтобы я
мог его видеть. Он высовывался в окно, как будто бы для того, чтобы
освежиться. Иногда он курил трубку, а женщина, присев на корточки,
обрабатывала его, глядя на меня. Или же она не могла меня видеть.
Он следил за двором и часто кричал на кого-нибудь. Женщина пута­
лась. А он пинал ее коленом.
Мне было приятно видеть вместе мужчин и женщин. Мне каза­
лось, что их пример поможет мне вылечиться. Они меня ужасно воз­
буждали. В конце концов, случилось так, что подобные зрелища ув­
лекали меня гораздо больше, чем я мог себе представить. Я всегда
испытывал страшное смущение. Но даже это смущение начинало нра­
виться мне все больше. Мне все больше нравилось и то, что в пер­
вые годы моей неподвижности больше всего заставляло меня сты­
диться. Я следил за мужчинами, тайно желая, чтобы им хотелось слу­
жанок или мою дочь. Я сам в мыслях раздевал их, чтобы представить
себе эффект, который должны были произвести на них замеченные
ненароком обнаженное плечо или грудь.

199

Зимой моя заживо погребенная своим трауром жена умерла. Меня
подвезли к трупу. Ее губы были плотно сжаты. Она унесла свою тайну
с собой. А мне хотелось поведать всем о моей, я мучительно напряг
свое непослушное лицо. Люди толкали друг друга локтями. «Да, это
печально, бедный старик. Она была так добра к нему.» Жизнь немно­
го упростилась. Виктория не считала себя обязанной продолжать крив­
ляния своей матери. Она даже смеялась, когда работники подшучи­
вали надо мной. А я думал: вместо того, чтобы заниматься мною,
лучше займитесь ею, моей дочерью. В мае, а может быть, в апреле,
фермер снова вернулся к своему окну, и у его ног была Виктория. Она
думала, что для меня это страшный удар. И зло смеялась. А я внима­
тельно рассматривал ее: я снова видел когда-то такие невинные гла­
за и маленькое тело, которое теперь развилось. Сцена повторилась
несколько раз. Я был взволнован и испытывал необыкновенное удо­
вольствие, которое Виктория принимала за ярость. Однажды она вста­
ла и прошла совсем близко от меня, продемонстрировав мне трещи­
ны на своих губах.
Вскоре после того, как все здесь стало принадлежать ей, моя дочь
Виктория вышла замуж. У нее были любовники, родились дети. Ее
ненависть ко мне не ослабевала. Эта ненависть тоже приносила мне
специфическое удовлетворение, о чем она абсолютно не подозрева­
ла. Мне нравилось это, Виктория, я никого так не любил в мире, кро­
ме тебя, честное слово. Она показывалась мне в объятиях всех своих
мужчин, я уверен, что всех. Я видел ее даже со служанками. Она
стала настоящей женщиной. Она немного поблекла. Ей уже скоро
сорок. И она моя дочь. В глубине взглядов, которыми мы обменива­
емся, таится так много, известного только нам двоим Мне нравится
ее упорная ненависть, которую я чувствую на себе каждый день. Мне
нравится презрение, которое сквозит в каждом ее обращенном ко мне
слове. Она укрощает всех мужчин. Тот фермер всегда к ее услугам.
Он тоже женился. Он предан ей, как собака. Эта женщина настоящая
госпожа. Ах, если бы ее мать была такой же.
Вот уже не менее сорока лет, я плаваю среди жалящих меня стра­
стей, не разрушая плотины, отделяющей меня от вселенной... Гран­
диозное безразличное сочувствие витает над креслами немощных.
Праздные зеваки, вам все равно никогда этого не понять. Я не согла­
сился бы лишиться своего положения за все золото мира. Отбросив
все ребяческие желания мужчин, я могу посвятить все свое время
чистому, не замутненному ничем сладострастию. Мои чувства обо­
стрились до бесконечности и, в конце концов, я обрел в этой чистоте
истинное удовольствие. Старость почти не тронула моего тела. Хотя
мои волосы поседели, я почти не проводил своих дней в постели с
женщиной, которая каждую ночь агонизирует в своей морщинистой
200

коже. За моим видимым рабством скрывается глубокая внутренняя
свобода. В то время, когда я мог ходить и говорить, я целиком зави­
сел от других. Даже мысли казались мне преступными. Я должен был
всячески ограничивать себя. Я боялся стоящих передо мной вопро­
сов. Великая обделенность таит в себе больщие преимущества. Се­
годня уже нет такого несчастья, которое могло бы еще на меня обру­
шиться, или события, которое могло бы меня разочаровать. Я на­
учился наслаждаться сам и сопереживать наслаждению другого. Я
не думаю о смерти. Не скучаю. Совсем нетрудно избавиться от скуки,
если не с кем говорить, а я больше не могу говорить. Время от време­
ни мне страстно хочется быть таким же, как все остальные люди. Эти
кратковременные кризисы помогают мне еще острее ощутить свое
счастье. Может ли со мной случиться что-нибудь еще худщее? Пожар
на ферме? Но все мое тело практически нечувствительно к физичес­
ким страданиям. Он был бы еще одним увлекательным представле­
нием, и я даже немного желаю его, этого пожара, хотя бы для того,
чтобы увидеть животный страх всех этих мужчин и женщин, Викто­
рии, ее дочери Ирены: умереть, созерцая картину этих опьяняющих
откровений, среди этой растрепанной, охваченной паникой, полуго­
лой толпы. Если бы вы, молодые люди, насмехающиеся над калека­
ми, только знали, какое приглушенное наслаждение, какое содрога­
ние в глубине своей плоти я испытываю, слушая ваши насмешки. Ах,
смейтесь же, смейтесь, прекрасные двадцатилетние животные. Я при­
знателен вам за то удовольствие, которое я испытываю, когда слышу
вас. Так смейтесь же надо мной еще и еще, я прошу вас, смейтесь до
икоты, взахлеб, до удушья. Прямо здесь, стоя передо мной. Как на­
прягается их кожа. Они тоже, наверное, думают, что это меня злит.
Они начинают ненавидеть меня от всего сердца. Грязный старик, ду­
мают они, он все время пускает слюни и мешает нам радоваться жиз­
ни. Они осыпают меня бранью: ведь они ничем не рискуют, ибо зна­
ют, что Виктория, мадам Виктория, не будет возражать. Самые на­
глые даже толкают меня. К несчастью, они не осмеливаются от души
поиздеваться надо мной. Правда, был такой момент, когда я думал,
что они меня побьют. Но нет. По крайней мере, не сегодня. Когда-то я
был мужчиной более привлекательным, чем вы, гораздо сильнее и
умнее вас. Образованным мужчиной, грязные скоты. Меня любили’
Вы бы сами тогда искали знакомства со мной. Я жил в городе. Меня
занимали сложные проблемы. Я мог бы рассказать вам об этом, если
бы мог говорить. Но я благодарен сифилису за то, что не могу гово­
рить. И вы никогда не узнаете, кто просидел здесь целых сорок лет.
Ах, почему вы не отвесите мне оплеуху, какие глупые предрассудки
или трусость удерживают вас? Моя жизнь бесподобна. Я чувствую,
как из меня исходит всепоглощающая торжествующая радость: так
бейте же меня, я вам говорю, может быть я даже более велик и зна201

чйтелен, чем Александр или Юлий Цезарь!»

Рыбки рыбки это я вас зову: видите мои красивые ловкие руки в
воде. Рыбки в вас есть что-то мифическое. Ваши любовные отноше­
ния совершенны, а ваши чувства непредсказуемы. Вы даже не при­
близившись к своим самкам чувствуете возбуждение от одной мысли
о семени как нить тянущемся за вами от мысли о таинственном со­
итии, которое совершается в тени переливающихся вод и вызывает
чью-то безмолвную экзальтацию. Рыбки, вы не обмениваетесь лю­
бовными посланиями, а выражаете свои чувства собственным телом.
Нежные самцы и самки, рыбки, я преклоняюсь перед вашим непод­
ражаемым способом чувствовать. Если бы я только мог хоть где-ни­
будь избавиться от своих чувств. Скольких преступлений можно было
бы избежать, скольких драм! 1сЬ1уз. Иисус Христос Сын Божий, как я
вам завидую. Бесподобные божественные глубины, я чувствую себя
ничтожным и схожу с ума когда хоть на мгновение вспоминаю о ва­
шем спонтанном* разуме, в котором зарождается прекрасное морское
растение страсти, охватывая своими ветвями ваши хрупкие тела, в то
время как вода вибрирует вокруг ващего одиночества и слышится
пение волн у берегов. Рыбки, рыбки, стремительные подобия чистого
наслаждения, незамутненные символы непроизвольных поллюций, я
люблю вас, и я зову вас, рыбки, напоминающие монгольфьеры.
Сбросьте вглубь опасных впадин балласт страстей, продемонстри­
руйте свое интеллектуальное превосходство.
Рыбки рыбки рыбки рыбки.
Но человек тоже иногда бпособен любить.

В отношениях влюбленной пары всегда существует отдельная сфе­
ра, на которой концентрируется особое внимание и которая оказыва­
ет неизбежное воздействие на развитие личности. Именно здесь, в
пределах этой сферы просматривается весь спектр света желания, от
раскаленно- красного до прохладно-фиолетового, и чудесным обра­
зом незаметно зарождается чувственность. Тогда... тогда... но не бу­
дем предвосхищать события.
А теперь, дорогой читатель, я введу тебя-именно тебя, того, кому
вс:Э последнюю неделю пришлось наблюдать с помощью чего-то вроде
перископа довольно продолжительную сцену, которую из глубины
погреба, где тебя заперли, ты принял чуть ли не за подлинную эк­
зальтацию человеческой души; но ты ошибся: это всего лишь бес­
цветное грубое существо, которое, помня о том, что может сделать с
человеком разврат и недостаточное питание, заранее приукрасили,
202

чтобы тебя не слишком отвлекала жалость, тебя или кого-нибудь дру­
гого, потому что ведь ждали не обязательно тебя; этоасущество научи­
лось посредством грустного ежедневного опыта искусству изображать
страсть, даже не испытывая ее укуса - в комнату Ирены, туда, где она
занимается любовью Я прекрасно узнаю ее, даже обнаженную; по мне*
так груди у нее немного длинноваты. А мужчина стоит ко мне спиной: я
не могу назвать его имени, и если я где-то и встречал это тело, то,
конечно, под одеждой, а одежда мужчины, в отличие от женщины, для
меня - самое характерное в нем. Любого обнаженного мужчину с боро­
дой я путаю с Иисусом Христом. Но тот, что расставил ноги над Ире­
ной и грубо ее щупает, если судить по боковым движениям его челюс­
ти, гладко выбрит. Когда он приподнимается, я замечаю их сливщиеся
груди, которые не могут оторваться друг от друга. Может быть, конеч­
но, у него небольшая бородка или американские усики. Опираясь на
левую руку, он вытягивает правую вдоль тела Ирены и запихивает эту
руку ей под мышку. Он всячески пытается изобразить сильные чув­
ства. Шепчет ей на ухо, хорошо ли ей. Сперва кажется, что она скована
и стесняется, потом она все больше расслабляется, подыгрывая и уве­
личивая темп скачки. Вот и она закусывает удила.
Теперь уже самец вынужден усмирять самку. Ну-ну, не так резво.
Ему пока еще не хочется кончать, или, наоборот, он энергичен, ему
хочется кончить, в общем, в зависимости от испытываемого им в дан­
ный момент желания. На дне удовольствия остается лишь горький
осадок, слабое воспоминание о полученном удовлетворении. Чита­
тель, когда ты будешь заниматься любовью, никогда не доходи до
конца. Но Ирена не слышит этих слов. Она вся*выгибается и напряга­
ется, как тетива. Она совершает кругообразные движения тазом и
животом, сгибается, и ее раздвинутые ноги прилипают к члену зас­
тывщего в неподвижной позе мужчины. Он эффектно отодвигается и
демонстрирует своей подружке, что его желание нисколько не умень­
шилось: он достает из сжимающегося в конвульсиях отверстия свой
огромный дымящийся член. Член не слушается его, он выпрямляется
и вздрагивает, когда его чувствительный конец с трением покидает
вход поглощавшей его пещеры Яйца мягко бьются о лобок. Начина­
ющийся предприниматель, скромный труженик, и ты, важный госу­
дарственный чиновник, я разрешаю вам всем бросить взгляд на лоно
Ирены.
О сладкое лоно Ирены!
Такое крошечное и такое бесценное! Только здесь достойный тебя
мужчина может наконец-то достичь исполнения всех своих желаний.
Не бойся приблизить свое лицо и даже свой язык, болтливый, распу­
щенный язык, к этому месту, к этому сладостному и тенистому мес­
203

течку, внутреннему дворику страсти за перламутровой оградой, ис­
полненному бесконечной грусти. О щель, влажная и нежная щель,
манящая головокружительная бездна.

Именно в этой человеческой гавани все потерянные корабли об­
новляют свои вышедщие из употребления снасти и, возвращаясь к
путешествиям детства, поднимают на мачте удачи паруса надежды.
Как прекрасна плоть между вьющимися волосками: под этим любов­
но рассеченным топором узором виднеется чистая, нежная, молоч­
ная кожа. А сомкнутые складки больщих губ потихоньку открывают­
ся. Очаровательные губы, как у приблизивщегося к спящему рта, но
не поперечного и параллельного всем ртам на свете, а длинного и
тонкого, расположенного перпендикулярно к говорящим ртам, кото­
рые напрасно ждут от него ответа, очаровательные губы, всегда гото­
вые к долгому и страстному поцелую и придающие этому поцелую
новый, ужасный и бесконечно извращенный смысл.
Как я люблю смотреть на возбужденное лоно.
Оно само тянется к вашим глазам, выкатывается, манящее и взду­
тое из-за своей густой шевелюры, подобно трем обнаженным феям,
выглядывающим из-за горных деревьев. А несравненный блеск живо­
та и обнаженных ног. Дотроньтесь же, дотроньтесь до него: ваши руки
никогда еще не прикасались ни к чему подобному. Прикоснитесь к
этой страстной улыбке, проведите вашими пальцами вдоль этой сия­
ющей щели. Пусть две ваши ладони со сжатыми пальцами пройдут
по этой дуге и соединятся у твердого основания, о которое опирается
готический купол моей святой церкви. Не двигайтесь больше, оста­
вайтесь так, а теперь двумя вашими пальцами, двумя ласкающими
мизинцами нежно, очень нежно раздвиньте прекрасные губы. И тог­
да, привет тебе, о розовый дворец, светлый футляр, немного растре­
панный от суровой радости любви альков, ибо в это мгновение во
всем своем блеске появляется вульва. В потертом атласе рассвета,
как солнце, если на него глядеть, закрыв глаза.
Не просто так, не случайно, но и не преднамеренно, а только бла­
годаря УПОЕНИЮ звучанием слов, которое сродни оргазму, падению
в пропасть, растворению всего существа в спущенной сперме, эти
две сестрички, больщие губы, как небесное благословение получили
имя нимф, которое так им подходит. Нимфы на берегу водоема, в
самом сердце струящихся вод, нимфы в тени на краю колодца, непо­
стоянные и изменчивые как ветер, стоит только Ирене начать граци­
озно возбуждаться, вбирающие в себя тысячи разрозненных и не со­
относимых друг с другом действий, из которых плетется кружево люб­
ви, нимфы, сомкнутые уздой наслаждения в этот очаровательный
бутон, вздрагивающий от одного моего взгляда, бутон, стоит мне едва
204

коснуться которого, как все преображается. Небеса проясняются, а
тело наливается новыми силами. Дотронемся до него, до этого пред­
вестника пожара. Вот уже легкая испарина проступила на коже, как
зарево на горизонте моих желаний. Вот уже караваны оргазма пока­
зались в дали песков. Эти странники везут пудру и дешевые товары в
забитых ржавыми гвоздями ящиках из далеких городов с террасами
вдоль длинных водных артерий, перекрытых черными доками. Они
уже преодолели горы. Они уже совсем рядом в своих полосатых на­
кидках. Странники, странники, ваша спокойная усталость похожа на
ночь. За ними идут нагруженные продовольствием верблюды. Вожа­
тый помахивает палкой, а над землей поднимается самум. Ирена вне­
запно вспоминает об урагане. Вдали появляется мираж с его пре­
красными фонтанами... Обнаженный мираж под чистым ветром. Чарущий мираж с членом, как молоток. Чарующий мираж мужчины, про­
никающего в щелку. Чарующий мираж родника и тяжелых фруктов.
Странники настолько обезумели, что начинают тереть свои губы. Ире­
на, ты как арка над морем. Я не пил уже сто дней и мне тяжело ды­
шать. Ах, ах, Ирена жаждет своего возлюбленного. Того возлюблен­
ного, у которого стоит даже на расстоянии. Ах, ах, Ирена вся дрожит
и выгибается. Его член простирается, как бог, над бездной. Она изги­
бается, а он избегает ее, она изгибается и напрягается. Ах, оазис скло­
няет свои высокие пальмы. Странники, ваши бурнусы разворачива­
ются среди песчаных холмов. Ирена начинает задыхаться и рвется к
нему. А он продолжает рассматривать ее. Ее лоно увлажнилось от
ожидания члена. На прозрачном плато промелькнула тень газели...
Так пусть же обреченные на вечные мучения грешники занимают­
ся в аду онанизмом. Ирена кончила.
Когда листья в лесах теряют свою зеленую окраску, когда их стебли
окончательно забывают о некогда струивщихся по ним соках, и эта про­
тянутая навстречу ветру рука снова с жадностью касается украденно­
го ею у великолепия дня золота, тогда эта сухая, готовая смешаться с
пылью, листва представляет собой самое жалкое и печальное зрели­
ще во всей лишившейся зелени вселенной. Скелеты нервов, в вас та­
ится пока еще скрытая красками осени мудрость. Мне кажется, что
природа достаточно по-детски непосредственна, чтобы позволить су­
ществу, покачивание нежных побегов которого мне так нравится пред­
ставлять, поиграть стебельками растений. Это не рука ребенка. Это
не падающая в предсмертной агонии рука туберкулезного больного,
вокруг которого суетятся чувствительные врачи, чье падение столь не
похоже на падение листьев, это не привыкшая к сопутствующим смер­
ти формальностям рука священника, не рука, ожидающая в портовой
лавочке нетерпеливых пьяных ласк моряков, а иногда и просто случай­
205

ных прохожих, это рука, которая более, чем унесенные навсегда вет­
ром листья, могла бы заставить бредить поэтов, ибо ее легко узнать
по накалке на пальцах: преступники в туннели хватаются ею за дверцы
поезда, и, ударяясь о стену, падают в кровавую тьму, это рука убийцы.
Ваше слово, меланхолические поэты. Восстановите из этих обломков,
которые, собранные вместе, могут стать превосходным орудием гра­
бежа и насилия, из этих обломков, разбросанных в дыму, фантасти­
ческую страну, где предел человеческого смирения, мгновение жесто­
чайщего унижения совпадает с октябрем месяцем и еще чем-то трудно
определенным. И снова, поймав эту тему за огненно-рыжие волосы
метафоры, задумайтесь над тем, что осень с ее золочеными чудесами
и лесным метаболизмом служит прообразом тому, кто хотел бы выра­
зить, постепенные и необратимые перемены в своем сердце. Пусть он
помнит умирающий лес: я открою перед ним такие сферы, в которых
он до конца познает свою немую боль, когда бесчувственные руки же­
лезных дорог молча устремляются в ночь. Если, полностью исчерпав
всю грусть, попытаться перенести эту трагедию сумерек на себя, то
можно заблудиться в коридорах Аналогии, как в меблированном оте­
ле, двери которого вместо номера отмечены эхом, пусть же он побла­
годарит меня за то, что я отвлек его от банальных осенних образов, и,
схватив за эту оторванную искореженную руку, увлек за собой в зап­
ретную зону стыда. Он уже не понимает, рука ли это, убийца или про­
сто лист. Он ищет, и жуткая боль сжимает ему виски, напоминая о гран­
диозном циклоне, который его унес. Чем он недоволен? Он не может
больше читать этих диаграмм, он окончательно возненавидел все эти
запутанные сложные образы. И все же, мой малыш, все гораздо про­
ще. Ему всегда с трудом давалась стереометрия, как же теперь ему не
сбиться с воображаемого пути? Он цепляется за падение листьев, а я,
знаю ли сам, что на самом деле значат все эти бесчисленные пряди
волос для меня? Взгляните, как, овеваемый ветром собственных мыс­
лей, он несет увядщий букет в сжатом кулаке. Зачем ему этот мусор?
Бессмысленного сравнения течения его жизни со сменой времен года
вряд ли достаточно, чтобы постичь, как, вопреки действию закона зем­
ного притяжения, ему, не касаясь земли, с легкостью удается шество­
вать по облакам. Из его карманов вываливается содержимое, свиде­
тельствующее об увядании, гораздо более печальном, чем увядание
осенних деревьев, маленький, почти исписанный карандашик, клочок
бумаги, монета в сто су, какие-то письма, образцы ткани для зимнего
костюма, смешно, но о саване я не говорил, кусочек ленты и булавка.
Вспомни об этих следах увядания в твоих карманах, мой друг, в твоих
предательских карманах, когда, преследуемый непониманием в тунне­
лях образов, ты поворачиваешь к выходу, слишком поздно, ведь это
убивает твое сердце, сердце, оторванное от лесных деревьев, куда же
ушел ребенок, прижимавщийся к сердцу матери, может быть, он игра­
206

ет стебельками в темноте?
Как странно устроена жизнь! Годы бегут, но, несмотря на все бес­
численные странствия и всяческие перемены, человек нисколько не
меняется и остается самим собой, и все потому, что он следует своим
моральным принципам и всегда помнит сам себя. Правда ли, что лю­
бишь только раз в жизни? Я встречал людей, которые так считали.
Когда-то я сам в это верил. Теперь я убежден, что это абсолютно
нереально. Но любовь для меня все равно достаточно возвышенное
чувство. Я остался вереи всему, что любил. И это самое главное. Это
то, что заставляет забыть обо всем на свете, и это прекрасно.

Долгие годы я не встречал ничего, что хоть отдаленно могло бы
мне напомнить призрачный, зыбкий, как вода, образ Ирены. Другой
же образ, реальный, который я попытался забыть вместе с ней, исчез
ли он на самом деле? Тому, кто знает, что такое вечность, думать об
этом невыносимо тяжело. Она исчезла, исчезла. Я был безумно влюб­
лен в необыкновенно красивую женщину. В женщину, которой я ве­
рил, как самому себе. В женщину, которая, как я был убежден, люби­
ла меня. *И я был предан ей, как собака. Так уж я устроен. Тут про­
изошло нечто абсолютно непонятное... между нами пробежала ка­
кая-то волна и, прежде чем я успел осознать, что не стоило прида­
вать так много значения каким-то случайным взглядам, наступило
беспощадное время отпусков. Мы вынуждены были расстаться на все
лето. Так сложились обстоятельства. Я уехал один, и какие-то труд­
ности, связанные с границей, с работой железнодорожного тоанспорта, сделали наше общение практически невозможным, даже по по­
чте. Впрочем, все это было не так уж и важно. За три месяца я полу­
чил всего два очень коротких письма. Два письма. Нужно знать, что
было в этих письмах, чтобы понять, что я чувствовал.
Я старался избегать друзей, выражавщих мне ненужное сочувствие.
Каждый приход почтальона делал меня мертвенно-бледным до само­
го вечера. Вечер я проводил за стаканом. Ах, это лето. Лете беско­
нечного ожидания. Той, кого я любил, нет, я навсегда запретил себе
говорить о ней. Я снова ясно вижу одно мгновение в саду в Париже,
она сидит, и с ее колен соскальзывают листки моих писем, весна,
перед кафе стоят металлические стулья. Если она хочет знать, какие
воспоминания я сохранил о ней, то пусть она не волнуется: она оста­
вила во мне чудесный образ агонии, и я ей благодарен за это! В конце
концов, постепенно все прошло.
Там, на юге, не было даже смехотворных развлечений, имевщихся
в С... Деревня и великолепный водопад, в который я кидал камни. На .
голубятне, целиком предоставленной в мое распоряжение, я был пол­
207

ностью поглощен своим наркотиком. С утра до вечера я писал. Иног­
да меня посещали призраки. Новые, старые. Однажды я начал было
думать об Ирене, и она навеяла на меня мысли об обществе и тяже­
лых условиях жизни.

После этого, возможно, разочаровавшись в ней, я никогда ее боль­
ше не видел.

На ферме, где она выросла, не было ни одной мелочи, которая бы
не запечатлелась в ее голове: все здание в целом Ирена запомнила
таким, каким оно бросается в глаза с улицы, но она знает все неров­
ности стены, каждую из плиток, которыми вымощен двор, все оттенки
краски на балках потолка. Как у человека, который заботится о своем
теле, отмечая все его изменения, у нее выработалась привычка инте­
ресоваться гипсом, деревом и кирпичами. Дом стал продолжением
ее существа. Она пропиталась всеми его запахами. Даже время года
она различает по открыванию ставен на ферме и смене полевых ра­
бот. Ей нравится эта бесконечная гамма смены времен года, в ней
самой еще ощущается дикая чувственность, которую выдает этот
плохо закрепленный, постоянно разваливающийся черный шиньон и
то, как она его нетерпеливо поправляет.
Она не хочет ни в чем себе отказывать. Она никогда не любила
других людей. Все они ее враги, так она считала с самого детства.
Иногда, неподвижно застыв, она о них забывает. Кажется, что уже
ничто не сможет ее пробудить от ее самого крепкого в мире сна. Она
полная и страстная. И, вместе с тем, довольно высокая и возвышен­
ная. Даже легкомысленная. Когда ее толкает мать, у нее делается не­
хорощий взгляд. Она часто думает о мужчинах. Впрочем, как и о дру­
гих удовольствиях. Она неравнодушна к их силе и красоте. Нельзя ска­
зать, что она легко доступна, потому что она по-своему заботится о
чистоте своего тела. Но не из моральных соображений. Кажется, что
она согласна спать со всеми. Но это не так. Она долго думает о том,
кого отметило ее желание. И никогда не отдается сразу же, подчиняясь
первому впечатлению У нее не слишком много фантазии. Она овладе­
вает мужчиной, всасывая его в себя, как болотная трясина.
В четырнадцать лет она впервые отдалась наемному работнику.
После этого парня сразу выгнали. О ней, как о собаке, нельзя ска­
зать, что она в кого-то бывает влюблена. Она не особенно сентимен­
тальна со своими любовниками. Тот, с кем она в данный момент, дол­
жен ее удовлетворять. Или до свидания. Вокруг нее увиваются мно­
гие. Она красивая, веселая и свежая. К тому же, она любит любовь.
Во всяком случае, не чуждается ее. Работы она не боится. Она гото­
ва трудиться день и ночь, и когда бисерные капельки пота покрывают
208

ее, она вся лучится от удовольствия и сияет. Заниматься с ней любо­
вью непросто. Она хочет делить ее поровну. Она утверждает, что не
умеет лицемерить. И поэтому ненавидит священников, которые по­
чти всегда тайком грешат. Ее невозможно скомпрометировать. Все,
что он ней говорят, ее абсолютно не волнует. Она всегда найдет, как
ответить своей матери. А все, кто с ней когда-либо сталкивался, вы­
нуждены были ей уступать. У нее немного полные губы, отчего она
слегка отворачивается, ее всегда видят вполоборота, как будто она
вовсе не замечает людей. Вдруг ее взгляд впивается им в глаза, как в
добычу. Она не болтлива. И не особенно приветлива. Ее вид выража­
ет презрение к окружающим.
Она прекрасно осознает, что занятие любовью является главным
в ее жизни. Она чувствует, что создана для этого. Все остальное ка­
жется ей бессмысленной тратой времени и чепухой. Ее серьезность
делает ее поцелуи несколько грубыми. Деньги ее мало интересуют.
Она никогда не думала о том, чтобы переехать в какое-то другое ме­
сто, она всегда здесь жила и будет здесь хозяйкой. Заведенный на
ферме порядок и ее терпеливое подчинение своей матери, Виктории,
оставляют ей, при отсутствии воображения и тяги к познанию, лишь
самые простые желания: голод и похоть. Иногда мужчина надоедает
ей своей глупостью и занудством. Но она не обязательно решает его
бросить и взять другого. Тело мужчины для нее гораздо важнее, именно
оно сильнее всего влечет ее к себе. Тайно она сама признается себе
в этом. И потом, чем ей заниматься, кроме любви? Болтаться без
дела? Полевая работа не для нее, а в доме достаточно слуг, чтобы
она могла позволить себе заниматься чем-то другим, а не домашни­
ми делами. На это есть старухи. Ее мать развлекается с мужчинами и
царствует. Две женщины ненавидят друг друга, но это им не мешает.
Ведь они друг друга уважают. Они очень похожи.

Странная семья, в которой уже два поколения самцов были из­
ведены собственными женами. Отец Ирены умер сразу же после
свадьбы. В деревне поговаривали, что это Виктория сама избави­
лась от него, не желая обслуживать мужчину, которого была обяза­
на считать равным себе. Отец Виктории по-прежнему сидит здесь, в
своем инвалидном кресле, вот уже сорок лет созерцая триумф жен­
щин и их самодовольное здоровье. Он окончательно осел в этой
деревне, которой навсегда трагически ограничен его горизонт. Что
же с ним произошло? У него было немного денег, и он соблазнил
дочь крестьянина. Женившись на ней, он купил ферму и небольшой
участок земли. А потом, уже сраженный болезнью, наблюдал, как
приумножаются вокруг него богатства его близких и растут его по­
томки. И тем не менее, кажется, сам он в начале сильно рисковал.
Риск оправдался. Однако того, кто начинал это дело, практически
209

уже нет. Все, что в этом обломке когда-то составляло сущность его
личности, умерло задолго до него самого. От дочери к дочери, вплоть
до Ирены передается вместе с обычной крестьянской дикостью чтото вроде безрассудной вспыльчивости. Во всем округе рассказыва­
ют об этом всевозможные истории и побаиваются текущей здесь
бешеной крови.
Ирену отличает от Виктории то, что она никогда не имела особой
тяги к женщинам, и это обстоятельство сильно отдалило дочь от ма­
тери, у которой эта тяга была столь сильна, что за все время, как она
управляет фермой, здесь фактически не было ни одной служанки, не
ставшей трибадой. Эта особенность мешала Виктории в делах. Она
привязывалась к девочкам из народа, которые просто поселялись в
ее доме. В этих местах питают некоторое уважение к подобному от­
клонению, которое никто здесь не скрывает, и которое почитается чуть
ли не за добродетель. Оно никак не отражалось на престиже Викто­
рии, которую мужчины считали за равную и немного побаивались.
Понравиться ей почиталось за честь. Далеко от этих мест можно встре­
тить фермеров, которые с гордостью вспоминают, что она была не­
равнодушна к ним. Вот женщина. Подобно расплывающемуся масля­
ному пятну увеличиваются вокруг нее ее богатства и растет неизмен­
но вызываемое ею у всех восхищение. За исключением не любимых
ею сельских священников. Естественно, ведь они всегда только и ду­
мают, как бы вам нагадить.
Итак, Ирена не слишком любит женщин, ибо женщины постоянно
лезут в ее дела. Конечно же она пробовала. Это ведь так просто, и
потом, такое сильное искушение. Она несколько раз брала к себе в
постель одну высокую блондинку, до того еще, как у нее появился
первый любовник. Нельзя сказать, чтобы это было ей неприятно. За­
ставить ее скучать было практически невозможно. Но ни тогда с де­
вочкой, своей ровесницей, которую она терроризировала, ни с други­
ми, которых часто для разнообразия приводили с собой мужчины,
потому что здесь так принято, и мужчинам часто нравится наблюдать
эти кошачьи нежности, она не испытывала такого удовольствия, как с
мужчиной, которое бы длилось так же долго и настолько же отлича­
лось бы оттого, которое она может предоставить себе сама, а значит,
на все это не стоит тратить времени. Она умеет наслаждаться. И ей
нужен мужчина. Его хватка. Тогда время не будет потеряно зря. Ис­
тинное наслаждение не спутаешь ни с чем. Она знает, чего хочет.
Мужчин здесь хватает, и все они чего-то мнутся. Она замечает каждо­
го вошедщего. Поговори, малыш. А теперь иди, ей на все плевать.
Мужчина. Все, чему учат там, в городе, ничего не стоит. Ей это не
нужно. Они отвлекаются на какие-то пустяки. Пусть сначала удовлет­
ворят ее. А потом поговорим.
210

Виктория осознает, и даже достаточно отчетливо, что Ирена не во
всем согласна с ней. Но ей это безразлично. Ей и самой это не нра­
вится. Естественно, она признает за дочерью право действовать по
своему усмотрению. Она не думает, что та настолько глупа, что ста­
нет кого-то осуждать. Однако она часто спрашивает себя: если бы
Ирена тоже любила ж эн щи н, возможно, тогда все было бы проще?
Между ними не было бы того отчуждения, причина которого, может
быть, кроется в чем-то другом. Виктория помнит, что сама не выноси­
ла свою мать, но вероятно, совсем по другой причине. Она, Викто­
рия, не вполне уверена, что Ирена никогда не уступит, конечно, толь­
ко в духовном плане, какому-нибудь мужчине. Она находит свою дочь
слишком ленивой и заранее ненавидит своего зятя, ибо ей самой при­
ходилось работать! Виктория разговаривает по ночам, спит она не
очень хорошо, ее раздражает влюбленность некоторых девушек в
мужчин, которые гораздо лучше в постели, чем в поле. Она замечает,
что ее дочь далеко не всегда спит с самыми лучшими работниками.
Ей нравятся и разгильдяи. Вот это больше всего смущает Викторию.
А потом, может, ей не так уж и хочется, думает она, она сама... нет, я
все же думаю, что она сама этого хочет, ну ладно, все это не так важ­
но. Виктория не привыкла, чтобы ее отталкивали. На сей раз она только
думала об этом и ничего не предпринимала, но она наверняка натол­
кнулась бы на отвращение и холодное презрение. В конце концов,
надо признать, что в таких условиях между матерью и дочерью не
может быть особой близости. Измотавшаяся и морально и физичес­
ки за день Виктория поднимается и подходит к ночному окну взгля­
нуть на свои владения.

Ее власть практически безгранична. Она настоящая королева в этом
краю. Но как бы и не совсем королева. Все досталось ей огромным тру­
дом. Она помнит массу незаметных для других преодоленных ею пре­
пятствий. Земля и люди принадлежат ей не только благодаря ее дело­
вой хватке. Она хозяйка своей жизни и чувственности. Она просто при­
обретала, она отдавалась этому целиком. Превосходящему остальных
не составляет особого труда властвовать над ними. Она превосходила
окружающих и властвовала над ними безраздельно. Иногда она задер­
живается перед своим отцом и замечает, каку него текут слюни. Именно
глядя на него, она поняла, что из мужчин получаются хорощие слуги, но
жалкие хозяева. Стоит им только перестать вкалывать самим, как они
начинают пить и скандалить. Они годятся только на то, чтобы подце­
пить в борделе сифилис, как этот старик. Он-то точно его там подхватил,
по роже видно. Они считают, что этим удобнее заниматься с девками,
которым на все плевать и которые готовы выполнять все грязные жела­
ния любого урода, немощного, дистрофика и старика. Одна мысль о
211

борделе выводит Викторию из себя, она снова ложится.
В сущности, Ирена действительно с презрением думает о пороках
своей матери. На самом деле, она не считает это пороками. Просто
она находит это вульгарным. К тому же, это глупо. Конечно, она не
отрицает наличия у матери определенной хватки. Она по-своему вос­
хищается тем, как та умеет обращаться с хитрыми и алчными крестья­
нами, и тем, что она сумела использовать всех, даже свое лесбиян­
ство, чтобы править в доме и во всей округе. Она знает, как их все
кругом уважают. Ее эго вполне устраивает, и конечно она была бы на
стороне своей матери, если бы кому-нибудь пришло в голову высту­
пить против нее. Но если уж говорить о любви, то она совсем ее не
любит. Если бы ее мать, например, имела неосторожность встать на
ее пути и помешать осуществлению ее желаний, она тогда не остано­
вилась бы ни перед чем. Впрочем, по некоторым порывам, которые
она ощущала в самой себе, она знала, что злые сплетни, которые до­
ходили до нее и согласно которым ее мать подговорила убить ее отца,
или даже убила его сама, имеют под собой достаточно оснований. Это
делало Викторию в ее глазах более привлекательной и необыкновен­
ной. Ирена, впрочем, была не способна на слишком сложные чувства.
Она считала, что подобная изощренность свойственна только мужчи­
нам, а женщины всегда найдут кого-нибудь, чтобы удовлетворить свои
желания, если только это, конечно, не уродины - они могут спокойно,
беззаботно наслаждаться и не наводить тень на плетень.
И действительно, в отношениях со своими любовниками она не
слишком утруждала себя чрезмерной лаской, которая крестьянам,
бывающим часто сентиментальными, кажется очень важной в люб­
ви, в силу их плохой осведомленности о самых последних современ­
ных веяниях. Именно этой особенностью своего характера, тем, что в
ней было мужского, она больше всего напоминала свою мать. Ирена
вела себя с мужчинами так, как мужчины обычно ведут себя с девуш­
ками, страшно нетерпеливо, в то время как те строили планы на бу­
дущее, рассказывали о своей жизни, ударялись в нежности. Она была
уверена, что объект в любви не так уж и важен, а потому не стоит
искать чего-то особенного Если бы потребовалось, она бы более от­
кровенно и грубо сказала бы об этом вслух. Она умела быть злой и
циничной. В отличие от мужчин, она не боялась слов и иногда полу­
чала от них особое удовлетворение. Она не забывала о них и во вре­
мя занятий любовью. Они свободно, безо всякого напряжения, изли­
вались из нее. Ах, какая же она скотина. Она разогревалась на пару
со своим любовником при помощи самых грубых и неприличных слов.
Она каталась в этих словах, как в поту. Обезумев,она вся истекает
ими. Да, любовь Ирены - это нечто.

Она знает это, и пока усталое животное, которое она только что
212

удовлетворила, отдыхает, она потягивается своим прекрасно сложен­
ным телом с длинными грудями и, упиваясь своей победой, начинает
самодовольно говорить о себе. О, это продолжается совсем недолго.
Если она сразу же не бросается снова на мужчину, чтобы опять на­
сладиться, то прогоняет его, так как не терпит, чтобы тот без дела
болтался возле нее И оставшись одна, и в самом деле одна, так как
вообще для нее никогда в мире не существовало никого, кроме нее
самой, она смотрится в зеркало в бамбуковой рамке. Прекрасное над­
менное и чувственное лицо, на котором запечатлелась особая тяга к
наслаждению. Доставщийся ей по наследству от матери нос с гор­
бинкой. Глаза посажены близко к носу, но больщие и темные, как у
статуи. Очень высокий лоб, густые волосы. Непослушный рот. И еще
что-то, чего нельзя определить словами, таящее в себе какую-то не­
ясную опасность, какая-то всепобеждающая чувственность с приме­
сью пьянящей вульгарности. Она нравится сама себе. Конечно, ее
руки не ухожены и слишком сильны для девушки. Но даже это кажет­
ся ей привлекательным. Причесываясь, она прячет свои руки в воло­
сах, отчего их белизна еще сильнее бросается в глаза. От нее исхо­
дит сильный аромат брюнетки, обворожительной брюнетки, которая
притягивает к себе мысли окружающих.
Вы знаете пословицу племени сиу? В голубом и прозрачном танце,
рождавшемся из усилий тужащегося на стульчаке человека, уставив­
щегося на кафель на стене туалета, больше красоты, чем в утренней
заре - вот пословица сиу. Сто франков. У всего есть своя цена. Про­
клятые комары.

Зеркала имеют над словами, которые я употребляю, необыкно­
венное преимущество, заключающееся в их двойственности: хрупко­
сти и завистливости, например. Так, луна сначала пугается моря, а
потом смело в нем отражается. По этой же причине идиотов так ценят
во второй Республике. И это еще не все. А ну-ка, комары, давайте
отсюда.
Почему всякий раз, стоит мне услышать, как говорят об орешках,
я бываю взволнован до такой степени, что начинаю представлять себе
их, или, как сказали бы вы, грезить ими наяву. Но будем рассуждать
строго научно. Некая империя сама по себе не смогла бы, даже при
самых благоприятных обстоятельствах, сделать из человека, пусть
очень прилежного, императора. Допустим, что и это еще не все. Жа­
лобные вздохи.

Все считают, или, точнее, предполагают, что все это вероятно дол­
жно закончиться какой-нибудь поучительной историей. Вот именно,
213

для лиздюков. Известно, что им повсюду мерещатся всевозможные
романы и романсы. Стоит им встретить какого-нибудь господина в
розовой шляпе, как они спешат всем об этом поведать. Они способ­
ны говорить обо всем, о куске дерева, адюльтера, герани. Из всего
этого возникает умопомрачительное количество небылиц. Но будем
рассуждать строго научно.

Все это должно закончиться поучительной историей, лучше не при­
думаешь, просто пальчики оближешь, конфетка, а не дырка! Это про­
сто буржуазный предрассудок - всему придавать форму законченного
рассказа. А вообще-то - пожалуйста, если это кому-то так нужно. Но в
своем рассказе - и это надо хорошенько осознать, я меняю имена и не
собираюсь следовать по строго очерченной дуге, в соответствии с за­
конами баллистики и постановлениями Женевской Конвенции, подоб­
но пушечному ядру, которое в полете следует по своей траектории. Егото уж ничто не остановит. И оно поставит свою точку в конце и, Господи
Боже мой, еще какую поучительную! Будьте уверены.
Одни пересказывают жизнь других. Другие свою собственную. С
чего они начинают? В конце они делают какое-нибудь глубокомыс­
ленное замечание. Про лестницу или сквозняк. Они замечают в жиз­
ни другого то, что они способны в ней заметить. Но даже если все это
и действительно было, все равно все было бы по-другому. К тому же,
впрочем, довольно Взгляните на зевающего человека. Его черты ис­
кажаются, выражая неизвестную доселе меланхолию и сильное фи­
зическое страдание. Однако, собственно говоря, какое это имеет от­
ношение к рассказу, в котором подробно излагались бы все перипе­
тии жизни старой женщины, постепенно начавшей писать анонимные
письма? И всевозможные размышления по этому поводу.
Это обычный буржуазный предрассудок - всему придавать фор­
му законченного рассказа. Похоже, я сам попался на эту удочку, или
же меня просто заставили себе служить. Однако со стороны я навер­
ное выгляжу довольно смешно. На фоне вокзала с семафором вда­
ли. Нет, нельзя сказать, чтобы я был полным ничтожеством. Пред­
ставить же, что меня могут заставить кому-либо служить с объектив­
ной точки зрения было бы равносильно тому, что я бы полностью
уподобился какому-нибудь паршивому бездомному псу. Не больше и
не меньше. Неизвестная доселе меланхолия, сильное физическое
страдание. Номер «Пари Суар» с моим письмом, в котором я предла­
гаю им свои услуги в качестве сотрудника, и еще несколькими пись­
мами с подобными же предложениями, с искаженным Массимо Бонтемпелли интервью, в котором заявляется, что шесть тысяч узников
- цифры опубликованы - сегодня отправляются на каторгу. Именно
так, совсем как на этикетке натуральной минеральной воды «Эвиан 214

Каша», которая у меня перед глазами, где на розовом фоне изобра­
жено здание водолечебницы в момент, когда перед садом проезжает
коляска и толпится несколько прохожих, среди которых можно разли­
чить даму с зонтиком. Естественно, светит солнце. А на ленте, вью­
щейся по краю лазурно-голубой с черным рамки, можно прочитать
банальную фразу: «Одобрено Медицинской Академией». Взгляните
на зевающего человека.
Все тот же номер «Пари Суар». Меня охватывает отчаяние, когда
я думаю о бессмысленном множестве событий, происходящих в мире.
Те, что мне известны, в сравнении с теми, что остались мне не изве­
стными, представляют собой просто ничтожное меньшинство. Да лад­
но, все не так уж страшно, черт побери. Еще глоточек коньяку. Мужчи­
на, который вместо того, чтобы дрочить, хочет немного выпить, вовсе
не смешон. И он пьет.
Плеск свежей воды в долине мечты, где с высоты ровно в двад­
цать метров тридцать сантиметров ты падаешь на изумленный глад­
кие скалы, ведь не напрасно же рукой человека был подвешен когдато этот маленький картонный балкончик. Здесь с антологией в руке
прогуливался некогда романтизм. Будь внимательней, Цезарь, ты
можешь упасть. Ночи стали холоднее. Мне об этом больше нечего
сказать, Папала (это я обращаюсь к вечным снегам). Событий слиш­
ком много.
Там, где обнаженные скалы отталкивают от себя робкую ногу, где
отчаявшемуся растению некуда бросить свое обольстительное семя,
там, где ледоруб альпиниста способен высечь лишь искру, там, над
царством голубых мух я н^шел свое пастбище. Я высокогорное жи­
вотное. Мне нечего об этом больше сказать. Так пусть же тот, кто
продолжает рыскать в поисках пропитания, не оскорбляет больше
моего слуха своим низменным шипением.

215

ДЖОРДЖО ДЕ КИРИКО
ГЕБДОМЕРОС
ОТРЫВКИ из книги

Перевод Василия Кондратьева

От переводчика
Эти два отрывка прозы — первые и последние страницы боль­
шой книги Джорджо Де Кирико Гебдомерос. Это его единственное
произведение в художественной литературе, помимо тех описа­
ний видений и снов, которые в 1920-х годах печатались в журналах
сюрреалистов. Кроме того, Джорджо Де Кирико писал различные
рассуждения об искусстве и оставил книгу воспоминаний.
Я впервые познакомился с фрагментами из Гебдомероса около
десяти лет тому назад, к моему удивлению, я их нашел в одной
антологии французской фантастической поэзии. Как раз в это вре­
мя я, благодаря выставке из Италии, по-настоящему заболел жи­
вописью Де Кирико, который из громадного общего места в исто­
рии искусства XX века стал едва ли не самым любимым мною ху­
дожником (я особенно имею в виду его, к сожалению, не слишком
популярное у искусствоведов позднее творчество, множество ил­
люстраций к которому я потом нашел на страницах Гебдомероса).
В свою очередь, его брат Андреа — писатель, художник и компози­
тор, который известен под псевдонимом Альберто Савинио, со
временем сделался одним из самых важных для меня авторов —
хотя я, увы, знаю его сочинения только в переводе на русский и на
французский языки. По-моему, Андре Бретон совершенно справед­
ливо отвел братьям Де Кирико место основоположников духа и
мифологии современности в искусстве (характерно, что он сде­
лал такое заявление уже в те времена, когда его с ними отноше­
ния заставляли желать лучщего)... Впрочем, мне не хотелось бы
сейчас говорить об этом подробнее. Я хочу только объяснить, что
заставило меня разыскивать книгу Гебдомерос, которую я, нако­
нец, получил с помощью моего дорогого друга Тома Эпстайна. Это
было второе издание 1964 года; в рецензии на него Андре Пьейр де
Мандиарг назвал Гебдомерос лучшим литературным произведени­
216

ем, которое когда-либо написал художник. Вместе с тем, у меня
были основания считать, что к девяностым годам эта книга ста­
ла представлять собой букинистический раритет, о котором нет
смысла разговаривать с издателями, тем более — русскими. Я при­
вык чувствовать себя одиноким даже в своей любви к прославлен­
ной живописи Де Кирико, о которой, к моему непрестанному удив­
лению, даже вроде бы художественно образованные люди имеют
здесь самое расхожее и приблизительное представление. Это не
удивительно, потому что мне трудно вспомнить хотя бы одно се­
рьезное исследование о художнике, широко опубликованное на рус­
ском языке. Хотя Джорджо Де Кирико — это пристрастие по край­
ней мере двух таких выдающихся фигур современной русской эс­
тетической мысли, как Виктор Мизиано и Иван Чечот. Я был на
блестящей лекции о Де Кирико, которую Чечот читал в Центре
современного искусства Сороса; но сомневаюсь, что эта лекция
(увы, как и многие другие труды Ивана Дмитриевича) существует
в литературном виде. Что же касается Мизиано, то он когда-то
посвятил Джорджо Де Кирико свою диссертацию; насколько я знаю,
в свое время ему очень хотелось перевести Гебдомероса, но он не
смог найти эту книгу, может быть, поскольку он считал, что Де
Кирико написал ее на родном, итальянском, языке. Мое собствен­
ное стремление перевести прозу Джорджо Де Кирико на русский
получило поддержку в виде новенького американского издания Геб­
домероса, которое я обнаружил в книжном магазине в Хельсинки.
Его обложку украшало более чем увесистое в литературе имя Джона
Эшбери — кроме всего прочего, знатока и популяризатора замеча­
тельных имен французской литературы XX века (которому англо­
язычные читатели обязаны, кстати, сборником избранных сочине­
ний Раймона Русселя). Это дало мне еще один довод в разговорах,
которые я начал вести с разными издателями почему-то так на­
зываемой элитарной литературы в Москве и в Петербурге, и ко­
торые завершились, по крайней мере, тем, что я стал серьезно
работать над переводом.
Я был просто счастлив узнать, что у Мити возникло желание
издать Гебдомерос Джорджо Де Кирико. Собственно, поскольку я
теперь надеюсь на такое издание всего текста со всеми соот­
ветствующими комментариями, эти мои замечания к тем двум
отрывкам, которые печатаются в журнале, имеют сугубо личный
характер. Я достаточно люблю Митин Журнал и уважаю его чита­
телей, чтобы комкать те нужные слова, которые они теперь смо­
гут прочесть в лучшем виде чуть позже. А тут я еще только до­
бавлю несколько фраз, которые необходимы для портрета Джорд­
жо Де Кирико, присутствующего в двух фрагментах его книги.
Как Вы уже поняли, Гебдомерос — это достаточно простран­
217

ное романтическое сочинение, которое трудно назвать (как это
обычно делается) романом в строгом смысле этого слова. На ру­
беже XVIII и XIX веков его, безусловно, могли бы назвать поэмой.
Уже то, что Де Кирико написал это произведение на французском
языке, действительно вызывает ассоциации с французской лите­
ратурой таких высоких дилетантов, как англичанин Уильям Бек­
форд и поляк Ян Потоцкий. Очень вероятно, что это сознатель­
ная ассоциация автора, потому что Джорджо Де Кирико строго
придерживался принципов того, как выразился Жюльен Грак о Шатобриане, царственного пути, который создает преемственную
связь между истоками романтизма и великими отреченными XX
века. В своих воспоминаниях он часто подчеркивает, что его склад
соответствовал меланхолическому типу личности романтика, с
его культом аристократизма, с желчностью, переходящей в ост­
рые приступы желудочной боли, со стремлением к замкнутости (в
старости Де Кирико стал затворником, почти что в бездействии).
В свою очередь, такие поклонники его раннего творчества, как
сюрреалисты, всячески подчеркивали интерес и природную склон­
ность Де Кирико к своего рода ясновидению и даже к видению ду­
хов. Во всяком случае, мистический ум гармонировал у него с сар­
доническим холодным рассудком. К тому же, для Джорджо Де Кири­
ко имело очень большое значение, что он родился в Фессалии, ко­
торая в Древней Гоеции считалась средоточием колдовства. На
страницах Гебдомероса можно увидеть силуэты родного города
братьев Де Кирико порта Волос, где служил инженером их отец —
итальянец, женивщийся на гречанке. Своей земной и духовной ро­
диной Джорджо Де Кирико, который в детстве играл с братом в
героев древности, считал именно Гоецию. Что же касается Ита­
лии, то ее восприятие было связано у Де Кирико, который учился в
Германии, во многом даже с немецким художественным творче­
ством Бёклина и Клингера и с мыслью Ницше и Вейнингера (люди,
которые знали Де Кирико, находили в Гебдомеросе множество скры­
тых аллюзий из книги Пол и характер.
Я думаю, что этого пока достаточно.

1 декабря 1998

218

И вот они приступили к обходу этого странного здания, располо­
живщегося в сумрачной, однако внушительной и не унылой улице. С
улицы дом производил впечатление немецкого консульства в Мель­
бурне. Весь его нижний этаж занимали больщие магазины. Хотя было
не воскресенье, и не было праздника, все магазины были закрыты,
что навевало на этом отрезке улицы меланхолическую тоску, созда­
вая некоторое запустение и ту своеобразную атмосферу, которой по
воскресным дням отличаются англосаксонские города. В воздухе едва
слышался запах доков: неуловимый проникновенный запах, который
идет с товарных складов у пристаней и в порту. Вид немецкого кон­
сульства в Мельбурне был сугубо личным впечатлением Гебдомероса, и когда он поделился им с приятелями, те, хотя они заулыбались
и нашли, что сравнение смешное, сразу же перешли на другие вещи,
показав Гебдомеросу, что они, скорее всего, просто плохо поняли
смысл его слов. И он задумался о том, как трудно быть понятым,
когда начинаешь достигать определенных высот или глубин.
“Вот странно", - повторял себе Гебдомерос, - “мне самому мысль
о том, что могло избежать моего понимания, не дает уснуть, а ведь
обычное большинство людей спокойно может видеть, слушать или
читать совершенно темные для себя вещи". Они стали подниматься
по очень широкой и полностью отлакированной деревянной лестни­
це; посередине шел ковер; у подножия лестницы, куда подходили пе­
рила, на невысокой дубовой дорической колонне стояла многоцвет­
ная тоже деревянная статуя, изображавшая калифорнийского негра,
который обеими руками держал у себя над головой газовый фонарь с
асбестовым колпачком на горелке. У Гебдомероса возникло впечат­
ление, что он поднимается в зубоврачебный кабинет или к специали­
сту по венерическим заболеваниям; у него внутри засосало, как буд­
то перед легкой резью в желудке; он попробовал преодолеть эту тре­
вогу, подумав о том, что он идет не один, а вместе с двумя приятеля­
ми, крепкими спортивными парнями, и что у каждого из них по авто­
матическому пистолету и по запасной обойме в револьверном карма­
не брюк. Заметив, что приближаются к тому этажу, где, как им пока­
зывали, замечалось особенно много загадочных явлений, они начали
подниматься тише, ступая на носки туфель, и их взгляд стал внима­
тельнее. Они раздвинулись между собой пошире и все перешли в
один ряд, чтобы было легче спуститься, как можно скорее, вниз по
этой лестнице, если вдруг перед ними возникнет что-нибудь особен­
219

ное, что их заставит. Тут Гебдомерос подумал о сновидениях своего
детства; как он боязливо при тусклом освещении поднимается по
большим деревянным покрытым лаком ступеням, посередине кото­
рых его шаги заглушаются толстым ковром - (впрочем, его туфли даже
и не во сне скрипели только изредка, потому что он заказывал себе
обувь по мерке у сапожника по фамилии Перпиньяни, который сла­
вился на весь город качеством и выделкой используемой кожи; отец
же Гебдомероса, напротив, был совершенно неспособен выбрать себе
ботинки; они всегда издавали такие ужасающие звуки, как будто он
на каждом шагу наступал на кулек с орешками) - . Потом всегда воз­
никал медведь, страшный настырный медведь, который шел следом
за вами по всем лестницам и по всем коридорам, опустив голову, как
будто задумался о своем; было бегство, сломя голову, через все за­
путанные комнаты, входы и выходы, прыжок из окна в пустоту (само­
убийство во сне) и спускающийся плавный полет, как у тех людейкондоров, которых Леонардо рассеянно набрасывал посреди катапульт
и анатомических фрагментов. Такой сон всегда обещал раздоры и особенно - болезни.
“Вот мы и пришли!" - произнес Гебдомерос, простирая руки перед
товарищами с классическим видом опытного медлительного капита­
на, сдерживающего пыл своих солдат. Они стояли в дверях простор­
ного высокого зала, украшенного в духе 1880-х; совершенно лишен­
ный мебели зал освещением и своим общим характером напоминал
игорные залы в Монте-Карло; в одном углу двое гладиаторов в водо­
лазных шлемах без особого рвения упражнялись под присмотром ску­
чающего наставника, отставного гладиатора со взглядом коршуна и с
телом, покрытым шрамами. "Гладиаторы! Это слово содержит загад­
ку", - сказал Гебдомерос, понизив голос, своему младшему товари­
щу. И он подумал о мюзик-холлах, ярко освещенные плафоны кото­
рых вызывают в памяти видения дантовского рая; он подумал и о
римских вечерах, когда зрелище подходит к концу, солнце клонится к
закату и тени собираются под огромным веларием на арене, дыша­
щей запахами древесных опилок и окровавленного песка...

Видение римское, древняя свежесть
Страхи вечерние, песня морская
Снова обитые двери, короткие пустынные коридоры, а затем вдруг:
Общество! Бывать в свете. Вести светскую жизнь. Правила жизни в
обществе. Savoir vivre. Billet de faire-part. P.P.C (pour prendre congé,
сообщать об отсутствии). E.M.P. (en main propre, в собственные руки).
T.S.V.P. (tournez s’il vous plaît, пожалуйста, прочтите на обороте). В
углу гостиной был раскрыт громадный концертный рояль; не припод­
нимаясь на носках, можно было наблюдать всю сложность чрева и
220

четкую анатомию его внутренностей; но легко воображалось, какая
будет катастрофа, случись одному из этих шандалов с голубыми с
розовым восковыми свечами упасть, полностью зажженным, в рояль.
Что за бедствие в музыкальных безднах! Воск течет по натянутым,
как лук Одиссея, металлическим струнам, и с точностью игравщие
молоточки, обтянутые фетром, захлебываются. "Лучше об этом не
думать”, - сказал Гебдомерос, обращаясь к товарищам, и все трое,
взявшись за руки как будто бы перед лицом угрозы, во все глаза мол­
ча уставились на удивительное зрелище; они сами казались себе
пассажирами усовершенствованной подводной лодки, перед которы­
ми через иллюминаторы открываются тайны океанской фауны и фло­
ры. Впрочем, зрелище перед ними было и правда отчасти как будто
подводное. Оно заставляло вспомнить больщие аквариумы, где сто­
ит такое же рассеянное освещение без теней; необъяснимо странная
тишина сдавливала тут все происходивщее: пианист, севщий за инст­
румент, играл без единого звука, и этот пианист, которого в конце кон­
цов даже не было видно, потому что в нем не на что было посмот­
реть, и эти действующие лица разворачивавшейся у рояля драмы с
кофейною чашечкою в руке и сдвижениями прыгунов, снятых замед­
ленной камерой; все эти люди жили в своем собственном мире, в
мире в стороне; им было ни до чего; они никогда не слыхали ни о
войне в Трансваале, ни о стихийном бедствии на Мартинике; они вас
не узнавали, потому что никогда не знали; их ничто не озадачивало и
ничто не брало: ни синильная кислота, ни стилет, ни разрывная пуля.
Если бы смутьян (назовем его так) решил запалить фитиль адской
машины, то содержащиеся в этой бомбе пятьдесят килограммов ме­
линита прогорели бы тихо и шипели, как отсыревщие дрова. Тут было
отчего отчаиваться. Гебдомерос уверял, что тут действуют окруже­
ние, атмосфера, и что он не знает никакого способа все это изменить;
оставалось только жить и давать жить другим. Однако, и that is the
question, жили ли они, в самом деле?.. Дать ответ тут оказалось бы
весьма трудно, особенно вот так, с места, не посвятив этому вопросу
нескольких ночей глубоких раздумий, как поступал Гебдомерос вся­
кий раз, когда его одолевала трудная задача.
И потом, он еще боялся начать с друзьями спор о вечных вопро­
сах: Что значит жизнь? Что значит смерть? Может ли быть жизнь на
другой планете? Верите ли вы в метемпсихоз, в бессмертие души, в
незыблемость законов природы, в предсказывающих скорые бедствия
призраков, в подсознательное у собак, в сновидения сов, в то зага­
дочное, что содержится в кузнечике, в голове перепелки или в пятни­
стой шкуре леопарда? Он не переносил таких пересудов, хотя в глу­
бине души сам испытывал безотчетное влечение к загадочной сторо­
не существ и вещей. Но ему были подозрительны те, другие, кто с
ним спорили; он опасался их самолюбия, их упорства, их истерик;
221

ему не хотелось будить в своих друзьях сложные чувства; к тому же,
он еще опасался их восхищения; все эти: Превосходно! Неслыханно!
Потрясающе! - доставляли ему удовольствие ниже среднего и под
конец раздражали. Его радовало только, когда он никоим образом
никого не заботил; одеваться, как все, и проходить незамеченным, не
ощущая спиной или сбоку укол от даже благосклонного взгляда. Ну
или, конечно, ему бы хотелось, чтобы им занялись, но совершенно
другим образом. Обрести все преимущества и удовольствия славы
без ее неприятностей. Сибаритство, однако!
Напр.: Разбившаяся ваза стоила очень дорого.
Напр.: Закрытая дверь не поддавалась.
Возьмем случай с разбившейся вазой. Репутация ребенка-муче­
ника, на которого мачеха под малейшим предлогом обрушивалась с
побоями, была совершенно лживой. Это можно было легко заметить
тогда, когда все семейство собралось посередине столовой над ос­
колками той самой знаменитой родосской вазы, которая уже девяно­
сто два года увенчивала собою буфет. Уставив глаза долу, положив
ладони на согнутые колени и раздвинув локти, как будто каждый из
них сидел на невидимой табуретке, все семеро членов семейства смот­
рели на белеющие осколки. Но никто не шелохнулся, никто его не
винил. Они смотрели, как любознательные археологи смотрят на по­
явление статуи, которую откапывают, или как страстные палеонтоло­
ги смотрят на окаменелость, которую кирка извлекла на дневной свет.
Обсуждалось, что эти осколки надо бы склеить, и по этому поводу
каждый произносил свое слово. Кое-кто уверял, что знает мастеров,
которые делают такую работу настолько безупречно, что лотом не
видно трещин. Хозяйка дома (та самая, которую весь квартал обви­
нял в том, что она кошмар юного Ахилла) казалась наименее трону­
той из всех; именно она первой нарушила зачарованное созерцание.
Брат Ахилла уверял, что именно то, каким образом осколки разлете­
лись по полу, в основном и заворожило семерых членов семейства.
Эти осколки и в самом деле легли трапецией, как всем хорошо знако­
мое созвездие, и подобный намек на опрокинутое небо до оцепене­
ния заворожил всех этих славных людей, которые, в конце концов, и
за исключением того, что они смотрели не наверх, а вниз, сейчас пред­
ставляли собою достойных собратьев тех первых халдейских или ва­
вилонских астрономов, которые ясными летними ночами залежива­
лись у себя на террасах, запрокинув головы к звездам. Однако в со­
седнюю комнату не заходил никто. Тут были буфет, серебряный чай­
ник и страх перед огромными черными тараканами на дне пустых ко­
телков и кувшинов. В воображении Гебдомероса мысли о тараканах
никогда не переходили на рыбу, однако два слова огромный и черный
сразу же напоминали ему всю ту острую отчасти гомеровскую, отчас­
ти байроническую сцену, свидетелем которой он оказался однажды

222

вечером на каменистом берегу бесплодного острова. Эта сцена при­
вела Гебдомероса к разочарованию, вслед за которым ему вскоре
стало стыдно за самого себя. Море было гладкое, в нем совершенно
отражалось освещенное закатом небо. Время от времени - с регу­
лярностью хронометра - долгая волна возникала в некотором далеке
от берега, вздувалась, ускоряя бег, и стремительно набегала на ле­
сок оборвавшимся на середине громовым раскатом. Между такими
волнами следовали самые полные тишина и покой. В таком окруже­
нии Гебдомерос впервые услышал мольбу жены рыбака. Поначалу
он понял, что этот последний уже ушел на своем баркасе далеко в
открытое море, и не смог не увидеть в словах этой песни такого сквер­
ного предзнаменования для рыбаков вообще, которое рано или по­
здно должно сказаться роковым образом и может принести несчас­
тье этим людям, постоянно подвергающимся опасностям бури:
Пусть мои руки тебе будут веслами, косы - снастями,

Чтобы не проглотили тебя огромные черные рыбы
Срелч морской пучины.

К счастью, в тот день его опасения оказались кратковременными,
потому что практически тут же он заметил, как в тридцати шагах от него
супруг-рыбак спокойно чинит возле сарая свои сети; его приоткрыла ему
отодвинувшаяся с порывом ветра дверь. Этот эпизод заронил в душу
Гебдомероса смутную грусть, смешанную с разочарованием. В конце
концов, ему следовало обрадоваться при мысли, что рыбак, вместо того,
чтобы его проглотили огромные черные рыбы среди морской пучины,
спокойно штопает сети на пороге собственного сарая Но так уж устрое­
на природа людей; им по вкусу драмы, трагедии. Нас всегда разочаро­
вывает, когда подойдя к столпотворению на улице, узнаешь, что это все­
го лишь торговец перьевыми ручками в толпе ротозеев, в то время как
издалека воображаешь ужасающие катастрофы с разбитыми вдребезги
автомобилями и с людьми в кашу; ну или когда ссора между двумя воз­
мущенными и крепко оскорбляющими другдруга людьми не переходите
рукопашную, чтобы мы смогли посмотреть такой же превосходный бой
на голых кулаках, как те, которые нам так щедро показывают в амери­
канских фильмах и на которые французские фильмы - увы! и неспроста
- так скупятся. Гебдомерос обдумал все это, разбирая и рассматривая
состояние своей души; в конце концов ему стало стыдно того, что он
испытывал, и он отправился в свой отель ужинать, раскрасневщийся,
как та невинная юная девушка, которая преследовала в кустарнике пор­
хающую бабочку и вдруг обнаружила там взрослую мужскую личность,
присевшую и рассупонившуюся, чтобы удовлетворить свой настолько
же естественный, насколько властный порыв. <...>

223

Зной придавил, как свинцовый колпак. Гебдомерос достал платок
и вытер свое вымокщее лицо. Вместе с его друзьями, они уже прошли

последние выселки, и теперь в окружавшем их виде, пустынном и
выжженном, появилось нечто величественное. Те сизые покрывала
богини Сырости, которыми опускались тут стаи крупных перелетных
птиц, давно уже отнесло к далеким туманностям севера. Длинные,
апельсиново-желтые, бесконечно легкие шали ниспадали с парапе­
тов полуразрушенных мостов, которые невысоко перешагивали свои­
ми мощными аркадами высохщие потоки. Все имело глубоко прока­
ленный вид. Неумирающие духи Великого Зноя, братья полярных ду­
хов Великого Холода, невидимые и неизбежные, бродили повсюду.
Сердце Гебдомероса обрадовалось такому зрелищу: и он, и его дру­
зья, время от времени задерживались по пути, чтобы торжественно
обнажить головы над трупом одного из разбойников, подстреленных
жандармами; те, теперь, лежали в лохмотьях возле своих разбитых
карабинов с великолепным, скучающим и дремотным видом.
Когда последние признаки города уже пропали за горизонтом, Геб­
домерос ощутил небольшую усталость и попросил своих друзей пой­
ти за ним в небольшую рощицу. Они свернули с дороги, и скоро они
оказались в тени немногочисленных деревьев, которые все плотно
сбились вместе, как будто оборонялись от невидимой угрозы. Гебдо­
мерос присел на упавщий на землю ствол, и его друзья тоже; но по­
скольку они всегда хотели слушать, что он говорит, они горячо запро­
сили его рассказать какую-нибудь из тех историй, которые с виду от­
личались безупречной логикой и скрывали в себе глубокую метафи­
зику, и которыми владел только он. Гебдомерос, как обычно, не зас­
тавил себя упрашивать; он со вкусом потянулся, зевнул, с наслажде­
нием почесал у себя под животом, и, выпив из своей фляги несколько
глотков воды, смешанной с красным вином, прочистил, набил и за­
ботливо прикурил свою трубку, и потом начал:
— Мои дорогие друзья, вы, вероятно, так же, как и я сам, ощуща­
ли, какая совершенно особенная зйттипд (атмосфера) устанавли­
вается, когда выходишь на улицу перед заходом солнца, на закате
жаркого летнего дня, поспав после полудня (вспомните, что я уже не
раз говорил вам о послеполуденном сне), и чувствуешь запах свежеполитой мостовой. Если же город располагается на берегу моря, то
побуждающая сила такого запаха становится от этого еще вдвое или
даже втрое большей. Вот что мне всегда повторял мой отец, когда
вспоминал город, где провел свое детство. Мой отец был человеком
особенным, и все реальные и сверхъестественные испытания этой
жизни развили в нем чувствительность, живость и подозрительность.
Порой он был очень трудным собеседником, и терпеть не мог некото­
рых готовых фраз в разговоре, вроде: “Все мы носим камень за пазу­
хой" или "Жизнь никогда ни так хороша, ни так плоха, как говорится".
224

Он очень любил музыку, особенно - мелодически богатую музыку и не выносил кроватей с матрасами. Для него идеальной кроватью была
металлическая сетка, расположенная на очень низких деревянных коз­
лах и постланная совершенно плоским тюфяком. В изголовье же, на­
стаивал он, никогда нельзя класть эти заправленные в белое полотно
цилиндры, которые внушают спящему ужасающие кошмары, а нужно
расположить валик, который лежит на всю ширину кровати и в попе­
речнике представляет собою равнобедренный треугольник. “Этруски”,
- говорил он, - “которые на самом деле понимали, что значит ложе,
всегда укладывали свои статуи на совершенно плоской поверхности.
По всему средиземноморскому побережью, где развивался и где исчез
этот глубоко странный и загадочный народ, до сих пор виден след, ко­
торый он оставил на этой земле, прежде чем прилечь.на нее в после­
дний раз, чтобы успокоиться в объятиях доброй смерти. Однако, види­
те ли вы этрусков, которые отходят к вечному сну на пригорок, взды­
бивщийся ослиной спиной? Разумеется, нет. Я уверен, что нет такого
человека, который настолько повредился головой и, посмею даже ска­
зать, настолько равнодушен к очарованию, внушаемому уравновешен­
ной гармонией линий, чтобы вообразить себе такую чудовищную вещь.
Вот почему я утверждаю, и глубоко убежден в неопровержимости моей
правоты, что при сооружении кроватей металлическая сетка (абсолют­
но плоская поверхность) должна совершенно возобладать над матра­
сом, поверхность которого посередине вспучивается, а столько хвале­
ная упругая мягкость представляетсобою всего лишь иллюзию или, во
всяком случае, очень эфемерное достоинство". Вот что говорил мой
отец по поводу кроватей. Еще одной из его особенностей была лейкофобия, или страх перед белизной. Отец был искренним и глубоким
лейкофобом. Он выучил всех своих домашних убирать столовую ска­
терть, не поднимая ее, как флаг или парус, а аккуратно складывая тут
же на столе, и тотчас выносить ее вон со всех ног, как мерзкий сверток1.
Эта лейкофобия особенно преследовала его на природе, когда ска­
терть убирали со стола в сумерках, после ужина на окруженной цвета­
ми веранде скромной виллы, которую он снимал, чтобы проводить там
с семьей, вдалеке от города, жаркие летние месяцы.
Самое живое сочувствие у него вызывали очень темноволосые
мужчины с длинными густыми ресницами; ему хотелось обесцветить
на них всю растительность, окрасить ее в пепельный цвет, и придать
им вид прелестных пажей, чтобы потом они восседали, вечером ка­
кой-нибудь гала-премьеры, посреди почетной ложи главного театра
большой северной столицы. Увы, ему никогда так и не удалось осу­
ществить этого желания.
Город, где он провел свое детство, был любимой темой его воспо-г
1 Впрочем, позже все эти беспокойства и сложности разрешили очень просто,
воспользовавшись цветными скатертями.

225

минаний; он рассказывал о нем любовно, с нежностью и подчас даже
с восторгом; пока он говорил, в его голубых, очень кротких глазах за­
нимался невыразимый блеск; он смотрел куда-то поверх всего на свете
и пропадал в бескрайних грезах: "Я как будто его вижу”, - повторял он
глухим, дрогнувшим голосом, - “я словно вижу его, этот город, не по­
хожий ни на какой другой. Я как будто снова переживаю эти предве­
черние часы, летом, после полуденного зноя. Инженеры, закончив
свою утомительную работу на строившейся ветке железной дороги,
расходились по своим меблированным комнатам, изнуренные и по­
крытые пылью. Спрятавщийся в густых зарослях олеандра город рас­
кинулся у подножия горы с внушительными, но ладными очертания­
ми; он протягивал свои мраморные набережные маленьким волнам в
порту, и те их бесшумно ласкали. Заботливо политые улицы, осве­
женные ветерком, радовали глаз самым оживленным и красочным
зрелищем. Оттенявщие их деревья нежно шелестели. Зеленели лу­
жайки. Цветы в цветниках, раскрывая свои лепестки, дышали всеми
ароматами сразу. Дома тихо улыбались, щеголевато белея. В воздухе
было тепло, и небо синело, как море, которое поблескивало в конце
длинных проспектов. В этот час закрывались академии живописи,
музыки и скульптуры, а также библиотеки, которые все были устрое­
ны в одном квартале, и где превосходные профессора читали откры­
тые курсы, организованные в немноголюдные группы, что позволяло
каждому учащемуся близко усвоить всю пользу занятия. В выходив­
шей из этих учреждений толпе людей могла иногда произойти минут­
ная сутолока, но и тогда не раздавалось ни криков, ни нетерпеливых
возгласов. Все выглядело довольным и безмятежным. Кафе тоже воп­
лощали собою все мыслимые приличия. Почти что к каждому из них
примыкал ресторан. Главным среди этих кафе, и его владелец был
моим близким другом, было Кафе Зампани. Это был настоящий ше­
девр. Помещавщееся на углу главного бульвара и главной площади
города, оно было, благодаря своему местоположению, средоточием
всей окрестности. Весь коммерческий, промышленный и художествен­
ный свет города собирался на его террасе и в его богато украшенных
залах. Весь его вид был проникнут строгим и элегантным искусством
distingué. Все службы Кафе Зампани были усовершенствованы са­
мой изощренной техникой. Искусственная вентиляция поддерживала
в его салонах атмосферу, которая непрерывно обновлялась фильт­
рованным, гигрометрически вымеренным и озонированным воздухом.
Для гурме продуманное меню Кафе Зампани предлагало наилуч­
щий гастрономический выбор, и в любой день к каждой перемене
подавалось редкое блюдо. К погребу владелец подходил со всем вни­
манием; он выбирал и закупал вина непосредственно у виноделов, и
старался подобрать для своей клиентуры только самые лучщие годы
лучщих урожаев".
226

— Вот так говорил мой отец, - добавил, помолчав, Гебдомерос.
Понемногу, вспоминая прошлое, к этому своеобразному человеку Гебдомеросу - которого не удавалось определить даже его самым
проницательным друзьям, возвращались те же самые чувства, кото­
рые в нем пробудил вид парней, сперва приговоренных к смерти, за­
тем помилованных, в бородатых и юных лицах которых все еще вид­
нелись обошедщие их стороной страхи и боль. Скрестив руки на гру­
ди, они смотрели задумчиво и даже нежно, невзирая на всю силу мус­
кулатуры, проглядывавшую в их дельтовидных мышцах и в бицепсах,
которые взмокли у них под тесными рукавами (они были бедняками и
не могли себе позволить тех чудесных, удобных и элегантных, анг­
лийских костюмов, в которых находят отраду люди с умом и с хоро­
шим вкусом). Высоко среди позлащенных осенью холмов женщины в
белых корсажах, засучив рукава, сильными пальцами давили черный
виноград в хрустальные чаши.
Уставщий от всех этих земных и метафизических приключений Геб­
домерос отправился спать и назавтра не просыпался допоздна. Даже
проснувшись, он не сумел решиться и встать; он пролежал еще не­
сколько часов в постели, задумавшись, и, наконец, решил взглянуть
на часы, которые всегда оставлял на стуле возле кровати; было пять
часов пополудни. Этот час, подумал Гебдомерос, соответствует, из две­
надцати месяцев года, сентябрю месяцу. И он понял, что с его стороны
было бы логичным завершить под конец этого самого дня свой мета­
физический цикл. Логику и порядок он любил больше, чем гармонию;
начав с места, где случайность (или что-нибудь другое) заставила его
взглянуть на часы в ту самую минуту, когда их стрелки показывали
время, соответствующее сентябрю месяцу, лучше всего было последо­
вать за этой счастливой случайностью, нежели искать, как говорится,
в четырнадцать часов полудня, то есть, попусту ломать себе голову.
Он понял, что то, чего он ожидает - не то счастье, которое обычно
представляют себе лкщи; это не значит ощущать в груди холодок, ис­
пытывать неловкость и беспокойство, невозможность тихо усидеть на
месте, потребность говорить, изливаться, рассказать хотя бы первому
встречному все про волнующее вас событие, погружаться в самозаб­
вение, в несказанную слабость, и, говоря коротко, это не приносит с
собою всех тех симптомов, которые вы ощущаете, когда внезапное сча­
стье застает вас посреди размеренного хода жизни. Как и все люди,
Гебдомерос испытывал подобные минуты, не такие яростные, чтобы
умереть от радости, как собака Одиссея, или чтобы сойти с ума, как
живописец Франк Збышко, который помешался в тот день, когда он
узнал, что выиграл в лотерею миллион, но все-таки достаточно важ­
ные, значительные минуты. Однако тут он ощущал, а чувства подводи­
ли его очень редко, он почувствовал, что на этот раз было не счастье,
была уверенность; и он приготовился встретить эту охватывавшую его
уверенность с достоинством, сосредоточившись, как верующий, кото­
227

рый готовится воспринять, в виде облатки или в любом другом, того
Бога, в которого верует. Гебдомерос открыл окно своей комнаты, хотя и
избегая слишком вдыхать свежий воздух с жадностью какого-нибудь
освободивщегося узника или больного, который пошел на поправку, и
т.п.; впрочем, с чего бы это вдруг, и природа, а скорее - сами основы помогли ему избежать движений, которые скомпрометировали бы та­
кого серьезного человека, как он, так что, рассуждая о собственном
поведении, ему бы не удалось хотя бы отчасти похвастаться тем, что
он держится молодцом, в метафизическом смысле этого слова. В са­
мом деле, воздух за окном не был ни более чистым, ни свежее, чем в
этой его комнате; это совсем не означало, что воздух был скверный,
напротив, только в этой комнате и стоял замечательный воздух, и воз­
дух за окнами был точно такой же, как одна капля воды похожа на
другую, свою сестру. Ни ветерка; абсолютное равновесие во всем; в
этой части города дома стояли вразброс, но все-таки достаточно близ­
ко, друг от друга; был канун праздников, и в каждом человеке выросла
надежда полубога. Теперь это были полубоги, одетые, как все люди,
которые прогуливались по тротуарам и пережидали машины на пере­
крестках улиц. Если пятый час пополудни пролегает между вечером и
второй половиной дня, то сентябрь месяц отделяет два времени года:
лето и осень. Этому соответствует, у больного человека, то состояние,
которое предшествует выздоровлению и, естественно, вместе с тем
означает конец собственно болезни. В самом деле, лето - это болезнь,
это и жар, и бред, и изнурительная испарина, бесконечная тоска. Осень
- это выздоравливание перед возвращением жизни (зима). “Да", - по­
думал Гебдомерос, - “это звучит странно, и это заставляет меня спо­
рить с мне самому подобными, с риском сойти за тронутого и потом
спиной ощущать насмешки тех логиков, которые убеждены, что они
обладают ключом и ко всем причинам и следствиям, и к таблице вели­
чин всех вещей в этом низком мире. И все же, я уверен, что это не так;
это всего лишь дурные привычки, те ложные шаги, которые человече­
ство привыкло делать, едва оно вышло из колыбели, и которыми они
затоптали правильную дорогу к истине, а точнее сказать, они затопта­
ли саму эту истину, заволакивая ее в туман и в росу, заставив ее поли­
нять, они выкрасили ее в цвета тех вещей, которые ее обступают на
земле, чтобы она слилась с окружающим и чтобы рассеянный человек
прошел мимо нее, задев и не заметив, как охотник, который с ружьем
на перевязи проходит мимо затаившейся перепелки, и не замечает ее,
потому что окрас ее перьев сливается с ее укрытием" На этот раз Геб­
домерос понимал, по меньшей мере, на чем он стоит, и справедливо
думал, что если в других случаях он боялся быть счастливым и, уве­
щевая себя от этой вечной опасности, ломал дрова, то теперь его страхи
были абсолютно неуместными и совершенно беспочвенными; он не
любил поступать напрасно, если это не было, какой выражался, необ­
ходимой никчемностью, однако на этот раз им руководил уже не избы­
228

ток. Его жизненные теории менялись в зависимости оттого груза, кото­
рый накладывался опытом. Так к чему же он мог придти на этот раз,
кроме как к тому, что секрет счастья, тот самый бесценный секрет, на
пути к которому теряется в своих теориях большинство философов и к
которому упрямо прокладывает себе практическую дорогу громадное
большинство остальных людей, по всей вероятности, состоит в том,
чтобы ничем не восхищаться, ничего не любить? Ну что же это, скепти­
цизм? Нет, потому что все, чему склонялись верить его оппоненты, ког­
да дело оказывалось особенно тонким и нешуточным, было всего лишь
полуправдой, и более того? Он похвалялся, это безусловно, но разве
бахвальство не бывает зачастую таким нужным, даже необходимым?
И не лучше ли похваляться, даже рискуя раздражать этим нащих со­
временников, чем становиться похожим на того самого знаменитого
придворного, чья память в конце концов совсем перестала справлять­
ся с его чересчур продолжительной придворной жизнью? Во всяком
случае, - и Гебдомерос доказывал это при всяком удобном случае, он мало придерживался этого своего обычая, когда речь заходила лич­
но о нем самом. В самом деле, слишком уж большой оригинальностью
было бы утверждать себя выше всех прочих, не поднявшись сперва
над самим собой. Так или иначе, и несмотря на ту великую жажду спра­
ведливости, которая всегда руководила любым из его поступков, он
никогда не завидовал тем, кто с успехом вел такую двойную игру. Он,
скорее, мог бы сказать, что враги необходимы. Без них наше существо­
вание становилось бы весьма пресным, невыносимо однообразным;
он полагал, что враги играют такую же важную роль в устройстве об­
щественной жизни и в проявлениях жизни человека, как некоторые более
или менее неприятные животные, иногда очень даже мерзкие, которые
тоже на первый взгляд не приносят никакой пользы, но тем не менее
занимают видное и заслуженное место в мировом замысле. И потом,
разве хладнокровие не позволяет предусмотреть, что существование
может не оставить тебе другого выбора, нежели либо ничем не восхи­
щаться, а значит, ничем и не обольщаться, либо ревниво держать в
себе все собственные иллюзии и восторги? Вот почему Гебдомерос
уже больше не ожидал, что современники, среди которых он не выде­
лял ни своих самых близких друзей, ни даже своих самых горячих по­
клонников, будут снисходительными к его обстоятельствам, и не выду­
мывал никаких других уловок, чтобы подтвердить за собой похвалу. С
другой стороны, он надеялся, - с давних пор и даже в те переходные
времена, когда за новыми дверями ему открывались самые неожидан­
ные виды, - что те, кто за ним следуют, не заставят его ничем таким
пользоваться, чтобы ему удавалось показывать, как он это скромно
называл, свои Чудеса - выражаясь на языке, который при любых дру­
гих обстоятельствах не обошелся бы ему только теми насмешками тол­
пы, которые зачастую даже необходимы очень выдающемуся уму, но
229

стоил бы еще и насмешек элиты, той самой элиты, своей принадлеж­
ностью к которой он мог бы похвалиться по праву, но от которой же, к
его необыкновенному огорчению, ему приходилось отрекаться, как тому
пророку, который отрекается от собственной матери. Так бывало вся­
кий раз, когда в какой-нибудь своей особенной роли он оказывался
совсем одиноким и был вынужден стать выше добра и зла, особенно добра. Все, что он говорил и что он делал, говорилось и делалось,
чтобы самым непринужденным образом очаровывать людей самых
различных вкусов. Ему было, чем угодить детям, тем самым настоя­
щим детям, которые зачастую оказываются суровыми судьями, обла­
дающими решающим голосом; ему было, чем угодить и любителям и
собирателям картинок, и в особенности даже тем большим и ненасто­
ящим детям, которыми бывают художники. Да! ведь то самое искусст­
во видеть и высказывать увиденное, которое, как всякому известно,
предшествует изобретению собственно поэзии, и в самом деле далеко
ушло от своих первых шагов. И даже несмотря на все это, всегда (на
это он и сетовал больше всего), всегда находились люди, которые мог­
ли упрекнуть его тем, что он выходит за рамки, вроде бы предначер­
танные ему самой природой, сколько бы их ни изумляли те tours de
force, которые он совершал, и преодоленные им бесчисленные трудно­
сти. Перед лицом всего этого он занимал то особенное привилегиро­
ванное положение, из которого его напрасно старались выбить его про­
тивники. Его личные особенности и тот талант, который он совершен­
ствовал без устали, безусловно, оберегали его от превратностей моды.
У системы, которую он для себя выработал, были надежные и неоспо­
римые преимущества. В особенности скоро он схватывал и со всей
строгостью соблкэдал характер и даже то, что всегда было самым слож­
ным и окрашивало изначальное вдохновение. Отправное, но не “ори­
гинальное"; Гебдомерос настолько же опасался оригинальности, как и
фантазии: "Не стоит чересчур засиживаться на боках скачущей фанта­
зии", - говорил он, - “на самом деле, следует открывать, потому что
совершая открытие, ты делаешь жизнь возможной в том смысле, что
она воссоединяется со своей матерью Вечностью; совершая открытие,
ты приносишь дань тому минотавру, которого люди называют Време­
нем, изображая в виде высокого высохщего старца, задумчиво сидя­
щего между косой и клепсидрой”.
И Гебдомерос снова почувствовал, что он как будто бы опирается
на перекресток и вода ласково плещется о камни набережной. Тут же
к нему пришли и красноречие, и какое-то новое романтическое вдох­
новение, так что он обернулся к друзьям, которые шли за ним, и ска­
зал: "Никто не заменит собою эту несказанную негу, выношенную двад­
цатью годами испытаний и непрерывных усилий, и так же ничему не
превзойти выразительную силу этой божественной серенады, в кото­
рую сливаются и наше собственное незнание, и таинственный вое23G

торг, и дрожь, а точнее, биение сердца при лунном свете, когда рит­
мические аккорды гитар ложатся, переливаясь друг в друге, как воды,
ниспадающие в воду. Все наши склонности, все наши слабости, и те
немилосердные потуги, которым искусство, в конце концов, всего лишь
изобретенное самими же людьми, отдавало нас, едва мы созревали,
все это вспоминается и, смягченное пеленою лет, проплывает в ти­
хом шорохе крыльев. Вот он, щедрый источник неудач и разочарова­
ний, и чтобы бороться со своим незнанием, о поэт, прислушивайся к
мудрым советам твоей музы: вот она задумчиво облокотилась на об­
ломок колонны, по которому ползет плющ и где скользит ящерица...
О цветы неги? Сокровища! Сетования! Нескончаемые стансы звездам!
Биение крыл! Утренняя песня жнецов! Прелестные интерлюдии! При­
ношения! Праздники в благословенных селах под необъятно голубы­
ми небесами! О Пасторали! О осыпающаяся листва! Внимай тихой
исповеди старинной виолончели, о сердце, которое так и не переме­
нилось! Вспоминай поцелуй Эвники! Вспомни последнее прости роз!
Послушай, что поет тебе по пути гнездо в цветах! О незаконченная
симфония этих вечных УодНо атагИ! Песни без слов, что бормочутся
так тихо! Печальные грезы! Воспоминанья! Ресиегс105! О звездная
ночь! Хуанита! Хуанита! Вода все поет и поет из-под убранных цвета­
ми хат на польских хуторах! Воды Роны и воды Р^йна! Грусть геогра­
фий, временами серых, временами зеленоватых, но всегда синеющих
там, где открываются озера или простираются широкие меря! Ноч­
ные бабочки-пяденицы опаляют свои крылья об ацетиленовые лам­
пы! Осенняя листва, отсыревшая от дождей, посыпалась, ружась,
на прогнивщие деревянные балконы на нащих виллах! Так что же ска­
жут ваши глаза? Всегда или никогда! Распахните.же настежь все ре­
шетки ващих садов, друзья с тяжестью на сердцах! Мы поможем вам
в ващих трудах; вместе с вами мы пройдем по-братски, дружески,
всем сердцем войдем во все, что вы так хотите нам предложить"
Однако следовало вернуться. Гебдомерос понял это и его сердце
захолонуло от тоски! Кругом в необратимых видоизменениях отража­
лись до бесконечности самые дикие ожидания, и вышестоящие по­
становления были с победой выставлены всем напоказ, оттиснутые
торжественными черными литерами на белизне бумаги. Сами же ге­
нералы, высщие сановники и все высокие лица, похабно осклабив­
шись в жирные усы, склонились в лицемерном порыве протокольного
самоуничижения только чтобы сохранить внешность, которая м без
этого была настолько сомнительной, ито могли бы и обойтись. Гебдо­
мерос представлял себе остальное. Он хорошо знал все эти беско­
нечные послеполуденные часы в комнате географических карт (со
стороны сада). Да, после обеда сюда отправлялись, так сказать, на
покой, потому что жара, невыносимая жара поднималась с первыми
же часами дня. Но где же тут был покой? Да, куда он отлетал, этот
такой ласковый бог, младщий брат сна? Тоска, необозримая тоска,
231

руки как можно дальше свешиваются за окно, и его крайне пошло
разрисованные белые шторы едва колышутся от прерывистого дыха­
ния жаркого ветерка со стороны полей, тех самых полей, которые тя­
нулись, тесно скучивщиеся и совсем похожие друг на друга, только
слегка переливаясь оттенками, которых было так немного в однооб­
разной симфонии серого, сероватой охры, охристой зелени и т.п. Так
зачем же было вдруг останавливаться. И отдаваться на волю и на
случай затеи, которая хотя и обходилась чересчур дорого, но зато
обещала тем более неожиданные и незабываемые утехи и отдых, что
это был не вполне отдых, как говаривал, насмешливо улыбаясь само­
му себе, Гебдомерос. Однако не бывает ничего не за что; дается даю­
щему; у ворот восточных городов под давящим сводом пылающего
неба дезинтерийные торговцы машут руками над своими товарами,
набросанными вперемешку в раскаленной пыли, где кишат мухи с
хоботками-танатофорами, то есть, несущими смерть, и тонко ворчат
их вовсю бьющиеся крошечные переливчатые крылышки. “Да", - про­
изнес Гебдомерос. - “Коммерция, торговля, сделки, обмен, повыше­
ния, доверие, кредит, прибыли, все то дело, которое есть дело, а за­
тем, вечером, когда мы падаем от усталости и все наши ладони заса­
лены презренной монетой, что в награду? Горсть гнилых фиников,
глоток теплой воды, куда уже нагадили небесные птицы, из миски,
которая отдает мокрым деревом... Но сегодня вечером награда вели­
ка, и это ты, о Корнелия! Ты, пастушка с перевитыми лентой ногами, с
руками матери! Ты, тяжкая газель, ты, маленькая мать Гракхов! Если
в гнусных сумрачных переулках взбесивщийся плебс будет бить кам­
нями твоего сына, о трогательная и обнаженная, как расседланная
ослица, то всякий, кто угадает сияние твоего взгляда, один бросится
в беснующуюся толпу, как мономах, перед которым все отступает, и
вынесет его на руках, твоего сына, только чтобы увидать, как за тво­
ими чудесными слезами жемчуг сперва понемногу, затем все скорее
просыпается по твоим прекрасным щекам к тебе в твои пречистые
руки, о Корнелия!"
Все окружавщее снова переменилось. Сгустились сумерки. Гнус­
ные тупики, откуда поднималось зловоние гниющих отбросов, оста­
лись уже далеко позади; бойни не было. Мать Гракхов прошлась, если
позволить себе такое выражение.
...Гуляющие, погрустнев и взяв за руку детей, возвращались те­
перь по домам с той смутной тоской, которая говорит о закончивщих­
ся радостях, о завершившемся счастьи. Гебдомерос совсем широко
распахнул окно на это зрелище жизни, на сцену мира. Скрестив руки
на груди и высоко подняв голову, как мореплаватель, высматриваю­
щий с носа своего корабля неизвестную землю, он подождал. Но ему
надо было еще ждать, потому что все это было еще только сном,
даже сновидением из сновидения. Небо на горизонте освещали пос­
232

ледние вечерние отблески. Дымы все поднимались и поднимались
прямыми столбами... Гебдомерос перевернулся на своей кушетке...
“Который час?" - громко заговорил он сам с собою. - “Сколько еще
времени?.. Скоро взойдет луна, а вместе с нею ветер и звезды... ,
меня жрут блохи, катар крутит кишки. Я выпил до капли всю мою
белладонну и всю белену! Чего ждать? Чему еще верить? Боги в из­
гнании; те резвые шалости, которые сквозят в кустарнике, зовут по­
дойти, и благоразумно воздерживайтесь, потому что вы не сделаете к
ним и пары шагов, как они уже уйдут дальше, увы, как далеко!.. Убий­
цы ушли из городов; повсюду царят мир и справедливость. И ты, кто
промелькивала передо мною в дневной дремоте; ты, которую вижу я
один, ты, чей взор говорил мне о бессмертии!”
...Как всегда недоверчивый, он осторожно подошел, опустив одну
руку в карман брюк и с другой наготове перехватить удар. Отряды
гоплитов проходили мимо него с каким-то упрямым молчаливым ви­
дом. Ракеты взвивались в воздух, однако, бесшумно; все звуки вы­
мерли. Все, что в этом мире может быть твердым: камни в земле,
кости в животных и в людях, - казалось, пропало навсегда; все на­
крыла громадная и непреодолимая густая, бесконечно ласковая вол­
на, и посреди этого нового Океана судно Гебдомероса Неподвижно
плавало, опустив паруса. Но тут же в его душе стала тихим и непо­
нятным образом просыпаться новая, странная уверенность. Понача­
лу ему было страшно; он даже задрожал, как болезненный старик
дрожит в своем кресле, когда он один зимней ночью в густом замке
видит, как ручку двери тихо поворачивает снаружи неизвестная рука.
Потом был какой-то непререкаемый вздох, и весь страх, стеснение, и
все сомнения, вся тоска, все недовольство, все тревоги, все отчая­
ние, все тяготы, колебания, подлости, слабости, мерзости, вся подо­
зрительность, злоба, весь гнев, все вдруг пропало в замечательном
вихре куда-то за те невысокие полуразрушенные кирпичные стены, к
которым заросли крапивы и ежевики подступили тесно, как запущен­
ная болезнь. Воды, чьи морские бездны окидывали все сверху пеной,
отхлынули, и бесчисленные табуны диких кобылиц с жестокими сталь­
ными копытами на бешеном скаку прошли лавиной крупов, которые
сталкивались и теснились, прокладывая бесконечность...
И опять наступили ночь и пустыня. Все спало в неподвижности и в
тишине. Гебдомерос вдруг увидел, что у этой женщины глаза его отца; и
он понял. В этой огромной беззвездной ночи она говорила о бессмертии.
"О Гебдомерос, - сказала она, -я Вечная Жизнь. Ведь имена быва­
ют разного рода, или точнее, разного пола, как ты сам однажды очень
тонко заметил, и глаголы, увы, склоняются. Задумывался ли ты когданибудь о моей смерти? Ты думал о моей жизни? Однажды, о брат..."
Но она уже ничего не говорила. Сидя на обломке разбитой колон­
ны, она ласково положила одну руку ему на плечо, а другой сжала
233

правую руку героя. Гебдомерос, опершись локтем на руину и подпе­
рев рукой подбородок, уже ничего не думал... Его мысль тихо подда­
лась веянию чистейщего голоса, которому он внимал, и скоро остави­
ла его. Оставив его в струящихся объятиях незабываемых слов, она
поплыла по этим волнам к незнакомым и загадочным песчаным бере­
гам. Она плыла в тепле заходящего солнца, которое посылало закат­
ную улыбку пустынной лазури...
Тем временем, между небом и просторно раскинувшимся морем с
зелеными островами, сказочные острова проплывали с важностью, с
которой эскадра проходит строем перед своим флагманом, тогда как
долгие вереницы птиц, высоко, непорочно белея, пролетали и пели.

Париж, октябрь 1929.

234

БОРИС БИЛИ
ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ПЕСЕНКА
Петь хочу сегодня я,
Милая, побудь со мной,
Это песня только для тебя.
Очаровательная песенка без слез,
Легка пушинка как обман.
Очаровательная песенка для грез,
Очарованье стелющейся дымки;
Зайчих, укутанных в туман,
Вальс закружил с утра в обнимку.

Очарованье гладкого пруда
И радость белокурых сорванное,
Которые кайманов ловят без труда.
Очарованье прерий и лугов,
Чьи травы косят ранним летом,
Чтобы валяться меж стогов.

Очарованье звонкой ложки,
Скребет которая по часовой тарелке
И светлых глаз в суповой поварешке.
Очарованье всмятку разваренного желтка,
Что навело Колумба капитана
На покорение материка.
Очарованье добродетели, о да!
Чье появленье придает греху
Тот сладкий вкус запретного плода.

Я мог бы спеть тебе по праву
Про ясень или про ольху,
Про тополь иль про нелую дубраву.
Про гладкий клен за тихою рекой,
235

Про нервный и неровный тик
Как следует рифмованой строкой
Без охов, вздохов, завываний
Тебе я напеваю стих
Простую песенку очарований

Очарованье старого судьи
Распутывать запутанное дело:
Жулье на чисту воду выводи!
Очарованье дождика катать
По каплям золотое тело
На сито - медную кровать.

Очарованье солни, больщих и малых,
Что крутятся без устали вокруг
Далеких горизонтов алых.
Очарованье сердиа твоего,
Что начинает биться рядом вдруг
Предчувствием и мыслью о.

И, наконец, очарованье дней,
Стираемых из жизней нащих
Резиночкой ночей.
(сб."Замороженные кантилены" 1955)

НЕ ХОТЕЛ БЫ СДОХНУТЬ Я
Не хотел бы сдохнуть я
Не увидев до того
Черных мексиканских псов
Что совсем не видят снов
Голозадых обезьян
Пожирающих лианы
Серебристых пауков
В гнездах полных пузырьков
Не хотел бы сдохнуть я
Не узнав простой пустяк
Есть ли у луны на самом деле
236

Выпуклость на белом теле
Пятифранковый медяк
И холодное ли солнце
Есть ли у земного года
Времени четыре рода
Не померив на миру
Женскую одежду
В ней не выйдя на бульвар
И на улицы промежду
Не взглянув ни разу в глаз
Трубам водосточным
Не засунув в странный паз
Кран свой мочеточный
Не хотел бы сдохнуть я
Не познав проказу
Или семь других зараз
Что цепляются к вам сразу
Ни дурное ни благое
Мне вреда не принесет
Если если буду знать
Что сюрпризы-обновленья
Ждут меня опять
И что есть всегда исчо
То что любишь горячо
То что знаешь
То что ценишь
В глубине зеленой моря
На волнующем песке
Водоросли не зная горя
Куролесят вальс в воде
Загорелая трава
Почва что трешит по шва
Хвойный мох июню впрок
Поцелую расцелую
Ту которая того
Ту которая сего
Днем с огнем вам не найти
Раскрасавицу такую
Как Урсула мой сурок
Не хотел бы сдохнуть я
Не стерев в мозоли
Ее губы об мои
И не отполировав
И не обработав
237

Все участки кожаного поля
Этими наждачными руками
Остальное съем глазами
Не хотел бы умереть
Не застав избретенья
Вечных роз цветенья
Дня из двух часов всего
Океана на горе
И горы над океаном
И конца людскому горю
И цветных страниц в газете
И детей всегда довольных
Столько всяких штук на свете
Что засунуты уснуты
В разных праздных черепушках
Инженеров гениальных
И садовников веселых
Социальных прогрессистов
Над- и под-со ииалистов
Урбанистов жителей
Мыслящих мыслителей
Столько всяких штук еше
Надо мне увидеть
Услышать и понять
Но во тьме темно искать
Вижу я коней таким
И привру не много я
Заползает прямо в душу
Жаба колченогая
Копошится, лезет ближе
Языком противным лижет
И объятья раскрывает
Омерзительная тушка
Гадкая лягушка
Не хотел бы сдохнуть я
Дамы господа
Не попробовав на вкус
То что мучает всегда
То чей запах резче прочих
То чей привкус манит нас
Верьте иль не верьте
Не попробовав хоть раз
Вкус пикантной смерти...

238

ЖИЗНЬ СОВСЕМ КАК ВАШИ. ЗУБЫ
Жизнь совсем как ваши зубы
Беззаботна вечна сталь
Жуешь, раскатываешь губы
И вдруг стирается эмаль
Платишь болью, тратишь кровью
Мозг забит, зуда забот
Вспоминаешь о здоровье
Беспокоишься за рот
Чтобы вылечить вас сразу
Надо вырвать жизнь заразу.

Я ЖИЗНЬ ХОЧУ ПОХОЖЕЙ НА
Я жизнь хочу похожей на
Хребтину рыбью кромку
7арелки голубой чтоб звонкой
И острой бы была она
На самом дне фиговины
Имела б форму штуковины
Горячего песка в ладонях
Хлебов зеленых иль графина
Иль стоптанной туфли
Иль тили-трили-ли
Иль трубочиста иль сирени
Земли в разбросанных каменьях
Иль парикмахера туземца
Иль пледа с пухом сумасшедшим
Жизнь в форме в образе тебя
Имею я, но этого мне мало
Я не доволен никогда.

Я УМРУ ОТ РАКА ПОЗВОНКОВ
Я умру от рака позвонков
Что случится вечером ужасным
Светлым теплым чувственным пахучим
Я умру от перегнивщих
239

Не совсем известных клеток
Я умру мне ногу оторвет
Крыса с огроменной пастью
Я умру изрезанный на части
Небо рухнет сверху на меня
И на мелкие осколки разобьется
Я умру как только лопнут перепонки
От раската громких голосов
Я умру от ран глухих и звонких
Нанесенных в два часа утра
Лысыми трусливыми ворами
Я умру не замечая смерти
Я умру заваленный в обломках
Задохнувшись в тоннах ваты
Я умру утопленником в смазке
И затоптанным копытами зверей
. Голым я умру иль в красной тряпке
Иль в мешке зашитый с лезвиями бритвы
Я умру не сделав педикюра
Сохраняя слез горошины в ладонях
Сохраняя слез горошины в ладонях
Я умру когда раскроют мне
Веки липкие на бешенное солнце
И когда мне плюнут в темноте
В ухо гнусными словами
Я умру от вида пыток детских
И мужчин увядщих в удивленьи
Я умру изъеденным живьем
Белыми могильными червями
Я умру привязанным под градом ночи
Я умру сожженным на пожаре грустном
Я умру чуть-чуть, достаточно иль очень
Беспристрастно но не безразлично
А когда придет коней всему
Наконец то я умру.
(сб."Не хотел бы сдохнуть я" 1962)

240

ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЬС
Последняя газетная статейка
Последняя копейка
И утро как обычно
Прохожие — привычны
Последняя проблема решена
Последний козырь и последний ход
Последний солнечный восход
И кофе сваренный в последний раз
Протайте, ухожу от вас.
Последняя гостиничная тень
Последний проведенный день
Последние любовные приметы
Последний поиелуй
Протайте, столь любимые предметы
Последние упреки
Последний таракан
Все декорации и сроки
Прошли
За уходящий вечер
Последний выпитый стакан
Протайте и не ждите встречи.

Последний вальс и "завтра" не наступит
И сердце больше не тревожит
Последний вальс жасмина аромат не купит
И набережная Сены больше ждать не может

Последняя одежда
Последнее протай
Последняя надежда
По ветру парус обрашай
Спокойно спите, ночь нежна
Последний тротуар все уже
Последние окурки в грязной луже
Последнй взгляд
Последний друг —
Прыжок и больше ничего
Лишь на воде большой волнистый круг.
(сб."Тексты и песни" I
Переводы Валерия Ки< дони

241

ЧТО МЫ ИМЕЕМ?
Жаку Пре-вансу
Во-первых:
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женшине моложе
себя
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женшине
Есть много достоинства в том, чтобы жениться
Есть много достоинства
Если не считать неприятностей

Во-вторых:
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женшине старше
себя
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женшине
Есть много достоинства
В том, чтобы жениться
Если не считать, что существуют и неприятности
В-третьих;
Есть очень много неприятностей,
Если не принимать в расчет, конечно, достоинства жениться на
женшине

ЗДРАВСТВУЙ, ПЕС
Я увидел на улиие пса
И говорю ему: как дела?
Вы полагаете, он мне ответил?
Нет? Так во г он мне ответил,
И это вас совершенно не касается
Поэтому когда я вижу людей
Которые на улиие не замечают собак
Мне стыдно за их родителей
И за родителей их родителей
Потому что такое скверное воспитание
Требует по крайней мере — не буду очень шедр —
Трех поколений наследственных сифилитиков
Но я хочу добавить, чтобы никто не обижался
Что большинство собак все же не разговаривает
9 февраля 1948 г.
242

★ *

*

Нужно признаться себе, как это ни печально:
Хорошенькие обнаженные женщины
Никогда не совпадают
С хорошенькими одетыми женщинами
Бывают, естественно, исключения
Моя жена, для начала. И Ваша тоже
Если вы написали эти строки
Но я не верю этому: вы ведь лжете так же просто как я дышу.

ПАУКИ
Одетте Бост
В дома, где умирают дети,
Приходят древние старухи
Усаживаются в прихожей
Ставят тросточки между черных колен
Они слушают, они покачивают головами
Когда ребенок кашляет
Их руки тянутся к сердцу
Превращаясь в больщих желтых пауков
И кашель мечется в углах комнат
Нарастая, слабый, словно больная бабочка
И бьется в нависающий потолок

Они смутно улыбаются
И детский кашель стихает
И тогда огромные желтые пауки
Отдыхают, подрагивая
На рукоятках полированного самшита
Трости между черных колен.
И потом, когда ребенок уже умер,
Они поднимаются, они уходят.

МОЯ СЕСТРА
Матушке Пуш

Я попросил, для моих 14 лет
Сестру моего возраста
Она прибыла в белой корзине
И с розой за корсажем
Я развязал узел шелковой ленточки
Которая связывала ее, словно имениннииу
И я дал 10 су рассыльному
У нее были глаза словно рубины
Рот в форме острого соуса
Глаз как бедренная кость, поступь кобыла
Она была восхитительна
Я очень люблю хорошеньких девушек
Я беру их в свои обьятья
Я их обнюхиваю, я их трогаю
Я их тискаю и я пользуюсь ими
Я был очень рал иметь сестру
Но мне было жаль моих 10 су.
Из сборника "Замороженные кантилены"

Переводы Ольги Волчек

244

PIERRE LOUYS
«L’ILE AUX DAMESi
1928
(без имени издателя)

ПЬЕР ЛУИС
ДАМСКИЙ ОСТРОВ
Перевод с французского Маруси Климовой,
Вячеслава Кондратовича

От переводчиков
Творчество французского поэта Пьера Луиса (1870-1925) прак­
тически неизвестно отечественному читателю — разве что по
фильму Бунюэля «Этот смутный объект желания», в основу кото­
рого был положен роман Луиса “Женщина и паяц”. До революции на
русском языке было издано несколько его произведений «Песни
Билитис», «Афродита», «Женщина и паяц». Друг Уайльди и Андре
Жида, ярчайщий представитель эпохи “модерн” Пьер Луис счита­
ется классиком французской литературы, его «Песни Билитис»,
написанные под влиянием греческой эротической поэзии Сафо.всвое
время вдохновили Дебюсси. А неоконченный роман «Дамский ост­
ров» впервые был издан во Франции в 1928 году, уже после смерти
автора. Это почти по-детски забавное произведение-утопия, в
которой все сексуальные фантазии (кроме мужского гомосексуа­
лизма) разрешены и поощряются.
Дата открытия чудного островка выбрана Луисом не случай­
но: в 1621 году французский поэт Теофиль де Вио за свое фриволь­
ное произведение «Сатирический Парнас» был приговорен к сожже­
нию на костре, но приговор позже заменили пожизненной ссылкой.
Для Пьера Луиса это событие является своеобразным символом:
сатирический дух Франции подавлен Церковью, духом классицизма
и абсолютизма. Поэтому он и отправляет короля Эркюля Первого
и его подданных в ссылку на неизвестный остров, где они сохраня­
ют и развивают до полного беспредела утраченный дух свободы.
Пьер Луис обычно подписывался под произведениями “Рьеп Сиул”,
как если бы его имя читалось наоборот. Также все перевернуто с
ног на голову и вывернуто наизнанку в «Дамском острове», но этот
роман никоим образом нельзя отнести ни к порнографии, ни к эро­
245

тике — это было бы слишком грубо и упрощенно. Это просто ми­
лая забавная шутка, чисто французская игра в духе начала века.
Но все же можно понять, почему в то время роман шокировал об­
щественное мнение: авторам той эпохи ближе был Флобер, счи­
тавщий, что "автор должен быть как Бог: вездесущ и невидим".
Однако давно и справедливо замечено, что казавщееся совре­
менникам непристойным с течением времени занимает свое мес­
то в общекультурном конструкте, становится устойчивым, глу­
боко залегающим горизонтом в корпусе литературы. В "Своде за­
конов" ясно просматриваются принципы устройства молодежных
общин времен сексуальной революции, а затем — всевозможных
организаций нудистов, отчасти феминизма и, наконец, заимство­
ванные обыкновенными бульварными и полубульварными писате­
лями уже в 70-80-е годы нащего века. Точно так же, описывая моды
Дамского острова, Луис точно угадал многие тенденции развития
моды в последующие семь десятилетий. Остается только удив­
ляться, что на нащих экранах преспокойно идет «Соло» Пазолини,
а сам скучнейщий де Сад широко издан и свободно продается, в то
же время значительно более веселый и увлекательный роман Пье­
ра Луиса до сих пор остается не известным русскому читателю.
Хочется привести здесь изречение еще одного классика французс­
кой литературы — Луи-Фердинанда Селина: "Если вы пишете про
задницы, члены и дерьмо, то это само по себе еще не является ни
вульгарным, ни непристойным. Вульгарность, дамы и господа, на­
чинается с ващих чувств, именно там ищите разные вульгарнос­
ти и непристойности”. А чтение «Дамского острова» вполне мож­
но назвать творчеством, путешествием в глубину сознания и даже
за его пределы.
Вероятно, «Дамский остров» задумывался автором как изящ­
ная стилизация, язвительная пародия или даже просто как экстра
вагантная великосветская шутка, однако теперь он еще невольно
воспринимается как своеобразная сексуальная утопия, самым нео­
жиданным образом осуществившаяся в наши дни, во времена “сек­
суальной революции”

246

ПРИМЕРНЫЙ ПЛАН ТРЕХ ЧАСТЕЙ
Пролог. Пробуждение Фернанды после падения на воздушном
шаре. Рассказ Люсьены.

1. Город и Остров. Прогулки двух подруг по столице и деревне.
2. Двор. Фернанда принимает приглашение стать ординарной трибадой принцессы Алисы.

3. Фернанда ссорится с Люсьеной, ее отлучают от Двора, и она
устраивается в заведение на Бордельной улице, сначала в одно, по­
том в другое и так последовательно почти во все. Можно их описать.
Потом она устраивается в небольшой публичный дом для лесбиянок
на Мохнаткином острове, но из-за отвращения к некоторым клиент­
кам возвращается в город и открывает похожее заведение неподале­
ку от женского лицея. Потом она возвращается к мужчинам...
Эпилог. Все кончится свадьбой.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Открыт в 1623 году на западе Островов Зеленого Мыса Эркипем
из (...), стоявшим во главе тысячи французских колонистов, направ­
лявщихся на четырех кораблях в Гайану.
На двух первых кораблях находились зажиточные колонисты с се­
мьями. Третий был забит ремесленниками с их инструментами. Чет­
вертый вез здоровых, свежих и еще не успевщих покрыться язвами
шлюх от двенадцати до пятнадцати лет.

Флотилия встает на якорь в устье реки. Люди сходят на берег. Их
взгляду открывается живописный, без мошкары и змей: остров, голые
аборигены которого приветливо встречают прибывщих. Миролюбивая
и гостеприимная раса — решено дальше не ехать.
Эркюль провозглашается королем. По его приказу сначала воз­
двигают небольшое укрепление, а потом, дом за домом, столицу.

Месяц спустя он заставляет всех своих подданных пройти меди­
цинский осмотр и запирает всех венерических в отдельном помеще­
нии, которое, как бы случайно, на следующую ночь взрывается. Унич­
247

тожив, таким образом, источник сифилиса и гонорреи, он издает "Дек­
рет о свободе половых сношений", который мы приведем ниже.
Отсюда и берут начало царящие на острове необычные нравы

ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Треугольный остров с крутой горной цепью на южной стороне, горы
образуют лишь один склон: три долины переходят в равнину.

Климат теплый, но здоровый.
В горах много полезных ископаемых. Леса, пастбища, земледелие.

Население: в 1627 составляло 1000 французов, 10000 туземцев.

Население в наши дни: 250000 жителей, из которых 150000 живут
в столице.
Раса туземцев представлена теперь лишь племенем из 500 чело­
век, скрывающихся на западной стороне, у подножья гор. Остальные
туземцы смешались с французским населением.

СВОД ЗАКОНОВ
Декрет о свободе половых сношений (примерно так, но следовало
бы еще уточнить):

Мы, Эркюль 1-й, король Острова
Даруем нашим подданным свободу употреблять всех согласных
на то девушек и женщин, вне зависимости от их возраста, родствен­
ных связей и семейного положения, во всех общественных и частных
местах и так, как им самим заблагорассудится.
Даруем также всем женщинам и девушкам свободу совокупляться
с теми, кто этого пожелает, любым способом и в любом положениии,
и предаваться утехам в любом удобном для них месте безо всяких
помех.

Под страхом смерти категорически запрещается похищать или
насиловать женщин и девушек
Повелеваем однако, чтобы ни одна девушка не смела остаться

248

девственницей, после того, как у нее начнет появляться пушок и уве­
личиваться груди, а если она все же останется девственной и цело­
мудренной, ей предоставляется еще семь дней, чтобы она могла най­
ти себе самца и избавиться от девственности, если же и по истечении
этого срока она не найдет себе мужчины или откажется его искать,
она определяется в публичный дом и должна находиться там до тех
пор, пока ее девственность не будет повержена и сломлена.
По сему постановляем:

Пенисы и влагалища отныне не являются срамными частями тела,
а напротив, как части тела благородные совсем не нуждаются в том,
чтобы их обязательно скрывали.
Блуд, бесстыдство, адюльтер, инцест и прочие формы разврата
(за исключением насилия) разрешаются законом во всех местах и
между любыми лицами. Мы даруем это право в знак нащего светлого
восшествия на престол
Утверждено в нашем дворце 7 мая 1623 года
Эркюль.

Позже в приведенный выше декрет внесены два небольщие до­
полнения.
Одно бытовое: замужние работницы не приемлют инцеста между
своими дочерьми и мужьями. Не следует преследовать тех, кто бьет
своих дочерей, застигнутых на месте преступления.

Другое административное: После того, как старая гувернантка ко­
ролевских детей упала на тротуаре, поскользнувшись в луже спермы,
и убилась, в городе были развешены объявления: “Запрещается раз­
брызгивать сперму в публичных местах". Другими словами, девушка
может сосать на улице у кого захочет, но ей запрещено сплевывать.

Воображаемый Остров.

Королева. Женский совет
Фонтанчики спермы.
Торчащие из стен фаллосы для общего пользования
Окрестности: Влагалево. Мастурбашкино. Сосновый Клитор.
Ресторан “Язык в заднице"
Три брызгалки.
Поцелуй Половых губ — Нечто экзотическое
249

Содом и Гоморра. Платья и манто.
Золотой годмише. Бижутерия.
Самоудовлетворение. Книжный магазин.
Сломанная целка. Игрушки.
До поросячьего визга. Молочная.
Отель "Двенадцать сатиров".
Тартинки с малафьей.
Булочки со взбитой спермой. Кондитерская.
Ресторан "Взять за щеку".
Вафли на двоих. Чай для дам.
Поцелуй в зад. Парфюмерия.
Небольшой отель "Минет".
Гостиницы: "Двустволки".
Спермежское озеро. Туннели и рощи.
Венецианские бордели. Мебель.
Розовый бутончик. Галантерея.
Дом изнасилований.
Умопомрачительные суходрочки. Кабинет сафизма.
Завитой лобок. Дамский парикмахер.
Вставщие груди. Горячие ванны.
Площадь Королевского Лона.
Бульвар им. Лесбоса.
Большой Елдашный Ряд
Площадь Сорока борделей
Улица Козьих чудильников
Сад "Мечта импотента"
Улица Геркулесовой Мошонки
Улица Простодырки
Кобылий бульвар
Лохматкин Двор
Бульвар Мощных Целколомов
Малафейная улица
Улица Жирных хромосом
Перекресток Содомитов
Транссексуальное шоссе
Трахов переулок
Промежный переулок
Анально-генитальная аллея
Подъюбочная улица
Улица им. Ануса Альмы (улица элегантных магазинов)
Улица Волосатых Хромосом
Проспект Лесбийской Любви
Проспект Причесанного Лобка
Улица Воспаленной Девственности
Народные кварталы
250

Магазины

До Поросячьего Визга. — Молочная
Приблудок. — Вина и ликеры.
Гостиница “Метла без Палки”
Спермежское озерцо. Туннели и рощи.
У Щекотунчика. Заведение, где мастурбируют школьниц.
На Блядках. — Кабак для девиц.
Гостиница “Двустволка"
Райское Блуд или ще

Улицы
Улица Козьих Чудильников
Кобылья Набережная
Малафейная улица
Улица Жирных Хромосом
Промежная улица
Подъюбочная улица
Улица Мохнатых Хромосом
Улица Суходрочки
Мудозвонная Улица
Улица Юных Сосунков
Твердогрудая Улица
Богатые кварталы

Магазины

Ресторан "Язык в заднице"
Ресторан “Взять за щеку"
Отель "Двенадцать Сатиров"
Гостиница “Цветок жизни’
Отель “Великий Фаллос”
Отель “Длинный Клитор"
Отель “Сладкая парочка"
Небольшой отель “Минет"
Золотой Годмише. Бижутерия.
Венецианские бордели. Мебель
Поцелуй Половых губ. Нечто экзотическое.
Содом и Гоморра. Дамский портной.
Булочки со взбитой спермой. Кондитерская.
Завитой Лобок. Парфюмерия.
251

Сломанная Целка. Игрушки.
Вафли на двоих . Ресторан.
Розовый Бутончик. Галантерея.
Большой Дом Изнасилований.
Жажда Самоудовлетворения. Книжный магазин.
Умопомрачительные суходрочки. Кабинет сафизма.
Тридцать две позиции.

Улицы

Площадь Королевского Лона
Улица им. Ануса Альмы
Бульвар им. Лесбоса
Проспект Приапа
Улица Простодырки
Лохматкин Двор
Перекресток Содомитов
Площадь Сорока Борделей
Бульвар Мощных Целколомов
Проспект Выдающейся Трибады
Большой Елдашный Ряд
Проспект Курчавого Лобка
Улица Воспаленной Девственности
Сад Мечта Импотента
Анально-генитальная аллея
Улица Старческого Либидо
Улица Юных Содомиток

Прочие названия
Площадь Тысячи Сосков
Улица Черной Телки
Улица Сафо
Большая Промежная улица
Малая Промежная улица
Курчавая улица
Улица члена из слоновой кости
Мост Металлического Члена
Влагалищная улица
Лобковая улица
Улица Жирных Хромосом
Улица Коричневых Сосков
Улица Долгожданного Конца
Скотоложская улица
252

Шершавый переулок
Заднепроходный тупик
Улица Трех Дрючек
Улица Небритого Живота
Твердогрудая улица
Отсосная улица
Улица Мокрой Целочки
Улица Яйцеглотов
Улица Узкой Щелки
Улица Щекотунчика
Ягодичная улица
Улица Мокрого Конца
Проспект Принаряженного Лобка
Рядом с общественными фонтанами на цепи висит деревянный
фаллос. Проходящие мимо девушки подмываются в водоеме и пользу­
ются им.
Специальные скамейки с каменным фаллосом на сиденьи, чтобы
женщины, садясь на них, могли принять его в себя.
Женские писсуары в форме биде расположены вдоль тротуаров в
центре города. — В пригородах женщины всегда мочатся, стоя посре­
ди улицы, а не у стены. Можно проследить, как они, выйдя из магази­
на, оглядываются, нет ли машин, задирают до талии юбки и энергич­
но мочатся прямо посреди шоссе.

Перед террасами кафе расставлены просторные скамейки. Каж­
дая девушка, предающаяся на ней какому-нибудь виду любви, полу­
чает от заведения немного денег. Иногда это обычное соитие или со­
домия. Но почти всегда это сафизм или мастурбация. Девицы самого
низкого происхождения всегда полностью голые. — Подходит толстая
девица: “Дайте мне что-нибудь засунуть в дырку” В кассе предлага­
ют баклажан, и там, прямо перед террассой, она пихает себе во вла­
галище баклажан и кончает.

НА УЛИЦАХ
Надпись на крупе запряженной в фиакр скотины: “Просьба не сно­
шаться с кобылой. Она с норовом"

Торговка годмише толкает свою маленькую тележку: "Превосход­
ные елдаки, медам, медмуазель, превосходные члены для почесыва­
ния в заднице!" К ее животу привязан ремнями огромный годмише, и
253

она обращается к двум остановившимся школьницам: "Взгляните, мои
кошечки, таким членом можно оттрахать себя всласть! Купите у меня
за тридцать девять су этот замечательный член и вы сможете трахать
себя по двенадцать раз за вечер. Он прочный. Ему сносу не будет!”
Разухабистая хозяйка ослицы шествует по улице, волоча свою
скотину на поводке и вопит: “Премиленькая одиннадцатимесячная
ослица для самцов! Сладенькая тепленькая норочка для мужчин с
длинным членом!" Подходит Бернар: "Можно поиметь в задние створки
твою ослицу?" — Ну конечно, мсье, это настоящая шлюха, она рабо­
тает в обе норки. — Двадцать су, если вы оближите ей тыл. — О!
Жмот!" Бернар действует и дает двадцать су, а девица требует еще:
"Ну и что! А для моей скотины ничего? Добавьте еще четыре су. Вы
неплохо поработали, у нее даже капает из дырки".

Маленькая нищенка цепляется к Фернанде и говорит: "Мамзель,
за два су я пощекочу вас сзади язычком и вы немного развлечетесь".

В переулке девица в лохмотьях забегает вперед и, повернувшись
спиной, изо всех сил раздвигает руками свои ягодицы: “Засуньте мне
в зад, мсье, всего за кусок хлеба. Засуньте мне в зад, у меня узенькая
дырочка".
На скамейке бульвара Бернар замечает двенадцатилетнюю девоч­
ку, которая роскошно скребет себя: “Что ты там делаешь? — Я мас­
турбирую, мсье, мне очень хочется. — Ты уже кончила? — Сейчас,
мсье, не мешайте мне. — А может ты хочешь со мной? (Он достает
свой член). “О! Конечно, мсье! Но быстрее! О! Быстрее! Засуньте хотя
бы один раз, я кончаю".

ПОЗИЦИИ НА УЛИЦАХ
1. Раком.

Позиция "раком", пожалуй, самая распространенная. Почти все
девицы спариваются так, стоя у стен и уперев локти на подоконники
открытых окон, на коленях на скамейках, на коленях на садовых газо­
нах и т. д.

Когда девица соглашается трахаться на улице, она сразу же на­
клоняется вперед и подставляет влагалище сзади.
Маленькие девочки стоят раком вдоль мостовой

254

Девушка в окне первого этажа сношается •раком" с мужчиной, сто­
ящим на улице.
2. Девица, сидящая синой к мужчине.
В городе это позиция шлюх. Мужчина сидит на скамейке, у него
встает, подходит шлюха и садится на него...

Но в парках и общественных садах многие девушки из народа и
даже светские дамы принимают при соитии такое положение.
3. Девица стоя на коленях, сосет мужчину или женщину.

Любимая позиция маленьких девочек, которым больше нравится
сосать.
Дама, отдыхая, сидит на стуле. Маленькая девочка встает на ко­
лени между ее ляжек, лижет ее, доводит до исступления и уходит,
довольная, на поиски новой щелки. В среднем это стоит пять су.

Мужчина читает газету на террасе кафе. Подходит маленькая де­
вочка. “Пососать, мсье?" Он не возражает.

Однако большое число молодых женщин тоже предпочитают эту
позицию. Они ходят совсем голыми, но в кожаных наколенниках, это
указывает на их специализацию. Сидящему мужчине достаточно сде­
лать знак одной из них: девица тотчас встает на колени и за несколь­
ко су лижет мошонку, сосет член и глотает сперму.

ВЫВЕСКИ И НАДПИСИ
В
1
2
3

стеле:
звонок. Вызов самца.
звонка. Вызов шлюхи.
звонка. Вызов специалиста по дамским задницам.

У парикмахера:
Мытье и завивка лобка: 0 фр 25

255

На витрине:
Требуется сосущий член подмастерье

Самые красивые цепочки находятся
у Мадам
у Поставщика Двора
у Поставщика Е. И. В. Принца

“Покажи мне твою пипку, а я тебе покажу свою попку".

Это обычная фраза девочек, обращенная к мальчикам.
После того, как все детские сады будут снабжены новыми зер­
калами дома X... позволяющими нашим малюткам наблюдать
все фазы взаимной и одновременной мастурбации, эту фра­
зу придется срочно изменить. — Цена вместе с инструкцией:
13 фр 75

Американская Дрочилка.

Язычок из красного каучука приводится в движение небольшим
движком. Скорость изменяется вручную. Американская дрочилка ка­
сается лишь клитора и не исключает применения годмише.

Стерилизованная сперма. Всегда свежая и вкусная. Подогретая
до температуры 32 градуса, наша сперма — это самый изысканный
напиток, который дамы могут предложить друг другу во время чаепи­
тия в 17 часов. Он мгновенно покорил сердца нащих аристократичес­
ких посетителей. Его подают в годмише из белого фарфора, который
с наслаждением сосут губы нащих модниц. Бутылка: 22 франка. Пол­
бутылки: 12 франков.

Театр Ебли и Минета:
1 ч 30 м Автосафо: девушка-змея, лижет сама себя до полного
удовлетворения.
266

Балет в двух действиях “Щекотунчик"
Музыкальное представление Тори, гори, моя манда"

ОБЪЯВЛЕНИЯ В ГАЗЕТАХ
В объявлениях, помещенных женщинами, аббревиатура М.Л.С.
означает: “Минетчица, Лесбиянка, Содомитка", то есть готова на все.

Преподавательница М.Л.С., 21 год, образование высщее, пансио­
нерка нескольких борделей, ищет место в порядочной семье. Соглас­
на спать с детьми.

Начинающая М.Л.С., 15 лет, свободна после 7 часов, хотела бы
заняться проституцией от 8 до 10 часов вечера. Исполнит любое ваше
желание. На любых условиях. Писать матери.
Даю даром. Самая красивая дырочка в квартале. Жюльенна Б.,
галантерейщица, 38 лет, ждет на своей кровати, каждый вечер с 9 ч
до полуночи. Улица Мошонки, 51. Всегда возбуждена. Всегда готова.
Юная светская леди заключила пари, что хорошая минетчица спо­
собна заставить молодого человека кончить три раза за двадцать пять
минут, не вынимая член изо рта. Желающим поддержать пари обра­
щаться к Мадмуазель де Б..., улица... завтра в 3 часа.

Прошу откликнуться молодого человека, который поимел меня в
зад в субботу вечером рядом с Пале-Роялем и которому я тогда ска­
зала: “Не надо мне дрочить! И так сойдет!" Просьба сообщить свое
имя и адрес. Батильда М... дом !М.., улица X..
Особы женского пола, желающие помастурбировать, приглаша­
ются к маркизе Н... улица X.. днем 16 на белый бал. Вокруг салона,
где будет проходить бал, будут мастурбировать шестьдесят обнажен­
ных женщин. Ведется предварительная запись желающих.

На улице Коричневых Сосков была потеряна записная книжка с
47 набросками влагалищ и именами моделей. Просьба вернуть ее
Мадмуазель Ж.Б. улица... Гарантируется хорощее вознаграждение.
Горничная М.Л.С. 23 года, ищет спокойное место. Будет спать с
мсье и мадам. Согласна сосать собаку и детей.

257

Две потаскушки, горничная и кухарка. С хорошими рекомендация­
ми. Идут место у одной дамы. Будут лизать гостей.
Лижу зад. Красивая горничная, лауреат конкурса проституток.
М.Л.С., 100 фр в месяц. Рекомендации.

Потомственная проститутка, МЛ.С., 17 лет, ищет место гувернан­
тки. Профессиональное возбуждение мальчиков и девочек. Превос­
ходные рекомендации.
Смуглая шлюха, 22 года, очень любвеобильная, кончающая по
три раза в час, предлагает себя дамам-лесбиянкам, способным оце­
нить большой сочный клитор.

Начинающая содомитка, 12 лет, ищет место продавщицы мужских
рубашек. Красивая и сформировавшаяся. Готова работать бесплат­
но. Послушание гарантирую.

Двадцать две тысячи членов отсосали за год три девицы Мадам
Р... улица... 9, 11 и 14 лет. Выдающиеся таланты. 1-й приз Эротологи­
ческого Музея. Приглашены ко двору. Цена: 3 ф за сеанс 15 минут.
Наш девиз: “Глотать всегда".
Херомантия или Предсказание будущего по складкам во влагали­
ще. Обращаться к Мадам де Г... улица... которая по эзотерических
знакам вульвы предскажет вам будущее.

Продажа волос девушек. 245 различных оттенков. Феноменаль­
ная срезанная на лобке прядь длиной 0 м 16. Волосы Королевы и т.д.
Обращаться М.. Ул...

Объявление из газеты: "Не получающим удовлетворения девуш­
кам: Не трогайте себя больше, медмуазель. Смажьте ваш клитор и
губы Кремом Кармелиток. Без малейщего напряжения вы за три ми­
нуты получите оргазм невиданной силы, за которым последует обиль­
ная эякуляция. (Крем Кармелиток, Баночка 3 ф 50. Половина баночки
1 ф 90).

Рекомендации. “С семи лет я занималась онанизмом. Ни один из
моих любовников не мог заставить меня избавиться от этой пагубной
привычки, от которой у меня даже образовалось затвердение на сред­
нем пальце правой руки. С тех пор, как я употребляю Крем Кармели­
ток, я навсегда отказалась от мастурбации. Немного крема между
ляжек и я кончаю. Я могу это делать один, два, три раза, сколько
258

захочу. Это настоящее наслаждение. — Жанна Б., Малая Мандовая
улица, 8.
“Всем девушкам, склонным к сладострастным мечтаниям, я реко­
мендую Крем Кармелиток. Мне достаточно положить его немного во
влагалище перед сном, и мне снятся соития, сафизм и необыкновен­
ные оргии. Моя мать, тратившая уйму денег на любовников, теперь
трахается только по воскресеньям, т.к. в остальные дни ее удовлет­
воряет ваш крем !" — Бланш Н. улица Небритого Живота, 18.

“Большинство моих любовников были без ума от моей прелестной
попки, но содомия меня не привлекала. С тех пор, как я стала смазы­
вать вашим кремом свое влагалище и анус, я получаю удовольствие
от близости с любым мужчиной, а анальный коит приносит мне столько
удовольствия, что я сама предлагаю совершить его всем моим знако­
мым. Пришлите мне двенадцать банок, я посылаю деньги. Зараннее
благодарна”. — Изабель Г 14 лет, улица Долгожданного Конца.

“Я поспорила, что без участия воображения ваш крем не действу­
ет. После долгой сафической ночи, во время которой я изнывала под
руками двух моих прекрасных подруг, я положила себе во влагалище
немного Крема Кармелиток и вышла, чтобы отвлечься и не думать ни
о чем. Но сделав всего сотню шагов по улице я ощутила оргазм и с
криком: “О! Я кончаю! Кончаю!” — прислонилась спиной к дереву и из
меня на тротуар вытекла целая лужа". — Рашель Д. улица Жирных
Хромосом 31.

МАГАЗИНЫ
ЫВ. Все магазины одновременно являются и борделями. Задницы
хозяйки, продавщицы и работниц предоставляются посетителям за
несколько уплаченных в кассу франков.
Канцелярские товары. Здесь продают пеналы в форме фаллоса
для маленьких девочек, неприличные цветные картинки, напоминаю­
щие картинки Эпиналь, и маленькие иллюстрированные книжечки за
одно су с непристойными названиями. Их издают многотысячными
тиражами. Девочки покупают их по одной каждый день для своих кол­
лекций.

Открытка. Большинство знаменитых женщин представлены голы­
ми во времена их молодости. — Лучше всего расходятся альбомы с
фотографиями их лобков, их лобки являются не менее узнаваемыми,
чем лица. Знаменитые женщины сфотографированы совокупляющи-

259

мися со своими известными всем любовниками. "Покажите мне Мад­
муазель Д’Орс, сосущую у лейтенанта Мадриза. — Мсье, у нас име­
ется пятнадцать разных фотографий Мадмуазель д’Орс с членом во
рту. Но у нас нет лейтенанта Мадриза. Хотите фотографию, где она
сосет у Мсье де Бьежа?"
Парфюмерия. Большинство духов имеет названия сексуальные:
Розовая Вагина, Жемчужина в Головке, Прелестный Анус, Цвет Вуль­
вы, Влагалище Индианки, Аромат Менструации ит.д. Кроме того, здесь
продается крем "Смазка" и “Молочко из Яиц" для ухода за кожей. Внут­
ри висит реклама: Медмуазель, Тройной Экстракт Сафо, натураль­
ный дистиллят из вагины — лучщее средство для ухода за вашими
волосами, делающая вам минет девушка возбудится, едва коснув­
шись вас языком.
Молокозавод. "Мсье желает чашку молока? — Нет. Я... я хотел бы
спустить. У вас есть корова? Если корова не в форме, давайте слу­
жанку". Клиента отводят в стойло, где корова зажимается в специ­
альное устройство. Он отвешивает ей двадцать ударов, засовывает
ей в задницу член и кончает "Эй! Мсье! — кричит служанка. —Доп­
латите мне и я засуну себе в дырку ее сосок, ей будет приятно". Но
клиент, у которого больше не встает, молча уходит.
Молочный магазин. "1 ф чашка свеженадоенной спермы". И даль­
ше объявление: "Просьба к молодым людям —доиться в 4 часа вече­
ра перед ужином".

Животноводческая ферма. Объявление: "Зайдите взглянуть на
маленькую восьмидневную телочку, которая сосет член, как сосок
своей матери. Дочь коровницы полижет вам яйца".
Прачечная. "Возьму в рот за три су". Канцтовары. "Красивая де­
вушка предлагает свою попку. О ф 95, 13 лет.

Балаган. "Засуньте член в дырку и опустите монетку в щель. Вам

пососут".
Колбасная. В продаже специальные колбасы “Дон Жуан". Множе­
ство женщин может засвидетельствовать их высокое качество. Бла­
годаря своей нежности, они пользуются большим спросом.

Парикмахерская. "Мадам Рашель. Стрижка лобков. Бритье ще­
лей". И еще объявление: “Вниманию коллекционеров. Продаются кра­
сивые волосы. Все оттенки". Входит крестьянка: "Мадам Рашель, ско­

260

рее уберите это. У меня такие заросли, что я не могу даже подро­
чить".
Большой универмаг. Объявление. "Каждой даме, сделавшей по­
купку на пять франков, делаем бесплатный минет".
Базар. Фернанда подходит к продавщице сзади, та оборачивает­
ся. Она берет ее за холмик и медленно засовывает палец ей в щель.
"О! Мадмуазель! — вскрикивает малышка. — Я уже все мокрая из-за
вас! — Правда? — Лизните свою руку, и сами увидите! Я как только
заметила вас, у меня сразу же встал клитор. Я сказала себе: "Вот эта,
если захочет, чтобы я полизала ей задницу, ей стоит только намек­
нуть мне об этом". Простите меня за такую откровенность, но когда
слова рождаются во влагалище, они покрыты волосами". (Она смеет­
ся.) Фернанда целует ее взасос и говорит: "Да, этот язычок я бы не
прочь почувствовать у себя в заду. — Ну ладно! Спустимся в подвал.
Там есть для этого специальные кабинеты".
Горячие бани. Все оборудовано для обнаженных девушек. В каж­
дой ванной плавает годмише. В кассе продаются билеты: "Ванна с
девушкой? — спрашивает кассирша. — Да, — говорит Фернанда. —
Один франк". Они заходят в кабину, где Фернанда, пока девушка ее
ласкает, читает объявление: "Обслуживающему персоналу запреща­
ется просить дополнительную плату с клиенток, которые мочатся им
в лицо". Фернанда, заинтересовавшись, спрашивает: "Почему?—Ах!
Почему? — говорит девушка, думая, что та шутит. — Вы это прекрас­
но знаете, мамзель, ведь в ванне вы сами пописаете, перед тем, как
кончить".
Холодные бани. Конечно, их посещают и мужчины и женщины, и
все без трусов. — Мужчина лежит в воде на спине со стоящим чле­
ном, а девушка, рядом с ним, сосет его. Другая девушка лежит на
спине в воде и мастурбирует. — Мужчина выходит из воды и трахает
первую попавшуюся девочку, которая, смеясь, идет мыться. Группа
молодых обнаженных девушек не решается войти в воду. Банщица
говорит им: "Ну давайте! В это время вода полна спермы. Если вы
выпьете глоточек, вам это будет полезно".

261

НАЗВАНИЯ КНИГ, КОТОРЫЕ МОЖНО
НАЙТИ НА СТОЛАХ В САЛОНАХ
Романы

В глубине влагалища (написано молодой девушкой)
Вкус Спермы
Стоящие соски
Дочь Трибады
Сердца Лона
Пылкая Брызгалка
Материнская ласка
Годмише Смерти
Две Мулатки и Вставщие Груди Женщины
Открытая Щелка
Яйца во Рту
Бордель Мастурбирующих
Гальваническая Вульва
Бешеный Елдак
Биде Сорока Брызгалок
Девушка с Загримированным Анусом
Дырка к Дырке или Две Шлюхи
Мои Дочурки-Потаскушки
Поэзия

Вульва в Слезах
Вознесение Членом
Манящие Волосы
Сны Лесбиянки
Розовая Попка Утра
Я Поцелую Тебя в Зад
Гимны и Рондо Молодых Трибад
Бордель Орхидей
Вулканическое Семяизвержение
Озера Спермы
Крылатый Клитор
Клиторические Элегии
Песни Вставшей Раком
Содомическая Соната

262

Разное (Философйя, Науки, История.)

Как кончают
Надо ли глотать сперму?
Подмышка удобнее, чем влагалище
Советы юной онанистки
Пенис в декоративном искусстве
Клитор Роксоланы
Возбуждение девочек. Советы матерям.

РЕСТОРАН
Над дверями ресторана "Язык в заднице" висит нарисованная яр­
кими красками рельефная вывеска с изображением поросщего чер­
ным пушком тела смуглой женщины, длинный язык засунут ей в анус,
а из красной вагины капает жидкость.

Мы прошли прямо в кабинет № 6. На самом деле, это была обыч­
ная комната. Кроме дивана и стола там еще были кровать, унитаз и
биде... Что касается украшавщих стены неприличных эстампов, я от­
казываюсь их описывать.
Но больше всего меня поразило то, что в диване, как раз на тех
местах, куда мы собирались сесть, были проделаны два овальных
отверстия.
— Что это такое? — спросила я у Фернанды.
— Это? — ответила она со смехом. — Это фирменный стиль рес­
торана.
— Я не понимаю.
— Делайте как я. Снимите трусы. Поднимите рубашку. А теперь
садимся. Все самые чувствительные наши места снизу обнажены.
Если вы захотите, вы можете нажать электрическую кнопочку справа
от вас... и вы почувствуете.
— Что я почувствую?
— Язык в своей заднице! — сказала Фернанда со смехом.
Ну уж нет, я не позвоню! Я на такое не способна! Я уверена. Но
однако... я не знаю, простое шутку или подчиняясь чужой воле я, как
и Фернанда, сняла трусы и, приподняв рубашку, села. Но через не­
сколько минут, не почувствовав ничего особенного, я уже забыла о
том, что мне сказали. Впрочем, меня подстерегали и другие неожи-

263

данности. Я никогда не читала подобного меню.

— Что это такое? — удивилась я снова. — Жареная шмонька с
моржовым хреном?
— Да, жареная шмонька с моржовым хреном — это очень вкусно.
Хотите?
— Я не знаю... Хочу конечно... А это... Спаржа под соусом из спер­
мы... Господи! В этой стране говорят только о сперме... А это... Ми­
нетная драчена? Что это такое?
— Так вы ничего не знаете в вашем Париже? Минетная драчена
это так просто. Возьмите красотку от 25 до 30 лет, страстную, чистоп­
лотную и слегка широкую в бедрах, сполосните ей промежность, про­
сушите ее, засуньте туда кусок хлебного мякиша толщиной с запястье
и по длине совпадающий с длиной влагалища. После этого сомкните
больщие губы гибкой прищепкой и дрочите девушку. Мякиш впитыва­
ет в себя любовную жидкость, потушите его некоторое время при тем­
пературе тела и через полчаса сделайте девушке хорощий минет, что­
бы из нее вытекло все, что у нее есть в животе. А истекающий соком
мякиш нужно есть совсем теплым, только что вынутым из влагалища.
— Надо же до такого додуматься!
— Моя дорогая, это настоящий оргазм! Если одна женщина удов­
летворяет другую, в этом нет ничего предосудительного, попробуйте,
вы просто пальчики оближете.
Она заказала себе, что хотела, потом я заметила, что она взвол­
нована, изгибает спину, закрывает глаза, вздыхает... Я заволновалась:
— Что с вами?
— Наивное дитя! Я вам уже сказала... У меня в заднице язык! —
ответила она и положила мне на плечо голову с зардевшимися от
удовольствия щеками.
— А вы позвонили?.. О! А как это делают?
— Да позвоните сами... И увидите... Это превосходно.

Покраснев еще сильнее, чем она, я нажала кнопку и через минуту
испустила крик:
— Фернанда!.. Я чувствую... меня лижут... О! Кто это? Мужчина
или женщина?
— Угадайте.
— Это женщина. Только они способны делать это так хорошо.
— Нет. Это девочки... 11, 12 лет...
— О! А у меня такая порочная!.. Но Фернанда... я не хочу кончать
так скоро....
— Вы и не кончите, успокойтесь... Это просто, чтобы вы вошли во
вкус... Ваш бутончик остается нетронутым, не так ли?
— Нет... только губы., а теперь сзади., весь зад... ох! паскудни­
264

ца... она засовывает свой язык внутрь... проталкивает его, проникает
в меня... совсем как на вывеске перед рестораном... Ах! нет, я сейчас

кончу... сейчас... сейчас. Нет... она останавливается... Ах! Фернанда!
Наши рты соединились и языки переплелись. Я таяла от наслаж­
дения, но не кончила, и завтрак начался.

ЛОНОПАРК. ОБЩЕСТВЕННЫЙ САД
Так как аллеи посыпаны песком, разрешено разбрызгивать спер­
му на землю. В парке довольно многолюдно.
У всех входов стоит по дюжине девиц, которые обращаются к вновь
прибывшим: “Подрочить? Пососать? Мсье!” А некоторые бегают и
кричат: “Можно на толстые сиськи, дорогой! Можно в зад!"
Под кустом в траве совокупляются две или три пары. Слышны
сладострастные стоны.

Маленькая девочка, наклонившись, держится за дерево, а ее стоя
трахает маленький мальчик.
Толстая дама пытается засунуть себе в зад сосок кормилицы и
страстно трется своими ягодицами о ее голую сиську.

Девица с распущенными волосами сидит под деревом и периоди­
чески повторяет. “Пососу, мсье! Отличная специалистка!" Земля вок­
руг нее покрыта сплюнутой спермой. Она сосет у прохожего, сплевы­
вает, утирает рот рукавом и снова затягивает: “Пососу, мсье! Отлич­
ная специалистка!"
Небольшой киоск с вывеской: “Содомия молодых девушек". Три
кабины. Кровати для отдыха. Все необходимое для мытья. Туда захо­
дят парами, а одиноких мужчин обслуживает дочка хозяйки.

МОДА
Нагота. Не запрещена законом. Но не соответствует жанрам высо­
кой моды. Указывает на бедность или низкое происхождение.
Одетые женщины всегда носят юбки и рубашки, запахнутые спе­
реди, как японские кимоно так, что для того, чтобы обнажиться до
265

пояса, им достаточно распахнуть сбои одежды, вместо того, чтобы их
задирать.
Девушки из народа и молодые служанки носят одни юбки и, как
правило, ходят с голыми грудями.
Как только груди начинают обвисать, они надевают рубашки.
Девочки из народа ходят полностью голые до полового созрева­
ния, по меньшей мере до 12 или 13 лет.
Бедные женщины, нищенки и обыкновенные шлюхи: ходят голыми
до 40 или 45 лет.

Светские девушки: выходя на улицу тщательно одеваются, но дома
носят лишь юбку и оставляют груди обнаженными.

В театре молодые девушки и женщины предстают декольтирован­
ными до середины бедер. Одни каждое утро бреют свой лобок, дру­
гие вдобавок к собственным волосам носят еще и накладные.
У многих женщин в юбких на уровне лобка проделано квадратное
отверстие, закрытое чем-то вроде набедренной повязки, которая под­
нимается для прикосновений, соитий и т.д. — Эта набедренная по­
вязка имеет две петли, позволяющие застегивать ее снизу или откры­
вать, пристегивая к двум пуговицам сверху. Проститутки, которым
нравится наряжаться, в основном прогуливаются с поднятой набед­
ренной повязкой.
Обычные шлюхи на теплых улицах: украшают только голову, ос­
тальное обнажено.
В лучщих домах в окнах часто мелькают обнаженные девушки.
Девушка, которая не может выйти неодетой, показывается в окне без
малейщего покрова. Она даже может там совокупляться.

Некоторые девушки развлекаются тем, что носят вызывающие костю­
мы: штаны с прорехой между бедрами, корсажи с двумя дырками, сквозь
которые видны груди. Девушка содомитки иногда прогуливаются в черных
комбинезонах, с обнажающим ягодицы широким вырезом сзади.
Большая личная чистоплотность (бани, туалеты, и т.д.). Но есте­
ственные нужды прикрываются не более, чем сексуальные отноше­
ния. Девушка на прогулке в присутствии двенадцати человек может
спокойно сказать: "Я хочу какать”, так как если бы она сказала: -Я
266

хочу есть". Она оправляется тут же под деревом. Присутствующие
весело оценивают качество ее экскрементов. Все довольны.

БАЛЫ
Для проведения балов необходимо наличие двух салонов. В пер­
вом идут "Танцы возбуждения", а во втором “Танцы совокупления".
Пары последовательно меняются партнерами.

"Танцы возбуждения" крайне неприличны: переплетенные бедра,
потирание всех частей тела о члены, пальцы, засунутые в зад и т.д.
"Танцы совокупления" исполняются исключительно в горизонталь­
ном положении. Сорок узких скамеек в салоне, предназначены спе­
циально для этого. Танцующие спариваются как им захочется, кон­
чая под звуки оркестра, спереди, сзади или в рот.

На белых балах для девушек каждая вторая почти всегда прячет
под животом годмише и сцены трибадии не менее выразительны, чем
соития на смешанных балах.

ПРАЗДНИКИ
Рекорд в Траханьи. Вот уже семь лет он принадлежит некой X..,
которая на большом ежегодном конкурсе непрерывно сношалась 14 ча­
сов 51 минуту, последовательно со 123 мужчинами. За это время шесть
женщин, пытавщихся побить рекорд, умерли на эстраде прежде чем
достигли показателей X. — Во время нового конкурса в присутствии 18000
разгоряченных зрителей некая У. побила рекорд, сумев просношаться
15 часов 6 минут со 130 мужчинами. Ее уносят с триумфом. Одна жен­
щина предлагает 20000 франков за право сделать ей минет в этом со­
стоянии. Восклицания. Крики “ура". Всеобщее ликование.
Рекорд в Содомии. На следующий день его побивает молодая
девушка, просношавшаяся в течение 8 часов 16 минут с 82 мужчина­
ми подряд. Ее награждают и под аплодисменты огромной толпы она
выплескивает в золотую чашу из своего ануса огромное количество
смешанной с кровью спермы. Она хочет встать, но снова падает, у
нее открывается ректальное кровотечение. Ее отвозят в больницу в
сопровождении 20000 человек. Она умирает. Всеобщий траур. Орга­
низуется подписка для возведения памятника в ее честь, или даже
скульптурной группы, где она предстает лежащей под самцом, за ко­
торым стоит еще 81 мужчина со вставшими членами.

267

Шествие Лесбиянок. Ежегодное. Несколько тысяч обнаженных
молодых девушек, со вставленными между ног годмише связаны па­
рами. Лесбиянки на повозке лижут друг друга или спариваются. По­
всюду транспаранты с изображениями влагалища, языка и фаллоса.
Неприличные надписи на плакатах. Вереницы девушек без годмише,
они проходят, возбуждая друг дружку. Во главе как тамбур-мажор идет
высокая женщина с девочкой на плечах и лижет у нее на ходу; каж­
дый раз, когда малышка кончает, толпа взрывается от восторга. В
другом конце процессии 40 девушек с засунутыми в задницы годми­
ше, которые идущие вслед за ними держат на ленточках.
Рождество. В богатых семьях волосатые женщины используются
как новогодние елки. Игрушки привязывают к волосам на голове, под­
мышках и лобке. Последние игрушки на радость детей достают из
вагины или ануса.

ЯРМАРКА
Деревянные лошадки. Это фаллосы, на которые ребятишки са­

дятся верхом.
Шатры акробатов. Трапеции, кольца — только средство, чтобы
показать девиц в самом откровенном положении. У большинства во­
лосы нелепо завиты. Акробатические трюки: сесть на шар и поднять
его, зажав во влагалище или в анус. Метнуть годмише и поймать его
во влагалище и т.д.
Укротители и укротительницы. Львицы и тигрицы, которых тра­
хает укротитель. Хищники, которых сосет укротительница, или же они
трахают ее.
Аттракцион. Девица с одной дыркой.
Разрыв ректо-вагинальной перегородки после грубой содомии. Отсутствие надлежащего ухо­
да. Два отверстия сливаются в одно.

Музей Физиологии. Восковые модели, представляющие все по­
зиции вагинального, анального, орального коита и т.д. Большая цен­
тральная экспозиция, на которой представлено совокупление жен­
щины с носорогом. Слышны возгласы: “О! Мели! Посмотри-ка! И ей
не страшно! Какой острый инструмент! Как же он ее отделает!”
Пряники. В виде фаллосов и влагалищ, с надписанными сахаром

названиями.

268

Турникеты. Разыгрываются годмише.
Аттракционы с козами. "Красивые козочки за десять сантимов,
мсье! Возможность быстренько засунуть конец в задницу! Всего за
десять сантимов, мсье! Облегчите свои яйца!”

Двуногая Красавица.(аттракцион) "Красивая девушка с ампути­
рованными руками трется клитором о шкуры животных, потом засо­
вывает себе во влагалище и в анус обе ноги". Она кончает каждый
час. В 4 ч, 5ч, 6ч, 8ч, 9ч, 10ч. — В 11 ч новое представление. Ее
трахают во влагалище и в зад самые толстые елдаки общества, а она
щекочет им мошонку большими пальцами своих ног.

ЛИЦЕИ
Смешанные. Мальчики и девочки
Дортуары. Кровати на двоих. Лучщие ученики обоих полов имеют
право каждую неделю выбирать компаньона или компаньонку в кро­
вать. Остальные совокупления регулируются дирекцией. Наконец в
наказание дети спят одни, и воспитательнице запрещено их сосать.
Воспитательница спит в конце дортуара на большой бордельной
кровати с зеркалами, с девочкой или мальчиком, отобранными среди
прилежных учеников.
Перемены. В саду. Прохожие за оградой наблюдают, как трахают­
ся девочки и мальчики. Мужчины просовывают свои члены сквозь
решетку, чтобы их пососали маленькие лицеистки. Торговцы продают
пирожки, неприличные книжонки и годмише за два су.

Перемена. (Школа для девочек)

Перемена происходит в том же дворе, что и перемена мальчиков
из соседней школы и в то же время.
Игра, напоминающая горелки: девочка должна угадать, кто ее тра­
хает, или делает ей минет сзади.
Игра в Короткую Спичку: С тремя волосками с лобка.

Прятки: предмет прячется во влагалище.
Веревочка в заднице: две девочки засовывают себе в зад ручки

269

одной скакалки, потом медленно расходятся в разные стороны, изо
всех сил напрягая мускулы, ягодиц. Та, которая благодаря силе своего
ануса, удается удержать рукоятку дольше другой, побеждает.

Писать по-коровьи: десять девочек приседают, кладут руки на ко­
лени, выгибают спину и поднимают зад. Та, что пописает назад даль­
ше всех, получает право выбрать девочку, которая сделает ей минет.

УРОК
Учительница спрашивает белесую девочку:
— Как провел брачную ночь Людовик XVI?
— У Людовика XVI был плохо сформировавщийся пенис. У него
был фимоз и...
— Что такое фимоз?
— Фимоз это... это... это
— Вы не знаете. Ладно. А вы, Сюзетта, смеетесь так, как будто
знаете это?

Маленькая ученица вскакивает с места и охотно отвечает
— Мадам, это когда у начала конца... (Взрыв смеха)
— Начало конца! Начало конца! Старайтесь не употреблять выра­
жений с двойным смыслом.
— Это когда шкурка на пипке слишком сильно стягивает головку.
— Шкурка на пипке! Разве можно так говорить!
— Крайняя плоть.
— А что происходит, когда крайняя плоть слишком стягивает го­
ловку пениса?
— Это так просто, если мсье имеет дело с девственницей, ему
слишком больно, и он не может засунуть свой член. Итак, МарияАнтуанетта осталась с непробитой девственной плевой, отчего она и
заставляла дрочилок сосать свой клитор.

СОБЫТИЯ И ФАКТЫ
Прерванная идиллия. — Мадмуазель Анетта Ж.., вооруженная
большим новым искусственным членом, трахала Мадмуазель Бланш.
Б..., стоявшую раком у подъезда Центральной Бухгалтерии, вдруг та
пронзительно закричала. Кто-то засунул руку ей между ног и грубо
схватил за волосы. Консьержка и служащий Бухгалтерии схватили

270

хулигани и отвели его в участок. Им оказался некий Жюль Д..., типог­
рафский рабочий 17 лет. В свое оправдание он сказал следующее:
"Невозможно смотреть, как такая красивая девушка залезает на дру­
гую девушку, не обращая внимания на то, что у меня стоит". Этот
изувер предстанет перед Судом Присяжных.
Дорожное происшествие. — Молодая модистка 14 лет, которую
уже давно никто не имел, захотела получить удовлетворение при по­
мощи оглобли тележки, оставленной перед домом № 20 по улице Лох­
матки. Но не успела она засунуть оглоблю в свое маленькое влагали­
ще, как лошадь пустилась вскачь и понесла. Несчастное дитя подо­
брали с серьезной раной внизу живота.

Неудачная шутка. — Графиня д’А... давала вчера утренний бал в
своем чудесном особняке на проспекте им. Ануса Альмы. Несколько
маленьких девочек, только что отсосав своих партнеров, высунулись
из окон и забавлялись тем, что плевали спермой в прохожих. Ведется
следствие.

Подмена дырки.— Девица Амелия С... 15 лет завлекла прохоже­
го, предложив ему задницу, но внезапно ввела его член в свое влага­
лище, она оштрафована на 5 франков.
Это забавно. — В присутствии двадцати мальчишек маленькая
восьмилетняя девочка согласилась спариться прямо на улице с про­
ходившим мимо капитаном Д... Вместо своего члена он засунул ей
сзади во влагалище здоровенную ракету и зажег ее на потеху ребя­
тишкам. Малышка не пострадала. Тем не менее, нам известно, что
капитана Д.. отечески пожурил министр.
Мошенничество. -Девица Жюлия Б, по прозвищу “Хлебало" счи­
тает, что может питаться бесплатно, отсасывая у жеребцов на ули­
цах. Вчера утром ее застали с лошадиным отростком во рту, она про­
глотила всю сперму скотины, и еще имела наглость требовать за свой
труд два су с кучера. Кучер же напротив просил ее заплатить трид­
цать сантимов за полученное удовлетворение, и, так как они не смог­
ли договориться, отвел ее в участок. Там Жюлия Б, со слезами при­
зналась, что с утра отсосала уже у восьми жеребцов, которые ей нра­
вятся больше, чем мужчины, потому что извергают в десять раз боль­
ше спермы, а это позволяет ей не умереть с голоду. — Ее оправдали.
Неблагодарность. — Молодая полностью обнаженная и доволь­
но смазливая нищенка проходя миом молочной Мартэн с каким-то
подозрительным типом, стала жалобно клянчить у продавщицы: “Дай­
271

те мне немного масла, мамзель, чтобы меня оттрахали в зад". Сжа­
лившись над ней, ей дали то, что она просила, и она, намазав мас­
лом свой анус, совершила у стены анальный коит, потом, пока про­
давщица была занята у другого конца прилавка, нищенка нагло усе­
лась на бидон с молоком, выпустила туда сперму, подтерла зад лис­
тком салата и стремительно убежала прежде, чем продавщица смог­
ла ее схватить. — Когда хозяйке молочной рассказали о случившем­
ся, та разразилась смехом и отказалась жаловаться.
Опасные игры, — Мадмуазель М.. Б.., играя с пистолетом, дума­
ла, что он не заряжен, и, засунув себе во влагалище рукоятку, начала
возбуждать себя, позволив своей маленькой сестре засунуть дуло в
заднее отверстие. Обе уже кончали, когда раздался выстрел. Несчас­
тная девочка через два часа скончалась в больнице.

ЖУРНАЛ
Название очень женское: “Вагина". “Это наши феминистки", —ска­
зала мне Фернанда. Всю первую страницу занимала огромная фото­
графия, изображавшая лобок маленькой девочки, на котором едва
проросли несколько волосков, под фотографией была надпись: “Лоно
принцессы Маргариты". —Два года назад мы впервые поместили изоб­
ражение этой идеальной маленькой дырочки. Теперь, когда первые
признаки зрелости начинают оттенять ее очертания, мы снова при­
бегли к услугам фотографа. Очаровательная принцесса предостави­
ла ее в наше распоряжение с величайшей в мире грацией, сразу же
после своей утренней мастурбации.
На второй странице была помещена статья о “Дочерях Герцогини,
Медмуазель де Монталенсо", обе сестры были сфотографированы в
симметричной позиции, обозначаемой, я полагаю, числом 69.

РАЗГОВОР В КНИЖНОМ МАГАЗИНЕ
Я зашла купить путеводитель по городу. Две девочки лет двенад­
цати вошли вслед за мной. Старшая прошла вперед и обратилась к
продавщице:

— Дайте мне что-нибудь поинтереснее, мадмуазель, меня боль­
ше ничто не возбуждает.
— О! Прекрасно! Для самовозбуждения я могу предложить вам
только что вышедщий “Высщий курс мастурбации для молодых деву272

шек",..
— О! Ля! Ля! Курсы мастурбации, да у меня уже три таких, и все
совершенно одинаковые.
— Но это самый новый и с фотографиями. Посмотрите.
Малышка листает.

— Посмотрим... Нет, это я знаю... это тоже... это тоже... Смотрика! ... А этого я не знала”.
И обращаясь к приятельнице:

— Смотри, Фифи, можно сделать себе двойной годмише из щип­
цов для сахара, гидрофильной ваты и двух пальцев мужской перчат­
ки. Засовываешь один конец себе во влагалище, а другой в зад и
щиплешь себя* изнутри... Ух! Как это должно быть приятно!.. Я поку­
паю вашу книжку... А у вас нет еще романов?
— Хотите «Девственницу из Борделя»?
— Нет, девственниц не надо.
— Хотите «Мари-Ебальник-с-Умывальник»?
— Нет, это должно быть грубо. Мне хочется чего-нибудь красиво­
го.
— А «Коралловую Щелку» вы читали?
— Да. Я знаю ее наизусть. Но это скорее для детей.
— А «Сару, грозу девственниц»?
— О! Вы и сами знаете, что я ее читала. После этого шесть меся­
цев я подставляла свой зад всем мужчинам и женщинам на улице...
Это просто шикарная книжка... У вас нет другой, похожей?
— Вот новая книга «Мужчина с семью отростками и Девушка с
семью дырками».
— Покажите... О! Это должно быть очень интересно... Да к тому
же с иллюстрациями! Смотри, Фифи, как они это делают!.. Да, дайте
мне ее, мадмуазель.
— Вы не пожалеете, вот увидите. Одна моя подружка мне сказа­
ла: “Никогда не встречала ничего более возбуждающего, тут на каж­
дой странице есть на что подрочить".
Малышка засунула руку продавщице между ног и развязно произ­
несла:
— Свинья этакая, разве оттого, что ты продаешь подобные мерзо­
сти, у тебя не течет?
— У меня течет не от этого, а от вас.
— Ну хорошо, приходи к нам, я доставлю тебе удовольствие!
273

— Где вы живете?
— Улица Узкой Щелки, 18. До вечера! Пока не трогай себя, чтобы
мне было, что сосать!

ИГРУШКИ
Все куклы имеют пол. Половые органы у них больше натуральных.
Адам и Ева. Голые. Куклы двигают своими членами и совокупгяются всеми известными способами.
Кукла Трибада. С шестью различными годмише.

Беременная девушка, рождающая ребенка. Если нажать на

живот, ребенок выскакивает из влагалища. То же самое — но забав­
нее и оригинальней. Ребенок выскакивает из дырки в заднице. (Иг­
рушка пользуется большим спросом).
Небьющийся пупсик, умеющий говорить "Пипка", "Писька".
Папа и мама.
Онанирующая Жанетта.
Резиновые сиськи.
Осел и еврейка.
Старый павиан и оттраханная в зад малышка

Механические игрушки. То же, но с фонограммой, воспроизводя­
щей речь персонажей.
Бордель. Салон борделя в коробке, шесть шлюх в задранных
юбках, сутенер и клиент.
Девица с семью дырками (по мотивам нового романа). Огром­
ная кукла, сношающаяся через влагалище, мочеиспускательный ка­
нал, анус, пупок, оба соска и рот.
Маленькая дрочилка. Большая кукла с резиновым языком, за­
водная, прекрасно делает минет.
Годмише для девочек. Всех размеров, с флаконом искусствен­
ной спермы. Продают из корзины у дверей, штука 0 ф 20.
Одалиска. Восточная кукла, размером 1 м 20, голая, вагина и зад
резиновые, специально для мальчиков.
Гермафродит. Позволяет сэкономить средства, может служить
одной девочке и двум мальчикам.
Гермафродит-дрочилка, такое же изделие с заводным языком,
для двух девочек и двух мальчиков.
Игра в пенисы (Кегли). Шер должен попасть в дырки, окружен­
ные светлыми, черными и рыжими волосами.
Бильбоке из члена и задницы.
Приап с двумя отростками, один спереди, один сзади, чтобы од274

повременно забавлять двух девочек.
Шлюха. Одетая кукла. Достаточно засунуть палец ей во влагали­
ще, как она начинает кричать: ‘О!.. Давай!.. О! Давай!.."
Для желающих пососать. Юноша в вечернем костюме. Когда его
член сосут, он извергает сперму.
Наряженная проститутка с прической. Нарумяненные щеки. На­
крашенные глаза. Деньги в чулке.
Шлюха-копилка. Расставляет ноги, когда ей в щель опускают два су.
Козочка с пипкой и попкой из мягкой кожи, для мальчиков от 8 до
10 лет.

ТЕАТРЫ
Когда мы зашли в “Еблю и Минет", занавес уже поднимался. Четы­
ре актера находились на сцене, где молодую девушку содомизировал
герой-любовник, и сосала маленькая девочка. Она пела, подрагивая
ягодицами:

И мастурбировать не надо
Коли такая есть родня!
Я члену брата в попке рада,
Когда сестра сосет меня.
Брат в свою очередь пел:
Нет, с теми мне не по пути,
Кто к адскому идет костру!
Не лучше ль, чем в бордель идти,
Мне сзади поиметь сестру.

И малышка, пронзительным голосом:
Уж я-то точно не из тех,
Распутство мне не по нутру.
Я целый день не пью, не ем
И лишь сосу свою сестру.

И отец, вырывая девушку и пристроивщегося к ней сзади брата и
тыкая ей членом в рот:
И снова нет жены, пусть так!
Опять владеет ей другой!
Мне хватит дочкиного рта,
Ведь он все время под рукой!
276

Гром аплодисментов приветствует падающий занавес. Сидящий
под моей ложей стройный юный блондин обращается ко мне с очаро­
вательной улыбкой:
— Мадмуазель, меня возбуждают ваши губы. Я безумно хотел бы
спустить вам в рот. Не хотите ли пососать у меня?
Одновременно он протягивает мне свою визитную карточку: “Мар­
сель Морели, Мохнаткина улица".

— Пососите же! — прошептала мне Фернанда, — Так принято. К
тому же, он очень мил.
Несмотря на свое волнение, я успела бросить взгляд в залу и за­
метить огромное количество подобных сцен, и со смелостью, которой
я от себя не ожидала, сказала:

— Я согласна, мсье, но у меня самой уже течет, поэтому сделайте
мне сперва минет вы.
— С наслаждением! Мадмуазель.

Он зашел в ложу, встал на колени у меня между ног и так хорошо
сделал минет, что я повернула к приятельнице пылающее лицо.
— Фернанда, я сейчас кончу, — прошептала я. — Засунь свой
язык мне в рот, я тебя люблю, я это делаю для тебя..."

Потом я сосала молодого человека, но к своему удивлению про­
глотила лишь один глоток.
— Так мало спермы? — удивилась я.
— Ах! Мадмуазель, сегодня я спускаю уже одиннадцатый раз, но в
этот раз я получил самое большое наслаждение. У меня на губах ос­
тался ваш волосок. Я положу его в этот медальон и буду хранить
вечно в память о вас.

Фернанда мне сказала:
— В конце концов, нам придется выбирать между «Низменным
Театром» и «Театром Отбросов». Я не знаю, какой из двух вызовет у
вас меньщее отвращение: они приблизительно одинаково непристой­
ны. Хотите пойти, тем не менее?
— Пошли, — сказала я.
276

Мы купили билеты: Зала была переполнена. Среди множества
простых рабочих кое-где мелькали черные фраки и элегантные жен­
щины, пришедщие сюда для того, чтобы с наслаждением себя скомпроментировать и тем самым возбудиться.
Здоровенный мужик в майке вывел на сцену очень смуглую с жир­
ными грудями голую девку.

— Вот, — закричал он, — вот очаровательная мандавошка с пла­
ката, висящего у входа, она готова, как картошку, есть дерьмо этих
господ. Это моя блудливая сестричка, Карлотта-Дерьмоежка, она
выскочила из той же дырки, что и я (взрыв смеха) в борделе на Траховой улице. Будучи еще совсем маленькой, она уже жрала дерьмо на
улицах, не так ли, крошка?
— Да, котик, но мне больше нравится, когда оно еще теплое.
— Итак!.. Господа, желающие облегчиться прямо в глотку моей
сестры, могут подняться на сцену. Жидкое или твердое — не имеет
значения, она проглотит все. И еще кое-что, чегс вам сразу не пока­
зали: если ей захочется поблевать, то тут есть еще одна дрючка, по
имени Марго-Рыгало, она сожрет всю блевотину до капли.
— Да, — воскликнула Марго-Рыгало, — я сожру, все, что наблюет
Мадам, а если я и выдам это обратно, то не раньше чем завтра, через
задний проход. (Взрыв смеха)
— Итак! — повторил верзила. Желающие облегчиться в глотку моей
сестрице, могут снять портки".

Я почувствовала тошноту.
— О! — сказала я Фернанде, — Это слишком омерзительно, я не
могу их больше видеть.
— Да бросьте вы. Она нарочно будет блевать, это повторяется
каждый вечер: в сущности, ей это безразлично. Она уже к этому при­
выкла".

СЕМЬЯ ЛЮСЬЕНЫ
МсьеЛавиж. 52 года
Мадам Лавиж. 36 лет
1 Бернар. 21 год
2. Люсьена. 19 лет
3. Дидье. 15 лет
4. Сабина. 13 лет
5. Лилетта. 10 лет

277

Дом

Лоренса. — 24 года. Гувернантка дочек.
Тьенетта. — 18 лет. Горничная Мадам.
Розина. — 17 лет. Горничная Медмуазель.
Мелания. — 38 лет. Кухарка.
Жюльен. — 20 лет. Слуга.
Фютита. — 13 лет. Кухонная прислуга.
Реми. — 12 лет. Грум.
Лоренса

24 года. Пепельная брюнетка. Гувернантка дочек.

Лобок порос длинными тоненькими волосками. Оттого, что она
совсем совокупляется, щелка у нее довольно узкая. Темные хорошо
развитые половые губы. Длинный клитор. Красивые груди и круглые
ягодицы. На голове — копна волос.

Любит мастурбировать в одиночестве. Пассивная лесбиянка, (все
три дочки охотно спят с ней), не умеет совокупляться через влагали­
ще, никогда не кончает во время акта, но очень любит дрочить, когда
ее трахают в зад (членом или годмише).
Сабина находит, что голая она очень хороша и часто спит в ее
кровати, она любит, когда Лоренса сжимает ее своими горячими ляж­
ками, прижимая к волосатому лобку и обнаженной груди. Но Лоренса
засовывает свой язык только в рот. Во время поцелуя каждая мастур­
бирует. Лоренса с упоением наслаждается. А Сабина довольна, пото­
му что Лоренса красива.
Дидье знает, что если около шести часов вечера постучаться в
дверь Лоренсы, то она не откажет. Часто она упрямится, посадив
Дидье на колени. “Мой мальчик, я уже кончала сегодня пять раз, я
больше не могу*. Но у Дидье встает. Она со вздохом уступает, ложит­
ся поперек кровати, задирает ноги и , подставив зад, мастурбирует с
закрытыми глазами. "Не спеши. Подожди меня. Сейчас". Потом сле­
дуют несколько подрагиваний таза, дрожь живота и глубокие вздохи.
“Не говори ничего, уходи. Дай мне отдохнуть*.
Тьенетта

18 лет. Темная шатенка. Голубые глаза. Маленькие груди и огром­
ная задница. Лобок бреет каждое утро.
278-

Профессиональная трибада. Воспитывалась на Острове Мохнатки. Сильное сексуальное влечение, но только к женщинам.
Содомия с мужчинами. Не любит сосать, а обычное совокупление
вызывает у нее отвращение, но зато охотно подставляет свою задницу.

Будучи горничной Мадам Лавиж, она сосет и мастурбирует свою
хозяйку, несколько раз в день. Это ее основная обязанность.
Люсьена, Сабина и Лилета подшучивают над ее лесбийскими при­
страстиями. Тьенетта из тех, кто не нуждается в том, чтобы ее лизали
тоже. Ей достаточно самой лизать влагалище Люсьены: она способ­
на кончить, если даже до нее никто не дотронулся.

Итак, она замечательная трибада. Прикасаясь своим клитором к
клитору партнерши, она возбуждается, течет, возбуждает ее, трахает,
кончает и удовлетворяет лучше всех в мире. Когда Люсьена или Са­
бина приглашает в гости подружку, они всегда занимаются любовью
с Тьенеттой.
Для игр с годмише нужна девица, которую можно трахать в зад.
Тьенетта всегда рядом и всегда готова. Лилетте никогда не забудет
об одной вечеринке, когда перед компанией из двенадцати подружек.
Тьенетта прикинулась беременной, а потом вытащила у себя из вла­
галища белую фарфоровую куклу, после чего сказала, что это еще не
все, задрала ноги на живот и родила двух кукол-близнецов через аналь­
ное отверстие в то время, как все девочки просто умирали со смеху.

Дидье хватает Тьенетту, целует ее в губы: “Пососи меня, злодей­
ка, ты меня никогда еще не сосала. — О! Нет, мсье Дидье! Я не выно­
шу сперму! К тому же, я не умею сосать. Хотите, я позову Розину? Бы
можете кончить ей в рот. — Нет. Я хочу кончить тебе. — Ну хорошо, у
меня для этого найдется дырочка. Поищите ее пальцем... Нет, не эта,
эта для дам... Вот. Попали. Эта для мсье. — Шлюха! Кек мы будем
этим заниматься? — Садитесь на стул, а я сяду верхам на вас. —
Как, лицом? — Если хотите...’1 Но все это несерьезно, потому что на
самом деле Дидье без ума от ягодиц Тьенетты и трахает ее по край­
ней мере один раз в день в любой позиции.
Розина

17 лет. Высокая серьезная брюнетка. Круглое лицо. Очарователь­
ные всегда обнаженные груди. Большое немного смуглее лоно, по­
росщее черной курчавой растительностью. Анус широкий и достаточ­
но глубокий. Влажные губы.
279

Горничная Мадмуазель Лавиж

Очень стильная и всегда корректная. Дочь преподавательницы,
Розина в десять лет была отдана в “ученицы" к знатной куртизанке,
которая ее прекрасно воспитала, привив одновременно вкус к извра­
щениям. В 13 лет она предпочла професссию горничной профессии
шлюхи, потому что для излишеств борделя у нее было слишком не­
жное влагалище, но она была прирожденной трибадой, лесбиянкой,
трахальщицей, минетчицей, онанисткой и содомиткой.
Она стучит к Люсьене, у которой никого нет: "Войдите! — Мадмуа­
зель, уже половина четвертого, вас не надо подготовить? — А зачем,
Розина? — Скоро придет мсье Роже, и если Мадмуазель будет слиш­
ком возбуждена, она будет плохо трахаться. — Ты права, займись
мной. Мне надоело заниматься этим самой. — Розина повинуется.
Несмотря на ее мастерство, мастурбация длится целых десять ми­
нут. Истощенная Люсьена наконец все же кончает и откидывается
назад со словами: “Уже пятый раз с утра! О! Да, я буду хорошо тра­
хаться! Но как долго! Розина! Из меня не вытечет теперь ни капли. —
И хорошо, мадмуазель. Вам не нужны лишние волнения", — говорит
Розина.
Сабина, которая вот уже полчаса развлекается со своей подруж­
кой Николь (14 лет) вызывает Розину и сразу же говорит ей: “Розина,
покажи ей, как нужно делать розовый лепесток. У меня не получает­
ся, это ее не возбуждает -Как, мадмуазель это делается? — Вот так".
Сабина берет ягодицы горничной, раздвигает их, энергично лижет края
разреза, теребит анус, открывает его пальцами, несколько раз засо­
вывает язык... "Мадмуазель делает это очень хорошо! — говорит Ро­
зина. — Не позволит ли Мадмуазель Николь мне ее осмотреть? — О!
Ради Бога! — отвечает Николь. — Мой зад всегда к вашим услугам".
После осмотра Розина произносит: "Я вижу, в чем дело. Мадмуазель
Николь не возбуждается. Не следует делать розовый лепесток слиш­
ком юным девушкам, у которых бутончик еще совсем-совсем мягкий,
мадмуазель Сабина. Взгляните, как это делают". Она кладет Николь
на кровать и методично трется своим холмиком о ее лобок, потом
сосет ей груди, проводит языком ей по бокам и животу, жадно сосет
больщие половые губы, лижет влагалище, терроризирует своим язы­
ком клитор и когда Николь уже вот-вот кончит, раздвигает ей ягодицы
и засовывает свой язык в анус так далеко, как только можно. Николь
кричит: “А! Вот! Вот!" И кончает. А Сабина серьезно говорит своей
подружке: “Я же тебе говорила, что ей нет в этом равных".

Бернар вызывает Розину и встречает ее со стоящим членом. Она
280

восклицает: “О! Мсье следовало бы подумать о последствиях. Через
полчаса придет Мадмуазель Люсьена. Ей тоже захочется". Бернар
хватает ее за холмик со словами: "А тебе хочется?" Она закрывает
глаза, позволяет уложить себя и уже отдавшись, изгибаясь, шепчет:
“Когда она придет, я съем ее попку, чтобы ей уже ничего не хотелось".
“Будить". Это основная обязанность Розины. Три девушки требу­
ют сладострастных, но абсолютно непохожих пробуждений. Люсьена
хочет, чтобы ее будили с помощью пальца. Розина раздражает ее кли­
тор очень нежно, чтобы она кончила до того, как проснется и ее на­
слаждение смешалось с последним сном. Сабина предпочитает язык
и Розине это удается, потому что Сабина спит крепко и Розина развигает ей ляжки, не потревожив ее сон. Что касается Лцлетты, то боль­
ше всего она любит просыпаться от прикосновения половых губ Ро­
зины к ее рту.
Лилетта влюблена в лоно Розины и считает его самым прекрас­
ным в мире. Каждое утро она с наслаждением впивается в него своим
ртом, и не только просыпаясь, но и когда Розина помогает ей совер­
шать туалет. Если Лилетта хорошо вела себя в течение недели, то к
концу недели ей позволяют спать с Розиной всю ночь. А когда лежа­
щей Лилетте удается заставить течь нависщее у нее над лицом лоно
Розины, раздаются крики радости: "Потекло, Розина! Из твоего пре­
красного лона потекло!"
Дидье

Розина постоянная сосальщица Дидье.
Фютита

13 лет. Худенькая. Светленькая. Отстает в развитии: еще не сфор­
мировалась: ни волос, ни грудей. Влагалище широкое и красное.
Дочь шлюхи. Была “в ученицах" у нескольких проституток в 8, 9 и
10 лет.
У Лавижей служит кухаркой.
Ходит все время совершенно голая и даже босиком. На спине ко­
сичка.

Она обслуживает, развлекает и удовлетворяет одновременно всех
слуг, мужчин и женщин.
281

Привыкла к пощечинам, члену во влагалище и женской заднице у
рта. Всегда в хорошем настроении.
Смешит всех своими циничными шуточками и заразительным смехом.

Знает наизусть огромное количество неприличных песенок, кото­
рые пронзительным голосом распевает весь день на кухне. Если из
подвала раздается:
Я пиздой твой хуй сосала
Жопа стала ревновать
А пиэда на хуй нассала
— Не хуй хуй туда совать!

значит, это Фютита в своем репертуаре.
Еще она поет:
Вот рожу, так будут знать
С меня такое станется.
Приблудок будет грудь сосать,
А дырка им достанется.

“Маленькая мерзавка, — говорит Мелани, как ты можешь петь
подобные вещи! Видно, что у тебя никогда не было детей! — О! Ля!
Ля! — отвечает Фютита. — Я рожаю их тысячами. Я вся в сперме, она
течет у меня по ногам, отчего они покрылись корками до самых икр.
— Потом она снова начинает с упоением петь:

Надоело мне ебаться!
Мои мысли о другом...
Буду спермой напиваться
И закусывать хуем.
“Тебе не надо повторять два раза!" — говорит Жюльен, поймав ее
на слове. Он засовывает свой конец ей в рот и спускает. Фютита не
глотает, а весело ковыляет по кухне, как будто хочет на кого-то сплю­
нуть сперму. Мелани отвешивает ей пощечину, от которой у нее течет
изо рта, потом вторую пощечину посильнее, от которой та начинает
плакать. Закрыв глаза рукой, она хнычет:
— Старая рухлядь! Сегодня вечером можешь засунуть себе в жопу
скалку, а я не буду лизать твое мясо, грязная корова?

282

Но через четверть часа она уже об этом забывает

Сабина, ее ровесница, очень любит Фютиту. Она радуется любой
возможности поиграть с Фютитой, когда та с 4 до 6 свободна. Они
идут в сарай повозиться на соломе. Оставшись наедине, они сразу
же переходят на “ты"
Каждый вечер Фютите приходится учить Сабину новому способу
кончать, но опыт и воображение Фютиты так разнообразны, что это
не составляет для нее особого труда.
Сабина обожает ее. Сабина устраивает ей сцены ревности. “Гряз­
ная девка, тебя опять только что оттрахали! А я-то сдерживаюсь с
самого утра и не трогаю себя, чтобы сохранить для тебя свою смазку!
Тебе не стыдно? — Нет, — говорит Фютита. — Я приберегла для тебя
мужскую сперму, которую мне только что спустили в дырку. А она
вкусная! Можешь полизать!"

Фютита любит разные шалости. Она засовывает хлыст во влага­
лище Сабине и щекочет ей клитор ремешком. Она вставляет резино­
вые шарики в задницу своей подружки и заставляет ее выпускать их
ей в рот. Она взгромождает лошадиный хомут между двумя стулья­
ми, усаживает Сабину на это сиденье с дыркой, сама ложится внизу
на живот и просит ее: “Пописай мне на ягодицы". Сабина находит все
это чудесным.

Фернанда. — Лишение девственности.
Изумление Бернара. Девственница в восемнадцать лет! Девствен­
ница с заросшим лобком! Перед тем, как лишить ее девственности,
он просит позволения сфотографировать ее как выдающееся явле­
ние. Она позирует спереди и сзади, расставив ноги.

Необходимо, чтобы кто-то лишил ее девственности. Таков закон.
Сперва она сосет Бернара. "Я так привыкла, — говорит она. —
Если я не пососу мужчину, он меня смущает. Я не решаюсь раздеть­
ся*.

Потом, хорошенько посмаковав вкус спермы, после четверти часа
нежных бесед, она встает раком и позволяет лишить себя девствен­
ности. “Так более романтично, — говорит она. — Во Франции лишь
дочери бакалейщиков лишаются девственности, лежа на спине*.

283

Люсьена и Бернар

Однажды ночью Люсьена и Бернар спали вместе. Фернанда ле­
жит с ними на широкой кровати, но она просит, чтобы ее оставили в
покое, так как она слишком истощена, оттого что с момента пробуж­
дения кончала уже семь раз. Значит остаются только брат и сестра.
— Так как Фернанда здесь, Люсьена предлагает: "Бросим жребий,
хочешь?" Бернар соглашается.

Жребий. — Это старый обычай на острове, его правила очень про­
сты. Бросают первый кубик, и выпавщее число точек означает:

1.
2.
3.
4.
5.
6.

В рот
Во влагалище
В зад
Можешь выбрать девочку
Можешь выбрать мальчика
Можешь выбрать кого хочешь

Второй кубик означает позицию и в зависимости от числа точек:
1. Мальчик на девочке, девочка лицом к мальчику
2. Мальчик на девочке, девочка спиной к мальчику
3. Девочка на мальчике, лицом к нему
4. Девочка на мальчике, спиной к нему
5. На боку, девочка подставляет перед
6. На боку, девочка подставляет зад
Им выпадает 2 и 3. "Браво! — кричит Люсьена. — Я умираю от
желания совокупиться". Она ложится на своего брата и совокупляет­
ся с ним. Очень возбуждающая и живописная сцена. Слышны слова:
“Я люблю тебя, ты так красив, ты моя любовь..." потом крики наслаж­
дения, возбужденная Фернанда засовывает руку во влагалище.

Двадцать минут спустя они вытаскивают 6 и 2. "Это раком", —
говорит Люсьена, но насчет остального и выбора дырки решает Фер­
нанда. — Надо переменить дырку, — говорит Фернанда. — Свинья!
— говорит Люсьена, обнимая ее. — я была уверена, что ты захочешь,
чтобы меня трахнули в зад. Ты злая. Я хочу еще. Меня переполняет
сперма... — Эта сперма предназначается для моего рта, — говорит
Фернанда. — Ложитесь на меня ногами к голове. Бернар будет тра­
хать вас в зад, а я заставлю вас кончить, но не языком, потому что я
слишком устала, а при помощи пальцев, одновременно я буду сосать
вам клитор, мошонка ващего брата будет тереться о мою щеку, а я
буду созерцать его член, погруженный в вашу задницу. Я выпью все,
284

что из вас вытечет, дорогая". Они ложатся. Фернанда лижет зад сво­
ей подруги, открывая анус для члена Бернара, вводит два пальца во
влагалище, а мизинец кладет на клитор, теребит его и т.п.

В полночь Люсьена настаивает на том, чтобы тащить жребий еще
раз. Она вытаскивает 3 и 4, и досадует: "Ну вот! Пока мой брат будет
валяться, как тюфяк, у меня на кровати, я должна буду изображать
девку из борделя, садиться на его отросток, и всовывать его себе в
зад..." Но это говорится нарочно, и Люсьена сама смеется над этим.
Она поднимается совершенно голая, идет к своему туалетному сто­
лику, мажет себе помадой рот и отверстие в заднице, достает из шка­
фа прозрачный пеньюарчик, надевает его, не застегивая, и наклонив­
шись над кроватью, говорит: "Я буду настоящей шлюхой, дружок, но
ты не будешь слишком груб со мной?" Бернар смеется. Она облизы­
вает ему языком весь живот, приподнимает яйца, целует его в зад,
берет член в рот, потом откидывается на простыни, приседает и вво­
дит член себе в заднее отверстие.
Фернанда и Бернар

Они вместе гуляют по городу.

Перед лавочкой, где торгуют зонтиками, Бернар замечает стоящую
перед дверью молодую и привлекательную девушку из лавки. “Пре­
лестный ротик, — говорит он, — Ему недостает лишь моего члена. —
Это как раз то, о чем я думала! — отвечает продавщица со смехом. —
Хочешь? — Конечно! Заходите же". Когда они все трое заходят в зад­
нюю комнату, Фернанда задирает на ней платье, чтобы посмотреть
ее лобок. "Ах, мадмуазель, не смотрите туда. Я не брила его уже во­
семь дней. Он плохо выглядит. — Почему? — Да потому, что у меня
есть старая клиентка, которая занимается со мной лесбиянством, и
ей нравится, когда колется!" (Она смеется).
Выйдя оттуда, Бернар ловит за руку на улице голую нищенского
вида девочку лет двенадцати: "Два су за то, чтобы помочиться на
тебя. — Пожалуйста, мсье!" Она заходит в писсуар. Бернар писает ей
сперва в промежность, потом прямо в лицо.: "О! Мсье! Не надо в
лицо". Но он дает ей четыре су, и она счастлива.

Перед прачечной. "Заходите, мсье. — говорит хозяйка. — Вам на­
мылят кончик члена и вы трахнете в зад одну из этих прекрасных де­
вушек!" Их там всего три. Они хихикают, подрагивая ягодицами. "Мы
как раз в нужной позиции". Ему намыливают конец члена и он траха­
ет третью, которая смеется громче всех. Две другие ревнуют. Одна из
289

них берет ручку валька и засовывает его себе в зад, при этом напе­
вая: "У моего милого лучше всех стоит*.

Молодой рабочий с огромным елдаком, глядя на Фернанду, посте­
пенно возбуждается. Она смеется и спрашивает: "Это на меня? — А
что, не видно? — А если я соглашусь, куда ты его засунешь?" Она
берет его член в руку. Он опускает глаза. “Куда вы прикажете?" Она
смотрит на то, что у нее в руке и говорит: “У тебя слишком здоровый
инструмент, я лучше пососу". Он садится на подоконник, чтобы ей
было удобнее, и она сосет его прямо на улице, на виду у двух прогу­
ливающихся девочек: “О! Замечательный отросток!... Мамзель, когда
вы закончите, оставьте нам каплю на кончике!"
Народная школа проституции. — Бернар там служит. Он заходит
туда с Фернандой как будто бы для проверки и просит первую по лес­
биянству девочку для Фернанды и первую по содомии для себя.
Они входят жеманясь.

Первая говорит: “Мадмуазель, я счастлива созерцать срамные
части тела представительницы моего пола и покрывать их поцелуя­
ми. Природа дала мне язык, чтобы говорить о любви, которую вы мне
внушаете, и лизать вашу промежность, если вы, конечно, позволите
мне это".

Вторая говорит: “Мсье, какое содрогание я испытываю при мысли
о вашем длинном пенисе, который будет введен в мой зад. Я бы хоте­
ла, чтобы мой стыдливый анус был бы так же подвижен, как и рот,
чтобы я могла поцеловать ваш пенис перед тем, как проглотить его.
Позволите ли вы мне принять нескромную позу, чтобы вдохновить
вашу эрекцию?"
Бернар и Фернанда переглядываются, едва удерживаясь от сме­
ха, и Бернар просит: “Покажите нам оба класса целиком". Два класса
по двадцать девочек в каждом заполняют большую залу, одни высо­
вывают языки и крутят ими, другие вертят попками. Бернар и Фер­
нанда выбирают себе по ученице и остаются с ними наедине.

— Как ты учишься? — спрашивает Бернар у своей.
— Я семнадцатая, мсье.
— Ты что, не можешь как следует преподнести свой зад? А между
тем, у тебя апетитная попка и дырочка, дорога в которую, как мне
кажется, уже проложена.
— О! Мсье, я прекрасно это умею. Я семнадцатая, потому что не
286

могу говорить разные глупости, как первая, но Подставлять свою зад­
ницу мне нравится.

Она встает в позицию и Бернат трахает ее, тем временем Фернанда, немного усталая, развлекается не столь энергично. Фернанда
выбрала целомудренную девочку, уже с пушком и маленькими груд­
ками. Она ложится и говорит девочке: “Потрись своей щелкой о мои
губы. За каждую капельку, что упадет из твоей дырочки, ты получишь
один су". Девочка на четвереньках остервенело мастурбирует над ней,
вертит задом, возбуждается, сжимает половые губы, изощряется, как
умеет...

АБОРИГЕНЫ
Их не более 500. Живут на территории резервации, на востоке
Острова, в сотне хижин, достаточно удаленных друг от друга. Они
переняли все пороки белого населения.

Люсьена ведет Фернанду туда. "Я знаю одну хижину, где живут три
брата и две сестры, все пятеро очень красивы. Пойдем туда, пока
мать на рыбалке. Вы не пожалеете”
Когда они приходят их встречают радостные крики малышей: "Годмише, мамзель? —Да, да, у меня есть для вас годмише, нс гог-чко
если вы будете послушными. — О! Послусными! — говорит младшая,
— Ты хочесь, стобы я полизала тебе зад, мамзель? Или сделать пипи?"
Малюткам 4 и 6 лег, они совсем голые, так же, как их братья, кото­
рые подходят сзади, при виде посетительниц у них встают члены.
"Смотрите, какие прекрасные пипки, — говорит Люсьена, — Пососите
один, а с двумя другими мы посношаемся. — Его? — спрашивает
Фернанда, — Ну да, вы еще не пробовали их сперму. Вы увидите, это
очень вкусно".

Они сосут, совокупляются, заставляют малышек лизать свои вла­
галища, потом дают им годмише, которыми те моментально начина­
ют пользоваться, встав раком в траве.

МАРГО
За год Фернанда развращается и опрощается. Она пользуется
девочками за десять су, и за ту же цену ее трахают маленькие бродя­
чие сутенеры.

287

Розина (горн мадмуазель Лавиж) как-то сказала ей, занимаясь
онанизмом: “Мамзель, вы никогда не какали в рот девице? О! Я не
себя имею в виду, я этого не делаю, но я знаю одну такую, и она
далеко не уродлива. — И она позволяет это делать? — За сто су. —
Где она живет?*
Розина провожает Фернанду в глубину сада, открывает выходя­
щую на соседнюю улочку дверцу. Там стоят только два дома и как раз
напротив маленькая лавочка с надписью: “Согласна на все. Марго".
Фернанда заходит одна. Марго со своей “девочкой" на месте, обе
они голые. Марго оказывается высокой жирной девицей с отвисшими
грудями, небритым лобком и очень невинным, скромным и послуш­
ным выражением лица.

Едва Фернанда начинает говорить, как девочка отвечает, хотя она
еще ничего не успела спросить: “Все, что пожелаете, мамзель". А Марго
подтверждает: “Все, что пожелаете".
Фернанда тужится. Девочка лежит под нет и открывает ее анус
надо ртом Марго. Все усилия напрасны. Фернанда решает прийти на
следующее утро.

Она является на следующий день в 7 часов, в ночной рубашке, в
пеньюаре, даже не подмывшись. Она хватает Марго за грудь прямо в
кровати (Марго еще спит), целует ее, засовывает два пальца ей во
влагалище и говорит: "О! Как мне хочется какать! Подставляй свой
рот".

Марго голая ложится на пол. Фернанда испражняется. Марго жует
и глотает. Ее губы покрыты экскрементами. Фернанда писает ей на
соски, поворачивается и трется влагалищем о лицо Марго с криком:
"Скорее, скорее! Сделай мне минет ртом, полным моего дерьма!" И
кончает два раза подряд.

Марго моется и снова ложится на постель, где Фернанда обнима­
ет ее: “Я люблю только тебя! Никогда ни одна девушка не сделала
для меня того, что только что сделала ты". Вне себя от возбуждения
она трется своим клитором о клитор Марго и кончает еще раз. Потом
она лижет ей влагалище, и после того, как та кончила, засовывает ей
язык в анус, в рот, во все дырки.
Страстная любовь длится три недели. Около 4 часов утра после
своих ежедневных дебошей в городе Фернанда возвращается к Мар­
288

го, лижет ее, обнимает, ласкает и от души испражняется ей в рот.
Перед этим девочка засовывает ей в зад палец со словами: “Это
большая какашка, мадам Марго" или же: “Это очень мягкий кал".
Марго становится избранницей сердца и доверенным лицом Фернанды. Они все время целуют друг друга в губы и в задницу.

ПЕРЕУЛОК СОДОМИТОВ
Однажды вечером Фернанда отправляется туда с Бернаром и Дидье.
Треть переулка занимают ограды садов, вдоль которых тридцать
девок предлагают себя, они почти полностью голые, только шаль на
плечах, да на ногах носки и ботинки.

Придя туда, они сразу же замечают молодого человека, трахаю­
щего в зад упирающуюся в стену девку. Фернанда, Бернар и Дидье
наблюдают, стараясь не вспугнуть их. Мужчина кончает. Девка полу­
чает несколько су, целует мужчину в губы и когда тот уходит, испраж­
няется спермой прямо у стены. Фернанды протягивает ей два су, об­
нимает ее, засовывает два пальца в зад и говорит: “Он хорошо тебя
оттрахал? О, мадмуазель! Его члену я предпочла бы ваши пальцы.
Он кончил мне прямо в кишки, но от одного ващего вида у меня все
течет, а на него мне плевать".

Они проходят дальше. Девки зазывно кричат: “Дорогуша, у меня
горячая дырка... Можешь трахнуть меня в зад... Пощупай мои нежные
ягодицы, хочешь засунуть туда свой конец... Трахни меня в зад, это
как раз то, что я люблю... Всего пять су, и вы можете засадить мне по
самые яйца... Всего четыре су и я лягу. За четыре су вы получите
полное удовлетворение".
В остальной части переулка: проститутки демонстрируют свои спи­
ны из окон первого этажа, их юные помощницы раздвигают им ягоди­
цы и рекламируют товар:
“Взгляните, мсье, какая красивая дырочка у этой попки! Любой бы
не прочь засунуть туда свой конец! Взгляните! Как я засовываю туда
свой язык”.

Дидье позволяет увлечь себя первой попавшейся смуглой и жир­

289

ной девке. Все идут вслед за ними. Он трахает ее в зад, поставив на
кровать раком и старательно мастурбируя. “Ах? Поросенок’ — вопит
она. — Он заставил меня кончить" Она засовывает себе во влагали­
ще палец и достает его, смазанным любовным ликером.
Перед дверью стоит юная "ученица" "Мсье! Моя хозяйка осталась
ночевать в городе. Заходите" Ей всего десять лет. Она пальцами раз­
двигает свои маленькие ягодицы и демонстрирует дырку... Бернар
входит, остальные следуют за ним. Фернанде хочется сначала полас­
кать попку девочки и самой подготовить анус для члена Бернара.
Дырка растягивается, становится огромной, но привыкщий ко всему
девочке это не доставляет никакого беспокойства. Когда Бернар спус­
кает, она выдает сперму ему в руку, слизывает и проглатывает ее.
"Чтобы не пропадало!" — говорит она.
Соседний дом: две толстые шлюхи цепляются к Дидье. "У нас две
задницы, красавчик! Ты сможешь пользоваться ими по очереди!” Ди­
дье оставляют с его избранницами. Фернанда и Бернар идут дальше.
Высокая молодая девушка стоит у дверей. Очень красивая, голая
с выбритым лобком. У нее великолепная грудь. Она поглаживает себя
по заднице с улыбкой и едва слышно произносит: “Пошли..." Бернар
входит в сопровождении Фернанды. Девушка, заметив Фернанду, ко­
леблется: "Мадмуазель, вы ревнивы? — О! Нет! — Если я трахнусь с
ним, вы не обидитесь на меня? — Давайте же!" Тогда девушка обни­
мает Бернара за шею и говорит: "На улице я впервые, но мне нравит­
ся, когда меня трахают в зад. Постарайся как следует, любовь моя.
Мне так хочется кончить". А когда Бернар дотрагивается до ее про­
межности, она кричит: “Ах! Не трогай меня! Я хочу только через зад!"
Потом, прижимаясь всем телом к Бернару, она добавляет: "Зови меня
Антония. Это мое имя. Мне хочется, чтобы ты любил меня. Я не шлю­
ха, просто у меня течка, я пришла сюда только ради удовольствия,
скажи, ты хорошо меня оттрахаешь? Я даже выбрила свой лобок,
чтобы лучше чувствовать волосы на твоей мошонке. Всади мне по­
глубже, до самого дна".

Антония встает на четвереньки. “Ученица" смазывает анус и член.
Бернар трахает ее. Сначала Антония поднимает голову, потом снова
опускает, ее задница резко дергается, она стонет, корчится, расстав­
ляет ноги, трется промежностью о кровать и внезапно кончает
(Несколько месяцев спустя Антония стала одной из сожительниц
Принца Альберта).

290

Вывеска на следующем доме: “Анашка" “Это твое имя? — спра­
шивает Фернанда у девицы. — “Да, красавица моя. Иди пощупай у
меня в заднице. Я тебе все объясню. “ Фернанда заходит “Мама
назвала меня Анашкой, считая, что я должна была появиться на свет
через анальное отверстие, потому что все трахали ее только в задний
проход. Я следую ее примеру и работаю своим задом. Где ж твой
годмише?" Фернанда серьезно отвечает ей: “Я трахну тебя в зад, но
ты кончишь?” Девица опускает глаза: “Мне бы очень хотелось кон­
чить. Я не кончала со вчерашнего утра" Фернанда трахает ее в зад,
та кончает и снова говорит ей: “Запомни мое имя: Анашка с улицы
Содомиток"

СИКУШКИН ОСТРОВ. ФЕРНАНДА И ЛИЛЕТТА
Сикушкин остров. Один из островов на реке в центре столицы.
Место проституции маленьких девочек.

Посещается мужчинами и женщинами в возрасте или другими де­
вочками, приезжающими сюда в сопровождении родителей и нянь.
Однажды Фернанде посоветовали: “Съездите с Лилеттой на Си­
кушкин остров. Она сама покажет вам дорогу, потому что знает ост­
ров как свои пять пальцев. Но возвращайтесь к обеду".
Они едут. Лилетта объясняет:

— В здешних борделях только маленькие девочки. Там можно за­
мечательно поразвлечься. Вы понимаете.
— А кроме борделей здесь ничего нет? — О! Напротив! В бордель
мы пойдем лишь под конец. Сначала зайдем в Кукольный театр. Взгля­
ните на эту дверь. Увидите, как это здорово.

Они заходят. Зала полна смеющихся людей. Петрушка с фалли­
ческими персонажами. Несколько женских фигур с тремя огромными
отверстиями, которых постоянно насилуют в обе дырки и в рот. Наси­
лие лежит в основе сюжета каждой пьесы. Всегда находится молодая
девушка, охотно позволяющая себя всем насиловать. В течение ин­
термедии, оставшись без самца, она онанирует посреди сцены и к
огромной радости маленьких зрителей исторгает целые потоки жид­
кости. Арлекина на сцене мастурбирует целомудренная Изабель. И
когда, доведенный до исступления, он запихивает ей в рот член, зас­
тавляя глотать потоки спермы, зал буквально содрогается от смеха

291

После спектакля они направляются в самый большой бордель на
острове.

— Мадмуазель как всегда хочет малышку Нини? — спрашивает
хозяйка.
— Нет, нет! Покажите мне весь салон! — говорит Лилетга.
В салоне двадцать две маленькие девочки демонстрируют себя в
открытых пеньюарах. Лилетга выбирает ту, что возбуждает ее боль­
ше других, смуглую малышку, которая исполняя что-то вроде танца
живота, водит языком ей по губам.
В комнате она спрашивает:

— Сколько тебе лет?
— Девять с половиной. Вам следовало бы прихватить и мою под­
ружку... Это высокая блондинка. Мы возьмем годмише. Я буду обра­
батывать ее зад, она это любит. Наблюдая за ней, вы не заметите, как
пройдет час".

~ Посреди маленькой площади статуя обнаженной худенькой девоч­
ки, которая стоит, расставив ноги, и занимается онанизмом, закрыв
глаза и выпятив вперед живот. Надпись: "Берта Ришеггт, 1901-1910".
"Это девочка, которая умерла во время занятий онанизмом, — объяс­
няет Лилетга. — Ей было девять лет. Она занималась этим с утра до
вечера”. И добавляет прочувствованным голосом: "Это мученица сла­
дострастия. Статуя воздвигнута на пожертвования горожан".
Скамейки. На той же площади. Фернанда и Лилетта сидят. К ним
смущенно подходят три девочки из народа. Самая высокая говорит:
"Мамзель, нам бы хотелось взглянуть на вашу ласочку". Фернанда
отвечает: "Если вы себя потрогаете, я вам ее покажу". Они стоя начи­
нают энергично мастурбировать. Фернанда задирает юбку: "Ох? Пре­
красная ласочка! — говорят девочки. — Откройте ее, мамзель, потя­
ните за губы, чтобы лучше было видно, что там внутри".

На эту же скамейку садится мужчина лет пятидесяти. Те же три
девочки окружают его: “Пососать, мсье?" Он указывает на одну, кото­
рая встает на колени, достает его аппарат, облизывает яйца, лижет
основание члена, берет в рот головку... "Э? Лили! — говорит другая,
— Ты его не проглотишь? Оставь мне во рту немного спермы, я ниче­
го не ела с самого утра".

292

ФЕРНАНДА И БЕРНАР
Бернар говорит Фернанде: “Лилетта вам ничего толком не показа­
ла. Если вы хотите увидеть самые интересные уголки Сикушкина ост­
рова, езжайте со мной, я вам их покажу". Фернанда соглашается.
За мостом они заходят в кафе-шантан, самое обычное третьераз­
рядное заведение. На эстраде голая девочка пронзительным голосом
поет:

Я тонкая тростиночка
Мне только восемь лет.
Совсем как сиротиночка
Коль пипки в попке нет.

На улице заведение: Тодмише для девочек. Любых форм и раз­
меров. Любой конструкции".
Небольшой особняк без названия. Здесь живет Стефанетта, 10
лет, обладательница Почетного Приза Конкурса Эротологии, самая
знаменитая из малолетних проституток. Вся в драгоценностях. В ее
распоряжении несколько слуг, девочек и мальчиков. Бернар и Фер­
нанда заходят. Стефанетта узнает Бернара: "Здравствуй, дорогой, —
говорит она, протягивая ему руку, — это нарочно , чтобы заставить
меня ревновать, ты явился сюда с этой очаровательней дамой?" Они
ложатся втроем. Бернар просит, чтобы Фернанду обслужили первой.
Стефанетта ловко "обрабатывает" ее тело, она заставляет ее забыть
обо всем, сосет клитор и с неподражаемым мастерством доводит до
оргазма. После чего она таким же образом обрабатывает Бернара,
потом, оставив его лежащим на спине со вставшим членом, просит
"девочку" раскрыть ей анус, приседает над головкой, садится на "кол”
и посредством искусных движений заставляет его пережить незабы­
ваемое наслаждение.

На широкой улице Бернар обращает внимание Фернанды на вы­
веску: “Самые Юные Шлюхи Мира. Не старше пяти". Они заходят.
Малышки совсем голые, но в сопровождении опытных проституток.
Бернар и Фернанда выбирают двоих, и поднимаются с ними наверх.
Они конечно не трахаются, но Фернанда щекочет и возбуждает их
крошечными годмише, которые они взяли у хозяйки заведения. Одна
из них вполне прилично сосет Бернара.

293

ОСТРОВ ЛЕСБИЯНОК
Как и Сикушкин Остров находится на реке, пересекающей столи­
цу. Он довольно большой: 33 извилистые улицы, две площади, про­
спект и окружная набережная.

Живут там одни женщины. Мужчины под страхом заключения в
тюрьму не имеют права туда проникать. Полиция и вся администра­
ция состоят из женщин.
Связан с городом единственным мостом, Мостом Сафо, который
перегорожен барьером и охраняется Инспекторшей Полов. Каждая
входящая женщина должна предъявить ей свою дырку для того, что­
бы не допустить проникновения трансвести.

Обитательницам острова не запрещено совокупляться в городе, и
многие не лишают себя этого удовольствия, но той, что произведет
на свет младенца мужского пола, надлежит отослать ребенка корми­
лице или уехать вместе с ним.
Люсьена сопровождает туда Фернанду, которая не может сдер­
жать своего восхищения мостом, украшенным четырьмя мраморны­
ми скульптурными группами на пьедесталах: 1. Стоящая девушка,
которую сосет сидящая у нее между ног женщина. 2. Две девушки,
скрестив руки возбуждают друг друга. 3. Сафизм стоя, переплетен­
ные бедра и сливщиеся рты. 4. Годмише, соитие раком.

Они предъявляют свои половые органы Инспекторше и проходят.
На мосту: продаются годмише по два су за штуку.

В конце моста четыре или пять девочек-нищенок цепляются к ним:
“Мамзель, мамзель, я хорошо делаю минет" — Самоудовлетворяйтесь!" — кричит Люсьена. — Обойдемся без вас! — Она кидает им су
и идет дальше

“Куда мы идем? — В музей. Мы уже рядом" Этот памятник архи­
тектуры находится прямо за мостом. Фернанда поясняет: “Музей Лес­
боса" В вестибюле висит объявление: “Просьба оставлять годмише
в гардеробе" Там их уже штук шестьдесят, всех форм и размеров,
развешенных под номерками.

Продаются иллюстрированные каталоги.
В вестибюле: “Гнездо поцелуев" Бронзовая статуя. Девушка ле294

жит на спине, задрав ноги, и обеими просунутыми между бедер рука­
ми раздвигает свои волосатые губы. У девушек из народа принято
целовать то, что она выставляет напоказ и ее половой орган сильно
потерт губами посетительниц".

На лестнице сверху: "Любовь". Мрамор. Девочка с двумя крылья­
ми за спиной и годмише, торчащим из-под живота.
Первая Картинная Зала (пейзажи)
12. Заготовщицы сена. Две сельские девушки предаются любви в
стоге сена. На переднем плане совсем юная девушка, глядя на них,
онанирует.
18. Козлятница. Юная козлятница стоит в траве на четвереньках.
Ее оседлал козел. Другая девочка просунув руку скотине под живот,
вводит его член ей во влагалище.

29. Сборщица Бананов. Садовница стоит на лесенке, демонстри­
руя свою промежность зрителям.

35. Полевое Зеркало. Обнаженная девушка расставив ноги стоит
по колено в воде озера и созерцает отражение своего лобка в воде.

36. Десерт. Пообедав на траве, две молодые крестьянки делают
друг другу минет.
43. Писающие. Шесть деревенских девушек писают у подножия
стены, присев лицом к зрителям. Знаменитая картина.
54. Веселая фермерша. Обнаженная фермерша стоит на четве­
реньках в саду среди семи девочек с фермы, у каждой к животу при­
вязан годмише. одна ее трахает. Остальные готовятся ее заменить.

Вторая Картинная Зала (портреты).
123. Мадмуазель Разальба из Комеди-Итальен. 3/4 обнаженной
спины, голова опущена на плечо, с цветком в волосах и торчащим из
зада годмише.
127. Маркиза д’Орс в наряде публичной женщины. В открытом
пеньюаре, накинутом на голое тело. Накрашенная, причесанная. С
двумя шелковыми бантиками на лобке. Глаза слегка скошены и из
угла рта торчит кончик языка.
295

132. Медмуазель Жанна и Ивонна Т... Голые. Одна сидит на ляжке
сидящей сестры. Их ноги расставлены, а руки переплетены, они мас­
турбируют друг друга.
141. Портрет художницы с дочерью. Мадмуазель Хуана Монтес
Художница изобразила себя стоя. Ее дочь сидит у нее между ног, от­
крывая ей половые губы и нежно положив щеку ей на бедро.

148. Е. И. В. Принцесса Алиса. Она лежит, уткнув лицо в низ живо­
та одной из своих фрейлин, а другая трахает ее в зад при помощи
годмише. Эта композиция в прошлом году была отмечена Почетной
Медалью Салона. Принцесса подарила ее Музею Лесбоса.
— Теперь, — сказала Люсьена, — просветившись посредством
картин, мы можем продолжить свое обучение.
— О! — воскликнула Фернанда, — я слишком возбуждена для того,
чтобы брать уроки. Я почти кончаю. Язык женщины — это все, что
мне сейчас нужно... Какая досада, что эти девчонки с моста так плохо
одеты. Вот теперь меня бы вполне устроила какая-нибудь маленькая
неловкая лизунья...
— Нет проблем, — говорит Люсьена, — Здесь есть все.

И действительно, между бакалейных, бумажных и шляпных ла­
вок, повсюду были небольщие заведения лесбийской проституции,
надпись над дверями которых указывала на их специализацию. Мож­
но было прочитать: “Дамские пальчики". Или. “Годмише". В другом
месте: “Минет" (эта надпись встречалась чаще всего). Дальше: “Анус
и рот". Люсьена останавшивает Фернанду перед вывеской: “Девочки"
За открытой дверью стоят маленькие, хорошенькие и совершенно
голые девочки. Хозяйка стоит сзади. “О! Вот эту!" — восклицает Фер­
нанда, хватая одну из них в объятия и целуя ее взасос. Люсьена объяс­
няет малышке: “Мадмуазель слишком возбуждена, она сейчас кон­
чит, ей хочется успокоиться. Полижи ей влагалище, как тартинку, на­
жимая языком, но так, чтобы она не дрожала, ты слышишь?" При
первом же прикосновении Фернанда прижимает голову девочки к телу
и со вздохом: “Ах! Наконец-то!" — кончает.
Когда они выходят, две цеплявщиеся к ним маленькие нищенки
хихикают: “В самом деле, не стоило обзывать нас соплячками, чтобы
потом воспользоваться услугами каких-то обсосков"

Фернанда и Люсьена проходят мимо колбасной, где висят перетя­
нутые у концов фаллические колбасы. “О! Взгляните!" -Да, —отвеча296

ет Люсьена, — Ими раздражают клитор, а потом съедают”.
В центре площади стоит бронзовая композиция из двух сосущих
друг друга женщин. Это статуя-фонтан. Вода струится из двух влага­
лищ так, как будто они постоянно кончают.

Бюро по трудоустройству. Специалисты по вагинам. Смотровой
кабинет (Фернанда, оставшись одна, нанимает в этом заведении себе
служанку).

“Мать и дитя’ (Вывеска). “Это вас развлечет, — говорит Люсьена,
— хотите увидеть женщину, которую сосут две дочери? — Да, но не­
долго, — отвечает Фернанда. Они входят. Женщине 35 лет, дочерям
10 и 11 лет. “Мы сделаем все, чтобы вы остались довольны , — гово­
рит мать, — Если девчонки будут недостаточно распущенны, можете
их отхлестать.’Я ложусь". Она встает коленями на кровать, поднима­
ет зад и одна из дочерей открывает сзади, между ног, ее влагалище:
"Взгляните, мадмуазель, на эту грязную дырку, из которой мы вылез­
ли, ни один мужчина не хочет больше запихнуть туда свой член, по­
этому мы должны запихивать туда наши языки". На мгновение замол­
чав, малышка отвешивает удар кулаком в задницу своей матери. “Гряз­
ная шлюха! Какой нужно быть скотиной, чтобы заставлять нас лизать
дырку, через которую ты нас выбросила!" Мать кричит: "Я хочу кон­
чить!" Старшая сосет ее клитор, щекоча при этом ей живот. Младшая
засовывает три пальца ей в зад и женщина, извиваясь, вопит: "О!
Свиньи! Вы доставляете мне наслаждение! Полижите то, что из меня
вытечет, скотское отродье!"

Люсьена ведет Фернанду на фабрику годмише, сперва они захо­
дят в ателье, где сорок работниц собирают годмише различных форм,
а потом в лавку. "Мне нужен годмише с двумя головками, — говорит
Фернанда. — Хорошо. Мадмуазель будет так добра и позволит мне
снять с нее мерку?" Торговка вводит ей во влагалище что-то вроде
хирургческого зеркала. Нужен *22-й узкий". Измерив расстояние от
влагалища до ануса, торговка предлагает несколько годмише различ­
ных форм.

Толстый фаллос, под которым расположен другой более тонкий
для проникновения в анус.
Другой сконструирован наоборот, тонкий фаллос находится сверху.
“Это для снощений раком, — объясняет торговка. — У нас очень боль­
шой выбор. Мадмуазель хочет попробовать? — Охотно".

297

Маленькая продавщица привязывает себе “годмише для сноше­
ний раком". Фернанда подставляет свой зад. Две головки проникают
в нее и шевелятся... "Это настоящее наслаждение, — говорит Фер­
нанда. — Ноя привыкла, чтобы зад у меня был заполнен до отказа. У
вас не найдется годмише с двумя одинаковыми головками?" Есть и
такие. “Принесите модель принцессы Алисы!" — кричит хозяйка про­
давщице. Ее снова опробывают... "Прекрасно, — говорит Фернанда,
— Это не хуже, чем два мужчины. Дайте мне два таких, один с изогну­
той рукояткой, чтобы пользоваться самой, а другой с металлическим
поясом, чтобы им могла орудовать одна из моих подружек".

И заказав себе еще бутылку с этикеткой “Стерилизованная спер­
ма. Несколько золотых медалей" (конская сперма), она уносит с со­
бой два двойных годмише, каждый в отдельном футляре.

Бакалейная лавка. Несколько продавщиц стоят у двери с привя­
занными к голым животам годмише. Надпись: "Бесплатное удовлет­
ворение покупательниц, сделавщих покупки на 3 франка". Фернанда
и Люсьена заходят просто посмотреть. В глубине лежащую на ска­
мейке голую служанку трахает продавщица, служанка вопит: "Еще!
Еще! Мне трудно кончить, но это придет, свершится, отпердольте меня
как следует!"

Парикмахерская. Они заходят. Люсьена приказывает.: "Шампунь
для волос, Мадмуазель, с завивокй. А лобок побрить".
Лобок Люсьены намыливают и бреют в общей зале. “Брить начис­
то, мадмуазель? Снизу вверх? —Да, да".

Более неуравновешенная Фернанда нервничает. Как только ей
намыливают лобок, она вздыхает. "Вы меня возбуждаете. “ Молодая
парикмахерша останавливаэтся: “Как угодно, мадмуазель. Если мад­
муазель хочет насладиться... “ Вместо ответа Фернанда хватает де­
вушку за холмик, раздвигает половые губы и засовывает два пальца
до самой матки... Девушка улыбается и в свою очередь ласкает ее,
профессионально и ловко. Фернанда кончает, потом откидывается в
кресле и позволяет делать себе все, что угодно: шампунь, завивку
волос, прическу... “Не нужно оставлять маленьких локонов, — гово­
рит Люсьена, которая внимательно наблюдает за всей процедурой.
— Уберите волосы, чтобы обнажить щелку, вот и все". Закончив ра­
боту, молодая парикмахерша предлагает Фернанде: "Мадмуазель хо­
чет взглянуть в зеркальце? Бутончик хорошо виден, найти его будет
нетрудно". Довольная Фернанда расплачивается и выходит.

298

Визит. Люсьена звонит в ворота небольшого особняка. Появляет­
ся служанка: “Мадам нет дома, но девушки здесь. Если мадмуазель
соизволит подняться, она застанет их еще в постели, в это время они
обычно лижутся" Сопровождаемая Фернандой Люсьена поднимает­
ся и находит двух сосущих друг друга сестер. “Не отвлекайтесь! —Да
нет, как же так! Мы еще успеем". Объятия. Поцелуи половых губ. Зна­
комство с Фернандой. И точно так же, как обычно предлагают: “Чай
или шоколад?" ее любезно спрашивают:"Палец, язык или годмише?"
— "Язык", — говорит Фернанда с признательностью. Ее укладывают,
она задирает ноги и извиняется: “У меня в это время очень мало смаз­
ки. — О! Мадмуазель! В пять часов вечера! Все настоящее дырочки
пусты*. Ее лижут, и так хорошо, что ей даже удается кончить. Боль­
шая удача. Раздаются радостные возгласы. После оргазма сестры
сосут ее клитор. “Какая ароматная смазка! Я никогда не пила ничего
подобного".

ВЕЧЕР
7 часов. — В это время работницы покидают свои мастерские и
можно посетить Большой Бордель всего за два су. Люсьена ведет
туда Фернанду. Просторная украшенная циновками и коврами зала,
без мебели, в которой более сотни голых женщин валяются друг на
друге. Сорок шлюх обслуживают более шестидесяти клиенток. Каж­
дая внось прибывшая платит при входе два су за десять минут, раз­
девается в вестибюле и входит голой. Люсьену и Фернанду вводят
овальный коридор, окна которого выходят в большую залу. Пахнет
спермой. Слышны крики наслаждения. Объятия. Ругань. Вопли. Сле­
зы. Настоящая вакханалия.

7 ч 20 мин. — Извилистая улица. У дверей обнаженные девушки
цепляются к вам, показывая свои лобки, высовывая языки, демонст­
рируя свои грудки. Одна говорит: “Одолжи мне немного своей смазки.
Я хочу пить, напои меня". Другая: “Ты можешь просто сесть мне на
лицо, и я засуну язык тебе в зад до самого желудка".
Третья: “Почему вы не заходите? У вас месячные? Это ничего не
значит! Я проглочу все!”

На углу улочки слева Фернанда замечает плачущую девочку 13
лет. Она спрашивает ее: “Что ты тут делаешь? — У меня горе. —Твоя
подружка тебе изменяет? — Та утвердительно кивает головой. — Ото­
мсти ей со мной". Фернанда обнимает ее, целует в губы, кладет руку
ей на промежность... “О! Как вы замечательно умеете это делать!" —
произносит малышка. И встав коленями на мостовую, она приближа­
299

ет свой рот к клитору Фернанды и сосет его, причмокивая, как ма­
ленькая собачонка. “О! Мамзель! Если бы вы кончили! Я не пила сока
из влагалища со вчерашнего утра!" Но Фернанда отказывается, целу­
ет ее и удаляется.

ЛЕСБИЙСКИЙ САД. МЮЗИК-ХОЛЛ.
В большом фойе полно лесбийских проституток, все очень эле­
гантны, некоторые полураздеты, в огромных шляпах с поясом, под­
держивающим шлейф и чулки, в башмаках, остальное все обнажено.
Обилие драгоценностей.
В ложах перед каждым креслом находится автомат, выдающий за
один франк новый годмише и право им пользоваться.
Кроме того в каждой ложе установлен шезлонг, биде с горячей и
холодной водой и шкафчик с полотенцами. Шезлонг покрыт чехлом
из белого батиста, который, естественно, меняют каждый вечер. Эти
ложи особенно популярны среди начинающих лесбийских шлюх, по­
тому что позволяют им демонстрировать себя перед изысканной пуб­
ликой, совершенствуясь в своей профессии..

Вдобавок к этому вокруг фойе расположены зарешеченные ложи
второго класса, где собираются зрелые трибады и молодые скрытные
девушки, которым больше нравится совокупляться так, чтобы их ник­
то не видел.
Наконец, в большом, примыкающем к залу саду, имеется сотня
рощиц с ивовыми шезлонгами. В антрактах там очень оживленно.
(Конечно, нет ни контролеров, ни музыкантов, а только музыкант­
ши, контролерши и т.д., обслуживание в кафе также осуществляется
официантками.)

Фернанда и Люсьена входят в вечерних платьях с обнаженными
грудями и разрезом на юбках до промежности. "О! Какие красивые
черные волосики! — произносит молодая шлюха, перегородив дорогу
Фернанда, — Можно потрогать?" Но Люсьена увлекает за собой Фер­
нанду и шепчет ей: "Эти взрослые женщины слишком загромождают
ложу. Вам ведь нравятся маленькие девочки, возьмем двоих, и они
вполне поместятся у вас между ног".

300

Программа представления.
1-ое отделение

1. Язык любимой. Вальс.
2. Мадмуазель Розли.
Она поет идиотскую песенку, но имя, которым начинается припев,
смешит двух подружек:

Фернанда! Фернанда!
Только ты мне нужна,
Твоя узкая щелка влечет и волнует,
Так невинна она и нежна.
Фернанда! Фернанда!
Но когда ж ты меня поцелуешь?
3. Сестры Сбелиани. Трапеция.
Гимнастические упражнения в неглиже. — Подвешенные на двух
трапециях они раскачиваются, расставив ноги, сталкиваясь лобка­
ми, хватая друг друга, сжимая между бедер и занимаясь лесбиян­
ством в воздухе. Потом одна привязывает себе к животу годмише,
другая берет его в рот и так, держась за него зубами, повисает в воз­
духе, и т.п. В конце они одновременно сосут друг друга.

4. Дилдсон. Клоунессы.
Белый колпак. Воротник. Красные башмаки. Перо в заднице. Все
остальное обнажено. Лобки выбриты.
Они начинают с того, что делают колесо на земле, впившись губа­
ми друг другу во влагалища, пародируя тех, что на трапеции, потом
резко останавливаются: "Мод, ты грязная шлюха, ты обмочила мне
лицо. — Ньет, я не обмочила Мэри дарлинг, я просто куонтчила. —
Так что же, ты куонтчила так, как будто помочилась кобыла? — Да,
Мэри, дарлинг... и т.д."

Потом всевозможные трюки. Мод ходит на руках, расставив ноги,
а Мэри стреляет в нее издали из маленького лука годмише, которые
та ловко ловит во влагалище. Мэри притворяется, что последний раз
плохо прицелилась, и Мод ловит годмише ртом.
5. Крошка Лили.

10 лег. Визгливый голосок. Смешная рожица.

301

Потаскушку, живущую с мамой,
Я называю папой.
Лишь мама уйдет из дома,
Она начнет меня лапать.
А мама, когда вернется,
Мне новенький член принесет,
Погладит меня, засмеется,
И в попку его запихнет.

Припев:
Зачем мне щекотать внизу,
Когда мой папа рядом,
И маме можно дать лизнуть —
Она моя трибада.

6.

Подергивание задом. — Галоп (оркестр)

2-е отделение.
7.

Прощание Трибад. Марш.

8.
9.

Мадмуазель Антония. Меланхолическая певица.
Зантина. Клоун-эксцентрик.

Она появляется совершенно голая, и ловко вытаскивает из своей
вагины платочек, зеркальце, пудреницу, губную помаду, книжечку,
портмоне, ключ, фотографию свой подружки, коробку конфет, часы,
косметичку и т.д., и все это в дополнение к ответам на вопросы или
появлению различных сценических персонажей. Потом она повора­
чивается, достает из зада огромный годмише, которым тут же всех
этих персонажей насилует.

Этот номер необыкновенно забавляет множество присутствующих
в зале маленьких девочек.
10.

Дамское танго. — Лесбийский танец.

Очень неприличный. Обе исполнительницы абсолютно голые, одна
волосатая, другая бритая.

11.

302

Раздроченная и покинутая. Монолог, исполняемый Мадмуазель

Подружка, подрочив ее, оставила, не дав кончить. Она пытается
начать снова, в первый, третий, десятый раз и все время ей что-то
мешает: то шум снаружи, то чей-то стук, то телефонный звонок, то
скатерть, за которую она держится левой рукой, сползает со стола и
все падает на пол и т. д. Наконец она все-таки получает полное удов­
летворение, подчеркивая это выразительной мимикой и. криками, ко­
торым зал живо аплодирует.
12. Влюбленные лошадки. — Исполняют Мадмуазель де Фонценвальд.

У одной под животом привязан гигантский годмише, размером с
конский член, сначала она лижет другой задницу, потом оседлывает
ее, как жеребец, и насилует. — Большой успех.
Сразу же после этого Дилдсон возвращаются на сцену и застав­
ляют выполнить предыдущий номер двух маленьких обезьянок, кото­
рых встречают громким смехом.

Молодой человек 15-ти лет показывает на женщину лет 30-ти. "Да,
я только что женился на своей матери. Наконец-то я узаконил наши
отношения”. Мать: "Этот маленький уродец причинил моей дырке та­
кую боль, когда появлялся на свет. Потом ему уже не удавалось дос­
тавить мне такое же наслаждение" Сын: "Когда мы начали, мне было
5 лет, не так ли, мама?" Мать: "Любовь моя, у тебя стоял с самого
рождения!"

Дама 50 лет, войдя в галантерейную лавку с грохотом садится на
стул: "О! Как мне хочется трахаться! У вас есть мужчина?” Хозяйка
суетится: “Мадам, разносчик уже ушел, но вот три девушки, которые
умеют возбуждать, как никто? Они исполнят любое ваше желание?"
"Нет! Только не языком! О! Мне плохо! Мне нужен член!” Мгновенно
на улицу посылают ученицу и та кричит пронзительным голосом: "Ко­
бели! Есть тут кто-нибудь, у кого стоит! Желающие оттрахать даму, у
которой течка! Поторопитесь! Она ждет вас!"
Толстые металлические и деревянные фаллосы, прикрепленные
снаружи к стенам домов достаточно низко, чтобы ими могли пользо­
ваться женщины любого роста. Повсюду вдоль стен маленькие лужи­
цы, следы удовлетворения.
Фернанда останавливается на перекрестке и с отвращением гово­
рит: “О! Какой ужас!” Женщина сидит на приподнятой сзади скамейке
303

с надписью: "Засуньте несчастной слепой в зад!" Слева от нее кру­
жечка для монет. Справа горшочек с жиром, чтобы смазывать дырку.
Рядом с ней стоит маленькая девочка и бубнит: “Засуньте несчаст­
ной слепой в зад". Проходящий мимо лицеист дает два су, трахает ее,
и малышка вытирает ему член тряпкой. Фернанда, только что неизве­
стно зачем купившая в лавочке годмише за 0 ф 95, привязывает его к
животу девочки и говорит ей: “Сделай это сама". Малышка исполняет
просьбу.
Оборванная пьяная девочка идет нетвердыми шагами по улочке
рабочей окраины и горланит только что появившуюся песню:
Я родилась на навозе,
Папа любит только в рот,
А мне мама, а мне мама
Сосать у папы не дает.

Звонят в дверь маленького особнячка. Служанка выходит совсем
голая с торчащим из-под живота годмише. "Извините мадам, я в та­
ком виде, но в это время я обычно обслуживаю мамзель".
Возле стены молодого рабочего тщательно дрочит его сестра, ко­
торая говорит:"Мадам, Мадмуазель, стаканчик спермы мимоходом.
Смотрите, как разбухли его яйца". Одна старая дама подходит, дает
деньги, сосет, глотает и с улыбкой произносит: "О! хороша! Хороша!"

Рядом с пансионатом заведение с надписью:"Дрочуньи". У дверей
две девицы в откровенных костюмах. Они цепляются к проходящим мимо
девочкам, хватая их за промежности и крича: “Моя радость, не хочешь
ли поразвлечься с такими свиньями, как мы!" У них есть свои постоян­
ные посетительницы, матери, приводящие своих дочерей каждый день,
перед уроками или после них, чтобы малышки немного отдохнули.
Однажды вечером Фернанда, немного выпив, отправляется в бор­
дель девственниц, куда помещают целомудренных девиц, незакон­
но сохранивщих свою девственность. Она выбирает севе жертву,
чтобы лишить ее девственности при помощи годмише. Малышка
кричит и плачет: “О! Нет! Не вы! Только не женщина! — Я не женщи­
на, потому что у меня есть член*. Две сводницы держат вопящую
девочку и раздвигают ей ляжки. Фернанда лишает ее девственности
через влагалище и через зад, а кончает тем, что, заткнув годмише ей
в рот, до крови сосет ее. — Этот эпизод следует поместить в самый
конец первой части, так как он показывает происшедщие в Фернанде перемены. — Сразу же после следует приглашение ко Двору.
304

Все публичные фонтаны представляют собой обнаженных женщин,
которые занимают онанизмом или писают, стоя, присев или на коле­
нях, положив голову на землю и подняв задницу. Вода всегда струит­
ся из влагалища.

Спермбург. Модный пляж. Молодые девушки купаются здесь со­
всем обнаженные. Фотографии. Сцены между пловцами и пловчиха­
ми. Девочки, играющие и дрочащие на песочке.

Перед купанием девушка подпрыгивает и дает трахнуть себя сза­
ди прямо на песке перед всеми, потом окунается в море.
Палаточные городки, где собираются женщины с детьми. Две де­
вушки сосут друг друга на пляже, а в это время остальные засовыва­
ют им пальцы в зад, теребят соски и т.д. Матери не обращают на это
никакого внимания.

Городской аттракцион “Очаровательная Дрочунья. О ф 10” Смаз­
ливая женщина в откровенном костюме, с обнаженным лобком и го­
лыми сиськами дрочит у себя на коленях двух маленьких девочек.
“Мама, дай мне два су на аттракцион. — Ты мне надоела. Подрочи
сама. — Мама, дама делает это лучше. Уже 3 часа. Через час будет
такая очередь, что не войдешь. —Аты думаешь, когда я была в тво­
ем возрасте, мне давали два су на дрочку ? — Но тогда не было таких
заведений, мама. Иначе ты бы тоже просила. Заткнись. Вот тебе два
су. Но завтра уже не проси. — Спасибо, мама!

ЛЕСБИЙСКИЙ ПАНСИОНАТ
Субсидируется родителями, которые опасаются слишком ранних
соитий девочек.

Там воспитывалась Сабина Лавиж. Основные распорядки и пра­
вила:

1. Кровати на двоих. Каждая ученица выбирает себе соседку по
кровати и может делать с ней все, что заблагорассудится в течение
всех одиннадцати часов, отведенных для сна (с 9 часов вечера до 8
часов утра).

2. С 8 часов до 9 часов вечера. Вечерняя оргия. Голые ученицы
собираются в отапливаемом зале, заставленном диванами и укра­
шенном неприличными сафическими фресками.

305

3. В субботу вечером, по итогам семи "оргий" ученицы голосовани­
ем выбирают наиболее отличившуюся, которой присваивается зва­
ние “Сафо".
В 3 часа дня в воскреенье еженедельное представление. "Сафо"
недели выбирает себе, кого хочет (обычно это директриса или помощ­
ница воспитательницы, а не подружка) и устраивает с ней сафичес­
кое представление на шезлонге. Все бурно аплодируют.

После этого остальные ученицы рассказывают басни, поют песни
ит.д.

В заключение, так как закон требует, чтобы девочки по достиже­
нии половой зрелости были дефлорированы, высокое собрание при­
сутствует при акте лишения девственности, который совершается при
помощи годмише. Наиболее почетным и лестным считается лишить­
ся девственности от рук великосветской дамы или известной актри­
сы.
Вдень, когда наша героиня присутствует на представлении, моло­
дая трагическая актриса из Комеди Ройяль (за вознаграждение в 10ОО
франков) дефлорирует девочку 11 лет.
Актриса обнимает ее, ласкает, засовывает язык в рот, а палец в
зад, ласкает ее, делает минет, а когда девочка возбуждается, лишает
ее девственности, при этом не переставая ее всячески возбуждать.
Вскрикнув, девочка стонет, повернувшись лицом к залу.

"Мама!... Мама! Я изошла!"
Все присутствующие женщины плачут от волнения. Раздаются кри­
ки и аплодисменты, мелькают носовые платки, слышны рыдания, а
какая-то дама говорит своей соседке:
“О! А вы говорили, дорогая! Что-что, а дефлорировать девочек
эти театральные примадонны умеют! Вы же слышали этого ангелоч­
ка! Ей только что проткнули целку, а она говорит: “Мама, я изошла!"

Программа воскресного представления в Лесбийском Пансионате.

1. Младщий класс поет хором:

Мы лесбиянки, лижем друг друга,
Можем вполне обойтись без самцов.
306

Днем или ночью — рядом подруга.
Девиз лесбиянок: “Всегда будь готов!"
2. Речь директрисы.

3. Комический монолог в исполнении предыдущей “Сафо" 14-ти
пет. Она выходит в рубашке и с косичкой, задирает рубашку, оглажи­
вает себя, рассказывает, что без ума от одной из своих тетушек, кото­
рой 20 лет, описывает наготу этой молодой особы, и лесбийскую сце­
ну, свидетельницей которой была, потом вдруг неожиданно прерыва­
ется и кончает... (Написать текст рассказа)

4. Небольшая сценка между помощницей воспитательницы и толь­
ко что избранной “Сафо".
Помощниц^ воспитательницы переодета в публичную женщину, на
голое тело наброшен тюлевый пеньюар, губы и щеки ярко накраше­
ны, и в черных волосах на лобке завязаны два оранжевых шелковых
бантика. Девочка в школьном платье. Она пошла в бордель, потому
что мама дала ей пять франков. Она хватает свою воспитательницу
за волосы на лобке и кричит:" О! Шлюха! Как мне хочется засунуть
туда свой язык!" (Подробно описать всю сцену). Родители сидят с
довольными улыбками.
5. Басня в исполнении ученицы 9 лет О нежной любви двух девочек.

6. Стихотворение в исполнении девочки 10 лет:
Волоски не растут. И грудь моя мала,
Но грежу я о той, что сводит всех с ума.
Ее огромный пах, как школьный парк, в кустах.
Упасть бы к ней на грудь, зарыться в волосах.

7. Комическая песенка в исполнении ученицы 12 лет, которая вы­
ходит с огромным годмише, засунутым в зад:
Смешно, когда все жизнь живут,
А попка или рот нетронут!
Но я —• другое дело, ткнут
Мне в попку членом и... утонут!

8. Романс в исполнении девушки:

Я вся горю и ты тому виною.
307

Лежу и жду прикосновенья губ,
И розочка твоя склонилась надо мною...
9. Лишение девственности. (См. ниже).

10. Заключительный хор старшеклассниц, которые выходят, воо­
руженные годмише, и, встав раком, образуют цепочку:
Все глубже, сильнее и дальше
Запихивай свой годмише,
Чтобы здесь не осталось задов и влагалищ,
В которых он не был уже.
Овации. Со всех сторон раздается: "Очаровательно. — Прелест­
но. — Это напоминает мне мое детство”.

ДВОР
Королева, 33 года. Была обычной трибадой, но благодаря своей
дочери Алисе стала трибадой.
У нее четыре дочери и два сына, хотя она никогда не была заму­
жем.
1. Принцесса Ирена, 20 лет (родилась, когда ее матери было 13
лет) Трахалыцица высщего разряда, способна совокупляться с чле­
ном и годмише.

2. Принцесса Алиса. 19 лет. Трибада, содомитка, менетчица. Спо­
собна на все.
3. Принц Альберт 18 лет. Любовник своей сестры Алисы. Все его
семь сожительниц содомитки.

4. Принц Мишель. 16 лет. Любовник своей сестры Сюзетты и мате­
ри. Любит маленьких девочек и слегка перезрелых женщин. Его сожи­
тельницам 7, 8, 9, 11, 30, 35 и 38 лет.

5. Принцесса Беатриса. 13 лет. Лесбиянка, сильно влюблена в
Алису.
6. Принцесса Сюзетта. 11 лет. Онанистка, метенчица и трахальщица.

308

У Королевы есть целый гарем из любовников и любовниц.
У каждой из принцесс есть свой “штат”, состоящий из троих сам­
цов и троих трибад. Принцы имеют по семь сожительниц каждый.

Но это только для постоянных утех, так как они могут приглашать
всех, кто им нравится. Приглашения обычно рассылаются на карточ­
ках в такой форме:
“Мадмуазель... Приглашается переспать с принцессой Беатрисой
в понедельник 18 мая в 11 часов вечера".

или же:
"Мсье... приглашается немедленно поиметь принцессу Ирену".

Хотя уже тысячи мужчин трахали и Королеву и Принцесс, эти при­
глашения по-прежнему очень почетны. Само собой разумеется, что
мужчины и сожительницы Их Высочеств выбираются из тех, кто луч­
ше всего зарекомендовал себя в этом качестве.

В воскресный полдень принцессы не выходят, а уединяются вчет­
вером со своими двенадцатью трибадами в простой комнате, устав­
ленной диванами, и организуют там небольшую интимную сафичес­
кую оргию. — Раз в году оргия проводится в огромной зале, кудаприглашаются 500 девушек из города (полностью обнаженных) и в этом
столпотворении случаются самые невероятные эксцессы.
Фернанда, приглашенная однажды, становится трибадой принцес­
сы Алисы, заменив собой молодую девушку, которая забеременела.
Она проводит у нее в доме год. Рассказ об этом и составляет вторую
часть книги.

ПРИГЛАШЕНИЕ КО ДВОРУ
В поисках новых ощущений, Фернанда, помещает в Придворной
Газете следующее объявление:

Очень красивая молодая девушка, онанистка, лесбиянка и содомитка хотела бы познакомиться с молодым человеком без костей ,
который мог бы одновременно трахать ее в зад и лизать влагалище, в
то время, как она будет дрочить себя, думая о красотках. Писать Мад­
муазель Фернанде Альварен, улица... 6.

309

В полдень она получила следующую открытку:

“Мадмуазель Фернанда Альварэн приглашается переспать с Е. И.
В. принцессой Алисой сегодня вечером в 11 часов".
Принцесса Алиса

19 лет. Высокая и смуглая. Черные волосы, по-флорентийски под­
резаны на плечах. Очень чувственный рот. Красивые, твердые и вы­
пуклые груди. Ягодицы недостаточно развиты. Ноги тонкие, но крекие. Она не бреет под мышками, но, чтобы лучше чувствовать пушок
своих трибад, бреет лобок. От половых излишеств вульва и анус слегка
деформированы. Трибада, сафистка, содомитка, менетчица — спо­
собна на все. Совокупляется только с годмише или со статуями и
животными. Всякий раз, когда она наталкивается на мужской пенис,
она берет его в рот или запихивает себе в зад.

Она любовница своего брата Альберта, который почти каждую ночь
трахает ее в зад, и от которого она без ума. Чтобы больше привязать
его к себе, она берет в трибады лишь содомиток, которых сама же и
одалживает ему в своем присутствии.

Обратила свою мать в лесбиянство, и в те дни, когда она ее ли­
жет, та позволяет ей все.
Она является пассией своей младшей сестры Беатрисы, которая
готова спать с ней днем и ночью, но она позволяет ей это не каждый
день, и редко когда болше чем четверть часа.

Принцесса Алиса совершенно лишена чувства стыда. Более того,
она кончает лишь при свидетелях. Однажды, вытащив член из зада,
она закричала своим фрейлинам,: “Идите взгляните докуда он мне
достал! У него конец весь в дерьме!"
Принцесса Ирена

20 лет. Брюнетка. С длинными черными волосами. Статная и вы­
сокая. Трахальщица первого разряда и с членом, и с годмише. В 19
лет она опубликовала небольшой, но очень толково составленный
учебник, озаглавленный: “Триста пятнадцать способов совокупления,
изобретенные Е. И. В. принцессой Иреной". Хотя эта книжечка вышла
всего год назад, она уже считается классикой и входит в программу
женских лицеев.

310

У нее три спальни, одна для занятий любовью, другая для более
изощренных удовольствий, и третья для научных исследований. Пос­
ледняя самая просторная, и в ней размещаются 33 специальных си­
денья, сделанных по ее чертежам для всевозможных позиций при
совокуплении.
Она лишилась девственности в семь с половиной лет, и отметила
своего 25000 мужчину в 18 лет.
Принц Альберт

18 лет. Больше всего на свете любит трахать девиц в зад. Отчего
себе в сожительницы взял семь содомиток.

Из них пятеро — молодые девушки от 15 до 25 лет, ставщие содомитками по призванию. Анальные соития позволяют им пережить
оргазм.

Шестая это негритянка 16 лет, нежная и покорная, привлекла его
своим хорошо развитым анусом. (Сунге).
Седьмая — развращенная десятилетняя девочка, развлекающая
его своими выдумками и необычными позициями и каламбурами.
(Одетта).
Впрочем все это не мешает ему каждый день иметь в зад свою
сестру Алису или одну из ее трибад.
Как правило принцесса Алиса сама будит его. Она залезает к нему
в кровать, обнимает , хватает за яйца, ощупывает член, возбуждает
его, потом переворачивается и лениво запихивает его себе в задницу.

Однажды он выстроил в ряд, поставив на колени с поднятыми за­
дами свою сестру Алису, семь сожительниц и Фернанду. Сперва оттрахал свою сестру, потом пять женщин, негритянку и девочку, но кон­
чил и получил окончательное удовлетворение только в заднице Фернанды.
Принц Мишель

16 лет.
Молодой человек с необычными пристрастиями. Любит лишь толь­
ко что лишенных девственности девочек и толстых матрон.
311

Его семь сожительниц подобраны следующим образом:

1. Три жирных кормилицы. С самыми большими сиськами в горо­
де 30, 35 и 38 лет.
2. Четыре худенькие девочки для совокуплений и минета: 7, 8, 9 и
11 лет.

Первых он зовет своими “коровками", а послених своими “рыбка­
ми".

Как правило он ложится на спину. Одна из “коровок" ложится на
него и трется о его тело сиськами и животом, а маленькая “рыбка"
садится своим влагалищем на его член. Так он и кончает.

Ночью в качестве подушки ему служат сиськи одной из его “коро­
вок", но в кровати находится и одна из его девочек, всегда готовая
пососать или дать себя оттрахать, если вдруг среди ночи ему этого
захочется.
Однажды Принцесса Алиса входит в его комнату и замечает на его
кровати стоящую на четвереньках совсем голую “коровку", которая
вроде бы одна. Она спрашивает у нее. “Где мой брат? — Принцесса,
он подо мной”. И действительно, проинц Мишельлизал ее снизу и был
полностью закрыт жирным телом и огромными ляжками женщины.
Он открыл ее вульву, растянув больщие губы широкие как ладони, и
сказал, обращаясь к сестре: "Ну что же, пора, — вот и дыра".

Он перевернул женщину на спину, вставил ей член между тяже­
лых сисек, сжал их и спустил ей прямо в лицо, при этом сказав своей
сестре: "Аты сикушка! Своими тощими сиськами не смогла бы даже
обхватить мой член!"
Принцесса Беатриса

13 лет.

Девственница. С оформившейся грудью. Шатенка. Пухленькая, как
модели Буше.

Без ума от своей сестры Алисы. Причесывается и бреет лобок, как
она, и заставляет бриться троих своих трибад, так, чтобы они походи­
ли на ее возлюбленную.

312

Над ее кроватью в большой рамке висят семь фотографий влага­
лища ее сестры, закрытое, открытое, возбужденное, истекающее и т.
д., а в комнате на столе и на комоде, двенадцать лесбийских фото­
графий сестры с нею: сафизм, взаимный минет, трибация, лизание
зада, мастурбация, годмише и т . д.

Фернанда звонит Появляется служанка.
— Где мама?
— Мадам в борделе. Она вернется к 5 часам.
— А моя сестра?
— Мадмуазель Кристина тоже там".

Я была слегка шокирована. И Фернанда пояснила.
— Это Бордель Благотворительности, куда светские дамы ходят
заниматься проституцией в пользу бедных. Надо платить 100 фран­
ков. Там настоящее столпотворение.
— Вы говорите поразительные вещи... Но как можно заставлять
платить так дорого за то, что у вас принято отдавать даром?
— А как же снобизм, он ведь что-то значит? Это же высщий шик,
дать себя пососать в Борделе Благотворетельности. Туда ходят, и что
в этом удивительного?
—- А вы., вы туда ходили?
— Сто раз.
— И вы... сосали... незнакомых мужчин?
— Вообще-то нет. Там сначала знакомятся. Мужчины в основном
приходят группами. Матери и дочери стоят, как на балу, вокруг боль­
шой залы... "Мадмуазель, позвольте представить вам моего друга 3...
— Мадмуазель... — Мсье... — Не хотите ли пососать у меня, Мадму­
азель? — Охотно, мсье". Там не принято отказывать. Это же ради
бедных.
— А что потом?
— Потом поднимаются в номер, раздеваются... Но почему вы меня
спрашиваете? Вы что, не знаете, чем занимаются в подобных заведе­
ниях?
— Очень плохо. Я никогда там не была.
— Даже когда вам некому было сделать минет?
— Даже тогда. А что, минетчицы тоже посещают Бордели Благо­
творительности?
— Знаменитые трибады безусловно, но начинающие сосалыцицы
чаще посещают обычные бордели. Женщины не слишком любят пла­
тить пять луи за такую ерунду

313

БОРДЕЛЬ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ
Обставленный со вкусом публичный дом, куда светские дамы и их
дочери приходят провести одну или две ночи в году, а деньги, зарабо­
танные проституцией жертвуют на нужды бедных.

1.
2.
3.
4.
5.
6.

Простые давалки
Содомитки
Минетчицы
Лесбиянки
Соски
Многостаночницы-универсалии

Универсалки делают все, сосут члены , влагалища и анусы, сно­
шаются через все три дырки и удовлетворяют любое желание. Ос­
тальные специализируются на чем-то одном. Они договариваются
между собой в центральном комитете так, чтобы каждый четверг в
каждом салоне присутствовало пять-шесть дам или девиц.

Господа и трибады приходят по пригласительным билетам. Мад­
муазель Люсьена Лавиж Даст сеанс проституции в Борделе Благо­
творительности В четверг вечером 9 января (Салон Минетчиц). Зараннее признательна за любое пожертвование. Костюмы: кружевные
или шелковые пеньюары. Много драгоценностей.

Конечно, у каждой своя отдельная комната. Сеанс длится с 10
часов вечера по 6 или 7 часов утра, почти как бал, и включает в себя
30 визитов, но господа часто наносят обычные визиты вежливости и
делают свои пожертвования просто так, так что обслуживающие их
дамы совокупляются лишь десять или двенадцать раз, в то время
как трибады ненасытны и хотят получить за свои деньги все и не прочь
кончить два раза подряд, так что салоны лесбиянок и сосков пользу­
ются репутацией самых трудоемких.

Так как такса островных проституток очень не высока (в основном
всего несколько су, редко когда больше 5 франков) пожертвования в
Борделе Благотворительности достаточно скромны: 10 или 20 фран­
ков. Каждая дама в среднем зарабатывает 500 франков за ночь, то
есть 15 или 20000 франков на всех.
Бордель открыт всего одну ночь в неделю (четверг) и приносит
примерно миллион годового дохода в фонд Социального обеспече­
ния. Этот миллион выделяется на пенсию профессиональным про­
ституткам.
314

В Борделе Благотворительности в качестве “учениц” доброволь­
ных проституток редко можно встретить их дочерей или младщих се­
стер. Ибо считается, что маленькие светские девочки не должны так
поздно ложиться спать.

И “учениц* каждый четверг берут в Сиротском Доме Борделей, тоже
благотворительном заведении.

УЛИЦА СОРОКА БОРДЕЛЕЙ
Все женщины выставлены напоказ и освещены со всех сторон элек­
трическими рампами. Раздаются проспекты. Классификация назва­
ний по категориям:
эротологические
моральные и профессиональные
антропологические
природные
(можно наоборот все перемешать)
Бордель Великанш
Бордель Карлиц
Бордель Сыроежки
Бордель Брызгалок
Двойной Минет
Качели с Висом
Мужедевы.
Три девицы.
Поцелуй в Зад.
Грелки во весь рост
Бордель Блондинок
Бордель Рыжих
Бордель Волосатых Смуглянок
Татуированные девицы — Неприличные наколки
Негритянский Бордель
Бордель Мулаток
Бордель Японок
Крестьянский Бордель
Бордель Юных Дрючек — В проспекте сказано: “Наш девиз, ни
сиськи, ни письки".
Бордель Прирожденных Содомиток
Бордель Опытных Сосков
Бордель Юных Сосков
Лесбийский Бордель.
Годмише.
316

Рослые здоровые женщины.
Бордель Толстушек.
Бордель Гладкого Лобка
Бордель Лохматой Мохнатки
Бордель Беременных Шлюх
Бордель "Родная Кровь* — Отец и мать (38 лет), два сына и шесть
дочерей (от 7 до 29 лет). Сеансы кровосмешения.
Бордель Кормящих грудью
Бордель Щелочек — от 7 до 10 лет. Девочки из народа, как прави­
ло, лишаются девственности в борделе, целки стоят недорого: от 20
до 50 франков
Сексодром. Для велосипедисток.
Бордель Акробаток
Бордель Нимфоманок — Сумасшедщие с постоянной течкой. Все,
чтобы не дрочили, привязаны за четыре конечности к углам кровати.
Задастая Стерва, Трехдюймовочка и т.д.
Бордель Одноногих Девица с Двумя Вагинами — Реликтовый эк­
земпляр. Зазывалы.
Скатологический Бордель. Для любительниц кала.
Бордель Красной Гвоздики. В период месячных.
Бордель Эфир. Под анестезией.
Бордель Резиновых Кукол.
Бордель Городской Скульптуры
и наконец, Бордель Некрополь—“Мадмуазель, у нас есть тут одна
еще совсем тепленькая. Умерла всего час назад”.

Сцены, которые можно наблюдать за витринами:
Бордель Малютка. Девочки от 4 до 5 лет запихивают себе в рот
годмише и демонстрируют прохожим свои способности сосальщиц.
Бордель Грудастых. Тучные девицы, разложив свои сиськи на де­
ревянном прилавке, сжимают их, перекатывают, теребят за соски.

Бордель Содомиток. Сидят спиной на скамейке, выгнув спину и
подняв зад с цветком, воткнутым в черного или красного цвета анус.
Бордель Фаллоцентристок. Самые диковинные конструкции. У
одной на лице что-то вроде намордника с большим фаллосом, кото­
рым она трахает свою подружку. У другой к грудям привязаны два
годмише, которые она засовывает сзади и спереди той же девице, и
т.п.

316

БОРДЕЛЬ. УЧЕНИЦА
"Ученица” — это маленькая девочка примерно 10 лет, все время
сопровождающая в борделе проститутку и ее клиента.

В среднем, в хорошем заведении на двадцать шлюх приходится
двенадцать "учениц".

’ Ученица’ не должна быть в салоне, где выбирают проституток.
Они находятся в конторе, куда клиенты не заходят, и откуда прости­
тутки постепенно их разбирают.
"Ученица" обычно раздета, с бантиком в волосах и шлепанцах на
ногах. Она прислуживает проститутке и клиенту и для этого должна
оставаться рядом с кроватью или в самой кровати в течение всего
сеанса.

Она раздевает клиента (мужчину или женщину). Если это женщи­
на, она привязывает ей годмише. Раздвигает губы вульвы перед со­
итием. Раздражает анус проститутки перед содомией. Приносит в по­
стель вино и печенье. Иными словами, она все время обязана при­
служивать паре, с которой пошла.

Кроме того, она еще выступает в качестве "дополнительной про­
ститутки". По приказу она может полизать яйца или зад, смочить член
своей слюной и т.д. Трахают ее редко. Она лишь служанка и помощ­
ница взрослой шлюхи.

ПРОСТИТУТКИ. УЧЕНИЦА
Каждая проститутка в доме, палатке или лавке имеет с собой “уче­
ницу" или служанку от 10 до 11 лет.
"Ученица" подмывает их, выливает биде, моет член клиента, и "при­
служивает в кровати", как горничная за столом.
Она почти всегда некрасивая, худая, костлявая, и плохо сложен­
ная, т. к. хорошенькие девочки сами занимаются проституцией. И тем
не менее, специфика ее профессии требует, чтобы она была раздета
и подчеркивала по контрасту достоинства своей прекрасной хозяйки.

Иногда “ученицца" является родной дочерью или младшей сест­
рой проститутки.

317

Чаще это девочка из самых низов и потому с ней особенно не це­
ремонятся, жалованья она не получает совсем. Ее кормят, предос­
тавляют ей угол для сна — и это все. Даже чаевые, которые она полу­
чает, забирает ее хозяйка. Ее родители считают, что она обучается
ремеслу и, несмотря на свой жалкий вид, хорошенько им овладев,
сможет заниматься проституцией сама.

Над девочкой часто издеваются. За забывчивость, или неловкость
при обслуживании в постели, она может получить несколько поще­
чин, удар кулака в бок или пинок в зад. За более серьезные просчеты
ей засовывают в задницу годмише, смазанный горчицей.

Иногда же, напротив, с ней обращаются довольно хорошо, осо­
бенно если она способна сносно возбудить свою хозяйку, или бегать
по улицам и приставать к прохожим: “Мсье! Зайдите к моей старшей
сестре! Вот и ее фотка! Гля, какая жопа! А сиськи! (Фотография, ко­
нечно, ню.).

Деньги получают только крайне развращенные девочки. Порой в
газете можно натолкнуться на следующее объявление:
“Хорошенькая девочка, 10 с половиной лет, позволяющая трахать
себя в зад и испражняться себе в рот, ищет место за 30 франков у
какой-нибудь известной проститутки. Улица Вылизанных Яиц, 2Г.

Для модной шлюхи высшим шиком считается иметь одновремен­
но двух прислуживающих в постели девочек, причем девочек стиль­
ных, способных без смешков и шуток сосредоточенно, молча и скром­
но выполнять свою работу.

СТОИМОСТЬ ПРОСТИТУТОК
Естественно, крайне низка.
Уличные потаскухи берут по два су и с трудом зарабатывают 1 или
1.50 франков в день.

Шлюха, у которой имеется своя, установленная на тротуаре па­
латка, берут 0,50 франка. Столько же стоят и девицы из лавок.
Публичные дома выставляют напечатанные крупным шрифтом
прейскуранты в витринах. Цены колеблются от 0,20 до 0,60 франка.
И никогда выше.
318

В сорока борделях на одноименной улице цены от 1,2 до 5 фран­
ков в зависимости от специализации.

На Сикушкином Острове есть публичный дом за 0,10 франка, кли­
ентов там обслуживают в общем зале, на ковриках. Остальные бор­
дели на этом острове стоят 0,20; 0,30; 0,50 франка и 1 франк.
(Цена в зависимости от продолжительности сеанса. Как правило
за час полагается двойная плата, а ночь приравнивается к десяти
сеансам.)

ВОЗРАСТ ПРОСТИТУТОК
Без особых ограничений.
Независимым проституткам в основном от 14 до 25 лет, но всегда
можно встретить девочек от 7 до 13 лет, которых опекают сводни (в
помещении) или одних, ищущих клиентов на улице. Часто встречают­
ся и женщины от 45 до 50 лет, особенно в специальных борделях для
толстух, трибад или содомиток и т.д.

ФЕРНАНДА В КОМНАТЕ
Она снимает на главной улице комнату на первом этаже и, пове­
сив над дверью вывеску с надписью "Черный Анус" и изображение
девицы, которую трахают в зад, простаивает целыми днями у дверей
в костюме содомитки, представляющем собой черное трико с боль­
шим вырезом сзади, из которого выглядывают голые ягодицы.
Она издали подает мужчинам знаки, поворачивается и обеими
руками раздвигает ягодицы. Если кто-нибудь останавливается, она
громко произносит: “Ты хочешь поиметь меня в зад, дорогуша?"

Прислуживающая ей белокурая девочка такая же содомитка, как
и она, ей 11 лет, но она уже не девственница. Она делает ей минет
четыре или пять раз в день. Превосходная служанка. Прекрасно на­
училась раздвигать анус Фернанды двумя мизинцами для облегче­
ния проникновения в него члена. Девочку зовут Лизетта: повод для
грубых каламбуров посетителей.

КОНЕЦ

319

АЛЕКСАНДР ЗОРИЧ

opera minora
ГЕРАЛЬДИКА
МАЛЫЕ СОЧИНЕНИЯ

КУБОК
Испей из кубка скорей,
Кубок осуши.
Шелесг травы ворот,
Ворота моста — мост

Встал на дыбы,

Г ость
Едет — испей из кубка впервой.
Веретено ворот,
Город и ров, вот
Берег куда ступить.

Пенный прибой шш-ши
и шит1 —

Вот он, повод коня смирить,
Ссоре не быть —
Плыть —

Кубок все же прими.

СОН КРИМХИЛЬДЫ

Кримхильде снится сон.

Какой? Какой-то.

320

Какой-то сокол в горницу влетел.

Устроился у изголовья ложа,
Облюбовал чугунное литье. Его, похоже,

Он принял за перчатку ловчего.

Питала мясом. Винами потчевала
Его и пробовала клюв на крепость.

Как будто сокол. И как будто нет. Нелепость!
Как будто птииа. И в то же время нет — мужчина!

Кримхильда вскинула
Брови. Села.
Глядела ли сон дальше? Не глядела?

Отчего? Боялась.
Няньки и мамки скажут — к замужеству.
Братья затянут старую песню — к супружеству.

Все одно — она засмеялась.
Какой-то сокол. Известно, какой.

Проникнет в горницу и изомнет сорочку.
И рябь на простынях. И мочки

Ушей горят, как травы жухлые весной.
И мамкам-нянькам спать велели крепко.

И куклы в сундуках заточены.

Приданое же — в сундуках иных.
Какой-то сокол. Как прикажут звать?

Дружком-дружочком? Милым?
Супругом? Мужем? Господином?

Ни знать не хочется, ни спать.

ПАЛАМЕД’
"История соломин в Срелние
Века еше не написана"
Жак Ле Гофф

Король усгал.
Носок его туфли устал

Поколачивать ножку скамьи.
Муха. Витраж. Узловатые пальцы
Устали ее отгонять. Они

Мешают глазу видеть и злиться —

Изабелла и пяльцы
Угловаты и лживы, поскольку она

321

Отродясь вышивать не умела.
Нсгожс-ле лилиям прж. и> и ситны
Колоть И1 ЛОЙ.
Лг у г ви гражи неумело.
Мастера вздернуть. (лена
Без прикрас куда лучше окна
С тиражом, 1ле жена
С пяльнами из стекла.
Усталый король на
Дверь в неюрненьи усталом воззрился,
Состязаясь с зевотой.
Он все нейдет.
Ic-cc!
I lis Majesty I dward жлег
Мололо! о I е| юльла.
loin самою, чго отличился
В Су()Ь()1 у.

КАЛЛИГРАФИЯ
Ганс Хегель склонился над кафедрой, где поверх высохщих чер­
нильных пятен был распластан еще свежий, пахнущий весенним де­
ревом лист бумаги, чье происхождение представлялось его святей­
шеству епископу Ксантскому не менее значительным, нежели проис­
хождение любого вельможи, пестующего свою родословную.
Оросив кончик золотого пера чернилами — густыми, красными,
червлеными полумраком кельи — чернилами, разведенными моло­
деньким пухлым послушником, после наполовину пролитыми и снова
разведенными, но все же достаточно густыми, Ганс Хегель сощурил­
ся, словно белошвейка, изготовившаяся вдеть шелковую нить в кро­
хотное игольное ушко и, стремясь не упустить едва намеченный мыс­
ленный каркас будущей буквицы, одновременно расплывающийся и
зарастающий сорною флорой орнамента, начертал на белоснежном
поле несколько уверенных линий.

Немного помедлив, он объединил их витиеватым вензелем.
(Ег у/и-осйз 1п Виг-доп-беп ет VII...)1

Его святейшество останутся довольны работой — до конца строки
оставалось еще два слова, однако рука затекла — что нередко на
322

первой (иногда на второй) — и пришлось распрямиться, сжать-разжать кисть, снова макнуть и дописать: ебе1 тадесЬп — несколько под­
портив завиток д.

(Daz in al-len lan-den)
Распустив в клубок кружева, сотканные за два с небольшим —
отменного чернильного шелка хватило бы и на рясу, и на празднич­
ную сорочку с оборками: niht schoe-ners moh-te sin.

Вторая строка была завершена; Ганс Хегель осторожно опустил
перо на подставку и, немного отстранившись, всмотрелся в аккурат­
ные ряды букв, составивщие совершенную оппозицию увитой побега­
ми хмеля заглавной литере.

И в этот миг, то ли влетевшая сквозь небольшое зарешеченное
окно, то ли занесенная им самим с утренней прогулки, едва заметная
глазу, невесомая паутинка показалась в воздухе и, мгновенье покру­
жившись над бумагой — взмах руки в слабой надежде отогнать ее, —
осела на листве, обволакивающей пышную, каллиграфически выпи­
санную Е.
Осторожно сняв ее кончиком золотого пера, Ганс Хегель подпра
вил рисунок, сформировав из размазавщихся чернил гору, появление
которой в орнаменте еще можно было кое-как оправдать, однако об­
разовавщийся вследствие этого багровый бугорок долго отказывался
сохнуть и пришлось растащить его на несколько луж, из которых по­
лучилось беспокойное море и драккары, заметные при тщательном
разглядывании, однако плохо соотносимые с ажурным хмельным бор­
дюром, масштаб которого пришлось не без определенных усилий слег­
ка подправить, подменив побеги стволами, а листья плодами и кар
ликами в затейливых лозах...
Ганс Хегель опустил перо на подставку и, сложив вчетверо, а по­
том еще пополам испорченный лист чудесной высокородной бума! и
незаметно сунул его в рукав.

— Право же, никак невозможно работать в такой духоте,
не
сколько смущенно пробормотал он, скорым шагом покидая изрядно
опостылевщие пределы кельи, —а, следовательно, и опраЕЩЫвагься
перед его святейшеством епископом Ксантским в сущности не моя
забота.

323

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИНДИЮ

Есть сукно. Есть кораллы на нитях. И парус
Меж попутных ветров и противных, крещенная тряпка1.
Грамоты от короля христианнейщего Мануэля.
Есть матрос, что по-маврски обучен. Подарок
Ихнему государю. Или кто там у них — губернатор?
Есть зараза. Нарывы и рвота. Порядки
Были построже, когда мы покинули Кадис2 — ужели
Нет их совсем? Есть, но мало. Какие порядки! Легато
Волны поют, убаюкивая дисциплину.
Есть вода. Прегнилая. Хотя и без соли.
Сухари. В них есть черви. Соленые черви. Буссоли
Хитрые спутали карты. Морочат сеньора Трессино3,
Нащего капитана, рыцаря и дворянина.
Есть и крысы. По пять эскудо за тушку.
Кто поймал — тот счастливец и вправе продать. Или скушать.
Если был бы порядик на судне, то все бы на равных
В трюме охотились, после сносили бы в камбуз,
Где и делили бы честно — двадцатая часть экипажу.
А остальное — сеньору Трессино, а также
Королю Португальскому Всевелелепнейшему Мануэлю.
Есть досуг. Есть досужие мысли. И служба
Плавно течет средь досуга и услуженья.
Есть вопросы: что видишь и видишь ли что, а точнее
Видишь ли землю, о юноша впередсмотрящий,
Где корицу задаром дают, мягкий шелк, жемчуга, жгучий перец
И прелестны девицы, которых возьмем мы в невесты? Снаружи
Море — море морей. И обманы обманов дразнящих.
Где же Индия? Где же что-нибудь? Где же земля?

324

HOME, SWEET HOME1
The ship was cheered, the harbour cleared,
Merrily did we drop
Below the kirk, below the hill,
Below the lighthouse top.
Samuel Taylor Coleridge.
"The Rime of the Ancient Mariner"2

Когда трехфунтовый фальконет форта Октус3 возвещает наше при­
бытие, местные чайки вторят ему счастливым гамом — будет весе­
лье, поживы достанет на всех.
Мы входим в гавань степенно, подставляя солнцу — здесь не бы­
вает иначе — отдраенную медь, богатую позолоту, белизну парусов,
очарование ростральной девы, единственной девы на корабле.
Мы знаем все улицы, подворотни, дома города — нам рады в каж­
дом — но лишь в одном мы знаем все комнаты, коридоры, входы и
выходы, в любом окне встречает наши взгляды приветливая улыбка и
старый привратник одобрительно хихикает, предвкушая нашу расто­
чительность. Он никогда не остается внакладе- в такие дни мы, гони­
тели Летучего Голландца, убийцы жемчужных альбатросов4, завсег­
датаи Нагасаки5, едоки марсовых*, богаты не одними рассказами —
блеск и звон в нащих кошельках.

После короткой расправы с обручальным кольцом — ради новых
улыбок в окнах — мы у самых дверей, мы в доме.
Подарки будут приняты с благодарностью. Эдмона захлопает в
ладоши над ручным карликом, уморительно обнюхает связку горно­
стаев Кора, Мэрион отправит золотых рыбок на дно бокала.

Там, в шампанском, они пролежат до утра — форт, провожая нас
облачком дыма, примет новых обитателей.

325

ВИРГОМАХИЯ
4'1 вдаль его швырнула, придя в великий гнев
“Песнь о Нибелунгах”, 462
Красивый Гент, вылепленный из хлебного мякиша, подсушенный
уходящим, в прошедщий день знойным, ввечеру же мягким, отнюдь
не лишенным багрянца солнцем, Гент, крытый в должных местах кра­
шеной жестью, в прочих — чешуями черепицы, да, рыбоподобный,
да, обросщий, как корабельное днище, остролистьем соборов в готи­
ческом смысле, зажиточный Гент, осажденный сбродом достойным
не менее, нежели тот, что прильнул к смотровым и огнебойным ство­
рам в стене, обнявшей девственным поясом город, ключик-то где твой,
Гент la pelite?
Брабантский канонир извлекает из обрюзгщего мешка полную ла­
донь пороха и петушьим глазом косит на сомнительное просо — мо­
жет, и не стоит пренебрегать такой пищей, когда жалованье не платят
третий месяц, и не платят кому? — зольдаагам’, ja! — нет, это недо­
брая пища, герр грооссе капитаан
-- Порох недостаточно сух, — переводит его протяжное ворчание
второй, уже пообживщийся в бургундском лагере, смолоду склонный
к изящным наукам и прочим изяществам, тоже брабантец

Капитан исключительно недоволен.
Не смущенный картавыми “чег'тями", тысячами каг'тавых чег’тей,
вместе с тяжелым дыханием слетевшими с карандашного наброска
капитановых уст (две трети отдано профилю, оставщееся распреде­
лено равностепенно между фасом и задним планом, где олеум суме­
рек низводит бастионы Гента к фата-моргане Динана2), брабантец,
падкий до изяществ, возвращает смысл богохульного рокота своему
напарнику, брабантцу велеворчливому:
— Herr kapitaan весьма озадачен1 не следует ли ему обратиться к
услугам профоса, чтобы удовлетворить свое любопытство относитель­
но имен и местонахождения тех воистину недобронравных демонов в
обличье дев, именуемых в просторечье ведьмами, что столь часто и
столь бесстыдно мочатся в наши огневые припасы, отнюдь не сму­
щаясь крестом, хоть бы и несколько, хм перекошенным3, что реет
над шатром герцога Шароне в струях Борея достойнейшей инсигни
ей4 промеж всех дворов христианского мира
326

Канонир внимает с нескончаемым терпением и, покачав головой,
вверяет порох недрам мешка. Следует красноречивый вздох: в ко­
нечном итоге, если на то есть определенное желание, и если началь­
ствующая особа находит, что означенное желание произведено от
насущной необходимости прервать сон замечательных псов5 и песь­
их подружек по всей Льежской области, то он. как лицо подневоль­
ное, хотя и вольнонаемное, считает выходящей за пределы своей
служебной компетенции и в целом противоречащей духу зольдаатского соподчинения всякую попытку противиться воле, исходящей от
мужа, вскормленного сгратегемами Вегеция и Ксенофонта.
— Святой Денис16 Предпочесть меня рыбоглазой гентской кобы­
ле! — бормочет капитан, вперяясь в суету мортирной обслуги, со­
бранной брабантцем, в его речи несведущим, и направляемой к под­
готовке ядрометания брабантцем, речи его подражающим.

— Уж точно, если и было когда в Генте десятеро праведников7, то
теперь не сыщется и пяти, — блуждая взглядом по многообразным
шероховатостям каменного ядра, входящих совокупно в некоторую
условную округлость, подверженную разносторонней иллюминации
факелов, что смолокипятв руках мятущихся мисгов грядущего градоборения, злорадствует капитан, все меньше сожалея об утрате, все
больше пленяясь медоточивым брабабрррбантцем, он зябнет, но от­
дается полудреме.
Фитиль долго трещит, даря ветру крупные искры и дозволяя каждо­
му выбрать желаемое во имя безопасности отдаление — все отходят.
Вместе с оглушительным шипением, салютующим утру громоглас­
ным 1ппогптера-а-а1п‘ззззззе1-П||-не1ззззр1гИи835— ззззззапсМ, мор­
тира разражается фонтаном сернистого дыма и ядром, которое, сте­
пенно набирая высоту8, превращается со временем в ядрышко, пос­
ле— в горошину и, нисходя до булавочной головки, песчинки, тиза
уо1Лап11, исчезает из видимости окончательно, как будто гончая из
своры Дикой Охоты, как будто ничего не происходило и иначе про­
изойти не могло.

Местность полнится тишиной и тяжелым дымом, истекающим с
небес9; ядро, не без труда преодолев двенадцать саженей, глухо уда­
ряет о землю.
— Ну, кто прыгнет?10 — спрашивает за спиной капитана голос
с долгожданным акцентом.

327

НЕТ
В дубовую дверь настойчиво колотил тот самый дюжий кулак, ка­
кой в бытность свою ладонью щедро отсыпал три дюжины загорелых
в горне золотых, таким образом ссудив их Альбриху.

Растративщий, но так и не возвративщий траты сторицей должник
— сам-один Альбрих — вознамерился отворить, полагая, что не сде­
лать этого было бы гнусно, но в то же время сознавая, что делать это
глупо.

— Могу ли я, герр Альбрих, получить с вас должок, а с ним и про­
центы?— послышалось с улицы.

Скажи яда — размышлял Альбрих — неправда повлечет за собой
неправедность, так как побуждение отдать деньги поведет вослед себя
пробуждение раздражения, за которым, в свою очередь, проследует
возмущение, а оно, не ровен час, закончится возмутительным крово­
пролитием, где сила будет на стороне сильнейщего (то есть меня), а
правда — на стороне обратной, что дает все основания предполо­
жить: схватка будет коротка, неравна, смертоубийственна.

Альбрих поправил перевязь и прикусил верхнюю губу — это не­
редко облегчало ему муки совести, как задним числом, таки на буду­
щее, но от утвердительного ответа воздержался.
Скажи я, мол, повременим до завтра, то, буде наступит завтра,
снова придется гадать, то ли да, то ли то же самое, в случае же если
я завтра скажу грубое, но твердое да, схватка будет так же похожа на
убийство, ибо получится недолгой, многокрасочной, и опять же не­
правой (ибо завтра да будет означать неправду в силу завтрашней
невозможности появления трех дюжин звенящих звоном злата и не­
простительных процентов).
Альбрих сделал шаг к двери и мысленно примерил дружелюбный
жест пригласительного толка, который ему следует сделать сразу пос­
ле того, как засов будет отодвинут — он рассчитывал радущием смяг­
чить неуют душной комнаты и растрогать бездушного старикашку,
наверняка сомневающегося в его радушии.

Стало быть, самым разумным было бы ответить иное.
Альбрих прочистил горло, дабы расчистить путь голосу, твердому,
но учтивому, такому, каким произносят “возможно” или “не исключе­
328

но” Затем он попробовал щетину на подбородке — немаловажно, в
каком виде я должен буду сказать столь важное — и медленно ото­
двинул засов.

Однако ростовщик уже ушел, так и не дождавшись виноватого нет

ОДИН ИЗ ДВУХ
Чьи шаги замерли на лестнице, узкой боковой лестнице, с покаты­
ми облупившимися ступенями, петляющей, почти винтовой?

Маркиза д’Армэ — тяжкая перевязь звякнула, словно туго наби­
тый кошель в предвкушеньи божественного мига, когда тесно стяги­
вающая его (ее?) тесемка падет — аббат Шато нагнулся подобрать
нечаянно оброненную монетку.
Это уж точно — либо один, либо другой.
— Зиглинда, посмотри кто пришел, —дама кутается в покрывало,
ей зябко, служанка нетороплива, в камине погасает уголь, перламут­
ровый бок которого утолял ее взор (любопытство?).

Чья рука сперва один раз сильно, но неуверенно, после трижды
слабо, однако настойчиво дернула дверной колокольчик?
Маркиз д’Армэ отступил на полшага, не желая оказаться чересчур
близко лицом к лицу со служанкой, чьи шаги за дверью заметно уско­
рились — ей не показалось? — аббат Шато — так показалось даме,
замирающей в кресле, направляющей слух вслед служанке — аббат
Шато приглушенно прокашлялся. Если не он, то второй. Маркиз неза­
метно поправил складку на рукаве. Шепот в прихожей. Маркиз (аб­
бат?) с поклоном переступает порог. Дверь закрывается Дама погла­
живает покрывало.

— Зиглинда, проводи же наконец гостя в зал. — Торопливые шаги
служанки. Одни?
— Неужели это вы... — бросает дама через плечо; неважно кто, но
все же кто именно?
— Ах, госпожа, письмо от ващего мужа, — и, мгновенье спустя,
посыльный не соизволил войти.
329

ПЕРСТЕНЬ И ПОЯС

'...и что отнюдь не ласками они поглощены"
"Песнь о Нибелунгах", 667

В опочивальне маркграфа Книттельферста,
рыцаря доблестного и Божественного.
Книттельферст
(учтиво)

Позвольте, госпожа,
Совлечь одежды с Вас.
Г-жа Пферд

Ах, нет. Не позволяю.
Мне боязно за нас.

Книттельферст
Напрасно, право, гости
Разъехались и мы
Наедине, а после
Разъедемся и мы.
Г- жа Пферд

Ах, нет. Боязнь не в этом.
Книттельферст
(в крайнем удивлении)
А в чем же, милый друг?

Г-жа Пферд
(горячо)

Лишь платье сбрось, корсеты —
И путь открыт к греху.
(продолжает вполголоса)
330

Днесь говорил наш капеллан.
Что в ад попасть случается
И тем, кто раздевает дам
И тем, кто раздевается.
Нагое тело, говорил,
Зреть смертным непотребно,
А тот, кто зрит — тот будет сам
В огне гореть геенны.
Книттельферст

Что ж, госпожа
Вы пелену с моих убрали глаз.
Однако Вас
Намерен н$ был донага
Я раздевать сейчас.
Один вопрос
Задать могу ли?

Г-жа Пферд
(с готовностью)
Ах, да.
Вопрос? Да-да!

Книттельферст
Я по сердцу пришелся Вам
Иль нет — скажите прямо.

Г-жа Пферд
(в напускном смущении)
Вы полюбились мне весьма...
...как та в кларете пряность!
Вы всех милей — никто вокруг
Ни рыцарь Фальм, ни граф Шату
Вам в слуги не годится!

331

Книттельферст

Могу ли я тогда, мой друг,
К вам с просьбой обратиться?

Г-жа Пферд с интересом внемлет.
Книттельферст
(скрывая нетерпение)

Чтоб не зияла нагота
На грех склоняя нас,
Не претерпела чистота
Урона, в сей же час
Позвольте мне оставить Вас
Лишь в поясе да перстне,
Одежду остальную сняв —
В ней жарко.
В ней и тесно.
Г-жа Пферд благосклонно кивает, занавес падает.

ПРИГЛАШЕНИЕ ПОСЕТИТЬ ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ Н,
ПОСЛАННОЕ ГОСПОДИНУ КНИТТЕЛЬФЕРСТУ БАРОНОМ XX,
X ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

Не мир, но меч.
Не меч, увы, но мир,
Где меч как меч, мессир.
Не да, но нет.
Хоть нет, но все же — да
Вы скажете, когда
Вам здесь понравится, мон шер.
Итак, не à la guerre —
Comme a la guerre!

332

ВТОРОЕ
СНОВИДЕНИЕ
КРИМХИЛЬДЫ

Горечь койнэ,
черный корабль
режет прожилки
мрамора вод Пропонтиды,

Сладок ли сон, словно хурма?
Дороги дельфинов1,
Нитевой пут
рыбогубителей,
соков, струимых
млеком поящих чад,
из сердцевины,
тайноулыбчивых.
где доли семян
Блудные скалы2
дремлют, как дремлешь и ты,
пену из пены
руки
творят —
легкой ладьею пустив।
нет, Афродита
в гавань меж ушком
не здесь рождена,
и бархатом, шитым
умащена,
цветами Пальмиры,
<
облаком
скрыта
смяв
благоуханий и неги,
асфоделевый луг,,
о, вспять обрати свой дар,
гиацинтов поля,
кольцедарительница,
останови
глав ।
бледнокудрых нарциссов
биение скал,
круг,
совокупительный бег
сон твой опутан?
лишенных плодов Симплегад —
голубь хочет назад, Язон,
в брызгах радужный град
выгнут аркою,
ребра скрипят Арго,
птичий крик не слыхать,
перья будут считать потом
бореады,
дальше — по-гречески3, шепотом:
сладок сон,
словно хурма.
Бахрому
полога
треплет
ветер из Леты4,
игрец,
асфодели
колеблющий
в ночь.

333

ОРЛАНДО
Под каблуками его высоких ботфорт— лишенных шпор, ставщих
трофеем задиристого бургундского мародера или бретонского драгу­
на или златолюбивой вороны — вылизанные нежной тирренской вол­
ной1 шуршали маленькие валуны, о-ля-ля, валунчики, камешки2, под­
счет которых был и затруднен, и непрост в силу изменчивости самого
числа их, имя которому он подобрал не сразу: легион.

Бодлеро — дважды проигранный в карты и дважды отыгранный в
кости, еще недавно хранивщий стать и поступь жеребец масти дым­
ного пороха — ныне лежал, подобно девке площадной расставив и
мелкой твари брюхо предоставив3, прошу к стплу, синьора Vespa,
Вы так прелестны, Вы так прелестны,
На белом поле, словно бы Сфинкс:
Цвет — непорочность, знак — романтизм.
Двубортный род верхней одежды, нарезанный картечью в майс­
кое дерево — его обладатель нашел спасение в истовом призыве к
Покровителю Голубей, право, в тот день небо полыхало голубизной,
si, синевой, синьора, поверьте злосчастному улану лейб-гвардии Его
Длинной Титулатуры, королька сардинок4 — плясал тарантеллу в лад
со своим обладателем, ведь встреча с единорогом сходит с рук толь­
ко невинности обратного пола5, синьора-прелестница6, да и то у вал­
лонов, а здесь — воздухи вредные, тлен и гнильца, aoi.
Двое — из числа тех, что берут в пищу нечистых с перепонками на
пальцах — пристально, но без участия следили за арлекином, чьи
ноги, затянутые в кальсоны отнюдь не уланского приличия, влекли
его к тирренским водам (на вкус не меду, но милым глазу, угодным
слуху, приятным коже, метаморфорным).

— Месье, не находите ли вы забавность в стрельбе по той жирной
пчелке на его спине?
— Стрелять в пчелу? Боже, храни Бонапарта!

Вечерний бриз потрудился донести обрывки бургундских речений
до сведения обладателя удаляющейся спины и он нашел забавность
в ускорении шага, однако встретил тому деятельное противодействие
со стороны пеннобурлящей стихии, чьим злым ласкам имя подобра­
лось не сразу неистовство.

334

ПОВЕСТЬ О ЛИПЕ
В стародавние времена прибыл в провинцию некий кавалер, пи­
тавщий слабость к вещам утонченным и, между тем, к одной столич­
ной даме из Фудэивара.

То ли скука одолела его, то ли нечто иное, но стал этот кавалер
добиваться любви дочери невысокого звания вельможи.
Как-то случилось кавалеру, а с ним и даме, чьего расположения
он искал ради забавы, быть на берегу ручья.
Середина осени.
Желая поддержать беседу в подобающем воображаемому чувству
духе, кавалер так сложил:
О липа, дерево-диковина
В здешних местах!
Так ли редка сердца приязнь
В пламени алом,
Словно клен?
Дама, опасаясь показаться недалекой, тотчас ему в ответ:

Желт липовый лист —
Сиянью луны сродни
Непостоянному!
Красен клен, словно чьей-то
Кровью омыт!
Надеясь намекнуть на то, сколь преходяще все в этом мире, ска­
зала дама, но он усмотрел в этом лишь дурное и немедленно отбыл в
столицу, более ничем о себе не напоминая.
Горько пришлось сожалеть ей впоследствии, слыша о том, что ее
друг вновь встречается с прежней возлюбленной, благородной от рож­
дения.
’’Опрометчиво было вспоминать о кровопролитии”, — все повто­
ряла она. Кавалеру же было ясно, что всему виной только ее неис­
кусность. Жалостью наполнялась его душа при мысли о дамах из
провинции.

335

МАСТЕР ЖУО
— Вы слышали как протрубил рожок Герцога: еще одной свиньи
не досчитается лесная епархия. — Гартхен фыркнул и носком сапога
задвинул поглубже в костер перегоревщее пополам полено. — На кухне
сегодня будет жаркий денек.

Огонь затрещал, подбросив в небо тоненький фонтанчик искр, что
заставило мастера Жуо в десятый раз отскочить на три выверенных
шажка и подозрительно осмотреть свой камзол на предмет пропалин.

— Как вы полагаете, Гарт, Герцог будет доволен вечером? Только
ответьте серьезно, вы же знаете, что это значит для нащего брата.
— Ваш брат, месье Жуо, давно почил в мире ином и теперь от него
только прах, да и тот переполовинили черви, — Гартхен сплюнул в
костер и уставился на своего собеседника взглядом, который в про­
порции один к трем содержал в себе любопытство и безразличие. —
А вы все беспокоитесь за вашу чудесненькую кирасу?
— Герцогу она, похоже, пришлась по душе, — размышлял вслух
мастер Жуо. —А если так. то можно надеяться, что к вечеру он отва­
лит мне за нее, пребывая в добром настроении... — мастер Жуо воз­
вел очи горе, прикидывая в уме размеры вероятной выручки в слу­
чае, если Герцог будет в добром настроении, затем вычитая из нее
треть на случай, если настроение будет так себе, и в конце концов
приближая результат к реальности путем последовательного деле­
ния суммы надвое,

— Мешок золотых, ха-ха, да еще пегую кобылу в придачу, — вдо­
гонку своим словам Гартхен запустил в собеседника комком глины. —
Вас слишком заботят наряды, месье Жуо, и вас не интересует охота;
зачем же вы ехали сотню лье верхом на ободранном жеребце: вы
только протерли себе камзол

С вершины соседнего дерева ухнул филин и какая-то мелкая пти­
ца, едва не цепляя землю юркими крылышками, метнулась вдоль
тропинки и упорхнула в кусты.
— Значит, восемнадцать на два — девять, итого... — Мастер Жуо
сглотнул вместе со слюной обрывок гербовой бумаги, исписанный
каллиграфически развинченным почерком его разыгравщегося вооб­
ражения, который, пройдя ощутимым комком вдоль пищевода и шлеп­
336

нувшись ледяной каплей на живот, вновь возвратил его с небес на
землю.
— Вы слышите, Гартхен, как трубит рожок Герцога. Он трубит, что­
бы все возвращались в лагерь: то-то будет вам сейчас работенка —
четыре лося, вепрь, ха-ха, да два кабана с подсвинком.

— Эх, месье Жуо, вам бы не уксус в костер, а кларет на прялку:
разве ж это добыча.
Со всех сторон начали доноситься приглушенные расстоянием
звуки охотничьих рожков, трубивщих весьма заунывно и сбивчиво; не
то: “Возвращаемся...", не то: “Да упокоит господи...", а ветви кругом
задрожали от тяжелой поступи кастильцев.

И охота прекратилась, хотя был еще полдень и до обеда остава­
лось добрых три часа; ловчие, один за другим, привязывали собак, а
поднятый медведь уже успел укрыться в своей берлоге.
Охота прекратилась, а по лесу, благоуханному, как райские кущи,
с быстротой молнии разнеслось известие: Герцог убит.
— Проклятье! Черт бы побрал этих разбойников, — месье Жуо
приплясывал вкруг костра то ли от холода, то ли от чрезмерного воз­
буждения. — Трусливые негодяи. Они только и знают, что нападать
сзади. Бедный Герцог!

— Трусливые негодяи знают свое дело, месье Жуо, копье прошло
навылет — Герцогу не помог и нагрудник.

— Дьявол их раздери, Гарт, в таком случае. — Между тем обоз
уже уложен, собаки на привязи, а бароны взгромоздились на своих
жеребцов.
— Куда смотрит свита? Убит герцог, а им все нипочем.
Месье Жуо был вне себя от злости: копье, посланное твердой ру­
кой, превратило его златокудрых ягнят в каролусы1, да и те он уже не
надеялся получить.

337

СОФОНИСБА
Да, там так и значилось: "Там-та-там — грохотал корабельный
барабан, обтянутый сыромятными воловьими кожами. Из последних
сил налегая на шестнадцатифутовые весла, гребцы Магона тщились
избегнуть встречи с неповоротливой, но быстроходной квинквиремой,
что, гонимая крепнущим Зефиром, неотвратимо настигала пунийцев.
И когда она была уже совсем близко, когда застонали в нечеловечес­
ком напряжении воловьи жилы стрелометов, готовясь отправить по
назначению оперенные снаряды, из трюмов, будто предчувствуя не­
минуемую развязку, хлынули крысы."

Месье Ф. цокнул языком. Два раза "воловьи" — не слишком ли
много технических подробностей для одного абзаца? С другой сторо­
ны, просто "корабельный барабан" и точка выйдет куцевато, а "засто­
нали в нечеловеческом напряжении жилы стрелометов" — негармо­
нично, перед “жилами” просится какое-нибудь украшение — вот, на­
пример, "воловьи".
— Софонисба! — позвал месье Ф. достаточно громко и, опечален­
ный результатами (их не было), повторил на пунийский лад:

— Сафанбаал!
Опечаленный дважды, месье Ф. решил не дожидаться чужих со­
ветов и, оставив в покое первую техническую подробность, заменил
вторую такую же на “смертоносные", нет, можно лучше — "смерть су­
лящие". Точнее было бы “смерть насылающие", но это, вне всякого
сомнения, ломало ритмическую картину фразы, перебивало ей, так
сказать, хребет — хихикнул месье Ф. — губило стать и поступь отлич­
ных, чеканных слов. Но “смерть сулящие" оказались весьма требова­
тельной находкой и, после сладострастных колебаний, жилы стрело­
метов обратились “сочленениями скорпионов". Это было точно, ме­
тафорично и давало лишний повод пополнить глоссарий, куда месье
Ф., просвещая читателя, с удовольствием внес “скорпион — легкая
метательная машина, по образцу лука..." и все прочее, с аккуратны­
ми ссылками на Цезаря, Вегеция и Йосефа, сына Маттитьяху.
Месье Ф. работалось не в пример вдохновеннее, нежели вчера.

"А "неповоротливая, но быстроходная” — хорошо; поначалу сму­
щает, но, поразмыслив, каждый понимает, что это возможно, что чем
быстрее мы движемся, тем затруднительнее повороты. Ну и уж, ко­
нечно, лучше всего про крыс, так действительно бывает, они очень
338

чуткие — враз поразбегались из чуланов, когда я ввел в дом Софонисбу. А вот все остальное — дурно, чрезвычайно дурно”, — заклю­
чил он, скручивая салфетку в подзорную трубу и изучая с помощью
полученного инструмента фрагменты потолочной лепки.
Месье Ф. вернулся к началу.

“Таратантара1! — страшно и громко запела корабельная труба, кра­
суясь отдраенной мидийской медью. “Мать Карфагена, полни ветром
парус", — молились моряки Ганона в тщетной надежде избегнуть
встречи с неповоротливой, но быстроходной квинквиремой, что, гони­
мая спорыми взмахами двадцатифутовых весел, неотвратимо насти­
гала пунийцев. И когда она была уже совсем близко, когда вместе с
очередным "элеу!" гребцов из вод вырвался и заблистал у самого борта
таран, обитый мидийской медью, из трюмов, будто предчувствуя раз­
вязку, хлынули крысы."
Мягко ступая подбитыми тишиной лапами, к постели хозяина по­
дошла Софонисба. Разномастные склянки2, каждая по-своему, отра­
зили в своих боках, церемониально-гладких, ее бока, пушистые, глад­
кие по-своему. Месье Ф. призывно взмахнул салфеткой перед розо­
вым носом — не исключено, что непокорные слова сами соберутся в
правильные фигуры, стоит только как следует наподдать им когтис­
той лапой!

ПРОСЬБА

Дай мне предлог

Отомстить. Да лук,
Стрелы да рог,
Чтоб трубить вокруг.
Дай мне корабль

Да гребцов, да меч.
Дай и слова,

Чтобы вису речь1.
Дай мне обман,

Да слепую спесь,
Дай мне врага —
И свершится месть.

339

MAIN DE GLOIRE1
— Ловкий бросок, капитан, — мальчишка, один из прислуги, не­
медленно нырнул под стол — напряженная тишина — втекающий из
приоткрытой половинки окна свет словно натянут на пресыщенный
пылью воздух; удлиненные тени пальцев мешают разглядеть что под
ними — наконец он вынырнул — ничего. И снова:
— Ловкий бросок, капитан. Главное, чтобы мальчишка вдруг не
опрокинул ее. В конце концов, у вас один шанс — пятерка — двух
шестерок вы кидать не умеете. Да.

Мерибон пять — Тайберн меньше. Ваша игра сделана. С легкой
руки и, разумеется, без злого умысла; снова занять, отыграться, Ньюгет-Тайберн — пять или меньше. А на днях хорошо шла. Да бросьте
вы расстраиваться. Что мне ваша игра. Или переиграем еще раз? В
любом случае поискать не мешает. Четыре шесть на шесть и та, что
закатилась тоже — пять, например, тогда ничего. Дважды пять, а во­
семь раз меньше — так?
— Ну что там? — ив ответ:
— Нашел, кажется, — малыиишка, пятясь, выбирается из-под стола.

То есть так на так и выходит.
— Надеюсь, ты ее не опрокинул?

— Нет, что вы, я осторожно. Вот поглядите.
— Давай ее сюда, черт возьми.
Завтра; теперь уже поздно. Ну, что у нас тут?

Ошибка. Кусочек хлебного мякиша, давно высохщего, превращен­
ного ловкими пальцами в кубик игральной кости, со следами ногтей
на гранях.
— Легко видеть, лежала тройкой, — капитан облегченно выдохнул
и рассмеялся. — А где же наша?

340

У ПЕРЕПРАВЫ, В ТРЕПЕТНОМ
ПРЕДВОСХИЩЕНИИ БЛИЗОСТИ
Пунктир желтых луж (отражавщих вовсе не облака, вовсе не лица,
вовсе не перламутровые крылья "мотылька" (г-жа Лоршан), что уто­
лял свою мизерную жажду посредством хоботка, ошибочно соотно­
симого спутником г-жи Лоршан с органом дегустации, а почтенными
спутниками ослов1 — со свернутыми в пустотелую соломинку челюс­
тными лопастями г-на Агдуптз рарЫа), отражавщих исключительно
пустоту и, следовательно, заполненных последней, намечал предпо­
лагаемое русло реки, испанское название которой, справедливо со­
относимое г-жой Лоршан с Сирано де Бержераком, было растянуто
на карте вдоль всей полуторадюймовой змееобразной нитки, чей цвет
воплощал пейзажные реалии лишь шесть месяцев в году из тех две­
надцати, что были отпущены Риму и миру язычником Юлием, а после
улучшены католиком Григорием.

— Мой муж близок, — говорит г-жа Лоршан шепотом.
— Он в Вене, — возражает ее спутник. — Но солнце высоко, тень
скупа, вечер далек, а гверильясы не дремлют.
— Да, сраму не емлют, — соглашается г-жа Лоршан.

Марсель смеется и досдает курительные принадлежности — изпод покровов дорожного платья выскальзывая, стремительно упада­
ет вниз и окрашивается растревоженной посредством катастрофич­
ности случивщегося пылью свинцовый образок святого Дениса, уже
не раз Францию то ограждавщего от наглого посягательства варва­
ров, то в варварство, несомое саксами под личиною благовидности2,
а бургундами без каковой бы то ни было3, ввергавщего.
Шепот вторит падению:

— Мой муж не простит измены.

Небрегая потерей, забивая табак в отверстый трубки зев, забав­
ляясь "изменой", Марсель поддерживает тему, отвечая в тон (альт
скрипке, гобой флейте, Парис Елене привет):
— Не забывай: он в Вене.

— Письмо из Вены — подделка.

341

— Пусть так, однако нечто, не решаюсь сказать что — нечто, тво­
римое провидением в ущелье, удаленном от нас на четверть лье к
северу, дарит мне уверенность — гверильясы не дремлют, да это и не
удивительно, ведь вечер далек и тень скупа, и солнце затаилось в
трепетном предвосхищении торжества доблести над низостью.
Марсель воспламеняет контрабандное курево, воспрещая своему
вниманию полностью поглотиться звуками, обильно снабжающими
пищей его воображение, склонное выдавать желаемое за действи­
тельное, а действительное за недействительное, и ныне пишущее
кистью Гойи батальное полотно, на котором некая доблесть4 испан­
цев торжествует над вполне определенным варварством драгунов
мужа г-жи Лоршан, сам же г-н Лоршан, введенный мрачным баварс­
ким букворезом5 в danse macabre, позиция L, закручен сабельным
замахом в пол оборота витой соборной свечи и все еще не распрос­
тился с надеждой предать голубизне Данубия опостылевщий томик
романтической тевтонской ереси6.

НАПОКАЗ
— Поглядите, — госпожа Моро протягивает барону вещь хорошей
работы — овальное блюдо, позолоченный обод, фамильный герб,
роспись, прочее. — Что?
— Хм... великолепно, — звучит в ответ: фарфор, позолота, изящ­
но, извольте видеть, м-да, две небольщие трески, жалко портить.
— А так, — госпожа Моро покачивает блюдо на ладони, пробуя на
вес — тяжелое с виду. — Работа... — добавляет многозначительно.

Он понимающе кивает в такт покачиваниям, неосторожным на его
взгляд. Тягучее “Да-а" сопровождает неумело-одобрительный жест,
здесь — сдержанный восторг ценителя.

— Взгляните поближе? — протягивает, держа за край, тяжелое,
рука госпожи Моро еле заметно подрагивает. Он должен видеть, он
не купит, конечно.
— Ну что вы! — с трудом натянутая на неудовольствие улыбка,
протянутая рука, ладонь слегка влажная, к чему оно мне. —- Погоди­
те, — барон опускает руку, вытереть ладонь о рукав — вполне неза­
метно ей, — Осторожней, ну же.. — и:

342

— Ах, боже мой, — госпоже Моро пришлось опуститься на корточ­
ки. — О, господи, как вы неловки, мне не простят, барон, ах, боже
мой, как вы могли... — Опускает глаза. — Я? Что?
Их всего три-четыре крупных, не больше. Один в форме собачьей
головы с разинутой пастью, один наподобие сабельного клинка и при­
том прихотливо иззубрен, да пара обыкновенных.

Сколько-то они стоили вместе — а порознь ни черта.

ПРИУГОТОВЛЕНИЯ
Именем Конвента распахнутая дверь выплеснула запахи каких-то тон­
ких, египетского толка благовоний, ржавых кольчуг времен львино­
сердого Ричарда, мумифицированных охотничьих трофеев и сырой
штукатурки, вековые наслоения которой, вкупе с прочими пахнущи­
ми, скрипучими, блеклыми и безмолвными предметами1 лейтенант
Лоршан имел возможность не только живо представить, но, пересту­
пив порог и неумолимо вытесняя в глубь коридора заспанного хозяи­
на в гномьем колпаке, еще и увидеть собственными глазами — серо­
голубым левым и оливково-серым, не покидающим тени, правым.
— Ну и клоповник, — покрутив восхитительным гасконским но­
сом, резюмировал один из гренадеров, призванных в случае необхо­
димости подкреплять четырехгранными байонетами слова Лоршана,
такие:

— Покажите мне самое обширное помещение и незамедлительно,
месье.

Сговорчивость хозяина, который, как выяснилось из его тороп­
ливых объяснений, был далеко не хозяином, а только наемным смот­
рителем поместья, и, следовательно, далеко не роялистом, а, на­
против, истым республиканцем, почитателем фратернитэ и поклон­
ником братьев Гракх, который без каких бы то ни было возражений
повел лейтенанта вверх по винтовой лестнице, живописуя опасные
особенности каждой ступени, треснувшей, скользкой, отполирован­
ной баронскими сапогами, отсутствующей, который в конце подъе­
ма отрекомендовал им темную утробу — средоточие всех запахов
дома — как искомое помещение, одарила Лоршана уверенностью,
что он имеет дело с законченным мошенником, хорошо еще, если не
роялистом.

343

Однако, когда были зажжены свечи и свечи отозвались неровным
трепетом ветру, что сочился из оконных переплетов, протекал под
портьерами, уходил в мышиные лазы и лазы вдоль плинтусов, разме­
ры открывщегося обозрению зала были найдены лейтенантом впол­
не отвечающими размерам будущей генеральской штаб-квартиры,
обилие же статуй, чучел, штандартов, картин и доспехов, которые
наполняли зал, обитали на стенах, свешивались с потолка, поглоща­
ли пыль и пыль порождали, его даже несколько позабавило в пред­
вкушении близкой метаморфозы.

“Перст Левиафана" — прочел Лоршан бронзовую табличку под
устрашающей костью, ближайшим из раритетов.
— Перст Левиафана, неплохо — пробормотал он. И, идя дальше:
— Но как сюда удалось протащить вот это? — (восьмифутовый
саркофаг, по каменному боку которого степенно шествовали нильс­
кие гуси и камышовые кошки).
— Механика, рычаги и блоки, господин лейтенант, — непредви­
денно громко отозвался с другого конца зала смотритель, воспламе­
няющий все новые и новые свечи — одну вослед другой, очередную
вослед предшествующей. — Подтянули к окну и втащили, механика
— ничего больше,

Лоршан оценивающе поглядел на траченного молью слона, по всем
античным канонам облаченного в кожаную попону и увенчанного бо­
евой башенкой — оттуда целились во все стороны света смуглые луч­
ники, надо полагать, восковые.
— Слона тоже подтянули к окну и втащили, — подмигнул лейте­
нант своим гренадерам.

— Нет, господин лейтенант. Вначале, свернутую, сюда доставили
его шкуру, а уж затем, прямо здесь, набили чем положено.
Взвизгнул палаш2, из брюха посыпалась древесная мишура.
— И так далее, и тому подобное, — подхватил Лоршан, — А если
крепко-крепко призадуматься, так ли уж важно, каким именно обра­
зом наполнялись конюшни, если мне совершенно точно известно, как
их вычистить?

Гренадеры заржали, одобряя и продлевая незатейливую метафо­
344

ру, правда, чем не конюшни, если в четырех углах зала бронзовые
юноши, в чем мать родила, Диоскуры, ведут под уздцы крылатых же­
ребцов, а под потолком подвешен гиппогриф, некогда настоящий, ныне
же набитый чем положено. Правда, конюшни.
Дольше всего возились с саркофагом — топор не брал, молота под
рукой не было, до окна дотащить никак не могли — в конце концов
махнули рукой Генерал, по слухам, терпел египетские древности3.

ВОЛОСЫ ВЕРОНИКИ1
Муаровые шторы, уютная комната, тонкой резьбы дверь с цокаю­
щей рукоятью,, а сквозь просвет видна лишь полоска уборной, трю­
мо, кисть, придерживающая ловко заплетенные волосы.
— Нашла? — Крошечная пауза, тотчас истолкованная верно —
который раз в пользу ошибочности своей догадки. — Вчера я положи­
ла ее на столик...

Отнюдь. Столик пуст, как ладонь, и кругом ни одной заколки. Трю­
мо отражает нетерпеливые повороты головы; свободная рука поры­
висто выдвигает ящички. Спустя еще минуту хитростечение звуков
рождает протяжный вздох и следом обиженно-капризное "ну же", так
и повисщее в воздухе.
— Я положила ее вчера здесь. Мог ли кто-нибудь утащить?

Шорох, доносящийся из дальнего угла, где незримо орудует гор­
ничная, лишь на мгновенье усилился, однако не вынес на волнах кру­
жевной пены желанной жемчужины, затерянной неизвестно где, а быть
может кем-то украденной.
— Что же делать? Я опаздываю... — Пересекая полоску света,
истекающего сквозь растущий просвет в шторах, раздвигаемых ру­
кой, освобожденной от тяжести собранных в клубок прядей, тотчас
роскошно рассыпавщихся, выглядывает в окно, механически дотра­
гивается до замерщего на подоконнике горшка фиалок, поправляет
корсет, нюхает воздух — кучер ждет.

Она торопится. И в отсутствие сковывающих легкость пуг ее рас­
пущенные волосы сулят сообщить предстоящей встрече неожидан­
ный, неподразумевающийся оттенок.
345

МАРКА ЛИЦИНИЯ КРАССА, ЗЛОСЧАСТНОГО
РИМЛЯНИНА, ГИБЕЛЬ
Как же, он говорил, у Горация? Красная метка?1 Красная латка? В
общем, да, сильное место. Пафф-пуфф, отовсюду идет серный дух,
изъявляется Марка Лициния Красса, злосчастного римлянина, дух о
двух простынях, но, почтенная публика, без единой главы.
Переминаясь с ноги на ногу — даже камешка под пятой, мой Па­
рис2, нету в этих сандалиях, посмотрел бы на них Марк и так далее,
или, на худой конец, Цезарь-Эзарь3, ничему не отпишешь неуверен­
ность и раздражение — Брейдж озирается по сторонам в надежде
увидеть крысу или хотя бы мышь, чтобы запустить в нее камешком,
которого, впрочем, о ты, что светишь молчаливым таинствам, трехли­
кая Геката4, нет и быть не может ни под пятой, ни под рукой, потому
что прибрано, хотя и невероятно, ведь под сценой.
Бух-бух-бух, не оставляет сомнений, наш гений на гинею разукра­
шенный Суреной5, покажет им сейчас, глядите! — римляне, они, что
называли, нет, не так: вот мой трофей6, богатая добыча, его глава
(моя, следует понимать, голова) отныне красит тирс, играй, кимвал,
пропойте славу, флейты, — и снова башмаки грохочут по сцене. В
достатке ли припасено тухлых яиц на галерке? — вот он, вопрос, вот
где прячутся крысы7 Брейдж озирается по сторонам — да, так и есть,
ни одной.

А первое действие и второе тоже к сожалению удались, яйца и
еще гнилые помидоры остались в арсеналах, никто и не пискнул даже
“долой!” или “катись со сцены", я только, пожалуй, чересчур долго
шатался, но ведь меня так отменно проткнули мечом и тело унесли
весьма заботливо, хоть и не четыре гвардейских капитана®, а варва­
ры, все сплошь в красных латках и краснолицые от натуги.
События над головой медленно переваливаются с ямба на ямб9,
после монолога Сурены выходит вакхическая процессия, Брейдж попрежнему не уверен — а если машина сработает не так или вовсе не
сработает, и правда ли, что все эти зеркала, про которые отец любил
говаривать, что они кишат бесами, в которых верится легче, чем в
ангелов, что все эти мавританские хрустали на самом деле будут ра­
ботать так же, как и раньше, когда теперешний Сурена, в миру Саркас, Э.А., заводным полишинелем прыгал по залу — “А у мистера
Брейджа головы-то и нету”, но я ведь все видел и слышал и, следова­
тельно, она была, или, по крайней мере, ее иллюзия. А когда в зале

346

пятьсот человек и все видят Марка и так далее дух, если угодно, при­
зрак, со всеми признаками усекновения главы, то самому духу его, в
миру Брейджу, вопрос о текущем местоположении усеченного якобы
зеркалами и хрусталями, а то ведь и парфийским мечом, органа вы­
зывает опасения. Он-то один, да еще Сурена, они знают, что это са­
мая пурпурная отметина в пьесе.
Пурупур — трофейная букцина в руках варвара возвещает, как
мыслится, излишнее усердие Сурены в деле оскорбления милых сер­
дцу Брейджа римских святынь, отчего его фигура в образе Маркафурии явится с отмщением посредством механического подъемника
непосредственно из Тартара, столь ужасного, что Марка, его, не любя,
даже Тартар покинула крыса10.

Итак, вы, маны, людям за убийство мстящие11, и ты, что светишь
молчаливым таинствам, зеркала приходят в действие, поворачивают­
ся, поворачиваются, доворачиваются, щелк- трехликая, щелк-Геката,
Брейдж на сцене, его голова из папье-маше отдельно, на блюде.

Хохот.
Саркас что-то тихо говорит, про простыни, кажется, которые тени
умерщих носят только где-то (в греческой вазописи?) и еще, давясь
смехом, и еще.

— И ты здесь, мой милый Полишинель? — осведомляется Брейдж.
Тень Марка Л. Красса отпускает Сурене увесистого пинка. Бле­
щет нагая пята, Парис на галерке медлит.

КАМЕЛОТСКИЙ КОДЕКС
(список В, фрагмент, лист VIII, 1-5)

1. Начало году 429-му от Страстей Христовых и 21-му от разру­
шения Города1 было положено чередой знамений, призванных из не­
бытия, как безосновательно полагают ученые греки, злокозненными
демонами нибелунгам в устрашение, а иным мыслится — и целью и
первопричиной отличными — в предостережение и в знак недоволь­
ства, но о том сказать пристойно лишь слогом добронравного римля­
нина Маркуса Туллиуса, о воззрениях же последнего упомянуто уже в
достатке выше. Передают, что морские гады2 казали весною того года
347

по три главы из вод у самых городских стен и, как печальное след­
ствие, пожрали лодку приходского священника заодно с дароносицей
и прочей утварью, а мессир Зигфрид имел и поболее, чем несколько
стычек с этим сарацинским отродьем, из каковых и проистекло воз­
вращение вормсской епархии части сребра и смарагдов, что нашлись,
затронутые нечистыми, и вновь освященные по необходимости папс­
ким легатом на месте происшествия. Передают также о восьми све­
тилах3, что косым строем пересекли небесные хрустали и ударились
прочь к северу, об одноногом, одноруком, шестипалом кривом вилла­
не, обретавшемся под опоросной свиньей, о двух белых сибиллах,
что расхаживали в полночь под замком господина короля Гунтера и
звали его на разные голоса, как бы по-гречески, и в том едва ли есть
обманный вымысел, ибо хроники хранят всю правду от дней Адамо­
вых до дней Артуровых4 и обо всем там записано так же, как и я вам
о том рассказываю.
2. Все пересуды вормсского люда, что так и этак прикладывал ви­
денное к себе и тот, что был недурно воспитан, припоминал повести о
великих несчастиях царств прошлого5, а темнота болтала о конце мира,
который, как здесь указать будет неосудительно, и впрямь любому
поминать должно, различая, заодно с тем, между катарсисом и экфразисом6, памятуя о благодати, указанной Эклогиастом7, немало за­
ботили промеж тем мессира Зигфрида и мессира Хагена и мессира
короля Гунтера и мессира инфанта8 Гизельхера в особенности после
того, как всеединое солнце в полдень 12-го числа месяца Июлия яви­
ло, ко всеобщему ужасу, тройственный лик, озарив багрянцем окра­
инные и обрамив пламенеющим ожерельем надъестественных жем­
чугов центральное, за чем назначены были не одни воинские риста­
лища, но и большой гон лесного зверья с целью развести дурные
мысли и увеселить упадок духа, которому начали предаваться уже не
только в простых кварталах, но и во многих обителях куртуазии.

3. Нет сомнений, что природа вещей соподчинена законам боже­
ственной гармонии и равным воздаянием наделяет и порок, и добро­
детель, и всякое свойство между ними, ибо состоялось так, что мес­
сир Зигфрид был доставлен с охоты бездыханным и оплакан своею
супругой, а по прошествии не столь долгого срока и каждым из нибе­
лунгов, которым было отпущено испытать встречу с сыном, как я по­
лагаю, самого Терваганта, буйным Этцелем, бичом в руках провиде­
ния9, положившим конец Вавилону бургундскому так же, как братья
Сципионы10 некогда искоренили Вавилон африканский.
4. Ведь то, что творили11 фульская принцесса12 и мессир Зигфрид
с попустительства господина короля Гунтера могло бы вызвать отм348

щение и не только у нащего доброго Господа, но даже обратиться
негодованием какого-нибудь демона древних, чье субстанциональ­
ное существо порою склонно к возмущению пороком и таких я пола­
гаю именовать ангелами, хоть и смущаюсь, ваше святейшество ар­
хиепископ Аваллонский, вероятными кривотолками со стороны уче­
ной братии, что не менее меня славна преуспеянием в служении той
музе13, что грекам была неведома, откуда и ведут свой род их напа­
сти от троянского промеждуусобия до константинопольского содо­
ма14 и, не ровен час, отзовутся всему христианнейшему миру Арма­
геддоном, ибо уже бегут трещинами небеса над государством, а о
том страшатся хоть бы и обмолвиться друг с другом дамы и рыцари
Камелота.

5. Прилагаю к сему надежду, что мой труд не постигнет алчность
крыс, грядущих из гаммельнской стороны предвестницами шестого
эписодия15 и, зная ваше внимание, а равно и благорасположенность к
примерам из старины, решаюсь упорствовать в просьбе снабдить
моим сочинением, данным на основании усердного переписывания
предшествующего, послание в город святого Петра, откуда, словно
бы из неопалимой купины и превыше всяких сомнений, должен про­
звучать глас гневный в проклятие всем ковам, чинимым отнюдь не к
вящей славе божьих вассалов, вассалов последних, клира и мирян
иными смутьянами, что делают из правдивой истории нечто родствен­
ное эфиопике, сеют плевелами низкой поэтики в почву безнравия и, в
заключение отмечаю, пятнают имя мессира Хагена кровью, пролитие
которой было произведено при обстоятельствах смутных весьма и
весьма.

ПОКЛОН
Господин Кнабе торопился домой. Подкованные каблуки отстуки­
вали нестройный ритм по мощеной скользкими булыжниками улице.
Его пальцы, покрасневщие на ветру, скрючились вороньей лапой на
обернутом грубой бумагой свертке — впрочем, скрючились лишь для
виду, ибо боязнь сдавить, испортить ветхие пласты пергамена со связ­
ными следами чернил, не позволяла им скрючиться чрезмерно, а бо­
язнь уронить сверток — чрезмерно расслабиться. Господин в заса­
ленном рединготе — господин Кнабе — нес по темной мостовой Вор­
мса редкий и дорогой документ, возраст которого был равен его соб­
ственному. Но, взятому двадцать раз.

349

Путь, предстоявщий ему, был не слишком долог, но и не настолько
короток, чтобы это могло настроить путника, сдвинувщего спрысну­
тые дождем брови цвета павщих липовых листьев над переносицей,
на жизнерадостный лад. Недовольный мальчик1 сунул свиток за от­
ворот редингота.
Разбойничий, зимний посвист ветра, едва не пожививщегося шля­
пой с полями, покоробленными многими летами, заслонил от идуще­
го страдательный шорох сминаемой бумаги и обиженный, глухой вздох
стесненной рукописи.

“Вдруг бы я упал?" — господин Кнабе не без труда удержал равно­
весие на спуске, опершись о стену некоего богатого строения. “Тогда
сверток непременно выскользнет и окажется ь такой вот луже. Руко­
пись же вымокнет и испачкается. Смогу ли я в этом случае стерпеть
справедливое презрение коллег и унять угрызения совести? Следо­
вало бы проявлять большую осторожность."
Он опустил озябщие руки в бездонные, то есть именно не имею­
щие дна карманы редингота, и стал сходить по лестнице, своим под­
ножием упирающейся почти что в крыльцо особняка, где, как извест­
но, обретаются супруга и сам бургомистр Хуннар. “Но даже неси я
сверток в руках, при падении судьба рукописи едва ли была бы иной
— лужа, лужа, погрязшая в грязи и ледяном крошеве." — возражал
сам себе господин Кнабе.

Из фиакра, подлетевщего к дому бургомистра, показался наряд­
ный чулок, повлекщий за собой меха и шелка, обрамляющие, облека­
ющие, оторачивающие сестру бургомистра Хуннара, чье имя госпо­
дин Кнабе безуспешно пытался вспомнить. Вивиена? Орабль? Гудрун-Кудруна? Три или четыре ложных имени, и столько же истинно
скользких ступеней отделяли его от крыльца, экипажа, приветствия,
поклона.
“Я поклонюсь и моя шляпа обратится к ней своим самым поно­
шенным полушарием!"

Ступенью ниже.
"Я поклонюсь и тогда обойтись без приветствия не удастся. Обра­
щение Тоспожа Хуннар", конечно, будет вопиюще невежественным,
ведь она уже несколько лет замужем за кем же?"

Ступенью ниже.
350

"Я поклонюсь ей, драгоценный сверток непременно выскользнет и
упадет, если я не перехвачу его рукой, такой холодной и деревянной”.
Пальцы господина Кнабе благодарно вцепились в теплый шелк
подкладки. Он ускорил шаг, опустил подбородок в расчете на то, что
тень от полей скроет и исказит черты его лица, которое будет непрос­
то узнать в сиреневом свете газового фонаря, висящего над крыль­
цом дома бургомистра Хуннара. Показав старательно сгорбленную
спину фиакру и его владелице, господин Кнабе заторопился домой,
стуча каблуками по булыжникам мостовой.
В камине заерзало и затрещало гуттаперчевое пламя. Господин
Кнабе, не находя выхода своему раскаянию, вздыхал.

"Чего мне стоило поклониться?”
"Отчего было не перекинуться с ней парою слов?”

"Из какой такой надобности я выставил собственную персону в
столь дурном свете?”
И наконец:

"Ах зачем только появились эти газовые фонари?!”
В сердцах зашвырнув за комод шляпу, он бережно развернул ру­
копись.
"Уж лучше бы я поклонился и сверток выпал!" —такую немалую
цену был готов теперь заплатить господин Кнабе за неотданный по­
клон.
•Замечательно? Как замечательно!"
"Ez wuochs in Burgunden — была, знач, у бургундов
Ein vil edel magedin — депица юных лет
Daz in allen landen — такой нигде на свете
Niht schoeners mohte sin — еще не видел свет!’
Господин Кнабе провел ладонью по мокрым волосам. Стряхнул
воду с пальцев. Стряхнул прямо на рукопись, раскрывшую, словно
устрица створки, свои пергаменовые складки — чернила в слове allen
расплылись. Самая крупная капля угодила на расписную заглавную
буквицу.

351

Теперь рукопись выглядела так, как если бы он ей поклонился.
Или почти так. Обретя подобие душевного спокойствия, господин Кнабе наклонился над забрызганной рукописью.
“Кажется, в среду она будет на отпевании нидерландского наслед­
ника. Самое время принести извинения”

352

ТОЛКОВАНИЯ
КУБОК
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ТРЕЩИНА В ГЕРАЛЬДИЧЕСКОМ
ЩИТЕ
ЗНАЧЕНИЕ: НЕБЛАГОПРИЯТНОЕ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Весь текст в
целом означивает драматические события, которые произойдут в об­
щегерманском эпосе. Формальное присутствие элемента в тексте —
разведенный мост и ров.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Имеет место только на скандинавс­
кую ветвь эпоса. Сигурд (Зигфрид), помолвленный с Брюнхильд (ин­
тересно, что в “Песни о Нибелунгах” сохранились некоторые косвен­
ные указания на их давнее знакомство), забывает о ней, испив напи­
ток забвения, поднесенный ему матерью Гудрун (Кримхильды).

ФАБУЛА: Как сюжет в развитии отсутствует. Фабула статики — уго­
воры, укачивание, убаюкивание.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: 1. Со стихотворением Гете “Кубок”.
2. С финальной сценой “Гамлета". В частности:

Король
Постойте; выпьем. — Гамлет, жемчуг — твой,
Пью за тебя. Подайте кубок принцу.

МОТИВ: ЗАГОВОР, ЗАКЛИНАНИЕ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Форма императива и насыщенность
текста аллитерациями говорят сами за себя.

КОММЕНТАРИИ
1. “...куда ступить //... // и щит..." — реминисценция с эпизодом из
“Илиады”. Одиссей, зная, что первый грек, ступивщий на троянскую
землю, должен погибнуть, спрыгивает с корабля на щит.
Вместо него гибнет Протесилай, не заметивщий подлога (щита).

353

СОН КРИМХИЛЬДЫ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ПОЛУМЕСЯЦ
ЗНАЧЕНИЕ: ЛЮБОВНОЕ ТОМЛЕНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Как и в "Камелотском кодексе", здесь
нельзя говорить об аллюзии в точном смысле этого слова. Данный
текст является механическим распространением вещего сна Кримхильды в начале "Песни о Нибелунгах" (1,13):
"И вот Кримхильде знатной однажды сон приснился,
Как будто вольный сокол у ней в дому прижился."

ФАБУЛА: Кримхильде снится сон и далее по тексту.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют.

МОТИВ: МНИМАЯ НЕИЗВЕСТНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Конечно же, мнимая, ведь, согласно
наивной символике миннезанга, сокол — прекрасный возлюбленный.
Заметим, что в "Песни" сон имеет недвусмысленное указание на даль­
нейшую судьбу сокола:

“Но был двумя орлами заклеван перед нею.
Смотреть на это было ей всех смертных мук страшнее".
Таким образом, вопросы, поставленные в конце рассматриваемо­
го текста, продиктованы отнюдь не неведением, но жеманством.

ПАЛАМЕД
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ДВУОСТРАЯ СЕКИРА (ВЕСиЯА
В1РЕМЫ18)

ЗНАЧЕНИЕ: СЛУЖЕНИЕ И ОХРАНА
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Двуострая
секира в Риме была атрибутом ликторов — почетных телохранителей

354

высщих должностных лиц (преторов, консулов, диктаторов). В рас­
сматриваемом тексте Эдвард — король Англии, узник ожидания —
находится под надзором (охраной) Изабеллы, своей жены, витража
на окне. В вульгарной трактовке двуострая секира может также отра­
жать амбивалентность сексуальной ориентации Эдварда.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Гунтер ждет Хагена (III, 82), который
должен явиться ко двору и узнать людей, приехавщих в Вормс (Зигф­
рида и его свиту). В исходном тексте этот промежуток времени заклю­
чен между строками

“За Хагеном поспешно послал король гонцов,
И витязь прибыл во дворец с толпой своих бойцов”,

или, попросту говоря, опущен. Интересно, что вопрос о даме сер­
дца Хагена также обойден молчанием (см. также “У переправы...").
Контаминация этих “лакун" видится достаточным оправданием тема­
тики данного текста.
ФАБУЛА: Король Эдвард с нетерпением ждет молодого герольда,
который отличился на субботней охоте. Гость не идет.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют.

МОТИВ: СЕКСИЗМ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Как уже говорилось (см. ЦЕНТРАЛЬ­
НАЯ АЛЛЮЗИЯ), в исходном тексте ожидание прибытия Хагена пол­
ностью удалено для простоты и связности. Казалось бы, здесь ожи­
дание вынесено на первый план и рассматривается как самоценный
предмет, как самодовлеющая вещь в себе — взгляд из эпохи по мень­
шей мере модернизма, Средневековью не доступный. На самом деле,
ожидание используется как инструмент нагнетания динамического
напряжения между Эдвардом (человеком, мужчиной) и Изабеллой
(женщиной, изображением), причем, несмотря на вознесенность Иза­
беллы-витража над Эдвардом-существом, второму отдается предпоч­
тение. Это, разумеется, анти-феминизм, сексизм.

КОММЕНТАРИИ

1. К названию. Паламед — герой греческой мифологии, изобрета­
тель алфавита, чисел, мер длины и веса (иными словами, человек,
который осимволил и упорядочил ойкумену). Таким образом, Пала­
мед — первый герольд, платонов архетип ожидаемого герольда. С
355

другой стороны, барон де Шарлю, герой Пруста, носил имя Паламед,
и с учетом этой реминисценции название текста означивает также и
короля Эдварда.

КАЛЛИГРАФИЯ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ДРАКОН
ЗНАЧЕНИЕ: НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Будучи тради­
ционным воплощением запрета, дракон олицетворяет собой непри­
косновенность, девственность охраняемого объекта (сокровища, девы
и проч ). Здесь “сокровищем'’ является изначально чистый лист бу­
маги, который Ганс Хегель, испачкав красными чернилами (омыв в
крови дракона), оберегает от пристрастного взора епископа. Формаль­
ное присутствие элемента в тексте — драккары (см. ТЕЗАУРУС) в
беспокойном море.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Омовение Зигфрида в крови дракона
(рассказ Хагена об этом — 111,100):
“Могу я и другое порассказать о нем.
Он страшного дракона убил своим мечом,
В крови его омылся и весь ороговел.
С тех пор чем ни рази его, он остается цел.’

Здесь красные чернила Ганса Хегеля — кровь, залетная паутинка
— липовый лист, упавщий на спину Зигфрида в момент омовения.
Следует отметить строгость последнего соответствия: паутинка здесь,
равно как и липовый лист в исходном тексте, служит причиной гене­
ральной катастрофы фабулы.
ФАБУЛА: Германия, XIII в. Монах Ганс Хегель начинает переписы­
вать “Песнь о Нибелунгах”. Работа продвигается успешно, но залет­
ная паутинка портит заглавную буквицу и приходится полностью пе­
ределывать сюжет орнаментировки. Лист испорчен, Хегель использу­
ет это как предлог для совершения утреннего моциона.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С легендой об “ахиллесовой пяте".
МОТИВ: ОПАСЕНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Очевидно.
356

КОММЕНТАРИИ
1."Ez wu-ochs in Bur-gon-den ein vil..." — Здесь и далее цитиру­
ется вторая строфа "Песни о Нибелунгах":
"Жила в земле бургундов девица юных лет.
Знатней ее и краше еще не видел свет.
Звалась она Кримхильдой и так была мила,
Что многих красота ее на гибель обрекла."

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИНДИЮ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: СИНЕЕ ПОЛЕ

ЗНАЧЕНИЕ: БЕСКОНЕЧНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Плавание Гунтера и Зигфрида в Ис­
ландию за Брюнхильдой (VI, 379 и спед.). (Аллюзия подчеркнута фра­
зой "...прелестны девицы, которых возьмем мы в невесты...”). Инте­
ресно, что в исходном тексте
“На корабле хватало отборных яств и вин Всем нужным в путь запасся бургундский властелин.
Довольно было места и людям и коням.
Спокойно судно прочное скользило по волнам.”,

в то время как "Путешествие в Индию" рисует картину прямо об­
ратную. Трессино, безусловно, Зигфрид, король Мануэль — Гунтер,
рассказчик—-автор "Песни о Нибелунгах” (Вольфрам фон Эшенбах?).
ФАБУЛА: 1497-1499 гг., первое плавание португальцев в Индию
(экспедиция Васко да Гамы). Приведенный текст—скорее всего, уте­
рянный фрагмент записок "Указатель пути", принадлежащих перу од­
ного из португальских матросов. Фабула как сюжет в развитии отсут­
ствует; "фабула статики” — напряженное ожидание.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: В целом — с “Аргонавтикой" Апол­
лония Родосского. По фрагменту с крысами — с Каледонской охотой;
по неравному дележу добычи (крысы) — с "Илиадой” (ссора Ахилла и
Агамемнона из-за Брисеиды).
357

МОТИВ: АВАНТЮРИЗМ, АЛЧНОСТЬ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Таков был дух эпохи Великих Геогра­
фических Открытий

КОММЕНТАРИИ
1. “...крещенная тряпка..." — Паруса португальских кораблей не­
сли красный лузитанский крест
2. “...покинули Кадис" — Вообще говоря, экспедиция Васко да Гамы
выходила из Растелло, пригорода Лиссабона. Либо рассказчик бес­
совестно лжет, либо бредит последним европейским портом, где они
пополняли запасы воды и провианта.
3. “...сеньора Трессино..." — По всей видимости, капитан второго
корабля Васко да Гамы (всего их было четыре), итальянец (венециа­
нец? генуэзец? скорее последнее, ведь генуэзцы знали путь в Индию и
дружили с арабскими князьками, заправлявшими в районе Суэцкого
перешейка) на службе португальского короля. Персона вымышленная.

HOME, SWEET НОМЕ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: КОЛЬЦО
ЗНАЧЕНИЕ: ЛЮБОВЬ К ОТЕЧЕСТВУ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: От противного.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Прибытие Гунтера и Зигфрида в Изенштейн (VII,389 и след ):
Он спутнику промолвил: “Узнать я был бы рад,
Что это за девицы у окон стали в ряд,
Вперяя взоры в море, где наш корабль бежит,
И почему у них такой высокомерный вид?"

ФАБУЛА: Форт Октус (читай — Гибралтар), кон. XVIII — нач. XIX
в. в. Бриг “Диана" привозит новых узников. Моряки посещают мест­
ный публичный дом. Наутро бриг покидает форт Октус.

358

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: По формальному мотиву — с "Ана­
насами в шампанском" Игоря Северянина.
МОТИВ: ОПЬЯНЕНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Рассказчик начинает весьма бойко.
Выпитое добавляет ему красноречия, во втором пассаже он точен и
лаконичен, в начале третьего — заговаривается, как французский
модернист Далее следуют ложь и бахвальство. В предпоследнем
пассаже он уже сильно пьян, умилен проделками шлюх, расслаблен
и вновь малословен. В конце собеседник ему опостылевает и, отде­
лавшись скупой фразой, рассказчик роняет голову на стол. Формаль­
ное присутствие мотива — рыбки в шампанском.
КОММЕНТАРИИ

1. К названию. HOME, SWEET НОМЕ —Дом, милый дом (англ.).

2. К эпиграфу. Цитата из поэмы Сэмюэля Тейлора Кольриджа "Ска­
зание о Старом Мореходе". В переводе В.В.Левика звучит так:

"В толпе кричат, скрипит канат,
На мачте поднят флаг.
И мы плывем, вот отчий дом,
Вот церковь, вот маяк."
Наш подстрочный перевод таков:

"Корабль приветствуют громкими возгласами, бухта чиста, мы ве­
село проходим мимо церкви, мимо холма, мимо маяка."
Нами предлагается также свой стихотворный перевод, адаптиро­
ванный к содержанию текста "Home, sweet home":

"Морская гладь чиста, кричат.
"Да здравствует корабль!"
Мы весело минуем форт,
И церковь, и маяк.”
(Примечательно, что у Кольриджа речь идет о корабле, п о к и д а
ю щ е м бухту. Здесь — наоборот).

3. "...форта Октус..." — См. ГБюлов, "Последнее желание Антонио
де Мено”.
359

4. “...убийцы жемчужных альбатросов..." — Ср..
“...Господь с тобой! — Моей стрелой
Был Альбатрос убит".
S.T.Coleridge. Ibid
5. “...завсегдатаи Нагасаки..." — Либо рассказчик — португалец (в
XVIII в. португальцы обладали монопольным правом на торговлю с
японцами), либо данное утверждение ложно. (Заметим, что прочие
утверждения в этой цепи не менее сомнительны.)

6. “...едоки марсовых..." — Намек на каннибализм. Марсовыми
назывались те, кто наблюдал за морем из марса — специальной пло­
щадки на вершине мачты.

ВИРГОМАХИЯ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: КЛЮЧ

ЗНАЧЕНИЕ: ПРЕОДОЛЕНИЕ ЗАПРЕТА, ПРОНИКНОВЕНИЕ В

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно, что
город, выдерживающий осаду, является аллегорией замка (здесь она
усилена сравнением стен с поясом девственности). Увертливый и
ироничный брабантец также представляется капитану чем-то, нахо­
дящимся под замком. Ключом к городу является оружие и, в частно­
сти, мортира Ключ к брабантцу не фигурирует из-за ограниченных
возможностей классического театра (см. “Сон Кримхильды", ОБОСНО­
ВАНИЕ МОТИВА). Формальное присутствие геральдического апемента
в тексте — риторический вопрос в конце первого пассажа.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Состязание Брюнхильды с Зигфридом
(VII, 462 и след.). Имеет место определенное снижение: в то время,
как в исходном тексте дева-воитель бросает огромный камень на це­
лых двенадцать саженей (восторг и удивление читателя), здесь ка­
менное ядро, выстреленное из мортиры, пролетает всего лишь две­
надцать саженей (недоумение и улыбка читателя). Зигфрида нет, Гун­
тера нет, мужественной Брюнхильде противопоставлен (но не соот­
несен!) мужеложественный капитан.

ФАБУЛА: Не является авторским пересказом конкретного истори­
ческого эпизода, но в целом основана на перипетиях франко-бургун­
дских войн конца XV в. Армия герцога Бургундии Карла Смелого осаж­
дает мятежный Гент (в действительности —Льеж), принявщий сторо­
ну французского короля Некий капитан, начальник наемных брабан­
360

тских канониров, ревностно переживает потерю любовницы (любов­
ника?), бросившей его ради другого (другой?). Срывая злость, он при­
казывает обстрелять Гент из самой большой мортиры в бургундском
лагере. Затея терпит фиаско, капитан намерен искать утешения у
молодого брабантца.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: По финальной фразе — с басней
Эзопа “Хвастливый пятиборец".
МОТИВ: ЭПИЧЕСКАЯ НЕСОРАЗМЕРНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Действие начинается вечером (“...оле­
ум сумерек..."), а заканчивается на рассвете следующего дня (“...са­
лютующим утру..."). По меньшей мере восемь часов тратится на то,
чтобы зарядить мортиру. Даже для того времени — цифра фантасти­
ческая. Ядро, выпущенное мортирой, вначале поднимается необы­
чайно высоко (порох недостаточно сух!?), а затем падает неподалеку
от мортиры (да, порох недостаточно сух). Предложения громоздки и
витиеваты, латынь в звукоподражании ужасает, “сернистый дым" на­
стораживает. Мортира в данном тексте — безусловная гостья из геро­
ического эпоса Тридцатилетней войны, никем не написанного.

КОММЕНТАРИИ

1. “...не платят кому? — зольдаатам" — Этимология слова “сол­
дат" восходит к итальянскому soldo — монета, жалованье. Ср.:
Бутлер
Нам год не платят!

Валленштейн
А солдату надо
Платить, — на то зовется он: солдат!
(Фридрих Шиллер, "Валленштейн")

2. “...к фата-моргане Динана" — Динан, небольшой город в Льеж­
ской области, восстал против герцога Бургундского и был дотла со­
жжен войсками последнего в 1466 г. Очевидно, описываемые собы­
тия происходят после разрушения Динана, от которого осталась только
фата-моргана, видение, призрак.
361

3. "крестом... перекошенным” — Столь непочтительным образом
молодой брабантец отзывается об Андреевском кресте, входившем в
состав герба Бургундии.

4. "...достойнейшей инсигнией...” — Ирония брабантца отчасти
лишена оснований. С начала XV в. и вплоть до гибели Карла Смелого
в битве при Нанси (1477 г.) бургундский двор действительно считался
самым пышным и вежественным во всей Западной Европе.

5. “...замечательных псов...” — Аллюзия на стихотворение в прозе
“Славные собаки", принадлежащее перу Шарля Бодлера.

6. "Святой Денис’" —Учитывая, что упомянутый святой считался
покровителем Франции, в этом почти крамольном восклицании капи­
тана (солдата герцога, а не французского короля) можно усмотреть
намек на два факта: он не бургундец; он крайне возбужден и пренеб­
регает возможным доносом.
7. "...десятеро праведников..." — Капитан обыгрывает разговор
Авраама с Ним по поводу истребления "праведного с нечестивым’ в
Содоме (Быт. 18; 23-33). Бог обещает пощадить распутный город, если
в нем сыщется хотя бы десять праведников.
8. "...степенно набирая высоту..." — Мортиры были предназначе­
ны для навесной стрельбы.

9. “...дымом, истекающим с небес" — Пародия на “огонь и серу",
уничтоживщие Содом. Еще одно снижение.
10. "Ну, кто прыгнет?" — По условиям состязаний с Брюнхильдой,
Гунтер должен был не только бросить камень, но и "догнать его прыж­
ком". Брабантец почти наверняка не знаком с “Песнью о Нибелунгах",
легче согласиться со случайным возникновением этой реминисценции.

НЕТ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: МОШНА

ЗНАЧЕНИЕ: СВОЕКОРЫСТИЕ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Приход Зигфрида к Альбриху (VIII,493
и след.), стражу клада нибелунгов, схватка с ним:
362

“Кистень с семью шипами был тяжек до того,
Что разъяренный Альбрих при помощи его
Одним ударом метким разбил герою щит.
Сын Зигмунда почувствовал, что смерть ему грозит.”

(Ср.: ...схватке будет коротка, неравна, смертоубийственна1’).
Здесь, однако, все преломляется через призму нарождающегося на­
турализма XVII в.: Альбрих —должник, Зигфрид — заимодавец, схват­
ка подменяется рассуждениями о ней, эпическая развязка приведена
к общему знаменателю с “Дон Кихотом" и комедиями Мольера.

ФАБУЛА: Германия, XVII в. Заимодавец является к должнику с тре­
бованием вернуть ссуду и проценты. Должник делает вид, что он в
отлучке. Заимодавец уходит.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют.

МОТИВ: УСТРАНЕНИЕ ДЕНЕГ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: На самом деле, ни перед должником,
ни перед заимодавцем не стоит проблема отдачи или получения де­
нежных средств, которая является лишь декорацией для блужданий
артикуляции протагониста. Таким образом, присутствие денег в тек­
сте носит формальный характер, в действительности же их НЕТ, как
нет и в "Песни о Нибелунгах" — в обоих случаях материальным цен­
ностям отведена иллюстративная функция своего рода лакмусовой
бумажки, на которой проявляются так называемые добродетели и
пороки героев: щедрость, бескорыстие, алчность, стяжательство.

ОДИН ИЗ ДВУХ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: КОЛОКОЛ

ЗНАЧЕНИЕ: ОТЧУЖДЕННОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Ключ к пони­
манию значения геральдического элемента — одиночество дамы.
Контрапунктные ходы дискурса указывают на перезвон колоколов.
Формальное присутствие элемента в тексте — дверной колокольчик.
Уместно вспомнить также, что колокольным звоном в Средние века
прогоняли (отчуждали) чуму.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Зигфрид и Гунтер в спальне у Брюнхильды (Х.663):
363

"Затем она умолкла, а Зигфрид в этот миг
Уже к Брюнхильде в спальню, невидимый, проник.
Там погасил он свечи в руках пажей-юнцов,
И Гунтер понял: Зигфрид здесь и в бой вступить готов."
В исходном тексте Зигфрид подменяет на брачном ложе своего
"сюзерена” Гунтера. Здесь процесс подмены заходит дальше — мес­
то обоих любовников занимает письмо от мужа.

ФАБУЛА: Дама слышит звуки, свидетельствующие о приходе по­
сетителя. По ее предположениям, это один из любовников. Некото­
рое время проходит в догадках и ожиданиях. Письмо от мужа кладет
конец фантазиям дамы.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С миниатюрой Алоизиюса Бертрана
"Госпожа де Монбазон”. Имеет место ироничное противопоставление.
Дама ожидает одного из любовников — "...неважно кто, но все же кто
именно". Госпожа де Монбазон умирает от любви к кавалеру де ля
Рю, не дождавшись его прихода.
МОТИВ: ВОЗДЕРЖАНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Ожидаемая измена не состоялась.

ПЕРСТЕНЬ И ПОЯС
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ПОЯС
ЗНАЧЕНИЕ: НЕПОРОЧНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Укрощение Брунхильды Зигфридом (X, 668
и след.). Здесь, однако, происходит полная инверсия исходного текста:

1. Зигфрид приводит к покорности Брунхильду силой, Книттельферст г-жу Пферд — увещеваниями.
2. Зигфрид делает это для Гунтера, Книттельферст, разумеется,
для себя.
3. Книттельферст оставляет на г-же Пферд перстень и пояс, Зиг­
фрид, наоборот, только их и снимает.
364

ФАБУЛА: Классическая. Подвыпивщие гости покидают имение
маркграфа Книттельферста, г-жа Пферд по воле, надо полагать, того
бога, что вечно появляется под занавес на скрипучей машине, оста­
ется. Указанные персонажи приходят к согласию.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют.

МОТИВ: ВЫТЕСНЕНИЕ СО СМЫСЛОВЫМ ОТТЕНКОМ “ВЫТАЛ­
КИВАНИЕ"

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Как известно, соитие в качестве пред­
мета сценического действа недоступно классическому театру и, сле­
довательно, любой сценический перфоманс служит, по существу, гло­
бальным макроопределением такового. Приведенный текст полнос­
тью построен на утрированном ритуале ухаживания, вытесняющем
соитие во времени зрителя в неопределенное будущее героев пьесы,
за занавес, или, иными словами, туда, где они, как персонажи "г-жа
Пферд" и "маркграф Книттельферст", субъективно (с точки зрения
зрителя) прекращают свое существование.

ПРИГЛАШЕНИЕ ПОСЕТИТЬ ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ Н,

ПОСЛАННОЕ ГОСПОДИНУ КНИТТЕЛЬФЕРСТУ
БАРОНОМ XX,
X ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
ЗНАЧЕНИЕ: ТУРНИР, СОСТЯЗАНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ:

1. Бургунды приглашают Зигфрида вновь посетить Вормс (XII, 748
и след.).

2. Кримхильда приглашает бургундов в гости (XXIII, XXIV).
Оба случая имеют сходное разрешение — гибель героев.

ФАБУЛА: Время и место действия никакого значения не имеют.
Барон XX, X Его Королевского Величества, приглашает господина
Книттельферста посетить военный лагерь Н. Отказ не замедлит вос­
последовать.

365

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют
МОТИВ: КОЛЕБАНИЯ ЛОГИКИ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА:
“Неда, но нет
Хоть нет, но всё же — да..."

ВТОРОЕ СНОВИДЕНИЕ КРИМХИЛЬДЫ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: АСФОДЕЛЬ
ЗНАЧЕНИЕ: ТРАУР

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: В явном виде введена в название сти­
хотворения — действительно, второе сновидение Кримхильды
(XVI, 924):

“Поверь, не зря слезами мой затуманен взор.
Мне сон дурной приснился: стоял ты меж двух гор,
И вдруг они упали, и ты раздавлен был.
Останься, чтобы твой отъезд мне сердце не разбил."

Две горы (разумеется, убийцы Зигфрида Гунтер и Хаген) — Симплегады, Зигфрид — Язон, Кримхильда, однако, ни с каким посторон­
ним персонажем не соотносится и тождественна Кримхильде (таким
образом, данный текст, как и “Фрагмент Камелотского кодекса" — ско­
рее непосредственное вторжение в “Песнь о нибелунгах", нежели не­
что, надстроенное или, точнее, надписанное поверх исходного текста
без искажения последнего). Подмену простого вещего сна в духе “Саги
о Греттире" греческой героической поэмой можно при желании оправ­
дать исключительной образованностью Кримхильды. Это, впрочем,
очевидная натяжка — в лучшем случае она могла немного разбирать
по-латыни из Восьмой Эклоги Вергилия. Формально две горы из
XVI,924 представлены структурой данного текста.
ФАБУЛА: Кримхильда видит сон, предвещающий гибель ее супру­
га, Зигфрида. Этим исчерпывается фабула внешней оболочки текста и
открывается фабула одного из ключевых моментов “Аргонавтики" —
366

преодоление Симплегад. Особый интерес представляет предостере­
жение Толубь хочет назад, Язон” и четыре строки со слов “Птичий крик
не слыхать". Здесь появляется двойное чтение (см. также "У перепра­
вы, в трепетном предвосхищении близости", МОТИВ, ОБОСНОВАНИЕ
МОТИВА): либо во сне Кримхильды "Арго" гибнет вместе со всем эки­
пажем за исключением крылатых бореадов (тогда мы имеем дело с
повторным вторжением — на этот раз в фабулу “Аргонавтики") (версия
I), либо "Арго" все-таки минует Симплегады, как о том и повествует
Аполлоний Родосский (версия II) — обе возможности обсуждены ниже.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: По принципу толкования сновиде­
ния— с трагедией "Ромео и Джульетта" (актУ, сцена 1). Ромео видит
сон, по всем признакам предвещающий смерть Джульетты. Он, одна­
ко, трактует его в пользу своей любви. Если опираться на версию II,
здесь наблюдается обратный ход: Кримхильде снится успешное за­
вершение предприятия Язона, но по пробуждении она все равно по­
просит Зигфрида остаться — так спокойнее.
МОТИВ: ЛОЖЬ ВО БЛАГО

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Неизвестно, что же на самом деле ви­
дит Кримхильда во сне. Далее, невозможно сказать, что она будет
помнить о своем сне к моменту разговора с Зигфридом. Постому всю
внутреннюю фабулу текста можно признать ложью Кримхильды. точ­
нее, приуготовленном той лжи, которая будет преподнесена Зигфри­
ду наутро в качестве предостережения.
КОММЕНТАРИИ

1. "...дороги дельфинов..." — Море (имитация кенинга; Ср.: "доро­
га рыб", "дорога китов" и др. в скальдической поэзии). Напоминание о
скандинавском происхождении исходного текста.

2. От “Блудные скалы..." до "...Лишенных плодов Симплегад" —
Сложный для понимания фрагмент, построенный на подмене и по­
рожденных ею ассоциациях. Приводим сводный комментарий: У Апол­
лония Родосского аргонавтам помогала Афина, здесь на ее место за­
ступает Афродита (для сна Кримхильды с его чувственной подопле­
кой такой ход легко объясним). Пена, порождаемая “совокупитель­
ным" движением Симплегад соотносится с пеной (от выброшенных в
море гениталий оскопленного Кроносом Урана), из которой вышла
Афродита (одно из ее имен, Анадиомена, означает "появившаяся на
поверхности моря"). "Облаком скрыта" — общее место греческой ми­
фологии, где боги часто являлись смертным под покровом облака (Ср.
367

христианский миф о “неопалимой купине"). "Вспять обрати свой дар"
— дарами Афродиты могут считаться любовь, страсть, совокупление
(скалы наделяются чертами одушевленных предметов; не удивитель­
но, ведь в соответствии с ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЛЛЮЗИЕЙ это Гунтер и
Хаген). Если вспомнить, чем закончилось для Париса покровитель­
ство пеннорожденной богини, придется склониться к версии I, то есть
к гибели аргонавтов в сновидении Кримхильды.
3. “...дальше— по-гречески...” — Реминисценция со средневеко­
вой поговоркой “Graecum est, non legitur" —“Это по-гречески, не чи­
тается", то есть “туманно", “загадочно". С этого момента сон, как час­
то бывает, либо преобразуется в нечто иное, либо Симплегады со­
крушают “Арго" (снова версия II). В последнем случае мнимую нечитабельность сна нетрудно истрактовать правильно: картины гибели
аргонавтов, а с ними и Язона-Зигфрида становятся жертвой внутрен­
ней цензуры Кримхильды (См. 3.Фрейд, "СНОВИДЕНИЯ").

4.

“Ветер из Леты..." — Заключительная траурная реминисценция.

ОРЛАНДО
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ПЧЕЛА В БЕЛОМ ПОЛЕ

ЗНАЧЕНИЕ: ОДИНОЧЕСТВО, БЕЗУМИЕ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Изображение
пчелиного
сота — герб дома Бонапартов.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Гунтер и Хаген (здесь — двое фран­
цузов) наблюдают за тем, как Зигфрид склоняется к воде; Хаген це­
лится в крестик на спине Зигфрида (см."Фабула исходного текста")
(здесь Зигфрид — пьемонтский улан, крестик — пчела) (XVI, 980-981 ).
Отрыв от исходного текста происходит вместе со словами “Стрелять
в пчелу? Боже, храни Бонапарта!" Французы жалеют безумного Ор­
ландо, герой уходит живым.

ФАБУЛА: Апрель 1796 г., Северная Италия. Армия генерала Напо­
леона Бонапарта в битве при Миллезимо наголову разбивает войска
Пьемонта (Сардинского королевства). Один из пьемонтских уланов
бежит на юг, к Тирренскому морю. Он истощен, его жеребец мертв,
шатаясь от усталости он идет к морю напиться. Двое французских
солдат наблюдают за ним.
368

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С ироническим романом Ариосто
Лодовико “Орландо" (в одном из русских переводов — “Неистовый
Роланд"). Параллели очевидны: безумие, загнанный жеребец, уход
героя в море (у Ариосто Орландо по дну Средиземного моря достига­
ет Мавритании).

МОТИВ: НЕТОЧНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Vespa — оса (лат., итал.), но не пчела
(Apis Mellifera, лат.); “златолюбивой” можно назвать сороку за пресло­
вутую страсть к блестящим предметам, но не ворону, о которой ничего
подобного не известно; валлоны явно перепутаны с валлийцами; во­
обще, в этом смысле текст следует признать достаточно опасным.

КОММЕНТАРИИ

1. “Вылизанные нежной тирренской волной" — Ср.:
"Подумаешь, нежность —
Апеннинское море лижет тирренский берег..."
(М.Хургин, "Barcarolle”)
2. "...маленькие валуны, о-ля-ля, валунчики, камешки" — Имита­
ция не вполне корректного словообразования; Орландо затруднен в
подборе слов усталостью и "камешки" приходят ему на ум лишь с
третьего раза.
3. "...мелкой твари брюхо предоставив..." —Ср.:

"...Все малые твари суть порождение трупов гниющих" (Овидий,
"Метаморфозы"; уточнить цитату не удалось).
Любопытное мнение, распространенное не только в Античности и
Средневековье, но и среди необразованных людей Нового Времени.

4. “...королька сардинок./ — Речь идет о тогдашнем правителе
Пьемонта (Сардинии), короле Викторе-Амедее.
5. “...только невинности обратного пола...” — Общеизвестное по­
верье о том, что единорог дается в руки только девственнице.
6. “...синьора-прелестница..." — Двусмысленность. Возможно,
Орландо апеллирует к Прекрасной Даме — непременному объекту
творчества и, можно выразиться, либидозному alter ego каждого мин­
незингера (а равно и творческой личности эпохи Романтизма); воз­
можно и иное: "синьора-прелестница" — пчела.
369

ПОВЕСТЬ О ЛИПЕ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ- РАВНОКОНЕЧНЫЙ КРЕСТ

ЗНАЧЕНИЕ: ВЕРОЛОМСТВО
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Хаген, узнав от
доверчивой Кримхильды слабое место Зигфрида, попросил ее нашить
на одежде супруга крестик, якобы для того, чтобы оберегать его спи­
ну на охоте. Именно в этот крестик он и направил свое копье (см.
также "Орландо").
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Прямое сопряжение сюжетных ходов
отсутствует, имеет место лишь совпадение сакральных знаков: здесь
действие разворачивается около липы, в исходном тексте лист липы
прилипает к спине Зигфрида во время его омовения в крови дракона
и является причиной появления единственного уязвимого места.

ФАБУЛА: Очевидна.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С "Илиадой" (Ахиллесова пята, не
омытая водами Стикса).
МОТИВ: ИНОСКАЗАНИЕ КАК ОРУДИЕ МОЛЧАНИЯ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Заметим, что субъекты куртуазного
языка (дама и кавалер) НЕ ГОВОРЯТ. Обе стихотворные реплики,
конечно, могут быть подвергнуты связному и непротиворечивому тол­
кованию, но гораздо проще понять: de facto коммуникация отсутству­
ет — обмена содержательной информацией не происходит. Таким
образом, фразы синонимичны молчанию, а звуки речи — шелесту
листвы, щебету птиц и прочим естественным явлениям. (Нечто по­
добное находим и в "У переправы...”: Марсель отвечает г-же Лоршан
как "альт скрипке, гобой флейте, Парис Елене...").

МАСТЕР ЖУО
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: КОПЬЕ

ЗНАЧЕНИЕ: ЛИЦЕМЕРИЕ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.

370

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Убийство Зигфрида (XVI.981 и след ):
“Как только Зигфрид воду рукою зачерпнул,
Бургунд, нацелясь в крестик, копье в него метнул.
Кровь брызнула из раны на Хагена струей.
Никто досель не совершал такой измены злой.”
Указанное соответствие настолько прозрачно (вообще говоря, в
рассматриваемом тексте происходит то же самое), что имеет смысл
говорить скорее не об аллюзии, а о проникновении внутрь “Песни о
Нибелунгах" (формальные анахронизмы роли не играют).

ФАБУЛА: Охота в прирейнском лесу. Костровой Гартхен и мастероружейник Жуо дожидаются конца охоты. Жуо предвкушает выручку
с заказанной Герцогом кирасы, Гартхен подтрунивает над его меркан­
тилизмом. Сообщение о смерти Герцога кладет конец мечтаниям ма­
стера. Равнодущие Гартхена выдает в нем одного из заговорщиков.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С миниатюрой Алоизиюса Бертрана
“Охота".

МОТИВ: ФАТАЛИЗМ ИЛИ ОПРАВДАННОЕ ОЖИДАНИЕ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Стереотип современного дискурса с
первых строк не оставляет у читателя сомнений в иллюзорности фи­
нансовых притязаний мастера Жуо. С другой стороны, в свете цент­
ральной аллюзии судьба Герцога также предрешена. Текст оправды­
вает ожидания.

КОММЕНТАРИИ
1. “...златокудрых ягнят в каролусы..." — “золотым агнцом" назы­
валась монета, чеканившаяся во Франции со времен Людовика Свя­
того (1214 — 1270) до Карла VII (1403 — 1461). Каролусом — низко­
пробная серебряная монета (см. также “ТЕЗАУРУС").

СОФОНИСБА
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ХИМЕРА
ЗНАЧЕНИЕ: ДИСГАРМОНИЯ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Кризис формы.

371

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Обличение Хагена при его приближе­
нии к телу Зигфрида (XVII, 1045):
“Чуть подошел он к телу, раскрылась рана вновь.
Заплакал вдвое громче весь Вормс, увидев кровь..."
В данном тексте тело Зигфрида — корабль пунийцев, кровь —
крысы, Хаген — квинквирема.
ФАБУЛА: Франция, конец XIX в. Месье Ф., школьный учитель ис­
тории, болен. Лежа в постели, он грезит романом о Второй Пуничес­
кой войне. Первый абзац упорно не поддается завершению.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С романом Леонида Андреева "Крас­
ный смех”. Брат главного героя, обезумевщий на войне, все время
пишет “цветы и песни" — на бумаге остаются только однообразные
каракули.
МОТИВ: СВЕРХЦЕННАЯ ИДЕЯ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Главный герой бредит.
КОММЕНТАРИИ

1. "Таратантара..." и след. — Ср.: "At tuba terribili sonitu taratantara
dixit" (Ennius).
2. "Разномастные склянки..." и далее — Ключевая фраза к понима­
нию изменчивости-неизменности процесса текстогенерации месье Ф.

ПРОСЬБА
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: РАСКРЫТАЯ ЛАДОНЬ

ЗНАЧЕНИЕ: ПРЯМОДУщие
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Очевидно.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ:

1. Кримхильда намерена отомстить Хагену и Гунтеру за убийство
мужа (XVII, 1046-1047 и несколько раз далее по тексту). Здесь чув­
ства Кримхильды подчеркнуты формой категорического императива
и не имеют прямого прообраза в исходном тексте, где скорбящая вдо­
ва предпочитает высказываться в сослагательном наклонении и апел­
372

лирует к абстрактным “друзьям” и "родичам".
2. Если обратиться к скандинавской версии, "Просьбу" можно при­
писать Брюнхильд, оскорбленной изменой Сигурда, который испил
напиток забвения (см. также "Кубок") и нарушил клятву верности. На
это, казалось бы, указывает определенный исландский колорит, но
при ближайшем рассмотрении аллюзия вызывает недоверие, так как
подобные речи неуместны в устах девы-воительницы (иногда отож­
дествляемой с валькирией Сигрдривой), a priori обладающей всем
необходимым для мести.
ФАБУЛА: Отсутствует

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют.

МОТИВ: НЕУДОВЛЕТВОРЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Очевидна полная обнаженность
субъекта речи в данном тексте: просящий изначально лишен как ма­
териальных атрибутов мстителя (лук, меч и проч.), так и этических
разрешений к мести (предлог, средства артикуляции). Это позволяет
говорить о его обнаженности, из которой следует потребность при­
крыть наготу или, иными словами, желание принять любую доктрину
поведения (в данном случае — месть) как прикрытие описанной выше
метафорической наготы. Формально указанное желание выражается
просьбой, обращенной, как легко видеть, в пустоту, поскольку объект
речи не означен. Можно также предположить здесь тождесгво субъекта
и объекта речи, чему, в частности нетрудно найти подтверждение в
строках “Дай и слова, И Чтобы вису речь" (декларация немоты).
КОММЕНТАРИИ

1. "...вису речь" — Например, такую:

"Длинный язык в беседе
Часто мужам мешает.
Пустое болтать не трудно,
Да тяжела расплата.
Ты, Путешественник, помни:
Стражи казны иные
Смертью наказаны были,
Хоть мне и меньше вредили."
("Сага о Греттире")

373

MAIN DE GLOIRE
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ПЯТЬ ГЕРАЛЬДИЧЕСКИХ ЛИЛИЙ
ЗНАЧЕНИЕ: ПЕРВОРОДСТВО

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Проанализиро­
вав роль предметов в рассматриваемом дискурсе, можно прийти к
следующей схеме: потерянная кость — знатный господин с обширной
генеалогией (ассоциации — зажиточность, богатство, обман); найден­
ная — его предок, странствующий рыцарь (честь, доблесть, бескоры­
стие). Нумерологическое присутствие элемента в тексте — число то­
чек на грани искомой кости.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Сокрытие Хагеном клада Нибелунгов
(XIX, 1137)

“Пока в отъезде были три венценосных брата,
В Лохгейм на Рейне Хаген увез тот клад богатый
И утопил, чтоб после воспользоваться им
Но так и не пришлось ему владеть добром чужим."
Здесь Капитан — Хаген, закатившаяся кость — клад Нибелунгов.
ФАБУЛА: Англия, XVIII в. Компания, занятая игрой в кости. Одно­
му из игроков — Капитану — в случае проигрыша грозит долговая
яма. Ему необходимо выбросить не менее одиннадцати на двух кос­
тях. На одной кости выпадает шестерка, другая закатывается под стол.
Результат поисков — самодельная кость из черствого хлеба.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С “Оперой нищего" Джона Гея. За­
имствован главный герой — капитан Макхит — заядлый игрок и афе­
рист, находящийся постоянно под угрозой быть повешенным.

МОТИВ: РИТУАЛЬНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Под определенным углом зрения рас­
сматриваемый текст не имеет никакого отношения к собственно игре
в кости. Напротив, он описывает некий ритуал, именуемый “игра в
кости”, о котором известно, что: а) фраза “ловкий бросок, капитан"
обязана быть повторенной дважды; б) служитель-мальчишка должен
дважды слазить под стол и на второй раз извлечь оттуда заранее
заготовленный предмет — кубик из хлебного мякиша; в) прочие учас­
тники действа в это время занимаются магией чисел.

374

КОММЕНТАРИИ
1. К названию. Main de gloire ("славная рука", франц.) — рука, от­
рубленная у повешенного, а затем высушенная в печи вместе с вер­
беной и папоротником. Считалось, что с ее помощью можно найти
клад. Это название связано с текстом посредством следующего ассо­
циативного ряда: ловкий бросок (ловкая рука) — потерянная кость
(предмет поисков) — для главного героя опасность быть повешен­
ным — отрубленная у повешенного рука — поиск кости.

У ПЕРЕПРАВЫ, В ТРЕПЕТНОМ
ПРЕДВОСХИЩЕНИИ БЛИЗОСТИ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ЖЕЛТАЯ ПОЛОСА
ЗНАЧЕНИЕ: ПОРОГ, ГРАНЬ, ГРАНИЦА. ТАКЖЕ — ПУТЕШЕСТВИЕ,
ПРЕСЛЕДОВАНИЕ.
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Дорогу г-же
Лоршан и ее спутнику преграждает река, превращенная летней засу­
хой в "пунктир жёлтых луж". Одновременно с этим, жёлтая полоса —
дорога, по которой движется их мнимый или действительный пресле­
дователь, полковник Лоршан.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Переправа бургундов через Дунай по
дороге к Этцелю (XXV, 1570 и след.). В определенном смысле здесь
Марсель — Хаген, г-жа Лоршан — НЕ Кримхильда (её прообраз —
таинственная дама сердца Хагена — в исходном тексте отсутствует),
гверильясы — гунны, полковник Лоршан — опять же Хаген, но неко­
торое время спустя, втянутый в сражение с гуннами. Образок святого
Дениса, выскальзывающий "из-под покровов дорожного платья" Мар^
селя — бургундский капеллан, выброшенный Хагеном за Сорт лодки.

ФАБУЛА: Лето 1811 г., Пиренейский полуостров, охваченный гверильей — партизанской войной против наполеоновской армии. Лю­
бовники — некий контрабандист (?) и супруга французского полков­
ника — бегут в Испанию, подальше от ревнивого мужа (заметим, что
столь странный выбор может быть оправдан только эксцентричной
натурой Марселя). Несколько минут они проводят на берегу реки Ногера-Рибагорсана, прислушиваясь к шуму далекой схватки. Марсель
заключает, что полковник Лоршан убит гверильясами.

375

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ:
1. С “Песнью о Роланде”, где главный герой, собственно Роланд,
гибнет в бою с сарацинами (в действительности — с басками) в Ронсевальском ущелье, тоже в Испании.

2. С полотном Лукаса Кранаха “Юдифь", где центральные фигуры
изображены дважды; на переднем плане Юдифь и Олоферн пируют,
на заднем — Юдифь укладывает отрубленную голову Олоферна в
мешок. То же и в данном тексте: Хаген-Марсель раскуривает трубку,
Хаген-Лоршан одновременно с этим попадает в засаду гверильясов.
МОТИВ: ДВОЙНОЕ ЧТЕНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА:
1. Неизвестно, действительно ли полковник Лоршан находится в
указанном ущелье, как начинает думать Марсель с определенного
момента (“Пусть так, однако..." и т.д.), или же он всё-таки в Вене, как
полагал Марсель ранее.

2. В свете последних строк (“...всё ещё не распростился..." и след.)
неясно, действительно ли г-жа Лоршан и Марсель находятся в Испа­
нии, или же неверность жены — плод воображения полковника Лоршана, который прогуливается по дунайской набережной с неким ро­
мантическим романом (вероятно, с “Разбойниками" Шиллера).
Формальный признак присутствия данного мотива в тексте — ос­
лышка (\7erhoren в терминологии 3.Фрейда) госпожи Лоршан (“не дрем­
лют" — “не емлют").

КОММЕНТАРИИ
1. "почтенные спутники ослов" — Ученые. Согласно одному из ис­
торических анекдотов, во время очередного нападения мамелюков
(египетский поход, 1798-1799 г.г.) Наполеон скомандовал: "Ослов и
ученых на середину!" Доступные трактовки этого высказывания, ту­
манные и неправдоподобные, мы опускаем.
2. “...несомое саксами под личиною благовидности..." — Имеется
в виду Столетняя война, которую английские монархи вели в основ­
ном под “законным" предлогом возвращения себе наследственных
владений Плантагенетов на континенте.

376

3. “...бургундами без каковой бы то ни было..." — Во второй поло­
вине XV в. Бургундия являлась основной противницей французских
королей в их борьбе за централизацию государства.
4.

V. некая доблесть..." — Намек на офорт Гойи “Какая доблесть!"

5. “...мрачным баварским букворезом..." — Имеется в виду Ганс
Гольбейн Младщий. Подробнее см. “ТЕЗАУРУС”
6. "...томик романтической тевтонской ереси” — Предположитель­
но, “Разбойники" Шиллера.

НАПОКАЗ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: СОБАЧЬЯ ГОЛОВА

ЗНАЧЕНИЕ: ЖЕРТВЕННОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: В центре текста
противопоставление желаний госпожи Моро (получить деньги за фамиль­
ное блюдо) и Барона (отделаться от последней, не уронив достоинства
и сохранив хорощие отношения). В результате компенсация за разбитое
бароном блюдо приносится в жертву светским условностям. Формаль­
ное присутствие элемента в тексте — осколок разбитого блюда.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Привод Кримхильдой своего сына,
Ортлиба, в зал, где расположились бургунды (XXXI,1912 и след.).
Аллюзия станет нагляднее, если учитывать, что
“Владетель Тронье (Хаген — Ком.) тоже сидел за тем столом.
Ребенка, злобой обуян, он умертвил потом."
Таким образом, Кримхильда умышленно подставляет Ортлиба под
меч Хагена, чтобы у Этцеля была причина мстить бургундам.

В рассматриваемом тексте госпожа Моро (Кримхильда) демонст­
рирует барону (Хаген) дорогое блюдо (Ортлиб) из не менее корыст­
ных соображений: пусть разобьет, если не хочет покупать, и пусть
выложит деньги за причиненный ущерб.
ФАБУЛА: Барон в гостях у госпожи Моро. Последняя призывает
его восхититься блюдом хорошей работы, делая все для того, чтобы
блюдо было разбито как бы по вине барона. Госпожа Моро добивает­
ся своего.
377

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: Отсутствуют

МОТИВ: НЕЛОВКОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА. Очевидно.

ПРИУГОТОВЛЕНИЯ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: КРАСНЫЙ КОЛПАК

ЗНАЧЕНИЕ: ГНЕВ, ТЕРРОР
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА' Красная фригий­
ская шапка была одной из эмблем французской революции. Формальное
присутствие геральдического элемента в тексте — "гномий колпак" хозяи­
на. Интересно отметить, что когда 20 июня 1792 г "самая гнусная чернь" и
"эти канальи" (оба выражения принадлежат капитану Бонапарту) окружи­
ли Тюильрийский дворец, Людовик XVI, перепуганный огромной толпой
народа, вышел поклониться ей именно в красной фригийской шапке.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Вынос из зала убитых гуннов (XXXIV,
2013):

“Воители за дело ваялись без долгих слов
И вынесли из зала семь тысяч мертвецов.
Вниз с лестницы бросали во двор тела они
Под вопли и рыдания сбежавшейся родни."
Поскольку инициатором выноса в исходном тексте был Гизельхер
(XXXIV, 2010-2011), то разумной представляется следующая схема
соответствий: Гизельхер — Лоршан, “воители" — гренадеры, "семь
тысяч мертвецов" — экспонаты кунсткамеры, "родня" — смотритель.
ФАБУЛА: Франция времен революционного террора (конец 1793 г).
Армия Конвента выступает на подавление тулонского восстания роя­
листов. Небольшой отряд квартирьеров под началом лейтенанта Лоршана набредает на замок, родовитые хозяева которого по известным
причинам бежали в Италию. В центральном зале замка они находят
гротескную кунсткамеру, экспонаты которой после непродолжитель­
ного изучения выбрасываются из окон по приказанию Лоршана. Судь­
ба смотрителя обсуждена ниже.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С пятым подвигом Геракла (Авгие­
вы конюшни).
378

МОТИВ: НЕДОГОВОРЕННОСТЬ, НЕЗАВЕРШЕННОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Недоговоренность — после ключевой
фразы "Взвизгнул палаш..." из текста исключается девтерагонист
(смотритель), что позволяет заподозрить протагониста (Лоршана), в
убийстве. Незавершенность — из зала так и не удалось убрать сарко­
фаг.

КОММЕНТАРИИ

1. "...блеклыми и безмолвными предметами” —Антитезис набо­
ковским “Transparent things". Для Лоршана содержимое замка не про­
свечивает, предметы лишены истории, прошлой и будущей, представ­
ляя из себя лишь существующие hic et nunc носители определенных
атрибутов — цвета, запаха, звука.
2. "Взвизгнул палаш..." — Концентрация насилия, растворенного
в тексте. Также — ключевая фраза к пониманию судьбы смотрителя.
3. "Генерал, по слухам, терпел египетские древности" — Несмотря
на то, что под "генералом” здесь понимается скорее всего некто Дютиль, официальный руководитель осады Тулона, заключительная фраза
незаметно вводит в текст Бонапарта, который несколькими годами поз­
же совершил победоносный поход в Египет. Именно тогда и зароди­
лась, по существу, египтология, именно тогда ученые из его свиты вы­
везли в Европу разнообразные "египетские древности". В свете сказан­
ного, саркофаг здесь является "умеренным” анахронизмом.

ВОЛОСЫ ВЕРОНИКИ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: АЛМАЗНЫЙ ГВОЗДЬ
ЗНАЧЕНИЕ: НЕКОЛЕБИМОСТЬ, НЕПОДВИЖНОСТЬ
ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Согласно ран­
ним арабским воззрениям, звезды крепились к небесному своду ал­
мазными гвоздями (Ср.: “Над Альгамброй Альголь вбит, как алмаз­
ный гвоздь, в небо"). Развивая это воззрение, можно предположить,
что падение звезды происходит при утере алмазного гвоздя. Таким
образом, искомая заколка — алмазный гвоздь, рассыпавщиеся воло­
сы — созвездие Волосы Вероники.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Бездействие Хагена в бою под Васкенштайном (XXXIX,2344):
379

"Вот вы, — старик ответил, — смеетесь надо мной,
А кто под Васкенштайном, забыв свой долг прямой,
В бой с Вальтером Испанским вступить не захотел,
На щит уселся и с него на смерть друзей глядел?”
Подобно Хагену бездействует автор данного текста, наблюдая изза двери тщетные поиски заколки

ФАБУЛА: Франция, XIX в. Мадемуазель Вероника собирается на
встречу со своим адвокатом. Не обнаруживая своего присутствия, за
ней наблюдает брат. Пропажа заколки не дает Веронике возможности
выдержать свой туалет в подчеркнуто строгом духе. Брат, зная о мес­
тонахождении заколки, умышленно бездействует. Мадемуазель Ве­
роника использует утерю заколки как предлог для флирта с адвока­
том. Автор ретируется.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С легендой о Рапунцель. В обоих
случаях распущенные волосы выступают в качестве орудия обольще­
ния.
МОТИВ: СВОДНИЧЕСТВО

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Непосредственно следует из фабулы
(сводня — автор)

КОММЕНТАРИИ
1. К названию. Волосы Вероники — созвездие. Аллюзия на гераль­
дический элемент.

МАРКА ЛИЦИНИЯ КРАССА,
ЗЛОСЧАСТНОГО РИМЛЯНИНА, ГИБЕЛЬ
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: ПЛЮЩ
ЗНАЧЕНИЕ: НЕПРИСТОЙНОСТЬ

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Плющ являл­
ся одним из основных атрибутов вакхических процессий в эллинисти­
ческом мире. Сурена же, победитель Красса (см. ФАБУЛА, Внутрен­
няя), а) брал с собой в поход тысячу повозок с вакхантами, фокусни­
ками и дешевыми гетерами; б) одевался на непристойный манер жен­
щиной, румянил щеки и красил волосы; в) восхищался трагическим

380

актером Язоном из Тралл, который на пиршестве в честь уничтоже­
ния римской армии при Каррах схватил за волосы голову Красса и
продекламировал:

“...только что срезанный плющ,
Нашей охоты добычу счастливую,
С гор несем мы в чертог."
(Еврипид, "Вакханки")

В тексте непристоен вид голого Брейджа на сцене.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ: Усекновение главы Хагена Кримхильдой (XXXIX, 2373). В свете сказанного выше, пункт б), Сурена-Саркас
— Кримхильда, Красс-Брейдж — Хаген.
ФАБУЛА: Внешняя. XX в., постановка пьесы “Марка Лициния Крас­
са, злосчастного римлянина, гибель" в театре “Неса1отрЬу1о5" Режис­
сер и исполнитель роли Сурены — Энтони Алан Саркас, в роли Красса
— Гилберт Брейдж. В третьем действии тень убитого при Каррах (см.
ниже) Красса должна появиться на сцене в обезглавленном виде для
"настоящего, ходового гэга" (Э.АСаркас). Для создания соответствую­
щей оптической иллюзии якобы предназначена сложная система зер­
кал, сооруженная по заказу Саркаса. Когда Брейдж в белом саване по­
является на сцене, зеркала создают неожиданный эффект: тень Марка
Лициния Красса предстает перед зрителями полностью обнаженной (по
мысли Саркаса все обитатели Аида, как и христианского ада, пребыва­
ют в наготе). Брейдж подыгрывает Саркасу-Сурене, отпуская ему пинка.
Пьесу постигает ошеломительный успех (подробнее см. “Доктрина дос­
товерности в театре эпохи нон-модернизма", Э.А.Саркас).
Внутренняя (фабула пьесы "Марка Лициния Красса, злосчастного
римлянина, гибель"): 53 г. до н.э., Западный Иран. Триумвир Красс
идет войной на парфян. Возле местечка Карры его встречает Сурена
во главе парфийской панцирной кавалерии (катафрактарии), в двух­
дневном сражении уничтожает легионы Красса, последнего же обезг­
лавливает. Это событие парфяне и армяне отмечают шутовским три­
умфальным шествием, вакхическим пиршеством и оскорблением рим­
ских святынь.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С "Двадцатью сонетами к Марии
Стюарт” Иосифа Бродского:

1. По общей направленности.
2. Ср.:

381

“Так не мужик ведь. Вышла в неглиже.*
“Ну, это, как хотите, не основа...*
“Бесстыдство! Как просвечивала жэ!"
“Что ж, платья, может, не было иного."

МОТИВ: НОН-МОДЕРНИЗМ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Как текст, так и сценическое действо,
описываемое текстом, а равно и ментальная архитектоника Брейджа
подчиняются канонам нон-модернизма, сформулированным Э.А.Саркасом в “Доктрине достоверности..."
КОММЕНТАРИИ
1. “Красная метка? Красная латка?* — Яркое, запоминающееся
место в тексте. У Горация, в “Науке поэзии" находим:
“Так ведь бывает не раз: к обещавшему много зачину
Вдруг подшивает поэт блестящую ярко заплату,
Этакий красный лоскут..."
См. также “ТЕЗАУРУС", purple patch.

2. “...мой Парис..." — Мысленно зримый антагонист главного ге­
роя, зритель.

3. “...Цезарь-Эзарь..." — Как гласит римская патриотическая ле­
генда, после смерти Цезаря молния ударила в его статую и выбила
первую букву имени. Таким образом, произошла трансформация
CAESAR — AESAR (Цезарь — Эзарь). AESAR по-этрусски — боже­
ство.

4. “... оты, что светишь молчаливым таинствам, Z/Трехликая Гека­
та..." — Ср.: “И ты, что светишь молчаливым таинствам, // Трехликая
Геката..." (“Медея", Луций Анней Сенека).
5. “...наш гений на гинею разукрашенный Суреной..." — Как было
отмечено выше, Сурена любил дорогие наряды и украшения.
6 “...вот мой трофей..." и след. — Монолог Сурены из пьесы “Мар­
ка Лициния Красса, злосчастного римлянина, гибель".

7. "...вот он, вопрос, вот где прячутся крысы..." — Контаминация
двух сцен из "Гамлета" (Пресловутого монолога “То be or not to be" и
убийства Полония).
382

8.

"...четыре гвардейских капитана..." — Уносят убитого Гамлета.

9. "...с ямба на ямб...* — Все классические европейские НЕ-француэские драмы написаны пятистопным ямбом.

10. "Марка его, не любя, даже Тартар покинула крыса" — Периф­
раза античной эпиграммы, начертанной на бесшумном водоподъем­
нике: "Пана, меня, не любя, даже воды покинула Эхо".

11. "...вы, маны, людям за убийство мстящие..." — Снова цитата
из "Медеи".

КАМЕЛОТСКИЙ КОДЕКС
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ: Девиз "Judex est venturus".
ЗНАЧЕНИЕ: ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ, МЕСТЬ.

ОБОСНОВАНИЕ ГЕРАЛЬДИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА: Приведенный
девиз ("Придет судья") взят из второй части католического реквиема
"Dies irae" ("День гнева"), в основу которого положено библейское про­
рочество о Страшном Суде. Ведущая тема "Кодекса", грех и возмез­
дие, полностью совпадающая с христианской доктриной, может быть
сформулирована именно так: "Придет судья".
ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЛЛЮЗИЯ. Отсутствует. Предложенный текст не
является "условно реальной" историей, отображенной на "условно
вымышленную" “Песнь о нибелунгах", или, иными словами, литературизацией истории (как, например, "Орландо", "У переправы..Л "Приуготовления", “Виргомахия"), а, напротив — историэацией литерату­
ры (анонимный автор “Камелотского кодекса" повествует о событиях
"Песни о нибелунгах" как о реально происходивщих едва ли не у него
на глазах). В свете этого само понятие “аллюзия" теряет всякий смысл
— текст не намекает на нечто, не означивает нечто. Текст повествует
о том, о чем он повествует, и не более.

ФАБУЛА: Внешняя: весьма своеобразна, поскольку не включена в
текст, а вынесена наружу, в реальное время чтения. Читатель знакомит­
ся с "Фрагментом камелотского кодекса" и так далее (В, лист VIII, 1-5 —
привычная номенклатура для нарративных источников Средневековья).
Поначалу читателю кажется, что перед ним действительно фрагмент
хроники наподобие “Истории бриттов" Ненния, где смешаны наукообра­
зие натурфилософии и словоохотливость истории. Однако, по мере про­
чтения, текст трансформируется в морализаторствующий трактат о гре383

хах нибелунгов и неотвратимости кары за таковые, средневековое эсха­
тологическое миропонимание вытесняет античную рассудочность и чи­
татель в конце концов сталкивается с доносом воинствующего клирика.
Словоплетение окончено, читатель, как водится, обманут.
Внутренняя: повторяет с вариациями и в другой тональности фа­
булу “Песни о нибелунгах*.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ: С “Песнью о нибелунгах".
МОТИВ: ЭСХАТОЛОГИЯ

ОБОСНОВАНИЕ МОТИВА: Очевидно.
КОММЕНТАРИИ
1. “Начало году 429-му от Страстей Христовых и 41-му от разру­
шения Города" — Соответственно, 462 г. и (если считать разрушени­
ем взятие Рима готами в 410 г.) 451 г. Обычная для средневековых
хроник путаница, порожденная, с одной стороны, желанием следо­
вать христианскому канону, а с другой — стремлением подражать
манере римских анналистов (которые, впрочем, вели счет не от раз­
рушения Города, а, естественно, от его основания (аЬ 11гЬе сопсМа)).

2. “...морские гады..." и далее до “...сарацинским отродьем..." —
Очевидно, сплавленные воедино мотивы убийства Зигфридом драко­
на (скандинавская ветвь "Песни", “Речи Фафнира") и переправы бургундов через Дунай (см. “У переправы..."). Мотив клада нибелунгов
звучит довольно слабо: “...части сребра и смарагдов..."
3. “...о восьми светилах..." и далее — Обычный набор эсхатологи­
ческих знамений.

4. “...от дней Адамовых до дней Артуровых..." — Текст написан
клириком при дворе короля Артура?
5. “...повести о великих несчастиях царств прошлого..." — Вави­
лон, Египет, Ассирия, Иудея. Богатый набор подобных “повестей" на­
ходим в Ветхом Завете.

6. “...между катарсисом и экфразисом..." — Строго говоря, бес­
смыслица, вызванная либо дурным образованием автора “Кодекса",,
либо ошибкой переписчика (см. ТЕЗАУРУС).

7.
384

“...благодати, указанной Эклогиастом..." — Речь идет о все той

же Восьмой Эклоге Вергилия (см. также ТЕЗАУРУС), где последний,
ло мнению христианских богословов, предсказал приход Спасителя и
наступление Царства Божия на земле.
8. “...инфанта..." —Анахронизм, один из многих, заставляющих
усомниться в подлинности “Кодекса".

9. “...Этцелем, бичом в руках провидения...” — Как правило, хрис­
тианские авторы именовали Аттилу “бичом божьим". Обоснование
этого выглядит весьма незатейливо: нашествие гуннов понималось
как кара за многочисленные грехи, в которых погрязла Западная Ев­
ропа в V в. Далее эта мысль развивается и нашим автором.
10. “...братья Сципионы..." — Не братья и даже не кровные род­
ственники. Сципион Африканский Младщий приходился Старшему
приемным внуком.

11. “...то, что творили..." — Вообще-то, ничего особенного не тво­
рили (см. “Песнь о нибелунгах", X). Но укрощение Брюнхильды Зигф­
ридом траюуется автором “Кодекса" весьма вольно.

12. “...фульская принцесса..." — Брюнхильда. Фула (лат. Thula,
чаще — Ultima Thula, Фула Крайняя) была, по представлению рим­
лян, неким островом на крайнем севере. Здесь мы вновь встречаем
подражание античной традиции.
13.

“...той музе..." — Теософии, следует полагать.

14. “...константинопольского содома..." — Намек на пресыщенность
и развращенность византийского двора Юстиниана (VI в.)? На вели­
кий раскол церкви (1054 г.)? На взятие Константинополя крестонос­
цами (1204 г.)?

15. “...предвестницами шестого эписодия..." — Шесть является
несчастливым числом в христианской нумерологии. Возможно также,
что клирик знаком с делением греческой драмы на пять частей (пять,
по мнению пифагорейцев, число весьма совершенное) и обыгрывает
этот факт, понимая под шестым эписодием конец света.

поклон
КОММЕНТАРИИ
1. “...мальчик..." — по-немецки Кнабе (Knabe) означает "мальчик"
386

О СТРУКТУРЕ
ИСХОДНОГО ТЕКСТА
"Песнь о Нибелунгах" — объемное эпическое повествование, на­
писанное "кюренберговской строфой" (четыре строки, рифма ААББ;
первые три строки состоят из двух полустищий 3-иктного тактовика,
последнее полустищие в строфе удлинено до 4-иктного тактовика в
знак строфической концовки). В русских переводах “кюренберговская
строфа" обычно передается правильными ямбами.
Например:
Сказать, что было дальше, я не сумею вам.
Известно лишь, что долго и дамам и бойцам
Пришлось по ближним плакать, не осушая глаз.
Про гибель нибелунгов мы окончили рассказ.

В разных рукописях число строф различно; в наиболее полном и
общепринятом варианте их 2379. Строфы сгруппированы в авентюры (главы), каждая из которых нумеруется римской цифрой и имеет
название (кроме первой), вкратце пересказывающее ее содержание
(например, Авентюра XXIX. “О том, как Кримхильда препиралась с
Хагеном, а он не встал перед нею"). Все ссылки на “Песнь" даются в
стандартной форме: (номер авентюры, номер строфы). Число строф
в одной авентюре не превышает 150.
В композиционном плане “Песнь о нибелунгах" — роман с линей­
ным дискурсом (в случае переключения внимания автора на второй
план развитие событий на первом приостанавливается). Единство
времени и места соблюдается локально (иными словами, можно вы­
делить несколько ключевых точек, в которых происходит собственно
перфоманс; путешествия, переезды и прочее выполняют функции
прокладок и при драматургическом подходе могут быть донесены до
зрителя хором или двумя второстепенными персонажами в ретрос­
пективном диалоге). География романа — Исландия, Скандинавия
(?), Нидерланды, прирейнская Германия, Австрия. Временной про­
межуток — свыше сорока лет.

В смысловом отношении “Песнь" можно разделить на две части:
Зигфрид и его гибель (авентюры I-XIX); месть Кримхильды и гибель
нибелунгов (XX-XXXIX).

386

ФАБУЛА ИСХОДНОГО ТЕКСТА
Королевство бургундов в верхнем течении Рейна. Столица —
Вормс, король — Гунтер, среди прочих бургундов сюжетно необходи­
мы его сестра Кримхильда (красавица на выданье) и его преданней­
щий вассал Хаген (бывалый воин; служит отечеству и судьбе). Коро­
левство весьма богато, могущественно и процветает. Знать увеселя­
ется куртуазными забавами, турнирами, щедрыми дарениями.
Второй полюс текстуальной ойкумены — Нидерланды, где живет
королевич Зигфрид, прославленный многими деяниями — убийством
дракона (архаический мотив, унаследованный “Песнью” из сканди­
навского эпоса; см., например, “Речи Фафнира"), завоеванием клада
нибелунгов, победами сам-семьсот и так далее (Интересно отметить,
что по мере движения с севера на юг средневековая литература раз­
бухает от вражьей крови: в исландских сагах славный воин Греттир с
гордостью утверждает, что может выйти против четверых, но уже ни­
когда не отважится драться сам-пять; у германцев, как мы видим, в
одиночку можно запросто вырубить пару сотен; французская “La
Chanson de Roland" сообщает: “Арабы понесли большой урон: И Из
сотни тысяч двое не спаслось."). Безусловно, такая неординарная
персона, как Зигфрид, нуждается в неординарной супруге. Избранни­
цей становится Кримхильда (о том она узнает из вещего сна в первой
же авентюре.)

Зигфрид в Вормсе. Пышная встреча, турниры и взаимные завере­
ния в почтении. Королевич просит руки Кримхильды. Подоспевшая
вовремя война, в которой Зигфрид выступает союзником бургундов,
дает возможность последним в полной мере оценить достоинства
нидерландского регента. Гунтер готов дать разрешение на брак своей
сестры и Зигфрида, но при одном условии — тот поможет ему заполу­
чить руку и сердце высокомерной исландской богатырши Брюнхильды. Хаген, закоренелый фаталист, недоволен и пророчит мрачное бу­
дущее. Зигфрид ради прекрасной дамы согласен на все, но для вы­
полнения столь сложного задания, как сватовство к Брюнхильде, ему
требуется навестить старых знакомцев — карлика Альбриха и нибе­
лунгов (см. ТЕЗАУРУС).

После дружеского поединка сАльбрихом, Зигфрид забирает у пос­
леднего волшебный плащ, обладающий способностью делать своего
хозяина невидимым, а заодно и многократно увеличивать его силы.
Итак, Гунтер и Зигфрид в Изенштейне, третьем полюсе романа.
Существенная в дальнейшем подробность: из соображений прести­
387

жа, Гунтер представляет Зигфрида своим вассалом, хотя тот в дей­
ствительности таковым не является. Брюнхильда доверчива, но строга:
она будет принадлежать лишь тому, кто а) бросит камень на двенад­
цать саженей и догонит его прыжком; б) победит ее в открытом по­
единке. Само собой разумеется, что Гунтеру эти задачи не под силу.
С помощью волшебного плаща Зигфрид помогает своему мнимому
сюзерену, незримо присутствуя рядом с ним во время состязаний и
выполняя за него все действия, требующие сверхъестественных уси­
лий. Сторонним же наблюдателям кажется, будто все подвиги совер­
шаются Гунтером лично. Брюнхильда потрясена и безоговорочно от­
дает свое сердце королю бургундов.
Зигфрид, Гунтер и исландская принцесса прибывают в Вормс.
Справляются две свадьбы — Зигфрида с Кримхильдой, Гунтера с
Брюнхильдой, после чего следует эпизод весьма буффонадный. В то
время как нидерландский королевич наслаждается любовью и лас­
ками Кримхильды (вспомним, что "Знатней ее и краше еще не видел
свет”), брат последней проводит первую брачную ночь в воздержа­
нии, поскольку непокладистая дева-богатырша в сражении за свою
девственность с легкостью одолела незадачливого супруга и подве­
сила его на крюк (sic!). (С точки зрения автора, неприязнь Брюнхильды к Гунтеру диктуется нормами феодальной морали: ее золовка
(Кримхильда) отдана в жены вассалу (как мы помним, мнимому) и,
следовательно, честь ьормсского клана запятнана мезальянсом).

На долю Зигфрида вновь выпадают сверхъестественные усилия.
Следующей ночью он, побуждаемый Гунтером, пробирается в спаль­
ню Брюнхильды. Пользуясь тьмой и плащом-невидимкой, Зигфрид
после продолжительной борьбы укрощает строптивую. Сняв с нее
перстень и пояс в залог своей победы, герой удаляется, оставив ко­
роля спокойно исполнять свои супружеские обязанности.

Далее следует эпически раздутая пауза размером в десять лет, во
время которой Зигфрид и Кримхильда пребывают в Норвегии, а Гун­
тер и Брюнхильда — в Вормсе. Обе четы производят на свет потом­
ство, более же ничего достойного упоминания не происходит.
В начале одиннадцатого года бургунды приглашают Зигфрида в
гости. Помимо внешней родственной приязни здесь наличествуют и
скрытые мотивы: Брюнхильду не оставляют мысли об источнике гор­
дыни ее золовки, Хаген желает завладеть кладом нибелунгов. Зигф­
рид с женой откликаются на приглашение и приезжают в Вормс, где
судьбой уготована кульминация первой части романа.

388

Снова пиры, щегольство, ратные забавы. Сидя бок о бок у окна и
наблюдая за разворачивающимся во дворе турниром, королевы бесе­
дуют, постепенно приближаясь к размолвке. Кримхильда утверждает,
что Зигфрид — самый могучий воин на свете и, имей желание, мог бы
с легкостью покорить королевство бургундов. Брюнхильда возражает:
Гунтер лучше хотя бы тем, что знатнее Зигфрида, ведь недаром же
нидерландец является его вассалом. Свое символическое воплоще­
ние ссора находит в сцене у церковных ворот: желая утвердить свой
приоритет, Кримхильда входит первой, не забывая при этом назвать
соперницу наложницей Зигфрида. Мешая гнев и слезы, Брюнхильда
требует объяснений. В фокус повествования попадают временно за­
бытые перстень и пояс, которые Зигфрид некогда передал своей суп­
руге (мотивация этого действия неясна самому автору: "Он отдал их
Кримхильде, а для чего — бог весть..."). Унизительный corpus delicti
налицо, в тонкостях вопроса бургундам разбираться недосуг, оскорб­
ление, нанесенное чести Брюнхильды, слишком велико, чтобы его мож­
но было оставить без внимания. Хаген предлагает Гунтеру убить Зигф­
рида и после непродолжительных уговоров получает согласие.
Посредством лжегонцов Гунтер объявляет себе войну от лица сак­
сонцев. Зигфрид, чье благородство нуждается в непрестанном утвер­
ждении. предлагает свои услуги в качестве союзника, как это уже было
в пору его сватовства к бургундской принцессе. Хаген под мьской дру­
жеского участия приходит к Кримхильде и обещает защищать ее воз­
любленного на бранном поле. Наивная королева доверяет ему секрет
Зигфрида: во время омовения в придающей неуязвимости драконьей
крови, листок липы, упавщий между лопаток героя, послужил образо­
ванию пяди, доступной оружию. Более того, чтобы поточнее означить
опасное место, Кримхильда обещает нашить на одежду мужа крес­
тик, что как нельзя больше устраивает коварного Хагена.
Войска выступают в поход, но новые лжегонцы в первый же день
приносят известие: саксонцы отказались от своего замысла, войны
не будет. В ознаменование этого радостного события в Вогезском лесу
назначается королевская охота, на которую в качестве почетного гос­
тя приглашен Зигфрид. Один за другим гибнут от руки нидерландца
олени, кабаны, медведи, а также менее очевидные представители
прирейнской фауны — львы и пантеры. Изобилие мяса требует хоро­
щего вина в соответствующем количестве, но по подстроенной Хаге­
ном оплошности все питье оказывается за пределами досягаемости
охотников. Раздосадованный Зигфрид идет напиться из ручья. Гун­
тер и Хаген, движимые отнюдь не жаждой, следуют за ним. В скло­
ненную над водой спину героя летит копье, направленное рукой Хаге­
на. Убийство совершается.
389

Вернувшись с охоты, бургунды предлагают Кримхильде официаль­
ную версию случивщегося: Зигфрид убит разбойниками. Ложь оче­
видна — при приближении Хагена из ран покойного течет кровь. Сред­
невековое суеверие безошибочно указывает Кримхильде на настоя­
щего убийцу. Вдова клянется отомстить за смерть мужа, а заодно и
за утрату клада нибелунгов, который был припрятан Хагеном в водах
Рейна. Остается лишь избрать орудие мести, раздумья над которым
логично считать концом первой части песни.
Тринадцать лет Кримхильда безутешно скорбит по Зигфриду. На
выручку окаменевшей фабуле приходит смерть Хельхи, супруги Этцеля, короля гуннов (королевство гуннов, помещаемое автором ‘Песни,‘ на территории современной Австрии, является четвертым по сче­
ту и вторым по значимости полюсом текстуальной ойкумены). По ре­
комендации советников, Этцель решает посвататься к вдовствующей
Кримхильде. Она не возражает, поскольку видит в гуннах удобное
орудие для своей будущей мести. Ее недальновидные братья (Гун­
тер, Гернот и Гизельхер) этого не учитывают, а протесты Хагена не
имеют достаточного веса в силу его подчиненного положения на лес­
тнице социальной иерархии. Так Кримхильда, после путешествия в
страну гуннов, становится женой Этцеля.

Еще восемнадцать лет проходят как бы между делом — персона­
жи песни и не думают стариться, Кримхильда рожает сына своему
новому мужу, бургунды (которых автор все чаще именует нибелунга­
ми), по всей видимости, пируют, охотятся и воюют саксонцев. Нако­
нец Кримхильда созревает для мести, заодно присовокупляя к пре­
жним еще один веский повод — именно Хаген и Гунтер вынудили ее
выйти замуж за язычника (гунн Этцель, разумеется, язычник). План
прост: заманить бургундов к гуннам и, спровоцировав ссору, убить
обидчиков. В одну из ночей Кримхильда просит Этцеля пригласить ее
братьев в гости. Дескать, давно не виделись. Венценосный гунн не
возражает и, более того, весьма рад был бы повидать шурьев. В Вормс
спешно отправляется посольство.

Как обычно, Гунтер, Гернот и Гизельхер не имеют ничего против,
Хаген же решительно возражает, но в конце концов подчиняется воле
своих сюзеренов. Цвет бургундского рыцарства в сопровождении де­
вяти тысяч слуг направляется к Дунаю. Гунны ждут гостей, обустраи­
вая дворцовые покои и приуготовляя съестные припасы.
Рассказ о том, как нибелунги ехали к гуннам, мы приносим в жер­
тву лаконичности.

380

Итак, в один прекрасный день Кримхильда после восемнадцати­
летней разлуки вновь встречает своих братьев. Разумеется, Этцель
устраивает весьма пышное торжество в честь гостей. Хаген и Крим­
хильда вступают в продолжительное препирательство, формальным
поводом к которому служит несоблюдение норм феодального этикета
(владетель Трэнье отказывается приветствовать гуннскую королеву
вставанием), а фактическим — глубокая взаимная неприязнь. После
напряженного пиршества, грозящего кровопролитием, наступает ночь.
Хаген и Фолькер (скрипач с железным смычком — персонаж, весьма
оживляющий вторую часть “Песни") стоят на страже, не дозволяя гун­
нам, подстрекаемым королевой, проникнуть в зал, где спят нибелун­
ги. На следующий день начинается кровопролитие. Некто Бледель,
вассал Кримхильды, нападает на Данкварта, вассала бургундских
правителей. В схватке гибнет сам Бледель, пятьсот гуннов, двенад­
цать рыцарей Данкварта и девять тысяч безоружной челяди. Во вре­
мя последней попытки Этцелг (который на протяжении всего пове­
ствования выступает как объект манипуляций своей жены) уладить
дело мирным путем, Кримхильда подставляет Ортлиба, своего сына,
под меч Хагена. После этого побоище приобретает вселенские масш­
табы. Один за другим гибнут гуннские вожди и их дружины, медленно
редеют ряды нибелунгов. Кровь течет реками, бургунды, осажденные
в пиршественном зале, утоляют жажду без воды и вина, Фолькер уби­
вает врагов своим смычком, все — и нибелунги, и гунны — проявляют
чудеса верности вассальному долгу. Дворец горит, ибо, согласно при­
казу Кримхильды, подожжен.

На страницы последней, тридцать девятой, авентюры, попадают
немногие: Гунтер, Хаген, Кримхильда, вассал Этцеля Дитрих Бернс­
кий и старый рубака Хильдебранд. Короткая, но яростная схватка.
Дитрих пленит утомленных кровопролитием бургундов. Кримхильда,
преисполненная жаждой мщения, теряя остатки человеческого, все
более фурия, все менее женщина, рубит голову своему брату — Гун­
теру, а затем и Хагену. Потрясенный таким обращением с пленными,
Хильдебранд (да, вот зачем он уцелел) рассекает Кримхильду над­
вое. Последняя строка “Песни” гласит: “Про гибель нибелунгов мы
окончили рассказ".

ЗАМЕЧАНИЯ О СУДЬБЕ ГЕРОЕВ
И ПРЕДМЕТОВ
О Брюнхильде автор не вспоминает, начиная с двадцатой авентю­
ры, но можно догадываться, что она провела остаток своих дней в
Вормсе, скорбя (?) о гибели Гунтера.
391

Судьба сына Зигфрида и Кримхильды, нареченного в честь дяди
Гунтером (о, германская ирония судьбы!), также остается под вопро­
сом. Известно лишь, что он вырос на родине отца, в Нидерландах.
Почему Гунтер-младщий не мстил убийцам, или, по крайней мере, не
помогал в этом матери — непонятно.

Этцель, надо полагать, вскорости умер, поскольку из текста яв­
ствуют его преклонные года (впрочем, как знать; во французском ге­
роическом эпосе Карл Великий, находясь в стодвадцатилетнем воз­
расте, без устали избивает сарацин, мавров и славян). Не исключено
также, что Этцель подыскал себе третью жену и пожил еще немало.
(Исторический Этцель, Аттила, истребил бургундов в 437 г., а умер
только в 453 г., то есть спустя шестнадцать лет.)
Волшебный плащ-невидимка был отправлен в могилу вместе с
Зигфридом.

Пояс и перстень, снятые Зигфридом с Брюнхильды, всю жизнь
носила Кримхильда как "утренний дар" своего супруга.

Меч Бальмунг, служивщий Зигфриду, после его смерти стал тро­
феем Хагена и в руках последнего сокрушил множество гуннских шле­
мов и панцирей. В тридцать девятой авентюре именно Бальмунг слу­
жит Кримхильде непосредственным орудием мести Хагену.
Клад нибелунгов навсегда остался на дне Рейна.

О СТРУКТУРЕ "ГЕРАЛЬДИКИ"
Устройство настоящего сборника миниатюр, в отличие от “Римс­
кой азбуки" и “Введения в геральдику", требует отдельного коммента­
рия.

“Геральдика" подразумевает такое определение своего имени:
1. Произвольная знаковая система, существующая в рамках при­
нятых договоренностей и устанавливающая некоторое соответствие
между совокупностью выбранных символов (геральдических элемен­
тов) и совокупностью описываемых предметов (событий, категорий,
причинно-следственных связей).
В свете приведенного определения, герб — это набор элементов
392

заданной геральдики, расположенных определенным образом и слу­
жащих запечатлению и передаче некоторого сообщения в адрес
субъекта, посвященного в заданную геральдику.
Пример 1.

Геральдика:
Элементы —лев, красная роза, единорог, башня, лиловое поле.
Значения—трусость, незаконнорожденность, похоть, дальновид­
ность, все потомки Макдуфа истреблены.
Герб: Единорог с красной розой в лиловом поле.
Если приведенный герб изображен на щите, скажем, внука Макбе­
та, сообщение выглядит так: все потомки Макдуфа истреблены зача­
тым в похоти незаконнорожденным внуком Макбета.

Пример 2.

Геральдика:
Элементы — буквы русского алфавита.
Значения элементов поставлены в зависимость от их сочетаний.
Герб: “Геральдика".

Сообщение, передаваемое субъекту приведенным гербом, зави­
сит от искушенности последнего в чтении.
Из второго примера естественным образом вытекает еще одно
определение геральдики:
2. Искусство чтения герба. (Чтение, в свете сказанного выше —
полное и адекватное восприятие соответствия, установленного меж­
ду совокупностью заданных символов (геральдических элементов) и
совокупностью предметов (событий, категорий, причинно-следствен­
ных связей)).

Что же есть рассматриваемая “Геральдика"?

ДЕРЕВО ГЕРАЛЬДИК
Поясним. Совокупность эпизодов исходного текста (за который
нами была взята “Песнь о Нибелунгах"), миниатюр сборника и соот­
ветствий между ними, установленных с помощью содержащихся в
393

миниатюрах ссылок (аллюзий) на эпизоды исходного текста, образуют
геральдику [1]. Чтение осуществляется с помощью исходного текста
(или статьи “Фабула исходного текста”) и ЦЕНТРАЛЬНЫХ АЛЛЮЗИЙ.

Следующая геральдика [2].— это миниатюры, собственно ГЕРАЛЬ­
ДИЧЕСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ и ОБОСНОВАНИЯ. С ней тесно связана тре­
тья [3], наиболее очевидная— ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ, ЗНА­
ЧЕНИЯ и снова ОБОСНОВАНИЯ.
Четвертая [4] — миниатюры, МОТИВЫ И ОБОСНОВАНИЯ МОТИ­
ВОВ — в схему не включена, но ответвляется от того же логического
узла, что и вторая, образуя еще одну ветвь (вот почему мы говорим
"дерево геральдик").

И, наконец, пятая [5] — миниатюры и ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЯ­
ЗИ — могла бы быть родственницей второй и четвертой, но, в силу
отсутствия орудий чтения и частых опущений ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ
СВЯЗЕЙ (описываемых предметов-категорий), мы не можем на пол­
ных основаниях включать ее в ДЕРЕВО ГЕРАЛЬДИК.
Очевидно, в рамках любой из заданных геральдик можно соста­
вить достаточно большое (почти бесконечно большое) число гербов
(сообщений). В частности, герб, составленный из всех ГЕРАЛЬДИЧЕС­
КИХ ЭЛЕМЕНТОВ Тергльдики", как нельзя лучше подошел бы ко щиту
Гунтера, сына Зигфрида (см. ЗАМЕЧАНИЯ О СУДЬБЕ ГЕРОЕВ И
ПРЕДМЕТОВ). Таким образом, “Геральдика" и есть
а) дерево геральдик; б) герб потомков Зигфрида; в) орудие чтения
герба потомков Зигфрида.

ТЕЗАУРУС ГЕРАЛЬДИКИ
ИНОСТРАННЫЕ СЛОВА И ВЫРАЖЕНИЯ

À la guerre comme à la guerre — на войне, как на войне (франц ).
Aoi — восклицание в конце каждой лэссы “Песни о Роланде". Воз­
можно, ассонансный эквивалент латинского “pax vobisque" - “мир вам".
Argynnis paphia — перламутровка большая лесная. Характерный
отличительный признак — красивые перламутровые пятна на исподе
крыльев.
394

Herr kapitaan — предположительно, “господин капитан" по-гол­
ландски.
His Majesty Edward — Его Величество Эдуард (англ.). Имеется в
виду Эдуард II (1284 — 1327), английский король из династии План­
тагенетов, гомосексуалист. После выступления баронов, возглавлен­
ного его женой — королевой Изабеллой, был взят в плен, с согласия
парламента низложен и убит
In nomine patris... — лат. "Во имя отца и сына и святого духа".
Формула католического богослужения.
“Transparent things” —“Просвечивающие предметы" (англ.). Ро­
ман Владимира Набокова.
corpus delicti — вещественный состав преступления (лат).
danse macabre — пляска смерти (франц.). Правильнее — образы
смерти. См. Гольбейн, Ганс Младщий.
hic et nunc — здесь и сейчас (лат). Точнее: здесь-и-сейчас, атри­
бут локальности в пространстве и времени.
ja — да (нем.).
la petite — маленькая (франц.).
muscae voûtantes — т.н. “глазные мушки" (лат.). Темные точки,
которые видит каждый человек и которые перемещаются вслед за дви­
жениями его зрачков.
purple patch — пурпурная заплата (англ.). Яркое, запоминающее­
ся место в художественном произведении.
si —да (итал.).
vespa — оса (лат.).

ИМЕНА НАРИЦАТЕЛЬНЫЕ
асфодель — цветок, семенами которого питаются души в царстве
мертвых.
брутальность — грубость, невежество, противоположность кур­
туазности.
байонет ■—четырехгранный штык, вставлявщийся в ствол ружья.
букцина — как правило, буцина (лат. buccina). Сигнальная труба
в римской армии.
буссоль — навигационный прибор, использовавщийся морепла­
вателями эпохи Великих Географических Открытий.
виллан — строго говоря, мужик, мужлан (франц.).
виргомахия — неологизм, образованный от лат. virgo — дева и
греч. махия — война. Может пониматься двояко: как"девоборение" и
как “лишение девственности".
виса — скандинавское восьмистищие, построенное на иносказа­
ниях и двоечтениях.

395

гверильясы — испанские партизаны и, впоследствии, любые
партизаны вообще. Это понятие появилось в начале XIX в Во время
вторжения наполеоновских войск на Пиренейский полуостров.
гинея — крупная английская монета. Не чеканится с 1813 г, одна­
ко по сей день сумма в 21 шиллинг называется гинеей.
гиппогриф — фантастическое животное, гибрид лошади и орла.
гренадер — солдат отборных частей, которые комплектовались
рослыми рекрутами и первоначально предназначались для метания
ручных бомб (гранат).
гэг — термин, зародивщийся в американской киноиндустрии 20-х
годов. То же, что и purple patch (см.).
девтерагонист— у древних греков, актер, исполняющий вторую
по значимости роль. (Первую роль вел протагонист, третью — тритагонист.)
демоны — в греческой мифологии обобщенное представление о
некоей неопределенной и неоформленной божественной силе, как
правило злой, реже — благодетельной. У ранних христиан — бесы,
прислужники Сатаны, в средневековой теософии — самые различ­
ные внетелесные субстанции, например, античные боги.
драккар — гребное парусное судно викингов. Как правило, имело
в качестве носовой фигуры голову дракона.
единорог— 1. Мифологическое животное, белый конь с рогом во
лбу. 2. Артиллерийское орудие с коническим каналом ствола. Приме­
нялось в основном для стрельбы картечью.
инсигния (от лат. insignio — обозначать) — первоначально, изоб­
ражение императора, являвщееся наряду с "орлом" знаменем римс­
кого легиона. Впоследствии — вообще любое знамя.
инфант (от лат. infant — дитя) — титул детей короля в Испании и
Португалии. Мог быть пожалован другим членам королевского дома.
Иногда — любой младщий наследник престола.
капеллан — придворный священник.
каролус (от лат. Carolus — Карл) — монета из низкопробного се­
ребра достоинством десять денье (грошей), выпущенная в конце XV
в. французским королем Карлом VII и украшенная его монограммой
— готической буквой “К".
картечь — снаряд со сферическими свинцовыми или чугунными
пулями, размещенными в металлическом корпусе или мешочке. Вы­
дающимся специалистом по применению картечи был генерал Бона­
парт.
кастильцы — порода лошадей, разводившаяся в Кастилии. При­
менялись преимущественно в средневековой рыцарской кавалерии.
катарсис — согласно Аристотелю, телесное и душевное очище­
ние от страстей. Катартическое действие приписывалось музыке, дра­
ме, поэзии.
396

квинквирема — крупный римский военный корабль.
кимвал — античный музыкальный инструмент, один из атрибутов
вакхантов.
кираса — металлический нагрудник.
кларет — легкое белое вино.
клир — в широком смысле — совокупность священнослужителей
христианской церкви, в узком — священнослужители данного церков­
ного учреждения. Противоположность миру, мирянам.
койнэ — общий язык эллинов, сформировавщийся после походов
Александра Македонского. На койнэ написано подавляющее большин­
ство произведений эллинистического периода и, в частности, поэма
Аполлония Родосского "Аргонавтика".
кольцедарительница — один из вероятных эпитетов знатной жен­
щины или богини в эддическом стихосложении.
куртуазия — от франц, courtoisie, изысканная вежливость, учти­
вость.
купина неопалимая — в ве гхозаветном предании горящий, но не
сгорающий терновый куст, в котором бог Яхве явился Моисею и при­
звал его вывести народ Израиля из египетского плена в землю обето­
ванную.
легато — в музыке связное, плавное исполнение, при котором один
звук как бы переходит в другой.
легат папский — высокопоставленный эмиссар римского папы.
легион — в данном контексте — неисчислимое множество.
лига — английская мера длины, равная примерно пяти километ­
рам.
майское дерево — шест, украшенный разноцветными лентами.
Атрибут народных праздников весны в большинстве стран Европы.
маны — богини мщения, римский аналог эриний.
мессир —также мессер, месье. Обращение к знатному человеку
в средневековой Франции.
миряне — противоположность клиру.
мист — участник мистических священнодействий.
нибелунги — слово, которое понимается в двух значениях: 1. Об­
ладатели клада, которым затем завладел Зигфрид (I-XVII). 2. Бургунды (XVIII-XXXIX).
олеум — масло (лат. oleum). В алхимической терминологии — сер­
нистая кислота.
палаш — прямой клинок с одной режущей кромкой.
пергамен —чаще, пергамент. Специальным образом обработан­
ная кожа, основной материал для письма до появления в Европе бу­
мажных мануфактур.
полишинель (итал. poulcinella) — герой итальянской комедии
del’arte. В переносном смысле — живчик, ломака.
397

роялист — приверженец монархического образа правления. Са­
мое страшное обвинение во Франции времен буржуазной революции.
сибилла — прорицательница у древних римлян.
скотты — народ, населявщий Шотландию и давщий ей свое имя.
стратегема — античное руководство по военному делу.
тарантелла — подвижный итальянский танец. По народному по­
верью тарантеллу должен был плясать человек, укушенный таранту­
лом, чтобы излечиться. (Второй вариант — плясал, оттого что был
укушен.)
тирс — шест, увитый плющом. Атрибут вакхического шествия.
уланы — род легкой кавалерии во многих европейских армияхXVII-

XIX вв.
фальконет — итал. Та1сопеПо. Артиллерийское орудие небольшо­
го калибра. Часто использовалось в качестве салютной пушки.
фата-моргана — мираж. Понятие связано с именем кельтской феи
Морганы, обитавшей в призрачном дворце.
фратернитэ — франц, братство. Вкупе со свободой и равенством —
один из классических фетишей французской буржуазной революции.
фурия—то же что и гарпия, ламия. Безобразное чудовище в жен­
ском обличье, похитительница детей.
химера — в греческой мифологии чудовище, помесь льва, козы и
змеи.
экфразис — внесюжетное отступление в художественном тексте.
В “Камелотском кодексе” вставлено ради красного словца либо пере­
путано с экстазисом.
эскудо — золотая португальская монета (с XV в.).
эф иопика — первоначально, “Эфиопика’ — любовно-приключен­
ческий роман Гелиодора. Автором “Камелотского кодекса" употребле­
но нарицательно в значении “легковесное повествование".
ямб—двухиктный поэтический размер, которым с легкой руки ита­
льянского драматурга Триссино писались все классические трагедии.

ИМЕНА СОБСТВЕННЫЕ
Аваллон — в кельтской мифологии “остров блаженных", потусто­
ронний мир, чаще всего помещаемый на далеких "Западных остро­
вах". Здесь — одна из провинций королевства Артура.
Альбрих (правильнее Альберих) — альв, хранитель сокровищ Зиг­
фрида. Подробнее см. “Фабула исходного текста."
Армагеддон — в христианских мифологических представлениях
место эсхатологической битвы на исходе времен, в которой примут
участие 'цари всей земли обитаемой" (Апок. 16, 14-16).
Арго — корабль аргонавтов, участников похода за Золотым Ру­
ном (подробнее см. поэму Аполлония Родосского "Аргонавтика").
398

Афродита — в греческой мифологии богиня любви и красоты.
Бодлер — Шарль Бодлер (1822 -1867). Французский поэт-романтист.
Бонапарт— Наполеон I (1769 — 1821), император Франции.
Бореады — в греческой мифологии крылатые сыновья Борея и
Орифии, Зет и Калаид. Принимали участие в плавании аргонавтов.
Борей — е греческой мифологии бог северного ветра.
Брабант — область в Нидерландах.
Бретонь — до 1494 г независимое французское герцогство.
Бургундия — в V в. королевство в бассейне рек Соны и Роны, где
разворачивается основное действие "Песни о Нибелунгах". С X по
конец XV в. герцогство на границе Франции и Германии. Наряду с
Англией, Бургундия являлась опасным противником французских ко­
ролей в их борьбе за централизацию государства.
Вавилон — древний го род-государство в Двуречье. Для христиан
- символ язычества и блудодейства.
Вавилон африканский — имеется в виду Карфаген. Для христи­
ан Средневековья — символ язычества и блудодейства (с VII в. об­
ласть Карфагена была захвачена мусульманами-арабами). (См., на­
пример, “Песнь о Роланде", ци <л песен о Гильоме Оранжском и др.)
Вавилон бургундский — имеется в виду Вормс, столица королев­
ства бургундов. Для автора “Камелотского кодекса" —тоже место не
очень благонадежное в смысле христианской морали.
Валлония — область в Бельгии. В тексте “Орландо" перепутана с
Валлией (совр. Уэльс).
Вегеций — Ренат Флавий Вегеций, автор написанного ок. 400 н.э.
"Краткого изложения военного дела”.
Гаммельн — германский город, с которым связана зловещая ле­
генда о крысолове, подрядившемся выманить из города всех крыс
игрой волшебной флейты. Не получив обещанной платы, крысолов
вывел из Гаммельна всех детей.
Ганон — имя нескольких карфагенских военачальников.
Геката — в римской мифологии богиня чародейства, мрака, ноч­
ных видений.
Гент — город в Льежской области.
Гизельхер — младщий брат Гунтера, короля бургундов в “Песни о
Нибелунгах".
Гойя — Гойя, Франциско Хосе де (1746-1828 г.г.), выдающийся ис­
панский живописец и гравёр. Автор многих работ, посвященных парти­
занской войне с французами и, в частности, серии офортов “Бедствия
войны"
Гольбейн — Гольбейн, Ганс Младщий (1497-1543 г.г.), немецкий
гравер, график, портретист. Создатель нескольких серий т.н. "алфа­
витов", наборов латинских заглавных буквиц для оформления книг.
Орнаментировка каждой буквицы представляла собой определенную
399

сюжетную сценку. Распространенным мотивом этих сценок являлись
так называемые "образы смерти" (неправильно - “пляска смерти",
danse macabre), где в могилу один за другим сходят священники, мла­
денцы, бюргеры, рейтары и т.д. В этом шествии Марселю (см. "У пе­
реправы, в трепетном предвосхищении близости") среди прочих ви­
дится полковник Лоршан (буква L - Laurcheant).
Гораций — Квинт Гораций Флакк (65 — 8 до н.э.), римский поэт,
автор стихотворного трактата “Искусство поэтики".
Город — Если слово “город" употребляется в тексте с большой
буквы (лат Urbs), то оно обозначает Рим и только Рим.
Гракхи — братья Тиберий Семпроний и Гай Семпроний Гракхи.
Инициаторы земельной реформы в Римской республике в последней
трети II до н.э. Погибли в ходе гражданских войн. Для французских
просветителей конца XVIII в. имя Гракхов символизировало прогресс
и свободомыслие.
Григорий — Григорий VIII, римский папа. При нем католическая
церковь провела реформу (1582 г) юлианского календаря.
Гунтер — король бургундов (подробнее см. “Фабула исходного тек­
ста").
Данубий (лат. Danubius) — римское название Дуная.
Денис (франц. Saint-Denis) — один из святых католической церк­
ви. Покровитель Франции.
Дикая Охота — в западноевропейской мифологии название воз­

никающих на небе видений, которые принимались за сонм следую­
щих в ад душ. Связано с преданиями о воинстве мертвецов, пронося­
щихся по небу во главе с Одином. Также — одно из прозвищ герцога
Валленштейна.
Динан — город в Льежской области. До основания разрушен вой­
сками бургундского герцога Карла Смелого.
Диоскуры — сыновья Леды Кастор и Полидевк. В римской тради­
ции обладатели огнедышащих коней из стада Борея.
Елена — наиболее значительная героиня греческого эпоса, дочь
Зевса и Леды, супруга спартанского царя Менелая, casus belli Троян­
ской войны.
Зигфрид — нидерландский королевич, центральная фигура пер­
вой части “Песни о Нибелунгах"
Изабелла — жена Эдуарда II, короля Англии, гомосексуалиста.
Йосеф, сын Маттитьяху — Иосиф Флавий. Иудейский воена­
чальник, историк, автор "Иудейской войны* и “Иудейских древностей".
Кадис — порт в Испании. Один из центров колонизации нового
света.
Камелот — в средневековом западноевропейском романе - одно
из наименований королевства Артура. Эталон куртуазии и придвор­
ного вежества
400

Конвент — высщий представительный орган в период французс­
кой буржуазной революции конца XVIII в. В период 2.06.1793 27.07.1794 — основной проводник революционного террора.
Красс — Марк Лициний Красс (115 — 53 до н.э.), римский полко­
водец и политический деятель. В 53 до н.э. возглавил поход против
парфян и был убит в сражении при Каррах.
Ксенофонт — (род.ок. 430 — 425 до н.э., ум. после 355 до н.э.),
греческий историк и писатель. Автор знаменитого “Анабазиса", клас­
сического труда по военной истории.
Ланселот —герой западноевропейского куртуазного романа. Оли­
цетворение всех мыслимых и немыслимых рыцарских добродетелей.
Левиафан — библейское чудовище, предположительно кит.
Лета — в античной традиции река в царстве мертвых.
Льежская область — богатая область Нидерландов, своего рода
яблоко раздора между герцогом бургундским Карлом Смелым и коро­
лем Франции Людовиком XI.
Мавритания — область в Северной Африке, где, согласно исто­
рической драме “Сафанбаал", живут “мавров тьмы й язычники".
Магон — имя нескольких карфагенских военачальников.
Мануэль — Мануэль I (1469 — 1521). Португальский король, при
котором были снаряжены две первые индийские экспедиции Васко
да Гамы и экспедиция Кабрала.
Маркус Туллиус — стилизованное под средневековую латынь имя
Цицерона Марка Туллия (106 — 43 до н.э.), знаменитого римского
оратора, политического деятеля и писателя.
Молох — почитавщееся в Финикии и Палестине божество, которо­
му приносились человеческие жертвы. В средневековом христианстве
— один из синонимов Сатаны.
Ньюгет — лондонская тюрьма для уголовных преступников, по­
лучившая свое название от городских ворот в Сити. Здание Ньюгет
было снесено в 1902 г.
Пальмира — по средневековым представлениям, сказочно бога­
тый город на Востоке.
Петр — сподвижник и последователь Христа, апостол, покрови­
тель города Рима.
Покровитель Голубей — Бог-Отец. Такой определитель оправ­
дан христианской легендой о непорочном зачатии Христа при учас­
тии Святого Духа в образе голубя.
Пропонтида — древнегреческое название Мраморного моря (дос­
ловно — “предваряющее море").
Ричард — имеется в виду Ричард Львиное Сердце — одна из наи­
более колоритных фигур Средневековья.
Саркас, Энтони Алан — апокрифический писатель, историк, эс­
сеист, драматург, философ.
401

Симплегэды — в греческой мифологии блуждающие скалы, ло­
кализуемые в районе пролива Босфор.
Сирано де Бержерак — французский писатель, вольнодумец (1619
- 1655). Согласно литературной легенде — обладатель исключитель­
но длинного носа.
Софонисба (правильнее Сафанбаал) — нумидийская царевна (III
в. до н.э.). Подробнее см. исторические драмы "Софонисба" Триссино и "Сафанбаал" Гордевского.
Сурена — имя, а точнее говоря, титул верховного парфянского
военачальника, истребивщего римское войско под командованием
М.Л.Красса в битве при Каррах (53 до н. э.).
Сфинкс (лат. Sphinx) — существо с телом льва и головой челове­
ка, что применительно к контексту совершенно неважно. Ценность
представляет созвучие Sphinx — Sphex (древнегреч., оса). См. "Ор­
ландо".
Сципионы — Публий Корнелий Сципион Африканский Старщий и
Публий Корнелий Сципион Африканский Младщий, победители Кар­
фагена во Второй и Третьей Пунических войнах соответственно.
Тайберн — площадь в западной части Лондона, где совершались
казни до 1783 г. Преступников с веревкой на щее везли на особом воз­
ке. Толпы любопытных стояли на всем пути от Ньюгета до Тайберна.
Тартар — в греческой мифологии одно из наименований царства
мертвых, позднее — синоним адской бездны.
Тервагант — в средневековом французском героическом эпосе,
одно из вымышленных арабских божеств, страшное и кровожадное.
Тирренское море — часть Средиземного моря, заключенная между
Апеннинским полуостровом и островами Корсика, Сардиния, Сицилия.
Фудзивара — могущественный аристократический род в средне­
вековой Японии.
Фула — от лат. Thule, у римлян — гипотетическая земля на дале­
ком севере. Здесь — Исландия.
Хаген — вассал Гунтера, убийца Зигфрида, "владетель Тронье",
центральный антигерой “Песни о Нибелунгах."
Шароле — имя Карла Смелого до принятия им герцогского титула.
В устах "брабантца велеречивого" — явная издевка. См."Виргомахия*
Эклогиаст — апокрифическое прозвище Вергилия, автора пресло­
вутой Восьмой Эклоги, образованное по фонетической аналогии с
Экклезиастом.
Этцель — германизированная форма имени Аттилы, предводите­
ля гуннов, уничтоживщих племя бургундов (437 г.).
Юлий — имеется в виду Гай Юлий Цезарь (100 — 44 до н.э.), рим­
ский полководец и политический деятель. Помимо прочих великих
деяний, провел реформу календаря, которым без особых изменений
пользовались в Европе до XVI в.
Язон — предводитель аргонавтов.
402

СПИСОК АЛЛЮЗИЙ
“Home, sweet home" — VII, 389
"Виргомахия" — VII, 462
"Волосы Вероники" — XXXIX, 2344
“Второе сновидение Кримхильды" — XVI, 924
“Каллиграфия" — III, 100
"Камелотский кодекс" — Аллюзия в собственном смысле слова
отсутствует
“Кубок" — “Сага о Тидреке" (?)
"Марка Лициния Красса..." — XXXIX, 2373
“Мастер Жуо" —XVI, 981
“Напоказ" — XXXI, 1912
“Нет" —VIII, 493
“Один из двух" — X, 663
“Орландо" — XVI, 980-981
“Паламед" — III, 82
“Перстень и пояс" — X, 668
"Повесть о липе" — Прямое сопряжение сюжетных ходов отсут­
ствует
“Приглашение..." —XII, 746; XXIII, XXIV
"Приуготовления" — XXXIV, 2013
“Просьба" — XVII, 1046-1047
"Путешествие в Индию" — VI, 379
“Сон Кримхильды’ — I, 13
“Софонисба" — XVII, 1045
“У переправы..." — XXV, 1570

список мотивов
АВАНТЮРИЗМ, АЛЧНОСТЬ (“Путешествие в Индию")
ВОЗДЕРЖАНИЕ (“Один из двух")
ВЫТЕСНЕНИЕ СО СМЫСЛОВЫМ ОТТЕНКОМ “ВЫТАЛКИВАНИЕ"
("Перстень и пояс")
ДВОЙНОЕ ЧТЕНИЕ ("У переправы...")
ЗАГОВОР, ЗАКЛИНАНИЕ ("Кубок")
ИНОСКАЗАНИЕ КАК ОРУДИЕ МОЛЧАНИЯ ("Повесть о липе")
КОЛЕБАНИЯ ЛОГИКИ (“Приглашение...")
ЛОЖЬ ВО БЛАГО (“Второе сновидение Кримхильды")
МНИМАЯ НЕИЗВЕСТНОСТЬ ("Сон Кримхильды")
НЕДОГОВОРЕННОСТЬ, НЕЗАВЕРШЕННОСТЬ ("Приуготовления")
НЕЛОВКОСТЬ (“Напоказ")
НЕТОЧНОСТЬ (“Орландо")
403

НЕУДОВЛЕТВОРЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ ("Просьба’)
НОН-МОДЕРНИЗМ ("Марка Лициния Красса...")
ОПАСЕНИЕ ("Каллиграфия")
ОПЬЯНЕНИЕ ("Home, sweet home")
РИТУАЛЬНОСТЬ ("Main de gloire”)
СВЕРХЦЕННАЯ ИДЕЯ ("Софонисба")
СВОДНИЧЕСТВО (“Волосы Вероники")
СЕКСИЗМ (“Паламед")
УСТРАНЕНИЕ ДЕНЕГ ("Нет")
ФАТАЛИЗМ ИЛИ ОПРАВДАННОЕ ОЖИДАНИЕ (“Мастер Жуо")
ЭПИЧЕСКАЯ НЕСОРАЗМЕРНОСТЬ ("Виргомахия")
ЭСХАТОЛОГИЯ ("Камелотский кодекс")

СПИСОК ГЕРАЛЬДИЧЕСКИХ
ЭЛЕМЕНТОВ

Кольцо — любовь к отечеству
("Home, sweet home”)

Колокол — отчужденность
("Один из двух")

404

Равноконечный крест —
вероломство
("Повесть о липе")

Желтая полоса — порог, грань,
граница. Также — путешествие,
преследование
(“У переправы...")

Полумесяц —
любовное томление
("Сон Кримхильды")

Пять геральдических лилий —
первородство ('Main de gloire”)

Алмазный гвоздь —
неколебимость,
неподвижность
("Волосы Вероники)

Мошна — своекорыстие
("Нет’)

Шахматное поле —
турнир, состязание
("Приглашение...")

Красный колпак — гнев,
террор (“Приуготовления")

405

Трещина в геральдическом Ключ — преодоление запрета,
щите — неблагоприятное проникновение в ("Виргомахия")
предзнаменование ("Кубок”)

406^

Химера — дисгармония
("Софонисба")

Собачья голова —
жертвенность ("Напоказ”)

Дракон — неприкосновенность
("Каллиграфия")

Пчела в белом поле —
одиночество, безумие
(“Орландо")

Синее поле — бесконечность
("Путешествие в Индию")

Девиз "Judex est venturis" —
предостережение, месть
("Камелотский кодекс")

Пояс — непорочность
("Перстень и пояс")

Копье — лицемеря?
("Мастер Жуо")

Плющ — непристойность
("Марка Лициния Красса...")

Асфодель — траур
("Второе сновидение
Кримхильды")

407

Раскрытая ладонь —
прямодущие (“Просьба")

408

Двуострая секира —
служение и охрана (“Паламед")

Р. С. МЛКНЕФ
СИБАРИТ МЕЖ ТЕНЕЙ
КЕФАЛИ А
THE SABBATH OF THE GOAT

О! the heart of N.O.X. the Night of Pan.
HAN: Duality: Energy: Death.
Death: Begetting: the supporters of O!
To beget is to die; to die is to beget.
Cast the Seed into the Field of Night.
Life & Death are two names of A.
Kill thyself.
Neither of this alone is enough.
(Aleister Crowley. #The Book of Lies#. 1913)

БЕРЛИН 1938 год
Ликующие толпы переполняют кинотеатры и стадионы, шампанс­
кое рекой льется в борделях. Замызганную винную лавчонку в ста­
ром квартале никто не трогал, несмотря на желтые звезды, намале­
ванные рядом на стенах. Зловещими тенями нависали над ней урод­
ливые громадины, именуемые Наци Архитектурой, памятниками ты­
сячелетнего Рейха. Атмосфера лихорадочного ожидания этого цар­
ствия бодрила и освежала Кроули. Со времен окончания “Парижских
Работ" он не испытывал еще такого подъема. Кровь, стекающая в
водосток, едкий запах мочи, голодные бродячие собаки, разворочен­
ные витрины еврейских магазинов. Посеревщие от страха люди, пря­
тавщие драгоценности во ртах и задницах, вызывали у него грустную
усмешку. “Они не понимают одного, у них отнимают не только жизнь,
— заметил он, поигрывая тростью, — им не суждены небеса. Если у
них есть хоть капля мужества, они будут драться голыми руками. Впро­
чем, и палачи, и их жертвы мне глубоко безразличны".
Словно довольный родитель, с умилением взирающий на своего
первенца, Кроули души не чаял в “Немецком Крестовом Походе* —
так он окрестил происходящее. На его существование власти закры­
ли глаза. Имена, которыми Алистер жонглировал на протяжении мно­
гих лет, стали теперь притчами во языцах высокопоставленных офи­
409

церов СС: Аоиман, Сет, Гор, Молох... легионы языческих богов и де­
монов древности прибыли в Германию тем летом с официальным
визитом. Кроме того, вспоминая о ранних днях образования партии,
он неоднократно пересекался с нацистами, вытягивая у них крупные
суммы на свои эксперименты. Муссолини разорвал с ним в 1923 году,
разогнав Аббатство Телема на Сицилии после таинственной смерти
секретаря Кроули Рауля Лавдея (по словам Кроули, Лавдей умер от
осложнения на сердце после малярии; некоторые поговаривали, что
он испил отравленной крови принесенной в жертву кошки). Среди са­
мых арийских из всех арийцев Зверь нашел новых покровителей, не
желающих, тем не менее, чтобы история их отношений была предана
широкой огласке. Адепты левой руки, извращенного духа, но в стро­
жайшей тайне... Уже тогда они следовали скрытой эзотерической док­
трине, религии интриг и заговоров Внешнему миру она нарочито кар­
тинно представлялась как конечная ступень эмпирики. Кроули был
для них фигляром, актером театра теней, соблазнителем богатых вдов
и певцом кокаина, тем, кто инспирировал их язык, но не их намере­
ния. Самого Хранителя Пламени вполне устраивало это негласное
соглашение (и разделение труда): насилие, оскорбительные, неприс­
тойные выходки, экстраваганца, непомерная расточительность были
его неизменными спутниками. Исполнительным и рациональным нем­
цам хватало режиссерского замысла, с какой бы помпой он не был
обставлен, — малейшая импровизация обращала плоть в пепел.
#
Впервые Кроули встретился с Хаксли в баре на Ландалфштрассе.
Последний тоже оказался в Берлине, пристально наблюдая за тем
странным монстром, коим становилась Германия. Как и многих дру­
гих “наблюдателей” обоих чем-то неуловимо притягивал черный ритм,
определивщий пульс этой нации. Назвать их общение дружбой не
повернется язык — оно напоминало улицу с односторонним движе­
нием. Кроули, без сомнения, более привлекателен и импозантен —
известен как Великий Зверь большей части просвещенной Европы,
поэт, шахматист, альпинист, художник, писатель, убежденный космо­
полит, блестящий собеседник, умевщий так запутать оппонента, что
тот, при всем желании, не мог уловить в согласии насмешку, в молча­
нии —злую иронию и уходил в неведении. В нем было нечто непости­
жимое. Хаксли — воплощение сущности близорукого интеллектуала
— почти полностью замкнулся в блуждающем взгляде романиста и
критика, принципиально искавщего для себя именно те главы, кото­
рые жизнь ему не предлагала. Кроули занимал его сейчас так же, как
за несколько лет до этого он кружил надоедливой мухой вокруг сухо­
го, брюзгливого Сомерсета Моэма. К тому времени прежний силуэт
410

Худщего Человека На Земле потускнел; его знаменитые оргии, по­
правщие все пределы дозволенного, маниакальная страсть к абсур­
ду, шутовству, каламбурам, мешанинам непонятных слов и площад­
ной брани расплылись в чернильном облаке каракатицы, пытающей­
ся спастись бегством. “За славой отвращенье поит трупным ядом, а
до забвения, как до Луны — рукой подать”. Базарная вывеска, нена­
сытный рот порочного Эдвардианца, вскормленный млеком Виктори­
анского воздержания:
Твори Желаемое
Да Будет То Законом
Любовь — Закон
Любовь Подчиняется Воле
Столь вульгарное, товарное упрощение мог запустить в мир толь­
ко он, баловень и дрессировщик бессильных, но денежных профа­
нов. Пустит гулять по свету формулу, продиктованную ему в грезах
бесчисленных Каирских ночей ангелом-хранителем Айвассом, оста­
вит последователей глодать ее как кость с ошметками полусгнивщего
мяса, брошенную гиенам, а сам двинется дальше к новым рубежам.
“Я умер!" — восклицает он в Кефалу. “Магический дневник" Алистера
Кроули обрывается, “ибо нет больше на земле человека и мага, нося­
щего это имя". Я мысленно представил себе убогий пансион в Гастин­
гсе. где он, поспешно дожевывая круто сваренное яйцо, готовил себе
укол героина, пресыщенный своим Законом и преследуемый чужим,
в лице кредиторов. Патетическая фигура в растрепанном халате, без
конца муссировавшая свои изнеженные привычки и чувство вины.
Престарелый кентавр, сибарит меж теней. Поздним снегом вечность
стремительно таяла у него на устах — он походил больше на отупев­
щего Калибана, чем на Просперо. Измученная временем душа.

##
В конце тридцатых Хаксли неожиданно увлекли психотропные ве­
щества. Альберт Хоффман уже полетел под кислотой с велосипеда,
не успев еще, правда, сделать глубокомысленных выводов. Но и без
него фармакологической литературы — источника вдохновения пси­
ходелических талмудистов, к сожалению, по вопросу имелось предо­
статочно. Эксперименты Хавеллока Эллиса с мескалином и Уильяма
Джеймса с псилоцибином будоражили умы впечатлительных интел­
лигентов.
Берлин в то время был центром мирового наркоперебора в Евро­
пе. И Гитлер, и Геринг употребляли кокаин, а в функции СС офици­
ально входило распределение и строгая дозировка наркотиков для
высщих инициаций. В основу эстетики тотального уничтожения, бес­
численных казней и пыток наци положили свои ритуалы и обряды
411

посвящения, которым соответствовали свои наркотики. Ритуальные
массовые убийства в газовых камерах и печах концлагерей были об­
ставлены так, что близко соприкасались с Черной Мессой. Расстрел
считался наиболее примитивным уровнем кайфа, ему соответство­
вал алкоголь, и так далее... Возможности исследований казались без­
граничными — в лабораториях СС производилось множество моди­
фикаций психотропных препаратов, позволявщих не только подав­
лять или контролировать человеческую волю, но и выпускать через
испытуемого-медиума чудовищные силы. Условно говоря, "поиск фи­
лософского камня” шел во всех направлениях — призрак одного из
внутренних орденов О Т О стоит за ним, но это совсем другая тема,
не для ушей человека разумного, поскольку затрагиваются материи
сверхтонкие. Когда-то чрезвычайно была популярна идея, что, дес­
кать, появление нацистской партии, да и начало Второй Мировой
Войны — результат комбинированной идеи эфедрина и Ницше, кото­
рой потчевали в окопах немецких солдат еще в 1914 году. Все это,
конечно, весьма поверхностно, но факт остается фактом — первая
химическая история нашей эпохи еще не написана.

Как бы то ни было, томимый и гонимый Желанием Хаксли напро­
сился к Кроули пробовать мескалин. Алистер иногда принимал его,
безо всяких претензий, используя эксперимент в числе прочих упраж­
нений своей гедонистской духовной практики. Хаксли, с другой сторо­
ны, жаждал подлинного мистического откровения, которое, по его глу­
бокому убеждению, могло единственно прийти от “существа разумно­
го", столь же основательно, как и он сам, погребенного в интеллекте.
Налицо явная путаница целей, полная неопределенность предприя­
тия, когда намерения сторон сходятся лишь в веществе. И я, Виктор
Нойберг, содомит и поэт, ассистент Кроули в “Парижских Работах",
был их арбитром. Этот памятный день они провели в моей скромной
квратирке над винной лавкой, обсуждая Карму. Кроули сказал: “Для
меня она существует исключительно как парадокс. Не отрицаю, я ус­
матривал возмездие во многих вещах, предполагающих раз и навсег­
да установленный порядок — качели Бытия, постоянно возвращаю­
щие к золотой середине. Но этот процесс бесконечен, действует абсо­
лютно во всем и, таким образом, позволяет заключить, что его офи­
циальное проявление — абсурдно..."
— Что посеешь, то пожнешь, Алистер, — воскликнул Хаксли, —
не в смысле какой-либо морали... Только сиюминутная мораль выз­
вана в той или иной степени случаем. Подобно гравитации Немезида
совершенно равнодушна. Например, если посеешь самоотупление
чрезмерной тягой к деньгам, пожнешь всю нелепость унизительного
412

положения. Получается тоже, как на качелях. Но...
— Что ты имеешь ввиду? ~ прервал его Кроули. — Возможно ли
вообще назвать положение богатых унизительным? Разумеется, они
— последние люди, которые падут жертвой именного этого порока.
— Могу пояснить, — резюмировал Хаксли. — Под самоотуплением понимаю не только деньги, но и все, что затеняет дух. Пьянство,
чревоугодие, разврат—пот примеры тех явлений-врагов нащего пред­
назначения. А так как они низводят до уровня животного, тебе и в
голову не придет, что унижение есть унижение. Самооценка сводится
на нет. И твоя мысль, почему Немезида иногда, похоже, вознагражда­
ет, вполне объяснима. То, что она несете себе унижение, приемлимо
лишь в абсолютном смысле, для идеального или полного бытия или,
по крайней мере, для почти совершенного. В случае же с тотальным
гедонизмом на примитивном уровне жизнь напоминает бесконечный
триумф — мгновенная реализация желаний сердца.
— Мораль, — заключил Кроули. — Стой обеими ногами на земле,
живи обыденными страстями, П'ни прочь сомнения, меньше думай,
больше желай и Немезида дарует тебе счастье. Хорошо, прошу про­
щения, дорогой Олдос, но я настаиваю на немедленном самоотуплении. Виктор, если не возражаешь, ящик Пандоры...
Я поднялся, прошел в кабинет и достал его аптечку. Четыре склянки
в ящичке из слоновой кости. Взял две — с бирманским героином и
боливийским кокаином. Тщательно перемешал оба порошка на се­
ребряном подносе, измельчая грязный, цвета хаки героин, и несколь­
ко раз добавив туда как можно больше кокаина, затем передал Кроу­
ли серебряную ложку, которой тот с удивительной ловкостью загре­
бал смесь, тщательно вдыхая сначала в правую, потом в левую нозд­
рю. Я разделил с ним трапезу.
— Не желаешь ли присоединиться к нашему коктейлю, — предло­
жил Кроули. — Отличная комбинация...
Хаксли недовольно мотнул головой, гримаса откровенного неодоб­
рения сабельным шрамом пересекла его худое, искаженное лицо.
Кроули, с едва уловимой усмешкой, прокомментировал: "Боюсь, если
ты решил и дальше составлять компанию Дьяволу, то просто обязан
вкусить его плодов. Или представь, что сидишь со старым Фальста­
фом и теми, ну ты знаешь, джентльменами тени, фаворитами Луны".
— Разумеется, — хрипло отозвался Хаксли, — но это такая на­
прасная трата времени, такое расточительство по отношению к себе
— окончательное самоотупление. Скажу больше — сознательное ос­
корбление, надругание над душой, сильнейщий ущерб всем функци­
ям, ведущий к безумию!
— Ну, как сказать, — парировал Кроули. — Наркотики — элемен­
ты магии и всегда в ней использовались. Ведическая сома, лотос Го­
мера, не говоря уже о дурмане, белене, беладонне, мандрагоре кол­
413

дуний и ведьм — доказательств вполне достаточно. И уверен, для
нормального человека, которого я, к счастью, могу назвать прими­
тивным, они исключительно вредны. Но никоим образом не причис­
ляю я себя к обыкновенным людям. Для меня наркотики — лакмусо­
вая бумажка, тест умственных способностей, проверка воли, страс­
тей и намерений. Я думаю, что холодный, призрачный кокаина и есть
тот самый длинный коридор, полный теней, где теряется и оскверня­
ется душа. Или героин — теплое, мягкое, вкрадчивое оцепенение рас­
слабленной ночи, серые клочья облаков и мертвенная бледность уми­
рающей луны. И только потому, что много я вкусил как радостей, так
и печалей, считая себя большим, чем просто человек. ..
— Но каков вред, Кроули! Какова расплата! Читал ли ты дневники
Бодлера? Ишервуд, поселивщийся здесь неподалеку, недавно пере­
вел их. Я никогда еще не встречал такого отчаяния, такого сожаления
о жизни, проведенной в привыкании к фальшивым идеалам. А всему
виной — гашиш, и все эти прихоти, обожаемые декадентами.
— Но ведь так оно и есть! — воскликнул Кроули. — Бодлер обо­
жал их, упивался своим падением и личной проклятостью. И кроме
того, написал несколько чертовски сильных вещей... Не было ли то
прямым выражением чувства падения или истерии, культивируемой
им в приеме наркотиков, темнокожих любовницах и угрызениях сове­
сти? Понимаешь, Хаксли, пока мы активны и сохраняем в себе эту
энергию — мы спасены. Вся энергия — выплеск наружу восторга и
наслаждения от жизни, пока мы используем ее. По мне, принять нар­
котик, значит позволить демону посетить святилище мысли и дей­
ствия. И если мы предоставляем ему голос, разбиваем в себе оковы
скрытого духа, тогда реализуем больше, чем оскверняем. Мы созда­
ем новые каналы, и это ведет к нашему очищению.
Он встал и подошел к серванту. Снаружи сгущались сумерки и его
тучная фигура отбрасывала на стену гигантскую тень. В память о духе
тех времен мог бы продолжить фразой, типа: “Холодную плоть бу­
лыжной мостовой ласкали сапоги марширующих штурмовиков, рас­
каленной игрой страха пронзая мозг..." Впрочем, до меня доносился
лишь отдаленный шум проносящихся по улице машин и голоса слу­
чайных прохожих. Вернувшись, Кроули передал Хаксли листок бума­
ги. “Прочти", — сказал он.

Теперь эта бумага лежит на моем столе. За последние тридцать
лет он полуистлела и пожелтела по краям — одна из многих, которые
я до сих пор храню. Его счета и заклинания, магические формулы,
случайные стихи и письма. Мое существование, во мраке забвения,
неизвестно как и его поклонникам, так и биографам. Текст разделен
414

на две части, привожу их ниже
— С вершины блаженства и сладкого гипноса потерянного време­
ни. Семена моих мечт отдают прощальный салют известным мирам.
Я говорю картографам, которые называют мою карту невидимой, что
космос заморожен в привычке их домыслов. Их города — мое семя; их
дома, жены и тяжелый труд — фантастические тени стабильности. Я
различаю только ослепительные волны, ауру мультипликаций тон­
чайщего аромата кубического сантиметра грубой химической массы.
Позволь вдохновенному языку плескаться свободно и ныне, и при­
сно. Я пою резцом и полотном пилы; — молотом и весами, длинными
и размеренными — всеми мелодиями ремесла. Работа бередит внут­
ри мой аккумулятор клеток. Мое напряжение — миллион ватт.
— Алхимия терепелива. Действует в тишине. Подобно Дао рас­
познает божественность риска, мощь бесполезности, случай — про­
сто столкновение двух целей. Пока во мне затвердевает шлак. Я пе­
рестал спрашивать себя, если у меня истории, так как нет больше
историй, кроме поддающихся расшифровке столкновений. Матовые,
бесформенные предметы случайного конденсируются и оседают в
богатой руде. Мои вены испещрены алмазами, добытыми в каменном
угле. Я — красный король, возрожденный из пепла бронзовый Фе­
никс, стоящий за штурвалом пламени. Я пересек бушующую реку тяжелйщих испытаний и был коронован четырьмя стихиями. Так пусть
же отныне парадокс призмы вспыхнет ярким пламенем на папирусе
дерзкого голоса моего сердца.
— Воздушные видения трепещут. Возвращаясь из насыщенного
полета мечтателя взмахом крыла. Почти прозаичен этот вихрь. Поте­
ряны континенты, контуры, картографы. И я сам, мое первое плава­
ние хрустально и прозрачно, беседка, увитая зеленью, маска, скры­
вающая лицо. Воистину планируемая полярность видения пьянящей
влагой струится по граням стекла, отражая оплошности сердца и миг­
рацию души. Я очистил город. Священной жидкости столицы прида­
на форма ее металлических кишок. Это падение Ашеров, разложение
чувств. Вспышки неоновых огней. Посвятите меня в секс электриче­
ства, катушек, патронов и штепсельных вилок. Перед тем как планета
придаст божественности порождениям раската грома, звучащего в
холмах. Только человек создает андрогенность. Мой ум — меланхо­
лия тумана на заснеженном поле, пар унавоженной земли, поднима­
ющийся к звездам, свободно струящиеся воздушные волны волшеб­
ным ковром путешествий Синдбада Видишь, я стою в Мексике. У меня
стан древних, детей Лилит, рост в двадцать три фута. Я подпирал
подсолнух Ван Гога, терзаемый побегами кактусов, песком безумия,
пока не взорвалось солнце аркана. Мы пожираем солнце, мои звезд­
ные братья. Мы — часть его семени, величайщего оргазма, и это в
нас навеки. В лихорадке миражей, в галлюцинациях пытаюсь я кос415

нуться изысканных яств солнечного — пейотля, дурмана и мескаля.
За остроконечными шпилями утесов, обточенных слепящим светом,
разбухщие, причудливые почки карт незаметно превращаются в оази­
сы.
Хаклси внимательно перечитал кусок, но он не произвел на него
никакого впечатления. Не могу точно вспомнить его последние слова,
уловил только интонацию — вежливую и уклончивую. Меня же эти
два отрывка тянуло перечитать. Они представляют, по-моему, один
из тех немногих случаев, когда Кроули было на самом деле, что ска­
зать. Когда его действительно охватило виденье в полном смысле
этого слова. Для Хаксли, вне всяких сомнений, текст стал очередным
свидетельством неизбежного авторского помешательства со всем этим
пантеоном темных, забытых богов и той настораживающей фамиль­
ярной доверительностью, с которой они столь бойко соскакивали с
его языка.
— Да-а, — протянул он. — когда ветер сумасшествия коснется
тебя своими крылами, я надеюсь, ты будешь готов к этому.
11 11 11 11

Н ДО ДО тт ДО

Целью его прихода к нам тем дождливым берлинским вечером был
прием мескалина. Они пространно обсудили субстанцию — Хаксли
ссылался на Хавеллока Эллиса, Кроули— на Веды, полагая, что бо­
жественная сома индийцев являлась ни чем иным, как грибами. “Ну
что же, приступим, — сказал Кроули, — а то уже около шести" Мы и
приступили... Сначала из большого кальяна покурили гашиш, чей
эффект значительно воспламенил атмосферу. Хаксли, “разбивщий
оковы скрытого духа*, а точнее, в мгновение ока потерявщий боль­
шую часть своего язвительного самообладания, выглядел почти сча­
стливым. Мой мозг (как и мозг Кроули) по-прежнему сохранял интен­
сивную, прохладную чистоту кокаина, лишь частично подавляемую
алкоголем или гашишем. Мы поддразнивали нащего гостя, будто озор­
ного сорванца. Его интеллект понесло. Он пылко и уничтожающе го­
ворил об Англии и англичанах, выражая взгляды, доставлявщие удо­
вольствие Кроули. Они обсуждали Гурджиева, буддизм, Йитса и его
Прозрения, и тут уже настала очередь Кроули показать когти сарказ­
ма. Хаксли даже попробовал затеять лекцию по даосской алхимии,
грубо прерванную вопросом Кроули, означает ли хлопок одной ладо­
ни способ мастурбации при сифилисе. Мы громко расхохотались, слов­
но мальчишки над грязной шуткой. Попутно я занимался дозировкой
мескалина.
— Ты знаешь, что Гитлер принимал его, —заметил Кроули, на­
блюдая за моими руками, — я слышал от верного человека из ОТО...
— ОТО? — переспросил Хаксли.
416

— Ордо Темпль Ориентис. Моя местная ветвь, так сказать. Кон­
такты с нацистами, впрочем, их сугубо личное дело и я искренне не
советую туда лезть. Они либо основали партию, либо, по крайней
мере, развратили ее. Ты, естественно, не в курсе, что два главных в
ОТО человека лично учили Адольфа Гитлера? До этого он был неоте­
санным, заикающимся австрийским идиотом, дешевым богемным ху­
дожников и извращенцем. Они взяли его с улицы, обучили ораторско­
му искусству, риторике, стратегии и, благодаря действию тщательно
выверенных доз этого наркотика, который вскоре, мой дорогой Ол­
дос, предаст твои глаза огню, вывели на личного демона.
В словах Кроули мелькнуло нескрываемое злорадство. Недвусмыс­
ленный намек Зверя нашему романисту, нашему абсолютному реа­
листу, на иррациональные и черные силы, с которыми он может нео­
жиданно столкнуться, запершись наглухо даже в клетке здравого смыс­
ла. Тихое торжество мага. Клоуна ситуации, прятавщегося за шутка­
ми и ухмылками. Все самое важное он говорил между прочим, и ник­
то не воспринимал его всерьез.
— Тогда, — сказал Хаксли, — весь этот несравненный романтизм,
ищущий в агонии выражение в иррациональном, в секретных культах,
нашел здесь свое королевство. Фашизм, опуская подробности — три­
умф декаданса, конечное сумасшествие богемного мира.
— Так что, судя по всему, бойни Аримана снова переполняться
кровью до краев, — бросил Кроули и, загадочно подмигнув дорогому
Олдосу, снова усмехнулся.
Спустя мгновение, тянувщегося вечность, изначально сухие чер­
ты лица Хаксли свело в одной большой улыбке, его глаза, сиющие
лучезарным блеском и озаренные внезапным вдохновением, слегка
побагровели, затем налились кровью. В какую область “возвышенно­
го очарования" он шел, могу только догадываться. Может внизу под
его стопами простирались ледяные вершины Кублай Хана или давно
растаявщий во времени кусок его детства, благоухающий дымом раз­
ложенных в усадьбе костров, преследуемый дыханием лета. И что за
музыка кружилась вокруг него, абиссинская ли девушка ублажала его
своими цимбалами или какая-нибудь звездная симфония ласкала
слух, так же осталось секретом.
Что бы ни открывалось в такие моменты, нерушимо принадлежит
внутренней жизни личности. И даже если бы он хотел общаться, у
него нашлось немного слов, имеющий хоть какое-то приближенное
отношение к происходившему. У нас не было готовых атласов меска­
линового путешествия в психике. Мое воображение захватила власть
цветов: желтые спектры, испускаемые газовыми фонарями; светящи­
еся капли дождя, падающие на подоконник; глубокий кобальт неба;
фиолетовые дымки облаков над бледной луной и весь мировой со­
блазн, сконцентрированный в радуге.
417

Сидевщий рядом Кроули забавлялся с картами Тарота, колодой
Тота. Фигуры, казалось, передвигались, любовники сплетались в еди­
ную пульсирующую массу, императрица улыбалась нам своей непос­
тижимой улыбкой, тогда как фокусник пожинал плоды химеры, к кото­
рой так опрометчиво обратился. Все эти полные жизни существа, про­
никщие сквозь наши намерения в эту стальную точку времени, на­
званную картографами Берлином, кружились в неистовстве своего
безвременного танца. Уподобившись фараонам древности, мы ми­
молетно коснулись высочайщих октав, погрузившись в бесподобную
математику звезд. Одновременно Кроули цитировал Книгу Закона: “Я
— змея, приносящая знание и наслаждение, и возбуждаю сердца
людские хмелем. Поклоняясь мне, возьми вино и странные наркоти­
ки, через которые я пророчествую и оставайся пьян вследствие этого.
Они не причинят тебе вреда".
— Немного опасно, ты не думаешь? — тихо прошептал Хаксли с
затуманенным взором.
— Конечно, — охотно согласился Кроули, всегда легкий и понят­
ный в таких ситуациях, — если прочитаешь невнимательно и начнешь
необдуманно действовать, то очень скоро будешь ввергнут в жесто­
кую беду. Самые важные здесь слова —"почитай меня", "поклоняйся
мне".
— Они означают, что такие вещества как кокаин, мескалин и алко­
голь могут и должны использоваться с целью поклонения. Это как
вступить в связь с улиткой — гением, лежащим в основе каждой звез­
ды. И любой, мужчина или женщина — звезда.
— Прием наркотика должен быть тщательно осмысленно религи­
озным или священным актом. Опыт в одиночестве может научить
правильным состояниям, в которых акт узаконен самой жизнь; это
происходит только тогда, когда он помогает осуществить тебе твои
желания. За это нет кары, и нет возмездия.
II II II И
1ннннн£

Вскоре после этих слов Хаксли ушел и, скрывшись в лабиринте
берлинских улочек, так никогда больше не появился. Шквалы огня в
холодном предрассветном небе ослепили, поразили его чувства, про­
ливной дождь стал колесницей света, пламя стелилось по мостовой.
Он посетил доселе неизвестный ему континент и сейчас походил на
сияющего от радости Колумба, целиком посвященного своим откры­
тием. Мы остались тет-а-тет с добрым старым мастером Ферионом,
чье грузное тело утопало теперь в мягких подушках на турецкой тах­
те.
Давным давно оба моих протагониста обратились в пыль, пав к
основанию песочных часов по крупице. Хаксли на смертном одре над­
418

писывает фотографию своей руки; двести микрограмм ЛСД-25, блед­
ный оскал его химического бегства от реальности. Кроули, грязный
пансион в Гастингсе; громадный паук, изнывающий от героиновой
чесотки, рыгающий добычей прошлого... Война, ускоренный психоз
эпохи, путешествия, расцвет эпохи Телемы. Мне же выпали мучительно
долгие годы раскаяния о том моменте, когда я отвернулся от науки
наслаждения и созерцания, которой он так искусно учил, и обрек себя
на тягостное одиночество в пустыне: мертвенно-бледных лиц, тугих
фаллосов, испускаемой спермы, принесенных в мир этим ангелом,
для нас, в союзе с ним, сквозь время и вечность.
Мы с Ним, Его субподрядчики.
КОММЕНТАРИИ:
Парижские.Работы —детальное описание магической операции,
осуществленной Кроули с Виктором Нойбергом (он же Лэмпада Трэ­
дам) в Париже (январь-февраль 1914 г). В ее ходе использовался
ритуал, магическая техника XI — О.Т.О., главенствующее божество
— Гермес. “Формула крови и семени", Sanguis et Semen — описывает
двухступенчатый процесс вызывания Юпитера. Кровь (Нойберга —
ему рассекли кожу на груди) — медиум пробуждаемой Силы (в дан­
ном случае Юпитера); сперма — медиум экстаза. IX — является выс­
шей ступенью в первоначальном варианте О.Т.О.; X — в теории мог­
ла практиковаться только Внешней Главой Ордена (Кроули). IX гра­
дус (она же степень — обязательно должен стоять значок -прим А. К)
— подразумевал использование сексуальной магии. Кроули добавил
к ней XI градус — для содомии и гомосексуальных работ (то есть
перевернутый IX ). “В Париже, вместе с Зелатором Ордена, Фратером
Л.Т., я работал над теорией магического меьода О.Т.О. и решил про­
верить свои умозаключения рядом пробуждений. Начав работу в пер­
вый день года, мы продолжали ее без перерыва шесть недель. Мы
вызвали богов Юпитера и Меркурия; добились потрясающих резуль­
татов во многих областях, от спиритических истолкований до физи­
ческих феноменов. Привести здесь полный отчет просто невозможно,
а разрозненные отрывки могут могут произвести впечатление неза­
вершенности, а, следовательно, ввести в заблуждение относительно
итогов. В качестве примера настоящего интеллектуального разъяс­
нения, тем не менее, могу указать на весьма впечатляющую иденти­
фикацию евангелического Христа с Меркурием. Для меня это яви­
лось полнейшим сюрпризом, так как до этого мы рассматривали его
как целую солнечную систему, особо связанную с Дионисом, Митрой
и Озирисом. Кстати, должен упомянуть об одном инциденте общего
порядка, не имеющего отношения к технике Магии во время Парижс­
ких Работ. Во время экспериментов я подхватил сильный грипп, за
419

которым последовал очень жестокий бронхит. Однажды вечером меня
посетила старая приятельница со своим молодым человеком, благо­
желательно и очень разумно предположившим, не помогут ли мне
несколько трубок опия. Трубки они предусмотрительно захватили с
собой из дома, и отказываться не пришлось (Опиум, между прочим,
посвящен Юпитеру и Чесед, Счастью и, будучи эффективным сред­
ством против боли, позволяет душе освободиться от грубой оболочки
и реализовать свое величие). Мой бронхит как рукой сняло; я задре­
мал, гости ушли, не попрощавшись. Мне снился сон, и когда я про­
снулся, он абсолютно четко отпечатался в моем сознании, до мель­
чайщих деталей. Эта история —тонкое разоблачение английской глу­
пости, облаченной в форму сумасшедщего и фантастически яркого
искусства. Невзирая на недомогание, моментально выпрыгнул из по­
стели и написал от руки рассказ. Я назвал его "Стратигем”. Вне всяко­
го сомнения, он был вдохновлен Юпитером — первый короткий рас­
сказ, который я когда-либо писал на одном дыхании. Более того, мне
говорили — и это дает основание только преисполниться гордости —
Джозеф Конрад сказал, что "Стратигем” — лучщий рассказ из тех,
которыет он читал за последние десять лет”.
Перевод и мескалинная доработка А. Кореи

420

ИГОРЬ ВИШНЕВЕЦКИЙ
СЛУЧАЙ ГЕНЦЕ
1. Романтический регистр
Если я скажу, что Ганс-Вернер Генце —наиболее интересный ком­
позитор современной Германии, то это будет так же недалеко от исти­
ны, как и то, что он — одна из самых неудобных фигур в ее культуре.
Как художник и личность Генце удивительно целен. Можно испыты­
вать разные чувства относительно предлагаемого им соединения ис­
кусства и политики, а Генце хочет от нас именно сильных чувств, но
нельзя не признать двух вещей: источником такого соединения явля­
ется искреннее переосмысление собственного прошлого, а результа­
том — чаще всего прекрасная музыка, которую, в отличие от того,
что производит большинство его современников, просто удовольствие
слушать: будь то юношеский концерт для клавесина, семи инстру­
ментов и женского голоса “Аполлон и Гиацинт” (1949, на слова Георга
Тракля), или — если только определение "удовольствие" в после­
днем случае уместно — Реквием (1994) без слов, написанный под
впечатлением Войны в заливе.
О том, насколько горька пилюля Генце, свидетельствует беспре­
цедентный факт: фирма Дойче Граммофон, выпустившая к семиде­
сятилетию композитора т. н. “Коллекцию Генце” на 14-ти компактдисках (записи 1950-х — 1970-х годов), принуждена была снабдить
ее оправдательным словом великого баритона Дитриха Фишера-Дискау: “Сердечно приветствую это издание... Оно не только включает в
себя многие из важнейщих произведений одного из выдающихся ком­
позиторов современной Германии, но и впервые собирает воедино
музыку, прежде доступную только в одиночных выпусках. Для меня
является честью поздравить человека, которому я обязан некоторы­
ми наиважнейшими, плодотворнейшими импульсами моей карьеры..."
Следует помнить, что такие включенные в “Коллекцию Генце” произ­
ведения, как например оратория “Плот «Медузы»" (1968), чья пре­
мьера на Гамбургском радио —при участии Фишера-Дискау, певщего
одну из двух главных партий — была прервана вторжением мест­
ного спецназа, долгие годы существовали исключительно в редких
одиночных грамзаписях.1
Ганс-Вернер Генце родился 1 июля 1926 года в деревне Гютерсло,
в Вестфалии, в семье учителя начальной школы. Два обстоятельства
421

оказали важнейщее влияние на его музыкальное .будущее: укоренен­
ность в романтических традициях провинциального немецкого музи­
цирования и опыт детства и юности в нацистском рейхе.
Охотно и подробно рассказывающий о себе самом, Генце вспоми­
нает, что его первые музыкальные учителя были "старой гвардией",
мало озабоченной государственной культурной политикой, что в сред­
ней школе он читал книги запрещенных Ведекинда, Гофмансталя, Верфеля, Тракля (ставщего на многие годы его любимейшим поэтом), Ман­
на, Гейма и даже Брехта — из спецхрана местной библиотеки (не до
боли ли знакомая тебе ситуация, русский читатель?), что по зарубеж­
ному радио — вопреки суровым законам военного времени —он слу­
шал музыку Стравинского, Берга и Шенберга, и вплоть до конца 1930-х
возможно было из-под полы приобрести ноты эмигрировавщего в США
Хиндемита, либо просто заказать их у Шотта (обо всем этом см. его
книгу Музыка и политика, которую я цитирую здесь и далее по корнельскому изданию 1982 года2). Хиндемит играл в музыкальном ста­
новлении Генце особую роль: он был своим, кровно связанным с тра­
дициями немецких провинций национальным композитором, память о
концертах которого прочно хранилась в сельской Вестфалии.
В сравнении с равнинной природой этой земли и сумеречным оча­
рованием “вырожденческой литературы", чтением которой был запол­
нен досуг будущего композитора, патетика нацистского режима пред­
ставала “мелкобуржуазной и убийственной” (Музыка и политика, с.
26). Ненависть к отцу, понудившему его вступить в Гитлер-югенд, оп­
ределила весь комплекс будущих отношений Генце к Германии, как и
к любой “отеческой", патронирующей власти. В 1944 году он был при­
зван в армию (первыми мыслями юноши было либо покончить с со­
бой, либо сдаться союзникам), в 1945 попал в плен к англичанам. В
1946 будущий композитор перебрался с подложными документами в
американскую зону оккупации, чтобы начать наконец регулярное му­
зыкальное образование — в Гейдельберге.
Музыкальная жизнь побежденной Германии представляла собой
в высшей степени необычное явление. Повсюду исполнялась только
музыка, еще вчера официально именовавшаяся "вырожденческой" и
"еврейской", а именно: Стравинский, Хиндемит, Шенберг.3 Влияние этих
трех столь разных композиторов сильнее всего ощутимо в юношеских
произведениях Генце: в Первой симфонии (1946, неоклассицизм Стра­
винского), в Первом струнном квартете (1947, Стравинский и Хинде­
мит) и в Первом скрипичном концерте (1948, додекафония Шенбер­
га). Увы, резкий поворот немецких музыкантов всех возрастов от от­
кровенного национализма к ничем не ограничиваемому сладостному
“вырожденчеству", означал очень часто — лишь выросщее во внут­
ренней эмиграции и бунтовавщее против любых ограничений поколе­
ние Генце здесь было исключением! — только способ заявить новым
422

властям о своей лояльности и без особых трудов отряхнуть с себя
гитлеровское прошлое. Ненатуральность происходящего ощущалась
всеми, однако развитие по принципу стремительного отвержения того,
что еще столько лет было единственно допустимым и правильным,
продолжалось. К 1950-му году в Западной части Германии уже почти
никто не решайся писать серьезную музыку иначе, чем в абстрактно­
нетональной манере нововенской школы: апелляция к политически
корректным именам Шенберга и в особенности Веберна стала общим
местом пост-нацистского конформизма. Очень скоро —в результате
резкого поворота от сочинений для марширующих масс к герметично­
му творчеству для немногих — была разорвана не только связь с
многовековой немецкой традицией общественно значимого компози­
торства (замаранного, по мнению его критиков, практикой рухнувщего
режима), но сама музыка сведена к чисто лабораторному экспери­
менту, не задевающему нервов и сознания слушателя. Написав эти
строки, я вижу ясную параллель с травматическим состоянием отече­
ственной культуры сразу после крушения коммунизма: достаточно
вспомнить то, что подавалось нам и подается еще в качестве
всевозможных пост-эстетик, чтобы оживить в памяти смертельный
страх новых больщих идей и общественных резонансов. Для внутрен­
не глубоко независимого Генце такое было едва ли выносимо.
В начале 1950-х он оказался чуть ли не единственным крупным
немецким композитором, который не дал одурачить себя исходившими
от Теодора Адорно и его последователей наставлениями, что подлин­
но радикальная музыка-де пишется не для аудитории. Именно нача­
ло 1950-х годов стало временем его первых успехов и скандалов сре­
ди слушателей (трудно себе представить что-либо напоминающее
скандал при исполнении сочинений сверстника Генце, академическо­
го авангардиста Карлгейнца Штокгаузена: скорее уж почтительное
молчание будет реакцией посвященных). С нарастанием напряжения
в искусстве Генце все отчетливей разрастался и его конфликт с послегитлеровским обществом. По позднейшему признанию композито­
ра, шоком для него и людей его поколения было осознать, что фа­
шизм со всеми присущими ему прелестями — бытовым доноситель­
ством, многообразными формами контроля над личностью, единооб­
разием в дозволяемых мыслях, воспеванием таких вещей как служба
в родной армии, доведшей уже Германию до двух катастроф в мировых
войнах (здесь вновь появляется тень отца композитора, доброволь­
цем ушедщего перед самым концом войны защищать фатерлянд), —
сохранялся у него на родине. В 1953 году, после неприятностей с по­
лицией, Генце, продав все свое имущество, покидает Германию, что­
бы отныне обосноваться в гораздо более близкой его сердцу и темпе­
раменту Италии: сначала близ Неаполя, а затем в деревне возле Рима.
Я уже много сказал о биографии Ганса-Вернера Генце в истори­
423

ческом контексте 1940-х — 1950-х, но мало коснулся его тогдашней
музыки. Испробовав разное, композитор к 1953 году пришел к равно­
весию между тональной, неоклассической по видимости, резковато"стравинскианской" манерой композиции (эквивалентом которой была
бы фигуративная живопись) и манерой атональной (абстрактной) с
применением таких техник письма как додекафония, сериализм, по­
зднее алеаторика. К этому следует добавить природную наклонность
Генце к романтическому, мелодическому построению, воспитанную,
как мне уже пришлось сказать, культурой эмоционального провинци­
ального музицирования. Огромную роль в его музыкальном мире иг­
рала и неурбанистичность, обращенность к природным впечатлени­
ям и чувствам. Уже тогда стал очевиден главный внутренний конф­
ликт творчества Генце: между классической манерой выражения и
стоящим за ней романтическим, чувственно-утопическим взглядом на
мир. Композитор как мог рационализировал его в первой своей ус­
пешной театральной продукции — опере “Бульвар Солитюд" (1951),
где, по его собственному признанию, мир обыденных, буржуазных
ценностей “тонален, в то время как мир любви (несчастья, отчаянья)
атонален" (Музыка и политика, с. 45). Конфликт этот был больше,
нежели конфликтом между художником, травмированным тем, свиде­
телем чему он был в 1940-е годы, и радостно шествующей из “мелко­
буржуазного" тоталитаризма в уже беззастенчиво потребительское
благополучие Германией. Для музыкальных друзей, академических
радикалов, Генце все более отдавался низменным и вульгарным ма­
териям (впоследствии он не без задора назовет одно из главных своих
произведений, "Плот «Медузы»", “вульгарной ораторией"). Так в 1958
году, во время премьеры его “Ночных пьес и арий" при первых же
тактах музыки цвет тогдашнего авангарда, композитор-технократ Пьер
Булез, мистик Карлгейнц Штокгаузен и марксист Луиджи Ноно — де­
монстративно покинули зал.4 Для публики же, воспитанной на Вагне­
ре, Генце был не менее скандален — ибо знаменовал в ее глазах
"деградацию" немецкого в музыке. Очень скоро он понял, что консер­
вативная по определению публика и радикальные композиторы, что
говорится, играли в одни ворота: и тех и других страшила возмож­
ность подлинно действенной, не оставляющей равнодушной совре­
менной музыки. Генце определил это для себя как конфликт между
культурой налаженного потребления — кому национальный дух, а
кому эзотерическая продукция — и пребывающим всегда в мень­
шинстве (в сущности, в одиночестве) настоящим художником: “Его
поведение и форма его сочинений внутренне провоцируют, и более
или менее сознательно он делает провокацию своею целью," — ут­
верждал он в эссе 1964 “Художник как аутсайдер"(/Иузь/ка и полити­
ка, с. 65). Но настоящие бури были еще впереди. Покамест Генце
отличал лишь эстетический нонконформизм. Однако и политические
424

его взгляды неуклонно, но верно развивались в сторону уже ничем не
сдерживаемого радикального “вопреки”. Парадокс заключался имен­
но в том, что Генце уже тогда был наиболее живым и действенным
воплощением немецкой традиции в музыке — традиции в основе своей
романтической и гуманистичной, давшей не только сверхчеловеков
Вагнера или Рихарда Штрауса, но и глубоко человечных Бетховена и
Брамса: в глазах Генце историческое противоядие от эксцессов наци­
онального гигантизма. Уже “Аполлон и Гиацинт* содержит в себе от­
сылку к сумеречной “Альтовой рапсодии” Брамса (написанной также
для низкого женского голоса и оркестра), а открыто антивагнеровские
прелюдии 1973 года “Тристан" цитируют начальные такты брамсовс­
кой Первой симфонии. Не следует забывать, что романтики Брамс и
Вагнер исторически были антиподами, и столь дорогая сердцу Генце
идея “абсолютной музыки" была полнее всего развита именно музы­
коведом из круга Брамса Эдуардом Гансликом.5 Романтический ре­
гистр (абсолютный инструментализм, абсолютное звучание живых
голосов, абсолютное действие на концертной площадке или сцене
театра и т. д.) определял с самого начала как художественное, так и
— все более (без оглядки на практический результат) — политичес­
кое измерения музыки Генце.

2. Аполлонова лира
“Двигаясь по автобану, этой бесконечной ленте смерти, можно было
видеть, на среднем удалении или у горизонта, первые уродские нео­
новые полосы на новых зданиях, массовую мебель, низменные жили­
ща из укрепленного бетона, в которых и вырастало новое общество,
— приют для очернительства и подозрительности. Общение отсут­
ствовало; люди молчали или говорили мимо друг друга. Слышен был
только лепет, даже шум бесконечных монологов", — такой запечат­
лелась в сознании Генце покидаемая им навеки Германия (Музыка и
политика, с. 42). Связанные с Италией первые пятнадцать лет его
добровольного изгнания можно определить как период постепенного
обретения личной открытости и даже относительной художественной
гармонии.
С переселением на Искию, а затем в Неаполь начинается транс­
формация творческого сознания Генце. Композитор наконец оказы­
вается в состоянии не только вполне сознать, но и отрефлексировать
свою творческую особость. Отвержение потребительского вкуса сбли­
жает его с кругами испанской аристократии, сохранившейся еще к 1950м годам в Неаполе — любимом городе южанина Генце — бывшем, в
одном из своих исторических превращений, частью арагонского коро­
левства. Однако испанская аристократия, германофильские 1\1оЫН
425

Spagnoliin Napoli не могли надолго удержать его эстетического и эмо­
ционального любопытства. Источником подлинного интереса была
жизнь, бурлящая на шумных улицах и в окрестностях древнего метрополиса: “Испанская, греческая и арабская кровь, ревность, вер­
ность, сверхчеловеческая любовь, легкомыслие, фривольность, сен­
тиментальность, гордость и высокомерие..." (Музыка и политика, с.
69). С южной и центральной Италией (окрестности Рима) связаны
наиболее плодотворные годы его творчества, сделавщие Генце од­
ним из выдающихся композиторов современной Европы, а также окон­
чательное становление Генце как личности.
Новый эмоциональный климат, помноженный на впечатления юж­
ной природы, столь существенной для Генце, определяет атмосферу
его первой завершенной в Италии немецкой оперы “Король-олень"
(1952-1955, по пьесе-сказке Гоцци) и ответвившейся от нее Четвер­
той симфонии (1955). Симфония эта, представляющая собой пере­
работку конца второго акта “Короля-оленя", — может быть самое за­
вораживающее изо всех оркестровых сочинений Генце: свойственный
симфонической форме драматизм здесь сведен к минимуму. Прелю­
дия, сонатная форма, вариации, замедленное скерцо и конечное рондо
пронизаны сквозным течением музыкальных метаморфоз,
воплощающих живое дыханье леса. В традиции музыкального вос­
создания "природы", которая, как и традиция натурфилософской ли­
рики, так сильна у немцев, русских, американцев, а в двадцатом веке
и у французов — существует, со времен еще Гайдна, определенный
набор приемов, передающих природное звучание, развитие и смену
состояний: резонантное пение медных духовых на фоне струнного
остинато, использование инструментов с экзотическими тембрами,
“непрозрачность" оркестрового письма и т. д. Генце использует в Чет­
вертой симфонии вполне ожидаемые в такой музыке валторны, челе­
сту, вибрафон, тромбоны, но наряду с ними и более личностные, че­
ловеческие деревянные духовые, ставя при этом слушателя в тупик
нерезонантностью их звучаний, прозрачностью орекстровки —так
что ясен и различим каждый индивидуальный голос, а не только партии
условно говоря воспроизводящих природное течение времени инст­
рументов. Я подробно останавливаюсь на этом замечательном про­
изведении не только в силу его немалых музыкальных достоинств, но
и потому, что оно знаменовало начало полной творческой зрелости
Генце. В том же 1955 году — откликом на повальное увлечение семи­
отикой — композитор опубликовал двухстраничное эссе “Знаки", ко­
торое может служить теоретическим комментарием к симфонии.
Процесс создания музыки, творчества вообще можно, согласно
Генце, определить как “попытку зафиксировать в движении в основе
своей сырую и статичную материю, которая может быть представле­
на физическими «знаками»" (Музыка и политика, с. 205). Как только
426

новая динамичная “искусственная или художественная" композиция,
составлянная из вторичных по отношению к природно-физическим
знаков, получает широкое признание, содержавщееся в ней “напря­
жение сникает, знаки становятся академически респектабельными,
часть музыкальной истории заключается кажется только в делании; в
сей квази-исторический момент бесчисленные рьяные писаки и уме­
лые ученики кидаются на общественную арену, следуют эмоциям вче­
рашнего дня и объявляют их доктриной будущего" (там же, с. 206).
Между тем подлинное творчество противится подобной обобществ­
ляющей распродаже, знаковому товарообмену: “Великое искусство
есть всегда становление, а не делание. Оно говорит красотой, отли­
чающейся поиском и неопределенностью, обращаясь ко всему, что
«становится», оно смущает и злит «делателей». Музыка, а не то, что
считается ею, далека от абстрактности, как далеки от нее язык, лю­
бовь, смерть" (Там же). В сущности, программа изложенная в “Знаках”,
— предельно индивидуалистическая и антисемиотическая. Пройдет
чуть больше десяти лет, и Генце возьмет курс на обобществление
результатов своего труда, хотя и будет — как и прежде — мотивиро­
вать это внутренне неустранимым индивидуализмом. Того, чем за­
вершатся подобные эксперименты над самим собой, мы еще коснем­
ся. Покамест же нам следует признать, что период с переломного 1955
по 1970 примерно год —самые продуктивные пятнадцать лет в твор­
ческой биографии композитора.
Три музыкально-сценические композиции были рождены в эти годы
сотрудничеством с великими поэтами немецкого и английского язы­
ков, Ингеборг Бахманн и Уистаном Оденом, как и Генце, изгнанника­
ми. Речь идет о немецкой опере “Юный лорд" (1964, на текст Бахманн)
и двух английских — “Элегия для юных любовников" (1959-1961) и
“Бассариды" (1965-.1966): в последних авторами либретто были Оден
и Честер Кальман.
“Юный лорд" — может быть, самая удачная опера Генце. Напря­
женный лиризм и цирковая буффонада (в буквальном смысле) спле­
тены в ней воедино. Либретто Бахманн основывается на басне Виль­
гельма Гауффа “Обезьяночеловек" и в наикратчайшем пересказе мо­
жет быть сведено к следующему:
В маленький немецкий городок Хюльсдорф-Гота (очевидно, копию
родного Гюнтерсло Генце) приезжает молчаливый английский лорд с
двумя черными слугами и вывезенным из Индии говорливым секрета­
рем. Возбужденные появлением столь экзотической компании мест­
ные жители — от “аристократки” баронессы Грюнвизель, начальника
полиции Газентреффера (чьи нелепые зверино-охотничьи фамилии
значат “зеленая ласка" и “зайцецел”) и лишенного имени мэра до юных
Луизы и Вильгельма — буквально преследуют путешественников:
караулят по ночам возле их дома, организуют для них званые вечера
427

и приемы: от участия в которых заезжий англичанин, впрочем, отка­
зывается. Но вскоре их внимание привлечено новой диковиной: появ­
лением цирковой труппы, к которой проявляет неожиданный интерес
и сэр Эдгар. Поздно вечером после представления караулящие слы­
шат нечеловеческие вопли, доносящиеся из дома заезжего лорда (в
опере — завораживающее пение тенора без слов: в высоком регист­
ре). "Никак вражья сила?" — заключают припозднивщийся фонарщик
и начальник полиции Газентреффер. Секретарь англичанина сооб­
щает сбежавшейся толпе: это племяннник сэра Эдгара, молодой лорд
Баррат постигает премудрости немецкого языка, вопя от умственного
напряжения. Пользуясь царящей уже несколько дней суматохой Луи­
за и Вильгельм изъясняются друг другу в любви. На приеме в доме
англичанина, а затем и на балу в городском казино все очарованы
юным лордом, его танцами, остроумием, аристократической манерой
держаться. Сердце Луизы уже больше не принадлежит Вильгельму,
однако появляющиеся в разгар веселья с кнутом в руках сэр Эдгар и
директор цирка разъясняют собравшимся, что молодой лорд — все­
го лишь дрессированная обезьяна.
В сущности, мир "Юного лорда" — пространство нечеловеческо­
го, в котором царствуют психологические и — скажем так — природ­
ные монстры. И либретто, и опера были написаны, что называется, в
один присест: на едином эмоциональном выплеске. В музыке ощути­
мо воздействие неоклассических композиций Стравинского, приме­
нявщего театральный гринцип и в ярко характерной игре инструмен­
тов оркестра, итальянской оперы с четкой разбивкой на номера (арии,
хоры, дуэты, оркестровые интерлюдии), и даже Шостаковича — в
гротесково-лирических интерлюдиях. Генце свободно имитирует об­
разцы Беллини-Россини, однако не доходит до чистого пастиша, ка­
ковым является, например, сценически неудачная, затянутая итало­
моцартианская моралистическая опера сериа Стравинского
"Похождения повесы”. Центральный эпизод "Юного лорда” —интер­
людия между четвертой и пятой сценами, музыкально воссоздающая
коллекцию “минералов и окаменелостей в доме сэра Эдгара", — от­
сылает скорее к безысходно трагическим страницам "Катерины Из­
майловой", чем к эстетике героико-сентментальной итальянской опе­
ры. Начиная с этого момента напряженное “всматривание в смерть"
(представляемую здесь миром неживых окаменелостей) выдвигается
в центр музыкальной драматургии Генце. Есть в “Юном лорде" и за­
мечательные пародии: так преследование немого негра-слуги Джере­
ми оравой немецких мальчишек и последующие пьяные речитативы
фонарщика отсылают к сцене юродивого с мальчишками (знамени­
тое “отняли копеечку") из “Бориса Годунова" Мусоргского. В "Юном
лорде" граница между комическим и лирико-трагическим намерено
смазана, действие происходит в гротесковом пространстве лиричес­
428

кого цирка и цирковой трагедии. Провинциальная изолированность,
чудовищные страхи, комплекс неполноценности по отношению к чу­
жакам и основанное на том же комплексе сознание превосходства по
отношению к их "сатанинским соблазнам” и — одновременно искрен­
ность чувств, простосердечное легковерие — все это было прекрас­
но знакомо композитору по родной Вестфалии. Если он когда-либо и
желал поведать об опыте своего немецкого детства, то "Юный лорд"
стал таким прямолинейным рассказом. То, что здесь запечатлелись
не только его личные воспоминания, но и опыт целого поколения,
подтверждается и прозой Грасса, и фильмами Шлендорфа (с кото­
рым Генце будет сотрудничать в 1960-е — 1980-е годы, написав му­
зыку к “Юному Терлессу", "Потерянной чести Катарины Блюм” и "Любви
Свана"). В других своих музыкально-театральных композициях,
созданных перед переломным “Плотом «Медузы»", Генце гораздо ме­
нее равен самому себе. Сказанное не означает, что вещи эти менее
интерсны: они интересны, но пс -другому.
Оперы Одена-Кальмана-Генце более философичны, я бы даже ска­
зал масочны, и не только в силу того, что сюжеты их не выношены
внутренне самим Генце, а и потому, что англо-американская просодия
их текстов отличается от балансирующего на грани безумия гротеско­
вого галопа “Юного лорда" и других зрелых немецкоязычных компози­
ций Генце. Сказывался, конечно, и суровый дидактизм оденовских либ­
ретто — с их четко персонифицированными образами зла, самопо­
жертвования, любви, безумия, холодного расчета ит. п. Либретто “Эле­
гии для юных любовников" чрезвычайно литературно, и потому совсем
неудивительно, что при всех огромных музыкальных и драматических
достоинствах оперы, представляющей собой —по жанру —изощрен­
ную камерную драму в духе поэтического театра иейтса, плодотворная
работа Генце с Оденом и Кальманом (написавшим до трех четвертей
текста) сопровождалась многими конфликтами, которые подробнейше
изложены в комментариях к соответствующему тому Полного собра­
ния сочинений Одена.6 Трения достигли наивысшей точки, когда Оден
и Кальман — в силу совершенно иного ведения своих творческих за­
дач — начали настаивать на том, что замерзающие на альпийской
вершине несостоявщиеся любовники должны были отправиться туда
искать "поэтический цветок эдельвейс”. Для немца Генце в подобном
путешествия, мягко говоря, ничего вдохновенного не было, и культур­
ная мифология “эдельвейса” казалась очевидно ему не менее назой­
ливой, чем нам образ русской ромашки (“любит-не любит”). И хотя в
английском оригинале либретто был после многих препирательств
сохранен злополучный “эдельвейс", в немецком переводе он заменен
на загадочно-ботанический "альветерн” (по поводу которого Кальман
сострил, что так зовут датских композиторов).
В музыкальной драме, действие которой отнесено к 1910-м годам,
429

семь персонажей: приближающийся к своему шестидесятилетию поэт
Грегор Миттенгофер, нечто среднее между иейтсом с Стефаном Геор­
ге,7 живущий в Альпах в отеле “Черный орел" со своей заботливой
секретаршей Каролиной фон Кирхштеттен и юной любовницей Эли­
забет Циммер, под медицинской опекой д-ра Вильгельма Рейшмана;
впрочем, этим число его опекунов и вдохновительниц не ограничива­
ется, есть еще ясновидящая Гильда Мак, потерявшая своего мужа в
горах сорок лет тому назад и так и не сумевшая с тех пор спуститься
в долину, чьи видения служат теперь даровым источником образов
для поэта, есть и гид-проводник Зозеф Мауэр. Вот в этот-то отгоро­
женный от окружающего мир, наполненный мелкой враждой
присуствующих и капризами избалованного Миттенгофера, попадает
сын доктора Тони Рейшман. Дыхание свежей жизни рушит заведен­
ный порядок: Гильда Мак больше не визионерствует и, наконец, ре­
шает спуститься с Альп, Тони влюбляется в Элизабет, обещая вызво­
лить ее из этого царства теней. Миттенгофер готов отпустить приев­
шуюся ему Музу, прося на прощанье лишь принести ему “цветок эдель­
вейс" и посылая Тони и Элизабет в ледники на верную гибель. Как
только становится известно об их исчезновении, Миттенгофер завер­
шает давно задуманную, посвященную их памяти “Элегию для юных
любовников". Финальная сцена — вечер в честь шестидесятилетия
Миттенгофера в Вене, на котором он обращается с речью к импера­
тору, почитателям и министру культуры — перед чтением только что
им сочиненного стихотворения. Текст либретто буквально испещрен
выпадами в адрес Йейтса, известного тем, что он черпал вдохновение
из спиритических тетрадей своей юной жены, первые три года их бра­
ка практиковавшей по ночам автоматическое письмо, страдал от ком­
плекса омоложения, якшался с престарелыми медиумами, сам напи­
сал об этом пьесу “Слова на оконном стекле" и т. п. Есть и моменты,
которые явно вставлены для удовольствия Генце: на вопросы отца,
видел ли Тони последнее представление “Лоэнгрина" и ценит ли юное
поколение Вагнера, сын доктора отвечает односложно: "Нет!”
Музыка “Элегии для юных любовников", особенно держа в уме
будущие композиции Генце, нисколько не уступает в моральном ри­
горизме литературному тексту. Ниже я поясню, что имеется в виду.
Первое действие трехактной оперы начинается с пения женского
голоса (контральто) соло, к которому присоединяются ударные и флей­
та. В партитуру включены электрогитара (начинавшая только входить
в моду), джазовый саксофон и другие “неоперные" инструменты. Вли­
яние Стравинского сказывается в настойчивости ритмического рисун­
ка, то же следует сказать и об отзвуках джаза, уже ставщего к концу
1950-х вполне классическим, нейтральным типом музыки. Ударные
играют в партитуре просто исключительную роль, допустимо сказать,
что вся опера — это поединок живых голосов с разнообразнейшими
430

ударными: попытка ухода Элизабет от Миттенгофера начинается с
объяснения ее (сопрано) под пение скрипки и партию литавр. Ударные
потесняемы остальными инструментами оркестра — ив первую оче­
редь "природными’’ медными духовыми — лишь в момент наступаю­
щей смерти Тони и Элизабет, наиболее человеческий момент всей опе­
ры. Сходным образом — ударные, голосф чтеца, солиста и хора —
оркестрована сцена “Подсчета обреченных (Die Rechnung zum Tode)" в
"Плоте «Медузы»", а также — ударные, отдельные инструменты и по­
ющие голоса — сцена "охоты менад" в "Бассаридах" (в последнем слу­
чае, значима и цитатность эпизода, отсылающего к "Хоэфорам” Дари­
уса Мийо, о чем ниже). Дело не в том, что Генце заранее предвидел,
как будет представляема леденящая гибель в его позднейщих музы­
кально-драматических композициях: предвидеть он этого, конечно, не
мог, более того — всякой конвенциональной "знаковости" он, как мы
знаем, противопоставлял "становление". Скорее справедливо обрат­
ное: найденная в "Элегии для юных любовников’ резко индивидуаль­
ная стилистика камерной оперы была переосмыслена им позднее как
музыкальное воплощение преддверия смерти, анечеловеческого небы­
тия. Можно сказать, что весь псевдоолимпийский мир “Элегии" есть
метафора небытия, в замораживании всего живого и черпающего об­
ворожительную силу и красоту. Приговор Генце требующему жертв
дионисизму очевиден: искусство, кровью востребованных жертв про­
изводящее свои величественные творения, — вызывает отвращение,
содрогание, презренье, как вызывает его социально благополучный
персонаж — не(до)человек Миттенгофер, время от времени удаляю­
щийся из столичной Вены в преддверие ледников, дабы тиранствовать
там в своем крошечном капище.
Либретто другой оперы, “Бассариды" — наиболее суггестивный изо
всех текстов Одена и Кальмана: а у них, помимо двух музыкальных
драм Генце, на счету были либретто "Похождений повесы" Стравинс­
кого и “Бесплодных усилий любви" Николая Набокова. “Бассариды"
Одена-Кальмана основываются на “Вакханках" Еврипида, но представ­
ляют собой вполне самостоятельную пьесу: редкий образец удачной
стихотворной трагедии, созданной в XX веке. Отличает их, помимо свой­
ственного позднему Одену дидактизма, повышенный интерес к теоло­
гии: в полном в соответствии с особей формой англо-католичества,
которую Оден исповедовал начиная с 1940 примерно года. Следует
заметить, что для агностика, а затем и атеиста Генце это измерение
"Вакханок-Бассарид" было интересно в минимальной степени, но под­
давшись учительскому давлению Одена, он не только — под контро­
лем Кальмана, имевщего все основания предполагать, что Генце сбе­
жит со спектакля — впервые прослушал “Гибель богов" ненавистного
Вагнера, но и даже написал вполне аполлоническую оперу на диони­
сийский сюжет.
431

В центре действия судьба царя Пентея, вступающего на фиванский
трон с надеждой обратить сердца соотечественников к религии едино­
го Бога и индивидуального спасения. Для массы таким единым богом
оказывается двоюродный брат Пентея Дионис, могиле матери которо­
го — Семены, тетки Пентея, поклоняется толпа (внимательный чита­
тель статьи уже может уловить, чем это могло привлечь творческое
воображение Генце: совершенно верно, персонификацией небытия).
Дионис является среди толпы неузнанным накануне вакханалий и инт­
ригой и обманом добивается того, что лишивщийся ясного понимания
вещей философ Пентей отдает себя обезумевшей толпе, убивающей
его, полагая, что она убивает жертвенного зверя. В момент самоубий­
ственного затмения сознания Пентея баритон Пентей и тенор-Дионис
даже поют в “один голос”, с разницей в октаву (Пентей полагает, что он
и есть жертвующий собой Бог). Действие в “Бассаридах" сквозное, как
и во многих других произведениях Генце, без резкого членения на ма­
лые музыкальные сегменты (являющиеся признаками оперы итальян­
ского типа). Возрастающее напряжение —от явления фиванцев у двор­
ца Пентея далее к жертвенной охоте, убийству царя и раскаянию —
воплощается в бесконечном становлении музыкального действия. Дабы
совсем уже избавиться от внешней оперности Генце выбирает в каче­
стве жанровой модели для "Бассарид” четырехчастную симфонию:
центр тяжести, таким образом, оказывается где-то между уравненны­
ми в правах оркестром и вокальными партиями. От “Бассарид" —ле­
жит прямая дорога к игровым концертным композициям и музыкаль­
ным хэппенингам Генце начала 1970-х. Интересно, что единственно
знаковые, потребляемые традиционным музыкальным сознанием эпи­
зоды “Бассарид" — это начальные фанфары в сцене воцарения Пен­
тея, отсылающие к фанфарам “фиванской чумы" из “Царя Эдипа" Иго­
ря Стравинского (1925-1927), “охота менад" за обреченным Пентеем,
во многом напоминающая ритмодекламации и экстатические пассажи
ударных в сценах ритуальных самоубийств из “Хоэфор" Дариуса Мийо
(1919), и оборванный рифмованный хоровой катрен “О let my ways be
lowly / And all vain thoughts eschew: / The Gods alone are holy, / And what
they will, they..." —в неожиданном для атональных “Бассарид" миноре,
оркестровкой и музыкальным письмом имитирующий “положения во
гроб" в баховских пассионах. Все три внутренне вычленяемые из цело­
го эпизода так или иначе связаны с музыкальными образами смерти.
Важно и вот что: если в “Бульваре Солитюд" тональное письмо (род­
ственное, как мне уже приходилось говорить, фигуративной живописи)
соотносится с миром буржуазного благополучия, то в “Бассаридах", и в
еще большей степени в “Плоте «Медузы»", оно будет значать нечто
гораздо более устрашающее — небытийное окаменение: занявщий
место движущейся материи холодный, хотя и очаровательный слепок.
Дионисийскому торжеству смерти Генце противопоставляет апол432

ионические (дис)гармонии музыкального действа. Отсюда и его инте­
рес к классической симфонической форме, со времен Бетховена воп­
лощающей диалектику человеческого, борьбу эмоционально
противоположных начал. Новое заострение внимания к миру челове­
ческого не было для композитора изолированным эстетическим ша­
гом, а, как и всегда, сопровождалась решительной переформулиров­
кой общественной позиции. Генце активно не приемлет продолжав­
шую царить в Европе (и в первую очередь, в Германии) дионисийс­
кую культуру небытия — в новой форме бесконечной игры товарно­
культурными знаками неуклонно ведшей к тому, что вскоре будет оп­
ределено как постмодернизм. Это неприятие не могло не поставить
композитора вне формирующихся на его глазах правил этой новой
игры.

3. Человеческий проект и его пределы
Еще в 1965 году, принимая участие в избирательной кампании
Вилли Брандта, Генце ощутил свое полное бессилие в рамках сло­
жившейся системы. Художественный и политический максимализм
шли в его случае рука об руку, а эмиграция из Германии и вовсе осво­
бождала от условностей (Брандт стал-таки федеральным канцлером
через четыре года, но Генце к этому времени уже не был прежним
умеренным прогрессистом). Вскоре после выборов композитор встре­
чается в Западном Берлине с лидером радикально настроенных сту­
дентов Руди Дучке и вслед за этим выходит из состава Западно-бер­
линской академии искусств. Н.Л. Слонимский, обычно не путающий
фактов, хотя и не всегда достоверный с датами, сообщает и о произо­
шедшем около того же времени вступлении Генце в Итальянскую ком­
мунистическую партию.8 Тут следует разъяснить вещь, столь же, мяг­
ко говоря, странную для выросщих при “реальном", а тем более при
“развитом", как выражался кадавр Брежнев, социализме, сколь по
меньшей мере странна была бы апелляция к великим национальным
ценностям для знавщих нацистский рейх не понаслышке. Для боль­
шинства европейских интеллектуалов, особенно в таких странах как
Италия, Франция, Испания, ответ на вопрос о политических симпатиях
в 1960-е годы был однозначен. В резко политизированной Италии,
например, не быть левым означало поддерживать коррумпирован­
ную политическую систему и закрывать глаза на очевидную соци­
альную несправедливость. В мире, где даже герой популярных
британских комедий клоун-полицейский Клюзо держал у себя дома
портрет Ленина и наряжался то Ильичем, то Троцким — в соответ­
ствии с наиболее чтимыми типажами — речь шла не о принятии со­
циализма, остававщегося для многих — вопреки чудовищной реаль­
433

ности — синонимом радикального романтического переустройства
жизни, а о том, как и с чем каждый должен был придти к нему. В той
же Италии коммунисты были не самой радикальной группой, а всего
лишь одним из институализированных политических течений; те, кто
хотел революции немедленно, участвовали не в выборах, а в
террористических актах и в обструкции законов республики. Увы, наш
родной, не желаемый, но уже воплощенный социализм, бывщий для
каждого из нас сызмальства царством агрессивного единообразия,
удушающей лжи и неблагополучной серости, пожиравшей все
выходивщее за ее пределы, для тех, кто видел лишь мир, построен­
ный на единообразии потребительском, — казался как раз противо­
ядием против серости буржуазной. Надо было жить в обоих мирах,
по-настоящему внутренно изведать их — а таких были единицы: в
России Цветаева, во Франции, может быть, Бретон —чтобы понять,
что и то и другое являются оборотными сторонами одной медали, что
разница между справедливым распределением вожделенного продук­
та и справедливым соревнованием за продуктом не велика (ибо объек­
том желаний является все тот же мертвый продукт), что масса всегда
агрессивно-инертна, и революции, если и свершаются, то не в еди­
ном строю с миллионами, а в сознаниях индивидуумов. Впрочем, это
уже наблюдения общего порядка; я же избрал своей темой музыкаль­
ную биографию немецкого композитора Ганса-Вернера Генце.
Начиная с 1967 года Генце ставит своей задачей создание музы­
ки, которая бы в буквальном смысле революционизировала сознание
слушателей. Даже если внутренно и не соглашаться с новыми поли­
тическими взглядами композитора, не возможно не признать, что со­
здавать такую музыку ему поначалу удавалось.
Первой вещью “нового Генце”, его визитной карточкой и, может
быть, самым значительным музыкальным созданием вообще стала
оратория “Плот «Медузы»" (1968). Значение ее выходит далеко за
рамки творческой эволюции композитора, истории новейшей немец­
кой и европейской музыки или художественного авангарда 1960-х го­
дов (тут следует напомнить, сам Генце, как и всякий подлинно инди­
видуальный художник, при внешней авангардности его поздних ве­
щей считает себя скорее последователем традиции).
Начать с того, что “Плот «Медузы»" — единственный успешный
образец трагического дифирамба в искусстве XX века, притом создан­
ный вопреки рецептам Вагнера и Ницше. Эта вещь ближе к граждан­
ственному древнегреческому театру, чем к вагнерианской психодраме
нового времени. Далее, о скандале таких масштабов, какой вызвала
премьера оратории, любой композитор может только мечтать. Даже
сопровождавшаяся гиканьем и свистом премьера "Весны священной"
Стравинского, также известного своим эстетическим и политическим
(в его случае правым) радикализмом, представляется в сравнении с
434

тем, что ожидало произведение Генце, бурей в стакане воды. Апат­
рид Стравинский вызвал отторжение у музыкальных гурманов с
Елисейских полей. Эмигрант Генце добился общегерманского резо­
нанса. сказывалось и то, что исполнение должно было транслиро­
ваться по радио. В-третьих, Генце продемонстрировал нерасторжи­
мость эстетического и внеэстетического, против которой выступала
вся теория и практика “серьезной музыки" 1950-X-1960-х: в конце кон­
цов и лишившая ее слушателей. Действия, подобные прерванной пре­
мьере “Плота «Медузы»", могут быть самоубийственными тактичес­
ки, но обещают выигрыш с точки зрения дальней стратегии. Генце
получил то, чего добивался: после скандала с ораторией западногер­
манские театры и концертные залы — себе в урон —решительно не
желали связываться с крамольным композитором. Остракизм продол­
жался недолго, но даже сейчас имя Генце вызывает внутренное на­
пряжение у многих; напряжение вполне понятное: он и сам с удо­
вольствием подливал масла в огонь. Признаем, что чисто эстетичес­
ки нет ничего удобнее, чем оказаться в позиции “великого непризнан­
ного": руки твои художественно развязаны, а суд истории — если он
есть — как бы уже свершился в твою пользу.
Однако вернемся к оратории. В основе сюжета — реальные со­
бытия: двухнедельный дрейф плота с моряками и солдатами с фран­
цузского фрегата “Медуза", севщего в июле 1816 на мель возле бере­
гов Сенегала. Из 150 бывщих на плоту молодых мужчин и подростков,
брошенных на произвол судьбы привилегированной частью экипажа,
выжило чуть больше дюжины. Сохранился дневник событий, опубли­
кованный в 1817 и вдохновивщий знаменитую картину Теодора Же­
рико (1819). Тот же дневник лег и в основу либретто оратории, напи­
санного бывшим директором Гамбургского радио Эрнстом Шнабелем.
И хотя основной текст — немецкий, хор умерщих мальчиков поет ита­
льянские терцины из “Ада" Данте, из их уст вырывается и заумная
литания боли, звучащая одинаково на всех языках: а-э-и-о-у. Для по­
лиглота Генце многоязычие не было нововведением: то на английс­
кий, то на итальянский сбиваются персонажи “Юного лорда" Но не
предназначенный для театрального исполнения “Плот «Медузы»" был
первой его крупной вещью, стирающей границу между концертным и
сценическим. Слева — в области живых на концертной площадке
должен был по замыслу композитора располагаться протагонист-ба­
ритон, мулат Жан-Шарль, а также Хор, группами переходящий напра­
во, где царствует сопрано-Смерть, La Mort, в центре — стоял лишен­
ный вокальной партии повествователь-Харон. Жан-Шарль, как и по­
ложено герою трагического дифирамба, умирает в конце, последним.
Мир живых — мир чувств, неоформлен, беспредметен, т. е. партии
Жана-Шарля и "живой" части Хора атональны; мир смерти тонален и
завораживающе-красив. В изданных партитуре и клавире поражает
435

четкость нотной записи, вплоть до четвертей тона, даже речь Харона
записана строго ритмически: возможность исполнительского произ­
вола сведена к минимуму. Такая четкость отнюдь не является
характерной для поздних произведений Генце, в которых немалое
место отдано импровизации, а партитуры некоторых из них, напри­
мер “Эль Симаррона" (1969-1970), вообще содержат лишь весьма
приблизительную идею того, что музыкантам следует представить на
суд зрителей-слушателей. В творческой концепции "Плота «Медузы»"
импровизация и хэппенинг попросту неуместны: если это дифирамб,
то дифирамб аполлонический, ведущий присутствующих к четко на­
меченной автором цели — внутренне, вместе с исполнителями ска­
зать “нет" царству дионисийской смерти и разрушения. Замечателен
фон действия: впервые после Четвертой симфонии в свои права всту­
пают музыкальные образы природы. “Плот «Медузы»" начинается с
короткого фортиссимо медных духовых — валторн, тромбонов, гор­
нов, которое переходит затем в затухающее звучание струнных и
деревянных духовых, в пение солистов и хора, рецитирующих 383-й
фрагмент "Мыслей” Паскаля: “Из порта возможно судить о тех, кто на
корабле. Те, кто на корабле, думают, что оставщиеся на берегу —
спасаются бегством. Обе стороны высказываются", — и снова: в
фортиссимо медных, содающее контраст между нечеловеческим ве­
личием и блеском и одиночеством живых. Очень часто ритмический
монолог повествователя-Харона и выклики хора идут на фоне лишь
игры разнообразных уд эрных и знаковых для массовой культуры 1960х электрооргана и электрогитары, впрочем, звучащих, как и все ос­
тальные инструменты у Генце, не так, как мы привыкли ожидать. Вся
драма разворачивается на экзотических для европейца широтах Ат­
лантического океана, вне урбанистической цивилизации, обрекшей
моряков и солдат на верную гибель. Трагедию оставщихся на плоте
можно — в интерпретации Генце — прочитать и как становление
человека один на один с лишенным снисхождения бытием самозданной Природы.
Сделанная накануне премьеры запись "Плота «Медузы»" под уп­
равлением самого композитора, с Фишером-Дискау, поющим партию
Жан-Шарля, Эддой Мозер, поющей Смерть, и говорящим по-немецки
с легким, но совершенно необходимым французским акцентом Шар­
лем Ренье (Хароном) — поражает эмоциональной силой. Неудиви­
тельно, что реакция пришедщих на премьеру была взрывной. Начать
с то«о, что “вульгарная и военная оратория" была демонстративно
посвящена композитором памяти Че Гевары (но музыка настолько
хороша сама по себе, вне политики, что посвящение кажется необя­
зательным; не сообразуем же мы нащего отношения к Бетховену с
тем, что он посвящал свои симфонии другому "генералу революции"
— Наполеону, а потом снимал посвящения). Далее: появивщиеся на
436

Гамбургском радио студенты водрузили перед самой премьерой в зале
красный флаг. Часть хора, преспокойно участвовавшая в записи ора­
тории, отказалась после этого петь. Появившаяся полиция начала
арестовывать "зачинщиков беспорядков". Генце заявил, что не может
дирижировать, пока из-под стражи не будет освобожден его либрет­
тист Шнабель. Премьера была остановлена, однако готовая запись
увидела свет.
Гнев, вызванный срывом премьеры, отпился в замечательное "Эссе
о свиньях" (1968), в котором Генце совершает крутой поворот от мо­
дернистской романтической утопии к жестокой культурной агрессии и
авангардному письму. Под популярные наигрыши, вколачивающие
ритмы и глиссандо-пиццикато камерного ансамбля вокалист вопит
фальцетом, свистит, поет до хрипа вдыхая в себя воздух (в противо­
положность нормальному пению: на выдыхании), декламирует —
растягивая согласные (да, именно так!) — бессвязный текст, что де­
лает бросаемое со сцены залу еще более заумным. Полутеатр, полу­
выплеск ничем не контролируемой жажды сокрушения, "Эссе о
свиньях" — пожалуй, самое расторможенное сочинение Генце. Еще
шаг: и дионисийское буйство возьмет у него окончательный верх над
строгой организацией материала.
Большинство крупных художников XX века прошло путь от
юношеских экспериментов к более общедоступному и даже
“неслыханно простому" языку зрелых произведений. Эволюция Генце
была обратной. Начав как умеренный модернист, не без
неоклассицистских наклонностей, он неуклонно двигался к высвобож­
дению внутреннего энергетического потенциала, ко все более и более
неконвенциональной стилистике, перейдя в конце концов в лагерь
художественного и политического авангарда. Не являясь лично сто­
ронником авангардных жестов в искусстве и жизни — ибо они наце­
лены в первую очередь на других, а мне интересно то, как художник
решает свои внутренние конфликты — я тем не менее попытаюсь
дать справедливую оценку этому новому периоду в творчестве Генце.
"Эль Симаррон" (1969-1970, название значит по-испански “беглый
раб”) — первое и, пожалуй, самое типическое произведение Генцеавангардиста. В основу его положена переложенная Гансом Магну­
сом Энценсбергером на немецкий язык "Биография беглого раба”,
записанная по-испански в 1963 году, со слов 104-летнего черного ку­
бинца Эстебана Монтехо. Старик вспоминает в ней первые годы, про­
веденные им на свободе в горах, и последующее участие в войне за
независимость Кубы (1895-1898). Экзотический материал дал Генце
свободу от условностей европейского музыкального письма; сказа­
лись, конечно, и карибские впечатления и, в частности, традиция
тамошних карнавалов — "Эль Симаррон" создавался на Кубе. В про­
изведении действуют четыре исполнителя (повествователь, флейтист,
437

гитарист и ударник); авторские ремарки относительно их перемеще­
ний по сцене играют не меньшую роль, чем весьма приблизительная
нотная запись. Я знаком с партитурой “Эль Симаррона", а также с
двумя исполнительскими версиями: вошедшей в “Коллекцию Генце"
записью-хэппенингом 1971 — с баритоном Уильямом Пирсоном,
флейтистом Карлгейнцем Целлером, кубинским композитором-аван­
гардистом Лео Броувером, исполняющим партию гитары, и японским
ударником Стому Ямашита, вооруженным целым войском
необходимых инструментов, а также с позднейшей реализацией 1989
года — с Полем Йодером, Михаэлем Фаустом, Рейнбертом Эверсом
и Мирчей Адрелеану, исполняющими те же самые партии-роли. Как
это часто случается с авангардными проектами, самая интересная
версия — га, что зафиксирована на бумаге. Партитурой это можно
назвать лишь с очень сильным допущением: запись скорее для глаза
исполнителя, чем для слуха слушателя. Собственно, не будь воспи­
танной нас традицией нужды в испонительском медиуме, подобный
“музыкальный текст” следовало бы читать так, как мы “читаем" визу­
альное искусство. Но даже тут Генце не порывает до конца с роман­
тическим, чувственным взглядом на музыкальное исполнение: закра­
шенные кривые его записи, как в четвертой части “Эль Симаррона"
“Бегство”, предполагают звуковой аналог горного ландшафта. Ему
было далеко до “пифагорейства” поклонника абстрактного экспрес­
сионизма Мортона Фельдмана, сообщавщего исполнителям своих
композиций уже не образ музыки (высоту и длительность), а лишь
число нот в единицу времени: место партитур у него занимают число­
вые таблицы. Генце лишь взрывает привычное исполнительское со­
знание, но никак не снимает его. Зато — в полном соответсвии с
законами конкретной музыки — предлагает входящим в транс испол­
нителям щелкать языками, хлопать ладонями, стучать по инструмен­
там ногтями, костяшками пальцев, играть без звука (здесь уже начи­
нается чистый музыкальный театр), петь с закрытым ртом, извлекать
из терзаемых инструментов т. н. конкретные звуки и тому подобное. В
самом начале "Эль Симаррона”, на фоне интонированной речи пове­
ствователя и флейтист, и гитарист, и ударник не производят никаких
привычных музыкальных тонов (хотя и заставляют свои инструменты
звучать!), а затем синхронно — при словах “люди немели от страха, а
другие умирали: от сердечных приступов" — в патетическом форте
— щелкают языками.
Версия Пирсона-Целлера-Броувера-Ямашиты в целом близка иг­
ровому замыслу Генце, вариант же 1989 года следует признать не­
удачей: в нем начисто отсутствует спонтанность. Но что поражает в
обоих записях так это однообразие реализуемого материала: в пол­
ном соответсвии с законами физики высокая ритмическая и тоновая
нерегулярность выкристаллизовывается (именно выкристаллизовы­
438

вается!) в совершенно статичную музыкальную структуру. От былого
завораживающего “становления", о котором Генце бесстрашно писал
в 1955 году и которое, казалось, будет ему подвластно всегда, нет и
следа. Ослабив контроль над материалом, Генце получил — в бук­
вальном смысле —лишь дионисийскую игру разрешающегося в му­
зыкальное ничто хаоса. Конечно, если восхищаться Янисом Ксенаки­
сом, Пьером Булезом или Дьердем Лигети, то "Эль Симаррон" Генце
даже заметно выигрывает по осмысленности в сравнении с их произ­
ведениями. Но — ответим сами себе честно — чье сердце трогают
эти почтенные производители музыкальных абстракций? Начиная с
"Эль Симаррона" Генце сам загоняет себя в эстетическое гетто, где
давно уже пребывало большинство его авангардных коллег. Новое
сочинение, “Долгий путь на квартиру Наташи Унгехоер" (1971; о при­
ближении к миру нечеловеческого, ибо “унгехоер” значит по-немецки
"чудовище", т. е. не без эха прежнего Генце), лишь подтверждало его
возрастающую эмоциональную изоляцию. Ни хэппенинговое пение с
дегенеративным заиканием и перескоками с фальцета на низкие ре­
гистры, испробованными уже в “Эссе о свиньях", ни пастишное пись­
мо, включающее и джаз, и авангардную сонористику, и узнаваемые
куски популярной, а также медной духовой музыки (не то “The Doors",
не то Мендельсон со Стравинским), ни — как в издевательской “не­
мецкой песни" — обвал записанной на магнитофонную ленту конк­
ретной музыки (впрочем, лучше получавшейся в те же годы у Влади­
мира Усачевского9), ни цитаты из Верди с Малером, ни театр с наря­
женными пожарниками музыкантами, ни написанный Гастоном Саль­
ваторе заумно-обсценный текст (“комитет вручает тебе / ножницы самоупрека / на лампах всего мира / плавится твоя сперма") не смогли
вызвать у слушателей берлинской премьеры ничего кроме
художественного отторжения. На что Генце не преминул заметить, что,
дескать, претензии не ко мне — к материалу. Если бы он только знал,
до какой степени он был прав! Превращение Генце из ведущего пос­
левоенного немецкого композитора, способного вызывать восхищение
и ненависть современников, в академические экспериментаторы рез­
ко изменило и его общественную роль.
В числе новых “друзей" Генце появляются в 1970-е — 1980-е годы
такие тени из политического Аида как Чаушеску, Хонеккер и другие
монструозные “дорогие и любимые товарищи" (долгий путь завершил­
ся, наконец, прибытием "на квартиру"): композитор руководит Румын­
ской филармонической академией, произведения Генце активно за­
писываются восточно-германской Этерной, увы, оказавшейся —воп­
реки названию (и замечательному техническому и исполнительскому
уровню) —лишь одной из ГДРовских эфемерид. Однако и став адеп­
том марксизма-ленинизма с чувственным итальянским лицом, Генце
не прекратил быть тем, кем он и был всегда: интереснейшим твор­
439

цом. Написанная на Кубе Шестая симфония (1969) содержит попытку
выхода за пределы европоцентрического оркестрового мышления,
“Тюремная песнь" на слова Хо Ши Мина (1971) являет собой даль­
нейщее исследование возможностей конкретной музыки (голос, удар­
ные, магнитофснная пленка с записанными неинструментальными
звуками), Четвертый струнный квартет памяти Виктора Хары (1976)
экспериментирует со сменой тембров и звучностей, и почти любую из
вещей с той или иной “революционной задачей" (осознаваемой в пер­
вую очередь как взрыв конвенциональной знаковости) все-таки мож­
но слушать как — воспользуемся любимым словечком немецких му­
зыковедов и самого Генце — абсолютную музыку.
Разница между “музыкой революции" и писавшейся в одно с ней
время “музыкой действа" — вдохновленного теоремой Геделя 2-го
скрипичного концерта для наряженного бароном Мюнхгаузеном со­
листа, магнитофонных пленок и 33-х оркестрантов (1971), прелюдий
“Тристан" (1973) для фортепиано, магнитофонных пленок и оркестра
— лишь в большей философичности и эмоциональной сдержанности
того, что Генце подразумевал под концертным действом.
Написав это, я чувствую, что энтузиазм, с которым я говорил о
прежнем Генце, как только я перешел к началу 1970-х, покидает меня.
Многое из созданного им после этого времени вызывает смуще­
ние. Т. е. композиторская оригинальность Генце явна, но конечный
результат не соперничает, за редкими исключениями — одно из
которых посвященная романтической Германии величественная Седь­
мая симфония (1983-1984) —с красотой и энергией лучщих партитур
1950-Х-1960-х годов. Воссоздающая атмосферу поздних стихов
сходящего с ума Гельдерлина, с душевной катастрофой которого Ген­
це соотносит и свой внутренний тупик, Седьмая симфония дарит слу­
шателя прежней широтой и уверенностью дыхания. Увы, того же
нельзя сказать о других вещах. Если по прослушивании “Плота «Ме­
дузы»" и “Эссе о свиньях" трудно, покинув концертный зал, не испы­
тать катарсиса и не пожелать прямого действия (даже если и совсем
не разделяешь политических убеждений автора), то уже звуковой раж
и ритмическое буйство “Эль Симаррона" и в особенности “Долгого
пути на квартиру Наташи Унгехоер" свидетельствуют об определен­
ном внутреннем бессилии композитора: в права здесь вступают под­
становки и якобы революционное действие переносится на сцену и в
оркестровую яму. А экзотизм тем делает Генце и вовсе композитором
без прежней широкой аудитории. Хотя, конечно, с другой стороны,
можно считать эти вещи частью единого контекста политически анга­
жированной европейской музыки того времени: тогда “Долгий путь..."
будет соседствовать с антитоталитарной полистилистикой Первой
симфонии (1972) Альфреда Шнитке, с апокалиптическими компози­
циями крымского затворника Алемдара Караманова, но все-таки...
440

Даже антивоенный “Реквием" (1994), не говоря уже о со страстью на­
писанном “Миракле о Розе" (1981, вдохновленном книгой Ж. Жене)
кажутся лишь удачной переделкой лучщих (гротесковых) страниц
"Юного лорда" Многие из “революционных" “Голосов" (1971-1979,
известных мне лишь по восточногерманской записи), и вправду дей­
ствуют на нервы слушателям, но есть ли эстетическое отторжение —
действительно то, к чему шел Генце, ради чего пожертвовал прежней
“буржуазной карьерой"? Думаю, что едва ли.
Случай Генце лишний раз показывает то, что эмоциональная уто­
пия окончательного человеческого освобождения, когда она полнос­
тью овладевает сознанием, даже в случае, если творческое сознание
изо всех сил стремится не окостенеть, моментально, будучи реализо­
ванной, оказывается противоположностью тому, чего сознание иска­
ло. А именно: набором обескровленных знаков, подлежащих обмену
и использованию теми, кто способен их использовать в собственных
интересах. Прискорбный путь Генце от осмысливщего лучщие немец­
кие национальные традиции свободного художника 1950-х-1960-х к
назойливо перманентной музыкальной революции (в сущности глу­
бокой творческой стагнации) 1970-х-1980-х и поддержке самых
одиозных репрессивных восточноевропейских режимов был, на мой
взгляд, связан с преувеличенной верой в силу собственного романти­
ческого порыва, подменивщего подлинное становление, а может быть
и с исчерпанностью романтико-гуманистической парадигмы вообще.
Значит ли это, что человеческий проект не разрешим в пределах вре­
мени — внутри которого оперирует и музыка, являющая собой может
быть наиболее эстетически ощутимую форму временного протекания?
Для Генце, да и не для него одного, ответ был и остается “конечно,
разрешим" Я же, как и многие, с этим решительно не соглашусь.
Смысл, заложенный в нашем существовании (т. н. человеческий про­
ект), не воплотим до конца, пока мы становимся, живем, изменяемся,
дышим. Честно признававщие это композиторы-гуманисты Бетховен
и Шостакович окончили завороженным вглядыванием в небытие,
других, как Игоря Маркевича в начале 1940-х годов, это привело к
отказу от композиторства. Случай Генце показывает, что и третий путь
— ставка на бесконечное становление, якобы помогающее избегнуть
власти дионисийского самоуничтожения и творческой немоты, —так­
же ведет в никуда. Художник вообще не может делать ставки на пол­
ное торжество своего кредо: есть в его жизни вещи и поважнее.
1997-1998

441

Примечания
1 При написании настоящей статьи я пользовался недавно выпу­
щенной Дойче Граммофоном записью 1968 года и изданными у Шот­
та клавиром и т. н. учебной партитурой "Плота «Медузы»"
2 Hans Werner Henze. Music and Politics. Collected Writings 1953-81.
Tr. by Peter Labanyi. Ithaca, New York: Cornell University Press, 1982.
3 а ситуацию влияло и то, что музыкальной реконструкцией в аме­
риканской зоне оккупации ведал Николай Набоков, кузен писателя В.
Набокова, друг Игоря Стравинского и Пауля Хиндемита. Впоследствии
пути Н.Д. Набокова и Г-В. Генце пересекутся не раз: оба будут рабо­
тать с одними и теми же либреттистами (Оденом и Кальманом), в
1960-е русский американец Набоков войдет в левую администрацию
западноберлинского мэра Вилли Брандта в качестве советника по
культуре, а Генце примет участие в избирательной кампании Брандта
на пост федерального канцлера в 1965 году.
Описание этого эпизода см. в: Музыка и политика, с. 45.
4
5 О чем подробнее см. в книге другого адепта абсолютной музыки,
Карла Дальгауза: Carl Dahlhaus. The Idea of Absolute Music. Translated
by Roger Lustig. Chicago and London: The University of Chicago Press,
1989. P. 10, 16-17.
6 The Complete Works of W. H. Auden. Libretti 1939-1973. Ed. By
Edward Mendelson. Princeton: Princeton University Press, 1988.
7
Так определял его прототипов сам Оден. См.: Ibidem, р. 663.
8 The Concise Edition of Baker's Biographical Dictionary of Music and
Musicians. Eighth edition. Revised by Nicholas Slonimsky. London, Mexico
City, New Dehli, Singapore, Sydney, Toronto: Schrimer Books, 1994. P.
417.
9 Американский композитор русского происхождения (1911-1990,
родился в Маньчжурии), автор замечательной церковной музыки и
звуковых дорожек к авангардным фильмам 1960-х, считающийся —
наряду с посредственным Отто Люнингом (1900-1996, происходящим
— несмотря на свои немецкие имя и фамилию — из мильвокийских
пивоваров) — одним из отцов электронной и конкретной музыки.

442

ВАЛЕРИИ МЕРЛИН,
АРКАДИЙ НЕДЕЛЬ
РАЗГОВОР ФИЛОЛОГА
С ФИЛОСОФОМ О ПИСЬМЕ
В.М. Наша тема — деконструкция, но говорить нам придется о
письме. Не потому, что от письма нельзя уклониться — наоборот,
сейчас мы без него обходимся: диктофон записывает нашу беседу и
позволяет нам не писать. Деконструкция, которая как бы все время
пишет, избавляет нас от заботы о письме, превращает письмо в авто­
матическую процедуру. Вопрос в том, насколько такое письмо не-обходимо и насколько это письмо. Насколько деконструкция гарантиру­
ет письмо?
А Н. Действительно, деконструкция задумывалась как сорт пись­
ма, скажем даже, практика письма — письма самодостаточного, саморазворачивающегося, которое презентирует свою собственную при­
роду, в котором есть письменное существование — не пишущего, я
подчеркиваю, а именно письменное, потому что пишущий и читаю­
щий для Деррида фигуры равнозначные. Речь идет именно о запуске
практической деятельности. Вопрос в том, насколько это удается.
Здесь, как мне кажется, не все обстоит так хорошо. Потому что, с
моей точки зрения, деконструктивистское письмо продолжает — в
известной степени, конечно, модернизируя — письмо метафизичес­
кое, или, скажем, метафизику письма, потому что ни Деррида, ни
Хайдеггер, ни Ницше не отделались оттого, что я бы назвал гегелев­
ским шоком, то есть все они переживают последствия революции
дискурсии, ее полного триумфа. Если рассматривать Деррида как
постгегельянского мыслителя — и на самом деле, Деррида много вни­
мания уделяет Гегелю: в “Полях философии" и в других текстах, — то
Деррида стремится ограничить пространство дискурсии, найти место
автономизации письма. Может быть, ему удается найти даже само
место письма, то есть поле его разворачивания, но я бы предостерег
себя и другого от того, чтобы утверждать, что найдено существова­
ние письма — я не скажу онтологическое существование письма, по­
443

тому что само слово “онтология" освобождает нас от ответственности
говорить о письме и его существовании в некотором автономном ре­
жиме — не найден сам акт письма или сама актуальность письма —
ьмо, которое не пишет даже, а письмит.

В.М. Но почему вообще нужно заботиться о письме? "Почему сие
важно в пятых?" Разговор о письме начался не с Деррида, и ты счита­
ешь, что Деррида этот разговор не завершил Но стоит ли вообще
говорить о том, что не поддается дискурсу и, по определению, лежит
за границами дискурсии?
А.Н. Причиной этого фундаментального интереса к письму, кото­
рый действительно начался задолго до Деррида и задолго до христи­
анской культуры, можно считать то, что само человеческое мышле­
ние структурировано как некоторое письмо, или, по-другому: челове­
ческое мышление можно структурировать как письмо или как ряд сор­
тов письма. Вопрос заключается в том, возможно ли выяснение не
места нахождения письма, а его автономной актной практики, пись­
ма, которое было бы свободно от поля седиментарности, от некото­
рых фекальных структур, с которыми в общем-то письмо и ассоции­
руется в западной метафизике. Речь идет об автономизации письма
относительно “литературы", "текста", "стиля”, с которыми письмо, дей­
ствительно, связано, но к которым оно не может быть редуцировано,
как и наоборот В конце концов, вопрос о письме — это вопрос об
освобождении, вопрос об автономии, вопрос о неком акте, который
не был бы связан с институтами репрессии.
В.М. С позиций самой деконструкции письмо нельзя отождествить
ни с автономией, ни с репрессией, оно вообще говоря и является са­
мой неотождествимостью. Можно вспомнить по этому поводу главу
из “Ecriture et difference", где речь идет о письме Раба и письме Госпо­
дина, или Большом письме ч Малом письме, как их называет Батай
(Я бы перевел эти термины как "письмо с нажимом" и "скользящее
письмо"). Раб хочет увековечить себя, “оставить след”: письмо для
него тождественно фекализации. Господин хочет найти свободу: он
пишет не оставляя следов или их перечеркивая. Деррида замечает по
этому поводу: “настоящее письмо не является ни Большим письмом,
ни Малым письмом: оно существует в пространстве различия между
первым и вторым". Письмо здесь не выходит за пределы различения,
но Деррида ни в коем случае не отождествляет его с фекальными
структурами.
А.Н. Действительно, такого противопоставления у Деррида нет, по
крайней мере, нет его прямого, сознательного противопоставления,
444

но сама практика деконструктивистского письма не освобождает пись­
мо от фекальных и седиментарных структур. Если говорить о письме
Раба и Господина, то по большому счету их различие более фантазматично, нежели реально, потому что у Гегеля, как мы помним, госпо­
дин — раб своего раба, а раб — господин господина. Эти вещи связа­
ны между собой, и именно эта связь, эта диалектика, на котрой Ге­
гель настаивает в “Феноменологии духа”, показывает, что письмо их
обоих и способы письма их обоих не выходят за границы седиментарности. На самом деле раб стремится не убить господина, а отсрочить
его смерть, и в этом оттяжении, отсрочке он и предполагает замысливать смерть своего господина.
Суть в том, что настоящее господство, как, видимо, и настоящее
письмо, возможны только при тотальном отстутствии рабства. Так
или иначе, раб и господин относятся друг к другу как некие анафори­
ческие структуры. Один не может существовать без другого — это
очевидно, и самая большая за адка в том, что настоящее господство,
как и настоящее письмо, стремится уничтожить территорию раба,
территорию рабства как такового, чтобы выйти в простор абсолют­
ной и чистой власти. Рабство мешает господству осуществиться, прий­
ти к некой самоидентификации, мешает именно своей фекальностью,
своим побуждением занять территорию господства, указать на нее. В
этом указывании господство зависимо и ни в коем случае не автоном­
но и не абсолютно. Поэтому в по-настоящему тоталитарных режимах
дискурс рабства всегда уничтожался. О рабе никто не говорил. На­
стоящий тоталитарный режим не терпит дискурса раба: этот дискурс
выносится за скобки. Только изгнание раба позволяет господству прий­
ти к тотальности, а письму к актности.

В.М. По-моему, диалектика Раба и Господина более точно проеци­
руется на отношение автор — текст. Текст — это очень буквально —
занимает территорию автора, территорию, которая по праву принад­
лежит автору; автор же хочет заполнить эту территорию своим при­
сутствием, но не обладая присутствием, посылает присутствовать
раба.
Это, конечно, безвыходная диалектика, но имеет ли она отношение
к письму? По-моему, можно сказать, чго автор сочиняет текст или за­
писывает его, но он его не пишет. Текст не пишется. Потому что акт
письма построен иначе. У него другая грамматика. Это не диалектика,
а структура, которая завязывается до того, как фигуры раба и господи­
на выходят на сцену. Письмо оставляет след, умирает в следе, и пись­
мо его оставляет, показывая свое неприсутствие в теле следа. Эман­
сипация пишущего происходите самом акте письма. Чистой эмансипа­
ции не бывает, как не бывает и “грязной" седиментации: письмо есть и
то и другое, само письмо есть эмансипация и седиментация.
445

Предшественники Деррида воспринимали письмо как арену поли­
тического эскапизма. Деррида показал, что эскапизм невозможен,
потому что сам язык есть насилие буквы над смыслом — результат
первородного греха письма. Вместе с тем, он не захотел показать,
что эмансипация также имманентна письму, не захотел “остановить­
ся” на этом моменте.

А.Н. Такая попытка, безусловно, была Но я бы не согласился с
тем, что письмо стоит за границами политического дискурса. Письмо
и власть всегда были предметом одного и того же или схожего рас­
смотрения — в работах Барта, Кристевой, раннего Соллерса, группы
“Тель-кель" В одной из последних лекций Барта в “Коллеж де Франс”
он сказал такую фразу: “Все, что я говорил, вся моя деятельность
направлена на одно: разоблачить структуры власти" Этим занимал­
ся и Фуко на историческом и антропологическом материале. Это ин­
дуцировало опыты раннего Соллерса —такие вещи как “Драма", “Чис­
ла", “Рай". Соллеровские романы были, с одной стороны, как он сам
признавался, написаны для иллюстрации деконструктивистской
практики, а с другой, — отражали стремление самого Соллерса про­
извести прыжок в чистое письмо Но однако и Соллерс, который сле­
довал деконструкции, когда писал эти вещи, и сам Деррида, который
теоретически пытался обосновать возможность такого прыжка, на мой
взгляд, пошли по другому пути. Те же романы Соллерса — это попыт­
ка абсолютной тексгуализации, растворения социального в тексте.
Самоидентифицируемый, самоидентифицирующийся и самодостаточ­
ный Текст, о котором Соллерс говорит, который он презентирует, кото­
рый он пытается растворить в социальном, не является письмом.
Может быть, он является дискурсом письма, но не письмом как тако­
вым. Это в общем текст, текст ради текста. Это прекрасный опыт, но в
нем нет письма, оно там задушено. С моей точки зрения, как теорети­
ческие работы Деррида, так и ранняя романистская практика Сол­
лерса не преуспевают как опыты письма и даже вообще не имеют
дела с письмом как таковым.

В.М. По-моему, высказывания типа “Письма у Деррида нет” или
“Настоящего письма у Деррида нет" продиктованы самим Деррида.
Конечно, письма нет, потому что письмо "всегда-уже-не-здесь” Нега­
тивность письма — его неуловимость, неопределимость и даже не­
возможность — это момент риторической тактики, которая началась
не с Деррида и не с Левинаса (Фома и Августин владели ею не хуже)
— момент дискурса, а не письма. Кроме того, мы тоже сейчас гово­
рим о письме, точнее, продолжаем разговаривать о письме: продол­
жаем некоторые отношения с отсутствием. Мы уже внутри метафизи­
ческого топоса и метафизического дискурса.
446

АН. В том-то и дело, что Деррида никогда не пытался определить
письмо через отсутствие — такая попытка могла бы скорее принад­
лежать Хайдеггеру. Дерридианское письмо — это структура тоталь­
ного присутствия: не эмансипация письма, а презентация текста —
антиплатоновская, антифедровская попытка выставить письменный
текст как некую автономную структуру выставить ее вместо речи и на
ее место. Эта попытка, я буду настаивать, не является эмансипацией
письма: это ренессанс записанного слова, которое Деррида достает
из нафталина метафизического наследия и пытается выставить его
напоказ, заставить его работать, но это не являтся ни возвратом, ни
неким очищением действительно автономной или актовой структуры
письма. Как раз наоборот: в его эмансипации письма, а на самом
деле письменного текста, происходит редукция автономии актов пись­
ма к тексту, растворение актов письма в тексте, в растворе текста.
Это практика растворения и текстуализации. Я не увидел в деконст­
рукции попытки схватывания, как сказал бы Гуссерль, самой актности письма, его различенное™, его отличенности, его остраненности
от текста, от метафизики присутствия, с которой Деррида безусловно
борется, но борется, оставаясь внутри текстуальных структур. Поэто­
му у него нет попытки отстранения и от собственно метафизического
наследия.
В.М. Мне кажется, что категория актности не менее важна для
Деррида, чем категория письма. "Шаг различения” — это акт, или, по
крайней мере, операция, и "работа письма" состоит в повторении этой
операции.

А Н. По-моему, differance не является актом; а является режимом.
Это разные вещи: режим действительно автоматических действий,
которые должны привести письмо в работу, и режим, который, запус­
кая работу письма, на самом деле продуцирует седиментарные струк­
туры, продуцирует текстуальность и текст. Письмо в режиме differance
не существует.
В.М. Может быть, Деррида репрессирует акт письма для того, что­
бы избежать сближения письма с "речевым актом”, с тем, что он на­
зывает “самоафферентацией голоса". Актность отождествляется с
процессноотью, а процессность с presence (в чем можно увидеть вли­
яние Бергсона, следы которого, по-моему, Деррида тщательно смы­
вает в своих текстах).
Работа различия начинается только в тексте — не при переходе
письма в текст, а в самом тексте, который, в отличие от акта, дискре­
тен, разделен на знаки. Письмо производит различенные-разделен­
ные знаки: производит пробелы, ("ftspacement") Письмо Деррида, как
447

и “означающее" Соссюра, обладает дискретностью и линейностью (два
условия производства пробелов).
“Шизопотоки" Делеза альтернативны письму, но они структуриро­
ваны аналогично письму: "машины желания’ прерывают материаль­
ные континуумы, производит интервалы (спазматические глотки мла­
денца, сосущего грудь). “Производство" не выходит за границы пись­
ма — не выходит за границы границ, потому что оно их производит.
Причины этого я бы искал не в соссюровской традиции: скорее сама
эта традиция — эффект просодической структуры французского язы­
ка — его силлабической расчлененности и напряженной “театраль­
ной" артикулированности, которые превращают французскую речь в
письмо par excellence.
А. Н. Но даже если с этим согласиться, то это не дает возможности
прорыва к акту письма, к акту письма без седиментарности, без седиментарных структур, к акту письма, а не к письму, потому что настоя­
щее письмо актово, это прорыв к тому акту., который не был бы реду­
цирован к тексту, тотальная автономизация автора как пишущего го­
лоса, а не идентификация автора пишущего с читателем читающим.
Такое письмо можно бы назвать деинцестуализированным пись­
мом, то есть письмом, не могущим быть редуцированным к тексту­
альной практике, к практике текста, в котором письмо умирает, даже
не успев родиться. Текст — это смерть письма, его господин, который
отсрочивает смерть письма, но в конце концов ее достигает, если вер­
нуться к гегелевской тематике. Или же текст — это раб письма, кото­
рый все равно приближает своего господина к смерти, но мне все же
нравится обратная связь: то есть текст является господствующим
режимом, подавляющим и унчтожающим акт письма, инцестуализирующим его в его прошлом, настоящем и будущем.

В.М. Может быть, Деррида убивает письмо, но он его любит — и
убивает для того, чтобы любоваться его чертами. Потому что письмо
действительно интересно. Это не то, чтобы более важный, но более
яркий характер, чем речь: более выделенный, отмеченный, “маркиро­
ванный" — более четкий. Письмо чертит черты, поэтому оно и не­
заменимо. Потому что прежде различия (difference) — различимость
(distinction), первичная четкость вещей. Платоновский свет, позволя­
ющий видеть мир — белый лист бумаги.
Тем не менее, именно это первописьмо Деррида игнорирует. Он
игнорирует графику письма, следимость следа. То есть игнорирует
седиментарность: то, что он называет следом — это не графический
след — я не скажу “материальный" след, потому что “материальность*
производна от седиментарности — не (по)марка письма, а фонологи­
ческий абстракт — повторяемый и репетируемый знак. Можно было
448

бы сказать, что Деррида видит след недостаточно отчетливо: он сме­
шивает четкость и счетность, character и letter. Деррида, безусловно,
в-печатлен письмом, но этот отпечаток ложится скорее на его соб­
ственное письмо, чем на концепцию письма.
На самом деле письмо не просто седиментарно, оно именно фекально. Это атавистическая деятельность "бумагомаранья” — ослеживание своей территории (идеал письма В.Розанова — произвести
нечто уединенное, ароматное). Альтернативой фекальному письму
должно быть, очевидно, письмо уринарное, в котором акт сливается
с результатом в “единстве ценностного напряжения организма” (М.Бах­
тин). Это, так сказать, писсмо, образец которого можно найти у В.Со­
рокина (“сладенько ссать ссать ссать" — "Возможности”), и которое,
очевидно, проистекает от Джойса.

А Н. Не думаю, чтобы дело обстояло так просто. На самом деле,
называя письмо фекальным или уринарным, ты монтируешь его в
некоторую метафорическую структуру и тем самым умножаешь его
смерть. “Атавизм" — это тоже некоторый осадок, пережиток, след.
Говорить об “атавизме" значит уже подчинять дискурс принципу седиментарности. Но какое отношение дискурс седиментарности имеет
к акту письма? Ведь этот акт не является теоретической фантазией:
примером может служить письмо Интернета, где текст не осаждаем,
не выделяем из акта коммуникации, где текста не существует, потому
что “сообщение” — это не текст.
Может быть, Интернет принадлежит уже к послеписьменной эпо­
хе: это пост-письменность, тогда как деконструкция — псевдопись­
мо. Ведь что происходит на сцене деконструкции? Это некоторое зер­
кальное отражение гегелевской дискурсии. Если у Гегеля можно гово­
рить о панлогицизме — об этом и говорят — то у Деррида мы имеем
дело с пантекстуализмом. Текст без границ, текст самовоспроизводящийся, эволюционирующий, некоторый естественный текст. Текст ка­
жется почти бессмертным, но в этой бессмертности текста как раз
таится тотальная смерть письма, его актового характера, его абсо­
лютная полная инцестуализации, приведение акта письма к тексту.
В.М. Смерть — это и есть акт, единственно возможный акт. Катего­
рия акта, по крайней мере в индоевропейских языках, связана с кате­
горией переходности — с “переходом действия на объект".

А.Н. Это верно, если речь идет об интенциональном акте. Но по­
чему акт письма должен быть интенциональным актом?
В.М. Тогда, может быть, он “эргативен'’?

449

АН. В известной степени, только без деперсонализации, потому
что средний залог деперсонализирует действователя. В самом акте
письма деперсонализации как раз не должно быть. Возьмем пробле­
му смерти автора. Ведь почему именно автора, если вернуться к ста­
рой бартовской проблеме — потому что его убил текст. Автора убива­
ет текст Фигура автора катапультируется как избыточная структура.
Автор остается трупом.
В.М. То есть автор — это седимент экскремента, послед следа?

А Н. Барт убивает автора, чтобы дать бесконечную жизнь тексту.
Это некоторая теологизация, нечто вроде бога, он приобретает черты
божественности. Потому что с точки зрения бога человеческая смерть
желательна. Фактически присутствие становится избыточным по от­
ношению к тексту. Текст не знает присутствия. Текст — это тотальное
присутствие, которое дискурс присутствия и уничтожает.

В.М. Может быть, точнее было бы говорить о ’наличии" Присут­
ствие, АптуеэепЬеИ — принадлежность к сути и пребывание в сути —
присуще Голосу. Письмо как производство текста скорее имеет отно­
шение к МогЬдпс!11сЬЬеИ и Ое51е11 — к поставу наличия. Французское
ргйэепсе именно презентирует присутствие, представляет его как на­
личие. Присутствие представлено, подано как наличие, поэтому его и
можно де-конструировать.

А.Н. Я бы сказал, что “присутствие" ближе греческому рагоиэ1а:
это некая постоянное присущностность, рядом существование, выпячеАность.
В.М. Для меня это и есть акт письма: вы-ступание сути в сущем,
проглядывание-проглатывание Причины в теле следа. По-моему, рус­
ский язык открывает возможность не то чтобы преодоления деконст­
рукции, но иного — недеконструктивного — письма.

А.Н. Деконструкция деконструирует, и это не тавтология. Что ей
дает возможность деконструировать? В каком режиме собственно
протекает деконструкция? С моей точки зрения это и есть режим фе­
кальных и седиментарных структур.
В.М. Фекализация — это производство наличности, счетной на­
личности: вспомним седиментарное происхождение капитала.
А.Н. Более того, деконструкция — это седиментарная операция,
которая имеет дело исключительно с текстом, с его материальнос­
450

тью, которую Деррида хочет деконструировать и деконструирует, со­
здает сцену сознательного разворачивания этой игры и тектстуализации всего и вся, любых дискурсов.
Возьмем, например, Glas, эту хрестоматию деконструкции, где
показано, как она работает. Деррида сталкивает Гегеля с Жаном Жене,
вещи, казалось бы, мало связанные между собой. Как Гегель и Жене,
пантолог и гомосекстуалист могут быть приведены на одну и ту же
страницу, к одному и тому же знаменателю? Как они могут смотреть
друг другу в глаза? Ведь искать различие между Гегелем и Жене не
нужно, оно существует, оно именно не присутствует, оно существует.
Здесь, я думаю, задача Деррида не сводится к показу различия, как
раз наоборот — к текстуальной идентификации, к инцестуализации
гегелевского письма и гегелевского дискурса.
В.М. Это очень точное выражение: “смотрят в глаза друг другу".
Тексты гипнотизируют друг друга, застывают в нарциссическом трансе.
Деррида создает ситуацию неразрешимости и тем самым парализует
игру тогда, когда она должна была бы начаться. Ту же кринотехнику
можно наблюдать в "Pharmacie de Platon”, где Деррида замораживает
платоновскую сцену горгонизации, оставляет читателя перед лицом
Текста: “В этом дурная особенность письменности... ее порождения
стоят, как живые, но спроси их... они величаво и гордо молчат". Фармакон, который символизирует письмо, то есть занимает его место —
та же фигура невозможности: “дикий зверь". Деррида останавливает
момент остановки, когда письмо становится невозможным, выпадает
в текст. Это арест смерти, попытка превратить смерть в род бессмер­
тия, случай с месье Вольдемаром. Итог деконструкции — смерть пись­
ма, — драгоценная смерть, потому что она является собственным
концом метафизики: в ней метафизика умирав! своей смертью. Ка­
жется, здесь можно выключить диктофон.
А.Н. Какая разница? Все равно наш диалог напечатан, и мы мо­
жем продолжать его в типографском измерении. Ведь мы уже не го­
ворим, но ты не станешь возражать, что наш текст движется?

В.М. Я бы возразил, если бы знал, где я и что я. Диалог уже закон­
чен, и мне не очень понятно, как мы можем обращаться друг к другу.
Ты в Париже, я в Иерусалиме. Телефон — выдумка не лучше дикто­
фона, и я не уверен, что письма доходят.

А.Н. И все-таки кое-чего мы добились. Мы уничтожили иллюзию
записи, уничтожили редукцию письма к тексту. То, что сейчас пишет­
ся — это не письмо, а фотописьмо. Мы не записали письмо, а сфо­
тографировали текст: сделали его красивым.
451

ДЖЕЙМС джоис
ИЗ ФИННЕГАНОВА УЭЙКА
Изоклал РОССИЙСКОЮ

азбукой

Анри Волохонский

ПОХОРОНЫ
Словно лев в старом гартене слез вспоминает ненюфары родного
Нила (может ли Арьюз забыть об Арьюне или богаз барегамов мармазеллей из марменира) когда томномысленная нагина ин тванцыг
•уже о штемпелевала содержимое бривинбюсга так что безигт бочарует его точно и толчаливо из лилилит непорочной, которая сгубила его
с годами и не ведала о неусыпных наставниках при его уэйке, да гам
они и будут. Фи, фи, камердевы! Зипзупи, ларкенюнги! Джизножи джизножи! А может быть нам нужно поспешить, чтобы отдекларировать
сие — то, которое он перемерзал? передвидел? Поля жары и урожай
жратвы и жар златомаисовой Изит9 стыд с сияньем. Возможно нам
следбола бы взглянуть на бедную дверь добрых городских курантов,
когда б не знали мы, что с их бездонного взгляда (не желая часто но
доброе время потратив) меж его патриархального шаманства широким
рядом надо градом (Туилби1 Туилби!) он, зная о врагах, как король
Билли белоконный в фингласовом предприятии, молился сидя на опас­
ливом седалище (не подашь ли поначалу пару в святку сваренных яйц?)
в течении трех с половиной часовой агонии молчанья, екс профундис
малорум, порожденной искренним милосердием его чудеснословия
(англез по зубам поименованный Наш из Гирахаш отправится в любом
возрасте в мир рыдающий на его крапчатом брюхе (раб коленопрекло­
ненный) ради млека, музыки и мужних миссисс) мощи и милости для
провиденциального благожелательства ненавидящего благоразумное
коварство развернутое в первую известную династию его потомков,
черноликих мериносов не из паствы, но из старщих детей его дома, его
самых тревожных идей (пейс его двенадцати основанных попассий)
которые были сооружением как в более благоприятных Климах где Луг
Медовый дружегостеприимен а Веселая Гора поя ура из истинно кри­
минального слоя получает Хамовы разбойные грабежи тем самым в
конце концов исключая все классы и массы непосредственно деривативно деказуализировав: сигариус (сик!) виндикат урбис террорум (сиккер!): и таким образом маркуя банку языком говорящего, служба граж­
дан служит граду над градом стоящего.
Ну лады. Оставим теории там и вернемся к текущему тут. Самим
452

нам не послать послушу. Теперь послушай. Все у прядки. Тиковый
гроб с пугопанельным стеклом стекает с грядки к западу и имеет обер­
нуться в сумке у самки в ямке материальным средством воздействуя
на причину. И это лиефер говорит о том как. Любой ряд консерватив­
ных общественных органов через ряд избранных и иных комитетов
имеет право расширить свой ряд перед голосованием в общем и по
отдельности, будь то город, порт или гарнизон, приняв разумную и
подходящую к случаю резолюцию следуя куртурному порядку грундвета один раз за всех из соразмерного следствия словно серерасход
так что ты, матескипи, мог бы себе катинбегом ноувым амсанбрем
удеяний выработанным когда его тело еще имело место, а ныне про­
тем только в Моелте в лучшем виде близ Лох Нига в те времена столь
же необходимое мизонезанам сколь в наши дни остров Мэн лимнифобам. Вахт евен! То было в весьма весеннем котлекегле когда фи­
нальные фении заняли его бардении обогащенные древнейшими дре­
весами и дражайшими длубокими датскими дупчинами меж коих были
старый Кром и Фиорельбек с ее ивняком впустую попусту и как бы
вдвоем со вдовою при некоем Никите который ее дядевал бы словно
Исаак на верхушку жезла изводя ее воды бессмысленной подводы
сейчас и тогдай в волнении отдай (чтоб их глоток забил в молоток
слегка сверх его сомнолулутентного вида). Ктодлявас прошлое про­
даст ради ярости Божьей ерстного керстного Хуна в постели его треблю Дунахуна. Лучш. Это должнобывавщие подземные небеса, крото­
вый рай, который был вероятно обращенным фаллофаром ради рос­
та урожайности и подогрева торговли с туристами (ее архитект Мгр.
Переллачасс был обкаекен, чтобы не стать петрифальсированным
такинека, меж тем вступивщие в соглашение Ггда Т.А.Биркетт и Л.О Туохоллс сделались неуязвимо язвительны) сперва на западе наш
мистербильдер Каслвиллану откровенно проклятый и взорванный
средством гидромины в сочетании с Соуаном и Белтингом детонированным новоизобретенным Т.Н.Т. бомбардировав сигналом с один­
надцать и тридцатью крылопевами (о около тому) на штирборт из его
воздушной торпеты Автон Динамон, приведенной в контакт с внуша­
ющим больщие надежды минным полем посредством жестянок с улуч­
шенным аммонийным составом отхлестнутым к ее щитами брониро­
ванному планширу и сплавленным с трипаптросами скользящими
сквозь купол и сходящими с конического конца в плавкие устройства
наземной батареи которые все изменялись словно часы и ключи ибо
никто уже не располагал тем же временем для бритья, причем одни
утверждали что по их хренометру шеивисят девятого, но следуя фог­
ту Риану получалось будто бы без пяди пядь. После чего когда б ему
ни случалось терять блеттера и его грубый лай ставал совершенно
сиплым, шиг за шигом он приближался (как человек осторожный) и
бывал тщательно улагаем в железобетонный итог с красным кирпи­
453

чом и известкой, окружаем рваным рвом и упокоен под гептадою ба­
шен: бошам, байуард, бык и лев и белая и ризница и кровавая, обо­
дряя (инстеппен альс алле шляпы беливд!) дополнительные полез­
ных советов членов хуфд отлагательства, которые содержались в
ледикантах те хур вроде Союз Размножающихся, Купеческая Гиль­
дия Особых Прав ит., а. у. к., чтоб представить с похоронною пом­
пой, а выше над — каменная плита с обычным фляксословением от
Мак Пеллаха, весьма красивыми словами изложенная подделка адамелегии: Мы выполнили наше гохелто с тобою Хер Хервыпит, овергивено скиду!
Сфиздать всех наверх! Предъявить гробы и саваны, катафалки
погребальные, злые урны поминальные, звонкие доски, слезные вазы,
хуйдендузы, табакерки, рикуотербеккеры, рвотные капли, цуцакидля
продовольствия и в их числе самооздоровительную колбасу и фокенпуцы с молотым мясом, а также жавель для того же, одним словом
всевозможную похоронную гутварь ради гукрашения гего гласстонского гонофреума, которое со всей этой цепью условий неизбежно вос­
последует за естественным телом, увы, обычным путем, позволяя
пругосветной пруцессии совершить такие обходы чтоб по-домашне­
му обойти сенильные деньки его жизненного цветенья, древнюю эру
упадка, поздние поползновенья последней поры послушанья до стой­
кой стадии стабильного стойла (гипнос хилия эонион!) облетованного
меж взрывом и противовзрывшим (Доннауруатер! Хундертхундер!) от
гросскоппа до мегапода бальзамийского великановозросщего и облатворенного ожидаемой кончиной.
Но по велению Цайта пал и восстань. А оттуда черви мрака млемладомолниеносно схороненного скоро в Ггеенне бездомного распрос­
транятся повсюду по Унтермирее — куча над кучей, шеол ом шеолом
дабы вновь явиться в лице нашей Верхней Коры Сидири Утилитариозной, божественной, слепою толпой пропагируя плутополярный про­
гений подносов подставками покера и пугал от бинненланда до бухтенланда со шпорами вперед по шпурвею.
Иное весеннее наступление на высях Авраамовых могло бы про­
изойти совершенно случайно, Фохтерундзер (ибо Бридабруд давно
убедил брата быть похороненным семикратно, как убитый Киан в
Финнатауне) не провел и трех монад в своей подводной могилке (что
за скачки с вигилянтами и спиртовинные обеты под жареную ордаплю!) когда гнилованы, по обыкновению дрейфусованные, не зашага­
ли ать два три, фарш ребята, Удевинкепь удала сигнал и прямокатька произвела потоп. Почему патрикей лишил его грюнетей? Потому
что друйвы мусковали в дверь. Из обоих Кельтиберийских лагерей
(хриняв дря начара и хримера ради, что обитатели обоих краев —
Новой Южной Ирландии и Древнего Упада, синеморды и бледнокохи,
в волнениях по поводу “По Папы" иль “На Папе" имери крюк борее
454

ири мерее верикие мысри хрюк) исходили все условия, бедные коны
и ныры в норы, каждый разумеется на чисто доступательном уровне
ибо уроки вечности были поздоямно на их стороне всякий раз как
вдари объявлялась Беллоны Черная Бездна которую раньше назы­
вали Улуайтов Вальтц (Охибо, до чего препроступно, процелоклятно
и принемоглушно!) иные желая правильного прокорма в юные годы,
другие будучи уже уловлены на благородных актах скользких карьер
семьи ради и по камерам в связи с этим пребывая; но будучи достат
истощенной, удавленная персона могла бы предложить любому, у кого
бы она ни получала ветчин на тьмой подернутой равнине низкоцер­
ковных подарков, даже того первого старого педара самолично и во
плоти, поддрочайнейщего из воплощенных под ошипочными взорами
какеготама на содержании повыше холма ибо там вращалось сво­
бодно и природно среди его противняков чувство, будто в зимующем
описанным образом лице, названном Масса Еуака, который до этой
своей полуобособленной жизти был известен бармицидными день­
ками, скрыта по словам повара меж зупом и пузом освобождаемая
во всю длину форель, фланель и фортель, чего никто из рожденных
ни мужем ни женой не могли словно крестовый бреб пожрав шести­
десятикратнолетнюю дозу воблы за жизни день и множество мелюзги
в минуту (о смесь великая, о имя дивное Гибегта!) чтоб оно служило
как бы кормом тайно употребляемым путем сосания лососями из ло­
вушки через его же смещенный жир.

ОНИ И ОНА
Итак они так и шли, те четырехместные личности, бутылковатые
анналитики, унгуам и нунгуам и опять-таки лунгуам и их аншлюсе с
нею о ней о ее чье до и его за и как она утрачена была да-да в дали
фернейской и как он был сокрыт во глубине в глубинах вниз и близ и
шорох и щебет и скрежет и шелк и вздох и дребезг и лязг и ку-ку и по
весне увлеку (тсс!) и бири-дря (псс!) и радидря и чистейщие кря, кои о
те времена жили и прожевали и плавали и поливали около площади
Колоколокольной. Все птицы в нёбе. С Фатьмой! Для Фатьмы! О Фатьме! Твоя роза белеет фо тьме! И нос рос рогом с охоты в тафте. Так
что все дорогие вводят в ритм. И противогреча по поводу ладушек с гжей Ниал о Девяти Корсажах и старым маркисом, их бестерфаром, и
уверенные в постоянном отсутствии маркуса и д., и т. д., меж муж и
резвым сэром д'Армори — нетрезвым сером Драмори, и о старом
домике близ церквилизада и всё вперед так вперед до того как верну­
лись назад в старых гаммельдагах, четверо их, в мильтоновом парке
перед милейшим Отцом Шептунцом, и любя и смеясь от вздохов во

455

словаре цветочных охов и ощущая открытие в тихом вопросе была ли
она мушимуши, и не были ли то они обе, сосисёстры, драхри о махри!
и (пип!) мы встретим воды не в себе (пипетта!) кружа в саду трикл
трикл трикл трисс, мимочка, милая, можно мне в зеленом погулять,
чуть-чуть пофлиртовать? мужчины ушли со слугою и как они ею и
куда они её и кого они там прижимали и лисали. Я на все смотрю
иначе! Ты сам-то понимаешь, что говоришь? Ты врун, прости пожа­
луйста! Я-то не, а ты вовсе! И Июля хочет между ними мира. Медная
милая Мюля! Брать и давать! Братья даватья! Забыватья! И все за­
быто! Хо хо! Но было то лишь плохо, чтоб жить с ее продрессированнрго оха, со вздохом да и во образе ОООООООООуранговых вре­
мен. Ладно, Лёля, так оно и будет Рукопомятье. Многодаватье. Крысто ради. Крысота.
Так?
Так даже если рассмотрение подобных фигментов в очевидном
порядке не вынесет истинной истины на свет столь же случайно, сколь
тусклое взирание на звездную карту может (с помощью свыше) обна­
жить наготу неизвестного тела в лазоревых пространствах или столь
же предуведомительно сколь полуязыки человечества листаптывались из корня все того же улыбчивого заики, которого звучная речь
обнаружилась поперечь чему наши особые умствователи придержи­
ваются и по се (секурус юдикат орбис террарум) что подобною игрою
в поссум наш хагиозный и куриозный предшествователь спас свой
хвост для потомства, а вы, очаровательные наследники — для нас,
его охвостья. Охочие псы всех пород катились со звучными урбийными и орбийными воплями рога в стремленьи догнать по запаху. Лань!
Из рощи простертой вдоль просяных плодородных полей Джулетайда, сквозь Хамфри Чейз, от Меллинахоба и Пнкокстауна, забирая
вправо над Танкардстауном в отдаленьи, где белый Нолан, кабан,
которого выжлятники такс г-на Лёвенстайла Фиц Урса травили спер­
ва словно бурого хозяина, так пусть длится гон и травля? — через
Рейстаун и Хорлокстаун, петляя петлею к Танкардстауну снова. №
хитрый зайчуха — удвоил след сквозь Чиверстаун, а те за ним по
Лифлинстауну и Натстауну чтоб учухать у Булли. Но после последне­
го оборота, когда он оставлял след пухлой зимней опушкой за Руфьиным Холмом печатающими лапами в высокоцарственных хессианских выдавая где его жилой дом с норд оста, глухой лисий вольпонизм
скрыл его поблизости в логове, чудесным образом воронами питая и
поддержа дыхание рубца, сетки, книжки и сычуга (да станет оно ме­
дом Обрюхамовым) сливочной шеррийностью корицына силлабаба,
у Рейнеке вареники, псе псы пшли по домам. Стоячая стойкость в
переистойковании трактата его желудочного тракта огорошенно слу­
жила опровержением которой ену приходилось с дохода ото букового
букета алалкавшей, ограничиваясь лишь против вздорных взяток из
456

огороженного пограничного городища. Тщетно ханжа, хандра и хула
старались чуть ли не полностью обезналожить, обездорожить, обестропить и обезмостить корабельного великого могола, исподнего су­
верена.
Но труп колеблющегося не хуже труб поколеблющих. Его зло — не
зола ли она, хихихреновая трясогоглемогольская фэй-ей-ей фланель
на панель.
Собрание забормотало. Ренар устал.
За его дни опасались. А зевота была? Это желуточное. Рвота?
Ливерное. Пот? Фантазия. Колотье? Спопаси его, Всетолкущий! Он
наложил на себя замерзщие руки, о чем сообщали в Письмах Фуггера, как есть наложил, вместе с меланхоличной погибелью. При сатурнальном тридууме его слуга со стимулом выступал в зацвиллингованных на Форуме, меж тем как женя возникала прелестною умницей
и приветствовали ее пронзительно (при участии сыскной полиции) с
падубом и ивою, а также не без ометл омеловых ото многих мужей и
воя вайб. Сперва большой толчок, потом глухой молчок: соопшена:
тишина: последняя Фама уносит труху в эфир. Рыг и рык, звучный
зык, дозор с позором и разным вздором. Искры вьются. Он вновь
бежал (открой, шаншма!) из той страны изгнанья, сменил шкуру, про­
брался прочь виа подземный ход укрепленный спинками (кроватей),
сбился от и бросил якоря в голландской нижней части, джопою име­
нуемой, порт приписки С. С. Финляндия, занимая даже и по сию пору
под мусульмански новым именем в седьмом колене физическое тело
Корнелия Маграта (древнезлобнокарактер, затычка общеночного гор­
шка) в Малой Азии, в качестве театрального Турка (в первом классе у
глупого Васи — где король и одиннадцать мошенников) он там пиастровал бюикданс с омниавтобусной роскошью, а как Араб от уличных
дверей — пестрел с начальниками тысяч, чтоб может дадут пару пен­
сов. Меж тем воры взвоняли. Всеобщее остолбененье в сопровожденьи сожаленья мирно положило предел его существованью: он пови­
дал фамильного саггарта, смирился, собрал свои останки, был ото­
зван Создателем и выкинут на помойку. Чириканье перечеркнуто. Дур­
ная болезнь частной природы (вульговариовенеральная) прекрати­
лась, она замкнула круг порока и всё тут. Джин дребезжит (Джемс
Джас). Он брел к середине орнаментального лилейного прудика и
набрался до точки где рубашьи завязки встречаются с помочами
бридж, словно царская рыба в веселой воде, когда первовспомога­
тельные руки рыбаря избавят ея от возможно весьма сурового ощу­
щенья водицы несвижей. Зондек раскрылся. На Амбреловой улице,
где он выпивал бывало прямо из-под помп, добрый работяга Уитлок
предложил ему дернуть дерева. Какими сильными словами они при
этом обменялись, какие произносили экенамены и аухноумены, агномины и икнумены? О том, О о том сообщил нам официальный Хан457

зард, как гар ганц Дубов ухвер в каждом кабаке! Бетти берет батон, а
Соган слушает сплетни, но Чилка хочет карандашей точилку, меж тем
как Выпь и Утконос намерены выпить и уткнуться в насос. И Кассиди
— Креддоков Рим и Рем кругом вига и вага все еще иммер и иммор
аважируют над, а там люлька и лялька, а сзади ларчик и ключик.
Тотис тестис квотис квестис. Соловьи поют словесами, а дерево —
сама древность. Ты всклёни на меня, авокадо как вы, чтоб ива стала
иво, а сам(ш)ит — ими самими. Какему ччирриккает птиччка! От зла­
тосумеречной славы до света слабого луны. Не будь мы мол чуны,
когда не были б болт у ны. И нигде более там не было забот о выпив­
ке. Слышалось одно только ожиданье дождя. Эсту пурпортераль!
Шкворк шкварок. Чума вращается (в чуме) по скользким улицам (за­
чем?) чем глаже тем в луже, и вот он вновь тут, более мерзкий нежели
даже морзянка. Он был в бегах и (о бэби!) мог пребывать просто где
угодно, когда переодетая в бывшую монахиню крупного росточка и с
мужскими манерами в своих сочных сорока Карпулента Гигаста при­
влекла понимание присутствующих произвольным поведением с паутобусом. Аэриании будили прибрежных слушателей, сообщая о переобложении бюджета брата-сборщика в юбке, спорране, завязках, туф­
те, табарде и сучьем противопростудном пледе, которого портного
(Бернфазера) табличка с буквами В. П. X. была у самой Скальдратьей Дыры, и искатели карманного жемчуга всё прикидывали: что за
зверь — бабник из нужника или какой монах разбил ее с трехгрошо­
вым треском. Ш. М. широко мечет. Хвидфиннс лик дрохнет свертглим,
заключила Валькирия. На его крысьих открытках (они у ребят были)
наУайтуикенд прилепилось выполненное чернилами имя и должность,
вписанная национальным курсивом, ускоренным, сокращенным, фи­
лиформным, башневидным и ядомолопным в своем нестерпийстве:
Вали-ка Вампти! Дай место Мампти! Приказал Никекелус Плуг; так
пусть и идет, чтоб никаких тут пятидесятничьих телодвижений не было,
какова бы ни была оборотливость его рода или искусное ученое муд­
рое коварство или ясная всеведущая способность к глубокому выс­
казыванию, чортичудочреватая и прудентноопровергающая, будь он
вождь, граф, генерал, фельдмаршал, князь, король или Ухарь-Майлс
собственной персоной, владей он тысячеоднонощным жилищем в
Бреффнианской Империи с местом посвящения на Тюллимонганском холме, где происходило убийство райхеллах-ройгал-ракса краксианской разновидности к мак-магоновой челюсти оно-то и привело
его. На поле на Вердорском оборонявщиеся соратники оставили ему
льва с восставшею правою лапой в пюредипоме природного цвета
крови. Действительно не мало толстых и тощих доброжелателей пре­
имущественно клонтарфно ориентированного класса (полковник Джон
Баул О’Рорке, ферукзамплюс) зашли так далеко, что даже пытались
одолжить или выпросить экземпляры трехъязычного трехнедельника
458

“РассевмозгАфтенинг Пошт", издатель Д. Блейнси, чтобы как-то об­
рести непреложную уверенность и удовлетворение своими квазиконтрибусодалитарианами ставшими теперь поистине вполне убито по­
гибшими то ли на суше то ли на море. Трансошн аталакламорил ему:
Заплаты! Заплаты! Будет ли безмолвствовать надежда или Макфарлену нехватит ламентаций? Он лежал на дне, в глубине Бартоломановой впадины.
Ахдунг! Позор! Аттеншун! Викерой Бесайтс Смакки Юнг Свиноу­
мен! Три Пайсдинернес Ивентир Мед Лохланнер Фатач И Феннисгехафен. Банналанна Банге Баллихули Из Ее Буддаре Буллавогского.
Но, чему не противятся их блестящие малые современники, заут­
ра наутро после суицидного иструбления неспасаемого изгнанника,
словно змея, когда она сползает вниз по стволу дуба до бобрихина
брюха (может вы видели как текут ликвидамбровые выделения за­
морской капусты на Партин-а-лососе, Лаймстон. Дрог и крик Абиес
Магнифика! разве мех так, о высокородный сыр?) в четверть девято­
го моля о его покаянии, мы созерцаем непогрешимую струйку дыма
какраз пунктуально из седьмого фронтона нащего Квинта Сентимаха
порфироидной маслобашни, а затем в дрынадцать пополудни с бож­
бой о его долголетии (Эн кекос харуспикес! Аннос лонгос патимур!) на
светильни для усопщих, биконсфарафилд иннерхалф зуггурат, взды­
мается всем бреветоименованным грозящий громоподобный вывери,
дракон с желтой гривой, свинглоколышащий синелапой — выдающе­
еся лицо, лёля-леди литр льющая (лейся, лейка) с фодтеком на фингласовой фрамуге и светосвинцовыми стеклами.
Скаковой целью это едва ли было обдумано и сказано или и помышляемо о пленнике той сакральной постройки, в которой он и Ай­
вор Бескостный или Олаф Беглец пребывал в лучшем случае одно­
членной параболой, грубым придыханием в видах бытия, вентером
внемлющим собственному баухбормотанию в задних словах чрева,
но, говоря строже, то были его тристоповернутые инициалы, клюки к
миромерам за мермиром (редко) или для патетически немногих из его
додоканала замменживущих, серьезно озабоченных однако долгое
время сомневавщихся с Куртом Юлдом ван Диком (сила гравитации
воспринимаемая известными неподвижными обитателями и захват
неких комет протанцовывающих иногда сквозь нашу систему, полагая
аутенцитаты его аликвитудины) в каноничности его существования
как правильного четырехмерного куба. Скорый, сиди тихо! Пусть мол­
чит! Ветви вяза, ш-ш!
Многие дамы задавались вопросом. Насколь стремительна она?
Скажи нам все о том. О том чтоб слышать то всемнам. Атом скажи
всемноготом. Зачем и почем выглядела она как леди, алотти вроде
усси и было ли его оконо как их нее разверсто на замок? Заметки и
вопросы, отметки и ответы, смех и крих и внерх и вниз. Так что слышь
459

слушь и лист их лисс и извлеки роз лепестки. Кончилась война. Уимуим уимуим! Была ли то Юнити Мур или Эстелла Свифт или Варина
Фей или Кварта Кведама? Тоумаас, поставь марку оом за дядюшку!
Пигеи, холд оп мед ваши ногеи. Кто, но кто же (второй раз спраши­
ваю) был тогда бичом для постыдных частей народного Лукализада,
о чем не стоит спрашивать, как через столетия по возникновении Хомо
Капите Эректус что за цена у Пибодиевой монеты, или, излагая пря­
мо, откуда взялся Херрингтонов белый галстук, или, как в более кай­
нозойские эпохи — кто побил Бакли хотя в наши дни как и прежде
любая стосорокамесячная или постарше кобылка знающая про свою
интимологию и каждая девица громко вопящая "дорогой мой!" и вся­
кая алой фламелью на стенах Дублина развевающая бойбаба-мироносица от века знает, как что яя это яя, что Бакли сам побил (и ника­
кой примокашки нам тут не надо) и русский генерал, да! да! А не Бак­
ли был им подло измордован само собою. Что за полножаренная павлоотрава о шпионе из трех замков, что за ненавистью движимый улыбопродавец? И вот такую ядовитую отраву, афраншизанированную
королевьей головой с тихой липкой печатью можно, значит, отправ­
лять заказным с уведомлением или оплаченным ответом! У лонжлизаров из вод минерального зала весело прошли девять дней, у пра­
чек с их заплачками то же самое и кроме того общепольска шпаспас
шписсмас, жанижоны, когда еще следуя совиной стекляшке со свер­
канием стелл о верхних истоках ее безротого лица, ее непостоянные
волны пребывали лучшей половиной, и одна к нему была ближе, бо­
лее дорогая чем все другие, первое согревающее создание раннего
утра, хозяйка домохозяина, муррмурр маккавоев, она которая отдала
его око за свое ложе и зуб за дитятю, один за один и один за дисяток,
и ещё один за все за сто, О я и О ты! кадет и прим, гхолодный гхрим (а
если сейчас она постарше собственных зубов, то прическа ее моло­
жавей твоей, дорогая!) она которая укрыла его за ставнями по паденьи, которая будила его без сожаленья, которая потом так каилась
когда поавлялась, адаже циплуя ему носев кончег, она, кто не одохнет в бегах за ним следом пока с океанической помощью на какое-то
время пропрятав крохи его величавых изгибов в неялитых исканиях
Жемчужедальнего моря (ур, ури, урья!) не выступает вперед бурнбурля со старой Горгоною мирсударной, во имя гогора, ради гагары,
влача за собой сельскую окрестность, финики тит, фунику тут, с барушьим кадровым выговором, и ее дуршлачное журчанье и ее безрукавое недлинное боа и все дважды двадцать два с небольшим курлилокона ее головного убора, сочень ей под очи и сушки ей за веснушки и
циркопятье верхом на ее петушьем носу парижанки, с бахвальной
походкой и Экверри Эгоновой теткой, когда Тинктинк в церкви бил
клинк по случаю Степлоажзимова Воскресенья, Сола, с пешками,
прелатами и пууками пылко пелотировавшими по ее подсумку во имя
460

Хандимана Чавка, эскворо бискбаскского, чтоб раздавить клеветнику
обе челюсти.
Малое в мыле мня, о нем моли меня! Нотрдам де ла Билль, благо­
дарствуем твоему балмхерцихиту! Огородник с липовым чаем, слово
аптекаря. Хлеб его нехлебаем. Пусть он отдыхает, о странник, и не
бери с него замогильных трат! И не порти его подземного помещенья!
На нем заклятье Тута. Но нас поджидает леди и зовут ее А. Л. П. И ты
будешь согласен. Она значит она. В силу ее свисающих сзатылка за­
витков. Сквасил силушку свою да на скамьях гаремных. Поппи Наранси, Жалия, Хлора, Маринка, Анилин, Парма. И ильк те дамы об­
ладали ее радужными хамурами, но были только для вилько ее вы­
мыслы, однако он создал средство. Тяф-тяф сего- кис-кис заутрадня
как та столетняя сосня. Так кто же кроме детьми обремененных бере­
менных будет судить по поводу пота лица?
Кудри не кудри ку-ку не умри
Пудри не пудр 1 му-му не мудри

Дровни для дров ли? — Дурак дураком
Кто же там с прибылью? Он?

Ом!

Лилась под мост а гам прилив
Аттабом*, аттабом, аттабомбомбум!

Лились и Фин и Ебба в пролив
Аттабом, аттабом, аттабомбомбум!
Нос в кабаке да ночь в бардаке
Вот что она нам дала!

Ола-ла!

Номад может бродить с Набухом, но пусть Нааман хохочет у Иор­
дана. Ибо да, ибо наш парус несется выше камней ее, там на ее дере­
вах мы развесили наши кейфары и поем как рыдает она на бобах
бабалонгских.

‘Аттабом — фамилия переводчика произведений Джойса на датс­
кий язык (прим. перев.)

461

УИЛЬЯМ С. ВЕРРОУЗ
ИНТЕРЗОНА
(главы

из книги)

ПАЛЕЦ
Ли не спеша брел вверх по 6-й авеню со стороны 42-й улицы, от­
ражаясь в витринах.
“Я должен это сделать", повторял он про себя.
Вот и она. Лавка ножовщика. Ли стоял перед ней, дрожа от холода
в своем поношенном честерфильде с поднятым воротником. Одна из
пуговиц на пальто отсутствовала, ненужные нитки трепались на ле­
дяном ветру. Он медленно обогнул витрину и вошел, разглядывая
ножи, ножницы, карманные ножики, пневматические пистолеты и на­
боры инструментов с металлическими ручками, упакованные в не­
больщие кожаные пакеты. Ли вспомнил, что как-то раз в детстве ему
подарили такой набор на Рождество.
Наконец он увидел то, что искал: ножницы для резки дичи, точь в
точь такие, как те которыми отец обрезал у индюшек лапки на День
благодарения у бабушки. Ножницы лежали там, блестящие и глад­
кие, с одним лезвием прямым и острым, а другим — с зубцами, как у
пилы, чтобы придерживать мясо.
Ли попросил эти ножницы посмотреть. Он поклацал ими, прове­
рил лезвия большим пальцем.
“Нержавеющая сталь, сэр. Не только не ржавеет, но и не тускнеет".
“Сколько?"
“Два доллара семьдесят девять центов с налогом".
“Хорошо".
Служитель запаковал ножницы в коричневую бумагу и плотно за­
мотал сверток кпейкой лентой. Ли показалось, что бумага, хрустя,
производит оглушительный шум в пустой лавке. Он разменял после­
дние пять долларов и вышел, ощущая тяжесть ножниц в кармане
пальто.
Он пошел вверх по Шестой авеню, бормоча:
“Я должен это сделать. Теперь-то уж придется это сделать, раз
купил ножницы".

462

Он увидел вывеску; "Отель Аристо".
Консьержки не было. Он поднялся на один этаж. Старик, тусклый
и размытый, как старая фотография, стоял за конторкой. Ли зарегис­
трировался, заплатил доллар аванса и забрал ключ с массивным
бронзовым брелком.
Он вошел в комнату, как в черную шахту. Включил свет. Потемнев­
шая от времени мебель, двойная кровать с тощим матрацем и про­
висшей сеткой. Ножницы он положил на тумбочку перед вращающимся
овальным зеркалом.
Ли прошелся по комнате. Снова взял ножницы и поместил после­
днюю фалангу своего левого мизинца против зубцов, нижнее лезвие
точно на суставе. Медленно он опускал верхнее лезвие, пока оно не
коснулось мякоти пальца. Посмотрел в зеркало, изобразив на своем
лице надменную маску денди XVIII века. Глубоко вздохнул, сжал руч­
ки быстро и сильно. Боли он не почуствовал. Кончик пальца упал на
тумбочку. Ли повернул руку и поглядел на обрубок. Кровь брызнула
ему в лицо. Неожидано он ощутил острую жалость к кусочку пальца,
лежащему на тумбочке с несколькими капельками крови, собравши­
мися вокруг кости. Слезы навернулись ему на глаза.
"Не помогло", сказал он голосом усталого ребенка. Он привел свое
лицо в порядок, стер с него кровь полотенцем и накрепко перевязал
палец, добавляя больше мэрли по мере того, как просачивалась кровь.
В несколько минут кровотечение прекратилось. Ли подобрал обрубок
пальца и положил в жилетный кармашек. Затем он вышел из отеля,
швырнув ключ на конторку.
“Я сделал это", сказал он себе. Волна эйфории захлестнула его на
улице. Он зашел в бар и заказал двойной бренди, встречая все глаза
одинаково дружелюбным взглядом. Добрая воля изливалась из него
на всех встречных. Жизнь, полная оборонительной враждебности,
осталась позади.
Спустя полчаса он сидел на скамейке в Сентрал Парке в компа­
нии своего психоаналитика. Тот все пытался убедить его отправиться
в Белльвью и предложил “прогуляться и все обсудить".
"Серьезно, Билл, ты рубишь сук, на котором сидишь. Когда ты пой­
мешь, осознаешь, что ты сделал, тебе понадобятся услуги психиат­
ра. Для твоего “я" это будет уже слишком".
"Мне нужно только зашить этот палец. У меня сегодня свидание".
“Серьезно, Билл, я не представляю себя в дальнейшем твоим ана­
литиком, если ты и на этот раз не послушаешься меня". Голос его
перешел на фальцет, на визг, он был почти в истерике. Ли не слушал:
он глубоко верил в своего доктора. Доктор о нем позаботится. Он
обернулся к нему, улыбаясь, как маленький мальчик:
“Почему бы Вам самому не зашить?"
“Я не делал этого с тех пор, как был практикантом, и, в любом
463

случае, у меня нет с собой инструментов. Это нужно зашить правиль­
но, иначе можно запросто получить заражение крови".
В конце концов Ли согласился зайти в Белльвью — только для
оказания медицинской помощи.

Ли сидел на лавочке в Белльвью, дожидаясь, пока доктор закон­
чит с кем-то беседовать. Доктор вернулся и отвел Ли в другую комна­
ту, где практикант зашил ему палец и наложил повязку. Доктор все
продолжал убеждать его сдаться на обследование; Ли внезапно ов­
ладела слабость. Медсестра попросила его откинуть голову. Ли по­
чувствовал, что должен целиком положиться на доктора.
“Хорошо", сказал он. “Я сделаю, как вы скажете".
Доктор похлопал его по руке. “Ага, Билл, ты делаешь все, как надо".
Он провел Ли мимо нескольких столов, где тот подписал какие-то бу­
маги.
“Пойду разберусь с канцелярщиной”, сказал доктор.
Наконец, Ли, облаченный в халат, оказался в пустой палате.
“Где моя комната?" спросил он у медсестры.
“Ваша комната! Я даже не знаю, к какой из кроватей вы приписа­
ны. Так или иначе, вы не можете пойти туда до восьми часов, пока не
будет специального распоряжения врача".
“Где мой доктор?"
“Доктор Бромфилд? Сейчас его нет Он будет завтра около десяти
утра".
“Я имел в виду, доктор Хоровиц"
"Доктор Хоровиц? Не думаю, чтобы здесь такой работал".
Ли огляделся вокруг. Пустые коридоры, мужчины, бродящие по
ним в пижамах, бормочущие что-то под холодным, безразличным
взглядом служителя.
Черт, да это же психиатрическая клиника, подумал он. Он зата­
щил меня сюда и смотался!
Годы спустя Ли рассказывал эту историю так:
“Никогда я не говорил тебе о том, как у меня был приход Ван Гога,
и я отрезал себе кончик мизинца?" С этими словами он показывал
свою левую руку. “Так вот, эта девица. Живет в соседнем номере от
меня в меблированных комнатах на Джейн стрит Я в нее влюблен, а
она такая тупая, что я никак не могу произвести на нее впечатление.
И каждую ночь я слышу, как она там, в соседней комнате, с другим
мужиком на полную катушку. Это мен,я окончательно доконало. Ну, я
и отрезал начисто кончик вот этого мизинца. Решил подарить его ей:
“Пустячное напоминание о моей неугасимой страсти. Предлагаю Вам
носить вот это на щее в флакончике с формальдегидом".
Но мой психоаналитик, вонючий ублюдок, затащил меня в пси­
464

хушку, а обрубок пальца послали в Поттерсфилд, приложив к нему
свидетельство о смерти, потому что кто-то ведь мог найти этот обру­
бок, и полиция стала бы искать остальные части тела.
Если тебе, милок, когда-нибудь случится оттяпывать себе палец,
не вздумай использовать ничего, кроме ножниц для дичи. Только ими
ты наверняка отрежешь начисто”.
"А что же с этой девицей?”
“О, к тому времени, как я выбрался из дурдома, она уже давно
переехала в Чикаго. Я больше никогда ее не видел".

ЛИ И МАЛЬЧИКИ
Солнечный, луч падает на внутреннюю сторону бедра мальчишки,
сидящего на крыльце в шортах, ноги его раздвинуты, и вас охватыва­
ет спазм — сперма брызжет в бесконечном оргазме, стекая по кам­
ням улицы, шея и спина ломаются... теперь лежащего мертвым, гла­
за закачены, видны белые длинные разрезы, постепенно из белых
становящиеся красными, а кровь, как слезы, стекает по лицу...
Или неожиданный запах соленого воздуха, звуки рояля внизу по
улице города, горячий полуденный ветер трясет листьями пыльного
тополя, картины взрываются в мозгу, как ракеты, от запахов, звуков
вас сводит судорога, ностальгия переходит в невыносимую, страш­
ную боль, мозг превратился в перегруженный коммутатор, посылаю­
щий сумасшедщие сигналы внутренностям. Наконец, тело не выдер­
живает, сжимается, как бешеная кошка, кровяное давление падает,
флюиды текут по разбухшим дряблым артериям, за шоком следуют
кома и смерть.
Кто-то постучал* в наружный ставень. Ли открыл окно и выглянул
наружу. Мальчик-араб лет четырнадцати на вид — они всегда выгля­
дят моложе своего возраста — стоял и улыбался так, что понять его
двусмысленно было нельзя. Он сказал по-испански что-то, что Ли не
расслышал. Ли отрицательно помотал головой и стал закрывать ста­
вень. Мальчик, все продолжая улыбаться, взялся за него, пытаясь
помешать Ли. Ли рванул ставень и захлопнул его. Он почувствовал,
как грубое дерево поймало и разорвало руку мальчика. Мальчик, не
сказав ни слова, повернулся и пошел прочь с опущенными плечами,
держась за свою руку. На углу маленькая фигурка попала в столб
солнечного света.
“Я не хотел его обидеть", подумал Ли. Он пожалел, что не дал
мальчику хотя бы немного денег, даже не улыбнулся ему. Почувство­
вал себя грубым и отвратительным.
Несколько лет назад он ехал на автомобиле где-то в Вест-Индии.

465

Автомобиль замедлил ход из-за обилия ухабов, маленькая черная
девочка подбежала к нему и со смехом бросила в машину букет цве­
тов. Круглолицый грузный американец в буром габардиновом костю­
ме собрал эти цветы и со словами "не нужно" швырнул их в девочку.
Цветы посыпались на пыльную дорогу, а девочка с плачем убежала.
Ли медленно закрыл ставень.
В долине Рио-Гранде на юге Техаса он убил гремучую змею клюш­
кой для гольфа. От столкновения металла и живого мяса змеи его
прошиб электрический удар.
В Нью-Йорке, когда он кидал бухих отрубов в метро с Роем, на
конечной станции, в Бруклине, какой-то пьяный вцепился в Роя и стал
звать фараонов. Ли дал этому пьяному в морду, сбив его с ног, а за­
тем пнул его ногой в бок. Хрустнуло ребро. На Ли накатил приступ
тошноты.
На другой день он заявил Рою, что больше пьяных грабить не
будет. Рой поглядел на него своими безразличными карими глазами,
которые ловили блики света, подобно опалу. В голосе Роя была му­
жественная ласковость, ласковость, которой обладают только силь­
ные мира сего: “Тебе херово оттого, что ты пнул этого раздолбая, да?
На тебе свет клином не сошелся, Билл. Я найду себе другого напар­
ника" Рой надел шляпу и начал уходить. Он остановился, держась за
ручку двери, и обернулся.
“Это, конечно, не мое дело, Билл. Но у тебя же денег на жизнь
хватит. Почему ты просто не завяжешь?" Он вышел, не дожидаясь,
пока Ли ответит
Ли был не в настроении заканчивать письмо. Он надел пальто и
вышел на узкую, безсолнечную улицу.
Аптекарь заметил Ли, стоящего в дверях лавки. Лавка эта была
около восьми футов шириной, бутылки и коробки расставлены вдоль
стен. Аптекарь улыбнулся и поднял палец.
“Одну?" спросил он по-английски.
Ли кивнул, обводя взглядом бутылки и коробки. Служитель пере­
дал ему коробку ампул, не заворачивая ее. Ли сказал: “Спасибо"
Он пошел прочь, сквозь улицу, по обе стороны которой был базар.
Товары переполняли эту улицу, и Ли уворачивался от посуды, мисок,
подносов с гребешками, карандашами, мыльницами. Вереница ос­
лов, груженых древесным углем, перегородила ему дорогу. Он про­
шел мимо женщины без носа, с черным шрамом на лице, с телом,
завернутым в грязный и грубый розовый шелк. Ли шел быстро, виляя
из стороны в сторону, просачиваясь между людьми. Он достиг сол­
нечных аллей внешней Мадины.
Прогулка по Танжеру напоминала падение, ныряние в темные
шахты улиц с натыканием на углы и пороги. Он миновал слепца, си­
дящего на солнышке у одной из дверей. Слепец был довольно молод,
466

с бахромой белокурой бороды. Он сидел с протянутой рукой, рубаш­
ка расстегнута, и видна была гладкая, ухоженная плоть и неглубокие,
неподвижные складки на животе. Он сидел там весь день, каждый
день.
Ли свернул на свою улицу, и ветерок с моря охладил пот на его
тощем теле. Он всунул ключ в скважину и открыл дверь плечом.
Он перетянул себе вену и всадил иглу в гноящийся нарыв. Кровь
винтом брызнула в шприц — в те дни он использовал обычный шприц.
Указательным пальцем он нажал на поршень. Неуловимая ласка по­
текла по его венам. Он бросил взгляд на дешевый будильник на сто­
ле у кровати: четыре часа. Его мальчик приходил в восемь. Времени
достаточно для того, чтобы отучить Эвклида от его геометрии.
Ли ходил по комнате. “Мне надо завязать", повторял он снова и
снова, ощущая тяжесть джанка в своих клетках. Он пережил момент
паники. Крик отчаяния скрутил его тело: “Мне надо убираться отсю­
да! Мне надо сделать передышку!"
Как только эти слова вылетели, он вспомнил, чьи это слова: бра­
тья Эспозито-Бешеные Псы, арестованные за ограбление с убийством,
отделенные от электрического стула лишь маленьким промежутком
времени и некоторыми формальностями, прошептали эти слова в
подслушивающие устройства, установленные у их кроватей в тюрем­
ной камере.
Он сел за пишущую машинку, зевнул и сделал несколько заметок
на отдельном листке бумаги. Ли зачастую тратил на одно письмо по
много часов. Он бросил карандаш и уставился в стену с лицом пус­
тым и мечтательным, размышляя о душевном человеке Вильяме Ли...
Он был уверен, что рецензенты из этих подозрительных журналь­
чиков, типа “One", тоже сочтут Вилли Ли душевным, если только он —
гримаса дискомфорта — ну, знаете, если он, так сказать, не перебор­
щит.
“О, это же просто мальчишество... в конце концов, Вам же понят­
но, что воля мальчика — это воля ветра, а размышления юности —
это долгие, долгие размышления”.
“Да, я знаю, но... пурпурножопые бабуины..".
“Это гангренозная девственность".
“Как же мне это самому не приходило в голову. Ну, а геморрой?"
“Да как будто все дети на что-то подсели".
“Вот именно... а выпавщие из задницы кишки, ищущие, где бы от­
лить, как слепые черви?"
“Порнуха для школьников".
“Поймите, я вовсе не пытаюсь казаться милым крошкой Ли..".
“Лучше и не стоит. Он на все сто процентов тоскливый мальчик, он
тащится от свистков паровозов, которые слышит через покрытое сне­
гом жнивье и замерзшую красную пыль Джорджии".
467

...да, было что-то слегка беспокоящее в том, что портрет душев­
ного Вильяма Ли должен обрисовывать сам Вильям Ли. Он подумал
о развитии мозговых марионеток, телепатической марионетки, кото­
рая настраивает вашу психику и говорит именно то, что вы хотите
услышать: “Босс, Вы душевны. Вы самый что ни на есть новожопый
пурпурномодный святой".
Ли отложил карандаш и зевнул. Он поглядел на кровать.
"Я сонный", решил он. Он снял брюки, ботинки и лег на кровать,
укрывшись байковым одеялом. Они не чешутся. Он закрыл глаза.
Картины неслись мимо, волшебный фонарь джанка.
Когда, бывает, переберешь, такое ощущение, будто избыток дур­
мана кружится вокруг да около, приковывает к постели, ощущение
пасмурного, мертвого ужаса. Картины в мозгу неуправляемые, черно­
белые, без всяких эмоций, а неживая тяжесть наркотика лежит в теле
подобно вязкому, густому веществу
Ребенок подошел к Ли и протянул к нему кровоточащую руку.
"Кто это сделал?" спрашивал Ли. "Я убью его. Кто это?"
Ребенок поманил его в темную комнату. Окровавленным обруб­
ком пальца он указал на Ли.
"Нет! Нет!" завопил Ли и проснулся.
Он посмотрел на часы. Было почти восемь. Его мальчик мог прид­
ти в любую минуту. Ли порылся в комоде у кровати и нашел косяк. Он
закурил его и откинулся на кровать, ожидая Кики. От ганджи во рту
был горький зеленый вкус. По всему телу разлилось теплое покалы­
вание. Ли заложил руки за голову, выпятив ребра и втянув живот.
Ли было сорок лет, но тело его было сухощавым, как у подростка.
Он опустил глаза на свой живот, принявщий форму дуги, начинаю­
щейся от грудной клетки. Джанк довел его тело до состояния “кожа да
кости" Ли чувствовал стенку своего желудка прямо под кожей. Кожа
белая и гладкая, он был почти прозрачный, как тропическая рыба, с
голубыми жилками в том месте, где выдавалась подвздошная кость.
Кики вошел и включил свет.
"Спите?” спросил он.
"Нет, просто отдыхаем". Ли встал и обвил Кики руками, заключив
его в долгое, крепкое объятие.
"В чем дело, мистер Вильям?" сказал Кики, смеясь.
"Ни в чем".
Они присели на край кровати. Кики рассеянно гладил Ли по спине.
Потом обернулся и посмотрел на Ли.
"Очень худой", сказал он. “Вам надо есть больше".
Ли втянул живот так, что почти дотронулся им до хребта. Кики зас­
меялся и провел руками по ребрам Ли вниз к животу. Он положил
больщие пальцы на его хребет и попытался заключить его живот в
ладони. Он встал, снял с себя одежду и сел рядом с Ли, лаская его с
468

беспорядочной страстью.
Как и многие испанские мальчики, Кики не испытывал любви к
женщинам. Для него женщины существовали только ради секса. Он
знал Ли уже несколько месяцев и по-настоящему любил его, любил
платонически. Ли был тактичен и великодушен, он не просил Кики
делать того, чего тот не хотел, оставляя занятия любовью на подрос­
тковом уровне. Кики был вполне доволен таким положением вещей.
А Ли был вполне доволен Кики. Ему не нравилось заниматься по­
исками мальчиков. Интерес к одному и тому же мальчику после не­
скольких встреч он не терял, не будучи любителем беспорядочных свя­
зей. В Мексике он дважды в неделю спал с одним и тем же в течение
года. Тот мальчик был так похож на Кики, что мог бы сойти за его бра­
та. У обоих были прямые черные волосы, восточный облик и худоща­
вое гладкое тело. От обоих исходил дух приторной мужской девствен­
ности. Ли везде встречал одинаковых людей, куда бы он ни попал.

ПОРТРЕТЫ "КАФЕ СЕНТРАЛЬ'
Джонни-экскурсовод сидел перед "Кафе Сентраль" с миссис Мерримс и ее шестнадцатилетним сыном. Миссис Мерримс путешество­
вала на страховую премию своего мужа. Она была холеная и полноп­
равная. Она составляла список того, что надо купить и куда надо
сходить. Джонни наклонился чуть вперед, обходительный и изныва­
ющий от услужливости.
Другие экскурсоводы курсировали мимо, как расстроенные акулы.
Джонни по праву заслужил их зависть. Его взгляд скользил вбок по
худощавому телу мальчика, которому так шли серые фланельки и
спортивная рубашечка с открытым воротом. Джонни облизал губы.
Ханс сидел за несколько столиков от него. Это был немец, постав­
лявщий мальчиков английским и американским гостям. У него был
дом в туземном квартале — кровать и мальчик, два доллара за ночь.
Правда, большинство его клиентов предпочитали “быстрячок". У Ханса
были типично нордические черты, тяжелый костяк. Было что-то чере­
пообразное в его лице.
Мортон Кристи сидел рядом с Хансом. Мортон был патетическим
имя-черкни и на-столе-прибери. Ханс был единственным человеком
в Танжере, способным терпеть его дурацкую болтовню, его бесконеч­
ное нудное вранье о благосостоянии и положении в обществе. В од­
ной из его историй говорилось о двух тетках, живущих в одном доме и
не сказавщих друг другу ни слова в течение двадцати лет.
“Но, понимаешь, дом такой огромный, что это было нетрудно, прав­
да. У них у каждой свой штат прислуги и свои отдельные домохозяйки".

469

Ханс просто сидел и улыбался сквозь все эти россказни. “Это же
маленькая девочка*, говаривал он в оправдание Мортону. “Вы не дол­
жны на него напрягаться".
На самом деле Мортон выработал в себе за годы своего отщепен­
чества — сидя то за одним, то за другим столиком, отчаянно стараясь
отсрочить хоть на секунду тот момент, когда собеседник его пошлет —
острейщее чутье на слухи и скандалы. Если кого-то брали за жабры,
Мортон всегда узнавал об этом первым. У него был нюх именно на то,
что кто-либо старался скрыть. Самая внешне бесстрастная личина не
имела никакой защиты от его телепатической проницательности.
Кроме того, хотя он не был ни внимательным слушателем, да и не
нравился никому, то есть был вовсе не тем человеком, которому хоте­
лось бы излить душу, у него был способ вытягивать из вас самые
неожиданные откровения. Иной раз вы забывали, что он рядом, и
говорили что-то кому-то другому за столиком. Иногда он вдруг встре­
вал с вопросом личным, нахальным, и вы отвечали ему прежде, чем
успевали опомниться. Его личность настолько ничего из себя не пред­
ставляла, что вас ничто не могло насторожить. Ханс использовал этот
талант Мортона в целях сбора ценной информации. Он мог разуз­
нать обо всем происходящем в городе, проведя каких-нибудь полча­
са с Мортоном в “Кафе Сентраль".
Сам Мортон собственного достоинства не имел, поэтому его са­
мооценка росла и падала по мере того, как к нему относились другие.
Поначалу он производил хорощее впечатление. Он казался наивным,
детским, дружелюбным. Незаметно наивное щебетание переходило в
глупую, механическую болтовню, дружелюбие — в голодную, цепля­
ющуюся навязчивость, а детскость таяла у вас на глазах над столи­
ком кафе. Вы поднимали глаза и видели глубокие морщины у рта,
жесткого, глупого рта, похожего на рот старой шлюхи, вы видели глу­
бокие складки на щее, когда он поворачивал голову, ища кого-то — он
всегда неистово оглядывался по сторонам, словно ожидая кого-то
более важного, чем собеседник.
И были, наверняка были там люди, которые занимали все его по­
мыслы. Он вертелся в отвратительных конвульсиях заискивания, при­
ходя в отчаяние каждый раз, как иная его жалкая попытка терпела
полный провал, постоянно делая в штаны от страха и возбуждения.
Ли приходило в голову, что Мортон, должно быть, по ночам рыдает.
Мортоновы потуги понравиться завсегдатаям с положением в об­
ществе или заезжим знаменитостям, потуги, оканчивавщиеся обычно
крахом и позором в “Кафе Сентраль”, служили приманкой для особо­
го рода охотников за падалью, которые кормятся тем, что унижают и
разобщают других. Эти захиревщие клуши никогда не уставали сплет­
ничать и распространять повсюду нескончаемую сагу о поражениях
Мортона.
470

"Так вот, он прямо уселся рядом с Теннесси Уильямсом на пляже,
и Теннесси ему сказал: "Мне что-то сегодня нездоровится, Майкл. Я
бы ни с кем не хотел разговаривать". Майкл! Даже не знает, как его
зовут! А он-то говорит: о, да, Теннесси, мой хорощий приятель!”
И они смеялись, и дрыгались из стороны в сторону, и всё хлопали
в ладоши, и глаза их горели поганой похотью.
"Вот, наверное, так и выглядят люди, когда они кого-нибудь сжига­
ют заживо", думал Ли.
За другим столиком сидела красивая женщина смешанных негри­
тянских и малайских кровей. Она была тонкого сложения, с темной,
словно медной кожей, ее маленькие зубки слегка отстояли друг от
друга, а соски грудей торчали немного вверх. Одета она была в жел­
тый шелковый халат и держалась с аристократической грациознос­
тью. За тем же столиком была эффектная немка: золотые волосы,
завитые и образующие тиару, пышный бюст, героические пропорции.
Она беседовала с полукровкой. Когда она при разговоре открыва­
ла рот, обнаруживались кошмарные зубы, бурые, кариесные, скорее
подпертые, нежели заполненные, кусками стали — некоторые из этих
кусков заржавели, другие были медные, с зеленым налетом ярь-ме­
дянки. Зубы были неестественно больщие и налезали один на дру­
гой. Обломанные, ржавые куски прижимались к ним, как старый за­
бор из колючей проволоки.
Обычно она старалась держать свои зубы в секрете как можно
дольше. Однако ее красивые губы едва ли могли ей в этом помочь, и
зубы выглядывали наружу каждый раз, как она разговаривала или
ела. Она никогда не смеялась, если могла сдержаться, да только нео­
жиданные припадки хохота накатывали на нее время от времени по
самым случайным причинам. За этими припадками хохота всегда сле­
довал истерический плач, и она всё повторяла,’давясь слезами: “Все
увидели мои зубы! Мои кошмарные зубы!"
Она постоянно копила деньги на то, чтобы привести свои зубы в
порядок, но почему-то всегда спускала эти деньги на что-то другое.
Бывало, она на них напивалась, или вдруг отдавала их кому-то в
необъяснимом припадке истерической щедрости. Она была кадром
номер один для любого разводилы в Танжере, потому что все знали:
у нее есть деньги, она их всегда копит на свои зубы. Но пытаться ее
подначить было небезопасно. Она могла внезапно впасть в ярость, и
тогда она обкладывала иного бездельника, вереща изо всех сил сво­
их легких молодой Юноны: “Ты, ублюдок вонючий! Пытаешься разве­
сти меня на мои зубные деньги?”
Обе они, и полукровка, и нордическая, которая, кстати, называла
себя Хельга, были свободными шлюхами.

471

СОН О КАТОРГЕ

В ту ночь Ли приснилось, будто он на каторге.
Вокруг были сплошные голые, высокие скалы. Он жил в пансионе,
который никогда не отапливался. Он вышел на прогулку. Обойдя угол
и выйдя на грязный булыжник улицы, он столкнулся с ледяным гор­
ным ветром. Он подтянул пояс кожаной куртки и ощутил холодок пос­
леднего отчаяния.
Никто не говорит помногу после первых нескольких лет в колонии:
ведь каждый знает, что все здесь в одинаковой степени нищие. Они
сидят за столом, поедая холодную, жирную пищу, каждый по отдель­
ности, и молчат, словно камни. Только визгливый, пронизывающий
голос хозяйки всё звучит, не смолкая.
На улицах каторжане смешиваются с горожанами, и их трудно уз­
нать в толпе. Но рано или поздно они выдают себя своей одинокой
напряженностью: ведь их помыслы заняты исключительно побегом.
Еще каторжан отличают: самоконтроль, но без внутреннего спокой­
ствия и уравновешенности; горькое знание, но без зрелости; душев­
ная сосредоточенность, но без тепла и любви.
Каторжане знают, что любое естественное выражение чувств вле­
чет за собой жесточайщее наказание. Агенты-провокаторы последо­
вательно внедряются в среду узников, нашептывая им: “Расслабься.
Будь самим собой. Выражай свои чувства". Ли был убежден, что путь
к побегу лежит через связь с одним из горожан, и поэтому он зачас­
тил во всякие кафе.
Однажды он сидел в “Метрополе", а напротив него был юноша,
который рассказывал о своем детстве, прошедшем в прибрежном го­
родке. Ли уставился сквозь голову этого мальчика, он видел солонча­
ковые болота, дома из красного кирпича,' бухту и в ней старую ржа­
вую баржу, с которой ныряли мальчишки, оставляя на ней свою одежДУ“Это, может быть, — оно”, подумал Ли. “Теперь спокойно. Тихо,
тихо. Не спугнуть его”. У Ли застучало в животе от возбуждения.
В течение последующей недели Ли испробовал все известные ему
уловки, бесстыдно открещиваясь от неудавщихся попыток — с пожа­
тием плеч: “Я только так, решил дурака повалять", или “Son cosas de
la vida” Он докатился до самого жалкого вымогательства и попрошайничания. Когда и это не помогло, он взобрался на один опасный
склон (впрочем, не такой уж и опасный, поскольку Ли знал каждый
дюйм этого склона) и поймал красивую зеленую ящерицу из тех, что
водились только в этих горах. Он подарил ящерицу мальчику, поса­
див ее на нефритовую цепочку.
“Мне потребовалось семь лет, чтобы сплести эту цепочку", сказал
472

он ему. На самом деле он выиграл эту цепочку у заезжего торговца,
играя с ним в латахов. Мальчик был тронут и согласился пойти с Ли в
постель, но вскоре после этого разорвал интимные отношения. Ли
был в отчаянии.
“Я люблю его, и, кроме того, я не выведал Секрета. Может быть,
он — Агент". Ли посмотрел на мальчика с ненавистью. Лицо его раз­
ламывалось на куски, словно кто-то растапливал его паяльником из­
нутри.
“Почему ты не хочешь мне помочь?" допытывался он. “Хочешь еще
одну ящерицу? Я достану тебе черную ящерицу с прекрасными лило­
выми глазами, она живет на западном склоне, где ветер развевает
плющ над уступом и высасывает его из расселин. В городе есть еще
только одна такая ящерица, и она... ну, неважно. Пурпурноглазая
ящерица более ядовита, чем кобра, но она никогда не кусает своего
хозяина. Это милейщее и нежнейщее животное на земле. Ну, давай я
покажу тебе, какой милой и нежной может быть пурпурноглазая яще­
рица".
“Неважно", сказал мальчик, смеясь. “Кажись, одной хватит".
“Не говори кажись. Ну, слушай, я отрежу себе ступню и уменьшу
ее способом, которому научился у Ауки, — короче, фокусы тебе пока­
жу".
“На что мне твоя гнусная старая ступня?"
“Я дам тебе денег на экскурсию, покатаю тебя на караване. Ты
сможешь вернуться на побережье".
“Я вернусь туда, как только мне захочется. Мой сводный брат зна­
ет дорогу".
Мысль о том, что кто-то может уехать по желанию, привела Ли в
такую ярость, что он чуть не потерял самообладание. Потная рука
сжала в кармане выкидной нож.
Мальчик посмотрел на него с отвращением.
“Ты выглядишь очень противно. У тебя лицо стало типа черное,
зелено-черное. Ты во что бы то ни стало хочешь, чтобы меня стошни­
ло?"
Ли призвал на помощь все самообладание, которому научился за
годы заключения. Лицо его из черного стало цвета красного дерева, а
затем к нему вернулся нормальный загорелый цвет. Самоконтроль
разлился по телу, как морфий. Ли улыбнулся мягкой улыбкой, но мус­
кул в его щеке все еще дергался.
“Это просто старый фокус шипибо. Они ночью становятся черны­
ми, выходя на охоту, знаешь... Я тебе никогда не рассказывал, какая
со мной была история у истоков Эффенди? Это было во время чумы,
когда всё вокруг дохло, даже гиены".
Ли пустился в обычные россказни. Мальчик теперь смеялся. Ли
пригласил его пообедать.
473

“Хорошо”, сказал мальчик. “Но чтоб без этих твоих фокусов шипибо".
Ли рассмеялся облегченно и радостно.
“Торкнуло, да, молодой человек? Меня тоже, когда по первому разу.
Блевал тогда до солитера Ну, ладно, счастливо"

ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНАЯ ЗОНА
Морок подозрительности и снобизма нависает над Европейским
кварталом Танжера. Каждый ищет на тебе ценник, определяет — ка­
ково твое достоинство, можно ли тебя немедленно применить в прак­
тических целях. Бульвар Пастер — это 5-я Авеню Танжера. Служа­
щие в магазинах склонны к неучтивости, если не купишь что-нибудь
сразу. Вопросы без покупок удостаиваются холодного, неохотного от­
вета.
В первую мою ночь в городе я отправился в модный бар, одно из
немногих процветающих мест при сегодняшнем кризисе: тусклый свет,
хорошо одетые гермафродиты, напоминающие о большинстве баров
нью-йоркского верхнего Ист-Сайда.
Я завязал беседу с человеком, сидевшем справа от меня. На нем
был такой пиджак из дерюги, типичное создание из ультро-шикарного
магазина с Дурной Авеню. Очевидно, это высщий признак роскоши —
появляться на людях в двенадцатидолларовом костюме с драгоцен­
ностями; так получилось, что я знал, откуда приехал этот пиджак и
сколько он стоит, потому что у меня в чемодане лежал такой же (не­
сколькими днями позже я отдал его чистильщику обуви).
Лйцо у этого мужчины было мрачное, одутловатое, отлитое в фор­
му кислого недовольства, богатого недовольства. Это выражение лица
чаще всего встречается у женщин, и если женщина сидит с такой вот
кислой и по-богатому недовольной миной достаточно долго, вокруг
нее сам собой вырастает Кпдиллак. Мужчине, вероятно, более по­
дойдет Ягуар. К слову сказать, я видел снаружи бара припаркован­
ный Ягуар.
Человек справа отвечал на мои вопросы осторожными, короткими
фразами, аккуратно избегая всяких намеков на теплоту и дружелю­
бие.
“Вы сюда прямо из Штатов?" упорствовал я.
“Нет. Из Бразилии".
Разогревается, подумал я. Я ожидал, что понадобятся две фразы,
чтобы вытянуть столько информации.
“Ну? А как Вы приехали?"
“На яхте, конечно"
Я почувствовал, что после такого любая фраза будет некстати, и
474

позволил себе ослабить свой сомнительный интерес к его персоне.
В Европейском квартале Танжера на удивление много первокласс­
ных французских и других ресторанов, где подают отменную еду за
весьма разумные деньги.
Прмерное меню в “Альгамбре", одном из лучщих французских ре­
сторанов: улитки по-бургундски, пол-куропатки с горошком и карто­
фелем, замороженный шоколадный мусс, набор французских сыров
и фрукты. Цена: один доллар. Это меню и эта цена дублировались в
дюжине других ресторанов.
Спустимся со стороны Европейского квартала и мы попадем, по­
винуясь неуловимому процессу засасывания, в Сокко Чико — Ма­
ленький Рынок, — давно уже никакой не рынок, а просто мощеный
прямоугольник длиной в квартал, по обе стороны которого стоят кафе
и магазины. “Кафе Сентраль" по причине своего расположения пред­
лагает лучшей обозрение проходящих сквозь Сокко Чико людей, и
поэтому именно здесь собирается все местное общество.
Въезд машин в Сокко Чико закрыт с 8 утра до полуночи. Зачастую
безденежные компании часами стоят, беседуют, прежде чем закажут
кофе в Сокко. Днем они могут сидеть перед кафе, ничего не заказы­
вая. но с 5 до 8 вечера должны уступить свои места клиентам, кото­
рые платят, если только безденежные не завяжут беседу с платежес­
пособными.
Сокко Чико — это место встреч, нервный центр, панель управле­
ния Танжера. Практически каждый житель города показывается там
хотя бы раз а день.
Многие жители Танжера проводят большую часть своего бодрство­
вания в Сокко. По обе стороны вы видите людей, брошенных здесь в
безнадежных, отчаянных ситуациях, людей, ждущих предложения
работы, справок о_принятии, виз, разрешений, которые никогда не
придут. Всю свою жизнь эти люди плыли по несчастливому течению,
всегда принимали ошибочные решения. Вот и приплыли. Это она.
Последняя остановка: Сокко Чико, Танжер.
Рынок психического обмена так же ломится от товара, как и мага­
зины. Кошмарное ощущение статичности пропитывает Сокко, словно
ничто не может ни случиться, ни измениться. Любая беседа раство­
ряется в космической тупости. Люди сидят за столиками кафе, тихие
и разобщенные, как камни. Никакая близость, кроме физической, не­
возможна. Экономические законы, не затронутые никакой гуманнос­
тью, ведут к установлению предельной статичности. В один прекрас­
ный день все эти молодые испанцы в габардиновых пальто, болтаю­
щие об американском футболе, арабские экскурсоводы и барыги, под­
брасывающие монетки и курящие свои трубки с кайфом, извращен­
цы, сидящие перед кафе и приглядывающиеся к мальчикам, мальчи­
ки, демонстрирующие свои задницы, ворюги, сутенеры, контрабан475

диеты, менялы — все они навсегда застынут в своих последних бес­
смысленных позах.
Бессмысленность в Сокко, кажется, приобрела свое новое изме­
рение. Сидя в кафе, выслушивая чье-нибудь “предложение’’, я вдруг
осознаю, что собеседник на самом деле рассказывает сказку ребен­
ку, ребенку внутри себя самого: патетические фантазии о контрабан­
де, о торговле брильянтами, наркотиками, оружием, или об открытии
ночных клубов, кегельбанов, туристических агенств. А иногда и сама
идея бывает ничего себе, да только она неосуществима — возбуж­
денный, доверительный голос, решительные жесты в шокирующем
контрасте с мертвыми, безнадежными глазами, опущенными плеча­
ми, одеждой, которая уже не поддается ремонту и оставлена в покое
— пусть себе разваливается.
У некоторых из них есть и инициатива, и интеллект, например, у
Бринтона, который, существуя на скромный доход, пишет такие не­
цензурные романы, что опубликовать их невозможно. Он, без сомне­
ния, талантлив, но его работа безнадежно непродаваема. Он интел­
лектуален, у него есть редкая способность видеть соотношение несо­
поставимых вещей, координировать информацию, но он движется
сквозь жизнь, как фантом, никогда не способный найти нужное вре­
мя, нужное место и нужного человека, реализовать что-либо в реаль­
ных условиях трех измерений. Он мог бы состояться как бизнесмен,
антрополог, исследователь, юрист, но стечение обстоятельств никог­
да не поспевало вовремя. Он всегда опаздывал или приходил слиш­
ком рано. Его способности остались на уровне неразвивщегося заро­
дыша Он либо последний экземпляр вымерщего рода, либо первый,
кто представляет новое соотношение места и времени, — словом,
человек без контекста, времени и места.
Крис, тип из английской частной школы, из тех, что увлекаются
разведением пушного зверя, китайской крапивы, лягушек или жемчу­
га. Он, на самом деле, окончательно разорился на пчеловодческом
проекте в Вест-Индии. По ею наблюдениям, мед был дорогой и им­
портировался. Затея казалась надежной, и он вложил в нее все, что
имел. Но он не знал о том, что в этих местах пчел истребляли, поэто­
му разводить их было невозможно.
“Такое могло случиться только с Крисом”, говорят его друзья, ибо
это лишь одна глава из фантастической саги о невезении. Кого еще,
кроме Криса, могли заловить в начале войны, когда ужесточили закон
о наркотиках, и у кого еще могли удалить коренной зуб без анесте­
зии? Другой раз он чуть не загнулся от перитонита и был упрятан в
больницу в Сирии, где никогда не слыхали о пенициллине. Он был
вызволен, уже полумертвый, английским консулом. Во время оккупа­
ции Танжера испанцами его приняли за испанского коммуниста и три
недели держали т-сотгпитсас1о в концентрационном лагере.
476

Теперь он, разоренный и безработный, вСокко Чико, интеллиген­
тный человек, который хочет работать, говорит свободно на несколь­
ких языках, но носит на себе несмываемое клеймо неудачливости и
провала. Его тщательно избегают ездоки на "Ягуарах”: они боятся
заразиться загадочной болезнью, которая делает из таких, как Крис,
пожизненных неудачников. Он умудряется оставаться в живых, пре­
подавая английский язык и торгуя виски за комиссию.
Роббинсу — около пятидесяти, у него лицо доносчика-кокни, ти­
пичного "фараонова дружка". Есть у него способность прямо-таки
вонзать свой резкий голос в ваше сознание. Никакой внешний шум на
него не действует. Роббинс, кажется, является недоделанным пред­
ставителем вида Homo Non Sapiens, шантажирующим род челове­
ческий самим фактом своего существования.
"Помнишь меня? Я тот самый мальчик, которого ты тогда оставил
одного среди лемуров и бабуинов. Я не так приспособлен к жизни, как
некоторые". Он протягивает вам свои деформированные руки, до от­
вратительного инфантильный, незаконченный, его жадные голубые
глаза ищут в вас намек на виноватость или неуверенность, вокруг
которого он обовьется, как минога.
Он поместил все свои деньги на счет своей жены, чтобы увернуть­
ся от налога; и вот жена сбежала с каким-то вероломным австралий­
цем. (“А я-то считал его своим другом!") Это одна история. У Роббин­
са их множество, в каждой из них расказывается о его падении и ра­
зорении после процветания и богатства, а всему виной — предавщие
и обманувщие его друзья. Он вперяет в вас испытующий, обвиняю­
щий взгляд: ты что, тоже предатель, который откажет нуждающемуся
в нескольких песетах?
Роббинс также выступает с номером под названием “Я не могу
вернуться домой", намекая на мрачные преступления, якобы совер­
шенные им на родине. Многие завсегдатаи Сокко Чико утверждают,
что не могут вернуться домой, пытаясь оттенить мертвенную серость
прозаического провала штрихом украденной краски. На самом деле,
если бы кто-то действительно был в розыске за серьезное преступле­
ние, власти смогли бы разыскать его в Танжере за десять минут. Что
же до всех этих рассказов об исчезновениях в туземном квартале, то,
живя там, иностранец тем самым только обращает на себя внима­
ние. Любой экскурсовод или чистильщик обуви проведет фараонов
до самой вашей двери за пять песет или несколько сигарет. Поэтому,
когда кто-то становится конфиденциальным после третьей рюмки,
купленной ему вами, и говорит, что не может вернуться домой, знай­
те, что вы слушаете классическую прелюдию к вымогательству.
Мальчик-датчанин сел здесь на мель и ждет приятеля, который
едет сюда с деньгами и “остальным багажом". Каждый день этот маль­
чик ходит встречать паром из Гибралтара и паром из Альхесираса.
477

Мальчик-испанец дожидается разрешения на въезд во Французскую
Зону (в котором ему по неизвестной причине постоянно отказывают),
где дядя даст ему работу. У мальчика-англичанина подружка сперла
все его деньги и ценные вещи.
Мне никогда не доводилось видеть сразу столько людей без денег
и без всяких надежд на деньги. Это так отчасти потому, что в Танжер
может въехать любой. Не обязательно быть платежеспособным. Вот
люди и приезжают — в надежде получить работу или стать контра­
бандистами. Но никакой работы в Танжере нет, а в контрабандной
торговле вакансий так же мало, как и в любой другой. Вот люди и
заканчивают в заднице, на Сокко Чико.
Все они проклинают Танжер и надеются на чудо, которое вызво­
лит их отсюда. Они получат работу на яхте, они напишут бестселлер,
они переправят в Испанию тысячу ящиков шотландского виски, они
найдут кого-нибудь, кто спонсирует сеть заведений для игры в рулет­
ку. Для этих людей типично верить в какую-то мифическую систему
игорных домов. Их вера напоминает хорошо знакомую скрюченную
позу человека, которому дали поддых. И все их промахи находятся в
прямой зависимости от их натуры.
Некоторые из старожилов Сокко Чико, вроде Криса, еще прилага­
ют реальные усилия, чтобы прокормить себя. Прочие же— штатные,
профессиональные паразиты
Антонио-Португалец. Паразит до мозга костей. Работать он не
будет. То есть, он к этому не способен. В его лице человеческие воз­
можности деградировали до того предела, когда человек уже не мо­
жет существовать без хозяина. Само его присутствие вызывает раз­
дражение. Он испускает из себя призрачные побеги, нащупывающие
слабые места, за которые можно было зацепиться.
Джимми-Датчанин. Еще один штатный паразит. У него есть дар —
появляться именно тогда, когда его не хочется видеть, и говорить
именно то, чего не хочется слышать. Метод Джимми состоит в том,
чтобы планомерно вызывать в вас омерзение, но скорее к его персо­
не, чем к его поведению, в котором, если разобраться, ничего особен­
но омерзительного и нет. Это заставляет вас чувствовать себя в чемто виноватым перед ним, и вы откупаетесь порцией спиртного или
несколькими песетами.
Иные из паразитов специализируются на туристах и проезжих, даже
не пытаясь социально уравнять себя с долгосрочными жителями. Эти
используют различные варианты мелкого, строго одноразового вы­
могательства.
Один паразит-еврей смутно похож то ли на офицера полиции, то
ли на некую другую разновидность начальника. Он приближается к
туристу с каким-то безапелляционным выражением. Турист предви­
дит проверку паспорта или другое беспокойство такого рода. Когда
478

выясняется, что вопрос всего лишь в небольшой "ссуде", он отдает
деньги с чувством огромного облегчения.
У одного молодого норвежца заведено подходить к вновь прибыв­
шим без своего стеклянного глаза — зрелище действительно не для
слабонервных. Ему, мол, нужны деньги на покупку стеклянного глаза,
иначе он не получит работу, о которой пойдет просить следующим
утром. “Как же я буду работать официантом, если я вот так вот выгля­
жу?" говорит он, наводя на свою жертву пустую глазницу. "Я же рас­
пугаю всех клиентов, разве не так?"
Многие завсегдатаи Сокко Чико остались здесь со времен Бума.
Несколько лет назад город был заполнен дельцами и растратчиками.
Был бум обмена денег и их перемещения, контрабандных предприя­
тий и пограничных мер по борьбе с ними. Рестораны и отели не могли
обслужить всех желающих. Бары были забиты круглые сутки.
Что же случилось? Что дало сбой? Куда подевались золото, нефть,
проекты строительства? По большому счету, виновата неравномер­
ность цен и обменных курсов валют. Танжер был расчетной палатой,
откуда деньги и товары двигались во всех направлениях к более вы­
соким целям. Под этим непрекращающимся денежно-имущественным
дождем восполнялись чужие военные потери, цены и курсы валют
достигали стандартных показателей, и Танжер выдыхался, как уми­
рающая вселенная, в которой невозможно уже никакое движение,
потому что вся энергия равномерно распределена.
Танжер — это бескрайний перезатоваренный рынок. Всё на про­
дажу — и ни одного покупателя. Масса никому не известных сортов
виски, худщего качества немецкие камеры и швейцарские часы, быв­
щие в употреблении бракованные чулки, пишущие машинки непонят­
ных марок — всё это широко представлено во всех магазинах. Ну про­
сто слишком много всего, слишком много товаров, жилья, еды, слиш­
ком много сутенеров, проституток и контрабандистов. Классическая,
архетипическая депрессия.
Экскурсоводы в Танжере образуют отдельный класс, и я не знаю,
кто сравнится с ними в наглости, упорстве и общей пакостности. Не­
удивительно, что само слово "экскурсовод" носит здесь на себе пе­
чать несмываемого позора.
Военно-морские силы издают бюллетень о том, что надо делать,
если окажешься в одной воде с акулами. "Прежде всего, избегайте
некоординированных движений: акула может принять их за судороги
обессиленной рыбы". Этот совет может быть полезен и в случае с
экскурсоводами. Их безудержно привлекают некоординированные
движения туристов в непонятных направлениях. Налицо неуверен­
ность, незнание, куда идти, и экскурсоводы спешат к ним, покинув
свои убежища в подворотнях и арабских кафе.
"Милую девочку не желаете, мистер?'1
479

“Видели Касбу? Дворец султана?"
“Ищете кайфа? Хотите посмотреть, как я трахну свою сестренку?"
“Геркулесовы пещеры? Милого мальчика?"
Их настойчивость ошеломляет, их нахальство не знает пределов.
Они проследуют за человеком несколько кварталов и в конце концов
потребуют мзду за потраченное время.
Женская проституция, в основном, ограничена борделями. С дру­
гой стороны, мужчины-проститутки попадаются на каждом шагу. Они
полагают, что все приезжие— гомосексуалисты, и открыто пристают
к ним на улицах; Меня бывало атаковали мальчики, которым было
никак не больше двенадцати лет.
Казино безусловно привлекло бы больше туристов и, во многом,
облегчило бы экономические страдания Танжера. Но, невзирая на
совместные усилия коммерсантов и владельцев отелей, все попытки
построить казино пресекались испанцами по религиозным мотивам.
Климат Танжера переменчив Зимы здесь сырые и промозглые,
летом — ни жарко, ни холодно, в целом, приятно, но постоянно дую­
щий ветер гонит песок с побережья, и у людей, сидящих весь день на
открытом воздухе, песок забивается в уши, в волосы, в глаза. Из-за
течения вода в середине августа становится ледяной, и даже самые
упертые купальщики могут находиться в воде не дольше нескольких
минут. Пляж — не слишком привлекательное место.
Вообще, Танжеру нечего особенно предложить приезжим, кроме
низких цен на базаре. Я обратил внимание на необыкновенное коли­
чество хорощих ресторанов. Путеводитель по ресторанам, издавае­
мый Американским и Ззарубежным Банком, упоминает 18 первокласс­
ных едален, где цена на комплексный обед колеблется между 80 цен­
тами и 2.5 долларами. Вам предоставлен выбор гостиничных номе­
ров, комнат и отдельных домов. Цена одной большой комнаты с ван­
ной и выходящим на бухту балконом, комфортабельно обставленной
и с прислугой: 25 долларов в месяц. А есть удобные комнаты и за 10
долларов. Сшитый портным костюм из английского материала, кото­
рый в США стоит 150 долларов, в Танжере стоит 50. Именные сорта
виски стоят от 2 до 2.50 долларов поллитра.
Американцы избавлены от неприятной необходимости регистри­
роваться через полицию, обновлять визы и от такого прочего, с чем
они сталкиваются в Европе и Южной Америке. В Танжере не требуют
визы. Можете оставаться сколько вам угодно, работать, если найдете
работу, начинать свое дело без всяких формальностей и разреше­
ний. А у американцев здесь экстерриториальные права. Гражданские
и уголовные дела, касающиеся гражданина Америки, разбираются в
консульском совете по законам Округа Колумбия.
Юридическая система Танжера довольно сложная. Уголовные дела
разбираются смешанным судом из трех судей. Приговоры выносятся
480

сравнительно мягкие. Два года тюрьмы обычно дают за ограбление,
даже если у преступника длинная биография. Приговор к пяти годам
— вопиющая редкость. В Танжере есть и смертная казнь. Метод —
шеренга из десяти жандармов. Мне известен лишь один случай за
последние годы, когда был вынесен приговор к высшей мере.
В Туземном квартале ощущается определенный дух гостеприим­
ства, которое, однако, сводится к бормотанию по-арабски, когда вы
проходите мимо. Бывало, меня открыто оскорбляли пьяные арабы,
но редко. По Туземному кварталу Танжера субботним вечером гулять
безопаснее, чем по 3-й авеню Нью-Йорка.
Преступления с применением насилия встречаются нечасто. Мне
случалось ходить по улицам в любое время суток, и никто не пытал­
ся меня ограбить. Причина редкости вооруженного грабительства ско­
рее не в миролюбивости арабов, а в том, что легко выследить чело­
века в городе, где все друг друга знают, и где наказание за грабеж,
особенно совершенный мусульманином, довольно жестокое.
Туземный квартал Танжера представляет из себя то, что от него и
ожидаешь, путаница узких, безсолнечных улочек, кружащих и петля­
ющих, как тропинки, многие из них заводят в тупик. После четырех
месяцев здесь я все еще нахожу дорогу в Медине путем движения от
одного ориентира к другому. Запах просто невероятный, и трудно оп­
ределить все его составляющие. Широко представлены гашиш, пале­
ное мясо, нечистоты. Вы видите грязь, нищету, болезни, и все это —
переносимое с непостижимым равнодущием и безразличием.
Люди идут с гор, таща на спинах громадные тюки с древесным
углем —точнее, женщины тащат тюки. Мужчины едут на ослах. Поло­
жение женщин в этом обществе понятно. Я заметил, что у многих из
этих носильщиц угля носы начисто съедены болезнью, но не смог
установить разницу между этими съеденными носами. Скорее всего,
все носильщицы из. одного и того же сильно зараженного района.
Гашиш — наркотик Ислама, как у нас — алкоголь, на Дальнем
Востоке — опиум, в Южной Америке— кокаин. Против курения и про­
дажи гашиша ничего не предпринималось, и каждое туземное кафе
пропитано дымом. Листья срезают на деревянной дощечке, переме­
шивают их с табаком и курят через маленькие глиняные трубочки с
длинным мундштуком.
Европейцы не обнаруживают удивления и не высказывают него­
дования в арабских кафе. Обычно там пьют мятный чай, подавае­
мый очень горячим в высоких стаканах. Если держать стакан за дно и
верх, не касаясь стенок, можно не обжечь руку. Вы сможете купить
гашиш, или кайф, как здесь его называют, в любом туземном кафе.
Из него также делают сладкие, смолистые пирожки и едят с горячим
чаем. Вязкое вещество, вырабатываемое из зерен конопли, и есть
настоящий гашиш, и гораздо более мощный, чем листья и цветы это­
481

го растения. Смола называется маджун, а листья — кайф. В Танжере
трудно найти хорощий маджун.
Кайф идентичен нашей марихуане, и здесь у нас есть возможность
наблюдать за результатами ее постоянного употребления на примере
всего населения. Я спросил у врача-европейца, приходилось ли ему
замечать какие-либо болезненные эффекты. Он ответил: "В целом,
нет. Наступает наркотический психоз, но он редко достигает острой
стадии, когда необходима госпитализация". Я поинтересовался, не
опасны ли арабы, страдающие этим психозом. Он ответил: "Я никог­
да не слышал о том, чтобы кайф прямо или косвенно был причиной
насилия. Отвечу на Ваш вопрос: обычно они неопасны"
Типичное арабское кафе — это комната с несколькими столами и
стульями, огромный медный или латунный самовар предназначен для
чая и кофе. Площадка на ножках, покрытая матрасами, занимает всю
заднюю часть комнаты. На матрасах, сняв туфли, развалились посе­
тители, они курят кайф и играют в карты. Игра называется “редондо",
для нее нужна колода из 42 карт — весьма простая карточная игра.
Драки вспыхивают, прекращаются, люди слоняются туда-сюда, игра­
ют в карты, курят кайф, и всё это — в безбрежном, бесконечном сне.
Обычно там есть радио, включенное на полную громкость. Арабс­
кая музыка не имеет ни начала, ни конца. Она вне времени. Когда
западный человек слушает ее, она кажется ему бессмысленной, по­
тому что он пытается услышать временную структуру, которой нет.
Я беседовал с американским психоаналитиком, практикующим в
Касабланке. Он жаловался, что ему ни разу не удавалось произвести
исчерпывающий анализ у араба, поскольку у того нет чувства време­
ни. Для араба нет ничего исчерпывающего. Любопытно, что наркотик
Ислама — гашиш, который действует на чувство времени таким обра­
зом: события, вместо того, чтобы происходить по порядку — в про­
шлом, настоящем и будущем, — происходят одновременно, а насто­
ящее содержит в себе и прошлое, и будущее.
Танжер, кажется, существует сразу в нескольких измерениях. Вы
всегда набредаете на улицы, площади, сады, которых никогда рань­
ше не видели на этом месте. Здесь явь переходит в сон, а сны извер­
гаются в реальность. Недостроенные здания превращаются в гнию­
щие руины, арабы тихо врастают в них, как виноградные лозы. Ката­
лонский юноша движется через базар, наталкиваясь на людей, блуж­
дая, как лунатик. Мужчина, босой, в тряпье, его лицо изъедено, оно
распухло от кошмарной кожной болезни, он просит подаяния одними
глазами. У него не осталось воли, чтобы протянуть руку. Старый араб
страстно целует камни тротуара. Люди останавливаются на несколь­
ко мгновений, смотрят с животным любопытством, затем идут даль­
ше.
Никто в Танжере не является тем, на что он внешне похож. Нзря482

ду с фальшивыми изгнанниками Сокко Чико здесь есть неподдель­
ные политические беженцы из Европы: евреи, спасщиеся из нацистс­
кой Германии, испанские республиканцы, подборка французов-вишистов, беглые немецкие фашисты. Город полон подозрительных евро­
пейцев, у которых нет нормальных документов, чтобы уехать кудалибо еще. Здесь столько людей, не могущих уехать, у них нет денег,
или документов, или ни того, ни другого. Танжер — это безбрежная
каторга.
Однако особую притягательность Танжера можно описать одним
словом: освобождение. Освобождение от чужого вмешательства,
официального или какого угодно. Ваша частная жизнь здесь принад­
лежит вам. Делайте абсолютно всё, что вам заблагорассудится. Ко­
нечно, о вас будут судачить. Танжер — город сплетен, и все здесь
друг друга знают. Но этим всё и исчерпывается. Никакое официаль­
ное давление, никакое общественное мнение не будут ограничивать
вас. Фараон стоит себе на углу, руки за спиной, и его функции сокра­
щены до одной — следить за порядком. Вот и всё, что он делает. Он
— полная противоположность воображаемой нами полиции полицей­
ских государств и нашему собственному злобному сознанию.
Танжер — одно из немногих оставщихся в мире мест, где — если
вы, конечно, не продолжаете грабить, убивать, насиловать, в общем,
вести себя незрело и антисоциально — вы можете жить так, как вам
захочется. Вы в заповеднике невмешательства.

Перевод Андрея Емельянова, 1995 г.

483

ЮКИО МИСИМА
ГАЗЕТА
Молодой муж Сатоко вечно занят. Вот и нынче вечером, пробыв с
женой до десяти, он опять садится за руль, желает ей спокойной ночи
— и мчится на очередную встречу.
Муж у Сатоко — киноактер. Хочешь не хочешь, а приходится Са­
токо терпеть все эти ночные, деловые его свидания, на которые он
никогда не берет ее с собой. Давно уже привыкла она ловить такси и
уезжать в одиночку домой, в кварталы Усигомэ. Дома ждет двухлет­
ний ребенок...
И все-таки в этот вечер Сатоко вдруг захотелось слегка прогуляться.
Как страшно теперь возвращаться одной, среди ночи, в атмосфе­
ру их дома. Неотвязная мысль — о том, что следы крови, как ни отти­
рали, все еще проступают в гостиной...
Вчера, наконец-то, закончились невыносимые хлопоты и суета, не
передать словами! — после всего, что случилось. И Сатоко все же
надеялась, что весь сегодняшний вечер, когда обоим так важно было
развеяться, муж будет с ней до конца. Но — продюсер пригласилтаки его поиграть поздно ночью в маджян, и сегодня он уже вряд ли
вернется домой.
Сатоко была по-настоящему красивой девушкой. За свой малень­
кий рост и чрезвычайную впечатлительность еще в школе заработа­
ла она себе прозвище — “Терьер". Беспрестанные страхи и пережи­
вания по мелочам не дали ей располнеть. Отец у Сатоко был дирек­
тором кинокомпании; так вышло, что дочь влюбилась в киноактера —
и дело увенчалось удачным браком.
Помимо обыденных развлечений, настоящей страстью Сатоко
было состраданье чужим невзгодам. Хрупкость натуры ее проступа­
ла, как'на картине, в хрупкости тела и тонких чертах лица.
И весь сегодняшний вечер воспоминанья о том, как муж, повстре­
чав в ночном клубе приятеля с женой, с азартом и во всех подробно­
стях рассказывал о происшедшем, отравляли ей настроение.
Природа наделила Сатоко богатым воображением. Супруг же ее,
молодой красавец в костюме американского покроя, были лишен его
начисто. Повидимому, если воображение — неотъемлемая часть ра­
боты, вовсе не обязательно обладать им на досуге...
— Ну, что я вам расскажу! Совершенно идиотская история! — ста­

484

рался перекричать оркестр ее красавец-муж, размахивая руками. —
Месяца два назад меняют нам няньку для нащего малыша. Вместо
нее является баба вот с таким животом — чтоб себе пузо так раскор­
мить, никаких денег не хватит! “Это, — говорит, — у меня растяженье
желудка..."
И вот позавчера, уже заполночь, спим это мы с Сатоко в нашей
гостиной. Вдруг слышим из детской — вопли какие-то, рыдания нече­
ловеческие... Вскочили мы — и туда. А там эта нянька: вцепилась
руками в живот и орет во все горло, а рядом малыш перепуганный
стонет. Я ее — “что случилось?!" — спрашиваю. А она мне дрожащим
таким голосом в ответ: "Рожаю я, кажется..."
Ну, я тут перепугался! До сих пор-то мы были просто уверены, что
живот у нее такой здоровый из-за растяжения! Вот и поплатились те­
перь за свою беспечность...
Подняли мы ее, за руки поддерживаем; так втроем и доковыляли
кое-как до гостиной. Там, уже на свету, глянул я на нее — и перепу­
гался пуще прежнего: весь ее белый фартук стал прямо бурым от
крови!
Закатываю ковер, стелю одеяло какое-то старое, укладываю ее.
Она липкая вся, в поту, и на лбу все вены повыступали... А пока вра­
ча вызывали — она и родила уже. Вся гостиная была в крови — ну
точно как катастрофа...
— М-да, ну и гадючку же вы пригрели! — вставил слово приятель.
— Так она же все спланировала с самого начала? Чистая лиса! И
что один ребенок уже в доме есть, и пеленок полно; и что гадость
такую лучше проделывать в доме попрестижней... Все, все просчита­
ла прежде, чем к нам прийти. Даже когда их главная нянька приехала
и давай ее допрашивать, — та себе только насупилась и даже про­
щенья просить не подумала... Вчера, наконец-то, в больницу ее по­
ложили. Да только и там — кому она нужна будет, такая бестолочь...
— Ну, а что с новорожденным-то?
— Да здоровый парень родился, что ему!.. Дома-то у нас мамаша
трескала за обе щеки — вот и вышел ребенок крепкий, увесистый! А
мы с Сатоко ее стараниями — со вчерашней ночи наполовину, счи­
тай, неврастеники...
— Ну, слава богу, хоть не мертвый родился...
— Ох, не знаю — для нее, может, лучше бы мертвый!..
Сатоко вовсе не удивляла та легкость, с которой, будто случай­
ную сплетню, рассказывал ее муж о страшной сцене, разыгравшейся
позапрошлой ночью в его собственном доме. Лишь на секунду она
закрывала глаза: если так делать, то, пускай ненадолго, отступает
прочь видение — жуткая картина тех родов. В сознании всплывает
только младенец, завернутый в окровавленную газету, оставленный
нелепым свертком на паркетном полу. Муж не видал всего этого...
485

Врач намеренно обращался с новорожденным небрежно, прези­
рая мать, родившую дитя без отца в таких ненормальных условиях.
Ни слова не говоря, он лишь дернул в сторону подбородком, указы­
вая туда, где хранились старые газеты. Его помощница взяла одну,
завернула в нее младенца и положила прямо на пол... Словно что-то
острое резануло тогда чуткое сердце Сатоко. Позабыв про всякую
неприязнь, она принесла фланелевую тряпицу, со стороны похожую
на все ту же газету, запеленала ребенка — и тихонько, чтобы никто не
заметил, уложила его в кресло.
Меньше всего на свете хотелось Сатоко хоть чем-нибудь стать мужу
в тягость. И поэтому она твердо решила не делиться с ним своим
настроением, не упоминать и словом о запавшем глубоко в ее сердце
и всплывающем теперь в памяти видении. Этой ночью Сатоко то и
дело улыбалась сама себе, тщетно пытаясь избавиться от непонят­
ного чувства тревоги.
Завернутый в газету младенец на полу... Оберточной бумагой из
лавки мясника — окровавленный газетный лист... Пеленки из газет­
ной бумаги... Бедный сиротка!
Почти никакой неприязни не испытывала Сатоко к несчастной нянь­
ке. Острое чувство охватывало ее — будто это именно она, Сатоко, в
детстве изведавшая лишь достаток, — и есть теперь этот несчастли­
вый ребенок.
"В общем-то, — думала Сатоко, — лишь одна я и была свидете­
лем этой сцены — младенца в кровавой газете. Пускай даже мать его
тоже видела это... И сам он тоже все чувствовал. Но из нас троих
только мне одной доведется хранить теперь в памяти до конца своих
дней картину страшного его рождения. Быть может, он вырастет— и
люди расскажут ему, как он родился, как выглядел при этом... Какой
кошмар, наверное. Будет твориться в его голове!.. Нет же, нет — все
будет в порядке: уж я-то не выдам тайну, известную мне одной. Ну, а
я-то, в конце концов, все же сделала ему добро. Спеленала флане­
лью, переложила с пола на кресло...”
Сатоко погружена в молчание.
Перед воротами ночного клуба муж бросает водителю:
— В Усигомэ! — пропускает Сатоко в машину и захлопывает двер­
цу снаружи. За стеклом на секунду мелькает его улыбка — два ряда
здоровых белых зубов.
“В нашей с тобою жизни никаких тревог быть не может!.." Мысль
эта страшной усталостью навалилась на Сатоко, распластав ее тело
на спинке сиденья. Оглянувшись, она снова увидела мужа: даже не
обернувшись, он уже устремился туда, где стоит его ' Нэш" — и яркий
твидовый пиджак исчезает, смешавшись с толпой. Он терпеть не мо­
жет стоять на месте, если вокруг толчея...
В театре только что закончился спектакль, и огни неоновых рек­
486

лам плавно гасли один за другим. Зрители повалили толпой в полу­
мрак, галдя и толкаясь на выходе. Прямо перед зданием театра рос­
ло несколько вишневых деревьев, и Сатоко вдруг померещилось, будто
белоснежные цветы, распустивщиеся на ветках — всего только гряз­
ные клочья бумаги.
"И все-таки — тот ребенок..."
Воспоминания вновь настигали ее.
"...Как человека ни воспитывай — не выйдет толку из того, кто ни­
чего не знает о своем рождении. А пеленки из грязной газеты могут
стать символом всей его жизни... Чего же я так беспокоюсь за жизнь
чужого младенца? Кто знает — не оттого ли, что боюсь за будущее
своего собственного?.. Вот пройдет двадцать лет. Мой малыш вырас­
тет счастливым, станет нормальным человеком. Ну а вдруг волею злого
рока тот несчастный ребенок, тогда уже двадцатилетний, встретит
моего сына и нанесет ему какое-нибудь увечье?!.."
И хотя стоял теплый паск урный апрельский вечер — от мысли
этой у Сатоко похолодело в затылке.
"Многое переменится через двадцать лет... Двадцать лет спустя
мне и самой будет уже сорок три... Я должна буду, просто обязана
рассказать все тому бедняге. Рассказать, как я заменила ему гряз­
ную газету на пеленку из мягкой фланели..."
Такси неслось по широкой дороге, огибая парк с кольцевым рвом.
В окнах справа замаячили далекие огни небоскребов Биру-гай.
“...Но все эти двадцать лет несчастный будет жить ужасной жиз­
нью. Точно мышь, будет он прозябать — без желаний, без денег, год
за годом разрушая свой молодой организм. Ребенку с таким рождени­
ем другого будет просто не дано. Проклинающий отца, ненавидящий
мать — вечно одинокий человек..."
Очевидно, мрачные эти мысли особенно больно зацепили какуюто струнку глубоко в душе Сатоко. Иначе — отчего бы “он" так зани­
мал ее голову, зачем бы ей было нужно рисовать так подробно его
будущее в своем воображении...
Миновав станцию Хандзомон, такси приближалось к зданию анг­
лийского посольства. Перед глазами Сатоко во всю ширь разверну­
лись аллеи цветущей сакуры.
И она вдруг решила позволить себе каприз. Так захотелось ей в
одиночестве полюбоваться ночным цветением вишни. Отпустить так­
си, посмотреть спокойно на распустивщиеся цветы - и уж потом уехать
на другой машине, мало ли их здесь проезжает мимо...
И хотя для робкой натуры все это выглядело довольно серьезной
авантюрой, тревожные видения по-прежнему вспыхивали в ее созна­
нии — и меньше всего ей хотелось сегодня возвращаться домой точ­
но так же, как и в обычные дни.
Невысокая молодая женщина вышла из такси и в одиночестве от­
487

правилась через улицу. Привычный поток машин подхватил ее, и хотя
душа еще трепетала от смутных предчувствий, — странное ощуще­
ние свободы вдруг переполнило Сатоко, и на одном дыхании она пе­
репорхнула через дорогу, на другую сторону, словно насквозь проши­
вая телом вереницы летящих в ночи автомобилей — к роще, раски­
нувшейся над бездонным рвом.
То был парк Сэнтегафути — “Птичий Омут".
Распустивщиеся цветы белизной усылали ветви вишен в парковой
роще. Казалось, цветы эти затвердели, намертво прилепившись друг
к другу.
Бумажный фонарь у входа погас. Вместо него — красные, желтые,
зеленые — голые электрические лампочки пристально выглядывали
из-под веток. Было уже далеко за десять часов, и фигурки гулявщих
любителей сакуры попадались навстречу все раже. Под ноги то и дело
подворачивались обрывки бумаги, и безмолвие парка изредка нару­
шали лишь бумажные шорохи, да звяканье откатывавшейся в сторо­
ну железной банки — если кто-то вдруг проходил неподалеку в мол­
чании.
“Бумага... Окровавленная газетная бумага... Несчастное челове­
ческое рождение... Если бы кто-то, увидев такое, вдруг узнал, что та­
кова была участь и его самого — несомненно, вся дальнейшая жизнь
человека пошла бы от этого вкривь и вкось. И поэтому — я, совер­
шенно чужой человек, случайно узнавщий такую тайну, обязана буду
сохранить ее нераскрытой в своей душе..."
Разыгравшаяся фантазия Сатоко помогла позабыть ей все страхи
прошедщего дня. Вокруг прогуливались мирные парочки, никому и в
голову не пришло бы приставать к ней, причинять какое-то зло. Од­
ной из парочек надоело глядеть на цветы: примостившись на камен­
ной скамье над самым краем обрыва, два человека молча глядели
вниз, в зиявшую черную бездну — туда, где даже поверхность воды
скрывала тяжелая, угрюмая тень. Сверху, из-за насыпи, вздымался
стеной лес императорского Дворца, и мрачная, без малейщего изги­
ба, горизонталь отсекала кромку деревьев от закрытого тучами неба.
Сатоко неторопливо бредет по темной аллее под ветвями цвету­
щих деревьев. Цветы, нависая над головой, рождают странное давя­
щее чувство...
Внезапно на одной из каменных скамеек, погруженной в самую
темень, показалось что-то белое. Это “что-то" не было горстью опав­
щих цветов, как не было и сколом на камне. Сатоко подошла побли­
же...
На скрытой полумраком скамье кто-то спал.
Человек этот не был пьян — Сатоко поняла это, заметив, как тща­
тельно были подстелены под спящим газеты. Газеты — вот что беле­
ло из темноты, поняла Сатоко. Застелив скамью, слой за слоем, ста­
488

рыми газетами и пристроившись боком на камне, перед Сатоко спал
мужчина в коричневом джемпере. Вероятно, с приходом весны он
нашел здесь себе жилье.
В каком-то бессознательном состоянии остановилась Сатоко пе­
ред скамьей. Этот кутавщийся в старые газеты человек вдруг совер­
шенно естественным образом напомнил ей о младенце, спеленутом
в газеты и оставленном на полу.
Взгляд ее упал на давно нечесанные, торчащие отдельно слипши­
мися прядями волосы. В сумраке плечи джемпера вздымались и опа­
дали вслед за дыханием спящего.
Все прежние тревоги и страхи, рожденные в муках чутким сердеч­
ком Сатоко, предстали перед ней еще ярче. По морщинам, избороз­
дившим еще молодое лицо, еле различимое в темноте, она ясно про­
читала долгие годы лишений. Штанины у брюк цвета хаки были за­
ботливо подвернуты, но спортивные туфли, надетые на босу ногу,
давно просили каши.
Сатоко вдруг захотелось рассмотреть это лицо повнимательней.
Наклонившись, она попыталась вглядеться в то, что было прикрыто
ладонью. Лицо оказалось неожиданно молодым: резко очерченные
брови и правильной формы нос.
Наклоняясь все ближе, Сатоко вдруг задела газеты, служивщие
незнакомцу постелью, — и внезапный резкий бумажный шорох рас­
царапал черную тишину...
Мужчина проснулся — в темноте сверкнули белки его глаз, — и
огромная рука вдруг схватила Сатоко за запястье.
Она не почувствовала никакого страха. Даже и не пытаясь осво­
бодиться, в какой-то миг озарения Сатоко лишь подумала: “Вот как...
Значит, прошли уже все эти двадцать лет!”
И черный лес Императорского Дворца затопила мертвая тишина.

ЦВЕТЫ ЩАВЕЛЯ
Он достал из кармана мячик — и забросил в высокое Небо.
Голубое Небо.
Небо приняло мячик, подняло к себе — и очень быстро вернуло.
Мальчик поймал мяч и снова забросил —так, будто бы он завла­
дел этим Небом.
А потом он вдохнул в себя воздух, глубоко-глубоко. Никогда еще,
ни в доме, ни на улице, он не мог так дышать: то была больше еда,
чем дыхание. Набирая полный рот воздуха, он ощущал странный вкус
489

и запах — голубое небо и белые облака... откуда пришли к нему эти
запах и вкус — он не знал; только чувствовал, что все-таки знает ис­
точник.
Вновь его охватила радость.
От постижения Истины — источника вкуса и запаха. И он познал
теперь суть земли.
Земля начала свой танец, схожий с биением сердца. Лес, все, что
было в лесу, заиграли музыку к этому танцу. И он понимал все —
музыку, танец. Пел лес, пело море зеленых полей к северу от холма,
пели маленькие пичужки. В этот самый момент он смог бы даже заго­
ворить с этими птахами.
Мальчик забрался в лес у подножия — и заблудился. Взошла луна.
И внезапно — из тени леса вышел к нему человек.
— Куда вы идете?
— Я отправился в путешествие, но кое-что забыл дома...
— Дома? Вы — про тот серый брошенный дом на холме, что зо­
вется “тюрьма"?
— Да, мой дом так зовется — “тюрьма"... — Так отвечал человек,
•удивившись.
— Вы, наверное, узник, и вы что-то забыли в своей тюрьме? А
когда найдете, то снова выйдете?..
Мальчик поймал взгляд мужчины — и долго не отводил глаз. Гла­
за мальчугана походили на осеннее озеро —такое чистое, что можно
было пересчитать все песчинки на дне. Пугала эта чистота. Пугала
своим совершенством... Когда видишь чистейщий жемчуг — долго­
долго боишься прикоснуться к нему рукой: так пугает он тайнами сво­
ей чистоты.
~ Да, все так, — промолвил в ответ мужчина.
Он еще бормотал это — а мальчик уже бросился к нему, и спрятал
лицо в протянутых навстречу руках, и заплакал...
В тон ему заплакал и соловей на высоком дереве.
— Вы не должны оттуда рыходить!.. Нам запретят играть здесь, на
холме... Возвращайтесь обратно в свой серый дом.
Вздохнув, человек посмотрел на луну. Глаза его были так же чис­
ты, как и глаза Акахико.
— У меня был ребенок; такой же маленький мальчик...
— Где же он сейчас?
— Сейчас он — чайка, и летает над морем. И когда он охотится,
отыскивая серебро рыбьей чешуи среди волн, то окунает шею в воду.
И говорит: “меня умертвили в сером вечернем море, мой убийца — на
черном дне. И пока не поднимется он на поверхность, я обязан ждать
здесь, зависнув над этим морем..."
— О чем вы?!
И человек продолжал:
490

— Дьявол, убивщий ту бедную чайку, нашел себе путь на поверх­
ность. И знаешь, кто показал ему этот путь? Ты... И я сделаю тебя
счастливым. Я возвращаюсь в тюрьму.
На краю леса осужденный покидает ребенка — и взбирается по
склону, возвращаясь в свой серый дом.
Год проходит.
И когда снова распускается щавель — из ворот тюрьмы появляет­
ся освобожденный. Мальчики, его друзья, уже ждут его.
Освобожденный выходит:
Много яркого света повсюду. Дети бегут к нему и садятся вокруг на
траву.
Блеск, сияние и повсюду — распустивщийся щавель.
Дети смотрят вниз — и там, у подножья холма, вдруг замечают
они, постепенно надвигается на них что-то большое и черное. Это —
женщины. Мать Акихико. Мать Тосико. Три, четыре... Их шаги холод­
ны и бесчувственны. Они приближаются — и хвагают своих детей за
руки:
— Ты трогал руками преступника? Какая дрянь!.. — И вытирают
детские руки носовыми платками. Человек все следит, как мелькают,
взлетая, их платки. Женщины в ярости начинают кричать на него.
Молча человек наклоняется — и, сорвав цветы щавеля, дает детям:
каждому — по цветку, и уходит прочь, не оглядываясь. У каждого из
детей теперь в правой руке — по цветку.
— Брось это! Брось! — Колючи глаза матерей.
Цветы щавеля. Попадав на землю, все блестят и блестят в захо­
дящем солнце.
Ах, цветы щавеля: красным жаром — в похолодевшей траве...

ФИЛОСОФСКИЙ ДНЕВНИК
МАНЬЯКА-УБИЙЦЫ,
ЖИВщего В СРЕДНИЕ ВЕКА
...месяца ...числа
Двадцать Пятый сегун бакуфу Муромати, Асикага Еситори, будет
убит.
Перед толпою женщин в украшенных лилиями и пионами одеяни­
ях Сегун величественно возлежит, попыхивая трубочкой с опиумом,
позвякивая лениво колокольчиками разноцветного заморского стек­
ла. Он не подозревает, что перед ним его убийца. Скорее наоборот —
не Сегун ли этот человек, размышляет он... Кровь из застывшей, на­
491

супленной брови убитого распишет своей киноварью бахрому рос­
кошных одежд.
Убийце известно Нечто.
Сказано: лишь убивая, способен убийца достигать совершенства.
Этот Сегун — не потомок убийц.
...месяца ...числа
Убивать — мое движение себя. Убивать — мое открытие себя.
Мостик к давно забытому рождению. Как во сне — сколь прекрасен
убийца в своем совершенстве посреди великого Хаоса... Убийца —
изнанка Создателя. Эта великая Общность, когда Восторг и Уныние
сливаются воедино...
Убить даму Рэйко на Севере. Красота того мира, когда, ахнув, она
отпрянет, заворожила меня. Ибо нет на свете стыда сильнее, чем
смерть.
Она скорее похожа на человека, радующегося тому, что его уби­
вают; какое-то странное задумчивое спокойствие появилось в ее гла­
зах.
На острие моего клинка чувствовалась одна тяжесть умиротворе­
ния — тяжесть обрушивающихся лавиной золота, серебра и парчи. И
клинок убийцы, как это ни странно, будто удерживал изо всех сил эту
уходившую душу. Непревзойденная красота, и — жестокая красота в
этом стремлении удержать...
...Теперь маленький белый, будто фарфоровый, подбородок всплы­
вает из тьмы ликом призрака ночи...
...месяца ...числа
Заход солнца для убийцы мучительно болезнен — именно для его
духа подходит более всего сияющий закат. Утопия заката — очарова­
ние от сжатой до предела страсти.
Убийство ста двадцати шести нищих-попрошаек. Плебейская грязь,
смакуя, пожирает смерть. В этом случае стремление убийцы — наи­
высщее здоровье. Убийство в том месте, где собралось нечто настоль­
ко грязное, выглядит как стремление к новой красоте, — или, иначе
говоря, как свидетельство уэе заложенной в этом красоты. Что же
тогда означают слова о здоровье?
Зловонный ветер проносится по венам города убийства. Люди не
обращают на это внимания... Стремления к смерти не хватает этому
городу — городу с легкой тенью паруса.
...месяца ...числа
Прощается с жизнью юноша-актер Кадзяку. Эти губы, очарователь­
но зардевшись, подрагивают, словно цветы на покачивающейся ран­
ней сакуре. Театральный костюм с узором из огненных колокольчиков
тяжело и холодно обвивает бледное, словно сердцевина желтого ши­
повника, умирающее мягкое тело. Хлынувшая яркая кровь рисует
многоцветную радугу.
492

Хранивщий верность всему унаследованному прежде молодой
человек сейчас на какое-то мгновение вступает в тайный сговор с убий­
цей, который должен принять теряемое, принять то, что тот заставля­
ет отдать.
Убийца, сжигающий себя стремлением к опасному месту, убийца,
бросающийся в поток, — и есть то единственное, что непрерывно в
этом потоке. Он живет, убивая и двигая этим к смерти себя самого.
...месяца ...числа

ПРОГУЛКА УБИЙЦЫ
Одним прекрасным весенним днем убийца — на приятной прогул­
ке, его поклоны встречным спокойны и исполнены достоинства. Ве­
сенний лес, приветствуя его, шумит, как сам круговорот человеческой
жизни.
Птичка поет — и я спою.
Пой, птичка, — ия спою...
Однако сейчас — пора исцеления. Исцеления от ожидания, из­
бавления от противления, спасения и от всех обещаний, но его серд­
це — сердце убийцы, и это время его не тревожит. Ему все кажется
бесполезным. Он не сможет бросить свое тело в этом месте, потому
что презирает страсть к избавлению. Он убивает не для того, чтобы
цветок снова принял форму цветка.
Эти мысли, подобные порханию мокрой от утренней росы бабоч­
ки, едва заметно нарушают чинность его походки.
Проплывает облако.
Лес на щедром ветру размахивает белыми изнанками листьев.
От всего этого убийце больно. И лес, и источник, и бабочки —
птички; — всюду, куда ни кинешь взор, — печальный пейзаж с цвета­
ми и птицами.
Тропа и солнце. Все это раскрашивает образы времени.
Наверное, то, что вызывает в нем боль, — все-таки не раскаяние.
То, что наполняет глаза его, его, настигающего жизнь, — не раская­
ние. Может, оно и есть его здоровье. Клинок его — не всемогущ, его
собственный клинок не способен убить даже это здоровье.
Выглядело ли величественным презрение на его лице? А может, ма­
лодущием было его уваженье к страданиям? Душа его рыдает без при­
чины, и когда для обладания самым изящным, что только есть на свете,
начинает не хватать себя самого — он снова кладет руку на свой клинок.

493

...месяца ...числа

ПЕСНЬ ВЫХОДЯЩИХ С РАДОСТЬЮ
НАВСТРЕЧУ УБИЙЦЕ
Вот ветер принесло из иарова мер। вых.

Плод неба сумрачного — Солнце

под ветром западным
во всем своем сияньи закатилось
(сияние порока наполняет нас,
мерцая сквозь призывность этих форм):

Чужое людям всем
Чужое всем богам

во всем теперь подобное цветку
скатилось с грохотом.
Навстречу зреющему — выйди
и силой этой на мгновение заплачь,
и скорбью этой навсегда убей.

...месяца ...числа

УБИЙСТВО ГУЛЯЩЕЙ МУРАСАКИ
Чтобы убить ее, надо сперва убить этот пошлый костюм. До нее
самой — в сердцевине костюма, до самого сокровенного, спрятанно­
го в его глубине, я не могу добраться: там внутри она уже мертва.
Каждую минуту она умирает навеки. Сотни тысяч, миллиарды смер­
тей умирает она... Смерть для нее — ничто кроме танца. С тех пор,
как танец вселился в нее, — мир снова стал пляской...
Луна — снег — цветы, горение пламени, неподвижность, стремле­
ние потока вырваться из плотины — все это танец; ароматами дышит
он, овевая тело допевающей свою песнь Мурасаки. Ничто не тяготит
ее в этом аромате Смерти, похожем на красную тушь; она вся раско­
вана. И чем больше она избавляется от преград, тем глубже проника­
ет в нее мой клинок, ближе к смерти ее. В этот миг у него — иной
смысл: он не входит внутрь, но - выходит внутрь. Раскованность Му­
расаки ранит меня, —нет, на меня обрушивается непосредственность.
С падения начинается мое брошенное тело, подобно тому, как начи­
нается утро с краешка лепестка розы. Убийце, наверное, известны
самые разнообразные вещи. В самом деле, слова “убивать" — “узна­
вать” очень схожи друг с другом. О том, что есть молитва падению,
что именно человек, отбросивщий свое тело, должен стать вещью,
494

неповторимой в своей красоте, — все это мы, словно роза, познав­
шая рассвет, знаем теперь хорошо.
...месяца числа
Убийца ходил в гавань сегодня.
Обращенное к свету пиратское судно готовилось к выходу в море.
Блики утреннего солнца играли на корявом стволе у прибрежной со­
сны.
Там повстречал он одного из своих друзей-пиратов — Вожака. Тот
провел его в одну из кают стоявщего на якоре судна. Якорь, увешан­
ный гроздьями тяжелых кораллов, спускался в ярко-синюю воду. Уп­
равлял же всем этим незнакомый нам полдень.
— Ты идешь в неизвестность? — с завистью вопрошает убийца.
— В неизвестность? Вы это так зовете? А по-нашему это — цар­
ство потерянное. Пират летит. У него нет границ, нет длительности...
Для нас не иметь невозможного — значит не иметь и возможного.
— Вы это открыли...
— Мы это просто видим.
Переплывая море, пират всегда возвращается именно туда, куда и
плывет. Когда мы обходим острова, где расцветают цветы, мы ищем
жар золота. Сокрытого в этих островах. Мы вездесущи. Говорят, мы
бороздим море и занимаемся грабежом, но ведь богатство и без того
всегда было нашим. Уже с рождения все сущее — наше. И я знаю, что
сто восемьдесят прекрасных рабынь, захваченных недавно, — неваж­
но, видели они нас когда-нибудь или нет, — всегда принадлежали нам.
И создание, и открытие — нечто "бывщее всегда", и значит — бес­
конечное.
Незнакомое — это потерянное. Потому что мы вездесущи.
Убийца' Не души совершенства, что подобно цветку. Именно море
— и только море — делает пирата вездесущим. Переступи на наш борт
через этот ничтожный порог, что сейчас перед тобою. Сильное — это
хорощее. Слабые не могут вернуться. Сильные могут терять. Слабых
терять заставляют. На другой мир они смотрят сквозь пальцы...
Стань же морем, Убийца! Когда утренний бриз трогает верхушки
сосен, в груди у пиратов словно бы раскрывается колышущийся ве­
тер. И мы снова, зажимая в ладонях священные нуса, возденем руки
в молитвах своих Хатиману. Молитвы наши — за существование, за
предрешенность. Молитвы вездесущих всегда таковы.
Стань же морем, Убийца! Море — берегами очерченная безбреж­
ность. Когда космос бросает тень на чистейшую голубую воду, — это
тень, которая существовала всегда.
Появивщиеся вдруг из-за красных холмов проповедники, завидев
убийцу, в страхе попадали на колени. В темной пучине пролива про­
шла мертвенно-бледным оттенком стая акул, всколыхнув жемчужные
раковины. Сколько раз в тени знамени Хатимана поселялась Смерть
495

— но каждый раз, налетая с южных своих островов, ветер пьянящий
сметал ее вмиг.
— О чем задумался ты, убийца? Тебе нужно бы стать пиратом...
Нет же — ты был пиратом. И сейчас ты к этому возвращаешься. Или
ты скажешь, что уже не сможешь вернуться?
Но убийца молчал. Только слезы его текли, не переставая. Про­
вал между ним и другими - для него неизбежен. Существует он изна­
чально, поскольку с провала он начинается. Это и в миру вещь зага­
дочная. Благоухание сливы разливается в кромешной тьме. Благо­
уханье — провал. Зреющие тихим полднем плоды — провал.
Что за жестокая милость — быть юным... Не говоря уже о том, что
существуют, наверное, космические муки жизни, когда веришь, что
можешь с собой что-то сделать.
Ветер приказывает блестеть зарослям на другой стороне; стоит
ему лишь приблизиться к телу — и наползают на заросли тучи. Так
ветер подымается постепенно, выше — над каждым из нащих сердец.
Сияние мира заключено в этом миге.
Что есть цветенье цветов?
С каждым днем увядающая все больше под лучами слабеющего
осеннего солнца хризантема — почему сохраняет свои очертания?
Почему их так трудно сдвинуть? Почему они так наполнены вероят­
ностью своего распада, и тогда почему это может быть Вечностью?
Что до пиратов, то в отсутствие берегов нет Вечности, пусть даже
он и сказал так — что дальше? Потому и не в силах убийца удержать
этих слез.
Цветение одной только розы — больщее утешение в круговерти
человеческой жизни. Лишь потому убийца выдерживает: он не поле­
тит к неизвестному. Что-то внутри у него всегда будет препятствием
для прыжка, будет удерживать его от прыжка. Мягко — и безжалост­
но. Уподобляясь той чашечке цветка, что и в разгаре лета не теряет
своей изумрудности. Она — удерживается. Потому что цветам не взле­
теть.
Пират! Слышал ли ты Повесть о горе Хибари? Повесть о кормили­
це принцессы, что притворилась безумной и бродила по Горе Поющих
Жаворонков, продавая цветы? Давай торговать цветами, Пират? Да­
вай притворимся для этого помешанными...
...месяца ...числа

УБИВАЮ ЧАХОТОЧНОГО БОЛЬНОГО
Эти ребра, похожие на крабьи конечности, этот мозг, зеленый, как
водоросли; эти хрящевидные уши, подобные внутренностям грецких
орехов, — их я уже давно ненавидел. Но сейчас все это только сме49*

шит меня. Какая умора... Какое свободное чувство!..
Это его: “Твоя взяла!.."
Их житейская мудрость эпохи мрака.
И в этом человек первобытный — несомненно, самый цивилизо­
ванный. Полдень — копия ночи.
(Потомок "полночной аристократии" понимал изящество Смерти.
Для них быть убитым было даже почетно.)
Жизнь таким способом, подобно отливу уползающей по прибреж­
ным дюнам волны, прежде казалась ярче. Ныне — перламутр облу­
пился. Неужто не было хотя бы одного, кто тогда увидал бы средь
ночи глубокой, что в неведомую эпоху зажжется свет, совсем не похо­
жий на день?
Чтобы познать красоту бездействия, необходимо великодущие
властителя.
Умиравщие сегуны Муромати сражались с ночью, подобной ри­
сункам на лаке; и засыпали — в бездействии, схожем все с теми же
лаковыми миниатюрами.
Но поток — всегда в напряжении, а это и есть бездействие. Смочь
заметить постоянно сокрытые в природе свет и тень...
Здесь — и желание бросить, оставить тело свое, уподобившись
перелетным птицам: желание — великодушно, но не различимо без
нашей тоски.
Не было ли человека, сказавщего так когда-то?
Когда весенняя пташка, на балкон опустившись, поет меж веток
цветущей сакуры; когда движение облаков становится чуть беспокой­
нее, чем всегда...
Приходит лето, и облака догорают спокойно; а немного спустя — и
осень, вовремя попридержавшая свое изобилие...
Надевая доспехи, сберегают себя от ран; но — лишь благодаря
доспехам. Не былоли хоть одного, пробормотавщего это когда-то для
самого себя?
Что ж: убийца, пожалуй, споет.
Вы — трусы. Вы — трусы. Вы — трусы. Вас — зовут храбрецами.

...месяца ...числа
И я мог бы научить, что когда убийцу не понимают, он умирает. Но
даже в самых пучинах той чащи непонимания поют птицы и расцветают
цветы. Озабоченность целью — это уже одно из слабых мест. Сознание
— это уже одно из слабых мест. Чтобы сделать мою грацию совершен­
ной, чтоб избавить меня от мельчайшей из ненавидимых в себе слабос­
тей, — этим слабостям и несовершенству неразборчивую молитву пове­
лит прокричать Убийце его новое Утро, которое он обретет.
Перевод с японского Юлии Ковалениной
497

АЛЕКСАНДР тинаков
СТИХОТВОРЕНИЯ
Книга Александра Тинякова (1886-1934) "Стихотворения"
(под ред. Н. Богомолова, Томск, "Водолей", 1998) , по дан­
ным газеты "Книжное обозрение", входит в число "интеллек­
туальных бестселлеров". Тем не менее, мы все же реши­
лись воспроизвести на нащих страницах четыре стихотво­
рения из этой книги, опасаясь, что среди подражаний Брю­
сову, а также “заказных" сочинений советского периода, чи­
татель может не заметить несколько подлинных жемчужин.
Последнее стихотворение нашей подборки "Чичерин расте­
рян..." не вошло в томское собрание, и обнаружено ГМоревым в архивах ФСБ.

*

*

*

Настал июль: ебутся пчелы,

Ебутся в поле овода,

Ебугся с неграми монголы

И с крепостными господа.
Лишь я, неебаный, небритый

Дрочил в заплеванных углах,
И мне сказал о теп сердитый:
"Без ебли ты совсем зачах!

Пойди, дурак, на дворик скотный
И выбери себе овиу".
И вот вступил я, беззаботный
На путь к бесславному кониу.

Я оседлал овиу и с жаром
Воткнул в манду ей свой хуек,Но в жопу яростным ударом

Меня баран с овны совлек.

498

Я пал в навоз и обосрался,

И от обиды зарыдал...

Коварный небосклон смеялся
И победитель мой блеял.

/1914/

СОБАКИ
Немало чудищ создала природа,
Немало гадов породил хаос,

Но нет на свете мерзостней урода,

Нет гада хуже, чем домашний пес.
Нахальный, шумный, гряз но-любострастный,
Презренный раб, подлиза, мелкий вор,

Среди зверей он — выродок несчастный,

Среди созданий он — живой позор.
Вместилище болезней и пороков —

Собака нам опасней всех бацилл:

В кишках у ней приют эхинококков,
В крови у ней кипенье темных сил.
Недаром Гёте — полубог и гений,—
Не выносил и презирал собак:

Он понимал, что в мире нет творений,
Которым был родней бы адский мрак.

О, дьяволоподобные уроды!
Когда бы мне размер Божьих сил,
Я стер бы вас с липа земной природы

И весь ваш род до корня истребил!

1919

РАДОСТЬ ЖИЗНИ
Едут навстречу мне гробики полные,

В каждом — мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!

499

Вы околели, собаки несчастные, —
Я же дышу и хожу.

Крышки над вами забиты тяжелые, —

Я же на небо гляжу!
Может, — в тех гробиках гении разные,

Может, — поэт Гумилев...
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!
Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь

Падалью, полной червей,
Но пока жив, — я ликую над трупами

Раньше умерщих людей.

28 июля 1921

ДОЛОЙ ХРИСТА!
Палестинский пигмей худосочный,
Надоел нам жестоко Христос,

Радость жизни он сделал непрочной,

Весть об аде он людям принес.
Но довольно возиться с распятым

И пора уж сказать: он — не бог;
Он родился и вырос проклятым,
По-людски веселиться не мог.

И без дела бродил по дорогам,
И в душе был мертвей мертвеиа,
И, ютясь по глухим синагогам,

Проповедовал близость кониа.
В наше время его б посалили
К сумасшедшим, за крепкую дверь,
Ибо верно б теперь рассудили,
Что он был вырожденеи и зверь.

Но тогда его глупые речи

И запачканный, грубый хитон

Поражали сильнее картечи

Истеричных подростков и жен.

500

И хоть взял его царственный ИродА.
И распял его мудрый Пилат.
Все же был им в сознании вырыт
Отвратительный, мерзостный ад.

Но довольно садиста мы чтили,
Много крови он выпил, вампир!
Догнивай же в безвестной могиле, —
Без тебя будет радостней Мир!
февраль 1922

*

*

*

Чичерин растерян и Сталин печален,
Осталась от партии кучка развалин.
Стеклова убрали, Зиновьев похерен,
И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.
И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,
И заняты все комсомолки абортом.

И Ленин недвижно лежит в мавзолее,
И чувствует Рыков веревку на щее.

/1926/

601

ОБ АВТОРАХ ЭТОГО НОМЕРА
Шамшад Абдуллаев (р. 1957) — поэт и эссеист. Лауреат премии
им. Андрея Белого 1993 г. В 1991-1995 заведовал отделом поэзии
журнала "Звезда Востока". Живет в Фергане. Публикации в "Митином
журнале", “Звезде Востока", "Поэзии и критике", "Комментариях". Кни­
га стихов "Промежуток" вышла в 1992 г, "Медленное лето" — в 1997.
Книга прозы готовится.

Уильям Берроуз (William Burroughs, 1914—1997). Автор романов
“Джанки" (Junkie, 1953, рус. перев. 1997), "Голый завтрак" (Naked Lunch,
1961, рус. перев. 1993), "Мягкая машина" (The Soft Machine, 1961),
“Билет, который лопнул" (The Ticket that Exploded, 1962, рус. перев.
1998), “Нова экспресс" (Nova Express, 1964, рус. перев. 1998), "Горо­
да красной ночи" (Cities of the Red Night, 1981), "Пидер" (Queer, 1985)
и других. В МЖ-56 опубликованы отрывки из романа “Дикие парни"
(Wild boys, 1971) и дневниковые записи “Последние слова" (The Last
Words). Полностью перевод книги “Интерзона" (Interzone, 1989) вый­
дет в 1999 году приложением к МЖ.
Борис Виан (1920-1959). В 1998 г. В Санкт-Петербурге вышло че­
тырехтомное собрание сочинений. В МЖ были впервые опубликова­
ны переводы романов "Уничтожим всех уродов" (№№ 5-12) и “Я при­
ду плюнуть на ваши могилы" (№№ 37-38), рассказов (№№ 2 и 55).
Сборник стихотворений “Замороженные кантилены" готовится в из­
дательстве “Митиного журнала".

Игорь Вишневецкий (1964, Ростов-на-Дону) окончил МГУ, жил в
Москве. В 1995 защитил диссертацию в Браунском университете (Про­
виденс, США). В настоящее время профессор русской литературы в
Эморийском университете (Атланта, США). Печатался в журналах
“Символ", “Звезда Востока", “Знамя", в "Митином Журнале" и др. Ав­
тор книг “Стихотворения" (М., 1992) и "Тройное зрение" (NY, 1997).
Анри Волохонский (1936) — автор романов “Роман-покойничекл
(1982), “Повесть о великой любви Ланы и Тарбагатая" (1991), несколь­
ких сборников стихов. В МЖ опубликованы поэма “О соразмерности
основательных видов’ (№55) и воспоминания “Трава забвения" (№56).
Живет в Тюбингене.

Ольга Гребенникова родилась в 1971 г. в Петропавловске-Кам­
чатском, училась в Ташкентском университете, публиковалась в “Звез­
де Востока", “Поэзии и критике", антологии “24 поэта и 2 комиссара".
Работает в Ферганском драматическом театре.

502

Юлий Туполев (р. 1964) работал фельдшером на скорой помощи.
Окончил литинститут. Сейчас работает в телекомпании НТВ. Публи­
кации в журналах МЖ, Знамя, ИЛ, Юность.
Евгения Дебрянская (р. 1953) была в числе учредителей ряда
радикальных и правозащитных организаций, в частности Либертари­
анской партии и движения за права сексуальных меньшинств. Кура­
тор московского лесбийского клуба Dyke. Это первая публикация ее
прозы

Сергей Завьялов родился в 1958 г. В Царском Селе, выпускник
кафедры классической филолгии ЛГУ Автор книги стихов "Мелика”
(М., АРГО-РИСК. 1998).
Александр Зорич (р. 1973) — философ и прозаик. Закончил Харь­
ковский университет. Сфера интересов — литература, медиевистика,
теология, массовая культура, ориенталистика. Автор романов и рас­
сказов, научных статей и стихотворных циклов. Последний проект —
. роман "Карл, герцог" (1998). Живет в Харькове.
Александр Ильянен — петербургский поэт и прозаик. Автор ро­
мана "И финн" (Тверь, KOLONNA Publications, 1997).

Маруся Климова — петербургский прозаик и переводчик, автор
романов "Голубая кровь" (1996) и "Домик в Буа-Коломб" (издание
Митиного Журнала, 1998). В ее переводах изданы романы Л.-Ф. Се­
лина "Смерть в кредит" и "Из замка в замок"; Ж.Жене "Керель" и Ф.Жибо "Собакам и китайцам вход воспрещен". Сборник "Морские расска­
зы" выйдет в 1999 году приложением к МЖ.

Юля Ли родилась в 1967 г. в Петербурге, окончила филфак и за­
щитила диссертацию по А. Введенскому. Публиковала стихи в самиз­
датском журнале "Черный ход", участвовала в квартирных выставках
•Двенадцати соратников"

Р.С.Макнеф — эссе "Сибарит меж теней" опубликовано в альма­
нахе Rapid Eye №1 (1995).
Валерий Мерлин — учился в Пермском университете и Ленинг­
радском пединституте им. Герцена. Кандидатская диссертация — "Про­
блемы звуковой организации поэзии Пушкина". Автор книги "Пушкин­
ский домик" и работ по стиховедению, пушкинистике и деконструктивной методологии. С 1992 в Израиле, сотрудник института Яд-Вашем.

503

Юкио Мисима (1925-1970). На русский язык переведены романы
‘Исповедь маски* и ‘Золотой храм*, пьесы и эссе. Переводы Ю.Коеалениной предоставлены сетевым журналом ‘Лавка языков*.
Аркадий Недель (1969, Ленинград) закончил школу и два курса
философского ф-та в Москве, с 1990 г. учился и работал в Израиле, с
октября 1997 — аспирант Жака Деррида в Школе высщих социальных
исследований в Париже.
Татьяна Щербина — московский поэт. В Москве вышла ее книга
*00* (Агентство Р. Элинина, 1991), в Париже — ‘Parmi les alphabets*
(Среди алфавитов, билингва), и опять в Москве—‘Жизнь без* (1997).
В МЖ публиковались стихи, эссе и роман ‘Исповедь шпиона*.

Б04